«Я ненавижу этот город! Ненавижу! В нем нет никакой жизни, только унылое деревенское существован ...

«Я ненавижу этот город! Ненавижу! В нем нет никакой жизни, только унылое деревенское существование… Он давно застрял в девятнадцатом веке, и никто не собирается двигаться вперед. И название дурацкое — Цюрупинск. Что я здесь делаю!?» Мысли молодой девушки, без движения лежавшей в сетчатом гамаке под веселыми зелеными вишнями, были по-настоящему черны.

Она была очень хорошенькой. Смуглое лицо овальной формы с ровным точеным носиком и крупными глазами обрамляли густые вьющиеся темные волосы, кожа ее была чистой, матовой. Да и сама она была вся ладненькая, словно куколка — казалось бы, с такой милой внешностью остается только одно — радоваться жизни и наслаждаться каждым ее днем. Но трагически опущенные уголки губ и глаза, словно присыпанные пеплом, делали лицо девушки похожим на застывшую маску, словно она переживала неизбывное горе и уже не видела из своего глухого состояния никакого выхода.

— Надя, Надюша, донечка, ты где?

Девушка испуганно встрепенулась, словно ее застали за чем-то недозволенным.

— Здесь я, мам.

— Сходи в магазин, хлеба забыли купить.

Надя с трудом освободилась из пут бесформенного гамака и тяжело вздохнула. Сегодня ей исполнилось двадцать три года. Ближе к вечеру придут гости, соберутся кумовья и родственники, отец будет громко провозглашать тосты за ее здоровье, потом все напьются, и гостям станет глубоко безразлично, чьи именины они празднуют. А потом наступит новое утро, и она перестанет существовать, потому что ее существование давно стало невыносимым. Этот провинциальный безликий город давил ее, не давал дышать, каждый день убивал желание к чему-либо стремиться. Он уверенно, безостановочно и беспощадно заставлял ее становиться такой же, как все его остальные его жители. Девушка сопротивлялась изо всех сил, но именно сегодня ее сопротивление закончится навсегда, потому что оно было бессмысленным. Кошка никогда не станет тигрицей, а воробью не понять высоту парения орла. Утром бывшая именинница проснется смиренной и равнодушной. Боль уйдет. Но до этого времени надо как-то дожить. Всего сутки.

Надя направилась в дом, к матери.

… В ближайшем магазине была очередь. Хлеб только привезли из пекарни и, еще горячий, быстро выгружали на прилавок, грубо швыряя деревянные лотки, словно мешки с мукой. Девушка вяло подумала, что нехорошо так равнодушно обращаться с горячим хлебом, остановилась и стала ждать, рассматривая витрину соседнего мясного отдела. «Интересно, папа купил колбасы для оливье? Если не купил — не страшно, придется сходить еще раз. Всё равно день едва тянется». При мысли об отце на ее душе как-то потеплело, словно повеяло мягким майским ветерком из открытой настежь двери магазина.

Вдруг ее внимание привлек горячий шепот где-то в конце очереди за спиной — говорили явно о ней.

— Вон, смотри, смотри, порченая явилась…

— Где, где?

— Да вон, смуглая, кучерявая… Смазливая такая… Впереди стоит.

— Что, так и ходит в девках?

— Да кому она такая нужна такая? У ее одноклассниц уже по двое детей бегают, а она всё гордится. Принца ждет. Или короля. Да только откуда тут у нас король? Отродясь не было. Вот бы ей кто спесь сбил! Вся в отца!

— Да собьют. Все равно даст кому-нибудь. Зов природы не перешибешь. А тогда и посмотрим, что она запоет.

Местные сплетницы, не стесняясь, обсуждали Надю Головенко, вся очередь заинтересованно слушала, за прилавком полным ходом шла суета с хлебом. Наде вдруг показалось, что едва ползущее время вздыбилось, взорвалось на молекулы и остановилось окончательно. Она вспыхнула, к горлу подкатилась жгучая волна, готовая вот-вот выплеснуться наружу черным ядом и уничтожить ее и всех тех, кому не повезло находиться рядом. Она резко развернулась на каблуках и деревянным шагом вплотную подошла к сплетницам. Та, что похудее и ниже ростом, отшатнулась и спряталась за спину своей более крупной приятельницы, совершенно опешившей от такого неожиданного поворота.

— Надюша, да ты что… Мы так, не о тебе… О м-моей родственнице… Катьке.

Вид у женщины стал жалкий, очередь осуждающе загомонила, и Надя, не сказав ни слова, пулей вылетела из магазина. Забежав за угол пятиэтажки, она громко разрыдалась и бросилась прочь — подальше от центральной улицы, полной знакомых и полузнакомых соседей. Замедлила шаг она только ближе к дому, когда ноги начали подкашиваться от быстрого бега, а горло сдавило так, что невозможно стало дышать. Остановившись возле высокого вяза, она прижалась к нему боком и постепенно отдышалась. «Все, хватит! Еще чье-нибудь гадкое слово, и я сойду с ума. Надо уезжать отсюда немедленно, пока еще есть силы. В конце концов, никто меня не держит, только моя неуверенность в себе. И страх. И дурацкая любовь к родителям, которая им совершенно не нужна — своей хватает. Не будет этого больше!»

Надя встряхнула густыми волосами, выпрямилась. Решение, до последнего момента не смевшее постучаться в душу, раздираемую сомнениями, пришло внезапно и сделало ее одержимой. Девушка вернулась в тот же магазин, из которого сбежала со слезами на глазах, спокойно рассчиталась за хлеб, купила колбасы, улыбнулась знакомой продавщице и не торопясь направилась домой. Как прошло празднование ее двадцати трехлетия, она не запомнила. Уставшая до предела, Надежа заснула в тот же момент, когда после проводов гостей и мытья посуды ее голова коснулась подушки. А утром у нее началась другая жизнь.

Замечательное время — детство! Светлое и чистое, оно способно наградить маленького человека неугасимым источником внутренней энергии, который сможет осветить не только его будущую жизнь, но и, возможно, кого-то рядом, кто в этом особенно остро нуждается. Конечно, бывает и по-другому — отношение родных может лишить ребенка радости, год за годом превращая его в сухое бездушное существо. Но маленькой Надюшке Головенко повезло больше других. Взлелеянная любовью родителей, девочка благополучно выросла в малоизвестном городке с труднопроизносимым названием Цюрупинск, утопавшем в вишневых садах на юге Херсонщины, и даже не подозревала, что за границами ее уютного мироустройства бьется бурным потоком совсем иная жизнь — совершенно незнакомая, сложная и крайне нелегкая.

Похожий на тысячи таких же небольших южных городов, Цюрупинск был тихим, пыльным и традиционно провинциальным. К счастью для жителей, здесь был расположен один из самых крупных консервных заводов — выстроенный еще после войны, модернизированный десяток лет назад и обеспечивавший стабильным заработком добрую половину жителей города. Кроме того, постоянно трудились всевозможные пекарни, рыбные артели, парикмахерские, мастерские и прочие маленькие частные предприятия, худо-бедно поддерживающие деловую жизнь городка. Остальная половина жителей каждый день уезжала на работу в Херсон, чтобы возвратиться к вечеру до предела уставшими и недовольными тем, что с раннего утра снова придется куда-то ехать.

Жизнь в Цюрупинске была неторопливой и по-сельски однообразной. Она оживала весной, с наступлением садово-огородного сезона, и сбавляла темп с приходом холодов и песчаных бурь. Бережливые горожане трепетно относились к урожаю и не давали себе покоя, пока последняя ягода не была определена по назначению — закатана, заморожена, перетерта с сахаром. Особенно любимы здесь были вишни. Они росли по всему городку, куда падали на землю косточки, обильно плодоносили, закрывали дома от палящего солнца. Когда приходила пора, считалось дурным тоном не выйти с ведром в вишневый садок и не покрасоваться перед соседями собранными ягодами, словно вишни были щедрой данью матери-природе, которую горожане всячески старались ублажить.

Личная жизнь горожан, где все давно друг друга знали в лицо и являлись близкими и дальними родственниками — кумовьями, сватьями, крестными и крестниками — проходила в миру. Например, тридцатилетнего сына тети Любы, соседки семьи Головенко, за пьянство корили всей улицей, считая своим долгом воспитывать, но и не чурались пропустить с ним стопку по праздникам. Самих Головенко в городке недолюбливали. Но если бы ту же тетю Любу спросили, в чем это выражается, она бы ответить не смогла, втайне осуждая их за то, что слишком сдержанна была Надюшкина мама в разговорах о делах семьи, слишком горяч был ее муж в суждениях о политике и начальстве. Впрочем, криминала в этом не было никакого — против местных правил они вроде бы и не шли, хотя Надин отец всегда поступал по-своему. Это раздражало, но с этим мирились — слишком важную должность он занимал, слишком многие от него в округе зависели.

Маленькая Надя хорошо запомнила историю с забором, в один момент отделившим владения тети Любы и спрятавшим их собственный двор от ее нескромных взглядов. Так уж повелось, что в их районе на краю городка, застроенном старыми одинаковыми домиками под двускатными крышами, было принято хвалиться перед соседями чистым двором, который надо было демонстративно подметать каждое утро — и чтобы непременно одобрили, дали знать, что видели. Если установленный порядок нарушался, начинались вопросы, и попробуй не ответь! Тут же сыпались нравоучения, подкрепленные местными суевериями — мол, нехорошо! Еще дед с бабой так делали, а если по-другому, непременно быть беде. Так произошло однажды и с Надиной мамой. После язвительных замечаний тети Любы по поводу неубранного двора и слез матери, которые отец переживал крайне тяжело, девочка, вернувшись на следующий день со школы, с удивлением обнаружила высокую кучу строительного камня возле их старенького штакетника. Добротный забор был поднят за неделю. Тетя Люба, лишенная возможности наблюдать за жизнью соседей, наконец, угомонилась, Надину маму задевать перестала. И затаила глубокую обиду.

Каждый год после первых летних ливней Головенки отправлялись на машине в степь, и если везло, находили там поляны с шампиньонами — собирали корзинами, везли домой, чистили, мариновали. А вечером мама обязательно жарила на огромной сковороде картошку с грибами и луком, и этот чуть сладковатый насыщенный запах казался девочке самым упоительным, а семейный ужин в этот вечер был самым лучшим ужином в мире.

Надя обожала июньскую степь, напоминавшую ей необъятных размеров зеленое покрывало, затейливо вышитое перелесками, взгорками, овражками. В начале лета в степи было особенно нарядно — васильки и маки расцвечивали ее яркими пятнами, невидимые жаворонки без устали звенели в высоком чистом небе. Воздух был пряным, с запахами полыни и чабреца. Его хотелось вдыхать очень глубоко, словно аромат чудодейственного настоя, сваренного доброй чародейкой-природой. Девочке нравилось разглядывать далекий ясный горизонт, за которым, как ей думалось, скрывались удивительные страны, а в них диковинные города, где люди были непременно счастливы. Тяжелые, кипенно белые облака представлялись ей дворцами неизвестных королевств, волшебно парящими в воздухе, и она искренне верила, что жизнь в них текла по иным, магическим, законам — как в книгах о Гарри Потере.

В июле лето вступало в полную силу, расцветала дикая ромашка, щедро укрывая степь белым ковром. Ее обильное цветение длилось почти месяц — до невыносимо жаркого засушливого августа, хозяевами которого становились бессмертники вперемешку с полынью и колючим синеголовником. К этому времени влажное разнотравье высыхало на корню, обнажая редкие приземистые кусты, груды камней и скальные пороги, степь превращалась в пустыню — до первых осенних дождей, когда, невзирая на похолодание, вездесущая трава снова выпускала из земли свои живучие стрелки. Кругом становилось уныло, собирать в степи было нечего — ни горькой полыни и чабреца, ни лечебной ромашки, настоем которой лечили почти все болезни, ни белых плотных шампиньонов. Только фургончики с продуктами да местные машины изредка курсировали по проселочным дорогам между деревнями, стараясь не застрять в распутице и как можно быстрее спрятаться на спасительных стоянках. Осень укрывала уставшую от жары степь мягкой прохладой, застилала утренними туманами, меланхолично сыпала мелким дождем, заставляя людей прятаться в домах.

Зима приносила с собой сырость, непролазную грязь, выматывающие душу стылые степные ветра, заносившие огороды песком с Днепровских плавней. Консервный завод работал вполсилы, дороги становились полупустыми, и только поезда деловито перекликались гудками, напоминая, что затишье это временное — до первых теплых дней. От безделья соседи гостили друг у друга, сплетничали, делились новостями, обсуждали политику и местное начальство. Это скрашивало невыносимую скуку, позволяло быстрее проживать слякотные дни. Потом наступала весна, зацветали вишни, и все начиналось сначала.

Подрастая, Надюшка считала такой порядок вещей неизменным и не понимала, как может быть по-другому. И вишни, и зловредная тетя Люба, и вечные лужи зимой гармонично вписывались в ее картину мира, не вызывая никакого внутреннего диссонанса. Жизнь виделась ей простой и замечательной, а о будущем она не задумывалась — оно казалось ей непередаваемо далеким и абсолютно нереальным, как еще не придуманный роман.

Василий Алексеевич Головенко — начальник гаража консервного завода — был в городке непререкаемым авторитетом. Его не любили за крутой характер, но уважали за мастерство и высокую ответственность. Слово свое он всегда держал, спуску разгильдяям и пьяницам не давал, план его отделение всегда выполняло, машины были в порядке, лентяи и воры рядом с ним не задерживались. Зато тех, кто любил работать и хотел зарабатывать, он всячески поддерживал. На заводе, где он работал, хорошо помнили случай, когда Василий встал горой за пожилого мастера, которого хотели отправить на пенсию по возрасту, а молодого на его место не взял. Отвергнутый кандидат написал жалобу, но Василий порвал ее прямо в кабинете директора, заявив, что уйдет восвояси вместе с Михалычем — так звали пожилого токаря. Скандал тогда замяли, а вскоре выяснилось, что молодой кандидат оказался вором — на автосервисе, куда он устроился, менял новые запчасти на старые, отработанные и продавал их по второму разу.

Смуглый, невысокий, подвижный, он никогда не сидел без дела — в любую свободную минуту что-то мастерил, вычерчивал, устраивал в собственном саду каменные горки, идеи которых выискивал в журналах по дизайну приусадебных территорий. Однажды он соорудил из круглых булыжников, закрепленных друг на друге, настоящий фонтан, которому Надина мама радовалась, как ребенок. Скамья, стол и барбекю из белого кирпича, возведенные рядом, ничем не отличались от заграничных с красочной рекламной фотографии. Соседи приходили в гости, смотрели, громко удивлялись, ахали, хвалили, а Василий гордо показывал проект и многословно объяснял, как это делается, совершено уверенный в том, что его фонтан в городке так и останется единственным. Впрочем, он не ошибался — склонности к садовым экспериментам местные жители, привыкшие к неспешному существованию, не проявляли.

Свою дочь Василий с детства приучил много читать, увлекая собственным примером. Иногда, перечитывая одну и ту же книгу, они начинали завзято спорить. Василий Алексеевич всегда был на стороне правильных персонажей, а Надюшке хотелось понять, что заставляло действовать плохих героев. Она пыталась взросло рассуждать о причинах их поступков, но отец мягко останавливал ее. По его словам, книги для того и были написаны, чтобы научить различать, где плохое, а где хорошее, и заранее научиться избегать беды. Он приводил ей в пример персонажей из «Властелина колец», пространно объясняя свое понимание их действий. Девочка пыталась возражать, говорила, что человек не может быть изначально плохим, как, например, несчастный Горлум. С людьми часто происходит беда, потому что на них так или иначе действуют происходящие вокруг события — например, тетя Люба такая злая, потому что ее сын пьет. Отец советовал ей не лезть в психологические дебри, говорил, что ей об этом думать рано. Она с ним, в конце концов, соглашалась, но про себя думала, что после школы обязательно будет изучать психологию, чтобы разобраться в этих сложных вопросах.

Иногда по вечерам они играли в шахматы. Надя, обладая отличной памятью, легко просчитывала свои ходы, ей было несложно объявить отцу шах и мат. Алексей Васильевич не думал о дочери как о достойном противнике, и торопился. Проигрывая, он искренне сердился и настаивал на новой партии. Надя легко соглашалась, поддавалась, и его хорошее настроение быстро восстанавливалось. Для девочки, которая не считала шахматы серьезной игрой, это было важнее всего. Все-таки отец в семье был главным, а главному оставаться в проигравших нехорошо.

Но самое большое удовольствие она получала, когда отец сажал ее за руль своей белой «семерки», и они уезжали в степь. Там они катались по пустым проселочным дорогам, сколько душе было угодно. На прямых участках она разгонялась до шестидесяти километров и, заливаясь хохотом, громко, не стесняясь, кричала в открытое окно:

— Эге-геей! Я еду быстро! Смотрите все!

Отец смеялся вместе с ней, тоже кричал, махал рукой, словно кто-то издалека мог его видеть:

— Молодец, Надюха! Никогда ничего не бойся! Всегда крепко держи руль!

— Хорошо, папа!

Так, дурачась, они ехали до ближайшей деревни и, счастливые, возвращались домой. Заезжала во двор Надя самостоятельно, сама загоняла машину в гараж и гордо отдавала отцу ключи.

Как-то раз тетя Люба, поднявшись на цыпочки, неодобрительно выглянула из-за нового забора и начала выговаривать:

— Что же ты, Василий, делаешь? Ей вязать да шить надо учиться, а ты ее, такую несмышленую, за руль сажаешь! Не парень ведь! Девушка растет!

— Замолчи, Любаня, не лезь не в свое дело. Чему хочу, тому и учу. Иди домой, там командуй!

Тетя Люба обиженно убралась прочь, а отец недовольно заворчал под нос:

— Вот прицепилась! Да что ж ей наше вождение так не нравится?

Вязать и шить Наде точно не хотелось, она опасалась, что тетя Люба своими железными доводами о женском предназначении убедит отца занять дочь домашним хозяйством, и тот перестанет кататься с ней по степи. Но этого, к счастью, так и не случилось. У Василия Алексеевича всегда было собственное мнение, к советам соседки он особенно не прислушивался, считая, что навыки вождения его дочери обязательно пригодятся.

Однажды Надя недоверчиво спросила:

— Папуля, ну книги и шахматы — понятно. А если у меня машины не будет? Я же все забуду, придется учиться заново!

— Пока ты со мной, не забудешь, машина под боком. А вообще, дочка, в жизни всякое бывает.

— Как это?

— Мы не знаем, что нас ждет завтра. Вот представь себе — у тебя неожиданно появился собственный автомобиль, а ты не умеешь водить! Вместо того, чтобы сесть за руль и ехать, придется учиться, ждать. Обидно! Подожди, ты у меня еще права получишь!

— Папа, ты оптимист! Ну откуда у меня будет автомобиль? — она тогда ответила весело, с задором, понимая, что отец ее поддразнивает.

Он пожал плечами:

— Ну, не знаю. Всякое может случиться — и плохое, и хорошее. А я просто предусмотрительный. Хочу, чтобы у тебя было поменьше проблем в будущей жизни.

Надя была искренне благодарна отцу за заботу, боготворила его и твердо знала, что он не подведет. Эта уверенность избавляла от тревог о будущем и позволяла жить в безмятежном неведении — до тех пор, пока она не начала взрослеть.

Как бы отец Надю не баловал, сколько бы времени не проводил с единственной дочерью, главным человеком для него оставалась жена Галина Борисовна. Выше на полголовы, необыкновенно красивая, крупная, белокожая, медлительная, она смотрела на мужа с немым обожанием, советовалась с ним во всех делах, никогда не спорила. Напоминавшая большую беззащитную девочку, Мусечка, как он ласково ее называл, интересовалась только его жизнью, полностью растворяясь в заботах о семье. А Василий делал все возможное, чтобы она радовалась: помогал по огороду, мастерил мебель в доме, развлекал, дарил подарки — словно опасался, что жена к нему может внезапно охладеть, и делал возможное и невозможное, чтобы этого не случилось.

Он постоянно придумывал ей разные забавные имена — «птенчик», «галчонок», «моя крошка», но чаще всего называл «малышкой Одри» — в честь героини любимого ею фильма «Завтрак у Тиффани». Надюшке было смешно — ее крупная мама мало была похожа на птенчика или крошку, но отзывалась на эти имена так, как будто они заранее с отцом между собой обо всем договорились. Как-то раз, вернувшись со школы раньше обычного, девочка случайно увидела, как он, сильный и жилистый, прижал маму к столешнице возле плиты в кухне, крепко обнял большими руками, задрал халат на молочном бедре, стал напористо целовать ее запрокинутое лицо, неестественно прижимаясь к ней всем телом. Хуже всего было то, что мама, вместо того, чтобы спасаться, обхватила его за шею руками и, тяжело дыша, отвечала такими же горячими поцелуями.

Надя тогда жутко испугалась, уверенная, что отец делает с беззащитной мамой нечто запретное, и в ужасе выбежала из дома на улицу. Тихонько прокравшись за калитку, она целый час гуляла по проулку, потом вернулась в дом, осторожно позвала маму, уверенная, что больше никогда не увидит ее. Но мама вышла к ней довольная, стала ласково спрашивать, как дела в школе. Обескураженная, Надя весь вечер пряталась в своей комнатушке и жаловалась на головную боль, ночью плохо спала, ей снились кошмары. После долгого откровенного разговора с бабушкой, к которой девочка на следующий день зашла после школы, она стала делать вид, что не замечает странных родительских отношений, пугающих отцовским напором и маминой податливостью. Заставая их целующимися, она старалась тактично не обнаруживать своего присутствия, и тихонько исчезала из дома. А возвращаясь со школы, долго возилась в коридоре, хлопала входной дверью, будто не могла ее закрыть, кричала в комнату, что пришла. Скоро это вошло у нее в привычку, и родители были благодарны за это.

Чем взрослее Надя становилась, тем чаще рядом с ними она ощущала себя лишней, будто мешала им. Все меньше и меньше времени проводил отец с дочерью, будто она резко подурнела, лишившись своего детского очарования, перестала быть ему интересной. Это обижало Надю очень глубоко, словно он по непонятной причине отверг собственную дочь. Но разве можно было обижаться на папу?

…К семнадцати годам Надежда смирилась с положением вещей в семье, осознав, что так было всегда. Будучи маленькой непосредственной девочкой, жившей в мире собственных фантазий, она не замечала родительской страсти. Но пришло время, и все резко изменилось. Словно бабочка, тяжело вылупившаяся из теплого уютного кокона, она из наивного ребенка превратилась в молодую застенчивую девушку, с болью осознав себя в ином мире чувствований, ей пока не ясном. Единственное, что она вынесла из своего пока небольшого опыта наблюдения за родителями — осознанное недоверие к возможности найти себе пару. Ей очень хотелось, чтобы парень смотрел на нее с таким же немым обожанием, как отец на мать, но понимала, что это маловероятно. Их непостижимая взрослая любовь казалась Наде особенной, единственной на тысячу пар. Ей до таких чувств было еще очень далеко, а других отношений она уже не хотела.

Привычно качаясь в гамаке в тени зеленых шелестящих вишен, она лениво мечтала о том, что хорошо было бы полюбить так же самозабвенно, как родители. Красотой девушку природа не обидела, наградив гибкой фигурой, чистой смуглой кожей и копной длинных вьющихся волос. Глаза, нос, губы были у нее самыми обыкновенными, зато брови выдались сказочные — темные от природы, чёткой изогнутой формы. Мечта, а не брови, как говорила соседская тетя Люба. Длинные густые ресницы, обрамлявшие темно-ореховые глаза, даже не надо было красить — такие они были черные, в тон бровям. Надя и не красила, равнодушно относясь к собственной внешности — зачем нужна красота, если ее никто не замечает? Но если бы дело было только во внешности! Ей думалось, что должно было быть что-то еще — едва ощутимое предчувствие судьбы, указывающее на то, что где-то там, в будущей жизни, обязательно встретится ее единственная любовь. Но она будет не такой, как у родителей, а собственной, отличной от всех, совершенно необыкновенной и волшебной.

Увы, ничего Надежда не ощущала, кроме полного безразличия к противоположному полу и глухого, подспудно растущего раздражения по отношению к родителям. Отец, представлявшийся ей в детстве чуть ли не героем, стал видеться жалким в своей запоздалой мужской страсти. А мамина податливость вызывала отвращение. Это гаденькое ощущение делалось все более невыносимым, мешая любить родителей и доверять им так же безоговорочно, как раньше. Детство с его ясностью покинуло Надю безвозвратно, но взрослеть ей не хотелось категорически, потому что она не знала, что в этой новой действительности делать — может, оставить родителей в покое и попробовать влюбиться самой? Или придумать что-то иное, что спасет от всей этой внутренней неразберихи?

В последнем классе школы Надя Головенко твердо решила навсегда уехать в Крым — подальше от родителей с их запоздалым влечением друг к другу. Там поступить в университет, а потом найти работу, остаться жить в Симферополе. Почему именно в Крым? Во-первых, это было хоть и недалеко, но все же за морем. А во-вторых, море там было везде, со всех сторон. И настоящие горы, и каньоны с водопадами. Однажды Головенки ездили летом отдыхать в Алушту, и этот уютный курортный городок произвел на девочку неизгладимое впечатление. Особенно ей запомнилось кофе в бумажном стаканчике, которым отец угостил ее и мать, когда они любовались морем на краю длинного причала. Терпкий аромат сладкого кофе, перемешавшись с запахами водорослей и морской волны, стал для Нади олицетворением настоящего счастья и свободы. Очень хотелось пережить это ощущение снова, и она стремилась к своей мечте всей душой. Это стремление дарило ей устойчивую надежду вырваться из замкнутого круга навязчивых семейных отношений и обрести полную свободу от условностей и ограничений маленького городка.

Правда, родителям о Крыме она решила пока не говорить, зная, какую бурю эмоций это у них вызовет. В конце концов, на первое время подойдет и Херсон. А в Алушту она съездит обязательно, когда станет самостоятельной. И обязательно выпьет кофе на причале. Именно в бумажном стаканчике.

Накануне выпускного бала, которым местная администрация помпезно называла убогое школьное мероприятие с вручением аттестатов, тридцативосьмилетняя Мусечка родила Мишку. Требовательно орущий младенец полностью перекроил семейную жизнь семьи Головенко, заставив их всех буквально на ходу приспосабливаться к новым обстоятельствам. Покинуть родителей Надя теперь не могла — маме, тяжело пережившей поздние роды, нужна была помощь. Два месяца они с ней по очереди носили на руках, баловали, тетешкали, убаюкивали капризного малыша, который постоянно кричал и с чисто мужской страстью присасывался к набухшим грудям, постоянно требуя молока.

Василий Алексеевич был непередаваемо счастлив: суетился, громко говорил, возбужденно жестикулировал. Улыбка не сходила с его помолодевшего лица. По вечерам и выходным он с энтузиазмом стирал, гладил, жарил картошку или яичницу — ничего другого он готовить не умел — и убирал дом. Иногда по ночам лично укачивал на руках своего долгожданного наследника, когда Надя с мамой особенно сильно уставали, и на работу уезжал сонный. Досыпал он в гараже, где сотрудники старались его не беспокоить, снисходительно посмеиваясь над поздним отцовством. Несколько раз приходила помогать бабушка, мать отца, но у Мусечки с ней были натянутые отношения, и посещения свекрови положение не спасли.

Когда маленький Мишка стал самостоятельно держать голову, получил долгожданный прикорм и немного утихомирился, стало легче, жизнь потихоньку наладилась. К концу августа на семейном совете Головенки решили, что Наде надо временно, хотя бы на пару лет, устроиться на работу, пока Мишка подрастет. Учеба родителям была теперь не по карману, они попросили дочь подождать и помочь им собрать деньги на поступление. Она согласилась, выбора не было.

После разговора отца с директором консервного завода девушку приняли на должность помощника секретаря и попросили не мешкая выйти на работу. Сезон был в самом разгаре, огромный завод работал без выходных, машины, груженные овощами и фруктами, приходили на переработку круглосуточно. К новому рабочему ритму Надежда привыкала долго и тяжело. Приходилось рано вставать, целый день проводить в конторе, с трудом вникая в новую работу. Еще тяжелее ей было признать, что придется провести в смертельно надоевшем городке с хорошо налаженной, но примитивной жизнью не одну тоскливую зиму. Смирившись со своим вынужденным положением и клятвенно пообещав себе любыми способами вырваться из родного захолустья, Надежда со временем втянулась в рабочий график. Часть зарплаты она стала откладывать на поступление в университет, остальное отдавала маме.

Иногда, в минуты отдыха, она рисовала на листках бумаги себя — на причале, с бумажным стаканчиком в руках, из которого тонкой струйкой поднимался пар. На горизонте маячили парусники, надо головой летали чайки. Однажды такой рисунок нашли молодые сотрудницы, работавшие с ней в одном кабинете, посмеялись над ней.

— Да куда тебе море? Мы тут головы не поднимаем, а ты все в мечтах…

— Ага, еще и яхты нарисовала… Ты что, лучшей жизни хочешь?

Надя тогда ничего не ответила, рисунок порвала. Что на них было обижаться? У обеих мужья-алкоголики, по трое детей. Но рисовать не перестала, пряча рисунки в самый дальний ящик стола в своей комнате. Правда, со временем, на них стал появляться еще один персонаж — где-то вдалеке маячила неясная фигура того, кто, возможно, встретит ее на этом причале, когда придет час. Но приблизить его к себе Надя никак не могла, ибо совершенно не представляла себе, каким он должен быть. Похожим на отца? Однозначно нет — ее отцу нужна была только такая женщина, как ее бессловесная мама, а Надя бессловесной не будет. Тогда каким?

Прошел год, потом еще один и еще…

Каждое утро, просыпаясь, Надежда открывала глаза и вспоминала о том, что она дома, в своей девической комнатушке. Она искренне умоляла ангелов-хранителей сделать что-нибудь такое, чтобы родители, ее, наконец, отпустили, но ангелы-хранители не слышали. Один раз, когда она заранее, никого не предупредив, купила билет на автобус в Херсон, папа попал в больницу с аппендицитом. Билет пришлось сдать. Мама, узнав об этом, горько расплакалась, обвинила дочку в черствости. Надя промолчала, решив про себя, что в другой раз, отстаивая свое право на поступление, она сделает это открыто. Но на следующее лето неожиданно поломалась машина, все деньги пришлось потратить на капитальный ремонт мотора — новая Головенкам оказалась не по карману, а совсем без машины жить было невозможно. Время было упущено, она снова никуда не поехала. За эти годы Надя окончила заочные экономические курсы, получила водительское удостоверение, стала ездить вместо отца по делам. Обязанности по посещению детской поликлиники с Мишкой и покупке продуктов вечно занятый Василий Алексеевич с облегчением переложил на Надины плечи, относясь к ней теперь, как к взрослому члену семьи, и все свое внимание переключил на маленького сына.

Заполненные деловой суетой долгие рабочие часы разбавляли заботами тоскливо тянущиеся стылые дни, особенно в межсезонье. Надя нумеровала и подшивала документы в архиве, считала склад, приходовала и списывала готовую продукцию. Она легко запоминала номера служебных автомобилей, фамилии водителей, быстро вписывала их в путевые листы, когда подходило время отгрузки. Директор Иван Афанасьевич, встречаясь с ней в коридоре конторы, шутил, что с такими способностями она скоро станет его замом по коммерции. Надежда весело с ним соглашалась, но про себя думала, что ни за какие деньги на этом производстве работать не будет. У нее была мечта о Крыме, но ни с кем, даже с родителями, она не хотела делиться, опасаясь насмешек.

Шло время. Каждый прожитый в Цюрупинске день лишал Надю уверенности в себе. Она задыхалась в стоячем воздухе родного города, понимая, что еще чуть-чуть, и ей не хватит решимости разбить сонное благополучие налаженного семейного быта. А через пять-десять лет, окончательно смирившись, она станет похожей на соседскую тетю Любу — грудастую, горластую тетку необъятных размеров, напоминавшую бочонок с ногами.

Но тревожно было не только Наде, сильное беспокойство испытывала и мать. Однажды, улучив удобный момент, когда они вместе занимались хозяйством, Галина Борисовна осторожно намекнула дочери на то, что хорошо бы ей завести собственную семью, а не возиться с маленьким братом.

— Доча, ну посмотри, уже все с мужьями, у меня давно мог бы быть внук.

— Мам, тебе Мишки мало? И так еле живая ходишь.

— Да не в этом дело! Тетя Люба говорит, что на тебя все пальцем показывают.

— Ну и пусть показывают, в нашей городской деревне выходить замуж бессмысленно, а за кого попало я не пойду. И детей рожать от кого попало не буду.

— Значит, останешься старой девой.

— Значит, останусь.

После этих слов Надя обняла свою маму очень крепко:

— Не бойся, мамуль, старые девы не так уж и плохи. Буду тебе помогать воспитывать Мишку.

— Зря ты так, доча. Не нужно выделяться.

— Нужно, мам, если я так хочу. Это моя жизнь. Мнение тети Любы меня не интересует.

— Ты вся в отца, такая же упрямая!

Галина Борисовна обиделась, отвернулась, стала похожа на большую нахохлившуюся птицу. В ее глазах застыла боль, будто она, будучи счастливой, чувствовала вину за то, что у дочери такого счастья нет. Надя не могла ей объяснить, что ее счастье не в захолустном Цюрупинске, и жизнь у нее будет другой — не похожей на родительскую. Подождав несколько минут, когда мать перестала дуться, дочь поцеловала ее, уговорила улыбнуться, убедила в том, что обязательно все будет хорошо. Та ей поверила и успокоилась — до следующего разговора с тетей Любой.

Так незаметно промелькнули пять бесконечных лет.

За эти годы Надежда превратилась из простодушной выпускницы школы с мечтательным взглядом в замкнутую немногословную девушку. Свободное время она проводила в собственной комнатушке за книгами, с отцом за шахматами или в хлопотах по саду — домашнее хозяйство девушка не любила, с удовольствием предоставляя возможность управлять домом матери. Семейная жизнь Головенок неспешно катилась по наезженной колее, но в отношениях Нади с родителями появилось незримое напряжение. Выражалось оно в нежелании обсуждать с ними общие дела, словно это было ей давно не интересно.

Когда в начале мая Наде исполнилось двадцать три года, последней каплей стал подслушанный в хлебном магазине разговор местных кумушек. За спиной, в очереди, краем уха она выхватила обидное слово «порченая». Так в городке называли одиноких девушек или женщин, которые держались в стороне, ни с кем не водили дружбу, замуж не выходили. Почему-то здесь считалось, что нужно обязательно хоть какое-то время жить вместе с мужчиной, пусть даже агрессивным алкоголиком, и заботиться о нем, полностью испив чашу собственного горя до дна. В противном случае женщину осуждали, считая ее слишком разборчивой. Для Нади такая перспектива казалась кошмарной. Любые отношения, унижающие женское достоинство, виделись ей грязными и порочными. Она не собиралась приносить себя в жертву общепринятому мнению.

На следующий вечер после дня рождения, за ужином, Надежда очень спокойно, почти бесстрастно, сообщила родителям о своем решении уволиться с завода и сдавать экзамены на факультет экономики. Впервые за долгое время кажущегося спокойствия в семье Головенко состоялся крайне бурный разговор. Отец недовольно ворчал, что дочь не знает, чего хочет, потому что у нее есть все — дом, работа, образование. Мама ему слабо возражала, утверждая, что Надя одинока, ей срочно надо замуж, образование и работа здесь ни при чем. Надежда возбужденно фыркала и спрашивала, уж не на аркане ли мать притащит ей жениха? На это отец отвечал, что дочь и сама могла бы побеспокоиться о себе, а не сидеть над глупыми книгами, что она вбила себе в голову бог знает что, мечтает черт знает о чем, стала совсем странная, не от мира сего. Надежда резко ответила ему, что он сам ее этому научил. Отец обиженно замолчал и задумался.

Мишка смотрел на них, сидя в углу на табуретке, грыз пряник с повидлом и настороженно удивлялся, не понимая, радоваться происходящему или, на всякий случай, зареветь. Впервые при нем взрослые так громко разговаривали, энергично размахивая руками. Уходить из кухни он не собирался, ему было интересно.

— Ты вообще куда надумала? В Херсон, надеюсь? — отец спросил с плохо скрываемым сарказмом, словно уже готов был смириться с ее решением, но категорически не хотел признавать победу дочери над собой.

— Нет, в Крым, в Симферопольский университет.

Отец от неожиданности закашлялся, а мама открыла рот.

— В Кры-ым? Но туда ехать двести пятьдесят километров!

— Я уеду в Крым. И буду жить в Симферополе, — она проговорила эти слова тихо, но настолько четко и веско, словно уже наперед знала свое будущее.

Отец отчаянно махнул рукой:

— Уезжай!

— Как уезжай?! — мама горой поднялась из-за стола и посмотрела на мужа широко открытыми глазами, — Вася, да куда она поедет-то?!

— Все, Муся, разговор закончен, хочет — пусть едет хоть на Аляску, — он добавил в сердцах нечто крепкое, матерное и ушел в спальню, громко хлопнув дверью.

Мать отправилась за ним и не вернулась. Надя, подождав некоторое время, покормила брата, повела его спать, прочитала сказку про трех поросят.

Когда она выходила из спальни, Мишка вдруг ее позвал — осторожно, словно проверял, откликнется или нет:

— Надь!

— Что?

— Ты уедешь?

Она вернулась к нему, села на кровать, погладила по светлым, как у матери, волосам, поправила одеяло.

— Уеду, мой хороший.

— А ты будешь ко мне приезжать?

— Обязательно!

— Хорошо, тогда уезжай, — Мишка, успокоенный, отвернулся к стене.

Глядя на его нежный розовый затылок, Надежда внезапно расстроилась — будто маленький брат единственный из всей семьи дал ей позволение на исполнение мечты. Она не понимала причину жесткого сопротивления родителей и думала, что это, возможно, связано с нежеланием матери с ней расставаться: слишком она привыкла к дочери, нуждаясь в ежедневной поддержке. Но что было такого печального в этом расставании, если у нее оставались рядом муж и сын? А, может, причина была более глубокой, не ясной ей самой? Страх потери, например? А может, что еще хуже, она втайне боялась отца и не хотела оставаться с ним одна? Нет, не похоже. Тогда что?!

С этими мрачными мыслями девушка уснула далеко за полночь, ей приснился кошмар — будто ушла она от родительского дома в серую зимнюю степь, а навстречу ей внезапно пополз густой темный туман. Надя почему-то решила, что у нее не осталось выбора — только идти ему навстречу, пересечь это безжизненное пространство и обязательно добраться до горизонта, где будет светло и тепло. В последний момент, когда плотная клубящаяся стена готова была накрыть ее с головой, она резко очнулась. Последнее ощущение, которое ей врезалось в память, было крайне необычным: там, за непроглядным туманом, кто-то ее ждал. Ей непременно надо было его увидеть, но она не успела. Ощущение тайны было непередаваемо сильным, держало в напряжении все утро, наполняя странным предвкушением судьбы, о котором она когда-то так мечтала. А потом забылось.

На следующий день Надежда Головенко подала заявление об увольнении.

В отделе кадров ее бумагу начальница приняла в штыки — мол, ягода на подходе, работать некому, — и отправила к директору в надежде на то, что тот откажет. Надя, взвинченная разговором, вбежала в директорский кабинет, некрасиво хлопнув дверью, зацепила ногой стул. После отдела кадров в ней кипела злость: «Да кто она такая, в конце концов, чтобы распоряжаться моими желаниями? Начальница? Дура она крашеная, а не начальница!»

Иван Афанасьевич, несмотря на предупреждающий звонок грозной кадровички, встретил Надю спокойно, внимательно прочитал заявление, вежливо попросил сесть за стол.

— Ну что, Головенко? Ты, значит, хочешь уехать совсем?

— Хочу, Иван Афанасьевич, — Надя с вызовом посмотрела на него.

Он неожиданно мягко улыбнулся:

— Ну-ну, не кипятись так, никто тебя не обижает. Я сюда приехал десять лет назад из столицы — завод ваш перестраивать. Мне тогда уже за сорок было, вроде взрослый совсем, и то думал, что никогда не привыкну к вашему Цюрупинску. Деревня — деревней. Хорошо, Херсон рядом. Тебя я хорошо понимаю, хотя отпускать не хочу. Думал подтянуть до более высокой должности, но ты меня опередила.

— Я бы все равно уехала, не имеете права держать, — она глянула на него исподлобья, готовая всеми силами отстаивать свою самостоятельность.

— Хорошо, милая, давай с тобой поступим так, — он задумчиво поскреб пятернёй затылок, — я тебе не только подпишу заявление, но еще премию дам за хорошую работу, ты заслужила. Езжай, учись. Но знай — если будет плохо, возвращайся. Пока я работаю, ты всегда будешь пристроена. Мне нравится, как ты работаешь, очень похожа на отца. Договорились?

Надя облегченно вздохнула, подумав про себя, что напрасно он надеется. Ей настолько опротивел изученный до последнего угла завод с его грязными ангарами, бесчисленными складами, бесконечной территорией, грубыми необразованными разнорабочими, что она готова была уйти в степь пешком без воды и еды, только бы больше никогда его не видеть. Но Ивана Афанасьевича обижать не хотелось, поэтому она покладисто согласилась и благодарно улыбнулась в ответ:

— Хорошо. Спасибо вам большое.

— Ну, вот и ладненько, — он подмахнул листок.

Надя отработала, как положено, две недели. Получив расчет, она засела за учебники и с огромным энтузиазмом начала зубрить вопросы, не отвлекаясь на лежание в гамаке под вишнями, игру в шахматы и чтение книг. Даже с родителями ей разговаривать теперь было некогда, да и не о чем. Их обвиняющие взгляды сбивали ее с толку, но она старалась не обращать внимания и, поужинав, пряталась в своей комнате — писать конспекты. Отец с матерью молчали, скандалов ей не устраивали. В их семье было принято уважать чужое мнение, а в дочерниной устремленности ничего плохого пока не было. Но ее не покидало навязчивое ощущение, что они настойчиво ждали, когда она откажется от своей затеи.

Пришло время, и Надя без происшествий выехала в Симферополь. Сняв на неделю спальное место у пенсионерки недалеко от университета, экзамены сдала легко — без тревоги, спешки, бессмысленного волнения, будто заранее знала итог. Дождавшись результатов зачисления, слегка удивилась, что, несмотря на большой конкурс, прошла по льготной квоте как приезжая с другой области. Она оформилась в общежитии, получила зачетную книжку с удостоверением студента и, окрыленная успехом, вернулась домой.

Отец на ее новенькие документы посмотрел кисло, с отвращением взяв их в руки, словно жабу.

— Ну, поглядим…

Мама осторожно спросила:

— Вась, отметить бы надо… Все же университет…

— Нечего пока отмечать! — отец огрызнулся. — Пусть первую сессию сдаст, там и отметим. Не ведает, что творит.

— Пап, мне уже двадцать три, — девушка забрала документы. — И я хочу учиться.

— Почему нельзя было в Херсон поступить? — отец вдруг набросился на нее. — Мы бы тебе всегда помогли, одну не оставили. Какого хрена тебя понесло в Симферополь? Мы же скучать будем, с ума сходить, по ночам не спать! Ты о матери подумала?

Надя, на секунду усомнившись в собственном решении переехать в Крым, уже готова была расплакаться, но с силой вонзила ноготки в ладони. Это ее привело в чувство.

— Подумала, — она заставила себя улыбнуться. — Будете ко мне на отдых летом приезжать, в море купаться. Не на плавнях же в Херсоне вам здоровье поправлять?

— Ладно, я тебя переубедить не смог, жизнь научит.

Отец как-то старчески ссутулился и ушел во двор, оставив дверь открытой. В нее тут же стрелой влетел дворовой кот, начав тереться возле маминых ног и громко мурлыкать. Пока выпихивали кота во двор, выносили ему еду, тяжелый осадок от разговора рассеялся, начались обычные домашние хлопоты. Больше вопрос поступления Нади в университет семья Головенко не обсуждала, будто ее поступок навсегда перечеркнул то оставшееся доверие, которое между ними существовало до сих пор. Надя отдалилась безмерно и стала для них совсем чужой — совершенно незнакомой повзрослевшей девушкой, выбравшей иную жизнь. И это пугало больше всего на свете, будто дочь предала свою семью, как и этот тихий городок с его провинциальными порядками.

Не желая тратить оставшееся время впустую, Надежда начала наводить порядок в доме и во дворе — перебрала шкафы, расчистила дорожки и палисадники. Она с энтузиазмом хваталась за все, к чему можно было приложить руки. Будущее представлялось ей свершившимся, ничто больше не удерживало ее в опостылевшем городке. Но ей хотелось напоследок отдать дань уважения дому своего детства, попрощаться с ним всей душой и поблагодарить родителей. Она делала это страстно, уверенная, что расстается со всем, что так дорого, навсегда.

Как-то раз, когда Надежда возвращалась из магазина, у ворот ее подстерегла тетя Люба. Девушка уже почти вошла во двор, но соседка успела придержать ее пухлой рукой за локоть, остановив у открытой калитки.

— Говорят, ты в институт поступила?

— Да, тетя Люба, — Надя опустила глаза, чтобы та не заметила их восторженный блеск.

Но тетю Любу обмануть было трудно.

Она сложила под грудью толстые руки с перетяжками, как у младенца, и раздраженно накинулась на Надю, будто та приходилась ей дочерью:

— Ну, что тебе неймется, чего не хватает? Работа хорошая была, отец при должности, лицом бог не обидел… Все журавля поймать мечтаешь, а синицу в ладони не видишь. О родителях бы подумала!

Девушка, вскинув голову, спросила резко, с вызовом.

— А что не так с родителями?

Соседка сделала шаг назад, смутилась, глазки ее забегали.

— Да ничего, деточка, ничего. Ты учись. Вернешься, большим начальником станешь, нас всех учить будешь…, — она ей слегка поклонилась.

Надежда, взведенная разговором, хотела ей запальчиво возразить, что и без нее начальников в городке хватает, но тетя Люба, опередив ее, насмешливо кивнула и убралась за свою калитку. От этого разговора остался гадкий осадок, будто Надю уличили в непомерной гордыне или еще бог знает в чем, известном только проницательной тете Любе.

В конце августа, туго набив две сумки самыми необходимыми вещами, Надежда собралась на установочную сессию с твердым намерением не приезжать домой до Нового Года. Стоя возле автобуса, мама плакала навзрыд. Отец вяло успокаивал жену и, глядя куда-то в сторону, грубовато пенял:

— Муся, прекрати немедленно распускать сопли. Нехорошо, люди смотрят.

— Но как же, Вася, она такая беззащитная, пропадет ведь!

— Не пропадет, ты плохо ее знаешь, не суди по себе. Надюха у нас другая, ей нужно все попробовать самой. Надоест, обратно приедет. Дай ей пожить самостоятельно. Ты сильно родителей спрашивала, когда замуж выходила? Уехала со мной, никого не предупредила. Тебя по всему району с милицией искали!

— Так родители против тебя были! Я же с тобой уехала! А она совсем одна. Кто ее защитит, если что-то случится?

— Успокойся, таких, как она, тысячи. Еще никто не пропал.

Галина Борисовна от этих слов еще больше разрыдалась, оплакивая дочь так, будто провожала на войну и не надеялась больше увидеть. Надежда недовольно смотрела себе под ноги, эта сцена была ей крайне неприятна. Со всех сторон на них глазели знакомые и малознакомые люди — чувствовалось, что они заинтересованно обсуждают ее проводы. Василий Алексеевич злился, не в состоянии успокоить жену, ему было неловко, а у его Мусечки, похоже, была настоящая истерика, совладать с которой она была не в силах, всерьез обижаясь на мужа и дочь.

Наконец, проводы закончились. Надя, поцеловав на прощанье зареванную мать и недовольного отца, с облегчением вошла внутрь салона. Ей досталось самое лучшее место — рядом с водителем. Она радовалась тому, что долгие часы будет видеть перед собой дорогу, небо и степь. Когда автобус отходил с платформы, девушка с неожиданной болью в сердце отметила, как мама, сгорбившись, побрела прочь, отец — следом, в нескольких шагах. Оба выглядели предельно несчастными, постаревшими, но она запретила себе жалеть их. У нее впереди была совсем другая, новая жизнь, родителям в ней места не было.

Несмотря на тяжелый осадок после расставания, Надиному ликованию не было границ. Многолетняя мечта сбылась — она стала, наконец, свободной. У нее были теперь комната в общежитии на двоих с однокурсницей, стипендия и новый сенсорный мобильный телефон — подарок родителей. Она пообещала себе, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не вернется в свой сонный, отсталый городок, как бы тяжело ей не пришлось. Слишком долго пришлось ждать, надеяться и разочаровываться, слишком устала она от своих влюбленных родителей, слишком запуталась в собственных чувствах. Будущие трудности ее не пугали, она страстно хотела независимости и полного одиночества, рассчитывая для начала разобраться, на что способна сама.

Автобус мчал ее сквозь выжженную августовским солнцем сухую степь с пустыми шарами перекати-поля, накрытую лазурным куполом бескрайнего чистого неба, в новый мир — еще незнакомый, но такой манящий и красочный. В наушниках победно звучала песня группы Би-2: «…и за тонким краем небосвода все мерещится неясным светом мне короткая свобода, и в ней…» Надежда была счастлива.

Большой город в самом центре Крыма, куда приехала жить и учиться Надя Головенко, показался ей великолепным. Ограниченный с двух сторон высокими холмами, плавно переходящими в покрытые лесом горы с юго-востока, Симферополь по-хозяйски захватил дикие пустоши на северо-западе, вольготно разбросав по ним современные микрорайоны. Из тесно застроенного центра — с театрами, дорогими бутиками, офисами и государственными конторами — к ним протянулись длинные щупальца проспектов, ежедневно вбирая в себя стремительные потоки машин, чтобы к вечеру отпустить их обратно, к окраинам. Днем в городе всегда было шумно — сигналили и шуршали покрышками сотни автомобилей, со всех сторон звучала реклама. Бурлящий людской поток, похожий на реку после весеннего паводка, заполнял центральные улицы, вливаясь в случайно освободившиеся свободные пространства своим пестрым мельтешением. Город шевелился, ворочался и рычал, словно гигантский зверь, намертво прижатый к земле клетками дворов и площадей.

Вечером, когда поток автомобилей редел и на проспектах зажигались огни, на улицы выходили жители и до поздней ночи праздно отдыхали, веселились, прогуливались, наслаждаясь прохладой, пришедшей с недалеких гор. В глубине мерцающих приглушенным светом ресторанчиков играла музыка, хорошо одетые мужчины и женщины смеялись, громко переговаривались, курили. Дым сигарет, смешиваясь с дорогой парфюмерией, стелился над чистой тротуарной плиткой. На одном из перекрестков в центре города обязательно звучала живая музыка — скрипка или саксофон. Музыканту кидали мелочь и смятые купюры, но у него был такой вид, словно он вместе со своей музыкой давно остался совершенно один, и вокруг была не разноцветная толпа, а пустая сцена с освещенной рампой, отделившей его от всего мира.

Первые недели у Нади кружилась голова от счастья. Это был иной мир — предельно далекий от ее опостылевшего дома, насыщенный всевозможными событиями, постоянно ускоряющийся, ослепительно яркий и пока абсолютно незнакомый. Она не могла поверить, что у нее теперь появилась удивительная возможность вместе со всеми постоянно двигаться в этом плотном людском потоке, всеми чувствами вбирая в себя его деловитую энергию, а не коротать вечер в тесной комнатушке, с тоской дожидаясь следующего дня. Ей нравилось рассматривать витрины магазинов и вывески, заходить в сверкающие дорогими светильниками бутики и слышать приветствия вежливых продавцов, перебирать вещи на распродажах, наваленные кучей в металлических лотках. Ее безмерно удивляло, что всё это было еще новое, но после всех скидок стоило совсем недорого. При мысли о том, что все торговые центры — с уютными кафе, яркими детскими площадками, магазинчиками с восточной парфюмерией — были всегда доступны, её охватывал детский восторг. В любой момент, как только появлялось свободное время, она устраивалась на мягком диванчике суши-бара под гигантским куполом залитой огнями бизнес-галереи и расслабленно наблюдала за проходящими мимо людьми. Они были разные — старые, молодые, плохо или хорошо одетые, довольные, расстроенные. Но всех объединяло одно общее свойство — скорость, словно люди панически боялись выпасть из потока, потеряв направление.

В Симферополе, по-южному колоритном, наполненном разными стилями, культурами и наречиями, жизнь протекала стремительно. Это Надежду слегка возбуждало, захлестывая незнакомым ранее состоянием эйфории, и позволяло думать о будущем в самых радужных тонах. В своих мечтах она представляла себя за рулем личной машины, участвовала в изматывающих переговорах, летала на международные конференции, контролировала бизнес, одевалась в самых дорогих бутиках. Она представляла себя строгой, сосредоточенной, целеустремленной, обязательно в офисном обтягивающем костюме нежно-голубого цвета, белой блузке и очках в тонкой черной оправе, в руках — папка с договорами, на ногах — элегантные туфли. Эти мечты были сладкими и наполняли сердце ожиданием непременного благополучия, которое рано или поздно в ее жизни состоится.

Но для начала надо было хотя бы получить диплом о высшем образовании, потратив на него долгие пять лет, и Надя, словно вырвавшийся на свободу узник, радовалась тому, что у нее эти пять лет впереди были. Никто теперь не мог их отнять — ни родители с их жалкими семейными проблемами, ни случайные обстоятельства, ни равнодушные горожане, которым до нее, к счастью, не было никакого дела. Каждое утро она открывала глаза на рассвете, с наслаждением вслушивалась в ворчанье просыпающегося города, которое доносилось из открытой форточки, и блаженно предвкушала новый день — солнечный, яркий, наполненный разными событиями, неуклонно приближающий к мечте. Она снова и снова чувствовала себе счастливой от того, что этот день у нее был.

А потом, не отдавая отчета в собственных ощущениях, Надежда начала уставать.

Почему-то вдруг расхотелось рано просыпаться и идти в университет. Горячее сентябрьское солнце потускнело, сделалось неприятным. Высотные здания и необъятные площади перестали вызывать восхищение — широкие пространства встревожили, заставив почувствовать себя незащищенной. Начали раздражать неубранные обертки и окурки возле заплеванных урн, грязь на улицах, осунувшиеся озабоченно-равнодушные лица жителей, бомжи, усердно роющиеся в мусорных контейнерах. Город мечты неумолимо терял свою прелесть, освобождаясь в ее глазах от красочной мишуры внешнего великолепия, обнажая свою истинную сущность — обезличенную, бездушную, подавляющую, равнодушную к маленькому человеку. Девушка всеми силами пыталась вернуть сладкое состояние очарованности, которое охватило ее после переезда, но оно безнадежно ускользало, как вода сквозь пальцы, и удерживать его с каждым днем становилось все сложнее. Неотвратимо подступало неудобное чувство разочарования, лишая сил. Она пугалась этого чувства, отгоняла его, уговаривала себя не обращать на него внимания.

Не получалось…

…Два дня назад у челюстно-лицевого хирурга Сергея Владимировича Неволина умер пациент. Умер он от сердечного приступа ночью, на даче, куда его зачем-то понесло после несложной операции под местной анестезией. Несмотря на то, что был он в момент кончины в состоянии сильного алкогольного опьянения, у него нашлись влиятельные родственники, пожелавшие получить немаленькую компенсацию от одной из ведущих медицинских клиник города. Они написали жалобу в министерство здравоохранения, жалобе дали ход, доктора вызвали в прокуратуру для объяснения.

В прокуратуре было нестерпимо жарко и пыльно. После кондиционированного комфорта «тойоты» Сергей чувствовал себя так, будто его заперли в аду.

— Сергей Владимирович, в каких отношениях вы были с вашим пациентом до того момента, когда он подписал согласие на операцию?

Молодой уставший следователь с трудом поднял тяжелые припухшие веки и с нескрываемым презрением посмотрел на элегантно одетого доктора. Сергей на секунду задумался. Перед его глазами, как живой, предстал юркий мужичонка — извиняющийся, суетливый, в белоснежной рубашке с короткими рукавами. Мужичонка при первом же разговоре несколько раз повторил, что работал директором фабрики — Сергей не запомнил, какой, — а теперь на пенсии, и что лечение оплачивает сын. Сергею это было безразлично, но пациента надо было внимательно выслушать, и его слова про фабрику он запомнил.

Неожиданно в тесный кабинет вбежал парень в штатском, швырнул на свободный стол папку, выругался и, хлопнув дверью, выбежал вон. Сергей вздрогнул и забыл, о чем его спросил следователь.

— Что?

— В каких отношениях вы были с вашим пациентом до того момента, когда он подписал согласие на операцию? — следователь повторил этот вопрос механически, будто задавал его уже тысячу раз и сам забыл смысл произносимых слов.

— Ни в каких.

Отвечая на протокольные вопросы, Сергей с омерзением вспоминал, как его заставляли выворачивать карманы и содержимое бумажника, как три раза просили пройти через рамку, и она каждый раз противно пищала, реагируя то на ключи, то на часы, как давали расписаться в толстом грязном журнале с серой бумагой. Он думал о том, что, если его не арестуют и он благополучно доберется домой, обязательно ляжет в горячую ванну с какой-нибудь ядреной ароматической солью — часа на два, чтобы избавиться от навязчивого запаха казенных коридоров. Хорошо бы отыскать в шкафу старый глупый детектив про Эркюля Пуаро и дать отдохнуть взвинченному до предела мозгу.

Когда были написаны три объяснительные в министерство, следователю и в комиссию по правам потребителей, подписан протокол допроса, завизированы ксерокопии анализов умершего пациента и медицинской карты, представлены разрешительные документы клиники, Сергей с облегчением покинул это мерзкое режимное заведение, как он его про себя назвал. Но гаденькая мысль о том, что главные неприятности еще впереди, сверлила его мозг раскаленным гвоздем. Ожидая, пока кондиционер нагонит в салон машины холодный воздух, он напряженно раздумывал, что предпринять. Дело, на самом деле, не стоило выеденного яйца, но к частным медицинским клиникам у прокуратуры почему-то было особенное отношение, будто ее сотрудники мечтали стереть эти клиники с лица земли, а их владельцев лишить всех лицензий и надолго упечь за решетку.

После значительных колебаний Сергей Неволин решил посоветоваться с братом — известным в городе адвокатом. Ему крайне не хотелось, чтобы брат, доставивший в свое время ему массу неприятностей, знал о его затруднениях, но, похоже, другого выхода не было — времени искать грамотного специалиста, долго объяснять, отдавать ему документы на изучение попросту не осталось. Сергею явственно казалось, что для него уже приготовили камеру. И если он именно сейчас что-то не придумает, совсем скоро в нее попадет. Может, даже в этот теплый сентябрьский вечер. Приедет домой — а там его ждут. В темно-зеленой машине. С решеткой и наручниками. Сергея передернуло, по спине прошел холодок.

Он включил автомагнитолу, проникновенно запевшую голосом Лёвы, солиста группы Би-2: «Этот город стал твоей тенью, за которой я иду следом, опускаясь по теченью огней…», и мягко тронул машину с места. «И под действием ее взгляда, может, мне еще пройти надо сквозь горящие врата ада — за ней…» Почему «сквозь горящие врата — за ней»? Кто она? Его сложная судьба, от которой он уже смертельно устал? Женщина? Беда? Впрочем, какая теперь разница? Все свершилось. Этот старый алкоголик умер от собственной глупости, и сейчас потянет за собой ни в чем не повинного доктора. В ад… Сергей любил Би-2, как и Мумий Тролля, Наутилуса, Борю Гребенщикова, Юру Шевчука. В самой музыке и текстах этих исполнителей было что-то такое необыкновенно простое, горькое и жизненное, что заставляло вслушиваться в слова, сопереживать и надеяться, что у них были похожие с ним проблемы.

Вслушиваясь в завораживающие потусторонним смыслом слова песни, Сергей Неволин поймал себя на мысли, что категорически не хочет ехать к брату, и резко прибавил скорость, чтобы не передумать. Машина рванула вперед, почти догнала «жигули», убежавшие далеко вперед, но пешеходный переход за ними проскочить он не успел. Когда зазевавшаяся студентка шагнула прямо под его машину, глядя в свой телефон, он не смог затормозить — ударил ее бампером в бедро. Девушка вскрикнула и исчезла под колесами.

Неволина прошиб холодный пот:

— Вот черт, только этого мне не хватало!

Обождав несколько секунд и с трудом заставив себя оторвать от кожаного руля взмокшие ладони, он открыл дверь машины и медленно вышел на дорогу. Его трясло.

Наде решительно не хотелось признаваться себе в том, что она начала неудержимо тосковать по дому. Все ее мысли были в маленьком городке с труднопроизносимым названием Цюрупинск — с его мягкой осенней погодой, теплыми безветренными вечерами, пронзительно синим небом над степью. Во дворе их дома в это время пышно цвели любимые мамой разноцветные астры и оранжевые бархатцы, на грядках, дозревали налитые соком помидоры, чуть побитые первыми дождями. При мыслях о помидорах девушка улыбнулась — как странно! — еще месяц назад она мечтала забыть о них навсегда, а теперь стала вспоминать с теплой щемящей грустью. Каждой весной мама с завидным упорством выращивала рассаду на подоконнике в кухне, высевая семена в ящик с землей. Потом, когда появлялись первые нежные листочки, осторожно переносила каждый росток в пластиковые стаканчики — пикировала. Уже через месяц они вместе с дочерью пересаживали в грядки чуть окрепшие ростки, а потом всю весну и лето поливали, наблюдая, как из маленьких стебельков с крепенькими ажурными листьями поднимались на опорах сильные ветвистые кусты. В августе начинали собирать урожай, и непременно в чистые эмалированные ведра, чтобы ни один плод не потрескался, не начал гнить. По вечерам, когда отец приходил с работы, они всей семьей их консервировали, перекладывая ароматными пряностями, а рано утром аккуратно спускали еще теплые бутыли в подпол.

Головенки искренне радовались этим сложным действиям, словно красные пузатые помидоры были одним из таинственных артефактов их семейного благополучия. В этом году старая добрая традиция нарушена не будет, но священнодействие произойдет без Надежды. И от этого ей почему-то было особенно грустно. И одиноко. Вот бы перенестись на часок домой, побыть с родными, успокоиться душой, насладиться запахами специй в горячем маринаде, а потом обратно — в Симферополь. Наверное, напрасно она не поехала в Херсон. Но там нет моря, до которого она так пока и не добралась. Но обязательно доберется, и все станет хорошо. Просто еще не привыкла… Надо потерпеть.

Сентябрьский день был настолько хорош, что зубрежка теории бухгалтерского учета показалась Наде надругательством над собственной природой. Она лениво перелистывала страницы и с тоской поглядывала в широкие окна читального зала, за которыми застыли высоченные платаны с густыми кронами, чуть присыпанными первой позолотой южного бабьего лета. Очень хотелось, пока не наступили холода, успеть порадоваться мягкому теплу наступающей осени и погулять в Воронцовском парке за университетом. Там можно было бесконечно любоваться старыми деревьями, бродить в петляющих заброшенных аллеях или часами сидеть на лавочке возле пруда с шустрыми серыми утками. Там легко думалось и мечталось. Прогулки по тропинкам соснового бора успокаивали, настраивали на созерцательный лад, приводили в порядок мысли. Остро захотелось потрогать теплую шершавую кору сосен, понаблюдать за цокающими в их ветвях белками. Если повезет, какая-нибудь спустится пониже, и Надя угостит ее кусочком яблока.

Девушке стало жаль себя, захотелось как можно быстрее оказаться в полюбившемся парке, успокоиться, прогнать тяжелые мысли о доме. Надя решительно собрала конспекты, сдала администратору «Теорию бухучета», забрала сумку с учебниками из шкафчика. Решение пойти в парк сделало ее легкой, она торопилась и довольно быстро оказалась в общежитии, оставила учебники на вахте. Ну вот, сейчас она вернется к университету, спрячется в парке, и все станет хорошо, ее уныние закончится. Только надо быстро позвонить домой, иначе мама начнет звонить сама, что девушку крайне раздражало. Ну, сколько можно считать ее ребенком и контролировать каждый шаг? Сейчас, сейчас… Она поговорит и хотя бы на этот вечер станет свободной от своей тоски по дому. А, может, это от частых маминых звонков, которые каждый раз раздражающе впивались в ее мозг постоянными напоминаниями о тех, кого она бросила? Тон матери всегда был слегка обвиняющий и немного умоляющий — мол, тебе еще не надоело? Мы ждем. Напоминаем о себе…

Надя не знала, что отвечать, и каждый раз произносила дежурные фразы, еще больше обижая мать. Признаваться в своих истинных ощущениях она не хотела категорически — родители сразу заставили бы ее вернуться домой. И как объяснить маме, что после разговоров с ней ее дочь становилась больной, будто лишалась остатков сил? Как стать свободной от чувства вины перед семьей? И в чем она виновна — в том, что не хочет быть похожей на родителей? Но это ее личное право, а не наказание за независимость!

Перед пешеходной «зеброй» Надежда достала сотовый телефон, стала на ходу набирать мамин номер, чтобы быстро отчитаться. Буквы перескакивали, не задерживаясь в окошке поиска, нужный номер не высвечивался. Раздраженно глядя в экран, девушка шагнула на пешеходный переход, зная, что машины перед «лежачими полицейскими» всегда сбрасывали скорость. Вдруг совсем рядом неприятно взвизгнули тормоза, что-то тяжелое боднуло в бок, Надя вскрикнула, упала, со всего маху ударилась локтем. В глазах от резкой боли на секунду потемнело. Новенький телефон, легко слетев с раскрытой ладони, нелепо подскочил на асфальте и рассыпался на жалкие пластмассовые запчасти. Не веря себе, девушка кинулась к нему, лихорадочно начала его собирать, словно что-то можно было еще спасти. Но нет, бесполезно! Зажав в ладони бесполезные обломки, она отчаянно разрыдалась — это был ее первый сенсорный телефон, очень современный и дорогой! Ей показалось, что свершилось нечто действительно ужасное. Жизнь отныне точно пойдёт наперекос, она не справится! Ну, почему было не подождать с разговором, зачем так спешить? Разве имело значение время звонка? С мамой можно было поговорить и в парке. Ну, поспорили бы слегка, в первый раз, что ли? Рядом зашумели голоса, кто-то обозвал ее дурой, но девушке было глубоко безразлично, что происходило вокруг. Горе захлестнуло ее тяжелой волной.

— Да она сумасшедшая, истеричка, сама под машину кинулась!

— Неправда, здесь переход, надо остановиться! Купил крутую тачку, и думает, что все разбегутся.

— Вызовите «скорую», у нее шок!

— Девушка, что у вас болит?

Гвалт человеческих голосов — растерянных, злых, возбужденных — нарастал, машины сигналили с двух сторон. Наде стало горячо от стыда, она сидела на корточках — грязная, с окровавленным локтем, — и не знала, как сбежать с проклятой «зебры», страшась поднять глаза. Кто-то начал набирать «скорую» и полицию, люди спорили и ругались. Вдруг ее с силой подняли за плечо, она оказалась лицом к лицу с высоким бледным мужчиной в светлом костюме. Светловолосый, аккуратный, он был похож на выхолощенную деловую модель со страниц журнала Forbes. Среди торговок с рынка напротив, прохожих и студентов он в своем идеальном костюме выглядел нелепо. Что ему нужно? Зачем он трогает ее своими цепкими холодными руками? Тоже решил поиздеваться?

— Девушка, я водитель, идемте, я помогу вам.

Обнаружив источник своей беды, Надя захотела накричать на него, оттолкнуть, но он не позволил: неожиданно обнял за вздрагивающие плечи и, несмотря на сопротивление, настойчиво повел к пассажирской двери большой белой машины, которая стояла прямо на переходе, загораживая проезд остальному транспорту.

— Куда он ее тащит? Да как вы смеете? Эй, молодой человек!

Он повернул к толпе голову и без выражения проговорил нападавшему на него дедку:

— Успокойтесь, уважаемый, это моя жена, мы сами разберемся.

Зеваки ошарашенно замолчали, кто-то едко добавил:

— Да пусть едут уже, вон какая пробка! Набрали дорогих машин, не пройдешь. Мажоры проклятые…

Надежда растерялась. Пока она соображала, как освободиться из его объятий, он почти силой усадил ее на пассажирское сиденье, пристегнул ремнем безопасности, сердито хлопнул дверью. Увидев злобные взгляды теток с сумками, выскочивших из соседнего гастронома, девушка вдруг почувствовала себя предельно уставшей. Надо было как можно скорее добраться до общежития, там полежать в тишине и подумать, что делать дальше. Во всяком случае, она не искалечена, это уже хорошо, Ободранный локоть не в счет. А выход обязательно найдется.

Машина мягко тронулась, заиграла спокойная музыка.

— Высадите меня, пожалуйста, за тем поворотом, подальше от перехода и от всех этих людей. Я хочу в общежитие.

Она постаралась сказать это вежливо, с достоинством, но голос дрожал, был некрасиво гнусавым от рыданий. Получилось жалко.

Никак не отреагировав на ее просьбу, будто не расслышав, водитель заговорил, четко произнося слова.

— Во-первых, хочу попросить прощения. Вы слишком резко остановились на переходе со своим телефоном. Я задумался, не успел затормозить, поэтому виноват. Во-вторых, прошу вас съездить со мной в больницу. Я врач. Надо проверить, нет ли трещины или перелома. Если у вас ушиб, назначат лечение.

Наде стало безразлично: больница, так больница. Лишь бы подальше от места, где она испытала такое сильное горе и такой жгучий позор. Ее светлая футболка была в пятнах от дорожной пыли и крови, джинсы на коленях потемнели от грязи. Кивнув, она стала смотреть в боковое тонированное стекло, изо всех сил сдерживая слезы. Приятный запах парфюма, исходивший от ее обидчика, навеял мысли об отце. Она вдруг подумала, что соскучилась невыносимо, не хочет больше никакой карьеры, и что ей, вопреки наивным девическим ожиданиям, крайне тяжело одной в этом чужом городе, где на пешеходных переходах наезжают дорогие машины, а прохожие готовы обозвать последними словами только за то, что с ней случилось такое несчастье. Не выдержав захлестнувших ее эмоций, Надя захлюпала носом. Водитель, повозившись в бардачке, протянул ей пачку сухих салфеток. Она взяла, нервно выдернула одну, расправила, вытерла мокрое лицо и нос. Стало легче.

В городской больнице водитель, не спрашивая, взял ее под руку, уверенно повел по длинным гулким коридорам с бетонными полами и выкрашенными синей масляной краской стенами. По дороге он кому-то позвонил, попросил принять пострадавшую, то есть Надю, без записи и открыл дверь в темный кабинет со светящейся табличкой. Очередь зароптала, но ее обидчик не обратил на это никакого внимания.

Надя устало подумала, что этого молодого напыщенного пижона простые люди, ожидающие вызова к врачу в очереди, не интересуют. Сейчас окажется, что со здоровьем у нее все отлично, он с облегчением бросит ее в обезличенных, пропахших дезинфекцией коридорах, и она будет долго добираться в общежитие, потратив на проезд лишние деньги, которых не было, — ежедневный бюджет рассчитывался до копейки. Впрочем, пусть едет! Он невыносимо раздражал ее своим невозмутимым видом.

Мама, наверное, сходит с ума, и, не дождавшись звонка, набирает ее номер каждую минуту, с ужасом выслушивая, что «абонент временно недоступен». Вечером надо попросить телефон у соседки по комнате, установить сим-карту и успокоить маму. Можно сказать, что разрядилась батарея. Главное — говорить уверенно, чтобы мама не почувствовала ее ужасное состояние. Объяснять, что случилось, у Надежды не было не сил. Ничего, обойдется…

В кабинете записали данные и предложили пройти в соседнее помещение сделать рентген. Вдруг пожилая врач остановила:

— Головенко, что у вас в руке?

Надя недоуменно разжала онемевший кулак — на запотевшей ладони лежали собранные с асфальта запчасти, про которые она совсем забыла. Ее сопровождающий подошел, зачем-то забрал из руки остатки телефона и вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Девушка так устала, что даже не спросила, зачем ему это надо, — наверное, решил выкинуть в мусор. Ну и ладно! Бежать она за ним не будет, а маме скажет, что телефон украли. В конце концов, случиться в городе может всякое. Надя обреченно подумала, что ненавидит всех этих самоуверенных хозяев жизни за их дурное богатство и вседозволенность. Он возится с ней только потому, что виноват, только и всего. Если бы не авария, он никогда бы не посмотрел в ее сторону — слишком велика разница между ними. Впрочем, зачем он ей? Наступит время, и она всего добьется сама! От этой мысли Надежде стало совсем горько. То, что случилось с ней всего полчаса назад, свидетельствовало как раз об обратном. Таких тетёх, как она, в большой город отпускать нельзя — никогда никакого толку не будет, как бы она ни старалась. Только зря расстроила родителей своим отъездом. Права была тетя Люба, когда укоряла в гордыне. Не рассчитала свои силы маленькая провинциалка, слишком высоко прыгнула. И больно упала. Слишком больно.

…Ее мрачные мысли прервала лаборантка, вынесшая еще влажный снимок. К счастью, результат оказался благополучным, трещин и переломов не было. Доктор, обстоятельно рассказав, сколько дней нужно полежать в покое и какой компресс сделать на ударенное место, попросила ее посидеть за ширмой — нужно было подготовить описание снимка и заполнить карточку. Надя облегченно устроилась на шатком стуле и, закрыв глаза, прислонилась головой к холодной стене. Кажется, она задремала, потому что резко вздрогнула, когда назвали ее фамилию. Равнодушно глянув на часы, висевшие на стене напротив, и отметив, что прошло почти двадцать минут, она встала и вышла в коридор с куском тонкого затемненного пластика, на котором прозрачно обозначились ее собственные кости. При виде этих белых странных образований она почувствовала себя предельно обнаженной — словно с нее в рентген кабинете сняли не только одежду, но и кожу с мышцами. Девушку передернуло, она решила снимок выкинуть в ближайшую урну и никогда больше не вспоминать о происшедшем. А, добравшись до общежития, выспаться как следует и с утра начать новую жизнь. В конце концов, это не первое и не последнее разочарование. Справится. На душе стало легче, словно проведенные в темном кабинете полчаса дали ей возможность отдохнуть и собраться с силами.

«Аристократ», как она ехидно обозвала его про себя, стоял у окна напротив кабинета. Все в нем было «слишком» — слишком спокоен, слишком хорошо одет, слишком вежлив. Она подошла к нему, задрала голову вверх и смело посмотрела в глаза.

— Спасибо за хлопоты, дальше я сама, — она сказала это уверенно и даже мысленно похвалила себя за то, что произнесла слова без запинки.

На его лице не отразилось никаких эмоций, хотя Наде отчетливо показалось, что он потешался над ней. Молча забрав снимок, он повернулся к ней спиной и стал внимательно его изучать на фоне стекла. Не поворачиваясь, также равнодушно спросил:

— Хотите кофе с пирожными?

— Нет, — отрезала Надя, хотя кофе с пирожными захотелось нестерпимо.

Она подумала, что немедленно, как только избавится от «аристократа», пойдёт в ближайшее кафе. Надо было срочно компенсировать потерю телефона эклерами с масляным кремом, это определенно прибавит ей духу. По сравнению с потерей нового телефона сумма, которую она собралась потратить на сладкое, выглядела до смешного мизерной. «Аристократ» повернулся, отдал снимок.

— Хорошо, тогда я отвезу вас в общежитие.

— Нет!

— В такси вас можно посадить?

— Нет! У меня нет денег на такси, я поеду на автобусе, — она снова готова была расплакаться, но уже от злости, он ее жутко раздражал.

— Пойдемте.

Надежда попыталась что-то сердито возразить, но он, не слушая больше, снова взял ее под руку и повел прочь из коридора, совсем в другую сторону. Она сникла. Взрослый и уверенный мужчина, он мог себе позволить обращаться с ней, как с неразумной школьницей. Сопротивляться не было смысла, скоро этот позор закончится, она останется одна. Надо немного потерпеть. Да и кто она ему такая, чтобы продолжать устраивать сцены? Он забудет о ней уже завтра. А она о нем будет вспоминать всю оставшуюся жизнь, как о своем первом сокрушительном поражении, потому что совершенно не понимает, как себя вести в его присутствии. Что бы она ни сделала, что бы ни сказала — все это выглядело жалким и незначительным по сравнению с его спокойным равнодушием. Это было все равно, что общаться с бесчувственной стеной. Если в ее дальнейшей жизни будут постоянно встречаться такие типы, она не сможет с ними разговаривать до тех пор, пока сама не станет такой же отрешенно бесстрастной. Впрочем, до этого далеко. Выбраться бы из-под обломков сегодняшнего дня.

В фойе больницы он усадил ее на шаткий стул возле окна с фикусом, сам подошел к аптечному киоску, сделал заказ, расплатился, вернулся обратно.

— Покажите ободранный локоть.

Надя посмотрела на него с недоверием:

— Зачем?

Вздохнув с едва заметным раздражением, он терпеливо разъяснил:

— Обработать рану.

— Так заживет…

— Не заживет, — он взял ее за локоть и аккуратно развернул руку ссадиной к себе.

Надя отвернулась, невыносимо было видеть его совсем рядом, чувствовать его свежий мужской запах. У него оказались теплые, мягкие, большие ладони. Он прикасался к ее коже осторожно, но уверенно, и промывал перекисью рану так же заботливо, как отец в далеком детстве, когда она разбивала себе колени. Девушка замерла и почти перестала дышать, пока рана не была заклеена лейкопластырем. Он снова взял ее за руку, мягко поднял со стула, словно она была уже не в состоянии что-либо сделать самостоятельно, повел к выходу. Надя почувствовала себя совсем разбитой, ей хотелось только одного — лечь, свернуться калачиком под одеялом, закрыть глаза и ни о чем больше не думать.

В машине, прежде чем повернуть ключ зажигания, он неожиданно близко придвинулся к ней, ослабевшей и расстроенной, всем телом и, вытянув из гнезда ремень безопасности, пристегнул ее к креслу. В какой-то неуловимый момент Надежда, не удержавшись, встретилась с ним взглядом. Его темно-серые глаза завораживающе глубокого цвета, с густыми короткими светлыми ресницами ее внезапно обожгли — словно он своим взглядом на мгновенье проник в самое сердце и засел там раскаленным угольком, мешая дышать. Этого еще не хватало! Да что с ней? Зачем она рассматривает его глаза?

Резко отвернувшись в окно, Надя насупилась. Водитель включил радио. Они ехали долго, через весь город, забитый автомобильными пробками. Реклама звучала вперемешку с музыкой, но рекламы было больше. Между треками и рекламой дикторы кричали, смеялись, отпускали плоские шутки в прямом эфире. Надя пыталась понять, о чем они говорили, тут же забывала услышанное. Его случайный взгляд застал ее врасплох. Зачем он на нее так внимательно смотрел? Чтобы окончательно убедиться в том, что она растеряна и напугана? Нет никакого сомнения — этот франт с обложки модного журнала теперь долго будет смеяться над ней и представит случай на «зебре» своим друзьям, как милый анекдот.

Машина остановилась. Он помог ей спуститься с подножки, зачем-то дошел за ней до входа в общежитие, вручил пакет.

— Вот, возьмите.

— Что это?

— Телефон. Пока вас обследовали в рентген кабинете, я купил, рядом магазин. Сим-карту вставил, но телефон не включал, сами разберетесь.

— Но…

— Послушайте, Надежда Васильевна, — он сказал это спокойно, но также твердо, как во время аварии про выдуманную жену, — я уже понял, что вы девушка гордая и независимая. Но для студентки из провинции потеря телефона почти катастрофа. Вы живете в общежитии. Лишнего дохода у вас нет. Я действительно был виноват. Так что давайте закончим этот бесполезный спор и не будем друг другу портить нервы. Если вы захотите подать на меня в суд, подавайте, я выплачу вам любую компенсацию, — на слове «любую» он сделал акцент.

Его правильные, четкие, логичные слова о «любой» компенсации окончательно взбесили Надю, ей нестерпимо захотелось нахамить. И глаза! Такие замечательные глаза не могли принадлежать этому самодовольному представителю местной элиты, они должны были быть наглыми, порочными, скользкими — да какими угодно! В машине ей наверняка что-то померещилось, она придумала этот внимательный изучающий взгляд, устав от внезапно навалившейся беды.

Девушка резко повернулась к нему, едва не наступив на носки вычищенных до блеска туфель, и, чуть подавшись вперед, с вызовом произнесла:

— А вам не кажется, что вы слишком самоуверенны? К счастью, мы с вами никогда больше не встретимся. Поэтому знайте: я беру ваш подарок в силу крайней необходимости. В провинции, как вы правильно заметили, с деньгами туго. Мне действительно не за что купить телефон, надо срочно звонить родителям, они там с ума сходят. Но чувства благодарности к вам я не испытываю.

— Я понял, Надежда Васильевна.

Он ответил предельно серьезно, будто ему только что сообщили новый курс валюты. Идиот! Тихо, но достаточно отчетливо обозвав его индюком ряженым, Надя с силой хлопнула дверью и побрела на четвертый этаж. К ее облегчению, соседки в комнате не было. Прямо в испачканной одежде она плюхнулась на свою кровать и открыла пакет. В нем оказался белый сенсорный телефон в картонной коробке, к нему прилагались такие же белые наушники — просто мечта! И конверт. В конверте — чек за телефон на приличную сумму, бланк гарантии с печатью магазина, десять тысяч гривен наличными — немыслимое богатство! — и записка на рецептурном бланке: «Если будут проблемы, позвоните. Всегда готов помочь. Сергей Неволин». Возле подписи — цифры телефонного номера. И еще в пакете лежали два невероятно огромных яблока с багряно-красными боками — донельзя аппетитные, тяжелые, необыкновенно сочные на вид, с твердой блестящей кожурой.

Это было выше Надиных сил! В первое мгновенье захотелось разбить телефон о стену, а деньги с яблоками вышвырнуть за окно! Но она сдержалась и, не отрывая глаз от телефона, задумалась. В конце концов, она сама во всем была виновата. Этот незнакомый ей Сергей Неволин помогал, как умел, при этом не читал нравоучений, не угрожал за то, что она помяла бампер его драгоценной машины! Наверное, другой на его месте потребовал бы возместить ущерб — свидетелей ее вины было предостаточно. Эти мысли ее отрезвили.

Надежде вдруг стало до такой степени стыдно за свое поведение, что спина и ладони вспотели. Она почувствовала, как загорелось лицо, прижала руки к пылающим щекам. Любая старшеклассница из богом забытого Цюрупинска постаралась бы использовать ситуацию в самом выгодном свете — это была великолепная возможность завести первое полезное знакомство, которое помогло бы в будущем! Она же, вопреки здравому смыслу, опрометчиво упустила эту возможность, зачем-то гадко оскорбила незнакомого человека вместо благодарности. Она же о нем совсем ничего не знает!

Нет, худшего дня в ее жизни еще не было! И это в первый месяц учебы!

Мстительно порвав записку на клочки и вышвырнув ее в форточку, Надя разревелась. Она рыдала, грызла плотные сладкие яблоки и искренне сожалела о том, что невозможно вернуть этот день обратно. Мама была права: нельзя было отпускать ее одну в большой город, она не способна быть самостоятельной. Предел Надиных возможностей — должность заместителя директора по хозяйственной части на консервном заводе — считать пустую тару, ругаться с грузчиками и отмечать трудодни рабочим.

Сергей приехал домой, когда солнце начало заваливаться раскаленным оранжевым боком за горизонт. В комнатах было чисто и сумеречно. Бесцельно побродив по нижнему этажу, он поднялся в мансарду и зачем-то прямо в костюме, что было нарушением всех правил, завалился на кожаный диван. Наверное, надо было снять стресс, расслабиться, но Сергей обессиленно лежал, глядя в мансардное окно с замкнутым в нем темнеющим небом, и не двигался. Было невыносимо лень вставать, спускаться вниз, откупоривать бутылку. Пить также было лень.

В мыслях занозой сидела колючая, как еж, зареванная девчонка, сбитая им на переходе. С ней невозможно было договориться, на все вопросы она отвечала отрицательно. Но его поразило другое — несмотря на явную враждебность, она была податлива, как доверчивый ребенок, и послушно шла за ним, едва он брал ее за локоть, словно эти прикосновения ее успокаивали. Сергей подумал, что слишком часто за эти два часа трогал ее, и поморщился — это было ему несвойственно. А яблоки зачем? Что за безотчетный порыв? Пожалел девчонку? Но это была явная глупость! Если уж захотел подкормить — уж больно она показалась ему замученной, — так надо было купить какие-нибудь зеленые, простые, а не эти — тяжелые, яркие, наполненные жизненной силой, зовущие попробовать, вгрызаясь зубами в нагревшуюся на солнце мякоть. Мысль о яблоках его почему-то смутила, сердце забилось чуть сильнее, на душе сделалось совсем скверно.

Он так и не понял, какой была эта незнакомая ему Надя Головенко. Порывистая, упрямая, непосредственная, предельно обиженная? Наверное. Именно это почему-то врезалось в память, а вот внешность ее не запомнилась. К тому же, она была или очень глупа — не сообразила, что его можно было легко использовать, потребовав денег, или действительно слишком горда, что никак не вязалось с ее явной наивностью. Да и откуда у жительницы затерянного в степях городка гордость? Впрочем, он оставил ей свой номер телефона. Нет никаких сомнений, что утром, посоветовавшись с родителями или подружками, она скромно постучится в его кабинет и предъявит немаленький счет. По-другому просто не бывает.

Чтобы отвлечься, он заставил себя подняться, принять душ, выпить кофе и засесть за статью для коммерческого журнала. Он писал ее до поздней ночи, мастерски бравируя сложными медицинскими терминами — словно пытался отомстить издателю сложным текстом. А потом, укрывшись шерстяным пледом, уснул в кабинете на диване. Не хотелось спускаться в спальню, где ждала необъятная пустая кровать в раздражающем спальном комфорте.

На следующее утро, когда он, приехав в клинику, приготовился к самому худшему, позвонили из министерства и сообщили, что после получения официального заключения независимой медэкспертизы жалоба была отклонена, в прокуратуре дело о смерти пациента закрыли. Он не удивился и не обрадовался — после случая на пешеходном переходе уже ничто не могло поколебать его мрачное душевное состояние. Весь день, то и дело доставая из кармана брюк мобильный телефон, он поглядывал в цветное окошко, ожидая появления отметки о пропущенном звонке, но Надя Головенко ему так и не позвонила.

Наступил ноябрь. Надин восторг по поводу удачного поступления в университет растаял, как утренний туман при свете набирающего силу дня. Теория была мало понятной, преподаватели придирались по любому поводу, город оказался равнодушным, грязным и безмерно суетливым, похожим на бестолковый муравейник. Но, несмотря на все эти сложности, она втянулась в его стремительный темп и научилась жить с той же скоростью, что окружающие ее люди — торопилась, успевала, не выбивалась из ритма. В этой бесконечной сутолоке дни стали похожими, однообразно рутинными и слились в один непрерывный поток, включив отсчет ее будущей карьеры. Каждый прожитый день — маленькая ступенька в будущее, каждые выходные — легкая передышка перед новым рывком. Главное — не потерять темп, как можно лучше подготовиться к сессии, заработать стипендию. Недели сольются в полугодия, пять долгих лет выстроятся пирамидой, на вершине которой окажутся фантастические возможности. И все будет зависеть только от нее — маленькой и пока такой неуверенной в себе провинциалки. Но ничего, это пройдет, она научится быть самодостаточной. Обязательно!

Но не все было так спокойно в этой новой жизни, как хотелось бы — отношения с однокурсницами у Нади не сложились с первого дня. Она была приезжей льготницей, а таких местные не жаловали. Несколько раз ей вслед звучало обидное слово «лимитчица», и Надежда растерянно оглядывалась, но видела только смеющиеся лица хорошо одетых, довольных жизнью городских студенток. В ее группе, кроме самой Нади, приезжих было немного, всего пять человек. Между собой они не общались и гордо держались в стороне, будто стеснялись своих дальних крымских поселков, в которые с завидным упорством уезжали на выходные под родительское крыло, возвращаясь к понедельнику сытыми и довольными, с полными сумками добра. У Нади сложилось ощущение, что все они невыносимо скучали по дому, но пожаловаться на эту тоску не решались даже друг другу, опасаясь выглядеть слабыми. По умолчанию именно они были первыми кандидатами на отчисление в случае плохой успеваемости — никаких бонусов преподаватели от нищих провинциалок не ожидали.

Наде ехать было некуда. Она единственная приехала с материка — слишком далеко и долго добираться. Свою первую поездку домой она планировала только на Новый Год. Это обстоятельство сделало ее в группе «паршивой овцой», одинокой и беззащитной, несмотря на тщетные усилия выглядеть независимой.

Старостой группы была назначена Виктория Лагодина, высокая манерная девица с пышными волосами цвета меди, контрастным татуажем бровей и губ и бриллиантами в ушах и на пальцах. Она была в отличных отношениях с деканом, приезжала на «лексусе» персикового цвета, парковалась на преподавательской стоянке, учебой не озадачивалась. При встрече с ней доценты и профессора подобострастно улыбались, справлялись о делах ее отца — он был спонсором факультета. Ему они обязательно передавали поклон. Первая стычка с Лагодиной, как и происшествие на пешеходном переходе, Наде тоже запомнилась надолго, оставив в душе саднящую царапину, от которой избавиться было невозможно — только продолжать жить и постоянно помнить, кто она и кто они, набираясь решимости уйти вперед не оглядываясь, когда наступит ее звездный час.

В тот день Надя сидела за своим столом, внимательно читала учебник и не заметила, как рядом оказалась староста.

— Здрасте-здрасте, а кто тут у нас? — пропела она нарочито слащавым голосом. — Откуда ты, прелестное дитя и как тебя зовут? До меня дошли слухи, что ты даже не с нашего благословенного Крыма.

Группа затихла, все повернули головы в их сторону. Тон старосты был демонстративно издевательским, и внутри у Нади все похолодело. Она панически боялась эту наглую девицу и с ужасом ожидала, когда наступит ее черед. Но до этого момента Лагодина наблюдала за ней издалека, и Надя почти расслабилась. Выходит, напрасно.

— Я Надя. Из Херсонской области, город Цюрупинск, — Надежда произнесла это тихо, одними губами.

Староста громко расхохоталась, с удовольствием показывая великолепные зубы.

— Знакомьтесь, народ, у нас теперь есть собственная девочка Гадя из Голопуповки, поздравим ее, — она громко захлопала в ладоши, группа подхватила аплодисменты. — Так как называется твой город, я не расслышала?

Надя подняла покрасневшее лицо вверх и громко, по слогам произнесла:

— Цю-ру-пинск. Может, плакат нарисовать? Читать умеешь?

Она сама ошалела от такой своей наглости, в группе наступила мертвая тишина. Но у Лагодиной, видимо, в тот день было игривое настроение, ее Надин отпор никак не задел. Снисходительно улыбнувшись, она облокотилась на ее стол и направила в лицо пальчик с идеальным маникюром.

— Значит так, Попелюшка, чтобы мел на доске перед каждой парой был в наличии. Это теперь твоя святая обязанность, — и, чему-то весело рассмеявшись, безмерно довольная собой, отбыла к себе на галерку.

С тех пор Надино место в группе определилось четко, она стала Гадей и Попелюшкой, несчастной одинокой Золушкой среди нарядных веселых девиц. И, хотя ее никто так не называл в лицо, она отлично ощущала образовавшуюся вокруг пустоту, отгородившую ее от остальных. Впрочем, это оказалось не так уж и плохо. Никто не мешал ей заниматься, никто не отвлекал сплетнями. Свои новые обязанности по добыче мела из деканата Надя исполняла ответственно, чувствуя спиной презрительные взгляды однокурсниц, когда выкладывала белые брусочки на доску. Староста к ней пока особенно не цеплялась — так, могла толкнуть плечом в коридоре или как бы нечаянно сбросить лежащие на краю стола учебники на пол. Но это были мелочи. Надежда часто думала, что на месте Виктории Лагодиной она вообще не ходила бы на занятия, но той, видимо, было скучно. Свободно посещая лекции, она развлекалась, открыто издеваясь над своими жертвами. Городских староста и ее подруги не трогали.

Парней в группе было всего трое. Один — тучный «ботаник» в очках — никого не замечал, постоянно жевал бутерброды, играл в игрушки на своем телефоне. Учеба его не интересовала, насмешки не задевали. Зачем он поступил именно на этот факультет, было непонятно. Двое других — уверенные в себе, избалованные вниманием красавцы, редко приезжали на занятия, были дерзки, независимы и, как было слышно из обрывков разговоров в группе, «тусили» с девицами из свиты старосты. Лагодина, словно высочайшая особа голубых кровей, снисходительно принимала их в свой круг, не мешая развлекаться с подружками.

Довольно скоро Надя, чтобы не находиться постоянно в полном одиночестве, познакомилась с одной из городских «серых мышек», которую в группе пренебрежительно называли Лиличкой — ходила с ней в столовую, садилась рядом на парах. Это было до невозможности тоскливо, но так, по крайней мере, у нее оказалась хоть какая-то компания. Некрасивая, с подростковыми прыщами, в больших очках, восемнадцатилетняя Лиличка была по уши влюблена в одного из «мачо», как их называла про себя Надя, и каждую свободную минуту ныла и страдала, жалуясь подруге на отсутствие взаимности с его стороны. Когда заканчивались занятия, Надя пряталась от нее в библиотеке или сбегала в Воронцовский парк. Там она бродила по дальним заброшенным аллеям, пока на город не надвигались густые вечерние сумерки. К этому времени она, уставшая и замерзшая, выбиралась к дороге и отправлялась в общежитие, в свою холодную комнату, чтобы, закрыв уши наушниками с любимой музыкой, снова писать конспекты, пока глаза не начинали слипаться от усталости. А перед сном открывала блокнотик и жирным крестиком перечеркивала дату прошедшего дня, с наслаждением думая о том, что этот сложный день закончился. О том, что ее ждет завтра, она старалась не думать.

…Крымская осень окончательно захватила город, пряча по утрам верхние этажи высотных домов в молочном тумане и безостановочно заливая улицы холодным дождем. Воздух стал промозглым от сырости. Аллеи полюбившегося Наде парка были усыпаны еще яркими, но уже грязными от дождя листьями. Куда-то попрятались белки и мелкие птицы. Только большие черные вороны, неуклюже подскакивая на мощных лапах, искали под деревьями упавшие орехи. Сиротливо и скорбно стало в природе, словно умирала она навсегда, не собираясь больше возвращаться к жизни. Горестно было и в Надиной душе. Только сейчас, в этом чужом слякотном ноябре, она окончательно поняла, как замечательно было жить в маленьком городке, где все друг друга знали в лицо, близкие и дальние родственники зазывали в гости по поводу и без повода, а дома всегда было тепло и сытно. Там осталось ее бесхитростное счастливое детство, согретое заботой папы и мамы, о непрекращающейся влюбленности которых она теперь думала с нежностью. Ни тени обиды не осталось на родителей, и даже зловредная тетя Люба уже не казалась такой отвратительной. Еще полгода назад, страстно стремясь вырваться из глухой провинции, она огульно считала их всех примитивными, навеки застывшими в деревенской косности. Теперь она вспоминала родителей каждый день с любовью, считала лучшими людьми на земле, искренне тосковала по ним. Эта тоска не покидала ее и стала похожа на затяжную болезнь. Девушка понимала, что ею надо было переболеть, перемучиться. Или свыкаться с ней до тех пор, пока та не перестанет грызть ее незащищенную душу. Иначе, зачем тогда было все это затевать?

Здесь, в чужом городе, оказалась сложная и не всегда понятная ей жизнь. Надежда старательно привыкала к ней каждый день — к смогу, дождям, аллеям с раскидистыми деревьями, замусоренной речке, равнодушным толпам вечно спешащих жителей. Она училась наслаждаться одиночеством, когда это было необходимо, и избегать его, когда оно становилось слишком невыносимым, находя уютные теплые местечки — например, книжный магазин «Атриум» в супермаркете на Киевской. Там она за столиком кафе на широком пандусе могла листать журналы, каталоги или читать свои конспекты. Или маленькие, вкусно пахнущие кондитерские на улице Кирова, которых в центре было великое множество. В них, устроившись на высоком стуле за барной стойкой возле окна, можно было пить ароматный горячий чай с булкой и бездумно разглядывать прохожих, бегущих сквозь холодный моросящий дождь. Ее мечты о собственной независимости давно запутались в ежедневных заботах, потеряли свой сказочный блеск, потускнели под натиском мелких малоприятных проблем. Все реже и реже она мечтала о своем будущем, понимая, что жизнь обязательно внесет свои коррективы, и трудно теперь предугадать, в какую сторону может повернуть ее судьба. Надя потихоньку освобождалась от морока надуманных иллюзий, ничего уже не планируя и не ожидая. Она начала взрослеть.

А вот к неприятному происшествию на пешеходном переходе она против воли стала возвращаться все чаще и чаще. Она много наблюдала за окружающими, и стала понимать, что Сергей Неволин не был похож на знакомых ей по группе богатых разгильдяев с порочными выражениями лиц. У Нади появилось твердое ощущение, что там, откуда он к ней явился, такие «мажоры» и развязные девицы вроде Вики Лагодиной скромно держались в стороне, не смея поднять глаз и раскрыть рта. Она испытывала жгучий стыд за то, что так некрасиво себя тогда повела, неоправданно считая всех обладателей дорогих машин хамами. Сергей хамом не был. Впрочем, какая теперь разница! Этот молодой мужчина с его загадочными темно-серыми глазами и слишком серьезным взглядом навсегда остался в прошлом. Если бы только представилась возможность извиниться, она бы сделала это незамедлительно! Но время вспять не повернешь. Конечно, можно предположить, что когда-нибудь, через много лет, их пути в этом городе обязательно пересекутся, и она запоздало попросит прощения.

Интересно, сможет ли она его узнать?

…Заканчивался ноябрь. Наде больше не хотелось домой, маленький родной городок постепенно отдалился, скрыв свои очертания в степной дымке. Твердая уверенность в том, что жить, учиться и работать ей предстоит именно здесь, каждый день подгоняла ее вперед, не давая расслабиться. После сложного периода привыкания и растерянности Надежда, наконец, освоилась на новом месте, ее мечты снова стали осязаемыми и, ограненные реалиями большого города, обрели новый ракурс. Да, она будет много работать, станет обеспеченной и обязательно купит отцу современную машину, а маме — новую кухонную мебель и шубу, чтобы тетя Люба обзавидовалась. Еще она подарит отцу самые лучшие инструменты, и он будет с удовольствием работать в своей мастерской. Как же она раньше ошибалась — у нее, на самом деле, были самые замечательные родители во всем мире, и ей столько всего хотелось им купить! И отблагодарить!

Но сейчас нужно было серьезно учиться и успеть взять у этого сложного времени все, что оно могло ей предложить. Поэтому Надежда с увлечением читала книги по психологии, начала самостоятельно изучать углубленный английский, старательно зубрила экономику — она занималась каждую свободную минуту, даже если, предельно утомившись, буквально падала с ног. Большой город захватил ее, как и всех остальных, опутал иллюзиями грядущего счастья, и, убаюкивая в своих широких каменных ладонях, бережно понес к мечте.

…Однажды на перемене между учебными парами, когда группа сидела в аудитории и ждала преподавателя, за соседним столом возник жаркий спор, надо ли скорее выходить замуж или лучше сначала получить диплом. Спор был глупым, но в него неожиданно включилась Вика Лагодина, заинтересованно переместившись со своей галерки. Высказавшись, что и до получения диплома можно несколько раз хорошо устроиться, были бы мозги на месте, она вдруг повернулась к Наде и издевательски громко спросила:

— А что наша Головенко? Тихоня тихоней, ни с кем не дружит, о себе не рассказывает. Может, она лесби? Эй, Головенко, ты кто?

Надежда промолчала — Викино хамство давно стало привычным, не было смысла обращать на него внимание. В конце концов, через несколько минут явится преподаватель, и иезуитское «развлечение» быстро прекратится. Вдруг совершенно неожиданно за подружку вступилась беззащитная Лиличка, которую, похоже, сильно смутило замечание про лесби.

— Да не трогайте вы ее, у нее парень есть! — выпалив эти смелые слова, Лиличка покраснела и, втянув голову в плечи, демонстративно поправила очки.

Вика удивленно подняла идеальные брови:

— Вот как? Ну, про твои печали, Лиличка, нам всем давно известно, — в группе понимающе захихикали, — а про нашу девочку Гадю интересненько! И кто этот герой, про которого мы ничего не знаем? Водопроводчик?

В аудитории наступила такая тишина, что было слышно Лиличкино возбужденное дыхание. Надя решила продолжать отмалчиваться. Она, конечно, была благодарна соседке по столу за нехитрую ложь, отлично понимая, что та защищала себя — нехорошо было водить дружбу с однокурсницей нетрадиционной ориентации. И вдруг Надя представила себе Сергея Неволина так ясно, будто тот сентябрьский день случился только вчера. Ее тихий четкий ответ был неожиданным для всех и, в первую очередь, для нее самой.

— Высокий, светловолосый, с очень темными серыми глазами.

Вика, удивившись, некрасиво открыла рот, но распахнулась дверь, энергичным шагом вошел преподаватель, заняв место на кафедре. Она с явным неудовольствием поднялась со стула и, злобно сверкнув в сторону Надежды глазами, направилась к себе. По аудитории прокатилась волна шепота — кажется, в этот раз счет оказался в пользу беззащитной провинциалки. Надя мысленно пожала руку аристократичному Неволину за помощь. Лиличка посмотрела на нее с нескрываемым изумлением, опять поправила указательным пальцем очки и, пожав плечиками, занялась конспектом.

В этот день Лагодина Надю не трогала, но чувствовалось, что она задумала какую-то пакость. Надо было срочно защититься. Вечером Надежда изобрела развернутую историю о своем предполагаемом любовном романе, героем которого стал практически незнакомый ей Сергей Неволин — других кандидатов у нее не было. Отталкиваясь от смутных воспоминаний, Надя решила фантазировать, как ей заблагорассудится — в конце концов, это ее личное право.

На следующий день, во время перерыва, она, как бы между прочим, обронила в сторону соседки несколько слов:

— Знаешь, ты вообще-то вчера была права.

— В чем? — Лиличка даже не повернулась к ней, лихорадочно повторяя правила.

Надя опустила голову и преувеличенно скромно смахнула с колен несуществующую соринку.

— Ну-у, насчет парня.

Лиличка тут же забыла про конспект и вопросительно уставилась на подругу.

Надя смущенно ей улыбнулась:

— Когда Лагодина спрашивала, помнишь?

— Ой, расскажи, — та вплотную придвинулась к ней, глаза ее заблестели, — почему ты молчала? Я тебе столько о себе рассказываю, а ты-ы… — в ее голосе зазвенела обида, подбородок задрожал.

Надежда поспешила ее успокоить:

— У тебя это уже давно, а у меня всего две недели.

— Какой он?

Девушка начала рассказывать. Соседка слушала жадно, не перебивая, пока не началась учебная пара. Скоро они стали говорить о нем постоянно, и каждый день Надя непринужденно дополняла свою историю новыми придуманными подробностями. Оставаясь одна, она пыталась вспомнить, как он двигался, улыбался и разговаривал, но не могла — Сергей неудержимо ускользал от нее, прячась в самых потаенных уголках памяти. Тем увлекательнее было представлять его снова и снова, по крупицам восстанавливая в памяти детали того теплого сентябрьского дня. Она поймала себя на мысли, что это доставляет ей удовольствие, будто Сергей Неволин стал незримо присутствовать рядом, защищая ее от однокурсниц и помогая заполнить фантазиями поздние вечера, когда от усталости и холода невозможно было уснуть. Довольно скоро, уравновесив дозированно выдаваемую ложь с внезапно возросшим интересом к себе, Надежда сумела занять в группе довольно независимое положение. Лагодина оставила ее в покое.

Конечно, в Надином воображении Сергей мало был похож на «аристократа», который молча доставал сухие салфетки из бардачка машины и обрабатывал перекисью ободранный локоть. Но ей неожиданно понравилось шаг за шагом выводить его из небытия, с дотошностью скульптора вылепливая детали и… ждать встречи. Когда-нибудь… Скоро ее фантазии вместе с полудетской верой в обязательное счастье стали единственной отдушиной в напряженных студенческих буднях, а настоящий Сергей Неволин остался в прошлом, как случайно подвернувшийся прообраз ее будущей любви. Устраивать личную жизнь она пока не собиралась — выходить замуж по расчету, как мечтали приезжие из деревень однокурсницы, было слишком примитивно для девушки со здоровыми амбициями. А в далеком будущем, когда она получит диплом, найдет работу и станет такой же обеспеченной, аристократичной и спокойной, как Сергей Неволин, будет видно.

Как любил повторять Надин папа, никто не знает, что принесет завтрашний день, но нужно быть к нему готовым, чтобы он не застал врасплох.

Как это часто бывает, после черной полосы неудач в жизни Сергея Неволина наступил период относительного затишья. Правда, пришлось пережить дополнительную проверку санэпидстанции и пожнадзора, но по сравнению с допросами в прокуратуре это были мелочи. Несмотря на гнусный случай с заслуженным пенсионером, поток пациентов, как ни странно, увеличился, и Сергей с головой погрузился в работу, пропадая в клинике целыми днями.

Надя Головенко так и не позвонила, проигнорировав его готовность вести переговоры о сумме выплаты. Почему-то этот факт задел Сергея на непонятном ему, очень глубоком уровне, будто она швырнула ему в лицо его же деньги, презрительно отказавшись от возможности легко разбогатеть. Девушка не выходила у него из головы, поставив своим молчанием в крайне неловкое положение и словно сделав его виноватым. Неудобные мысли о том, как она, предельно одинокая и гордая, самостоятельно залечивает свои физические и душевные раны, не давали ему покоя. Он пытался не думать о ней, но ее размытый образ преследовал его неотвязно, заставляя испытывать странное чувство ожидания — будто она вот-вот должна зайти в кабинет и предъявить счет, который он уже готов был оплатить безо всяких переговоров. Но никого не было. Мысль о том, что она просто не хотела с ним встречаться и брать от него материальную компенсацию, не укладывалась в голове. Провинциальные девушки использовали любую возможность получить деньги, он для этой незнакомой Нади Головенко был легкой добычей, достаточно только протянуть руку. Но она на него охотиться не собиралась.

В этом неопределенном состоянии ожидания он все больше не понимал, как себя вести, если она вдруг появится. Еще сложнее было понять, почему он ее так долго и напряженно ждет. Это ожидание не давало покоя, будило в нем совершенно неожиданные ассоциации, вытаскивая из памяти давно похороненные за ненадобностью воспоминания.

…При кадетском корпусе был конноспортивный клуб. Курсанты два раза в неделю занимались выездкой, это входило в учебную программу. Однажды в конюшню привезли молодую трехлетнюю лошадку Лолу чистой кабардинской породы. Была она пугливая, первое время не подпускала к себе людей. Сергей, двенадцатилетний курсант, часто подносил ей на раскрытой ладони хлеб или морковь. Лола косилась на него коричневым влажным глазом, отворачивала голову с длинной черной челкой в сторону, храпела. Потом, привыкнув, стала аккуратно брать с ладони угощение, чуть касаясь кожи мягкими горячими губами.

Невысокая, изящная, с блестящей шкурой вороного окраса, под которой перекатывались сильные мышцы, она была настоящей красавицей, но с очень норовистым характером. Ее невозможно было что-либо заставить сделать силой. А вот на ласку она отвечала легко — достаточно было поговорить с ней, погладить твердые бока, постоять рядом, дать подсохшую горбушку. Еще ее можно было взять за уздечку и мягко, но уверенно повести за собой в манеж. Она доверчиво шла, осторожно переступая тяжелыми ногами. Сергей в этот момент ощущал себя с ней единым целым. Это было сладостное, щемящее чувство едва уловимой гармонии, которое возникало только между самыми близкими существами, и на очень короткое время. Удерживать его долго было невозможно.

Маленькая провинциалка, так неудачно попавшая под колеса его машины, заставила вспомнить это забытое ощущение близости — не физической, а более тонкой и оттого необыкновенно сильной. Сергей не мог забыть, как прикасался к ней — ее кожа была наполнена странной, едва ощутимой энергией, ему хотелось трогать ее всю. Также, как и лошадка Лола, она хорохорилась и не подпускала к себе, но стоило ее взять за руку, девушка доверчиво шла за ним, словно потерявшийся ребенок. Настроение легкой светлой грусти преследовало его теперь неотступно, будто приоткрылась тщательно запертая дверца где-то в дальнем уголке души, и оттуда повеяло чем-то необыкновенно хорошим, теплым, радостным, давно забытым. Это не давало сосредоточиться на работе, лишало покоя по ночам. В его взрослой жизни не было именно такой радости — немного детской, заставлявшей глупо улыбаться при виде ярко-синего неба и молочных облаков, похожих на белоснежных лошадей с длинными развевающимися гривами. Но ему эта глупая сентиментальность была не нужна, он легко избавился от мешающих бизнесу чувств еще в институте!

Сергей давно привык быть честным с самим собой, это защищало от возможных проблем. Постоянно задавая вопрос, что с ним стало не так, он, в конце концов, неохотно признал, что снова хочет увидеть эту девочку, и это странное желание не поддается никакой логике, как и строптивая, но такая ласковая Лола из далекой курсантской юности.

В один из дней, когда выдалось «окно» между приемом пациентов, он приехал к университету и внимательно изучил расписание занятий первого курса факультета экономики и финансов. Едва дождавшись четырех часов дня, когда должны были закончиться занятия, он вернулся, припарковался в отдалении и с необъяснимым волнением стал наблюдать за главным входом в корпус. Она вышла и спустилась по ступенькам. В дешевой бежевой курточке, едва прикрывавшей округлые бедра, синих джинсах и повязанном вокруг шеи ярком вязаном шарфе она показалась ему старшеклассницей. Лица ее он толком не разглядел, но отметил ровную смуглую кожу. Очень темные вьющиеся волосы, видимо, согревали ее вместо головного убора. Сергей ощутил ее грусть и усталость — по походке и чуть опущенным плечам, будто ей некуда было спешить, но она старалась бодро шагать вместе со всеми, чтобы не выдавать своего одиночества.

На работу Неволин вернулся разочарованным и пообещал себе выкинуть ее из головы — ничего особенного в ней не было, девчонка как девчонка. Кажется, она здесь ни при чем. Проблема, скорее всего, в его постоянной усталости, надо было срочно избавляться от навязчивых мыслей. Но твердое решение сделать это немедленно не спасло, стало только хуже. Теперь, когда он ее увидел, девушка неотвязно преследовала его — стояла перед глазами в своей бежевой курточке, как живая, и осенний ветер теребил ее длинные волосы. Ощущение непередаваемой нежности, которое он испытывал при мыслях о Наде Головенко, не было похоже ни на одно чувство, переживаемое им раньше, — разве что в детстве, когда он кормил с ладони яблоками молодую норовистую лошадку Лолу кабардинской породы и чувствовал кожей ладони ее теплые шершавые губы. Но детство давно прошло! Что с ним теперь не так?

Сергей разозлился. Надо было встряхнуться, вернуться к реальности. Он решительно набрал номер Лизы.

— Привет, занята?

— О! Как давно не виделись, Сереженька! Неужели встретиться захотел?

Голос у нее был мелодичный, грудной, в нем проскальзывала плохо скрываемая ирония. Лиза, старше его на три года, работала коммерческим директором в страховой компании и, как ему думалось, жизнью была абсолютно довольна. Веселая и беспечная, она казалась ему идеальной — просьбами не напрягала, в дела не вмешивалась, уму-разуму не учила, в постели была в меру свободной, в быту и на публике — иронично-сдержанной. Идеал, а не женщина!

Правда, Сергея раздражали ее насмешки, но в течение последних трех лет она была его единственной подругой, с которой можно было чудесно провести ночь, произвести впечатление на фуршете, посетить модную театральную премьеру, съездить в спа-отель на пару дней. После бурной череды любовных приключений, в которую он кинулся с головой с первого курса института, Лиза стала, наконец, его надежной проверенной любовницей. Относилась она к нему с легким оттенком снисходительности, милостиво разрешала проводить с ней время, и Сергея это вполне устраивало — после прощания он тут же забывал о ней и со спокойной душой занимался своим бизнесом. Такие отношения его полностью устраивали, других он уже не хотел. Иногда даже раздумывал, не позвать ли ее замуж — она была хороша внешне и во всех отношениях удобна для него.

— …Никак, соскучился, милый?

— Да. Как у тебя со временем?

— Вечером приеду. Купи еды, а то у тебя в холодильнике вечно пусто.

— Хорошо, куплю.

— Ну, до встречи, масик, цём-цём, — Лиза довольно хохотнула в трубку и отключилась.

После работы Сергей направился в супермаркет на Киевскую — там всегда можно было найти место для парковки. Он слегка соскучился по Лизе и уже предвкушал приятный вечер. Хотелось не торопясь выбрать хорошей колбасы, найти несколько видов редкого сыра, подумать о мясе, закусках и фруктах — на все это нужно было время. Впрочем, времени у него было достаточно, раньше девяти Лиза точно не явится.

Прежде чем войти в огромный продуктовый зал, он решил выбрать в «Атриуме» что-нибудь интересное для себя. Перед последним визитом Лизы, пару месяцев назад, он зачем-то купил «Истквикских ведьм» Джорджа Апдайка и с неожиданным удовольствием перечитал, восхищаясь сочно прописанным текстом. Продавщица, крупная девушка с разноцветными волосами, уложенными в виде взорвавшегося фейерверка, посоветовала ему Бориса Акунина — про следователя Фандорина, но Сергей Акунина уже читал. Повествование, изложенное в мрачно-кровавых петербургских оттенках, ему не понравилось, надолго вогнав в уныние.

Он скучающе разглядывал корешки новеньких книг на вертикальной вращающейся этажерке, пытаясь выхватить взглядом что-нибудь интересное, и вдруг в конце зала на пандусе, где расположилось скромное кафе, заметил Надю Головенко. Забыв про фантазийную продавщицу, завлекательно ему улыбавшуюся, он суетливо проскользнул за высокий стеллаж и стал жадно смотреть на девушку. Сердце сильно забилось, как будто она могла его увидеть, но это было невозможно — слишком далеко. И все же… Она сидела за пластиковым столиком, перед ней стояла чашка, с белого края которой свешивался хвостик заварочного пакетика. Не обращая внимания на посетителей магазина, девушка что-то внимательно искала глазами в раскрытой книге. Была она в светлом обтягивающем свитере — хрупкая, ладненькая, похожая издали на изящную фарфоровую статуэтку. Густые волосы были собраны на макушке и спускались на правое плечо пушистой темной гривой, ему вдруг безотчетно захотелось их потрогать.

Сергей глубоко вздохнул и заставил себя внимательно всмотреться, выискивая в ней что-то особенное, что его зацепило и не давало покоя уже столько времени, но ничего так и не увидел. Лиза была в тысячу раз эффектнее и женственнее. Но от Нади почему-то не хотелось отводить взгляд. Он вдруг вспомнил, как брал ее за тонкую кисть, промывал ободранный локоть и подумал, что в этом месте, наверное, остался маленький шрам, к которому можно осторожно прикоснуться губами. От этих мыслей стало жарко, кровь прилила к лицу, нахлынуло возбуждение.

Сергей резко опустил голову, словно Надя могла почувствовать его пристальный взгляд, посмотрел на собственные туфли, заметил пыль и окончательно расстроился. Так и не ответив на повисший в воздухе вопрос продавщицы с зелено-фиолетовыми волосами, он развернулся и кинулся прочь из «Атриума», пытаясь уйти от того, что понять пока был не в состоянии.

…Вечер с Лизой прошел, как все такие же вечера, — с шампанским, фруктами и зажаренным на гриле мясом, которое непередаваемо вкусно было есть горячим. И деньгами, которые он по традиции положил возле ее сумочки. Потом был секс, ничем не отличавшийся от того секса, которым он привычно занимался со своими женщинами раньше — в меру чувственный и страстный, чтобы доставить удовольствие и получить его самому, в меру отстраненный, чтобы контролировать происходящее. А потом, вопреки его надеждам отдохнуть, навалилась бессонница.

Сергей лежал, глядя в потолок, слушал сонное, с легким похрапыванием, дыхание Лизы и думал, что в его тщательно культивируемом благополучии есть что-то неправильное, от чего хочется бросить этот дом, Лизу, клинику, надоевших родственников — и исчезнуть где-нибудь в чужих северных широтах, устроившись в таежной глуши муниципальным доктором. И чтобы рядом была простая чистая неискушенная девушка — смотрела на него с обожанием, готовила борщи, жарила котлеты, не поддевала язвительными насмешками. Чушь! Так не бывает. Эта деревенская простушка наскучит ему уже через месяц, он быстро взвоет волком от ее пустых влюбленных глаз.

…Проснулся Сергей один. На тумбочке возле кровати лежала записка: «Масик, я уехала. Ты сильно устал. Тебе нужно взять отпуск. Может, съездим на побережье?» Он откинулся на подушки. Интересно, чем он ее разочаровал? Сергей отлично знал, что был на высоте, обязательную программу отработал на «отлично», никаких претензий с ее стороны быть не могло. Может, ей еще больше денег нужно? Нет, хватит обманывать себя! На самом деле, изменилось многое, и Лиза, вероятно, это почувствовала. Во время секса он думал не о ней.

После ночи остался тяжелый осадок. Ему больше не хотелось видеть Лизу и, тем более, вместе с ней где-то отдыхать. Дикое слово «масик», которое он до этого терпел, как дань обязательным женским сюсюканьям, окончательно вывело его из себя. Он почувствовал себя смертельно уставшим — будто опытная ласковая Лиза вытянула из него последние жизненные соки, сделав пустым, как использованное оцинкованное ведро на заднем дворе его клиники, — без чувств, желаний, с затаенной душевной тоской, которой не было ни причины, ни выхода. Чувствуя себя совершенно разбитым, Сергей с трудом поднялся с постели. Контрастный душ несколько поднял ему настроение. Выпив очень крепкий кофе, он уехал на работу, пообещав себе избавиться от глупых мыслей о Наде — это раздражало, мешало работать, настойчиво выбивало из привычной колеи. А после обеда вновь отправился к университету. Невыносимо захотелось увидеть ее, противиться этому желанию он больше не мог.

Взвинченный до предела, Неволин сидел в машине, не понимая, зачем тратит неизвестно на кого драгоценное время. На телефоне висели десять неотвеченных вызовов, но он отключил звук и трубку не брал. Заметив боковым зрением выходящую из корпуса Надю, он даже не повернул головы. Ему было хорошо известно, как она пойдет к переходу, — уставшая, с опущенными плечами. В этот момент он вдруг четко понял, что дело не в девушке, а в его отношении к ней. Если что-то мешает жить, надо встретиться с этим явлением лицом к лицу и понять его природу, чтобы как можно быстрее избавиться от напрасных иллюзий. Он твердо решил увидеться с девушкой в ближайшую субботу, поговорить и …разочароваться. Уверенность в том, что эта встреча полностью излечит его от заблуждений по поводу случайно подвернувшейся под колеса его машины провинциалки, принесла внезапное облегчение. С души будто упал камень, столько времени мешавший дышать. Он найдет, что сказать, чтобы не обидеть девочку — спросит, например, о здоровье, подарит милую безделушку на память и попрощается навсегда. Потом он улетит в командировку. Когда вернется — забудет про нее и женится на умной красавице Лизе.

Снова завибрировал мобильный, звонили из регистратуры:

— Сергей Владимирович, у вас первичный пациент. Записывать?

— Да, сейчас буду. Пусть ожидает.

Он энергично выехал на дорогу, дерзко подрезал засигналившие вслед «жигули» и помчался в клинику.

Конец ноября неожиданно подарил городу несколько теплых безоблачных дней. В субботу Надя пришла на занятия, рассчитывая после пар, как всегда, погулять в парке, а потом, когда подступят сумерки, поехать в «Атриум». Южное предзимнее солнце растопило осеннюю хандру, ее настроение впервые за долгое время стало приподнятым. Захотелось побаловать себя — купить в пекарне булку и съесть ее, еще теплую, запивая холодным молоком. Именно это она и решила сделать сразу после занятий, предвкушая наслаждение горячей сдобной выпечкой. Неожиданно в аудиторию вошла секретарь из деканата и объявила, что преподаватель заболел, замены нет, занятий не будет. Группа обрадованно зашумела — в таких редких случаях было принято всем вместе посидеть в кафе или побродить по магазинам. Лишних денег на кафе у Нади не было, а болтаться перед витринами с язвительными однокурсницами точно не хотелось. Она боялась насмешек, на которые так и не научилась правильно отвечать. Торопливо попрощавшись, она быстро пошла пешком в сторону центрального автовокзала — подальше от университета и надоедливой Лилички.

Идти было недалеко, всего две остановки. Надя искренне расстроилась от такой резкой перемены планов, ей сложно было сразу придумать, чем заняться. Но день был настолько хорош, что она внезапно задумалась о поездке в Алушту и удивилась, почему эта мысль не приходила в голову раньше — море было всего в часе езды через Ангарский перевал. Именно там, в Алуште на причале, она когда-то мечтала выпить на причале кофе в бумажном стаканчике. И забыла! Напрочь забыла! Видимо, слишком долго тянулось примирение с новой реальностью, и она не замечала того хорошего, что было совсем рядом и могло ей помочь пережить тоску по дому.

Очереди в кассу не было. Через десять минут девушка сидела в новеньком автобусе, глядя в окно. Настроение у нее стало странным. Впервые за последние три месяца она позволила себе потратить тщательно рассчитанные деньги на незапланированную поездку. Больше того, она собиралась пить дорогой кофе и осязаемо представила себе, как горячая жидкость будет обжигать губы, а она, подставив распущенные волосы ветру, сощурится, всматриваясь в горизонт. Волны будут с шумом накатываться на берег, и где-то далеко на горизонте она обязательно увидит сейнер. Еще будут чайки, с сердитыми криками летающие над прибоем или важно разгуливающие по пляжу. Эта картина оказалась настолько реальной, что девушка испытала прилив всепоглощающего счастья, на долю секунды накрывшего ее теплым потоком и тут же отхлынувшего прочь. Но осталось неосознанное предчувствие, наполнившее спокойной уверенностью в том, что именно сейчас, в данный момент, она все сделала правильно, денег жалеть не нужно. Этот серебристый автобус, озабоченные поездкой пассажиры и асфальтированная платформа — самое лучшее, что могло случиться с ней именно в этот день.

…Автобус быстро выбрался из города, вдоль трассы проворно замелькали сонные селения Перевальненской Долины, залитые солнцем и наполненные леностью выходного дня, их сменили предгорья. Скоро за окнами показались серые дремлющие леса по дороге на Ангарский перевал. Над ними на вершинах гигантских скал лежали, зацепившись за края, плотные облака, похожие на густые взбитые сливки. Надя слушала в наушниках музыку, лениво разглядывала мелькавший за окном автобуса лес, раздумывала о том, что произошло с ней на платформе, и пыталась вернуть мимолетное ощущение счастья. Не получалось. Но само воспоминание о том, что это волшебство так нежданно с ней случилось, согревало, с ее лица не сходила улыбка.

И вот, наконец, она в Алуште, щедро наполненной горьковатым запахом прямых, как свечи, кипарисов и старых раскидистых елей. Выйдя из автобуса и вдохнув смоляной воздух, Надя остро пожалела, что не приезжала сюда раньше. Контраст между залитым солнцем прибрежным городом и мрачными осенними аллеями Воронцовки был таким разительным, что девушка громко рассмеялась и почти бегом направилась к набережной.

Она купила кофе в высоком бумажном стаканчике и направилась с ним в самый конец бетонного причала, который далеко уходил в море, резко обрываясь над его пугающей бирюзовой глубиной. Ее мечта начала сбываться, и это оказалось так легко, что захватывало дух. Неподвижно застывшие рыбаки с удочками не обратили на нее никакого внимания. Горластые чайки с пронзительными криками летали в небе, прибой шумел, забрасывая на пляжную гальку белоснежную пену, она немедленно сползала обратно, шипя и пузырясь. Надя остановилась у бетонного края причала, с которого можно было шагнуть прямо в море, и стала смотреть на волны — маслянисто-густые, изумрудные. Вслушиваясь в звуки вокруг, она старалась запомнить неповторимый морской запах, глубоко вдыхая его всеми легкими.

Впервые за последние месяцы вынужденного одиночества вернулось к ней забытое ощущение полной, всепоглощающей внутренней свободы, которую так надолго отняли городские осенние сумерки, и она дала себе слово, что после этого замечательного солнечного дня ее жизнь станет другой. Какой именно, она еще не знала, но расстраиваться по пустякам ей больше не хотелось. Во всяком случае, сюда она теперь будет возвращаться постоянно.

Вдруг справа кто-то остановился, и знакомый голос весело проговорил:

— Я тоже люблю приезжать сюда, когда нет отдыхающих. Мне нравится пить на этом причале горячий кофе. Зимнее море завораживает.

Не веря своим ушам, она медленно повернула голову и увидела Сергея Неволина. Он сделал глоток кофе из такого же бумажного стаканчика и внимательно посмотрел на нее. Его темно-серые глаза смеялись, в них мелькали лукавые искры. Надино сердце сильно забилось, руки неожиданно вспотели. Он был очень симпатичный, совсем не строгий, в нем не осталось ни следа той чопорности, которая так напугала ее в первую встречу. И да — она бы ни за что его не узнала, если бы случайно встретила и захотела извиниться за аварию на пешеходном переходе, сейчас он был совсем другим. Надя на секунду зажмурила глаза и снова широко открыла их, надеясь, что он исчезнет, — она так часто о нем думала, что теперь он наверняка ей мерещился.

— Здравствуйте, Надежда Васильевна, — Сергей несколько церемонно поклонился в ее сторону, — вы сегодня заняли мое место, поэтому вам придется составить мне компанию. Или опять сбежите с криком «нет» и в слезах?

Это было так внезапно, что девушка густо покраснела, отрицательно замотала головой и нервно рассмеялась. Все слова из головы исчезли, осталась звенящая пустота, она не понимала, что отвечать. Каким-то остаточным чутьем она осознала, что выглядит крайне нелепо — с изумленными глазами и горящим от стыда лицом, но что сделать, чтобы прекратить это, не знала.

Взгляд его вдруг стал глубоким, глаза потемнели, сделавшись пепельными, улыбка исчезла с лица, будто он, наконец, что-то разглядел в ней и бесконечно удивился этому. Сергей подошел вплотную, заслонив море, небо и чаек, отнял стаканчик, поставил вместе со своим на чугунную швартовочную тумбу, потом взял горячими ладонями ее лицо и очень нежно прикоснулся сухими теплыми губами к ее губам.

— Я скучал по тебе и ждал звонка, — он сказал ей это просто, как своей хорошо знакомой подруге, а потом прижал к себе, будто действительно невыносимо соскучился.

Надежда от неожиданности уперлась сжатыми кулачками в его грудь, инстинктивно пытаясь освободиться, но он не отпустил, словно ему было важно удержать ее. Почувствовав его мягкое сопротивление, она вздохнула, расслабилась и, соединив руки за его спиной, доверчиво приникла к нему всем телом. Сердце ее бешено колотилось, он это чувствовал и наслаждался этим биением. Вместе им стало тепло, уютно, необыкновенно хорошо.

Ни с кем из своих любовниц Сергей не смог бы вот так обняться и просто постоять на причале над волнующимся морем. Это оказалось очень светлое ощущение — чувствовать, как она взволнована и смущена, вдыхать нежный, девический запах ее волос. Он снова нашел ее губы и стал целовать так, будто они занимались этим много раз и давно привыкли делать это, не замечая, что происходит вокруг. Впервые за последние десять лет его не трогали внешние приличия, не беспокоило нарушение с таким трудом созданного статуса бизнесмена — будто он снова был влюбленным семнадцатилетним мальчишкой, и эти поцелуи оказались верхом его юношеских мечтаний.

Надю снова накрыла горячая волна счастья, как будто она долго-долго ждала чего-то неизвестного и только теперь, дождавшись, поняла, чего именно: его жадных губ, этого замечательного запаха кофе, волнующегося моря и звонких криков чаек в пронзительно синем небе. Он гладил ее по спине, обнимал, и она искренне удивлялась, какие у него большие и крепкие руки. Потом они устали целоваться и отодвинулись друг от друга. Надя испуганно оглянулась на рыбаков, но они по-прежнему глядели на волны, будто навсегда были зачарованы их безостановочным движением. Ей показалось, что ближайший из них улыбается.

— Ну, здравствуй, можно на «ты»?

— Здравствуйте, Сергей. Здравствуй. Можно…

— Почему ты не позвонила? Я каждый день ждал твоего звонка.

Он подал Наде ее кофе, взял за руку и уже не отпускал. Она смотрела на него во все глаза.

— Почему ты на меня так смотришь?

Девушка снова залилась краской, отвела взгляд и возбужденно ответила первое, что пришло в голову:

— Вы… Ты не поверишь, но я всем рассказываю, что у меня есть парень, очень похожий на тебя, на вас… на белой машине. Даже звоню, и вы… ты мне как бы отвечаешь и тоже звонишь иногда. У меня какой-то придуманный номер забит. И вроде бы бегаю к тебе на свидания. У нас в группе по-другому просто нельзя, иначе засмеют. Я же из провинции! У нас на провинциалок травля…

Боги, боги, да что с ней происходит? Какую чушь она несет! Зачем она ведет себя так по-детски с незнакомым взрослым мужчиной? Неужели море совсем отняло у нее разум? Нет, поистине, она неисправима — глупая, наивная девчонка… Он опять будет смеяться над ней!

Но Сергей очень внимательно, словно перед ним стояла старательная ученица, выслушал сумбурное объяснение.

— А зачем ты обманываешь? Не легче ли встречаться по-настоящему?

— Не получается, на меня никто не обращает внимания.

— Странно, что не обращает. Ты очень хорошенькая. Или это ты ни на кого не смотришь? — он чуть улыбнулся ей.

Надя смутилась и отвела глаза в сторону. Он задал такой вопрос, на который трудно было ответить, не задумываясь, и она решила не отвечать.

— Почему ты не позвонила, если думала обо мне?

— Я порвала записку с номером — хотелось вернуть тебе деньги и телефон, но поняла, что это было глупо. Они мне были нужны. Я очень злилась — сначала на тебя, а потом на себя.

— Любая на твоем месте воспользовалась бы ситуацией и вытребовала у меня не только деньги и телефон.

— Нет, это мерзко. Может, у вас в городе так принято, но я — не могу. И знаешь, это так замечательно, что я тебя сегодня встретила, потому что жалела о своем поведении и мечтала извиниться. Прости меня, ты действительно искренне пытался помочь. Даже яблоки купил. Очень вкусные. А я вела себя, как невоспитанная деревенщина. Представляю, что ты тогда обо мне подумал!

— Ты меня поразила своим поведением.

— Я тебя оскорбила?

— Нет, в моем случае это невозможно. Просто ты слишком отличалась от знакомых мне девушек, показалась гордой, испуганной, обиженной и несчастной. Что удивительно, при этом ты настойчиво пыталась доказать мне, что я неотесанный болван. И это вместо того, чтобы обольстить и воспользоваться ситуацией! Я, на самом деле, был тогда так напуган, что готов был выполнить любые твои требования. Даже жениться.

Надя от души рассмеялась и покачала головой.

— Нет, жениться не нужно, у меня впереди четыре курса учебы. И потом, я сама была виновата в том, что ты на меня наехал. Скажи, почему ты тогда сказал, что я твоя жена?

— Это психологический трюк, чтобы отвлечь внимание толпы и твое, в том числе. Пока ты раздумывала, мне удалось усадить тебя в машину и быстро увезти с места происшествия, пока не приехала милиция и не стала писать протокол. Ты даже не представляешь, как я тогда струсил! У меня были проблемы с прокуратурой, как раз милиции в тот день мне не хватало больше всего!

Надя подняла на него изумленные глаза, испугавшись слова «прокуратура».

— Пошли, — он рассмеялся и взял ее за руку, — только прошу тебя, не сопротивляйся больше. Сегодня ты будешь исполнять все мои желания, и тогда я тебя прощу по-настоящему.

Надежда насторожилась, потянула руку назад, лицо ее напряглось.

— А какие у тебя желания?

Он расхохотался искренне, заразительно, даже хлопнул себя ладонью по бедру.

— Ну, ты и дикарка! Я хочу обедать! Вместе с тобой! А потом я тебя снова поцелую, пошли, — и, не слушая ее больше, уверенно повел ее за собой на набережную.

Это был безумно счастливый и одновременно самый сложный день в ее жизни.

Надя впервые обедала в ресторане с молодым мужчиной — интеллигентным, воспитанным, который ей невероятно нравился, — и панически боялась сделать что-то не так. Отрезая кусочек отбивной, она уронила нож, потом чуть не перевернула солонку и долго раздумывала, смешивать ли салат, сложенный аккуратной горкой. Поймав несколько раз ее напряженный взгляд, Сергей попросил не заботиться о правилах и сам перемешал ей салат, даже слегка посолил. Он улыбался, шутил, веселился, вел себя совершенно непринужденно, словно она была его младшей сестренкой. Это заставляло девушку искать подвох в каждом его слове или жесте — ей казалось, что он немного переигрывал. Но к концу обеда она незаметно для себя расслабилась, завязался разговор.

Скоро она узнала, что он закончил кадетский корпус в Киеве, готовился в военную академию, но потом поступил в мединститут и стал врачом. О себе Надя, конечно, выложила все, как на духу — о мечтах отлично учиться, параллельно осваивать психологию и планах работать в бизнесе. Даже зачем-то рассказала про изящные туфли на каблуках, которых у нее никогда не было, но которые она будет обязательно носить на работе. Почему-то ей захотелось довериться этому необыкновенному парню, который был старше на целых десять лет и казался таким взрослым. Рядом с ним она почувствовала себя защищенной — от него исходило тепло, сила и какая-то потрясающая уверенность в том, что именно ее он не обидит никогда.

Надю очень занимал вопрос, который она хотела задать и не решалась. Ей было крайне любопытно, что она услышит в ответ — приятный слуху обман или нечто неопределенное. Она была уверена, что правду он ей точно не скажет. Но любой из вариантов ответа помог бы ей лучше понять, какой он, этот Сергей Неволин, так случайно оказавшийся рядом с ней на причале. Лучше бы он ее приятно обманул, тогда стало бы ясно, что она ему интересна. Размышляя, как правильно подобрать слова, Надежда отвлеклась от разговора, и Сергей спросил первый:

— Ты о чем-то задумалась?

Она с благодарностью посмотрела на него, подцепила ложечкой вишенку с мороженого, с наслаждением съела.

— Да, меня кое-что беспокоит.

— Что? — Сергей удивился тому, что девушку в такой замечательный момент может что-то беспокоить, и слегка насторожился, с внезапной тоской подумав, что она, наконец, заговорит о деньгах.

— Наша встреча, — Надя вдруг неожиданно смело посмотрела ему прямо в глаза. — Так не бывает, мне кажется, что я чего-то не знаю.

В какой-то неуловимый момент потеряв контроль, он смутился и отвел взгляд. До этой минуты Сергей мастерски управлял ситуацией, обольщая маленькую нежную Надю Головенко, с удовольствием забавляясь ею и не думая, к чему это приведет. Во всяком случае, ему так хотелось — не думать. И вдруг он резко опустился на землю. Перед ним сидела предельно серьезная девушка, не способная лгать сама и отлично чувствующая чужую ложь. Она в один момент перевернула ситуацию, хотя, на первый взгляд, была перед ним вся, как на ладони. Он должен был теперь решить — играть дальше в начатую им безобидную, ни к чему не обязывающую игру-свидание, или переступить границу, за которой начнутся новые пугающие отношения. Сергей заколебался. Наверное, лучше всего было бы красиво попрощаться. Дать денег, в конце концов. Ну, почему он не уходит? Это же так просто!

Надя, внимательно наблюдая за ним, увидела, как он резко изменился в лице. Исчезла его ненатуральная игривость, она снова увидела его настоящего — серьезного, сосредоточенного, очень взрослого. Он чуть заметно вздохнул и отвел взгляд в сторону. Помолчал.

— Да, ты права. Наша встреча не случайна…

Теперь уже Сергей совершенно откровенно рассказал ей о том, как ждал ее, приезжал к институту, видел ее в «Атриуме», как проводил ее на автовокзал, а потом поехал за ее автобусом к морю. Он почувствовал после этого признания необыкновенное облегчение, словно снял давившую маску — такую приятную и надежную внешне, но почему-то рядом с Надей сделавшуюся некомфортной.

Надежда после его слов задумалась. Он, такой взрослый и холодный во время аварии, вдруг сказал правду, это было невероятно. Зачем так откровенничать в первую встречу? А, может, ему все это настолько безразлично, что правда уже не имеет значения? Девушка была озадачена, так ничего и не прояснив для себя, ситуация стала еще более запутанной. Нет, лучше бы он солгал!

«Какая же она хорошенькая!» — эта мысль вызвала у него острую тоску, будто он видел эту малознакомую девушку в последний раз, но, уже попробовав на вкус ее губы, пахнущие кофе, понял, что будет думать о ней безостановочно.

— Пойдем, погуляем! У нас еще много времени.

— Да, — она мягко улыбнулась ему, — с удовольствием!

…Он так и не поцеловал ее в этот день. Вместо этого брал то за руку, то под локоть, как будто эти ненавязчивые знаки внимания давали ему возможность чувствовать ее рядом. Был он уже не так оживлен, как до обеда в ресторане, но показался Надежде более естественным. Временами она чувствовала, что он не знает, как себя вести и молчал. Путаясь в мыслях, она пыталась заполнить паузы ничего не значащими фразами, ощущая себя по сравнению с ним глупой и суетливой, но виду он не подавал и вежливо отвечал на ее вопросы. Они не торопясь обошли все лавки с сувенирами, внимательно разглядывая пестрые лотошные товары, потом катались по заливу на миниатюрном катере. Он обнял ее за плечи, прижал к себе, защищая от ветра, то и дело поправлял ее волосы, норовившие закрыть лицо. Его губы были совсем близко возле ее виска, Надя чувствовала его дыхание. Ей очень хотелось повернуть голову и поцеловать его самой, но она так и не решилась это сделать.

После того, как они, замерзшие, вернулись на берег и выпили горячий кофе, Сергей предложил подняться по узкой извилистой улочке в центр Алушты полюбоваться церковью, золотистый купол которой отлично просматривался с моря. Разговаривать им уже не хотелось, они оба устали и шли рядом так спокойно, как будто знали друг друга много лет. Спускавшиеся им навстречу лысый дедок с маленькой седой бабулькой — степенные, аккуратно одетые — зачем-то приветливо улыбнулись ей. Девушка рассеянно улыбнулась в ответ и тут же забыла про них, она мечтала о том, чтобы этот кривой тротуар в гору никогда не заканчивался — так ей было хорошо держать свою ладошку в его большой горячей руке.

Увидев на площади магазин сувениров, Сергей открыл стеклянную дверь, и, не отпуская Надину руку, вошел вместе с ней в тесное помещеньице. Там было много интересных вещей — милые статуэтки, резные шахматы, искусственные цветы. У Нади разбежались глаза, и она, растерянно потоптавшись, остановилась возле шахмат. Но Сергей не дал ей осмотреться и повел к стойке с шелковыми платками и палантинами. Оживившись, он долго выбирал что-то особенное, прикладывал к ее лицу и в конце концов остановился на теплом шерстяном шарфе нежного оливкового цвета. Надя стала отказываться — вещь была непомерно дорогой, но Сергей ее не послушал. Расплатившись, он сразу аккуратно замотал его вокруг ее шеи, бережно расправив и уложив сверху длинные волосы. Наде на миг показалось, что он залюбовался ею, но она отогнала от себя эту мысль, как неразумную и преждевременную.

Вернувшись к стоянке, они сели в машину и поехали сквозь тяжелые сумерки мимо гор, покрытых спящим лесом. Фары встречных машин слепили глаза, в салоне было тепло, звучала медленная музыка. Надя, наполненная впечатлениями, прислонилась к стеклу, уютно устроившись на новом мягком шарфе, который она свернула в виде подушки, и думала о прошедшем дне. Наверное, они больше никогда не увидятся. Почему-то такие мысли не пугали — это странное свидание с незнакомым мужчиной было похоже на законченный состоявшийся роман. Ей еще долго предстоит осмысливать, как это произошло, и, наверное, хранить в душе этот день, как светлый подарок судьбы. Она, конечно, не девушка его круга, но уже за то, что он провел с ней — такой наивной, непосредственно глупенькой — целый день и ничем не выдал своего раздражения, Надя была ему искренне благодарна.

Когда они въехали в город, он неожиданно прервал молчание:

— Я живу один. Поедем?

Надя энергично замотала головой.

— Нет.

Испугавшись, мельком взглянула на него. Что же она делает? Опять «нет»! Наверное, надо как-то по-другому. Но как это возможно — вот так сразу поехать и остаться с ним наедине? Нет! Тысячу раз нет! Ей это не нужно!

Он печально улыбнулся уголками губ:

— Я так и думал. Хорошо, в другой раз.

Ее настроение моментально испортилось, будто произошло нечто ужасное, что уже невозможно исправить. Она отвернулась и стала напряженно смотреть в окно. Сергей молча довез ее до общежития, остановился, и, когда она попыталась выскочить прочь, резко развернул ее и долго, с наслаждением, целовал — прижимая к себе, стискивая ее плечи, — будто думал об этом всю дорогу и дал себе, наконец, волю. Она неумело отвечала ему, надеясь навсегда запомнить новое ошеломляющее чувство всепоглощающей близости, накрывшее ее всю — до кончиков пальцев ног. Невыносимо захотелось остаться с ним, ощутить его горячие ладони всем своим внезапно взбунтовавшимся телом, которое непроизвольно потянулось ему навстречу. Еще секунда, и она готова была стащить с него свитер, обхватить взмокшими ладонями его сильную спину, почувствовать запах кожи. Будущее для нее перестало существовать, осталось настоящее, и в нем было только ее желание — мощное, неудержимое, словно внезапно проснувшийся вулкан.

Вдруг Сергей резко отодвинулся и, придерживая ее за плечи, напряженно посмотрел в глаза, будто мог что-то разглядеть в темноте. Это произошло так неожиданно, что она в первый момент ничего не поняла и замерла, тяжело переводя дыхание. Нежно, едва касаясь, он провел пальцами по ее горящей щеке, поправил новый шарф, вздохнул с сожалением и легонько подтолкнул к двери.

— Иди, милая.

Она в ужасе отшатнулась от него, будто этот взрослый опытный мужчина, спровоцировав ее своими требовательными поцелуями, заставил совершить нечто непотребное и подсмотрел это. Спохватившись, она толкнула дверь, неуклюже сползла с высокого сиденья и, не оглядываясь, быстро пошла прочь — опустошенная, почти неживая от жгучего стыда. Как теперь жить с этим стыдом дальше, она не знала. Телефонный номер Сергей у нее так и не спросил.

В тот вечер Надежда неподвижно лежала на кровати, отвернувшись к стене, вспоминала каждую минуту прошедшего дня и равнодушно сожалела о том, что произошло в машине. Хотелось плакать, но почему-то не было слез. Что теперь ей делать со своими новыми пробудившимися чувствами, девушка не знала. «Как жаль, — думала она, — я опять вляпалась в очередную неприятность. Так хорошо все было, жизнь наладилась, наступил покой. А теперь мне придется собирать себя заново, запрещая думать о нем. Обидно! Я совершенно не готова жить в этом городе, он будто выталкивает меня обратно, придумывая новые и новые испытания. Насколько меня хватит, как долго я смогу сопротивляться? Ненадолго, сил не осталось совсем».

Уснула она с твердой уверенностью в том, что никогда его больше не увидит.

…После субботнего дня, так неожиданно проведенного в Алуште вместе с Надей Головенко, Сергей не спал всю ночь, уверенный в том, что совершил непоправимую ошибку. Он ворочался в постели, перекидывался с боку на бок, собственное тело казалось ему тяжелым и неуклюжим. Девушка стояла перед его глазами, как живая, — смеялась, поправляла волосы, возбужденно дышала, целуясь. А когда он начинал забываться, немедленно окунался в жаркие изматывающие сны. Просыпаясь, шел в ванную, долго стоял под душем, возвращался в постель, пробовал уснуть, и все повторялось сначала.

Никто и никогда из знакомых женщин не дарил ему столько новых ощущений. Они слишком любили свою независимость, стараясь выдерживать дистанцию. Это проявлялось и в том, как они, получив от него деньги, оплачивали собственные счета по принципу «ты меня содержишь, но решаю я самостоятельно». И в том, как они изо всех сил старались хорошо выглядеть перед ним во время секса, думая вовсе не о сексе, словно это действие было досадным, но необходимым приложением к их тщательно культивируемой красоте. Как ни странно, ему раньше это нравилось, и он не задумывался о таких сложных вещах, отодвигая своих женщин на второй план. На первом у него была работа — он в ней жил, он в нее сбегал от личных проблем. И, если бы не естественный зов природы, он бы на ней «женился», напрочь забыв о противоположном поле.

Неискушенная отношениями Надя Головенко о женской независимости еще ничего не знала. Она трогательно отводила глаза, забавно стеснялась, а потом забывала о стеснении и с восторгом отвечала на его требовательные поцелуи. Ей в этот момент было глубоко безразлично, как она выглядит. Она сливалась с ним доверчиво и безоговорочно, темпераментная от природы и сама пугающаяся этого.

Мысли — обескураживающие, неудобные, такие же горячие, как и его возбужденное тело, безостановочно неслись по кругу, не давая покоя. Он давно не признавал пылких чувств, считая их проявлением слабости. Холодный и рассудительный, Неволин отрицал любовь так же, как и астрологические прогнозы. Он давно упорядочил эту сторону своей жизни — если желание появлялось, он его удовлетворял и быстро забывал о предмете вожделения, пока в нем снова не возникала необходимость в силу каких-либо природных циклов. Так было с Лизой. Надя своим появлением взорвала его мир, сделав его самого обнаженным и максимально чувствительным перед собственными инстинктами. Он не понимал теперь, как себя вести и что делать — она как будто была рядом постоянно, мешала думать, заставляла обостренно чувствовать. Если они с Надей вдруг станут близки, что маловероятно, эта доверчивая, но очень неглупая девочка войдет в его жизнь целиком, займет в ней неподобающе огромное место, заставит потесниться всех, к кому он привык, сделает зависимым от себя. Его отлично налаженное существование рухнет окончательно, все вокруг станет зыбким и неясным, и придется заново, с нуля, выстраивать каждый день…

Под утро он забылся кошмарным сном и едва не проспал приход Ольги Тимофеевны, которая по воскресеньям приводила в порядок его холостяцкое жилье. Она приготовила кофе, поговорила с ним о погоде, перипетиях пенсионной реформы и новых штрафах для автомобилистов, по-матерински предостерегая быть осторожным на дороге. Стало легче. К обеду он собрал дорожную сумку, проверил заранее купленный билет, документы и, сев в «тойоту» направился в аэропорт. Он мчался так быстро, словно хотел сбежать из города — подальше от Нади и своих новых пугающих ощущений. Успокоился Сергей только в самолете, твердо решив, что видеться с ней он больше не будет. Его жизнь давно устоялась, была понятной и предсказуемой. Не было никакого смысла ее менять. А влечение, как он надеялся, скоро пройдет.

Неволин любил медицинские выставки, давно чувствуя себя в их праздничной атмосфере комфортно. На этой декабрьской, последней в году, было богато от обилия современной медицинской аппаратуры, ярко от множества огней, людно и суетно. Переходя от стенда к стенду, Сергей энергично здоровался, пожимал руки, весело похлопывал знакомых по плечу, обсуждал новинки, приценивался, узнавал, что нового. Рабочих задач было более чем достаточно, и он воспрянул духом, почувствовав привычный деловой азарт. Вечером, до предела уставший и голодный, Неволин вернулся в гостиницу. После душа и короткого отдыха спустился в ресторан, плотно поужинал, заказал кофе. Вдруг от едва освещенной барной стойки отделился посетитель и, приветливо махая рукой, направился явно к нему. Сергей удивленно присмотрелся, а узнав, обрадовался. Это был его однокурсник Эдик, женившийся сразу после выпуска и благополучно осевший в Полтаве.

— Привет, дружище Сергей, — они обнялись. — Я тебя целый год не видел! Сегодня хотел подойти, но не успел — ты сбежал. Как здорово-то!

Они некоторое время болтали о знакомых, делились новостями, с удовольствием выпили за рождение второго сына Эдика. Вечер в присутствии давнего доброго друга весело покатился, словно бильярдный шар по зеленому сукну. Неволин с наслаждением расслабился, радуясь, что все проблемы, наконец, исчезли.

Вдруг Эдик как бы невзначай спросил:

— У тебя неприятности? Глаза грустные, и вообще, ты там, в павильоне, какой-то потерянный сегодня был. Сам не свой.

Оп! Шарик со стуком ударился о бортик стола и нырнул в лунку, остановив плавное течение времени. Сергей досадливо поморщился. Сказать или не сказать? Ну, чем ему может помочь Эдик, давно счастливый со своей Ленкой и уверенный, что это навсегда? Сергей вдруг отчетливо понял, что ему действительно необходимо было с кем-то поговорить — не идти же с такими глупостями к психотерапевту! Его проблема болезненно ворочалась в груди, словно захвативший его инопланетный «чужой», и, как бы он ее не прятал внутрь, на самом деле не давала покоя. Хорошо, пусть это будет старый добрый друг. Через два дня они попрощаются и разъедутся до следующей выставки, Эдик о нем забудет. А ему, возможно, станет чуть легче.

Сергей, отчетливо представив Надю, ответил другу, словно кинулся в воду с обрыва.

— Я встретил девушку, которая мне абсолютно не подходит.

Эдик подцепил вилкой жирную черную маслину, отправил в рот, понимающе ухмыльнулся, в его глазах мелькнула скука.

— Она проститутка?

Сергей горько усмехнулся в ответ.

— Нет, наоборот. Кажется, она провинциально невинна.

Эдик перестал жевать и удивленно поднял густые черные брови.

— Ну, в нынешней провинции редко встретишь невинность, там как раз это качество давно не в моде. Что же тебя смущает? Боишься ее испортить? Как-то я в тебе раньше излишнего благородства не замечал. Или она против?

Сергей расстроился, благодушное состояние исчезло напрочь.

— Да нет, она, похоже, влюбилась в меня. Или я в нее… Короче, я запутался. Если у меня с ней будут отношения, я не смогу ее оставить, это как-то совсем низко.

— Не загадывай наперед, мой друг, оставить девушку можно всегда, особенно с квартирой и машиной.

— Понимаешь, она не охотница за приданым. Это девушка для серьезных отношений, очень проблемная. А я не хочу проблем.

— А какие с ней могут быть проблемы?

— Она удивительно доверчивая, будто не знает боли. Ей всего двадцать три.

— Какая прелесть! Самый лучший возраст для любви! Кажется, плохо твое дело, — Эдик лукаво улыбнулся, словно видавший виды сатир. — А кто тебе тогда нужен? Суперженщина Лиза, разменявшая четвертый десяток? Кстати, тебе нравится кличка «масик»? Она так называет не только тебя, но и всех остальных особей мужского пола. Сам слышал, когда вы приезжали вместе к нам в Полтаву. Пока ты с медпредставителями разговоры разговаривал, она очень сексуально общалась с другим «масиком».

Сергей на мгновенье представил себе семейную жизнь с Лизой — властной, самоуверенной, легко распоряжающейся им и его имуществом, свободно воркующей по телефону с чужими «масиками» и содрогнулся. На какой-то неопределенный миг Лиза показалась ему чудовищем, способным легко уничтожить не только его деньги, но и его самого. Мысль была мерзкой, и он тут же отбросил ее прочь, списав на действие алкоголя.

К концу вечера они с Эдиком напились вчистую. Эдик сказал, что сразу после приезда в Полтаву разведется с Ленкой. Сергей хорошо запомнил, что они пообещали друг другу никогда не жениться, скрепили свое обещание клятвой и разошлись. Он с трудом добрался до номера, кое-как разделся и зарылся в чистую постель, с наслаждением провалившись в долгожданный сон. Проснулся ближе к обеду с тупой ноющей болью в голове, переживания по поводу Нади показались надуманными. Ему стало смешно, что он столько внимания уделил этой малознакомой девушке, и был рад, что, наконец, избавился от дурного наваждения.

Оставшиеся полтора дня он напряженно работал. Голова продолжала болеть, мысли ворочались с трудом, но это не помешало ему закончить все свои дела. Вечером он с чувством выполненного долга вернулся в гостиницу, надеясь как следует отдохнуть, но последняя ночь в Киеве снова оказалась бессонной. Не выспавшийся, злой, Сергей после утренней встречи с партнерами направился в аэропорт с твердым намерением сразу после возвращения сделать Лизе предложение. Пусть будет «масик». Во всяком случае, она его ничем не напрягала, от работы не отвлекала, и это для него было главное.

Новая учебная неделя началась, как обычно, — надоевшим звонком будильника, воспитавшим в Надежде стойкое раздражение. Потом была одуряющая дремота на первой паре, повторяющиеся сплетни об ухажерах смертельно надоевшей старосты, навязчивые мысли о том, как распределить деньги до воскресенья и неистребимое желание сытно поесть. С тех пор, как стало холодно, есть ей хотелось постоянно. Надя мечтала о горячих мясных отбивных с хрустящей корочкой, салате оливье с докторской колбасой, мамином слоеном пироге с яблоками и корицей. Еще очень хотелось попробовать бисквитный торт с фигурными кремовыми розами, взбитые сливки в стеклянной вазочке и замороженную ежевику, которая свободно продавалась в супермаркете, но стоила безумно дорого. Все эти гастрономические изыски были Наде не по карману, но она знала, что от души побалует себя хорошей едой дома, на каникулах. Это ее немного подбадривало. А сейчас у нее тянулась обыкновенная служба — как у новобранца в армии. Надо было просто терпеть и дожидаться праздников.

Ей почти удалось не думать в этот день о встрече в Алуште на причале — совершенно невозможной, из какого-то неясного параллельного мира с белыми чайками и равнодушными к целующимся парам рыбаками. К счастью, постоянно размышлять об этом было некогда. Но временами появлялось томительное чувство вины от того, что она так опрометчиво «сделала» незнакомого ей Сергея Неволина своим «парнем» и хвасталась им в группе. «Не буди лихо, пока оно тихо», — любила говорить бабушка. Кажется, Надя его разбудила. Своими взрослыми требовательными поцелуями этот молодой мужчина потревожил в ней нечто до этой поры спящее, незнакомое и опасное — то, с чем она теперь боялась не совладать. Ей очень понравилось, как он дышал, двигался, смотрел, трогал пальцами кожу на ее щеке и гладил волосы, когда примерял новый шарф. Она стыдливо представляла себе, что случится, если снять с него одежду, какая у него кожа на ощупь и какой он весь сам. От этих мыслей сердце начинало лихорадочно биться, кровь приливала к лицу. Она закрывала пылающие щеки ладонями и, чтобы никто не заметил, наклонялась низко над тетрадью, пережидая, пока жар схлынет, а сердце успокоится.

С трудом дождавшись конца учебного дня, Надежда ушла в осенний парк и несколько часов бродила там под стареньким зонтом. Аллеи терялись в послеполуденном сумраке. Моросящий дождь вовсю припустил после обеда и, кажется, уже не собирался останавливаться. Голые деревья стояли почерневшие, влажные, листва под ногами стала совсем жухлой, напоминая о том, что в Крыму наступил декабрь. Мелкие капли без устали шуршали по ее раскрытому зонту, и под их монотонный шорох Надя вспоминала родной Цюрупинск.

В школьные годы единственным Надиным героем был отец, и никто не мог ее убедить, что есть мальчики или парни лучше его. Он всегда помогал ей с уроками и не ругал за тройки. Если у дочки возникали проблемы, он быстро разбирался с учителями и ее обидчиками. Каждый мальчишка и его родители в городке знали, что с Василием Алексеевичем шутки плохи — Надю, насмешливо называя принцессой на горошине, никто не трогал. Иногда она сплетничала с мамой о мальчиках из класса — как они скучны и задиристы, мало читают и ничем, кроме футбола, не увлекаются. Она жаловалась, что одноклассники ее не интересуют, а одноклассницы смеются над ней, потому что она не дружит с мальчиками. Мама улыбалась в ответ и отвечала, что Надина судьба пока не встретилась, но обязательно встретится — причем, самым неожиданным образом.

Когда Надежда работала на консервном заводе, к ней проявил интерес молодой водитель. Был он самый обычный, какой-то бесцветный и малоразговорчивый, но порядочный, непьющий, вежливый. Они вместе прогуливались по пыльным улочкам, пили кофе в придорожном кафе, катались на велосипедах по цветущей весенней степи, иногда целовались. Он был спокойным, обходительным, но Надя ничего к нему не чувствовала, кроме радостного удовлетворения от того, что и она теперь встречается с парнем. Как все. Спустя месяц он внезапно стал избегать ее и скоро совсем пропал из виду. Еще через неделю неожиданно явился в контору, вызвал Надю в коридор. Коротко сообщив, что у него другая девушка, он вежливо попрощался и ушел без объяснений. Надя сильно расстроилась, погрустила несколько дней, потом как-то незаметно забыла о нем. О его поцелуях она долго вспоминала с досадой, пообещав себе, что ни с кем больше не будет целоваться без любви, даже если ей придется остаться старой девой.

Сергей ее изменил. Мир вокруг всего за один день стал иным, будто она сделала необратимый шаг из беззаботного детства во взрослую жизнь — сложную, наполненную яркими красками, упоительными запахами и неизвестными отношениями. Ощутив себя легким беззащитным созданием, привлеченным ярким пламенем внезапно вспыхнувшего чувства, она больше не понимала, как жить. Той наивной Надежды, прибывшей из провинции, уже не было. Прошлое исчезло, будущее не случилось, в ее распоряжении осталось только настоящее — эти сумрачные декабрьские дни, и в них — томительная безответная любовь.

…Шли часы, день сменялся вечером, Надя мужественно держалась из последних сил, старалась не думать о Сергее и от этих бесполезных усилий думала еще больше. Иногда, когда ее никто не видел, тихонько плакала. Она бесконечно долго гуляла по парковым аллеям, пытаясь заглушить невыносимую печаль, ее слезы смешивались с каплями дождя на щеках. Утешая себя тем, что скоро уедет, наконец, в свой богом забытый Цюрупинск и там, в теплом сытном уюте родительского дома непременно найдет любовь и заботу, она уговаривала себя еще немного подождать. Остался всего месяц — холодный, сиротливый, заполненный учебными хлопотами и ее неизбывной тоской по счастью, волшебный взмах крыла которого она ощутила в Алуште. Эти мысли не позволяли ей совсем впасть в отчаяние, но легче не становилось.

Наступило утро четверга. Тайная надежда на встречу, тщательно спрятанная под нагромождением безостановочных внутренних диалогов, умерла бесповоротно. Четыре дня — слишком долгий срок, как четыре года. Наде показалось, что душа ее сгорела. И теперь хотелось только одного: вечно печалиться вместе с дождем, который все эти дни не прекращался, и терпеливо ждать, когда боль сменится безразличием.

…После третьей пары на большой перемене в институте было, как всегда, оживленно. В сумрачном вестибюле с длинными перекрученными лианами в деревянных кадках студенты сидели на стульях и подоконниках, болтали, обсуждали новости, бегали к автомату за кофе, делились конспектами. Надя привыкла к этому оживлению, оно ей нравилось. Огромный вестибюль казался ей единственным настоящим центром жизни корпуса. Здесь все были молоды и полны сил, кругом царило настроение бесшабашной юности, категорически не признававшей заслуженные авторитеты.

После жизнерадостной толкотни возле раздевалки первокурсницы, разбившись на пары и тройки, стали покидать вестибюль. Следом за Викой и ее свитой Надежда медленно вышла на крыльцо, полной грудью вдохнула промозглый воздух, равнодушно направилась к кованым воротам. Надо было придумать, что делать дальше. Сама мысль об этом вызвала спазм в горле — ей не хотелось чувствовать, видеть и слышать. Как было бы замечательно впасть в беспамятство и очнуться через месяц в родном доме.

Вдруг впереди кто-то ошеломленно воскликнул:

— Девочки, гляньте, какая крутая машина, это к кому, интересно?

— Красавчик! Хорошо бы познакомиться, — раздался веселый смех, возгласы.

Вика резко остановилась и удивленно произнесла:

— Неужели сам Неволин? К кому это, интересно, он пожаловал?

Надя застыла. Напротив ворот, прямо возле тротуара, была припаркована знакомая машина — неожиданно чистая среди грязных луж. Возле нее, расслабленно облокотившись на крыло, стоял Сергей. В этот момент она его, наконец, очень хорошо рассмотрела. Одетый в элегантный кожаный плащ до колен, темно-серые брюки и тонкий свитер в тон брюкам, он был безупречен. Светловолосый, бледный, серьезный, он показался ей похожим на английского джентльмена, который возле шумного института с его бунтарским духом сопротивления всякому порядку, оказался по ошибке. Он тоже смотрел на Надю не отрываясь — изучающе, внимательно. Его лицо показалось ей осунувшимся, под глазами залегли тени.

Они так и стояли друг напротив друга некоторое время. Выходившие толпой студенты двигались, переговаривались, смеялись, толкали Надю локтями, касались сумками. Этот шумный людской поток настойчиво увлекал ее за собой, но она не могла пошевелиться. Вика опомнилась, развернулась всем телом и с нескрываемым злым удивлением уставилась на Надю. Это заставило ее опомниться. Чуть подвинув Вику в сторону, Надежда сделала шаг и пошла ему навстречу на ослабевших ногах.

«Что говорить, когда я уже придумала, как жить без него? Зачем он со мной так жестоко поступает? Я не хочу страдать! Это больно!» — она остановилась на тротуаре и напряженно посмотрела в его глаза.

Он понял ее без слов, подошел сам, привычным движением взял за руку и бережно, словно китайскую принцессу в узком кимоно, усадил в машину. Мягко закрылась дверь. Опустив глаза, Надя глубоко вздохнула. В этот момент пришло понимание, что так будет всегда: осторожные шаги навстречу друг другу, изучающие взгляды и молчание, понятное без слов. Он сел на водительское сиденье, включил зажигание. Машина мягко тронулась, свернула за перекресток, и, набирая скорость, покатилась мимо университета.

— Мы куда? — она спросила, чтобы прервать молчание, оно ее тяготило.

— Обедать. И поговорить. Потом я на работу до вечера, тебя отвезу в читалку. А вечером приглашаю в кино. Хочешь в кино?

— Да, наверное…

Он мельком взглянул на нее, уставшую, измученную, — и поспешно отвел взгляд.

— Я соскучился. В воскресенье улетел в командировку. Прости за то, что не предупредил. Я не понимал, как мне быть дальше. Только приехал из аэропорта. Ты обиделась?

Обиделась? Надя не знала, что ответить. Молчание — осязаемое, напряженное — повисло в салоне плотным тяжелым облаком, все больше отдаляя их друг от друга. Зачем они так мучаются? Ей в голову пришла мысль прекратить все это прямо сейчас и перестать себя обманывать. Он из другого мира. Даже заносчивая Лагодина его отлично знает! Длить эти отношения нельзя — ему они не нужны, а она точно не справится. Напрасно он приехал! Кто-то должен сделать первый шаг!

Девушка решительно повернулась к нему всем телом.

— Сергей, послушай, у меня есть предложение. Сколько у тебя времени?

— Часа два есть.

— Нам действительно надо поговорить, это важно для меня. Давай найдем место, где никто не будет мешать, закажем кофе.

Он встревожено на нее взглянул, перевел взгляд на дорогу, помолчал и осторожно произнес.

— Хорошо, есть такое место. Только ни о чем не спрашивай, доверься мне.

Надя кивнула и стала смотреть в окно, на душе было скверно. Она остро чувствовала, что они оба, не зная, куда двигаться дальше, застряли в каком-то промежуточном, отвратительно неестественном междумирии, — как в том странном сне, когда она собиралась уехать из Цюрупинска. Только теперь она знала, кто ее ждал в надвигающейся стене тумана, — Сергей. Им обоим надо было срочно оттуда выбираться, оставаться в этом подвешенном состоянии было невыносимо. Получится ли у нее это сделать без потерь, когда он снова так неожиданно приехал?

Сергей уверенно вел машину по городу, легко объезжал новичков с буквой «У» на заднем стекле, ловко втискивался в свободные пространства соседних рядов, вовремя притормаживал перед горящими красными «стопами» передних автомобилей. Если они долго стояли в пробке, он хмурился, потом они снова двигались проспектами мокрого, придавленного низкими набухшими тучами города, который, казалось, никогда не выпустит их из своих лабиринтов. Минут через пятнадцать они выехали на окраину и свернули в коттеджный поселок с недавно отстроенными домами. На повороте высилась белая стела и указатель с надписью «Белое», за стелой уютно расположился магазин с розовым фасадом и рекламными вывесками. Надежда молчала. В конце концов, ей было безразлично, где разговаривать, главное — убедить его, что это абсолютно бесполезные отношения, и разорвать их немедленно, как бы болезненно это не оказалось для нее.

Проехав длинную заасфальтированную улицу, Сергей свернул. Здесь вместо асфальта был насыпан гравий, у заборов вытянулись молоденькие зеленые туи, зафиксированные распорками. Скоро он остановился, достал брелок, нажал кнопку. Автоматические ворота бесшумно сдвинулись в сторону, и машина, шурша протекторами, заползла на засыпанную розовой крошкой площадку.

В огороженном кирпичным забором пространстве было пусто — ни куста, ни дерева, только черная нетронутая земля на клумбах с декоративным песчаником. Современный одноэтажный дом с мансардой и балконом под темно-зеленой остроконечной крышей занимал треть участка, к нему был пристроен гараж. У Нади появилось стойкое ощущение, что с этой территории только что ушли строители, — такая она была чистая и необжитая, словно новая, еще не заселенная квартира.

Сергей вышел и открыл дверцу с ее стороны.

— Вот, здесь я живу. Один. Никто не будет нам мешать. Выйдешь?

Они встретились взглядом, это длилось всего секунду. Надя, натянутая, словно струна, не заметила в его глазах ничего тревожного для себя — только вопрос, выйдет она из машины на его территорию или останется в безопасном месте. Она протянула ему руку, он помог ей спуститься на гранитную крошку.

— Пойдем, выпьем кофе. И спокойно поговорим.

В доме было просторно, богато и стильно, как в иностранных каталогах по дизайну помещений, которые так любил изучать Надин папа. Входная дверь вела в гостиную с плоским телевизором на стене, перед ним стояло огромное кожаное кресло, больше похожее на небольшой квадратный диван. Прихожую заменял трехстворчатый шкаф-купе и длинная тумба для обуви. Деревянные настенные панели теплого орехового оттенка придавали пространству ощущение домашнего уюта.

Сергей помог ей снять верхнюю одежду, спрятал в шкаф, провел в столовую. Надя удивленно остановилась на пороге. С потолка на длинном шнуре свисала ярко-красная люстра с широким абажуром. Под ним — ослепительно белый полированный стол с четырьмя мягкими стульями, обитыми кожей контрастного бордового цвета. Полы, выложенные плиткой с мозаичным узором вишневого, белого и бежевого оттенков, оживляли комнату, наполняя ее праздничным уютом. Девушка озадаченно подумала, что в такой столовой, наверное, невозможно грустить — до того она была веселой даже в этот пасмурный день. И эта обстановка совершенно не вязалась со сдержанным характером ее хозяина. Сергей отметил ее восхищение, она это поняла по тому, как он мельком взглянул на нее и удовлетворенно улыбнулся.

Она не знала, с чего начать разговор и уже начала жалеть, что приехала сюда. Деловито загудела кофеварка. В доме было тепло, хорошо пахло пряным травяным запахом. Стул, на котором она сидела, был мягким, удобным, немедленно захотелось спать. Ощущение надвигающейся катастрофы куда-то подевалось — будто не ее душа совсем недавно страдала от неразделенной любви, будто не ей предстояло положить конец этим немыслимым отношениям.

Сергей поставил перед ней вазочку с сахарным печеньем, чашку с горячим кофе, сел рядом, почти касаясь локтем ее руки. От терпкого аромата у нее слегка закружилась голова, она с удовольствием отпила, чувствуя, как горячая жидкость согревает ее изнутри. Говорить о серьезных вещах уже не хотелось. Чтобы как-то выиграть время, начала с ничего не значащих фраз.

— Хорошо в твоем доме, спокойно, красиво. В городе шумно, а здесь совсем тихо.

— Да, тихо. Даже слишком. Я здесь редко бываю.

— Заведи собаку.

Он промолчал, отпивая мелкими глотками кофе. Потом нехотя ответил.

— Нельзя, она умрет от тоски. Надя, о чем ты хотела со мной поговорить?

Она прижала ладони к горячей чашке, подула на кофе, повернула в его сторону голову и отважно выпалила, словно бросилась в бездну со скалы.

— Ты мне очень нравишься.

Он попытался что-то быстро ответить, но она отрицательно замотала головой.

— Подожди, — она торопилась, ей мучительно было произносить эти слова, — нам больше нельзя встречаться. Свидание возле моря было ошибкой.

Он изучающе посмотрел на нее.

— У тебя есть парень? Ты выходишь замуж?

— Нет. И не собираюсь. Мне надо учиться. Но именно ты мне настолько нравишься, что это стало болезнью. Кажется, я влюбилась в тебя. Впервые. Мне очень плохо, это ни к чему хорошему не приведет.

Ее сердце отчаянно заколотилось, ладони вспотели. Она неуклюже призналась ему в любви и, почувствовав всю нелепость ситуации, окончательно растерялась. Сергей смотрел на нее, не отрывая глаз.

— Почему ты так думаешь?

— Мы с тобой не пара, это очевидно.

Он вздохнул, как ей показалось, с облегчением, и отвел взгляд.

— Ты знаешь, я тоже думал об этом последние четыре дня, пытаясь самому себе доказать, что мы с тобой разные.

— Доказал?

— Да, практически доказал. Но, когда вышел из самолета, понял, что все мои доказательства неубедительны. Я снова захотел тебя увидеть. И ничего не смог с собой сделать. Вот, заехал на мойку, вымыл машину, приехал.

Вдруг он поднялся, большой и высокий, отодвинул стул, поднял ее и прижал к себе, ласково поглаживая по спине.

— Надюша, милая, давай просто попробуем быть вместе. Я устал думать об этом, потому что думаю постоянно, и ничего не могу с этим сделать.

— Зачем я тебе?

— Ты настоящая, не притворяешься и не пытаешься меня использовать. Мне трудно это объяснить.

— Мне действительно не нужны твои деньги, они меня пугают.

— Надя, у меня огромный воз проблем. А деньги от того, что я много работаю. Плюс стартовый капитал от семьи. Скажи, ты боишься быть со мной только из-за денег?

Она горько вздохнула и глухо проговорила:

— Я очень хочу быть с тобой. Только я влюблюсь в тебя еще больше. Ты меня потом бросишь. И мне придется утопиться в городской речке.

Он нежно погладил ее по голове.

— Возможно, все произойдет наоборот, это ты меня бросишь. Я не люблю компаний, много читаю, работаю больше, чем надо, и не понимаю шуток. Я не буду возить тебя в ночные клубы и устраивать развлечения, я этого не понимаю и даже не умею танцевать. Говорят, что я черствый сухарь и никому не сочувствую. Со мной трудно.

— А я всем сочувствую…

Утомившись объясняться, они затихли и некоторое время стояли, с наслаждением прижавшись друг к другу. Сергей пошевелился.

— Посмотри на меня.

— Что?

Они говорили почти шепотом, будто кто-то мог их подслушать.

— Я не отпущу тебя. Если ты сегодня уйдешь, то навсегда. У меня не хватит духу встретиться с тобой снова. Для меня все это слишком серьезно.

— Что мы будем делать?

— Пойдем в спальню. А сложные вопросы оставим на потом. Давай?

Надя ощутила себя бесконечно уставшей, сопротивляться не было смысла. Она вдруг подумала, что, так и не узнав, какой он, будет сожалеть об этом всю жизнь. Стоит ли это сожаление всего одного вечера, который, возможно, расставит все по своим местам? Пусть будет этот вечер. Слишком долгий путь уже пройден, обратно не выбраться.

Она кивнула.

— Молодец, умница. Спасибо.

…Просторная спальня была похожа на роскошные апартаменты, Надя растерянно остановилась в дверях. В изголовье необъятной по размеру кровати с высокой спинкой висело овальное зеркало в деревянной раме, его обрамляли изящные светильники. На полу — мягкий ковер шоколадного цвета, такого же тона тяжелые шторы и тюль. Широкий шкаф и комод темного дубового колера стояли вдоль стены напротив кровати, между ними туалетный столик с зеркалом, на стене фотографии в пастельных тонах. На комоде — высокая бронзовая ваза с сухими цветами. Все здесь было на своих местах, ничего не выглядело лишним, но для Нади весь этот простор, заполненный дорогими предметами, показался пугающим. «Господи, что я-то здесь делаю? — подумала она с внезапно накатившей тоской. — Мне-то, деревенщине, здесь точно не место!»

Сергей мягко подтолкнул ее внутрь комнаты, открыл шкаф, подал белый махровый халат, показал ванную комнату и молча вышел. Наде показалось, что он был смущен. Она шагнула внутрь и замерла. Огромная белая ванная, похожая на бассейн, широкий умывальник, просторная душевая кабина с матовыми стеклами — всё это переливалось чистыми фарфоровыми и стеклянными поверхностями, сверкало под яркими светильниками. Кафель теплого терракотового оттенка создавал ощущение тепла, коврики и полотенца были подобраны ему в цвет. Комната показалась ей неприлично роскошной, а сама она себе в ней — маленькой и жалкой. Надежда ущипнула себя за руку, заставила успокоиться и, благоразумно рассудив, что, в конце концов, когда-нибудь это должно с ней случиться, так пусть лучше случится в этом богатом доме, скинула одежду и шагнула в кабину. С трудом разобравшись в сложном управлении, она долго и с наслаждением плескалась под горячим душем. Осторожно выглянув и обнаружив, что в спальне пусто, девушка пробежала босиком по пушистому ковру и, скинув на тумбочку халат, нырнула под одеяло. В постели было мягко и непередаваемо удобно. Захотелось немедленно уснуть в ней и как следует выспаться — закрыть глаза, ни о чем больше не думая, и открыть их только утром.

Сергей зашел в спальню, мельком глянул в сторону кровати, и сразу скрылся в ванной комнате. Зашумела вода. Скоро он вышел, обернув вокруг бедер узкое полотенце, и направился к кровати. Надя смотрела на него, не отрывая глаз — впервые она увидела его обнаженным, и поразилась. Он был намного лучше, чем она себе его представляла в своих самых смелых фантазиях, и от этого показался ей абсолютно недосягаемым. Разве может она с ним быть рядом — простая, неискушенная, еще не знающая цену жизни? Нет, это ошибка! Ей стало страшно. Сергей сел на край кровати рядом с ней. Внезапная паника накрыла девушку с головой, Надя непроизвольно натянула одеяло до подбородка. Кажется, она переоценила свои возможности. Надо было срочно что-то предпринять, чтобы избежать того, что неминуемо должно было случиться, но как это было сделать теперь, когда он сидел так близко и внимательно изучал ее лицо? Их разделяла всего лишь шелковая ткань тонкого одеяла — достаточно протянуть руку. Совсем расстроившись, Надя отчаянно зажмурила глаза, выглядеть спокойной у нее больше не получалось.

— Какая же ты замечательная! — погладив ее по щеке, Сергей вздохнул, поднялся, обошел кровать.

Словно приговоренная, Надежда с напряжением следила за ним сквозь приспущенные веки. Секунды показались тягучими, словно разогретая на солнце смола. Она мечтала, чтобы время остановилось совсем, и понимала, что это невозможно — скоро он начнет трогать ее беззащитное тело и будет это делать так же заученно, как до нее прикасался к остальным женщинам. Сколько их уже нежилось до нее в его шикарной ванне? Скольких он вот также гладил по щеке? Совсем не так Надя представляла себе этот сокровенный момент. В происходящем между ней и этим опытным мужчиной не было ни малейшего намека на то волшебство, которым в ее представлении было окружено чувство любви. Ее охватило острое сожаление от того, что она сама себя так глупо обманула, опрометчиво решив остаться. Он о ней забудет, как только исчезнет новизна в их отношениях. Наде стало нестерпимо жаль себя, постель показалась холодной и колючей, запахи резкими. Скорее бы утро!

Сергею зачем-то понадобилось свернутое покрывало. Не отрывая от нее изучающего взгляда, он потянулся за ним к пуфу. Полотенце не удержалось и соскользнуло с его бедер, оставив его совершенно обнаженным. Сердце ее заколотилось еще сильнее. Она закрыла глаза и обреченно приготовилась к неизбежному. Но он так и не стянул с нее одеяло, лег на него сверху и крепко обнял ее, похолодевшую от безотчетного ужаса. Крепко прижав к себе, он тихо и очень отчетливо проговорил, чуть касаясь губами ее красного от стыда уха.

— Не бойся. Мы с тобой сейчас просто полежим. Хорошо? Ничего плохого с тобой не случится. Не бойся так сильно, прошу тебя.

Надя ничего не ответила — она была не в состоянии сделать хоть какое-либо движение и, тем более, говорить, только быстро и возбужденно дышала, пытаясь унять взбесившееся сердце. Еще чуть-чуть, и оно разорвется на тысячу кровавых кусков, и все закончится, так и не начавшись. Провинциалка! Даже здесь у нее ничего не вышло!

Некоторое время они лежали молча. Серое осеннее небо стыдливо заглядывало в высокое окно, в комнате было сумрачно, вкусно пахло свежим бельем. Вдруг Надя поняла, что Сергей засыпает. Дыхание его стало ровным, рука, лежавшая на ее бедре, потяжелела. Неожиданно он вздрогнул, напугав ее, пробормотал: «Ты должна выйти за меня замуж», — и уснул окончательно. Паника постепенно отступила, Надю захлестнуло растущее недовольство собой. Она уже не могла понять, почему так сильно испугалась этого мужчину, он ведь ничего плохого ей еще не сделал. Тогда, в машине, не было никакого страха, только сумасшедшее желание. Неужели ее чувства оказались уничтожены его внезапным отъездом, сомнениями и болью? Видимо, да. Ну что же, теперь он точно оставит ее в покое. От этой мысли Надя расслабилась, стала прислушиваться к его дыханию и совершенно незаметно провалилась в глубокий сон.

…Сергей открыл глаза и понял, что в его спальне, где каждая вещь была на своем месте, а звуки и запахи давно привычны, что-то необратимо изменилось. Он повернул голову. Рядом едва слышно дышала Надя. В сумраке, слегка разбавленном полоской света из приоткрытой двери, хорошо было видно ее лицо — расслабленное, очень юное, чистое. Не было в ней больше той мучительной тревоги, которая недавно так напугала его — только покой сна. Ее темные густые ресницы чуть подрагивали, волосы пышной волной легли на светлую ткань наволочки. Она спала сладко и очень крепко, как набегавшийся за день ребенок. Сергея накрыла волна необъяснимой нежности, захотелось потрогать ее ровные брови, провести пальцами по смуглой коже. «Нельзя, пусть спит, она слишком измучена…»

Осторожно выбравшись из кровати, он тихо сложил ее одежду в шкаф, оделся, прикрыл дверь и ушел на кухню. Заварив кофе прямо в чашке, чтобы не разбудить гудением кофеварки свою гостью, Неволин сел за стол и задумался. Недавняя идея жениться на искусственно восхитительной Лизе показалась дикой. Милая девочка Надя с таким странным старомодным именем — совсем незнакомая, безмятежно заснувшая в его постели, безумно волновала воображение и заставляла сладко замирать от предвкушения чего-то совершенно необыкновенного, нового — чего-то такого, что против воли пришло в его тщательно контролируемую жизнь. Это было невероятное чувство, вдребезги разбивающее его представления о себе самом — предусмотрительном, просчитывающем все возможные последствия. Еще вчера он гордился этой способностью, уверенный, что только таким образом сможет избежать неприятностей. Сегодня он уже был не уверен, нужно ли это ему. С Надей ему больше не хотелось быть предусмотрительным. Он не отпустит эту девушку, даже если она не будет готова остаться с ним. Просто не отпустит, и все. Он еще не знал, как это сделать, но был уверен, что это единственно правильное решение.

«А если она быстро привыкнет к хорошему, изменится в худшую сторону, станет капризной, захочет большего, что ты будешь делать? Говорят, провинциальные девушки крайне хитры, и их природная деревенская хватка берет, в конце концов, свое». Внутренний голос был, как всегда прав, но Сергей не стал его слушать — до плохих перемен было еще очень далеко, а сейчас многое в их отношениях зависело от него самого. Жизнь давно зашла в тупик, прокручиваясь на холостом ходу, он считал, что это нормально, привык. Хватит, пришло время ее менять, меняться самому, и помочь ему в этом сможет только его гостья. Больше никто.

Сергей допил кофе, поднялся и открыл холодильник. Надо было приготовить ужин.

Проснулась Надя от запаха еды — невероятно аппетитно пахло жареным мясом. Когда она в последний раз ела? Кажется, еще утром, на перемене, — чай с пирожком в институтском буфете. Вокруг было темно, из-под двери в комнату едва пробивалась тонкая полоска света. Где-то недалеко в доме раздавался едва различимый шум — шаги, звон посуды, льющаяся из-под крана вода. Не понимая, что это за место, Надя сглотнула слюну и начала лихорадочно искать глазами что-нибудь знакомое. В полумраке едва была видна чужая мебель, окна зашторены темными гардинами, постельное белье приятно пахло, было нежным наощупь. Это точно не тесная комнатушка в общежитии. Но где она?

И вдруг воспоминание о Сергее обрушилось, словно поток ледяной воды на голову — резко, болезненно. Кажется, они вместе задремали — только она спряталась от него под одеялом, а он лег рядом и прижал ее к себе. Еще он что-то сказал в полусне — очень обнадеживающее, замечательно светлое, что никак не вязалось с ним самим, потому что было невозможным. Обрывки воспоминаний заметались в ее голове, словно ошалевшие от страха мыши. А что еще было? Кажется, ничего… Она провела рукой по животу. Нет, точно ничего! Надо срочно бежать из этой роскошной спальни, пора в общежитие, к учебникам. Сергей, конечно, разочарован тем, что у них ничего не получилось. Вернее, ничего не получилось у нее, маленькой глупой Надежды. Но она не обязана соответствовать его взрослым ожиданиям. Да куда же делась одежда? О, боже, помоги!

Накинув халат, девушка сунула ноги в смешные пушистые тапки с помпонами и кинулась к двери, чтобы найти выключатель. Поторопившись, она споткнулась за длинный ворс ковра и, пытаясь найти руками опору, нечаянно задела неустойчивую вазу. Та начала заваливаться вместе с высоким сухим букетом. Надя, еще сонная, резко выставила вперед руку, чтобы удержать ее, и окончательно смахнула на пол, с ужасом глядя, как она, кувыркаясь, летит с высокого комода. Ударившись, ваза с грохотом покатилась по паркету, букет вывалился ей под ноги. Она охнула.

— Что случилось?

Сергей включил свет. Стоя на пороге, он внимательно разглядывал ее.

Надя, зажмурилась, запахнула халат, неловко бросилась поднимать вазу и наступила на букет. Он хрустнул, по чистому паркету некрасиво рассыпалась труха вперемешку с колючими соцветиями чертополоха.

— Ой, мамочки! — она прижала стиснутые кулачки к груди.

— Надя, остановись, — Сергей улыбнулся.

Она послушно застыла на месте, быстро придумывая, как лучше извиниться — наверняка за букет была выплачена космическая сумма.

— Не переживай, его давно надо было выкинуть, а ваза мне всегда не нравилась, — он подошел, взял ее за ладонь, — пойдем ужинать.

Но Надя руку отняла и спрятала за спину.

— Где моя одежда?

— На месте, где ей еще быть?

Он открыл шкаф, показал аккуратно сложенные на полке старенькие джинсы, свитер, колготки и нижнее белье. Увидев эту стопку, Надя чуть не взвыла от стыда. Он что, складывал ее ношеный лифчик, брал в руки заштопанные на носках колготки, которые она вчера вечером поленилась постирать? Это было невыносимо!

Она повернулась к нему, в ее голосе прозвучало неприкрытое отчаяние.

— Сергей, выйди, пожалуйста, мне надо переодеться!

— Надюша, милая, давай с тобой поступим так, — он был странно спокойным, будто ничего не происходило, — ты не будешь сейчас нервничать, переодеваться, а пойдешь со мной в столовую, где мы спокойно поужинаем. Я с утра ничего не ел, ждал, пока ты проснешься. Согласна?

Стыд был нестерпимым и жег изнутри, будто раскаленный уголек. Может, действительно сначала поужинать? Какая теперь разница, когда переодеваться, если он уже трогал ее скромные вещи?

— Пойдем, — Сергей, не оглядываясь, направился к двери.

Надя постояла некоторое время и, смирившись, послушно двинулась следом. В столовой он неожиданно повернулся к ней — так, что она чуть не ударилась об него всего телом, крепко обнял, прижал к себе и поцеловал в лоб.

— Кажется, мы с тобой сегодня слишком устали — я в самолете, а ты за своими конспектами. Проспали два часа. Ты хоть высыпаешься по ночам?

Надя напряглась и быстро взглянула на него снизу вверх, ожидая подвоха. Но Сергей смотрел ласково, с интересом, будто она уже тысячу раз выходила, заспанная, взъерошенная и перепуганная, из спальни, и он к этому давным-давно привык. Она кивнула.

— Это «да» или «нет»? Высыпаешься?

— Иногда да, иногда нет.

— Понятно. Сейчас будем ужинать. Потерпи еще минутку.

Он усадил ее на стул и стал торопливо резать свежие помидоры в высокую стеклянную салатницу. На столе уже стояло широкое блюдо с горячими отбивными, маслины, соус, хлеб, салфетки, столовые приборы. Отбивные были покрыты хрустящей корочкой, о которой она так мечтала, от вида вызывающе-красных помидоров с тонкими прозрачными ломтиками белого лука и свежим нарезанным укропом у Нади закружилась голова. Еще чуть-чуть, и она готова была упасть в голодный обморок. Сергей поспешно выложил на ее тарелку мясо, салат, пододвинул вилку и нож.

— Давай есть, я ужасно голоден, уже семь вечера.

Не в силах больше сдерживаться, Надежда накинулась на отбивную, напомнив самой себе изголодавшуюся дворовую кошку, которой, наконец, дали еды. Но ей было безразлично, что о ней подумает хозяин этой сказочно красивой столовой, — она не собиралась здесь оставаться дольше ужина. Сергей тоже ел быстро и с аппетитом. Пока она соображала, как попросить добавки, он деликатно переместил с блюда на ее тарелку еще один крупный кусок мяса. Надя благодарно кивнула и продолжила есть. Насытившись, девушка стала решать, как выбираться в город. Хорошо было бы, конечно, вызвать такси, но это дорого. Лучше идти пешком, дорогу можно спросить у прохожих. Главное — найти магазин возле стелы с указателем «Белое». Или указатель был раньше? Оттуда наверняка ходит городской транспорт, на котором она, пусть и с пересадками, доедет до общежития. Ей еще долго будет стыдно за эту замечательную спальню и теплую постель, в которой так хорошо было спать, но она справится со стыдом. Главное — не наделать новых глупостей.

Надя отодвинула тарелку и вежливо произнесла:

— Спасибо, было очень вкусно. Мне надо идти. Уже поздно.

— Не торопись, — он сидел напротив и смотрел очень ласково, этот взгляд заставил ее насторожиться. — Уже действительно слишком поздно. Давай вместе посмотрим какой-нибудь фильм. Потом ты переночуешь здесь, я не буду мешать спать, тебе нечего бояться. А утром отвезу тебя в институт. Или ты думаешь, что я любым способом собираюсь тебя соблазнить?

Надя смутилась. Она поняла, что ей, на самом деле, совсем не хочется выходить в промозглую зимнюю ночь, неизвестно сколько тащиться до общежития, потом ворочаться без сна на продавленной кровати. Прочитав ответ на ее лице, он встал из-за стола, собрал тарелки и улыбнулся.

— Я так и думал.

В гостиной перед экраном телевизора рядом с широким кожаным креслом появилось еще одно, поменьше. На столике — ваза с яблоками и виноградом. Надя пошла вперед и села в плетеное кресло с подушкой, независимо выпрямив спину. Сергей щелкнул пультом, поплыли черно-белые титры какого-то фильма, он уменьшил звук.

— Что ты хочешь посмотреть, мелодраму, боевик?

— Даже не знаю, давно ничего не смотрела.

— А что ты любишь?

Надя сказала первое, что пришло на ум.

— «Завтрак у Тиффани».

Он взглянул на нее с удивлением, стал щелкать пультом. На экране показались многочисленные папки, в одной из них нашелся старый фильм. Снова пошли титры, зазвучала музыка, замелькали первые кадры — городская улица, ранние утренние сумерки, витрина ювелирного магазина, Одри Хепберн в черном длинном платье, жующая булку и одиноко бредущая по этой улице. Девушка вздохнула с облегчением — она теперь знала, что делать. Во всяком случае, ближайшие полтора часа ей не нужно будет придумывать, о чем с ним разговаривать, а потом она попросится спать. И все закончится, так и не начавшись. Скорее бы. Старый добрый фильм успокоил Надю, тело ее расслабилось. Она подобрала длинные полы халата, забралась с ногами в кресло, закуталась, укрыв тканью маленькие ступни. Сергей весело улыбнулся, наблюдая за ней, отделил от лежавшей на блюде грозди самую большую фиолетово-розовую виноградину и протянул ей. Надя смутилась и поторопилась взять ее — ягода выскользнула из пальцев, покатилась по полу. Она испуганно проводила ее глазами.

Сергей спокойно протянул ей еще одну. Внимательно глядя на него — не делает ли она снова что-то глупое, — девушка наклонила голову и, придерживая его руку своей, осторожно взяла ягоду ртом, чтобы не уронить. Виноградина оказалась неожиданно сладкой — в тысячу раз лучше мороженой ежевики, о которой она так страстно мечтала. Она такой виноград пробовала всего один раз и запомнила его ярко выраженный мускатный привкус — ягода казалась насквозь пропитанной солнцем и вкусом дорогого крепленого вина.

— Можно еще? Безумно вкусно!

От прикосновения ее теплых губ к внутренней стороне ладони Сергея окатила горячая волна. «Что она делает? Воистину, это дитя не ведает, что творит!» Когда она взяла новую ягоду, снова прикоснувшись губами к его пальцам, он не выдержал — притянул к себе за плечи и начал целовать, как несколько дней назад, в машине. Его губы, сладко пахнущие вином и виноградом, стали требовательными. Надя, еще недавно перепуганная и смущенная, вдруг ощутила незнакомое возбуждение и, легко повинуясь его рукам, переместилась к нему на колени, крепко обняв за шею. Его свежий запах вскружил ей голову, недавняя паника исчезла, будто и не было ее, — сбежала, словно кусачая собачонка, трусливо поджав хвост. Осталась только эта комната, и в ней — огромное кожаное кресло, где они так хорошо поместились вдвоем, мерцающий экран, опьяняющий аромат его кожи.

Они целовались очень долго, заново привыкая друг к другу, пробуя друг друга на вкус, пока просто целоваться стало уже невозможно. Сергей развязал пояс ее халата, провел рукой по гладкому животу, широкая ладонь легла на тугую грудь. Надя вздрогнула — горячая мужская ладонь на обнаженной груди ее невообразимо взволновала. Она не знала, что делать дальше, и не могла больше оставаться с этой чужой ладонью, нежно гладившей ее напрягшийся сосок. Ей показалось, что еще чуть-чуть, и жар от его ладони прожжет ее насквозь.

— Пойдем в спальню, — он сказал это едва слышно, слегка касаясь губами ее уха.

— Пойдем, — она прижалась к нему еще сильнее, никакая сила больше не была способна оторвать ее от его тела, зов природы, наконец, победил все страхи.

Он легко поднялся с кресла вместе с ней, подхватив ее на руки, в спальне уложил в кровать, лег рядом. Его тело пылало, будто у него внезапно поднялась температура. Пытаясь взять паузу, словно перед прыжком в пропасть, Надя попросила его остановиться и сказала, что хочет его поцеловать не торопясь. Она столько раз представляла в своих мыслях, что делает это так, как ей хочется, что сейчас не могла себе поверить — это, наконец, случилось. Она медленно гладила его щеки, волосы, трогала уши, касалась губами лица, чувствуя жесткие ресницы и чуть влажные веки. Неужели она совсем недавно хотела сбежать от него? Это немыслимо! Лучше сразу перестать существовать. Как же она его любит! Он некоторое время лежал, замерев, будто пытался осознать, что она с ним так неумело делала, потом провел руками по ее спине и бедрам и снова настойчиво прижался к ее губам, мешая дышать. Сердце его забилось рывками, будто хотело выскочить прочь, он стал неудержимо порывистым, уверенно вовлекая девушку в собственный ритм движений.

Она сдалась, подчинившись, ей показалось, что вокруг начал стремительно зарождаться ураган, в эпицентре которого постепенно исчезали недавние сомнения, и в эти минуты они остались последними живыми людьми на всей земле, которым был подарен только этот вечер. Надо было успеть почувствовать друг друга, изучить, попробовать, запомнить вкус и запах — пока этот ураган окончательно не уничтожил их. Их движения, биения сердец, сбивчивые дыхания постепенно слились в один непрерывный поток. Она знала, что совсем скоро в ее жизни впервые произойдет нечто очень важное, чему еще не было объяснения, но после чего она изменится навсегда, и торопилась достичь этой вершины, и непроизвольно торопила его. Появилась уверенность в том, что происходящее было предельно важным. Если бы этого не случилось, они бы оба, наверное, погибли, не дожив до утра.

…Когда все закончилось, он отпустил ее и неуклюже, будто совсем лишился сил, перевалился на бок. Очарование единства исчезло — Сергей неудержимо отдалялся от нее, ослабевший и уже почти чужой. Надя была потрясена этим внезапно нахлынувшим ощущением телесного одиночества. На глазах непроизвольно выступили слезы, сердце сжалось от внезапной обиды — ей показалось, что он, еще минуту назад такой страстный, стал равнодушен к ней. Сергей обеспокоенно заглянул ей в лицо.

— Тебе больно? Почему ты не остановила меня? Я сам не мог, прости.

Надя погладила подушечками пальцев колючую щеку.

— Это было невозможно.

— Дурочка ты моя маленькая, — он осторожно поцеловал ее глаза, собирая губами с ресниц соленые слезинки.

От этой тихой ласки Надежда горько разрыдалась, словно смертельно боялась не дождаться ее. Унизительное чувство внезапного одиночества отпустило, на смену ему пришло облегчение — она больше не одна. Сергей крепко прижал ее к себе и стал гладить, приговаривая какие-то глупые нежные слова. Почувствовав кожей его большие ласковые руки, она затихла, слезы постепенно высохли, дыхание успокоилось. Она тихо позвала его.

— Сережа…

— Что, моя девочка?

— Я очень боялась, прости…

— Я тоже. Ты мне очень нужна.

— Ты мне тоже…

Некоторое время они лежали молча, разговаривать не было сил. Он быстро уснул, прижавшись к ней всем своим большим телом, сонно задышал в макушку. В спальне стало совсем тихо, будто ее стены на веки вечные отгородили их от всего мира, только чуть слышно потрескивало отопление. Надя тоже удовлетворенно задремала, не думая о завтрашнем дне, — до него теперь было невозможно далеко. Уснула она совершенно счастливой — будто бесконечно долго среди чужих враждебных берегов искала свою собственную пристань благополучия, и, наконец, нашла.

…Туман лег на землю плотным облаком, закрыл самый лучший Надин день от яркого солнца и спрятал в ватных ладонях оголенные верхушки деревьев. Облетевшие листья кленов, еще недавно лежавшие на газонах яркими желто-багряными лоскутьями, скукожились и почернели, бесформенно распластавшись коричневыми мокрыми тряпками, видимое пространство исчезло в молочном мареве. Остались только тротуары под ногами, ныряющие в мелкую туманную взвесь прохожие и постепенно растворяющиеся в ней дома. Этот грустный город, недавно казавшимся таким чужим, стал невероятно близким. За его сумрачными пределами для Нади больше ничего не существовало, даже степного Цюрупинска с его милыми вишневыми садочками.

Когда она вошла в аудиторию, Викины подруги, до этого активно что-то обсуждавшие, затихли и осторожно зашептались, кидая на нее косые взгляды. Не менее странные взгляды она ловила и от остальных, будто, уехав с Сергеем Неволиным, совершила тяжкое преступление. Не обращая на них никакого внимания, Надя подошла к своему столу и как можно удобнее устроилась на стуле — после проведенной вместе с Сергеем ночи сидеть было неудобно, но этот легкий дискомфорт наполнял ее чувством невероятной гордости. Она больше не была «порченой», как не так давно ее окрестили в родном городишке, и это сделал ее единственный любимый, невероятно желанный мужчина. При мысли о Сергее у Нади перехватило дыхание.

Вечно грустная Лиличка неожиданно, без предисловия, выпалила:

— Все думали, ты врешь. Девицы решили тебя выследить. Собрались сыграть в такую игру и потом тебя разоблачить, посмеяться при всех. Я не говорила тебе, потому что тоже думала, что ты врешь. И злилась на тебя.

Надя безразлично пожала плечами. Лиличка с ее прыщами на щеках, мученической любовью и слишком серьезным видом казалась ей теперь наивно смешной.

— Пусть разоблачают, — Надя не стала продолжать эту тему.

После пары к ним подошла Лагодина. Откинув пышные волосы за спину, она облокотилась точеным бедром о край стола и изучающе уставилась в Надино лицо, взгляд ее был злым. Бедная Лиличка замерла и втянула голову в плечи.

— Ну, попелюшка, и где это ты зацепила Неволина? Он у нас жених свободный, на него элитная очередь. И тут вдруг ты со своей провинциальной простотой.

Она говорила, растягивая слоги, и поглядывала на Надежду с неприкрытой яростью — как на зверушку, которую скоро придется убить. Представив себе, как она взбешена, Надя подняла голову, смело посмотрела в ее тщательно подведенные глаза и отрешенно подумала, что визажист у нее профессиональный, очень дорогой. Наверное, где-то в городе существует и личный стилист. Отвечать на давно надоевшее хамство было лень, но не ответить нельзя — пора было прекратить этот балаган. В конце концов, Надя теперь имела на это безоговорочное право.

— Вика, а ты какая по счету в этой элитной очереди? Последняя?

Лагодина от неожиданности открыла рот и стала похожей на жабу, на миг показалось, что она вцепится идеальными ногтями Наде в волосы. Опомнившись, Вика разжала пальцы и быстро облизала кончиком языка ярко накрашенные губы.

— Головенко, ты что, с ума сошла?

— Да. От любви!

— Дура! Тварь! Все равно он тебя бросит. Оттрахает, как последнюю суку, выкинет на улицу и женится на мне, — взвинченная Надиной наглостью, она убралась, оставив стойкий приторный запах дорогих восточных духов.

Лиличка порывисто вздохнула и что-то пробормотала себе под нос. Сидела она оцепеневшая, перепуганная и, казалось, ничего вокруг не слышала. После пары, когда группа перешла в новый кабинет, она переместилась за другой стол и больше с Надей не общалась. День потянулся своим чередом, но для Нади все вокруг безвозвратно изменилось. Несмотря на обозленную до предела старосту и перепуганную Лиличку, которые еще день назад безмерно ей досаждали, появилось стойкое ощущение полноты сущего. Ее больше не волновали разговоры и сплетни в группе, а погода за окном, мрачная и серая, казалась лучшей погодой на свете. Время стало плавным, спокойным, будто она исполнила, наконец, свое главное жизненное предназначение, и торопиться ей было больше некуда.

Пятницу Надя провела в одиночестве — надо было срочно доделать контрольные и подготовиться к зачету. На следующий день, в субботу, Сергей встретил ее после занятий. Был он довольным, легким, чуть возбужденным, словно проведенная с ней ночь освободила его от повседневной обязанности контролировать собственные эмоции. В машине он сразу стал ее целовать, соскучившись, она с удовольствием ответила.

— Солнышко, теперь у меня к тебе будет серьезный разговор.

— О чем?

— О нас с тобой.

Надя не желала серьезно разговаривать, слишком много было за последнее время болезненных переживаний. Она смертельно устала от них, будто бесконечно долго взбиралась на гору и до предела обессилела. Ей хотелось самых простых вещей — встречаться с Сергеем, смотреть на него, разговаривать, привыкать к его телу, характеру, изучать привычки. Несмотря на сумасшедшую влюбленность, она не тешила себя глупыми надеждами о совместном счастливом будущем, понимая, что их союз крайне непрочен. Но у нее наверняка есть хоть немного времени насладиться общением с ним, таким любимым. Интересно, не об этом ли он хочет ее тактично предупредить? Если такое случится, Надя не будет настаивать на продолжении отношений, просто исчезнет из его жизни без объяснений. А сейчас пусть будет, как есть. Любовь — замечательное чувство, Наде хотелось радоваться ей, наслаждаться ее теплом. О завтрашнем дне она не думала.

Сергей привез ее в маленький ресторанчик на набережной. В зале было тепло, играла тихая музыка. Пышные растения в деревянных кадках раскинулись перед окнами с тюлевыми портьерами, создавая иллюзию зимнего сада. Когда официант, принявший заказ, деликатно исчез, Сергей достал из нагрудного кармана синюю бархатную коробочку, положил перед ней на стол.

— Вот, посмотри.

Надя, догадываясь, что там что-то ценное, взяла ее в руки и осторожно открыла. Это было кольцо с камнем, который при дневном свете засверкал всеми гранями.

— Никогда не видела такой красоты. Что это?

— Выйдешь за меня замуж?

Она фыркнула и изумленно воззрилась на него:

— Ты сошел с ума?

— Я предупреждал, что со мной сложно, я говорю то, что думаю. Кольцо — подарок к предложению. Звучит, наверное, глупо, но я хочу жениться на тебе как можно скорее. Боюсь, что на тебе женится кто-нибудь другой, и я не успею, — он улыбнулся чуть виновато.

— Сережа, ну что ты такое говоришь? Зачем это? — она сказала это громко и сама испугалась своей резкости.

Он сидел напротив нее серьезный, но одновременно забавный, будто приготовил удивительный сюрприз и находился в предвкушении ее восторгов — и оттого, что так быстро позвал замуж, и оттого, что предложил дорогое кольцо. Но так не бывает — обычно после первой вместе проведенной ночи предложение не делают. Что-то во всем этом показалось ей неправильным, будто Сергей скрыл от нее главное и надеялся, что она по простоте душевной ни о чем не догадается. Ее настроение резко упало. Надя украдкой взглянула на кольцо. Оно показалось ей невероятно красивым и …чужим, будто предназначалось не ей, а другой девушке, которую Сергей хотел бы видеть в ее лице — восторженной, глупенькой, до предела наивной и готовой поверить в любые сказки.

Он нетерпеливо спросил:

— Почему ты молчишь? Ты же сама говорила, что я очень нравлюсь тебе.

Смотреть на него не хотелось, но Надя с усилием подняла глаза, уверенная в том, что он ее не услышит — настолько он был убежден в своей правоте.

— Я не хочу замуж! У меня вообще нет такой цели. Нам с тобой никто не мешает встречаться какое-то время, для этого не надо жениться. У тебя какие-то проблемы? Скажи правду.

Огонек в его глазах потух, уголки губ опустились. Он некоторое время молчал и что-то напряженно обдумывал, перебирая пальцами край накрахмаленной салфетки.

— Надюша, милая, ну зачем тебе правда, неужели так плохо быть замужем?

— Я только приехала сюда и хочу учиться.

— Хорошо, я скажу. Мне нужно оформить официальный брак с тобой, чтобы стать свободным от обязательств перед семьей, которая пытается решать за меня. Мне тридцать три года, для бабули я ребенок, и у меня нет сил сопротивляться ей. Если я буду просто встречаться с тобой и поставлю ее в известность, она обвинит меня в том, что я просто потерял голову и сделает все, чтобы нас разлучить. У нее собственное представление о моем благополучии. Но я хочу решать сам.

Наде стало мерзко, будто она прикоснулась к чему-то скользкому и липкому. Вспомнилась наглая Лагодина с ее уверенностью в том, что Неволин на ней скоро женится. Получается, выбор уже давно сделан, но он вдруг решил пойти наперекор семье, использовав для этого простушку из провинции? А потом что — позор, скандал, развод?

— А что тебе даст официальный брак со мной?

— Они оставят меня в покое.

— Ты с ними поссоришься.

— Ненадолго.

Она почувствовала глухую тоску. Очарование любви, похожее на волшебный полет едва родившейся бабочки, исчезло без остатка. Перед ней сидел незнакомый молодой мужчина — сухой, расчетливый и холодный. Того Сергея, которого она так страстно желала, больше не было.

— Значит, ты решил использовать меня в собственных целях? Чтобы добиться личной свободы? — она почувствовала злость, но не на него, а на себя.

— Надя, не будь такой категоричной. Ты попросила сказать правду, я сказал. Разве плохо для тебя стать моей женой, жить в комфортном доме, иметь любые блага, какие пожелаешь? Многие о таком даже не мечтают. Ты мне действительно очень нужна.

Он посмотрел ей в глаза вопросительно, на лице его появилась и тут же исчезла слегка растерянная улыбка, будто он неосмотрительно предложил нечто постыдное и теперь не знал, как выйти из этой ситуации.

Надя отрицательно покачала головой.

— Сергей, мне, наверное, действительно сказочно повезло с тобой, я встретила принца, — она проговорила эти слова с горьким сарказмом, — но на таких условиях выходить замуж я не согласна. Я полюбила тебя, а не твой новый дом. И меньше всего на свете я желаю иметь любые блага, как ты это называешь, и полностью зависеть от тебя. Я сама заработаю все, что мне будет нужно.

Сергей побледнел, лицо его внезапно осунулось, обозначились морщинки. Тон его стал сухим, протокольным, словно он проводил совещание.

— Хорошо, допустим. Я уважаю твою точку зрения и не сомневаюсь в том, что ты многого способна достичь. Скажи, как ты себе представляешь наши будущие отношения?

Наде захотелось немедленно прекратить этот разговор и перестать слышать его взвешенные осторожные слова. Она ответила совсем тихо, даже не рассчитывая, что он ее поймет. Этот мужчина уже все решил.

— Встречаться, узнавать друг друга, учиться доверять. Я хотела, чтобы рядом со мной был по-настоящему близкий человек, а не богатый муж. Мне нужно было время, чтобы понять, какой ты на самом деле. Я тебя совсем не знаю.

Он поднял брови, его искреннее удивление окончательно убедило Надю, что возврата к прежним отношениям, наполненным очарованием безрассудной влюбленности, не будет.

— Но это можно сделать и в браке! Если мы любим друг друга, что в этом плохого?

— А если мы со временем поймем, что не сможем жить вместе?

— Всегда можно оформить развод, и поверь, я тебя никак не обижу.

— Сергей, это сделка. Ты хочешь, чтобы я помогла обрести тебе свободу, а за это обещаешь деньги при разводе, если у нас ничего не получится. Ты что, не понимаешь, что это звучит отвратительно?

Он замолчал, его лицо стало злым, словно перед ним сидела упрямая подчиненная, которой никак не удавалось втолковать очевидные истины.

— Ты как-то очень поспешно все перевернула с ног на голову, я не ожидал. Знаешь, всегда есть нюансы, которые могут оправдать самые странные поступки. У тебя сплошные черные тона. Я даже не предполагал, что ты воспримешь мое предложение именно так, в штыки.

— Вся проблема в том, что ты обо мне не подумал. Для тебя важнее бизнес, высокое положение и мнение семьи. А я — в любом случае временный вариант, даже если ты женишься на мне. Потом будет развод, но я его не переживу. Прости, я не могу любить и одновременно думать о будущей выгоде. Мне очень жаль.

И Надя ушла, оставив его за столиком одного. Она долго рыдала, спрятавшись в самом дальнем уголке набережной, а потом, обессиленная от слез, медленно побрела пешком в общежитие. Ей хотелось умереть.

Прошло воскресенье. Сергей так и не позвонил. Мысль о том, что они больше никогда не увидятся, наполнила ее таким горестным унынием, от которого спасения не было нигде и ни в чем. Она пыталась убедить себя, что поступила правильно, что ни к чему хорошему их отношения не привели бы. И все же не отпускало скверное ощущение, что она поторопилась. Это ощущение было мерзким, как расплавившаяся на солнце жвачка, оно преследовало ее неотступно, наполняя абсолютной неуверенностью в себе. Да, Сергей Неволин ворвался в ее размеренную предсказуемую жизнь из чужого мира, законы которого она не понимала. Но это не значило, что их нельзя было хотя бы попытаться признать. Если она неожиданно полюбила именно такого человека, возможно, в отношениях с ним действительно должна присутствовать доля делового расчета. Вот только в какой мере, до каких ощутимых границ? Как ей понять это и не сломаться самой?

Мысли были горькими и беспросветными. Надежда стояла на берегу речки в парке, неотрывно наблюдая за ее веселым бегом, и отрешенно слушала музыку. «Как две капли похож и под дождь, как под нож, промокая до нитки сюжета, в этот город меня отпустила зима на свидание короткое с летом…» Кажется, ее короткое свидание с «летом» быстро закончилось. Пора возвращаться в реальность. Но в какую? В каждой клеточке тела был он, придуманный ею от безысходной тоски в чужом городе. Как теперь снова научиться жить одной?

Когда парк накрыли длинные зимние сумерки, Надя устроилась на скамейке у озера, спрятав замерзшие руки в карманы куртки, и стала уныло разглядывать водную рябь с барахтавшимися в ней утками. Они сосредоточенно плескались, ныряя за кормом, резво плавали друг за дружкой и, как ей подумалось, были абсолютно счастливы этим неглубоким прудом, заросшим по краям ряской, и холодным зимним вечером. Когда совсем стемнело, они куда-то исчезли. Ничто больше не нарушало зеркальную гладь воды.

Надежда снова мысленно вернулась к разговору с Сергеем и внезапно с ужасом поняла, в чем ошиблась. Заранее уверенная в том, что их отношения не имеют будущего, она совсем упустила из виду то, что самое важное в этом сложном разговоре было в том, что Сергей сказал правду, как она попросила. А мог бы и не сказать. Придумал бы, например, что не может без нее жить, что его любовь — навсегда. Что она — единственная во всем мире и так далее и тому подобное. Да мало ли что можно наговорить неопытной в любви девушке? Она бы поверила безоговорочно — почему-то таким словам очень хочется верить. Но вместо этого он неосторожно ей открылся, честно признавшись в своей зависимости от родственников. И Надя, не вникнув в смысл сказанных слов, его оттолкнула, скоротечно решив, что он отнесся к ней, как к вещи, которую можно купить. И то же самое она сделала с ним, с легкостью навесив ярлык бездушного дельца-эгоиста! Даже хуже — она его ненамеренно унизила этим, подчеркнув своим резким отказом отвратительность такого предложения.

Конечно, он стал защищаться и привел первые доводы, которые пришли в голову, — о выгоде такого брака для нее. Отсюда — его протокольный тон, бесстрастное лицо, взгляд в сторону. Он пытался ее предупредить, что не все так просто и однозначно, как ей хотелось бы, но Надежда — по-деревенски упрямая, уверенная в своей правоте — не обратила на его слова никакого внимания, даже не стала слушать. Думая только о себе, она еще больше усложнила то, что и так было сложным, вывернула наизнанку то, что необходимо было сгладить, поспешила осудить, не разобравшись в его проблемах, которые наверняка были очень существенными. Иначе не было бы никакого предложения выйти замуж — Сергей не из тех мужчин, которые способны торопиться с таким сложным решением.

Чувство щемящей потери захлестнуло ее с головой. Бездумно глядя на воду, в которой плавали, колыхаясь, отражения от круглых желтых фонарей, она сидела у озера, пока сумерки не превратились в ночь. Руки и ноги ее заледенели, она их давно не чувствовала, как не хотела чувствовать саму себя, дошедшую до крайней степени самоуничижения. Проходящая мимо шумная компания заставила Надю опомниться. Она поднялась и, ссутулившись, медленно двинулась прочь, уверенная в том, что жизнь ее закончилась.

— …Ну что, страдалица, где твой принц на белом коне? Что-то лицо у тебя больно кислое! Бросил, наконец?

Опять Лагодина! Да когда же она оставит ее в покое! Надежда посмотрела Вике в лицо, для этого пришлось задрать голову — она возвышалась над столом, как башня.

— Да, бросил и скоро женится, но не на тебе. У него таких, как ты, много, на выбор. Я же сказала, что ты последняя в очереди.

Вика издевательски рассмеялась.

— Я предупреждала! Неволин — птица высокого полета! А тебе, дорогуша, нечего было выпендриваться, — тон ее стал почти ласковым.

— Нечего, так нечего, — Надя равнодушно отвернулась от нее и уставилась в окно, за которым уныло дремали мокрые обнаженные деревья.

Вика постояла несколько секунд и, тихо обозвав Надю сучкой, с торжествующей улыбкой отбыла. Как ни странно, это заставило девушку очнуться от летаргии, в которую она впала после ссоры с Сергеем. Оставшиеся три пары она лихорадочно думала о том, что надо срочно разыскать его, поговорить, извиниться. Главное — сказать, что ее слова были глупыми, необдуманными, а там — будь, что будет. Острая печаль почти прошла, девушка не слушала преподавателей, машинально конспектировала лекцию и также механически отвечала на вопросы. На перемене она ударилась бедром об угол стола, прищемила палец сиденьем стула, но не ощутила боли. «Как это лучше сделать? Поехать к нему на работу? Нет, плохо, я даже не знаю, где его клиника. Значит, ждать возле дома. Но когда он возвращается? И где этот дом?» Она едва запомнила поворот в Белом. Там все повороты и улицы одинаковые. Все равно она поедет туда, оставаться на месте было невозможно. «А, может, все зря, и мой порыв — всего лишь последний шанс ухватиться за соломинку, которой, на самом деле, нет?» — эта мысль заставила ее похолодеть, но она прогнала ее прочь — слишком она была беспощадной, лишая остатков надежды. «Если ничего не выйдет, я ему позвоню. Обязательно позвоню и извинюсь», — но это был самый запасной вариант. Наде нужно было видеть его глаза, по которым она собиралась сразу понять, что с ней будет дальше.

Мысли неслись по кругу с бешеной скоростью, она никак не могла ухватиться ни за одну из них, отбрасывая каждую как до конца не додуманную. Ей казалось, что еще секунда, и решение придет — главное, не останавливаться, срочно что-то делать. Так, в полном смятении, Надежда выскочила в холодный декабрьский день из дверей корпуса с твердым намерением решить эту проблему немедленно, хотя и не понимала, как. Но жить с этим дальше было невыносимо.

Знакомая машина стояла на своем месте, Сергей Неволин привычно облокотился на вымытое крыло. Надино сердце ухнуло куда-то вниз, в голове зашумело, волной накрыл безотчетный страх. Не Лагодину ли он встречает, решив отомстить за отказ? Она же совсем его не знает! Глубоко вздохнув, Надежда на ватных ногах пошла навстречу — все равно пришлось бы идти мимо. Заметив ее, он оживился, резко двинулся к ней. Они встретились за воротами на тротуаре, перегородив проход. Опасаясь, что он передумает с ней разговаривать или скажет что-то оскорбительное, Надя поспешно выпалила:

— Прости, я была неправа. Я не подумала о тебе и хочу извиниться.

Он заговорил одновременно с ней:

— Надя, я полный болван и согласен сделать так, как ты хочешь, я совсем не подумал о тебе.

Они застыли, глядя друг на друга. Мимо, окатив приторным запахом духов, прошла Вика Лагодина и сильно толкнула Надю плечом, от чего она почти завалилась на Сергея. Он схватил ее в охапку, удержал, быстро увел в машину, усадил на сиденье и пристегнул. Они умчались от университета так, будто ему пришлось ее похитить. До Белого Сергей с Надей доехали молча, не глядя друг на друга, и оба перевели дыхание только тогда, когда вошли в дом. Размотав с шеи свой новый шарф и повесив в шкаф куртку, девушка села за стол в кухне. Лицо ее было напряженным. Сергей включил кофеварку и повернулся к ней, оставшись стоять в спасительном отдалении.

— Давай поговорим спокойно. Я не умею правильно преподносить свои мысли, действительно сказал тебе в ресторане глупость. Но я почему-то был уверен, что ты согласишься, даже кольцо выбрал — надеялся удивить. Любая обрадовалась бы, но только не ты. С тобой надо было по-другому, но я пока не понимаю, как. Я не могу к тебе привыкнуть. Ты будто с другой планеты. Но я действительно очень сильно нуждаюсь в тебе. Это самая главная правда.

Оправдываясь, он выглядел ужасно — как провинившийся школьник. Надю накрыла волна невыразимой нежности, сердце сжалось: «Нет, только не это унижение!» Она вскочила и, подбежав к нему, крепко обняла, прижавшись всем телом.

— Прекрати немедленно! Я согласна, слышишь? Это я повела себя ужасно, даже не поговорила с тобой, не попросила времени подумать. Я слишком категоричная, так нельзя! Ну, где твое дорогущее кольцо?

— В магазине, я его вернул. В тот же день. Очень злился на тебя.

У Нади отлегло от сердца, она с облегчением вздохнула.

— Ну вот, а я, наконец, собралась воспользоваться благами своего положения…

Они посмотрели друг на друга, словно увидели впервые, и неожиданно рассмеялись. Надя — весело, освободившись от невероятной тяжести, Сергей — виновато.

— Поехали, заберем кольцо.

— Ни в коем случае, — Надя обняла его еще сильнее, не отпуская, — оно нам не нужно.

Они стояли некоторое время, прижавшись друг к другу, наслаждаясь теплом, слушая, как одинаково, в унисон, бьются сердца. Пришло понимание, что им действительно важно было быть вместе, даже если они пока не понимали друг друга. С этой минуты всему придется учиться на ходу — ошибаться, совершать глупости, исправлять их, просить прощения, идти навстречу. Получится ли? Они будто попали в новые земли, где ни он, ни она еще никогда не бывали. Противиться наступившим переменам было бесполезно — это значило никогда не узнать, что ожидает там, за горизонтом. Отныне надо было просто идти вперед. Вместе.

…Настроение стало приподнятым, будто совершенно случайно удалось им обоим избежать опасности, о которой они в этих новых землях еще ничего не знали, но так скоро встретились лицом к лицу. Голодные после долгого дня, Надя с Сергеем с удовольствием поужинали и остались за столом пить чай. Сергей сделался предельно серьезным, будто предстоящий разговор казался ему непосильным.

— Ты знаешь, я привык быстро решать проблемы и слишком поторопился с предложением. Мне надо было сначала рассказать о своей семье. Ты бы тогда лучше поняла меня и, возможно, не восприняла бы наш разговор так остро.

— Если это сложно для тебя, ничего не говори. Может, мне не стоит знать того, о чем ты хочешь рассказать?

Надя поймала себя на мысли, что опять с ним спорит, и поняла, что боится предстоящего разговора. Когда она узнает его тайны, это ей, возможно, не понравится. Но по-другому уже нельзя было поступить. С этой всепоглощающей правды у нее начнется настоящая взрослая жизнь с полной мерой ответственности за своего мужчину — с его прошлым, настоящим и, возможно, будущим.

— Тебе лучше знать. И тогда ты, возможно, перестанешь так сопротивляться.

Сергей начал рассказывать, и уже после первых фраз ей подумалось, что он впервые об этом говорил так предельно откровенно другому человеку, не скрывая самые неприглядные стороны жизни своей семьи и мучительно обнажая себя самого.

— …Моя мать, Милочка, только так я ее называю всю свою жизнь, необыкновенно красива до сих пор. В момент моего рождения она была дочерью известного профессора Измайлова, который заведовал кафедрой хирургии в нашем медицинском университете. Отец, Владимир Витольдович Неволин, как раз защитил у него диссертацию. Роды прошли тяжело. Говорят, что я едва выжил, постоянно болел. К двум годам, как показалось бабуле — а она у нас в семье главная, — я окончательно поправился. Но у Милочки на фоне всех этих проблем случился нервный срыв, и она от меня отказалась, — последнюю фразу он проговорил совершенно обыденно.

Наде показалось, что она ослышалась.

— Как отказалась? От своего собственного ребенка? Совсем?

— Совсем. Так бывает, — он пожал плечами, горько усмехнулся. — Мои дед с бабулей лечили ее у психиатра, а потом отправили в Сочи поправить здоровье. Там Милочка с кем-то познакомилась. Вернулась без денег, но вполне довольная собой. Спустя пять месяцев беременность стала явной, в положенный срок без осложнений родился мой брат Марк.

— Я не знала, что у тебя есть брат.

— Ну, о нем отдельный разговор. Под давлением бабули мой отец признал Марка своим сыном, их семейная жизнь с матерью началась как бы заново, живут вместе до сих пор.

— А ты?

— Меня воспитывали бабуля с дедулей. Будучи в разъездах, они нанимали репетиторов, воспитателей, те постоянно менялись. Поэтому было решено отправить меня в самый лучший кадетский корпус, а по сути, в интернат. Там я стал жить постоянно, только приезжал летом в Крым на каникулы, получил отличное образование, готовился поступать в военную академию. В последний момент передумал и поступил в медицинский институт, стал челюстно-лицевым хирургом…

Наде стало не по себе — услышанное не укладывалось в голове, было жестоким и неприемлемым для нее. Она закрыла лицо ладонями и подумала, что совершенно напрасно обижалась на своих родителей, завидуя их отношениям. Как же она была, на самом деле, счастлива в своем солнечном детстве!

— Что с тобой, тебе плохо?

Сергей протянул к ней руки, отнял ладони и встревоженно заглянул в глаза. Она потерлась щекой о его теплую ладонь, это движение успокоило ее.

— Нет, нормально. Это тяжело, на самом деле. Скажи, а ты не хотел в мединститут?

— Ты знаешь, сначала — нет, я это сделал назло бабуле. А потом был рад, что так повернулось. Медицина меня увлекла, дед всю жизнь занимался хирургией, отец тоже. В общем, мое кадетство оказалось временным пристанищем, но я об этом не жалею. После получения диплома закончил интернатуру, параллельно с интернатурой работал врачом в городской больнице, спустя пять лет ушел из бюджетной медицины. Дедуля предложил организовать медицинскую клинику, я согласился. С тех пор вполне благополучно и очень профессионально занимаюсь частной медициной — там уровень ответственности намного выше, но и проблем намного больше.

Сергей рассказывал слишком сухо, явно торопясь проскочить неприятную для него тему, и Надя его остановила:

— Расскажи, почему ты поступил в мединститут, что тогда случилось?

Он тяжело вздохнул.

— Хорошо, я расскажу, но это надолго.

— Ничего, у нас впереди вся ночь, — она ободряюще улыбнулась ему.

…Каждый раз, когда Сергей приезжал на летние каникулы, все члены его многочисленной семьи начинали испытывать дискомфорт. Милочка при виде старшего сына — нескладного и угловатого — чувствовала необъяснимые приступы вины, часами рыдала, изводила окружающих, жаловалась на боли в сердце, требуя капли и частного кардиолога. Нервная и впечатлительная, она устраивала мужу и бабуле скандалы на пустом месте и третировала их все время, пока Сергей находился в доме. На него она демонстративно не обращала внимания, и крайне сложно было связать ее повышенную нервозность с присутствием сына. Чем больше он взрослел, превращаясь постепенно в высокого молчаливого юношу, тем больше она показывала свое пренебрежение к нему, как будто в доме находился чужой человек, нестерпимо ее раздражавший. После отъезда Сергея она чудесным образом выздоравливала, свою депрессию объясняла плохими предчувствиями, эмоционально вещая о ночных кошмарах. Ей верили, ее утешали, и это окончательно приводило ее в спокойное расположение духа.

Пожилой профессор Измайлов при виде внука искренне удивлялся ему, даже пытался знакомиться, считая, что в его доме гостит какой-то дальний родственник или сын родственников. Когда ему напоминали, что это его старший внук, он изумленно качал головой: «Как быстро мальчик вырос!», — и тут же забывал о нем. Впрочем, Сергей со временем стал замечать лукавые огоньки в глазах деда. А после того, как он ему однажды незаметно подмигнул, Сергей уверился в том, что дед таким способом забавлялся, пытаясь хоть немного разрядить обстановку в доме и оградить себя от ненужных разговоров по поводу его приезда.

Для его отца — Владимира Витольдовича Неволина — сына не существовало так же, как и для Милочки. Встречаясь с ним, он преувеличенно вежливо здоровался, даже пытался улыбаться, но его голубые бесцветные глаза ничего не выражали. Сергей рано обнаружил, что учтивый отрешенный вид его отца был хорошо продуманной маской, за которой он мастерски скрывал тайное пристрастие к алкоголю. Это знали все члены семьи, Владимира Витольдовича не трогали, поддерживая в нем нужные ему иллюзии. Позже Сергей случайно узнал, что на кафедре его отца за покладистый характер называли «лапочкой» — он всегда легко принимал зачеты и экзамены, предварительно получив от студентов в подарок бутылку «Хеннеси». Когда Сергей однажды застал его в гостиной за тем, что тот пил коньяк прямо из горлышка бутылки, Владимир Витольдович сына стал всячески избегать.

Всеобщий баловень Марк старшего брата терпел с трудом и тешил свое самолюбие тем, что подстраивал ему мелкие пакости. Он радовался, когда ему удавалось убедить бабулю в том, что именно Сергей съедал в доме все сладости, потому что до этого долго голодал в кадетской школе. Милочка и бабуля младшенькому верили, на старшего смотрели жалостливо. Это заставило Сергея замкнуться в себе и проводить время в одиночестве — доказать обратное он не мог. Став подростком, Сергей совсем перестал общаться с братом — они практически не встречались в просторном доме, что вполне устраивало обоих.

И только бабуля в Сереженьке души не чаяла, пыталась баловать, обижалась на его необщительность, просила домочадцев быть с ним поласковее. Она единственная по-настоящему гордилась его успехами в кадетской школе, два раза в год обязательно приезжала в Киев, постоянно звонила и даже писала письма, в которых пространно рассказывала о своих домашних проблемах и успехах деда на поприще науки. Сергей был благодарен ей за это и наедине отвечал взаимностью. При остальных членах семьи с бабулей он был также сдержан, и она, искренне досадуя, изменить это не могла. В выпускном классе кадетского корпуса судьба Сергея была предрешена — бабуля позаботилась о том, чтобы сразу после каникул он был принят в военную академию и продолжил обучение в столице.

Когда Сережа с отличным аттестатом вернулся домой, бабуля устроила шикарный праздничный обед, на котором все говорили только о его будущих военных успехах — будто пытались внушить мысль о том, что это единственный его путь. Даже подвыпивший Владимир Витольдович расчувствовался и осторожно высказал сожаление, что старшему сыну придется так надолго уехать. Марк и Милочка были веселы и довольны — отныне они становились в доме полноправными хозяевами, зная, что Сергей им помешать не сможет — слишком заманчивое будущее подготовила ему бабуля. И только дед молчал и внимательно поглядывал на Сергея, будто размышлял о чем-то своем, что никак не вязалось с общим разговором. Виновник торжества на вопросы родственников отвечал односложно, в общем разговоре не участвовал, с облегчением думая о том, что скоро он их всех благополучно забудет. Ему предстояла многолетняя военная карьера, и он к ней был готов.

Поздним вечером Сергей вышел в сад — в соседней комнате Марк громко включил музыку. Низкие басы беспрестанно ухали и нестерпимо раздражали, хотелось побыть в тишине. Он устроился за пышными кустами форзиции на мраморной лавке и задумался. В черном смоляном небе ярко горели звезды. Казалось, достаточно подставить ладони, и все они скатятся ему в руки сверкающими холодными горошинами. В небольшом круглом бассейне мерцали изломанные отражения ярко освещенных окон. Он равнодушно подумал, что этот современный богатый особняк всегда был ему чужим, а будущее давно не пугало. Совсем скоро он окончательно вылетит из родительского гнезда. Хотя… Какое оно родительское? Так, всего лишь место, где он прописан. Во всяком случае, он намерен сделать все возможное, чтобы никогда больше сюда не возвращаться.

Внезапно сзади него со стуком распахнулась дверь, на галерею вышли дед с бабулей. Дед закурил трубку, сладковатый аромат кубинского табака донесся до Сергея. Внука, сидящего за кустами, они не заметили и продолжили начатый разговор, который явно был непростым.

— …Жаль, что Сережа уедет навсегда. Мне кажется, он не глупый парень, почему бы ему не пойти в медицину?

Это сказал дед, и Сергей искренне удивился — он давно был уверен, что дедуля редко его замечал и уж тем более вряд ли о нем думал.

Дед продолжил:

— Ну, сама подумай, ты хочешь его убрать из дома, как это сделала восемь лет назад, и только потому отказываешь ему в будущем. А ведь я мог бы ему здорово помочь, у меня сейчас большие возможности, и он продолжил бы нашу медицинскую династию. Ты ведь ломаешь ему жизнь!

Бабуля ответила жестко, будто отрубила:

— Он мешает Милочке и Володе! Я не хочу иметь в доме постоянные проблемы и истерики. А твою династию продолжит Марк, он далеко не глуп!

Дед горько рассмеялся:

— Марк? Не смеши меня! Никогда не доверю ему скальпель! Может, все-таки поговоришь с Сергеем? Я у него особого рвения к карьере военного пока не увидел. Ему все равно, куда, лишь бы подальше отсюда.

— Не будет этого! — бабулин голос прозвучал твердо. — Сейчас все распределено, как надо, никто не пострадает. Сережа должен уехать, жизни ему здесь не дадут. Я вижу, как они все на него настороженно смотрят, и не могу этого допустить. Он мне слишком тяжело достался. Здесь ему точно поломают судьбу. Защищать его дальше я уже не смогу, нет сил, я старею.

— Ладно-ладно, — дед сдался, — а вообще-то жаль. Я давно к нему присматриваюсь. Серьезный парень, вдумчивый, — и он, не дожидаясь ответа бабули, ушел с балкона.

Бабуля постояла некоторое время, горестно вздохнула и скрылась в комнате, раздраженно захлопнув балконную дверь. Сергей остался сидеть на скамье оглушенный. Ничего нового он о себе не услышал, но вдруг с какой-то щемящей ясностью восемнадцатилетнего юноши понял, что ему давно отказали в праве на собственный выбор — еще с того момента, как Милочка перестала его считать собственным сыном, а его место занял избалованный Марк. Он мешал им всем с самого рождения, и сейчас они с нетерпением ждали завершения этой затянувшейся многолетней истории — его удачного поступления в академию, в котором никто не сомневался, потому что так решила бабуля.

Сергей сжал кулаки, его захлестнула волна ненависти, граничащей с яростью. Он почувствовал, что еще немного, и она зальет черной жгучей кислотой все, что еще оставалось в нем живым. В лучшем случае он со временем станет таким же запойным пьяницей, как его отец. В худшем… Про это лучше не думать, потому что нестерпимо захотелось броситься с кулаками на отца или Марка, надавать пощечин приторно кукольной Милочке, заставив ее рыдать и размазывать слезы по мраморным щекам. Отлично понимая, что агрессия — не выход, и необходимо принять единственно правильное решение, Сергей просидел на скамье еще два часа. Решение нашлось.

На следующий день он уехал в город, быстро собрал необходимые справки и подал документы на стоматологический факультет. Почему именно туда, он и сам толком не понял. Наверное, потому, что остальные направления общей медицины показались ему слишком недоступными, как и наука, которой занимался дед. Пользуясь тем, что у него впереди был месяц каникул, Сергей, полностью предоставленный сам себе, блестяще сдал экзамены. Когда его вызвали в деканат и сообщили, что у него высший балл, но на бюджет принять не могут — нет ходатайства с предыдущего места учебы, он разыскал деда на кафедре.

Увидев предельно серьезного старшего внука, удивленный профессор Измайлов пригласил его в кабинет.

— В чем дело? Что ты здесь делаешь? Что-то случилось?

— Дед, мне надо поговорить с тобой.

— Говори.

— Я поступил в мединститут на стоматологию с высоким проходным баллом. Но меня не берут на бюджет. Помоги. Мне нужна стипендия, потому что я не собираюсь жить с родными.

— Что?!

Дед засуетился, и, не отрывая изумленного взгляда от внука, набрал телефон.

— Это профессор Измайлов. Дайте, пожалуйста, информацию по абитуриенту Неволину, стоматфакультет.

Внимательно выслушав все, что ему приятным женским голосом проворковала трубка, дед аккуратно положил ее на аппарат и мешком осел в добротное кожаное кресло.

— Ну, ты даешь! — в его голосе прозвучало восхищение. — Ну, Сергей Владимирович, на обе лопатки уложил! Всех! Молодец! Моя порода! — впервые Сергей увидел своего знаменитого важного деда весело потирающим руки, ему показалось, что дед хочет подойти обнять его, но стесняется это сделать. — В общем, так, езжай домой и пока молчи. Я рад. За остальное не беспокойся. Будешь учиться на бюджете, поживешь в общежитии — как я когда-то.

Глеб сам подошел к деду и обнял его, тот похлопал его по плечу.

— Спасибо.

— Езжай, внучок. Прорвемся.

Сразу после зачисления Сергей собрал вещи и переехал в общежитие. О скандале с бабулей он еще долгое время предпочитал не вспоминать, отец и Милочка недоуменно промолчали. И только Марк не стеснялся выражать крайнее недовольство в связи с тем, что старший брат остался в городе, но Сергей на него не обращал внимания. Профессор Измайлов внука не оставил — помогал деньгами, с третьего курса устроил работать. Позже Сергей, постоянно общаясь с дедом, незаметно увлекся хирургией и стал его учеником. После получения диплома, сполна испытавший все радости и невзгоды студенческой вольницы, ни с кем не посоветовавшись, Сергей вернулся в особняк и поселился в гостевой комнате — там, где всегда жил на каникулах. Впереди у него была интернатура и работа в бюджетной больнице. А бабуля, смирившись с таким неожиданным поворотом дел, всерьез задумалась о строительстве собственного дома для старшего внука. Скоро в новом коттеджном поселке «Белое», распланированном застройщиком на бывшем пшеничном поле, был приобретен на его имя участок земли — впрок, на будущее.

Сергей замолчал и встал, чтобы включить чайник. В столовой повисла напряженная тишина. Услышанное показалось Наде нереальным и с неотвратимостью снежной лавины напрочь смело весь тот придуманный вздор, которым она мысленно окружила личность Сергея, приписывая ему то, чего у него, на самом деле, не было. Теперь ей многое стало понятным в его характере — и неожиданный поцелуй на причале, и долгое молчание после этого, и такое спонтанное возвращение к ней из командировки. В этом он был весь — ему нужно было время, чтобы прийти к решению, но если это происходило, решение становилось окончательным.

Хуже всего было то, что он жил прошлым, не отпускал его от себя, страдал от этого. Надежда, возможно, была для него единственным шансом освободиться и стать самостоятельным — живая и непосредственная, она никак не вписывалась в искусственно созданные рамки его семьи. Наверное, только она способна была принять его таким, каким он был на самом деле, и дело здесь было не в использовании, а в ее помощи. Рассказывая о себе так откровенно, он как бы просил ее разделить с ним беду, и Надя внутренне с этим согласилась — у нее такой беды никогда не было.

— Сережа, а что с братом?

— Вот с братом как-то не сложилось…

Марк с детства был баловнем семьи, вырос обаятельным проходимцем, привыкшем легко получать самое лучшее. Он был хитрым, капризным, очень общительным и создавал впечатление вундеркинда. Взрослые были от него в восторге, потакая во всем — особенно Милочка, ее подруги и любовники. После окончания школы в медицину, как ни настаивала бабуля, Марк идти не захотел и поступил на юридический факультет. В институте он практически не появлялся, считая, что главное — не знание законов, а умение их обойти. Экзамены сдавал легко, заранее договариваясь с преподавателями, время проводил на кортах, в саунах, и за карточным столом. К счастью для семьи, об этой его последней страстишке никто поначалу не подозревал. В игре Марк был достаточно успешен — где необходимо, жульничал, мог вовремя остановиться, крупные ставки не делал.

Когда медицинский бизнес Сергея стал приносить доход, Милочка уговорила его взять к себе Марка, который к тому времени получил диплом юриста и даже успел поработать в консалтинговом агентстве. Сергей рассчитывал, что брат станет ему надежным партнером, но сотрудничество не сложилось — Марк начал заключать удобные для себя, но невыгодные для клиники договора. Часть денег осела на его личном счету. Сергей, отлично разбиравшийся в финансовых вопросах, с глазу на глаз предупредил брата, что не потерпит его махинаций. Но Марк был настолько уверен в своей исключительности, что бессовестно продолжал устраивать личное благополучие, не обращая внимания на Сергея. Он вошел во вкус и считал себя намного умнее, резонно полагая, что существует масса способов заработать деньги, не напрягаясь, — изнурительный повседневный труд был не для него.

Не выдержав, Сергей с большим скандалом выгнал его за крупную кражу и начал вести бизнес самостоятельно, восстанавливая потери. Чтобы залатать ощутимую финансовую «дыру», устроенную Марком, ему пришлось взять кредит. Дедуле и бабуле он про Марка ничего не рассказал, и семья посчитала, что брата он обидел несправедливо, из зависти к его талантам, поскольку сам слишком был черств душой, до предела прагматичен и ни о чем, кроме своей прибыли, не думал. Смертельно устав от этой ситуации, Сергей оправдываться не стал, с семьей надолго поссорился.

Оставшись один, Марк пустился во все тяжкие — занялся торговыми авантюрами на бирже, несколько раз проиграл крупную сумму в казино, попросил денег у Сергея, но тот отказал. После этого Марка жестоко избили за долги, он отлежался в больнице со сломанными ребрами, стал прятаться. В его жизни наступила самая настоящая черная полоса. Семья поняла, что с Марком не все ладно, только тогда, когда к его деду пришли с требованием выплатить за внука крупный карточный долг. Дед выплатил. Марка стали увещевать, упрашивали образумиться, и он, окончательно разругавшись с дедом и бабулей, уехал в Москву в надежде заработать легкие деньги. Промаявшись там год и, вконец запутавшись, он вернулся к деду и старшему брату с повинной, был прощен. На семейном совете было решено дать ему последний шанс.

Первым делом Марк поменял документы, взял фамилию деда и стал зваться Марк Измайлов. На выделенный ему дедом беспроцентный кредит организовал юридическую фирму, купил адвокатскую лицензию, начал работать и быстро остепенился: у самого себя не поворуешь. Он легко брался за самые скользкие дела, с клиентов брал втридорога, в городе считался «черным» адвокатом и нисколько не беспокоился по этому поводу, чувствуя себя в новом статусе, как рыба в воде. За несколько лет, благодаря собственной изворотливости и неразборчивости в средствах разбогател, купил дорогую машину, при помощи семьи построил дом и начал обустраивать его по собственному вкусу.

Жизнь потекла своим чередом, словно тихая вода в широкой полноводной реке, ничто больше не нарушало установленный порядок. Все члены семьи — властная бабуля, дедушка-профессор, ставший к тому времени ректором медицинского университета, ветреная Милочка и ее муж, получивший профессорское звание, успокоились, с восторгом стали обсуждать якобы вновь окрепшую дружбу братьев. Сергей их не разубеждал. Когда он выстроил дом в Белом и переехал туда жить, у бабули родилась идея его женитьбы — как-никак, ему уже перевалило за тридцать. Марк эту идею горячо поддержал, надеясь на приток в семью дополнительного капитала. Кроме того, он рассчитывал, что новым богатым родственникам наверняка понадобятся юридические услуги разного толка — от самых безобидных до весьма противоречивых с точки зрения закона, — и надеялся таким образом ощутимо расширить круг своей клиентуры. Оставалось только найти брату подходящую партию.

Сергей, слушая эти разговоры, отмалчивался, иногда не выдерживал и резко отвечал, что сам решит вопросы собственного благополучия, потом извинялся за несдержанность. Бабуля и Милочка относились к нему снисходительно. Уверенные в том, что педантичному Сергею, постоянно занятому работой, просто необходимо было помочь, они не обращали внимания на его раздражительность и старались всеми силами. Так родился пустой слух о поисках подходящей невесты, о чем Надежде язвительно сообщила Вика Лагодина. Сергею категорически не нравилось ощущать себя покупателем на рынке, который приценивался к товару, но он ничего не мог с этим сделать — семья такие вопросы решала самостоятельно, настойчиво предлагала всевозможные варианты, терпеливо выжидая, когда он не выдержит их напора и перестанет держать оборону. В пустых разговорах и предположениях прошел еще год, пока Сергей не ударил Надю машиной на пешеходном переходе. И эта авария изменила всю его жизнь.

…На улице давно стемнело, за тюлевыми занавесками сгустилась непроглядная тьма. В ней, с любопытством заглядывая в окна, толпились беспорядочные тени домашних обид, которые Сергей принес с собой в этот новый дом. Историю своей семьи он рассказывал с плохо скрываемой болью, пытался подшучивать над собой, будто чувствовал вину за случившиеся с ним несуразности, но получалось неловко, и от этого Надя испытывала невыносимую горечь. В его словах было слишком много одиночества, стремления к простому человеческому счастью, о котором он не имел никакого представления и до встречи с Надей мечтал также абстрактно, как Надя — о физической близости. Такой недоступный и важный с виду, он оказался недолюбленным, с огромным грузом ответственности, который возложила на него семья, с массой ненужных обязательств.

Сергей сидел за столом печальный и сосредоточенный, будто этот рассказ стоил ему последних сил, и они, в конце концов, иссякли. Надя пересела на стул рядом с ним и, тесно прижавшись, обняла. Он с нескрываемым удивлением посмотрел на неё сверху.

— Ты что, жалеешь меня?

— Конечно! Твоя история очень грустная. На самом деле, грустная. У меня все было наоборот — меня сильно любили и любят до сих пор, даже не хотели отпускать учиться.

— Знаешь, меня никто никогда не жалел. Все почему-то думают, что я в сочувствии не нуждаюсь.

— А ты никому и не говорил, что тебе может быть плохо, — она подняла голову и внимательно посмотрела в его лицо. — Я тебя очень люблю. А сейчас еще больше, потому что теперь знаю, какой ты.

Он осторожно разомкнул Надины руки, взял ее ладошку, покачал в своих больших теплых ладонях, нежно поцеловал в самую середину. Девушку накрыло горячей волной.

— Что ты делаешь?

— Пойдем, я хочу показать тебе кое-что, о чем никто не знает. Это моя тайна.

Он повел ее в мансарду. Надя впервые туда поднималась и шла, предчувствуя, что увидит что-то очень личное. Рабочий кабинет был обставлен довольно сдержанно — большой письменный стол, заваленный книгами, цветными каталогами и бумагами, компьютер, диван, неброский ковер на полу, у одной из стен застекленные шкафы. Потолок, обитый деревянными панелями теплого красноватого цвета, сужался, создавая иллюзию купола. В нем расположились мансардные окна, в которые уже смотрела зимняя ночь. На первый взгляд, это был самый обычный кабинет, но в нем оказалось нечто совершенно необыкновенное. Над рабочим столом, на стене, в два ряда висели огромные бабочки в застекленных рамках, все одинаково оранжевые, с черной окантовкой по краям крыльев. Надя повернулась к Сергею и изумленно воскликнула.

— Что это? Ты любишь бабочек?

Довольный ее реакцией, он рассмеялся.

— Нет, не люблю. Это подарок. В корпусе у меня был учитель биологии, бывший ученый-энтомолог, профессор Сергей Львович. Молодым он часто ездил в экспедиции, этих бабочек каждый год по одной привозил из Южной Мексики. Видишь, все рамки разные? Состарившись, стал преподавать. Мне тогда было четырнадцать лет. Он много рассказывал о них, а я втайне посмеивался над его чудачеством. Мне казалось, что ему просто не с кем поговорить. А потом стало интересно. Когда я переехал сюда, меня нашли его родственники и сообщили, что он умер. Эту коллекцию он завещал мне. Наверное, только потому, что я единственный его тогда так внимательно слушал.

Надя подошла поближе, ей показалось, что бабочки живые и присели на стене отдохнуть, зацепившись за полированное дерево мохнатыми лапками. Это было удивительное ощущение, будто после непередаваемо болезненных откровений вдруг открылось волшебное окно в иное измерение, яркое и красочное, наполненное солнцем и зеленью летней листвы. Сергей обнял ее сзади, крепко прижав к себе.

— Это монархи данаиды семейства нимфалид, единственные бабочки в мире, которые в течение нескольких поколений с завидным упорством мигрируют в горы Мексики, чтобы из гусеницы превратиться в бабочку и снова возвратиться обратно. Там находится настоящий рай для монархов. Никто до сих пор так и не разгадал их тайну. Сергей Львович любил повторять, что неосознанное стремление данаиды к этому месту также фантастично, как и чувство любви, — он поцеловал Надины волосы и зарылся в них лицом. — Я часто размышлял, зачем мне эта коллекция, я ведь не биолог. Наверное, старый учитель хотел этим мне показать, что кроме обыденных дел всегда есть что-то еще, о чем мы не знаем и даже не задумываемся.

Надя развернулась к нему лицом и глубоко вздохнула. Бабочки, старый учитель, комната с мансардными окнами, Сергей, тайно верящий в волшебство, — все это было настолько восхитительным, что оказалось невозможным сдержать чувств восторга. Ей трудно было даже предположить, что этот сдержанный с виду молодой мужчина так глубоко сентиментален и нежен душой. Как же мало она о нем еще знает!

Надя посмотрела ему в лицо, их глаза встретились.

— Ты необыкновенный. Я так рада, что ты снова нашелся!

— А я не терялся, даже не рассчитывай!

…Глубокой ночью, когда они, уставшие и удовлетворенные, лежали обнявшись в постели, Надя, лениво перебирая и рассматривая пальцы на его руке, задумчиво проговорила:

— Мои родители до сих пор любят друг друга. Я даже не знаю, как можно жить вместе по-другому. Неужели в твоей семье никто ни разу не был по-настоящему влюблен?

— Был. Моя прабабка, бабулина мать. Рассказать?

Она приподнялась на локте и с удивлением посмотрела ему в лицо.

— Конечно!

— Я плохо знаю подробности, бабуля говорила об этом всего один раз, и то неохотно. Я запомнил, что ее мать была из дворянской семьи. Ее, как и тебя, звали Надеждой, и у нее была сестра Вера. Во время революции все, кроме нее, погибли от тифа, а она, скрыв свое прошлое, пешком ушла из Москвы и поселилась работницей на дальнем хуторе, помогая хозяевам. Там и пережидала смутные времена. После войны вышла замуж за офицера советской армии. Перед войной его посадили как врага народа, сослали на север. Прабабка с маленьким ребенком уехала за ним в Архангельск. В сорок первом прадеда отправили в штрафбат, на смерть. Но он каким-то чудом выжил, вернулся с медалями. Умерли они спустя двадцать лет с разницей в два месяца.

— Потрясающая история! — Надя восхищенно вздохнула. — А какие они были, твои предки?

— Остались фотографии, — Сергей задумался, будто что-то вспомнил. — Кстати, был один случай, совсем недавно, когда мы с тобой гуляли в Алуште. Странный такой случай…

— Но я ничего странного не помню.

— Помнишь старичков, которые шли нам навстречу, когда мы поднимались к церкви? Они еще оба тебе очень тепло улыбнулись.

— Очень смутно. Ты меня тогда взял за руку, и я думала только о твоей руке. Помню, что они были очень аккуратные, симпатичные, какие-то светлые. Как с рождественской картинки. А что в них странного?

— Они один в один были похожи на моих прадеда и прабабку с фотографии в бабулиной спальне. Я тогда сильно испугался, но они на меня даже не посмотрели, а вот тебя зачем-то разглядывали. Я подумал тогда, что сильно устал и мне просто померещилось. Даже оглянулся им вслед — ничего особенного не случилось, не исчезли. Как шли, так и продолжали идти.

Надя очень осторожно спросила:

— Ты думаешь, что…

— Да, нет, Наденька, я не сумасшедший. Наверное, действительно показалось. Но самое удивительное в их истории другое — браслет.

— Какой браслет?

— Бабуле от матери достался неимоверно дорогой браслет с камнями. Я совершенно не понимаю, как моя прабабка смогла его сохранить во время революции. Думаю, что был какой-то тайник, который она сделала, покинув столицу. Уже совсем старые, они с прадедом и с моей бабулей ездили на тот хутор якобы проведать места юности. Во всяком случае, именно после этого началось строительство семейного особняка. А сейчас бабуля мечтает подарить этот браслет моей будущей жене как семейную реликвию. Она вбила себе в голову, что это оберег, символ любви и жизни.

— А ты его видел?

— Да, — он поморщился. — У меня вообще-то сложилось такое впечатление, что бабуля подбирает мне невесту под эту баснословно дорогую безделушку. Видимо, хочет, чтобы такое же состояние было и с другой стороны.

Надя отбросила одеяло, улеглась на него сверху, крепко сжала его виски ладошками.

— Забудь. Время семейных реликвий давно прошло, это их история, а не твоя. В конце концов, ты не обязан идти у них на поводу.

Он улыбнулся и лукаво прищурил глаза:

— Да, моя маленькая радость, ты права — совершенно не обязан. А вот поцеловать тебя я теперь просто обязан, — и, схватив ее в охапку, он перевернул ее на спину…

…Сергей и Надя оформили свои отношения ровно через неделю. В этот день Сергей взял выходной и приехал за ней к университету после первой пары. Напряженные, сосредоточенные, они направились в центр города выбирать обручальные кольца. Сергей терпеливо водил Надю по многочисленным ювелирным магазинам, расположенным в ряд на центральном проспекте, и спрашивал, что ей нравится. Девушка с показным равнодушием рассматривала витрины, пожимала плечами. Ей казалось, что дорогие кольца при таком поспешном браке лишние. Сергей снова и снова просил примерить ту или иную модель, пока Надя не задержала свой взгляд на паре колец, которые ей показались особенными. Сергей сразу их купил и с облегчением спрятал в карман. Надя притихла, понимая, что с этого момента уже все свершилось.

В полутемном, едва освещенном мерцающими лампами коридоре районного ЗАГСа было всего два кабинета. В одном выдавали свидетельства о смерти, возле него молча сидели озабоченные горем люди. В другом регистрировали брак, в этот кабинет очереди не было. Молодая пышнотелая женщина с русой косой, перекинутой через плечо, спросила, хотят ли брачующиеся церемонию, Сергей поспешно отказался. Женщина попросила расписаться в журнале, рассказала, когда нужно Наде поменять документы на новую фамилию и выдала им паспорта с записями на свежих фиолетовых штампах. Они надели друг другу кольца и неловко поцеловались. Самое серьезное событие в Надиной жизни произошло настолько обыденно, что она даже не успела понять, что чувствовала в этот момент. Но это было уже не важно. Отныне их тайный союз позволял принадлежать друг другу без остатка и сделаться первооткрывателями совершенно новых отношений. Это захватывало дух, опьяняло, заставляло Надино сердце замирать от предвкушения незнакомой взрослой жизни. И …немного бояться. Слишком много неизвестных было пока в их этих отношениях — от незнакомой пока семьи мужа до него самого, такого непредсказуемого, сложного, взрослого.

— Ну вот, теперь ты Неволина. Поехали к морю?

— Поехали.

Они с трудом выбрались из заполненного людьми и машинами города и направились в Алушту. Там они пообедали, долго гуляли по сонной набережной под сыпавшим с неба мелким дождем. Им было хорошо под одним зонтом. Морской ветер трепал Надины волосы, бросая в лицо мелкие капли. Сергей останавливался, целовал ее мокрое лицо, трогал губами ресницы, поправлял волосы, словно хотел удостовериться, что это она, его настоящая жена. Они снова, уже по традиции, пили кофе из бумажных стаканчиков на знакомом причале, который в этот дождливый декабрьский день оказался пустым. Потом спустились на пляж и долго стояли, обнявшись, у кромки моря, наблюдая за шумными пенящимися волнами. Наде представлялось, что они остались во всем мире совершенно одни, и ничто больше не угрожает ее светлому хрустальному счастью. Что бы ни случилось, муж обязательно ее защитит, иначе просто не может быть. Их любовь никогда не прекратится, как и любовь ее родителей, несмотря на все препятствия, возраст, проблемы, — потому что Сергей и есть тот самый единственный человек, которого она может любить. Больше никого и никогда. Эта убежденность на мокром от дождя пляже стала настолько сильной, что Надя еще больше сжала руки за его спиной и проговорила:

— Я буду с тобой всегда.

Сергей погладил ее по голове и промолчал. Отвечать не хотелось — настолько нереальным показалось ему это вздыбленное штормом море, серое однотонное небо, запах соли и йода, которым пахли ее волосы. Он даже не смог бы в этот момент сказать, счастлив он или нет, потому что новые ощущения были намного сильнее простого определения счастья. Его вторая половина неожиданно нашлась — совсем не такая, какой он ее себе представлял, — но это уже не имело значения. Правду говорят, что браки совершаются на небесах, а земное — суетное и мимолетное, — уже не имеет к этому таинству никакого отношения. Надя, знавшая счастье любви с детства, подарила ему, сироте, крылья, как у бабочки-монарха, и теперь они вместе смогут лететь в свой собственный рай. Главное, чтобы хватило сил долететь.

На обратном пути, с опаской спускаясь по скользкой трассе в нереально плотном вечернем тумане, Сергей вдруг притормозил, свернул на едва заметную в потемках грунтовую дорогу и остановил машину за густым колючим терновником. Не выключая мотора, он откинул назад водительское сиденье, расстегнул брюки и ласково потянул к себе жену.

— Иди ко мне, пожалуйста.

Она смутилась:

— Я не знаю, как.

— Я помогу тебе.

Он начал поспешно освобождать ее от одежды, но у него получалось плохо. Надя быстро разделась сама, очень неловко села на него и, испугавшись своей неловкости, прижалась обнаженной грудью, чувствуя, как сильно бьется его сердце. Ей было некомфортно и стыдно, но его желание было настолько сильным, так захватило ее, что скоро заставило забыть о стыде. А потом она уже не чувствовала ничего, кроме его горячих рук, которые поддерживали ее и направляли. Закончили они на широком, как диван, заднем сиденье. Обессиленный своим внезапным порывом, он расслабился, отпустил ее и вдруг заплакал так неподдельно искренне, будто получил, наконец, то, о чем даже не смел мечтать. Испуганная, Надя вспомнила свои слезы в ту самую первую ночь — такие же внезапные и обильные, когда долго сдерживаемое желание близости, став реальностью, вмиг опустошило разум и душу. Она прижала губы к его глазам, высушивая соленую жидкость. Пытаясь загладить бесконтрольную вспышку эмоций, Сергей снова начал целовать ее лицо, шею и овладел ею, ни о чем не спрашивая, — будто до этих нелепых мужских слез его еще что-то сдерживало, но они разрушили последний барьер, и он, наконец, позволил себе быть с ней откровенно свободным.

Когда страсть утихла, тела насытились, а дыхание стало спокойным, он усадил Надю, укрыл своим плащом, прижал к себе, и, чуть касаясь губами ее виска, очень серьезно проговорил.

— Клянусь быть с тобой и в беде, и в радости, и что бы ни случилось, беречь тебя, как свою жизнь.

Это были очень важные, выстраданные слова. Они шли из его большого сердца и были похожи на заклинание, которым он добровольно отдавал себя в ее власть, делаясь абсолютно беззащитным перед ней. Она ответила также серьезно, вкладывая в каждое слово особый сокровенный смысл.

— Сереженька, милый мой. Я тоже клянусь любить тебя без остатка до конца жизни и никогда не усомниться в тебе, что бы ни случилось.

Клятвы в тишине салона прозвучали так, будто они их произнесли перед алтарем. Ночной лес придвинулся, заглядывая в окна машины, и свидетельствовал им, подтвердив эти искренние слова широкой волной ветра, прокатившейся по верхушкам деревьев. Сергей помог Наде одеться, бережно пригладил ее непокорные волосы, пересадил на переднее сиденье, потом сел за руль.

Когда они выехали на трассу, он неожиданно сказал:

— Надюша, спасибо тебе. Мне, на самом деле, всегда этого не хватало, как воздуха.

— Секса?

— Нет, полного доверия. Ты веришь мне и во всем идешь навстречу безоговорочно, ни о чем не спрашивая. У меня такого никогда и ни с кем не было.

Девушка посмотрела на его сосредоточенное лицо, освещаемое встречными фарами, и тихо спросила:

— Разве нужно спрашивать, когда любишь?

Он улыбнулся ей в ответ и промолчал.

— Сергей, объясни мне… Только откровенно… Ответишь?

— Да.

— Что во мне было такого, что заставило тебя быть со мной? Ты же сначала не хотел. Даже номер телефона после первой встречи не взял. И сейчас, когда мы поссорились, ты спокойно мог не приезжать, но зачем-то приехал.

— Ты знаешь, что такое «родственная душа»?

— Когда чувствуешь друг друга без слов?

— Да, это ощущение на расстоянии, сильное и неосознанное. Хорошо только вместе. Как монарх и данаида — два имени одного существа. На самом деле, это трудно объяснить, таких слов нет. Надя, пообещай мне одну вещь.

— О чем ты, Сережа?

— Оставайся такой, какая есть. Не меняйся. Если ты изменишься и станешь похожей на остальных девушек, я не буду знать, что делать, потому что ты — моя единственная родственная душа. Обещаешь?

— Обещаю.

— Хорошо, — он пожал ей кончики пальцев и снова стал смотреть на дорогу.

Когда они вернулись в город, Надя попросила его заехать в общежитие. Там она продемонстрировала грубой неопрятной комендантше свидетельство о браке, быстро написала заявление, и, собрав немногочисленные вещи, отправилась с Сергеем в свой новый дом. С этого вечера у них наступило очень непростое время.

Каждый новый день они деликатно знакомились с привычками друг друга, опасаясь разочароваться и разочаровать. Они еще не знали, как это — постоянно находиться рядом с любимым человеком, который до этого жил иначе. Почти вслепую они нащупывали личные границы друг друга и пытались определить, насколько за них можно заходить или, наоборот, нельзя. К счастью, оба были по-настоящему влюблены, и каждая новая ночь великодушно сглаживала все шероховатости дня. Иногда Наде казалось, что истинная жизнь была только в моменты близости, а остальное время пока еще оставалось всего лишь данью общепринятым правилам, легкой ненавязчивой прелюдией к той сладкой минуте, когда они заходили в спальню и задергивали тяжелые гардины, отсекая суету большого города.

…Так прошло две недели. Наступило время поставить в известность родственников и, выслушав все их претензии, продолжать жить дальше. Наде очень не хотелось знакомиться с бабулей и братом мужа. Еще больше она боялась встречи с родителями, не зная, как объяснить им свое тайное замужество.

— Наденька, милая, давай все-таки съездим и побыстрее закончим с этим сложным делом. Я очень хочу, чтобы они тебя увидели и убедились в серьезности наших намерений, — он уговаривал ее, сам не желая предстоящего визита.

— Мне кажется, что они тебя отнимут, я боюсь.

— Я тоже боюсь. Но не того, что отнимут, это невозможно. Я боюсь того, что они тебя обидят и напугают.

— Меня нельзя обидеть, потому что я с тобой…

Так, успокаивая и обнадеживая друг друга, они, наконец, направились в дом к бабуле и Милочке, оставив визит в Цюрупинск на более поздний срок.

…Белая «тойота», свернув с основной магистрали, покатилась по обустроенным улицам пригорода. Сергей специально для этого визита купил жене элегантное темное платье, сумочку и пальто, хотя Надя была уверена, что это не поможет. Даже если бы она явилась в джинсах и футболке, ничего бы не изменилось — в таких семьях незваных родственников не жаловали. Поэтому, особенно не обольщаясь, она приготовилась к самому худшему. Когда машина подъехала к воротам, Сергей повернулся к ней, бледный и предельно сосредоточенный.

— Милая, давай сразу договоримся. Что бы тебе или про тебя ни говорили — не реагируй, молчи. На вопросы старайся отвечать коротко. Если не сможешь ответить, спроси у меня. Хорошо? Ты умница, справишься. Главное — не нервничай. И знай — они мои единственные близкие родственники, я не могу их совсем проигнорировать.

— Я понимаю. Не переживай так, прошу тебя. Самое худшее для них уже произошло, мы поженились. Поверь — мои тоже не будут сильно рады.

— Да, — он кивнул, они вышли из машины.

Большой двор, освещенный яркими фонарями, был тщательно распланирован и ухожен. Выложенные серым природным камнем дорожки переплетались между собой, образуя замысловатый узор, выстриженный газон был обрамлен аккуратными кипарисами и можжевельниками. Перед фасадом массивного трехэтажного дома с галереей, балконами и стеклянным эркером расположился небольшой бассейн. Между ним и галереей росли кусты — те самые, за которыми Сергей, спрятавшись, когда-то давно подслушал разговор бабули и дедули, определивший его судьбу. Они вошли в дом.

Распахнутые двухстворчатые двери прихожей вели в гостиную, с потолка которой свисала хрустальная люстра, достойная украсить фойе театра. Пожилая горничная в строгом костюме, похожая на учительницу, сдержанно поздоровавшись, приняла одежду и пригласила в гостиную. Надя, уже привыкшая к богато обустроенному дому мужа, старалась ничему не удивляться, по сторонам не смотрела, делая вид, что ей безразлично. И все же она отметила, что дом Сергея по сравнению с этим был достаточно скромным, это ее порадовало — меньше всего на свете она хотела бы жить под такой помпезной люстрой.

Из боковой комнаты навстречу им выплыла высокая полная пожилая дама в синем облегающем платье с тщательно уложенными темными волосами. Ее морщинистую шею украшало колье из прозрачных сверкающих камней. Напудренное лицо с ярко накрашенными губами показалось Наде надменным. В сторону гостьи она не посмотрела, Сергею натянуто улыбнулась и подставила щеку для поцелуя.

— Проходи, дорогой. Давно тебя не было. Вы тоже проходите, девушка, — она произнесла эти слова сквозь зубы, будто это стоило ей непомерного труда.

Отвернувшись, она неожиданно, с явным раздражением, прокричала куда-то в сторону:

— Марк, Марк!

По широкой деревянной лестнице, украшенной керамическими светильниками в греческом стиле, вальяжно спустился молодой полный черноволосый мужчина:

— Да, бабуля, ты звала меня? О, привет, Сергей Владимирович, давно не виделись, — и тут же с наигранным изумлением воззрился на Надю, — а это кто тут у нас? Какая маленькая! А какая хорошенькая!

Сергей промолчал и поджал губы, на его скулах заиграли желваки. Аристократичная бабуля повернулась к младшему внуку.

— Дорогой, развлеки девушку, мне с Сергеем надо очень серьезно побеседовать.

Она сказала это с таким выражением лица, будто попросила Марка присмотреть за нежданной гостьей, чтобы та не украла статуэтку с камина или бронзовые щипцы для выгребания углей. Потом вскользь добавила, что в доме везде камеры, подхватила под руку внука и увела его в комнату, плотно закрыв за собой высокую дубовую дверь. Надежде стало страшно — бабуля унизила ее совершенно безжалостно, всем своим видом высказав нескрываемое презрение. Захотелось немедленно сбежать прочь из этой великолепной гостиной, но она пообещала Сергею держаться достойно. Не дожидаясь приглашения, Надя нарочито громко спросила:

— Будьте добры, Марк, где здесь можно присесть?

Ей очень хотелось добавить что-нибудь колкое, язвительное — вроде «чтобы не испортить ненароком дорогую мебель», но она сдержалась. Брат Сергея ей не понравился сразу, вступать в пререкания с ним было опасно. Марк растерялся, но спустя мгновенье надел на лицо широкую улыбку радушного хозяина, согнулся в шутливом полупоклоне и жестом пригласил ее на незаметную оттоманку возле стены. Рядом стоял основательный дубовый табурет, на него он устроил свое грузное тело.

— Хотите выпить? Виски, коньяк, херес?

— Нет, спасибо. Мне не хочется.

— Может, воды?

— Спасибо, нет.

Марк неодобрительно хмыкнул и стал весело рассказывать про свой собственный дом, где он оформил гостиную и спальню в готическом стиле.

— …Я считаю, что каждый дом должен подчеркивать индивидуальность хозяина. Вот бабуля с дедулей навезли из-за границы сувениров — китайский фарфор, чешское стекло, итальянскую живопись. А что толку? Конечно, здесь вполне прилично, но единого стиля нет. Впрочем, с бабулей не поспоришь, а дедуля слушается только ее. Она у нас в семье адмирал!

Марк произносил слова очень громко, будто выступал перед аудиторией, Наде показалось, что своей пафосной речью он пытался скрыть неловкость. Если бы не просьба бабули, он бы давно сбежал, оставив ее одну. Решив, видимо, сменить тему, он снова обратился к Даше:

— А скажите, миленькая, каких современных художников вы знаете, на каких последних вернисажах присутствовали?

Надя пожала плечами.

— Никаких.

— Нельзя так, милая девушка, надо интересоваться художниками. Это нынче модно. Я вот, недавно, в аукционе участвовал…

Вдруг мелодично прозвенел колокольчик, хлопнула входная дверь, в гостиную вошли мужчина с женщиной. Марк замолчал на полуслове и посмотрел на них так, словно давно и безуспешно ждал. Женщина, моложавая и подтянутая, была очень хороша собой. Мужчина рядом с ней, лысый, невзрачный, в мятом, хоть и довольно дорогом костюме, показался случайным сопровождающим. Марк подскочил с табурета, рысцой подбежал к женщине, принял на руки ее пальто, жеманно поцеловал запястье.

— Добрый день, мамочка, мы уже заждались тебя. Бабуля вправляет мозги Сергею, а дед общается по скайпу с Лондоном, — потом повернулся к мужчине, небрежно приобнял его. — Привет, папаня. Ты, как всегда, шикарно выглядишь…

Женщина, капризно вздернув подбородок, бросила взгляд в сторону камина.

— Кто это здесь, Марк?

— Сергей привел….

Надя подумала, что он добавит: «Не обращай внимания», но Марк выразительно промолчал, словно решил не договаривать, всем своим видом выражая неодобрение поступком старшего брата. Женщина хотела что-то сказать, но тоже передумала и, чуть покачивая рельефными бедрами, обтянутыми тесной юбкой, пошла вглубь дома. Мужчина, как привязанный, засеменил за ней. Марк снова занял свой пост возле Нади и восхищенно произнес:

— Красавица! Богиня! Моя будущая жена непременно будет похожа на нее!

Надя сделала вид, что не слышит. В этот момент распахнулась дубовая дверь. Из комнаты с окаменевшим лицом вышел Сергей и, чуть обернувшись, проговорил:

— На Новый Год позвоню. Думаю, встречаться нам пока нет смысла.

Бабуля не вышла.

Он подошел к жене, подал руку, Надя поднялась.

— Пойдем, дорогая. Обеда сегодня не будет, бабушка не в духе.

Не попрощавшись с Марком, он помог ей надеть пальто, вывел из дома. Они молча сели в машину, выехали за ворота, свернули к трассе. Сергей думал о чем-то своем, тяжелом, неприятном, Надя не хотела нарушать молчание. Неожиданно он направился в центр города и через время припарковался на стоянке торгового центра «Меганом».

— Мы за продуктами?

— И за продуктами тоже. Пойдем. Надо немного развеяться. Такое ощущение, будто меня сквозь жернова пропустили.

Они молча направились к сверкающему огнями зданию, Сергей взял ее под руку, прижал локоть к себе, словно боялся потерять среди скопления машин. В этот трудный вечер им действительно необходимо было побыть среди людей.

Знакомство с родственниками мужа произвело на Надю крайне удручающее впечатление. Ее будто облили липкой черной смолой, от которой теперь невозможно было отмыться. Ну, почему так все сложно? Почему нельзя признать право близкого человека поступать так, как ему хочется? Впрочем, ее право ее тоже вряд ли будет признано с воодушевлением, но об этом она решила пока не думать. Во всяком случае, такого отвратительного приема ее родители Сергею точно не устроят.

В торговой галерее играла новогодняя музыка, сверкали елочные игрушки, румяные Снегурочки и Деды Морозы раздавали сувениры. Сергей предложил выпить кофе, и они заняли один из столиков в ярко освещенном фойе под переливающимися серебром и золотом инсталляциями, свисающими с высокого купола. Усаживаясь на мягкий диван в своем новом кашемировом пальто, Надежда подумала, что все очень плохо. Эта непривычная одежда пока не для нее, новая жизнь — тоже. Видимо, лицо ее выдало, потому что Сергей начал оправдываться.

— Я ожидал чего-то подобного, но не знал, как это произойдет. Бабуля заменила мне мать и теперь ждет, что я буду послушно следовать ее указаниям, причем безоговорочно. Именно поэтому я просил тебя выйти замуж за меня так быстро — объяснять ей что-либо бесполезно. Теперь тебя это не должно волновать, я сам решу свои семейные вопросы.

— Ты не сможешь жить с ними в ссоре, это твоя семья. И, хочешь ты этого или нет, но меня это тоже касается. Возможно, нам с тобой не так много отпущено времени.

— Ты о чем?

Взгляд его стал настороженным, неприязненным, будто он заранее знал, что она хочет сказать, но решил удостовериться в своих предположениях. Надя пожала плечами, посмотрела в сторону. Ей было страшно произносить эти слова, но она себя преодолела.

— Ты же понимаешь, что они всеми силами будут стараться нас разлучить? Ты пошел против их воли, и это тебе никогда не простят.

Сергей тяжело вздохнул.

— Ну, Милочке я глубоко безразличен. У дедули наука. А с бабулей я еще буду разговаривать. Уверен, она поймет. И, возможно, смирится.

— Ладно, давай не будем печалиться. Я тоже думаю, что со временем она тебя поймет, — про себя Надя с отчаянием подумала: «Если ты сумеешь под таким давлением сохранить свою любовь ко мне».

Словно почувствовав ее безысходные мысли, Сергей вдруг улыбнулся.

— Я хочу тебе сделать подарок на Новый Год.

— Зачем? Ты и так уже потратил на меня уйму денег, надо остановиться.

— А сейчас потрачу еще больше.

Он повел жену в магазин мехов и попросил примерить легкую норковую шубку. Она наотрез отказалась, уверенная в том, что такая баснословно дорогая вещь не сможет заменить решение возникшей проблемы. Его предложение показалось ей фальшивым — будто он решил откупиться и загладить вину. Сергей молча отдал шубку продавщице, вывел Надю из магазина к анфиладе, усадил на скамью, сел рядом.

— Послушай, милая, купим мы эту шубку или не купим, ничего не изменится. Дело ведь не в этом, неужели ты не понимаешь?

— А в чем?

— В том, что я очень хочу ее тебе купить, вот в чем. И у меня есть деньги. Если бы их не было, я бы тебя сюда не привел, подарил бы байковый халат, например, или тапочки.

— Куда я пойду в такой дорогой шубке?

— В институт, моя радость. Впереди еще два месяца зимы. И твоим родителям я хочу тебя представить во всей твоей красоте, ты это заслужила.

Надя, прижав руки к лицу, обреченно заплакала, плечи ее горестно задрожали.

— Ты что? — он обнял ее, прижал к себе, стал вытирать слезы.

— Мне так плохо, Сергей, я боюсь тебя потерять!

— Ну, после такого вечера это немудрено. Я сам теперь всего боюсь. А знаешь, давай бояться вместе! Это как-то веселее! А?

Надя улыбнулась сквозь слезы.

— Ну вот, уже лучше. Молодец!

Шубку они в этот вечер все-таки купили — светло-коричневую, невесомую, невозможно мягкую.

…Вечером, в теплой спальне, Сергей и Надя, обнявшись, лежали и долго разговаривали. Куда-то далеко отодвинулись, почти исчезнув, Марк, бабуля и гостиная с хрустальной люстрой. Послушно отползла в сторону нависшая над ними беда, затаившись на неопределенный срок где-то за пределами мало обжитого дома. Но осталось острое чувство глухого одиночества, словно их навсегда бросили одних на необитаемом острове.

— …Знаешь, я не думал, что будет так печально. Мне кажется, что меня предали.

— Почему, мой родной? Ты же знал, что так будет.

— Я еще раз почувствовал, что им до меня, на самом деле, нет абсолютно никакого дела.

— А бабуля? Что она тебе сказала?

— Она смертельно обиделась, что с ней не посоветовались. Я до последнего момента наивно надеялся, что свои личные дела могу решать сам, а сегодня понял, что она не хочет меня отпускать.

— Зачем ты ей нужен, из-за денег?

— Нет, она привыкла контролировать каждого из нас, это ее способ существования, она по-другому уже не может.

— Но это жестоко!

— Да, моя маленькая, жестоко, но действенно. Именно так она заставила в свое время деда сделать карьеру. Сейчас она думает то же самое проделать со мной.

— Ты позволишь?

— Нет.

Надя обняла его и очень нежно поцеловала в колючую щеку, Сергей ответил ей, прижал к себе. Откинув прочь все ужасное, что случилось за этот долгий вечер, они с головой окунулись в свою страсть, открытые друг перед другом до такой степени откровенности, которую может подарить только настоящее чувство. А потом морозная зимняя ночь укутала их спасительным покрывалом снов, в которых, наконец, растворилась неимоверная тяжесть пережитых обид.

Оставшиеся до Нового Года дни молодожены каждый вечер выезжали в город, вместе гуляли по освещенным желтыми фонарями ночным проспектам, покупали деликатесы и яркие разноцветные игрушки. На елочном базаре они выбрали двухметровую ель и вместе установили в гостиной. Сергей немного растерялся, когда увидел ее в углу — пушистую, праздничную, совершенно не вписывающуюся в элегантный интерьер. Это была первая новогодняя ель в этом новом доме, и она привела его в какое-то неосознаваемое недоумение, настроив на праздничный лад. Сверкающие шары и серпантины, слоники, кони, мишки, блестящий ниспадающий дождик — все казалось Наде волшебным. И не было уже никакого сомнения, что обязательно под Новый Год, когда они с мужем беззаботно уснут, тихо появится личная Надина фея, и нашепчет ей на ушко что-то очень хорошее, что непременно сбудется.

…В канун праздника Надежда, наконец, решилась поговорить с мамой. Сварив себе крепкий кофе, она села за стол в столовой и набрала по телефону ее номер.

— Мамуля, привет.

Мама в ответ обрадованно зачастила, голос ее сделался возбужденным.

— Привет, дорогая. Когда у тебя билет? Папа встретит. Мы заждались, соскучились невыносимо! У нас столько новостей! Даже тетя Люба несколько раз спрашивала!

Надя тяжело вздохнула, и, с ужасом ожидая бури, быстро проговорила:

— Я не приеду на Новый Год.

— Что?! — в трубке повисло молчание, слышно было, как мама глубоко задышала, будто собралась рыдать.

Надя осторожно продолжила:

— Мама, у меня есть парень. Мы приедем на машине второго января, а Новый Год я встречу с ним. Не обижайтесь.

— Надежда! Ну, какой парень? Еще вчера у тебя никого не было!

— Был. Просто я не хотела вас папой волновать. Я же знаю, как вы беспокоитесь.

Мама опять замолчала, и Надя поняла, что она глубоко обижена — парень, по ее мнению, мог бы и подождать. Надежда представила себе, что мама о ней думает, и ужаснулась. На долю секунды у нее появилась мысль быстро все объяснить, но она отбросила ее прочь, понимая, что сделает только хуже.

— Ладно, я сама скажу папе. Он очень расстроится, — голос в телефонной трубке стал совсем растерянным. — Даже не знаю, что тебе сказать.

— Мама, прошу тебя, не расстраивайтесь. Все замечательно, на самом деле!

— Да? Посмотрим! Мы ничего о нем не знаем. Он наверняка тебе что-то наобещал! О, господи! Ты же такая юная! — голос в трубке стал обвиняющим.

— Ма-а-ма! Все хорошо!

— Нет, нехорошо! Ладно, приезжайте! — она отключилась.

Надежда загрустила. Кажется, ее мама была сильно напугана услышанным. Ну что ж, поездка домой, вероятно, окончательно отдалит ее от родителей — они наверняка смертельно обидятся, узнав о замужестве. Возможно, даже перестанут ей звонить.

Подошел Сергей.

— Ну что, поговорила? Все плохо?

— Кажется, да. Она бросила трубку. На нее это совсем не похоже.

Он сел рядом, обнял жену.

— Не переживай так, мы что-нибудь придумаем. Мне почему-то кажется, что твои родители тебя не осудят.

— Осудят, Сереженька. Для них это самое гнусное предательство — выйти замуж без согласия старших, у нас так не принято.

— А если бы спросила?

— Не согласились бы.

— Ну, вот видишь? Мы в одинаковом положении. Так что тебе придется набраться храбрости. Ну что, ты со мной или будешь продолжать переживать?

Надя заглянула ему в лицо — он улыбался. Ей ничего не оставалось, как натянуто улыбнуться в ответ.

— Да, я с тобой. Но мне так страшно их потерять.

— Этого не случится.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую. Они слишком тебя любят. Все будет хорошо, моя радость.

В его руках Надя успокоилась, тревога отпустила. Появилась ощущение, что он прав — поверить в то, что родители способны от нее отказаться, было невозможно.

Новый Год Надя с Сергеем встретили в Алуште, на том самом причале, где он в первый раз ее так неожиданно поцеловал. Они пили кофе, обнимались, смеялись и дурачились. На набережной было много людей, играла музыка, горели огни, взрывались фейерверки. Всему этому празднеству очень тихо вторило ночное море, будто не хотело мешать людским надеждам на лучшее. Надя загадала желание — до конца жизни прожить с мужем в любви и согласии и незаметно бросила в ночное море монетку. Ей показалось, что море благосклонно плеснуло в ответ волной. Это ее успокоило и наполнило уверенностью в том, что даже самые большие беды не смогут помешать быть вместе — они оба обязательно найдут в себе силы преодолеть их, чего бы это им не стоило.

Потолкавшись среди веселящегося люда еще час, уставшие и продрогшие, уже глубокой ночью молодые отправились домой. Если бы они тогда могли предполагать, какие испытания приготовила им судьба, сбежали бы из Крыма куда-нибудь на край света. Но человеку не дано предугадывать события, их можно только предчувствовать. В тот вечер они не почувствовали ничего, кроме всепоглощающего счастья от возможности быть вместе. Впрочем, именно это, наверное, и было для них главным.

…Их первое совместное путешествие на материк, в Цюрупинск, началось утром второго января — после недолгого чудесного времени вдвоем, когда не надо было никуда спешить и можно было сколько угодно наслаждаться покоем и теплом нового дома. Но это удивительное время закончилось, словно навсегда уплыл в неведомые дали бумажный кораблик с записанными на нем желаниями. И не известно, сбудутся эти мечты когда-нибудь или нет. Ничего теперь не известно…

Надежда отрешенно смотрела в окно машины на бесцветные пейзажи и думала о родном городе. С одной стороны, ей было непередаваемо радостно, что скоро она увидит свою семью. Прошедшие полгода оказались невероятно долгими, эмоционально насыщенными, она безмерно устала и соскучилась. С другой стороны, Надя отлично понимала, что ее появление на дорогой машине в маленьком городишке будет воспринято крайне неоднозначно. В сторону семьи Головенко хлынет грязная волна домыслов и зависти, пойдут пустые разговоры, родителей начнут настойчиво расспрашивать — как это произошло, где познакомились, кто он? Папа отмолчится, а маме придется туго — с местными сплетницами она никогда не ссорилась. Когда молодые уедут, сплетни постепенно утихнут — не наблюдая предмета обсуждения, о вопиющем поступке Надежды-отступницы забудут быстро, живо переключившись на более животрепещущие темы. Родители снова начнут жить спокойно, воспитывая маленького Мишку, а про нее, если кто-то и вспомнит, то с мимолетным раздражением, не заостряя внимания — как о птице, случайно вырвавшейся из добротной клетки на свободу. Ну, улетела, и улетела…

Вот только если в ее жизни вдруг стрясется беда, и с Сергеем придется расстаться, защиты и поддержки она в родном городе не найдет. В глаза ей будут жалостливо сочувствовать, а за спиной осыпать злорадными насмешками: «Мы же говорили! Нечего было выделяться! Хотела прыгнуть выше всех, да не вышло! Так ей и надо!» Таковы, к сожалению, реалии маленьких городков, где всё на виду, а люди слишком бесхитростны, чтобы задумываться о чужих переживаниях.

Тягостные мысли совсем захлестнули Надежду мутными волнами, она поймала себя на мысли, что еще чуть-чуть, и покатятся слезы. Усилием воли отогнав их прочь, она посмотрела на Сергея и, протянув руку, нежно погладила ладонью его стриженый затылок, с наслаждением ощущая кожей жесткие волосы. Он улыбнулся ей в ответ.

— Устала?

— Я очень сильно боюсь. Просто до дрожи в коленях.

— Не бойся, маленькая. Осталось совсем немного — пережить очередную бурю, и мы свободны. Всё, на самом деле, хорошо.

— Да, хорошо, — Надя снова стала смотреть в окно.

Сергей включил быструю ритмичную музыку.

— Так веселее. Налей мне кофе, пожалуйста.

— Ой, я про него совсем забыла!

Она достала из сумки термос, разлила по стаканчикам кофе, дала Сергею, сделала глоток сама. Зажигательная музыка и горячий кофе отвлекли от нехороших мыслей, на душе отлегло. Она словно вернулась обратно — в уют теплого салона, где рядом сидел ее самый любимый человек и защитник. Щемящая печаль, еще недавно почти поглотившая ее, опасливо свернулась и отползла в сторону, на время затаившись где-то неподалеку.

Пока они добирались до Цюрупинска, наступили короткие предвечерние сумерки. После Симферополя родной городок показался Наде бедным, неряшливым. На обочинах грудами валялись пустые бутылки, размякшие нити серпантина и разноцветные конфетти плавали в лужах. Стены заборов и домов потемнели от непрекращающегося моросящего дождя. Редкие прохожие кутались в шарфы и поднятые воротники пальто, пытаясь защититься от пронизывающего ветра, и, сгорбившись, старались быстрее покинуть продуваемые пространства улиц. Когда они свернули в знакомый проулок, машина на самой низкой скорости стала пробираться через его лужи и ухабы. Этот путь показался Наде неизмеримо тоскливым, здешняя дорога была просто отвратительной. Украдкой взглянув на мужа, она не заметила на его лице ни капли недовольства — он, как всегда в таких случаях, был невозмутим. Но ее чувство вины от этого меньше не стало — родной проулок был самым разбитым в городе.

Надя показала Сергею, к какому двору свернуть, выскочила из машины, поспешно открыла ворота. Громоздкая «тойота» бесшумно заехала внутрь, благополучно скрывшись с глаз соседей. Правда, за забором уже показалось вытянутое от изумления лицо тети Любы, и Надя громко с ней поздоровалась. Но та будто не услышала звонкого «здрасьте», оторопело переводя остекленевший взгляд с норковой шубки на забрызганную грязью машину. На крыльцо, хлопнув дверью, в наскоро накинутой на полные плечи шерстяной кофте выскочила мама, из машины навстречу ей степенно выбрался Сергей и вопросительно посмотрел на жену. Глаза Галины Борисовны, остановившись на шубке, округлились.

— Дочь, это ты?

— Я, мамочка.

Сергей, в легкой элегантной дубленке, строгий и аккуратный, вежливо поздоровался.

— Здравствуйте, Галина Борисовна.

Его новоиспеченная теща, еще ничего не знающая о своем новом статусе, в ответ испуганно кивнула. Он открыл дверь машины, достал подарки — банные халаты и полотенца родителям и огромную красную пожарную машину Мишке. Увидев эти вещи — тщательно упакованные, явно безумно дорогие, она побледнела и спрятала руки за спиной, словно опасалась к ним ненароком прикоснуться.

— Да вы заходите, заходите…

За мамой, которая сделалась похожей на деревянную куклу, они вошли в дом. Отец встретил их в прихожей красноречивым молчанием. Не стесняясь, он окинул обоих оценивающим взглядом и скрестил руки на груди, словно решил держать оборону до последнего. Вконец расстроенная реакцией родителей, Надежда забрала у Сергея подарки, небрежно сбросила их на приземистое кресло у стены и устало произнесла:

— Познакомьтесь, пожалуйста, это мой муж Сергей Неволин. Я теперь Надежда Неволина.

Мишка, выглянувший из своей комнаты, сообразил, что своего подарка не дождется, выбежал, схватил с кресла машину и исчез за дверью. Родители замерли. В комнате повисла звенящая тишина, в которой отчетливо тикали часы на стене. Отец первым прервал молчание, в его голосе прозвучала издевка.

— Как муж? Вы вместе спите, это так теперь называется? А как же учеба?

Надя, у которой внутри всё дрожало, едва сдерживала злые слезы — ей не верилось, что родители могли быть так безразличны к ней. Что с ними случилось за это время, неужели они решили отыграться за то, что она их оставила?

— Папа, мама, мы женаты три недели. Простите, что я не сказала вам, но мы решили расписаться очень тихо, никого не предупредили.

— Но так не делается, доча! Это нехорошо! — отец резко повернулся к Сергею, который чуть выступил вперед, готовый защищать жену, и ехидно спросил, глядя на него снизу вверх. — А ваши родители, молодой человек? Они, конечно, в курсе? Вы с ними отметили, небось, в ресторане посидели, благословение получили?

Сергей обнял жену за плечи и ответил бесстрастно, будто речь шла о посторонних вещах:

— Мы сообщили им всего неделю назад, они категорически против, я с ними теперь надолго в ссоре.

Отец в сердцах притопнул и обескураженно развел руками.

— Замечательно! Ну, удивила, дочь, ну подарок на праздники сделала!

Надежда, почувствовав, что обстановка накалилась до предела, не выдержала и повысила голос:

— Мы так и будем выяснять отношения в коридоре? Что такого? Шли мимо ЗАГСа, расписались без церемоний. В чем проблема? Или нам теперь ехать обратно?

Отец недовольно опустил глаза, процедил сквозь зубы:

— Да нет никакой проблемы, просто как снег на голову! Так хотела учиться, все мозги нам вынесла, а вместо этого выскочила замуж. Блестяще! Шах и мат! — он потер ладонью подбородок, словно усиленно размышлял, что теперь делать. — Ладно, проходите, будем знакомиться, раз так, — махнул рукой и ушел в комнату.

Гости сняли, наконец, верхнюю одежду, и мама, с опаской поглядывая на меха, отнесла вещи на вытянутых руках в комнату. Надя с Сергеем направились в ванную мыть руки. На душе у нее было по-прежнему тревожно, но отступать уже было некуда. Теперь оставалось только ждать развития событий. Поругаются или нет? Она глянула на мужа, он украдкой осматривался. Отец очень заботился о доме — отделка была подобрана со вкусом, ничего лишнего и кричащего. Надя даже почувствовала мимолетную гордость. Конечно, с домом в Белом их скромное жилище было не сравнить, но все же здесь было вполне достойно. Вернулась мама.

— Сейчас будем обедать, вы наверняка голодные.

— Красиво у вас, Галина Борисовна, — Сергей проговорил это с искренним восхищением.

— Да, это Василий старается, он молодец.

— Мама, я помогу.

— Посиди, я сама.

Молодые примостились на табуретках возле стола. Сидели они молча, как чужие, наблюдая напряженную мамину спину. Вошел отец, позвал с собой Сергея на крыльцо покурить. Галина Борисовна бросила тереть сыр, села на место Сергея и внимательно заглянула Наде в глаза. Голос ее был озабоченным.

— Доча, объясни мне, как это получилось?

— Он тебе не понравился, мам?

— Да не в этом дело! Он богат?

— По сравнению с нами — очень.

— Тогда я вообще ничего не понимаю!

Надежде вдруг стало абсолютно безразлично, что скажет и подумает мама. Она почувствовала себя безмерно уставшей, будто была в дороге двое суток подряд без сна. Засосало под ложечкой, к горлу снова поднялась тяжелая муть, захотелось горько заплакать и выплеснуть вместе со слезами невыносимую обиду на родителей. Желание, чтобы эта кухня, по которой она так тосковала еще месяц назад, исчезла, стало просто отчаянным. Надя сжала кулаки, с силой вонзив в них ухоженные ногти, и посмотрела матери в глаза.

— Мамуля, это долго объяснять. Давай потом, а?

Видимо, у дочери было несчастное лицо — мать встала и, ничего больше не спрашивая, ушла к плите, где уже варилось что-то невообразимо аппетитное в натертом до блеска широком казане. Надя с трудом поднялась на ноги — от усталости у нее закружилась голова, — и молча отправилась в комнату к брату. Там она игралась с ним до тех пор, пока ее не нашел муж.

— Твой отец сказал, что он против нашей женитьбы, — он произнес это без эмоций.

— Мама тоже. Я ничего не стала рассказывать, нет сил.

— Нас приглашают к столу.

— Ну, хоть покормят, и на том спасибо.

Надя поднялась, взяла Мишку за руку. Он, подхватив машину, пошел с ними.

Разговор за столом не клеился. Надя чувствовала себя не в своей тарелке, ей было нехорошо — казалось, после встречи с родителями она окончательно лишилась сил. Отставив в сторону бокал с шампанским, она стала угощаться оливье, о котором когда-то так страстно мечтала, но вкуса не ощутила. Папа с Сергеем выпили по рюмке самогона за знакомство, больше Сергей пить не стал. Отец грубовато высказался, что жаль, надеялся хоть выпить по-человечески, и то не получилось — нет за столом достойных сотоварищей, хоть кума зови. Сергей промолчал. Через время, несмотря на витающее в воздухе напряжение, крепкое спиртное и сытная закуска сделали доброе свое дело, разговор стал более свободным.

— Знакомиться, так знакомиться, — похоже, отец решил взять быка за рога. — И в каких рыбных местах, молодой человек, вы собираете свой улов? Небось, адвокат или брокер какой-нибудь, на бирже играете? А, может, другими незаконными спекуляциями промышляете? На недвижимости, например?

Наде было больно наблюдать, как ее когда-то горячо любимый отец, быстро пьянеющий с первой рюмки, неловко пытался показать свою значимость, издеваясь над Сергеем и демонстрируя скудные познания в бизнесе. Она опустила глаза, понимая, что отец не остановится. Выдержит ли Сергей? Или лучше уехать, пока они не переругались окончательно? Но ее муж, казалось, не замечал агрессивных нападок тестя, думая о чем-то своем.

— Нет.

— Что «нет»?

— Не играю. Брат играет. Вернее, раньше играл, сейчас купил адвокатскую лицензию.

Отец перестал жевать и нетерпеливо прикрикнул на него:

— Да нас не интересует твой брат, ты-то сам кто?

— Хирург.

Отец и мать воззрились на Сергея с таким неподдельным изумлением, словно тот признался в том, что он наемный убийца. Увидев их лица, Сергей усмехнулся.

— Челюстно-лицевой хирург. Лечу травмы, дефекты, опухоли. Работы много, — он замолчал, ожидая очередного вопроса, но не дождался и продолжил. — У меня частная клиника. Отец тоже хирург, работает на кафедре доцентом, дед профессор, ректор медицинского университета. Еще есть бабуля, но она при своем профессоре. И мать…, — он вдруг изменился в лице, будто ему неизмеримо тяжело было об этом говорить, — Василий Алексеевич, давайте о них позже, ладно?

На какое-то время над столом повисла тишина — с такой болью в голосе Сергей произнес последние слова, что даже непробиваемый на чужие эмоции отец это почувствовал.

— Ладно-ладно, я ничего. Давай, мать, хоть с тобой выпьем. Хирургам, наверное, нельзя. Хотя все мои знакомые хирурги в нашей больничке алкоголики.

Мать в сердцах воскликнула:

— Ну что ты мелешь, Василий? Лучше закусывай! Уже окосел совсем!

Он махом опрокинул стопку, опустил голову и стал с аппетитом поедать салат, который ему горкой подсыпала жена. После третьей стопки неугомонный Василий Алексеевич задал зятю, как ему показалось, вполне логичный вопрос, который ему, видимо, с самого начала встречи не давал покоя.

— Почему вы так поспешно поженились? Уже есть причина? Надька беременна? Уж больно бледная сидит, от еды нос воротит.

Сергей отрицательно покачал головой.

— Нет, я пока об этом ничего не знаю. Она просто устала. А причина в том, что у вас замечательная дочь. Если на ней не жениться, ее уведут. Мне повезло, я благодарен вам за нее.

Отец удовлетворенно хмыкнул, ответ ему понравился. Тут не выдержала и вступилась в разговор мама.

— А как вы встретились?

Сергей замешкался, обдумывая, что сказать, но Надя его опередила.

— Он сбил меня машиной на пешеходном переходе. Той самой, которая стоит во дворе.

Мама подавилась и громко закашлялась, отец долго хлопал ее по спине, дикими глазами поглядывая на Сергея.

— Как сбил?

— Я вышла из общежития, собиралась звонить маме, поторопилась. На переходе не посмотрела по сторонам, Сергей тоже задумался. В общем, в тот день мы познакомились.

Сергей тепло улыбнулся, будто вспомнил что-то невероятно светлое.

— Она на меня все время нападала, очень сердилась. Я отвез ее в больницу, оставил номер телефона, но она так и не позвонила. Мне пришлось позже разыскать ее в университете. Когда встретились, уже не расставались. Вот, поженились…

Отец и мать быстро переглянулись — будто внезапно осознали и тайком сообщили друг другу нечто важное на им одним известном языке, не требующем слов. В эту минуту Надя, наконец, почувствовала, как схлынуло невероятное напряжение, охватившее их всех с того момента, как «тойота» завернула во двор. Скупая откровенность Сергея оказалась волшебным ключиком, открывшим потайную дверь, до сих пор мешавшую спокойно разговаривать, сидевшие за праздничным столом люди стали, наконец, ближе друг другу

Надино сердце сжалось от нежности к родителям, она не выдержала:

— Мама, папа, я очень вас люблю, не сердитесь на нас, пожалуйста. Нам, на самом деле, трудно. Мы прекрасно понимали, что никто не обрадуется нашему браку, но не могли иначе. Так получилось.

Отец посмотрел в глаза Надиному мужу неожиданно трезвым взглядом.

— Сергей, вы же совсем из другого мира, зачем вам наша наивная бесприданница?

— В моем мире, Василий Алексеевич, таких нет. Она мне очень нужна. Если ее не будет, я сам не захочу быть, — он ответил предельно серьезно, также неотрывно глядя на тестя.

Они будто померялись силой, отец первый опустил глаза. Мама впервые за весь вечер счастливо улыбнулась.

— Я, честно говоря, думала, что здесь деловой расчет, очень испугалась, не ожидала такого от дочери. А у вас, оказывается, чувства…

— Да, у меня такое впервые, я очень люблю вашу дочь, не переживайте за нее, — Сергей обнял Надю, коротко приложился губами к ее виску и ласково погладил по голове, словно маленькую девочку, которую отныне обязался защищать всеми силами.

— А как же университет? Ей стоило большого труда туда поступить, у нас долго не было возможности отправить ее в город. Да и сейчас бюджет не очень велик.

— Зато теперь есть все возможности спокойно учиться. А ваш бюджет останется на месте — для младшего сына. Да, милая?

Надя кивнула, на душе отлегло, она почувствовала себя бесконечно утомленной. Захотелось лечь в постель, вытянуться. Она сказала, что хочет спать, и Сергей, поблагодарив за ужин, направился за ней в крохотную комнатенку.

— Вот, здесь я раньше жила, — Надя окинула грустным взглядом тесное пространство.

Он ласково погладил ее по спине.

— У тебя замечательные родители, я теперь понимаю, в кого ты такая необыкновенная.

— Они тебе понравились? — Надя с тревогой заглянула ему в глаза.

— Да! Они очень правильные. Я с детства мечтал о таких родителях, но мне не повезло. Даже некоторое время всерьез думал, что права была Милочка — меня точно подменили в роддоме, и мои настоящие отец и мать очень далеко.

Надя тяжело вздохнула.

— Сереженька, милый, они и тебя полюбят, просто им нужно время. Сейчас они тебе не верят.

— Я это понимаю…

Когда-то это была самая любимая комната на свете, в ней Надя пряталась от недоброго мира, переживая свои маленькие детские неприятности. Но в эту ночь диван показался невыносимо жестким, запахи — чужими, а воздух — промозглым. Несмотря на жуткую усталость, она не могла уснуть и тихо лежала, прислушиваясь к ровному дыханию мужа. Потом поймала себя на том, что в области желудка стала нарастать тяжесть. Ну вот, опять! Да что с ней такое творится? Неужели так сильно действует стресс? Надя вертелась с боку на бок, поджимала под себя колени, растирала живот, но ничего не помогало. Скоро боль стала настолько резкой, что невозможно было разогнуться, и она, с трудом выбравшись из постели, побрела в ванну. Прижав руки к животу, Надежда опустилась на коврик и облокотилась на унитаз. Ее сильно затошнило. В таком скрюченном положении ее и нашел Сергей.

— Что с тобой, зайка?

— Плохо, болит все, дышать тяжело.

Она произнесла эти слова с трудом, окатила внезапная слабость. Сергей бережно поднял ее, вывел на кухню, усадил на табуретку, дал в руки пустую пластиковую миску. У Нади тут же начались болезненные спазмы, но освободить желудок не удалось. Сергей переждал приступ, придерживая ее за плечи, потом вложил в трясущиеся руки кружку с водой.

— Пей маленькими глотками.

— Не могу.

— Прошу тебя, не бойся. Хуже не будет, боль уйдет. Скажи, моя радость, а когда у тебя были последние месячные?

— В конце ноября, перед поездкой в Алушту.

— А сейчас уже январь вообще-то. Давай, пей потихоньку…

Надя стала через силу пить, холодная вода чуть приглушила дурноту, в голове прояснилось. В кухню вошла мама, обеспокоенно спросила:

— Что с Надей?

— Ничего страшного, Галина Борисовна, сейчас ей будет легче.

Мама резко протянула к дочери руки, Наде на секунду показалось, что она собралась оттолкнуть Сергея. Но он не дал теще подойти, крепко прижав жену к себе и заслонив ее. Надя, тяжело дыша, подняла измученные глаза на мать. Та побледнела.

— Господи, доча, надо вызвать «скорую»!

— Не надо никакой «скорой», сейчас ей станет легче, — Сергей ответил категорично, не заботясь о церемониях, ему уже было не до них.

В этот момент Надя, согнувшись от невыносимой боли, с облегчением освободила желудок. Если бы не Сергей, она упала бы, но он, не выказывая отвращения, деликатно удерживал ее, не мешая тому, что с ней происходило, — будто давно привык ухаживать за тяжелобольными и нисколько не тяготился этим. Мама сдавленно охнула и прижала руки к лицу, округлившимися глазами наблюдая за дочерью. Когда все закончилось, Надя обессиленно облокотилась на мужа, из глаз ручьем полились слезы.

— Галина Борисовна, или вынесите миску, или придержите дочь, ей действительно нехорошо, — он сказал это с раздражением, как медсестре, испугавшейся вида крови.

Мама схватила миску, поспешно ушла в ванную. В кухне в одних семейных трусах появился заспанный отец. Сергей стал гладить всхлипывающую Надю по голове.

— Ну-ну, солнышко, сейчас будет легче. Давай еще воды. Надо попить.

Надя замотала головой, но он мягко и настойчиво повторил:

— Надо попробовать еще, милая, хоть немного. Поверь, я знаю. Это мучительно, но я рядом, ничего плохого с тобой не случится.

Отец неодобрительно спросил:

— Что здесь происходит?

— Надя чем-то отравилась, — мама подала Сергею вымытую миску.

— Только этого нам не хватало! — почесав пятерней затылок он, недовольный и помятый, ушел обратно в спальню.

— Галина Борисовна, идите отдыхать, мы сами. Ей надо расслабиться. Не бойтесь, я врач, в конце концов.

Раздосадовано пожав плечами, мама ушла вслед за отцом.

…Это была ужасная ночь. Надя пережила еще один жуткий приступ дурноты и, совершенно обессиленная, задремала. Открыла она глаза поздно, когда мрачное зимнее утро заглядывало в окно, и в скудном свете можно было различить очертания мебели. Сергей лежал рядом — ждал, когда она проснется, помог ей одеться. Они вышли на кухню, где семья Головенко уже давно завтракала. С отвращением отодвинув от себя горячие оладьи, Надя через силу выпила несладкого чаю. Родители, не глядя на них с Сергеем, возбужденно обсуждали, чем она могла отравиться. Отец беззлобно поругивал мать за то, что продукты были несвежие, она в ответ притворно возмущалась, обвиняя отца в клевете. Сергей молчал, не вступая в разговор, будто знал нечто, известное только ему. Лучше Наде после завтрака не стало, никакой речи о том, чтобы навестить бабушку, уже не было.

Город своего детства Надя покидала с громадным облегчением, словно сбегала от чего-то чрезвычайно сложного, чего не могла до конца осознать, чтобы простить и себе, и родителям. Ей было нехорошо. Всю обратную дорогу она дремала, прислонившись головой к окну. Сергей пытался уложить ее на заднее сиденье, но она категорически отказалась — ей очень хотелось чувствовать его рядом и, просыпаясь, видеть его сосредоточенное лицо. Думать о том, что он остался единственным близким человеком, о котором она еще, по сути, ничего не знает, было невыносимо. И все же эти мысли были успокаивающими, несмотря на то, что настроение после посещения родного дома было безнадежно испорчено, а ощущение новогоднего праздника исчезло без следа.

Ранний токсикоз накрыл Надежду с головой так же неожиданно, как и внезапная снежная буря, прилетевшая в раскисший от дождей город на следующее утро после их возвращения. Не в силах подняться с постели, она лежала пластом, с трудом преодолевая дурноту. Метель, так редко посещавшая Крым, в этот раз решила по-настоящему отыграться. Она яростно швыряла в окна сухую снежную крошку, и, казалось, пыталась выдавить стекла, утробно завывая в трубе. В доме было тепло, сухо, бесконечно уютно. По сравнению с этим уютом происходящее за окнами напоминало чуть ли не конец света, заставляя вздрагивать от особенно резких порывов ветра.

Сергей то и дело подходил к кровати, успокаивающе гладил жену по голове, иногда ложился рядом и читал. Когда он был с ней, становилось легче, она засыпала. Ближе к вечеру он уговорил ее поужинать. Как ни странно, после еды дурнота отступила, Надя снова задремала, слушая, как беснуется за окном ночная вьюга. К счастью, впереди было еще пять выходных и рождественские праздники, можно было спокойно болеть и не думать о делах.

Мамин телефонный номер Надя набрала на следующе утро, сообщила, что тест на беременность оказался положительным, пожаловалась на свое тяжелое состояние. Мама посочувствовала, по-бабьи вздыхая в трубку, сказала, что у нее такого не было, пообещала звонить и смущенно попрощалась, будто не знала, о чем теперь разговаривать с замужней дочерью. Похоже, родители все еще не могли прийти в себя после неожиданной встречи с зятем. Валяясь в постели, Надя с грустью размышляла о том, что после поездки с Сергеем в Цюрупинск нить, связывающая ее с родным домом, утончилась до предела. Своим замужеством она окончательно разрушила с трудом сохраняемое хрупкое равновесие, ощутимо зашатавшееся после ее отъезда в Крым вопреки их воле. Оставалось надеяться только на то, что со временем они привыкнут к Сергею. Когда это случится, сказать было трудно — ее родители слишком замкнулись в своем устоявшемся мирке, чтобы суметь быстро принять новую, совершенно незнакомую им дочь.

…Перед самым Рождеством Сергей познакомил Надю с соседкой и сообщил, что она будет помогать по дому. Ольга Тимофеевна, оставшись на целый день, быстро расположила измученную недомоганием Надю к себе, стала называть Надюшкой, Надюшечкой, словно пыталась успокоить. Невысокая, полненькая, подвижная, была вся она чрезвычайно домашняя, от нее приятно пахло сдобным печеньем. Несмотря на большую разницу в возрасте, Тимофеевна повела себя очень уважительно — нотации не читала, жизни не учила и обстоятельно советовалась по всем вопросам.

Вечером, когда соседка ушла домой, Надя спросила:

— А где вы с ней познакомились?

Сергей вдруг весело рассмеялся:

— Не поверишь! Тимофеевна — необыкновенная женщина!

…Когда строительство дома было закончено, и Сергей устроился в своем новом жилье, остро пахнувшем свежими отделочными материалами, он очень скоро понял, что не в состоянии самостоятельно справляться с пылью, грязной посудой и вещами, которые постоянно терялись. Недолго думая, он написал объявление: «Ищу помощницу по хозяйству пенсионного возраста, недорого» — и сам лично наклеил на столбах и возле магазина, надеясь найти такую помощницу по соседству. Почему-то он решил, что женщины, которым за пятьдесят, спокойны и рассудительны, никуда не торопятся и мало говорят. Зачем он написал «недорого», и сам толком не понял. Зарплату менеджера среднего звена уборщице платить, вроде, и не полагалось, а средняя стоимость таких работ, озвученная в интернете, показалась ему неприличной. И всё же…

Никто не пришел. Видимо, его «недорого» выглядело оскорбительно даже для желающих заработать на уборке. Через три дня, когда он уже отчаялся дождаться каких-либо результатов, позвонила Ольга Тимофеевна. Она пришлась по душе ему своим добрым нравом, хотя говорила не так мало, как хотелось бы. Но его подкупило то, что, даже не спрашивая о сумме оплаты, она сразу согласилась на его «недорого». Как она объяснила, внуки подросли, было много свободного времени, поэтому решила помочь первое время, но с испытательным сроком на месяц. А там, как она сказала, будет видно. В результате, когда через месяц Сергей решил заплатить, сумма, которую он обозначил понятием «недорого», оказалась весьма приличной. Ольга Тимофеевна несказанно удивилась, но он от заявленной суммы не отказался. Со временем она стала ему хорошей, верной помощницей. С ней он больше не чувствовал себя таким одиноким, зная, что где-то рядом незримо присутствует его добрая домоправительница.

— …Представляешь, если бы я написал сумму ежемесячной оплаты в объявлении, у ворот стояла бы очередь, и наверняка у меня с ними были бы проблемы. А так я по собственной глупости едва не остался без помощи, но зато пришла Тимофеевна.

Надя погладила его по голове.

— Это не глупость, это непрактичность.

— Ты считаешь меня непрактичным?

— Не обижайся, но в некоторых бытовых вопросах — да.

— Странно, мне всегда казалось, что я очень хозяйственный и самостоятельный.

— Дело не в этом, тебя легко обмануть. Ты мыслишь как-то иначе, будто находишься где-то далеко. Поэтому так и получилось с Тимофеевной.

— Зато получилось хорошо.

— Это точно!

…Когда закончились праздники, Сергей привез жену к университету, поцеловал, спрятал в ее карман деньги.

— Милая, прошу тебя, хорошо пообедай. Покупай и ешь все, что захочешь. Поверь, будет легче.

— Не волнуйся, Сереженька, обязательно.

— Я буду звонить, держись.

Он прижал ее к себе, она с наслаждением вдохнула его запах. Его забота была ей в тысячу раз желаннее, чем все дары мира. Она никак не могла поверить, что больше не одна, и в этом большом городе нашелся один-единственный человек, ставший ее второй половиной. Это казалось невероятным.

— Мне пора, — она с трудом оторвалась от него и, не оглядываясь, пошла в здание.

На большой перемене Надежда подошла к широкому окну в коридоре и долго стояла возле него, глядя вдаль. С шестого этажа город был похож на новогоднюю открытку, его вид неожиданно одарил ее настроением зимней сказки о Снежной Королеве. Снег сыпал безостановочно, стены домов скрылись в белой пелене, местами виднелись разноцветные крыши. Путаясь в выступах здания, исступленно завывала метель. Крупные снежные хлопья, похожие на взбесившихся мотыльков, отчаянно бились в окна. От этого безумного мельтешения за стеклом в коридоре, где стояла Надя, казалось очень тепло.

Появилось необычное чувство, будто метель подхватила ее и стала уносить в новую, пока еще предельно холодную и чужую реальность, а старая жизнь — в степном городке, с родителями, маленьким Мишей и цветущими вишнями — навсегда осталась в полузабытом жарком солнечном лете. Даже яркая Вика Лагодина, так долго изводившая ее издевательствами, стушевалась на фоне произошедших с Надей перемен, показалась искусственной и такой же незначительной, как бедная Лиличка. С этой метели, в которой где-то спряталась царица зимы, для Надежды начиналось другое время, еще не знакомое, пугающее. В нем она представила себя той самой фантастической бабочкой данаидой, потерявшейся между родными степями, которые она смело покинула в поисках судьбы, и раем, которого она еще не достигла. Уверенность в предстоящих испытаниях жила в ней, как тень, без которой не бывает света. Эта уверенность была неясной, но ощутимой, заставляя с опаской думать о будущем. Надя решила не раздумывать и оставила это неудобное ощущение при себе как нечто неправильное и от нее не зависящее, чтобы разобраться при случае. А пока уговорила себя смириться с ним и просто жить.