Cover

СИНДРОМ

Синдром

Холодный ветер скользит над парковой аллеей прикосновением мертвых пальцев, распутывает кисею тумана на нити сизой дымки, занавешивая этой призрачной паутиной кроны окоченевших в преддверии осени деревьев. Платаны. Вокруг одни выбеленные до костяной гладкости, сливающиеся с окружающей дымкой, светлокожие стволы.

Он вышел на охоту. Он все просчитал и спланировал. Он с каждым новым вдохом втягивает трепещущими ноздрями стылый туман.

Ледяная, вымораживающая взвесь забивает легкие форми парами, хлорированной ватой, предсмертным хрипом обреченного тепла.

Первые холода в этом году пришли рано. Как черная гниль проступили на теле еще конвульсивно цепляющегося за жизнь лета.

Грядет осень! Она уже стоит за порогом с корзиной шелестящего огня, чтобы выжечь кострами на ветвях воспоминания о тепле.

Природа предчувствует смерть.

Он тоже ее предвосхищает как величайший праздник. Чувствует на корне языка благородной горечью.

Наконец-то освободиться от этого наваждения. Вырезать из себя бледноликого демона. Смыть воспоминания кровью. Вытравить хрустальный голос криками агонии.

Все произойдет сегодня.

В кармане темно-серого, дорогого пальто – бритва. Пальцы любовно оглаживают накладки на рукояти из черепаховых пластин. Его руки знают как работать с лезвиями. До того как обрести свое призвание он пытался стать хирургом. Не срослось. Не получилось. В те времена Эрхард еще страдал непереносимостью крови. Детские травмы такие цепкие, такие назойливые! Приговор для практикующего врачевателя тел людских. Зато отличный повод стать целителем исковерканных душ. Помоги себе, и сможешь указать верный путь другому. Разве не так?

Так думал Эрхард, переводясь на факультет психиатрии.

И в некотором роде это помогло в итоге. Помогло осознать себя, свою природу и пристрастия.

Окончательно же сделать выбор помогла Она!

Впереди, за траурной кисеей тумана, неспешно шагает его Святой Грааль. Луиза фон Саломэ. Гениальный психиатр. Хладнокровная сука. Бесчувственный кусок неправдоподобно - идеальной плоти. Его мишень! Его жертва!

Эрхард едва сдерживает желание ускорить шаг. Нельзя. Не сейчас. Точка их встречи рассчитана и утверждена. Фонарь сияет мутно-белым пятном, одноногий циклоп спутанный черными аортами проводов, изогнув журавлиную стальную шею, смотрит себе под ноги, на промозглую брусчатку, обнажая неживым светом медленно оседающие на спящую землю слои сырости висящей в воздухе.

Он почти может разглядеть лицо за вуалью водяного конденсата. Утонченные, беспристрастное, красивое, словно отражение чистого света в острых гранях бриллианта. У Луизы репутация непоколебимого стоика, энтузиаста своего дела и фригидной стервы. Она из тех уникумов, которые могут со всем состраданием, пониманием и участием выслушивать своих пациентов, а потом делать с ними все что угодно, если посчитают, что это поможет ввести психику подопечного в более стабильное состояние.

Эрхард мог бы ненавидеть ее. Луиза, едва появившись в клинике добилась влияния и авторитета. Сходу. Влет. Играючи. Методичная, уравновешенная и скрупулезная, аристократическая фарфоровая кукла, с часовым механизмом чистого разума под сводами черепа. Она отобрала у Эрхарда самого перспективного пациента, повышение и кабинет.

Эрхард мог бы ею восхищаться. Действительно потрясающий специалист, подход к больным которой ему даже не снился. За пару недель эта германская аристократическая тварь развенчала навязчивую идею телекинетических способностей его бывшего пациента на корню, не оставив от мании и следа. Выпотрошила психику бедного паренька, перебрала по крупице и сложила заново. Больше Альбрехт не пытался силой мысли швырять санитаров и мебель. Медикаментозное лечение лишь подкрепило успех психотерапевтического влияния. Лу знала свое дело.

Но не это стало причиной их встречи этой ночью.

И даже не то, что бедняга Альб, едва перестав принимать таблетки, укатив домой, осознав всю серость бытия без вымышленных сверхспособностей и сказки наяву, попросту убил себя. Располосовав руки от запястья до плеча обломком зеркала.

Просто едва увидев Луизу, лишь встретившись с ней взглядом, Эрхард почувствовал жажду. Непереносимое, неизбывное желание рассечь ей брюшную полость, просунуть руки внутрь, и сжимать пульсирующий комок бесчувственного сердца, пока он не затихнет под его натиском. Пока малиновый сироп не выступит на бесцветных, холодеющих губах. Все что угодно. Лишь бы это безукоризненное лицо отразило хоть какую-то эмоцию, чтобы ее глаза отражали только его лицо, и ничего более. До ломоты в висках хотелось просочиться сквозь фиалковые зрачки внутрь, выжечь себя на канве лабиринта извилин. Заклеймить собой. Стать последним, кого она увидит. Отобрать у мира эту холодную, граненную красоту. Сделать ее своей. Только своей! Навсегда!

- Доброй ночи герр Айхенвальд.

Голос, достаточно тихий, чтобы его заглушили порывы ветра, все же был услышан, и Эрхард ускорил шаг, остановившись напротив Луизы в самом центре светового пятна под фонарем.

- Рад тебя видеть Луиза.

Он переходит на ты. Смерть это личное. И он действительно рад. Цементированная серость темных радужек лихорадочно скачет жадным взглядом по лицу Луизы, с бледных, полуоткрытых губ на полупрозрачную кожу уха, открытого собранными на затылке, бесцветными волосами. Она бела как снег. Как лед. Как дыхание Арктики. Серебро волос, фиалковые глаза. Цвет на самой грани голубого и фиолетового, скорее даже сиреневого. Тонкая и острая как скальпель, макушкой едва Эрхарду по плечо.

- Ты следил за мной – констатирует жертва, спокойно и сухо, вызывая улыбку на лице Айхенвальда.

Первая холодная ночь в году бережно укрывает их туманом. Эрхард сжимает в кармане бритву. С восхищением понимает – Лу почти догадывается зачем он здесь.

- Уже давно.

- Почему?

- Потому что хотел тебя видеть.

- - Это ненормально. Ты это понимаешь?

- Вполне.

- И что собираешься делать?

- Вот это? – вопрос низким, осипшим от волнения голосом подкреплен вынутым из кармана орудием убийства.

Эрхард подошел к его выбору со всей педантичностью. Долго искал достойный инструмент для своего первого шедевра. В конечном итоге остановился на антикварной серебряной бритве. Дорогая, коллекционная вещь. Не очень рационально, но красиво. Его великолепная жертва заслуживает быть убитой утонченно.

Лезвие сверкнуло в свете фонаря, выходя из своего ложа. Эрхард поднес руку к лицу ведущего специалиста прогрессивной психиатрической клиники, прижав опасную бритву к фарфоровой, алебастрово-белой щеке, словно примеряя обновку.

Она даже не шелохнулась. Удивительно… Удивительная!

- Убьешь меня? Позволишь своему отцу победить? – светлые брови медленно приподнялись, в глазах немой вопрос, сострадание и неприкрытый интерес. Совсем не то что он ожидал увидеть

- Ты читала мое личное дело Лу? Как не этично… - глубоко дыша, нависая над своей добычей, прошептал Эрх. Больше не придавая словам особого веса. Он просто позволял им слететь со своих губ, наслаждаясь видом утонченного лица вблизи.

- То, что твой отец издевался над тобой и твоей матерью, не делает тебя потенциальным убийцей, или повинным в его смерти в тюрьме – упрямо твердит Луиза, всматривается в его глаза пристально и слишком спокойно, для человека, чью щеку гладят острым лезвием с нежностью и предвкушением кровавого пира – Ты сам выбираешь кем тебе быть. Только ты Эрхард. Ты действительно этого хочешь? Разрушить свою жизнь?

Без психоанализа они никак не могли обойтись. Это раздражает.

Эрхард делает пару шагов, вынуждая Луизу пятится, пока ее узкая спина, затянутая в молочно-белое пальто-сюртук, не натыкается на ствол платана. Бритва соскальзывает вниз, вжимается в высокую, гибкую шею, чуть ниже линии челюсти, перечеркивая серебряной гранью кружево сиреневых, тонких жилок. Стоит немного надавить, протянуть, и брызнет алым, прольется на пальцы, на ее нарочито светлое, почти праздничное одеяние, наполняя окружающую их сырость запахом меди и сахара, окисью железа, землистым духом всесильной смерти.

Но Эрхард медлит. Смакует мгновения своей власти, наслаждается возможностью говорить с ней без наносных условностей и прогнивших норм морали.

- Ты понятия не имеешь чего я хочу. Ты вообще ничего не знаешь о желаниях! – сделав еще один шаг к ней, Эрхард завершает сближение, вжимает свою жертву собственным телом в ствол дерева, дышит ей в лицо жаром, рвущимся из груди – Ты даже на человека не похожа, пластмассовая, беспристрастная госпожа фон Саломе. Способна выпотрошить чужое сознание, но собственную душу закопала на кладбище между двух могилок прелестных педерастов. Думаешь, я не потрудился разузнать о тебе все? О бессердечной суке, которая влезла мне под кожу, ничего для этого не сделав, кроме самого факта своего существования? Маленькая, добренькая Лу, стремящаяся помочь всем и каждому, лишь потому, что ее приемный папочка, добрый, благочестивый священник-лютеранин, подцепил от своего любовника ВИЧ и подох, когда болезнь превратилась в СПИД. Как тебе рослось под крылом гомиков? Уверен, они были очень добрыми и понимающими людьми. Так почему их дочурка превратилась во фригидную суку, а Лу? Это твой выбор? Дань уважения отцам? Протест?

Впервые за последние месяцы, впервые с момента их знакомства, Эрхард увидел в непереносимо ярких глазах Луизы что-то кроме отстраненности и бездушного понимания. Она недовольно хмурилась. Две морщины пролегли поперек ее лба. Перламутрово-розовые, нежные губы сжались в тонкую линию.

Вдох. Выдох. Холодный. Звонкий как хрусталь голос музыкой для его ушей.

- Да, это мой выбор, Эрхард. И я не фригидна, отнюдь. Просто не считаю нужным тратить жизнь на эмоции, которые в итоге не несут ничего кроме боли и разочарования. Я решила посвятить свою жизнь чему-то лучшему, нежели прозябание в болоте низменных страстей.

Высокопарная тирада, за которой скрывалась простая, банальная истина. Эрхард чувствовал ее, улавливал фальшь в голосе и взгляде. Он оскалился, обнажая ряды ровных, белых зубов. Торжествуя. Осознавая – вот оно! Ее слабое место, пята Ахилла в которую нужно вцепится клыками и рвать, пока эта тварь не заскулит в его хватке испуганной девочкой.

- Ложь! Наглая, бессовестная ложь! Ты просто боишься. Боишься открыться и почувствовать, впустить настоящую жизнь. Боишься подпустить к себе хоть кого-то, привязаться, чтобы потом опять не переносить утрату. Спряталась, моя маленькая снежная королева? Воздвигла бастион? И вместо «Вечности», собираешь из льдинок «Безразличие»? Вот только сейчас, тебе придется почувствовать. Я тебя заставлю. Уже заставил. Ведь так? Страшно? Отвратительно? Что ты ощущаешь Лу? Расскажи мне, каково это, впервые покинуть свою скорлупу?

Их словесный поединок захлестывает пьянящим ощущением взаимности. Он точно знает – ночь станет незабываемой!

- А каково это, потерпеть поражение в схватке с мертвым отцом? Он ведь заставлял тебя смотреть, как избивает твою мать? Раз за разом, пока не убил ее на твоих глазах. Что он говорил тогда? Что ты такой же как он? Что должен быть сильным? Что все женщины заслуживают смерти, потому что они грязные и порочные существа? Или такой в его глазах была только та, что дала тебе жизнь? И вот ты решил перестать быть маленьким, запуганным мальчиком. Решил примерять на себя роль убийцы?

Она смотрит на него, вжавшись спиной в ствол платана. Разлапистая крона горестно шумит над их головами, укутанная туманом, стряхивает с листьев капельки конденсата. Эрхард видит в фиалковых зрачках свое отражение и что-то еще, какие-то странные, алхимические процессы, проходящие за фасадом утонченной мраморной маски девичьего личика.

Вот руки Луизы, до этого безвольно опущенные по обе стороны от стройного тела, медленно поползут вверх, прикасаются раскрытыми ладошками к его груди, прожигая азотистым холодом даже сквозь пальто и рубашку.

- На самом деле ты сам в это не веришь, Эрхард. Ты не маньяк. Социопаты получают удовольствие от самого факта убийства. Для них не имеет значение ничего более, кроме возможности отнять жизнь. Это их Фабула Максима. Вершина Власти! А в том, что происходит сейчас слишком много личного. Ты не хочешь убивать. Ты просто запутался.

Она приглаживает откидной воротник на широкой груди Айхенвальда, неспешно цепляет кончиками пальцев черную пуговицу, выталкивая ее из петельки. Медленно, почти торжественно проделывает то же со второй, затем с третьей. Узкие ладони заползают под раздвинутые в стороны полы пальто, к теплу широкой, шумно вздымающейся и опадающей грудной клетки. Ощупывают рельефную грудь, ребра, напряженный пресс. Сиреневые, внимательные глаза, не отрываясь, смотрят в его лицо, впиваются лучами магнетического взгляда в гранитную крошку серых радужек, с расширяющейся от возбуждения зеницей.

- Возможно ты насильник. Вот только место для подобного акта выбрано заведомо самое неподходящее. Парк, фонарь, всегда есть риск встретить случайного свидетеля. Даже в такую позднюю пору. Кроме того жестокость не в твоей природе. Желание обладать, да. Но не открытый садизм. Ты, скорее мазохист, мой милый, замкнутый Эрхард, не способный открыто возразить, когда какая-то столичная выскочка выселяет тебя из занимаемого годами кабинета. Насильники выбирают жертв и место преступления так, чтобы остаться безнаказанными. Акт сексуальной близости для них вторичен. Куда важнее ощущение полной власти над чужим телом и над чужой жизнью. А еще безнаказанность. Как подтверждение собственного превосходства. Насильники всегда считают себя выше других, лучше, достойнее. Именно поэтому они наделяют себя правом брать то, что им не принадлежит. И после коитуса, к ним всегда приходит разочарование. Потому что сам секс тут не важен. Важна только власть и доминирование над жертвой.

Одна из ладоней плавно съезжает вниз, по напряженному, твердому животу, к паху, поверх темно-серых, классических брюк, накрывает пульсирующий от возбуждения член Эрхарда. По телу мужчины бьет молнией судорога удовольствия, болезненно-нетерпеливого, острого, требовательного. Айхенвальд судорожно втягивает воздух сквозь сжатые зубы, молча буравя тяжелым взглядом пойманную им девушку. Хотя сейчас уже не так легко решить, кто из них кого держит в плену.

Музыкальные, бледные пальцы танцуют по вздыбленному эрекцией мужскому естеству, вплетая в коктейль жажды обладания, удивления и чистой, экзальтированной похоти, нотку извращенного удовлетворения. Он понимает - Луиза это делает сама, добровольно, по собственной инициативе. Без принуждения. И от осознания данного факта голова идет кругом, сознание отчетливо съезжает в измененное состояние, почти наркотический кайф.

- И каков мой диагноз, док? – насмешливо, севшим, хриплым голосом спрашивает Эрхард, впутываясь в эту странную игру уже без тени сомнений, азартом любителя русской рулетки вспенивая кровь.

- Синдром Амели? Лимеренция? Синдром Монро? – вскидывая серебряные брови на гладком лбе, перебирает варианты его наваждение, поглаживая и массируя сквозь ткань брюк эрегированный член.

Ситуация патовая, бредовая, повергающая в шок. Эрхард чувствует каждое прикосновение так остро, что крышу сносит. Еще чувствует запах ее пряных духов, разбавленный ночным воздухом, нетерпение и жажду. Вот только теперь сдерживать себя кажется интересным. Посмотреть, что она сделает дальше, хочется почти так же, как впиться укусом в гибкий стебель шеи, на котором уверенно вскинута аккуратная, белокурая голова.

Бритва все еще держит под прицелом сонную артерию, прижатая плашмя, сверкая в свете фонаря зеркальной гладкостью и смертоносной остротой.

- Амели? – Айхенвальд насмешливо кривит жесткие, выразительные губы, подается чуть вперед, толкаясь пахом в руку Луизы, - Брось, Лу, если ты думаешь, что я тебя идеализирую, боготворю, то зря. Ты больная, хладнокровная сука, подмявшая под себя почти всех специалистов в клинике за каких-то полгода. Собственный авторитет для тебя важнее эмоций и нормальной человеческой жизни. Методы работы далеки от общепринятых. Ты угробила Альбрехта своим лечением. Ты сделала имя на череде весьма сомнительных исцелений. И да, ты, со своим почти полным игнорированием эмоций, высоким интеллектом и отсутствием раскаяния, вполне могла бы считаться социопаткой, если бы не общеизвестный факт, маньяками становятся только мужчины.

В ответ лишь молчание и металлический лязг расстегнутой пряжки на его брюках. Вжикает змейка, пропускает ладошку Луизы под ткань белых трусов.

Эрхард с шипением вдыхает, упираясь свободной рукой в ствол платана рядом с лицом Лу, пошатнувшись, и едва не оставив порез на ее шее. Бритва съехала к ключице альбиноски, мужчина съехал в беспамятство плотского удовольствия. Холодные, тоненькие пальцы Луизы творят черное волшебство.

Беломраморное изваяние, его ненавистная и обожаемая Галатея из камня, Геката из молока, формальдегида, знания и арктических льдов, сейчас заинтересованно смотрит на своего несостоявшегося убийцу снизу вверх, скользя чуткими прикосновениями по плавящемуся в ее руках члену.

- Значит не Амели… – промурлыкала эта Химера, сверкая в искусственном свете оперенными инеем глазами, неумело но чувственно мастурбируя вздрагивающее от перевозбуждение мужское естество, ловя каждое наименьшее движение губ Эрхарда, его мимику и учащенное дыхание. Изучая его как ребус.

Ей нравится! Этой треклятой суке, играющей с чужими душами, потрошащей их как протухшую рыбу, нравится видеть его удовольствие, и нравится его дарить.

Эрхард отрывает руку от гладкой коры платана, чтобы накрыть ею ладошку Луизы, парой уверенных движений доводя себя до апогея. Прекращая сладкую пытку. Нечего давать этому притягательному ледяному чудовищу над собой еще больше власти. С нее и так довольно.

Вязкое, перламутрово-белое семя выплескивается на их сплетенные пальцы, на живот фон Саломе, пятная белый кашемир военизированного пальто. Настоящий праздничный китель. Торжественный караул у фонаря. И салют в ее честь.

Остро пахнущая, быстро становящаяся прозрачной в холодном воздухе сперма, стекает по тонким, декоративным пальчикам, по широкой, желтовато-белой, квадратной ладони Айхенвальда, которой он все еще удерживает ладошку Луизы. Они окроплены дающим жизнь семенем, как жертвенной кровью.

Эрхард ухмыляется, обнажая зубы. Прояснившиеся темно-серые зрачки бегают взглядом по утонченному личику его то ли жертвы, то ли любовницы.

- И что ты чувствуешь? Разочарование? – с хитрым прищуром спрашивает Луиза, продолжая поглаживать пульсирующий в посткоитальных пароксизмах член.

- Я бы скорее сказал неудовлетворенность… - просипел Айхенвальд, наконец-то вспоминая про бритву.

Использовать дорогую игрушку по назначению самое время!

Лезвие скользит вниз, ищет свою цель! Сейчас! Да! Сейчас!

Эрхард ловит на режущую кромку блик, безжизненный отсвет фонаря. Лезвие рывком выплевывает в стылый воздух жемчужные пятнышки пуговиц. Сюртук потерпел поражение. Он парой переломанных крыльев, повис по обе стороны от стройной фигурки. Эрхард не намерен останавливаться на достигнутом. Только не сегодня!

Он вжимает колено между ног Луизы, вынуждая развести их пошире, не спеша тянет за подол узкое платье-чехол вверх, собирая кремовую, плотную ткань складками на стройных бедрах. Бритва небрежно полосует юбку, делая большой продольный разрез до самой промежности. Теперь ему видны телесные чулки и тонкое кружево белья.

Луиза, его персональное проклятие, обожающее ночные прогулки в окрестностях своего стеклянного, футуристического особняка, даже в три часа ночи слоняется по улицам Нютенберга в шелковых чулках. Немыслимо!

- Пристрастие к насилию тоже можно сбросить со счетов, хотя это не делает тебя менее больным, Эрхард – неотрывно глядя в его лицо, ровным, менторским тоном декламирует Луиза, так словно это нее ее рука сейчас наглаживает член сотрудника, молчаливого и отчужденного, с которым они пребывали в состоянии холодной войны почти полгода.

Куда более опытного чем она, кстати говоря. Во всех смыслах этого слова.

- Молчала бы, крошка Лу. По части количества отклонений ты мне еще фору дашь – он не любит оставаться в долгу. Никогда не любил.

Всегда плати по счетам – говорил отец. И Эрхард впитал эту простую истину вместе с тумаками и издевательствами. Папочка еще любил повторять старую, заезженную присказку ницшеанцев, о том что идя к женщине всегда нужно брать с собой кнут. Возможно, все эти ребята считали, что сами они вполне сойдут за пряник.

Эрхард же чувствует себя натянутой струной, готовой в любой момент лопнуть, рассекая пальцы незадачливого музыканта до кости.

Чтобы разорвать платье на своей добыче, Эрхард бросает бритву им под ноги, берясь обеими руками за края разреза, одним рывком превращая дорогую одежду в бессмысленные тряпки. Резать дальше опасной бритвой узкое, сидящее как вторая кожа одеяние прям на прижатой к дереву Луизе он попросту не решается. Боится поранить.

Он. Ее. Боится. Ранить!

Смешно даже. Паршивый из Айхенвальда убийца вышел. Насильник тоже не ахти. Оставалось понадеяться, что со всем остальным он справится лучше.

- Да? Ты в этом уверен? – с наигранным удивлением переспрашивает фон Саломе, переместив ладошку к основанию его члена и плавно возвращаясь по всей длине эрегированной плоти к чувствительной вершине, еще липкой от недавней эякуляции.

Она восхитительно спокойна. Самообладание на грани фантастики.

Эрхард впервые видит столь молчаливое принятие размеров его мужского достоинства. Как бы громко женщины не вопили о своей любви к большим членам, когда им предлагают затолкать себя нечто весьма внушительного размера, у большинства реакция ожидаема. И это вовсе не восторг.

Удовольствие режет по нервным окончаниям. Он выдыхает с присвистом, запуская обе руки в собранные на затылке белоснежные волосы Луизы, запрокидывает голову вверх, впечатывая ее всем своим телом в холодную колону платана.

- Да, Лу. Да! Готов поспорить на все свои дипломы, тайна кроется в истории твоих отцов. Что тебя так задело? То, что они друг друга любили больше чем тебя, или то, что оба были мужчинами?

Она демонстративно медленно облизывает губы, дразнит, обвив одной рукой его шею, ероша кончиками пальцев коротко остриженные, пепельно-русые волосы на затылке.

- То, что они умерли, Эрхард. То, что они выбрали смерть вместе, жизни по отдельности. И были счастливы, даже зная, что обречены. И были правы. Это их выбор. И как по мне, все хоть на йоту меньше, не заслуживает внимания. Все эти мелочные дрязги и переживания, низменные страсти, пустые метания, лишь трата сил и времени. Если ты не готов умереть ради чего-то, если не готов убить ради него, значит оно тебе попросту не нужно. Значит, лучше сосредоточиться на чем-то другом.

Их лица так близко, что почти соприкасаются лбами. Эрхард слушает затаив дыхание, пока бледные губы альбиноски выдыхают слова прям в его приоткрытый рот, проникая внутрь неизлечимой заразой, вирусом, согревая собой, и вымораживая одновременно.

Айхенвальд неспешно склоняется еще ниже, запечатывает поцелуем прохладные, пахнущие цветами уста. С наслаждением сминает податливые, сухие губы, скользит между ними языком, углубляя поцелуй. Стремясь подцепить кончиком языка странную, фантасмагорически-причудливую душу, живущую в узкой клетке девичьих ребер, выманивает ее танцем переплетенных языков, ловит как на наживку на свое дыхание.

Их первый поцелуй оглушительно-сладкий и неизлечимо больной. Спастись от этого невозможно. Остается лишь принять неизбежное, вобрать в себя каждую крупицу предложенного яда.

Луиза перестала изводить его ласками, замерла под натиском прорывающейся из-под напускного самообладания Эрхарда страсти. Воспользовавшись этой внезапной покорностью, Айхенвальд чуть отстраняется, убрав одну руку с ее затылка, скользит невесомым прикосновением от шеи к кружеву белья, мягко гладит ее грудь и живот, чтобы в итоге запустить руку в трусики.

Всегда плати по счетам! О да!

Месть оказывается жаркой. Пальцы обволакивает влагой, лихорадочным огнем возбуждения. Эрхард самодовольно ухмыляется в поцелуй, прикусывает нижнюю губу Луизы, чтобы потом вобрать ее в свой рот, посасывая и лаская языком.

Пальцы, мягко скользят по складочкам, пытаются нырнуть вглубь … и наткнулись на упругую преграду.

Хрупкая и белая как сахарная фигурка в витрине кондитерской, неправдоподобно бледная, Луиза вздрагивает, пойманная в капкан между сизым стволом платна и грудью своего сотрудника-убийцы-любовника. Они все еще до конца не разобрались. Такая правильная, утонченная, непорочная и испорченная одновременно, что намотать ее светлые волосы на кулак сейчас хочется с той же силой, что и целовать фарфоровые, хрупкие пальцы, скользящие по его члену в неумелой ласке, острые коленки и бархатистые мочки ушей.

Вопреки собственному желанию помучить эту заносчивую красоту, насладится ее шумными вздохами и проступающим на щеках румянцем, довести до исступления, Эрхард осознает - сам он не выдержит такой изощренной пытки. Не в этот раз. Сжимает в кулаке белые трусики. Рывок. Ткань расползается на тонкое переплетение шелковых нитей, трещит по швам, обвиснув в итоге на талии Лу бесполезным пояском.

Айхенвальд аккуратно убирает ладонь Луизы со своего члена, приспускает штаны, чтобы не мешали. Подхватив альбиноску под бедра обеими руками отрывает от земли. Где-то на периферии слух улавливает, как стукнула о брусчатку слетевшая с ее ноги туфелька.

Маленькая, извращенная Золушка, кусающая губы в кровь, уже никогда не дождется своего принца. Эрхард об это позаботится. Убьет любого кто встанет между ними, любого кто подойдет слишком близко. Он никогда не любил сказки, ни для мальчиков, ни для девочек. В детстве отец читал своему единственному сыну труды немецких мыслителей, Канта, Фихте и Шеллинга, мемуары полководцев и Молот Ведьм.

Пустынный парк на отшибе, почти заброшенный, тихий. Это совсем не то место для первого раза. А человек, вышедший на тебя охотится с опасной бритвой – далеко не идеальный партнер.

Но выбора у его обожаемой жертвы больше осталось. Трахнуть ее Эрхард теперь хочет куда больше чем убить. Наверное, всегда хотел.

Луиза молча обвила руками его шею, скрестив лодыжки на пояснице Айхенвальда. Каблук единственной оставшейся туфельки впился в напряженные ягодицы мужчины, подстегивая его порцией отрезвляющей боли.

Желание любоваться ею в такой близости, оттягивать неизбежное и желание обладать ею конфликтуют внутри идущей кругом головы, тянут каждый в свою сторону, вгрызаются в грудь Эрхарда новым видом сумасшествия.

Похоть, все таки, победила. Ее подстегивает жар тяжелого, учащенного дыхания Луизы, сквозь приоткрытые губы. Этот жар струится по лицу Эрхарда, почти обжигая. Взгляд ее лихорадочно расширенных зрачков, выражение чуть вытянутого, аристократического лица, сейчас достаточно откровенны, чтобы заставить покраснеть великую египетскую блудницу. Сложно поверить в то, что перед ним все та же Ледышка фон Саломе, не реагирующая на любые знаки внимания ни противоположного пола, ни своего собственного. Фанатичный трудоголик, способный жить на работе, работой и ради работы. Маленькая двуличная дрянь!

Он прижимается к низу ее живота набухшей головкой, подрагивающего от напряжения члена, пытается подстроится, найти нужную точку. Пальцы впиваются в упругие бедра, с силой, не щадя. На голубовато-белой коже вскоре проступят лиловые отпечатки, медленно, неизбежно, лакмусовой реакцией на девственном шелке.

Эрхард приподнимает завернутое в белый кашемир тело Луизы чуть выше, вклинивается между разведенных в стороны ног сильнее. Прижаться. Надавить, разрывая плевру ненужной непорочности. Медленно опустить дрожащее тело, с усилием проталкиваясь внутрь, насаживая на себя, как бабочку на иглу.

Ощущение влажного, вязкого жара сбивает дыхание. Лоно Лу сопротивляется вторжению, нехотя пропуская в себя мужское естество, обволакивает упругой плотью, сжимая до боли, до ощущений тысячи покалываний электрических игл. Удовольствие вонзается в нервные окончания, ползет вверх по позвоночнику. Сжимает гортань давящей судорогой. Оглушительное, яростное удовольствие, не дающее вдохнуть.

- Ох черт… Лу! – хрипит Эрхард.

Воздух вязко забивает легкие. Горит в альвеолах водородной реакцией. Вдох стрянет в гортани звериным рыком, хрипом, мучительно-сладострастным стоном, когда Эрхард одним толчком прорывается внутрь тесного лона, заполняя собой до самого дна.

Под его натиском Луиза прогибается и трепещет, цепляется за напряженные плечи, хватая ртом воздух, как выкинутая к утесам серебристо-белая форель. Она кричит. Или Эрхарду это только кажется, сквозь барабанную дробь учащенного пульса, колотящуюся в ушах, как перестук чугунных колес.

Они замирают так, на один удар сердца, застыв под сенью черной кроны платана, укутанные дымкой первого осеннего тумана и неживым, хлорированным светом фонаря.

Опомнившись от первого потрясения, Эрхард медленно двигает бедрами. Ему вторит сдавленный всхлип. Руки Лу сплетаются в замок на его шее. Она запрокидывает голову. Выгибает высокую тонкую шею, уткнулась затылком в древесную кору. Пытается поймать его взгляд своим. Из-под светлых ресниц, фиалковая радужка выглядит мутно-сиреневой, дымчатой, почти слепой. Жидкий хрусталь дрожит на ресницах, струится тонкими ручейками по щекам.

Айхенвальд сжимает челюсти, до выступивших на скулах желваков, скрипит зубами.

Вдох. Выдох. Толчок! Толчок! Еще и еще. Все учащая и наращивая темп.

Руки сминают атласную кожу бедер его добычи, приподнимая и опуская слишком хрупкое по сравнению с рослым и широкоплечим мужчиной тело. Страсть пульсирует внутри маниакальной потребностью большего, желанием заполнить ее собой до краев, запятнать, клеймить, сделать своей без остатка.

Она смотрит на него неотрывно, почти не мигая, вздрагивая от каждого рывка внутрь себя, напряженная и хрупкая, так что кажется надави чуть сильнее – сломается.

Алебастровое, гибкое тело с трудом принимает его в себя, растягивается и обволакивает оглушительным жаром, тесно и вязко.

Эрхард едва ли способен сказать, сколько времени длится их пляска в объятиях тумана. На лице Луизы глянцевой пленкой сверкает пот, затекает в ложбинку между грудей, оплетает струйками ледяного кружева стебель шеи. Она то и дел срывается на приглушенные вскрики, пытаясь заглушить их, впиваясь зубами в мягкие лепестки губ.

Эрхард делает еще пару размашистых, безжалостных рывков, вонзаясь в истерзанное лоно на всю длину, и замирает, сотрясаясь в конвульсиях экстаза. Выплескивает внутрь Луизы жидкое белое пламя, вслушиваясь в ее приглушенные всхлипы и учащенное сердцебиение, которое ощущается изнутри особенно остро.

На то чтобы прийти в себя Айхенвальду понадобилось пару минут. Все это время он стоит, расставив ноги пошире, удерживая Луизу на весу, между собой и стволом дерева. Коротко остриженная, с опавшими на лоб иглами русых волос голова опущена, обычно расправленные, широкие плечи ссутулились над распластанной по платану фигуркой, желая то ли защитить от окружающей сырости, то ли раздавить окончательно.

Они все еще едины. Ставший еще более чувствительным член, заполняет пульсирующее лоно. Теперь в этом куда больше эмоционального, чем похоти.

Эрхарду просто нравится чувствовать как она дышит, тепло ее тела и прикосновения рук.

Он ослабляет хватку на бедрах своей драгоценной добычи. Прижавшись виском к виску Луизы, опускает голову и смотрит на прикрытую молочно-белым кружевом грудь, на подрагивающий в частом, надрывном дыхании живот, на то, как выглядит его член, погруженный по самое основание в объект одержимости.

Единение. Болезненное и откровенное как рождение или смерть.

Он делает шаг назад, выскальзывая из нее. Позволяет Луизе вновь встать на землю.

Девушка балансирует на одной ноге, обессилено привалившись пылающим лбом к груди Эрхарда. Ее шатает. Луиза держится за него, комкает в руках серую шерсть пальто.

- Ты как? – глупый вопрос, как всегда первым срывается с языка.

Широкая, холеная мужская ладонь приглаживает растрепанные мучнисто-белые волосы. Вторая обнимает Лу за мелко подрагивающие плечи. Запоздало появляется мысль - что он перестарался, был слишком напорист и груб. Но переигрывать теперь поздно. А сожаления все равно и в помине нет. Только рокочущее в груди медленно успокаивающимся пульсом удовлетворение.

- Думаю синдром Монро тоже можно сбросить со счетов… – игнорирует вопрос Луиза, и отстраняется. Она стоит, прикасаясь пальчиками босой ноги к влажной от осевшего тумана брусчатке, растрепанная, с лихорадочным румянцем на щеках, в ошметках платья и обрывках дорогого белья. По внутренней стороне бедер медленно стекает кровь, семя и прозрачные, вязкие соки.

Невероятное зрелище.

Возможно, она цепляется за привычные термины и опостылевший психоанализ в попытке защититься, сохранить рассудок и иллюзию контроля.

Возможно, он все-таки насильник, просто не заметил за их увлекательной игрой в диагнозы чего-то важного.

Эрхард вынужден признать, даже если все так, она ему нравится еще больше со следами его спермы на коже, раскрасневшаяся и растрепанная, в ошметках брендовых шмоток. Особенно если вспомнить что все это сделал с ней он сам.

- - Что, недостаточно возвышен для этого отклонения? - Эрхард не глядя натягивает трусы, штаны, застегивает молнию и пояс, заправляет в штаны рубашку. Ловкие механические движения, хотя руки все еще немного нервически подрагивают.

В полуметре от них валяется кремово-желтая туфелька.

Айхенвальд подбирает потерю, приседает у ног Луизы на корточки, чтобы помочь обуться.

- Нет, Эрх, слишком деятелен. Больные с синдромом Монро предпочитают воображение действительности. Они могут годами фантазировать об объекте своей страсти, даже не потрудившись с ним хоть раз заговорить.

Маленькая холодная ступня в бежевом чулке проскальзывает в туфельку. В этом есть свой утонченный эротизм. Эрхард не спешит подниматься, ему нравится такой ракурс и незабываемый вид открывающийся с его позиции.

- То же можно сказать и про эротоманию. Значит и ее сбрасываем со счетов.

Странно, он думал после спонтанного секса положено признаваться в любви и обсуждать будущие отношения. Вместо этого Луиза спокойно стоит, привалившись лопатками к дереву, продолжая их прерванный диалог и позволяя ему любоваться собой.

- Остается лимеренция и мания.

Искусанные губы, в темных струпиках подсыхающей на ветру крови, растресканные и сухие выносят ему приговор.

Это начинает злить. Еще больше злит неспособность адекватно оценить произошедшее. Они занимались любовью? Или он просто взял насильно то, чего хотел с молчаливого попустительства загнанной в угол девчонки?

Эрхард встает, нависая над своей жертвой. Или своим кумиром? Проклятием?

- Оставим постановку диагноза на завтра. Ты озябнешь.

Ему нравится наблюдать как шевелятся бесцветные пряди волос, выбившиеся из ее прически, вплетаясь молоком в окружающую их туманную хмарь. Как Луиза стоит на нетвердых ногах, пытаясь запахнуть свое пальто, лишенное с его подачи всех пуговиц. Получается так себе. Но Лу не оставляет попыток.

Упрямая.

Стянув с плеч пальто, Эрхард набрасывает его на фон Саломе, затем наклоняется, чтобы подобрать бритву.

Взвешивает в ладони винтажную вещицу, хищно скалится в ответ на блеск изогнутой режущей кромки. Затем переводит взгляд на Луизу, удерживающую полы его пальто одной рукой на уровне своего живота.

- Держи, Лу. Это тебе.

Выловив свободную ладошку Луизы, Эрхард вкладывает в нее раскрытую опасную бритву, насильно сжимает острый, холодный кулачок вокруг черепаховой рукояти. Подносит эту почти что детскую ручонку с орудием несостоявшегося убийства к собственному горлу.

- Теперь нам осталось выяснить последний вопрос, милая. Ты позволила себя трахнуть потому что хотела этого, или потому что иначе я бы тебе вскрыл глотку? – последний акт разыгранного ими спектакля вполне еще мог оказаться кровавым.

Эрхард придерживает одной рукой Луиза за плечи, второй сжимает кулачок со своей бритвой, не давая тому отнять хищное серебро от массивной шеи.

- Я ведь знаю, что ты умная девочка. Просчитать вариант событий, выбрать линию поведения, при которой я не смогу тебя убить, это наименьшее на что ты способна. Дать мне то, чего я хочу. Подыграть. Бросить взбесившейся псине кость, да Луиза? Никогда не спорьте с пациентами, ничего не доказывайте им, лишь легонько подталкивайте к правильным выводам и правильным действиям, которые они должны сделать сами. Твои ведь слова, да?

Эрхард нажимает чуть сильнее, следуя кодексу всех самоубийц. Пробный надрез. Дает бритве попробовать кровь, а Луизе почувствовать всю серьезность своих намерений. Вспоротая кожа у основания рельефной шеи расцветает пурпуром, пускает алые побеги, оплетая лезвие бритвы и их с Луизой пальцы.

- Ты ведь понимаешь, что я тебя не отпущу. Не смогу отступиться. Никогда. Независимо от того какой диагноз ты мне придумаешь. У тебя есть один единственный шанс закончить все здесь и сейчас. С той кучей доказательств, которой я тебя наградил, никто не усомнится в оправданности твоих действий. Самооборона. Подвиг! Маленькая, прекрасная Луиза фон Саломе убила насильника, спасая свою жизнь. И не смотри на меня так, Лу. Это очень щедрый подарок – он подается вперед, медленно, чтобы не вскрыть себе сонную артерию раньше времени, жадно вглядываясь в напряженное лицо своего обожаемого наваждения – Только пообещай что прекратишь гулять по ночным улицам в одиночестве. Видишь как это опасно? Какой-то одержимый тобой псих может выследить и напасть на беззащитную жертву.

Наконец-то убрав свою руку, Эрхард замирает изваянием, неподвижно и торжественно. Отсчитывает удары сердца до финального аккорда их странной интермедии. Стальные, серые глаза лихорадочно блестят, взахлеб смотрят на альбиноску. Под его рукой плечи Луизы напряжены. Она делает один глубокий вдох. Затем сокрушенно кивает.

- Кем-кем а беззащитной жертвой меня считать точно не стоит, герр Эрхард Айхенвальд. Это даже немного оскорбительно…

В сиреневых глазах Луизы читается насмешка пополам с пониманием. Она убирает бритву, прячет лезвие в паз, чтобы сунуть подарок в карман.

Взамен него в ладошке Саломе оказывается миниатюрный дамский пистолет, совсем игрушечный. Короткое дуло утыкается в грудь Эрхарда. Улыбка на губах Луизы не сильно-то сочетается с этим жестом.

- Это достаточно веский аргумент в мое оправдание? – она так и не сняла предохранитель, смотрит на Эрхарда выжидающе. Румянец постепенно сходит с впалых, худых щек, оставив всего пару карминовых мазков на скулах.

- Ох, Лу… - выдыхает Эрхард в одном порыве, сгребая свою фарфоровую Химеру в охапку, отрывает от земли, прижав к груди. Пистолет болезненно жмет, давит на ребра. На такие мелочи уже совсем наплевать.

Только теперь до Айхенвальда доходит насколько напряжен он был все это время, когда вся тяжесть сомнений, подсознательного раскаяния и чувства вины, сдобренного одиночеством, одержимостью и страхом быть отвергнутым, растаяли.

- Ты все таки совсем чокнутая! – в сердцах шепчет он ей на ухо, отринув ненужные профессиональные ухищрения, как признание в любви.

Луиза тихо смеется, щекочет теплым дыханием его шею.

- Кто бы говорил Эрх. Это не я дарю своей девушке вместо цветов опасную бритву.

- У тебя есть девушка?

- А ты чувствуешь себя девушкой? Хочешь поговорить об этом?

- Мария и Иосиф, нет! Я не хочу об этом говорить, маленький монстр!

- Я чего ты хочешь?

- Утащить тебя отсюда. Моя машина в конце аллеи припаркована…

Новая вспышка тонкого, приглушенного смеха. Лу хлопает не зажатой между их телами рукой по широкой спине Айхенвальда.

- Эрх, ты просто потрясающий идиот. Шел убивать и оставил свою машину в паре сотен метров на парковке с видеонаблюдением? Великолепно. Осталось только в камеру помахать.

Отпустив Луизу на свободу, Эрхард ждет, пока она прячет пистолет в карман своего пальто. Затем деловито, подхватив на руки серый сверток с пустыми рукавами и торчащей из выреза откидного воротника белокурой головкой.

- Предположим, в моих суицидальных склонностях сомневаться не приходится. И я вообще не планировал избегать наказания за все, что с тобой собирался сделать. Но ты… Лу, ты ведь понимаешь, что все это чертовски неправильно? Да? Игнорировать меня пять месяцев. Почти полгода! Чтобы потом вот так…

Под оберткой дорой, грифельно-серой шерсти, альбиноска ерзает. Умащивается поудобнее, слепо доверяя его рукам.

- Нам ли с тобой не знать что никакого «правильно» не существует? Норма, это условность. Ей невозможно соответствовать. Каждый ненормален в той или иной степени. Иногда мы просто встречаем именно тех людей. Которые что-то задевают в нас. Которые не похожи на всех, кого встречали до этого. И тогда все что нужно, убедиться в том, что точно так же нужны им. Действительно нужны. Люди давно считают любовь болезнью. И если болеть ею, то неизлечимо. Мой отец, чтобы не дать своему избраннику сбежать, и доказать свои чувства, заразил себя ВИЧ. Крайние меры. Я узнала это уже после смерти Яна. А вскоре и Дамиан умер, угас держа меня за руку. Он рассказал много чего интересного из их с отцом тайной семейной жизни. Он оставил мне в наследство свой дом и уверенность в том, что любовь это нечто, ради чего люди добровольно принимают смерть из рук любимого человека, в конечном итоге забирая его с собой. Все что меньше этого огромного и всеподавляющего чувства - суррогат, банальное желание обладать с примесью похоти.

Эрхард слушает, внимательно вглядываясь в лицо Луизы, ловит каждое слово, старается ее понять, как бы безнадежно не выглядела эта затея. Он прекрасно знает как маниакально и всеобъемлюще любит это странное, мятущееся создание. В груди не осталось места даже для сердца, кажется, там пульсирует продолжение хрупкого девичьего тела, полностью подвластное ее движению, малейшему жесту. Словно она влезла в него как в костюм, проросла насквозь, обвила белесыми побегами алебастрового плюща, крошащегося от малейшего движения.

Но она? Что испытывает она? Желание быть любимой? Стать объектом поклонения? Или что-то настолько же сильное как и он?

И, черт подери, кто из них первый начал эту игру?

- Мне совершенно не хочется ни забирать тебя с собой на тот свет, ни отпускать туда одну, дорогая Луиза. Видимо изначально не хотелось, иначе наше ночное рандеву я спланировал бы совсем по другому. И надеюсь, ты тоже не спешишь распрощаться с жизнью. У меня теперь большие планы на тебя. Кроме того, это твое стремление повторить сценарий своих отцов мне очень не нравится – Эрхард слишком хорошо изучил ее прошлое, чтобы превращать его в свое будущее.

Нет. У них все будет иначе. Он об этом позаботится.

Темно-серые, как застывший цемент, как грозовые облака, цепкие глаза всматриваются в лицо альбиноски. Внешность ангела может ввести в заблуждение лишь полного идиома. Эрхард начинает смутно понимать, что за монстра он несет на руках.

Она любит его. О да! Возможно, полюбила еще раньше, чем он ее. Полюбила с той самоотверженностью, которая может подтолкнуть сыграть в кошки-мышки с потенциальным маньяком.

Ставка была высока.

Прокручивая в своей голове все произошедшее, Айхенвальд вспоминает, как неотрывно она смотрела на него во время секса. Жертвы насилия отворачиваются. Закрывают глаза. Стараются спрятаться внутрь себя от ужаса происходящего. Луиза же чувствовала явно не ужас. Она пыталась запомнить все. Наслаждалась их единством не меньше чем он, даже если физически это больше напоминало пытку.

- Разве возможно избежать влияния семьи в которой ты вырос на дальнейшую жизнь? – ответ Луизы нетороплив и мягок. Она тянется ладонью к его шее, накрывая рукавом белого сюртука порез, позволяет крови впитаться в ткань, гладит кончиками пальцев горячую кожу – Все что мы можем, минимализировать вред. Выбрать форму, в которой будет проявляться это влияние. Я выбрала тебя. Если это вообще может считаться выбором, а не несчастным случаем. До встречи с тобой, Эрх, я не испытывала влечения. Вообще. Никакого и никогда. Благословенное спокойствие и полный штиль. Диагностировать у себя асексуальность не такое уж сложное дело, при отсутствии дофаминового отклика на любые раздражители сексуального характера.

Откинув голову, так что бесцветные волосы свесились, прядями выбеленной марли вплетаясь в окружающую сырость, Луиза продолжила говорить.

- Меня вполне устраивала такая жизнь. Ян говорил, каждый обязан приносить пользу обществу, помогать людям, иначе существование теряет всякий смысл. И я прикладывала все усилия, чтобы соответствовать этой идиоме. Нужно было выбрать другую клинику для врачебной практики. Или пропустить мимо внимания твои попытки наладить контакт. Но… - скосив взгляд на внимательно слушающего ее Эрхарда, Луиза невесело улыбается. На искусанных губах от этого проступает пару рубиновых капелек, расползаясь яркими пятнышками – С тобой это не сработало. И если я не смогла тебя игнорировать, до должна была убедиться в том, что все по-настоящему.

Это самое странное признание в любви, которое он мог себе представить. И звучит оно слишком уж похоже на обвинение.

Видимо Эрхарду надлежит чувствовать вину, за то что не уложился в привычные рамки ее персональной реальности? Что вынудил маленькую, целеустремленную фон Саломе сменить вектор своего движения? Пересмотреть принципы? Сменить сексуальную самоидентификацию?

Айхенвальд скептически хмыкнул. Сейчас он почти горд собой. И полностью всем доволен. Если бы не одно маленькое но…

- Мы стоим друг друга Лу. Это определенно факт. Вот только не советую больше мной манипулировать. Тебе может не понравится результат. Кроме того, не забывай, у меня психиатрической практики лет на десять больше чем у тебя. Я смогу понять когда ты вновь потянешь за ниточки. Так что с этого момента будем предельно откровенны друг с другом, если не хочешь узнать на что способен потенциальный социопат, маниакально повернутый на тебе, дорогая .

Холодная ладошка на его шее все так же ласково поглаживает, запуская в кровь совершенно новый сорт яда. Он действует мягче и изощреннее похоти. Отравляет наверняка, скрепляя их негласный договор на подсознательном уровне.

Поощрение и принятие.

Таким как есть, без оговорок и попыток изменить.

Она как никто другой знает с кем и с чем имеет дело.

Эрхард смотрит на прорисованный на фоне ночного парка профиль, с приоткрытых израненных губ срываются серебристые облачка пара, добавляя в стылый туман толику тепла. На изогнутой тонкой шейке, белоснежной, хрупкой, подставленной под холодные прикосновения ветра, словно под жертвенный нож, голубые, пульсирующие жилки вторят ритму стучащего в ее груди сердца. Его сердца. Свое право на этот маленький комок рефлексивно дергающейся плоти Эрхард возводит в абсолют. Оно неоспоримо и фундаментально.

В конце парковой аллеи, между силуэтов гладких древесных стволов уже видна освещенная парковка.

Эрхард ускоряет шаг, наблюдая за тем как Луиза закрывает глаза.

Конец