Без названия

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

«Когда разбушуются волны, рушатся берега» — гласит вьетнамская пословица. Подобно реке, переполнившей русло и сметающей все на своем пути, растет волна народного движения за освобождение страны от иноземного ига.

Теме народной борьбы против колониального господства посвящена двухтомная эпопея известного вьетнамского писателя и общественного деятеля Нгуен Динь Тхи. Первая часть дилогии «Рушатся берега» была выпущена издательством «Прогресс» в 1970 г., вторая — роман «Разгневанная река» — предлагается вниманию советского читателя. Названия обеих частей перекликаются с народной пословицей.

Имя Нгуен Динь Тхи хорошо известно советскому читателю, в переводе на русский язык издавались его стихи, рассказы и повести, в его творчестве главенствуют гражданские мотивы, много внимания уделяет писатель историко-революционной теме.

Двухтомная эпопея талантливого писателя явилась итогом многолетнего труда, синтезом его жизненного опыта. В обеих книгах постоянно ощущается присутствие образа самого автора, в судьбе коммуниста Кхака угадываются явно биографические черты автора. Нгуен Динь Тхи прошел суровую школу борьбы — в годы, предшествовавшие Августовской революции 1945 года, он был секретарем нелегальной Ассоциации работников культуры «За спасение Родины», а позднее батальонным комиссаром легендарного Полка столицы.

Роман «Рушатся берега» рассказывает о развитии революционного движения во Вьетнаме в период 30-х годов, вторая книга охватывает период с конца 30-х годов до знаменательного 1945 года, когда национально-освободительное движение развертывается по всей стране.

Ни репрессии, которые колонизаторы обрушили на участников освободительного движения, ни безработица и голод, от которого вымирали целые деревни, не сломили дух свободолюбивого вьетнамского народа. Полнится река народного гнева, и, как ручьи и притоки, вливаются в нее все новые и новые силы. И простая крестьянская девушка Куен — сестра погибшего в застенке подпольщика Кхака, и Ле — в прошлом шахтер и представитель демократической интеллигенции бывший учитель Ван Хой становятся в ряды борцов.

После капитуляции перед фашистской Германией в 1940 г. правительство Франции пошло на сговор с японскими милитаристами, и Вьетнам наводняют японские оккупационные войска. На плечи многострадального народа ложится двойной гнет — прежних колонизаторов и японских оккупантов. Коммунистическая партия и Вьетминь — организация единого национального фронта — начинают готовить вооруженное восстание.

Все эти факты легли в основу романа Нгуен Динь Тхи. Заключительные главы рассказывают о том, как со всех концов страны идут делегаты на Всевьетнамский национальный конгресс, нелегально состоявшийся в деревне Танчао, о том, как в августе 1945 г. жители городов и провинций вышли на улицы с красными знаменами, как на многотысячном митинге в Ханое Хо Ши Мин от имени Временного правительства огласил Декларацию независимости Вьетнама, возвестившую о рождении нового свободного государства — Демократической Республики Вьетнам.

Роман Нгуен Динь Тхи публицистичен, автор намеренно не заостряет внимания на изображении какой-то одной индивидуальности, одного героя; в центре его огромного многопланового полотна — собирательный образ народа, творящего историю.

Часть первая

Без названия

1

В один из тихих осенних вечеров, когда солнце почти скрылось за горизонтом, в проулке, возле дома тетушки Май, среди банановых деревьев появился невысокий худой старик в крестьянской одежде. Он был бос, на плече висела плетеная кошелка. У ворот старик в нерешительности остановился и заглянул во двор.

Навстречу ему выбежала Тху и, не спуская любопытных глаз с незнакомого человека, крикнула:

— Ба-а-а, тут какой-то дедушка пришел!

Старик, все еще не снимая нона[1], пошел по тропинке за девочкой.

Старая Май стояла на земляном приступке, образующем под широким навесом крыши открытую терраску, и силилась разглядеть гостя.

— Приветствую вас, тетушка! — Старик снял нон, обнажив неровно обритую голову, на которой местами уже отросли волосы. — Не вы ли мать Кхака?

Куен возилась на кухне; сняв с тагана котелок, она поворачивала его, чтобы рис равномерно дошел на жару. Услышав имя брата, она вздрогнула и поспешно выбежала из кухни. Она поздоровалась с незнакомцем и пригласила его в дом, а сама пошла заварить чай. Старик отряхнул с одежды дорожную пыль, вошел в комнату, опустился на потемневшую от времени, лоснящуюся скамью и, поставив рядом с собой кошелку, окинул взглядом скромную обстановку, которая свидетельствовала о старинном укладе семьи.

Куен принесла чай. Тху молча встала рядом с ней.

— Никак жена Кхака? — Гость внимательно посмотрел на Куен.

— Сестра, — ответила тетушка Май. — Жена умерла, когда этой, — она показала на Тху, — и трех не было.

Старик понимающе кивнул. И правда ведь, на брата похожа. Но кто же была та женщина, что приходила к нему в тюрьму?

Мать и дочь в тревожном молчании ждали, что скажет старик. А тот не знал, как приступить к делу, и все медлил, потягивая чай из пиалы.

— Вы, дедушка, знаете моего брата? — решилась наконец нарушить молчание Куен.

— Знал, — сказал старик. В доме все точно замерло. — А разве вы не получили никакого известия?

Сердце старой Май сжалось от недоброго предчувствия, как и двадцать с лишним лет назад, в ту минуту, когда она узнала, что муж погиб на Пуло-Кондор. А теперь, видно, и сына постигла та же участь!

Старик низко опустил голову:

— Ваш сын был настоящим революционером… Такие, как он, навсегда останутся в памяти людей!

У Куен подкосились ноги, она обессиленно прислонилась к столбу. Тху громко заплакала.

Май не проронила ни звука, все так же неподвижно сидела она на скамье, и только когда послышался плач Тху, старая женщина тихо произнесла:

— Куен…

Старик сочувственно посмотрел на тетушку Май. Да, у этой женщины и не могло быть иного сына! Сердце старика наполнила боль, он был поражен мужеством матери.

Куен опустилась на лавку рядом с Тху, прижала девочку к груди. Слезы хлынули у нее из глаз.

— Прошу вас, — едва слышно сказала старушка гостю, — расскажите, что случилось с моим мальчиком.

Старик достал из кошелки и развернул серый свитер.

— Ваш сын погиб. Это осталось после него… У меня и сейчас сердце кровью обливается, как вспомню, что пришлось вынести бедному Кхаку. Они пытали его несколько месяцев кряду. Он уже и на человека не был похож, но держался до конца. Еще шутил. Все читал мне по памяти стихи из «Кьеу». Увидел однажды, что у меня истрепалась одежда, и отдал мне свою рубашку. Ее передала ему с воли какая-то женщина. Сам он ее так ни разу и не надел. В этой рубашке я и похоронил его. Лучшего ничего не нашлось… Как только они не издевались над ним! Жгли током, били так, что даже стены камеры были в крови. На нем живого места не осталось, весь распух, и с головы до ног — сплошные синяки. Большие пальцы на руках были почти совсем оторваны, его подвешивали за них на тросе… Когда он умер, я обмыл его, прибрал, и лежал он такой спокойный, ясный, словно и не было всех этих мук… Вы не поверите, какой-то месяц с небольшим пробыл я в тюрьме с вашим Кхаком, а хоронил — горевал, будто по родному сыну! Господи боже мой, что это был за человек!..

Тетушка Май слушала, глядя на старика каким-то далеким-далеким взглядом, и лишь время от времени еле заметно кивала головой. Куен сидела затаив дыхание и, прижав к себе девочку, казалось, впитывала в себя каждое слово.

Спустились сумерки, в доме стало совсем темно, но света не зажигали. Старик все говорил, говорил, изливая то, что накопилось в душе за долгие месяцы, проведенные в тюрьме.

— Я всего два дня как на воле. Только вышел за ворота тюрьмы, тут же пошел разыскивать его могилу. Боялся, не дай бог забуду, где она, тогда никто уже не найдет. Ведь времени прошло немало, и дожди и ветры были. Но нет, я хорошо запомнил: лежит наш Кхак рядом с рисовым полем, недалеко от одинокой гуайявы. Могилку я подправил и надпись сделал, все как полагается. Вздумаете навестить сынка, пошлите за мной Куен в пагоду Нгай, она находится у горы До. Пусть спросит старика Хьеу, ей покажут. Тамошняя настоятельница пригласила меня присматривать за пагодой. Место безлюдное, пагода ветхая, разрушаться начала. Невестка, правда, меня не отпускает, да у них у самих семь ртов, рисовой похлебки не напасешься. А сына все еще в тюрьме держат. Нет, мне, кроме как в эту пагоду, податься некуда. Ну вот, значит, долг я свой выполнил, теперь, с вашего позволения, пойду.

Старик поднялся со скамьи. Май словно очнулась.

— Что вы, как можно! На дворе ночь, дорога неблизкая, переночуйте у нас, утром пойдете.

— Благодарствую, тетушка, но меня дела ждут. Я и так только за полночь доберусь.

— Ну, если дела — не смеем неволить. Дороже Кхака у меня не было никого на свете. И вот… такая беда. Теперь… — Голос старой Май задрожал, прервался, но она справилась с собой: — Не знаю, как и благодарить вас! За все, что вы сделали…

Выйдя во двор, старик надел нон, повесил через плечо кошелку и, поклонившись на прощание, направился к воротам. Куен пошла проводить его и тут только вспомнила то, о чем хотела спросить еще во время их беседы.

— Простите, вы упомянули про какую-то женщину. Вам известно, кто она?

— Ах да! — Старик остановился. — Я ведь думал, что это его жена. Сам он, когда отдавал мне рубашку, так вроде и сказал: жена прислала. И ребята в тюрьме говорили, приходила, мол, жена его, хлопотала о свидании. Свидание не разрешили, а передачу он получил. Может, они недавно поженились? А то у партийных и так бывает — скажут, что женаты, чтобы удобней связь со своими держать. Но тут что-то не похоже. Ребята говорили, любила она его. Может, и вправду жена.

Он вздохнул, задумался. Да, видно, над домом этим тяготеет рок!..

Стемнело. Старик еще раз простился и ушел.

2

Вернувшись в дом, Куен застала мать на том же месте: она неподвижно сидела рядом с Тху, горестно опустив голову. Дом казался вымершим. Тишину нарушали лишь всхлипывания девочки. И тут Куен вдруг охватил страх: ей представилось, что мать умерла. Но нет, нельзя опускать руки, иначе все в доме пойдет прахом! Ведь она теперь стала опорой семьи, единственным утешением старой матери.

Куен вывернула фитиль и пошла на кухню готовить ужин.

Они сели ужинать. Тетушка Май чувствовала такую слабость, что палочки валились у нее из рук. На все уговоры Куен она отвечала только: «Оставь меня, дочка, покорми лучше Тху». Девочка не сводила глаз с бабушки и тети. Она видела их горе и едва сдерживалась, чтобы снова не расплакаться.

Когда Куен убрала поднос с посудой, старая Май сказала ей:

— Возьми кусок белой ткани в моем узле, оторви ленту и повяжи Тху. Да зажги благовонные палочки на алтаре, я помолюсь.

Куен обвязала голову Тху белой траурной лентой. Старушка обняла девочку, притянула ее к своей иссохшей груди:

— Тебе, внучка, уже девять лет, и теперь ты вместе с нами три года будешь носить траур. Твой отец ушел туда, где пребывает душа дедушки. Французы сослали дедушку на каторгу, и он там умер. А теперь они убили твоего отца. Это не люди, это — звери!.. Я теперь стала совсем уже старенькая, умру — останешься жить с тетей. А вырастешь — не забывай об отце!

Куен хлопотала у алтаря, прислушиваясь к тому, что говорит мать. Эти неторопливые наставления словно возвратили Куен в далекое детство, когда вот так же, как теперь, мать, оставшись без мужа, говорила с ней и братом. Как и Тху, отца своего Куен видела, когда была совсем еще маленькой, и образ его едва сохранился в ее памяти. Иногда он снился ей, но как-то смутно, неопределенно, и, проснувшись, она никак не могла вспомнить его лицо. Всякий раз, когда в семье случалось что-нибудь серьезное, мать непременно вспоминала об отце, поэтому, хотя они и росли без отца, дух его постоянно присутствовал в семье. Часто по вечерам, когда Куен слушала наставления матери, ей казалось, что она слышит самого отца. Мать удивительно живо помнила каждую черточку в характере отца и, рассказывая о нем детям, умела передать даже его интонации, манеру держаться. Вероятно, именно эта постоянная живая память о муже и придавала мягкой от природы тетушке Май силу в борьбе с невзгодами. Но достанет ли на этот раз у нее сил, выдержит ли она? У Куен разрывалось сердце.

Когда циновка была разостлана на кирпичном возвышении перед алтарем, старушка поднялась на него, внимательно осмотрела, все ли на месте, все ли сделано, как того требует ритуал, и, опустившись на колени, низко поклонилась. Стоявшие за ее спиной Куен и Тху потрясли сложенными на уровне груди ладонями, после чего Куен вывела девочку из дому. Старушка поднялась и зашептала молитву. С порога комнаты Куен смотрела на алтарь, и в струях дыма, поднимавшегося от благовонных палочек, ей словно виделись души отца и брата, сошедшие с небес и строго взиравшие на них.

Старая Май склонила голову и молча застыла перед алтарем, мысленно обращаясь к мужу: «Теперь сын с тобой… Если бы ты знал, как я устала и как я слаба! Все, что ты наказывал мне, я исполнила. Я вырастила детей добрыми и послушными, ни одним проступком не запятнали они чести нашей семьи. Прости за то, что не смогла уберечь Кхака. Но сын наш отдал жизнь за людей, за отчизну, и нам не должно стыдиться за него. Боже праведный! Какие муки принял он перед смертью! Ты, отец, должен помочь ему на том свете. Видно, скоро и я отправлюсь туда». Старушка горестно вздохнула. «Ну а ты, сын мой, что же ты покинул свою мать? Ушел из жизни, умер на чужбине, не дал мне закрыть тебе очи, не дал услышать твои последние слова! О Кхак, Кхак! Сынок мой родной! Как же мне теперь жить!»

Старая Май опустилась на колени, чтобы поклониться, но тут силы оставили ее и она повалилась на циновку.

— Мама, мамочка! — Куен хлопотала возле матери, стараясь привести ее в чувство.

Старушка открыла глаза.

— Иди, мама, ляг, отдохни!

— Помоги мне дойти до кровати, дочка.

Куен отвела мать в ее комнату, уложила на кровать и, укрыв одеялом, опустила москитник.

— Постарайся заснуть, мамочка. Ради нас с Тху побереги себя. Что поделаешь, такова, видно, судьба!

Измученная горем старушка забылась тревожным сном. Заснула и Тху. А Куен все никак не могла покончить с бесчисленными домашними делами, развязаться с которыми ей обычно удавалось лишь за полночь. Весь дом погрузился в сон, одна только Куен бодрствовала в комнате, освещенной крохотной керосиновой лампешкой.

Подул холодный ветер, тревожно зашумели во тьме деревья.

Куен присела к столу. В голове ее мелькали какие-то обрывки мыслей, руки машинально теребили свитер, оставленный стариком. Кто же все-таки была та женщина? Пожалуй, старик прав: она просто приходила в тюрьму по поручению, видно, нужно было что-нибудь сообщить Кхаку, передать одежду и лекарства. Тоже, наверное, революционерка, как и брат. Да, скорее всего, так и есть! Вряд ли это была жена. Тем более сейчас — в такое трудное и опасное время… Куен вспомнила рассказы брата о девушках-революционерках, которые во имя дела жертвовали собственным счастьем. А вот она, Куен, не может последовать их примеру, если бы и захотела: теперь на ее руках остались мать и племянница. Но даже если ей суждено всю жизнь быть привязанной к дому, она все равно не станет женой какого-нибудь корыстолюбца, чтобы только и знать, что рожать ему детей и прислуживать в доме. Ни за что не будет она жить со свекровью, насмотрелась она на них. Куен вздохнула и задумалась. И тут ее вдруг будто что-то толкнуло, в памяти всплыли слова из последнего письма брата, которое она помнила наизусть. Куен схватила лампу, разыскала письмо и, вывернув побольше фитиль, стала торопливо перечитывать пожелтевшие страницы. «…Сестра… наконец мне представился случай послать тебе письмо…» Теперь, Кхак, ты уже никогда больше не напишешь сестре! Куен почувствовала, как горький комок подкатывает к горлу. «…Я очень тоскую по дому, беспокоюсь о вас, но, к сожалению, не могу писать часто. Пришлось переложить на твои плечи все: и заботу о маме, и воспитание дочери. Прости меня, сестра, но сейчас я ничем не могу тебе помочь…» Из глаз Куен брызнули слезы. Она поспешно стерла капли со страниц, которые хранили последние слова брата. Долго сидела она так, всхлипывая и вытирая слезы, потом снова принялась читать эти бисерные, прекрасные, как и всякое дело, всякая мысль брата, строки. Вот! Наконец-то нашла… У Куен от волнения сильнее забилось сердце. «А теперь мне надо рассказать тебе кое-что… У меня сейчас… возможно…» Слова эти были зачеркнуты. Очевидно, Кхак хотел о чем-то рассказать, но потом передумал. Ну конечно, он хотел написать об этой женщине! Значит, и правда у него была любимая! «Ладно, мой товарищ уже заждался, расскажу в другой раз…» Теперь не расскажешь…

Нужно непременно навестить его могилу. Придется привезти тетю Бэй, чтобы маме было полегче. Да и самой тете нужно помочь. Негодяй муж недавно опять избил ее и уехал к проклятой хозяйке игорного дома, а тетя несколько месяцев не вставала с постели. К тому же он ее, несчастную, еще и дурной болезнью, кажется, наградил. Нет, ее нельзя оставлять там! Когда они будут вместе, им станет легче и, случись куда уехать, Куен будет спокойна за семью. Хорошо еще, что она сама здорова, а заболеет, так за матерью и девочкой даже присмотреть некому. Чтобы свести концы с концами, Куен приходилось работать с утра до ночи. Проклятый долг сборщику налогов все еще висел над ними. Проценты не знаешь как выплатить, а о самом долге даже подумать страшно. От сборщика покоя нет, а последнее время он стал даже угрожать Куен. Решил, видно, не мытьем, так катаньем своего добиться. Старый козел! Чуть женщину увидит, тут же заблеет. Но напрасны все его старания. Куен скорее руки на себя наложит, чем за него пойдет. Не будь матери с племянницей, она бы ему показала! Тху очень смышленая девочка. В подготовительной группе, а пишет не хуже, чем школьница. Учительница не нахвалится, души в ней не чает. Нет, Куен сделает все, что в ее силах, только бы выучить девочку. Тху должна получить образование, не то что она, Куен.

Долго еще сидела она за столом, едва слышно шевеля губами, мысленно перебирая свои заботы. За стеной, в ночи, шумел ветер. Время от времени Куен поднимала голову и прислушивалась.

Под утро полил дождь. Незаметно девушка задремала, уронив голову на руки, а когда проснулась, светильник погас и ее окружала холодная, сырая темнота. Дождь усилился, слышно было, как по крыше хлестали водяные струи.

Проснулась она со смутным ощущением тревоги. Что ей снилось? Она с трудом припомнила, что они будто бы шли с Кхаком вдоль берега реки и вдруг увидели что-то страшное, что именно, она не помнила. Потом она повстречала мужчину, который доставил ей последнее письмо Кхака. Того, с большими глазами и тонкими бровями, которые не выходили у нее из памяти. Куен зябко поежилась. Шум дождя сливался с воем ветра, шелестом банановых листьев и тростника. Где-то рядом поскуливал пес. Ухо Куен улавливало эти привычные звуки, но мысли все еще витали среди образов, навеянных сном, от которого в душе осталась непонятная тоскливая боль. Все прошедшее показалось сейчас Куен какой-то тревожной полуявью.

3

Куен передала тете в Намсать, чтобы та немедля приезжала к ним погостить. Едва переступив порог, тетя Бэй залилась слезами и принялась выкладывать свои бесчисленные горести. Однако с ее приездом в доме стало как-то оживленнее. Помогая Куен по хозяйству, она без умолку болтала либо с ней, либо с соседями, забегавшими во двор.

Выждав некоторое время, Куен попробовала намекнуть, что неплохо было бы тете совсем остаться у них, но та ответила неопределенно: «Надо подумать». Куен не выдержала: «Чего думать? Может, желаете вернуться к своему благоверному, чтобы он вас до смерти забил?» Тетушка только вздохнула: «Что ты знаешь! Нелегко порвать с прошлым!» Куен недоумевала: «Отчего это люди так цепляются за свое прошлое?»

Когда дела в доме наладились, Куен решила, что пора съездить на могилу брата. Однажды утром она собрала на дорогу узелок и, оставив дом на попечение тетки, отправилась искать старого Хьеу. Вышла она на рассвете, и, когда миновала ворота деревни, сердце тревожно сжалось. Пес Ванг увязался за ней, весело вертя хвостом. Путь до пагоды в горах До, где жил старик Хьеу, не такой уж дальний, но эта неизвестная дорога почему-то вызвала у Куен предчувствие, что придет время, и она покинет родной дом, уедет куда-то далеко-далеко… Куен остановилась, чтобы прогнать пса. Тот отбежал в сторону, уселся, будто предлагал: «Давай вернемся!» Куен двинулась дальше по дороге. Пес с минуту постоял, недоумевая, и последовал за ней. «Вернись, Ванг!» — крикнула Куен. Пес остановился. Навострив уши, он стал следить за хозяйкой, которая уже шла через поле. Пес понимал, что ему придется вернуться, ибо здесь была граница, которую он еще не переступал, но на всякий случай поскулил — не разрешат ли на этот раз пойти дальше, потом повернулся и нехотя побрел домой.

Куен шла средь полей спелого риса. Изредка она оборачивалась, смотрела на кусты бамбука, на верхушки арековых пальм и фруктовые деревья. Куен всего лишь несколько раз приходилось уезжать из родного села. День за днем протекала здесь незаметно ее жизнь. Самыми дальними ее путешествиями были поездки в Намсать, на родину матери, да как-то раз, когда Кхак еще учился в школе, ездила она в Ханой. Видно, поэтому так тревожно сейчас было у нее на душе.

Уже совсем рассвело, когда она подошла к переправе через речку на границе уезда. Куен повезло — двуколку, возившую пассажиров до местечка До, не пришлось долго ждать. Дорогу эту обслуживало несколько крытых повозок на старых, отживших свой век автомобильных колесах. Попутчиками Куен оказались два торговца табаком и лоточница. Куен примостилась рядом с возницей и, когда повозка тронулась, невольно прислушалась к разговору торговцев. И о чем они только не болтали! Начали с довольно соленых шуток, потом заговорили о ценах, о японцах, которые сгоняют народ строить аэродром под Хайфоном, посетовали на то, что пряжа стала дорога, вспомнили о рынке, что открылся где-то в «Шайгоне», о том, что король Бао Дай собирается скоро совершить поездку на Север.

Старая лошадка трусила по асфальту, поматывая реденькой гривой. Горы, которые до этого дня Куен приходилось видеть только издали — голубоватыми, с неясными, размытыми очертаниями, — сейчас заметно приближались. Подъехали к реке. Двуколка остановилась в ожидании парома. Между берегов, поросших банановыми деревьями, текла мутная кирпично-красная вода. Уж не их ли извилистый Лыонг добрался сюда? Когда выехали на противоположный берег, дорога потянулась вдоль подножия гор с почти отвесными склонами. Постепенно она стала забирать все круче, поднимаясь к невысокому перевалу, зажатому между голых скал. Пассажиры сошли с повозки и пошли пешком. Лошадь едва справлялась с подъемом, она натужно вытянула шею и вся лоснилась от пота.

Был полдень, когда они наконец добрались до места. Куен заглянула в небольшую харчевню, рассчитывая перекусить там и узнать дорогу к пагоде Нгай.

— Если тебе нужна пагода, — сказала хозяйка харчевни, — иди прямо по шоссе. Пройдешь каменный мост и, как увидишь печь, где обжигают кирпич, сворачивай и дальше иди по тропинке. Пагода вон у тех высоких гор. По дороге увидишь лишь холмы, тростники да ручьи, а порою и лес. Смотри не заблудись. Места здесь безлюдные, опасные. В прошлом месяце часов в пять вечера на этой дороге убили двух сестер. И взяли-то несколько десятков донгов. Бандитов здесь полно, только и знают грабить да опиумом торговать. На что уж я рядом с крепостью живу, и то редко когда осмелюсь отойти от дома. Постарайся возвратиться пораньше. Неужто одна идешь?

После таких наставлений Куен поспешила отправиться в путь. Солнце начало припекать. Она быстро шагала по крытому щебенкой шоссе, время от времени оглядываясь на крепость, казалось, ее башни на высоком холме не желали выпускать Куен из поля зрения.

Время близилось к полудню. Окрестные села были далеко, дорога словно вымерла. Куен шла в полном одиночестве, лишь коротенькая тень неотступно следовала за ней.

Перейдя бетонный мост, она подошла к старой заброшенной печи и, как велела хозяйка харчевни, свернула на тропинку, которая вела в сторону холмов у подножия горной цепи. Местность и правда была какая-то дикая. Голые холмы замерли в полуденной тишине, точно затаив угрозу. Куен шла не останавливаясь, пока солнце не стало клониться к западу. Она вошла в хвойную рощу, протянувшуюся вдоль небольшого ручья, и спустилась к ручью. Вода была чистая, прозрачная. Свежая прохлада воды так и манила посидеть у ручья. Тишину тенистого леса нарушали лишь голоса птиц да шум сосен. Они покачивались, как бы приглашая Куен отдохнуть под их сенью, хоть на время забыть все заботы и невзгоды. Но Куен некогда было отдыхать, нужно засветло добраться до пагоды. У развилки дорог в тени сосны похрустывал травой буйвол. Куен огляделась, надеясь расспросить кого-нибудь, куда ей дальше идти, но, так никого и не найдя, сама выбрала тропинку. Идти пришлось довольно долго. Лес кончился, и перед Куен появилась небольшая лощина, засаженная сахарным тростником. Среди темной зелени тростника виднелись крыши домов, не похожие на те, что строят у них на равнине. Впереди на дороге показался высокий мужчина в необычном зеленовато-фиолетовом костюме и в такого же цвета берете. На плече он нес большую вязанку дров.

— Послушайте, послушайте! — обрадовалась Куен.

Мужчина обернулся.

— Скажите, пожалуйста, дойду я этой дорогой до пагоды Нгай?

— Ну нет! — ответил мужчина с характерным для горцев акцентом. — Надо идти обратно.

Куен остановилась, досадуя на свою оплошность.

— Иди назад через лес, а потом вдоль ручья, мимо поля лимонной мяты.

Куен пошла обратно. Буйвола под сосной не оказалось, его, видно, уже увели. Куен отправилась по тропинке вдоль ручья, с тревогой поглядывая на солнце, которое быстро клонилось к западу. Теперь не дай бог еще раз заблудиться, тогда, чего доброго, придется ночевать в лесу!

Рассказы хозяйки харчевни не выходили у Куен из головы, она настороженно оглядывалась по сторонам, косясь на высокие молчаливые стволы сосен.

Когда Куен вышла наконец из леса и увидела поле лимонной мяты, она с облегчением вздохнула и прибавила шагу. Теперь дорога вилась по склону холма и спускалась к каменному мостику, переброшенному через горный ручеек. До слуха Куен донесся лай собаки. Где-то поблизости было селение. Показался длинный ряд высоких сандаловых деревьев, а за ними, почти скрытые густой листвой няна[2] трехарочные ворота пагоды. Наконец-то!

Навстречу Куен выскочила рыжая собака и, злобно рыча, бросилась к ней. Девушка в испуге замахала ноном, громко повторяя слова буддийского приветствия.

— А-зи-да-фат! — послышалось в ответ. — Кто здесь?

От дверей пагоды торопливо шла пожилая монашенка.

— У вас, бабушка, живет новый работник?

— Это ты про старого Хьеу? Уж не родственница ли?

Она повела Куен куда-то за пагоду по замшелой, местами выщербленной кирпичной дорожке, в конце которой стояла небольшая крытая соломой хижина.

— Обожди, дочка, здесь, я схожу кликну Хьеу, он в огороде, пропалывает грядки.

Куен вошла и присела в хижине, пустой, как базарные ряды в будний день. В углу единственной комнаты стояла крупорушка, на топчане — курительный прибор в щербатой чашке да деревянный поднос с небольшими черными от чая чашками. Впрочем, и сама пагода, которую сторожил теперь старый Хьеу, была под стать этой хижине — такая же старая, ветхая и заброшенная. Сквозь выбоины и трещины в кирпиче, устилавшем двор, буйно проросла трава, а за огородом она вымахала почти по грудь, совершенно скрыв несколько надгробий. В пагоде были гости: проходя по двору, Куен успела заметить, что настоятельница беседовала с мужчиной в тюрбане и черном шелковом одеянии. Глаза его смотрели из-под густых бровей твердо, открыто. Мужественное лицо обрамляла смолисто-черная бородка.

Со стороны огорода появился Хьеу. Он улыбался и отряхивал землю с ладоней.

— А я гадаю, кто бы это мог меня спрашивать? Давно пришли? Как дорога, далеко показалось?

Вечером Куен ужинала вместе с Хьеу и монахиней. Настоятельнице подавали отдельно. Собственно, все население пагоды и состояло из двух старых монахинь да Хьеу.

— Здесь так безлюдно, вы не боитесь бандитов? — поинтересовалась Куен.

— Боимся, конечно. Правда, пока они нас не трогают, побаиваются Чыонг Конга. Это тот самый мужчина, что был сегодня в гостях у нашей настоятельницы. Он объявил, что пагода под его защитой.

Хьеу рассказал Куен, что имение Чыонг Конга находится недалеко от пагоды. Дети этого господина, сын и дочь, любят ездить верхом и отлично владеют почти всеми видами оружия. Однажды отец и дети ездили даже в провинциальный центр Хоаньбо помериться силами с бродячими бойцами, которые показывали народу приемы боя холодным оружием. Чыонг Конг нередко наезжал в пагоду и сам слыл гостеприимным хозяином, любил принимать у себя интересных людей. Случалось, он месяцами не отпускал гостя, если тот пришелся ему по душе.

4

Прошла неделя, и старик Хьеу приехал в село Тям, чтобы отвезти Куен и тетушку Май на могилу Кхака. Куен оставила Тху на попечение тетки, и рано утром они втроем тронулись в путь. Куен взяла с собой лишь пачку благовонных палочек и небольшое каменное надгробие, которое сделали по ее заказу.

Пока они шли, старая Май не раз присаживалась отдохнуть у обочины дороги, однако с губ ее не сорвалось ни слова жалобы. Она молча брела, опираясь на палку, стараясь не отставать от дочери и Хьеу.

Поезд в этот день шел почему-то очень медленно. Промаявшись в душной тесноте вагона почти до часу дня, они приехали в Ханой совершенно измотанные. Старушка обессилела, но уверяла, что чувствует себя неплохо. В Ханое они зашли в харчевню при вокзале, наскоро перекусили, и тетушка Май снова заторопилась в путь. На трамвае они добрались до перекрестка Вонг, а там наняли рикшу и двинулись дальше. Чтобы сократить расходы, Хьеу взял одного рикшу на всех. Тетушка Май и Хьеу поместились на сиденье, а Куен — на подножке. По мере удаления от города росло и волнение Куен. Хьеу без умолку рассказывал о местах, которые они проезжали, и прикидывал, сколько им еще осталось добираться до места. Старушка за всю дорогу не произнесла ни слова. Она словно ушла в себя и не обращала внимания на происходящее вокруг, терпеливо дожидаясь момента, когда увидит могилу сына.

— Ну, вот и гуайява!

Хьеу остановил рикшу, помог сойти тетушке Май и повел мать с дочерью через кладбище, которое подходило к самой дороге. Прибежали ребятишки, пасшие буйволов неподалеку. Куен огляделась. Вокруг были сотни могил, и в душу ее стал закрадываться страх: найдет ли Хьеу среди этих могил холмик, под которым лежит их Кхак. Но Хьеу уверенно зашагал в дальний конец кладбища.

— Вот здесь!

Он подошел к совсем небольшому, заросшему травой холмику. Земля так осела, что могилку можно было различить только со стороны гуайявы.

— Его положили головой сюда. Вы побудьте здесь, а я схожу за лопатой. Надо подправить могилу, а заодно и плиту установить.

Хьеу ушел в соседнее село. Солнце клонилось к западу, освещая кладбище косыми лучами. Заслонившись ноном, Куен зажгла благовонные палочки. Дым, подхваченный легким ветерком, медленно поплыл, стелясь над травой.

— Брат мой, брат!..

Куен, рыдая, припала к холмику. Опираясь на палку, старая Май опустилась рядом с дочерью, не в силах оторвать взгляда от могилы сына. Так вот где ты лежишь, Кхак, сыночек мой родной! Сегодня мы с Куен пришли навестить тебя… А я-то мечтала увидеть тебя живым, прежде чем закроются мои глаза! Думала ли, что вместо тебя увижу этот холмик? Почему не я умерла вместо тебя!.. Губы старой Май кривились, но она не издала ни звука, продолжая молча смотреть на могильный холм.

Возвратился Хьеу с каким-то мужчиной. Они тут же принялись за дело, подсыпали земли, окопали и выровняли холмик. Куен сидела в стороне, всхлипывая, вытирая платком слезы. Когда земляной холм вырос и приобрел форму могилы, Хьеу старательно укрепил у основания каменную плиту с надписью.

— Теперь не затеряется. И Кхаку сегодня приятно: с родными повидался.

Жара спала. Закатное солнце окрасило траву багрянцем. Май поднялась с травы, сложила на груди ладони и низко, чуть ли не земным поклоном, поклонилась Хьеу.

— До конца жизни не забудем мы вашего добра!..

Старик кинулся поднимать ее.

— Что вы, что вы, тетушка! Зачем вы так… Сейчас я тоже попрощаюсь с покойным, да и в обратный путь…

Хьеу встал у могилы, низко склонил голову и, сложив перед грудью ладони, забормотал молитву.

Когда они вышли на шоссе, солнце уже зашло, кладбище стало погружаться в сумеречную мглу.

— В будущем году, — посоветовал Хьеу, — приедете навестить Кхака, посади́те куст хризантем.

Обратный путь оказался еще труднее. На вокзал добрались часам к восьми. Поездов уже не было, все ночлежки забиты — пришлось провести ночь на привокзальной улице под фонарем, среди шумной толпы, ожидавшей утреннего поезда. Ни Куен, ни тетушка Май всю ночь не сомкнули глаз. Выехали с первым, пятичасовым поездом, и, хотя им удалось занять сидячие места, все трое чувствовали себя совершенно разбитыми. Старик Хьеу простился с ними на станции Никуинь, так как решил навестить младшего сына. Когда поезд остановился наконец у знакомого моста, Куен помогла матери выйти из вагона. Они с трудом дотащились до лачуги Ты Гатя, и тетушка Май пролежала там не вставая до самого вечера. К счастью, в конце дня к Ты Гатю заглянул Кой. Он-то и довел, почти донес на себе тетушку Май до дому.

С того дня старушка стала сохнуть прямо на глазах. Она по-прежнему ела дважды в день, по-прежнему следила за внучкой, а вечером принимала участие в беседах с сестрой и дочерью, но мыслями она была где-то далеко. Разговаривая с матерью, Куен нередко замечала, что та почти не слушает ее. Случалось, посреди обеда она тихонько откладывала палочки и надолго застывала, погруженная в свои думы. «Мама-то совсем сдала!..» — качала головой тетушка Бэй. Куен изо всех сил старалась отвлечь мать от тягостных дум, пробудить интерес к жизни — то заводила разговор о жене Кхака, то принималась строить планы, как отыскать ее, размышляя вслух о том, где и когда они могли пожениться. Не осталось ли у Кхака ребенка? Во время таких разговоров в глазах старой Май вроде бы загорались искорки жизни. Она старалась припомнить кого-нибудь из друзей сына, у кого можно было бы разузнать об этом. Но скоро и этот разговор перестал вызывать у нее интерес. На речи дочери она только безучастно кивала головой. Когда же все уходили из дома, старушка кое-как добиралась до комнаты Кхака и долго оставалась там, перебирая вещи сына, или просто тихо сидела, одинокая, безмолвная.

И вот настал день, когда старая Май не смогла подняться с постели. Вечером, готовя матери отвар из трав, Куен решила обсудить с тетей Бэй, что им делать.

— Я думаю, вряд ли она поднимется, — сказала Бэй.

— У меня сейчас плохо с деньгами, и десяти донгов не наберется.

— Может быть, взять взаймы?

Куен только вздохнула. Взять взаймы значило снова идти на поклон к сборщику налогов Шану. А может быть, плюнуть на все, принять его предложение, и дело с концом! Да, конечно, это выход. Она и Тху сумела бы поставить на ноги. Но тогда придется принести себя в жертву! От всех этих мыслей Куен охватило чувство безысходной тоски… Ей стало до того жаль и семью и себя, что она не могла выдавить из себя ни слова. Тетушка Бэй, словно понимая, что делается в ее душе, покачала головой:

— И у меня сейчас, как на грех, хоть шаром покати. И рада бы помочь, да нечем.

Глаза Куен вдруг вспыхнули решимостью:

— Вот что, тетя, завтра я приведу покупателей и продам землю. Другого выхода нет!

— Ты с ума сошла! Разве можно продавать землю!

— Лучше сейчас продать, чем выплачивать проценты, пока эту землю не отберут за долги!

Как ни ломали они голову, так и не решили, что же делать. Продать землю — останутся лишь огород и дом. Чем тогда жить?

Однажды ночью старой Май стало совсем плохо, она впала в забытье. Куен побежала на кухню, приготовила рисовый отвар и заставила мать проглотить несколько ложек.

— Чего тебе приготовить, мамочка, скажи, утром я схожу на рынок, куплю все, что надо, — говорила Куен, прибирая седые волосы матери.

Старушка покачала головой, подняла веки и долго не отрываясь смотрела на Куен. Глаза старой Май поблескивали в тусклом свете, взгляд этот был полон такого напряжения, словно она стремилась навеки запечатлеть образ дочери, усилием своей воли защитить ее от жизненных невзгод.

— Не ходи занимать у Шана, — сказала старушка после долгого молчания. — И не траться больше на лекарства…

Май устало закрыла глаза. Дыхание с трудом вырывалось у нее из груди. У Куен мелькнула страшная мысль, что мать дает ей последние наказы перед смертью, но она отогнала эту мысль.

— Лежи спокойно, мамочка, и ни о чем не думай. С домашними делами я сама управлюсь. Ты больна, и без лекарства не обойтись.

— Не бери взаймы… — едва слышно повторила старушка. — Потом будет трудно… Тху… — Казалось, еще немного, и жизнь покинет ее.

— Да я и не думаю брать взаймы, мама! Напрасно ты волнуешься.

Старушка отвела взгляд и замолчала.

К утру тетушке Май стало легче. Она съела несколько ложек сладкого рисового отвара, а когда проснулась Тху, подозвала внучку к себе и стала задумчиво гладить ее по голове тонкой иссохшей рукой.

От утренних лучей порозовело небо. На стены дома легли теплые пятна, которые с каждой минутой становились все ярче. В доме все словно повеселело.

— Помоги-ка, дочка, выйти на волю. Хочу погреться на солнышке, взглянуть на наш двор, — попросила тетушка Май.

— Что ты, мама, тебе нельзя вставать! — решительно возразила Куен.

Но мать с такой мольбой смотрела на дочь, то та не выдержала. Она расстелила на приступке циновку, потом вдвоем с Бэй они закутали старушку в одеяло, вынесли ее из комнаты и усадили так, чтобы она могла опереться спиной о стену. Лицо старой Май выражало полнейшее удовольствие. Она с интересом оглядывала двор, залитый розовым светом, фруктовые деревья возле дома и пруд, сверкавший солнечными бликами, — все, с чем она сжилась, что окружало ее более четырех десятков лет, с того самого дня, как пришла она в этот дом молодой невесткой. Куен осторожно присела рядом, боясь проронить слово. Старушка положила дрожащую ладонь на руку дочери и молча смотрела на знакомый двор.

Вскоре веки ее устало сомкнулись, дыхание стало едва заметным. И вдруг Куен почувствовала, как рука матери судорожно сжала ее запястье, голова откинулась к стене и медленно упала набок. Взгляд остановился, помертвел…

— Ма-а-ма! — в отчаянии закричала Куен.

Старушка не отвечала. Тело старой Май еще хранило тепло жизни, но дыхание уже прекратилось. Набежавший ветерок играл серебристой прядью, свесившейся на высокий, теперь совсем безмятежный лоб.

5

С первыми лучами солнца со стороны Катби и Зялама донесся вой японских самолетов, нарушив мирную тишину утреннего неба. Впрочем, на берегах Лыонга уже привыкли к самолетам. Десятка два тупорылых машин кружило в воздухе. Они то собирались в стаю, то разлетались в разные стороны, точно растревоженные термиты. Последнее время число японских самолетов заметно увеличилось: японцы прибрали к рукам крупнейшие французские аэродромы в Зяламе и Катби, не считая тех, что они построили сами. Как правило, рядом с японскими аэродромами возникали казармы, проволочные заграждения, сторожевые вышки, конюшни, а за всем этим стояло разорение согнанных со своей земли крестьян, побои, издевательства, а нередко и убийства ни в чем не повинных жителей. Рассказывали, в провинции Бакзянг, у аэродрома Кауло, японцы до смерти забили беременную женщину. В Катби, близ Хайфона, они поймали воришку, привязали к столбу и держали его под палящими лучами солнца до тех пор, пока тот не потерял сознания. Потом прямо на улице мечом отрубили ему голову. В Зяламе японцы, заподозрив местную девушку в том, что она отравила у них коня, заживо зашили несчастную в брюхо издохшего коня. Но все эти зверства вызывали не страх, а ненависть.

Занятый своими мыслями, Ле шагал вдоль реки по безлюдной дороге, петляющей среди густо разросшихся садов вай[3]. На душе у него было тревожно. Недавно в Хайфоне снова прошли повальные аресты, Тхиета тоже схватили. Здесь, в Хайзыонге, уцелевшие организации можно было пересчитать по пальцам. И все по вине Тона! Теперь даже ценою жизни не искупить ему предательства! Для него, Ле, этот провал послужил жестоким уроком. Когда забрали Тона, Ле тут же перевел на нелегальное положение свои группы. Однако, видя, что аресты прекратились, успокоился. Скоро из тюрьмы пришло сообщение, что, несмотря на пытки, Тон держится стойко. Но палачи, видно, попались опытные, сумели раскусить этого парня, любившего изображать героя. Они не спешили. После первой серии пыток его поместили в одиночку, подлечили, а затем начали все сначала. И Тон не выдержал. Вся его показная стойкость превратилась в ничто. Чтобы спасти свою шкуру, он выболтал все, что знал, приводил ищеек даже в те семьи, где хоть однажды ему дали приют. Организация была разгромлена, связи нарушены, многие были брошены за решетку, остальные укрылись где попало.

Сам Ле, уже больше месяца скрываясь от погони, пытался нащупать связи с уцелевшими организациями. Сколько ночей пришлось провести под открытым небом, сколько раз лишь благодаря случайности удавалось уйти из искусно расставленных сетей! Но горше всего то, что родители арестованных друзей гнали с порога, гнали со страхом, как привидение, не желая даже слово сказать. Ле вспомнил, как однажды поздно вечером, в Тиенли, он зашел в дом одной из активисток. Старушка мать приоткрыла дверь, посветила фонарем и, узнав его, умоляюще зашептала: «Богом заклинаю, уходите! Нет ее дома, нет!» Перебрав в памяти, где еще он мог бы остановиться, Ле убедился, что это все дома бедняков вроде Коя, к которому он сейчас шел. Они не в состоянии прокормить его и два дня. Счастье еще, что уцелела организация в этой провинции. И то только потому, что в свое время он не рассказал о ней Тону. Тоже урок! Правила конспирации — закон для всех независимо от поста и степени доверенности того или иного партийного работника. И с теми, кто пытается обойти этот закон, стать выше его, следует держаться вдвойне осторожно.

Сады заметно поредели и наконец кончились. Ле поднялся на дорогу, идущую по дамбе. С высоты, радуя глаз, открылся бескрайний простор рисовых полей. Небо было ясное, безоблачное. Вдали, в голубоватой дымке, виднелись горные цепи уездов Донгчиеу и Тилинь. Еще дальше, у самого горизонта, сквозь дымку едва различались, почти угадывались горы Иенты, вершины которых терялись в облаках.

Близ горы До, у переправы Гом, он различил крошечные кирпичные домики и клубы дыма, поднимавшиеся от керамических печей. Ле вдруг припомнилось, как лет двенадцать назад они шли с Кхаком по берегу Лыонга. А несколько месяцев спустя их схватили и бросили в тюрьму. Им тогда обоим было немногим больше двадцати. Он, Ле, работал токарем на шахтах в Даокхе и вел партийную работу, а Кхак учился в Ханойском педагогическом училище. Немало историй о мудром Нгуен Чае рассказал тогда ему Кхак. Ведь именно здесь, в Консоне, в уезде Тилинь, происходили события, в которых участвовал Нгуен Чай, полководец и поэт. Стихи его Кхак помнил наизусть. Тогда он все мечтал добраться до Хайфона, а там завербоваться на пароход и уехать за границу. Вот под этим капоковым деревом, помнится, они обсуждали планы Кхака. Ле оглядел дерево. Оно все так же возвышалось у дамбы, среди речных наносов, огромное, закрывшее небо своими корявыми ветвями.

Как и было условлено, Кань ожидал его в километре от переправы, под одиноким деревом у дороги, ведущей в уездный центр. Проходя мимо, Ле молча обменялся с ним взглядом и не спеша спустился к реке, где стояла лодка старого Зяна. Ле весело поздоровался со стариком и его невесткой, сошел в лодку и нырнул в шалаш на палубе. Вскоре подошел Кань и тоже скрылся в шалаше. Старик огляделся и деревянным ящиком заслонил вход в шалаш.

Устроившись поудобней под низкой крышей, Ле снял тюрбан, скинул длинное платье и принялся раскуривать бамбуковый кальян, засыпая Каня вопросами.

— Долго пришлось дожидаться? У тебя все в порядке? Что нового слышно о Тхиете?

— Они решили судить его военным судом. Могут расстрелять.

Ле задумчиво смотрел на Каня.

Пожалуй, он прав… Последнее время французы перешли на военно-полевые суды, и расстрел за политическую деятельность сейчас вполне обычное дело. Хотят запугать людей. Никак не придут в себя после восстаний в Баксоне и Намбо. А тут еще налеты партизан в Динька и Вуняе. Да, сейчас не приходится рассчитывать на снисходительность.

— Из членов парткома с цементного, — продолжал Кань, — удалось скрыться одному Ману. Связь с ним я еще не наладил. Ну, а у тебя что?

— У меня важные новости. Создан фронт Вьетминь[4].

Кань молчал, не спуская с Ле выжидательного взгляда, но тот продолжал не торопясь, с чуть заметной улыбкой:

— Получены материалы Восьмого пленума ЦК о новой политике партии, Декларация Вьетминя и письмо товарища Нгуен Ай Куока[5] из-за границы. Так что новостей, как видишь, много, и все хорошие! Нам сейчас надо браться за дело засучив рукава, поднимать революционное движение!

6

Пока Кань, едва заметно шевеля губами, читал решение пленума, Ле с наслаждением растянулся на дощатом полу лодки. Досталось ему сегодня: чтобы добраться сюда к условленному часу, пришлось выйти до рассвета и идти без отдыха. За последний месяц не было дня, чтобы он поел досыта, не было ночи, которую он проспал бы спокойно. Только сейчас, в лодке старого Зяна, он мог наконец насладиться покоем.

Ле выглянул из шалаша. Маленькая Ха раздувала огонь под котлом с рисом. Старый Зян сидел у кормового весла и чинил сеть, внимательно посматривая по сторонам. На берегу его невестка стирала белье, не спуская глаз с дороги. Берега здесь заросли камышом, и, случись что, старику стоит только взяться за весла, и лодка мгновенно затеряется в камыше, как иголка в стоге сена. Пожалуй, только здесь Ле чувствовал себя в полной безопасности. Его охватило давно забытое ощущение домашнего уюта… Да, эта лодка и была теперь его единственным пристанищем. Вокруг удивительная тишина. Плещется вода за бортом, лодка лениво покачивается на волне, и в такт ей качается голубое небо. Черное от загара лицо старого Зяна постепенно заволакивается, незаметно Ле погружается в сон… Кань разбудил его, когда завтрак был готов. Сын Зяна успел, оказывается, побывать на рынке, продать рыбу, купить кусочек мяса, бутылку водки и свежую газету. Гости не хотели садиться за еду без хозяев, но те отказались наотрез, отговорившись тем, что уже завтракали. Только сын Зяна составил им компанию. Ле едва пригубил из крохотной рюмки и поставил ее на поднос.

— И выпивка у нас есть, и закуска, всего полный поднос. Но нам с Канем нужно еще поработать, так что ты нажимай, не обращай на нас внимания. — Парень кивнул, однако дальше двух рюмок не пошел. А Кань от одной рюмки так раскраснелся, что они принялись потешаться над ним.

Покончив с завтраком, сын Зяна выдернул шест, к которому была привязана лодка и не спеша направил ее против течения.

Кань и Ле шепотом обсуждали сводки с русского фронта, опубликованные в газетах.

— Не пойму, в чем тут дело? Почему русские терпят поражение за поражением? Неужели правда, что немцы под Киевом окружили и уничтожили более трехсот тысяч?

— Потери у русских, конечно, есть, но немцы явно раздувают свои успехи. Ведь это же сводки немецкого командования! Мы не знаем, что сообщают об этом русские.

— Я слышал, под Москвой фашистов остановили.

— Это верно! Седьмого ноября Сталин принимал парад на Красной площади. В девятнадцатом году против Красной Армии выступили четырнадцать государств. И потерпели крах.

— Но почему все-таки Сталин допустил внезапное нападение?

— Мы не знаем, как обстоит дело. Вначале, может быть, и допустил что-то, но сейчас ясно одно: блицкриг, о котором Гитлер раструбил по всему свету, провалился.

— А японцы?

— За последние месяцы они перебросили в Южный Вьетнам несколько десятков дивизий. Видно, создают там военную базу, готовятся к нападению на Гонконг, Филиппины, Сингапур и Малайю. Вот и до нас докатилась война.

Кань напряженно слушал.

— Военная и революционная обстановка в стране, — говорил Ле, внимательно следя за Канем, — меняется очень быстро. Поражение восстаний в Бакшоне, Долыонге и Намбо привело к спаду движения. Но восстания эти были только подготовкой, так сказать, репетицией главного сражения за захват власти, которое нам предстоит осуществить. Вот почему понадобилось расширить национальный фронт, выдвинуть лозунг «Единство ради спасения Родины», создать Вьетминь.

— У меня что-то не укладывается в голове, о каком единстве с буржуазией и помещиками может быть речь?

— Только с теми, кто против фашистов. Или хотя бы сочувствует национально-освободительному движению.

— Но в программе фронта Вьетминь нет больше лозунга аграрной революции!

— Это совсем не значит, что партия отказалась от аграрной революции. В данный момент этот лозунг временно снимается, чтобы собрать все силы на борьбу против японцев и французов, добиться национального освобождения. Разумеется, это лишь временная уступка, благодаря которой мы сможем активнее привлечь на сторону революции средние слои населения. К тому же партия по-прежнему выступает за снижение арендной платы и долговых процентов, за раздачу крестьянам общественной земли.

Кань слушал, не возражая, но по его лицу было видно, что он усваивает с трудом то, что говорит Ле, преодолевая старые, издавна сложившиеся взгляды и понятия.

— Когда меняется обстановка, — продолжал Ле спокойно, хотя голос его становился тверже, — следует менять и тактику, как на поворотах дороги мы меняем направление движения машины. Не успеешь повернуть руль — загремишь в пропасть. Главное сейчас — разгромить фашистов. Вот послушай, что пишет Нгуен Ай Куок.

Ле развернул отпечатанную на литографе листовку и тихо, но внятно прочел:

— «…Час пробил! Выше знамя восстания, поднимайте народ на борьбу за свержение власти японцев и французов!.. Мы не можем терять ни минуты! Соотечественники, поднимайтесь на борьбу! Сплачивайте ряды, объединяйте усилия за достижение победы над японцами и французами!»

— Да, — помолчав немного, тихо произнес Кань, — новая линия партии ставит немало новых проблем. И сейчас этот фронт, видно, все-таки лучшая форма организации революционного движения!

— Ну конечно! Без всяких «видно» и «все-таки».

Долго сидели они, надежно скрытые тонкими стенами шалаша, и, позабыв обо всем на свете, увлеченно говорили о борьбе с репрессиями, о возрождении низовых организаций, о создании у себя в районе организации борьбы за спасение Родины. Наконец Ле выглянул наружу. Лодка стояла посреди реки, в густых зарослях камыша. Солнце склонилось к западу, и лучи его не жгли так немилосердно. Над головой, плавно размахивая крыльями, пролетали белые аисты.

Пора было расставаться.

— Ни в коем случае не держи при себе партийные материалы, — давал Ле последние наставления. — Оставь все, что ты сейчас читал. Позже я перешлю тебе со связным и декларацию, и программу, и устав Вьетминя. Помни, сейчас нужна предельная осторожность! В нашем деле осторожность — залог успеха.

— Послушай, Ле… — Кань замялся. — Говорят, Нгуен Ай Куок вернулся и даже принимал участие в последнем пленуме?

— Об этом я знаю столько же, сколько и ты! — улыбнулся Ле. — То есть ровным счетом ничего.

— А французские газеты раструбили о его гибели. Для нас, вьетнамцев, большая честь — иметь в Коминтерне своего представителя!

— Однажды мне показали его фото. Меня допрашивал Риу из сайгонской охранки. Он хвастался: французская разведка — лучшая в мире! Ну и показал мне эту фотографию: «Знаешь, кто это? Нгуен Ай Куок! Ваш верховный вождь за границей. Эту фотографию нам прислали из Франции. Видал! Теперь вам от нас не уйти!» Он еще что-то болтал, что именно — не помню, все пропустил мимо ушей, а вот фотографию успел рассмотреть. Товарищ Нгуен Ай Куок был снят в черной фетровой шляпе, с шарфом на шее. Шляпа не закрывала его высокий лоб. А глаза — такие ясные, лучистые!..

Медленно скользя по воде, лодка пересекла реку и уткнулась в берег. Уже стемнело. Они условились о следующей встрече, затем Кань спрыгнул на берег и исчез среди тутовника.

7

Письмо Тхао, в котором она сообщала о гибели Кхака, ошеломило Хоя. Весь вечер он просидел в задумчивости за письменным столом. Работа не клеилась. Наконец он отодвинул в сторону ворох бумаг и отправился бродить по поселку. Он и сам не заметил, как вышел к Западному озеру. Было ветрено. Озеро покрылось крупной рябью. Вдали, на фоне багрового неба, вырисовывались очертания горной цепи Бави. Почему-то вспомнился тот далекий вечер, когда он пришел к Кхаку предупредить об опасности. Вспомнил Хой и свою тогдашнюю тревогу и опасения… Они оправдались. Теперь, когда Кхака не стало, Хой особенно остро почувствовал, какой опорой был друг. Беседы с Кхаком вселяли в него надежду, уверенность, хотя сам он обычно высказывался иронически. Кхак был для Хоя своеобразным символом веры, он поддерживал его, не давал опуститься. Хой хорошо запомнил последний разговор на берегу реки, когда Кхак сказал: «Наступит время, и ты поймешь, что дальше так жить невозможно. Тогда ты обретешь и смелость и силу!..» Но, честно говоря, он так и не находил в себе ничего, кроме слабости и какой-то постыдной приниженности. А сколько ему еще предстоит испытать унижений в поисках средств к жизни — одному богу известно! Однако слова друга не пропали бесследно. Они, как семена, незаметно пробились и дали всходы. И вот теперь Кхака не стало! Ушел человек, который имел право на жизнь больше, чем кто-либо другой, а люди, влачащие жалкое, бессмысленное существование, вроде него, Хоя, живы!

Вернувшись домой, Хой не зашел, как обычно, поболтать с хозяином дома, а прошел прямо в свою комнатушку, которую они снимали вместе с братом. Донга еще не было, он приходил с уроков обычно в одиннадцатом часу. Хой зажег лампу и, усевшись за стол, принялся перечитывать то, что написал вчера. Рассказ показался ему настолько сумбурным, неинтересным, что он раздраженно швырнул его в ящик стола. Хотел было почитать, но все валилось из рук. К чему сейчас все это, когда повсюду видишь одну несправедливость и в стране хозяйничают иноземцы!

Керосиновая лампа, немой свидетель всех его мук и терзаний, неизменный друг, с которым он не разлучался добрую половину жизни, бесстрастно струила свой желтый свет. Сколько ночей она вот так же освещала страницы книг, открывая ему, мальчишке, целые россыпи прекрасных мыслей. Шли годы, и постепенно гасли детские мечты. Однако в жизни скромного школьного учителя керосиновая лампа по-прежнему оставалась верной спутницей, при ее свете он читал ученические каракули, она словно поддерживала в нем волю к жизни, вселяла радость. Теперь он сменил работу учителя на писательский труд, не суливший ему ни прочного положения, ни верного заработка. Днем ему приходилось обивать пороги редакций, и только по ночам, при свете подруги-лампы, падавшем на чистый лист бумаги, Хой обретал свободу мысли, когда он мог предаваться печали или радости, сражаться со злом силою своего ума и сердца. А реальная, повседневная жизнь словно издевалась над ним. Там не было места беспомощному мечтателю, жалкому муравью в мире несбыточных иллюзий, букашке, придавленной судьбой. Только наедине с чистым листом, освещенным желтым светом лампы, он ощущал в себе силы, в нем пробуждались надежды и чаяния. В эти годы вся жизнь Хоя как бы сосредоточивалась в небольшом желтом круге, который вырывала лампа из ночного мрака. Не так уж часто выпадали на его долю вечера, когда он мог сидеть в кругу семьи, чувствуя рядом локоть жены, слушая милый лепет детей. Чаще приходилось ему коротать вечера в какой-нибудь загородной лачуге, где он влачил жизнь, полную лишений, одинокий, оторванный от родных, цепляющийся за несбыточные иллюзии.

Хой выкрутил фитиль. Ему хотелось отвлечься от этих невеселых дум, отогнать тоску. Нет, так нельзя! Надо работать! Однако, убедившись, что сегодня он уже не сможет приняться за работу, Хой решил почитать дневник Лока.

Как-то на днях Хой зашел к дяде, и тот сообщил, что Лока разрешили взять домой из больницы, где он лежал в палате для душевнобольных. Лок попал туда год назад после возвращения в Южный Вьетнам с камбоджийского фронта. «Почитай-ка, — сказал Дьем, передавая Хою дневник. — Здесь ты найдешь немало неожиданного. Я все ругал мальчишку, не подозревая, какие у него цели. А теперь уже поздно!»

Хой быстро перелистал страницы. Их было не так много. Первые страницы были исписаны старательным ученическим почерком, но ближе к концу строчки становились торопливыми и неразборчивыми.

«23.VII.40. Назначили в 6-й артполк колониальных войск командовать расчетом 75-миллиметрового орудия под началом лейтенанта Филиппа. Лейтенанту 31 год, носит усы. Осмотрел меня а головы до ног и сразу же заявил: «Ты должен помнить, что до сих пор в артиллерии никому из туземцев не давали унтер-офицерского звания. Погоны, которые ты получил, — особая милость правительства!» Да, я и без него знаю, что «грязные аннамиты» никогда не поднимались выше ефрейтора. Только нужда в войсках для охраны заморских колоний вынудила французов обучать нас военному делу. Итак, я начинаю жизнь «наемника». Поговаривают, что нас скоро отправят в Лангшон. Обстановка накалилась. Японцы держат свою дивизию у самой границы, прямо напротив Донгданга.

Вчера забежал к своим, принес сестренке конфет. Старика не было дома. Оно и к лучшему. Мы с ним разные люди. Стоит нам поговорить с минуту, как отец начинает кричать, и я тоже не выдерживаю. Но теперь, когда близится отъезд, стало почему-то вдруг жаль старика. Грустно. Скучаю по дому. Может быть, поэтому и решил вести дневник.

26.VIII. Мы в Дапкау… Вечер. Тоска смертная. Куда бы сходить? Может быть, на мост, к девочкам, вместе со всеми нашими?

29.VIII. Шли всю ночь, пока не добрались до Донгмо. Кругом горы. В местечке всего одна улица, дома кирпичные, но грязные. Капоки здесь огромные, деревья сплошь увиты лианами, их плети, как усы, свисают почти до земли. Все забито солдатами (французские легионеры и сенегальцы), полно вьючных животных и автомашин. Из каких полков только здесь нет солдат: и из 9-го пехотного, и из 5-го Иностранного легиона, избалованных европейцев ветеранов тоже хватает. Теснота, давка, кишат как муравьи в муравейнике.

30.VIII. Наконец-то выспался, отыгрался, что называется, за все! Вечером ходил смотреть село. Первый раз встречаю дома на сваях. Сержант Фабиани держится с откровенной наглостью. Ладно, я ему еще покажу! А пока лучше не обращать внимания. Своим же ребятам из расчета я, кажется, пришелся по душе. Дядюшка Кинь зовет меня не иначе как «господин командир», и я каждый раз чувствую, что краснею. Зуе на два года моложе меня, кончил всего шесть классов, но насколько лучше он разбирается в жизни!

3.IX. Ужасный переполох! Вчера объявлена всеобщая мобилизация в Индокитае. Говорят, японская делегация во главе с Нисихара ведет в Ханое переговоры. В ночь на 1 сентября нас перебросили в Донгданг. Мы с Зуе устроились на постой в одном из свайных домов. А среди ночи по ту сторону границы вдруг раздались орудийные залпы. Сон, конечно, как рукой сняло. Бежим к орудию. Расчет уже на месте, сидят, курят, слушают, как палят японцы, и ждут приказа. Стреляли из 90-миллиметровых орудий и минометов не меньше 120 калибра. Где уж тут нам со своими 75-миллиметровками!

Филипп, по-видимому, перебрал вечером коньяку и на чем свет поносил начальство, всех, начиная от генерал-губернатора Деку и главнокомандующего Мартина. «Видно, им жить надоело! — орал он. — С японцами шутки плохи! А расплачиваться за все придется нам, генералов это не коснется!» Когда надоело ругаться, он снова принялся за коньяк. Для храбрости, надо полагать.

В три часа все стихло.

17.IX. Вот уже две недели не притрагивался к дневнику. Столько событий, что было не до записей. Сегодня Филипп послал меня в Дапкау за боеприпасами и коньяком.

Расскажу вкратце, что произошло за эти дни. Ночью 5 сентября батальон японцев, маскируясь в лесу, пересек границу, и, проснувшись, мы обнаружили, что Донгданг окружен. От страха наши французики позеленели. Но враг, не сделав ни одного выстрела, в то же утро вернулся на свою сторону.

В Донгданг прибыл 1-й Тонкинский стрелковый полк. В Лангшоне тоже появились регулярные вьетнамские части. Вчера вечером встретил Х., он приехал с вьетнамским батальоном. Разговорились. Он высказал кое-какие соображения на тот случай, если начнется заваруха с японцами. Настроен по-боевому. А во мне — ничего, кроме растерянности.

Вечером в Дапкау было спокойно, точно в глубоком тылу. Однако девочки наши остались в этот вечер одни. Среди населения паника, многие удирают. Хотел напиться — не получилось. Махнул на все рукой и отправился к своей пассии. Ее зовут Нюнг. Настоящее ли это ее имя — не уверен. Недурна. Старше меня года на три-четыре. Знает несколько фраз по-французски. Смеялась, как сумасшедшая, когда узнала, что я еще не имел дела с женщинами. Выудила все деньги из кошелька. Договорились завтра встретиться снова. А ночью на меня напала вдруг такая тоска, что вернулся в лагерь. Сижу один, не могу заснуть. Что ждет меня впереди? Неизвестно.

28.IX. Пока вроде жив!

2.X. Вернулись в Ханой. К своим не пошел, остановился в гостинице. Впрочем, это только одно название. Окна моего номера выходят на железнодорожный мост у Восточных ворот. Провожу время с одной девушкой, ей лет семнадцать-восемнадцать. Говорит, что она дочь чиновника, который служит у французов. Днем ходит в женскую школу, ночью «подрабатывает». Если все, что она говорит, правда, то это ужасно! Отец отбирает у нее заработанные деньги себе на опиум. А если дочь не принесет денег, папаша хватает палку и с руганью носится за ней по улице. Сейчас она спит у меня в номере на грязной постели. А мне не спится. Накануне перепил, голова гудит как котел. Который, интересно, час? 4.35. А не пустить ли себе пулю в лоб? И дело с концом…

3.X. Вечером ходил в госпиталь Фузоан навестить Киня. Видно, не выживет старик: разворотило все плечо. Палаты забиты ранеными из-под Лангшона. Некоторые лежат прямо на земле. Зловоние — задохнуться можно! Из Футхо приехала жена Киня, плачет, совсем голову потеряла от горя. Представляю, что было бы с Нган, если бы такое случилось со мной.

А вечером вдруг обуял какой-то дикий страх. Не знал, где найти вчерашнюю девушку, так хотелось хоть ей поплакаться на свою судьбу. Тоска. Жуткая тоска!

4.X. Опять получил увольнительную на день, но так и не зашел домой. А завтра вернусь в часть и — в дорогу. На улицах полно японских солдат. Ханойцы, оказывается, стали любопытными — толпами ходят за японцами. А как же ребята, погибшие под Лангшоном? Выходит, пропали ни за что!.. Пока жив, не забуду эту страшную ночь, этого позорного бегства.

Случилось это 29 сентября во второй половине дня. В небе неожиданно появилось шесть японских самолетов. Они летели вдоль дороги № 1, потом снизились и на бреющем прошлись над холмами, на которых стояли двенадцать наших 75-миллиметровок. По телефону передали приказ быть в полной боевой готовности. Часов в одиннадцать вечера в двух-трех километрах от нас послышалась бешеная пулеметная стрельба. И тут же загрохотали японские 70-миллиметровки. Снаряды свистели над нашими головами и рвались где-то за дорогой. Наши стали отвечать. Поначалу сердце стучало, как тамтам, но, как только заговорили наши орудия, я забыл про страх и стал громко, четко подавать команды. Перестрелка продолжалась минут двадцать, если не больше. Японцы, кажется, понесли потери. Филипп утверждал, что мы вывели из строя два их орудия. Судя по всему, так оно и было. Однако мы рано обрадовались: у подножия нашего холма стали рваться 70-миллиметровые снаряды, а потом японцы открыли стрельбу из тяжелых орудий. Филипп юркнул в траншею и больше не показывался. Вдруг я услышал вой снаряда и едва успел спрыгнуть в окоп, как он разорвался метрах в двадцати от меня. Запахло пороховой гарью. Прошло минут пятнадцать, обстрел кончился, и мы вылезли из окопов. С соседнего холма доносились вопли. Оказывается, там накрылись два расчета.

В час ночи где-то совсем рядом мы услышали пулеметную стрельбу. Затем звуки стали приближаться. Кинь говорит: «Господин Лок, если подойдет их пехота — пропадем!» Звоню Филиппу, никто не отвечает. Послал Зуе узнать, как быть. И тут снова начался жуткий артобстрел! Несколько снарядов разорвалось совсем рядом с окопом. Комья земли, пыль, не видно ни зги. Зажег фонарик. Мои стоят ни живы ни мертвы. Фабиани бормочет: «Что делать? Что будем делать?» Прибежал Зуе, на нем лица нет: оказывается, все уже давно удрали!

Мы моментально свернулись и драпать в Лангшон! Фар не зажигали. Не успели отъехать, как рядом разорвались три снаряда. Вопли, стоны. Послал машину подцепить орудие Каня, а сам побежал узнать, что с остальными. Расчет Фабиани разнесло вдребезги, а самого его колотило от страха. Троих солдат уложило на месте. Кругом лужи крови, куски тел. Подобрали двух тяжелораненых, потом еще человек семь. Приказал отнести их в грузовик. На шоссе встретили группу легионеров, которые бежали со стороны границы. Увидев нашу машину, они бросились к ней. Я выхватил пистолет, ору: «Кто прицепится — размозжу башку!» Отстали. Ехать по шоссе становилось все труднее: то и дело попадались разбитые грузовики, брошенные орудия. И так всю ночь в панике отступали остатки потрепанных частей.

Когда стало светать, наткнулись на четыре расчета 75-миллиметровок, укрывшихся под деревом. Спрыгнул с машины, подхожу, вижу — Филипп. Пока обсуждали, что делать, налетели японские самолеты, штук шесть. Мы побросали орудия и кинулись в лес. Но самолеты пронеслись в сторону Нашама и скрылись из виду. Весь день они летали у нас над головами и мы сидели в укрытии, голодные, не смея носа высунуть. Со стороны Донгданга, Нашама и Диеутхе не переставали доноситься грохот орудий, разрывы бомб. В полдень японцы заняли Донгданг и Нашам. Солдаты, бежавшие оттуда, рассказали, что японцы наступают чуть ли не со всех сторон. Видимо, они решили взять в клещи Лангшон. Два батальона вьетнамских войск ночью перешли к японцам. Тут я вспомнил о разговоре с Х., который поделился со мной своими планами тогда, в Дапкау.

Только когда начало смеркаться, наши расчеты осмелились наконец выползти из леса и двинулись в Лангшон. Оказалось, население Лангшона покинуло город. Дома стояли запертые, по улицам растерянно бродили солдаты — вьетнамцы, европейцы, негры. Офицеров не было видно. Едва наша машина остановилась, навстречу нам выбежала из темноты группа пехотинцев. За городом в районе кладбища, говорят, японская разведка! Через минуту раздались винтовочные выстрелы со стороны дороги на Тиениен. Мои солдаты вмиг исчезли, на дороге остались одни орудия. Филипп рвал на себе волосы, проклиная всех и вся. «Ждите, — говорит, — здесь, а я схожу в крепость, узнаю, в чем там дело!» Фабиани поторопил его: «Замешкаемся — нагрянут японцы, тогда не выберемся!»

Пока переругивались, раздался грохот и над крепостью взметнулось пламя. Прибежал Филипп: «Там рвут мины, уничтожают все боеприпасы! Бежим! Японцы вот-вот войдут в город! Нужно ехать по шоссе, к мосту Килыа. Где-то там, за мостом, подполковник. Прибудем, получим распоряжение!»

Мы полезли в машины, но оба шофера куда-то исчезли. Филипп с проклятиями приказал отцепить орудия, разыскал шоферов, и мы без оглядки помчались по шоссе.

Ночь была темная, хоть глаз выколи. За спиной время от времени грохали орудия. Доносилась одиночная стрельба и пулеметные очереди. Невозможно было понять, что происходит.

Наши четыре уцелевшие машины с потушенными фарами чуть не ощупью пробирались в ночной тьме среди отступающих солдат. Все бежали в сторону моста Килыа. Я ехал на подножке второй машины, чтобы в случае чего можно было спрыгнуть.

Мы подъехали к берегу, и уже различали силуэт стального моста, как вдруг впереди раздались винтовочные залпы, засвистели пули. У меня от страха потемнело в глазах. Я спрыгнул на обочину и кубарем покатился по откосу, пока не ухватился за какой-то куст, в кровь изодрав себе руки. Лежу, ни черта не понимаю. Слышу только: строчат без передышки пулеметы с той стороны. Потом раздался дикий крик, и я услышал, как с дороги под откос, волоча за собой орудие, сорвался грузовик. Через секунду снизу донесся всплеск. Я лежал, уткнувшись лицом в траву. Лежал неподвижно, как труп, безучастный ко всему, без единой мысли в голове.

Не помню, сколько времени прошло, прежде чем я пришел в себя. Стрельба прекратилась. На дороге послышались крики. С той стороны моста тоже кричали на чистом французском языке. Началось нечто невообразимое. Брань, проклятия, стоны, плач. «Сволочи! — вопил кто-то. — Своих перестреляли!» На мосту засветились карманные фонарики. Я выбрался на шоссе. На том берегу легионеры убирали убитых, уносили раненых. Картина была ужасная! У въезда на мост валялись груды трупов. Стояли брошенные в беспорядке орудия, грузовики. После долгих поисков мне наконец удалось найти Киня. Он лежал под грузовиком с развороченным плечом. Труп Зуе я увидел на обочине дороги. Тело Филиппа безжизненно распласталось на радиаторе машины. Фабиани сидел на земле и рыдал, как ребенок. Двое солдат безуспешно пытались поднять его и увести.

Все руки у меня были в крови, но, ощупав себя, я убедился, что цел. Едва началась пальба, солдаты разбежались, и возле грузовиков не осталось ни души. Санитары не успевали справляться с работой, и я сам, как мог, перевязал Киня. Разыскал шофера, с оставшимися солдатами из расчета мы уложили раненых в машину и поехали к Донгмо. В кабине меня охватило такое безразличие, точно меня выпотрошили, ни мыслей, ни чувств. Будь что будет, наплевать на все!

В шесть утра прибыли в Донгмо. Там уже собралось все штабное начальство. Остановились, стали разгружаться. Мои солдаты, вымазанные кровью, серые от усталости, едва двигались. Четверо раненых умерли в пути. Я забрел в первую попавшуюся хибару, выпил кружку воды и завалился спать. Проснулся после полудня, выглянул на улицу — кругом белые флаги, даже над командным пунктом полковника Монрата вывесили, хотя нигде не видно ни одного японца!»

8

Услышав, что к воротам подъехал велосипед, Хой отложил дневник. Это вернулся Донг.

— На берегу озера все деревья увешаны лампами, — послышался его голос из комнаты хозяина. — Светло как днем. Я ехал по Чангтхи и Котко, кругом знамена, и французские и императорские с драконом, столы с курильницами. Если хотите, сходите полюбуйтесь, как готовятся встречать Бао Дая.

— А когда он прибудет?

— Дня через три-четыре.

— В старину говорили: «Куда император взглянет — там загорается дом». В каком-то году Бао Дай возвращался из Франции и должен был заехать в Ханой. А у нас в селе была девушка, дочь Фат Дата, хозяина москательной лавки. И вот она заладила: хочу стать женой императора! Месяц готовилась, платье шила, прихорашивалась. «Только бы, говорит, он посмотрел на меня — непременно влюбится!»

— А что, дядя Бинь, неплохо бы пожить, как Бао Дай? Одна-единственная у него забота — чучелом служить на огороде у французов. Зато куда ни поедет — на всем пути флаги, курильницы, любую девушку выбирай — не откажет!

Хой все еще был под впечатлением дневника Лока, но не удержался от улыбки. Короли, императоры! Старик Деку хитер: рассчитывает загладить позор французского колониального гнета и хоть как-то устоять перед японцами. Вот и ломает комедию, пытается укрепить прогнившие троны в Индокитае. Думает и народ обмануть, и дешевый авторитет приобрести, и японцев обойти. Знамена, курильницы… Фарс! Придет ли время, когда он, Хой, сможет написать об этом? Опубликовать дневник сошедшего с ума солдата? Ведь рассказы, которые он пишет, для этого общества не больше чем булавочные уколы. Чего он этим, собственно, достигает? Так, развлекательное чтение. Для него самого — заработок. А ведь воображает, что создает замечательные произведения! Ни дать ни взять «Толстой с Мучной улицы», который поставляет в еженедельники «чувствительные» рассказы по донгу за штуку и не сомневается, что он — вьетнамский Толстой. На улицу этот писака выходит не иначе как в европейском костюме, впрочем изрядно потрепанном. Наряжается в него и перед тем, как сесть за работу. К письменному столу идет непременно при галстуке, торжественно, словно на литургию. Но когда к этому «Толстому» приходит кто-нибудь из знакомых, его дети — их двое — караулят гостя у двери и, едва тот выходит, подскакивают к нему и, протянув ручонки, клянчат без всякого стеснения: «Дайте, пожалуйста, хао!» Хой вспомнил, как однажды они бежали за ним до самого вокзала, пока он не вывернул пустые карманы. Разочарованные ребятишки презрительно фыркнули и, взявшись за руки, повернули домой.

Донг вошел в комнату, повесил на крючок рубашку и отправился во двор «побоксировать» перед сном. Хою было слышно, как он, тяжело дыша, прыгает и наносит удары по чему-то мягкому, и у него шевельнулось смешанное чувство жалости и зависти к наивному энтузиазму брата. Но тут же мысли Хоя снова вернулись к Локу. Что ожидает нынешнюю молодежь? Ведь она не пойдет по пути, проторенному прошлыми поколениями. Молодежь пришла в движение, она стремится к действию, хотя еще и не представляет себе, что именно нужно предпринять.

Хой снова открыл дневник. После описания сражения под Лангшоном следовало несколько страниц, испещренных какими-то странными рисунками: повешенный с отвисшей челюстью и вывалившимся языком; обнаженная женщина с распущенными волосами и острыми, как когти, судорожно растопыренными пальцами; сердце, раздавленное гусеницами танка, и, наконец, лицо солдата в каске, с острым носом-клювом, оскаленное в жуткой гримасе. Потом снова пошли записи.

«20.X. Неожиданно перебросили в Сайгон. Меня назначили во второй Тонкинский стрелковый полк под командованием лейтенанта Биго.

21.X. Готовимся к отправке в Камбоджу. Кажется, придется драться с кхмерцами!

25.X. Две последние ночи шатался по Тёлону. Такое впечатление, что здесь понятия не имеют о войне. Вовсю сияют огни, улицы полны народу, индийские магазины и китайские лавки забиты товарами, в воздухе пахнет грибами, жареной уткой, соевым соусом и еще чем-то вкусным. И все это смешивается с «ароматом» сточных канав, дымом опиумокурилен, запахом пота, духов, помады… На каждой улице — пагода, храм или кумирня. И конечно же, неизменная чайная либо ресторанчик, где всю ночь напролет стучат костяшки, звякают медные тарелочки, пиликают скрипки, слышатся тонкие голоса певичек-китаянок. Полуголые, с лоснящимися от жары лицами официанты нараспев выкрикивают названия блюд. Разноцветные неоновые огни слепят глаза. В Тёлоне, по-моему, жизнь не затихает круглые сутки. Парикмахерские, опиумокурильни, публичные дома в переулках и в полночь набиты посетителями. Не говоря уже о таком большом заведении, как игорный дом «Великий свет», куда можно войти в любое время дня и ночи. Здесь найдется и блюдо, и игра, и проститутка на любой вкус.

Я забрел на берег грязного канала, прошел по мосту Военачальника. Широченный канал сплошь покрыт лодками. Они стоят впритык друг к другу, образуя настоящий плавучий городок, можно легко перебраться с одного берега на другой, не замочив ног. На лодках, в тесных шалашах-клетушках живут люди, живут среди мешков с рисом, кувшинов с рыбным соусом и корзин с домашней птицей. Наступает ночь, и в темноте шалашей, на алтарях поминовения предков загораются крохотные огоньки.

Голые ребятишки спят прямо на дощатых помостах, тут же, в лодках, женщины готовят еду. То и дело мелькают цветастые платья жриц любви — обитательниц лодочного городка.

А певички из ресторанчиков Тёлона! Совсем еще юные, шестнадцати-семнадцатилетние китаянки, напудренные, раскрашенные, надушенные, с волосами, уложенными в тяжелый узел, из которого торчит серебряная шпилька. Стоячий воротничок атласного платья скрывает шею до самого подбородка, на лбу аккуратно выложенная челочка. До полуночи поют они, не зная отдыха, а потом их ждет другая «работа» за несколько жалких донгов, которых едва хватает на пропитание. Время от времени среди певичек появляется девушка с алой шелковой лентой на голове — цветок девственности ценою 100—200 донгов. Что за проклятая жизнь!..

Познакомился здесь с одной певичкой. Косой разрез глаз и имя прямо из «Речных заводей» — сестрица Ван! Пела вначале с холодной маской на лице, но потом, заметив, видно, мою грусть, одарила улыбкой.

27.X. Скоро отправят в Баттамбанг… Солдаты-южане настроены, оказывается, куда злее нас. При воспоминании о событиях в Лангшоне они открыто клянут французов. А когда арестовали двух солдат из казарм Макмагона, несколько южан окружили канцелярию капитана и не разошлись, пока не добились освобождения заключенных. По всему чувствуется: что-то назревает. Я теперь тоже не молчу. Пошли они все!.. Кому охота ввязываться сейчас в драку? Даже французам и легионерам из Иностранного и то осточертело воевать! Ясно же, что за спиной Сиама — японцы. До сих пор, пользуясь силой, французы не давали покоя сиамцам. Теперь настало время испытать ответные удары. Сиамские самолеты бомбили Вьентьян!

Французы из кожи лезут, чтобы не допускать контактов северян с местными солдатами…

5.XI. Снова встретились с Х. Рассказал мне о Кыонг Де, который находился в Донгданге, и подробности лангшонгских событий. Жуткая история!

Оказывается, в первую же ночь, как только японцы пересекли границу, два вьетнамских батальона (из 1-го Тонкинского) во главе с У. и Тапом расстреляли майора Ламбера и повернули оружие против французов. Поэтому японцам и удалось так быстро войти в Донгданг. 25-го пала крепость Лангшон. И вот, после того как Нисихара и Деку уладили конфликт и подписали в Ханое соглашение, японская дивизия возвращает Лангшон французам! Полковника Менрата разжаловали, и адмирал Деку послал туда нового шефа провинции, известного своей жестокостью, полковника Шове. Тот прибыл в провинцию с четырьмя батальонами легионеров и сенегальцев, окружил восставшие вьетнамские части, и началось настоящее побоище. Лейтенант, командовавший вьетнамскими частями, был убит, у солдат скоро кончились боеприпасы и продукты, часть из них убежала в лес, часть сдалась, а несколько сотен солдат во главе с У. ушли в Китай.

Х. проклинал вероломство японцев. В Лангшоне, сказал он, все еще неспокойно. В Динька коммунисты подняли народ, и ни легионеры, ни войска до сих пор ничего не могут сделать.

Здесь, в Баттамбанге, тоже тревожно. Нас круглые сутки держат в казармах. Я толком так и не знаю здешних мест. Видел только, что деревья здесь высокие, прямые, толщиной в обхват, но лес редкий, по нему свободно проедет повозка. Куда ни глянешь, всюду пагоды с остроконечными крышами, а деревни прямо утопают в садах. На каждом шагу бонзы в желтых одеждах. Дома деревянные, на сваях. Мужчины, как и женщины, носят юбки — «саронги».

12.XI. Из Сайгона нагнали солдат, все злые, ругаются. Их, оказывается, отправили так внезапно, что не дали даже собраться в дорогу.

13.XI. В Южном Вьетнаме явно что-то произошло. Недаром французы так поспешно перебросили несколько тысяч сайгонских солдат на сиамский фронт. А в Сайгон из Северного Вьетнама прибыли новые подразделения.

17.XI. Встретил Фабиани. Он теперь младший лейтенант, будет моим начальством.

23.XI. Нас посылают в Митхо усмирять коммунистов. Значит, там действительно заваруха. Получен приказ губернатора Южного Вьетнама: «Пленных не брать!» Во рту горечь от вчерашней попойки, к ужину не притронулся. Легионеров тоже возвращают! И конницу. В народе их зовут «всадниками». Отборные головорезы. Ходят эти франты в красных шапочках, за спиной — карабин, у пояса — сабля. Такому «всаднику» зарубить человека — раз плюнуть.

28.XI. Прибыли в Митхо 23-го ночью. По приказу командования наш батальон разделили на группы, которые придали частям легионеров и французов, расквартированным в уездах. Опасаются, как бы вьетнамцы не сыграли с ними шутку.

Каждый день слышишь: в таком-то уезде коммунисты подняли народ, в таком-то перебили стражу и чиновников. И это не только в провинции Митхо. И в Шадеке и в Кантхо то же самое. Правда, в Митхо, пожалуй, жарче. 26-го наше подразделение прибыло в Б. Т. — уездный центр в Митхо. Небольшой поселок на берегу канала, с виду довольно мирный. Когда входили, уже смеркалось. И административные здания, и жилые дома были забиты легионерами и сенегальцами. Жителей не было видно, верно, разбежались. Изредка попадались старики и дети. Отыскал какой-то дом, вошел. В комнате темно, у очага сидят старик и старуха. Смотрят на меня и молчат, а в глазах — ненависть. Всю ночь раздавались такие вопли, что у меня мурашки по спине бегали. Потом узнал: жандармы из второго отделения допрашивали в блокгаузе арестованных — стариков, женщин и даже детей. Спустя неделю коммунисты попытались захватить поселок. Их было несколько сотен. Вооруженные только копьями и ножами, они до рассвета отчаянно дрались под своим красным знаменем с желтой звездой посредине. Но наши еще до атаки успели подготовиться — получили подкрепление и наглухо заперли городские ворота. Битва была не на жизнь, а на смерть. К утру повстанцы все же отступили. Раненых и убитых унесли с собой, так что их потери неизвестны.

Весь день 27-го были заняты карательной операцией. Не могу писать без отвращения и стыда. Толпы наших солдат и офицеров, словно стадо диких зверей, врывались в окрестные села и буквально истребляли все живое. Утром, еще до начала операции, самолеты морской авиации забросали села бомбами. Затем туда выслали «всадников», следом за которыми двинулась пехота. Путь «всадников» был отмечен дымом пожарищ, растянувшихся на десятки километров. Автоматные очереди не смолкали. Вошли в одну из деревенек на берегу канала, она уже почти превратилась в пепел, только черный остов какого-то дома еще торчал посреди пепелища, от которого ползли клубы удушливого дыма. Воздух был пропитан гарью. От пальм на месте бывшей деревни остались одни обугленные стволы. Под одним из них сидел легионер с сигарой во рту. Он подозвал Биго и показал куда-то. Оба расхохотались. Биго пошел посмотреть поближе, я тоже заинтересовался, что там. К черному стволу пальмы был привязан старик. В руках он держал чью-то отрубленную голову. Старик весь обмяк, почти висел на веревках. По бороде у него текла вязкая слюна. Подошли ребята из моего подразделения, стали кричать ему что-то в ухо. Он открыл глаза, красные, мутные, страшные глаза безумца. Я распорядился, чтобы старика развязали. Он бессильно рухнул на колени и повалился навзничь, не выпуская из рук окровавленной головы. Я поспешил уйти, но на берегу увидел картину еще ужаснее. По каналу плыли десятки обезображенных тел. В багровой от крови воде колыхались пряди женских волос.

В какое бы село мы ни входили, везде одно и то же: сожженные дома, трупы убитых! Оставшихся в живых людей сгоняли в одно место и окружали штыками. В одной деревне мой Биго собрал таким образом больше десяти семей, приказал всем лечь ничком на землю и сцепить на затылке руки. Затем принялся поджигать дома. Того, кто отрывал от земли голову, чтобы хоть украдкой взглянуть на свой дом, тут же пристреливали. Но вряд ли существует что-либо более гнусное и подлое, чем расправы с девушками. Фабиани — просто скот! В Лангшоне он бежал, как трусливый пес, а здесь… Какой кровожадный выродок!

Не могу продолжать. А дети, что они делают с детьми! О небо!..

30.XI. Сегодня прибыл в Сайгон. Ужасно болит голова. Надо бы показаться врачу.

Снова и снова встает перед глазами страшная картина, свидетелем которой я стал случайно, когда возвращался в город. Миновав Шарнэ, наша машина выехала на набережную как раз там, где бронзовый генерал указывает с постамента в сторону противоположного берега. Солдаты оцепили здесь большой участок берега. Солдаты были и на двух стоявших у причала баржах. Солнце пекло нестерпимо. Сначала я не понял, что происходит. Баржи были наглухо закрыты, только в центре палуб зияли небольшие черные квадраты люков. Вдруг подъехала колонна грузовиков, до отказа набитых людьми, которых, как я узнал, забрали в Хокмоне и Бадиеме. Солдаты окружили машины, открыли борта, и жандармы-французы стали пинками сталкивать людей на землю. Несколько мужчин было одето по-европейски, попадались женщины в длинных городских платьях, но большинство были крестьяне. Все они были связаны, кто за локти, кто за кисти рук. И вдруг у меня потемнело в глазах. Я чуть не закричал. Я увидел людей, связанных попарно. Но как! Кисти их рук были проколоты и скручены проволокой! Жандармы, размахивая револьверами и дубинками, погнали людей к люкам и ногами стали заталкивать в трюмы. Боже, мелькнуло у меня в голове, что они задумали! Они решили заживо похоронить этих несчастных в плавучих железных гробах! Что со мной было, я не знаю, помню только, что какие-то люди в белых халатах повалили меня на землю и тряпкой заткнули рот…»

Хой сидел, точно оглушенный, застыв над строчками недописанного дневника. В голове стоял гул. Чувствуя, что задыхается, он выскочил из комнаты и долго бродил взад-вперед по темному двору, пока не пришел в себя.

9

В то памятное декабрьское утро по залитым солнечными лучами, украшенным флагами улицам Ханоя черной тучей пронеслась весть о начале войны на Тихом океане. На перекрестках, трамвайных остановках, в магазинах — всюду толпились люди с газетами в руках, всюду обсуждали внезапное нападение на Пирл-Харбор. К полудню все флаги, арки и столы с курильницами исчезли: из мэрии пришло сообщение, что император вынужден отменить свой вояж на Север. В связи с последними событиями их величество будет занят важными государственными делами — имелись в виду приемы, катания на лодках, охота ну и кое-какие супружеские обязанности императора.

Потянулись военные будни. Поступали сводки одна другой сенсационнее. Японские самолеты потопили два крупнейших корабля в тихоокеанском английском флоте. Японские войска высадились в Малайе. Японцы предприняли наступление на Гонконг. Японцы захватили остров Гуам и вторглись на Филиппины. Японские войска, находившиеся в Камбодже, пересекли границу Таиланда. Судя по карте военных действий, опубликованной в газете, вокруг узенькой полоски земли на краю выступа, именуемого Индокитайским полуостровом, бушевал огненный смерч. Теперь и секретари, и чиновники государственных и частных учреждений — все наперебой комментировали происходящие события. Многозначительно покачивая головами и восхищенно причмокивая губами, они превозносили прозорливого старика Чонг Чиня, который за несколько столетий предсказал разыгравшиеся сегодня события. Это он сказал: «В конце года Дракона, в начале года Змеи пойдут от войн по земле бедствия и страдания». Теперь любому ясно, что он имел в виду именно этот «конец года Дракона, начало года Змеи». Но богу было угодно дать древней земле Аннама счастливую судьбу. Недаром старик Чинь назвал Тханглонг[6] «землей, на которой не будет войн». И вот, пожалуйста: кругом бушует война, а «страну Дракона и Феи» она обходит стороной!

Однако, невзирая на эти пророчества, коммерсанты предусмотрительно придерживали товар. Мало того, скупали и припрятывали все, что еще можно было достать. Сразу подскочила цена на золото. За ней стремительно поднялись цены на рис, ткани, керосин, мыло, подорожали овощи и соль, короче говоря, все самые ходовые товары. К магазинам с черного хода подъезжали какие-то машины, навстречу им выбегали владельцы, радостно потирая руки. Бедному же люду все труднее доставалась каждая горсть риса. Даже служащим, которые кое-как сводили концы с концами, пришлось потуже затянуть пояс.

Донг вскочил с постели с первыми петухами и выбежал во двор «побоксировать», перед тем как ехать в институт. Хой накануне просидел до поздней ночи за письменным столом и сейчас спал еще под своим пологом. После разминки Донг вывел велосипед и осторожно, стараясь не разбудить брата, вышел из дому. Село на берегу Западного озера начинало пробуждаться. Задымили очаги, засуетились люди, торопясь позавтракать, чтобы не опоздать на работу. На улице Донг увидел Тюен, лоточницу из их села. Она шла с корзиной на голове, спешила принести завтрак рабочим электростанции и типографии. У китайского кладбища Донг нагнал Быой, дочь своего хозяина, которая несла на коромысле корзины с кольраби и кочанной капустой. Услышав сзади шорох велосипедных шин, она сошла на обочину.

— На рынок? Что так рано? — весело спросил Донг, поравнявшись с девушкой.

Та подняла голову, увидев Донга, заулыбалась и крикнула вдогонку:

— Смотри не задерживайся, опять рис простынет!

Донг с разгона въехал на дамбу и покатил по дороге в Ханой. А девушка еще долго улыбалась, глядя ему вслед.

Утро было холодное, над озером курился туман. Сквозь дымку смутно проступали очертания берега и силуэт пагоды Золотого Лотоса с изящно изогнутой крышей, черепица которой давно потемнела от дождя и солнца.

Вместе с порывами ветра с рыбацких лодок, затерянных в тумане на середине озера, доносились звуки деревянных колотушек. Когда ветер стихал, эти звуки тоже замирали, словно тонули в клубах густого тумана.

Донг ехал задумавшись и не заметил, как вдруг перед самым его носом возникла преграда — поперек дороги шеренгой стояли японские солдаты в стальных касках, с пучками веток, прикрепленными на спине, и, помахивая винтовками, давали понять, что дорога закрыта. Донг резко затормозил. Жители уже привыкли к подобным запретам, все безропотно сворачивали на кукурузное поле, чтобы добраться в город кружным путем. Донг подошел к толпе любопытных, наблюдавших учения японских солдат. То ползком, то пригнувшись, короткими перебежками они пробирались по дамбе, прячась за кустами, бугорками и стволами мыльного дерева, разросшегося по берегу, вдоль насыпи, по которой вилась асфальтовая лента шоссе. Время от времени слышалась короткая резкая команда. Посреди шоссе небольшой плотной группой стояли, позванивая шпорами, офицеры. Их длинные мечи едва не касались земли. Один из них, пожилой, с редкими усиками, смотрел в бинокль на город. Время от времени он отрывался от бинокля, оборачивался к группе адъютантов и, показывая рукой вперед, отдавал распоряжения. Рядом несколько ординарцев держали под уздцы маньчжурских верховых коней, черных, лоснящихся, упитанных, кони нетерпеливо били по асфальту железными подковами. Наконец офицер опустил бинокль и дал знак ординарцам. Те подвели коня, и офицер не торопясь, с сознанием собственного достоинства уселся в седло. Двое офицеров помоложе тоже вскочили на коней, и все трое поскакали по шоссе.

Донг сошел на кукурузное поле и поехал по тропинке, испытывая раздражение и одновременно зависть к этим представителям сильной державы. «Придет ли наконец время, когда и мы сможем держаться вот так же уверенно и независимо? В своей же стране приходится ходить с опаской да с оглядкой, чувствовать себя полурабами».

Донг опоздал на тренировку почти на полчаса. На стадионе он быстро сбросил рубашку, брюки и, оставив их прямо на каменной скамье трибуны, сбежал на травяное поле. Там уже ходил, глубоко дыша после пробежки, высокий плечистый мужчина лет тридцати, загорелый, с большими залысинами. Увидев Донга, он приветливо улыбнулся:

— Что так поздно?

— Японцы перекрыли дорогу, пришлось добираться кружным путем.

Ти был старшим по возрасту среди учащихся, посещавших стадион. В свое время он получил диплом лиценциата прав, но не захотел служить в правительственном учреждении и теперь давал частные уроки, ухитряясь выкраивать время для работы в Обществе по распространению новой письменности и в Федерации студентов Индокитая. Его знали и любили почти во всех учебных заведениях Ханоя. Донг познакомился с Ти совсем недавно, с тех пор как стал тренироваться на стадионе, и с первой же встречи между ними возникло чувство взаимной симпатии.

— Засеки, пожалуйста, — попросил Донг приятеля, выходя на дорожку. — Хочу прикинуть четырехсотметровку.

— Нажми! — Толстые губы Ти расплылись в добродушной улыбке. — Пора улучшить время.

После тренировки Ти подошел к Донгу.

— Мне нужно поговорить с тобой. До начала лекций еще есть время, может быть, сходим позавтракаем в лапшевной рядом с Обществом? Ты не пробовал там куриную лапшу?

Лапшевная находилась на Барабанной, недалеко от просветительного учреждения, именуемого Обществом умственного и морального совершенствования. Утром в ней бывало десятка два-три завсегдатаев, которые либо размещались на длинных скамьях, приставленных вплотную к стене, либо просто стояли на тротуаре и шумно, с наслаждением тянули из фарфоровых мисок дымящуюся лапшу, от которой шел аппетитный запах перца, лука, лимона и ныок-мама. Посетители — секретари, чиновники, маклеры — наперебой намеренно громко, с видом тонких ценителей выкрикивали заказы, прибавляя при этом: «Мне с репчатым луком» или «будь добр, пожирнее», «не забудь потрохов добавить», «и сухой колбаски подрежь»… Хозяева лапшевной, пожилая супружеская чета, едва успевали разносить миски и, не переставая, повторяли: «Хорошо, хорошо, это господину «с лучком», это тому, кто «пожирнее», а это господину «побольше перчика»… Миски принимались с необыкновенно важной миной. Лапшу не просто ели, ее вкушали, словно всем своим видом показывая: вот как надо есть настоящую лапшу!

У Донга, едва они вошли в лапшевную, от голода засосало под ложечкой. Когда подали миски, друзья с жадностью принялись за еду, невольно прислушиваясь к разговорам. Сегодня в центре внимания посетителей был захват японцами Гонконга. Камикадзе, поражавшие вражеские корабли почти наверняка, вызывали у всех такое восхищение, что, не находя слов, комментаторы только чмокали губами и покачивали головами. Да, плохи дела у европейцев! От «живой торпеды» или летчика-смертника не уйдешь! Не случайно «владычица морей» Англия сразу лишилась двух своих крупнейших военных кораблей! А два десятка кораблей США, которые взлетели на воздух в Пирл-Харборе! И еще одно важное событие было в центре внимания ценителей куриной лапши — первый японский фильм, который вот-вот должен появиться на экранах Ханоя. Какой-то сведущий господин утверждал, что это — романтическая история любви японского офицера к китаянке из Шанхая. Господин даже насвистел мелодию песенки из этого фильма и сказал, что он называется по-японски «Синанойори» — «Китайские ночи».

Из лапшевной Ти с Донгом отправились к Озеру Возвращенного Меча и там, на набережной, присели на одну из цементных скамеек. Косые лучи солнца пробивались сквозь листву деревьев, еще окутанных утренним туманом.

— Ты бы согласился поехать в Японию на учебу, если бы представился случай? — спросил Ти без всякого вступления.

Донг недоумевающе посмотрел на приятеля, но тот сидел спокойно, опустив взгляд в землю. Смуглый с залысинами лоб его блестел на солнце.

— Ты, наверное, читал в газетах, что недавно японское правительство и наш генерал-губернатор подписали соглашение, по которому стороны должны обменяться несколькими студентами. Французов это количество вполне устраивает, японцы же желают принять к себе больше. Директор Института японской культуры в Ханое обратился ко мне с просьбой рекомендовать ему еще нескольких студентов. Как ты на это смотришь?

«Темная история!» — подумал про себя Донг и откровенно признался:

— Для меня это все слишком неожиданно. Не знаю, право, что и сказать.

На лице Ти промелькнуло едва заметное сожаление, однако он понимающе кивнул:

— Конечно, с японцами надо держать ухо востро и, прежде чем согласиться на это предложение, нужно как следует все взвесить. Но посуди сам, наша молодежь не имела еще по-настоящему возможности получать высшее образование. На весь Индокитай всего одно высшее учебное заведение с двумя факультетами: юридическим и медицинским. И только две сотни студентов. Готовят в основном начальников уездов. Врачей — единицы. Стране нужны инженеры, ученые, но французы в этом не заинтересованы. Одному Тхонгу, как ты знаешь, удалось получить во Франции диплом инженера, и то его послали строить дороги. Это же смешно! Вот почему, мне кажется, стоит воспользоваться предложением японцев. Конечно, не по доброте сердечной приглашают они нас учиться. Но черт с ними! Почему бы не приобрести в Японии те специальности, доступ к которым закрыли нам французы? Почему бы нам не овладеть техникой и не заложить фундамент будущего страны? Этот капитал не пропадет. Ну да ладно, как-нибудь еще вернемся к этому разговору. Я слышал, ты интересуешься боксом?

— Да, бокс мне нравится, — улыбнулся Донг.

— Я ведь спрашиваю не ради любопытства. Меня один приятель уговаривает заняться боксом. Гимнастика больше для красоты, для общего развития, а случись что-нибудь серьезное, нужно уметь драться! Раз тебе нравится бокс, можем вместе ходить на тренировки. Овладеем приемами бокса и дзюдо. Научимся, кстати, драться на палках и мечах. Согласен?

— Еще бы!

Ти расхохотался и похлопал Донга по плечу:

— Ну и отлично! Я сообщу, когда приступать к тренировкам. Да! О нашем разговоре, сам понимаешь, лучше не распространяться. Осторожность никогда не повредит.

10

Когда Донг вошел в актовый зал университета, все места были уже заняты, хотя до начала лекций оставалось еще с полчаса. Впрочем, «актовый зал» — это только название: мест в нем хватало едва на сотню студентов. Остальные теснились вдоль боковых стен, на балконах, сидели на табуретах, плетеных стульях, всевозможных скамейках и скамеечках. Стену, выходившую на улицу, прорезал ряд широких окон. Простенки между окнами были окрашены в темно-синий цвет, отчего в зале постоянно царил полумрак странного лиловатого оттенка. Сливаясь с желтым светом ламп, зажженных даже днем, он создавал этакую возвышенно-строгую атмосферу храма науки. Верхняя часть стены позади кафедры являла собой огромную картину, выполненную маслом в академическом стиле. Символический сюжет был посвящен просветительной миссии французской метрополии, которая несла свет народам колоний. Добрая мать-Франция была представлена белокурой голубоглазой дамой. Длинная мантия в стиле тех, что носили во времена Римской империи, ниспадала с ее плеч, оставляя обнаженными белую шею и пышную грудь с розовыми сосками, наводящую на довольно земные мысли; голова женщины была увенчана шляпой по типу фригийских, украшенной трехцветными концентрическими кругами. Просветительница стояла в центре картины с широко распростертыми руками. По обе стороны от нее живописно расположились две группы мужчин и женщин желтой и черной рас. Кто на коленях, кто стоя, они молитвенно воздевали руки к даме, словно умоляя о ниспослании им милости!

В настоящее время актовый зал был отведен для студентов первого курса самого многочисленного правового факультета. То, что факультет привлекал наибольшее число студентов, объяснялось отнюдь не особым пристрастием аннамитской молодежи к этой схоластической науке. Просто для благородных юношей годы обучения правовым наукам служили как бы той лестницей, по которой они добирались до костяной таблички начальника уезда. Она, эта заветная табличка, висела, покачиваясь, на вершине символической лестницы, поджидая счастливчиков. Вот почему все без исключения студенты, осененные присутствием возвышавшейся позади кафедры благородной дамы, ощущали себя кандидатами в начальники уездов. Впитывать в себя млеко науки пышногрудой покровительницы эти молодые господа приходили не иначе как при галстуках и в сорочках с накрахмаленными воротничками. Многие, обладавшие отличным зрением, поблескивали тем не менее очками, полагая, что очки придают им более солидный вид, соответствующий положению «отцов народа», которое ожидало их в недалеком будущем. Первый год после открытия правового факультета студенты его ценились на вес золота, и родители богатых невест готовы были отдать не один кирпичный дом и не один десяток мау за такого жениха. Среди девиц ходила даже поговорка: «Без диплома не построить дома!» Но, как говорится, мух было больше, меду меньше. Ежегодно из государственных и частных школ выходили все новые претенденты, жаждавшие попытать счастья на поприще юриспруденции. Число первокурсников на факультете права катастрофически росло, тем более что далеко не каждому удавалось переступить порог второго курса. Иные умудрялись сидеть на первом курсе по шесть-семь лет, не расставаясь, впрочем, с мечтой получить заветную табличку. Вот почему сейчас было так тесно в «актовом зале». В связи с этим в храме наук случались удивительные сцены, когда, желая занять место поближе к кафедре, раскрасневшиеся господа студенты нещадно тузили друг друга, совершенно забыв о своем достоинстве. Особо рачительные студенты из семей победнее занимали места с пяти часов утра и до начала лекций успевали подзубрить материал и подкрепиться куском булки. Но вот сторож стал открывать зал буквально за несколько минут до звонка. И тут начались невероятные вещи: на первых рядах каким-то образом оказывались портфели тех, кто, очевидно, успел заручиться расположением сторожа. Непосвященному может показаться странной столь упорная борьба за первые ряды. Дело в том, что профессор запоминал обычно тех, кто сидел ближе, что, естественно, повышало их шансы на его благосклонность во время экзаменов.

Но рост числа студентов имел и другие последствия — посещение занятий стало свободным. Студенты стали приходить на лекции по желанию, за пропуск занятий не наказывали, лишь бы регулярно, за квартал вперед, вносилась плата за обучение, которая равнялась примерно месячному окладу мелкого служащего.

Приближались переводные экзамены, и на переменах в «актовом зале» стоял возбужденный гул. Студенты и студентки метрополии держались особняком, они громко разговаривали и смеялись, вели себя с хозяйской бесцеремонностью. Было здесь несколько лаотянцев и кхмерцев, как правило молчаливых и замкнутых.

Донг примостился наверху, в последнем ряду. Ему были знакомы лишь несколько ребят — его соседи по галерке.

Створки небольшой двери позади кафедры раскрылись, и из нее, как в цирке, появился старый лысый европеец в черной мантии с закинутым через плечо красным помпоном. Это был профессор экономики. Он поднялся на кафедру, окинул взглядом зал, выждал, пока стихнут аплодисменты, и стал читать лекцию с быстротой пулеметной очереди. Студенты склонились над тетрадями и заскрипели перьями.

Донг старался записывать лекцию почти дословно: говорили, что на экзаменах профессор спрашивает только то, что читает сам, и терпеть не может, когда студент привлекает другие материалы. Очень скоро у Донга одеревенела рука, в ушах стоял гул, но он писал не отрываясь, не слыша ничего, кроме голоса профессора. Однако из головы не выходил разговор с Ти. Что же получается? Каждое утро он ездит на стадион, стремясь на какие-то доли секунды улучшить результаты стометровки, спешит в университет, чтобы занять место в аудитории, слушает до одурения лекции, идет в библиотеку, роется в сводах законов, а вечером бежит на занятия с отпрысками Кханя, чтобы заработать на жизнь и учебу. Имеет ли все это смысл сейчас, когда в стране происходит такое?.. Донг продолжал автоматически писать, чувствуя, как им овладевает апатия. Едва дождавшись конца лекции, он собрал портфель и выскользнул на улицу.

Куда теперь? Отыскав на стоянке велосипед, он тихо побрел по аллеям, усыпанным пожелтевшими осенними листьями. Такие же желтые и сухие листья падали с деревьев, плавно покачиваясь в воздухе. Как недоставало ему сейчас друга! У Лока он давно не был. Как он там?.. Донг вспомнил ночь в Хайфоне перед отъездом Лока на Юг. Лежа тогда на одной койке, они проговорили чуть ли не до утра. Сколько энтузиазма было в речах Лока! Вспоминая о замыслах друга, Донг только вздыхал, собственная судьба представлялась ему в самом неопределенном свете.

Вдоль безлюдной улицы гулял ветер, увлекая за собой опавшие листья, и они носились по асфальту, обгоняя друг друга. Донг задумчиво шагал, ведя рядом велосипед. Незаметно для себя он прошел арку позади здания суда и оказался возле центральной тюрьмы. Перед ним высилась глухая каменная стена, утыканная осколками бутылочного стекла. На сторожевой вышке, в одном из углов, за железными прутьями решетки и колючей проволокой виднелся часовой-вьетнамец с винтовкой на плече. Вот он сделал несколько шагов в одну сторону, повернулся, прошагал то же расстояние обратно и застыл, глядя внутрь тюремного двора.

— Бонжур, Донг! Вот здорово! Ведь я же тебя ищу!

Донг обернулся. К тротуару на велосипеде подъезжала Фи. За ней подкатил какой-то парень в гимнастерке цвета хаки, наголо обритый, в очках. Если бы не велосипед, его можно было бы принять за японца. Даже полотенце у пояса висело, как у японского солдата. Остановившись, парень молча, нагло уставился на Донга. Лицо его показалось Донгу странно знакомым, однако он не вспомнил, где и когда мог его видеть. Фи сошла с велосипеда, протянула Донгу руку и, обернувшись, бросила своему спутнику:

— До свидания, Зунг, мне надо поговорить с другом.

И, не дожидаясь ответа «японца», она потянула вперед велосипед Донга.

— Ну, что же вы застыли, господин Тарзан? — шепнула она Донгу. — Вы должны меня немного проводить.

Донг рассмеялся, взглянув на лукавое личико, и послушно последовал за ней.

— Не вздумай оборачиваться, — продолжала Фи скороговоркой, — он за нами следит. Извини, пожалуйста, Тарзан, но мне нужно отвязаться от этого бонзы. Пристал, как пиявка. Надеюсь, тебе не в тягость мое общество?

Тут только он вспомнил: этого Зунга он видел в прошлом году в имении Кханя. Тогда, правда, парень не брил головы и не носил очков. Донг улыбнулся и полушутя, полусерьезно попросил:

— Не называйте меня, пожалуйста, Тарзаном.

Фи удивленно захлопала длинными ресницами:

— Почему? Тебе не нравится? Ну хорошо, не буду. Ты все еще занимаешься с Тыонгом и Нгует? Бедняжка сохнет по тебе.

— Откуда вы… — начал было Донг и залился румянцем.

— От-ту-да!.. — передразнила его Фи. — Ладно, поехали на Конгы. В такую погоду грех не погулять!

Фи проворно вскочила на велосипед и завертела педалями. Донг догнал ее и молча поехал рядом. Девушка насвистывала мелодию из какого-то модного кинофильма и, поворачиваясь иногда к Донгу, едва заметно улыбалась. Ее веселое настроение передалось и Донгу. «Вот счастливая! — думал он. — Ни забот, ни тревог…»

Так они доехали до улицы Конгы, сошли с велосипедов и направились вдоль берега под купами деревьев. Белые, точно из ваты, клубы пара поднимались над озером Чукбать. Северный порывистый ветер рвал их в клочья и отгонял на середину озера. А через дорогу блестело бескрайнее, покрытое барашками Западное озеро. Ветер развевал шелковый шарф Фи, фиолетовая ткань платья плотно облепила длинные, стройные ноги девушки. Над головой сияло голубое небо, и, когда смолкал свист ветра, становилось так тихо, что с противоположного берега озера Чукбать доносился шум турбин электростанции.

Фи повернулась к озеру, подставив лицо порывам ветра.

— Как дует! — зябко поежилась она.

— Вам холодно?

— Немного. Но все равно хорошо! А ты любишь ветер? Странно, почему над Чукбать все еще туман?

— Это не туман. С электростанции в озеро спускают воду, и, когда холодно, над ним поднимается пар.

— Действительно! До чего я глупа! А ты, Донг, такой образованный…

Донг поднял воротничок рубашки.

— Нам, пожалуй, лучше зайти в пагоду, там не так дует.

Немного помедлив, Фи согласилась:

— Ну что же, можно и зайти.

Они прошли с велосипедами по едва выступавшей над поверхностью воды кирпичной дорожке.

— Сядем! — предложила Фи. — Ты не пожертвуешь мне свой портфель? Как удобно сидеть на таком солидном портфеле!

Фи уселась под деревом, у самой кромки воды, и, вытянув ноги, довольно рассмеялась. Стоявший неподалеку мужчина с удочкой оглянулся, потом смотал леску и перешел подальше. Донг отошел к пагоде и стал ее рассматривать. Время от времени он оборачивался на Фи, которая задумчиво сидела, обхватив колени руками, и, казалось, позабыла обо всем на свете. Донг не спеша прошел во двор пагоды и стал медленно огибать сквер, разглядывая старинные надгробия. Однако мысли его были заняты другим. Интересно, думал он, можно ли назвать Фи красивой? У нее, пожалуй, слишком большой рот и глаза чуть навыкате, зато она высокая и стройная, этого у нее не отнимешь. Есть в этой девушке что-то притягательное. Наверное, все дело в том, что у нее очень подвижное лицо. Ни глаза, ни рот, ни даже копна волнистых волос ни на минуту не оставались в покое. Донг улыбнулся, мысленно сравнив Фи и Нгует. Вот уж две противоположности! Его надутая флегматичная ученица, видать, и вправду влюбилась в него. Донгу она совершенно не нравилась, но все же приятно сознавать, что в тебя кто-то влюблен. А как относится к нему Фи? Нравится ли он ей? В такой сразу не разберешься. Говорит — не поймешь, не то всерьез, не то шутит. Ей все нипочем, смеется надо всем на свете!..

А Фи сидела под деревом, задумчиво глядя на воду. Сейчас лицо девушки стало совсем иным; обычно насмешливый рот был плотно сжат, между бровей обозначилась глубокая складка. Одной рукой она машинально выщипывала траву. Почти всем знакомым, как и Донгу, Фи представлялась беззаботной, даже легкомысленной, и вряд ли кто-нибудь догадывался об ее истинных мыслях и чувствах. Фи нередко овладевала непонятная тоска и глубокое отвращение, чуть ли не ненависть к окружающим ее людям. По существу, на всем белом свете у нее был один только близкий человек — мать. Но с недавних пор она стала испытывать к ней что-то похожее на жалость и, быть может, даже презрение. Фи видела, что из-за своей слабохарактерности мать превратилась в игрушку этого типа. Нет, она не упрекала мать за ее второе замужество. Маленькой она, правда, ревновала мать к будущему отчиму, хотела, чтобы та принадлежала только ей одной. Когда они все-таки поженились, Фи была вне себя. Плакала, придумывала разные способы детской мести. Но позднее, когда Фи стала старше, все представлялось ей в ином свете. От первой жены у отчима остался сын, Тхук, почти ровесник Фи. Потом родилась Нгок. Таким образом, в их семье теперь было трое детей, и все трое совершенно разные. Это приводило к частым ссорам, упрекам, оскорблениям. Особенно когда речь заходила о деньгах или вообще о каком-либо дележе. А впрочем, их семья ничем не отличалась от других. Все это не могло не сказаться на характере девочки. Она стала замкнутой, упрямой, ее раздражала зависимость от отчима, теперь даже свои чувства к матери она проявляла по-иному, словно боясь дать им власть над собой. Многочисленные знакомые и родственники не могли нахвалиться на отчима. Его почитали человеком высокой морали. Он действительно соблюдал старинные традиции, не в пример другим, не увлекался певичками. Его никогда не видели в европейском костюме — всегда в традиционном национальном платье и тюрбане. Говорил он мягко, поступь у него была степенная. Отчим знал немного китайскую грамоту и охотно рекомендовал односельчанам китайские лечебные травы. А мать чахла прямо на глазах. Конечно, и годы брали свое, но больше всего ее старили постоянные ссоры и скандалы в доме. Вглядываясь иногда в лицо матери, Фи невольно вспоминала, какой она была лет семь-восемь назад — красивая, жизнерадостная. А сейчас эта седая грустная женщина с усталым лицом была похожа на молчаливую тень, бесшумно скользившую по дому. Приезжая домой на каникулы, Фи с каждым годом все острее чувствовала себя чужой в семье. Она видела, что ее приезды всем в тягость. Да, они украли у нее мать!

Однажды Фи приехала на новогодние праздники домой. Ей было в ту пору девятнадцать лет. Мать не могла налюбоваться на нее. «Ты что же, — шутила она, — решила поспорить с бамбуковым шестом? Небось уже и замуж собираешься?» А Фи и сама не рада была, что растет как на дрожжах. Аппетит у нее был завидный: ела все подряд и улыбалась, замечая, как округляется ее тело. На четвертый день праздников мать решила съездить с младшей дочерью в уезд Тхайнинь навестить родственников. Не желая оставаться дома без матери, Фи взяла книгу и ушла на холмы. Вернувшись к обеду, Фи заметила, что Тхук как-то странно посмотрел на нее и отвернулся. Отец с сыном уже поели, посуда была убрана, и Фи отправилась на кухню. У старой няни тоже было какое-то странное лицо. Перекусив, Фи направилась к себе и еще в дверях увидела, что ее вещи вытащены из чемодана и разбросаны по полу. В смятении она выскочила из комнаты и, разыскав няню, потребовала от нее объяснений: что все это значит. Няня шепотом рассказала, что у хозяина пропало несколько сот донгов и Тхук высказал предположение, что хозяйка отдала их Фи. Ни слова не говоря, Фи тут же собрала чемодан и выбежала из дому. Остановив рикшу, она добралась до станции и уехала в Ханой.

С чемоданом в руках она стояла на привокзальной улице, не имея представления, куда идти, — ведь до конца каникул оставалось еще несколько дней. К счастью, она встретила подругу, которая увела ее к себе. Целыми днями Фи шутила, смеялась, словно играла роль, и вот теперь здесь, у ворот пагоды, ей вдруг захотелось броситься в воду, чтобы раз и навсегда покончить с этой проклятой жизнью…

Только жалость к матери удерживала Фи от этого шага. Мать на следующий же день после ее отъезда приехала в Ханой и разыскала ее. Фи видела, как тяжело переживает она случившееся, хотя так и не решилась заговорить об этом с дочерью. С того дня Фи поняла, что между жизнью матери и ее собственной жизнью пролегла пропасть. Фи вскоре должна была получить свидетельство об окончании школы, но, чтобы жить самостоятельно, нужно найти работу. Фи даже не представляла себе, чем будет заниматься. Ей хотелось посоветоваться с опытным доброжелательным другом, но такого у нее не было. В сущности, она была совершенно одинока. О, как недоставало ей сейчас отца! У родственников для нее был один совет: поскорее выходи замуж. Они сообщали Фи обо всех богатых сынках, всех возможных женихах, будь то даже мужчины в возрасте, лишь бы с положением. А у нее все эти разговоры вызывали лишь тоску и раздражение. Странное дело, для всех мужчин, которых она встречала, и холостых и женатых, она была лишь какой-то пряностью, возбуждающей желание. Чтобы скрыть свои истинные цели, они притворялись и лгали, лгали на каждом шагу!..

— Ну как, все могилы обошел? — Фи подняла взгляд на Донга.

— Когда-то, — улыбнулся Донг, — на этом месте стоял дворец одного из правителей династии Ли. Дворец назывался «Изумрудные покои», и правитель отдыхал там, наблюдая за рыбками в озере.

— Ну до чего же ты просвещенный человек! — Следы горьких раздумий словно ветром сдуло с лица Фи. — К тому же удивительно воспитан. Пошел, называется, прогуляться с девушкой! Бросил меня здесь на произвол судьбы, а сам исчез неизвестно куда.

Фи проворно вскочила на ноги. Донг продолжал с улыбкой смотреть на нее. Он увидел на лице девушки суровое, несвойственное ей выражение, которое как-то странно старило ее. Но уже через минуту перед ним снова была прежняя кокетливая, насмешливая Фи.

— Хотела посоветоваться с тобой об одном важном для меня деле, но ты этого не заслужил! Пойдем, я уже нагулялась.

11

Дома Донг застал только Биня, который сидел в саду, в тени гуайявы, и сосредоточенно плел корзину.

— Обедать будешь? — спросил он, не отрываясь от работы. — Брат уже поел и уехал по делам.

— А Быой еще не вернулась?

— Нет, иди ешь. Я поджидаю из школы На, зайду попозже. А Быой неизвестно когда вернется.

Братьям не сразу удалось найти такую удачную квартиру — за один донг в месяц; плюс к тому хозяин брался готовить им. Прошло уже немало времени, с тех пор как Бинь овдовел и у него осталось трое детей — все девочки. Старшая вышла за пильщика с причала Тем, так что теперь с Бинем жили только шестнадцатилетняя Быой и На, которой недавно исполнилось девять. Кормились за счет крохотного огорода. Кроме того, растили на продажу свинью, а в восьмом месяце лунного календаря высаживали кусты персика, дикого мандарина и цветы — этот товар шел нарасхват в предновогодние дни. Их деревянный дом, крытый соломой, выходил на берег озера, от которого в жару веяло прохладой. Одно неудобство — свиной хлев почти вплотную примыкал к дому. Из-за этого здесь не переводилась едучая мошка, а в жаркие летние дни от свинарника несся такой смрад, что у Хоя голова разламывалась от боли. Хозяин страдал желудком, и на плечи Быой легла вся тяжелая работа по дому. С раннего детства Быой не расставалась с коромыслом, видно, потому и осталась маленького роста. Солнце еще не взойдет, а она уже с коромыслом на плечах семенит по дороге на рынок своим упругим, спорым шагом. С рынка бежит на Соевую улицу, оттуда на Угольную — за пойлом для свиньи. А вечером нужно еще прочистить канавки, полить овощи, прополоть огород. И уже почти затемно тащится Быой по дороге к городу собирать навоз на удобрение. День-деньской носится она как заведенная, ни на минуту не присядет. И всегда ровна, приветлива. Быой любила поговорить с постояльцами и часто приставала к Хою с просьбой почитать ей вслух свои рассказы. Учиться ей не пришлось, зато она знала много песен, почему и пользовалась особым расположением Хоя. Чтобы младшую дочь не постигла участь Быой, Бинь по совету Хоя устроил девочку в начальную школу.

Донг ушел обедать. Ели они с братом обычно в своей комнате, ибо во всем, что касалось денежных расчетов, Бинь был крайне щепетилен; он и готовил и накрывал братьям отдельно. Кормил он их отлично и всегда вовремя. Сам с дочерьми ел когда придется и что бог пошлет.

Донг уже кончал обедать, когда шторки на дверях тихо раздвинулись и вошел хозяин. Он присел рядом с Донгом на длинную бамбуковую скамью, налил себе чаю, закурил и приступил к обычным расспросам:

— Ну, что нового пишут в газетах? Как там война?

— В России идут упорные бои. У немцев под Москвой несколько десятков дивизий, а взять они ее не могут: русские стоят насмерть. И морозы сейчас в России страшные. Все в снегу. Немцы тысячами мрут от холода. Недобрым словом «генерала Зиму» поминают.

— Сколько же в одной дивизии солдат будет?

— Да не меньше десяти тысяч!

— Выходит, с каждой стороны по нескольку сотен тысяч воюет?

— И это только под Москвой! А на всех русских фронтах миллионы и миллионы.

— Ну а японцы что?

— Японцы на днях взяли Гонконг и Сингапур. Сейчас ведут бои за Филиппины.

Хозяин слушал его, прихлебывая из чашки чай, и только сокрушенно качал головой, когда Донг говорил, сколько людей погибло, сколько взято в плен.

— Какие же это страны должны быть, раз такая масса людей воюет! Нам бы ни за что не выдержать такое! На нас вот японцы налетели, будто саранча. На такую прорву одного рису не напасешься. А ведь они и лошадей кормят рисом и кукурузой! Да, ты не слышал историю про косаря из Коби?

— Нет. В Коби, я знаю, у японцев кавалерийские части.

— Вернулись женщины оттуда и вчера на рынке рассказывали. Сдохла у японцев лошадь. Ну, они схватили старика, который им корм задавал, привязали к лошадиному хвосту и гнали лошадь, пока от старика не остался мешок с костями.

Бинь замолчал, потягивая из пиалы чай. Да, печальна судьба их страны…

Часа в три пришел Хой. Он был весь красный и, войдя, швырнул на кровать старую фетровую шляпу.

— Ну как съездил? — спросил Донг, наливая брату чай.

Тот недовольно поморщился:

— Два донга. Подумай, два донга за рассказ! Вот она, сегодняшняя цена нашей литературы! И заплатили только потому, что деваться некуда: ведь за прошлые два рассказа они вообще не заплатили ни гроша! Вхожу в редакцию, встречает меня эта старая лиса Си. Усадил за стол, налил чаю и наговорил семь верст до небес. Меня уже мутит от этого бесконечного чаепития, а он про деньги ни звука. Молчу, неудобно как-то самому спрашивать. Подождал-подождал да так прямо и брякнул: «Хватит, платите деньги!» Тут уж ему пришлось раскошелиться. Смотрю — всего два донга. Хотел швырнуть их ему в лицо, да подумал — себе дороже. Ну да ладно. Больше он от меня ничего задаром не получит. Да, «Воскресный день» напечатал моего «Старого пса»!

Хой порылся и достал из кармана сложенную вчетверо газету, самый модный «социальный, философский, литературный и спортивный» еженедельник. Рассказ Хоя был помещен рядом со стихами, над которыми выделялись набранные жирным шрифтом и обведенные рамками: рекламные объявления:

«Новая книга о маршале Петэне. Только что получена новая книга о маршале Петэне, написанная Тхук Хунем. В книге автор подробно останавливается на переговорах между Петэном и Гитлером 24 октября 1940 года. Издано Отделом печати, пропаганды и информации Франции. Цена 30 су».

И тут же другая реклама, привлекавшая внимание огромными буквами:

«Что такое любовь? Не пропустите следующего номера «Воскресного дня»! В нем — статья на тему о любви: этимология слова «любовь»; любовь с древнейших времен и до наших дней; любовь африканцев и индейцев; японки и любовь; удивительная любовная история, обнаруженная в старинных преданиях. Следующий номер газеты должна купить каждая семья!»

Рядом с рассказом была изображена мечтательная девушка, а под ней надпись:

«Идет дождь, дует холодный ветер. Вы сидите дома, вы во власти дурного настроения. Не мешкайте! Отправляйтесь в ресторан на улице Вееров, отведайте наших блюд! Уверяем вас, они способны развеять любое дурное настроение».

Колонки по обеим сторонам рассказа были также заполнены рекламой:

«Статуя-убийца» — детектив Т. Х. Потрясающее, таинственное убийство и одновременно трогательная история. Не рекомендуем людям со слабым сердцем».

«Магическое средство! Волшебный препарат! Спасение для почитателей прекрасного пола! Что делать, если вам не повезло и вы заболели болезнью, названной по имени богини любви? Не теряйте время, найдите на Хлопковой улице аптеку Дык Синя с эмблемой «Золотая Черепаха»!»

В конце страницы в огромной рамке была помещена фотография мужчины лет сорока в европейском костюме с черным галстуком-бабочкой на белоснежной сорочке, в очках и с усиками, подстриженными по-японски.

«Профессор Тхань Ван возвратился в Ханой! Да, после поездки по Камбодже я вернулся наконец в Ханой. Всем, кого интересует графология, разгадывание судьбы по почерку, достаточно лишь расписаться, поставить дату и час своего рождения».

А против рассказа Хоя, стиснутого со всех сторон рекламными объявлениями, были помещены снимки немецких бомбардировщиков под кричащим заголовком:

«Устоит ли Англия перед силой «стран оси»?»

Но братья, не обращая внимания на остальные колонки, видели только заголовок в начале литературной страницы:

««Старый пес». Юмористический рассказ Вана Хоя».

Донг был недоволен иллюстрацией. Для такого рассказа она, по его мнению, была недостаточно выразительной.

— Слушай, Донг, — заявил вдруг Хой, — сегодня мы поужинаем в ресторане! Давай хоть раз поедим досыта жареной лапши с мясом. Неужели нельзя позволить себе эту роскошь после многолетнего поста? Ведь у нас есть целых два донга! Останутся деньги — закажем еще и вина. Это же мой первый гонорар. Надо отметить такое событие. Завтра пойду получать гонорар и за «Старого пса». «Воскресный день» наверняка платит больше. Не меньше четырех донгов эа рассказ. А «Литературная трибуна», кажется, собирается издать мой роман. На днях я получил письмо от Ле Хунг Зунга. Вот, взгляни.

Ле Хунг Зунг был популярный романист. Из-под его пера ежегодно выходило по нескольку книг со странными названиями: «Глаза сердца», «Разбойник и Будда», «Под розовым трико». Недавно он опубликовал серию статей по поводу теории, именуемой «философией плетки». Газета «Воскресный день» из номера в номер печатала его роман с продолжением «Кровавые цветы вишни» — о японских самураях.

Донг пробежал письмо.

«С глубочайшим почтением

                                           моему собрату

                                                                  господину Ван Хою.

Прошу соизволения обратиться к собрату, господину Ван Хою, на предмет знакомства. «Литературная трибуна» поручила Вашему покорному слуге прочитать и дать отзыв на Ваш роман. Я прочел его не отрываясь и, закрыв последнюю страницу, воскликнул: «О небо! Вот настоящая литература! Вот подлинный писатель! А все мы лишь жалкие ничтожества!»

Сообщите, когда я смогу иметь честь встретиться для личного знакомства с Вами.

                             С нижайшим поклоном

Ле Хунг Зунг»

Донг едва не расхохотался, читая это витиеватое послание, но, видя радостное возбуждение брата, сдержался.

— Этот человек, — пояснил Хой, — литературный консультант «Трибуны». Его одобрения достаточно, чтобы издательство приняло книгу. Придется пожертвовать ему половину гонорара, зато роман будет издан. Ладно, одевайся, давай немного пройдемся и — в ресторан!

— Сегодня, Хой, надо будет зайти к Локу. Мы уже давно не были у него.

— Вот после ужина и сходим. Кстати, мне нужно повидаться с Дьемом. У него, конечно, куча всяких новостей.

Братья дошли пешком до Йенфу и оттуда поехали в один из ресторанов на Зонтичной. Они заняли столик и решили не размениваться на лапшу, а заказать свиные потроха. После второй рюмки Хой раскраснелся и пустился в рассуждения о литературе. Трезвым он, разумеется, не решился бы высказываться столь смело, но теперь ему было море по колено. Хой без всякого стеснения поносил всех современных писателей. Конечно, Ле Хунг Зунг прав! Кто они? Жалкие невежды, взявшиеся за перо! Во имя чего они пишут, какая у них цель? Деньги, только деньги! В погоне за модой они обкрадывают зарубежных писателей, выдавая их мысли за собственные. Они стряпают свои рассказы, нашпиговывая их всякими ужасами и небылицами, чтобы поймать на эту приманку читателя. Нет, правда жизни их не волнует! Мало того, что они невежественны и бесталанны, они еще и бесстыдны! Что такое сегодняшняя вьетнамская литература? Жалкое зрелище. Кроме шайки этих дельцов от литературы, на литературном поприще подвизаются несколько так называемых «маститых». И кто же это? Невежды из позапрошлого века. Но зато это очень важные люди. К ним не подступиться. «Национальная революция» Петэна породила целую свору захудалых Конфуциев, и теперь во всей вьетнамской литературе не наберется и десятка писателей, от которых можно чего-то ждать. Боже праведный! Когда же наконец литература наша будет достойна этого названия? Он, Хой, должен для этого что-то сделать. Он верит в себя! Он перечитал немало зарубежных классиков и понял, что ему не должно быть стыдно за себя. Да ему и не стыдно! Стоило его произведениям появиться на книжном рынке, как на него сразу же обратили внимание. Он не даст себя оттеснить! У него в руках богатейшая тема — жизнь его односельчан. Об одном их селе можно писать всю жизнь. А кто, кроме То, сумел по-настоящему правдиво описать жизнь крестьян? Их изображают либо скотами, либо героями из кинофильмов об экзотических островах. Нет, он, Хой, создаст настоящий роман о вьетнамских крестьянах. Но писать не так просто, как это кажется, когда впервые берешься за перо. Порою готов проклясть все на свете. А как у нас относятся к писателям? У них нет средств, чтобы поездить, посмотреть жизнь. У нас писатель — это нищий. Живет, как улитка, в собственной раковине. Старик Толстой ненавидел гонорары. Считал, что писатель, если он получает за свои труды деньги, уподобляется проститутке. А почему? Да потому, что Толстой был богат! Он был дворянин, дом полон слуг. Ему легко рассуждать о благородстве писательского труда. А таким, как Хой, приходится из кожи лезть вон, чтобы свести концы с концами. Ведь без гонорара ни самому не прожить, ни семьи не прокормить. Общество, в котором служители искусства умирают с голода, — подлейшее из подлых! Но и то общество, которое носит писателей на руках, возводит их в сан бонз от литературы, тоже не лучше. Чтобы писать, ему, Хою, нужно лишь одно — быть сытым. Господи, да если бы ему не нужно было заботиться о пропитании, сколько бы романов родилось из-под его пера! Тот роман, что он отослал в издательство, — первая ласточка. Подождите, все еще увидят его творения!

Хой почувствовал, что опьянел. Мысли путались, на душе было и весело и грустно. Когда братья вышли из ресторана, на улице уже горели фонари. Вечерняя прохлада окончательно отрезвила Хоя, и ему стало немного стыдно за свою болтовню. Они миновали улицу Кыадонг и подходили к железнодорожному мосту. Тут Хой показал брату на японских офицеров, въезжавших из слабо освещенного переулка. Опоясанные мечами, они неподвижно восседали на рикшах. Было ясно, что японцы не случайно оказались в этом районе, славившемся публичными домами, отведенными для колониальных чиновников.

— И отсюда поперли французов! — Хой кивнул на японцев и презрительно хмыкнул. — Даже в публичный дом при оружии ездят!

12

Старый Дьем проверял тетради, которые стопкой возвышались на письменном столе, стоявшем у окна, в углу гостиной. Свет небольшой, прикрытой абажуром настольной лампы падал на белые страницы, бликами сверкал на серебре волос. Из темноты в противоположном конце комнаты тускло поблескивал торжественной позолотой алтарь предков. Сквозь тонкую занавеску светились огоньки лампад и курильницы черной меди.

Послышался стук в дверь.

— Кто там? — Дьем снял очки и повернулся к двери. Он тяжело поднялся и пошел открывать.

— А, это ты… — сказал он, увидев на пороге Хоя.

— Давно не были у вас, решили зайти.

— И Донг с тобой! Ну, заходите. — Дьем кивнул братьям и крикнул в сторону соседней комнаты: — Нган, где ты, дочка? Завари-ка нам чай!

Учитель зажег верхний свет, погасил лампу на столе и пригласил братьев сесть, указав на два старинных кресла. Хою показалось, что сегодня дядя принял его не так, как всегда, не чувствовалось ни обычной радости, ни молодого задора, которым учитель при случае любил щегольнуть. Когда же Дьем опустился в кресло напротив Хоя, тот был поражен: насколько изменился он за столь короткое время. Сеть глубоких морщин покрыла лицо, углы рта опустились еще ниже, теперь это была не обычная скептическая усмешка, это было просто старческое выражение.

Обстановка гостиной не изменилась, только рядом с креслами на круглом, в виде бочонка, табурете появился аквариум с рыбками. На письменном столе Хой заметил второй аквариум, поменьше, и, наконец, в углу, около алтаря, — третий! Видно, старик всерьез занялся разведением рыбок.

— Давно не заходили. Отец, детишки здоровы? Как Тхао после родов?

Вопрос Дьема прозвучал тепло и участливо, но Хою показалось, что у дяди какой-то отсутствующий вид. К счастью, из соседней комнаты появилась Нган, чем-то явно озабоченная. При виде братьев радостно вспыхнула, глаза ее потеплели.

— Донг!

Донг сидел в своем кресле молча, почти неподвижно. Он всегда чувствовал себя неловко в этой комнате с мебелью черного дерева и массивным алтарем, задернутым красными, выцветшими от времени шелковыми занавесками. При появлении Нган он поспешно вскочил с кресла и ушел с девочкой в соседнюю комнату, радуясь, что избавился от скучной беседы.

— Что же ты так долго не приходил? — с упреком спросила Нган.

— А где Лок?

— Спит.

Донг огляделся. В комнате стояла кровать главы семейства, топчан Нган, платяной шкаф с зеркалом, буфет и обеденный стол, на котором были разложены учебники Нган. Кровати Лока не оказалось.

Уловив во взгляде Донга недоумение, девочка улыбнулась:

— Мы его устроили на кухне, здесь он ни за что не хотел остаться. Пробовали его уговорить, но он поднял крик.

Нган говорила о брате с трогательной теплотой, однако видно было, что ее смешило странное поведение Лока.

— Покажи, что вы сейчас проходите.

Донг присел к столу и стал листать тетрадку. Нган поставила на плитку чайник, достала из буфета и расставила на подносе чайную посуду.

— Попробуй-ка. — Нган поставила перед Донгом тарелку с конфетами. — Сама делала.

Когда чайник закипел, Нган заварила чай и понесла поднос в гостиную.

Донг удивился, увидев, какие чистые, аккуратные тетради у Нган, какой ровный и четкий у нее почерк, такой же ясный, как и черты ее лица. Но когда он открыл альбом для национальных орнаментов, он был просто поражен. Сюда Нган переносила узоры вязки. В подборе красок чувствовался отличный вкус, рисунки были строгие и изящные. В этой убогой комнатушке с ветхим семейным алтарем, пережившим не одно поколение хозяев, развивалось самобытное мышление, сложный духовный мир. Так среди сухих колючек кактуса неожиданно распускается прекрасный алый цветок.

Когда Нган вернулась, Донг стал с интересом разглядывать ее. Нган была в том возрасте, когда в девочке уже ощущается девушка. И овал лица и черты оставались пока еще детскими, но в тоненьком гибком стане, в длинной черной косе, в блеске глаз уже угадывалось что-то девичье.

— Пойдем посмотрим Лока, — предложила Нган.

Они пересекли двор и остановились перед дверью кухни. В кухне было темно, у входа стоял топчан с опущенным пологом из черного тюля. Они стояли молча, прислушиваясь к ровному дыханию, доносившемуся из-под полога. Нган знаком попросила Донга не шуметь.

— Как чувствует себя Лок, ему не лучше? — спросил Донг, когда они вернулись в комнату.

— Сейчас он совсем успокоился, — ответила Нган, пододвигая Донгу тарелку с конфетами. — Иногда за весь день ни одного слова не произнесет. Сидит, улыбается. А то вдруг начнет сам с собой вслух разговаривать. Говорит, это у меня в голове люди спорят. Послушаешь — смех берет! Папу он очень боится. Увидит — отвернется к стене, сядет, ноги под себя подожмет, руки на груди сложит, глаза закроет, ну точь-в-точь Будда! И все бормочет, бормочет. Иногда ночью выйдет во двор украдкой и бродит там один. Руки вытянет вперед, глаза закроет — словно слепой. Сор во дворе начнет подбирать или в канаве копаться. Вначале мне жутко было! Пробовала удерживать его — он кричит, обзывает меня ведьмой. Раз такую оплеуху закатил — у меня искры из глаз. А стоит отцу выйти — он тут же шмыгнет к себе на кухню. Иногда он все же узнает меня. Становится таким послушным, рассудительным. Позовет, попросит, чтобы я ему испекла лепешку. Потом усадит рядом с собой, положит руки мне на голову и колдует, счастье привораживает.

Нган рассказывала с улыбкой, и вдруг на глаза ее навернулись слезы. Она торопливо смахнула их, губы ее дрожали.

— Я так люблю моего Лока! Уйду в школу, а сама все думаю, как он там один дома. Вырасту большой, начну зарабатывать, будем жить с ним вместе. Никогда-никогда не брошу его!

Когда в гостиной были исчерпаны все темы, Хой поднялся с кресла и подошел к аквариуму посмотреть рыбок.

— Ты взгляни на ту, черную, — сказал Дьем, тоже повернувшись к аквариуму и посасывая трубку. В голосе его Хой с удивлением уловил теплые нотки. — Посмотри, как она плывет. Легко, спокойно, так, наверное, святые в небе обмахиваются веерами из страусовых перьев. Эти крохотные существа ухаживают друг за другом, прямо как настоящие супруги! Самец не отстает от самки, вертится вокруг, заигрывает. Такая любовь! Смотришь на них и невольно сравниваешь с людьми. Да, велика премудрость создателя!..

Хой продолжал стоять у аквариума, а старый Дьем сидел в своем кресле, задумчиво посасывая трубку, казалось, высокие мысли, которые вызвали у него эти рыбки, интересовали его сейчас больше всего на свете.

— Ты что-нибудь слышал о Вьетмине? — вдруг как бы невзначай спросил он Хоя.

Хой вопросительно посмотрел на дядю, не понимая, к чему он затеял этот разговор. Старик подошел к письменному столу, открыл ключом один из ящиков и достал какой-то конверт.

— Вот посмотри, я получил это неделю назад. Кто-то сунул мне под дверь.

В конверте были два сложенных пополам листка. Хой развернул их и сразу догадался — листовки! Одна была написана иероглифами, другая — латиницей. Обе отпечатаны литографским способом.

Старый учитель откинулся на спинку кресла и посмотрел на Хоя, во взгляде его читалось явное удовольствие.

— Выходит, не забыли про меня! Вполне возможно, это кто-нибудь из моих учеников.

Хой снова взглянул на листки. Красивый, четкий почерк, жирным шрифтом выделен заголовок: Манифест борьбы за независимость Вьетнама. Послание соотечественникам. И подпись: Нгуен Ай Куок.

— Можешь взять их с собой. Но как только прочтешь, сделай милость, сразу же сожги.

Хой был тронут доверием старика.

— Это письмо Нгуен Ай Куока! — понизив голос, пояснил Дьем и, немного помолчав, раздумчиво, словно про себя, продолжал: — В отношении Нгуен Ай Куока сомнений быть не может. Я лично полностью доверяю ему. Это настоящий революционер, надежда отечества! Но я не могу понять пути, который наметил Вьетминь. Призывать сейчас народ и французов свергнуть, и изгнать японцев! Да откуда у нас на это силы? Правда, они не ладят между собой, и можно было бы воспользоваться этим, пусть одни колотят других.

У Хоя давно уже просились на язык возражения, но он сдерживался, чтобы дать старику выговориться, ему казалось, что тот чего-то не договаривает. И действительно, Дьем вдруг вплотную придвинулся к Хою и зашептал:

— А ты слышал историю со стариком Хоангом? Говорят, японцы вывезли его из Ханоя!

— Хоанга? Инспектора народного образования?

— Ну да! Знаешь, сколько французская охранка похватала наших. До чего же хитры. Решили связать по рукам и ногам нашу интеллигенцию. Хоанг догадывался, что за ним идет слежка, и принял меры. Не успели жандармы подъехать к его дому, как тут же появились две машины японской военной полиции. Из одной выходит майор с мечом на поясе и предлагает Хоангу свою защиту. Хоанг садится к нему в машину, и та уезжает. Французы так и остались стоять с разинутыми ртами. Говорят, сейчас Хоанг не то в Хюэ, не то в Сайгоне.

— Так это же настоящий скандал!

— А как же! Хоанг — персона. Я как-то в начале лета зашел к нему, он мне рассказал, что получил письмо от Кыонг Де. Тот утверждает, что у нас нет иного выхода, кроме как воспользоваться помощью японцев. Что там ни говори, они все-таки ближе и по крови и по духу.

Хой рассмеялся:

— Тут еще не известно, кто кем воспользуется! Помните историю с вьетнамскими частями, что перешли к японцам в Лангшоне? Лок писал об этом в своем дневнике. Так вот, японцы тогда использовали вьетнамских солдат в бою, а потом выдали их французам.

— Тогда — одно, теперь — совсем другое! — возразил Дьем. — Что говорить, несладко просить милости у чужого дяди. Но видно, такова уж наша участь! То, что предлагает Вьетминь, выглядит очень заманчиво, но нам, по-моему, это не под силу. И не вовремя. «Страны оси» одерживают одну победу за другой. Они сейчас сильны, как летящий дракон. У нас действительно нет иного выхода!

— Неизвестно, что будет дальше. Я слышал, русские дерутся отчаянно. Страна у них огромная, и народу много. Едва ли Гитлер справится с Россией.

— Ты все о своем! Да Гитлер уже у ворот Москвы! Я же говорил тебе, что он проштудировал военный трактат Сунь-цзы. В его руках армии почти всей Европы!

— Гитлер, дядя, не сильнее Наполеона. Несколько недель назад немцев остановили под Москвой. Разве вы не читали? Держу пари, им не взять Москвы!

Дьем рассмеялся:

— Ни ты, ни я ничего не знаем. Мы можем только гадать. Бог с ними! Все это слишком далеко от нас. А у нас, я считаю, только один шанс. Не знаю, какими потом окажутся японцы, а сейчас у них грызня с французами, и это нам на руку! Но наш час еще не пробил. В душе народа нет еще единого стремления. Правда, наблюдая, как действует молодежь, могу сказать: это — начало подъема! У нас мало просвещенных людей. Они разбрелись в разные стороны, но конечная цель у всех у них — спасение нации. Не может быть, чтобы они не нашли выхода!

Старый учитель замолчал и стал разжигать потухшую трубку.

— Как чувствует себя Лок? — перевел разговор Хой.

— Он перестал буйствовать, но теперь у него какое-то подавленное состояние. Боюсь, не хуже ли это.

Дьем тяжело вздохнул.

Поговорив еще немного, Хой позвал Донга и стал прощаться.

— Только не забудь, — уже в дверях шепотом напомнил Дьем, — как прочтешь — сожги. Лучше сегодня же вечером.

Возвращались домой молча. В ветвях высоких деревьев шумел ветер. Вспомнив об аквариумах дядюшки Дьема, Хой невольно улыбнулся.

13

Несколько дней спустя, дождливым вечером, Хой сидел за столом и писал, как вдруг у входной двери послышался знакомый голос. Кто-то спрашивал о нем. Хой вышел. У порога стоял юноша в мокром плаще. Глубокий нон скрывал его лицо.

— Кто тут спрашивает меня?

Юноша снял нон.

— Ким! Вот это да! Как тебе удалось найти меня?

Ким расплылся в улыбке, стирая с лица дождевые капли.

— Я был в Хайзыонге, искал вас там, и Тхао направила меня сюда.

Ким повесил мокрый плащ под навес крыши, снял облепленные грязью деревянные сандалии и вошел в дом. Хой, не переставая улыбаться, налил гостю горячего чая.

— Дождь-то какой, продрог небось, пока добирался. Ладно, сядем ужинать, за столом и поболтаем. Переночуешь у меня. Да ты насквозь промок! Одень-ка пока мои брюки, твои надо высушить.

— Пустяки, — возразил Ким, — только одна штанина мокрая. Пойдем на кухню, у очага быстро высушу. А где Донг?

— Он дает сейчас уроки, приедет часов в десять. Ну, тогда пошли на кухню.

На кухне у очага сидела Быой, дожидаясь, когда сварится рис. Ким поздоровался, обратившись к ней на «вы». Быой захихикала, прикрыв рот ладонью, и подвинулась, освобождая гостю место поближе к огню.

— Чем же ты занимался все это время? Удалось продолжить учебу?

— Нет, я работал, — ответил Ким, кинув взгляд на Быой.

— И конечно, встречался со своей знакомой! — пошутил Хой.

Ким улыбнулся, но промолчал.

— Погоди, как же ее звали? — Хой постучал себя пальцем по лбу. — Хыонг, кажется. Ах да, Ханг!

— Я потом расскажу вам, — уклончиво сказал Ким, продолжая улыбаться. — Ваша Тхао так тепло встретила меня! Устроила настоящий пир. Приготовила что-то очень вкусное из рыбы. А Ван — прелесть! Но вы, оказывается, совсем не пишете домой. Жена с ума сходит. Тем более что вы теперь — писатель!

— Писатель-маратель! Мы же не в том возрасте, что вы с Ханг.

— Ну, не скажите! Ей покоя не дают ханойские девушки.

От брюк Кима валил пар. Закипел рис. Быой сняла крышку и заглянула в котел. Потянуло ароматом вареного риса.

— Надо же! — Ким схватил Хоя за руку, точно еще не веря в реальность встречи. — Все-таки я разыскал вас!

По случаю прихода гостя Бинь выставил на стол небольшую бутылку водки и блюдце жареного арахиса. За ужином друзья погрузились в воспоминания. Давно уже Хой не испытывал такого удовольствия от беседы. И, как обычно в минуты радости, его охватила тоска по жене и детям, особенно по Нга. Слова Кима вызвали угрызения совести. Ведь он знает, как ревнива Тхао, и все же ленится писать! При мысли о ревности жены Хой улыбнулся. Тхао почти не выезжала из деревни, и в ее представлении все ханойские девушки были красавицами. Нужен он ханойским девушкам! Нет, хватит! Если удастся получить за роман несколько десятков донгов, он останется в деревне до самых новогодних праздников. Хоть несколько месяцев побудет с семьей. Можно писать и у себя в деревне.

Стало совсем темно, когда они закончили ужин и пошли в комнату пить чай.

— Ну, теперь-то ты мне расскажешь про Ханг?

— Да вы и сами, наверное, догадываетесь, что произошло. Ушел я тогда из школы, вернулся домой. Она прислала мне письмо. А недавно мы встретились с ней. Девушка, в общем, хорошая, но дочь богатых родителей. Так что тут все сложно.

— Значит, ты теперь не учишься? Жаль!

— Где уж там учиться после всего, что произошло. Да теперь и не тянет на учебу. — Ким помолчал и, понизив голос, добавил: — Вам я могу сказать. Я уже около года на революционной работе…

Только теперь Хой заметил перемены, происшедшие с его другом, которого он по привычке все еще считал мальчиком. Молочный Ким возмужал, в глазах у него появилась настороженность, и говорил он теперь с мягкой улыбкой. Радостное бездумное настроение, вызванное встречей, улетучилось, Хой внимательно смотрел на друга. Ким заглянул в соседнюю комнату и, убедившись, что там никого нет, вынул из кармана небольшой сверток:

— Это я принес вам почитать.

В свертке была небольшая, величиной с ладонь, литографированная брошюрка «Восстание в Бакшоне» и две листовки, точно такие, как Хой получил от старого Дьема.

Час еще не поздний, а кругом была такая темнота, как в полночь. На весь поселок ни одного огонька, и только свист ветра разносился в дождливой мгле. Бинь с дочерьми спал, зарывшись в ворох сухих банановых листьев. В ожидании Донга Хой с Кимом ушли поговорить на кухню.

— Французы, — рассказывал Ким вполголоса, — стянули в партизанский район несколько отрядов легионеров, не считая вьетнамских частей. Вовремя карательных операций они сожгли все дома от Динька до самого Биньзя. Крестьян согнали в лагеря, обнесенные колючей проволокой, оттуда даже ночью никто не может выйти, на полевые работы их водят под конвоем. Но они все равно помогают нашим; завернут рис в листья и оставят где-нибудь на берегу ручья в условленном месте, а партизаны, их родственники или односельчане, приходят ночью, берут. Нередко партизаны совершают налеты. Но сейчас холода, плохо с одеждой, с лекарствами. Лига организует сборы одежды для партизан.

— Есть у меня свитер, рукава, правда, немного обтрепались, но носить можно. Будь добр, передай. Потом постараюсь еще что-нибудь собрать. В Ханое у меня не так уже много знакомых, но кое-кто найдется, поможем.

Говоря так, Хой имел в виду своего дядю. Правда, старик не поддерживает линии Вьетминя, но он наверняка будет рад помочь партизанам, сражающимся с французами. А может быть, даже соберет некоторую сумму у своих друзей. Надо же, Молочный Ким и — революционер! Однако Хою стало стыдно за себя, все его наиболее достойные друзья так или иначе нашли путь в революцию, и даже этот Молочный Ким, которого он привык считать мальчиком. Один только он, Хой, остался в стороне.

А Ким и не догадывался, какие мысли терзают его друга. Он хорошо знал, что этот свитер — единственная теплая вещь у Хоя, и все-таки, едва узнав о сборах для партизан, Хой, не раздумывая, отдал его. Ким был тронут. Хой — писатель, и ему не так просто, как, например, ему, Киму, бросить все и уйти на революционную работу. Да и не известно, что сейчас нужнее? Во время террора очень важно иметь такого верного человека, как Хой, для них он просто находка. Если в дальнейшем придется действовать в Ханое, можно будет воспользоваться его домом.

— Я читал в газете ваш рассказ «Старый пес». Мне очень понравилось.

— Да разве это рассказ, так, пустячок… Писателям сейчас не дают дышать. Литература потеряла свое значение!

Но несмотря на столь пессимистическое высказывание, отзыв Кима обрадовал Хоя.

— Тебе в самом деле понравился мой рассказ?

— Очень! Побольше бы таких правдивых рассказов. Вы не унывайте! Работа ваша тоже важная. — Ким вдруг улыбнулся: — Особенно мне понравился конец. И смешно и грустно…

Головешки в очаге догорали. Близилась полночь, и становилось холоднее, Хой поежился от сквозняка. Некоторое время друзья сидели молча. Свист ветра, казалось, заполнил собою холодную ночь. Хой едва различал лицо своего собеседника.

— Я, наверное, скоро уеду. Далеко… — Ким понизил голос почти до шепота. — Еще не точно, но, возможно, меня пошлют «туда»… — Ким придвинулся к Хою и, взяв его за руку, быстро продолжал: — Если не успею зайти до отъезда, вас найдет наш товарищ из организации, до середины месяца не появлюсь — значит, уехал.

Угли потрескивали, отбрасывая последние слабые искры. Хой поднялся.

— Ладно, пойдем спать. Донга теперь не дождешься. Он, наверное, заночевал у кого-нибудь из своих друзей.

Ким заснул мгновенно, а Хой еще долго сидел за своим столом, просматривая брошюрку. Бакшон! Где он находится, этот Бакшон? Само название звучит таинственно… Хой машинально скользил взглядом по страницам, прислушиваясь к шорохам ночи. Деревянный, крытый соломой дом поскрипывал, потрескивал, словно старик суставами, и эти звуки сливались со свистом порывистого северного ветра.

Чуть свет Ким был уже на ногах. Хой вручил ему сверток со свитером и три донга. «Свитер — партизанам, деньги — тебе на дорогу. Другой раз приедешь, смогу дать побольше, из гонорара!» Хой улыбнулся — как забавно прозвучало у него это слово «гонорар». Потом он пошел проводить друга. Возле старого развесистого капока на берегу реки Ким остановился:

— Дальше вам лучше не ходить. Давайте попрощаемся здесь. Если я уеду, передайте все, что соберете для партизан, тому, кто придет вместо меня.

— Все будет в порядке, не беспокойся. Смотри, осторожнее в дороге!

Ким улыбнулся, надел нон и, свернув с дамбы на берег, быстро зашагал к переправе.

14

Прошло две недели, а потом и месяц, но от Кима все не было вестей. Вероятно, он уехал «туда», а товарищ его либо был занят, либо еще не прибыл в Ханой. Хой продолжал ждать посланца, но дни шли за днями, а никто так и не появился.

Роман Хоя вышел наконец в свет. Чтобы приступить к чтению романа, требовалось одолеть вступление Ле Хунг Зунга, многословное, крикливое и пустое, как все, что выходило из-под пера этого модного писателя. Скромное название, которое Хой дал своему детищу — «Рисовое поле», — пришлось не по вкусу Ле Хунг Зунгу, и он дал ему более «звучное» — «Любовь на волнах» (имея, видимо, в виду волны на глади рисового поля). Подобные вещи глава издательства Куанг Тьеу и его литературный консультант проделывали как нечто само собой разумеющееся, не спрашивая даже разрешения автора. Правда, вручая Хою верстку для исправления опечаток, предприниматель все же посчитал нужным как-то оправдаться перед ним.

— Я понимаю, — он улыбнулся и похлопал Хоя по плечу, — и название и предисловие отдают mauvais goût[7]. Но что поделаешь, сейчас только этим и можно привлечь читателя. Литературное имя — вещь тоже немаловажная. Он популярен. Но ничего. Это твой первый выход в свет. Со следующей книгой все будет по-иному. Ты будешь хозяином положения. Вот увидишь!

Тьеу было немногим более тридцати. Несколько лет назад он приехал из Сайгона и занялся издательской деятельностью. При встречах с Хоем он обычно поносил всех теперешних владельцев издательств, называя их безнадежными невеждами. Если верить его словам, он был единственным образованным издателем. Он обладал литературным чутьем и свое издательское дело поставил на новый лад, «по-цивилизаторски», он руководствовался не столько соображениями прибыли, сколько любовью к литературе. Не случайно его издательство именовалось «Литературная трибуна»!

— У тебя очень своеобразный, я бы сказал, выдающийся стиль, — говорил Куанг Тьеу. — Как писатель ты уже сейчас на голову выше даже Ле Хунг Зунга. Но, дорогой мой, твой стиль не отвечает вкусам современного невежественного читателя. А мне нужно, чтобы книга покупалась и приносила прибыль. Вот и приходится обращаться к услугам таких, как Ле Хунг Зунг, просить его написать предисловие к твоей книге. И не скрою, я вынужден платить за это предисловие сумму, равную твоему гонорару. Но это еще не все, по выходе книги я должен буду истратить минимум десяток донгов, чтобы заткнуть рот критику Минь Таму из «Ханойских новостей». Иначе твой роман ждет разгромная статья. А взгляни на обложку. Я заказал ее Тхань Тунгу. Честно говоря, художественное оформление не очень-то соответствует содержанию книги, но в конце концов это не имеет значения. Публика с ума сходит по красавицам Тхань Тунга, и это главное. Я и сам понимаю, мои методы выглядят не совсем красиво, но я должен прибегать к ним, потому что только так могу опубликовать твои произведения. А когда ты уже будешь известен читающей публике, все само собой встанет на место.

Тьеу горестно вздохнул. Это должно было означать, что он сочувствует Хою и сожалеет о трудной судьбе талантливых людей.

— Знаю, какого труда стоит написать хорошую вещь, но не так уж много у нас людей, способных оценить настоящую книгу. Я прекрасно понимаю, что ты сейчас клянешь меня и моих предков, но придет время, и ты скажешь мне спасибо! Ведь, дорогой мой, только я один умел разглядеть талант писателя Ван Хоя и не пожалел сил и средств, чтобы издать твой роман. Разумеется, твой успех у читателя принесет и мне барыши. Но для меня не это главное. Чтобы заработать, вовсе не обязательно возиться с твоей книгой, вполне достаточно было бы продавать бумагу на черном рынке. Сейчас почти все книгоиздатели промышляют этим. Но это ее для меня. Если уж наживать деньги, то из всех способов я предпочитаю издание книг. Вот увидишь, пройдет несколько лет, и я стану самым крупным издателем Индокитая!

Хой только смиренно улыбался в ответ на этот бурный натиск, к тому же он еще не знал, какой все-таки ему выплатят гонорар.

Наконец наступил день, когда роман вышел из печати, и Хой отправился в издательство за авторскими экземплярами. Куанг Тьеу вручил ему две книжки.

— Держи своего первенца. Отныне ты настоящий писатель! Даю тебе пока два экземпляра, чтобы, так сказать, отметить событие. Из следующей части тиража получишь остальные восемь. А как тебе оформление? Немного кричаще, правда, но зато привлекательно!

Хой смотрел на мечтательную сельскую девушку с пунцовыми губками сердечком, изображенную на обложке, и не знал, радоваться ему или сердиться. Впрочем, черт с ним, хорошо еще, что Ле Хунг Зунг с издателем не переделали книжку на свой лад и не изуродовали ее. Хой был в замешательстве, он не знал, как спросить о гонораре. И тут Тьеу с улыбкой протянул ему конверт.

— Это твой гонорар. Тридцать пять донгов.

Хой вспыхнул, принимая конверт. Казалось, насмешливый взгляд издателя следит за ним: решится ли он что-либо возразить. Хой скользнул взглядом по обложке, где стояла цена — девять с половиной хао.

— Благодарю. — Хой выдавил из себя улыбку. — Я сейчас в таких стесненных обстоятельствах… Впрочем, что вам объяснять. Эти тридцать пять донгов мне как нельзя кстати. Но я думал, что полагается…

— Ты имеешь в виду десять процентов авторского гонорара, — перебил его Тьеу, пренебрежительно выделив слово «проценты». — Верно, считается, что издательства платят их авторам. Однако, как я уже тебе говорил, на титульном листе они обычно указывают только половину фактического тиража, утаивая вторую половину от автора. Говорят, к примеру, что тираж — тысяча экземпляров, и платят десять процентов от продажной цены этого тиража. В действительности же они издают книгу тиражом в две тысячи, так что автор фактически получает половину суммы, то есть пять процентов. Мало того, под эту книгу издатель получил от Бюро поставок бумагу на издание тиражом в четыре тысячи, и деньги от продажи оставшейся бумаги на черном рынке тоже идут в его карман. Поверь, у меня нет никакого желания наживаться за твой счет. Ведь я намерен продолжать сотрудничать с тобой, и как можно дольше, поэтому все дела веду в открытую. Видишь, я раскрыл тебе всю механику нашего дела. Право, ты мне стал как родной. Ведь я немало сделал для того, чтобы твоя книга не прошла незамеченной.

Тьеу доброжелательно улыбнулся:

— Для полноты картины должен еще сказать несколько слов о хозяевах книжных магазинов — это свора бандитов, которая грабит нас, при том что сами они пальцем о палец не ударят. Тебе известно, какие взятки приходится им платить? От двадцати пяти до тридцати процентов стоимости книги! Режут без ножа! А чуть залежится книга, тут же отсылают ее в издательство. Хочешь протолкнуть — плати тридцать пять процентов! А стоимость бумаги, типографские расходы, расходы на рекламу, штрафы за нереализованную продукцию, авторский гонорар. Вот и прикинь, сколько всего набирается. Откровенно говоря, роман твой принесет мне от силы сто донгов чистой прибыли, а на распродажу его уйдет месяцев восемь, а то и год. Теперь тебе ясно? Нет, лучше не стоит нам начинать все эти денежные расчеты. Только испортим отношения. Я хочу, чтобы ты подумал о втором романе. У меня есть одна блестящая идея, и, если тебе удастся написать то, что я задумал, издам моментально!

С двумя экземплярами своего романа, еще пахнувшими типографской краской, Хой спускался по винтовой лестнице, с удовольствием нащупывая в кармане конверт с деньгами. Выйдя на улицу, он остановился в нерешительности, не зная, куда идти. Домой не хотелось. Чтобы там ни было, а настроение у него было приподнятое. Ведь все-таки ему сейчас возместилось за все — за долгие месяцы упорного, кропотливого труда, за бесчисленные траты на марки, за бесконечные хождения по издательствам, за те муки, которые он испытывал, встречая молчаливый вопрошающий взгляд Тхао. И вот наконец его книга издана! Хой с довольным видом шагал по улице, желая, чтобы все эти люди, проходившие мимо, обратили внимание на две новенькие книжки, которые он нес. Через несколько дней такие же книжки появятся на прилавках не только на Севере, но и на Юге. Люди будут читать его роман и гадать, что за человек автор. Девушки захотят познакомиться с писателем. За первое же его произведение издатель согласился выплатить почти пятьдесят процентов. Не так уж плохо! Тридцать пять донгов — это все-таки немало! Трехмесячное жалованье в его паршивой школе. Первый раз за всю жизнь он привезет Тхао не несколько жалких донгов, а довольно солидную сумму. Он сможет несколько месяцев спокойно работать дома, побыть в семье. Ведь с тех пор, как родилась Нга, Тхао ни разу не поела досыта. Ничего. Теперь, когда у них есть деньги, все будет по-другому. Надо скорее ехать в деревню! В Ханое, даже при том, что он поселился у Биня, жизнь влетает в копеечку. «Рисовое поле» он писал почти четырнадцать месяцев, работал не разгибая спины, писал, правил, переписывал заново. И сейчас, когда работа закончена, у него возникло знакомое чувство тревоги: а что они будут делать через несколько месяцев, когда исчезнут эти тридцать пять донгов? Сможет ли он, как Ле Хунг Зунг, писать по нескольку романов в год? Едва ли. Нет, он сделает по-другому. Он будет писать коротенькие рассказы для газеты, чтобы зарабатывать донгов пятнадцать в месяц и одновременно начнет второй роман. Недавно появились различные серии книг для малышей: «Роза», «Цветок абрикоса», «Персиковый цвет». Он сможет писать и для них. Его перо должно, подобно мачете, рубить направо и налево, рубить без передышки, добывая пропитание семье!

Пронзительный визг тормозов приковал Хоя к месту.

— Ты что, оглох?! Тебе жить надоело?!

Машина остановилась всего в шаге от Хоя. Высунувшись из кабины, багровый от ярости водитель выкрикивал ругательства прямо в лицо Хою. Пассажирка, дама в платье канареечного цвета, опустила стекло и бросила в сердцах: «Что за идиот! — И, отвернувшись к шоферу, крикнула: — Ладно, поехали!»

Хой отошел в сторону, виновато улыбаясь. Когда машина проезжала мимо, ему показалось, что он узнал жену начальника уезда Мона. Да, счастливо отделался!..

Придя немного в себя, Хой быстро зашагал по улице. На Угольной он сел в трамвай. В вагоне было пусто. Хой смотрел на пробегавшую перед глазами набережную, ему пришел в голову неплохой сюжет: молодой безработный парень бредет по улице, голодный, размышляя над своим будущим, и попадает под машину. Дома Хой сел за стол и в один присест написал рассказ.

На следующее же утро он уложил вещи в небольшой чемоданчик и выехал к себе в деревню.

15

В машине, которая чуть было не задавила Хоя, действительно сидела Фыонг. Когда они миновали угол Бобовой, Фыонг обернулась на прохожего. «Чудак какой-то! Ну и мужчины пошли — глаза бы мои на них не глядели!» Фыонг достала из сумочки зеркальце и посмотрела в него. Последнее время у нее пропал всякий интерес к мужчинам, и она все чаще ловила себя на этой мысли.

Машина въехала на Персиковую и остановилась против магазина Ить Фонга. Эта одна из самых оживленных улиц Ханоя была, верно, и самой узкой, так что машина Фыонг почти загородила проезд. С импортными товарами теперь стало совсем плохо, и ханойские щеголихи вернулись к отечественным хадонским шелкам. Женщины шили наряды к предстоящему новогоднему празднику, которым обычно открывался и сезон свадеб. В этом году свадебные платья шились длинными, из белой вуали на бледно-розовом или ярко-красном чехле. Невесты повязывали вокруг головы шарф в виде широкой ленты, как это делала «Королева Юга» — жена Бао Дая. Все это напоминало старинный свадебный наряд и в то же время не противоречило современной европейской моде. Разумеется, предпочтительным по-прежнему оставался французский или английский бархат, но его было почти невозможно достать, поэтому женщинам приходилось шить платья из отечественных тканей — атласа, муара, гипюра, газа, отделанных национальными рисунками. И что всего удивительней, сейчас, когда шла война, люди стали уделять все больше внимания нарядам, точно хвастая друг перед другом.

У прилавков в магазине Ить Фонга теснились главным образом женщины. Когда послышался шум подъехавшего автомобиля, мать Фыонг, сидя за чайным столиком, беседовала с двумя покупательницами.

— Это ты? Проходи, я скоро освобожусь, — встретила она дочь и продолжала беседу.

Фыонг обратила внимание на женщин, с которыми разговаривала мать. Скорее всего, это были иностранки. Одной лет под сорок, одета она была в европейский костюм, но разрез глаз и густо напудренное лицо выдавали японку. Другая, помоложе, лет тридцати, тоже, видимо, была японка, судя по акценту.

— Зайди поешь, — крикнула Фыонг шоферу, — и поезжай домой! Ты понадобишься хозяину.

Шофер отнес чемодан молодой хозяйки наверх, в ее комнату.

— Хозяин наказал мне сразу вернуться. Да я и не голоден. По дороге заскочу в лавку, перекушу.

— Тогда вот тебе донг. За мной приедешь в следующее воскресенье.

Нет, без собственной машины просто невозможно! Фыонг швырнула сумочку на туалетный столик. К ее приезду Минь обещала подыскать квартиру в Ханое. Интересно, удалось ли ей найти что-нибудь подходящее? Все-таки будет легче! Останавливаться каждый раз у родителей уже неудобно, а ждать, когда снимет муж, — бесполезно. Она знает, муж не желает, чтобы Фыонг жила одна в Ханое, и к тому же он скуп, боится лишних расходов. В своих планах на будущее Мон делает ставку на землю. Туда он вкладывает почти все сбережения. Что же до нее, Фыонг, то ей осточертели все эти земельные сделки и ростовщические операции. Ей отнюдь не улыбалась перспектива заживо похоронить себя в деревне и прозябать там, выжимая из нищих, оборванных крестьян су и хао, как это делают Кхань и Ви, к которым ездит развлекаться ее муж. По существу, Фыонг живет лишь тогда, когда приезжает в Ханой. По этому поводу между нею и мужем постоянно возникают ссоры, однако, несмотря ни на что, Фыонг поступает по-своему. Мон установил жесткий контроль над ее расходами. Не будь у Фыонг нескольких тысяч, которые она предусмотрительно оставила у матери, да еще тех денег, которые мать время от времени совала ей, когда она приезжала в Ханой, Фыонг пришлось бы буквально по донгу выпрашивать у мужа на портного и на дорожные расходы. Но не могли же родители вечно снабжать ее деньгами, да и личный капитал Фыонг постепенно таял. Вот почему, поразмыслив, она решила взять взаймы у родителей и друзей некоторую сумму, чтобы основать собственное дело. В конце концов, не так уж она глупа, чтобы не заработать себе на жизнь!

Имея деньги, она сможет жить так, как ей заблагорассудится. Будет весь год проводить в Ханое и время от времени навещать мужа. А то он вообразил, что положение жены начальника уезда — предел ее мечтаний! Может быть, в его захолустном уезде оно что-нибудь и значит, но здесь, в Ханое — Фыонг презрительно усмехнулась, — не то что жена, сам начальник уезда всего-навсего пешка! Если все эти светские кавалеры и бегали за ней по пятам, как цыплята за клушкой, то уж совсем не потому, что она была женой начальника уезда. Фыонг улыбнулась, подводя брови перед зеркалом. Кстати, пора порвать с врачом Кинем. Как они все надоели! Да, мужчины теперь такие, что от них тошнит. Так называемые светские молодые люди выглядят чуть не стариками. Все они какие-то хилые, болезненные, жалкие, бесцветные и неинтересные. Она не знала среди них ни одного, достойного называться мужчиной. Нет, видно, не суждено ей встретить настоящего мужчину, молодого, красивого, мужественного, умного, который был бы ее достоин! Да, все мужчины не лучше Мона! Признаться, в муже, по сравнению с другими, есть хоть что-то положительное. Довольно, она должна начать новую жизнь. Во всяком случае, она могла бы с большей пользой распорядиться своим умом и красотой. Могла бы разбогатеть, заставить уважать себя!

От этих мыслей глаза у Фыонг заблестели, щеки порозовели, точно после вина. В таком радостно-приподнятом настроении она вышла из дому, предупредив своих: «К ужину меня не ждите, я пошла по делу».

На улице Фыонг подозвала рикшу и приказала ехать на Вермишельную к Минь. Ее подруга жила в хорошеньком двухэтажном особняке, огороженном стеной, которая была сплошь покрыта темной зеленью вьюнков. Подходя к дому, Фыонг издали услышала голос подруги, распекавшей кого-то из детей, и не удержалась от улыбки. Она нажала кнопку звонка, и навстречу ей выбежала целая ватага ребятишек от трех до девяти лет. Все девочки, у всех коротко подстрижены волосы. Они уставились на Фыонг своими круглыми черными глазенками и хором закричали:

— Ма-а-ам! К нам тетя пришла!

В доме послышался стук деревянных сандалий, потом распахнулось окно и в нем показалась сама Минь, одетая в белую сорочку и поношенный джемпер.

— Фыонг, ты!

Минь сбежала по лестнице, открыла подруге дверь и, не переставая радостно щебетать, повела ее в дом. В приемной дети окружили гостью. Минь усадила Фыонг за стол, налила чаю, не забыв сделать Замечание своему выводку:

— Вы что стоите, рты разинули? Не знаете, что нужно здороваться!

— Здра-а-асте!..

— Ладно, бегите во двор, нам с тетей надо поговорить.

— Ничего, пусть останутся. Сколько же их у тебя теперь? Шесть? И все девочки?

— Семь! — добродушно рассмеялась Минь. — Разве ты не видела моего последнего? Ведь ему уже шесть месяцев!

— Добилась-таки наследника!

Улыбаясь, Фыонг последовала за подругой в соседнюю комнату. Наследник спал. Минь на цыпочках подошла к кроватке и, осторожно приподняв край марлевого полога, показала пухленького малыша. Когда они вернулись в гостиную, она, окинув внимательным взглядом Фыонг, заметила с улыбкой:

— Смотрю я на тебя и удивляюсь! Ты, как и прежде, пышешь здоровьем, прямо на глазах молодеешь. Твой-то уездный небось от ревности с ума сходит. Счастливая ты, Фыонг!

— А ты, я вижу, не менее счастливая мать. Обзавелась целым выводком, один к одному, точно зайчата. И муж тебя на руках носит, по-моему, даже немного побаивается. О верности я и не говорю. Этот бегать на сторону не будет, в своем доме вон сколько счастья! Разве это не счастье? Нет, я просто преклоняюсь перед тобой. Столько детей нарожать!

Фыонг знала слабость подруги. Минь расцвела от удовольствия:

— Откровенно скажу, нелегко мне приходится с ними. Целыми днями вожусь. Чтобы сходить куда-нибудь — и думать нечего. Но я, ты знаешь, обожаю детей. И чем больше их у меня, тем больше я их люблю. Мужа тоже люблю, но мы с ним столько лет вместе прожили, что теперь наши отношения стали походить, скорее, на дружбу. А детей я обожаю! Правда, когда столько детей, не разбогатеешь, особенно если цены растут прямо на глазах. Но пока рожается — пусть будут дети. Не зря говорят: «От богатства да от детей не отказывайся». Я ведь получила твое письмо и ждала тебя еще вчера. Ты посиди, я сейчас переоденусь, и пойдем. Дом очень чистенький, думаю, тебе там понравится.

Фыонг действительно осталась довольна квартирой. Дом находился в небольшом переулке в районе университета. Есть в Ханое такие переулочки: идешь по большой людной улице, сворачиваешь в какой-нибудь узенький переулок, совсем обычный на первый взгляд, но стоит углубиться в него, и заплутаешься среди бесчисленных поворотов и ответвлений, которые приведут тебя в районы настоящих сельских лачуг, дремлющих среди сонной деревенской тишины. И все это в двух шагах от шумной столичной улицы! Переулки в старой части города с их зловонными сточными канавами напоминают мышиные норы. В них кое-где сохранились даже пагоды и Дома общины бывших сел. Совсем другое дело — переулки в европейских кварталах, где красуются коттеджи чиновников-французов.

Переулок, куда Минь привела подругу, тоже жил своей тихой, замкнутой жизнью. В нем наряду с домами зажиточных вьетнамцев были дома китайцев и даже французов. Квартира Фыонг помещалась на втором этаже и состояла из двух светлых комнат с ванной и лестницей, изолированной от нижнего этажа, где жила семья китайцев.

Фыонг с волнением осматривала будущее свое жилище, ощущая себя птицей, вырвавшейся на свободу. Кончилась наконец ее унизительная зависимость от родителей и мужа!

Фыонг обняла и звонко расцеловала подругу:

— Ну, какая же ты молодчина! Наверное, только ты одна любишь меня по-настоящему.

Минь рассмеялась.

— Эта девчонка стала настоящей французской дамой! — сказала она полушутя, полусерьезно. — Уж тебе ли жаловаться, что тебя мало любят!

Фыонг покачала головой.

— Нет, Минь, для всех я просто игрушка, и только. Как мне все это надоело! Но не будем об этом. Надо же еще обставить квартиру. Пойдем вместе выбирать мебель?

— А кто за меня приготовит обед? Да и ребят нельзя оставлять без присмотра. Иди одна. Потом заберешь у меня картины, которые ты заставляла меня покупать у этого художника из скворечни. Я до сих пор не могу без дрожи вспомнить ту проклятую лестницу! А вот ключи от дома. Теперь ты настоящая хозяйка. Когда думаешь перебираться?

— На этой неделе. Но запомни: если любишь меня, никому не говори, где я живу. Даже мужу, слышишь?

— Запомнила. Ну и штучка же ты! Своего, я гляжу, не упустишь. Будь осторожна.

Минь ласково потрепала подругу за ухо.

В тот же вечер Фыонг решила обсудить с родителями денежный вопрос. Точнее говоря, она обсуждала его с матерью, потому что отец, как обычно, сидел молча и, слегка подрагивая ногой, пил китайский чай со сладостями из китайского магазина на улице Гай. Он к ним издавна пристрастился. Родные и знакомые в один голос утверждали, что он счастливчик: с такой женой, как у него, можно жить, не зная ни горя, ни забот. Сейчас старик восседал, подогнув под себя ноги, на дорогом топчане перед старинным чайником и набором крошечных чашечек. По правую руку у него стоял кальян, по левую — высокая гора подушек, на которые он облокачивался после каждой затяжки. Затянувшись, старик поднимал к потолку глаза, блаженно щурился, затем, выпустив изо рта густую струю дыма, брал щепоть сладостей и ловко забрасывал в рот, неторопливо запивая чаем. Время от времени он молча кивал головой или, поглаживая седую реденькую бороденку, вставлял одно-два слова.

Сверху, из комнаты Ханг, доносились звуки фортепиано. Ханг решила заняться музыкой и настояла, чтобы родители купили ей инструмент.

Мать сидела против Фыонг, жевала бетель и слушала жалобы дочери на мужа. Она молчала, желая сначала выяснить, не произошло ли у них чего-нибудь серьезного. Когда же Фыонг заявила о своем намерении переехать в Ханой, мать возразила:

— Твой муж, дочка, прав, что скупает землю. Дело это верное. Он ведь долго прикидывал, прежде чем окончательно решить. Конечно, на торговле можно быстрее разбогатеть, но уж больно цены теперь неустойчивы. Да и хлопот не оберешься, ни минутки свободной нет. Я и сама подумываю купить подходящий участок.

— Я же, мама, не говорю, что не нужно покупать землю. Но откуда денег взять? Может быть, ты одолжишь?

— Вот тебе на! У ее мужа такой пост, и они — без денег! Надо что-то придумывать, а не сидеть сложа руки!

— Муж получает всего несколько сотен в месяц. Едва хватает на питание, на содержание машины да на гостей. А побочные доходы в этом уезде — пустяковые! Вот и получается, каждый год из моих денег исчезают тысячи, как ни выкручивайся.

— Ну и что же ты надумала? — Мать сплюнула красную от арековой кожуры слюну и повернулась к мужу: — Нет, нынешним детям палец в рот не клади! Только и знают, что обирать родителей.

Ить Фонг нагнул к себе мундштук кальяна, неторопливо затянулся и, отправив в рот очередную щепоть сладостей, издал какой-то неопределенный звук. Было не понятно, на чьей он стороне: матери или дочери.

Фыонг рассмеялась:

— Не удивительно, что я прошу у вас взаймы, даже друзья говорят: не зря родители нашли тебе любящего жениха, таким и приданого меньше дают.

— Ах ты неблагодарная! А десять тысяч, что я тебе дала, — на дороге, по-твоему, валяются? А свадьбу какую сыграли, это не в счет?!

Глава семейства снова издал неопределенный звук, точно прочищая горло. Ему давно наскучил этот разговор, и он уже подумывал: не пойти ли заняться соловьем или аквариумом с рыбками, которых нельзя надолго оставлять без присмотра, но боязнь вызвать неудовольствие жены вынуждала его оставаться на месте. Однако, когда пакет со сладостями опустел и ему больше нечем было заняться, старик не выдержал, спустил ноги с топчана, нашарил шлепанцы и тихонько удалился в соседнюю комнату.

Фыонг продолжала улыбаться:

— Да развел упрекаю тебя, мама! Я ведь, ты знаешь, человек нетребовательный, но ты сама посуди: жена начальника уезда, а в Ханое негде даже гостей принять. Надо мной и так все уже смеются. И муж не продвигается по службе, потому что я ни с кем не общаюсь. Купила бы ты мне в Ханое дом, я бы смогла переехать сюда и сделала бы гораздо больше, чем сидя в провинции. К тому же дом и вам пригодится. Ханг подрастет, соберется замуж, дом ей как раз и будет кстати. У меня нет никакого желания вечно сидеть на родительской шее, поэтому я и хочу просить у тебя взаймы некоторую сумму, чтобы начать свое, пусть даже небольшое дело.

— Взаймы, говоришь? — Мать выплюнула бетель в медную плевательницу и прополоскала рот. — Сколько же тебе надо?

— Я думаю на паях с друзьями открыть на улице Быой фирму по производству бумаги. Тысяч двадцать мне бы было достаточно.

— Фирму, говоришь? Двадцать тысяч?

— Всего нужно будет тысяч пятьдесят. Двадцать — это только мой пай. Бумага сейчас — дефицит. Подвоз из Франции прекратился, а японцы поставляют ее слишком мало. Вот французы и разрешили нам производить собственную бумагу. С бумагой сейчас то же, что и с тканями. Разрешение на открытие фирмы у нас уже есть. Мы будем производить типографскую бумагу и бумагу для пишущих машинок. На этот товар сейчас самый спрос. Дело, мама, верное!

— Пожалуй, что так. Даже японцы, я смотрю, стали приглядываться к нашим тканям. Японка, которую ты видела у меня сегодня, расспрашивала, где у нас производят муар. Хотят продавать в Японию… Так, значит, решила взять у меня взаймы двадцать тысяч?

— Это только чтобы открыть производство бумаги. Но я думала заняться еще и торговлей.

— Чем же хочешь торговать?

— Да мало ли сейчас товаров! Были бы деньги — скупай любой товар и придерживай до поры до времени. Цены растут, а деньги обесцениваются. Банк тайно выпустил большое количество бумажных денег, чтобы оплатить содержание японской армии. Только об этом, мама, никому ни слова. Я случайно узнала от мужа. Обеспечить золотом они эти бумажки, конечно, не смогут. Вот я и думаю: сначала надо скупать золото, а за золото можно потом приобрести все, что хочешь, — мыло, табак, пряжу. Сейчас все деньги.

Мать положила на лист бетеля комочек извести, кожуру арека и, завернув все это, сунула в рот.

— Ладно, дочка, помогу! Все эти годы ты только развлекалась, а сейчас, видно, взялась за ум. Но согласится ли муж, чтобы ты переехала в Ханой? Закрутит он там без тебя. Да и самой не мешает быть поосторожнее, он ведь не дурак.

— Я не боюсь. Заведет любовницу — брошу! Но это так, к слову. Вряд ли он решится. А на мелкие его интрижки мне наплевать… Так ты мне дашь тысяч пятьдесят?

— Пятьдесят у меня найдется. Правда, самим придется ужаться. Дам для начала тысяч тридцать, погляжу, что у тебя выйдет. Сумеешь как следует распорядиться ими — дам и остальные.

— С тридцатью не развернешься! Дай хоть сорок. Я уже и товар присмотрела, дело за деньгами. Куплю — и тебе кое-что подброшу. Ты на этом только выиграешь.

— Ну а сколько процентов дашь?

— Тысячу в месяц. Ты все-таки мне мать, должна хоть немного уступить!

Мать выплеснула остатки чая, заварила свежий.

— Иди, выпьем чаю. Ханг который уже час играет, как только не надоест! Нашла себе учителя, увальня какого-то, посмотреть не на что.

Фыонг поняла, что переговоры с матерью закончились успешно.

— Ханг уже совсем взрослая, и я, мама, серьезно говорю: нужно купить небольшую виллу в европейском стиле. Молодежь теперь тянется к новому, и, если вы будете продолжать жить по старинке, останется она без жениха!

— Я и по старинке-то едва концы с концами свожу!

Звуки фортепиано стали громче, быстрее и наконец смолкли.

— Ханг! — позвала мать. — Спустись, посиди с нами.

16

Обставленная новой мебелью, квартира стала еще уютнее. На окна Фыонг повесила кружевные шторы, пол застелила пестрыми фатзьемовскими циновками. Уж эту-то квартиру она обставит по собственному вкусу.

Когда ушли рабочие мебельной мастерской, Фыонг села в кресло и задумалась. Новой ее квартире все-таки чего-то не хватало, чтобы этот дом стал ее настоящим домом. Мебели было вполне достаточно, она была красива, изящна и подобрана по собственному вкусу, однако все здесь было какое-то чужое, не хватало связи с прошлым, романтики воспоминаний, радостных и печальных. Фыонг охватила глубокая грусть. Ведь жизнь ее могла сложиться совсем иначе! Ей казалось, что она безвозвратно потеряла, упустила свою жизнь, как опоздавший пассажир пропускает свой рейс.

Теперь, когда она обрела наконец столь желанную свободу, она не знала, что с ней делать! Фыонг сидела у окна и безучастно смотрела на улицу. Здесь у нее не было ни одного знакомого, и ей вдруг показалось, что ее прежняя жизнь осталась где-то далеко-далеко.

Решение созрело внезапно. Она подошла к новенькому трельяжу, привела себя в порядок, вышла на улицу и, подозвав рикшу, велела ехать на Корзиночную улицу.

Не доезжая до дома Ты, Фыонг, как и тогда, год назад, отпустила рикшу и пошла пешком. Она снова идет знакомой улицей! За этот год она успела сделаться женщиной вольного поведения. Теперь ее можно было назвать испорченной, хотя удовольствия в жизни она искала не так, как их ищут мужчины. Среди ее окружения так и не нашлось человека, которого она смогла бы полюбить. В течение всего этого суматошного, бестолкового года Фыонг ни разу не зашла к Ты, ни разу не дала о себе знать, а если и вспоминала о нем, то очень редко. Любовь Ты представлялась ей единственным огоньком, который еще теплился в ее неудачной жизни. Зачем она явилась сюда и чего, собственно, ждет от этой встречи? Какой-то внутренний голос говорил Фыонг: «Оставь его лучше в покое. Не причиняй ему страданий и не сжигай себя подобно мотыльку, летящему на огонь!» Но она не могла совладать с собой и продолжала идти. Ей казалось, если сейчас она не встретится с ним, они уже никогда в жизни больше не увидятся, а если даже увидятся, то разойдутся, как чужие.

Войдя в сырой, темный, пропахший помоями дворик, Фыонг остановилась перед крутой лестницей, чувствуя, что мужество изменяет ей. Еще не известно, дома ли Ты? И как он ее встретит?

Опираясь на шаткие железные перила, Фыонг поднялась на раскаленную от солнца крышу-терраску. Ты не было дома. Дверь оказалась запертой, и на ней мелом было написано: «Уехал работать. Ключ здесь». Стрелкой было указано место под балкой, где лежал ключ. Фыонг рассмеялась. Вот чудак!.. Она нашарила ключ, отперла дверь и вошла в комнату.

Все та же убогая комнатушка. Фыонг скользнула взглядом по топчану, заметила на столе глиняный горшок с кистями — как все это было знакомо. У изголовья топчана и во всех углах стояли картины и подрамники, покрытые толстым слоем пыли. Фыонг принялась перебирать их, с любопытством рассматривая новые, еще не известные ей работы. Особенно понравились ей пейзажи, сделанные на берегу широкой реки. Что же до портретов, то это были по большей части морщинистые старухи да оборванные мальчишки — чистильщики обуви или девочки, торгующие цветами на улицах. На одном из полотен была изображена обнаженная женщина. Она сидела на стуле, грустная, с опущенной головой. Фыонг отошла немного, чтобы получше рассмотреть ее, и подумала: «Если бы он изобразил меня, картина получилась бы совсем другой!..» В ней смутно шевельнулось желание запечатлеть свое стройное, красивое тело на фотографии или полотне, пока оно еще не утратило привлекательности. Может, предложить Ты нарисовать себя обнаженной? Тхань Тунг долго добивался этого, но она так и не согласилась. Не потому, что стеснялась. Просто уже тогда он был ей противен. Но согласится ли Ты? Да и сама она вряд ли сможет позировать ему обнаженной.

Пересмотрев картины, она аккуратно сложила их и вышла на терраску. Когда же он вернется? Солнечные лучи золотили неровно торчащие крыши старых домов. Фыонг вернулась в комнату, отыскала на столе клочок бумаги, карандаш и, собравшись с мыслями, стала писать:

«Здравствуй, Ты!

Приходила, но не застала тебя дома. Нашла ключ, посидела у тебя в комнате и решила оставить записку…»

Фыонг остановилась, задумчиво повертела карандаш, потом решительно сжала губы и быстро застрочила:

«…Хочу тебя видеть. У меня теперь отдельная квартира, так что нашей встрече никто не помешает. Мне почему-то немного боязно того момента, когда мы снова встретимся с тобой! Интересно, почему?

Оставляю свой адрес. Приходи сегодня вечером. Только прошу: не заставляй меня томиться в ожидании».

Она возвращалась домой в состоянии какого-то опьянения от совершенного ею поступка. Она не ожидала, что сумеет так быстро и смело решить все проблемы. Да, только так и нужно!

Сегодня ханойские улицы казались Фыонг какими-то странными, точно все, что она видела по дороге, происходило не рядом с нею, а где-то в ином мире. Она двигалась в толпе, не сознавая, куда идет, а когда очнулась, оказалась на берегу Озера Возвращенного Меча. В цветочном магазине она купила букет желтых пионов, а на Чангтиен кое-что из еды.

Дома Фыонг сняла верхнее платье, подобрала волосы и, засучив рукава, принялась за уборку: мыла, чистила, подметала, расставляла, развешивала. По лицу струился пот, ломило спину, но Фыонг не обращала внимания на усталость. Работая, она старалась представить себе, как произойдет их встреча, как он войдет, как они поздороваются, заговорят. От волнения у Фыонг пересохло в горле, а сердце билось так сильно, что она несколько раз присаживалась на стул.

Когда в комнате все было прибрано и застеленный белой скатертью стол был накрыт, Фыонг зажгла все лампы и несколько раз вышла из квартиры и вновь вошла в нее, придирчиво осматривая комнату, что-то переставляя, подправляя, пока не осталась довольна. Потом отправилась в ванную.

Холодные струи приятно освежили кожу, заставили быстрее бежать кровь, а мохнатое полотенце сняло остатки усталости. Зеркало отражало ее розовое, по-прежнему стройное тело. Оно стало, может быть, чуточку более округлым, но это только придало ему больше женственности. Фыонг внимательно разглядывала мягкую линию спины, длинные ноги. Да, тело у нее действительно великолепное. А что, не предложить ли в самом деле Ты писать ее обнаженной?

Приведя себя в порядок, Фыонг переменила платье и села к окну поджидать Ты.

Догорала вечерняя заря. Сквозь ветви деревьев из окна хорошо была видна улица. Сейчас она была пуста, лишь время от времени проезжал велосипедист или рикша. Нетерпение Фыонг росло. Если Ты прочел ее записку, то он должен был бы уже прийти. Она снова — в который уже раз — посмотрела на часы. Неужели Ты не придет? Может быть, он еще не вернулся? Стрелки часов подошли к половине седьмого, потом к семи. Стемнело, но Фыонг продолжала напряженно всматриваться в вечерний сумрак. Ожидание превратилось в пытку. Может быть, еще раз сходить к нему, узнать, в чем дело? А что, если он просто не захотел прийти? На нее вдруг нахлынуло глубокое безразличие. Она закрыла глаза. Но почему?.. Тоска! Боже, какая тоска!..

Легкий стук в дверь заставил Фыонг встрепенуться. Стук повторился. Фыонг открыла дверь и увидела на пороге дочь жильцов с первого этажа.

— Вам письмо…

Фыонг сразу догадалась, от кого оно, но постаралась не подать виду:

— Кто тебе его дал?

— Приехал дядя, попросил передать и сразу же уехал.

— Давно? Какой он?

— Я не знаю, к нему выходила мама.

Фыонг взяла со стола горсть конфет и сунула девочке в руку.

— Скажи маме спасибо.

Когда дверь за девочкой закрылась, Фыонг прошла в спальню, села на свою новую кровать, зажгла ночной светильник у изголовья и вскрыла конверт. В нем оказалась записка. Фыонг почувствовала такую слабость, что рука бессильно упала на колени. Но она собралась с силами и прочла карандашные строчки.

«Нет, Фыонг, так нельзя! Ведь тогда нам уже не вернуть прежних отношений. Всю жизнь мы будем вынуждены жить украдкой, прятаться от людских глаз, это отравит все! Я не выдержу этого, а тебе станет еще тяжелее. Раз уж так случилось, нам остается только издали следить за жизнью друг друга. Тогда, возможно, еще удастся сохранить то лучшее, что когда-то было у нас. Если, конечно, у тебя нет иных намерений. Сможешь ли ты бросить все, порвать со своей прошлой жизнью?..»

17

В полночь поднялся сильный ветер. Вначале едва слышно зашелестела листва на окутанных тьмой деревьях. Потом они точно вздрогнули и вдруг заходили, закачались, сгибаясь под мощными порывами северного ветра. Бились на столбах фонари, вырывая из темноты кусты.

Ты не спал. Он сидел за мольбертом и слушал, как за стеной неистовствует ветер. Ему казалось, что небо над Ханоем превратилось в бушующий океан. Сразу похолодало. Почувствовав озноб, Ты закутался в байковое одеяло и снова уселся за мольберт. Во рту от табака стояла горечь, но он машинально взял из полупустой пачки щепоть махорки, свернул самокрутку и закурил. Нет, в такую ночь ему не уснуть! Ты принес с террасы таганок, охапку бамбуковых щепок и разжег в углу очаг, чтобы как-нибудь согреться и вскипятить чайник.

В щели двери с воем врывался ветер, плясало, потрескивая, пламя. Ты устремил невидящий взгляд на пейзаж, который писал вчера на берегу Красной реки. Мысли в разгоряченном мозгу метались, словно табун сорвавшихся с привязи коней.

Хватит ли у тебя сил, Фыонг, чтобы покончить с прошлым? А почему бы и нет? Что, в сущности, связывает тебя с жизнью, которая давно уже стала ненавистна тебе? С человеком, которого ты сама презираешь? Почему красивая, умная, тонкая женщина должна влачить жизнь, полную фальши и грязи? Если отбросить мишуру внешнего благополучия, эта жизнь давно уже превратилась в жалкое существование. Ты стремишься обмануть себя, хочешь сделать забавой самое дорогое — любовь! К чему это, родная? Остановись, попробуй разорвать путы прошлого! Жалкие путы, которые удерживает только твой страх…

Ты застыл перед мольбертом. Перед ним рисовались радужные картины. Ему представлялось, как Фыонг поднимается по лестнице, раскрывает дверь и входит в его комнату, освещая ее чудесным светом. Она смеется, она зовет: «Родной мой, я решила, я иду с тобой!» О боже!..

Слава, деньги, общественное мнение… Все это пустое, никчемное, но как это отравляет душу, умерщвляет любовь! Презренное общество, пресмыкающееся перед богатством, общество, где есть достаток, но нет любви. В конечном счете женщина здесь вынуждена продаваться либо кому-то одному, по закону, либо любому, кто пожелает заплатить. Настанет ли время, когда женщина сможет выбрать себе друга жизни по любви?

И от него тоже требуют продавать себя, свое искусство, свою душу. Пойди он по пути Тхань Тунга, он давно бы имел все, что пожелает. Но он не захотел продавать свой талант, и теперь ему остается только одно — умирать с голоду. Его полотна так и останутся лежать здесь, пока не покроются плесенью. Любовь и творчество даются человеку в дар. Но в этом обществе и они сделались предметом купли и продажи!

У Ты разламывалась голова. Закутанный в байковое одеяло, он сидел перед мольбертом, лицо исказило страдание. Из-под крышки чайника шумно вырывался пар. В щель под дверью проникла мышь и остановилась, удивленная ярким светом. Сверкнув своими смышлеными, живыми глазками, она привычным путем отправилась к груде картин, стоявших у стены. Ты заварил чай, налил чашку и, грея об нее руки, подошел к мольберту. Хватит! Он не должен думать сейчас ни о чем, только писать! Вся беда в том, что у него просто нет таланта! Ты невольно вспомнил о последней выставке Тхань Тунга. Надо же дойти до такого падения! Гвоздем выставки были портреты императорской четы. И главным образом жены Бао Дая. Чувствовалось, что художник применил весь набор своих излюбленных приемов, стараясь изобразить красавицей августейшую особу. Тхань Тунг кичится этими картинами, пресса, конечно, превозносит их до небес. Подумать только, и с этим негодяем у Фыонг была связь!

…Пейзаж давался Ты легко, без особых мук и исканий. Как почти во всех его пейзажах, сюжет был прост: вид с дамбы на Красную реку. Все полотно было занято гладью воды блеклого кирпично-красного оттенка, в ней отражались свинцовый блеск зимнего неба, тяжелые облака. Вдали, на реке, маячил коричневый парус одинокой лодки, плывущей против течения. Вдоль противоположного берега протянулась зеленая полоса кукурузы, садов тутовника, а позади — узкая темно-коричневая лента еще не вспаханных полей, испещренных бамбуковыми изгородями. А дальше, над полями, высилась синяя цепь гор Тамдао, кое-где покрытая полосками тумана. Правый угол картины оставался незаконченным. В пойме он изобразил капоковое дерево, под которым две женщины увязывали на коромысла охапки скошенной травы.

Композиция картины была несложной. По существу, отрезок реки, избранный Ты, продиктовал и излюбленную им компоновку. Ты наклонился ближе к картине, чтобы рассмотреть горы. Он еще не был удовлетворен синим цветом, слишком легким, слишком «поэтичным». Ему хотелось найти более густой, тяжелый, даже мрачноватый оттенок, лишить горы их красивости и картинности. Ты стремился, чтобы горы на полотне были такими же реальными, грубыми, земными, какими они были в жизни, — горы с их деревьями на склонах, с их пернатым царством, с деревушками, населенными живыми людьми, со скалами, влажными от утренних туманов, залитыми лучами солнца и покрытыми пятнами теней. Ты терпеть не мог в живописи внешние эффекты, многозначительность, как правило скрывающую скудость мысли, подменяющую реальную картину жизни. Ведь каждый предмет живет своей конкретной неповторимой жизнью, и художник сможет почувствовать и изобразить все это лишь тогда, когда научится видеть, когда полюбит их больше своего искусства.

Так он сидел, пока не задремал, уронив голову на мольберт. Теперь только лампа бодрствовала в комнате художника, тускло освещая незавершенный пейзаж.

В тяжелой дреме Ты временами казалось, что кто-то ходил по комнате, касаясь его рукой, однако усталость и горечь переживаний так сковали Ты, что он не в состоянии был поднять веки, а потом и вовсе провалился в черную, бездонную пропасть сна.

В комнате была Бить. Она вошла босая, всклокоченная, с оторванным подолом и остановилась около Ты. Одеяло сползло на пол, в комнате стоял густой табачный дым. Бить присела на краешек топчана и долго сидела так, боясь пошевелиться. Потом подошла к Ты и осторожно накрыла его одеялом.

За окном было темно, тянуло прохладой. Ветер утих, и заморосил дождь. Внизу, у соседей, часы пробили два. Бить поежилась в своем легком стареньком платье, потом сбросила его и, сняв со стены зеркало, села возле чуть теплившегося очага, прислонившись к стене. Из зеркала на нее смотрели покрасневшие глаза, остатки румян и пудры размазаны слезами, плотно сжатые губы еще хранили следы помады. Нижняя губа припухла, на подбородке запеклись струйки крови.

— Пусть будут прокляты ваши предки! — с ненавистью прошептала девушка, откладывая зеркало.

Откинув упавшую на лоб прядь, она провела рукой по влажным волосам, от ладони пахло вином и рыбным соусом. Девушка разрыдалась.

А Ты по-прежнему спал, не ведая о том, что происходит у него в комнате.

Стало холоднее. Бить сняла с вешалки рабочий халат Ты и натянула на себя. Что толку плакать! Надо вымыть голову. Она принесла с террасы воды, подбросила в очаг дров и поставила воду на огонь. Яркий свет ничем не защищенной лампочки нестерпимо резал глаза, Бить обернула ее газетой и, обхватив руками колени, села у очага, неотрывно глядя на пляшущие языки пламени, бросавшие розовый отсвет в угол комнаты. Отвратительные картины этой ночи ожили в ее памяти, и к горлу снова подступила горечь. Она сегодня чуть не покончила с собой. Конечно, проститутке нечего сетовать на позор, но то, что нынче проделала с ней эта сволочь, омерзительно! Бить и раньше знала, что богатые и знатные клиенты, как правило, самые жестокие и подлые. Большинство годились ей в отцы. Когда они одеты — еще терпимо, а разденутся — от гадливости мороз подирает. У одного жиры висят, как у перекормленного борова; другой — скелет, обтянутый дряблой кожей, а изо рта — смрад от опиума и водки. На молоденьких они набрасываются, точно хищники на свежее мясо. А когда насытятся, начинают издеваться. Бить крепко зажмурила глаза, спрятала лицо в ладони, стараясь избавиться от омерзительных видений. «Пусть будут прокляты все ваши предки!» — в исступлении твердила она. Вначале, когда они вошли, степенные, разодетые, Бить даже оробела. А через час все эти благородные господа превратились в грязных животных! Голые, горланя и дрыгая ногами, топтали на столе посуду, ползали на четвереньках по полу… Она вспомнила этого типа с усиками, вспомнила, как от внезапно нахлынувшей ненависти потемнело в глазах, как, не успев подумать, она плюнула в эту мерзкую рожу, а потом как была, полуодетая, босиком, выскочила на улицу и бродила по темным переулкам, словно помешанная. И еще вспомнила, как она плакала под деревом, а когда поднялась с земли, первое, что она увидела, была темная гладь озера, в которой тускло отражались фонари. Черная, холодная вода точно магнитом тянула к себе, хотелось погрузиться в нее, идти, пока вода не сомкнется над головой. И тогда исчезнет все — страдания, позор, унижения…

Бить открыла влажные от слез глаза. Перед ней на таганке кипела вода. Не сидеть бы ей здесь сейчас, если бы не старый рабочий, случайно оказавшийся поблизости в тот момент…

Скинув халат, Бить вынесла котел на террасу и долго мылась прямо под дождем. Горячая вода согрела и успокоила девушку. В комнате она расчесала волосы и стала рассматривать синяк под глазом. Теперь в зеркале отражалась не размалеванная маска уличной проститутки, а милое девичье лицо, В мокрой нижней рубашке ее знобило, но, чтобы переодеться, пришлось бы спуститься вниз и разбудить своих, а этого ей не хотелось. Бить достала из платяного шкафа рубашку и синие брюки Ты и выбежала на террасу переодеться. Войдя в комнату и взглянув в зеркало, она весело рассмеялась. Ей захотелось есть. В тумбочке Бить отыскала немного риса и принялась варить похлебку. Когда похлебка закипела, проснулся хозяин.

Ты с трудом открыл отяжелевшие веки. Он хотел было встать и перейти на топчан, как вдруг увидел, что в углу, у очага, кто-то сидит. Вначале ему показалось, что это какой-то мужчина небольшого роста, но, присмотревшись, увидел откинутые назад длинные волосы и стройную шею…

— Кто здесь?

Бить вздрогнула и испуганно обернулась.

— Бить? — Ты поднялся со стула, разглядывая странный наряд девушки.

— Я!.. Вот похлебку варю…

Бить смущенно улыбалась, не спуская с Ты тревожного вопросительного взгляда.

Заметив ее замешательство, Ты сдержал недовольство.

Он вытер мокрым полотенцем лицо, чтобы окончательно прогнать сон, и бормотал:

— Однако ты…

Бить поняла, что на этот раз непрошеное вторжение сошло ей с рук.

— Иди погрейся. Похлебка скоро будет готова.

Ты подошел к очагу.

— Ба! Да ты еще и в мою рубашку вырядилась!

Он придвинулся поближе к огню и внимательно посмотрел на девушку:

— А что с лицом, ушиблась?

— Они отделали! — Бить отвернулась, схватила косынку и повязала ее, прикрыв распухшую щеку.

В комнате вкусно пахло вареным рисом. Девушка сняла крышку и воскликнула:

— Вот и готово! Сейчас поедим.

Бить достала из тумбочки миски, ложки, завернутую в газету соль, сняла с таганка котелок и разлила похлебку.

— А ведь и верно, я не ужинал! От голода живот подвело, — признался Ты, принимая у нее миску.

— Бедняжка! И чего ради ты моришь себя?

— А это не твое дело! — отрезал Ты и тут же шутливо добавил, чтобы сгладить невольную резкость: — Наверное, привык.

Оба проголодались, ели шумно, торопливо, точно наперегонки. Неожиданно Бить взглянула на Ты и залилась смехом. Тот в недоумении посмотрел на девушку, но она смеялась так заразительно, что он не выдержал и тоже расхохотался.

— Ну ладно, ешь! Тебе смешно, что я на похлебку набросился?

— Нет. — Бить покачала головой. — Я подумала, что во всем мире не найти, наверное, человека добрее тебя. И мне почему-то стало весело.

— Не выдумывай! Добавь-ка лучше мне еще.

— Правда, не найти! — радостно сказала Бить и вспыхнула.

Ее блестящие черные глаза потемнели, сделались как будто бы глубже — перед Ты сидела веселая, славная девушка. Ты невольно задержал на ней удивленный взгляд. Бить почувствовала это, и улыбка заиграла на ее губах.

— Ешь на здоровье! — Она протянула миску, стараясь скрыть смущение.

Взгляд Ты упал на синяк.

— Как же это тебя побили?

— Да так вот и побили! Еще и платье разорвали, и вином всю облили.

В голосе Бить прозвучало раздражение, и Ты, почувствовав неловкость, не решился продолжать расспросы. Они молча доели похлебку, не зная, о чем говорить. Ты подошел к картине, сделав вид, будто его что-то заинтересовало.

— Ладно, пора спать, — сказал он наконец. — Сейчас, наверное, уже часа три. Мне рано вставать. Возьми это одеяло и ложись на топчане, а мне оставь циновку, я лягу на полу.

Захватив циновку и второе одеяло, Ты ушел в угол комнаты и улегся там, поджав под себя ноги. Он видел, как Бить выключила свет, в темноте осторожно прошла к топчану и тихо легла.

Бить укрылась с головой и лежала, боясь пошевелиться. По лицу ее катились слезы: она уже и не помнит, когда с ней обращались, как с порядочной женщиной…

Ты проснулся рано. Утро выдалось холодное, пожалуй, еще холоднее ночи. Он сел на циновке и бросил взгляд на топчан. Бить лежала неподвижно, лицом к стене, свернувшись под одеялом. Тонкое одеяло не только не скрывало, но, казалось, подчеркивало мягкую линию тела. Ты улыбнулся: он уже так давно привык жить бобылем, что женская фигура на топчане представлялась ему нереальной, точно сошедшей с полотна. Ты тихонько вышел на терраску. Дождь кончился, но в воздухе еще висела дождевая пыль. Впрочем, это не помешает ему работать. Сегодня он должен закончить картину. Ты умылся, надел теплую нижнюю рубашку и, захватив мольберт и сверток с кистями, вышел из дому, осторожно прикрыв дверь.

Пока он привязывал сверток и мольберт к багажнику велосипеда, который стоял обычно внизу, у прачки, с улицы вбежал ее сын.

— Мама, Глухая умерла! — взволнованно сообщил он и тут же выскочил на улицу.

Ты, ведя рядом с собой велосипед, пошел за ним следом.

На тротуаре, против авторемонтной мастерской, где обычно сидела старушка, торговавшая бананами и зеленым чаем, собралась толпа. У старушки давно не осталось никого из родственников, а все ее имущество состояло из старой бамбуковой скамьи, широкой деревянной лавки, глиняного котла для заварки чая и нескольких выщербленных чашек. Ночевала она в большой бетонной трубе, за ненадобностью неизвестно когда брошенной на улице рабочими управления коммунальных работ. С утра до ночи просиживала старушка у стены, черной от угольной пыли, предлагая чай рабочим мастерской и возчикам, проезжавшим мимо с ручными тележками и повозками, запряженными быками. Поздно вечером она брела к своей бетонной трубе и долго заворачивалась в мешковину, устраиваясь на ночь. Старушка была туга на ухо, почему ее и прозвали Глухой. Ее хорошо знали мальчишки всей улицы, собиравшиеся вечерами под фонарем около ее скамейки, на которой всегда были разложены бананы — лакомство, которым не часто баловали их родители. Ребята боялись Глухую, потому что дома их обычно пугали: «Будешь плакать — отдам Глухой!» — а взрослые жалели ее и время от времени совали ей несколько су. Под Новый год кто-нибудь обязательно приносил ей кусок праздничного пудинга или чашку риса. Чаще же эту тихую, похожую на тень старую женщину просто не замечали. И вот холодный ветер этой ночи унес с собой Глухую, наконец-то она навсегда избавилась от непогоды и от голода!

Через плечи и головы людей, столпившихся возле трубы, Ты увидел Глухую. Она лежала худая, высохшая, покрытая мешковиной, и казалось, что это просто куча тряпья, из-под которого порывы ветра вздымали пряди спутанных седых волос.

18

Ты добрался до места довольно поздно: пришлось ехать больше десяти километров против сильного порывистого ветра, который едва не сбрасывал его с дамбы. Прислонив свой видавший виды велосипед к стволу терминалии, Ты облегченно перевел дух и присел отдохнуть. Он окинул взглядом знакомую панораму и чуть не подскочил: северный ветер добавил к его картине как раз то, чего ей недоставало! По небу, обгоняя друг друга, неслись тяжелые свинцовые тучи. Они ползли откуда-то из-за горизонта, со стороны горной цепи, и заполонили все небо, недобрые, мрачные, затаившие угрозу. Под облаками носилась разметанная ветром стая птиц, старый капок, словно живой, яростно раскачивался под порывами ветра, а волны на реке довершали тревожную картину. Сквозь тучи пробивался удивительный трепетный свет, придававший пейзажу странную призрачность, словно картина эта появилась лишь на миг и, как только свет погаснет, она навсегда исчезнет вместе с ним. По вспаханной земле ползли слабые солнечные блики. Ветер то свистел, то завывал, над головой неумолчно шумели сухие листья, кое-где еще уцелевшие на ветвях терминалии, и в душе поднималось острое, мучительное чувство тревоги, любви и жалости к этой земле, которая раскинулась перед его взором.

Только сейчас он понял, как нужно переделать картину. Он расположился слишком близко к реке. Следует выбрать другое место — дальше и выше, как если бы панорама открывалась с высокого холма. И эмоционально тоже следует подняться выше. Да, он изменит композицию и построит картину на косых линиях: наискось поплывут облака и потечет река, косыми будут и линии гор. На горизонте вода должна почти сливаться с небом, и волны, постепенно увеличиваясь, будут набегать на зрителя. Капок он уменьшит, отодвинет, чтобы тот сливался с ландшафтом, а не маячил сам по себе в углу картины. Под деревом на желтеющем лугу он поместит мальчика с буйволом — он будет собирать пожелтевшие листья. По колориту картина должна быть выдержана в строгих тонах, и это сделает ее глубже, сильнее, эмоциональнее.

Ты поспешно развязал сверток, достал кисти, краски, установил мольберт и стал покрывать белилами капоковое дерево в углу холста. Работа так захватила его, что у него пересохло в горле, но рука и глаз продолжали действовать методично и четко. С каждым новым мазком картина преображалась. Ты вкладывал в нее все свои чувства. Наконец усталость взяла верх, он отступил на шаг и стал внимательно рассматривать полотно. Он назовет ее «Северный ветер»!

Ты присел на складной стул и закурил, поглядывая на крытый соломой домик у дамбы, утонувший в банановых зарослях. Отдыхая, он всегда с интересом наблюдал за его обитателями. Хозяева, муж и жена, уходили с утра в поле, и в доме оставался только мальчик лет четырех, одетый в короткую рубашонку, не прикрывавшую разбитых параличом ног, сухих и тонких, как бамбуковые жердочки. Увечье не мешало мальчику передвигаться, опираясь на руки, по земляному приступку и играть с маленьким щенком — единственным его товарищем. Вот и сейчас малыш открыл дверь и, ухватившись за высокий порог, пытался перекинуть через него тело. Он напрягал все силы, срывался и снова лез на злосчастный порог, пока наконец ему не удалось лечь на него животом. Он немного полежал неподвижно, уткнувшись лицом в землю, видно отдыхал, затем рукой перебросил через порог одну, а за ней и другую ногу. Оказавшись на приступке, он подполз к его краю, чтобы справить нужду. Ты решил, что теперь мальчишка останется играть перед домом, но тот подполз к порогу и, с таким же трудом преодолев его, скрылся в доме. Через некоторое время он опять появился в дверях. Теперь он полз, опираясь о землю одной рукой, а в другой держал небольшую табуретку. С отчаянным напряжением и поразительным терпением он вновь перевалил через порог, перетащил табуретку, подполз к краю приступка, установил табуретку, взобрался на нее и, успокоившись наконец, стал разглядывать двор и сад.

Ты следил за каждым движением мальчика. Какие же муки дано вынести человеку и как велики должны быть его силы, раз он способен их преодолевать! Вправе ли он, Ты, жаловаться на свою жизнь, если этот вот малыш со дня рождения терпит такое!

Ты подошел к мольберту и взялся за кисть. Он старался подобрать наиболее верные краски для гор. Внезапно со стороны Ханоя донесся тревожный вой сирены, однако, занятый работой, Ты не обратил на него внимания. Звук то ослабевал, приглушенный ветром, то вновь нарастал. Ты посмотрел на город, видневшийся на горизонте, и прислушался. Голоса нескольких сирен слились в один тоскливый звук. Что же там могло случиться, недоумевал Ты и вдруг догадался — воздушная тревога!

Перестали бомбить японцы, так теперь навязались американцы! Черт бы их всех побрал! Ему нужно закончить картину! Он хотел заставить себя сосредоточиться на работе, однако это ему не удалось. Глаза и руки были прикованы к полотну, а мысли заняты другим. Жизнь стала трудной, скоро не на что будет жить. Последнее время картины удавалось сбывать только благодаря Тоану, который подыскивал ему покупателей. То хозяин кафетерия купит, то какой-нибудь брадобрей для витрины, то врач, то чиновник, решивший обставить свой дом во французском стиле. Но теперь, если бомбы снова посыплются на головы, как это было перед вторжением японцев, то и этот скудный источник наверняка исчезнет. Чем жить тогда? Может быть, взяться за портреты стариков, которые внуки и правнуки ставят на семейные алтари? Если повезет, за каждый такой портрет можно выручить донг, а то и два. Так или иначе, а зарабатывать на жизнь он будет живописью, и только живописью! В конце концов, все, что ему нужно, — это есть раза два в день и изредка писать для души… Ирония судьбы заключается в том, что Ты любит писать бедняков, ему они больше по душе, но им его картины не нужны. Ни глухая старуха, которая умерла сегодня ночью, ни калека-мальчик никогда не смогут наслаждаться его живописью. В конечном итоге картины, где выражены самые сокровенные его мысли, самые мучительные поиски и душевные терзания, станут никчемными безделушками в какой-нибудь лавке или гостиной чванливого чиновника! Ведь, кроме Ву и Тоана, пожалуй, только Бить видела его полотна. Вспомнив о Бить и об их ночной трапезе, Ты рассмеялся и снова, как и в ту ночь, почувствовал какое-то смущение. Бить давно уже не заходила к нему. Летом, когда умер ее отец, Ты дал ей несколько донгов, а потом все никак не мог выбрать время заглянуть к ним, узнать, как они живут. Иногда он встречал Бить на улице и замечал, что девушка держится развязно, а его как будто бы старается избегать. Он, конечно, понимал, что нужда заставила Бить заниматься позорным ремеслом, ведь ей надо прокормить двух малышей и дать возможность младшей сестре закончить обучение в обувной мастерской.

Картина была почти готова, оставалось только дописать кусочек песчаной отмели. Ты вздохнул и отложил кисть. Ладно, придется завтра приехать еще раз. Теперь, когда работа над картиной подходила к концу, ему не хотелось спешить, он нарочно растягивал удовольствие, словно со стороны наблюдая, как с последними мазками рождается еще одно творение рук человеческих. Внезапно Ты вспомнил о записке Фыонг, и его пронзила щемящая тоска. Он вынул записку из нагрудного кармана и перечитал ее. Нет, Фыонг уже никогда больше не придет к нему! Ты знал, что она его любит, но что это за счастье, если оно вымолено, украдено у судьбы! Разве можно вернуть прошлое? Нет, прошлого не вернуть, но как жаль того, что навсегда исчезло!

Сгустились сумерки. Ты, голодный и усталый, поднимался к себе по крутой лестнице. В комнате он заметил свет. Уж не Тоан ли пришел? А может быть, это Фыонг? Или… Ты снова охватило странное волнение, и он невольно улыбнулся, когда, ступив на площадку лестницы, увидел в открытую дверь склонившуюся над таганком Бить. На душе сразу стало спокойно и радостно.

Сегодня Бить была одета в черные шаровары и байковую кофту, как и все девушки в округе. Заслышав его шаги, она подняла голову, взглянула на него и, ничего не сказав, снова стала смотреть на таганок. Ты поставил мольберт в угол и улыбнулся, заметив на столе заботливо расставленные пиалу, палочки, тарелку с овощами, два вареных яйца и чашечку с рыбным соусом. Он молча вышел на террасу, умылся и, уже вытираясь, спросил:

— Я смотрю, ты уже накрыла. А почему только на одного?

— Я поела с ребятами.

Как только Ты сел, Бить сняла с таганка котелок и поставила на угол стола. Ты протянул ей пиалу.

— Ты меня не прогонишь? — спросила она нерешительно, подсаживаясь к столу.

— С чего ты взяла?

Ты улыбнулся. Странное волнение, овладевшее им, не отпускало, и, чтобы скрыть его, он как можно непринужденней спросил:

— Тревоги не испугалась? Нет? Да ты, оказывается, смелая! Слышала, Глухая умерла?

В ответ Бить не произнесла ни звука, только кивала или молча качала головой. А Ты с аппетитом уплетая ужин. Оглядевшись, он заметил, что комната тщательно прибрана. Бить, освещенная ярким светом лампы, сидела очень близко… Ты рассмотрел и волнистую прядку у виска, и маленькое ухо, и шею, высокую, стройную. Синяк на щеке был уже не так заметен, а сама Бить казалась сегодня проще, естественнее. Прямой нос, как черенок пальмового листа, умные глаза, а чуть заметные складочки у рта придают лицу смелое и озорное и в то же время милое выражение. Бить смущенно улыбнулась, чувствуя на себе его пристальный взгляд. «Я нравлюсь тебе? Это для тебя я стала такой!»

Покончив с ужином, Ты поставил на мольберт, поближе к свету, свою новую картину и подозвал Бить:

— Ну как? Нравится тебе этот пейзаж? Только говори честно, нравится или нет.

— Мне нравится мальчик с буйволом. И лодка.

— А облака, а горы?

— Тоже. Мне вообще такие картины нравятся. А вот на тех женщин посмотришь — страх берет! — Бить кивнула на картины, стоявшие в углу комнаты.

— Так ты уже успела их пересмотреть?

— Да.

— Ну, расскажи, что ты думаешь об этой картине?

Бить смущенно улыбнулась:

— Река красивая, просторная, здесь будто ждешь паром на берегу. В нашем уезде, на переправе Миа, есть очень похожее место. И такой же большой капок растет.

— Пожалуй, ты понимаешь пейзаж куда вернее, чем вся свора критиков, что пишут в газетах.

— Скажешь тоже!

— Я правду говорю! Они видят картины не столько глазами, сколько языком. Языком, привыкшим к вкусу подачек и к лести.

Бить ничего не поняла, но слова Ты показались ей такими забавными, что она рассмеялась. Он улыбнулся: «Нет, я на верном пути!»

— Ладно. Надо завесить лампочку, а то оштрафуют. На улице уже везде синие фонари повесили.

Он взобрался на стол, свернул из газеты колпак, прикрыл им лампу. Бить убрала посуду, поставила на таганок чайник и, присев у очага, стала разжигать огонь.

В полумраке комнаты светилось лишь небольшое желтое пятно — свет лампы, падавший на стол. Ты присел рядом с Бить у очага. Оба молчали, наблюдая, как с треском разгораются дрова. Бить сидела, опустив голову. Отблески пламени падали на гладкие волосы, на стройную шею девушки, Бить словно замерла в тревожном ожидании. Ты взял ее за руку. Воспоминание о Фыонг внезапно тупой болью отозвалось в нем. Не отнимая руки, Бить повернулась к Ты. Уголки ее губ дрожали.

— Все будет, как ты захочешь. Если не прогонишь, я останусь с тобой. Надоем — скажи только слово, и я уйду. Но прошу тебя, не презирай, не мучай, не бей меня…

По щеке девушки скатилась слеза. Ты отвернулся, не зная, что сказать ей, и стал смотреть на пляшущие языки пламени. В его груди поднялась, разрастаясь, теплая волна. Она смыла все его давние обиды и сомнения, растопила леденящее чувство унижения, одиночества и бессилия. Как все странно! Вот рядом с ним сидит человек, который добровольно отдает ему всего себя, и две жизни, не имевшие до сих пор ничего общего, сольются в одну. Нет, Бить, это не я, а ты пожалела меня, это я должен благодарить! Он прижал ладонь девушки к своему лицу…

Так они сидели у огня, пока надсадный вой сирены не разорвал тишину. Опять тревога! Вой сирены то усиливался, то ослабевал, казалось, ему не будет конца. Когда он стих, с улицы донесся шум и тревожные голоса. Бить заварила чай и на всякий случай притушила головешки. Ты выключил свет, и теперь только угли тускло мерцали в темноте, быстро покрываясь пеплом. Наконец и они погасли. Шум на улице постепенно стих, один лишь ветер свистел за стеной и хлопал створками дверей. Ты вдруг почувствовал на лице легкое прикосновение волос. Теплые руки обняли его за шею, и нежные, солоноватые от слез губы приникли к его губам…

19

Наступили холода. Кам медленно катит свои мутно-желтые воды. По реке идет катер, оглашая воздух прерывистыми гудками. За ним, покачиваясь и оставляя позади радужные пятна, тащатся баржи с углем. Вечереет. Порт безлюден, давно забыты кипучие будни довоенного времени. Лишь какие-то покрытые грязью и мазутом изможденные люди бродят по колено в зловонной воде, вытекающей из разверстых пастей канализационных труб, в надежде выловить там что-нибудь съедобное. Под терминалами, обхватив руками колени, сидят мальчишки и тусклыми от голода глазами смотрят на японского солдата, который маячит за колючей проволокой у сторожевой вышки, охраняя дорогу, ведущую в порт. Вдали, над цементным заводом, плывут клубы дыма.

Скоро настанет час фабричной смены, значит, можно передохнуть от воздушных тревог, которые порядком надоели всем. Последнюю неделю сирены выли по нескольку раз в день, но налетов не было, изредка появлялись японские самолеты — и только. Один раз, правда, по двум самолетам, пролетевшим на большой скорости, стали бить зенитки. Говорили, что самолеты были японские, а французы будто бы сделали вид, что обознались, и принялись палить по ним из зениток. К счастью или несчастью, не попали.

Вооруженные японские солдаты невозмутимо вышагивали за колючей проволокой. К причалу у моста Нгы подошло французское военное судно. Едва оно бросило якорь, на палубу высыпали матросы, они спустились по трапу и столпились у причала. Вдруг со стороны моря послышался низкий нарастающий гул. Кто-то испуганно крикнул: «Самолеты!» Истошно взвыла и тут же смолкла городская сирена. Люди на причале беспомощно озирались по сторонам. Наконец, словно опомнившись, загрохотали зенитки, небо запестрело клубами взрывов, похожих на причудливые цветы. Из-за облаков выпрыгнула стая двухмоторных самолетов. Звеньями, по три в каждом, они угрожающе надвигались на город.

От самолетов отделились и понеслись к земле страшные черные точки. Сверкнуло пламя, загрохотали оглушительные взрывы, и в порт будто ворвался смерч, взметнувший тучи пыли, комья земли, едкую гарь и пламя, он взлетел в небо и, осев, похоронил все живое.

Не успела отгреметь первая волна взрывов, как сквозь лающий грохот зениток снова прорвался низкий, леденящий душу звук, и глухие раскаты взрывов донеслись теперь уже со стороны реки Хали.

Самолеты сделали круг, развернулись и ушли в сторону моря, мгновенно растворившись в предвечерней мгле. Небо над рекой Кам, как раз в районе густонаселенных жилых кварталов, заволокло дымом пожаров, которые быстро распространялись по городу. А позади порта продолжали грохотать взрывы, сверкало пламя и черные клубы дыма зловещей завесой затягивали небо.

При первых же выстрелах зениток Ан схватила свою кошелку и вместе со всеми выскочила из мастерской, не обращая внимания на негодующие крики хозяина.

Зенитная канонада усиливалась, и гул самолетов слышался уже совсем близко. Мимо, не переставая сигналить, промчалась машина. Ан сбросила деревянные сандалии, чтобы удобнее было бежать, и тут же ее увлек поток людей, которые выскакивали из домов и переулков и устремлялись к французскому кладбищу близ протестантской церкви — там были вырыты траншеи. Ан торопливо спрыгнула в траншею. «Бомбы сбросили!» — догадалась она, увидев, как что-то посыпалось из самолетов.

Черные точки наискось понеслись к земле, и Ан, скорчившейся в узкой щели траншеи, показалось, что они летят прямо на нее. Она зажмурилась, все ее существо острой болью пронзила одна только мысль: «Сын!»

Тротуары и мостовые были заполнены бегущими людьми. Они метались в поисках укрытия. В Хайфоне, который уже испытал перед приходом японцев ужас бомбежки, убежища были построены только при французских учреждениях и на частных виллах. Их строили основательно, настоящие крепости из железобетона и латерита. Остальное же население вынуждено было довольствоваться неглубокими земляными щелями в скверах и на пустырях. За ними никто не следил, от дождя и ветра они обваливались и наполнялись водой, и теперь обезумевшие от страха люди метались по улицам, не зная, где укрыться.

— Бо-о-омбы! Бомбы летят! — исступленно закричал рядом с Ан пожилой мужчина в шляпе. Внезапно он выскочил из траншеи и бросился бежать. Какие-то люди пытались втиснуться в забитую до отказа траншею. Землю потряс страшный взрыв. Все заволокло черным удушливым дымом.

Наступила тишина, но в ушах у Ан все еще болью отдавался тяжелый гул, и ломило голову. Она осторожно выглянула из траншеи. В нескольких шагах, поджав под себя ноги, ничком лежал тот мужчина. Голова — как была, в шляпе, — откатилась в сторону. От стены горящего трехэтажного здания аптеки для европейцев медленно отваливались огромные куски. Соседние дома уже превратились в груды развалин, над которыми висело облако белой пыли. Валялись срезанные осколками ветки, висели оборванные провода. На тротуарах, на мостовой — всюду лежали люди, не то убитые, не то раненые. Ан похолодела: «О небо! Что с Чунгом и Соном?»

Над головой снова послышался гул бомбардировщиков, похожий на раскаты грома. Ан бросилась на дно траншеи. На этот раз самолеты летели ниже. Серые машины одна за другой проносились над траншеями и исчезали за высоким зданием банка. Через мгновение раздались глухие взрывы где-то у моста через Хали.

Наконец все стихло. Ан, не выпуская из рук смятую кошелку, выбралась из траншеи. «Скорее домой! Если хоть одна бомба попала в наш квартал — мои погибли! В пожар оттуда не выберешься».

Из переулка Ан выбежала на улицу, заваленную обломками кирпича, штукатурки, досок, кусками искореженного железа. Пламенем были объяты аптека и соседние дома, потом огонь перекинулся на сухие ветки огромной терминалии, и она вспыхнула гигантским факелом.

Против входной арки протестантской церкви, тоже пострадавшей от взрывной волны, под деревом лежал пожилой мужчина и громко стонал. Заметив Ан, он поднял на нее умоляющий взгляд:

— Девушка, помоги мне сесть!

Ан приподняла его и прислонила к дереву. Мужчина тяжело дышал, по лицу текла кровь. Ан растерянно оглядывалась, не зная, чем ему помочь, и вдруг заметила подъехавшую к перекрестку санитарную машину.

— Вы сможете идти?

Мужчина покачал головой.

— Взгляни, куда угодило… — Он поднес руку к голове. — Вот! Дыра в полпальца.

Ан оторвала широкую полосу от подола и, как могла, перевязала рану. Кровь тут же пропитала ткань, ладони Ан стали липкими.

— Потерпите немного, я сейчас позову людей, и вас отнесут в санитарную машину.

На дороге она увидела полуобгоревший труп, от него несло запахом паленого мяса. У Ан потемнело в глазах, снова болью пронзила мысль о детях. Она подбежала к санитару, рассказала, где лежит раненый, а сама бросилась домой, с трудом пробираясь сквозь хаос развалин.

Когда Ан выбралась наконец из района бомбежки и увидела, что остальные улицы не тронуты, у нее отлегло от души. А позади, за портом, полыхал пожар.

— Нефтехранилище взлетело на воздух! Район Хали сровняли с землей! — услышала Ан в толпе.

Она пыталась разузнать, уцелел ли их переулок, но люди только пожимали плечами. А когда кто-то сказал ей, что район Анзыонг не пострадал, Ан успокоилась.

Почти совсем стемнело. Света не зажигали, а если где-нибудь горела лампочка, то только синего цвета. Жители выносили из домов скарб, грузили на тележки, видимо готовились бежать из города.

Миновав мост через Лап, Ан наконец вздохнула с облегчением. Вот и дом. В окне горел свет. С Чунгом сидел кто-то из соседей, наверное Тощая Хай. Ан вбежала в дом, схватила сына, прижала к себе. По щекам ее катились слезы.

— А Сон побежал тебя искать! — рассказывала Тощая Хай. — Я говорила ему, чтобы не ходил, но он так беспокоился, что не мог усидеть на месте.

Ан все еще не могла прийти в себя после всего пережитого. Укрытый одеялом Чунг спал на топчане, они с Соном, давно уже вернувшимся, сели поужинать, но ей до сих пор не верилось, что дома все в порядке. Подумать страшно, что было бы сейчас с этими детьми, если бы ее убило! Рис комом застревал у нее в горле, едва она вспоминала того мужчину в шляпе. А ведь у него тоже, наверное, есть семья, жена, дети… Каково им сейчас? Такое горе!

— Полицейских сколько нагнали! — возбужденно говорил Сон. — Даже французские петухи явились. Я дошел до твоей мастерской, там — одни развалины. Говорят, многих засыпало, до сих пор откапывают.

— Вот беда! Наверное, и Тхай Лай погиб! Он так дрожал за свое добро, наверняка не успел выскочить.

— Один петух дал мне по уху. Тоже еще, воображают! Говорят, больше всего людей погибло в Хали. Я слышал, там уже несколько сот убитых подобрали и еще находят. А зачем они бомбили тот район? Там же ничего нет, кроме публичных домов!

— Им наплевать, лишь бы сбросить свои бомбы!

— Подложить тебе еще рису?

— Ешь сам, мне сейчас не до еды. В этом месяце хозяин не заплатил мне еще ни донга. Выходит, пропали деньги. Сколько мне пришлось побегать, пока нашла эту мастерскую. И хозяин оказался порядочным человеком. Так вот, на тебе! Хорошо еще хоть живы остались! Я уж и не надеялась увидеть вас.

Ан перевела взгляд на спящего сына. Как трогательно видеть эти сжатые в кулаки ручонки! У Ан потеплело на душе. Она взяла в руки пухлую детскую ручку и поднесла к губам. Малыш даже не пошевелился. Этот рот, этот подбородок, как они напоминали ей Кхака!

— У нас рис кончается, — напомнил Сон. — Дай денег, я выкуплю все, что еще осталось по карточкам. А то мыло уже пропало.

С некоторых пор хозяйством стал ведать Сон.

— Вот что я думаю, Сон: отвезу-ка я тебя с Чунгом в Тхюингуен, к бабушке.

— И сама там останешься?

— А кто же будет деньги на жизнь зарабатывать?

— Нас и так только двое, а ты еще хочешь жить врозь. И сама по Чунгу скучать будешь.

— Придется потерпеть. К счастью, отсюда недалеко, постараюсь почаще приезжать к вам. А ты будешь помогать бабушке и присматривать за Чунгом. Может быть, удастся тебя там и в школу устроить.

— Хватит с меня школы. Лучше уж ремеслу учиться, пойду работать, тебе буду помогать.

— Ты только возражать умеешь! Вот я осталась недоучкой, видишь, как теперь маюсь! Тебе немного уже осталось, выучишься — и работу легче будет найти.

Послышался осторожный стук в дверь. Сестра и брат переглянулись. Сон вскочил и побежал открывать. На пороге стоял мужчина в старом ноне. Как только он вошел, Сон тут же задвинул засов.

— Дядюшка Ман! — воскликнула Ан, с трудом узнав старого рабочего. — Столько времени вас не было!

— В доме, кроме вас, есть кто-нибудь? — тихо спросил старый Ман.

— Никого. Садитесь сюда, я сейчас приготовлю вам поесть.

— Ну-ка, сынок, похозяйничай лучше ты на кухне, — попросил Ман и сделал ему знак: «Осторожней, чтобы соседи не слышали».

Сон понимающе кивнул и вышел на кухню.

— Как малыш растет? — Ман подошел к спящему Чунгу. — Очень на отца стал похож… От Кхака ничего нет?

— Ничего, дядюшка.

Ман почувствовал на себе ее пристальный взгляд и поспешно отвернулся.

— Да… Кругом война, все связи прерваны. А из Африки путь немалый!..

Он вынул из нагрудного кармана табак и поискал глазами курительный прибор. Не найдя его, скрутил из табака шарик и стал курить, приспособив пустую спичечную коробку.

— Сегодня во время бомбежки я был на том берегу, у причала Бинь, оттуда было видно все как на ладони. Когда увидел развалины твоей мастерской, я так и обмер: что там, думаю, с ней? Сразу после налета решил пойти разузнать о тебе, да переправу закрыли. И только когда стемнело, удалось упросить лодочника, чтоб перевез. Счастье, что все обошлось благополучно!

— Еще какое счастье! — согласилась Ан, разливая чай. — Я уж и не думала, что останусь жива.

— Боюсь, Хайфону еще достанется — задумчиво заметил Ман и снова закурил.

— Вы, конечно, у нас ночуете?

— Завтра утром мне нужно рано уйти. У вас здесь как, спокойно?

— Несколько месяцев уже не наведывались.

На изможденном лице Мана промелькнула улыбка.

— Вчера натерпелся я страху. Подхожу, как условились, к дому одного товарища, смотрю, дочка его стоит, а рядом какой-то человек. Увидела меня, виду не подала, что узнала. Смышленая девочка! Я сразу почуял неладное и — ходу! Оказалось — шпик. А другой сидел в доме. Уже несколько дней меня караулят.

Ан слушала, опустив голову.

— Что же вы, дядюшка, ко мне-то не пришли? У нас здесь тихо. А то могу вас у бабушки, в Тхюингуене, устроить…

Ман улыбнулся:

— Сейчас я должен на некоторое время уехать. На угольные копи. Когда вернусь, пришлю тебе свой адрес, чтобы связь поддерживать. Если кто придет к тебе, назовет пароль и спросит меня, дашь ему мой адрес. А случится мне в Хайфоне быть, непременно у тебя остановлюсь. Слушай пароль.

Он произнес шепотом две фразы и заставил Ан несколько раз повторить их.

— Военный трибунал вынес Тхиету смертный приговор, — продолжал он, немного помолчав. — Неделю назад об этом объявили в газетах. Держат, наверное, еще здесь, в центральной тюрьме. А может, уже и расстреляли. Хотя расстреливают обычно в Киенане, мы бы об этом знали. Они сейчас из кожи вон лезут, чтобы переловить в Хайфоне всех наших. Ты должна быть очень осторожной, чтобы не подвести ребят.

— Хорошо. А вы, если приедете, заранее дайте знать.

— Верно говорится: друзья познаются в беде! Но еще раз повторяю: предельная осторожность во всем! Сама ничего не предпринимай, чтобы не вызвать подозрений, и никому ничего не говори. Занимайся тем, чем обычно занимаешься. А если нам понадобится твоя помощь, к тебе придет наш человек. Да, вот еще что! Ребята недавно сказали мне, что Гай перевели в концлагерь в Хазянге. В прошлом году она тяжело болела малярией, говорят, выпали все волосы. Но сейчас ей вроде лучше.

Из кухни вернулся Сон и поставил перед Маном горшочек с рисом и тарелку сезама. Поужинав, старый рабочий ушел в комнатку, где когда-то ночевал Кхак. Под утро, около трех часов он неслышно покинул дом. Ан успела сунуть ему четыре донга из оставшихся у нее шести.

20

После той страшной бомбежки несколько дней налетов не было. Ан удалось призанять денег, чтобы отправить Сона и Чунга в Тхюингуен. Ночью, перед отъездом, она долго не могла заснуть, все раздумывала, как жить дальше. Чунг спал, смешно посапывая носом, и Ан улыбалась, глядя на него. Во сне он доверчиво прильнул к матери и спал спокойно, согретый родным теплом. Ан перебирала его мягкие волосики, трогала маленькую теплую ладошку и мысленно говорила с сыном: «Завтра покинешь маму, негодник! Будешь спать с Соном, перестанешь маме надоедать своими капризами». Да, чем старше он становился, тем сильнее походил на отца. Еще тогда, когда Ан принесла его домой, сморщенного, красненького, с редким пухом вместо волос, — уже тогда она не могла налюбоваться на его смешную мордочку, и рассмотрела в этом маленьком личике каждую черточку, напоминавшую ей Кхака: и высокий, чуть выпуклый лоб, и брови, и глаза, и рот, и подбородок. Только нос, пожалуй, был ее и ножки, как у нее, — маленькие. А сейчас он стал вылитый отец. И фигура и походка, даже в характере проявились черты Кхака. Чунг был такой же добрый, такой же веселый, и улыбчивый и очень ласковый. Целыми днями он лопотал о чем-то сам с собой или мурлыкал себе под нос. И уже теперь заметны были в нем упорство и настойчивость. Понадобилось ему однажды зачем-то передвинуть стул. Сколько он его ни толкал, тяжелый стул не поддавался. Чунг пыхтел и сопел, но своей затеи не бросал. За спинку сдвинуть стул так и не удалось. Тогда он опустился на четвереньки и стал тянуть его за ножку. Не получилось. Он обошел стул и потянул с другой стороны. Ан наблюдала эту сцену издали, предоставив сыну самому выпутываться из положения. И вдруг стул упал и больно ударил малыша. Чунг шлепнулся на пол, однако, несмотря на шишку, явно был доволен успехом. Каждый день, возвращаясь с работы, Ан издали прислушивалась к голосам Чунга и Сона. А едва переступив порог и услышав радостное: «Мама! Мама пришла!», она забывала и усталость и обиды. В эти минуты Ан была счастлива. И все же тревога не покидала ее. Ей все казалось, что их подстерегает беда. Когда в семь месяцев Чунг заболел воспалением легких, Ан не находила себе места. Несколько суток она не смыкала глаз и ни на минуту не отходила от постели сына. От его тяжелого дыхания и надсадного кашля у нее разрывалось сердце. Она почти падала от усталости, но не доверяла ребенка Сону, боялась, что брат вдруг заснет, а Чунг в это время умрет. От одних этих воспоминаний Ан делалось жутко. А вот теперь начались бомбежки. Нет! Она защитит Чунга, вырастит и воспитает его так, чтобы Кхак, вернувшись домой, увидел достойного сына. Вот уже третий новогодний праздник встречает она без Кхака. От него — ни строчки! Может быть, письма действительно не доходят. Ведь сейчас война! Но она верит, верит, что Кхак вернется. Он ведь еще не знает, что у него растет сын, что этот сын уже ходит и говорит. Ан ласково погладила мягкие волосики. Издалека донесся шум последнего ханойского поезда — значит, уже за полночь.

Ан не заметила, как заснула. Проснулась она внезапно в полной темноте, и ухо сразу уловило неясный шум, доносившийся с улицы. Видно, пока она спала, на набережной что-то произошло. Что там случилось?

Неожиданный стук в дверь заставил ее вздрогнуть.

— Ан! Ан! Выходи скорее, бежим к тюрьме!

— Кто там? Это ты, Тощая Хай?

Никто не ответил. Ан вскочила с постели, кое-как оделась, прибрала волосы и выбежала из дому. В гуле голосов она отчетливо различала отдельные выкрики. Улицы в этот предрассветный час были пустынны, дома стояли безмолвные, сонные, а редкие фонари, отбрасывая тусклый желтый свет, делали набережную еще более безжизненной. В полумраке Ан увидела несколько грузовиков, подъехавших к воротам тюрьмы, она всегда старалась обходить это место стороной. Из машин выскочили французские солдаты и преградили подходы к тюрьме. Полицейские отгоняли от ворот людей, которые успели, несмотря на ранний час, прибежать с соседних улиц и теперь толпились на тротуаре. Ан смотрела на тяжелые ворота тюрьмы, обитые толстыми полосами железа, в приоткрытую створку был виден темный тюремный двор. И вдруг, словно ураган, обрушился гул голосов, глухие удары и исступленные отчаянные крики, можно было разобрать лишь отрывочные слова: «До-ло-о-ой!! Терро-о-ор!!..» Они прозвучали внезапно, резко и так же внезапно оборвались, растворились в предрассветной мгле ближайших кварталов. Из тюремного двора жандармы — французы и вьетнамцы — вывели арестанта в белой одежде смертника. При свете уличного фонаря было видно, как он шел с гордо поднятой непокрытой головой, в наручниках, босой; твердый взгляд был устремлен вперед. Казалось, каждый шаг, отдалявший от тюрьмы этого мужественного человека, усиливает бурю негодования, разразившуюся за тюремной стеной. Жандармы засуетились и плотнее сжали кольцо вокруг человека в белом. А тот, дойдя до асфальта, остановился, поднял над головой скованные руки и громко выкрикнул:

— Да здравствует независимый Вьетнам! Да здравствует Коммунистическая партия Индокитая!

О небо! Это же Тхиет! Ан, расталкивая людей, рванулась вперед. Ну да, это Тхиет!

Жандармы втолкнули его в черную машину и быстро захлопнули дверцу. Взревели моторы, солдаты попрыгали в грузовики, и вереница машин скрылась из виду. Полицейские бросились разгонять толпу. Гулко захлопнулись тяжелые створки тюремных ворот, но, казалось, ничто не в силах заглушить яростные крики, доносившиеся из тюрьмы. Вот они слились, точно подчиняясь какому-то неуловимому ритму, и наконец стали песней, которая все громче и громче звенела над темной улицей. «Вставай… весь мир… кипит…» — разобрала Ан отдельные слова. Значит, Тхиета повезли в Киенан на расстрел! «Это есть наш последний…» — неслось из-за тюремных ворот, из-за высокой мрачной стены.

21

На пустыре они вытолкнули его из машины и повели к подножию холма. Утренняя заря уже тронула розовым светом край неба. Тхиет остановился и повернулся лицом к врагам, за его спиной отвесно поднимался голый откос холма, на котором сквозь мертвую каменистую почву пробивалось несколько жалких кустиков. Легкий ветерок трепал полы белой парусиновой рубашки.

Подкованные железом солдатские ботинки примяли нежные стебельки травы, осыпанные росой. Застыла, слившись в сплошную ленту, серая безликая шеренга. Только торчали стволы ружей да стальные каски. Прозвучала команда. Французы засуетились.

Над головой Тхиета пролетела птица, и тут же донесся ее звонкий, чистый голосок. На шоссе ни души. Над полем повисла белая пелена, в тумане едва проступали неясные очертания рыбачьих парусников, а чуть поодаль виднелась печь для обжигания извести. Река Ванук. Ее коричневые воды намывают целые поля солоноватого ила, но там ничего не растет, кроме кустов су.

Замерли, чуть подрагивая, черные глазки винтовочных стволов. Замерли приникшие к прицелам стрелки.

— Вьетнам!..

Тхиет медленно опустился на колено. Из груди брызнули струйки горячей крови, и, точно подкошенный, он упал вперед, прильнув лицом к земле. Черные волосы рассыпались по зеленой траве, которую в предсмертной судороге рвали его холодеющие пальцы.

Часть вторая

Без названия

1

Полночь. Над берегом повис бледный месяц. И рисовые поля, и разбросанные среди них села будто замерли в молчании, огромном, бескрайнем. Лишь время от времени раздается приглушенный туманом лай собак. Холодно.

Среди деревьев вай торопливо шагает девушка. Тихо шелестят круглые листья пальм, кажется, будто они плавают в серебристо-белом тумане, который повис над рекой такой плотной пеленой, что воды совсем не видно. Лыонг превратилась в сказочную реку, по которой плывут облака, извиваясь в излучинах, исчезая и вновь показываясь среди песчаных отмелей и зарослей камыша.

Из кустов вдруг с шумом поднялись летучие мыши и, судорожно дергая крыльями, ринулись вслед за девушкой. Та испуганно шарахнулась в сторону и чуть ли не бегом пустилась по дороге.

Наконец сады расступились и дорога пошла среди полей. Скоро и поворот к дому. Впереди неожиданно зашевелилась какая-то большая, темная масса. Девушка замерла. Из тумана вынырнул человек, за ним еще один, несколько мужчин в нонах, согнувшись, брели друг за другом и молча тянули переброшенный через плечи канат. А, это лодочники ведут лодку против течения. Мимо медленно проплыла едва различимая в тумане мачта парусника.

Девушка подошла к дому.

— Это ты, Соан?

— Я, мама!

Соан отодвинула приставную дверь, сняла нон и переступила через порог.

Огонь в очаге догорал. Мать сидела на постели из сухих банановых листьев, покрытых циновкой, прижимая к себе спавшего Бау, укутанного в мешковину. Рядом, завернувшись в старую циновку, спала Хюе, даже во сне она продолжала держаться за мать. Соан присела к очагу и протянула к огню закоченевшие руки.

— Ты что же так поздно?

— Да гости пришли, я весь вечер им прислуживала. Только когда все разошлись, удалось удрать.

— Кой заждался тебя. Почему без накидки ходишь, застыла вся! А что за гости у них были?

— Начальник уезда да управляющий с французских плантаций у горы До. Кажется, хозяева хотят купить и эти плантации. Француз удирает, вот и подыскивает покупателей.

Соан подкинула в очаг рисовой половы.

— Ка давно не был?

— Вчера приходил. Принес восемь хао и мешковину.

Соан посмотрела на сестренку и братишку, свернувшихся на пальмовых листьях… Какие они оборванные, жалкие… То ли от дыма, то ли от чего-то другого у нее защипало глаза.

— Вот ведь холода какие завернули! Все теперь погибнет!

— Да, дочка, как падет иней — жди беды! У нас все бананы поникли. Боюсь, и остальное померзнет…

Соан потерла глаза. Такой холодина, а у них даже старого одеяла нет! Выходит, она, Соан, даже с Ка не может равняться — тот и себя кормит, и матери помогает. Она же столько лет батрачит, а толку никакого. У хозяев амбары от зерна ломятся, однако они даже старой одежонки ни разу не послали матери.

— Голодная небось. Там в золе вроде еще батат остался, возьми поешь.

— Я уже ела, мама. Я лучше пойду к Кою.

— Ну что же, иди, там уже все собрались…

— А что, от Мама в самом деле кто-то приехал?

— Кто его знает? Вчера мельком видела каких-то людей.

— Смотри, мама, никому не проговорись.

— Ах ты паршивка! Яйца курицу вздумали учить!

— Ну ладно, я пошла.

— Может, ты до завтра останешься, а утром к хозяевам вернешься? Куда идти по такому холоду!

— Да что ты, мама! Если они хватятся, скандала не оберешься!

Соан ушла. Тетушка Муй вздохнула. И когда только Соан избавится от этих извергов!

Старенькая хижина Мама все так же одиноко торчала на берегу реки среди глухих зарослей дикого тростника. Подходя к ней, Соан услышала тихие голоса.

— Кой дома? — громко спросила она.

Кой отодвинул плетеную дверь и впустил Соан. И тут Соан увидела «этих людей» — невысокого мужчину лет тридцати пяти с чуть припухшими верхними веками и женщину, до того худую, что даже одежда не могла этого скрыть. На голове ее была косынка, закрывавшая все лицо почти до самых глаз, как у буддийской монахини. Лицо изможденное, землистого цвета, но глаза живые, ясные.

— Садись, мы ждем тебя, — сказала женщина, пододвигаясь, чтобы освободить Соан место у очага.

Кой разлил по пиалам чай, заваренный листьями вай, и сунул в огонь несколько бамбуковых поленьев.

— Расскажи-ка, Ба, этой девушке про Мама, — мягко улыбнувшись, попросил мужчина.

Говорил он неторопливо, негромко. Та, которую назвали Ба, внимательно рассматривала Соан. В глазах ее застыло недоумение, точно она не могла поверить, что несчастная девочка, о которой так часто рассказывал им Мам, и есть вот эта сильная, стройная и энергичная девушка с застенчивыми глазами.

Под ее взглядом Соан вспыхнула, но тут же взяла себя в руки.

— Простите, — обратилась она к женщине, — я в октябре передала Маму письмо. Не знаете ли вы, получил он его?

— В октябре? Нет, вроде он ничего не говорил про письмо.

— Я слышала, вода в тех местах ядовитая, от нее у всех лихорадка…

— Ну не совсем так. Хотя малярией там действительно болеют почти все, а лекарств нет никаких. Мам в первый же год перенес несколько сильных приступов. Он ведь не очень крепкого здоровья и болел тяжело, несколько раз терял сознание, бредил, никого не узнавал… Ну а теперь ему вроде полегче.

Женщина умолкла. Ей стало жаль эту девушку, с волнением ловившую каждое ее слово, и она не стала рассказывать о том, как они закапывали в лесу, на берегах безымянных ручьев, своих ребят. Лицо женщины заволокла печаль. И вдруг она улыбнулась сухими, потрескавшимися губами:

— Он такой добряк, этот Мам! Мы все его очень любили. Как кто заболеет, он ухаживает за больными, кормит, стирает. Никакой работой не гнушался. И дрова заготавливать — он, и камни возить — он, и кирпичи таскать. Где трудно, там непременно Мам работает. А если какая заваруха случится, Мам становится просто отчаянным! В прошлом году, в июле, он чуть было не погиб. Его уже и в мертвецкую снесли.

Соан смотрела на женщину широко открытыми глазами, а по щекам у девушки катились слезы.

— Там начальником лагерей — Делоран. Настоящий фашист! Пристрелить человека ему ничего не стоит. Переглянется кто в строю, тут же выхватит пистолет и — в ногу!

Голос женщины звучал сухо, жестко, глаза сузились. Говорила она негромко, монотонно, но в наступившей тишине отчетливо слышалось каждое слово.

— Он запретил все наши организации, всюду насадил провокаторов. После его допросов заключенные возвращались, как правило, избитые, в крови. И он, подлец, старался деморализовать нас, посеять недоверие друг к другу, постоянный страх, что в любую минуту каждого из нас могут схватить и расстрелять. Тогда партийная ячейка приняла решение начать открытую борьбу, так как позволить терроризировать заключенных значило дать возможность уничтожить всех нас одного за другим. Как-то на обед принесли тухлую рыбу. Мы воспользовались этим, подняли шум, отказались есть. В лагере немедленно была объявлена тревога, заперли все ворота, на вышках установили пулеметы, во двор ворвались солдаты с винтовками. Началось настоящее побоище. Они пустили в ход не только дубинки и приклады, но даже штыки. Заключенные, те, что были покрепче, взялись за руки и встали в круг, чтобы прикрыть женщин и больных. Мам, конечно, тоже был впереди. Нас избивали несколько часов, пока сами солдаты не выдохлись. Весь двор был залит кровью. На земле осталось лежать человек двадцать наших. Делоран приказал загнать всех политических в бараки и заковать в колодки. Раненых унесли к себе уголовники. Недели две держали нас в колодках, и каждый день кто-нибудь умирал если не от ран, то от болезней. Надсмотрщики уговаривали нас прекратить бунт, тогда, мол, с нас снимут колодки. Но мы выстояли. В конце концов им пришлось снять колодки, разрешить восстановить организацию по поддержанию порядка, организацию взаимопомощи и санитарные отряды. Прекратились зверские побои и расстрелы без суда, мы немного вздохнули…

Женщина посмотрела на слушателей и остановила взгляд на Соан.

— Мама тогда не было с нами, мы все уже решили, что он погиб, как вдруг, недели через две, смотрим — приходит, шатаясь от слабости, и как ни в чем не бывало подсаживается к нам. Спросили, где был. Оказывается, его тогда отнесли в мертвецкую, а там дежурные, выделенные из уголовников, завернули труп в циновку и понесли закапывать. Но тут один потрогал его и говорит: «Да он еще теплый!» Послушали — дышит. Отнесли к врачу. Тот сделал укол, добрый был старик, подлечил. И вот Мам вернулся, точно с того света.

Женщина рассмеялась и ласково положила руку на плечо Соан, которая, уже не скрываясь, то и дело вытирала слезы.

— Не волнуйся, Мам непременно вернется, — мягко сказал мужчина. — В России Красная Армия ведет сейчас большое сражение на реке Волге. А когда немцев разобьют и сбросят Гитлера, французским и японским фашистам тоже несдобровать. Времена меняются. Так что рано или поздно Мам все равно вернется к тебе!

Мужчина повернулся к Ба.

— Французы уже порастеряли былую самоуверенность. В лагерях Шонла под Новый год наши устроили настоящее празднество! Даже ярмарку организовали. Пели песни, разыгрывали пьески. Солдат с женами и детьми пригласили. Почти во всех тюрьмах к Новому году раздобыли свинины, праздник так праздник! А в ханойской охранке даже организовали шахматный турнир, борьбу и всякие развлечения.

— Неужели?

— Недаром говорится: «Слабого давят, сильного обходят стороной!» И чего только они с нами не делали, а увидели, что орешек крепкий, стали поосторожнее. Они ведь сейчас с японцами грызутся, вот и побаиваются, что мы стоять в стороне не будем, если у них дело до драки дойдет!

Соан жадно слушала, боясь пропустить хоть слово. Не все еще ей было понятно, но услышанное прочно засело в памяти.

— Вот, Соан, ты и узнала все, что хотела, — сказал Кой, протягивая ей пиалу с чаем.

— Я хочу вам сказать… — смущенно начала Соан.

— Говори, не стесняйся! — подбодрила ее Ба.

— Сегодня у моего хозяина гости были — начальник уезда и управляющий французских плантаций. Я им прислуживала и слышала все, о чем они говорили. Мон сказал, что в последнее время из тюрем бежало много коммунистов.

— Ну что ж, он правильно сказал! — засмеялся мужчина, не спуская с девушки внимательных глаз.

— Да, — продолжала Соан волнуясь. — Он сказал, что среди них — женщина, работница с хайфонского цементного завода. Я запомнила ее имя — Гай. Из провинции им прислали фотографию, и теперь по всему уезду ее ищут. И еще он хвастал, что из Ханоя приезжали французские жандармы, обсуждали, как лучше устроить облаву. Они узнали, что где-то недалеко от причала Гом должно быть собрание. Теперь, сказали, от нас никто не уйдет.

— Спасибо. — Мужчина крепко пожал руку Соан. — Мон, видать, неплохая ищейка на службе у французов. Да и советник — порядочная сволочь!

Соан, попрощавшись со всеми, заторопилась в обратный путь.

Она бодро шагала по дороге, не замечая уже ни тумана, ни ночного холода, в ушах все звучали слова незнакомца: «Времена меняются»! В голове у Соан стоял радостный сумбур.

2

Депутат Кхань пробыл в Хайфоне несколько дней, а когда вернулся, свет в его окне не гас до полуночи и с улицы видно было, как он нервно расхаживает по комнате. На этот раз дело приняло серьезный оборот. Домашним стало известно, что в Хайфоне у депутата есть любовница и что хозяйка по этому поводу пребывает в великом гневе.

На следующий день, за завтраком, между супругами вспыхнула ссора. Депутатша, красная от злости, выскочила из-за стола, промчалась к себе на второй этаж и крикнула Дао, чтобы та собрала ее вещи. Потом Хюинь, шофер, отнес чемодан в машину, и хозяйка укатила в Ханой. А хозяин, стоя в дверях, наблюдал весь этот спектакль и презрительно улыбался.

Соан видела, как во второй половине дня депутат в длинном стеганом халате вышел в сад. Он подошел к полукруглому пруду, в котором цвели лотосы, постоял у клетки с павлинами, наблюдая, как те распускают свои роскошные хвосты, но лицо его оставалось хмурым. Соан, набрав в ведро воды, быстро поднялась в столовую. Она хотела прибраться до прихода хозяина. Девушка засучила повыше шаровары и принялась мыть пол в просторном зале. И как это людям нравится жить в таких больших и холодных комнатах? Это же все равно что жить в Доме общины. И эти громоздкие вещи — тяжелый резной стол эбенового дерева, огромный буфет, стеклянные вазы с заспиртованными змеями, свернувшимися в клубок и точно подстерегающими кого-то, — все здесь давно знакомо Соан и вызывало в ней удивление. Зачем их здесь столько, этих вещей, крикливых и самодовольных? Покончив с полом, девушка взобралась на табурет и принялась протирать резные оконные рамы. Фигурка летучей мыши с зажатой во рту монетой — символ богатства — рассмешила Соан. Она погладила круглую мышиную мордочку: «Ну зачем ты, глупенькая, ухватила такую большую монету?» Занятая своими мыслями, она протирала стекла и вдруг, оглянувшись, вздрогнула от неожиданности: в дверях стоял хозяин, уставившись на нее странным немигающим взглядом. Соан торопливо опустила шаровары и начала старательно вытирать стекла, чувствуя, что глаза депутата шарят по ее телу. Она наспех закончила работу и спрыгнула с табурета.

— Ты что… прибираешься? — хрипло выдавил из себя депутат.

— Да, господин…

Соан бросила тряпку в ведро и, подхватив его, заспешила из комнаты.

— Вскипяти и принеси мне воды! Слышишь?

Это был уже обычный тон, каким он говорил с ней каждый день.

Когда она вошла с термосом в столовую, Кхань сидел за большим обеденным столом. Перед ним стояла бутылка коньяку и недопитая рюмка. Депутат задумчиво курил. Разглядывая фигуру девушки, поставившей на стол термос, он одобрительно хмыкнул и залпом осушил рюмку.

— Черный кофе! Бисквиты, молоко! — распорядился он.

Соан прислуживала молча. Кхань ел неторопливо, а допив кофе, тщательно стряхнул крошки бисквита с усов и шелкового халата.

— Ты легко одета, тебе не холодно? Неужели больше нечего надеть? Чаю!

Соан молча наполнила чашку. К вечеру стало прохладно, и она надела две кофточки одну на другую, но обе были старые и тонкие и мало грели. Кхань, видно устыдившись участливого тона, строго спросил:

— Почему ты не попросишь у хозяйки какое-нибудь старенькое платье? Боишься, что будет ругать?

Соан молча отступила и встала у посудного шкафа.

— Ты что, язык проглотила?

Депутат двумя пальцами взял кусочек бисквита, обмакнул его в чай и, все так же неторопливо и мерно жуя, взглядом знатока рассматривал девушку.

— Подай сигары!

Он прикурил, сделал несколько затяжек, медленно выпустил дым изо рта и, прищурившись, уставился в окно. Потом заговорил спокойно, негромко и как будто даже ласково, с явным удовольствием попыхивая сигарой:

— Как мама себя чувствует? Ей все также туго приходится? А братишка твой как вырос! Я на днях видел его у моста, он нес воду. Тоже оборванный. Мне ведь жаль и тебя и твою семью. Если ты будешь послушной, я помогу вам. Скажи матери, пусть зайдет, я выделю ей немного земли и денег дам на расходы.

Не отрывая взгляда от окна, он порылся в кармане.

— Сколько вам нужно? В новогодние праздники меня не было дома, и я тебе ничего не подарил, так что можешь считать это подарком к Новому году. Постой, сколько же тебе исполнилось? Девятнадцать есть уже? Пора замуж! Что молчишь? Не бойся меня, я злой только с теми, кто перечит мне, а будешь слушаться, помогу тебе встать на ноги. Да ты что, немая?

Кхань обернулся. В комнате никого не было.

Ужинал депутат снова в одиночестве, и даже несколько рюмок аперитива не прибавили ему аппетита. Он лениво ковырял палочками в тарелках, на которых лежали кусочки кольраби, вымоченной в соевом соусе, и овощные закуски, приправленные раздерганным на волокна куриным мясом. Это южновьетнамское блюдо особенно удавалось повару.

— Где Соан, почему она не прислуживает? — бросил депутат повару, когда тот появился с фарфоровой утятницей.

— Она, господин, готовит пойло свиньям.

Кхань недовольно хмыкнул. Повар осторожно поставил блюдо на стол.

— Отведайте, господин. Это голубь, запеченный с бамбуковыми побегами, под грибным соусом.

Кхань сунул в рот небольшой кусочек и стал задумчиво жевать. Ну что за девчонка! Значит, не хочет по-хорошему… А может быть, просто боится? Губы депутата тронула кривая усмешка. Глупа еще… И строптива! Пожалуй, здесь лучше не торопиться. Особенно теперь, когда его хадонская львица пребывает во гневе. Если узнает и про эту, разъярится еще сильнее и окончательно все дело испортит… Ну а женщины все на один манер: поначалу ломаются, а как увидят деньги, тут же шелковыми делаются.

Тоскливо сидеть одному за обеденным столом. Впрочем, куда приятнее, чем видеть гнусную физиономию жены! Последнее время она ему просто осточертела. Стара, страшна, а туда же, прихорашивается изо всех сил; духи, пудры, помады — и одевается так, словно ей восемнадцать. Недаром говорят, что к старости женщины пускаются на всякие фокусы. Но вот уж когда бывает совсем тошно, так это когда приходится разыгрывать с ней любящего мужа… И в моменты близости он не испытывал ничего, кроме отвращения. Лучше сквозь землю провалиться. Вот уже двадцать лет приходится ему терпеть надутую физиономию жены. Эта ведьма отравила ему молодость. А если и удается иногда найти женщину по душе, так она не успокоится до тех пор, пока не избавится от соперницы, со света готова ее сжить. Что ж ему теперь по гроб жизни терпеть около себя эту дряблую тушу?! И ведь ее ничто не берет! Она еще лет на двадцать переживет его!

Кхань отложил палочки. Ему вдруг стало не по себе. Как-никак, она его супруга. И они вместе пережили трудные времена, когда каждый донг был на счету, не стоит все-таки забывать, что три десятка мау этой кикиморы помогли ему встать на ноги! Опять же, двое детей… Впрочем, никто и не отрицает ее заслуг! Но должна же она понять, что ему уже пятьдесят один. Еще какой-нибудь десяток лет, и прощай наслаждения! Мужчина в пятьдесят вновь переживает весну! А женщины? Во что они превращаются в этом возрасте? Депутат представил густо напудренное, дряблое, точно вялый абрикос, лицо жены, представил, как она кокетничает, и тошнота снова подкатила к горлу. Из-за ее зловредности ему приходится украдкой ездить в Хайфон, хотя давно бы следовало попросту взять Ми Лан второй женой. А так кто она ему? Ни жена, ни любовница. Чего доброго, эта аппетитная дамочка уплывет у него из рук!

Повар внес рыбное блюдо, от которого поднимался ароматный пар, но депутат отмахнулся:

— Не надо! Принеси лучше женьшеневого отвару.

Нет, он еще совсем не стар! А у корейского женьшеня чудодейственная сила. Депутат вспомнил, что говорила ему Ми Лан во время их свиданий, и на губах его заиграла самодовольная улыбка. Что за женщина! Эта умеет жить в ногу со временем. Ей он обязан тем, что познал радость жизни, почувствовал себя моложе. Он даже внешне изменился. Прежде депутат никогда не задумывался о своем гардеробе. Ему и в голову не приходило, что длинные платья, какие обычно носили помещики, шаровары и тюрбан придают ему старомодный вид. Когда он первый раз надел европейский костюм, он просто сам не узнал себя. Ми Лан сумела подобрать костюм подходящего цвета, сорочку и галстук тоже купила сама. Получилось весьма прилично, в этом костюме он даже выглядел немного моложе. Лан! Ми Лан![8] Лучшего имени для такой женщины и не придумать. Депутат улыбнулся «Хочешь, — сказала она ему однажды, — я научу тебя, как избавиться от ревности жены? Только, чур, не обижаться!…» Она многозначительно посмотрела и улыбнулась… «В таком возрасте и такой еще наивный! Надо найти ей развлечение. Ну… как это делают европейские дамы в ее годы. Найдет себе друга, а муж хоть и знает, но не мешает, бывает даже сам подыщет ей по вкусу». Ну что же, придется найти ей парня помоложе, чтобы отвязалась… Ми Лан! Чем больше он узнавал ее, тем больше убеждался, что это необыкновенная женщина. Кхань закурил, и тут его ужалило внезапное подозрение. Он вспомнил младшего брата Лан. Откуда он взялся, этот пижон? Одет с иголочки… Да, не так просто во всем этом разобраться. В последнее время Лан изменилась. Она была все так же ласкова, но он уже не замечал прежней почтительности. И эта фраза, оброненная в последнюю их встречу: «Мне иногда становится жаль твою супругу! Думаю, может быть, нам лучше порвать? И она успокоится, и тебе будет легче». И верно, зачем он ей теперь? Его деньги она могла сейчас вернуть ему в любое время. За два года предприятие ее разрослось, а когда после бомбежки она приобрела на лом затонувший пароход, весь деловой Хайфон заговорил о Ми Лан! Сейчас, что бы она ни задумала, он не в силах помешать ей. А если супруга вмешается, у Ми Лан будет прекрасный повод разорвать с ним. Хм!

— Вам что-нибудь нужно, господин? — почтительно осведомился повар.

— Ничего! Иди! Скажи Соан, чтобы принесла печурку в ванную комнату, перед сном я приму ванну.

Повар ушел. Депутат курил, задумчиво расхаживая по комнате, но теперь мысли его были заняты Соан. Кхань словно видел перед собой молодое, сильное тело, округлые плечи и бедра, эти глаза… Ничто не может сравниться с молодостью! Желание снова пронзило все существо Кханя, как и в тот момент, когда он увидел ее обнаженные ноги.

…Нужно будет подыскать грамотного, здорового парня на место управляющего. Губы депутата скривила улыбка. Да, еще предстоит разговор с женой о Тыонге. А завтра надо ехать в гости к Ви. С тех пор как губернатор ушел на пенсию, с него немного слетела спесь. А что же еще остается делать? Ведь званием бывшего губернатора особенно сыт не будешь, а у старика на шее три жены да детей около десятка. Только одеть всех чего стоит! А почему они с Тыонгом тянут, понятно: ждут, когда он, депутат, даст согласие на брак Нгует с их «лиценциатом». Тоже мне соискатель! На этот брак жена ни за что не согласится. Вот служил бы он чиновником у французов, еще куда ни шло, а то посадишь себе на шею этого студента вечного, этого бездельника — по миру пустит! Здесь и толковать нечего! У них самих вон какой балбес вырос, одни гулянки на уме. Хорошо бы удалось купить плантации у француза, тогда пусть присматривает за ними, к делу привыкает. Ладно, завтра он навестит будущих родственников. Заодно надо попросить бывшего губернатора выручить у французского резидента свои ружья, за взятку конечно. В такое время без оружия в доме никак нельзя.

Заметив в коридоре повара с печкой в руках и Соан с ведрами горячей воды, Кхань отшвырнул окурок и неторопливо двинулся за ними в ванную. Неужели эта девчонка будет и дальше держаться подобным образом? Это же черт знает что! И болван повар как нарочно не уходит, словно присох!

Соан приготовила воду и молча пошла к выходу.

— Соан! — окликнул депутат.

— Да, господин…

Девушка стояла перед хозяином, опустив глаза.

— Приготовь постель, опусти и заправь москитник, зажги лампу!

Кхань сидел в ванне, закрыв глаза, пока повар намыливал и растирал ему спину корявыми руками. Старая ведьма, даже горничную увезла, чтобы лишить его и этого удовольствия! Последнее время депутат пристрастился к ваннам с массажами и растираниями, которые делала ему молоденькая горничная. А от грубых ладоней повара не много радости. Черт с ней! Пусть злится, а он заведет себе молоденькую горничную, специально для ванн…

— Осторожней! Не буйвола скребешь! Ладно, хватит. Возьми махровое полотенце, вытри посуше.

Опрыскивая себя одеколоном, Кхань с сожалением подумал, что Соан могла бы потереть ему спину, если б не этот услужливый идиот. И как это он раньше не замечал девчонку? Странная штука красота! Она далеко не всегда дарит своим вниманием богатых. Однако, если сегодня он своего не добьется, завтра, когда вернется старуха, и надеяться нечего!

— Хватит, — бросил Кхань повару, — можешь идти! И не смейте устраивать вечером балаган с картами. Вы мне спать мешаете. Скажи Соан, пусть принесет горячей воды для ног.

Когда Соан внесла воду, депутат уже лежал в постели, укрытый одеялом. Девушка поставила на стол два больших термоса и поспешно направилась к двери.

— Погоди! Достань из ящика грелки!

Соан наполнила грелки и подошла к кровати.

— Положи к ногам. До чего же ты несообразительна! — депутат улыбнулся. — Что я, тигр, что ты меня так боишься? Присядь, хочу поговорить с тобой.

— Слушаюсь, господин.

Девушка, не поднимая глаз, опустилась на край стула и сложила на коленях руки.

— Скажи, ты любишь свою мать, брата, сестру?

Соан посмотрела на Кханя широко раскрытыми глазами, еще не догадываясь, куда он клонит. А тот улыбаясь, поглаживал усы.

— Ты ведь давно служишь у нас, хочешь, я отпущу тебя домой? Я серьезно говорю! — Кхань приподнялся, облокотясь на подушки. — Отпущу и еще денег дам. Денег у меня много, и мне ничего не стоит выделить вам сотню донгов, только будь послушной. Для тех, кто мне нравится, я ничего не жалею. Разве то, что я тебе предлагаю, не лучше, чем всю жизнь ходить в служанках?

Краска стыда залила лицо Соан, в ушах гудело, она уже не слышала, что еще говорил ей Кхань. Какой мерзавец! Слезы брызнули из глаз, все вокруг поплыло, как в тумане.

Повисло молчание. Кхань лежал и улыбался, не сводя глаз с девушки, а та сидела, опустив голову, и плечи ее тряслись от беззвучных рыданий. Депутат уже предвкушал удовольствие. Кто бы мог подумать несколько лет назад, что из сопливой девчонки вырастет такое прелестное создание, с такой белой и нежной шейкой. Верно, и тело у нее такое же белое. Кхань вспомнил девушку из села Тао. Лет десять назад та вот так же ревела, а потом… Все они одинаковы.

Кхань сел и взял Соан за руку.

— Ну, хватит, иди сюда, я тебя утешу! Вот тебе десять донгов, завтра дам еще…

Соан точно обожгло. Она попыталась вырвать руку, но Кхань, точно клещами, сдавил запястье и тянул ее к кровати. Соан дрожала от страха и обиды, а депутат гладил ее лицо. И вдруг Соан захлестнула дикая ярость. Она выдернула руку, депутат потянулся было к ней, но она с такой силой оттолкнула его, что он упал навзничь. Соан стояла, тяжело дыша.

Кхань в бешенстве кинулся к ней, но наткнулся на неподвижный взгляд черных глаз. В них было столько ненависти и отвращения, что у депутата по спине забегали мурашки. Соан стала медленно, шаг за шагом, отступать к двери, не спуская с хозяина настороженных немигающих глаз. Руки ее машинально шарили вокруг в поисках какого-нибудь предмета. Кхань посмотрел на эти сильные, натруженные руки и понял, что ему с ней не справиться. Криво усмехнувшись, прошипел:

— Пошла вон!

Выскочив в полутемный коридор, Соан бросилась вниз по лестнице. Во дворе к ней подбежала овчарка. Внезапно Соан снова охватил страх, но вдруг с неожиданной смелостью, даже злобой, она громко крикнула: «Лу!» — и пес убежал.

Хозяин теперь, конечно, будет мстить, но пусть делает что хочет, она скорее умрет, чем поддастся ему. «Слабого давят, сильного обходят стороной!» — вспомнила она слова незнакомца. Да, только так!

3

Несмотря на затянувшиеся холода, весна пришла на берега Лыонга в положенное ей время. Она развесила гроздья алых цветов на ветвях высоких капоков, расстелила нежную зелень рассады на рисовых полях, совсем еще недавно голых, темных и холодных. На приречных рыжеватых наносах, где деревья круглый год стоят в темно-зеленой листве, появились пестрые пятна — это зацвели сады вай и нянов, словно их осыпала мелкая рыжеватая пыльца. Спокойные в это время года, прозрачные воды Лыонга безмятежно струились меж берегов, на которых не было ни клочка пустующей земли. От самой кромки воды начинались грядки, засаженные кукурузой, бобами, арахисом, бататом. И все это росло словно наперегонки, словно торопилось укрыть зеленью обнаженные поля.

Вечера теперь были ясные, теплые. С гор прилетели стаи ласточек. Они кружились над переправой и, трепеща крыльями, гонялись друг за другом, едва не касаясь крыш, от которых поднимались легкие дымки. А в пасмурные дни, когда в воздухе висела плотная дождевая пыль, по речным отмелям важно расхаживали огромные, ростом с человека, пеликаны и аисты, неизвестно откуда залетевшие в эти края. Иногда вдали, возле самого подножия гор, на реку садились несметные стаи мелких пичужек, и тогда казалось, что это серые облака опускались с неба и бесследно исчезали в тростниковых зарослях.

Чувствовалось, что весна пришла окончательно и всерьез занялась обновлением природы. Все живое потянулось к солнцу, распускаясь, расцветая и как бы утверждая торжество жизни. Казалось, каждая расщелина в камнях ощетинилась травинками, пробивающими себе путь к солнцу. Воздух звенел голосами птиц, жужжанием пчел…

А на лица людей легла тень тревоги: еще только январь, а весенний голод уже дает о себе знать. Во многих семьях ели только один раз в день — утром, а вечером, когда, вернувшись с полевых работ, все усаживались вокруг тлеющих очагов, далеко не везде на ужин была жидкая рисовая похлебка или клубень маранты. Домой люди возвращались измотанные до предела — они отдали все силы земле и считали дни до новой кукурузы, до молодого батата.

В это утро Тхао сидела у «машины», перетирая клубни маранты на муку. «Машина» состояла из деревянного цилиндра сантиметров тридцати в диаметре, утыканного частыми рядами гвоздей. К оси вала, выведенного наружу и изогнутого коленом, был приделан шатун. Двигая палку-шатун, Тхао вращала цилиндр, заталкивая в приемник промытые клубни. Жидкая масса протертой маранты стекала в корыто с водой. Только и всего. Однако ни у кого в селе Гань да и ни в одном другом селе на берегах Лыонга не было ничего подобного. Изобрел эту «машину» Донг. Однажды, еще во время учебы в Хайфоне, в одной из китайских пекарен он обратил внимание на небольшую мельницу, работавшую на жерновах. А когда он заметил, каких трудов стоит Тхао и Хиен толочь в тяжелой каменной ступе клубни маранты, он подумал: «Надо сделать им механическую терку!» Он начертил ее и даже вылепил из глины модель. Идея брата заинтересовала и Хоя. Поразмыслив, они добавили к конструкции деревянный маховик для инерции. Потом Донг еще несколько дней додумывал «машину» и наконец заявил: «Готово! Буду в Ханое, попрошу ребят из технического училища выточить цилиндр и маховик. К Новому году привезу». Накануне новогодних праздников Донг приехал в деревню с тяжелой кошелкой и, провозившись несколько дней, собрал свою «машину». Опробовать ее собралась вся семья, всем хотелось поработать на «машине» Донга. Тхао взялась за ручку и, разогнав маховик, стала клубень за клубнем совать в приемник. «Машина» затарахтела, в корыто потекла жидкая масса. Тхао рассмеялась: «Красота! Это же одно удовольствие, а не работа!» По правде говоря, вращать непрерывно тяжелый маховик было не такое уж удовольствие, ломило плечо, но тереть клубни в «машине» было все-таки намного быстрей и легче, чем толочь в ступке. И муки получалось больше. А главное, теперь ничего не пропадало: выжимки после отстоя шли на корм птице и поросятам.

С той поры в их доме, не переставая, тарахтела «машина». Обычно на ней работали поочередно Тхао и Хиен, и под ее мерное тарахтение обсуждали домашние дела. Иногда, если Тхао бывала занята, работала одна Хиен. Во дворе на солнце теперь все время стояли большие плоские плетенки, в которых сохла мучнистая масса. В дождливые дни их убирали под навесы. Выжимки сушились на маленьких противнях, расставленных по всему огороду. А двор был завален листьями маранты, их тоже сушили, вязали и складывали в сарай — для топки.

Утром Хиен ушла в школу, и поэтому Тхао работала одна. Ван уже исполнилось пять лет, и она как могла помогала матери по хозяйству. Вот и сейчас Ван кормила сестренку болтушкой из марантовой муки. Равномерно постукивала «машина», в корыте пузырилась белая жижа.

— Ван! Петух тетушки Диеу опять забрался к нам в огород, иди прогони его!

Ван поспешно поставила пиалу и бросилась к огороду, размахивая руками и громко крича. Перепуганный петух опрометью выскочил за изгородь. Увидев девочку, гуси подняли крик, протягивая к ней сквозь прутья клетки длинные шеи.

— Выпусти, дочка, гусей и согрей воду для дедушки.

Девочка открыла клетку и обернулась к матери:

— А Нга еще не доела.

— Ничего. Она уже большая, сама поест, а ты помоги маме.

Нга старательно орудовала ложкой, размазывая по щекам остатки болтушки. Потом протянула матери пустую пиалу:

— Все поела…

Тхао посмотрела на измазанную мордашку и ласково прижала девочку к себе, но та недовольно высвободилась:

— Хочу гусей пасти…

— Хорошо. Только сначала помоги Ван вскипятить воду для дедушки, а потом вместе пойдете пасти гусей.

Девочка сползла с приступка и направилась к кухне. Тхао с улыбкой посмотрела ей вслед.

Ну кто мог подумать, что эти тарахтящие дощечки Донга будут кормить всю семью! Последнее время у Зяо почти не стало покупателей и с деньгами было туго. Когда наступили холода, пронесся слух об эпидемии энцефалита. У детей внезапно поднималась температура, деревенела шея, а через два-три дня их уже никакое лекарство не могло спасти. Потом стало известно, что существует какой-то «даженаль», который помогает от этой болезни, и все, кто мог наскрести хоть несколько донгов, покупали чудодейственный «даженаль». Принимали его сначала от энцефалита, а потом стали пить от всех болезней. А те, у кого не хватало денег, покупали хотя бы две-три таблетки или просто ждали, чем кончится болезнь. Вот почему в лавку Зяо теперь неделями не заглядывала ни одна живая душа. Рис на рынке почти не появлялся, и Тхао уже не нанимали рушить зерно. Хорошо еще, Хою удалось подработать, а то им давно уже пришлось бы голодать. Ведь постоянного дохода писательское ремесло не приносило. Хою пришлось влезть в долги ко многим издателям, и он теперь писал днями и ночами как одержимый, чтобы расплатиться с ними. Если Тхао спросит его о чем-нибудь, он промычит в ответ что-то, а через минуту спрашивает: «Ты о чем?» Так что в конечном счете основным доходом в семье оставалась маранта. В урожайные годы, когда рису хватало до нового урожая, маранту подавали на стол ради разнообразия, да еще заготовляли килограмма два-три муки из нее, натерев на терке, а остальное шло свиньям. А то, что не успевали использовать, выбрасывали прямо за изгородь. Когда же в стране началась неразбериха и с рисом стало труднее, Тхао начала сажать маранту, отведя под нее почти половину сао. Растение это неприхотливое, растет на любой земле, а на второй год выгоняет такие клубни, что один куст целую корзину дает. Как только стало не хватать рису, Тхао начала толочь маранту. На рынке мука из маранты стоит десять донгов за иен[9], а за килограмм муки дают два килограмма риса. Рисовую муку из Китая прекратили привозить, и в Ханое и Хайфоне стали продавать вермишель из марантовой муки. Сколько ни привези ее на рынок, всю раскупят. Вот тут-то и помогла «машина» Донга. С помощью этого примитивного приспособления мать с дочерью зарабатывали и на рис, и на другие расходы по хозяйству. Из марантовой муки пекли блинчики, варили болтушку, а отходами кормили скотину. Труднее всего переживать месяцы между урожаями. В апреле-мае начинает поспевать рис, а дальше даже загадывать страшно, ведь все зависит от риса, а урожай — от неба…

На пороге дома появился старый Зяо в тюрбане.

— Я пошел в Тяо, к больному. Ты дома будешь? Если задержусь, обедайте без меня.

— Хорошо. К тому времени и Хиен из школы придет, вместе пообедаете.

Тхао проводила старика взглядом. Он стал с ней уважительней, видать, оценил наконец ее труды. А она большего и не требовала. Теперь поскорее бы прошли эти трудные месяцы, а тогда уж ничего не страшно…

Девочки, взяв по хворостинке, погнали гусей на улицу.

— Не забывай про сестренку, Ван! А то заиграешься, оставишь ее одну…

Сестры, весело болтая, погнали гусей. Нга помахивала прутиком и распевала в такт: «А-ист… цап-ля… жу-ра-вель…» Младшая была любимицей Хоя. Когда знакомые услышали, что девочку назвали Нга[10], все решили, что старик Зяо с сыном ударились в романтику. Только Тхао знала, почему муж выбрал для дочки это имя: он был страстным поклонником далекой России. Нга родилась в тот год, когда на Россию напали немцы. Хой тяжело переживал это, он не спал ночами, ворочался, вздыхал. Тогда-то и решил он дать своей дочери имя Нга. Теперь, возвращаясь из Ханоя, он всякий раз подробно рассказывало победах русских. Тхао не могла дождаться дня, когда Хой приедет, ведь, он обещал на этот раз пробыть дома не меньше трех месяцев.

«А-ист… цап-ля… жу-ра-вель…» — доносился звонкий детский голосок. Вдруг вдали послышался странный низкий гул. С каждой секундой он приближался, угрожающе разрастаясь и надвигаясь на деревню. Тхао похолодела. «Ва-а-ан!» — закричала она не своим голосом, выбегая на улицу. Ван стояла на тропинке и, держа сестру за руку, удивленно смотрела в небо. Тхао подбежала к детям и едва успела утащить их и спрятаться в кусты, как над головой загрохотало и самолеты, огромные, черные, в грязных разводах, один за другим стремительно пронеслись над ними, едва не задевая за верхушки бамбука. Откуда-то сорвалась испуганная стая птиц. Самолеты давно пролетели и исчезли над садами вай на другом берегу Лыонга, а Тхао все еще испуганно прижимала к себе девочек. Она успела заметить, что самолеты были необычные, как бы двойные, и на них отчетливо различались белые круги со звездами.

Долго не смолкали возбужденные голоса и крики над селом Гань. Жители впервые увидели эти странные летающие машины.

— Ладно, дети, идем домой!

Тхао взяла девочек за руки и, погоняя гусей, направилась к дому. Дома она опустилась на приступок, пытаясь унять дрожь. Она обвела рассеянным взглядом двор, заваленный кучами маранты, «машину», деревянное корыто… Работать уже не было сил… Жизнь показалась ей сейчас жалкой и бессмысленной. С утра до ночи гнешь спину и не знаешь, доживешь ли до завтрашнего дня.

4

Черная тень войны, пронесшаяся над селами на берегах Лыонга, спустя несколько дней снова дала о себе знать. На этот раз она добралась сюда по проселочным дорогам.

В селе Гань был базарный день. Солнце стояло высоко, но народ все еще подходил. Торговали в основном женщины, старухи, совсем седые и даже облысевшие, и девочки лет двенадцати-четырнадцати. Худые, оборванные, всю свою жизнь проходившие босиком по пыльным деревенским дорогам, в одной-единственной юбке во все времена года, они пришли из окрестных сел и принесли на коромыслах свой товар: зелень, имбирь, нарубленный кусками сахарный тростник, различную живность — кур, уток, щенков, корзиночки с речными крабами и улитками; продавали здесь и рисовую сечку, и рисовые отруби, то есть все то, что можно было купить и продать, что давно дожидалось большого базарного дня. Люди толклись под низкими навесами тесных, грязных торговых рядов, которые заполнили рынок и даже теснились на единственной узкой улице села. Женщины терпеливо ждали покупателей, поставив перед собой на землю корзины самых разнообразных форм и размеров, плетеные бамбуковые клетки с домашней птицей; они сидели под знойным солнцем прямо на земле, в пыли, у ног покупателей. Здесь можно было встретить и горянок из народностей ман, в матерчатых мешочках цвета морской воды перед ними лежали лечебные травы, собранные в лесу.

В этот день Тхао принесла на рынок пять килограммов марантовой муки в надежде продать их и на вырученные деньги купить рису, но, обойдя ряды, убедилась, что на рынке сегодня нет ни одной корзины риса. Видно, если кто и нес продавать рис, так его перехватили по дороге и раскупили весь товар, не дав донести до рынка. От цен, которые запрашивали за кур и уток, рыбу и креветок, глаза на лоб лезли. Да их никто и не покупал. Покупали больше клубни калгана, разную водяную зелень. Тхао заколебалась: а стоит ли продавать муку? Ведь рису все равно не купишь. Поразмыслив, она решила попробовать обменять муку на рис в лавке Хоа. И она стала пробираться между корзинами, коромыслами и циновками, чтобы пройти к двухэтажной лавке китайца. Вдруг кто-то окликнул ее. Тхао обернулась. С противоположной стороны улицы к ней спешила Куен.

— Вы с рынка? Что купили?

Женщины подошли к лавке Хоа и остановились под навесом.

— Сколько времени не могу выбраться к тебе! Тетушка Бэй у вас еще живет? А как Тху, здорова?

— Тетя насовсем переехала к нам. Тху уже учится. А ваш муж дома?

— Да вот уехал по делам в Ханой, обещал скоро вернуться да все не едет. — Тхао улыбнулась: — Ты бы заглянула к нам как-нибудь.

— Я и сама думала сегодня зайти, мне нужно кое-что купить у дядюшки Зяо.

— Для кого? Уж не ждешь ли ты приятных новостей?

Куен залилась румянцем.

— Ну, что вы! Это для тети, ее опять головные боли стали донимать.

На рынке послышались крики, шум, автомобильные гудки.

— Что там случилось?

Через рынок ехали, вернее, еле ползли две легковые машины. Люди разбегались перед ними, второпях подхватывая свои корзины, а кто не успевал, бежал прочь, бросив товары. Но вот машины остановились: большая корзина с кольраби и вторая, поменьше, с яйцами, оказались у них на пути. Дверца передней машины открылась, и из нее выпрыгнул военный в гимнастерке цвета хаки и такой же шапочке, в сапогах, с револьвером на боку. «Японцы, японцы!» — зашептались в толпе. Военный, видимо офицер, был совсем еще молод, на носу у него красовались очки. Он подскочил к корзине с кольраби, оглянулся по сторонам и, зло выкрикнув что-то, вдруг изо всех сил ударил по корзине ногой и отшвырнул ее с дороги. Из толпы выбежала женщина и хотела спасти хотя бы корзину с яйцами, но едва она наклонилась, чтобы оттащить ее с дороги, как офицер отбросил и эту корзину и махнул шоферу рукой, чтобы тот ехал вперед прямо, по корзинам и циновкам. Люди бросились спасать свое добро, и проезд тут же очистился. Правда, он был таким узким, что машины едва не задевали людей, стеной стоявших по обе стороны этого «коридора».

Тхао и Куен, прижавшись к стене, наблюдали за происходившим. Перед лавкой Хоа обе машины остановились. Японцы вышли и, отойдя на середину улицы, стали читать китайские иероглифы на вывеске. Они перебросились несколькими фразами и закивали головами. Тхао их хорошо рассмотрела: у офицера постарше усы были с проседью, на боку висел длинный меч, второй — молоденький офицер, тот, что расчищал дорогу, и еще один — в штатском костюме, при галстуке и в фетровой шляпе. А потом из машины вышли еще двое, в коротких, чуть ниже колен, штанах, в шапочках военного образца, но без оружия. Через плечо у каждого висела туго набитая кожаная сумка, из которой торчали карандаши, а за ремни были заткнуты белые полотенца.

— Те двое, похоже, наши, — шепнула Куен. — Наверное, переводчики.

В дверях лавки замелькали встревоженные лица.

Японцы стояли посреди улицы и то и дело посматривали в сторону моста — явно поджидали кого-то. Скоро послышались автомобильные гудки, и к легковым машинам подъехал открытый грузовик. В кузове сидело четверо вооруженных солдат, штыки угрожающе поблескивали на солнце. Как только грузовик остановился, солдаты спрыгнули на землю и угрюмо уставились на зашумевшую толпу.

— Та же история, что и в Намсать! — воскликнула Куен.

— Зачем они приехали, что им здесь надо?

— На прошлой неделе я ездила в деревню К матери, там тоже побывали японцы, явились и потребовали перекопать все посевы и подготовить поля под джут.

Куен вдруг изменилась в лице и остановилась на полуслове.

— Извините, мне надо идти! На днях я зайду к вам.

Поспешный ее уход удивил Тхао, но сейчас ее больше всего занимали японцы. Солдаты отогнали народ на другую сторону улицы, и офицер постарше, взглянув еще раз на вывеску, вошел в лавку. Молодой офицер последовал за ним. Тхао поборола страх и тоже заглянула в открытую дверь. Хозяин лавки, подобострастно кланяясь, приглашал японцев сесть. Пока молодой офицер объяснялся с ним на кантонском наречии, второй офицер спокойно разглядывал портреты, развешанные на стенах. Тхао вспомнила, что раньше на этом месте висел портрет Чан Кай-ши и рядом гоминьдановское знамя, голубое с белой звездой. Теперь Хоа повесил портреты маршала Петэна и какого-то китайца с гладко выбритым квадратным подбородком. Хой показывал ей как-то в газете портрет этого человека и назвал предателем китайского народа. Несколько лет назад этот китаец приезжал в Ханой и его чуть было не застрелил у входа в гостиницу какой-то китайский юноша. Сейчас он возглавляет прояпонское правительство в Нанкине.

Офицеры обменялись несколькими фразами, молодой резко повернулся к двери и крикнул что-то. В лавку тотчас же вбежали солдаты, схватили Хоа, вытащили на улицу и, подталкивая штыками, загнали в грузовик. Хозяйка с криком выбежала за мужем, но один из солдат оттолкнул ее прикладом. Затем японцы сели в машины и двинулись по дороге вдоль берега.

— Этого еще не хватало! Они же поехали в наше село!

Тхао заспешила домой, ни о каком рынке, конечно, и думать нечего.

Приближаясь к селу, Тхао издали увидела три машины, стоявшие под баньяном у ворот пагоды. Шоферы сидели на корнях дерева и курили, рядом стоял ящик с пустыми бутылками из-под пива. То и дело им приходилось отгонять любопытных мальчишек. Едва завидев грузовики, они бросили на произвол судьбы своих буйволов и прибежали посмотреть на японцев. Хоа тоже был здесь. Он сидел на корточках под аркой пагоды, и по лицу его градом катил пот, хотя было совсем нежарко. Рядом прохаживался солдат с винтовкой. На китайца было больно смотреть. Всего полчаса назад его забрали, и за это время он так осунулся, что его трудно было узнать. Тхао хорошо знала его, она часто заходила в его лавку — сбывала марантовую муку. Увидев ее, китаец взмолился:

— Принесите, пожалуйста, попить… О небо! За что я терплю такие мучения!

Но японец грозно прикрикнул на него и взял винтовку наперевес. Тхао подозвала соседскую девочку. «Сбегай в пагоду, принеси дяде воды!» Та убежала, и через минуту из пагоды появилась монахиня с пиалой и чайником и подошла к Хоа. Солдат попытался прогнать ее, сердито бормоча что-то по-японски, но монахиня только непонимающе улыбалась в ответ и кивала головой. Сама же тем временем наливала воду в пиалу и поила Хоа. Потом она подошла к Тхао.

— И вы здесь? Что нужно этим людям? — она подчеркнула слово «этим».

— Не знаю, матушка. Может быть, хотят заставить нас сажать джут. Давно они приехали?

— Да, уж порядком. Спросили, где живет староста, и ушли.

Тхао попрощалась с монахиней и побежала домой. Сколько времени она сегодня потеряла попусту!

Тхао не находила себе места, тревога и неопределенность не давали ей покоя, работа валилась из рук. Наконец она не выдержала и побежала к соседке. Там она застала нескольких женщин и узнала от них, что японцы сейчас в Доме общины, туда вызвали старосту, главу совета старейшин и писаря с какими-то документами. Всю сельскую стражу отрядили готовить угощение и прислуживать на торжественном обеде. Забивали кур, гусей, пекли, варили, жарили. Одним только японским солдатам отнесли два больших подноса.

Пока шли все эти приготовления, японцы одни, без провожатых, обошли деревню, осмотрели поля на берегу Лыонга и только тогда появились в Доме общины. Тот, что в шляпе, говорят, землю даже на ощупь пробовал. Судя по всему, хотят заставить крестьян сажать джут. Хоть бы на этот год удалось сохранить посевы.

Тхао была расстроена. Она засадила у реки пять сао кукурузой и бобами. Так дружно все взошло! Что же теперь будет?..

В три часа по улице прошли глашатаи и, стуча в мо[11], нараспев кричали, что все жители должны явиться в Дом общины, где японские офицеры дадут разъяснения относительно посадок джута. Тхао оставила у «машины» Хиен, наказала ей не забывать про Нга и побежала на сход.

Возле Дома общины на приступке выставили несколько столов, за которые уселись японцы. Староста Тон, секретарь Сыок, предводитель Шоан и сборщик налогов Шан сидели позади, выглядывая из-за их спин. Внизу расположилась охрана: шеренга солдат в стальных касках, с винтовками наперевес.

Двор постепенно заполнялся людьми. Большинство женщин пришли с детьми. В дальнем углу, рядом со стариками из бедных семей, Тхао заметила Коя, Дытя и еще нескольких молодых поденщиков.

Во дворе стало совсем тесно, пора было начинать. Пожилой офицер поднялся и, резким движением оттолкнув стул, вышел вперед. Мужчина в коротких штанах вскочил с места и подставил ему стул. Офицер сел и, зажав между колен меч, начал говорить. Переводчик — тот, что был в коротких штанах, — снял шапочку, обнажив бритую голову, откашлялся и стал переводить:

— Господин офицер недоволен тем, что жители вашего села не желают сажать джут. Вы, аннамиты, глупы и не понимаете, что джут — это продукция очень нужная в военное время. Великая Япония воюет с европейцами, чтобы вернуть аннамитам их страну, она борется за процветание Великой Восточной Азии. Аннамиты долгое время находились под властью французов, поэтому они слабы и малодушны, поэтому у них нет собственной армии. Следовательно, они должны снабжать японскую армию рисом и джутом. За нарушение приказа — расстрел! За плохую работу виновники будут платить штраф и все жители, в том числе и староста, будут посажены под арест!

При последних словах староста Тон поднялся и, почтительно сложив ладони перед собой, сказал: «Слушаюсь!»

— Сажать джут выгодно, — продолжал переводчик. — Японская армия будет скупать джут по высоким ценам, вы не понесете на этом убытка. Господа офицеры осмотрели ваши поля. На берегу земля подходит для джута, поэтому все поля у реки, засаженные кукурузой, бататом или еще чем-нибудь, должны быть заново перекопаны и отведены под джут. Завтра утром сюда пришлют рабочих. Кто хочет сказать, пусть не боится, господин офицер готов вас выслушать.

Офицер говорил не спеша, положив ладонь на рукоятку меча и постукивая ножнами по носку сапога. Он настороженно вглядывался в лица людей, сидевших внизу на земле и молчаливо слушавших переводчика. Во время речи он иногда оборачивался назад, к представителям сельской власти, и тогда те вставали и угодливо кланялись.

Когда офицер закончил свою речь, во дворе поднялся ропот. Тхао, сидевшая среди женщин, мысленно выругалась. Значит, завтра они уничтожат ее кукурузу и бобы! Но ничего ведь не поделаешь! Бандиты! И еще говорят: «Не бойтесь».

Гул нарастал. Солдаты настороженно-угрожающе, поглядывали на толпу.

Из угла, где сидели поденщики, поднялся старый Кунг. Он подошел и остановился в нескольких шагах от приступка. Офицер продолжал спокойно сидеть на стуле, поигрывая ножнами, а староста Тон вскочил с места. Не обращая внимания на старосту, Кунг поклонился офицеру, сложив ладони перед грудью, и обратился к переводчику:

— Прошу вас, переведите господину офицеру. У наших крестьян вся надежда на этот урожай. Погибнет урожай батата и кукурузы — все помрем с голоду. Тогда и джут господина офицера некому будет растить. Пусть господин офицер повременит, ведь до урожая совсем недолго осталось. Соберем его и посеем джут.

Пока слова Кунга переводили офицеру, во дворе поднялась настоящая буря — слова старого Кунга будто открыли людям глаза, они вдруг увидели, какая страшная беда им грозит, и забыли про страх, про направленные на них винтовки. Да сейчас для них посадка джута подобна смерти.

Офицер встал, криво усмехаясь, прошелся по приступку и снова заговорил, теперь уже обращаясь к переводчику, который переводил с выражением какой-то брезгливой жалости.

— Его превосходительство господин японский офицер говорит: вам нечего беспокоиться о пропитании! Господин офицер отдаст приказ, и местные власти позаботятся о том, чтобы обеспечить вас рисом. Можете спокойно сажать джут. Если начальник уезда не выполнит приказ, он будет наказан. Жители села не должны волноваться за свои посевы, все потери им возместят деньгами. Завтра все, у кого на берегу есть участки под бататом и кукурузой, должны выйти в поле и подготовить землю под джут. Вам тут же выдадут справки, по которым вы получите денежную компенсацию.

Старый Кунг опять поднялся с места и сказал:

— Сделайте одолжение, переведите господину офицеру…

— Хватит! — перебил его переводчик, зло выкатив глаза. — Скажи спасибо, что они с вами по-хорошему разговаривают. Будешь приставать — вообще ничего не получишь!

Староста, спотыкаясь, сбежал по ступенькам и подскочил к Кунгу.

— Молчать! — заорал он в лицо старику. — Хочешь на все село беду накликать?! Посажу в колодки, будешь знать! Пошел прочь!

И тут же, повернувшись к офицеру, староста почтительно поклонился.

— Они все поняли, господин офицер, им все ясно. Разрешите распустить их по домам. Все! Идите!

На этом разъяснения японцев закончились.

На следующее утро в село Гань на двух грузовиках привезли рабочих-кули под охраной четырех солдат. Потом из уездного центра приехала легковая машина, из которой вышли начальник уезда Мон, молодой офицер и переводчик. На груди у Мона поблескивала костяная табличка. Солдаты повели рабочих на поля, и те принялись уничтожать посадки, перекапывать гряды, готовить землю под джут. Владельцы приречных участков тоже пришли. Некоторые пытались было упросить не трогать их участки, но после того, как они получили по увесистой затрещине да еще офицер приставил кому-то револьвер к груди, просьбы прекратились. В полдень начальство отправилось на отдых в село, а кули под присмотром четырех солдат продолжали свое дело. Хозяева участков у реки поплелись к Дому общины. Однако и после того, как закончилась дневная трапеза и дневной отдых, они все еще сидели и ждали. Наконец вышел староста и начал оформлять квитанции. Документ с красной печатью удостоверял, что японские власти обязуются выплатить компенсацию его владельцу. Тхао тоже получила такую квитанцию. Получая бумагу, она поймала презрительный взгляд молодого офицера, сверкнувший из-за холодных стекол очков, заметила угодливую мину переводчика, загадочную улыбку начальника уезда и поняла, что их обманули.

5

В тот день, когда японцы начали уничтожать посевы в селе Гань, Кой работал у предводительницы Шоан. Он поднялся, как обычно, затемно, когда село еще не проснулось, надел свой потрепанный нон, перебросил через плечо накидку из пальмовых листьев и отправился к хозяйке за бороной и буйволом. Еще до рассвета он был в поле. Делянки, которые он должен был сегодня обработать, три дня назад залили водой, их сразу не пробороновали, и земля подсохла, образовав сверху тонкую корочку, под которой стояла холодная жижа. Он шагал по колено в этой жиже, изредка покрикивая на буйвола: «Ват, ват! Вао! Ват, ват!» Борона шла неровно, прыгала, ломая верхний слой, и у Коя скоро занемела рука. К тому же он весь окоченел. Буйвол тянул плуг, низко опустив голову, шумно вздыхая и поматывая крутыми рогами. От ледяного ветра шерсть на нем вздыбилась. Кой тоже чувствовал, как пронизывают его насквозь холодные, обжигающие порывы. Старая пальмовая накидка прикрывала только один бок, поэтому каждый раз, поворачивая буйвола, Кой перевешивал накидку на другое плечо. На его беду буйвол попался упрямый. То он вдруг сворачивал и брел поперек поля, то, злобно опустив рога, останавливался, переминался с ноги на ногу и вертел хвостом, обдавая Коя грязью. Несколько раз Кой, свернув негнущимися от холода пальцами цигарку, садился передохнуть на краю поля, не спуская глаз с буйвола и покрикивая на него. Если эта упрямая скотина шарахнется в сторону и сломает борону, Кою за месяц ее не отработать!

Пришла дочь хозяйки и принесла ему обед. Она рассказала о том, как японцы отбирали участки на берегу реки, и, хотя своей земли у Коя не было, услышав об этой беде, он так расстроился, что кусок не лез ему в горло. Обидно было, что он совершенно бессилен чем-либо помочь односельчанам. Даже если бы он и выступил с протестом, его бы никто не поддержал. Кой вспомнил, как Ле сказал когда-то: «Дойдет до того, что люди будут умирать с голоду, потому что у них отнимут даже то немногое, что у них есть».

Где теперь Ле? Обещал в конце месяца зайти, дать поручение, но вот до сих пор его все нет. На Коя можно положиться, он сделает все, что ему поручат. Плохо только, что он неграмотный, темный, как бы от этого не пострадало дело… Когда же наконец наступят светлые времена? Ждать больше нет сил — народу грозит голод.

Спустились сумерки. Терзаемый мрачными мыслями, Кой сидел у тлеющего очага в своей холодной соломенной хижине. В артели все считали его веселым балагуром и не подозревали, какая тоска порою одолевала его. После смерти отца ему жилось особенно сиротливо, все чаще его охватывало полное безразличие ко всему, ни встречаться с кем-либо, ни разговаривать не хотелось. Вот и сегодня весь вечер он просидел в горьком раздумье у догорающего очага.

А в последние дни его терзало отчаяние: Тхом насильно выдают замуж, а он ничем не может ей помочь. Ее отец, видно, совсем спятил! Люди уже несколько раз сватали Тхом, но под тем или иным предлогом ей удавалось отказаться от предложений. А сейчас отец и слышать ничего не хочет, решил во что бы то ни стало выдать девушку замуж. И за кого! За сборщика налогов, который ей в отцы годится! У этого сборщика уже собственная дочь замужем, а он все еще не может успокоиться — сына, видите ли, ему надо! Приставал сначала к Куен, но та его отшила, вот он на Тхом и переключился. Конечно, отцу Тхом, который всю жизнь арендовал землю у Шана, нелегко живется, вот он и решил пристроить дочь, чтобы вырастить остальных. А ведь он любил Тхом, да и как ее не любить: работящая, послушная, после смерти матери девушка вела все хозяйство в доме, но старик был жаден до денег и, сколько ни уговаривала, ни умоляла его Тхом, он был непреклонен. Кой попросил вмешаться Тэо — дядю Тхом со стороны матери. Дядюшка Тэо немало поездил, немало повидал на своем веку, он отлично знал сборщика налогов и ненавидел его, как никто другой. Но племянницу он любил и согласился поговорить с ее отцом. Вначале беседа между бородатыми шуринами протекала спокойно и уважительно, но скоро оба заговорили на повышенных тонах, в конце концов старый Тэо не выдержал, вскочил, грохнул оземь пиалу, так что та разлетелась вдребезги. «Если отдашь дочь за этого старого кобеля, ноги моей не будет в твоем доме, — пригрозил он. — А не сдержу слово — пусть моя жизнь разлетится, как эта пиала!» Однако отец Тхом поставил на своем и, пользуясь родительским правом, дал согласие сборщику налогов. Родные жениха уже и бетель приносили, и коснулись рукой ворот невесты. Назначили день смотрин, договорились, что после объявления миру и властям тут же сыграют свадьбу. Сборщик пронюхал, что кто-то хочет расстроить его счастье, и торопил со свадьбой.

Кой подумал: не известно, сможет ли сегодня Тхом вырваться к нему? Несколько дней назад обещала забежать и до сих пор все не идет. Каждый вечер он ждет ее. Ну что это за проклятая жизнь! Такую славную девушку выдают за этого поганого старикашку! Пусть будут прокляты их предки! Будь проклято и это село Гань, где загублено столько людей! Все, хватит! Он уйдет отсюда, и на этот раз навсегда! Без всякого сожаления покинет он эти места. Уж лучше сложить голову на чужбине, чем мучиться так в родном селе!

Кой прислушался и различил чьи-то торопливые шаги. Он отодвинул дверь и вышел во двор. В непроглядной тьме моросил дождь.

— Это ты, Кой? — раздался рядом шепот Тхом. — В доме никого?

Тхом вошла в хижину и, оглядевшись, так же тихо попросила:

— Прикрой дверь. Ну и темень! Едва добралась. Когда с дамбы спускалась, упала, чуть ногу не вывихнула.

— Да ты вся промокла!

Кой подбросил в очаг бамбуковых щепок.

— Достается тебе от отца?

Тхом улыбнулась:

— Вернусь — опять задаст мне трепку. Ты бы хоть поговорил с ним, он же меня до смерти забьет!

— Ну, что ты болтаешь! От твоих шуток мороз по коже подирает!

— А я не шучу. Вот, смотри!

Тхом сняла косынку, которая закрывала лоб и щеки, и Кой вздрогнул: через всю щеку тянулся багровый кровоподтек.

— Ну что, красивая? — Тхом попыталась улыбнуться. — Он решил меня к столбу привязать, я не противилась, ну, думаю, пусть старик потешится, вспомнит, как в детстве меня учил. А он вдруг как начнет дубасить бамбуковой палкой. А сам все допытывается: «Кого любишь, с кем спала?» — Тхом бросила взгляд на Коя, и лицо ее залил румянец, но тут же она погрустнела и отвернулась.

— Зато сегодня утром задала я жару свахе! — В глазах девушки сверкнул недобрый огонек. — Сидит, все о свадьбе толкует. А я подала ей кой[12] с бетелем да и говорю: «Вот что, матушка, передайте-ка вашему жениху, пусть не тратится на свадебные наряды, я все равно за него не выйду!»

Кой улыбнулся, хотя на самом деле ему было совсем не весело.

— Теперь понятно, почему старик бесится!

— Что тебе понятно? Все вы одинаковы! Ну а мне что прикажешь делать? Да они все проглотят, лишь бы меня заполучить. Сегодня отец грозился: если не соглашусь, он меня обреет, вымажет голову известью и голую протащит на веревке через весь рынок! Помнишь, как Дэ водили? На двенадцатое назначили свадьбу, десятого смотрины, а двенадцатого меня уведут к мужу…

Тхом отвернулась, уткнулась в локоть и зарыдала. Кой мрачно насупился. Он вспомнил, как водили по селу несчастную Дэ. Да, эти звери способны на все! Ему было тогда лет шестнадцать, но он до сих пор не может забыть эту картину: по улице из конца в конец вели голую, вымазанную известью беременную девушку. А через несколько дней она утопилась. Отец даже но захотел принять тело дочери, когда люди принесли его, прогнал всех.

Вытерев слезы, Тхом подняла на Коя глаза, в которых сверкала решимость отчаяния.

— Теперь один выход — спрятаться куда-нибудь! Уведи меня, уведи куда угодно, сейчас же! Если я сегодня вернусь домой, то уже больше никогда не приду к тебе. Я готова бросить все, оставить отца, сестер и уйти с тобой! — Подступившие рыдания мешали ей говорить, но Тхом совладала с собой: — А если не так, то лучше умереть! Пусть я буду твоей незаконной женой, не нужно мне никакой свадьбы, только ты потом не упрекай, не мучай меня! Если будет ребенок, вернемся к отцу, может, одумается, простит… Ну, что ты молчишь?!

В голосе Тхом зазвенели гневные нотки, каких Кой никогда прежде не слышал. О небо! Да разве мог бы он желать для себя жену лучше! Но как сказать Тхом, что он не знает, куда им бежать, где найти пристанище. Да и удастся ли уйти незамеченными?

— Ну что? — с обидой спросила Тхом. — Неужели ты боишься? А может, я тебе просто надоела? Или не можешь забыть свою Куэ? Ладно, тогда я знаю, что мне делать!

Тхом выбежала из хижины.

— Тхом! — Кой схватил ее нон и бросился за девушкой.

Он бежал в непроглядной тьме, слыша только, как шорох кустов быстро удаляется, видимо, Тхом бежит к реке. Мелкий дождь бил ему в лицо. От внезапной догадки он похолодел. «Тхом! Тхом!» — в испуге закричал Кой и стремглав помчался к реке.

Вот и берег, но Тхом нигде не видно. Кой стал шарить в зарослях тростника, не переставая звать девушку. И тут он услышал приглушенные рыдания. Тхом лежала на песке у самой кромки воды. Кой помог ей подняться, и они вместе вернулись в хижину.

Они долго сидели у очага, не зная, о чем говорить. Тхом внезапно снова разрыдалась.

— Ты должна все хорошенько обдумать, — нерешительно начал Кой. — Со мной тебе будет очень трудно. Это не то что дома, где у тебя есть и крыша над головой, и отец, и сестры рядом. Ты серьезно решила уйти со мной?

Тхом подняла на Коя заплаканные глаза, не понимая, о чем он говорит, но, когда до нее дошел смысл его слов, она тяжело вздохнула и отвернулась:

— Ладно, я пойду. Скоро меня увезут, и мы с тобой больше никогда не увидимся!

Кой сжал ее руку.

— Подожди! Если ты все обдумала и окончательно решила уйти со мной, я отведу тебя к старому Зяну, на причал Гом, попрошу приютить на несколько дней, а сам побуду здесь, посмотрю, что они придумают. В крайнем случае махнем с тобой в угольный район, будем там работать, проживем как-нибудь. Ну как, согласна? Если согласна, возвращайся домой, а я схожу в Гом, договорюсь. Завтра вечером приходи на окраину Тао, туда, где сады вай.

— Уведи меня сегодня же, сейчас! Если я вернусь домой, отец меня больше не выпустит.

— Хорошо. Тогда идем!

Оба замолчали, глядя в огонь. Слова уже были не нужны…

Набросив на себя пальмовые накидки, держась за руки, они осторожно пробирались вдоль берега, укрытые темной дождливой ночью. Избегая встречи с ночными патрулями, стороной обходили села, шли больше садами либо напрямик — через поля кукурузы и риса, — не замечая ни холода, ни дождя, ни размытой скользкой дороги. Тхом не выпускала руки Коя. В полном молчании миновали они села Гань, Тям и Тао. Когда прошли Тао, девушка с облегчением вздохнула: «Теперь уже не страшно!» Они свернули на широкую уездную дорогу, которая то подходила к самому берегу, то снова уводила в поля. Наконец Тхом остановилась перед небольшой придорожной кумирней: «Зайдем, передохнем!» Они сели в темный угол и, прислонившись к стене, блаженно вытянули ноги. Тхом положила голову на плечо Коя, и вскоре он почувствовал, что голова девушки сделалась тяжелой, а дыхание — глубоким и ровным: Тхом спала.

Кой боялся пошевелиться, чтобы не разбудить Тхом, сердце бешено колотилось, ему сейчас было не до сна. Тхом так доверчиво прильнула к нему, словно отныне вручала ему свою судьбу. Вот она тяжело вздохнула во сне, и этот вздох отозвался в душе Коя острой жалостью и нежностью. Как бы ни сложилась его жизнь, до конца дней не забудет он этой ночи! Издалека донесся крик петуха. Пора будить Тхом. Он должен успеть до рассвета вернуться домой, а то еще заподозрят его! Нет, он не за себя боится, но он должен быть осторожным, чтобы не доставить Тхом неприятностей.

— Вставай, Тхом, пора!

В темноте кумирни блеснули глаза девушки. Со сна она долго не могла понять, где находится, но, почувствовав, что ее рука лежит в руке любимого, снова смежила веки, пробормотав: «Я долго спала?»

И снова они зашагали в дождливой тьме по широкой пустынной дороге.

6

Встретив на рынке Тхао, Куен хотела пойти с ней вместе, заглянуть к ним, а заодно купить для тети лекарства у дядюшки Зяо. Но когда они разговаривали с Тхао, она вдруг увидела на противоположной стороне улицы человека с зонтиком, лицо которого показалось ей знакомым. Человек этот постоял несколько минут, посмотрел на японцев, а потом направился по улице в конец села. Тут Куен вспомнила: это же один из друзей Кхака! Она поспешно попрощалась с Тхао и пошла за ним. Мужчина пробирался сквозь толпу, а Куен шла следом, мучительно вспоминая его имя. Ну да, она слышала, как Кхак назвал его Ле! Он приходил к ним, но тогда он был в европейской одежде. Это лицо! Ошибиться невозможно: те же самые припухшие веки, небольшой рот! В конце улицы народу стало поменьше. Человек с зонтиком все так же неторопливо и спокойно шел впереди. Куен прибавила шагу и скоро нагнала его.

— Простите, пожалуйста… — сказала она смущенно.

Мужчина обернулся.

— Меня зовут Куен, — начала она запинаясь, — я сестра Кхака…

Мужчина молчал, хотя в глазах его мелькнуло едва заметное волнение.

— Мне, наверное, не следовало останавливать вас, но с тех пор, как погиб Кхак… — Куен почувствовала комок в горле. — Когда я увидела вас, то подумала… я так обрадовалась…

— А как здоровье мамы?

— Она умерла в марте позапрошлого года.

— Простите. Я об этом не знал. А дочка Кхака здорова? Забыл, как ее зовут. Ей сейчас уже лет десять?

— Тху живет со мной. Ей в этом году исполнилось одиннадцать. Вы не могли бы зайти к нам, мне так хочется разузнать о брате, до сих пор я не все о нем знаю. Хотела расспросить у кого-нибудь из его друзей, да где их найти.

— Местные власти вас не преследуют?

— Да нет. Староста знает, что Кхак погиб. Дело прошлое, вот они и перестали обращать на нас внимание. Знают, что я целый день в огороде или в поле.

— Хорошо. Я помню, где вы живете, как-нибудь загляну.

— Счастливого пути! Как хорошо, что я встретила вас!

— Ладно, я обязательно зайду. Но если вам что-нибудь понадобится, можете оставить для меня записку.

И Ле рассказал Куен про дупло у дороги. Потом он попрощался, спустился к реке и исчез среди деревьев вай.

По дороге домой Куен думала об этой встрече, о брате и о том ночном госте с большими ясными глазами и тонкими бровями, которого столько лет не могла забыть…

Ну что у нее за жизнь?! Всех кругом, кажется, заботит только одно: чтобы она поскорее вышла замуж. И особенно суетится тетя Бэй, она хоть и очень любит ее, но дальше сегодняшнего дня ничего не видит. Хоть плачь, хоть смейся! Точно для Куен в жизни ничего не существует, кроме замужества.

С тех пор как тетя переехала к ним жить, Куен стало намного легче. После смерти матери она продала последний мау земли и наконец полностью рассчиталась со сборщиком налогов Шаном. У них остался еще огород в несколько сао, и они не давали земле пустовать ни одного дня. Развели в водоеме рыбу, Куен взялась за свои старые дела; варила конфеты, разводила шелковичных червей, плела корзины. Тетя тоже не сидела сложа руки. Она высадила десятка два саженцев вай лучших в Хайзыонге сортов, через несколько лет этих фруктов хватит, чтобы прокормиться им всем и заплатить за учебу Тху. Та уже окончила начальную школу и перешла в четвертый класс. Школа была в уездном центре — в четырех километрах от села, и, чтобы успеть к началу занятий, девочке приходилось вставать в четыре часа утра, а возвращалась она затемно.

Теперь у Куен появилось свободное время, и она иногда отлучалась из дома. Когда Хой приехал из города, она стала часто заходить к ним, брала у него книги, газеты, слушала, как Хой рассказывает о положении на фронтах. Вот бы еще Тху была постарше! Но, по правде говоря, и сейчас, если нужно было бы уехать куда-нибудь, она вполне могла оставить племянницу на тетю. Тху уже большая, а тетя одна вполне управится с хозяйством. Единственное, чего боялась Куен, — это бедствий, против которых она бессильна: болезни, неурожай, засуха…

Обычно они обедали с тетей вдвоем, и им всегда не хватало звонкого голоска Тху. За обедом Куен стала рассказывать о том, что она видела сегодня на рынке. Бэй слушала ее рассеянно, а потом как-то невпопад сказала:

— Начальник стражи Ат вернулся.

Куен рассмеялась:

— Ну вот, теперь начальник стражи! Да у вас, тетя, прямо болезнь какая-то!

— Сразу и болезнь!

— А что, не так? Доведете вы меня — пойду на рынок, остановлю первого попавшегося мужчину, приведу домой и выйду за него замуж, чтобы избавить вас от хлопот.

— Что-то ты стала на язык остра! А я серьезно говорю. Этот, мне кажется, вполне подходящий. И родители были порядочные люди, никто о них слова дурного сказать не может. А сейчас Ат один. Выйдешь за него, будете жить одни, ни свекрови, ни свекра. К тому же человек он грамотный, не то что какой-нибудь неуч — в средней школе учился. Слышала я, даже стихи сочиняет. Каждый раз, как мимо нас идет, о тебе справляется. Вместе, говорит, учился с ней.

— Не помню, может, и учился.

— Я пригласила его зайти сегодня вечером.

— Ну и чудачка вы, тетя!

— Да ты хоть взгляни, какой он!

— Вы пригласили, вы и смотрите!

— Ну и ладно!

Куен лукаво улыбнулась.

— Хорошо, раз он такой любитель стихов, я прочту ему «Песню новобранцам» старого Фана.

— Это еще что за песня?

— Вот послушайте:

Новобранцы, новобранцы

в новенькой солдатской форме!

Вы довольны, вы румяны,

только вспомните о доме.

Пусть на плечи лягут грузом

вам налоги и лишенья.

Чем обязаны французам

вы — ходячие мишени?

Новобранцы, новобранцы!

Рождены вы во Вьетнаме,

но страну вашу, вьетнамцы,

душат вашими руками.

Вашим новеньким погонам, —

их надели иностранцы, —

кланяюсь земным поклоном,

новобранцы, новобранцы![13]

Глаза Куен сверкали так весело и задорно, что тетушка Бэй невольно улыбнулась.

— Нелегко тебе будет с таким характером! — вздохнула она. — Я даже не знаю, что теперь и делать.

— И зачем вы, тетя, придумываете себе лишние заботы? Пока я не замужем, я с вами, а заведу мужа — уеду, и останетесь вы одна. Разве вам будет лучше?

— Тебе бы все шутки шутить. Ну да как хочешь! Не могу же я тебя насильно замуж выдать. Я ведь только в память о твоей матери стараюсь, в память о брате да ради тебя самой. Подумай, сколько недостойных людей живут себе припеваючи! Ну где же справедливость?!

7

Вечерами в доме у Куен, как и в других домах, собирались поболтать соседки. Рассказывали, что японцы повсюду принуждают крестьян сажать джут. Как-то им удастся пережить март. В том, что в этом году их ожидает голод, уже никто не сомневался. Люди работали не щадя сил, до полуночи гнули спину, обрабатывая каждую пядь земли, сажая все, что способно расти и пригодно в пищу. Только бы выжить!

Каждый клочок земли с кукурузой и бататом берегли как зеницу ока. Дня не проходило теперь без скандала или ссоры. Забредет скотина на чужой участок — тут же скандал, клянут всех предков, ругаются, кричат, шум на все село.

Как-то вечером к Куен заглянула Дон. Тетушка Бэй разговаривала с соседкой, и Дон, поздоровавшись, присела в углу с Куен.

— Не бережете вы себя, тетя, — покачала головой Куен. — На шестом месяце, а все таскаете тяжести!

Дон в ответ только улыбалась, продолжая жевать бетель.

— Вот и муж меня тоже пилит. Да! Ты слышала историю со сборщиком Шаном? Тхом-то сбежала!

— Как сбежала?

— До свадьбы осталось несколько дней, а она исчезла. И все тут! Шан волосы на себе рвет. Разослали людей, ищут по всему району. Отец Тхом на шурина грешит, считает, не без его помощи дочь скрылась. Приходил к нему искать дочь, чуть до драки дело не дошло!

— Смотри какая смелая! Молодчина!

Дон наклонилась к уху Куен:

— Я думаю… Да ты и сама, верно, догадываешься… Они ведь не успокоятся, пока не искалечат ей жизнь.

В ясный солнечный день американцы повторили воздушный налет, и снова все побережье Лыонга было объято ужасом. Самолеты подлетели к Хайзыонгу и над городом резко пошли на снижение. Землю сотрясли глухие взрывы. Впервые в Хайзыонге услышали так близко голос войны, леденящий душу. Сбросив бомбы, самолеты развернулись, и вдруг со стороны Ханоя появилась стайка японских истребителей. Бомбардировщики тут же снизились и повернули к горным цепям Донгчиеу и Уонгби. Истребители, точно осы, преследовали их.

Куен со страхом смотрела в небо. Впечатление было такое, будто смерть раскинула в небе свой страшный невод и старается поймать в него крохотные села.

Всю ночь проворочалась Куен в своей постели не сомкнув глаз. Смятение и тоска терзали ее. Заслышав крик первых петухов, она осторожно поднялась, зажгла лампу и прошла в комнату Кхака. Там по-прежнему никто не жил, и Куен сохранила все в том виде, как было при жизни брата. Кое-что из одежды, книги, письма и другие личные вещи Кхака и матери она бережно уложила в два небольших ящика и поставила под кровать.

Тоненькая пачка писем, присланных Кхаком из тюрьмы на Пуло-Кондор, была для Куен самым дорогим. Она достала письма брата и, вывернув поярче фитиль, принялась читать пожелтевшие от времени страницы.

«Центральная ханойская тюрьма,

1932 год…

Здравствуйте, дорогие мои мама, Там, Куен!

Состоялся суд, мне дали двадцать лет. Из наших двоих приговорили к смертной казни, остальным семнадцати дали разные сроки. Меня, скорее всего, отправят на Пуло-Кондор. Не убивайтесь, главное — я остался жив и вернусь к вам, может быть, даже раньше срока!

Прости меня, Там! В нашей короткой совместной жизни я не мог дать тебе ничего, кроме тревог и печалей. Сейчас ты ждешь ребенка, а я ничем не могу тебе помочь. Постарайся быть спокойной, волнение может вредно отразиться на ребенке. Роды должны быть где-то в августе? Мама, наверное, мечтает о внуке, но мне почему-то кажется, что у нас будет дочь. Дочь или сын — одинаково хорошо, но дочь, мне кажется, я любил бы больше, потому что она слабее, больше нуждается в защите, а кроме того, она, наверное, будет похожа на тебя. Будь осторожна, Там, первые роды всегда трудные.

А тебя, Куен, я прошу следить за Там, помочь ей. Постарайся быть сейчас для мамы и Там опорой. Я знаю, Там очень любит тебя, вы стали подругами теперь, когда она осталась одна.

Кончаю, много писать нельзя. Прости меня, мама, что я не мог выполнить свой сыновний долг — служить тебе опорой и утешением в старости.

Твой сын          

Кхак»

«Пуло-Кондор, 1934 год…

Дорогая мама!

Прошло уже девятнадцать месяцев с тех пор, как нас привезли сюда. За это время я получил всего два письма — от Там и от Куен. Остальные, наверное, пропали. Все время хотелось послать вам весточку, но не мог, потому что мне в виде наказания запрещали писать. Правда, не мне одному, здесь многим запрещают писать.

Но сейчас, накануне Нового года, разрешили поздравить родных с праздником. Прежде всего хочу пожелать тебе, мама, в новом году здоровья и радости.

Я разыскал здесь могилу отца и привел ее в порядок. Когда я приехал на Пуло-Кондор, был еще жив старик, осужденный на пожизненное заключение. Он хорошо знал отца и много рассказывал мне о нем.

Я немного ослаб после болезни, но сейчас чувствую себя уже лучше, так что ты не волнуйся. Радостей здесь, конечно, мало, но я не унываю. Я ничуть не раскаиваюсь в том, что сделал, и верю — скоро наступят хорошие времена. Мне только жаль тебя, мама: сначала отец, а теперь я! Но с тобой Куен, она лучше, чем я, может поддержать тебя. А теперь, когда у вас появилась Тху, наверное, стало не так тоскливо. Сфотографируйтесь как-нибудь все вместе и пришлите мне карточку. Я очень тоскую по дому, стал почему-то часто видеть себя во сне маленьким, даже смешно — будто я играю с Куен, а рядом отец и ты, мама.

Твой сын          

Кхак»

«Здравствуй, Куен!

В этом году тебе уже исполнится девятнадцать. Как быстро летит время! Помню, я ходил в первый класс, в Тао, и, когда возвращался из школы с сумкой и чернильницей в руке, ты всегда шла мне навстречу, гоня перед собой гусей. А помнишь, как однажды Хиен, который был старше и сильнее меня, хотел отнять у меня кузнечика? Как ты отважно бросилась тогда мне на помощь и отхлестала обидчика прутом!

Почему-то я теперь часто вспоминаю детство. Вспоминаю наше село с садами вай и нян, джонки на реке Лыонг, джонки с щебнем, песком, с глиняными кувшинами. Я словно вижу, как они плывут от причала Гом вниз по реке. Вспоминаю вечера, славные, тихие вечера дома, наш двор, наши игры под деревом у пруда. Помню, как ты злилась, когда проигрывала, как мы обедали с мамой на кухне. Все сейчас уже ушло в прошлое, но память о детстве, видно, всегда жива. Когда бывает особенно грустно, эти воспоминания согревают меня. Ведь наши детские впечатления — это почва, на которой развивается мир чувств взрослого человека. Тот, кто с детства научился любить свою мать, сестер и братьев, родные места, тот только сможет по-настоящему любить родину, любить людей.

В эти новогодние праздники тебе, конечно, все наперебой будут желать хорошего жениха. Ты уже стала взрослой, и желание жить самостоятельной жизнью вполне естественно, но мне бы хотелось пожелать тебе еще и многое другое. Когда я вспоминаю о тебе, обо всех вас, сердце сжимается от боли!

Ну все. Нам не разрешают писать длинные письма. Постарайся писать мне чаще, чтобы я знал, как вы живете. Если из пяти-шести писем дойдет хотя бы одно, и то хорошо.

Твой брат          

Кхак»

«Дорогая Там!

Месяц назад получил твое письмо и очень обрадовался. Неожиданно мне разрешили написать домой. Я знаю, тебе очень трудно, да еще я доставил вам столько переживаний. Но, к сожалению, тут я бессилен. Меня не страшат никакие трудности и лишения ссылки, но, как только подумаю о вас, становится не по себе. Иногда кажется, если бы я умер, тебе было бы легче, погоревала бы, но жизнь в конце концов берет свое, ты еще молода и могла бы найти себе хорошего человека. А сейчас — не вдова и не мужняя жена. Одна с ребенком, и ждать еще целых семнадцать лет. Из-за меня ты лишилась счастья молодости. И хотя знаю, что не моя в том вина, как подумаю об этом — все внутри переворачивается!

В этом году Тху исполнится два года. Время летит, не заметишь, как ей будет три, а там и четыре года! Понимаю, что очень хочется побаловать, приласкать малышку, но помни, баловство и ласки портят детей. Матерью быть не просто и не просто воспитать и вырастить человека. Нужно с раннего детства позаботиться о том, чтобы девочка не была эгоисткой, не требовала к себе постоянного внимания. Будете потакать ее капризам, баловать — вырастет ленивый и никчемный человек.

Но ни в коем случае ребенка нельзя бить! Я даже в мыслях не могу себе представить, что можно ударить ребенка.

Вероятно, потому, что здесь насмотрелся на побои. Дети вольны, как птицы, они искренни и непосредственны, нередко у них свои представления о том, что правильно и что неправильно. Воспитывать ребенка нужно терпеливо, с любовью, разъяснять, что ты хочешь от него. Наказания воспитывают в детях только страх, приучают ко лжи, они привыкают скрывать свои желания, кривить душой. Тху ждет немало трудностей, и если с детства не привить ей прямоту и честность, чувство собственного достоинства, то и потом, став взрослой, она не сможет поступать по совести.

Береги себя! Ты сейчас ослабла, и, если заболеешь, всем придется трудно. Но в случае чего не вздумай экономить на лекарствах! Обо мне не беспокойся и ничего не посылай, все равно вряд ли что дойдет. И потом, я не хочу, чтобы вы отрывали что-то от себя. Хватит и того горя, что я причинил вам! Сейчас все семейные заботы легли на твои плечи — эта мысль не дает мне покоя! Как много хочется написать, но уже не хватает места. Поцелуй за меня дочку.

Твой          

Кхак»

«Пуло-Кондор, 1935 год…

Куен!

Мне разрешили послать открытку. Я получил твое письмо, где ты пишешь о смерти Там. Нет слов, чтобы выразить мою боль! Но ничего не поделаешь, мы должны собрать все свое мужество. Особенно ты, ведь теперь вся забота о маме и Тху легла на тебя. Мне ничего другого не остается, как только уповать на тебя.

Последнее время неважно стало со здоровьем. Но — жив! И уверен, Куен, недалек тот день, когда я снова буду с вами!

Твой          

Кхак»

«Пуло-Кондор, 1937 год…

Здравствуйте, дорогие мои мама и Куен!

Обстановка у нас здесь несколько изменилась. Теперь можно не беспокоиться, что письма затеряются, и я смогу писать вам чаще. Как жаль, что все эти годы не было такой возможности, ведь я знаю, с каким нетерпением ждете вы моих писем! Не могу рассказать вам всего, что происходит у нас, но вы уже, наверное, сами слышали, да и в газетах сейчас много пишут об этом. С нами здесь стали обращаться лучше, это связано с тем, что во Франции к власти пришло правительство Народного фронта, помогли и протесты вьетнамской общественности. Недавно нам стало известно: во Франции растет мощное движение за освобождение политических заключенных в Индокитае. Куен, к тебе просьба: разыщи дома «Историю минувших династий» Фана Хюи Тю и посмотри главы 30-ю и 31-ю или 29-ю и 30-ю в книге шестой. Там говорится о регистрации и порядке сбора налогов, о денежной системе и аграрном строе, а в книге седьмой должна быть также глава о гражданском кодексе, законе о браке и земельной собственности. Попроси кого-нибудь, кто знает китайские иероглифы, в крайнем случае найми, пусть перепишет эти три главы. Копию (но не оригинал!) пошли мне. Сейчас нам разрешили читать книги, и я хочу воспользоваться этим и подзаняться.

Получил карточку Тху, теперь, как только взгрустнется, я смотрю на нее. Лицо у нашей малышки доброе, глаза, мне кажется, матери, но лоб, похоже, мой, такая же, наверное, упрямая будет! Хотелось бы иметь и твою фотографию, ведь с тех пор, как мы последний раз виделись, прошло уже пять лет. Да, вот еще что, пришли, если можно, открытки с видами рисовых полей. Так хочется увидеть родной пейзаж, здесь, на острове, все совсем другое.

А эти несколько строк я пишу для Тху. Дочка, ты знаешь, где сейчас твой папа? Слушаешься ли ты бабушку и тетю, помогаешь ли им? Если любишь меня, ты должна быть послушной, не шалить и не огорчать их.

Ваш Кхак»

«1937 год…

Здравствуй, Куен!

Все копии и несколько открыток получил, получил и письмо, где ты пишешь, что начала хлопотать о досрочном освобождении. Ты у меня просто молодчина! По-моему, ты сделала все, что могла.

Теперь нам удается просматривать газеты с воли, так что я слежу за событиями. И тем тягостнее переносить заключение, чувствовать себя связанным по рукам и ногам. Ты даже не представляешь, как мне дороги твои открытки. Посмотришь на знакомую с детства картину — и точно на миг вырвался из тюрьмы. Только здесь, в заключении, я понял, что значит для человека природа. Иногда обыкновенная зеленая веточка рождает столько чувств! Смешно сказать: с центральной и южной частью страны я познакомился благодаря вниманию правительства — это оно предоставило мне возможность совершить такое далекое путешествие, когда меня переправляли на место ссылки. Когда мы проезжали вдоль морского побережья, я впервые увидел исторические места, о которых знал лишь из книг: перевал Нган, перевал Хайван, величественную горную цепь Чыонгшон. Но всюду рядом с чудесами природы я видел ужасающую нищету, поистине наш народ влачит самое жалкое существование! И всюду одна и та же картина — что у нас на Севере, что и здесь. Вот в воде по колено стоит мужчина в одной набедренной повязке, штаны у него единственные, и, чтобы не замочить их, он закрутил их на голову в виде тюрбана. Сзади к поясу привязана маленькая корзиночка, туда он кладет мелкую рыбешку и креветок. Забросит вершу и шумит, топочет ногами, сгоняя в нее рыбу. Мне запомнилась одна сценка, которую я увидел на морском берегу, когда мы подъезжали к перевалу Нган. Большая песчаная отмель, песок белый, море синее — райская красота! И вот на фоне всей этой благодати по отмели бредет толпа голых мужчин всех возрастов, от мальчишек до стариков, с сачками на длинных палках. Вдруг все они засуетились, начали показывать друг другу на воду, которая порозовела от креветок, а потом, точно по команде, нырнули, только белые пятки сверкнули в воздухе.

Недавно я прочел в газете, что в Африку направлена делегация вьетнамских врачей с целью выяснить, нельзя ли переселить туда часть вьетнамцев. Ссылаются на то, что якобы у нас на Севере «перенаселение», чем и объясняется, по их мнению, хронический голод. Необходимо, дескать, на несколько миллионов уменьшить население! Но ведь у нас полно невозделанной земли! Миллионы бедняков на Севере голодают только потому, что лишены этой земли, а вовсе не из-за перенаселения! У крестьян отнимают землю, и они едут в город, а в городе работы для них тоже нет, так как никто и не думает создавать промышленность в колониях. И вот они ни с чем возвращаются из города обратно в свою деревню на те же несколько квадратных метров общинной земли и снова берут в руки верши и плетенки из бамбука для ловли мелкой рыбы и креветок. В конечном счете это их единственный источник существования. И снова день-деньской гнут они спину под дождем и солнцем, шагают от зари до зари по колено в грязи! Нет! Только когда вся земля будет передана в руки земледельца, когда мы начнем развивать собственную промышленность, только тогда избавимся от нищеты! Ну ладно, пожалуй, пора кончать. Да, что касается продажи огорода — решай сама. Но если продашь, постарайся в первую очередь расплатиться с долгами, а остаток сохрани себе на расходы. И не вздумай покупать что-нибудь для меня — все равно не дойдет!

Твой Кхак»

«1938 год…

Здравствуй, Куен!

Одного из наших ребят отпустили домой, с ним я и посылаю тебе это письмо. Если он не занесет сам, то найдет способ переправить его тебе. Наконец-то могу писать тебе обо всем открыто, без намеков, не опасаясь жандармских глаз. Даже растерялся: так много всего накопилось за эти годы, что и не знаю, с чего начать.

Нет слов, чтобы передать тебе, какой зверский режим они установили на острове. Особенно в первые годы нашего заключения. Страшное это было время! В любой момент каждого из нас могли убить, забить до смерти. От пыток, побоев и издевательств наши ряды быстро таяли, а на место погибших с материка привозили новых. Остров Пуло-Кондор — настоящий лагерь смерти. Увидишь моего друга — поймешь, что значит кожа да кости. И я выгляжу не лучше. Несколько раз уже думал: ну все, конец! Однажды от недоедания перестал видеть и решил, что ослеп навсегда, но ребята подкормили — каждый отрывал понемногу от своего пайка, — достали лекарства, кое-как вылечили. Но самое жуткое из всего, что мне довелось здесь узнать, — это «норы», одиночные камеры под землей. На несколько суток и даже недель сажают человека в земляной мешок, где едва можно сидеть. Полная темнота, зловоние от собственных испражнений. Когда истечет срок и заключенного выводят из «норы», он не может держаться на ногах и не может смотреть на свет. Меня поражает изощренность наших тюремщиков! Я не в состоянии понять, как может человек дойти до такого изуверства! Ведь на заключенных сейчас смотреть невозможно, они уже потеряли человеческий облик. И все-таки мы остались людьми, а наши раздобревшие, холеные палачи — хуже зверей!

Сколько раз за эти годы мы выступали против произвола тюремщиков, правда, не все с честью выходили из этого испытания, были и такие, которые предавали товарищей, надеясь таким образом спасти свою жизнь. (В конечном счете и это тоже результат изощренного варварства наших тюремщиков!) Душевное уродство, человеческая подлость проявляются в ссылке в самых удивительных формах. Кусочек мяса, комок риса подчас могут породить целую драму. И что особенно больно — тюремная жизнь ежеминутно, ежечасно убивает в людях главное — человеческое достоинство. Зато каким алмазом сверкает здесь каждый благородный поступок! В единоборстве со страшным тюремным режимом в конечном счете побеждаем мы.

С прошлого года тюремщики стали осторожнее, испугались, что в стране растет сопротивление народа, а во Франции компартия вместе с другими прогрессивными партиями активизировала свою борьбу. Как видишь, Куен, пролетарская солидарность имеет вполне конкретные и очень действенные формы!

В этом году уже отпустили нескольких наших ребят. Недавно всех нас обследовал врач на предмет досрочного освобождения по состоянию здоровья. Разумеется, освободят только тех, кого сочтут обреченными. Может случиться, что в этом году выпустят и меня. Так я слышал. Должен признаться тебе, Куен, у меня туберкулез в тяжелой форме. Не знаю, дотяну ли я до освобождения, однако духом не падаю, стараюсь держаться. Я должен жить, чтобы вернуться к вам, чтобы продолжать свое дело!

Но все может случиться, поэтому на всякий случай хочу попросить тебя кое о чем.

Во-первых, если меня не станет, будь опорой маме и замени мать Тху. Постарайся вырастить из нее настоящего человека. Трудно сказать, увидит ли она страну свободной, но моя дочь должна знать обо всей мерзости, которую несет с собой колониальное рабство, она должна иметь цель в жизни, вырасти честным, чистым человеком, которому чуждо раболепие. Я ненавижу это качество в людях больше всего. Хуже будет, если она проживет жизнь счастливую, обеспеченную, но никчемную и пустую.

Во-вторых, я хотел бы, чтобы и ты включилась в нашу работу. Когда и как, это ты решишь сама. Я понимаю, что тебе трудно, на руках у тебя старая мать и ребенок, но думаю, что найдется подходящая работа и для тебя. Во всяком случае, ты должна помогать революции. Если ради нее тебе придется пожертвовать семьей, знай, Куен, я одобряю тебя!

Вот и все. К письму прикладываю схему, на которой отмечена могила отца. Может случиться, она тебе когда-нибудь понадобится.

Ну, с наставлениями покончено, и на душе стало легче. Не подумай, что я грущу. Я счастлив, что прожил такую жизнь, что узнал высшую правду.

Пищу обо всем только тебе, маме ничего не говори, чтобы она не расстраивалась. Мужайся, милая моя сестренка, будь всегда полна бодрости и веры в будущее. Наш народ не будет вечно жить в рабстве! Нас ждут большие перемены, в этом ты скоро сама убедишься! Мы еще увидимся!

Твой Кхак»

8

Куен отложила письма и задумалась. Большая черная ее тень застыла на стене. Когда она очнулась и выглянула во двор, небо на востоке уже побледнело — близился рассвет. Куен поспешно спрятала письма в ящик и разбудила Тху, чтобы та еще раз повторила уроки перед школой, а сама пошла варить рис.

Тху прихватила лампу и учебники и отправилась на кухню. Утром между делом Тху успевала рассказать о школе, расспросить Куен о домашних делах или просто молчала, довольная уже тем, что находится в обществе тети — она очень скучала без нее.

Поставив лампу на землю, Тху подсела к Куен, взяла ее за руку и положила голову ей на плечо.

— Ты что, не выспалась? Сходи-ка умойся и принимайся за уроки.

— Нам задали уроки только по природоведению и по истории. Я вчера все выучила.

— Мало выучить, надо еще раз повторить.

— А учительница говорит, главное — понять, а не зазубривать, как попугай.

Куен отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

— Правильно. Но чем больше повторяешь, тем больше понимаешь.

— Все, что нам задали, я уже и поняла и выучила. Знаешь, тетя, вчера над нашей школой самолеты летали. Долго летали. А здесь они были?

— Были. Что же ты сделала, когда увидела самолеты?

— Ничего. Сидела под капоком и ела. И не визжала, как другие.

— Почему же не спряталась в щель? У вас же там есть щели.

— Они все обвалились от дождя и полны грязи.

Куен заглянула в котелок, воды там уже не осталось, и она поставила его в горячую золу, чтобы рис допрел, потом выкопала из золы несколько клубней печеного батата, который так любила Тху.

— Да, тетя, учительница сказала, что как-нибудь зайдет к нам в гости. Она знает, что случилось с дедушкой и папой.

— Ешь батат, подуй только, очень горячо. А что она знает о них?

— Один раз, после уроков, я вышла из школы вместе с ней, и по дороге она сказала, что я должна хорошо учиться, чтобы быть достойной дедушки и папы. Она всегда на уроках говорит по-вьетнамски — по-французски редко. Говорит, нужно любить родной язык. А в этом году на уроках нас заставляют говорить только по-французски. Знаешь, как трудно! Мне не нравится. Во французском учебнике пишут: «В древности наша страна называлась «Ля Голь»[14]. Правда, смешно? А вчера к нам на урок приходил инспектор. Весь урок просидел, молчал и записывал что-то в свою тетрадку. После урока отобрал у нас сумки, просмотрел все тетради и книги, а потом спрашивает учительницу: «Почему у детей нет книжки «Слово маршала Петэна»? Мы испугались, что учительнице попадет, а она отвечает: «У них нет денег, чтобы купить ее». На последнем уроке инспектор вывел всех учеников во двор и долго говорил про маршала Петэна. Говорил он по-французски, и я ничего не поняла. Потом по-вьетнамски объяснил, как мы должны стоять при подъеме и спуске государственных флагов. Говорит, надо смотреть на флаги и при этом думать о Франции и Аннаме. Проверил, как мы это делаем, и ушел.

Куен с улыбкой слушала болтовню девочки. В школе еще что, думала она, они даже в село навезли всяких портретов, заставляют покупать и вывешивать их. И портрет маршала Петэна, и генерал-губернатора Деку, и императора Бао Дая, и даже портрет ее величества императрицы. Не говоря уже о книжке с трехцветным флагом на обложке — «Слово маршала Петэна». Грамотных-то на селе всего один-два человека, но книжку эту все купили, чтобы оставили их в покое.

Куен внимательно слушала Тху и наблюдала за ней. Как, однако, повзрослела девочка! Вот у нее уже свое суждение о людях, о событиях. А на ее вопросы иной раз просто не знаешь, что отвечать… Ну как она может оставить ее? Мысль об отъезде болью сжала сердце. Руки Куен машинально выкладывали на тряпку рис и лепили из него комки на обед девочке.

— Давай, тетя, я сама слеплю. Я люблю, когда комочки малюсенькие.

Пока девочка лепила рис, Куен нежно перебирала ее волосы. Но вот Тху, подхватив сумку и мешок, побежала в школу, и Куен вышла ее проводить. Долго она смотрела, как удаляется маленькая фигурка, не в силах справиться со своим смятением.

Днем, когда Куен пропалывала на огороде грядки с арахисом и горохом, с улицы вдруг послышался взволнованный голос Тху:

— Тетя! Тетя!

Странно, почему девочка так рано вернулась из школы? Голос Тху слышался уже во дворе.

— Я здесь, Тху. В чем дело?

— Тетя, наш класс сегодня распустили!

— Почему? Что случилось?

— Жуткое дело! Во время урока в класс вошли двое французов и начальник уезда, забрали учительницу и увезли на машине.

— То есть как это увезли? — встревожилась Куен.

— Правда, тетя! — Возбужденная, раскрасневшаяся Тху испуганно смотрела на Куен. — Они приехали на машине. Директор вошел в класс и позвал учительницу. Она сказала, что еще не закончила урок. А он как закричит! Потом в класс вошли два француза, начальник уезда и еще какие-то люди и надели на учительницу наручники. Она повернулась к нам и сказала: «Прощайте, дети! Учитесь хорошо!» Тут один француз как ударит ее по голове! Потом ее вывели во двор, втолкнули в машину и увезли. Директор сказал, что занятий сегодня не будет. Сказал, чтобы мы приходили завтра, он подумает, что делать с нами.

Куен прекратила полоть и направилась к водоему. Тху пошла следом и, пока Куен смывала грязь с рук, продолжала рассказывать, усевшись на ступеньки водоема:

— Я уже шла домой, как вдруг в конце улицы, около дома учительницы заметила машину. Они обыскивали ее дом. Хотела подойти, но солдат прогнал меня. Они никому не разрешали останавливаться около ее дома. Я только услышала, как в доме плакал сын нашей учительницы.

Куен села под карамболу и усадила Тху рядом.

— Сколько детей у вашей учительницы?

— Один Лям. Ему всего четыре года. Учительница приводила его как-то раз в школу. Бедный Лям!..

Тху уткнулась в плечо Куен и громко заплакала.

Весь день Куен не находила себе места. Наконец она надела нон, позвала Тху и вместе с ней отправилась разузнать, что стало с сыном учительницы.

К вечеру единственная улица уездного центра становилась совсем безлюдной. Всевозможные лавчонки, пошивочные, часовые и велоремонтные мастерские пустели. Спокойствие и уныние царили в эти вечерние часы. Трудно было представить себе, что здесь вообще могло что-то случиться.

В низеньком домике учительницы, стоявшем на окраине села, был учинен настоящий разгром. Обстановка в доме была простая: деревянная кровать, топчан, стол и полка для книг. Куен еще с порога увидела, что по всему дому — и на земляном полу, и на столе, и даже под кроватью валялись книги. Мать учительницы, растрепанная, бледная, еще не пришла в себя от всего случившегося, она старалась успокоить ребенка. Куен помогла ей прибрать комнату и, пока Тху играла с малышом, выслушала ее горестный рассказ. Вечером, по дороге домой, Куен зашла на почту и отправила телеграмму брату учительницы — нужно, чтобы он приехал к матери.

Домой Куен и Тху вернулись затемно. Во время ужина Куен была молчалива, зато Тху болтала без умолку, рассказывая бабушке о событиях дня.

— Что с тобой, Куен? Ты сегодня какая-то странная! Все переживаешь? Но нельзя же морить себя голодом!

Куен вздохнула. Вот уедет она, тогда и в их доме останутся только старуха с ребенком.

После ужина Тху, как всегда, села за уроки, тетушка Бэй ушла к соседке, а Куен, устроившись напротив Тху, принялась чинить одежду. Время от времени она посматривала на старательно склоненную головку девочки, на свесившуюся над тетрадью черную прядку, и в душе ее поднималось все то же смятение, чувство странной раздвоенности и нереальности всего происходящего, точно она была уже не дома, рядом с Тху, а где-то далеко-далеко; ей казалось даже: все, что она видит сейчас, — мираж, навеянный тоской по дому. О небо!..

Тху приготовила уроки и пошла спать, а Куен решила дождаться тетю. Но чем дольше оставалась она наедине со своими мыслями, тем сильнее ее терзали сомнения и страхи. Куен пыталась представить себе, что будет с Тху, если она уедет и оставит ее с тетей Бэй. И это теперь, в такое тревожное время! А вдруг начнутся бомбежки или тетя заболеет? Страшно подумать, что тогда будет с Тху! Имеет ли право она, Куен, оставить Тху, допустить, чтобы дочь Кхака, последняя кровинка их рода, осталась в конце концов беспризорной?.. Она в волнении ходила по комнате, и, несмотря на мучительный страх, где-то в глубине души у нее росла уверенность в том, что она должна ехать! Снова и снова вставала перед ней картина, которую она увидела в доме учительницы: несчастная старушка пытается успокоить внука. Куен жалела, что в свое время не познакомилась поближе с учительницей Тху. Судя по фотографии, которую она видела в ее доме, учительница моложе Куен. Лицо доброе и умное, только грустное. Почему-то нигде не было видно фотографии ее мужа. Куен хотела было спросить мать учительницы о нем, но так и не решилась. Старушка сама сказала потом, что муж был из хорошей семьи, но они не сошлись характером. Куен подумала, что дело здесь, видно, не только в характерах и что в жизни молодой учительницы есть еще много такого, о чем мать не знает. Не нужно быть особенно проницательной, чтобы догадаться об этом. Ведь не случайно же ее арестовали! Даже закованная в наручники, она не забыла о детях: «Учитесь хорошо!»… Куен взяла лампу и подошла к кровати, на которой спала Тху. Она внимательно осмотрела полог, не забрался ли туда москит, но на самом деле ей просто захотелось еще раз взглянуть на девочку. Тху забилась к самой стенке и лежала, выпростав ноги из-под одеяла, откинув руку в сторону, голова ее совсем съехала с подушки. Куен прикрыла ноги одеялом, поправила под головой девочки подушку и вышла из комнаты.

Теперь она почувствовала себя спокойнее и снова села чинить платье. Нечего больше откладывать, надо писать письмо Ле! Другого пути у нее нет! И Кхак одобрил бы ее решение.

9

«Здравствуй, Шау!

Письмо твое получил. Постарайся уладить свои домашние дела и восемнадцатого, часов в восемь-девять утра, приходи к чайной на окраине села Кот. Там тебя будет ждать человек с белым платком в правой руке. Ты должна тоже держать в левой руке белый платок. Соблюдай осторожность. Постарайся, чтобы никто не заметил, как ты ушла».

Куен проснулась с первыми петухами, тихонько оделась и на цыпочках выскользнула во двор. Тетушка Бэй решила проводить племянницу.

— Уже уходишь?

Они присели перед дорогой. Говорили шепотом.

— Помни, тетя, нельзя подавать вида, будто у нас в доме что-то произошло. Если будут спрашивать, где я, говори, поехала, мол, в Хайзыонг и в Ханой по делам.

Старая Бэй только вздохнула:

— Без тебя в этом доме будет пусто, как в пагоде. Я здесь не останусь, через неделю-другую заберу с собой Тху и перееду к бабушке в Намсать. Смотри, Куен, ты можешь кончить так же, как твой брат…

Старая Бэй заплакала.

— Я все оставляю на вас, — сказала Куен. — Можете переехать к бабушке, а можете привезти ее сюда, смотрите сами, как лучше. Недели через две пришлю вам письмо, напишу, что живу в Сайгоне с дядей Ча. Когда получите его, попросите кого-нибудь из соседей прочитать. А если кто спросит обо мне, говорите то, что написано в письме. Запомнили?

— А что тут запоминать! Не волнуйся, все сделаю как надо. О небо! И на дорогу-то дать тебе нечего.

— Мне ничего и не нужно! Ну до свидания, тетя, я пошла. Провожать не надо.

Куен решительно поднялась, взяла нон, небольшую кошелку и оглянулась на дом. Ей очень хотелось еще раз взглянуть на Тху, но она боялась разбудить девочку, боялась, что в последнюю минуту расчувствуется и передумает, поэтому в дом она не пошла, а только чуть дотронулась до руки тетушки Бэй и быстро вышла. В переулке она вдруг увидела, что у ног ее вьется Ванг. Заслышав шаги хозяйки, верный пес выскочил и бросился ей в ноги, он всегда провожал ее, когда она уходила из дома. И тут Куен не выдержала, прислонясь к дереву, она смотрела на родной дом, из глаз ее неудержимо лились слезы. Когда-то теперь вернется она сюда? И вернется ли вообще? Неужели Бэй и Тху тоже покинут этот дом? Столько поколений их семьи прожило здесь, а теперь этот дом будет стоять пустой, заброшенный или, еще хуже, в нем поселятся чужие люди, безразличные к судьбе прежних хозяев, для которых каждый камень здесь хранит воспоминания.

Вдруг Куен почувствовала на ладони влажную теплоту — это Ванг изливал свою преданность. Куен вытерла слезы, надела нон и быстро пошла вперед. Ванг побежал рядом.

Село все еще спало в окружении густых банановых и тутовых садов. Чем дальше Куен уходила от дома, тем сильнее в ее душе крепла решимость. Прощайте, родные места! Не сразу и нелегко пришла Куен к решению покинуть родной дом, родное село, покинуть свою Тху, но теперь она твердо знала: иного пути для нее не может быть!

Вот и конец села. Теперь Куен шла среди джутовых полей, скрывавших ее почти с головой. Ванг все так же неотступно следовал за хозяйкой. Иногда он забегал немного вперед и поджидал ее. Обычно он провожал ее до дамбы и возвращался домой. Девушка тихонько подозвала его. Пес подбежал, повизгивая от радости, и стал прыгать вокруг Куен.

Было еще темно, но небо уже начинало светлеть, когда они подошли к дамбе. Куен обернулась и в последний раз посмотрела на черневшее вдали родное село. «Ну, Ванг, возвращайся к тете Бэй и Тху». Она присела, ласково потрепала собаку по шее и пошла по дамбе, а пес остался одиноко стоять на дороге, провожая хозяйку грустным и недоуменным взглядом.

10

Жизнь Тоана из месяца в месяц, из года в год текла однообразно, не принося ничего нового. Каждый вечер, после ужина, он надевал свой единственный костюм, сорочку с крахмальным воротничком и галстук, который казался ему наиболее подходящим для данного случая, брал футляр со скрипкой и отправлялся в центр, к Озеру Возвращенного Меча. Неторопливо и равнодушно шел он по Чангтиен — самой фешенебельной улице столицы, мимо закрытых в этот час швейных и обувных мастерских, мимо сверкающих золотом и драгоценными камнями витрин ювелирных магазинов, мимо банковских контор и различных экспортно-импортных компаний, мимо шумных баров и кафе для европейцев. Дойдя до бара-ресторана «Галльский Петух», появившегося на этой улице лет шестьдесят или семьдесят назад, сразу после взятия французами Ханоя, он проходил в комнату для оркестрантов, брал себе стакан лимонада или пива и коротал время в ожидании коллег. Оркестр состоял из представителей самых различных наций: кроме него, единственного вьетнамца, здесь были филиппинцы, русские, венгры, австрийцы и человек пять французов — бывших легионеров. Все они немало побродили по свету, до того как судьба забросила их в эту страну. Оркестр был неплохой, но, кроме работы, музыкантов ничто не связывало. Как только заканчивали работу, они сразу же расходились по домам и редко когда встречались вне бара, во всяком случае, так они держались с Тоаном. Играли в душном, насквозь прокуренном зале, в основном это были танцевальные мелодии. Подвыпившие посетители громко разговаривали, смеялись, не обращая внимания на музыку. Правда, иногда музыканты исполняли какую-нибудь любимую мелодию, и тогда они играли для себя. Играли переглядываясь, улыбаясь друг другу и словно соревнуясь в мастерстве. В такие минуты оркестр напоминал вольную стаю птиц, кружившую высоко в небе, на порывистом ветру. Самой интересной фигурой в оркестре был, пожалуй, пианист Федор. Он так увлекался детективными романами, что вместо нот часто ставил на пюпитр книгу, ухитряясь читать во время исполнения. Иногда, зачитавшись, Федор брал фальшивую ноту, тогда он виновато улыбался, подмигивал товарищам и снова углублялся в роман. В субботние и воскресные вечера посетителей обычно было много, все хотели танцевать. Если пауза между танцами затягивалась больше чем на две-три минуты, в зале поднимался шум. Оркестранты играли в эти дни по пять-шесть часов кряду, обливаясь потом, оглохнув от собственной музыки. Тоан удивлялся этим колониальным дамам, которые продолжали вести разгульную жизнь, несмотря на то, что во всем мире шла смертоубийственная война; французы, в сущности, лишились родины, и здесь, в Индокитае, на шею им прочно уселись японцы. Создавалось впечатление, что им просто некуда девать деньги и они сорят деньгами потому, что боятся не успеть их потратить. Какой-нибудь кутила за один вечер оставлял в баре такую сумму, на которую могла бы прокормиться в течение месяца целая вьетнамская семья. То, что ежедневно наблюдал Тоан в «Галльском Петухе», никак не вязалось с лозунгами, развешанными на всех перекрестках и заполнившими все газеты, не говоря уже о «Слове маршала Петэна». Все это вызывало у Тоана лишь ощущение пустоты и апатию. Поздно ночью, когда он, возвращаясь с работы, одиноко брел по темным улицам, едва освещенным тусклым светом синих фонарей, им овладевала тоска…

Правда, с некоторых пор у него появилось какое-то утешение — он стал собирать старинные национальные мелодии. Тоан понимал, что одному ему такая задача не под силу, это работа для большого коллектива в несколько сот человек, да и то потребуются десятки лет, чтобы добиться серьезных результатов. Но почему он должен сидеть сложа руки и ждать, когда, в стране появится Вьетнамская государственная консерватория?! Тем более, что на сегодняшних картах пока еще даже не значится такой страны — Вьетнам. Нет, Тоан решил, не дожидаясь «лучших времен», искать и записывать национальную музыку. Эта работа все больше увлекала его. Медлительный и робкий по натуре, Тоан обычно терялся, когда требовалось предпринимать какие-то практические шаги. Теперь же ему приходилось много разъезжать для того, чтобы прослушать десяток частушек или две-три народные оперы. Самая большая трудность состояла в том, что старинная музыка передавалась изустно, никем никогда не обрабатывалась и не записывалась. Хранителями и исполнителями ее были обычно музыкальные труппы, разбросанные по провинциям и селам. При передаче изустно музыка, естественно, искажалась, и нередко одна и та же народная опера в разном исполнении звучала совсем по-разному, причем споры по поводу того, какой вариант считать верным, нередко заканчивались самой настоящей дракой. Однако все эти трудности только разжигали Тоана. Он чувствовал себя первооткрывателем, он был словно старатель, который напал на золотоносную жилу и лихорадочно разрабатывал ее. Тоан пришел к твердому убеждению, что у его народа есть свое музыкальное искусство, свой голос, отличавшийся удивительной теплотой, задушевностью и богатством. И Тоан старался постичь его своеобразие и глубину.

Теперь Тоан отдавал любимому делу все свое свободное время. Он работал с увлечением, но порою испытывал мучительную тоску одиночества. Он был постоянно один — со своими поисками, мыслями и со своими чувствами… Иногда, проснувшись утром, Тоан долго лежал в кровати в состоянии какой-то прострации. В эти минуты перед ним возникал образ русской девушки, которая любила его, любила и не признавалась в своей любви. Прошло уже почти три года… Как быстро летит время! Где она теперь, в какие края забросила ее судьба?

И вот однажды он снова произнес вслух ее имя. Как-то, вскоре после новогодних праздников, вечером, когда зажглись синие лампочки уличных фонарей, Тоан, прихватив с собой скрипку, вышел из дома. Было холодно, моросил мелкий дождь. В серой дымке дождя улицы быстро, прямо на глазах погружались во мрак.

Бар был полупустой. Тоан прошел в артистическую комнату и с удовольствием увидел там Федора, никогда так рано не приходившего, перед ним стояла нераспечатанная бутылка коньяка. Черная бабочка на ослепительно-белой сорочке пианиста сегодня выглядела как-то особенно торжественно. Лицо Федора сияло радостным возбуждением. Когда весь оркестр был в сборе, Федор откупорил бутылку, разлил коньяк по рюмкам и торжественно произнес: «Сегодня у меня, друзья, радость! Давайте чокнемся и выпьем! У меня к вам одна небольшая просьба: нашу сегодняшнюю программу начнем русской мелодией «Эй, ухнем». Когда все выпили, Федор подошел к Тоану и шепнул ему: «Слышал про Сталинград? Триста тысяч немцев сдались в плен!»

Вот оно что! Последние месяцы газеты ежедневно под огромными заголовками печатали победные реляции немцев о битве на берегах Волги. Десятки раз Тоан читал сообщения о том, что Красная Армия почти уничтожена, что Сталинград агонизирует и от города, растянувшегося на десятки километров по берегу Волги, остались лишь груды развалин. И вот недавно японское информационное агентство Домэй цусин вдруг круто изменило линию и заговорило о необычайной стойкости солдат генерала Паулюса, которая проявилась в отчаянном единоборстве с русским «генералом Зимой». Так вот, значит, в чем дело! Тоан улыбнулся Федору и неожиданно предложил: «За Нину!» Федор весело подмигнул, и они выпили.

Когда они вышли в зал, у Тоана слегка кружилась голова, однако, как только он увидел за ближайшим столиком капитана третьего ранга Роже, возглавляющего Бюро информации, пропаганды и печати — доверенное лицо адмирала Деку, — Тоан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот высокий француз отлично знал не только вьетнамский язык, но даже и китайскую иероглифику. Он сидел за столиком с сотрудником французской охранки. Тоан сразу узнал его и оглянулся на Федора, давая ему знак, что лучше подождать, пока эти двое не уберутся из бара, но пианист сделал вид, что не заметил предупреждения, он уселся за рояль, поднял руки над клавишами и, застыв на мгновение, взял первый сильный аккорд. Оркестр подхватил протяжную печальную мелодию…

Стихли последние звуки, и в зале воцарилась тишина… Тоан промокнул платком мокрый лоб, протер гриф скрипки и снова бросил тревожный взгляд туда, где сидел Роже. Там все оставалось по-прежнему, по вот Роже обернулся, внимательным взглядом окинул оркестр и продолжал ужин. А Федор уже начал какой-то латиноамериканский танец, Тоан, подняв скрипку к подбородку, присоединился к оркестру.

С этого дня каждое крупное поражение немцев в России Федор отмечал бутылкой коньяка. Но знали об этой новой традиции только Федор и Тоан. Так были отмечены победы русских под Курском, Орлом, Харьковом, осенью они пили за взятие Смоленска и Киева. Однажды Тоан купил бутылку рисовой водки, приготовил курицу и пригласил к себе Федора. Они выпили, разговорились, и тогда Федор рассказал Тоану об их общей знакомой — Нине.

11

Наступила еще одна военная осень. Миновал год со времени первых бомбежек Ханоя и Зялама. Развалины домов на узеньких привокзальных улочках успели обрасти мхом, прохожие давно перестали обращать на них внимание. Тревоги теперь были редкими, и столица начала забывать о воздушных налетах. Возможно, они прекратились из-за длительных дождей, которые в начале зимы тянулись неделями. В воздухе висела тоскливая дождевая пыль, и серые тучи плотно затянули небо над Северным Вьетнамом.

Работа Тоана неожиданно привлекла к себе внимание. Еженедельник «Маяк», виднейший «публицистический, исследовательский, политический, социальный, научный и искусствоведческий орган», где печатались статьи представителей «аннамитской интеллигенции», прислал Тоану письмо с предложениями напечатать серию статей о старинной национальной музыке. Писать Тоан не решился, но отослал в редакцию еженедельника партитуру нескольких народных опер. Вскоре на страницах газеты появилась первая народная опера в обработке Тоана, с довольно торжественной редакционной аннотацией. С тех пор имя Тоана стало известно среди столичной интеллигенции и даже в некоторых провинциальных кругах. Тоан начал получать письма людей, заинтересовавшихся его работой, ханойские барышни из богатых семей обращались к нему с просьбой давать уроки музыки, но он, как правило, отказывал всем. Ему, безусловно, было приятно, что его работа привлекла внимание, но он сожалел, что дал себя втянуть в эту пустуй шумиху, когда, по существу, ничего серьезного еще не сделано.

Однажды после работы Федор неожиданно пригласил Тоана в кафе. Они выбрали уединенный столик, Федор заказал кофе и вино и, когда они остались одни, вынул из кармана конверт:

— Читай! Когда прочтешь, я должен тебе кое-что сказать.

Тоан вскрыл конверт и сразу узнал знакомый почерк. От волнения у него пересохло в горле. Письмо было написано по-французски.

«Здравствуй, Тоан!

Это я, Нина. Сейчас я в Калькутте. Мне сказали, что есть возможность, не очень, правда, определенная, переслать письмо в Ханой. И вот я пишу тебе, хоть и не знаю, попадет ли это письмо в твои руки, а если и попадет, то неизвестно когда. Невозможно пересказать тебе все, что я пережила с того дня, как покинула Ханой. Главное, что я хотела сообщить тебе, это то, что я жива и не забыла тебя. Дорога была очень трудная, несколько раз меня чуть было не схватили, но в конце концов с помощью друзей — офицеров, которые потом тоже перебежали в Китай, — мне удалось пересечь границу и найти представителей де Голля. Я проехала несколько городов, подвергавшихся постоянным бомбежкам японцев, пока наконец не оказалась в Чунцине. Здесь я нашла работу в оркестре офицерского клуба союзников. В этом городе можно как-то жить. Здесь я встретила человека, который стал моим мужем. Он поляк, летчик военной эскадрильи, базирующейся в Калькутте. По делам службы ему часто приходится бывать в Чунцине. Вот уже больше года, как я переехала к нему в Калькутту и живу в расположении эскадрильи. Работаю снова в офицерском клубе, встречаюсь здесь с людьми самых различных национальностей, которые немало перенесли во время этой войны. Но и здесь, в Индии, я снова столкнулась с расовой дискриминацией, столь же отвратительной, как и в Ханое. Английские колониальные чиновники и белые офицеры (в основном американцы) живут своим замкнутым мирком, и им нет никакого дела до местных жителей. Каждый день на улицах вижу индианок с детьми на руках, просящих милостыню, иногда нищие умирают с голоду прямо под дверью клуба. Мой муж очень хороший человек, у нас много общего. Он говорит, что не для того люди сейчас рискуют жизнью, чтобы и в будущем терпеть несправедливость. В прошлом году, уже после того как я переехала в Калькутту, он несколько раз летал в Китай и участвовал там в боях. Приходилось ему пролетать над Хайфоном и Ханоем. Сейчас он в Калькутте. Скоро кончается срок его контракта, и я прошу его уехать в Европу, чтобы потом при первой возможности перебраться в Россию. Так что скоро, Тоан, я буду еще дальше от тебя, и теперь мы уже вряд ли когда-нибудь увидимся. Я даже не знаю, жив ли ты, здоров ли, удалось ли тебе осуществить свои замыслы? Очень хочу, чтобы ты получил это письмо. Что бы там ни было, я желаю тебе мужества жить, бороться и добиться своей цели, несмотря на весь этот кошмар. Желаю тебе счастья, Тоан!

Нина».

Пока Тоан, склонившись над столом, торопливо глотал строчки, Федор курил и не спеша тянул из рюмки коньяк. Дождавшись, когда Тоан оторвался наконец от письма, он пододвинул ему рюмку.

— Пей! Сейчас я расскажу тебе еще кое-что.

— Подожди. Как к тебе попало это письмо? Нет ли еще чего-нибудь от Нины?

— Есть еще письмо. Оба принес мне домой знакомый лейтенант, адъютант одного генерала. Пей же! И не таращи так на меня глаза, на нас уже начинают обращать внимание.

— Значит…

— Значит, даже в Ханое у господина де Голля есть свои люди. О, это и не удивительно! Раз немцы драпают из России, господа, что сидят наверху, держат нос по ветру. Но эти идиоты действуют так неуклюже, что желтолицые в конце концов прихлопнут их одним ударом. Да черт с ними! Я хотел поговорить с тобой о другом. Послушай, Тоан, — Федор вплотную приблизился к Тоану и понизил голос, — я тоже скоро подамся отсюда! Лучше заблаговременно удрать с тонущего корабля Деку, пока он не пошел ко дну и на сцене не появились японцы. Слышал, что заявил в Сайгоне генерал Мацуи?

— Слышал что-то краем уха, но толком так и не знаю, в чем дело.

— Этот генерал в свое время захватил Нанкин и перебил там массу мирных жителей. Так вот, недавно он посетил Сайгон и заявил: на Японию возложена миссия освободить желтую нацию от ига белых, в том числе и от французов. Французские же генералы налаживают связи с де Голлем. Чует мое сердце — скоро запахнет здесь пороховой гарью. Хочешь, уедем вместе?

— Куда?

— Вначале переберемся через китайскую границу, а там и дальше двинемся. В мире до черта мест, где можно отлично прожить. Почему бы и тебе не попытать счастья в чужих краях и не посмотреть на мир? В этой стране пропадет твой талант! Здесь можно плесенью покрыться. Подумай, а завтра дашь ответ.

Тоан молчал, рассеянно вертя в руках пустую рюмку.

— Ну, до завтра! — Федор допил кофе.

— Собственно, ждать до завтра нет нужды. Я очень благодарен тебе, Федор, за доверие, но уехать я не смогу.

— Дело хозяйское. Тогда попрощаемся. Завтра я не выйду на работу: отпросился у хозяина на несколько дней, сказал, что плохо себя чувствую. Кончится война — может статься, увидимся. Если доживем, конечно…

Они поднялись и вышли на улицу. Было темно, сеялся мелкий дождь. Торопливо попрощавшись, каждый отправился своей дорогой.

В ту ночь Тоан так и не заснул. «В этой стране пропадет твой талант…» Что ж, Федор прав! И все-таки он не может покинуть эту несчастную страну! Тоан чувствовал, если он это сделает, то неминуемо зачахнет, как вырванный с корнем куст. Но может быть, он ошибается? Сколько музыкантов вынуждены были оставить свою родину и, странствуя по всему миру, своим искусством прославляли отчизну. Шопен… да мало ли кто еще! Почему бы и Тоану не последовать их примеру?.. Да хотя бы уже потому, что он не обладает их талантом! Отчего это человек так привязан к своей родине? Ведь артист в любом уголке земли может найти и любовь, и радость, и печаль, если только ему есть что сказать людям… Тоан вздохнул. Опять он витает в облаках! А что станет с его матерью? Как оставить ее в старости одну? Или все-таки бросить все и уехать? Возможно, когда-нибудь потом, после того, как он своими руками закроет глаза матери, когда душа его впитает богатство народного искусства, — тогда он, возможно, и совершит поездку по чужим странам, чтобы достойно представить музыкальную культуру своей родины. И возможно, тогда это будет для него так же необходимо, как необходимо птице летать в небесном просторе. Но сейчас Тоану хотелось жить у себя в стране, следить за жизнью, которая бьется точно в судорогах, хотелось увидеть своими глазами, чем в конце концов все это кончится. Он чувствовал, что на этой многострадальной земле грядут перемены, назревают какие-то небывалые, удивительные события, что именно — он еще не знает, но ощущает их приближение. Возможно, в итоге он сам не останется в живых, но покинуть родину в такой час для него невозможно!

Перед рассветом он все-таки заснул, а когда проснулся, в глаза било яркое солнце. Наконец-то кончились дожди. Теперь он займется делами, нужно поехать в провинцию, повидаться с друзьями. Столько временной не выбирался из дома! Тоан вдруг вспомнил свой вчерашний разговор с Федором, и ему показалось, что это было во сне. Но письмо Нины лежит на кровати… Тоан рассеянно пробежал знакомые строчки, и его вновь затопила печаль. Он закрыл глаза и погрузился в какое-то странное забытье, не чувствуя ничего, кроме пустоты. Время от времени, когда он приоткрывал глаза, его взгляд скользил по жалюзи окон, по пианино, сверкающему солнечными бликами, потом останавливался на вазе с цветами, стоявшей на пианино… — все эти предметы представлялись ему странными и нереальными, словно явились из потустороннего мира.

Нет, так дальше нельзя! Нужно работать! Тоан решительно поднялся и вышел во двор. Он умылся и поставил кипятить воду для чая. Все это он проделал машинально и так же машинально съел завтрак, мысли его были заняты совсем другим.

Тоан подошел к инструменту и рассеянно тронул клавиши. Пальцы сами собой взяли первый аккорд восьмой сонаты Бетховена. За первой фразой последовала вторая, третья… Тоан опустился на стул. Рождаясь под его пальцами, звуки множились, крепли, разрастались в настоящую бурю. Чистой россыпью сверкающих жемчужин зазвучал гимн мужеству человека, не склонившего головы перед судьбой. В нем слышался гневный, отчаянный призыв, закончившийся криком невыносимой боли… Секундная пауза, и Тоан перешел к адажио. Пальцы его легко, едва касаясь, перебирали клавиши. Звуки лились светлые и высокие, проникновенные и задумчивые. Да, человек способен перенести любую боль, любые страдания и не утратить способности любить… Отзвучали и стихли последние аккорды. Тоан опустил руки. Музыка, точно свежий, живительный ручей, омыла его душу, принесла успокоение.

…Кажется, кто-то постучал. Тоан пошел открыть. За дверью стояли две женщины. Одной было лет двадцать шесть, другая совсем молоденькая девушка. Обе в одинаковых шелковых платьях, да и в лицах было заметно сходство. Женщина показалась ему знакомой, где-то он уже видел это яркое, вызывающе красивое лицо, эти выразительные глаза… Девушка держалась застенчиво.

— Простите, нам нужен музыкант Тоан.

— Это я, входите, пожалуйста.

Тоан сразу догадался о цели визита и решил как можно скорее закончить этот бесплодный разговор. Как только гости сели, он сразу же предупредил:

— Прошу прощения, вы, вероятно, хотите, чтобы я давал уроки игры на фортепиано? Если так, то я, к сожалению, должен отказаться, в настоящее время я очень занят.

Женщина улыбнулась:

— Мы действительно осмелились прийти к вам с такой просьбой. Я прошу вас уделить хотя бы один-два вечера моей сестре. Она уже несколько лет занимается музыкой и очень хочет совершенствоваться. Она любимица в семье, и никакие расходы нас не смутят…

Тоан помрачнел. Ему захотелось тут же предложить этим богатым гостьям покинуть его дом.

— Простите, я очень сожалею, но, как уже сказал, принять ваше предложение не могу.

Женщина продолжала улыбаться:

— Я буду с вами откровенна и заранее прошу извинить, если скажу что-нибудь не так. Дело в том, что у моей сестры незаурядные способности, а учиться она хочет только у вас. Когда мы подошли к вашей двери и я уже хотела постучаться, она остановила меня, чтобы послушать вашу игру…

Девушка вспыхнула:

— Ну что ты болтаешь, Фыонг!

«Ах, это Фыонг! — вспомнил Тоан. — Та самая красавица, из-за которой столько страдал Ты».

— Ну хорошо. — Тоан решил поскорее отделаться от посетительниц. — Я как-нибудь прослушаю вас… Простите, ваше имя?

— Ханг.

— Зайдите, пожалуй, ко мне завтра вечером. Возможно, мне удастся устроить вас к хорошему преподавателю, гораздо лучшему, чем я.

Тоан поднялся, гости тоже встали и направились было к двери, как вдруг завыла сирена. Дожди прекратились, и тут же снова возобновились налеты!

Тоан вынужден был предложить женщинам переждать у него тревогу. Они просидели минут пятнадцать, и вдруг прозвучал отбой. Тоан проводил сестер и, только когда рикша увез их, вздохнул с облегчением. Он досадовал на себя за то, что не отказал им наотрез, впрочем, если эта девица действительно способная, пожалуй, можно помочь ей. Ладно, завтра вечером все выяснится. Но кто знает, что ожидает их завтра… Просто комедия! На страну надвигается буря, а они тут сидят и толкуют об уроках музыки, словно нет ничего важнее на свете!

12

Ханой, словно промытый холодными проливными дождями, ожил под лучами яркого солнца. Зима была в самом разгаре, но ясное небо сияло такой голубизной, что, если бы не холод, можно было подумать, что на дворе сентябрь или октябрь.

Последнюю неделю ханойцев ежедневно тревожил надсадный вой сирены, случалось, она поднимала их и по ночам. Рассказывали, что недавно бомбили Хайфон. Многие тут же отправили своих детей в деревни, опасаясь налетов и на Ханой.

Хой получил из дома несколько писем сразу. Тхао советовала ему на какое-то время приехать в деревню. Там безопаснее, и ему было бы спокойнее работать дома. Но Хою именно теперь хотелось быть в столице, чтобы своими глазами видеть, как будут развертываться события. К тому же здесь у него появилось дело, которое могло стать поворотным этапом в его жизни.

Прошло два года с тех пор, как он расстался с Кимом, от него не было никаких вестей. И вот однажды, когда Хой уселся на скамье в сквере возле библиотеки и собрался перекусить, в воротах появился Ким в сопровождении какого-то юноши. Оба были с велосипедами. Ким в европейских брюках, сорочке с отложным воротничком и шерстяном джемпере, на ногах кожаные туфли — по виду самый настоящий студент. Хой хотел было окликнуть его, но вовремя одумался. Ким, вероятно, тоже заметил его, но сделал вид, что не знаком с ним. Значит, так надо. Увидев, что юноша прощается с Кимом, Хой решил выйти из сквера и подождать друга на улице. Действительно, через минуту Ким на велосипеде выехал из ворот и, поравнявшись с Хоем, поехал рядом.

— Здравствуйте! — улыбнулся он. — По-прежнему живете недалеко от Западного озера?

— Да.

— Постарайтесь завтра утром быть дома, я заеду к вам, — быстро сказал Ким и свернул в улицу, ведущую к католическому собору.

На следующий день Хой в ожидании Кима уселся за гранки своего нового рассказа. Ким явно запаздывал и приехал только после десяти. Хой предложил ему выпить чаю. Они уселись за стол и принялись с интересом разглядывать друг друга.

— У вас, я смотрю, уже седина на висках!

— Что поделаешь! Видно, старею. А тебя теперь уже не назовешь Молочным, вон как почернел. Впрочем, тебе это идет.

— Написали что-нибудь новенькое?

— Ничего серьезного. Каждые две недели сдаю небольшой рассказик в газету — это себе на пропитание, а месяцев за семь, за год удается написать небольшой роман для поддержания семьи. А в общем ничего достойного внимания.

— Скромничаете! Ваши произведения уже стали известны.

— Какие там произведения! — грустно улыбнулся Хой. — Пишу пустячки, да и цензура не пропустит ничего, о чем действительно стоило бы писать. Ким, ты читал в «Маяке» статьи по поводу демократии? Вот это да!

Добродушная улыбка осветила смуглое, обветренное лицо Кима:

— А все Сталинград!.. Большинство сегодняшних писак верили в победу фашистов и надеялись на помощь японцев. Ну а сейчас они переметнулись на сторону Англии и США. Так и живут — то на одних ставят, то на других. В собственный народ не верят! Бесхребетные люди. Вы читали эту книжонку о враче Тан Лаке и его тяжбе с родней жены? Черт знает что! Что это за писатель, который в погоне за деньгами не стесняется на людях обсуждать семейные дрязги. А чего стоит вся эта «литература» троцкистов из «Нови»! Скажите, Хой, вы не встречали нашего общего знакомого, помните, проповедника идей «четвертого интернационала»? Сейчас эти господа бьют себя в грудь и клянутся, что только они истинные марксисты, только они сторонники классовой борьбы. На все идут, лишь бы похоронить движение за национальное освобождение. Даже сестер Чынг[15] не пощадили! И все-таки им удалось ввести кое-кого в заблуждение. Ну да ладно! У меня к вам есть другой разговор. Один наш товарищ хотел бы побеседовать с вами о вашей литературной работе. Не возражаете?

— Неужели партия обратила внимание на мою работу?

— Конечно. Литература — тоже фронт. Так что, если у вас нет возражений, давайте условимся о встрече…

Ким на минуту задумался и, понизив голос, назвал место и время встречи.

Провожая друга, Хой спросил:

— Я понимаю, тебе нельзя распространяться о своей работе, но скажи только: много пришлось ездить за это время?

— Да, немало. Иногда туго приходилось. А иногда все складывалось вполне благополучно!

Ким улыбнулся и попрощался с Хоем.

Хой никак не ожидал, что такое важное событие в его жизни произойдет при столь обыденных обстоятельствах. Удивлялся он и тому, что, обычно такой нерешительный, он, когда пришлось сделать выбор, ответил сразу, ни минуты не колеблясь. Возможно, решение это давно созрело в его душе, но вот, если бы ему предложили участвовать в борьбе с оружием в руках, согласился бы он? Пожалуй, нет. Там он был бы только обузой. А вот его перо может оказаться полезным.

Человек, с которым встретился Хой, не был похож на партийного работника; интеллигентный молодой человек, назвавший себя Куаном, его, скорее, можно было принять за учителя или чиновника. Сходство это объяснялось не столько внешностью, сколько манерой держаться, говорить. «Это, наверное, только первое впечатление, — говорил себе Хой. — Ведь я его совсем не знаю». Но и при последующих встречах это впечатление не изменилось. Куан говорил об интеллигенции, о поражениях, которые терпели японцы в районе Тихого океана, о неопределенной позиции французов, о стычках между продеголлевскими и пропетэновскими группировками в Индокитае, о грызне между японцами и французами… Обо всем он судил верно, но, слушая его, Хой отметил: Куан далек от жизни простого народа со всеми ее трудностями, печалями и радостями. Он не знает жизни ханойских закоулков и не представляет, чем живет вьетнамская деревня, окруженная топью рисовых полей. Вероятно, поэтому встречи с Куаном не удовлетворяли Хоя, они не разрешали мучившего его вопроса — как нужно сейчас писать? Нет, не оправдались его надежды… Правда, Куан предложил ему вступить в организацию Союза борьбы писателей за спасение родины — это очень важно для него.

Эта организация находилась на нелегальном положении. Члены Союза проводили тайные встречи по звеньям, включавшим в себя из соображений конспирации не более двух-трех человек. На этих встречах они обменивались мнениями о положении в стране, о своей работе. В задачу организации входило расширение связей и пропаганда среди известных деятелей искусства и литературы. Для начала Куан обещал познакомить Хоя с несколькими прогрессивными писателями. При благоприятных условиях они должны были основать издательство, выпускать газеты… то есть предстояла масса дел, о которых ему даже подумать было страшно. И еще одно обстоятельство смущало Хоя: он не очень любил, можно сказать, просто не выносил это общество, в особенности так называемую творческую интеллигенцию.

Сомнения не оставляли его ни на один день. В издательстве уже набрали его рассказы, он выправил гранки и отнес их. Возвращаясь из издательства, Хой вышел к Озеру Возвращенного Меча и не спеша побрел по аллее, огибающей озеро. После бесконечных дождей даже собственное тело казалось пропитанным влагой, и поэтому сегодняшнее солнечное утро было особенно приятным. Хой и сам не заметил, как дошел до ресторана-поплавка, который в свое время усиленно рекламировала пресса. Сейчас ресторан выглядел далеко не так поэтично, как об этом писали, — в последнее время он превратился в место встреч, обедов и деловых бесед столичных толстосумов, и только европейцы по-прежнему собирались на Чангтиен. Завсегдатаями поплавка стали хозяева магазинов из поколения «молодых» — дельцы, специализировавшиеся на спекуляциях, провинциальные чиновники, приехавшие развлечься в столицу, сынки богачей и барышни, достигшие зрелого возраста. Иногда здесь можно было встретить японских офицеров или сотрудников японских торговых фирм, развернувших в последнее время свою деятельность в Ханое. Хой редко заглядывал в это заведение, ведь за чашку кофе здесь нужно выложить восемь хао. С ума сойти! Это же гонорар за две книжные страницы, пропитание на целый день! К тому же ему были противны жирные, самодовольные физиономии посетителей этого заведения — ни тени интеллекта, одна только спесь и хитрость.

До чего красиво ясное зимнее утро, когда все залито ярким солнцем! Лучи золотили кроны деревьев на берегу озера и искрились, играли на водяной ряби. Небольшая пагода на островке посреди озера, казалось, с удовольствием грела свои серые древние стены под теплыми лучами. На противоположном берегу, прячась в тени тамариндовых деревьев, бежали, позвякивая, старенькие трамваи. Внимание Хоя привлекла группа людей на берегу, они указывали на остров. Хой подошел. На островке, возле самой пагоды, грелась на солнце огромная, метра полтора в поперечнике, черепаха, напоминавшая каменную глыбу. Только присмотревшись, Хой убедился, что это была черепаха, и невольно улыбнулся. О тысячелетний Ханой! Это твоя древняя душа появилась из озера в образе черепахи! Может, это и есть та самая легендарная черепаха, что выплыла из озерной глубины со священным мечом во рту, призывая нового народного героя? Хой ощутил странное волнение.

— Что могло так заинтересовать писателя?

Хой вздрогнул от неожиданности и обернулся.

Рядом с ним стоял улыбающийся Ти, приятель Донга, тоже спортсмен.

— Что привело вас сюда, на берег озера? Как брат? Он уже давно не заходил ко мне.

Ти был в прекрасно сшитом европейском костюме, белоснежной сорочке, с черным кожаным портфелем в руке — типичный деловой человек.

«Почему бы мне не познакомиться с ним поближе? — подумал про себя Хой. — Ведь он пользуется большим влиянием среди молодежи и студентов. Кстати выполню и поручение Куана. Надо попробовать».

— Я прочел на днях в воскресной газете ваш рассказ «Комок риса». — Толстые губы Ти раздвинулись в широкой улыбке. — Вот уж не ожидал, что на вьетнамском языке пишут такие хорошие рассказы! Должен признаться, я до сих пор художественную литературу читал только на французском. Прошу прощения, но я убежден, что наша национальная литература еще далека от совершенства. Нередко писатель не может ни одной фразы написать, чтобы не сделать грамматической ошибки, да и язык наш слишком беден и примитивен, я даже не представлял, что на вьетнамском можно выражать философские и научные идеи. Однако, когда прочел ваш рассказ, я понял, что ошибался: рассказ превосходный, только слишком много горечи. А почему вы поместили его в этой газетенке? Вы разве не знакомы с группой «Маяка»? Вот что, зайдем как-нибудь вместе к Као Чонгу, он там работает секретарем. Это мой приятель, лиценциат права. Мы когда-то вместе учились. Ребята в «Маяке» отличные, читает его главным образом интеллигенция. Тираж у них сейчас несколько тысяч — не уступает «Воскресной газете». Раньше «Маяк» имел научный, теоретический уклон, печатал по большей части сухие дискуссионные материалы, теперь же Као Чонг решил расширить разделы литературы и искусства. Да вы, вероятно, и сами заметили это, если следите за «Маяком».

— Я очень признателен вам за внимание, — ответил Хой, молча выслушавший горячий монолог Ти. — Простите, а где вы живете?

— На улице Духовых Инструментов. Заходите как-нибудь.

— Спасибо. Вы уже давно занимаетесь общественной деятельностью, хорошо знаете положение в стране, и мне хотелось бы о многом побеседовать с вами.

Ти просиял:

— Всегда к вашим услугам! Или вот что, давайте прямо сейчас условимся. Жду вас у себя в это воскресенье вечером.

13

Распрощавшись с Ти, Хой не спеша двинулся дальше. Он шел под молодыми ивами, недавно высаженными на берегу озера, священная черепаха уже исчезла в зеленой глубине Озера Возвращенного Меча. Хой подумал, что на дне озера, вероятно, таится немало диковин. Ведь на протяжении веков, даже во времена смут и голода, жители Ханоя строго охраняли озеро, никому не позволялось забрасывать в него сеть или даже удочку — чтобы не нарушать покой царства священной черепахи. Миновав перекресток, выходящий на Барабанную, Хой прошел через изрытый траншеями сквер и присел на шезлонг уличного продавца напитков, надеясь освежиться стаканом кокосового молока. Он вспомнил сегодняшний случай с черепахой. Сколько же пришлось пережить их древнему Ханою, сколько видел он на своем веку сражений!.. И за что он только любит его, этот древний, мудрый, высокомерный и равнодушный город, где каждая улица, каждый переулок хранят следы бесчисленных бедствий, бесконечных унижений! Наступит ли час, когда на улицах древней столицы раздадутся, как во времена, когда она именовалась еще Тханглонгом и Донгдо, громкое ржание лошадей, трубные крики боевых слонов, победный клич воинов, возвратившихся после разгрома иноземных поработителей!.. Как бы то ни было, Ханой был и остается хранителем души вьетнамского народа. Эта душа как пламя, ее нельзя заковать в кандалы, нельзя схватить и посадить в клетку, и не так-то просто выразить, что такое душа народа, но она существует, живет повсюду — и в словах приветствия, и в смехе, который за видимой вежливостью скрывает иронию; она живет в длинных национальных платьях проходящих по улицам девушек — простеньких, скромных, но изящного покроя и по-своему элегантных, она даже в вареных водяных вьюнках, любимой приправе вьетнамцев, и в листьях лотоса, которыми обертывают они свой скромный пудинг из недозрелого клейкого риса, и в чувстве собственного достоинства, и в доброте и человечности стариков, переживших трагическую чехарду династий, немыслимые взлеты и немыслимые падения. И сейчас, в смутное время франко-японского владычества, когда литература превратилась в рынок, где торгуют ложью и пишут на потребу дня, не исчезла, не умерла душа вьетнамской нации! В минуты, когда Хой с насмешкой говорил о своем ремесле, он иронизировал над самим собой, чтобы не казаться смешным окружающим. В душе же он не сомневался, что вьетнамская литература существует. Профессия писателя всегда напоминала духовную проституцию, и сочинителей, торгующих своей совестью и талантом, отпущенным им природой, всегда было большинство. Их голос звучал громче, им принадлежало все — и слава, и деньги, и власть. Подлинных же писателей можно по пальцам сосчитать. Хой не был знаком ни с одним из них, однако достаточно ему было прочесть произведение, чтобы определить, каков его автор. Как и он сам, эти люди влачили жалкую жизнь, но сохранили в чистоте душу и совесть, то были редкие звездочки надежды, которые светили во мраке ночи. Эти люди обладали силой, которая помогла им выстоять в мире лжи и подлости, которая способна одержать победу не только над временем, но даже над смертью!.. Вой сирены, установленной на крыше городского театра, прервал мысли Хоя. Хозяйка киоска, которая торговала кокосовым молоком, поспешила получить с него деньги за напиток.

— Вот и работай тут, когда каждую минуту объявляют тревогу! — жаловалась она.

Действительно, сирены звучали так часто, что ханойцам надоело прятаться в убежища. Заслышав сирену, прохожие собирались в сквере на берегу озера и пережидали там тревогу, не желая спускаться в убежище, хотя оно было рядом. Улицы быстро опустели, лишь мальчишки-подростки — отчаянный народ — неслись на велосипедах что есть мочи, спеша добраться до дому или ближайшего убежища.

Хой, не обращая внимания на сирену, продолжал сидеть в шезлонге под старым замшелым деревом и болтать с продавщицей кокосового молока, которая, захватив с собой только кошелек с деньгами, тоже решила, по-видимому, переждать тревогу на улице. Она то и дело глядела в чистое голубое небо.

— Тут и не хочешь, а выйдешь из себя! Бомбить — так уж бомбили бы, и дело с концом, а то тянут за душу… Ой! Смотрите, они и вправду прилетели!..

И женщина, бледная от страха, бросилась бежать к ближайшей траншее, шлепая деревянными сандалиями. Хой тоже посмотрел на небо: самолеты летели звеньями, по три в каждом. Точно стая воронья, надвигались они на город. Хой ясно различал остроносые четырехмоторные машины с крыльями, похожими на концы коромысел. Американские «летающие крепости!» Надо поскорее убираться отсюда, а то, чего доброго, они и впрямь начнут бомбить Ханой. Заухали зенитки, не то французские, не то японские. В небе повисли клубы дыма, но черные птицы, рассредоточившись, медленно, угрожающе приближались к городу. Хой спрыгнул в траншею, когда увидел, как грозди черных точек отделились от «летающих крепостей». Гулко забилось сердце. Почему он должен сидеть здесь и ждать, когда сверху спустится смерть? Ведь если одна из этих черных точек упадет сюда, он исчезнет с лица земли! Хой продолжал внимательно следить за падающими бомбами, все, что происходило вокруг, воспринималось сейчас как в тумане. Кажется, пронесло! Бомбы должны были упасть где-то позади, за его спиной. Хой вздрогнул от оглушительных взрывов. Прошло минут пять, десять… Ничто больше не нарушало тишины…

Сирена возвестила отбой, и улицы заполнили прохожие. Выбравшись из траншеи, Хой вместе со всем потоком двинулся на Барабанную. Вот когда ему был необходим велосипед. Ладно, как только ему выплатят гонорар за сборник рассказов, нужно обязательно отложить донгов двадцать-тридцать и купить какой-нибудь, пусть даже допотопный, драндулет — лишь бы он передвигался. Если бомбежки не прекратятся, то в конце концов перестанут ходить и трамваи, и машины, и поезда.

…Откуда этот странный туман? Ветер гнал густые клубы, они плыли вдоль улицы, цеплялись за крыши, за деревья и в одну минуту поглотили солнечный свет, так что улица погрузилась в сумрак, как это бывает во время туманного рассвета. И тут Хоя вдруг осенило, что это за рыже-бурые клубы. Он содрогнулся: вот оно, зловещее дыхание войны!

Люди молча смотрели на облака пороховой гари, смешанной с известковой пылью, и в их взглядах ясно читалась мучительная мысль: кто знает, останемся ли сегодня в живых. И тут разнеслась страшная весть: бомбы упали в районе Мучной! Они бомбили Храм Литературы! Они разрушили мост Боде!

Хой ускорил шаги, и его подхватил поток, устремившийся в сторону квартала, который подвергся бомбардировке. Огромный район старого Ханоя, «города тридцати шести улиц», где находились торговые ряды: хлопчатобумажных изделий, посудные, веерные, лавки по продаже похоронных принадлежностей, паяльные, лудильные, металлоремонтные мастерские… длинные, тесные кривые улочки, насчитывавшие уже несколько веков, — все это напоминало сейчас разворошенный муравейник. И откуда только набежали люди! Они сновали, проталкивались то в одну, то в другую сторону, взволнованные, обеспокоенные. Хою стало нехорошо при мысли, что было бы, если бы американцы возобновили бомбардировку сейчас.

Но он не только не повернул назад, наоборот — прибавил шагу, и, чем ближе он подходил к развалинам, тем явственнее становилась страшная картина разрушений. Первое, что бросилось ему в глаза, были перепутанные обрывки проводов, валявшихся посреди улицы. С небольшого дома целиком слетела крыша, стены накренились, готовые обрушиться каждую минуту. С противоположного конца улицы, откуда неслись клубы дыма, бежало несколько человек. У одного в руках был таз, у другого — свернутая в рулон циновка, а может, одеяло, волосы у них были белые от известковой пыли, одежда порвана, в глазах застыл безумный ужас. Вот тут-то Хой и увидел первого раненого — какой-то мужчина окровавленным платком закрывал нижнюю половину лица, на сорочке расползлись свежие пятна крови. Он пробежал мимо Хоя, скользнув по нему невидящим взглядом, потом обернулся назад и что-то пробормотал. У Хоя все похолодело внутри. Он бросился туда, откуда несло дымом и гарью. В горле защипало от горького запаха пороха, и он ощутил во рту приторно-пресный вкус известковой пыли. Но Хой продолжал торопливо шагать, чувствуя, как под ногами хрустят осколки разбитого стекла. Дойдя до перекрестка, он остановился как вкопанный.

Целый квартал лежал перед ним в развалинах, и дальше, покуда хватал глаз, виднелись одни руины, отмечая путь самолетов. В этом жилом районе было, конечно, полно народу! Перекресток загородило поверженное дерево, он был завален балками разрушенных домов и обломками бетонных плит. Поперек узенькой улицы лежал бетонный фонарный столб, который смял своим концом радиатор стоявшей у тротуара машины. Несколько трехэтажных домов стояли наполовину разрушенные: в стенах зияли огромные проломы, среди развалин какого-то дома чудом уцелела винтовая лестница. Хой застыл на месте, глядя на картину разрушения, все виделось ему как в тумане. Вдруг глаза его расширились от ужаса: на тротуаре, почти у самых его ног, на груде битого кирпича и штукатурки он увидел посиневшую, вздувшуюся, оторванную кисть руки.

Хой внимательно осмотрелся и увидел трупы под развалинами. Под обломками стены лежал человек, уткнувшись лицом в землю и широко раскинув руки, словно желая обнять ее. Одежда с него была почти вся сорвана, голова и спина покрыты белой известковой пылью. В нескольких шагах сидел еще один, опираясь о стену, согнувшись чуть ли не пополам. Хой закрыл глаза, и у него невольно покатились слезы — жгучие слезы гнева и ненависти. И вдруг ему почудился стон. Неужели тот, что сидит у стены, еще жив? Хой бросился к нему.

Чья-то рука схватила его сзади за ворот. Хой резко обернулся и едва устоял на ногах от пощечины, которую ему отвесил здоровенный француз-полицейский.

— Ты что здесь делаешь? — заорал он в лицо Хою, наливаясь кровью. — Пришел поживиться?

— Болван! — вспыхнул Хой. — Там же раненые!

Его снова оглушила пощечина.

— Пошел вон!

Двое проходивших мимо полицейских-вьетнамцев посоветовали:

— Уходи, уходи отсюда!

Подъехала военная машина, с нее спрыгнуло несколько японских солдат, вооруженных винтовками.

За обедом Хой не притронулся к еде. Он никак не мог отделаться от страшных картин и то кипел негодованием, то впадал в апатию и сидел отрешенный, безучастный ко всему.

Он не мог заставить себя читать или писать, работа валилась из рук, и с каждой минутой им все сильнее овладевала злоба. Да! Сейчас главное для человека — выжить! Кто знает, сколько еще таких бомбардировок им предстоит вынести! Но неужели они должны сидеть сложа руки и ждать, когда им на голову свалится бомба?

Вот и кончился еще один день. Черт возьми, не успеваешь замечать, как они летят! Хой вспомнил, что ему еще надо написать рекламный текст на последнюю страницу своей книги, прежде чем ее сдадут в набор. Хорошо еще, что бомбы пощадили типографию, упади они немного дальше — от его книги остался бы один пепел! И соответственно — от гонорара, который он собирался послать жене. Хой заставил себя сесть за работу, как ни противна она ему была. Странная штука — жизнь! Сейчас, когда страна охвачена бурей, когда небо заволокло черными тучами и сверкают молнии, человек вынужден заниматься массой всяких мелочей и повседневных дел, которые опутывают его тысячами невидимых корней.

Скоро и Донг должен вернуться. Хой отложил перо и вышел на улицу. Он и не заметил сам, как дошел до дамбы. По ту сторону озера садилось солнце. Три вершины горной цепи Бави четко вырисовывались на фоне багрового заката. По берегу, растянувшись цепочкой, возвращались с огородов крестьяне с мотыгами на плечах.

Хой присел на дамбу. Вскоре он заметил Донга с какой-то девушкой, они ехали на велосипедах со стороны Йенфу. Наверное, Фи! Хой решил спуститься с дамбы, чтобы не смущать их. Но, не доехав до большой гуайявы, Донг и девушка остановились, сошли с велосипедов, и, поговорив о чем-то несколько минут, распрощались. Фи развернула свой велосипед и поехала в сторону города, а Донг долго стоял и смотрел ей вслед, пока не скрылось из виду трепещущее на ветру яркое платье.

14

Через день «летающие крепости» снова появились над Ханоем, однако на этот раз они бомбили железнодорожную станцию в пригороде Зялам и японский аэродром. А Управление охраны дорог продолжало раскопки в районе, разрушенном в результате первой бомбардировки, и им не видно было конца. Рассказывали, будто ночью прохожие слышали доносившиеся из-под обломков стоны. Многие ханойцы эвакуировались, опасаясь новых бомбежек.

Однако в воскресный вечер улицы, ведущие к стадиону у Флаговой Башни, были полны народу. Еще в субботу все газеты, выходящие как на вьетнамском, так и на французском языках, наперебой комментировали предстоящую футбольную встречу, «гвоздь сезона» — матч между ханойской командой «Озеро Меча» и французским «Якорем» — армейской сборной, чемпионом Тонкина.

Фыонг с утра не знала, чем заняться, и, когда Ханг и ее подруги стали упрашивать пойти с ними на стадион, она согласилась.

— Ладно, пойду посмотрю, что это за штука, но предупреждаю: не понравится — уйду.

В обществе весело щебечущих девушек Фыонг тоже невольно повеселела, она испытывала такое чувство, будто вновь стала школьницей, вернулась в то далекое беззаботное и безоблачное время, когда жизнь еще не была омрачена ничем. Она никак не ожидала, что смотреть этот матч придет так много людей. Оказывается, многие приехали из Хайфона, Намдиня, Хайзыонга специально для того, чтобы посмотреть эту игру.

Стадион находился в районе французских казарм, возле Флаговой Башни. За исключением небольшой трибуны под навесом, где находились скамьи для высокопоставленных посетителей, весь стадион был забит стоящими зрителями. Люди висели на ограде, окружающей стадион, и на деревьях за оградой. Полиции в конце концов пришлось махнуть на это рукой — она все равно была не в состоянии навести порядок.

У одной из подруг Ханг были знакомства в организационном комитете, и она сумела достать им всем довольно приличные места. Правда, сидеть нужно было прямо на траве, но там оказались незанятыми скамьи для медицинского персонала, и девушки воспользовались этим. Единственное неудобство — свет заходящего солнца бил прямо в глаза. Девушки весело болтали, перескакивая с одного на другое и не умолкая ни на минуту.

— Ваша школа скоро переезжает в Хынгиен! — обратилась Фыонг к сестре. — Как же ты будешь заниматься музыкой? К тому же у твоего преподавателя такой скверный характер!

— Что ты! Тоан ужасно добрый. А что школа переезжает — это не беда. Буду приезжать в Ханой в субботу вечером, в воскресенье заниматься музыкой, а в понедельник возвращаться обратно. По воскресеньям я все равно собиралась ездить в Ханой, чтобы повидаться с вами.

— Все это осуществить не так просто, но, видно, иного выхода нет. А как ты сама думаешь, дают тебе что-нибудь эти занятия с ним?

— Ой! Он же настоящий музыкант, а не просто учитель.

Фыонг улыбнулась:

— Ты не вздумай шуры-муры с ним заводить! Я ведь отлично знаю этих артистов!

— Ну что ты болтаешь глупости!

Ханг вспыхнула и с досадой отвернулась. Фыонг продолжала лукаво улыбаться, но в душе уже пожалела, что обидела сестру. Она вдруг вспомнила Ты. Он тоже очень добрый и в то же время ужасно самолюбивый, причем это не так-то просто обнаружить, при первой встрече он производит впечатление человека замкнутого и даже чудаковатого… Как давно она не видела его! Говорят, он женился… Фыонг почему-то стало грустно, в задумчивости сидела она, позабыв обо всем на свете.

Но вот разговоры смолкли, по рядам зрителей словно пронесся ветерок — из ворот под центральной трибуной выбежали команды. Две дюжины игроков в ярких майках рассыпались по полю, началась разминка. Футболисты напоминали сейчас две стаи бабочек, порхающих над зеленым лугом. Подруги Ханг, заядлые болельщицы, принялись обсуждать команду, оказалось, они знают всех футболистов наперечет.

Фыонг прислушивалась к их разговору и неожиданно для себя заинтересовалась игрой.

— Но почему они так разделились: в одной команде все французы, в другой только наши?

— В этом вся соль! Сегодня весь Ханой следит за матчем. Посмотрите на них, этих воспитанников лицея Саро, какие они наглые, противные, не правда ли? Они уверены, что им ничего не стоит выиграть у наших. Но мы еще посмотрим!

Фыонг посмотрела на поле. Действительно: игроки из команды «Якорь», в красных майках, черных трусах и черных носках, держались вызывающе. Почти все они были высокие, атлетически сложенные — спины широкие, как топчаны. Фыонг заметила среди них двух негров, особенно долговязых. Команда французов состояла из офицеров и солдат. Игроки «Озера Меча» были в белых майках и голубых трусах. Если сравнить их с другими вьетнамскими парнями, эти юноши отличались и ростом и силой, но на фоне футболистов «Якоря» они определенно терялись. Однако, судя по репликам зрителей, они пользовались любовью и на них возлагали большие надежды. Каждого игрока разобрали по косточкам, все было о них известно болельщикам: откуда родом, чем занимается, где учится. Здесь были ученики известных ханойских школ, студенты институтов и училищ, рабочие электростанции, городской водонапорной башни и авторемонтных мастерских. Фыонг почти не сомневалась в победе французов, ей казалось, что нашим ребятам ни за что не справиться с такими здоровенными парнями. Но как было бы хорошо, если бы ханойская команда, эти молодые, стройные и красивые ребята, победили «солдатню». Говорят, что игроки «Якоря» славятся своей грубостью, что, надеясь на свою безнаказанность, эти граждане метрополии пользуются своими преимуществами и нередко калечат лучших игроков противника, а судьи либо делают вид, что ничего не замечают, либо просто берут их под свою защиту.

— Донг! Донг! Браво, Донг! Забей им!

Молодежь надрывалась, выкрикивая имя своего любимца, который как раз вел мяч. Донг улыбнулся и приветственно помахал рукой. Подруги Ханг тоже оживились:

— Это Донг, репетитор Нгует!

Фыонг где-то уже видела этого юношу, она привстала, чтобы получше рассмотреть Донга.

— А Нгует сегодня не видно на стадионе! Она ведь сохнет по Донгу. Богатая невеста, лакомый кусочек!

— Ну и язык у тебя! У нее уже есть жених, и ей ни к чему заглядываться на этого мальчика.

— Кто же это, интересно знать?

— Сама догадайся!

Пока любопытные подруги Ханг перечисляли возможных претендентов на руку Нгует, раздался свисток. Игроки заняли свои места. Стадион притих. В центральный круг, переваливаясь на тонких ножках, выбежал средних лет француз с брюшком, выглядевший рядом с игроками довольно комично. Команда «Якорь» получила право разыграть мяч. Долговязый негр, стоявший на месте центрального нападающего, сделав короткий пас, передал мяч ближайшему игроку своей команды и ринулся вперед так быстро, что его журавлиные ноги замелькали, будто велосипедные спицы. Игра началась.

Вначале Фыонг спокойно сидела на своей скамейке и с улыбкой следила за беготней на поле, прислушиваясь к разговорам, язвительным замечаниям и шуткам соседей. Вечер выдался тихий, ясный. Фыонг смотрела на зеленый травяной ковер, над которым прыгал мяч, перелетая с одной половины поля на другую и переходя от игрока к игроку. Две дюжины красочных фигурок двигались по зеленому ковру, то сосредоточиваясь в одном месте, то рассыпаясь по всему полю, словно они исполняли сложный непонятный танец, заставлявший тысячи людей трепетать от волнения, сожаления, восторга и отчаяния. Неожиданно Фыонг тоже заразилась переживаниями зрителей настолько, что позабыла даже о своей обычной сдержанности. Смотрите! Смотрите! Весь стадион затаив дыхание следил, как высокий негр стремительно повел мяч к воротам игроков в белых майках. Его ноги мелькали так, что, казалось, они вот-вот запутаются и он упадет. Но нет, эти ноги умело вели мяч, и он послушно катился и катился, приближаясь к воротам. Негр обвел одного, другого, третьего игрока и неожиданным ударом, точно стрелу в цель, послал мяч в ворота. Стадион ахнул, раздались возгласы отчаяния. Они точно эхо прокатились по соседним улицам. Девушки, сидевшие рядом с Фыонг, тоже кричали, позабыв про всякие приличия. Фыонг громко рассмеялась. Молодец! Вратарь в белой майке точно пружина взвился в воздух, ударил по мячу рукой и отбил его вверх, за перекладину ворот.

— Что? Что это значит? — в смятении спрашивала Фыонг.

— Ой, опасное положение! Сейчас будут бить угловой!

Весь стадион радостно завопил, когда один из маленьких игроков в белой майке каким-то образом ухитрился завладеть мячом у самых ворот и, вырвавшись вперед, повел его в сторону ворот противника. Было странно видеть, как такой малыш в мгновение ока пересек поле и очутился с мячом почти на середине. Несколько белых маек последовало за ним, товарищи были готовы взять у него мяч. Теперь белые майки заполнили половину поля красных, которая оказалась почти пустой. Красные майки гурьбой бросились за белыми. «Синь! Донг! Синь! Донг!» — кричали зрители на трибунах. Сердце Фыонг учащенно билось. Маленький верткий паренек продолжал лететь вперед с мячом, а рядом с ним, не отставая ни на шаг, бежал тот самый высокий, стройный Донг. Перебрасываясь мячом, они ловко обвели нескольких бросившихся им наперерез французов, и те с разгона проскочили мимо. Но вдогонку этой отчаянной паре уже неслась целая стая красных маек. Вот они разделились на две группы и стали обходить противника. Мяч снова вел Донг, он стремительно шел прямо к воротам красных. Нет, наверное, ничего не выйдет! Фыонг поднялась со скамейки и встала во весь рост. Впереди Донгу путь преграждали двое, сзади наседали еще три игрока. На секунду Донг будто замешкался, сделал вид, что хочет увести мяч в сторону, и вдруг, резко свернув, повел его в противоположном направлении, обвел одного игрока и, заметив, что его окружают, сильным и точным ударом послал мяч через голову противников, прямо в ноги малышу Синю. Стадион взревел, люди повскакали с мест, кричали, прыгали, размахивали руками. Мяч едва коснулся ноги Синя, и тот молниеносно отправил его в ворота «Якоря». Фыонг тоже не удержалась и закричала. Но в ту же минуту она увидела, как двое французов, здоровенных, как буйволы, подбежали к Донгу сзади. Один из них нанес ему короткий удар прямо в поясницу. Донг упал, перевернулся несколько раз и замер неподвижно, уткнувшись лицом в траву. Стадион взбесился. Люди кричали, свистели, гневно размахивали руками. Высокий негр подбежал к Донгу и перевернул его на спину. Их окружили ребята в белых майках, они сделали Донгу искусственное дыхание, и через несколько минут он смог подняться. Опираясь на плечи товарищей, он с трудом сделал несколько шагов, пожал руку негру и, прихрамывая, пошел на свою половину поля. Крики над стадионом не утихали. Донг проходил недалеко от того места, где сидела Фыонг, и она увидела, как он вдруг улыбнулся и помахал зрителям, благодаря их за сочувствие. Вздохнув с облегчением, Фыонг опустилась на скамейку. Она не могла оторвать взгляда от этого юноши — такой добродушный на вид и такой мужественный! Донг вытер тыльной стороной ладони пот со лба, смахнул песчинки, приставшие к лицу. Майка, испачканная землей, пропитанная потом, прилипла к телу, обрисовывая сильные мышцы. Фыонг невольно сопоставила эту естественную, природную красоту, это здоровое молодое тело спортсмена и анемичных вялых мужчин ее круга. Все мужчины, которых она знала, были напыщенные, корыстолюбивые, эгоистичные и жестокие, а по существу, бессильные и ничтожные существа… И именно такие мужчины окружали ее всю жизнь. Как ни противны они ей были, отказаться от них Фыонг не могла: привыкла…

Игра продолжалась. Гол, забитый в ворота их команды «Якоря», вывел из равновесия. Французов злила игра противника, ловкого, динамичного и хитроумного, злило явное сочувствие вьетнамских зрителей команде «Озеро Меча», злили крики болельщиков, подбадривающих игроков в белых майках, и насмешливые возгласы по поводу промахов французов. Все чаще происходили столкновения на поле, «солдатня» откровенно старалась запугать противника. Фыонг уже не интересовалась результатами матча, она теперь беспокоилась только за ребят в белых майках, которые играли с азартом, то и дело обманывали противника, словно нарочно дразнили стаю разъяренных тигров. Стадион то стонал в отчаянии, то восторженно вопил, когда Донг в паре с Синем, удивительно выносливым при своем маленьком росте, прорывались с мячом вперед. Фыонг вдруг вспомнила: «Нгует — это дочь депутата Кханя!» Значит, она встречала Донга где-то в окрестностях реки Лыонг. Да, верно, муж говорил как-то, что Донг сдал на бакалавра, что в их уезде единицы имеют такую степень. Она помнит, как муж сказал, презрительно усмехнувшись: «Мальчишка способный, только из низов, к тому же брат у него чудаковатый и довольно строптивый тип». Фыонг улыбнулась про себя. Ей захотелось познакомиться с этими молодыми парнями. Это новое поколение, ребята занимаются спортом, музыкой, чувствуют себя гораздо более уверенными и держатся свободнее, чем молодежь ее времени. А разве можно сравнить их с Моном или с кем-нибудь из его окружения?! Эти чиновники, секретари, врачи — все они преждевременно состарились, обрюзгли…

15

Хой тоже намеревался пойти на стадион, посмотреть на игру братишки, но вспомнил, что обещал заглянуть к Ти. Выйдя из дому, он с удивлением обнаружил, что по улице толпами валит народ и все направляются к стадиону. Он почувствовал раздражение. Разумеется, в этом интересе к спортивным играм не было ничего предосудительного, но Деку и Дюкруа подняли невообразимую шумиху вокруг этих игр, для того чтобы отвлечь молодежь от стоящих перед страной серьезных проблем. Они выдвинули довольно хитрый лозунг: «Быть здоровым, чтобы служить!» Но кому и чему служить — вот в чем вопрос! И однако им все же удалось привлечь часть молодежи, главным образом тех, кто полон энтузиазма, не подкрепленного умом. Теперь для десятков тысяч юношей и девушек «звезды» велосипедных гонок, водных дорожек, кожаного мяча и ринга стали единственными кумирами, достойными поклонения. Хорошо хоть прошло увлечение японской армией, когда вьетнамские юноши щеголяли в японской форме, с мечом у пояса, и мечтали идти «сквозь огонь и дым», освобождая Южную Азию, а если повезет — стать моряками императорского флота и завоевывать острова на Тихом океане! Страшная штука — современные средства пропаганды! Газеты, фотографии, кинофильмы, радиопередачи — все направлено только на одно: затуманить мозги, оболванить миллионы людей, превратить их в нерассуждающих фанатиков…

Ти ждал Хоя в гостиной, где он беседовал с какими-то двумя мужчинами. Когда Хой вошел, он радостно приветствовал его и представил своих гостей друг другу:

— Ван Хой, писатель, Као Чонг, главный редактор «Маяка», Нго Дан, адвокат.

Хой робко протянул руку, ведь эти люди — представители высших слоев интеллигенции, их именуют не иначе как «цвет нации». И действительно, было в них нечто такое, что позволяло безошибочно отличить их от людей его круга. У Као Чонга было худощавое тонкое лицо. Закинутые назад волосы оставляли открытым высокий лоб, а широкие крылья «львиного» носа и крупный волевой рот не оставляли никакого сомнения в том, что перед вами важная персона. Что касается адвоката, то это был плотный, коротко подстриженный мужчина — в этаком «народном» стиле. Костюм на нем был молодежного покроя.

Хой, несколько растерянный, опустился в кресло, такое общество явилось для него полной неожиданностью.

— Я рассказываю о своей недавней встрече с Дюкруа. — Ти повернулся к Хою. Послушайте, возможно, вам это покажется интересным. Так вот, когда я был в Сайгоне, он прислал ко мне своего офицера с приглашением поужинать на его вилле. Я решил: почему бы не поехать. Поужинали, поболтали, и, только когда подали кофе, он раскрыл наконец свои карты. Он, оказывается, хотел предостеречь меня. «Господин Ти, вы являетесь представителем новой интеллигенции Аннама, созданной благодаря нашим усилиям. Будущее страны в руках таких, как вы, людей. Мы, по существу, только помощники, к вам же со временем перейдет все, вы будете хозяевами в стране. Я надеюсь, что вы и ваши товарищи проявите разумное ко всему отношение. Нам немедленно становится известно все, что вы предпринимаете, ничто не укроется от наших глаз. Нам известно, например, что японцы установили с вами связь. Советую вам более тщательно оценить обстановку. Война вступила в свой поворотный этап, и вы сами, наверное, уже убедились, что японцы выходят из нее отнюдь не победителями. Вы, мне кажется, должны посоветовать вашим друзьям искать сотрудничества с нами. И чем раньше вы это сделаете, тем лучше, это в ваших же интересах. Что бы ни произошло, Аннам, Лаос и Камбоджа должны остаться в Индокитайской федерации, это наиболее разумный путь». Вот что он мне сказал.

Као Чонг наморщил лоб, ноздри его «львиного» носа раздувались:

— И все-таки, чего же он добивался? Не может быть, чтобы он ограничился этими туманными намеками.

Адвокат кинул быстрый взгляд в сторону Хоя, как бы колеблясь, можно ли при нем говорить откровенно, и, улыбнувшись, шутливо сказал по-французски:

— Сначала надо посмотреть, какой угорь лежит под камнем!

Толстые губы Ти расплылись в улыбке, он рассмеялся.

— Разумеется! Разумеется! Он спросил меня, не желаю ли я стать государственным чиновником или получить пост в каком-нибудь учреждении, подведомственном генерал-губернатору. Ему, мол, достаточно замолвить словечко Деку, и меня тотчас же назначат на любую должность. Просто прелесть! — Ти снова рассмеялся. — Я, разумеется, вежливо поблагодарил его. Он тут же заговорил о намерении Деку расширить в ближайшем будущем Генеральный Совет Индокитайской федерации, ввести туда дополнительно аннамитов, главным образом представителей высших слоев новой интеллигенции, чтобы они имели свой голос при решении всех вопросов.

— Что бы там ни было, ясно одно: они не случайно обратили на нас свое внимание — решили проводить отныне более гибкую линию! — Као Чонг громко рассмеялся, откинувшись на спинку кресла, причем его и без того большой рот стал огромным.

— Вот именно! — кивнул адвокат, издав короткий смешок, и снова бросил настороженный взгляд на Хоя.

— Сегодняшняя обстановка заставила их заговорить по-иному, — заключил Ти и повернулся к Хою: — Вы согласны? По-моему, французы считают, что ветер подул в их сторону.

— Да, вероятно… — замялся Хой. — Я не очень разбираюсь в этом, но, видимо…

Но Ти, не слушая его, продолжал говорить горячо, взволнованно:

— У меня друг работает на центральном телеграфе. Он рассказывал мне, что в тот день, когда бомбили Зялам, ему удалось подслушать разговор двух французских полковников. В печати и по радио индокитайские власти поносят американцев за бомбардировки в этом районе, на самом же деле они страшно довольны: хайфонский порт разрушен, японские суда вынуждены швартоваться в Хонгае и в Камфе.

Као Чонг поддержал его.

— Не было еще случая, — важно произнес он, — чтобы зенитные батареи французов сбили хоть один американский самолет! В Хайфоне во время одного из налетов, когда американские самолеты уже исчезли и над городом появились японцы, французы случайно сбили один их самолет. Пришлось принести извинения…

Као Чонг покатился со смеху, а адвокат многозначительно закивал своей коротко остриженной головой. Хой обратил внимание, какой у него жирный затылок.

— У меня такое впечатление, — озабоченно продолжал Ти, — что французы сейчас кое-что предпримут. Не случайно вчера они забросили свою сеть в Ханое и в один день взяли всю прояпонскую группировку Дай Вьет. Примечательно, что заодно забрали и группу доктора Хиепа, которая не имеет никакого отношения к японцам, но французы догадались, что те возлагали надежды и на доктора. Говорят, когда жандармы допрашивали старика, пыток не применяли, но заставили его посмотреть фильм о том, что они делают с коммунистами на допросах, а потом спросили; думает ли он и впредь заниматься политикой и сможет ли выдержать подобные вещи. Затем они поместили его в лагерь. Вероятно, предстоит новая волна арестов!

Все умолкли. Адвокат Нго Дан кивнул головой и торжественно произнес, мешая вьетнамские слова с французскими:

— Да, мы живем в поворотный момент истории, сейчас нельзя действовать опрометчиво. Недавно у меня была встреча с профессором Копаром, который приехал из Сайгона. Мы оба в прошлом члены социалистической партии Франции — СФИО, он немало порассказал мне об Алжирском комитете генерала де Голля. Они, видимо, решили сейчас сосредоточить внимание на Алжире. Но, как всегда, порют горячку: французы остаются французами! А вот японцы действуют скрытно, до сих пор никто не знает, что они собираются предпринять.

Адвокат снова искоса бросил взгляд на Хоя и замолчал. Но Ти, ничего не замечая, горячо подхватил:

— Верно! Существует довольно сильное крыло сторонников де Голля, особенно в среде французских офицеров. Японцы пока молчат, но их это не может не беспокоить. Вполне возможно, они обдумывают какой-нибудь ход. Однако мы пока ничего не знаем! Что бы там ни было, я не верю, что после войны французы смогут возвратить себе прежнее положение в Индокитае. Это противоречит здравому смыслу. Да, вы знакомы с декларациями Тегеранской и Каирской конференций?

— Толком еще ничего не знаем. Я тут как-то ночью слушал тайком передачу. — Као Чонг усмехнулся и опять покосился на Хоя. — Вы знаете, что скоро всех заставят регистрировать приемники? Разрешено будет слушать только Сайгон.

— Я не помню подробностей, — продолжал Ти, — но смысл следующий: в Тегеране состоялась встреча Рузвельта, Черчилля и Сталина. Великая тройка приняла решение открыть второй фронт в Западной Европе. Это немалая уступка Рузвельта и Черчилля Сталину. До сих пор Россия сражалась с Гитлером один на один, несла на своих плечах всю тяжесть войны, русские давно уже потребовали открыть второй фронт, но западные союзники все тянули, не отвечая ни «да», ни «нет».

— Они хитрые, решили постоять в стороне, выждать, пока два тигра обессилят друг друга.

— Ну разумеется! Но сейчас, когда русская армия одерживает одну победу за другой, Англии и США больше нельзя тянуть: если они сейчас не вмешаются, они вообще могут оказаться вне игры. Вот и пришлось им открыть второй фронт! О чем еще говорилось в декларации?

— Главы трех великих держав определили задачи послевоенного переустройства мира, когда фашизм будет разгромлен; главная задача — обеспечение прочного и устойчивого мира для последующих поколений и создание условий, чтобы все страны могли идти по пути демократии. В Тегеране обсуждались главным образом европейские проблемы, что же касается проблем Азии, то они решались на конференции в Каире. Рузвельт и Черчилль встретились с Чан Кай-ши, и эти три, а вернее, два с половиной или, может быть, даже два с четвертью великих деятеля опубликовали декларацию, в которой содержится обязательство вести войну с Японией до победного конца, до полной и безоговорочной капитуляции противника. Потом они поставят Японии условия — вернуть все земли, захваченные ею не только в период войны, но и раньше. Таким образом, Китаю будут возвращены Маньчжурия и Тайвань. Корея станет независимым государством.

— А как же Индокитай?

— Об Индокитае там даже не упоминается. Да, в связи с опубликованием Каирской декларации Комитет де Голля в Алжире выступил с заявлением, в котором превозносится традиционная китайско-французская дружба и в туманных выражениях дается понять, что политический и экономический строй в Индокитае будет приведен в соответствие с новой обстановкой, сложившейся в мире.

Все трое расхохотались, но потом вдруг наступило тягостное молчание.

— Voilà! Вот вам и объяснение того, что происходит здесь, у нас! — произнес адвокат.

— И я так думаю. — Ти тоже перешел на французский. — Сейчас нужно ждать от французов еще более жестких мер!

— Старик Хиеп просто ребенок! — прервал его Као Чонг. — К тому же он опутан предрассудками, точно какой-нибудь сельский учитель-конфуцианец! Мне приходилось беседовать с ним, и я советовал ему не принимать участия ни в каких тайных или легальных обществах. Все равно сделать ничего нельзя! Но он ответил: всегда должны быть люди, готовые пожертвовать собой во имя правого дела. Он, видно, считает, что мир может быть переустроен путем самоусовершенствования человека — теория, идущая от Конфуция и Мэн-цзы! Ну да ладно, довольно говорить о высоких материях, вернемся на землю. — Као Чонг обернулся к Хою и улыбнулся своей «львиной» улыбкой: — Ти так много рассказывал нам о вас. «Маяк» хотел бы получить несколько ваших произведений.

— Если вы считаете, что они достойны быть помещенными на страницах вашей газеты, я с удовольствием. Но я пишу в основном рассказы, ни публицистическими статьями, ни очерками я не занимаюсь.

— Это не имеет значения, рассказы — это тоже очень хорошо. Итак, мы договорились. Если сможете, пришлите что-нибудь готовое к следующему номеру. А вот последний номер нашего еженедельника. Буквально только что из типографии. Вам в подарок. — Као Чонг раскрыл свой черный кожаный портфель и протянул Хою вчетверо сложенный номер газеты: — Здесь напечатан рассказ Ву. Очень оригинальный!

Гости поднялись и стали прощаться. Адвокат пожал руку Хою и торжественно произнес:

— Для меня это была большая честь — познакомиться с вами. Надеюсь, мы теперь будем встречаться!

— Очень приятно!..

Хой тоже поднялся со своего кресла и ждал, когда Ти проводит гостей до двери. Вот он и сделал первый шаг на пути в мир творческой интеллигенции! Хой улыбнулся, вспомнив наставления, которые давал ему Куан. Из всех троих только Ти, показалось ему, искренне болеет задело. Као Чонг — человек трусливый и неглубокий, но с большим самомнением, считает себя умнее всех. А этот адвокат — скрытный субъект!

— Вы, наверное, не привыкли к беседам на политические темы в таком количестве. Но главную задачу я все же выполнил — представил вас Као Чонгу. Вам нужно начать печататься в «Маяке».

— Нет, отчего же? То, что вы рассказали сегодня, мне было очень интересно послушать.

— Откровенно говоря, Чонг и Дан стеснялись вас, не то они бы еще не так разговорились. Обычно, когда мы собираемся, разговорам нет конца, спорим до хрипоты.

Хой улыбнулся.

Смуглый лоснящийся лоб Ти вдруг побагровел.

— Нет, это, пожалуй, слишком упрощенно.

— Прошу вас, Ти, если я скажу что-нибудь не так, не сердитесь… А почему бы вам не поговорить с коммунистами? По-моему, у нас в стране, кроме коммунистов, по-настоящему никто не отваживается заниматься политикой.

— Мне они тоже нравятся, смелые ребята, — задумчиво произнес Ти. — У нас одна только коммунистическая партия представляет собой реальную силу. Но я никогда не стану последователем коммунистического учения. Вы спросите — почему? Потому что верю только в нашу нацию. Она обладает удивительной жизненной силой, я бы сказал: чудесной силой, и это трудно объяснить. Если исходить только из научного анализа, то такой небольшой народ, как наш, столько раз подвергавшийся иноземной агрессии и вынужденный постоянно бороться с силами врага, во много раз превосходящими его собственные, народ, которому пришлось пережить период тысячелетнего иноземного владычества, — такой народ должен был бы либо исчезнуть с лица земли, либо полностью ассимилироваться с завоевателями. Но наша нация существует! И спасла ее только удивительная жизнеспособность. Однако это качество не во все времена проявлялось одинаково, оно то притухало, то давало о себе знать с новой силой. И сейчас, по-моему, налицо все признаки нового подъема после почти векового затишья. — Голос Ти дрожал от возбуждения. — Я, разумеется, знаю, что общество разделено на классы, но я никогда не поставлю класс выше нации. Я считаю интеллигенцию, если уж говорить языком наших дедов, честью и разумом народа, именно на ней лежит наибольшая ответственность перед нацией. Ибо вся мудрость и жизнеспособность нации сконцентрирована в нашей интеллигенции. Вот почему я ставлю интеллигенцию выше всех классов. В жизни каждой нации есть периоды бурь и периоды затишья, периоды спада и подъема. Нужно дать плоду созреть, нужно уметь ждать. Боюсь, что революция, которую провозглашают коммунисты, — это стремление ускорить рост дерева, насильственно вытягивая его кверху. Взять хотя бы тридцатый год. Сколько крови и страданий он принес! А события сорокового?! Снова кровь и снова страдания! Как и все западные учения, коммунизм признает лишь жесткие методы. А у нас на востоке предпочитают гибкость, которая в конечном итоге одерживает верх. Капля долбит камень, камень же бессилен перед водой!

Хой молча слушал взволнованную речь Ти. Сколько сокровенных мыслей всколыхнули слова Ти в его душе! Хой несколько раз хотел было возразить, но природная стеснительность останавливала его. Наконец он спросил:

— Вы видели программу фронта Вьетминь?

— Да. Года два тому назад. Я нашел листок с этой программой в своем почтовом ящике. Времени с тех пор прошло порядочно, и я уже забыл, о чем там говорилось, помню только, что Вьетминь призывает народ сплотиться, изгнать французов и японцев, добиться независимости. Признаюсь, в то время, поскольку страны оси одерживали одну победу за другой, я не обратил особого внимания на все это, полагая, что программа Вьетминя отдает авантюризмом! А недавно я ходил в поход со студентами по провинциям Хадонг и Шонтай, слышал разговоры о листовках и даже о газетах Вьетминя. Самому мне, правда, еще ни разу не довелось читать их. Я приветствую цели, которые ставит Вьетминь, но меня смущают две вещи: во-первых, то, что Вьетминь создан компартией и неизвестно, надолго ли рассчитана их установка на сплочение нации, искренне ли все это? И во-вторых: каким образом Вьетминь рассчитывает изгнать японцев и французов? Откуда у них оружие, деньги? Да и вообще, возможно ли одержать победу над ними? А потом, что же дальше? Скажем, победят союзники. Коммунистическая Россия сюда не дотянется, и, выходит, мы снова будем зависеть либо от Китая, либо от англичан и американцев, либо от деголлевской Франции. Боюсь, что ни одно из этих правительств ни за что не допустит коммунистического режима у нас в стране. Напоминаю, что я приветствую их цель — освобождение страны от иноземных захватчиков, но считаю, что методы борьбы за достижение этой цели должны быть другими, более гибкими, более тонкими и осторожными, нужно привлечь на помощь дипломатию, чтобы мобилизовать державы, и тогда, при благоприятном стечении обстоятельств…

Хой покачал головой:

— Боюсь, что мы так только сменим одного хозяина на другого. Я не очень-то разбираюсь в политике, но думаю, что если мы будем рассчитывать на доброго дядю, а не на собственные силы, то в лучшем случае получим лишь формальную независимость, а фактически снова окажемся под властью какой-нибудь крупной державы. — Хой говорил тихо и грустно. Он вдруг почувствовал уверенность в своей правоте и благодаря этой уверенности обретал спокойствие. Слушая самого себя, Хой удивился, как легко и четко он излагает свои мысли. — По природе я, видимо, скептик и не верю в «новый порядок», который сулят великие державы, будь то «страны оси» или союзники. В конечном счете это будет порядок, выгодный только им самим, порядок, который поможет им господствовать над малыми странами. Истина эта стара как мир! Сколько иллюзий разрушила первая мировая война! А сейчас они снова хотят прибегнуть к старой уловке. Мы, мне кажется, должны позаботиться о том, чтобы противопоставить им какую-то силу, в противном случае… — Тут Хой вдруг вспомнил фразу, брошенную Кимом, она показалась ему подходящей к данному случаю. — …Иначе мы уподобимся человеку, лишенному хребта! В прежние времена, когда перед нашими дедами и прадедами вставал вопрос о спасении родины от иноземных захватчиков, было то же самое: и во времена сестер Чынг, во времена Ли Би[16], Нго Куена[17], династии Чан[18], Ле Лоя[19], Нгуена Хюе[20]. Врага удавалось побеждать только тогда, когда на борьбу поднимался весь народ. Конечно, времена теперь — не сравнить со старыми, но по-прежнему народ, как говаривал Нгуен Чай, способен и вытянуть барку, и опрокинуть ее!

Оба помолчали.

— Был у меня друг, еще со школьной скамьи, — сказал Хой, — потом он стал коммунистом и погиб в тюрьме. Он всегда любил повторять слова «Великого воззвания»[21]: «Высшая добродетель — мир народов. Только враг заставил нас взяться за оружие». А кровь и страдания, видимо, неизбежны. Я человек совсем не воинственный, никогда ничего, кроме пера, не держал в руках, но и я не представляю себе, как можно освободить родину, не пролив крови! Мы просто не видим и потому не знаем, сколько людей гибнет ежедневно от страданий и бедствий, которые приходится переживать стране. Вы вспомнили о тридцатом годе, когда во время восстания пролилась кровь сотен и тысяч людей, но если говорить откровенно, то каждый год десятки тысяч бедняков, насильно угнанных на каучуковые плантации, в шахты, гибли на чужбине. А сколько крови наших соотечественников было пролито на Западе в войнах французов! Посмотрите, что творится сейчас. Разве по нашему желанию сыплются бомбы, убивая всех без разбора? Я чувствую, что так долго продолжаться не может. Жизнь стала слишком напряженной, просто нечем дышать, грызня между французами и японцами усиливается с каждым днем, народ голодает, бомбы сеют смерть, война в Европе и на Тихом океане становится настолько ожесточенной, что вот-вот все разлетится к чертям. Боюсь только, что в момент, когда начнутся великие события у нас в стране, мы, интеллигенты, все еще будем присматриваться да примериваться: в какую сторону нам идти. Как говорится, вода уже у ног, а мы еще не решаемся прыгать!

Пока Хой говорил, Ти слушал его, опустив голову, лишь изредка вскидывая на него глаза.

— А как, по мнению коммунистов, — неожиданно спросил он, — решится вопрос между французами и японцами?

— Об этом вам надо поговорить с кем-нибудь из членов партии. Я, откровенно говоря, не смогу ответить на этот вопрос. Могу повторить лишь то, что недавно слышал сам: две голодные собаки из одной миски есть не станут!

Эту фразу сказал Куан во время их встречи, она показалась тогда Хою грубоватой, и только теперь он понял всю глубину и меткость народной пословицы.

— Я думаю, если между ними произойдет столкновение, это будет совсем не то, что в сороковом. Схватка обещает быть смертельной, и либо она кончится для нас благополучно, либо это будет большое бедствие, которое погубит немало народа. Меня беспокоит одно: если вторгнутся китайские или англо-американские войска, ведь тогда война перекинется и на нашу землю!..

— Да, тяжелые настали времена…

Ти вздохнул, поднялся с кресла, прошел через всю комнату и встал у камина, облокотившись на него.

— Вы советуете мне поговорить с коммунистами, но как с ними встретиться? Вы можете помочь мне в этом? Только я хотел бы предупредить вас, что это должно сохраняться в строжайшем секрете, ибо, как вам известно, за мной установлено тщательное наблюдение. Поэтому мне хотелось бы побеседовать с человеком, достаточно осведомленным и ответственным, то есть с таким, которому можно было бы довериться и с которым было бы полезно обменяться мнениями. Вероятнее всего, нам не избежать разногласий, но я очень хочу знать, что думают коммунисты по поводу предстоящих событий.

— У меня есть старый друг, единственный из известных мне участников движения. Иногда он заглядывает ко мне. Если мне удастся договориться с ним, я немедленно сообщу вам.

Сумерки зимой наступают удивительно быстро. Хой миновал район Йенфу и повернул к реке. Она была почти не видна в предвечерней мгле. Высоко в прозрачном, чистом небе висел серебристый серп луны. На улице, протянувшейся вдоль дамбы, Хой заметил несколько случайных прохожих. Он шел по темной аллее, вспоминая свой разговор с Кхаком на дамбе, у себя в деревне. С тех пор прошло более четырех лет! Как время летит! Он навсегда запомнил слова друга, сказанные в тот последний вечер. А сегодня он повторил эти слова другому человеку. Может быть, именно с этого момента в нем произошла настоящая перемена. Да, будь сейчас Кхак жив, он смог бы поговорить с Ти. А что теперь делать? Нужен такой человек, который смог бы убедить Ти в том, что революция необходима. Ведь это сейчас очень важно.

Становилось прохладно, и Хой поднял воротник. Господи! Все, что он видел, накопил за всю свою жизнь, сейчас казалось таким ненужным! И тем не менее он должен писать, чтобы заработать на жизнь, хотя и сам сознает, что писать сейчас имеет право лишь тот, кто способен осветить дорогу другим.

16

В эту зиму жители сел по берегам Лыонга повидали столько всяких типов американских самолетов, что никого уже не удивляли ни «пятиголовые», ни «трехголовые», ни «коромысла», ни даже самолеты «с гусиной шеей» или «с двумя туловищами», как называли их здесь. А японские самолеты точно куда-то провалились, только иногда два-три «тупорылых» появлялись со стороны Зялама и исчезали в направлении Куангиена или Хайфона, очевидно, они должны были встретить американцев на подлете к берегу. Но потом они внезапно исчезали, и американцы беспрепятственно хозяйничали в небе. Они летали на любой высоте, появлялись то со стороны моря, то из-за горных цепей Уонгби и Донгчиеу и шли на Ханой и Хайзыонг или, наоборот, летели от Ханоя к морю.

Почти каждый день со стороны Хайфона доносились раскаты, похожие на гром. Пассажиры, проезжавшие мимо полустанка, взволнованно говорили о страшных бомбардировках, которым подвергся Ханой. В поездах между Хайфоном и Ханоем появился старый бродячий певец, который на старинный лад, под звуки своего ни[22] рассказывал об этих событиях в стихах, им самим сочиненных: «Достойны жалости погибшие ужасной смертью, погребенные под развалинами… кто мог подумать, что в один миг дом его превратится в облако пыли… Один с ногами, но без рук… Другой лежит с развороченным животом…»

Однажды под вечер, когда небо затянула серая пелена, жители станционного поселка — нескольких хижин, крытых соломой, — услыхали гул самолетов, летевших в сторону Хайфона. Все высыпали на улицу.

— Что это они надумали прилететь в такую погоду!

— Вон пять штук!

— Как тяжело они гудят!

— А вдруг им надоело бомбить Хайфон и они решили сбросить бомбы на Хайзыонг?!

Четко выделяясь на фоне молочно-серого неба, над головами проплыли пять черных машин.

В это время Ка, одетый в старенькую рубашку, спускался по песчаной отмели возле моста с ведрами на коромысле. Заслышав гул, он остановился, задрал голову и стал смотреть в небо. Наморщив лоб, он внимательно следил за пятеркой самолетов, которые уже почти скрылись вдали, но вдруг круто развернулись и пошли прямо на мост.

— Уй! — взвизгнул мальчишка, увидев, как передняя машина накренилась, а потом камнем ринулась вниз.

Самолет страшно ревел почти у самой земли, но вот он снова взмыл вверх, и от его брюха отделилось несколько черных точек.

— Уй!

Мальчишка швырнул коромысло и сломя голову бросился бежать по отмели прочь от моста. Взрывная волна догнала его, сбила с ног и покатила по песку. Он замер, уткнувшись лицом в песок, слыша, как самолеты продолжают реветь прямо у него над головой. На минуту подняв голову, Ка увидел, что другой самолет тоже сбросил бомбы и дальний конец моста заволокло дымом.

Вода в реке вздымалась огромными фонтанами, оглушительно ревели бомбардировщики, бомбы рвались с таким грохотом, что, казалось, раскалывается голова. Ка хотелось спрятаться, зарыться в землю, при каждом взрыве он падал лицом в песок и тут же снова поднимал голову, чтобы посмотреть, что делается в небе. Наконец все стихло, самолеты улетели. Мальчик сел и огляделся. От того, что он увидел, мурашки побежали по спине. Огромное пламя жадно охватило деревья у въезда на мост. Ка бросился бежать вдоль берега, крича во все горло: «Люди! Люди! Пожар! Горим!»

Взобравшись на дамбу, мальчик увидел, что часть улицы, на которой стоял дом его хозяйки, не пострадала, но чуть дальше, у самой дамбы, несколько домов было окутано дымом. Все вокруг было изъедено воронками: въезд на мост, сухие рисовые поля, песчаная отмель. Склады, недавно выстроенные недалеко от моста, превратились в груды развалин, над которыми висело облако пыли. Бамбуковые стены домов горели с неистовым треском, ветер раздувал пламя, и оно перекинулось на заросли бамбука. Крики, стоны, плач неслись из той части поселка, где горели дома, из деревушки на той стороне реки. Ка с минуту постоял, наблюдая эту картину, потом, вспомнив про ведра, бросился к реке. Коромысло и ведра валялись там, где он их оставил. Он поднял на плечо коромысло, осторожно спустился к реке, набрал воды и стал взбираться по крутому склону, оставляя на песке цепочку следов.

Когда стемнело, Ка украдкой сбежал из дома. Он хотел пробраться к мосту, посмотреть на склады, куда раньше строжайше запрещалось подходить. Вот и сейчас сельская стража с фонарями охраняла подходы к складам. Но она могла их охранять от кого угодно, только не от него! Ему были известны здесь каждая канавка, каждая кочка. Ка спустился на отмель, держась как можно ближе к берегу, и пополз вдоль дамбы к складам. В темноте едва различались груды развалин, среди которых мелькали огоньки фонарей. Ка тихо проскользнул за ограду и спрятался за развалинами. Невдалеке при тусклом свете керосинового фонаря двое рабочих раскапывали груду обломков. Но вот они отложили лопаты и вытащили из-под обломков труп, ухватив его за ноги.

— Староста!

— В чем дело?

— Здесь какая-то женщина.

— Отнесите ее к стене и продолжайте рыть, нет ли там еще кого.

Староста Тон в черном долгополом платье подошел к стене, возле которой лежал труп женщины, поднял над головой фонарь и, отбросив бамбуковым посохом волосы с ее лица, стал всматриваться. Лицо женщины почернело, рот был перекошен, глаза тускло поблескивали из-под полуоткрытых век, одна рука покоилась на груди. Вдруг староста вздрогнул и поспешно приблизил фонарь к самому трупу. На руке женщины блестело кольцо. Староста быстро огляделся, поставил фонарь на землю и, опустившись рядом с трупом, стал судорожно стаскивать кольцо. Неподатливые холодные пальцы мертвой вызвали у старосты суеверный страх, ему казалось, она нарочно не отдает кольцо и вот-вот схватит его самого.

— Староста!

Староста вскочил с земли:

— Ну что вы все время орете?!

— Мы тут закончили.

— Переходите вон к той большой куче!

Рабочие вскинули лопаты на плечи и удалились. Староста снова опустился рядом с трупом. На этот раз он уже не волновался, он развел пальцы мертвой руки и сильным рывком сдернул кольцо, потом поднялся и воровато огляделся вокруг. Убедившись, что за ним никто не следит, он стал шарить по телу мертвой и, нащупав туго набитый кошелек, надрезал его складным ножом, вытащил из него какой-то сверток и быстро сунул к себе в карман.

Ка, затаив дыхание, следил за этими манипуляциями. Староста подхватил лампу и пошел было прочь, но остановился в нерешительности и еще раз осветил фонарем лицо мертвой. Ка почудилось, что он узнал Кан, лоточницу, торговавшую всевозможной снедью в поездах на пути от Хайфона до Хайзыонга. У них на полустанке она обычно выходила и отдыхала, поджидая поезд из Ханоя, чтобы вернуться домой. Значит, старый Тон ограбил мертвую Кан! Мальчик нашарил в темноте ком земли и, привстав, с силой швырнул его в старосту.

Тот как раз приготовился более тщательно обыскать труп. Ком земли угодил ему прямо в грудь. Староста в ужасе вскочил. Ему представилось, что душа умершей решила отомстить ему, и он бросился бежать туда, где двое рабочих продолжали разрывать кучу обломков.

С ловкостью ночного зверька Ка облазил все склады и, когда удовлетворил свое любопытство, вернулся восвояси. Однако к хозяйке он не пошел, а направился к хижине Ты Гатя. Старик еще не спал, он грелся в одиночестве у полупотухшего очага. Мальчик поскребся у двери.

— Кто там?

Ка молчал, еле сдерживая смех.

— Совсем одолели, проклятые крысы!

Ка не выдержал и прыснул:

— Да это я!

— Вот бесенок! Ну входи. Откуда это ты?

Ка отодвинул плетеную дверь, вошел в хижину и примостился у очага рядом со стариком.

— Я был у моста. Что там творится, дедушка!

Мальчишка, округлив глаза, пересказал все, что видел. Старый Ты Гать слушал его, нахмурив брови.

— Ах, проклятое племя! Ну да, это Кан, муж у нее, кажется, работает в порту. Не знаю, сколько у нее детей осталось… У нас в поселке тоже несколько человек убило.

Вдали послышался паровозный свисток — приближался ночной из Хайфона. Старик покачал головой:

— Тому, кто живет у этого моста, покоя не будет! Поверь мне, они еще не раз прилетят сюда бомбить. Может случиться, и всего поселка не станет, сынок.

Поезд был скорый, на полустанке не останавливался. Слышно было только, как дрожала земля, когда состав с грохотом проходил по мосту.

17

На следующее утро, едва рассвело, на дороге, ведущей из Ханоя, показались четыре военные машины. Одна за другой они перебрались через мост и остановились на откосе. Из машин вышли несколько офицеров, опоясанных мечами, и человек десять сержантов. Они направились к железной дороге. Офицеры что-то говорили, указывая руками то в одну, то в другую сторону, рассматривали карту, потом долго бродили по отмели, наконец они сели в машины и уехали обратно в Ханой.

Днем, часа в два или в три, к мосту со стороны Ханоя подъехало около десяти японских грузовиков, битком набитых солдатами. Перебравшись через мост, колонна остановилась. Из кузова передней машины вылезли солдаты, вооруженные винтовками, и заняли посты у въезда на мост. Колонна немного отъехала от моста и свернула на дорогу, проложенную по дамбе. Здесь грузовики остановились, солдаты попрыгали на землю, построились и строем спустились на отмель реки. Машины же проехали чуть дальше и остановились под огромным баньяном при въезде в село Гань.

Никто толком не понимал, зачем приехали японцы. Ближе к вечеру солдаты разбили палатки под деревьями вай, разожгли костры и стали готовить ужин. Несколько жителей села, особенно любопытных, попытались подойти поближе, посмотреть, что там делается, но всякий раз японский часовой, размахивая винтовкой, грозно кричал что-то на своем языке и отгонял их.

И все же люди, проходившие по дамбе или по мосту, видели сверху, как солдаты что-то рыли на отмели. Непонятная чужая речь и непривычно громкие возгласы разбудили сонные берега. Потом солдаты принялись пилить фруктовые деревья, которые валились с шумом и треском. Жители всполошились: что же это делается, приехали и крушат все, что под руку попадется!

Когда уже совсем стемнело, на реке все стихло, потом из лагеря на отмели донеслась солдатская песня. Но пели недолго, скоро над лагерем вспыхнули яркие фонари и снова закипела работа.

В этот вечер, несмотря на отчаянную брань хозяйки, Ка то и дело исчезал из дома. Он подкрадывался к самому лагерю и, спрятавшись в кустах, наблюдал, что там делается, или стоял на мосту и издали следил за японским часовым. После каждой такой вылазки Ка забегал в хижину к Ты Гатю.

— Дедушка, они сооружают там какие-то насыпи! Солдаты у них все толстые, даже холода не боятся, ходят голые по пояс, хоть спины и красные, как у крабов!

— Что же они все-таки строят? — размышлял вслух старик. — Боюсь, здесь скоро начнутся большие бои.

В полночь старый Ты Гать услышал на мосту шум множества машин. Он поднялся и вышел. Из соседних домов на дорогу высыпали заспанные люди. Разрезая фарами ночную тьму, на мост один за другим въезжали грузовики.

— Ка, ты здесь? — громко позвал Ты Гать.

— Здесь. Я смотрю, дедушка! — отозвался мальчик.

Они подошли поближе к дороге и, выбрав под деревом место поудобнее, стали наблюдать за колонной. Машины отсюда были видны как на ладони, они шли одна за другой почти вплотную и освещали друг друга яркими фарами. Длинная колонна перевалила через мост, спустилась к дамбе и двинулась по ней. Каждая машина тянула за собой орудие с длинным, как потолочная балка, стволом. Да ведь из таких пушек стреляют по самолетам! Видно, готовится большое сражение!

Колонна подъехала к лагерю и остановилась. Весь лагерь был ярко освещен, оттуда далеко разносился рев моторов и крики солдат. Но вот спустя час огни погасли, хотя шум и голоса долго еще не затихали в ночи.

Ты Гать возвратился к себе в хижину встревоженный. Спать ему не хотелось, и, поставив воду на огонь, он присел у очага. За дверью послышались легкие шаги.

— Это ты, Ка?

Едва переступив порог, мальчик сразу же принялся рассказывать:

— Какие пушки у них здоровенные! Они уже перевезли на отмель шесть штук. Если завтра прилетят американцы, будет драка!

— Да-а-а… — задумчиво протянул старик, глядя на огонь.

Похолодало. Пошел мелкий затяжной дождь. Последнюю неделю погода стояла пасмурная, небо затянуло серой пеленой, и всю эту неделю не слышно было знакомого гула самолетов. Жизнь в хижинах, крытых соломой, как будто вошла в прежнее русло, и на уме у всех снова была одна лишь забота — как прокормиться, как дожить до нового урожая.

Солдаты разбрелись из лагеря, осталось только подразделение, охранявшее накрытые брезентом орудия. По утрам обнаженные по пояс солдаты бегали по отмели в противогазах или в маскировочных халатах, вели «рукопашные бои» деревянными винтовками, сопровождая каждое движение громким криком.

Как-то вечером, когда моросил мелкий дождь, на единственной улице села появилось несколько солдат, они забрели сюда от скуки. Солдаты прошли улицу из конца в конец, заглядывая в окна домов, потом свернули к станции, осмотрели билетную кассу и снова вернулись в поселок. Теперь они шли по улице не всей гурьбой, а разбившись на группы по два-три человека. Двое из них зашли в харчевню. Тот, что был постарше, с бородкой, в чине сержанта, уселся за стол, вынул из кармана деньги и знаками попросил принести водки и закуску. Заметив в дверях толпу детей и взрослых, с любопытством рассматривавших его, солдат вдруг взмахнул руками и выкрикнул несколько слов. Дети испуганно бросились врассыпную. Солдат захохотал. Ка внес небольшую бутыль с водкой и маленькие чашечки.

— Зото! Зото! — пробормотал бородатый сержант, кивая головой.

Он разлил водку по чашкам и пригласил другого солдата выпить с ним. После того как было выпито несколько чашек, оба захмелели и затянули жалобную песню. Японцы пели, покачивая головами в такт песне, переглядывались и улыбались.

А на улице группа солдат заметила девушку в дверях швейной мастерской. Солдаты направились было к ней, но девушка испуганно юркнула в дом, а навстречу солдатам вышел улыбающийся портной.

— Что желаете? — обратился он к ним.

Парни заулыбались, что-то сказали, а потом жестами объяснили, что хотят пить; то один, то другой при этом заглядывал внутрь дома. Портной позвал сынишку и послал его вскипятить воду, а сам пододвинул солдатам курительный прибор и предложил попробовать вьетнамского табаку. Но те покачали головами, вынули японские сигареты и угостили хозяина. Так они объяснялись жестами, пока мальчик не принес чай.

В чайную Ты Гатя тоже заглянул один солдат. Совсем зеленый, верно, и двадцати еще нет. Он как-то неуверенно посмотрел на хозяина и опустился на край скамейки рядом с пожилым мужчиной. Потом, оглянувшись, вытащил из кармана деньги и показал на бананы. Старый Ты Гать молча отломил от грозди несколько штук и подал солдату, а один из посетителей подвинулся, освобождая ему место. Японец улыбался, стараясь расположить соседей — пожилого мужчину и женщину, но те упорно молчали.

— Аннан!.. Аннан!.. — произнес солдат, улыбаясь и показывая на Ты Гатя и его посетителей.

— Говорит, что мы аннамиты, — пояснил пожилой мужчина.

Солдат постучал себя по груди и произнес:

— Чосон! Чосон!

— Что он говорит? — заинтересовался Ты Гать.

— Не пойму.

Солдату, видно, очень хотелось, чтобы его поняли, и он тыкал в грудь то кого-нибудь из посетителей, то хозяина, то стучал себя по груди, продолжая твердить:

— Аннан! Аннан! Чосон! Чосон!

Видя, что и хозяин, и остальные продолжают молчать, он погрустнел. Потом вдруг подошел к очагу, взял уголь и написал два иероглифа.

— Что он написал?

— Я плохо знаю иероглифы. Дайте-ка посмотрю…

Мужчина подошел поближе и, наморщив лоб, стал разбирать угольные черточки.

— А! Корея!.. Значит, он кореец!

Солдат увидел, что его наконец поняли, снова ударил себя в грудь и повторил:

— Чосон! Чосон!

Мужчина закивал, показал на солдата и на себя.

— Чосон! Вьетнам!

— А где находится эта Корея?

— Корея — это страна, которую у нас называют Каоли. Там сейчас хозяйничают японцы, так же как у нас французы.

Старый Ты Гать разглядывал солдата, лицо у него было еще по-детски пухлое. Да, он действительно чем-то отличался от всей остальной солдатни!

— Наверное, его забрали в солдаты так же, как французы берут наших в свою армию.

— Скорее всего!

Лицо старика подобрело. Он зачерпнул свежезаваренного чаю, налил полную пиалу, отломил еще несколько бананов и пододвинул все это корейцу:

— Ешь! Пей чай!

Солдат радостно заулыбался?

— Аригато!

На этом «беседа» закончилась, так как солдат услышал донесшийся из харчевни голос своего сержанта. Он торопливо поднялся, пробормотал что-то, но Ты Гать из всего этого понял одно только слово — «зото».

— Да, да, зото! Вот, бери еще бананы, поешь там, у себя. Бери, я дарю!

В глазах старого Гатя этот корейский паренек был таким юным и таким еще глупым. Он стоял перед стариком, держа в руках бананы, от улыбки глаза совсем превратились в щелки.

— Аригато! Аригато!

С того дня Ты Гать не раз вспоминал молоденького корейского солдата. Наверное, у него дома остались родители, братья, сестры… А парнишку погнали служить в японской армии, за тридевять земель от родины. Скучает, даже поговорить не с кем. Все принимают его за японца — ведь он в японской военной форме — и если не ненавидят, то уж, конечно, сторонятся! Ты Гать не знал, где находится эта Корея. Слышал он как-то, что там, в Каоли, растет ценный корень женьшень. В Ханое и Хайфоне время от времени появлялись какие-то мужчины, одетые в европейское платье, при галстуках, в шляпах, с большими портфелями в руках, они ходили по домам, предлагая корейский женьшень. Только кто его разберет, корейский он или еще какой. А у этого парнишки-корейца очень доброе лицо и какое-то грустное. Он, пожалуй, покрупнее наших, а верхние веки только чуть-чуть припухлые, почти как у вьетнамцев. Он, наверное, хотел поговорить с ними, да руками много не скажешь. Вот если бы Ты Гать знал иероглифы, тогда можно было бы понять друг друга, но старик знал только, что одна горизонтальная черточка означает цифру «один», две черточки — это «два», три черточки — «три». На этом его познания кончались…

Дождь лил не переставая. Каждый вечер в станционном поселке появлялись японские солдаты, и всякий раз Ты Гать поджидал своего молоденького корейца. Но тот не показывался.

Наконец небо прояснилось, наступили ясные солнечные дни. Заканчивался год по европейскому календарю, приближались рождественские праздники. Ты Гать привык, что ежегодно в это время поезда шли переполненные — служащие и учащиеся ехали на рождество отдыхать к себе в деревню, повидаться с родными. В этом же году дневных пассажирских поездов не было, только в шесть часов утра и в шесть вечера проходили автодрезины, но они не останавливались у моста Лыонг. Теперь по дороге из Ханоя в Хайфон ездили на повозках, запряженных лошадьми, и на велосипедах либо дожидались автобуса, который стоял на полустанке не более десяти-пятнадцати минут.

Как только небо прояснилось, все снова в тревоге стали ждать налетов. И действительно, не прошло и дня, как показались американские самолеты. Это было звено — пять машин, но на этот раз они прилетели с самого утра. По гулу сразу можно было определить, что летят они очень низко, над самой землей. Вот тогда-то жители окрестных сел впервые услышали стрельбу зенитных пулеметов. Оглушительными очередями трещали они вокруг моста, а в небе с жутким воем носились самолеты. Старики и дети, оставшиеся в поселке, спрятались в бамбуковых зарослях на берегу и сидели там замирая от страха. Взрослые же, которых налет американцев застал в поле, припали к земле и с тревогой глядели вверх. Видно, самолеты оказались слабее зениток, они развернулись и исчезли вдали. Но когда все уже вздохнули с облегчением, они снова вынырнули откуда-то. Теперь бомбардировщики шли на большой высоте и кружили в небе, точно стая щук. Загрохотали зенитные орудия. От их стрельбы дрожала земля. В небе глухо рвались снаряды, повисли клубы черного дыма. Самолеты круто разворачивались и маневрировали среди разрывов. Грохот зениток смешался с треском пулеметов и воем бомбардировщиков. Один за другим они пикировали с высоты и снова взмывали в небо. И только один остался кружить высоко под облаками. Рвались бомбы, коричневый дым полосами стелился вдоль берега, заволакивая все вокруг. Из прибрежных кустов с шумом вылетели птицы.

После этого воздушного сражения многие семьи, жившие в районе моста и дамбы, поспешили убраться подальше от бомбежек — в другие деревни, к друзьям и знакомым. Но некоторые все-таки не решались бросить дом на произвол судьбы и наведывались в поселок перед рассветом или в сумерки. Несколько дней было тихо, жители один за другим начали возвращаться в поселок. И тут неожиданно для всех американцы налетели снова.

Был полдень. Еще не слыша ничего, Ты Гать увидел вдруг, как из домов на улицу высыпали люди. Только он собрался пойти узнать, в чем дело, как вбежал Ка, схватил его за руку и потащил к выходу:

— Ой, дедушка, опять самолеты!

— Где?

— Вон, вон! Целая туча! Бежим скорее, дедушка!..

Вытащив старика из хижины, мальчишка бросился бежать по тропинке через рисовое поле. Только теперь услышал Ты Гать далекий тяжелый гул. Народ из поселка кинулся врассыпную. Раздумывать было некогда, и Ты Гать молча бежал следом за мальчишкой. Они миновали несколько рисовых полей и только тогда плюхнулись на землю между могильными холмиками. Сегодня самолетов было так много, что их даже пересчитать было невозможно, Ты Гать видел только, как они летели тучей, одни высоко, другие пониже — маленькие и большие. Вновь забили орудия. Голубое прозрачное небо мгновенно усеяли грязные пятна разрывов, которые множились прямо на глазах. Вскоре и небо и земля скрылись в густой пелене дыма. В этой мгле самолеты носились, как ястребы, то падая камнем вниз, то снова взмывая в небо. Ка время от времени выглядывал из-за кирпичного надгробия и звонким голосом комментировал события. Но каждый раз, когда над ними проносился самолет, он бросался на землю и лежал неподвижно, ничком, втянув голову в плечи.

— Уй! Они сбросили бомбу прямо на японцев! Уй, сколько бомб попало в речку! Смотрите, дедушка, американский самолет горит! Глядите, они мост взорвали!

И сам мост, и подходы к нему были скрыты в таком густом дыму, что старый Ты Гать ничего уже не разбирал. Он видел только, как в этих черных клубах сверкали багровые вспышки, после которых каждый раз содрогалась земля. Один из взрывов на отмели был таким сильным, что ему показалось, будто весь лагерь взлетел на воздух. В голове старика молнией пронеслась мысль о корейце. Вряд ли он уцелеет после такой бомбардировки!

Ка продолжал возбужденно кричать, но его звонкий голос едва доносился до Ты Гатя, заглушаемый грохотом разрывов.

— Ой, на том берегу пожар! Да еще какой! Это деревня Мо горит!

Вдруг мальчик бросился к старику и прижался к нему всем телом. В то же мгновение над их головами пронеслась зловещая черная тень. Как только она исчезла, Ка, не выпуская руки деда, поднял голову и посмотрел вслед самолету.

— Он стреляет! Смотри, дедушка, он поджег наш поселок!

Ты Гать увидел, как самолет огненными трассами поливает крытые соломой дома. Сначала в одном конце улицы, потом в центре вспыхнули и заплясали острые языки пламени. Они жадно растекались вдоль улицы, охватывая все новые и новые дома. И вдруг пламя свирепо вспыхнуло и, слившись в один огромный костер, завыло и заплясало, как рассвирепевший дьявол. Оно пожирало на своем пути все: дома, кустарники, деревья. Люди, спрятавшиеся на кладбище, выскочили из своих укрытий и молча смотрели на этот чудовищный костер, потом, позабыв об опасности и не обращая больше внимания на самолеты, которые по-прежнему выли над головой, на грохот зениток и взрывы бомб, бросились тушить свои дома и спасать имущество. Старый Ты Гать тоже было вскочил, но Ка повис у него на руке:

— Не надо, дедушка, не надо! Самолеты же еще бомбят!

Старик застыл на месте, глядя, как разгорается пламя пожара в их поселке и в деревнях на противоположном берегу Лыонга. Дым поредел, и стал виден железнодорожный мост, одна половина железных ферм завалилась, уткнувшись в дно реки, вторая торчала в воздухе, смятая и искореженная.

— Дом моей хозяйки сгорел. Дотла сгорел, дедушка!

18

От поселка остались одни головешки. Но чайная Ты Гатя, стоявшая в стороне, не пострадала от огня, только крышу изрешетили осколки. Мост выбыл из строя, пешеходы и велосипедисты вынуждены были делать более километра до новой переправы, а машины и повозки приходилось перевозить на пароме. Поезда шли только ночью, и пассажиры, доехав до разбитого моста, делали пересадку на другой поезд.

Полустанок у моста Лыонг стал, таким образом, гораздо оживленнее, чем прежде, правда, народ появлялся здесь только по ночам. Когда прибывал поезд из Хайфона, пассажиры выходили из него, спускались под мост и на лодках переправлялись на другой берег, где их ждал поезд, идущий в Ханой. И наоборот, когда приходил поезд из Ханоя, тысячи пассажиров, переправившись на этот берег, бежали к полустанку и с боем занимали места в хайфонском поезде.

Не прошло и недели после пожара, а недалеко от пепелища на месте старого поселка уже выросли времянки со стенами, плетенными из расщепленного бамбука. Как только наступал вечер, в окнах харчевен, чайных, в лавках, торгующих всякой снедью для пассажиров, загорались тусклые огни керосиновых ламп. Все население бывшего станционного поселка теперь кормилось за счет обслуживания пассажиров. Днем район возле моста представлял собой печальную картину: воронки от бомб, груды обломков, кучи земли преграждали подходы к мосту. Но когда начинало смеркаться, здесь появлялись люди и берег оживал — отовсюду съезжались всевозможные лодки: и маленькие, и большие, и дощаники, и плетенки, как снятые подрядчиками, так и принадлежавшие местным жителям. Эти суденышки останавливались недалеко от моста, здесь их закрепляли за всаженный в дно шест, и, уткнувшись в песчаную отмель, они поджидали пассажиров. А вдоль железнодорожной линии, ближе к головному вагону, наготове сидело больше полусотни человек, поджидавших восьмичасовой вечерний поезд из Хайзыонга. Это были те, кто в результате последнего налета лишился крова, или подростки из окрестных сел. Как только поезд замедлял ход и останавливался у моста, они гурьбой бросались к вагонам, хватали из рук пассажиров чемоданы, плетенки, громоздкие корзины и тащили их вниз, к воде. Над отмелью, освещенной факелами, карманными фонариками, разносились крики, смех, брань. Возле лодок возня и суета становились еще сильнее. Лодочники чуть ли не дрались за каждого пассажира. Примерно через час шум стихал. Возле моста оставались лишь железнодорожные рабочие, которые таскали тяжелые тюки к большим лодкам. Весь шум, гам, огни перемещались на противоположный берег. А носильщики и лодочники устраивались на отмели, курили и переговаривались, дожидаясь поезда с другой стороны.

Ка весь день теперь проводил в хижине у Ты Гатя, а как только наступал вечер, спешил к мосту с ватагой таких же, как он, оборванцев. Всю ночь они таскали чемоданы и корзины пассажиров и зарабатывали за ночь по нескольку хао. Проводив очередной поезд, Ка коротал время, греясь у костра рядом с лодочниками, а иногда спал тут же, прямо на песке. Дождавшись рассвета, он брел к старику Ты Гатю, валился на кучу соломы и засыпал мертвым сном.

С каждым днем заметно холодало. Дожди лили не переставая. В это утро старик Ты Гать сидел у очага, варил рис, а рядом на соломе лежал Ка. С того дня, как мальчишка перешел жить к Ты Гатю, старику стало казаться, что его хижина преобразилась. Он, конечно, ничего не говорил ему, но, случись Ка уйти от него, старик, наверно, зачах бы с тоски! Видно, небу было угодно, чтобы Ка переселился к нему и у старого Ты Гатя словно бы появился сын! Ты Гать хорошо знал семью мальчика и жалел его, старался, чтобы Ка хотя бы ел досыта. Уж больно он был добрый, послушный паренек и так трогательно заботился о своей семье! Всю свою ночную выручку мальчик отдавал на сохранение старику, чтобы под Новый год вручить своим. Сейчас он крепко, спал. Голова была еще мокрая от ночного дождя, худые ноги, торчавшие из соломы, были облеплены грязью. Несчастный мальчишка!

Рис сварился. Старик снял его с тагана и поставил рядом с очагом, а на огонь поставил разогреть креветки.

— Вставай, Ка!..

Мальчик вскочил, протер сонные глаза и потянулся.

— Иди умойся, чтобы сон скорей прошел, и садись есть.

— Ой, дедушка, сейчас я во сне видел, что меня японский самолет догонял! Такой страшный сон!

Они сели за стол. Старик ел мало, все больше слушал, что ему рассказывает Ка. Вдруг Ка сунул руку за спину, достал кошелку и вынул оттуда что-то продолговатое, круглое и блестящее.

— Смотри-ка, дедушка!

— Что это? Гильза?

— У меня есть и целый патрон!

— У японцев стащил? Смотри, Ка, поймают — голову оторвут!

— Пусть сначала поймают!

Мальчик довольно рассмеялся, лукаво блестя глазами. После завтрака Ка собрал посуду, сходил на речку, вымыл ее и принес два ведра воды.

Посреди поселка, посигналив, остановился автобус из Хайфона. Из него с трудом выбрались женщина с ребенком на руках, а за нею парнишка в синих городских брюках и брезентовых туфлях, судя по всему, ее брат. В руках у него была плетеная кошелка. Автобус затарахтел и укатил.

— Зайдем, напоим Чунга и спросим дорогу, — сказала женщина, увидев чайную Ты Гатя. Они вошли. Старик, едва завидев их, разлил чай по чашкам и пригласил к столу. Женщина и паренек, как показалось Ты Гатю, были нездешние, во всяком случае, он никогда прежде их здесь не видел.

Паренек, чтобы быстрее остудить чай, начал переливать его из одной чашки в другую, а потом стал поить ребенка.

— Съешь банан, или ты пряник хочешь?

Малыш выпил чай, взобрался на скамейку и повис на шее у матери.

— Опять ты пристаешь к маме, — ласково выговаривал ему парнишка. — Иди-ка лучше сюда, съешь банан. Сейчас мы пойдем дальше, и тебе нужно идти своими ножками, ты уже большой, стыдно сидеть на руках у мамы!

— М-м-м! — Малыш покачал головой. — У мамы вон какие большие ноги, они ходят быстро. А лучше ты посади меня к себе на спину.

Женщина рассмеялась:

— Ну и хитрый же ты, Чунг! Не давай ему за это, Сон, больше пряников.

— Сколько ему? — спросил улыбаясь Ты Гать.

— Скоро четыре, дедушка, — ответила женщина. — Не скажете ли вы нам, как пройти в село Тям?

— Идите прямо по дамбе, а как кончатся сады, тут и будет село Тям. А вы к кому?

— К тетушке Май.

— К тетушке Май? Кем же вы им приходитесь?

Женщина замялась:

— Родственница…

— Разве вы не знаете, что тетушка Май умерла.

— Умерла? Когда?

— Еще в позапрошлом году. Теперь у них почти никого не осталось!

Женщина стояла в растерянности. Ты Гать пришел ей на помощь:

— А вы спросите тетушку Бэй, это сестра Май, они теперь живут вдвоем с внучкой. Вам любой покажет их дом.

Малыш уже взобрался на спину к парнишке и торопил:

— Ну, вези меня скорей, Сон! Пошли, мама!

— Пошли, пошли!

Парень первым поднялся со скамейки и вышел из чайной. Ты Гать долго, прищурясь, смотрел им вслед. Странно, кто же все-таки эта женщина? Говорит, родственница, а ни дороги толком не знает, ни того, что делается у родных…

19

На дамбе ветер валил с ног. Придерживая рукою нон на голове, а другой прижимая к себе плетеную кошелку, Ан торопливо шагала за братом, который тащил на спине маленького Чунга. Малыш без умолку лепетал о чем-то, а если Сон пускался вприпрыжку, Чунг заливался громким смехом.

В небе собирались тучи, река торопливо катила мутные белесые воды, мелкие неспокойные волны ходили по ней. Тревожно шумели и раскачивались деревья под порывами северного ветра.

Итак, Ан увидела наконец те края, где родился ее Кхак! Видишь, родной, сегодня мы с сыном приехали навестить твой дом. Ан с волнением смотрела на незнакомую реку, с этого момента она станет родной и близкой не только для нее, но и для сына.

Ан вспомнила тот предновогодний день в Ханое, когда ей так и не удалось добиться свидания с любимым в тюрьме, она вспомнила, как возвращалась в Хайфон, как проезжала через мост, как вдруг поняла в тот момент, что станет матерью. Поезд долго стоял на этом полустанке, и она смотрела, как рыбаки на озере по другую сторону от железной дороги вытаскивали из воды сеть… Она и не подозревала, что именно в тот день не стало ее любимого!

Неужели и вправду его нет? Все эти годы она была уверена, что Кхака куда-то сослали, что наступит день, и он вернется. Так она думала до самого последнего времени. Потом приехала Лен и сказала, что Кхака нет в живых. Что с ней тогда было! Но еще хуже стало Ан, когда Лен уехала и она осталась одна. Ей казалось, что вся жизнь ее распалась на куски, которые теперь уже ничто не в силах склеить. Не будь тогда с ней Чунга, она бы не выжила… И все-таки Ан продолжала цепляться за какую-то нелепую надежду. Она не хотела верить тому, что рассказала ей Лен, хотя та утверждала, что ее муж был в тюрьме вместе с Кхаком. Кто знает, думала она, может быть, он все-таки жив, может быть, решили нарочно распустить слух о его смерти, чтобы ему легче было скрываться и работать? Чего только не придумывала она тогда! Но часто, лежа ночью рядом с сыном, она вдруг отчетливо понимала, что Кхака действительно нет в живых, и тогда в голове у нее мутилось, все вокруг покрывалось черной пеленой. Сколько месяцев прожила она в таком состоянии, когда казалось, что из нее вынули душу, когда она переставала понимать, для чего она живет, для чего ест, ходит на работу… И только когда она обнимала сына, кормила его, купала, лечила, учила говорить, она ощущала в себе желание и потребность жить… И вот однажды, взглянув на Сона и Чунга, которые играли подле нее, а она сидела и шила, Ан вдруг подумала: нужно во что бы то ни стало разыскать семью Кхака, свозить туда сына…

Сейчас у нее уже не оставалось никаких сомнений в том, что Кхак погиб. Однажды ночью она услышала осторожный стук в дверь. Так обычно стучалась ее сестра Гай. Ан вздрогнула: ведь сестра была арестована четыре года назад! Но стук повторился — три осторожных удара. Гай! Ан вскочила с кровати, подбежала к двери и действительно услыхала голос сестры. Трясущимися руками она открыла засов и впустила Гай. Когда Ан зажгла лампу и взглянула на сестру, она подумала, что видит кошмарный сон: такая Гай была худая и страшная! А когда она сняла платок, оказалось, что ее еще и обрили наголо.

Они улеглись вдвоем на топчане и Гай рассказала, как сбежала из лагеря, как погиб в тюрьме Кхак, от нее же Ан впервые узнала и подробности о его семье…

Сон остановился, поджидая сестру.

— Кажется, пришли. Слезай, Чунг, подожди здесь с мамой, а я зайду в тот дом и разузнаю дорогу.

Ан взяла сына за руку и присела на обочину. Ну до чего же Чунг становится похож на отца! «Сынок, понимаешь, сейчас мы придем в дом отца!» Наверное, вот по этим тропинкам он мальчишкой бегал в школу… Но малыш ничего не ведал о ее переживаниях, он обнял мать за шею и прижался к ней. Потом, увидев, что Сон возвращается, бросился ему навстречу.

Ан и Сон, затаив дыхание, шли по тропинке среди банановых деревьев к дому.

Дом Кхака! Деревянный, погруженный в тишину дом с закрытыми ставнями казался нежилым. Старая, почерневшая от времени крыша пряталась среди ветвей старого няна. Двор был чисто подметен. Ан остановилась. В тишине отчетливо слышался стук дроздов где-то в ветвях няна и писк утят у пруда. Дверь в кухню была распахнута настежь, и там виднелись лейка у стены, несколько корзин и плетенок на земляном полу, а на кирпиче, рядом с остывшим таганком, стояла лампа с разбитым стеклом. Кхак, родной, вот мы и пришли…

Ан поднялась на приступок дома и села там, опершись спиной о столб. Она медленно сняла нон, и тут слезы сами собой брызнули из глаз.

Из сада во двор вбежала собака и залаяла на чужих. Подхватив Чунга на руки, Сон ласково позвал собаку. Пес тявкнул еще несколько раз, успокоился и лег, положив морду на лапы, будто ему и в самом деле не было до них никакого дела. «Кто там?» — раздался в соседнем дворе женский голос. «Мы к тетушке Бэй!» — крикнул Сон. «Сейчас приду».

Ан увидела, как в конце сада в проломе изгороди показалась женщина, она направлялась мимо грядок прямо к ним. Тетушка Бэй, не переставая жевать бетель, вошла во двор и с недоумением посмотрела на незнакомых людей.

— Извините, тетушка, вас зовут Бэй?

— Да.

— А это дом Кхака?

— Да, я его тетя. А вы откуда? По какому делу? — осведомилась тетушка, с некоторым недоверием разглядывая всех троих. Однако, увидев доброе лицо незнакомки и славного малыша, она успокоилась. — Проходите в дом!

Ан молча последовала за ней в дом, объятый странной тишиной. Сон вел за руку притихшего Чунга — малышу передалось волнение взрослых.

Бэй открыла не только главные, но и боковые двери, чтобы было светлее. Ан робко остановилась возле темной лоснящейся скамьи.

— Садитесь, выпейте чаю с дороги. Вы были знакомы с Кхаком? Это, должно быть, ваш братишка, а малыш, наверное, сынок!

— Да… — тихо ответила Ан и опустилась на скамью.

Сон прошел в угол комнаты и стал рассматривать фотографии в рамках, висевшие на стене. Вдруг он обернулся и взволнованно позвал сестру:

— Иди сюда. Смотри, это Кхак!

Ан вскочила и подошла к брату. Карточка была старая, бумага уже начала желтеть. Кхак был снят совсем молодым, лет двадцати, не больше. Лицо освещала обычная добрая улыбка, непокорная прядка упала на лоб, глаза весело прищурены. Под белой рубашкой угадывалось крепкое, мускулистое тело. Сколько лет должно было пройти, чтобы она снова смогла увидеть знакомый образ. Глаза Ан наполнились слезами, черты Кхака расплылись. Ан разрыдалась.

Тетушка Бэй переполошилась:

— Что с вами?

Чунг, которого оставили одного на скамье, увидел, что мать плачет, и в испуге стал сползать на землю. Тетушка внимательно посмотрела на мальчугана, и тут только ее осенило. Ну конечно! Те же брови, те же глаза, рот!.. Неужели…

Ан и ее брат вернулись к столу. Взяв Чунга на руки, Ан села на скамью и прижала сынишку к себе. Слезы безудержно лились у нее по лицу.

— Скажите, кем вы приходитесь Кхаку? — не выдержала Бэй.

Ан закрыла лицо руками.

— Жена, — ответил вместо нее Сон. — Тогда, когда Кхака арестовали, мы еще не знали, откуда он родом. Только недавно нам рассказали о вас, вот мы и решили все вместе поехать на его родину, отыскать его семью, породниться по-настоящему.

— О небо! Так значит, у Кхака есть еще и сын, а у Тху есть брат? О сестра, сестра, почему не дожила ты до этого дня, сейчас ты смогла бы обнять дочь и внука! — воскликнула тетушка Бэй. — Выходит, ты мне племянница?

Глаза старой Бэй покраснели и наполнились слезами.

— Доченька, милая, от всей нашей семьи только и остались я да внучка!

И вдруг она всплеснула руками:

— Что же это я, надо же Тху позвать!

Она засуетилась, выбежала в сад:

— Тху, где ты?

— Зде-е-есь! — донеслось откуда-то сверху.

— Я тебе дам «здесь», опять на дерево залезла. Иди сюда скорей, я тебе что-то скажу.

— Бегу!

Тетушка Бэй вернулась в дом. Она не сводила глаз с малыша.

— Тху — дочка Кхака от первой жены. Но до чего же дети похожи друг на друга! А ведь я до сих пор и имени твоего не знаю! Откуда ты родом? Где вы встретились с Кхаком? Чем братишка занимается?

Тетушка внимательно слушала Сона, который вместо сестры отвечал на ее расспросы, а сама все поглядывала во двор.

— Вот и Тху!

Ан обернулась и жадно разглядывала дочь Кхака, пока та шла через сад. Пес кинулся в ноги своей хозяйке и радостно завилял хвостом. Тху поднялась в дом. При виде незнакомых людей девочка застыла на пороге, удивленно тараща блестящие черные глаза. Длинные волосы рассыпались у нее по спине, на лбу блестели бисеринки пота. Ан не могла оторвать взгляда от этого лица. Тетушка Бэй была права. Лицо у девочки было более округлое, кожа светлее, нос и рот мельче, чем у Чунга, и все же дети очень походили друг на друга. И чем больше она смотрела на них, тем сильнее казалось ей это сходство. Черты отца как бы проступали на лицах обоих детей.

— Опять ты где-то гоняла, вспотела вся! — ворчала тетушка Бэй. — Поздоровайся и проходи, познакомься со своим братом.

Девочка, ничего не понимая, переступила порог и встала за спиной у бабушки. Еле слышно пролепетав приветствие, она уставилась широко открытыми глазами на малыша, потом перевела взгляд на женщину.

Тетушка Бэй улыбнулась, вытащила ее из-за спины и поставила перед собой.

— Что застеснялась? Это твой брат.

Глаза Ан снова застлало слезами. Как ей хотелось обнять эту девочку, как хотелось, чтобы дочь Кхака считала ее своей матерью! Да, да, она будет ей настоящей матерью! Не бойся, дочка, подойди к брату, я буду любить тебя, как родную. Ан спустила Чунга на пол.

Впервые за долгое время под крышей этого дома за обедом снова зазвучали оживленные голоса. «Вот бы всегда так было! А то обедаем вдвоем: только я да внучка. Дом какой-то пустой!» — подумала тетушка Бэй.

После обеда Сон и Тху отправились на пруд мыть посуду, а потом Тху повела Сона и Чунга погулять по селу. Ан осталась дома, ей хотелось поговорить с тетушкой Бэй о Кхаке. Тетушка рассказала все, что знала о нем: каким он был в детстве, как женился, как его сослали, как он вернулся из ссылки и через год снова должен был бежать, чтобы продолжать свое дело. Старушка рассказала Ан и о его родителях, о сестре Кхака — Куен. Потом она провела Ан в комнату Кхака, показала его книги и записи. Тетушка Бэй разыскала несколько семейных фотографий, которые они в свое время посылали Кхаку в тюрьму на Пуло-Кондор.

Ан жадно ловила каждое слово, внимательно рассматривала каждую мелочь. До сих пор она очень мало знала о Кхаке. А теперь она словно увидела любимого в повседневной жизни. Временами ей чудилось, что все это происходит не с ней, что все это лишь сон. Сейчас, когда она узнала о нем больше, она еще сильнее полюбила Кхака, полюбила все, что было связано с ним, полюбила его родных. Очень хотелось ей повидать Куен… а еще — хоть ненадолго — остаться одной в этом доме, где все хранило воспоминания о Кхаке, казалось, здесь еще звучали его шаги, его смех… Она снова и снова входила в его комнату, смотрела на его постель, на вещи, к которым он прикасался, и ей хотелось тоже потрогать их…

К вечеру небо чуть-чуть прояснилось и сквозь редкие облака выглянуло солнце.

— Когда я узнала, — рассказывала Ан, — что у Кхака остались старая мать и девочка-сирота, я решила во что бы то ни стало отыскать их, взять к себе и заботиться о них до конца жизни. Ну а сейчас, когда я побывала в тех местах, где родился Кхак, посмотрела, как вы живете, я прошу только одного: разрешите мне или Сону навещать вас время от времени.

Тетушка Бэй внимательно выслушала Ан и тихонько вздохнула:

— Жаль, что Куен нет дома, хорошо было бы вам встретиться и все обсудить. А мое дело девочку растить да за домом присматривать… Вот что я хотела предложить тебе: может, мальчонку лучше здесь оставить, я бы заодно и за ним присмотрела. Ведь сейчас в Хайфоне ужас что делается! Все стараются детей в деревню отправить.

— Он еще слишком мал. Но на новогодние праздники обязательно приедем к вам погостить.

— Да-да, на Новый год обязательно к нам! Может быть, и Куен подъедет… А насчет моего предложения подумай серьезно. Если в Хайфоне станет очень опасно, не стесняйся, привози сюда Чунга. Ты же должна сберечь эту кровинку Кхака. Во всем нашем роду это теперь единственный мужчина. Вот уж истинно, никто не ведает путей всевышнего, думали, что с Кхаком угас род старого Мая, а оказалось — нет, остался все же продолжатель! Жаль сестру! До самой смерти она все сокрушалась, что у Кхака нет сына.

Ан заметила, как вытянулись тени во дворе, и заторопилась.

— Нам пора идти, а то поздно будет. Хорошо еще, если у моста застанем автобус, а то придется на восьмичасовом поезде добираться.

— А я думала, вы погостите у нас!

— Мне же завтра на работу, да и Сону тоже. Мы только в воскресенье свободны. Да, вот еще что… не могли бы вы дать мне эти фотографии, я бы отдала переснять и увеличить их в Хайфоне для себя и для вас, а то они уж пожелтели, еще немного — и совсем выцветут.

— Это можно. Куда же наши ребята запропастились? Посиди, я пойду разыщу их.

Пришло время прощаться. Больше всех, пожалуй, переживали дети. Сколько лет мечтала Тху о малыше, с которым она могла бы нянчиться. У всех ее друзей и подруг есть братишки и сестренки, только она была совсем одна. И даже тогда, когда была еще жива родная бабушка и Куен не уезжала из дома, она, Тху, все равно была одна — самая маленькая в семье. Ей, чтобы поиграть с малышами, приходилось идти к соседям. Но это были не ее братья и сестры, и стоит ей рассориться с подругой, как та обязательно скажет: «Нечего с моим братом играть, надо было своего завести!» И вдруг оказалось, что у нее и в самом деле есть брат! Как она была счастлива! Когда бабушка сказала: «Знакомься с братом», она сначала ничего не поняла, но все равно обрадовалась — Чунг ей очень понравился, он был такой славный! А когда Сон рассказал ей по дороге, что Чунг действительно ее родной брат, только матери у них разные, Тху обрадовалась еще больше. Она всюду водила братика за руку, катала на спине, сплела для него бабочку из листьев бамбука и чего-чего только не придумывала, чтобы развлечь малыша. Чунг был тоже в восторге от сестры, и к вечеру они окончательно подружились. А сейчас братика увозили в далекий Хайфон, и Тху так расстроилась, что едва не плакала. Она молча смотрела на их сборы, в глазах у нее затаилась недетская грусть. Глядя в эти глаза, Ан догадывалась, сколько горя и страданий пришлось пережить родным Кхака, и еще больше жалела девочку.

— Ничего, Тху, через неделю-две я снова привезу Чунга, и тогда вы с ним наиграетесь.

Девочка подняла на нее свои черные глаза. Нежелание расставаться с Чунгом было, видимо, настолько сильным, что она преодолела робость и вежливо попросила:

— А вы не могли бы оставить его пока здесь, в следующий раз приедете и заберете…

Тетушка Бэй рассмеялась:

— Детские уста часто говорят истину!

Ан обняла Тху, прижала девочку к груди:

— Под Новый год я приеду к вам и привезу тебе Чунга на несколько дней. А сейчас нам надо возвращаться в Хайфон. Чунг ведь еще совсем маленький, он не может без мамы.

Тетушка Бэй и Тху проводили дорогих гостей до самой дамбы. И долго еще потом, оборачиваясь, Ан видела, как старушка и девочка стояли и смотрели им вслед. Сон спросил у Чунга:

— Ты будешь помнить свою сестренку Тху?

Несмотря на волнения недавней встречи, Ан ощущала необычайное умиротворение и покой, покоем дышала сейчас и река, мимо которой они шли. Какая хорошая девочка! У Ан было предчувствие, что рано или поздно Тху будет жить с ними.

20

Поезд прибыл в Хайфон около полуночи. Пассажиров было много, вагон трясло, свет не зажигали, и они ехали в темноте. На каждой станции пассажиры выходили и входили, с трудом пробираясь по вагону, расталкивая соседей, наступая впотьмах на чьи-то ноги — крик стоял такой, точно быка кололи. Но Чунг мирно спал на руках у матери. Сон тоже утомился и заснул, одна Ан бодрствовала. Перед глазами у нее все еще стояли дом и сад Кхака, она мечтала о том, как Тху в конце концов перейдет жить к ней. Время от времени, словно чтобы убедиться, что это все не сон, она протягивала руку к кошелке и нащупывала фотографии.

Ночной Хайфон был совершенно безлюден. В тумане, окутавшем улицы, синий свет уличных фонарей казался призрачным, а дома и деревья — мертвыми. С вокзала они шли пешком мимо наглухо закрытых домов, вдоль пустынных улиц, по которым лишь изредка проезжала одинокая ручная повозка. Впечатление безжизненности, смерти усилилось, когда они проходили кварталы, пострадавшие от бомбардировок. Невольно Ан прижала к себе Чунга, который продолжал крепко спать, уткнувшись в плечо матери и обняв ее за шею. Развалины домов, груды битого кирпича, полуразрушенные стены выступали из ночной тьмы… Ан с тревогой думала о будущем.

В Хайфоне сейчас проживешь день, и слава богу! Говорят, хайфонцы перенесли столько бомбежек, что уже привыкли к ним, даже бояться перестали. Но разве можно к этому привыкнуть?! Просто за всеми заботами о хлебе насущном, о заработке волей-неволей приходится закрывать глаза на опасность, все сейчас живут, словно забыв о том, что над головою витает смерть. Да и куда денешься? Это зажиточные люди, которые откладывали себе на черный день, могли уехать куда им вздумается. А такие, как Ан и Сон? На что они стали бы жить в деревне? В тот год, когда начались бомбардировки, Ан отправила Чунга с Соном к себе в деревню, в Тхюингуен, но они не прожили там и месяца, пришлось привезти их обратно. В городе хоть можно получить по карточкам несколько килограммов риса в месяц, правда подпорченного, но все же съедобного. Месячного жалованья Ан, если покупать рис на рынке, едва хватило бы килограммов на десять. А откуда же тогда взять денег на ребенка, на лекарства, на одежду, мыло, керосин? Сейчас все приходилось покупать на рынке, по бешеным ценам. И только рабочие руки с каждым днем становились все дешевле, а найти работу становилось все труднее, никто не знал, что ожидает его завтра.

Ан и Сон молча шагали по улицам. Скоро их переулок. На узенькой улочке под навесом крыш прямо на земле спали люди, скорчившись от холода, завернувшись в мешковину и циновки. Последнее время на улицах и рынках, несмотря на холода, ночью можно было увидеть все больше и больше спящих людей. Участковые перестали обращать на них внимание, да и куда они их денут, даже если и заберут…

В Хайфоне и следа не осталось от прежней разгульной жизни: от ярких электрических огней, от автомобилей, разодетых девиц и ресторанов. Теперь город жил в постоянной тревоге, нищета, голод и холод давали о себе знать на каждом шагу. Причалы Сау Кхо были как бы легкими, которыми дышал город, но после того, как американцы потопили в русле морского канала огромное судно и отрезали путь к причалам, эти легкие перестали дышать. Цементный завод работал в одну десятую своей мощности, рабочих увольняли тысячами. Шелкопрядильная фабрика закрылась. Бедняки из переулка, где жила Ан, из соседнего поселка лодочников ели рис только раз в день — в обед, а утром перед работой пили рисовый отвар.

Ан еще повезло — она работала в мастерской «Золотые ножницы» на улице Ляком. Ее спасало то, что она была хорошая мастерица и держалась за свое ремесло. И все же за последние годы ей пришлось сменить не одно место. Был у нее однажды более или менее приличный хозяин, Тхай Лай, так он погиб при бомбежке. Во всех же других мастерских попадались либо скряги, либо подлецы, которые старались брать на работу молоденьких вдовых женщин с детьми и вовсю пользовались их затруднительным положением. Счастье еще, что теперь Сон стал подрабатывать, каждый месяц приносил донгов десять, а то и больше. Ан теперь работала не столько как швея, сколько как штопальщица. Даже в «Золотых ножницах» редко кто заказывал новый костюм или платье, чаще приносили чинить старые шерстяные вещи. И пожалуй, одна только Ан могла справиться с этой работой. Ей приходилось штопать костюмы, побитые молью, изъеденные тараканами, в дырах величиной с хао, и она заделывала их так, что почти невозможно было заметить штопку. Правда, зарабатывала она на этом не больше, чем в других мастерских: владельцы крупных мастерских стали заключать между собой настоящие союзы — так легче было выжимать соки из наемных рабочих, и чем тяжелее становилась жизнь, тем наглее действовали хозяева. Да еще прикрывались личиной добродетели! Ан терпела все это только ради Чунга. «Только ради тебя, милый мой песик!» — мысленно восклицала она, прижимая к груди спящего сына. А «песик» продолжал сладко спать, обхватив ручонками шею матери. И когда она, придя домой, стала перекладывать его на кровать, он даже не проснулся.

Утром Ан, как обычно, поднялась до рассвета и пошла в кухню сварить кашу для Чунга, а для них с Соном — батат. А потом нужно было еще сварить рис, чтобы взять с собой на обед. В переулке завывал ветер, шуршал листвой ободранных жалких бананов на берегу пруда. Ан возилась у очага и вдруг услышала голос, позвавший ее с улицы.

— Это вы, Тощая Хай? Подождите, я сию минуту!

Ан открыла калитку, и гостья сразу прошла к очагу.

— Ну и холод! Ой, да у вас вареный батат! Что это за сорт такой ароматный?

Ан знала, что Тощая Хай пришла попросить у нее несколько клубней батата для своей меньшой, Бан, которая была младше Чунга на два месяца.

— Вы идите, чтобы не опоздать в свою лапшевную, а я, как управлюсь, сама отнесу батат вашей девочке.

— Мне незачем ходить туда, там теперь и косточки не добудешь! Раньше все-таки можно было хоть что-нибудь схватить, да и то с дракой, с боем — как голодная стая собак, простите за грубость! А теперь и этого нет! Хозяин лапшевной запродал все кости забитой скотины какому-то перекупщику. Вчера я попробовала схватить лопатку — меня так огрели коромыслом, что чуть руку не сломали!

И Тощая Хай высунула из-под мешковины, в которую она закуталась от холода, тонкую, как тростинка, руку. В этом году она совсем сдала, отощала, истаскалась. И что за чертова баба — живет одна, а каждые год-два снова ходит с животом! А у нее уже шестеро! Ан не представляла себе, чем только они еще живы. Правда, последнее время Тощая Хай уже не стеснялась, побиралась у них в переулке. Многие даже предупреждали, что с ней надо быть осторожнее, она вроде стала на руку нечиста.

Вот и сейчас эта несчастная мать сидела перед таганком и не сводила глаз с котелка, в котором варился батат. Ноздри ее жадно раздувались, и Ан даже слышала, как от голода у нее урчало в животе.

Когда батат сварился, Ан взяла палочку и подцепила большой клубень.

— Ой, от такой бататины моя Бан с ума сойдет!

— Это вам. А для Бан я дам другую.

Женщина не заставила просить себя дважды, схватила горячий клубень, обжигаясь, разломила его и сунула в рот большой кусок. Она покатала его во рту и, не прожевав, жадно проглотила. Вдруг лицо ее побагровело, шея напряглась, она судорожно глотала, но злосчастный кусок застрял у нее в горле. Ан зачерпнула в чашку чаю, заваренного на листьях вай, и Тощая Хай, выпив несколько глотков, успокоилась. Она была так голодна, что ей было не до приличий, и все же она улыбнулась, пытаясь как-то сгладить неловкость:

— Пожадничала, откусила такой большой кусок, что чуть было не подавилась.

— Ешьте еще, не стесняйтесь, — сказала Ан, подавая ей новый клубень.

Заметив, что в котелке осталось совсем немного батата, Тощая Хай покачала головой:

— Тогда тебе не останется.

— Хватит. Ешьте. Это Сону, а вот эту отнесете Бан.

Второй клубень Тощая Хай тщательно очистила и стала есть не спеша, откусывая небольшими кусочками. Потом она съела еще один клубень и замолчала, уставившись остекленевшим взглядом в огонь.

— Сказать по правде, — она грустно улыбнулась, — я бы в одну минуту съела целый котелок. Но я никогда не сделаю этого. Как странно: когда ты голодна, перед глазами стоит какой-то желтый туман, а как поешь немного, сразу прояснится. И почему это, сотворив человека, бог сделал так, что ему обязательно надо есть, чтобы жить? Получается, что человеку живется хуже, чем скотине! Наедались бы травой, как было бы хорошо! Ты вот не знаешь, а я вижу, чем теперь питаются люди. Увидишь, на улице продают блинчики с мясом, — не польстись на дешевую цену: мясо-то крысиное!

Тощая Хай замолчала, продолжая смотреть в огонь остановившимся взглядом, точно от голода перед глазами у нее все еще стояла желтая пелена. И вдруг она вздрогнула и закрыла глаза.

— Позавчера вечером я страшно проголодалась, а за весь день удалось достать всего один хао, не знала, что и купить, чтобы накормить свою ораву. Ну и пошла к мусорной куче, что позади французского лагеря, ты знаешь. Вижу, паренек какой-то, видно из образованных, в возрасте вашего Сона, стоит копается в мусорной куче, нашел куски какой-то протухшей рыбы и корки заплесневелого хлеба. Долго он так копался, а потом и говорит: «Возьмите голову этой рыбы, она еще хорошая». Я взяла, чтобы не обидеть паренька, а как посмотрела на нее, меня чуть не стошнило. Я говорю ему: «Не ешь, рыба испорченная!» — а он покачал головой: «Нет, можно есть!» Собрал хворост, разжег огонь и стал обжаривать рыбу на прутике. Здорово, видно, был голоден, бедняга. Меня тоже от голода мутило, но я все-таки выбросила эту рыбью голову. Пришла домой и думаю: «Вот ведь, есть еще люди, которые едят то, чем даже я брезгую!» А вчера утром прихожу опять к мусорным кучам, смотрю, лежит тот паренек мертвый, весь раздулся, даже смотреть боязно. Я заметила только, что пальцы на ногах у него торчали, как раскрытый веер…

Тощая Хай устало прикрыла глаза:

— Пригрелась я здесь и вставать не хочется. Послушай, Ан, отчего это, когда ты голодна, то такое чувство, точно выпила, а глаза закроешь, и тут же всякие вкусные вещи видятся? Ну ладно, пойду, а то моя Бан все глазки выплачет. Ведь мои зверята, если не сумеют ребенка унять, не долго думая и отлупят.

Женщина посмотрела на Ан:

— Дай мне еще одну бататину… — Она протянула свою худую руку к котелку, взяла два клубня и, воровато сунув их к себе под мешковину, улыбнулась. — Эта Бан такая паршивка, знаешь, что вчера заявила мне? «Почему, мама, ты не отдашь меня той тете, которая продает жареных поросят? Пусть она будет моей мамой, у нее много мяса, а у тебя я всегда голодная!» Вот какие теперь дети!

С тех пор как бомбардировки усилились, в Хайфоне каждое утро можно было наблюдать странную картину: целые толпы бедняков из окраинных кварталов и пригородных поселков спешат на работу: в учреждения, в мастерские, на заводы, а из центра навстречу им тянется население торговых кварталов с детьми и женами, на велосипедах, рикшах — уходят в пригороды по дорогам на Тхиенлой, Самбо или к мосту Нием, спасаясь от бомбардировок. А потом город замирает, и редко кого увидишь днем на улице. Вечером снова встречаются два шумных торопливых людских потока. Потом, когда наступает темнота и зажигаются синие фонари, на улицах начинается торговля, кипит деловая жизнь. Около девяти часов вечера во всем городе гаснет освещение, кроме нескольких торговых улиц, где хозяева магазинов стараются протянуть еще часа два-три до закрытия. Большой портовый город стал похож на больного после потери крови, причем этот процесс обескровливания остановить было невозможно. По существу, благоденствовали сейчас только «купцы без лавок» — всякого рода посредники и маклеры. Их было полно всюду — от государственных канцелярий до невообразимых бедняцких трущоб. Как и везде, процветали торговля на черном рынке, спекуляция, скупка и перепродажа товара. Не брезгуя ничем, наживались и на чашке риса, и на куске мыла, и на пачке иголок. И Хайфон, в прошлом город-труженик, над которым всегда курился дым заводов и фабрик, город, привыкший к портовому шуму, стал прибежищем мелких и крупных хищников, которые отравляли его жизнь — отравляли спекуляцией, грабежом и обманом. Теперь огромный город производил мизерное количество цемента да изделия мелких ремесленников, этого, конечно, не хватало на несколько десятков тысяч населения, деньги постоянно переходили из одного кармана в другой — донги, хао и су, заработанные людьми труда, оседали в сейфах влиятельных чиновников, берущих огромные взятки, в карманах крупных коммерсантов, местных и иностранцев, французских и японских дельцов, хозяев экспортно-импортных компаний, занимавшихся перепродажей товаров местного производства.

Каждое утро из своих трущоб и пригородных поселков выходили и направлялись в город тысячи высохших от недоедания, бледных, изможденных людей в старой, залатанной одежде. Они шли, с трудом передвигая ноги, обутые в сандалии на деревянной подошве или продранные матерчатые тапочки, шли в город на работу либо в надежде найти работу, шли, несмотря на вой американских самолетов над головой, ежедневно сеявших смерть.

Сон доел свой батат и ушел на работу. Ан заперла шкаф, проверила, не осталось ли в доме чего-либо неубранного, что могли бы стащить, взяла на руки Чунга и, прихватив кошелку, в которой лежали деньги, карточки и кое-что из одежды, вышла из дому.

21

Хотя уже полмесяца не было налетов, двери мастерских и магазинов оставляли наполовину открытыми — на случай, если объявят тревогу. Рядом с «Золотыми ножницами» находился французский продуктовый магазин, один из самых больших в Хайфоне. Ан помнила, как в прежние времена его витрины круглый год ломились от консервных банок, груд свежего мяса и рыбы, овощей, фруктов, сладостей, сигарет, вин самых разнообразных марок. Но вот уже года три красовались одни только раскрашенные картонные окорока, выцветшие на солнце и покрытые серым слоем пыли. Да и в мастерской «Золотые ножницы» то же самое. Прежде в двух витринах, выходивших на тротуар, стояло больше десятка манекенов, задрапированных в бархат, шелка и шерсть, в качестве образцов рекламировались костюмы, сшитые в мастерской. Сейчас все материалы были убраны, в витрине вместо манекенов красовались раскрашенные деревянные макеты да несколько иллюстраций, вырезанных из французского журнала мод шестилетней давности.

Подойдя к мастерской, Ан взглянула на стенные часы: до начала работы оставалось десять минут. Ан спустила с рук Чунга и вошла в мастерскую. Хозяева завтракали. В ответ на приветствие Ан они только молча кивнули. Держа Чунга за руку, она прошла в рабочую комнату.

Заметив чинную благообразную физиономию хозяина, Ан улыбнулась. Сразу видно: тигрица рядом! Работницы прозвали хозяина Котом. Каждый раз при виде женщины он сладко жмурился и обычно приставал ко всем без разбора. Когда Ан в первый день пришла на работу, объявили воздушную тревогу, и хозяин предложил Ан спуститься в их убежище. Ан подумала тогда: кажется, хозяин неплохой человек — и уже хотела было бежать с ним вниз, но одна из работниц успела шепнуть ей: «Не вздумай идти с этим грязным старикашкой, лучше пойдем с нами под лестницу». С тех пор Ан держалась с хозяином настороженно, но он все равно находил повод прикоснуться к ней.

Не успела она сесть на свое место, как Кот уже стоял рядом с целым ворохом костюмов и платьев.

— Постарайся за сегодняшнее утро починить вот это. Ну как отдохнула в прошлое воскресенье? — Старик игриво прижмурил глаза и воровато протянул к ней руку, пытаясь погладить по щеке. Ан увернулась, и хозяин как ни в чем не бывало вернулся к себе.

«Вот кобель!» — со злостью подумала Ан, усаживая рядом с собой Чунга. Она принялась разбирать ворох платьев. Из соседней комнаты доносились голоса хозяев. Кот убеждал жену увезти детей на случай бомбежки, та возражала: в доме есть бомбоубежище, а возить детей каждый раз не так-то легко, да и лишние расходы ни к чему.

Вскоре собрались все работницы, в основном это были родственники или односельчане хозяев, исключение составляли только Ан и Сюен.

Чунг играл около матери, но потом ему наскучило сидеть на одном месте, он сполз на кафельный пол и стал катать в углу пустую катушку. Она закатывалась то под топчан, то под стол, то под машину, а малыш ползал за ней на четвереньках. Ан иногда оборачивалась к нему, делала какое-нибудь замечание и снова склонялась над работой, осторожно действуя тонюсенькой иглой, ушко которой рассмотреть можно было только в лупу.

Когда надоело играть с катушкой, Чунг подошел к двери и выглянул во двор. Рядом с водоемом няня стирала белье в большом деревянном корыте. Увидев малыша, она подозвала его к себе, отвела на кухню и угостила мандарином. Чунг повертелся немного во дворе, а затем увязался за няней на второй этаж. Ан бросила взгляд во двор и, убедившись, что малыш под присмотром, успокоилась.

А Чунг с трудом преодолел натертую до блеска лестницу, перешагнул порог комнаты и застыл, пораженный ее великолепием: огромные кресла, обитые цветной тканью, кровать с золочеными шарами, фарфоровые вазы высотой почти в человеческий рост. Странная эта обстановка немного пугала его, и он, ухватившись за полу нянечкиного платья, стоял, не смея двинуться дальше. Няня провела его в соседнюю комнату, где играли хозяйские дети.

Девочке было лет семь, мальчику — пять. Увидев няню, они радостно завопили: «А, наш автомобиль прибыл! Подъезжай сюда, мы тебя заведем!» Старая няня рассмеялась: «Вот тебе на! Мне же убираться надо, посмотрите, что в доме делается. Придет хозяйка, что я ей скажу?» — «Не нужно убираться, — отмахнулся мальчик, — давай лучше играть в автомобиль!» И они, хохоча, заставили ее встать на четвереньки, брат стал крутить ей ухо — «заводить мотор», а сестра уселась на спину. Старая женщина сделала несколько шагов и остановилась. «Ну, хватит, мне еще надо убрать гостиную. Поиграйте-ка лучше с этим мальчиком. Только смотрите, не обижайте его, он хороший!»

Няня ушла, а дети предложили Чунгу играть в «воздушную тревогу». Они принялись так похоже подражать вою сирены, что Чунг вытянул губы трубочкой и стал гудеть вместе с ними. Из комнаты выскочила перепуганная няня: «Вы что, с ума сошли? Сейчас мама поднимется, она вам задаст!» Брат с сестрой вначале надулись, но, решив, что расправа матери — дело нешуточное, испуганно замолчали.

«Как скучно, во что бы нам еще поиграть? — сказала девочка. — Давай мы будем гостями, а ты будешь сторожевая собака». И она стала уговаривать Чунга: «Становись на лапы и лай! Не можешь?» Чунг молча покачал, головой. «Вот смотри, делай вот так!» Девочка быстро поползла по полу на четвереньках и звонко залаяла. Чунг рассмеялся и тоже принялся бегать и лаять. Девочка ходила по комнате, изображая гостью, а Чунг носился за ней, не переставая лаять. «Чья это такая злая собака?» — закричала девочка. Ее братишка схватил линейку и больно шлепнул Чунга по заду. Чунг сел на пол и сказал, что больше играть не хочет. «Эй, собака, лай! Надо же лаять!» Но Чунгу не нравилась такая игра, он поднялся с четверенек и решил пойти к маме. «Почему ты не лаешь? Ты же собака!» — разозлился мальчик. Он подошел к Чунгу и стал пригибать его голову книзу, чтобы заставить встать на четвереньки. Малыш рассердился и оттолкнул сына хозяина так, что тот полетел на пол. «Ах ты разбойник! — закричал хозяйский сынок, вскакивая на ноги. — Как ты смеешь бить меня?» Он подлетел к Чунгу и влепил ему пощечину. Девочка залилась смехом. «Вот дерзкая собака, надо ее проучить!» Она схватила плетку и стегнула Чунга. Тот вдруг покраснел и, не издав ни звука, как тигренок бросился на сына хозяина, обхватил его голову и укусил в щеку.

Хозяйский сын завопил так, будто его резали, сестра заголосила тоже. Хозяйка испуганно крикнула снизу: «Что там случилось?» — и, сунув ноги в сандалии, бросилась вверх по лестнице. Ан выглянула во двор — ни няни, ни Чунга там не было. «Боже мой, неужели он что-нибудь натворил там у них наверху?» А сверху неслись крики хозяйки и няни: «Отпусти! Отпусти!» — и слышались звонкие шлепки. Ан бросила работу и побежала наверх. Войдя в комнату, она увидела, как хозяйка отрывает Чунга от своего драгоценного наследника. Тот вопил что было мочи, а на щеке у него красовались следы зубов. Чунг, хоть и получил несколько затрещин, молчал, покраснев от злости, и все порывался броситься на своего обидчика. Хозяйка дала ему еще пощечину. «Ах ты щенок! Что он тебе такого сделал, ты почему кусаешься?»

У Ан губы задрожали. Схватив Чунга на руки, она быстро спустилась вниз. Кот поджидал ее у лестницы и, улыбаясь, жмурился ей прямо в лицо:

— Ну к чему весь этот крик, это же дети! Не волнуйся, все уладится.

Он протянул к ней руку, как бы желая успокоить, но Ан оттолкнула его.

Вернувшись на свое место, она внимательно осмотрела Чунга. Спина у мальчика была красная, на щеке горели следы пальцев хозяйки. Ан задыхалась от злости, но все же молча взялась за иголку, пальцы у нее дрожали.

Казалось, все уже успокоились, но перед самым концом рабочего дня хозяйка вызвала Ан к себе в комнату. Догадываясь, что разговор будет не из приятных, Ан оставила Чунга внизу и попросила Сюен присмотреть за ним.

— Если хочешь работать здесь, — заявила хозяйка, смерив Ан с головы до ног, — тебе придется оставлять ребенка дома. Я последнее время часто отлучалась из дома, и вы тут без меня совсем распустились! Вы что же, решили, что здесь можно вести себя как вам заблагорассудится?

У Ан в груди все кипело, но она сдержалась.

— Видите ли, я привела сюда ребенка с разрешения вашего мужа. Мне не с кем его оставить, а закрыть в доме одного страшно — вдруг начнется налет…

— Ничего не знаю! Решайте сами. Хотите нянчиться с ребенком, сидите дома! Хм! Мне ведь все известно! Ну-ка подай сюда свою кошелку! Все вы воры и мошенники, а мой только ходит да жмурится. Стоит какой-нибудь из вас поглядеть, на него ласково, так хоть все из дома выноси у него под носом — ничего не заметит!

Ан вспыхнула от оскорбления. Обычно добрые, глаза ее сверкнули гневом:

— Вот что я скажу вам, матушка, вы не смеете так со мной разговаривать! Я сюда не за милостыней прихожу, а работать!

— Смотри-ка, она еще и язык распускает!

— Хватит! Сейчас же рассчитайте меня. Ноги моей больше здесь не будет!

Вот она и снова безработная. И это при том, что Ан хорошая мастерица — в таких везде есть нужда. Ладно, пожалуй, это и к лучшему. По крайней мере от приставаний Кота избавилась. Раньше, говорят, были профсоюзы, было кому пожаловаться, а теперь хозяин делает что хочет: захочет — оштрафует, захочет — прогонит, никому до этого дела нет.

Вечером за ужином Ан рассказала обо всем брату.

— А тебе как у врача? Он хорошо с тобой обращается?

— Да, он хороший человек! И знаешь, все время о тебе спрашивает.

Сон устроился на работу к частному врачу случайно. Когда Чунг заболел воспалением легких, Ан обратилась к врачу Тиепу. Она прибежала к нему, обливаясь слезами, боялась, как бы Чунг не умер. И как назло, в тот момент у нее было плохо с деньгами. Принимая от врача рецепт, она спросила, сколько может стоить это лекарство. Врач поднял голову, внимательно посмотрел на Ан сквозь очки и ответил: «Лекарство это редкое, в аптеке его по рецепту не достать, купить можно только на черном рынке, и стоит оно дорого. У меня его осталось немного, я сделаю укол вашему ребенку, а вы потом заплатите за все сразу». На следующий день он пришел на дом, снова осмотрел Чунга и сделал ему еще один укол. Потом посидел, поговорил немного с Ан и ушел. В конце месяца Ан собрала нужную сумму, съездила к себе в деревню, купила двух уток, и они с братом отнесли все это врачу. С тех пор Ан стала здороваться с Тиепом и он кивал ей в ответ. Как-то врач остановил ее на улице, спросил о работе, а в конце сказал: ему нужна младшая медсестра, и если брат Ан захочет, то может подучиться и работать у него. Дома они с Соном поговорили и решили, что такой случай просто нельзя упускать. Ан повела Сона на следующий день, врач сразу же принял его и полушутя-полусерьезно сказал, что у него и для старшей сестры тоже есть место. Ан отказалась. Во-первых, в этом не было нужды, а во-вторых, она почувствовала, что за этим предложением что-то кроется. Когда Сон начал работать у Тиепа, Ан стала держаться с врачом с еще большей осторожностью и уже больше никогда не заходила к нему.

— Ты постарайся поскорее подучиться у него, — говорила она брату. — С этой специальностью, мне кажется, тебе будет легче устроиться. А то видишь, что мне приходится терпеть — работаешь, стараешься, а с тобой обращаются, как с прислугой. Иногда такая злость берет!

Сон внимательно посмотрел на сестру:

— Да, раньше я все дома сидел, ничего не знал, а теперь многое начинаю понимать!

— Часто, чтобы заработать чашку риса, сколько унижений вынесешь! И отчего это они все такие звери? Жадные, бессердечные!

Чунг уснул прямо на циновке. Тут же стоял и поднос с ужином. Ан подняла ему рубашонку — на спинке у малыша темнели синяки. Сердце у нее сжалось.

— Посмотри, что они с ним сделали! А он, оказывается, храбрый малыш! Вбегаю в комнату, смотрю: его бьют, а он ни звука, весь покраснел от злости и все норовит снова укусить хозяйского сыночка.

По губам Ан скользнула довольная улыбка, она наклонилась к сыну, согнала с его лица комара, потом осторожно взяла на руки и, погладив мягкие волосы, прижалась губами к нежной щечке.

— Завтра я свожу его к Тиепу, пусть посмотрит, нет ли чего серьезного.

— Не стоит. Попроси у него лучше немного спирта, я разотру Чунгу спину.

После ужина Сон убрал посуду и сел читать учебник по фармакологии. Ан отнесла сына на кровать, опустила москитник и сама легла рядом. Но сон не шел. Голова была полна забот и тревог. Завтра снова надо отправляться на поиски работы. Впрочем, зачем отчаиваться, даже если она посидит несколько дней дома — не беда! Сколько лет с утра до вечера гнет спину, слепнет от этой работы! Может же она позволить себе отдохнуть немного? К тому же Гай просила ее купить кое-что. Теперь сестру стали звать по-другому — Ба. Труднее всего будет достать типографскую краску. Хорошо бы узнать, где теперь Лап… Интересно, отросли у Гай волосы? Наверное, она уже разыскала на угольных копях дядюшку Мана. Вот и снова собралась вся группа, только Кхака и Тхиета нет! Ан вздохнула. Через несколько дней все равно надо устраиваться на работу. Может быть, действительно поступить к доктору Тиепу? Нет! Ан снова вздохнула. Таким, как она, молодым одиноким матерям, живется нелегко. Ан погладила по голове сына. Совсем еще маленький! Пройдет немало лет, прежде чем он вырастет, станет таким, как Сон, тогда она может за него уже не волноваться. А она состарится. Останется сын жить со своей старой матерью или полюбит какую-нибудь девушку и уедет от нее? Ан улыбнулась. Ну что за дурацкие мысли лезут в голову! Сердце заныло от щемящей тоски. Кхак, родной, как же рано ты ушел от нас, покинул и меня и сына! Ан поднялась с постели, вывернула поярче лампу, достала пожелтевшую карточку Кхака. По щекам медленно скатывались слезы.

Как приятно отдохнуть дома! Никто тебя не унижает, не придирается, не надоедает бесконечными замечаниями. С утра Ан натаскала полный водоем воды, перестирала все белье, подмела, убралась в доме и во дворе, вскипятила воды, чтобы искупать Чунга. Когда она посадила его в деревянное корыто, малыш блаженно вытянулся в воде.

— Посиди спокойно, я посмотрю, как у тебя спина. И хватило же у людей совести так избить малыша!

— Ой, мама, не трогай, там больно!

— Вот беда! А внутри у тебя ничего не болит? Здесь не больно?

Чунг, не отвечая, набрал воды в ладошки и плеснул на нее.

— Ах, ты на маму брызгать!

Ан зачерпнула ладонью воды и вылила ее на голову Чунгу. Тот поежился, смеясь, потом протянул руку и пощекотал ей шею. Она в ответ пощекотала его под мышкой. Сын запрокинул голову и залился веселым смехом. Но вот купание закончилось, Ан отнесла малыша в дом, вытерла, переодела в чистое белье и посадила на кровать.

— Посиди здесь, пока я переоденусь. Видишь, что ты сделал с моим платьем!

В дверь постучали.

— Кто там? Это вы, Тощая Хай?

Ан открыла дверь и зарделась от смущения — это был доктор Тиеп.

— Извините. Входите, пожалуйста.

— Вы со мной так почтительны, а ведь я теперь почти свой человек в этом доме.

— Ну что вы, как можно! Садитесь, пожалуйста.

Ан вышла в соседнюю комнату и наскоро переоделась. Потом она заварила чай. Сегодня доктор, этот немолодой седеющий мужчина в очках, казался ей каким-то смущенным.

— Я тут был по соседству, у одного пациента, ну и решил зайти проведать малыша. Сон рассказывал мне…

— Спасибо. Где же вы оставили машину?

— В начале улицы. Я уже так давно не был у вас, что едва дом не перепутал. Как ваше здоровье? Приведите-ка сюда Чунга, я посмотрю его.

Доктор внимательно осмотрел синяки на спине мальчика, потом приложил ухо, послушал, а когда закончил осмотр, вынул из портфеля баночку с мазью и таблетки.

— Если у ребенка поднимется температура, сразу сообщите мне.

— Хорошо. Всю ночь он вздрагивал и один раз даже закричал во сне.

— Он у вас здоровенький мальчик, я думаю, все обойдется. Но на всякий случай возьмите лекарства. Я слышал, вы опять без работы? Ну что за люди!

Доктор Тиеп снял очки, долго протирал их, близоруко щурясь, задумчиво и как-то растерянно смотрел на Ан. Она разлила чай и пододвинула ему чашку. Он взял было чашку и тут же снова поставил на стол.

— Послушайте, Ан, я смотрю, нелегко вам с братом живется… Я один, весь дом, приемная, инструменты, лекарства — все это без присмотра. Те, кто служит у меня, разворовывают все это потихоньку… Если бы вы… я был бы очень…

Ан долго молчала.

— Я вам очень благодарна за доброту, но я ничего не понимаю в вашем деле, боюсь, не справлюсь.

— Но… вы все-таки подумайте.

Он надел очки, взял портфель и пошел к двери. Ан проводила гостя и остановилась на пороге. Доктор медленно шел по переулку, высокий, сутуловатый, грустно понурив голову. Нет, Ан просто не могла принять его предложение!

22

Под вечер у переправы Жинг, на пути из Хайфона в Куангиен остановился старенький автобус с газогенераторным двигателем. Пассажиры высыпали из него, надеясь немного размяться и успеть заскочить в чайную, пока не пришел паром — он еще на том берегу и, конечно, не скоро вернется.

По реке, заметно поднявшейся в часы прилива, гуляли волны. Молодая женщина в длинном развевающемся платье, перекинув узел через плечо и придерживая одной рукой нон, стояла на дамбе и смотрела, как девочка, шлепая босыми ногами по грязи, собирала выброшенные на берег сучья. Порой взгляд женщины устремлялся вдаль, к далеким изломам гор на горизонте.

От устья вверх по реке неслись, подскакивая на волнах, большие джонки с тугими, трепещущими под ветром парусами. Они стремительно проносились мимо и терялись вдали. Женщина провожала их рассеянным взглядом. Куда плывут эти джонки? Может быть, свернут в Хайфон, а может, поднимутся дальше — по рекам Дабать, Красной или Киньтхай… Оттуда совсем близко до Лыонга! Сейчас тетушка Бэй и Тху сидят, наверное, на кухне, ужинают и вспоминают ее, Куен. Откуда им знать, как ей сейчас тоскливо, как скучает она по дому…

Джонки совсем пропали из виду, а горы в свете догорающей зари стали темно-лиловыми. Пролетела белая чайка, плавно взмахивая крыльями. Вот она резко опустилась и снова взмыла вверх. Куен вообразила вдруг, что она идет по берегу Лыонга к себе в село… Вот она сворачивает на тропинку, проходит через сады вай, вот уже идет по селу, которое погружается в вечернюю мглу… Она видит сады тутовника, бананов, видит крыши домов, над которыми курится дымок… Вот знакомый проулок, а вот и нян, под которым прячется дом… «Тху!» — громко зовет Куен…

Тарахтение катера, дотащившего паром до середины реки, вывело Куен из задумчивости. Она давно уже свыклась с бродячей жизнью: вечером в одной провинции, к утру — в другой. Где только не побывала она, под какими только крышами не ночевала, сколько обличий за эти годы пришлось ей сменить! Теперь даже имени ее никто не знал. Она стала связной партии и должна была все время быть начеку, быть сообразительной, смелой, готовой на любые уловки, готовой переносить дождь и зной, туман и ветер, лишь бы выполнить задание. Но сегодня перелетная птица, пролетая мимо родного гнезда, почувствовала вдруг, как тянет ее туда, и невольно задержалась на мгновение, чтобы бросить взгляд на родные места, послать привет и, взмахнув крыльями, устремиться дальше.

В туманную ночь паром, покачиваемый бурным течением при входе в залив Халонг, подплывал к Хонгаю. Куен стояла на пароме в толпе пассажиров. По заливу ходили волны. Город лепился по склону горы, подступающей к самому берегу. Сверкающая россыпь синих огоньков сбегала сверху и вплотную подходила к морю.

Когда паром приблизился к берегу, Куен заметила деревянный забор, наглухо закрывающий пристань со всех сторон, а единственный проход в нем был ярко освещен — там пассажиров поджидали агенты тайной полиции, которые проверяли каждого, кто вступал на территорию Тонкинской угольной компании.

Пассажиры сошли с парома и столпились у прохода. Куен стояла позади какой-то дородной женщины в сережках, которую она приметила еще на пароме. Судя по всему, это была торговка с угольных копей. Парня с велосипедом, одетого в белую рубашку, полицейские задержали.

— Встань здесь и жди! — сказал ему полицейский в берете с сигаретой во рту.

— Но вы отдайте мне удостоверение!

— Сказано, подожди!

Протискиваясь через узкий проход, полная женщина улыбнулась пожилому чиновнику с усиками в длинном черном платье и тюрбане.

— Здравствуйте, сержант Ки!

— А, Тан Лой, откуда вы? Есть что-нибудь интересное?

— Найдется, заходите завтра.

Куен попробовала незаметно проскользнуть следом за женщиной.

— Стоп, а вы куда?

Полицейский в берете преградил ей дорогу. Девушка улыбнулась.

— Я приехала навестить брата.

— Кто такой? Кем работает? Где живет?

— Брата зовут Хан, он капрал местной охраны в Кыаонг, а родом он из уезда Хайван.

Полицейский в берете бросил взгляд на сержанта Ки, тот раздвинул губы в улыбке:

— А, сестра Хана! Что у тебя в узле?

— Кое-какая одежда, господин сержант, и гостинцы из дома для брата. Я сейчас развяжу, можете проверить!

Сержант покрутил ус.

— Не надо, проходи. Увидишь брата — передай от меня привет, скажи, будет случай — пусть заглянет в гости.

— Хорошо, господин сержант!

Куен быстро выскользнула за забор и улыбнулась про себя: вот уж не ожидала, что брат сборщика Шана окажет ей такую услугу! Ладно, придется зайти в Кыаонг, отблагодарить его.

И Куен зашагала по тропинке мимо холма.

Над заливом Байтылонг вставало солнце. И небо, и море замерли в тишине. Сотни скалистых островков самых причудливых форм казались стадом фантастических животных, резвящихся на зеркально-гладкой сини залива. Далеко в море маячили крохотные паруса джонок — точно стаи бабочек порхали над водой.

Еще неяркие солнечные лучи осветили горы, цепью тянувшиеся вдоль побережья. Путник, идущий по мощенному камнем шоссе, все время испытывает ощущение, будто горы вот-вот обрушатся и раздавят его. Они стоят плечом к плечу, высокие, густо заросшие зеленой щетиной леса, словно скрывая от человека какую-то им одним известную тайну.

Если идти вдоль подножия гор, то видишь, как меняется их облик: чем дальше, тем все меньше и меньше становится растительности, и наконец открываются совсем голые отроги, подставившие солнцу свои черные морщинистые спины. На их склонах, ближе к вершинам, чернеют какие-то холмики, похожие на муравейники, над ними постоянно курится дым. И все темнее становится небо — в воздухе висит черная пыль, и, если ветер дует с моря, пыльная завеса становится непроницаемой, как туман. Здесь горы изрезаны гигантскими черными ступенями, отвесные их уступы ярко блестят на солнце. Громоздясь друг за другом, ступени, кажется, ведут в небо, на них натыкаешься повсюду, куда ни кинешь взгляд. В первое мгновение эта огромная неожиданная чернота ослепляет и глаз просто не различает никаких деталей. Но постепенно становятся видны черные пласты угля и люди — крохотные муравьи, копошащиеся на гигантских уступах. Если присмотреться внимательнее, можно различить даже светлые пятнышки нонов, маленькие согбенные фигурки, бегущие за вагонетками, которые цепочками движутся взад и вперед мимо кивающих ковшей экскаваторов.

Небольшой поселок у подножия гор, как и большинство других поселков в районе угольных копей, состоит из одной улицы, застроенной кирпичными кое-как сложенными бараками — длинный ряд грязных клетушек, которые компания сдает внаем рабочим. Но подобраться к этим баракам не так-то просто — они окружены со всех сторон лачугами. Рабочие по большей части живут в лачугах, построенных ими самими из всевозможного хлама: кусков ржавого листового железа, картона, досок от разбитых ящиков и старых корзин. Все эти жалкие хибары в беспорядке разбросаны по поселку, единственная улица которого в любое время года покрыта черной жижей, растекавшейся из переполненных сточных канав. В этот час все взрослое население поселка работает на карьерах, на улице же можно встретить лишь стариков да стайки детей.

Рабочие-китайцы живут и держатся особняком. С виду их лачуги ничем не отличаются от остальных, но, если заглянуть внутрь, сразу становится ясно, что здесь живут совсем по-иному: деревянные кровати, москитники, алтари, оклеенные дешевой красной бумагой, и очаги, сложенные из глины, — все-все не такое, как у вьетнамцев.

Дети, и вьетнамские и китайские, целыми днями играют у сточных канав, пускают кораблики. Всем им по пять-шесть лет — ребятишки постарше уже работают в угольных копях: носят уголь, подбирают угольную мелочь, а некоторые уже толкают вагонетки наравне со взрослыми.

Кораблики мастерили из листьев, и они плыли, покачиваясь, по черной воде, а дети громко смеялись и кричали, не замечая ни смрада, ни грязи.

— Ва-а-ан! Ваш петух с оторванным хвостом подрался с петухом Ти!

— Бежим смотреть, как они дерутся!

И полтора десятка мальчишек и девчонок с головы до ног в угольной пыли гурьбой помчались смотреть петушиный бой. Кольцом окружив двух взъерошенных птиц, они с нетерпением ожидали начала поединка.

— Ван, к вам кто-то пришел!

Ван обернулся. Перед дверью их дома стояла женщина с узлом под мышкой. А, это Шау! Малыш вспомнил наказ отца и побежал домой.

— Здравствуйте, тетя Шау!

— Это ты, Ван! А папа на работе? Кто дома?

— Мама дома. Входите, тетя!

Куен, улыбнувшись, взяла малыша за руку и вошла в лачугу.

Ночь. На перегоне от Уонгби до Вангзаня последняя цепочка пустых вагонеток устало ползет по узкой извилистой колее, теряющейся в темноте среди холмов. Старенький паровозик вдруг замедляет ход на повороте и почти останавливается. Из окошка сбоку высовывается машинист и, внимательно оглядевшись, оборачивается к стоящей за его спиной женщине:

— Здесь можно сойти!

— Запомните, четырнадцатого!

— Будьте осторожнее, Шау, на дорогах стало что-то неспокойно.

Женщина повесила на плечо узел и начала быстро спускаться по железной лестнице, крепко держась за поручни.

— Смотри не оступись! — поглядывая сверху, предупредил машинист.

Женщина исчезла в темноте. Паровоз засвистел и стал набирать скорость.

Среди нагретых солнцем, покрытых пушистым родомиртом холмов стоит огромный вековой баньян, в его ветвях, как в лесу, прячутся и голосят многочисленные пичуги. Мужчина в замасленной кепке сидит у его корней, он внимательно смотрит в сторону ручья.

Вот на берегу ручья мелькнула и скрылась за кустами женская фигура. Через минуту она снова появилась уже в нескольких шагах от дерева. Мужчина поднялся с земли, быстро огляделся и шагнул ей навстречу. Они поздоровались и сели под деревом.

— Ну, Шау, принесла что-нибудь?

— Принесла, и довольно много. Вот тебе «Знамя освобождения», вот «За спасение Родины», а это журнал «Коммунист». Надеюсь, теперь вы будете довольны!

— Смотри, как хорошо стали издавать наши газеты!

— Скажи своим, чтобы прочитали в «Знамени» статью о положении рабочих. Ты что так похудел? И почему такой бледный?

— А ты разве не слышала, какую песню сложили про наши места? «Кто ушел на Уонгби и Вангзань, простись с румянцем, зеленым станешь!» Я, по правде говоря, думал, уже не поднимусь. Лихорадка замучила… У нас здесь многие страдают от нее. В моем бараке каждый день кто-нибудь помирает. Вода здесь ядовитая, от нее и болезнь.

— Не знаю, как вода, а только, как поднимешься к вам, да обступят тебя со всех сторон горы, такое чувство, будто все ходы отрезаны и ты в тупике, кажется, вовек отсюда не выберешься!

— Это верно! Отсюда только смерть вызволит, иначе никак не убежишь. — Он порылся в кармане брюк и вынул несколько кусочков цинка различной формы: круглые, квадратные и шестиугольные. — Знаешь, что это? Горняцкие деньги! У нас в Вангзане ввели. И с деньгами убежишь, а все равно подохнешь с голоду. «Кто ушел на Уонгби и Вангзань, вернется гол как сокол»… Это уж точно! Твоя жизнь здесь — собственность хозяев и надсмотрщиков, которые служат у них. Все, начиная от бараков, инструмента и кончая чашкой риса, ради которой ты работаешь, — все сдается внаем и все принадлежит компании, даже церкви, куда ходят католики. Если кто-то помирает, то и гробы сдаются внаем. У гробов этих есть дверка в торце. Донесут покойника до могилы, дверцу откроют и вывалят беднягу в яму. Покойника зароют, а гроб обратно унесут и сдадут — для следующего. Пусть будут прокляты их предки! Тех, кто умер, они сразу не списывают, подрядчик еще долго за них деньги у компании зажиливает…

— Ты живешь все там же, в бараке у подрядчика Нги?

— Да. Как американцы начали бомбить Кыаонг и Хонгай, японцы стали бояться подходить за углем, выработку уменьшили, многих рабочих поувольняли. У меня, правда, положение пока прочное, я здесь за четверых, а то и за пятерых работаю: чиню паровые молоты, вагонетки, вентиляцию, чуть что поломается, все ко мне, да еще и за склад тоже я отвечаю. Сейчас они забрали в свои руки продуктовые карточки и, если захотят, прикажут прекратить выдачу продуктов — тогда рабочему неминуемо с голоду помирать. Это, конечно, очень тормозит движение. Многие здесь сочувствуют нам, но боятся голода. Сейчас нам очень нужна партийная литература. Я вот приготовил здесь письмо, передай его Ле, и как можно быстрее. А это пакет взрывчатки.

— Ладно, я пошла. Помни, Ман, двадцатого.

— Обожди. Есть у вас там что-нибудь интересное?

— У нас говорили, будто в Европе скоро должны открыть второй фронт, немецкие фашисты фактически проиграли войну. Красная Армия полностью освободила советскую землю и теперь ведет бои на территории Восточной Европы. В освобожденных странах вспыхивают восстания, власть переходит в руки народа. Ну а здесь, у нас, японцы потерпели серьезное поражение на Тихом океане, между ними и французами идет отчаянная грызня.

— В долине японцы заняли и Кыаонг, и Хонгай, да и здесь, в Куангиене, на шахтах Уонг, у рынка Би, — всюду понаставили военных постов, на случай если французы вздумают что-нибудь выкинуть.

— На прошлой неделе американцы потопили большое пассажирское судно, погибло несколько сот человек. Что за звери! Ведь ясно видели, что судно не военное, а все равно сбросили бомбы!

— Говорят, народ зашевелился. В Фукиене, в Бакзянге, в Шонтае — всюду крестьяне дают отпор японцам, не хотят сажать их джут. Даже старики и старухи иной раз хватаются за коромысла и лупят японских солдат, им-то уж ничего не страшно! Риса остается мало, весной не избежать голода. И вообще, обстановка сейчас сложная, напряженная.

Оба замолчали. Над головами, в густой листве могучего баньяна, звонко щебетали птицы.

— У нас тоже все накалилось, точно в паровом котле, — того и гляди взорвется, только что снаружи не заметно.

— Помни, двадцатого встреча.

— Хорошо. А ты будь осторожна со взрывчаткой, дознаются — тюрьмы не миновать!

— Пошла. Ты посиди, пока я не отойду.

Они разошлись в разные стороны. Под баньяном теперь никого не было, несколько пичуг, осмелев, слетели на землю и весело прыгали под деревом.

23

Туманным вечером Куен быстро шла по дороге, ведущей из Куангиена и Уонгби. Дорога была голая, пустынная — ни одного деревца. Она тянулась то вверх, то вниз по сухой безлюдной равнине. Изредка покажется вдалеке несколько крытых соломой домов, окруженных чахлыми кустиками маниока. Природа здесь вообще какая-то жалкая, худосочная, часами можно идти по дороге — и не встретишь ни души. А попадется дурной человек, и помощи не дозовешься!

Перейдя по мосту через пересохший ручей, Куен свернула на тропинку вдоль берега и направилась в сторону голых холмов, что высились у подножия гор, едва видневшихся сквозь пелену тумана. Чем дальше она шла, тем пустыннее казалась равнина. Изредка девушка останавливалась и осматривалась, чтобы не заблудиться. Да нет, все правильно! Вот он, большой ручей!

Неожиданно посыпался мелкий частый дождь, будто кто-то стирал молочный туман со склонов гор. Куен перешла вброд быстрый ручей, шумно струивший свои прозрачные воды среди валунов, обросших мхом, и, поднявшись на холм, поросший соснами, присела отдохнуть под высоким старым деревом. Она сняла с головы нон, положила на землю рядом с собой узел.

Сейчас поселок Уонгби был перед ней как на ладони. Дома издали похожи на перевернутые пиалы. А дальше, за рекой Дабать, торчали остроконечные пики гор. Узкоколейка, по которой возили уголь на причал Денконг, дугою тянулась к реке, у самого берега, точно птицы, опустившиеся на воду, торчали скалы.

Если взглянуть в сторону Куангиена, то там расстилалась безграничная водная гладь, на которой островками темнели поселки и непаханные клочки земли. По рыжей воде тянулись следы, оставленные джонками. Две из них, большие, под коричневыми перепончатыми парусами, похожими на крылья летучей мыши, входили в устье реки Уонгби, плавно чертя на водной глади сверкающие дуги.

Прислонясь спиной к стволу сосны, Куен смотрела на привычную картину. Этот район, о котором она только слышала, теперь был исхожен вдоль и поперек. Отсюда недалеко и до родного Лыонга, но места здесь совсем другие, каких она раньше себе и не представляла. А ведь это всего лишь небольшой уголок страны, в других местах, наверное, совсем иная природа. А если взять вообще все страны на земном шаре! Люди ведь только и знают что свой дом да свою деревню — живут, точно лягушка в колодце. И ничего не поделаешь! У всех одна забота — хватило бы риса на два раза в день! На это-то сил едва хватает, что уж говорить о чем-то другом. Сколько умов, сколько талантов пропадает! Если бы все люди могли больше ездить, видеть, узнавать, жизнь была бы совсем другой…

Мысли уводили Куен все дальше и дальше и завели наконец так далеко, что и не выбраться. Она почувствовала утомление. Сказалось, видимо, напряжение и от дороги, и от постоянного ощущения опасности. Куен сама не заметила, как задремала.

Но и во сне она продолжала чутко прислушиваться. Едва послышались тихие шаги, Куен проснулась, настороженно огляделась, но тут же глаза ее радостно заблестели: она увидела Ле. Длинное черное платье, на голове — тюрбан, в руках — зонтик, этакий деревенский парень. Кто бы мог подумать, что этот человек выполняет очень серьезную и очень ответственную работу! Ле быстро поднялся по склону холма и тоже увидел Куен. Подойдя к ней, он положил зонтик на землю, глаза его, со слегка припухшими верхними веками, весело улыбались.

— Давно ждешь?

— Да не очень. Пока ждала, немного вздремнула.

— Ты, я смотрю, сильно осунулась.

Куен улыбнулась:

— Я всегда так — после дороги худею.

— Ну что ты мне расскажешь интересного?

Опустив голову, Ле внимательно слушал Куен, изредка вскидывая взгляд на свою собеседницу. Глаза его то заволакивались дымкой, то радостно вспыхивали, то прищуривались, как бы оценивая что-то, и тогда резче обозначалась волевая складка рта. Когда Куен закончила, он кивнул и задумчиво сказал:

— Карточки на рис, которые французы ввели в рабочих районах, — это петля на шее каждой рабочей семьи: в любую минуту они могут затянуть ее, и тогда рабочим грозит голодная смерть! Это, конечно, создает трудности в нашем движении. Власти все туже завинчивают гайки, но зато тем сильнее будет взрыв! Беда в том, что голод заставляет рабочего тратить все время и все силы на эту несчастную чашку риса, ни для чего другого у него просто не остается сил. Необходимо срочно создать первичные партийные организации, без этого на одной злости ничего не добьешься.

И Ле засмеялся своим тихим смехом.

— Но в районе копей наши группы существуют уже давно! Это твердое ядро. Горняки еще покажут себя! Ты знаешь старого Тяпа, шофера? В тридцатом году он буквально вы́ходил меня. Если бы не он, меня сейчас в живых не было. Ман — тоже надежный человек! Ну ладно, давай поговорим о твоей новой работе.

Ле повернулся и внимательно посмотрел на Куен, словно стараясь проникнуть в ее мысли.

— Ты ведь знакома с этим районом, не так ли?

— Да, это же близко от моих родных мест.

— Партия решила послать тебя на работу в провинцию Хайзыонг. Товарищ, который будет руководить работой в этом районе, тебе уже знаком, он был у вас однажды, может, ты и забыла его, но встретишь — вспомнишь. Ты что задумалась?

— Нет, ничего, — спокойно ответила Куен.

Услышав о товарище, «который был у них однажды», она невольно встрепенулась. Может быть, это он? Неужели это возможно?

Ле посмотрел вдаль и медленно продолжал:

— На район от Куангиена до Донгчиеу, Тилинь и Фалай следует обратить особое внимание. Когда еще был жив Кхак, он мне не раз рассказывал, что в давние времена враг чаще всего избирал для вторжения в нашу страну именно этот участок и наступал в двух направлениях: в устье реки Батьданг и в районе Фалай, где река Лукдау разветвляется на два рукава. Здесь и встречали их обычно наши предки, здесь они не однажды давали отпор врагу. Но сейчас речь идет о другом. Этот район очень удобен для создания там революционной базы. С одной стороны, выгодное географическое положение: труднодоступные места, соседство с провинциями Бакзянг и Лангшон, но главное — здесь сосредоточены рабочие-горняки, которые прошли многолетнюю школу суровой революционной борьбы и обладают в этом деле опытом. И крестьяне здесь — в основном переселенцы из долины, они отвоевали у леса землю и обработали ее, они привыкли к свободной, вольной жизни, умеют держать оружие в руках и нередко поднимались против французов. В районе много военных постов, где охрану несут местные солдаты, а их гораздо легче склонить на нашу сторону.

— Да…

Куен вспомнила о заброшенной пагоде в предгорьях До. Там ли еще старый Хьеу? Если придется работать в тех местах, лучшего укрытия не найти. В этом же районе живет Кой с женой, работают они на шахтах в Даокхе, на них тоже можно вполне положиться.

Ле рассказал Куен, как установить связь с обкомом Хайзыонга.

— Сейчас в этом районе нужно мобилизовать все силы на выполнение решения исполкома ЦК о подготовке к восстанию. Мы очень тянем с этим. Необходимо обратить особое внимание на создание отрядов самообороны. Пусть первое время они будут вооружены палками, ножами или кремневыми ружьями. Потом у нас будут настоящие партизанские отряды. Час восстания еще не пробил, но мы должны быть готовы выступить, как только представится возможность, скажем начнется заваруха у французов с японцами или армия союзников вступит в Индокитай — например, с территории Китая, — чтобы разбить японцев. А если начнется драка между японцами и французами, то битва будет не на жизнь, а на смерть. Весь французский аппарат власти неминуемо развалится сверху донизу, и здесь важно не упустить момент — власть должна перейти в руки народа. Так уже было однажды в Бакшоне в сороковом году… Нам необходимо создать прочную базу среди рабочих и солдат. Во время восстания это приобретает исключительную важность. Как видишь, много дел, много и трудностей, но события сейчас такие, что душа радуется…

Ле говорил по-прежнему негромко, однако глаза его блестели, голос звучал вдохновенно.

— Ты привыкла работать со мной, — сказал он с улыбкой, — а теперь тебе придется самой обо всем думать. Ну, конечно, товарищи из обкома помогут. У тебя, по-моему, светлая голова и смелости хватает, и энергии, одно только плохо — рискуешь подчас зря и доверчива чересчур. Помни, прежде, чем принять решение, нужно тщательно обдумать каждую мелочь, каждую деталь, взвесить все. Нужно верить товарищам, но в то же время строго соблюдать принципы партийной организации и конспирации. Кто бы ты ни был, какой бы пост ни занимал, принципы партийной организации обязательны для всех! Об этом ты никогда не должна забывать!

Ле говорил не повышая голоса, но взгляд его стал строгим, почти суровым.

— Движение находится на подъеме, но именно поэтому враг сейчас охотится за нашими людьми особенно рьяно. Недавно в Тхайбине и Хынгиене мы снова понесли весьма ощутимый урон! И все из-за небрежности одного нашего кадрового работника! В Хайфоне вот уже несколько месяцев действует Гай, нужно хорошенько обдумать, стоит ли возвращать туда Мана. Тот в своем письме просто-таки умоляет об этом. Но как же тогда быть с районом Вангзань — Уонгби? Людей-то не хватает!

Ле хотелось уберечь Куен от всяких случайностей, уберечь от опасностей, подстерегающих ее. Сестра его друга вступила на тернистый путь революционной деятельности, но она уже вполне оперилась, крылья ее окрепли, они пронесут ее через любую бурю.

— Ну ладно, давай прощаться!

Они поднялись, и, прежде чем уйти, Ле дал Куен последние наставления.

Да, работы непочатый край, кругом враги, а революционные работники редки, как звездочки в туманную ночь. Но близится день, когда запылает пламя революции!

24

Мост через Лыонг стоял все такой же искореженный. Японцы, видно, совсем убрались отсюда, а американские самолеты теперь пролетали высоко, не обращая на мост никакого внимания. Несколько семей из разрушенных поселков у моста снова вернулись на старые места, слепив кое-как крохотные лачуги — лишь бы иметь какую-то крышу над головой. Они цеплялись за каждый клочок истерзанной земли. И там, где чернел сожженный бамбук, у самых земляных насыпей сгоревших домов вновь зазеленели аккуратные грядки с овощами.

Заканчивался еще один год, на носу был новогодний праздник. На этот раз на нем были серые одежды и шел он к людям сквозь голод и смерть. Декабрь был пасмурный, а люди в эту зиму оказались совершенно беспомощными перед холодами: все износилось до предела, и жалкие лохмотья уже не грели. Сейчас, чтобы прикрыть тело, приспосабливали любую ветошь, вплоть до стареньких циновок, кусков драной мешковины, накидок из пальмовых листьев, но все это тоже быстро расползалось, разлезалось прямо на глазах и превращалось в лохмотья. Старики и дети, посиневшие от холода, целыми днями не отходили от очагов, где тлела рисовая шелуха, ее подсыпали понемногу, по одной горсточке, чтобы растянуть подольше и хоть как-то поддержать тепло.

По ночам холод становился нестерпимым, но Ка по-прежнему каждую ночь отправлялся к переправе таскать тяжеленные чемоданы и корзины. Он раздобыл где-то пилотку и старую солдатскую гимнастерку, которая болталась на нем как на вешалке и доходила до колен. В ней и без того худенький мальчуган казался совсем тщедушным.

Первый поезд, хайфонский, уже ушел, и сейчас Ка грелся у костра вместе со взрослыми носильщиками. Он сидел у самого огня и все никак не мог отогреться. Ка надвинул пилотку на самые глаза, потом отогнул края книзу и прикрыл уши, а ноги поджал и спрятал под просторной гимнастеркой. Сверху сыпалась дождевая пыль, слабый костер то и дело затухал, и носильщикам приходилось раздувать его, встав на колени. Едкий дым щипал глаза, все надсадно кашляли.

— Дождь-то не перестает! Сейчас подойдет поезд и начнут наши пассажиры кувыркаться!

Носильщики рассмеялись и посмотрели на дорогу, ведущую от причала вверх по откосу. Подъем был действительно крутой, а в темноте, да еще когда земля от дождя превращается в сплошное месиво, человек и без багажа с трудом одолевает его. Носильщикам придется таскать по этой грязи тяжелые чемоданы, узлы и корзины, да еще бегом — каждый старался успеть сделать два-три рейса. Вчера один носильщик потащил по склону огромный ящик, поскользнулся, упал и покатился вниз, а ящик — ему на грудь. Теперь лежит дома, неизвестно, жив ли.

— На этом откосе наверняка кто-нибудь свернет себе шею! Я в носильщиках хожу немало лет, поверьте моему слову: место это нечистое! Где хоть раз прольется кровь — добра не жди!

— Чистое — нечистое, при чем тут это! Раз воры-подрядчики не следят за дорогой, откуда ей быть чистой!

— На месте сразу умрешь — еще ничего, а вот калекой остаться страшно — сам замучаешься и своих замучаешь!

Ка сидел, уткнув подбородок в колени, прислушиваясь к разговору взрослых и рассеянно глядя вниз, на песчаную отмель. Вдруг он вскинул голову. К берегу причалила лодка, и среди тех, кто сошел на отмель, он заметил девушку, удивительно напоминавшую сестру. Он вскочил и сбежал вниз.

— Соан! Ты что тут делаешь?

— Это ты, Ка? Да вот встречаю своих, «бакалавра» и «мадемуазель».

Они стояли посреди отмели.

— А что это у тебя за странная штука на голове?

— Твои что-то рано на этот раз приехали встречать Новый год.

— Дело не в этом, «бакалавр» готовится к свадьбе.

— Да, верно, он ведь женится на дочери губернатора Ви.

— Откуда тебе все известно?

— Хм! Подумаешь! Об этом по всему поселку болтают. Ну и рожа у этой губернаторской дочки! Я часто вижу ее, когда она приезжает на рынок, — сидит в машине, на лице вот такой слой штукатурки. Смотреть противно! Каждый день привозят полную машину птицы, рыбы и всякой всячины. И куда им столько еды?

Издалека донесся паровозный гудок, и брат с сестрой, взявшись за руки, побежали к станции.

Длинный состав не спеша замедлял ход. Ка потащил сестру к хвосту поезда. Там он вскочил на подножку вагона и помог подняться Соан. Они шли по ярко освещенному вагону навстречу потоку, а пассажиры торопились поскорее выбраться наружу. В вагоне первого класса с мягкими кожаными сиденьями они обнаружили Тыонга, который при виде их, зевая, потянулся и лениво встал.

— Здравствуйте, с приездом вас! — приветствовала Соан своих хозяев.

— Чемоданы под скамейкой, — бросила Нгует, скользнув взглядом по лицу Соан.

Ка вытащил чемодан из-под лавки и с трудом поднял его на плечо.

— Есть еще какие-нибудь вещи? — спросила Соан у Нгует.

Та смотрелась в зеркало, поправляя волосы, растрепавшиеся во время сна.

— Больше ничего. Это твой брат? Какая у него бандитская физиономия! Возьми мою кошелку и плащ, да смотри не урони в грязь!

— Машину за нами прислали?. — спросил Тыонг.

— Она дожидается вас на том берегу.

Соан повернулась к хозяйскому сынку и словно наткнулась на его взгляд, приклеившийся к ее телу.

— Скорее, Соан, все лодки уже полны! — крикнул Ка и побежал вперед занимать места.

Хозяйские дети переправились на противоположный берег, машина их скрылась из глаз. Ка и Соан рассмеялись.

— Ну прямо господин уездный начальник, который укололся о колючку! До дому два шага, а им машину подавай! А скряги какие: чемодан им перенес, так хоть бы одно су дали! Да я наперед знал, что скорее сдохнешь, чем от них платы дождешься, просто тебе хотел помочь. А не могла бы ты сегодня зайти домой и остаться переночевать?

— Ты что, с ума сошел? Если хоть немного задержусь, такой крик подымется! Как только приду, тут же надо воду согреть, чтобы им искупаться с дороги. А корм свиньям? Кто его за меня сварит?

— Тьфу! Сдохнуть можно. А ты пошли их к черту да и останься дома на один день!

— Да как же это!

Они шли по дамбе. Несмотря на шум ветра, Соан отчетливо слышала звонкий голос брата.

— Ты бы стащила у них немного риса, а то наши дома голодают.

— Попробуй стащи! Они там все как шакалы.

— Ничего-то ты не умеешь! Ведь свадьба готовится, столы небось будут ломиться от еды. Вот бы мне туда, уж я бы не растерялся! Домой придешь — все сидят голодные, целый день на одной похлебке из отрубей, а мать — та совсем почти не ест, все детям отдает. Когда разгружают рис, я не теряюсь, заберусь в вагон, пырну ножом мешок, все что-нибудь перепадет.

— Смотри, поймают — изобьют!

— Пусть сначала попробуют поймать!

Ка рассмеялся, а Соан только вздохнула. Она знала: не будь Ка, матери с ребятами давно уже нечего было бы есть. Сейчас везде только и говорят о том, что надвигается настоящий голод. Все поняли это сразу же после сбора весеннего урожая. Французы обложили крестьян дополнительным налогом, с каждого мау — по два с половиной центнера. Все и так едва-едва тянули из-за того, что пришлось пожертвовать кукурузой и бобами ради японского джута, а тут еще этот неожиданный налог. Во многих семьях после расчета с помещиком и уплаты налога риса даже на месяц не осталось! Мало-мальски зажиточным, чтобы разделаться с налогами и дотянуть до января-февраля, когда пойдут кукуруза и батат, тоже пришлось из кожи вон лезть. Почти месяц зрел на полях рис, люди едва управились с урожаем, а в селах уже голодно, точно после вражеского набега. Солдаты и чиновники из уезда ходят по полям вместе со старостой и сельской стражей, проверяют, кто сколько засевал земли, и требуют рассчитаться сполна. А когда из села Гань потянулись в уезд длинные вереницы крестьян с коромыслами на плечах, чтобы ссыпать собранный рис в казенные закрома, за ними до самой окраины шли женщины с детьми на руках, шли, обливаясь слезами…

— Да, Соан! — Ка обернулся к сестре и радостно сообщил: — Буйволица тети Дон скоро теленка принесет!

— Это же не ее буйволица, они взяли ее в аренду у Лыу, брата Кунга!

— Будто я не знаю. Лыу и его жена на всех перекрестках трубят, какие они добрые, а тетя Дон с мужем за эту буйволицу бесплатно обрабатывают им и поле и огород. Тоже брат называется! С родным братом хуже чем со скотиной обращается! Но половину теленка все равно тете должны отдать! А знаешь, ее Дау такой крепыш, я с ним нянчился тут как-то, мальчишка — прямо загляденье!

— Ну!

У Соан от холода зуб на зуб не попадал.

— Давай бегом!

— Ты только потише, а то я за тобой не поспею.

Они взялись за руки и побежали по дамбе сквозь холодную ночную темень.

От короткой встречи с братом у Соан стало веселее на душе. Даже вернувшись в поместье, она продолжала думать о Ка. Ни замечания, ни окрики хозяев и их привередливых отпрысков не трогали ее. Словно не слыша их, она продолжала делать свое дело и только иногда отвечала коротко: «Да, хорошо», а мыслями в это время была совсем не здесь. Нгует, видя, что Соан едва сдерживает улыбку и совсем не обратила внимания на выговор, который она ей сделала, с возмущением сказала брату:

— Да она стала совсем полоумная!

Приближался день свадьбы, дел было невпроворот, и прислуга сбилась с ног. Ежедневно приходили с поздравлениями десятки гостей, друзья, просто знакомые и даже крестьяне, арендующие землю у депутата. Они шли со всей округи, дожидаясь своей очереди, чтобы поздравить хозяйского сына, преподнести бутылку рисовой водки или пару куриц. На кухне чего только не готовили: и говядину, и козлятину, и свинину: ведь гостей ожидается много, и среди них — люди именитые.

Соан в эти дни ложилась не раньше полуночи. В связи с предстоящим торжеством ей сшили новую одежду, которая заодно считалась и подарком к Новому году. Увидев Соан в черных сатиновых шароварах и новой коричневой кофте, старая Ден, ходившая за скотиной, улыбнулась своим беззубым ртом и покачала головой.

А хозяйка и хозяин, несмотря на радостное событие, не переставали ссориться. Но прислуга могла только догадываться об этом, так как все перепалки происходили за закрытыми дверьми — чаще всего поздно вечером или ночью.

В семье депутата Кханя действительно было неладно. Как-то вечером после ужина мать с дочерью ушли к себе раньше, а Тыонг остался с отцом пить кофе. Кхань молча курил сигарету и потягивал коньяк, а сын, быстро покончив с кофе, принялся нервно ходить по комнате, украдкой наблюдая за отцом.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— Да! — Тыонг остановился и в упор посмотрел на отца. — Я хочу с тобой поговорить об одном деле.

— Хорошо, мы уже можем говорить с тобой как взрослые люди: не сегодня-завтра ты женишься. Присаживайся. Кури.

Депутат подвинул сыну серебряный портсигар. Тыонг взял сигарету, прикурил и уселся напротив отца.

— По-моему, отец, не следует смешивать твой капитал с деньгами этой… Ми Лан… из Хайфона!

Кхань искоса бросил взгляд на сына и дернул себя за ус.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я имею в виду плантацию До, которую ты собираешься купить на паях с Ми Лан. Так, мне кажется, дело не пойдет! Матери, конечно, не по душе эта твоя любовная связь, она ревнует, я же мужчина и не вижу в этом ничего особенного. Но считаю, что с плантацией так поступать не годится!

Кхань продолжал сидеть вполоборота к сыну и, зажав сигарету в зубах, улыбался уголком рта.

— Ну а что ты скажешь, если у меня не хватает денег на покупку этой плантации?

— Это ты решил, что их не хватает! А если бы ты действительно захотел купить ее один, мы бы нашли деньги. В крайнем случае можно было бы призанять немного. Да впрочем, до этого и не дошло бы.

Губы депутата снова искривила презрительная усмешка:

— Ну и что ты предлагаешь?

Тыонг отбросил сигарету и поднялся. Сейчас на его худом бледном лице не осталось и следа почтительности. Он был взбешен, рот его исказила такая же презрительная улыбочка, как и у отца.

— Я предлагаю или совсем не покупать эту плантацию, или если уж покупать, то документы должны быть оформлены на наше с матерью имя. А можно только на мое.

Кхань с нескрываемым удивлением воззрился на сына:

— Значит, на свое имя ты мне запрещаешь покупать что-либо?

— Я ничего не запрещаю, но… если документы на плантацию будут оформлены на твое имя и если эта Ми Лан произведет на свет младенца — еще неизвестно, от тебя ли, но она, конечно, станет утверждать, что он твой, — может случиться, что мы и не заметим, как потеряем плантацию!

— Я смотрю, ты становишься дельцом!

И Кхань опять отвернулся. Тыонг побелел:

— Я не советую тебе продолжать обращаться со мной как с ребенком! Я уже достаточно взрослый человек, вот уже и семьей обзавожусь, а до сих пор вынужден каждый раз выпрашивать у вас с матерью деньги на карманные расходы! Было бы только справедливо, если бы ты оформил эту плантацию на меня.

— Куда ты так торопишься? Я еще не собираюсь умирать!

— Зачем преувеличивать! Просто ты всегда поступал со мною так, будто я сам ни на что не способен. Даже губернаторскую дочку подобрали мне в жены, не спросив, нравится ли она мне. Воспользовались родительским правом!

— А она что, слепая, хромая или еще с каким-нибудь изъяном? Из хорошей семьи, образованная. Чего тебе еще нужно?

— Конечно! — Тыонг иронически улыбнулся. — Вполне достойна быть вашей невесткой! Но мне-то на нее смотреть тошно! Соан, служанка, и то приятней! Ну да ладно. Это дело решенное, и я не хочу его расстраивать. А что касается плантации, то я прямо скажу: если только в это дело будет замешана Ми Лан, мать примет серьезные меры. Да и я помогу ей!

— Что же ты предпримешь? Подашь на меня в суд?

— Что я, дурак? Есть немало способов добиться своего и без шума. Например, агенты полиции могут найти у нее товары с черного рынка, продажа которых запрещена. На что Ан По у Южных ворот был крупный коммерсант, и того посадили за торговлю запрещенным товаром. А то еще могут к ней пожаловать из японской военной полиции…

Отец и сын несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза. Потом депутат отвернулся и снова подвинул сыну портсигар:

— А ты, я смотрю, не дурак! Но предупреждаю: если ты хоть пальцем тронешь Ми Лан, я тебя… — Депутат надавил ногтем большого пальца на стол, будто расправляясь с каким-то насекомым. Тыонг вскочил. Кровь бросилась ему в лицо, глаза злобно сверкали. Но депутат, словно ничего этого не замечая, продолжал: — Однако хочу тебя успокоить. Еще не известно, куплю ли я эту плантацию. Француз заломил за нее слишком высокую цену. Надо выждать, когда их еще больше подопрет, и, если он назначит цену, которая будет нам по карману, тогда почему бы и не купить! Что же касается оформления документов на твое имя, то, если я это сделаю, от плантации тут же ничего не останется, ты ее живо спустишь! Привык проматывать чужие денежки! Сделаю тебя пока управляющим. Женишься, начнете привыкать к самостоятельной жизни, тогда видно будет.

Кхань поднялся, давая понять, что разговор окончен, но потом вспомнил что-то и снова опустился на стул.

— А ты что же, с японской военной полицией связался?

— В Ханое с кем только не свяжешься!

— Советую тебе быть поосторожней. Что будет с французами и с японцами — темное дело. Еще неизвестно, кто возьмет верх. Если вести себя по-умному, то, кто бы ни пришел к власти, можно всегда оказаться полезным человеком, понял? Мы люди состоятельные, нам ни к чему ввязываться в драку, пусть простонародье дерется.

В комнату вошла Соан, чтобы убрать посуду. Отец и сын замолчали. Тыонг не сводил с девушки глаз. Сейчас, в новой одежде, она была еще красивее. Кхань выпил еще чашку чаю и взглянул на часы.

— Почти восемь! Соан, принеси мне горячей воды для ног.

Депутат поднялся и неторопливо вышел из столовой.

Была уже полночь, когда Соан разделалась наконец с делами. Она сидела в кухне у очага и, почти засыпая, дожидалась, пока сварится корм для свиней. В дверь заглянул Тыонг в пижаме и накинутом на плечи пальто. Потом во дворе появился Прыщавый Лонг, он вошел в кухню, заглянул в котел с варевом для свиней и удалился к себе. Когда Соан добралась к себе домой, глаза у нее слипались от усталости. В темноте она повалилась на постель и тут же заснула мертвецким сном.

И вдруг сквозь сон она почувствовала, как на нее навалилась какая-то тяжесть. Она хотела вскочить, крикнуть, но чья-то рука зажала ей рот, а потом заткнула его платком. Соан попыталась вырваться, но тут же получила такой удар кулаком по голове, что у нее круги поплыли перед глазами. Она собрала все силы, пытаясь подняться, но ее держал не один, а двое… Она слышала их хриплое дыхание… Кто-то с силой сдавил ей горло и швырнул на кровать. Сознание ее на мгновение затуманилось, но она продолжала сопротивляться. Шаря рукой в темноте, она нащупала ворот пижамы и рванула ее, ткань затрещала. «Собачий сын!» Соан узнала злодея. Но она уже не могла ни дышать, ни кричать, только слезы лились по лицу. Разбить бы сейчас голову. «Мама! Мама!» Соан что есть силы дернула головой. Разбить бы сейчас голову о косяк и умереть! Больше она уже ничего не слышала, ничего не чувствовала, сознание померкло…

25

Соан лежала в темноте неподвижно, будто мертвая. И только слезы катились и катились по щекам. От жгучей ненависти и унижения хотелось кричать, бить и крушить все вокруг в безумном исступлении, но она продолжала лежать неподвижно, сцепив зубы, уставившись широко открытыми невидящими глазами в темноту. Потом все мысли в голове смешались, все завертелось и она провалилась в какую-то бездну. Соан закрыла глаза. Сейчас ей хотелось только одного — умереть. Зачем ей теперь жить!

…Когда она вновь открыла глаза, темнота поредела, приближался рассвет. Отрешенный блуждающий взгляд ее упал на чуть выступавшую балку под самой крышей.

Со двора доносились крики петухов. В соседней хижине заворочалась на своей скрипучей кровати тетушка Ден — ей скоро выгонять скотину.

В состоянии какого-то странного полузабытья, точно все это происходило во сне, Соан осторожно поднялась с кровати, прошла в дальний угол, нашарила там несколько обрывков старой веревки, связала их и, встав на табуретку, перекинула один конец через балку. Она двигалась как во сне, почти бессознательно. Вот она закрепила один конец веревки на балке, на другом сделала петлю… Еще минута, и все кончится! Соан накинула петлю на шею и замерла. Потом вдруг быстро сняла ее с себя и оттолкнула. Бросившись на кровать, девушка зарыдала, закрыв лицо ладонями.

— О-о-о! Ка, родной мой! Хюе, Бау…

Она рыдала до изнеможения, а над ней медленно кругами раскачивалась петля.

Нет, она совсем не хотела умирать вот так. Ей было жаль себя, она ведь еще такая молодая, так мало прожила и ничего еще не успела увидеть… Соан хотела жить, жить вместе с мамой, с Ка, с сестренкой Хюе и маленьким Бау, она хотела бродить по своему саду, слушать шорох листьев, купаться на песчаных отмелях Лыонга, работать в поле с односельчанами… Она должна жить, она дождется Мама. Пройдет время, и Мам вернется, они поженятся, у них будут дети!.. Да, Соан очень хотела жить, но сейчас в душе ее ничего не осталось, кроме боли и стыда. О небо! Разве осмелится она когда-нибудь взглянуть в глаза своему любимому! Прощай, Мам, ты никогда больше не увидишь меня!

Соан подняла взгляд на петлю и снова разрыдалась.

Почему мир так несправедливо устроен?! Ведь она такой же человек, как и все, но почему эти мерзавцы вправе распоряжаться ею, приказывать, ругать, издеваться над ней?! Почему они могут наслаждаться жизнью в собственном доме, в семье, а ее оторвали от матери, от родных… Почему они живут в сытости и довольстве, а она и ее близкие всю жизнь голодают и испытывают страх перед завтрашним днем?! Ну погодите, если она покончит с собой, ее неприкаянная душа будет им мстить. Кусок не полезет им в горло, а ночи наполнятся кошмарами! И каждый раз, когда они взглянут друг на друга, перед ними будет маячить ее призрак!

Приближался рассвет, очертания предметов стали отчетливее. Петля перестала качаться и замерла, словно в ожидании… В груди девушки вдруг вспыхнула нестерпимая ненависть. Уже не раздумывая, она вскочила на табурет, накинула на шею петлю и, с силой оттолкнувшись, прыгнула в пустоту. Табурет упал и покатился, кувыркаясь по кирпичному полу.

…Бескрайняя темнота… Какие-то голоса доносятся издалека… Женщина с добрым лицом, полузакрыв глаза, с улыбкой берет Соан за руку и ведет прямо к Будде. Будда! Соан пришла к тебе!.. Будда!.. Ах, как больно…

26

Ночи в декабре кажутся бесконечными. Серп луны, затерявшийся в бездне ночи, льет чистый свет на сады, растянувшиеся по берегу реки.

Дон проснулась, но не встает, она лежит не шевелясь, чутко прислушиваясь. Слышно, как буйволица переступает ногами в стойле, как, поматывая головой, задевает рогами стенку. Свернувшись калачиком, под боком у Дон тихо посапывает маленький Дау, а рядом на топчане ворочается муж, ему, видно, тоже не спится.

— Послушай-ка, отец… — тихонько позвала его Дон, снова напряженно прислушавшись к звукам, доносящимся из стойла. — Думаю, что это будет либо сегодня ночью, либо завтра к утру.

— А ты что не спишь? — Кунг сел на топчане. — Я сейчас схожу проведаю ее.

— Да, пожалуй, пойди взгляни, как она там. И вот что, разведи-ка огонь, все ей теплее будет.

— Что это? Кажется, самолет летит! Неужто они и по ночам стали летать!

Оба вскочили с постелей. Дон схватила на руки спящего малыша и крепко прижала к себе. Муж выбежал во двор.

Самолет, оглушительно ревя, промчался над самыми крышами. Дон увидела несколько огненных вспышек где-то около моста, и в ту же минуту земля задрожала от взрывов. Дон еще крепче прижала к себе сына, как бы заслоняя его от опасности. Когда раздался взрыв, маленькое тельце вздрогнуло, малыш вскрикнул и, закатившись в плаче, испуганно прижался к матери. В такую темень бомбят! Где-то очень близко. Совсем жизни нет! Рев мотора стал удаляться и наконец затих. Теперь слышны были только тревожные голоса людей, перекликавшихся по всему селу, из конца в конец.

— У моста бомбил! — крикнул Кунг со двора. — Хорошо, что ханойский поезд уже прошел, а то бы немало людей полегло!

Кунг отодвинул плетеный заслон и вошел. Он зажег спичку и засветил лампаду на алтаре.

— Убавь огонь, а то, чего доброго, этот стервятник еще вернется! Просто беда: Ка все ночи проводит около моста, как бы с мальчонкой не случилось чего!

— Он бросал бомбы как попало, так что беспокоиться нечего. Скоро рассветет, все и узнаем.

— У меня все равно на душе неспокойно. А каково сейчас бедной тетушке Муй? Да еще с Соан эта беда приключилась!

Кунг отыскал свой бамбуковый курительный прибор, скатал из табака шарик и глубоко затянулся.

— Ну что за подлая семья! — проговорил он в сердцах, выпуская изо рта дым. — Сыночек весь пошел в отца, такой же кобель! Хорошо еще, что он собирается жениться, то-то они и переполошились — хотят во что бы то ни стало замять эту историю. А так ни за что не отпустили бы домой девчонку. Жена депутата имеет еще наглость орать, что, мол, нет доказательств. Еще Соан окажется виновата! Кровопийцы!

Дон вздохнула:

— Ведь сколько лет мается несчастная девчонка у них! Боюсь, они не оставили мысль вернуть ее к себе. Вот увидишь, пройдет время, шум уляжется и они потребуют Соан назад.

— Пусть только попробуют! Всем миром поднимемся, не дадим девочку в обиду!

— Ты видел, как они жрут? Все кругом думают только о том, как бы не умереть с голоду, а они десятки туш на кухню отправляют!

— А что им, у них всего полно! Ладно, пойду взгляну, как там наша роженица.

Кунг зажег пучок лучины и вышел во двор. Дон тоже не утерпела, положила спящего Дау на кровать и вслед за мужем вышла посмотреть, что делается в стойле.

Буйволица с неестественно раздутым животом беспокойно переминалась в темном стойле, глядя на хозяев широко раскрытыми влажными глазами.

— Дай ей, мать, пока клок соломы, а я схожу приготовлю жмыха.

Над Лыонгом вставала заря, такая же, как всегда. Словно и не было событий этой ночи… Силуэты горных цепей Тилинь и Донгчиеу смутно вырисовывались на фоне неба, покрытого розоватыми клубящимися облачками. Над селами от дома к дому плыли глухие вздохи жерновов…

Супруги Дон и Кунг все еще возились возле буйволицы. Кунг снял перекладину, закрывавшую выход из стойла, и вывел буйволицу во двор под дерево. Дон принесла несколько охапок свежескошенной травы.

— Ешь! — приговаривала Дон. — Мы ли не растили тебя, не поили! Так принеси же нам буйволеночка, красивого, как цветок!

Буйволица потянулась было к траве, похрустела немного и отвернулась. Ноги ее стали переступать на месте еще быстрее, а широко раскрытые глаза вдруг остекленели, застыли, словно она прислушивалась к тому, что происходит в ней.

— Сейчас, пожалуй, начнется!

Дон продолжала держать перед носом своей любимицы свежую траву. Хоть и животное, а рожает так же мучительно, как и человек!

— Ну, потерпи, потерпи маленько!

Буйволица вдруг натужно вытянула шею, тяжело задышала, широко расставив задние ноги, а все ее могучее тело начало мелко дрожать.

Дон едва успела принять на руки горячее, влажное и нежное тельце. А буйволица, тут же успокоившись, начала мерно жевать траву. Потом вдруг повернулась, ткнулась влажной мордой в новорожденного и стала неторопливо, спокойно облизывать его, сначала голову и шею, а потом и все тельце. Она облизывала его, принюхивалась и шумно вздыхала над своим дрожащим детенышем.

На тропинке позади двора послышались голоса мальчишек, горячо обсуждавших события минувшей ночи.

— Вы не от моста идете? — крикнул им Кунг. — Ну что там?

— Он сбросил четыре бомбы на песчаную отмель. Там рыбаки разожгли костер, рыбу делили, ну, он и кинул. Двоих из поселка Мо убило!

— Ну и дела! Который раз уже этому поселку достается!

Дон поднялась, положив на землю буйволенка.

Он лежал умытый, распушившийся и в самом деле похожий на распустившийся цветок. Вот он пошевелил головой с черным носиком, повел большими влажными глазами, навострил ушки и вдруг разом вскочил на свои тоненькие ломкие ножки, потянулся к матери и требовательно ткнулся мордочкой в вымя.

Из-за гор показалось солнце.

Буйволица неподвижно стояла под деревом, глядя большими добрыми глазами на жадно чмокавшего малыша.

Часть третья

Без названия

1

В бледном свете зимнего вечера Озеро Возвращенного Меча выглядело нереальным, фантастическим. Среди погруженных в сумерки деревьев гулял ветер. Редкие прохожие торопливо шагали куда-то по своим делам. Мелкая рябь на воде отсвечивала тусклым холодным блеском. Ты шел по тротуару нетвердой походкой, окоченевший, терзаемый голодом, и ему казалось, что земля колышется под ногами…

Интересно, вернулась ли Бить? Удалось ли ей сегодня достать что-нибудь на ужин, и стоит ли ему вообще возвращаться домой? Сейчас он для нее лишь обуза, лишний рот, и она вынуждена кормить его, чтобы поддержать жизнь в этом теле, источенном туберкулезом. Может быть, просто броситься в холодные воды озера, и дело с концом!

…Ты остановился в раздумье. Почему, как случилось, что он дошел до такой жизни? Весь его ум, его способности оказались настолько бесполезными, что он не в состоянии заработать и чашки риса? Только еда и одежда, чтобы прикрыть тело, — все остальное сейчас не имеет никакого значения. А все, что он может, — это писать картины…

Грудь жгло, там словно разгорался пожар. Неожиданно все его тело потряс мучительный кашель. Ты отошел в сторону и долго кашлял, согнувшись чуть ли не пополам. Потом, с трудом отдышавшись, вынул платок и вытер губы. Платок окрасился пятнами крови.

…Налетел сильный порыв ветра, и Ты показалось, что сейчас этот ветер оборвет его жизнь, как обрывает он сухие листья с веток. Наклонившись и прикрыв рукой лицо, Ты продолжал идти против ветра. На противоположной стороне улицы засверкал огнями трехэтажный фешенебельный ресторан «Богач». Он высился такой же нагло-самодовольный, как и его глупое название. Ветер доносил оттуда запах жареного мяса и приправ, раздражая обоняние. В воображении Ты возникла тарелка с ароматным рисом, поджарка из говядины с луком и розетки с рыбным соусом, приправленным лимоном и красным перцем. Рот сразу наполнился слюной.

К ресторану подкатила машина, и несколько «богачей» в элегантных, великолепно сшитых пальто вошли в ресторан, сопровождаемые жадными взглядами. Десятки голодных, оборванных людей сидели на тротуаре, уставившись на огромные, то и дело хлопающие стеклянные двери.

Ты свернул на Барабанную и почти столкнулся с Фыонг, Он остановился как вкопанный на обочине тротуара. Остановилась и Фыонг. Она была по-прежнему ослепительно красива. От холода щеки ее порозовели, она предстала перед ним словно прекрасная незнакомка из далекой заснеженной страны. И вдруг лицо ее почему-то стало заволакиваться туманом, но нет, это была она, Фыонг!

— Боже мой, как ты похудел! Куда ты идешь?

Ты почувствовал такой сильный озноб, что у него застучали зубы, он никак не мог унять эту дрожь. Лицо Фыонг вдруг исказилось страхом.

— Что с тобой? Уйдем скорее с перекрестка, здесь сильный ветер. Рикша! Рикша!

Но Ты продолжал стоять на месте, дрожа всем телом. Потом все вокруг заволокло туманом и сознание померкло…

2

Словно сквозь сон слышал Ты стук передвигаемых стульев, взволнованный голос и чувствовал на лице яркий свет. В его ладонях было что-то горячее, от чего по всему телу разливалось приятное тепло. Очнувшись, Ты увидел, что он сидит в кресле, завернутый в теплое одеяло, с грелкой в руках.

— Ну и напугал же ты меня! — сказала Фыонг. Внезапно взгляд Ты упал на булку, лежавшую в плетеной хлебнице. Он инстинктивно подался вперед, не в силах оторвать взгляд от золотистой корочки.

— Что с тобой?

Ты покачал головой, пытался подняться, но снова упал в кресло.

— Подожди, я сейчас разведу сгущенное молоко!

Фыонг кинулась к буфету и через минуту принесла стакан горячего молока. Ты жадно выпил полстакана. Сознание постепенно прояснялось, окружающие предметы становились отчетливее. Фыонг стояла рядом и молча смотрела ему в лицо, потом вдруг резко отвернулась:

— Как ты мог молчать? Почему не дал знать, что тебе приходится трудно?!

«В чем дело? — размышлял Ты. — Почему она плачет? Стоит ли из-за этого лить слезы!»

— Прости… — с трудом произнес он.

Фыонг смахнула слезы:

— Потерпи немного, я пойду приготовлю что-нибудь горячее. У меня есть помидоры, курица.

— Не стоит, я уже поужинал.

Но Фыонг уже исчезла. Она зажгла примус и принялась мыть, резать, варить…

Ты продолжал молча сидеть за столом. Теперь, когда он окончательно пришел в себя, он с любопытством разглядывал комнату. На стене, над изголовьем кровати, висела его картина, написанная им лет десять назад, — портрет Фыонг. В то время, когда они еще не представляли себе, какие неожиданные повороты подстерегают их на дороге жизни! Тогда они были наивны и неопытны, но чисты и искренни! Десять лет, прошло целых десять лет! И вон те пейзажи, развешанные по стенам, тоже его! Он вдруг вспомнил незнакомую женщину, которая приходила покупать их. Оказывается, она покупала их для Фыонг! Оказывается, Фыонг все эти годы старалась поддержать его как могла! Ты был растроган, и вместе с тем ему стало грустно. Выходит, больше почти никого и не заинтересовали его картины! Впрочем, это лучше, чем если бы эти пейзажи были похоронены в салоне какого-нибудь уездного толстосума или французского губернатора! Что поделаешь!

Фыонг внесла в комнату и поставила на край стола куриное жаркое, миску супу, заправленного томатами и яйцом, большую кастрюлю риса и посуду — две пиалы и две пары палочек. Она подвинула стул и тоже села к столу.

— Поедим вместе!

Ты покачал головой.

— Вместе нельзя. У меня открытый процесс. Стакан, из которого я пил, нужно обдать кипятком…

Фыонг смотрела на него широко раскрытыми глазами, губы ее задрожали, но она сделала над собой усилие и улыбнулась:

— Хорошо, ешь, я отложу для себя отдельно. Теперь ты успокоился?

— Не обращай на меня внимания, Фыонг.

— Ну что ты сидишь точно в гостях?

Фыонг прошла к буфету, взяла еще одну тарелку и отложила себе риса и кусок курицы. Потом пододвинула ему поближе тарелку с дымящимся рисом. О, до чего же хорош этот ни с чем не сравнимый запах! Видно, все ароматы земли и неба, солнечных лучей и дождевых капель соединились в зерне риса, поддерживающего жизнь!

Они ели, посматривая друг на друга, еще не веря, что сидят вместе за одним столом, еще не чувствуя прежней простоты и непринужденности. Ты отложил палочки.

— Спасибо, я сыт. А ты поешь еще.

— Ты говоришь со мной так, словно я стала тебе совсем чужой…

Фыонг грустно улыбнулась и тоже отложила палочки. Она встала, убрала со стола и заварила чай.

— Как ты живешь, Фыонг? — мягко спросил Ты.

— О, все так же! Я по-прежнему жена начальника уезда. Взбалмошная жена человека, который только и печется о том, чтобы выжать из людей побольше денег, вытянуть побольше взяток, и откладывает каждое су, надеясь разбогатеть. Недавно я сама провернула одно дело на черном рынке. Теперь у меня есть свои деньги. Время от времени за мной волочится кто-нибудь, причем ни один из моих поклонников не вызывает у меня ничего, кроме презрения и жалости. Тебе, наверное, все это противно слушать? Но честное слово, я не такая уж плохая!

Фыонг задумчиво смотрела на него:

— Кажется, я никого не любила, кроме тебя…

Она вдруг прижалась лбом к столу и закрыла лицо руками.

— Как мне жаль тебя, бедная моя Фыонг!

Ты не знал, произнес ли он эту фразу вслух или про себя, но Фыонг подняла голову и вскинула на него глаза.

— В какой стадии у тебя болезнь? Какие лекарства тебе нужны? У меня есть знакомый врач, специалист по легочным болезням. Завтра я зайду к тебе, и мы сходим к нему!

Ты покачал головой.

— Не стоит. Мне теперь никакие лекарства не помогут.

— То есть как не стоит! Надо же показаться врачу. Надо же лечиться! Ты должен жить хотя бы ради той женщины, которая любит тебя, ты должен писать картины! Ты живешь все там же, в мансарде? Завтра я приду к тебе.

Ты снова покачал головой.

— Не нужно, Фыонг. Я хотел бы попросить тебя только об одном…

— Хорошо, говори. О чем?

— …Заверни мне, пожалуйста, немного хлеба и еще чего-нибудь из еды, для Бить… И купи у меня несколько картин… Вернее, дай мне сотню-две донгов, а я сам отберу тебе несколько картин, которые я написал в последние годы… Я хочу оставить Бить немного денег…

— О небо! Ну о чем ты говоришь!

— Я очень благодарю тебя за все, но мне бы не хотелось, чтобы ты появлялась у меня. Я пойду, а то уже поздно.

— Ну как ты можешь!.. — Фыонг зарыдала, но тут же взяла себя в руки и поспешно встала.

— Хорошо, хорошо. Я сейчас.

В дверях она остановилась, плечи ее задрожали, и она поспешила уйти.

— Возьми, это тебе, — говорила она, подавая ему кошелку. — Я провожу тебя, посажу на рикшу и вернусь.

— Не стоит. Я не так уж плох, просто сегодня с утра не ел.

— Я пришлю тебе лекарства, ты не должен падать духом. Ты будешь жить и напишешь еще много-много картин!

— Да я и сам был бы не против, — улыбнулся Ты.

Ты доехал до рынка Донгсуан и сошел с трамвая. Эта холодная ночь от синего света фонарей казалась еще темней. Случайные прохожие торопливо пересекали улицу. Но в темноте то тут, то там, на тротуарах, у стен домов Ты замечал какие-то фигуры — живые скелеты, завернутые в старую мешковину, в рваные циновки. Одни стояли, другие медленно брели, вот-вот готовые упасть. И среди этих бродячих призраков прогуливались взад-вперед женщины в длинных платьях, которые появлялись теперь каждый вечер на улицах. Завидев одинокого мужчину, то одна, то другая шла с ним рядом, и все они задавали один и тот же откровенно-наглый вопрос. Да, теперь этот квартал тружеников с наступлением темноты превращался в пристанище проституток!

Ты быстро шел в сторону дома, думая лишь об одном — поскорее увидеть свет в окне под крышей. Бить, наверное, заждалась его. Несчастная, вот уже несколько месяцев ей ни разу не довелось поесть досыта! Она отказывала себе во всем, чтобы только накормить его. Поклюет чуть-чуть и заявляет, что сыта! А последние две недели неизвестно, как она вообще держится: за целый день только две чашки рисового отвара! Ладно, они завтра купят рису сразу месяца на два! Вдали уже показался переулок. Каким гнездышком стала для него теперь эта маленькая комнатка под крышей! Где-то там, в темной ночи, ему светил огонек — его путеводная звезда…

— Лучше отпусти, а то как дам — полетишь в канаву!

— Э-э-э!.. Чего ломаешься…

Послышался удар. Ты обернулся. Какой-то пьяный сидел на тротуаре, а проститутка с разгневанным видом, не оборачиваясь, уходила прочь. Пьяный парень протягивал к ней руки!

— Эй! Эй!

Увидев Ты, он потянулся к нему, словно желая ухватиться за что-то и встать, но ему это не удалось, он таращил красные глаза и, дыша водочным перегаром, вопил:

— Куда спешишь? Слушай, все умрем… все… умрем!

Ты обошел его стороной. Парень поднялся, сделал несколько неверных шагов и снова свалился, подполз к фонарному столбу, обнял его и забормотал что-то себе под нос.

Ты свернул к себе в переулок. Его не оставляло смутное недовольство собой и предчувствие, что сегодня его ожидает какая-то беда оттого, что он вернулся домой слишком поздно.

3

Дома никого не было. Очаг давно остыл, видимо, Бить надоело его ждать и она отправилась на поиски. А может, пошла занять у кого-нибудь рису.

Ты разжег огонь. В корзине набралось немного риса. Ты поставил на таганок кастрюлю и решил сварить похлебку к приходу Бить.

Когда в очаге заплясали веселые языки пламени, комната преобразилась. Ты пошел в угол, где стояли картины, чтобы отобрать несколько полотен для Фыонг. Он выставил вдоль стены шесть-семь картин и уселся на табурет, внимательно рассматривая каждую.

Понравятся ли они Фыонг? А может, ей далеки все эти пейзажи, все эти лица. Ведь Фыонг жила совершенно в другом мире, среди людей, которых он, Ты, ненавидел и презирал. Почувствует ли Фыонг, глядя на его картины, что здесь каждый штрих отражает его мучительные поиски, его скорбь, его радости. Странно все-таки! Дело, похожее больше на игру — раскрашивание холста, натянутого на раму, — требует от человека всех его душевных сил, всей его жизни. Мало того, оно несет в себе черты цивилизации на протяжении веков.

«Жертву голода», пожалуй, лучше оставить! Вряд ли кто решится повесить такую картину у себя в столовой или в спальне. Ты подошел поближе. Он хорошо помнил тот день. Утром Бить торопливо вбежала в комнату вся в слезах: «У наших дверей умирает человек! У нас не осталось немного похлебки?» Она вылила из кастрюли остатки рисовой жижи в пиалу и кинулась вниз по лестнице. Ты отложил кисть, снял рабочий халат и последовал за ней.

Мужчина лежал на узком тротуаре, у самой стены, положив голову на драную плетеную кошелку. Видимо, прошлой ночью он добрался сюда, но тут силы оставили его, и он, не зная куда деваться, молча улегся у дверей дома, не решаясь позвать на помощь. На первый взгляд мужчине было лет пятьдесят, впрочем, трудно было определить возраст этого человека. Лицо его потемнело, приобрело землистый оттенок, кожа сделалась точно дубленая и плотно, как у мумии, обтянула скулы. Глаза ввалились — не глаза, а словно лишенные век глазные яблоки, нос заострился, а рот странно выдался вперед, обнажив плотно сжатые, казавшиеся огромными зубы. Одет он был в потрепанную коричневую рубаху и такие же штаны — одежда, которую испокон веков носят земледельцы Вьетнама. В свое время это был, вероятно, крепкий, сильный человек, а сейчас перед ними лежал обтянутый кожей скелет. Большие мозолистые руки его, привыкшие к плугу, лопате, серпу, были прижаты к ввалившемуся животу. Бить присела рядом, пытаясь разжать стиснутые зубы несчастного и влить в рот умирающему живительный отвар из пиалы, но все ее усилия оказались напрасными, капли рисовой похлебки стекали с седых усов на асфальт.

…Странно, так поздно, а Бить еще не вернулась! Ты снял кастрюлю с таганка и поставил в теплую золу. Потом вышел на веранду и посмотрел вниз, в переулок. Бить не было видно. Он снова вернулся в комнату, взялся за кисть, чтобы подправить незаконченную картину. Насколько он помнит, такого еще ни разу не было! Ведь они же условились, что Бить будет ждать его дома!

Ты разыскал старую картину, портрет Бить. Раннее утро, она только что проснулась и, полускрытая занавеской, нежится, в постели, задумчиво глядя в окно. Ему самому нравилась эта картина, чистая, нежная, озаренная теплым светом, исходившим от розоватого тела Бить, от ясного неба, окрашенного первыми лучами солнца, льющимися из окна. Все было словно пронизано радостным, ласковым чувством, делавшим эту сценку из будничной жизни возвышенной. Ты написал картину вскоре после того, как Бить перешла к нему, тогда она выглядела совсем не так, как теперь! Ты вздохнул. Теперь на них обоих страшно смотреть, тощие, как два голенастых журавля. Да, с тех пор, как у него начался туберкулез, в этой комнатке поселились одни заботы и нужда. Было стыдно за то, что он не в состоянии обеспечить своей любимой более или менее сносную жизнь. Они жили, испытывая постоянный страх перед завтрашним днем.

Ты присел на табурет, продолжая рассматривать «Жертву голода». Нет, картина слишком пессимистичная и мрачная!.. Вдруг у него мелькнула мысль, от которой все внутри похолодело: «А может, Бить ушла от меня?» Он испуганно бросил взгляд на вешалку и, увидев платье Бить, немного успокоился. Придет же в голову такая нелепость!

…Да, говоря по правде, сейчас он причиняет Бить одни страдания. Если бы он по-настоящему любил ее, он давно нашел бы в себе мужество оставить ее. Ей пришлось отправить своих младших сестер «к родственникам», а по существу, отдать в прислуги, чтобы они не умерли с голоду. Даже подумать страшно! О небо, весь его талант оказался совершенно ненужным и бесполезным!

Где-то возле Восточных ворот послышался стук тележки. Что же она не идет? А вдруг с ней что-нибудь случилось? Военные машины стали все чаще ездить по ночам, французы носятся как угорелые, им на все теперь наплевать! Она могла встретить по дороге и пьяных японских солдат… Он подождет еще немного, и, если она не придет, надо идти искать! Ну что за взбалмошная девчонка! Пусть только явится — он ей покажет! Ушла куда-то и даже соседям ничего не сказала!

Огонь в очаге догорел, порывистый ветер свистел в щелях окна, и вскоре у Ты от холода по всему телу побежали мурашки. Он снова присел у очага, развел огонь, поставил на таганок чайник, да так и остался сидеть на корточках у огня.

…Кажется, Бить! Ты прислушался. Когда же на лестнице явственно послышался торопливый стук деревянных сандалий, все его тревоги, недовольство, раздражение точно ветром сдуло. Он пытался сделать недовольную мину, но при звуке осторожных шагов на веранде не удержался и пошел навстречу Бить. Холодный ветер ворвался в комнату, Ты поспешно втащил Бить и захлопнул за ней дверь.

— Ты давно вернулся? — спросила Бить, подходя к вешалке и стаскивая с головы косынку. — Небось проголодался? Я еще с того конца переулка заметила свет в окне и обрадовалась, а потом забеспокоилась — боялась, опять будешь шуметь. Вот посмотри, как сердце бьется!

Ты отошел и снова присел у очага.

— Да, у меня совсем характер испортился!

— Ничего подобного! — улыбнулась Бить. — Просто когда я увидела свет, то подумала, что сейчас приду, увижу тебя, вот сердце и забилось как бешеное! Даже смешно!

— Ладно, садись погрейся!

Бить села рядом, стряхивая с волос капли ночной росы.

— Ты уже и рисового отвару приготовил для меня! А я хотела забежать купить что-нибудь на ужин, но побоялась, что и так вернусь слишком поздно. Ну ничего. У нас теперь есть немного денег. Завтра я схожу на рынок и куплю всего.

— Вот как?! Неужто правда?

— Конечно! Завтра я постараюсь найти карпа и сварю рассольник из рыбы.

Ты заулыбался и тут же отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

— Мне бы хотелось тушеной говядины.

— Ну что ж, можно и говядины, подумаешь!.. У меня полно денег. Но что с тобой?

Ты вдруг побледнел. Он только сейчас заметил, что Бить напудрена, что на губах у нее яркая помада. О небо! Куда же она ходила? Ты поднялся, отошел от очага и молча повалился на кровать. Бить бросилась к нему:

— Боже мой, что с тобой?

Он вскочил, схватил ее за плечи и стал яростно трясти. Лицо его исказилось от боли.

— Откуда у тебя деньги? Где ты их достала? — рычал он. — Куда ты ходила?

Расширенные от страха и удивления глаза Бить сверкнули вдруг вызовом, обидой и злостью.

— Ну что ж, избей меня! Можешь даже убить!

Ты уже занес руку, чтобы ударить по этой напудренной щеке, но рука бессильно опустилась, и он вскрикнул. Острая боль, словно ножом, пронзила его грудь. Ты упал на кровать.

— Ты! Родной мой! — Бить обняла его за плечи.

Ты не шевелился, он лежал, уткнув лицо в ладони.

— Прости… — проговорил наконец он. — Ты ни в чем не виновата. Иди поешь, ты ведь голодная. Там в кошелке я кое-что принес тебе.

— Родной… — Бить уронила голову ему на грудь и зарыдала, не в силах больше произнести ни слова.

Ты сел на кровать, ласково погладил Бить по голове. Разве он может ее упрекать. Но как больно, как невыносимо больно все это! В горле комом стояли слезы. Широко раскрытые, сухие, горячие глаза его незряче уставились в пустоту.

Бить подняла голову, утирая слезы:

— Поешь со мной.

— Ты ешь, я уже ужинал.

— Нет, давай посидим рядом, я должна сказать тебе, откуда у нас эти деньги. Я ведь продала твои книги по японской и французской живописи…

Бить отвернулась.

— Ты продала книги?!

Она кивнула.

— Иди к огню, а то холодно. И не сердись на меня.

Бить принялась за рисовую похлебку, а Ты бросил в огонь все оставшиеся щепки.

— Надоело все время жаться и экономить, давай хоть раз согреемся как следует! Все-таки великое дело — огонь!

— Смотрите-ка, какой добрый! — улыбнулась Бить. — А как тебе удалось продать картины? Это просто счастье!

— Одно название что продал, вернее сказать, мне подали милостыню! — вздохнув, признался Ты.

— Не говори глупостей! — рассердилась Бить. — Что значит «милостыню»? Эти картины стоят тысячи!

Он благодарно улыбнулся ей и пошутил:

— Ну, разумеется, не меньше тысячи каждая!

— Что с тобой спорить! Мне достаточно того, что у нас есть деньги. Завтра пойду куплю рису, лекарства, нужно еще купить тебе теплое белье и шарф.

— Только-то? А я подумал, что завтра ты опустошишь окрестные магазины.

— Ты, я смотрю, сегодня разболтался!

— Ну, ладно, давай поговорим серьезно. Нужно обсудить, как нам быть дальше…

— Что ты имеешь в виду?

— Знаешь что… Возьми эти деньги себе, привези ребят. Вам лучше жить отдельно.

— Ты что же, прогоняешь меня?

— Нет, конечно… Но и сейчас тебе со мной слишком много возни, а вдруг заразишься, тогда совсем…

— Не говори чепухи! Куда мне идти? Никуда я отсюда не пойду!

Бить поставила грязную посуду у очага.

— Завтра перемою, могу же я хоть один вечер побездельничать! Сейчас я разведу тебе сладкой воды. Сколько же времени мы не видели сахара…

Бить вдруг остановилась и прислушалась. Ты тоже обратил внимание на странный лязгающий шум, доносившийся с улицы.

— Когда я возвращалась, на набережной было полно японских солдат, а на Бобовой — целая колонна танков.

— Пойдем посмотрим в чем дело.

Ты вышел на крышу. Бить схватила байковое одеяло, чтобы набросить ему на плечи, и выбежала следом.

— Да тут, кажется, целое сражение готовится! — сказал он. — Смотри-ка, танки движутся к Крепостной улице. По-моему, и орудия туда везут!

— Что же это значит?

— Ничего особенного. Готовится драка между японцами и французами. Ну и пусть перебьют друг друга!

Бить схватилась за его руку. Они стояли, зябко поеживаясь на холодном ветру, и не спускали глаз с улицы. Внизу, со стороны сквера, по Бобовой ползли едва различимые в темноте бронетранспортеры. Они двигались к мосту у Восточных ворот и, когда выползали из темноты на свет, казались чудовищными неуклюжими черепахами.

Город застыл в холодной ночной мгле, не зная еще, что его ожидает. И тут вдруг издалека, похоже со стороны Северных ворот, долетели оглушительные взрывы. Ты и Бить невольно вздрогнули. Внизу вспыхнуло ослепительно яркое, багровое пламя, и снова, точно удар грома, прогремел взрыв. Казалось, вышибли гигантскую пробку, открыв доступ неистовой буре. Артиллерийские залпы разбили ночную тишину, они грохотали отовсюду — из-за скрытых в темноте деревьев, из-за соседних домов.

— Ну, началось! — пробормотал почти про себя Ты.

Бить теснее прижалась к нему, не выпуская его руку из своей.

Теперь пальба слышалась и возле моста Кай, и около вокзала, справа, и слева, и за спиной — весь Ханой гремел от канонады. Даже из дальних пригородов долетали артиллерийские раскаты.

На улице поднялась суматоха. Наглухо закрывались ставнями окна и витрины, поспешно запирались двери лавок, гасли огни. Дома погрузились в темноту, и, как только смолкали орудия, слышался торопливый стук деревянных сандалий.

— Смотри, трамвай!

Бить тронула Ты за плечо и показала в сторону сквера на Бобовой. Там за деревьями мелькал одинокий трамвай, рассыпая из-под дуги голубые искры. Но вот свет в вагонах выключили, и они тоже потонули в темноте.

Вдруг где-то совсем рядом что-то пронеслось со свистом и темноту разорвало ослепительное пламя. Шальной снаряд! Лучше уйти в дом. Выстрелы стали стихать. Несколько секунд длилась странная тишина. Казалось, город вымер. Потом раздалось несколько одиночных винтовочных выстрелов, и снова остервенело загрохотали орудия.

Где-то там, вверху, над их головами, с надсадным воем проносились снаряды и падали за стеной крепости.

— Смотри, пожар!

— Хватит, пойдем!

Бить насильно увела Ты в комнату. Они заперли двери, занавесили окна и, так как больше ничего не оставалось, стали ждать.

Грохот орудий то удалялся, то вновь приближался, то стихал, то звучал с прежней силой. Стены ветхого дома дрожали, и, если снаряд падал близко, от взрывной волны хлопали все двери.

Когда надоедало сидеть, Ты вставал и шагал по комнате. Что ждет их завтра? Сколько еще продлится эта междоусобица и кто выйдет победителем? И сколько невинных жертв падет в эту ночь! То же самое творится сейчас, наверное, и в провинциях. Он сидит здесь в полном неведении. Но до чего точно предугадала события газета «Знамя освобождения»: «Этот нарыв должен лопнуть!» Так пусть же лопнет ко всем чертям!

— Давай ложиться, уже полночь. От нас все равно ничего не зависит.

Ты послушно улегся в кровать. Бить укрыла его одеялом, опустила москитник. Но он долго еще не мог уснуть. Бить тоже беспокойно ворочалась. Орудийная стрельба не прекращалась ни на минуту. Хоть бы они перестреляли друг друга!

Часов около двух Бить разбудила Ты:

— Послушай, кажется, угомонились.

Ты прислушался. Было тихо, только со стороны крепости доносились еще отдельные редкие выстрелы.

— А, да ну их! Давай спать! Доживем до утра — все узнаем.

4

Едва рассвело, Ты и Бить были уже на ногах. Стрельба прекратилась. На крыше, рядом с окном, возле которого стояла их кровать, щебетали в гнезде ласточки. Где-то вдали вдруг грохнул орудийный залп, немного погодя — еще один, совсем в другой стороне. Странная, тяжелая тишина грозно нависла над городом, который замер в нерешительности: возвращаться ли ему к повседневной жизни или еще рано.

— Кажется, успокоились! — решил Ты, поднимаясь с постели.

— Да, пожалуй.

— Ты побудь дома, я схожу узнаю, что там.

— Куда ты пойдешь! А если они снова начнут стрелять?

— Да нет, теперь уже, кажется, все. Подожди еще немного, а потом тоже можешь идти.

И Ты поспешно вышел на улицу.

Улицы были безлюдны. Сунув руки в карманы, Ты быстро шагал по тротуару. Ему было немного жутко, и в то же время он испытывал странное возбуждение — словно разведчик, который не знает еще, какая опасность его подстерегает. Уже совсем рассвело. Обычно в этот час на улице полно народу, люди спешат на работу, на рынок, едут по делам. Велосипеды, рикши, трамваи несутся сплошным потоком. А сейчас и лавки, и дома заперты, улицы точно вымерли. Ты шагал в тишине, и ему казалось, что сегодня, в первый день Нового года, люди еще нежатся в постелях после новогодней ночи, а если кто и проснулся — не спешит в гости, чтобы не стать по поверью причиной несчастья. Но нет, эта тишина и безлюдье совсем другие, какое-то напряжение, опасность чудится во всем этом. За плотно запертыми дверями притаились люди, напуганные событиями ночи и со страхом ожидающие развязки. Но вот двери стали приоткрываться, и в них появлялись любопытные лица. Потом, осмелев, люди начали по одному выходить из домов. Одни усаживались на скамейках у входа и обсуждали происшедшее, строили всевозможные догадки, другие останавливали каждого прохожего в надежде узнать новости. Время от времени по улице проезжал велосипедист — какой-нибудь отчаянный парень, тоже решивший разузнать, что произошло в городе, а то появлялся высокомерный японский сержант в шапочке с козырьком, с белой нарукавной повязкой. На повязке алело пятно «восходящего солнца» и иероглифы. Но больше всего на улицах сейчас было бродяг, в последние месяцы они наводнили Ханой в надежде спастись от голодной смерти. Отчаянная пальба минувшей ночи, казалось, не имела для них ровным счетом никакого значения. В обычные дни, когда улицы полны народу, бродяги жались по закоулкам или бродили по улицам, затерявшись в толпе. И только тогда, когда кто-нибудь из них умирал с голоду посреди дороги или когда бродяги собирались у мусорных ям в поисках съестного, они привлекали к себе внимание. Теперь же они оказались хозяевами ханойских улиц. Словно тени, брели они по пустынным тротуарам, слабые, жалкие, на тонких худых ногах, торчавших из-под изодранной циновки или мешковины, с разлезшимся ноном на голове. И трудно было понять, кто идет, мужчина или женщина. На иссохших лицах жили лишь огромные запавшие глаза, которые видели столько страшного и теперь смотрели безучастно и недоверчиво…

Чем дальше шагал Ты по городу, тем мрачнее становилось у него на душе. Изменится ли наконец что-нибудь в их жизни? Ну что из того, что японцы свергли власть французов? Ведь вьетнамцы по-прежнему умирают с голоду! Вот он, Ты, раздобыл несколько сотен донгов и уже готов радоваться как ребенок! А чему, собственно, радоваться? Исчезли французы, появились японцы, а для них ничего не изменилось. Да, необходимы какие-то перемены, но что именно, никто не знал!

На перекрестке у Восточных ворот Ты остановился. На земле от ворот казармы до улицы темнели трупы. Одни уткнулись лицом в землю, другие скорчились где-нибудь под деревом, третьи лежали, раскинув руки и глядя в небо остекленевшим взглядом, неподвижные, с бурыми пятнами крови на одежде. Это были вьетнамские солдаты… А у входа в казарму прохаживались японцы. Из распахнутых настежь железных ворот прямо на Ты шел танк. Ты отскочил, прижался к стене. Надо уходить, а то еще примут его за шпиона.

Ты направился к рынку на Кожевенной, потом на Хлопковую. Здесь было не так жутко, изредка встречались пешеходы, рикши. Появились и японские прихвостни. Их можно было отличить по японским шапочкам цвета хаки и белым повязкам с красным пятном и надписью: «патруль». На перекрестках перед расклеенными за ночь объявлениями толпились люди. Ты подошел к одной из групп и пробежал глазами текст. Объявление было составлено не очень грамотно, но в довольно высокомерных выражениях. В нем сообщалось, что вся власть в Индокитае перешла в руки японской императорской армии, жители должны подчиняться новому порядку и продолжать заниматься своим делом. Служащим же государственных учреждений, как местным, так и французам, предписывалось немедленно явиться к месту работы за получением распоряжений.

Ты почувствовал, что устал и проголодался, но возвращаться домой не хотелось. Как бы ему сейчас пригодился велосипед! Тот самый велосипед, на котором он столько лет разъезжал и который спас его и Бить от голодной смерти. Это была единственная вещь, за которую он мог выручить несколько десятков донгов. Был бы сейчас у него велосипед, Ты объездил бы весь Ханой…

Ты и сам не заметил, как вышел на Чангтхи — центральную улицу, пересекающую город. Усаженная двумя рядами огромных терминалий, пышные кроны которых почти смыкались вверху, образуя свод, улица была безлюдна. Отсюда начинался европейский квартал, и Ты со смешанным чувством ненависти и презрения смотрел на шикарные виллы, принадлежавшие французским правителям, коммерсантам, владельцам различных фирм и плантаций. Отчего же сегодня все эти господа не высовывают носа! На всей прямой как стрела улице не было видно ни одного открытого окна, ни одной отворенной двери. Наглухо закрыты тяжелые створы железных ворот. Сколько раз по вечерам прогуливались они с Бить по этой улице, заглядывали в закрытые кружевными шторами окна этих сверкающих дворцов. Как непохожи они были на жалкие лачуги их квартала!

Со стороны Южных ворот подъехала и остановилась напротив госпиталя Фузоан крытая грузовая машина. Ты прибавил шагу. Так и есть — раненые! А во дворе, возле флигелей госпиталя, рядами лежали трупы — вьетнамские солдаты в желтой форменной одежде. Их побросали как попало прямо на землю, и неизвестно откуда здесь появившиеся женщины в коричневых платьях — крестьянки из пригорода — бились в рыданиях. Трупы солдат были обезображены и покрыты пятнами крови. Жертвы бессмысленной войны, они лежали сейчас в пыли, неестественно раскинув руки, которые никогда уже не возьмутся за плуг, не погладят ласково ребенка. Их тела уже почти слились с землей, на которой они лежали…

Не зная, куда ему теперь направиться, Ты повернул к Озеру Возвращенного Меча. Около жандармского управления и полицейского участка на Барабанной улице расхаживали японские часовые. Фешенебельные магазины на улице Подносов и на Чангтиен были, как и всюду, закрыты. Но на берегу озера Ты, к своему удивлению, встретил немало людей, которые сходились сюда со всех сторон. Люди шагали прямо посреди улицы, так как ни машины, ни трамваи сейчас не ходили. Да, сегодня пешеходы были хозяевами улиц, на которых не встретишь даже полицейских. Изредка появлялась легковая машина с «восходящим солнцем» на радиаторе и медленно пробиралась сквозь толпу. То и дело люди плотным кольцом окружали какого-нибудь оратора, который, возбужденно жестикулируя, рассказывал о событиях прошедшей ночи. На перекрестке, в начале улицы Чангтиен возле большой афиши, на которой были напечатаны фотографии французских генералов, собралась толпа. Французских генералов изобразили стоящими на коленях с высоко поднятыми руками, а в спину им упирались винтовки японских солдат. На других фотографиях были французские военнопленные, тоже на коленях и с поднятыми над головой руками.

Ты переходил от одной группы к другой, прислушивался к разговорам, стараясь из отрывочных, разрозненных сведений восстановить картину прошедшей ночи. Он узнал, что японцы подвергли артиллерийскому обстрелу французские казармы столицы, что самые ожесточенные бои велись в крепости и в районе аэродрома Батьмай. Оказывается, уже через час после начала наступления французские части капитулировали, и только гарнизон в цитадели продолжал держаться и после полуночи. Орудия в пригородной деревне Суанкань открыли было ответный огонь по японцам, но французы не продержались и часа. Убитых было больше всего во вьетнамских частях. Рассказывали, что в течение прошлой ночи японцам удалось покончить с французами и в провинциях. Шепотом передавали, что теперь, мол, американцы начнут вовсю бомбить Ханой.

И вдруг все эти разговоры показались Ты пустыми и никчемными, он решил не терять больше времени и вернуться домой. В конечном счете все сводилось к одному: японцы свергли власть французов. Но было не ясно главное — что последует за всем этим, как он проживет отведенные ему судьбой теперь уж немногочисленные дни.

Внезапно им овладела такая усталость, что у него подкосились ноги. Он чувствовал удушье и какую-то тяжесть в груди. С трудом добравшись до каменной скамьи на берегу, он опустился на нее и вытер со лба холодные капли пота. Сквозь густую пелену облаков робко проглянуло солнце. Все, что так волновало этих людей вокруг него, вдруг показалось Ты ничтожным и далеким. Он закинул голову и, опершись затылком о каменную спинку скамьи, стал рассматривать молодые, нежно-зеленые листочки. Пройдет еще немного времени, его не станет, а эти деревья по-прежнему будут каждую весну покрываться листвой, и люди по-прежнему будут приходить на берег озера… Острая печаль пронизала ею. Почему так мало отпущено ему жизни! Ведь совсем еще недавно он был мальчишкой, и вот — конец! Вся жизнь пронеслась словно во сне. И небо, и деревья, и вода в озере — все стало вдруг таким прекрасным и таким далеким! У Ты было такое ощущение, точно одна половина его существа уже распростилась с этим миром.

…Зачем, собственно, возникает на земле жизнь? Нужна ли она? В бескрайнем пространстве вселенной, в бесконечной ночи времени человек не больше чем песчинка, и жизнь его — крошечная искорка — вспыхнула и погасла, а сколько мук, сколько боли испытает он за этот миг!

…Убитые вьетнамские солдаты не выходили из головы. Ты вдруг закрыл глаза и увидел то, что давно уже подсознательно искал, — вот как нужно переделать картину с умершим от голода нищим! В ней не хватало еще одного образа — фигуры матери. Перед его мысленным взором возникла ночь, мерцающая отблесками далеких огней, толпа голодающих с широко открытыми, застывшими глазами, груды трупов, стена людей с винтовками в руках, которые принесут освобождение. Ты видел глаза вьетнамской матери, устремленные вперед, мать ищет своего сына или, быть может, раненого солдата, чтобы спасти ему жизнь, она идет сквозь огонь и дым; платок, покрывавший ее голову, упал на плечи, но она не замечает этого и идет вперед, только вперед… Картина стояла в воображении Ты, яркая, реальная, с мельчайшими подробностями… Ты смотрел перед собой широко раскрытыми глазами, как вдруг их точно заволокло пеленой. Ты не сразу понял, в чем дело… Когда он пришел в себя, над подернутым рябью зеркалом озера неизвестно откуда появилась бесчисленная стая ласточек, которая кружила в воздухе.

5

Ты заперся у себя в комнате и целиком ушел в работу, позабыв о времени, не различая дня и ночи. Он сразу понял, что картина, которую он задумал, требует большого полотна. Ах, если бы у него была студия, где могло бы поместиться полотно в несколько метров! Но обо всем этом он мог только мечтать. Откуда ему взять такое полотно и краски, и прежде всего откуда у него могла появиться такая мастерская, где поместилась бы картина величиной со стену Дома общины в большой деревне! Не в его же курятнике создавать такое полотно! Ладно, придется довольствоваться обычным форматом. Нельзя забывать, что он всего лишь умирающий с голоду художник в голодающей стране.

Вначале Ты решил все деньги Фыонг оставить Бить, но потом, скрепя сердце, вынужден был выделить больше сотни донгов на свою картину. Бить даже слова не сказала ему, узнав об этой непредвиденной трате. Откровенно говоря, она не очень-то разбиралась в искусстве, но считала эту работой очень важной. За годы, прожитые вместе, Бить узнала, что ему требуется для работы, и сейчас обегала все магазины и припасла все необходимое. К тому же Бить была его постоянной натурщицей, терпеливой, послушной любому его требованию. И в то же время на ней лежали обязанности по дому, обед, стирка, уборка. Правда, на двоих им не так уж много нужно, но все-таки, как и во всякой семье, забот хватало. Чего стоит одной воды принести и подняться по этой лестнице!

Несколько дней Ты провел за мольбертом, писал, закрашивал, снова писал до потемнения в глазах, но голова у него оставалась ясной, светлой, он работал спокойно, уверенно, и каждый день рождал все новые и новые идеи. Ты казалось, что внутри него живет какое-то иное существо и это оно смотрит, мыслит, кладет краски на холст и действует по своему усмотрению, иногда неожиданно для самого Ты. Днем Ты запирал дверь и не открывал никому до прихода Бить. Он даже не знал, что творится в городе, только по утрам пробегал сообщения в газетах, которые приносила ему Бить. До чего же ловко все они сменили тон! Газеты, прежде прославлявшие «национальную революцию» маршала Петэна и политику создания Индокитайского Союза, которую осуществлял генерал-губернатор Деку, сейчас отчаянно поносили французов и превозносили войска Великой Японии, а также «общее процветание Великой Азии»! Если верить сообщениям агентства «Домей цусин», японцы переловили, как лягушат, всех французских генералов, губернаторов Северного, Центрального и Южного Вьетнама и всех провинций от Ханоя до Сайгона. На место правителей-французов императорское правительство Японии уже поставило своих «советников» с японским генерал-губернатором Индокитая во главе.

Утром, как только Бить ушла на рынок, Ты по обыкновению заперся в комнате и приступил к работе. Вариант, над которым он сейчас работал, был уже далеко не первым. Ты писал с огромным напряжением, словно вел упорное сражение на крохотном пространстве перед холстом, натянутым на деревянную раму. Покрыв крупными мазками часть полотна, он отходил как можно дальше и внимательно разглядывал этот уголок картины, ибо в тесной каморке не было возможности охватить взглядом одновременно всю картину. Сегодня у него, кажется, что-то получалось, хотя он еще не добился того, что ему было нужно. Ты считал, что в подлинном произведении искусства нельзя ни добавить, ни убрать даже малейшей детали, каждая из них должна быть на своем месте, и в то же время картина должна отличаться простотой, отсутствием вычурности, быть естественной, как сама жизнь. Он терпеть не мог надуманные композиции, манерность, стремление к чему-то необычному, неестественные тона, словно рожденные в хмельном воображении художника. Свое искусство Ты обращал к людям и старался вызвать у них искреннее чувство. Огонь искусства должен светить людям, а слепая вера, пусть даже и искренняя, не светит, а, наоборот, погружает во тьму, порабощает душу зрителя. Бездушное кокетничание мертвит искусство, оно пагубно и фальшиво, и художник, вставший на этот путь, обрекает себя на жизнь, полную фальши, он обманывает общество, выдает пустоту за нечто значимое и тем самым отравляет души…

Ты неутомимо писал все утро, иногда он вдруг останавливался и улыбался каким-то своим мыслям. Что это он сегодня так расфилософствовался? А с картиной у него пока еще не все клеится… Увлеченный работой, Ты не слышал, как кто-то поднялся по лестнице, и обернулся только тогда когда раздался стук в дверь. Он, как обычно, притаился и решил переждать, пока гость не уйдет. Он привык избегать нежданных визитов, и, хотя друзья наверняка знали, что Ты дома, они не обижались, зная характер приятеля. Ну а люди незнакомые просто уходили ни с чем.

— Ты, это Хоанг, я к вам на минутку! — послышался голос из-за двери.

Ты немного растерялся. Хоанг был молодым художником, еще не закончившим училище. Он очень любил картины Ты и явно следовал его путем. Но последнее время он стал приносить ему газеты «За спасение Родины» и «Знамя освобождения». Ты догадывался, что паренек является членом фронта Вьетминь или, во всяком случае, как-то связан с ним.

— Вы дома? — переспросил Хоанг.

— Да, — отозвался Ты, отложил кисть и пошел открывать дверь.

— Ах, вы работаете!

Молодой художник весело поздоровался с Ты и вошел в комнату. С ним был молодой человек лет двадцати трех, в кепке, с загорелым обветренным лицом. Друг Хоанга внимательно, с любопытством посмотрел на Ты, улыбаясь как-то по-детски, что совсем не вязалось с его мужественными чертами.

— Входите.

Едва переступив порог, друзья подошли к мольберту. Ты не очень любил, когда рассматривали его незаконченные полотна.

— Это вы сейчас пишете?

— Да… но это еще так… не закончено. Хотите чаю? — И чтобы перевести разговор, спросил: — А что, разве училище закрыли?

— После переворота не было никаких объявлений, но ученики сами разъехались кто куда, одни остались в Ханое, другие вернулись в провинции.

— Твой друг, наверное, тоже из училища?

— Нет. Простите, я забыл представить его вам, это Ким, мой бывший одноклассник. Недавно мы с ним снова встретились, и выяснилось, что мы к тому же еще и единомышленники.

Ким с улыбкой посмотрел на Хоанга, а тот продолжал как ни в чем не бывало:

— Я рассказывал ему о ваших картинах, и он захотел посмотреть на них, а кстати поговорить еще об одном деле.

— Да, — кивнул Ким.

Ты обратил внимание на то, что голос у Кима странно высокий, такой же детский, как и улыбка.

— Вы, верно, уже догадались, — продолжал Ким, — что я из Вьетминя. Мы хотели попросить вас написать плакат, призывающий поддерживать Вьетминь. Потом мы его размножим и расклеим повсюду.

— А что я должен изобразить?

— Ну, это целиком зависит от вас. Смысл плаката — призыв поддержать Вьетминь в борьбе против японцев, в борьбе за спасение родины. Печатать плакат будем литографским способом, типография у нас самая что ни на есть примитивная, — Ким улыбнулся, — поэтому просьба — сделайте его как можно проще. Главное — чтобы было красное знамя с золотой звездой, ну и хорошо бы фигуру партизана.

Ты задумчиво склонил голову:

— А как одеты партизаны? Если, скажем, я нарисую его вот в такой кепке, подойдет?

— Конечно! Партизаны одеваются, как все жители, и носят самое разное оружие и даже старинные кремневые самодельные ружья. Да вы, наверное, еще не знаете, что среди нас есть и женщины. Одеты они так же просто, только у пояса патронташ, а винтовка на ремне. А еще у них обычно есть матерчатая сумка для одежды и всякой мелочи. Иногда партизаны вооружены автоматами или даже легкими пулеметами.

— А как они выглядят, эти автоматы и пулеметы?

Ким взял карандаш и на клочке бумаги кое-как изобразил неизвестные Ты виды оружия.

— Когда же вам нужен этот плакат? — спросил Ты.

— Чем раньше, тем лучше.

— Через три-четыре дня устроит?

— Отлично! Вы дайте знать, когда плакат будет готов, Хоанг зайдет за ним.

Ким подошел к мольберту и долго молча смотрел на неоконченную картину. Хоанг тоже стал внимательно разглядывать полотно.

— Ну как? — спросил Ты. — Ведь это только предварительный набросок, многое еще будет переделываться.

— Здорово, — ответил Хоанг.

— Жаль, что нельзя ее размножить, — добавил Ким. — А здесь вы, наверно, изобразите партизан?

Ты улыбнулся:

— Да нет, я ведь даже не представляю себе их! Да, расскажите мне, что интересного произошло за последние дни.

— Самое интересное, пожалуй, это то, что мы сумели захватить оружие, — улыбнулся Ким. — Пост Бан, например, ребята взяли, переодевшись японцами. Когда они подошли к посту и предложили сдаваться, у начальника поста от страха душа в пятки ушла. Им тут же открыли ворота, а когда выяснилось, что это бойцы Вьетминя, было уже поздно. Тогда мы порядком разжились оружием! А иногда во время перестрелки между японцами и французами вьетнамские солдаты убегали с поля боя и бросали оружие в озера или приносили его нам. Теперь по стране можно свободно передвигаться: тайная полиция вся разбежалась! А местное начальство без французов точно змея без головы… По-моему, кто-то поднимается по лестнице!

Ты прислушался:

— Это жена вернулась с рынка.

— Ну, нам пора. Не будем вам мешать.

Была уже полночь, но Ты продолжал работать при свете лампы. Бить сидела у изголовья кровати и чинила солдатскую шинель, которую купила сегодня у старьевщика. Время от времени Ты откладывал кисть и палитру, брался за карандаш и на листе бумаги набрасывал заказанный ему плакат. Вдруг он поднял голову и задумчиво посмотрел на Бить.

— Послушай-ка, Бить, помоги мне немного.

— Одну минутку, вот только пришью пуговицу.

— Поторопись!

— Кончаю. Вот примерь! — Бить перекусила нитку и, расправив шинель, надела ее на Ты, застегнула на все пуговицы, отошла на несколько шагов и расхохоталась:

— Ну и хорош же ты в этой шинели! Точь-в-точь продавец лапши с улицы Лыок.

— Даже так!

— Тепло — и ладно! Главное грудь в тепле. Если ночью будешь работать, не надо обматываться шарфом. Теперь я еще поставлю на огонь воду для чая и — к твоим услугам.

Ты придвинул маленькую табуреточку к очагу и уселся рядом с Бить.

— По правде сказать, мне в жизни повезло: я встретил тебя!

— Можно подумать, что это правда!

— Конечно, правда! Послушай, я ведь намного старше тебя.

— Сейчас опять начнешь говорить глупости!

— Я не о возрасте. Я имею в виду характер. Ты внутренне гораздо моложе меня, ты веселая, бойкая, мне это нравится.

— Чего же хорошего в том, что бойкая? — рассмеялась Бить. — Да ты и сам хорош! Думаешь, ты такой уж тихий?

Ты улыбнулся:

— С тех пор как мы вместе, я вроде перестал быть нелюдимом. Я ведь страшный лентяй, за что ни возьмусь — ничего не умею. Я хочу тебя серьезно спросить: ты меня еще любишь?

Бить обернулась. В ее живых глазах еще сверкали искорки смеха, но вдруг лицо ее дрогнуло, посерьезнело. Бить молча взяла Ты за руку.

— Какая ты у меня красивая, — задумчиво прошептал Ты. — Не знаю, как сложится у тебя жизнь. Если бы я вдруг вылечился и снова стал здоровым, я жил бы с тобой до самой старости…

Бить молчала, глядя куда-то вдаль.

— Если бы не было всего того, что творится вокруг, — бедности, невежества, войны… — продолжал Ты каким-то тихим, далеким голосом. — Ну ладно, хватит, — улыбнулся он. — Если без конца рассиживать да мечтать, скорее смерть наступит. Попозируй-ка мне немного.

— И за что только я тебя так люблю! — Бить обняла Ты и спрятала лицо у него, на груди. — Ты не очень-то увлекайся, надо же и отдыхать! Смотри, уже полночь.

— Еще чуть-чуть поработаю и — все. Сегодня тебе придется позировать мне не в совсем обычном виде. Надень-ка мой кожаный ремень и косынку на голову. В правую руку возьми что-нибудь, ну хотя бы коромысло, и подними его над головой, вот так.

Бить проделала все, что он просил, и, улыбаясь, спросила:

— Интересно, что ты собираешься рисовать?

— Потерпи, скоро узнаешь.

Наклонив голову, Ты внимательно всматривался в фигуру женщины.

— Замечательно! Возьми коромысло посредине и подними его повыше, вот так. Теперь поверни голову чуть влево, представь себе, что перед тобою толпа. Дай я тебе лучше надену свою кепку.

Ты стал на большом листе набрасывать фигуру партизанки. Штрихи ложились на лист сами собой. Он и не представлял себе, что девушка с винтовкой в руках может выглядеть так выразительно. Вначале Ты писал словно шутя, слегка улыбаясь, но по мере того, как на бумаге возникала фигура партизанки, им все сильнее овладевало волнение, губы сжались, лицо стало напряженным. Глаза, которые он то и дело вскидывал на Бить, подолгу задерживались на женщине, и на бумагу ложились крупные размашистые штрихи. Он изобразил партизанку на фоне леса. Когда же над головой девушки взвилось знамя, у Ты от волнения перехватило горло.

— Ну ладно, на сегодня хватит!

Отложив коромысло, Бить подошла поближе, и, пока Ты раскрашивал плакат акварелью, она из-за его плеча рассматривала рисунок. Ты старался использовать чистые цвета и накладывал краски, четко разграничивая их, чтобы потом, когда на литографе будут отпечатаны основные контуры, любой из рабочих, имея перед собой образец, мог бы легко раскрасить плакат. Партизанка в синей кофте, перепоясанной кожаным ремнем, высоко над головой подняла винтовку, как бы призывая следовать за нею. За спиной девушки высились зеленые лесистые горы. Но вот алые мазки акварели легли на полотнище знамени, и оно словно затрепетало, сверкая золотой пятиконечной звездой. Плакат был почти закончен, оставались лишь кое-какие детали. Внизу Ты написал кистью: «Под знаменем Вьетминя на борьбу против японцев, за спасение Родины!»

Бить, стоя за его спиной, наблюдала, как оживает под кистью Ты рисунок. Вначале она смотрела с удивлением, не понимая, что он хочет изобразить, но вот на белом листе появилась партизанка с винтовкой в руке, а потом и алое знамя Вьетминя с золотой звездой. Ты обернулся, и они молча посмотрели в глаза друг другу, взволнованные и растроганные.

— Так вот, значит, они какие, бойцы Вьетминя? — тихо спросила Бить.

— Наверное.

— Надо убрать пока этот плакат, как бы кто-нибудь не увидел.

— Пожалуй. — Ты повернулся с ней. — А тебе не страшно?

— Конечно, страшно. Ты же знаешь, как у нас в доме любят болтать. Да, сегодня утром в начале Бобовой человек восемь японских солдат перегородили улицу и обыскивали всех молодых ребят. Говорят, искали оружие. Недавно с какого-то военного поста удрали вьетнамские солдаты. Говорят, ординарец стащил у начальника поста пистолет и продал кому-то… Так что сейчас надо быть настороже. Закончишь картину — спрячем ее подальше.

— М-м-м… да… — неопределенно промычал Ты, продолжая рисовать. Потом вдруг, точно что-то вспомнив, перешел к своей незаконченной картине и, прищурясь, долго пристально всматривался в нее. — Да-да… конечно… Нужно переделать здесь все.

— Так можно убрать плакат?

— Подожди минутку. Иди сюда. Я понял, чего этой картине недостает…

Он не договорил, схватил кисть, палитру и подошел к полотну.

— Ты что, решил себя в гроб вогнать? Хватит на сегодня, пора спать, ведь уже полночь! — Бить решительно отобрала у него кисть.

— Ну, разреши мне еще поработать хоть минут пятнадцать! — смеясь, отбивался от нее Ты.

— Ни минуты! Завтра — пожалуйста, сколько угодно. А этот плакат я сама запру в шкаф, чтобы не было неприятностей.

— Вот здесь я изображу девушку с винтовкой, она будет похожа на тебя. Да, нужно обязательно переделать этот кусок.

— Хорошо, хорошо, завтра переделывай все, что тебе угодно.

И Бить потащила его на террасу умыться перед сном.

Теперь картина возникала на полотне быстро, точно рождалась из тумана на солнечный свет. Теперь Ты писал без передышки, не останавливаясь ни на минуту. Вначале он побаивался, что картина выйдет у него символической, слишком патетичной и торжественной и потеряет главное — естественность. Но сейчас он убедился, что сумел избежать этого. В центре картины была фигура человека, умершего от голода, а рядом — мать и девушка. Держа на коленях голову умершего, мать ладонью прикрывала ему веки, а девушка, подняв с земли винтовку, выпавшую из чьих-то рук на поле боя, усеянном трупами, привстала с земли, будто собираясь броситься туда, где еще раздавались выстрелы. Время от времени Ты отрывался от картины и подходил к плакату, подправляя какие-то детали. Он работал с таким увлечением, что, казалось, ничего не ощущал и не замечал, в нем словно все умерло, жили одни только глаза, зоркие, внимательные. Голова работала удивительно ясно, мысли рождались сами собой, четкие, уверенные, и каждый мазок ложился на полотно с такой точностью, что не нужно было ничего подправлять или переделывать. Иногда рука Ты вдруг повисала в воздухе и глаза заволакивали слезы. Тогда он опускался на стул и сидел так, погруженный в свои мысли, не замечая ничего вокруг.

Уже несколько дней как погода прояснилась, но по утрам и ночью было еще холодно. Работая, Ты забывал о своей болезни, но часто у него кружилась голова, в глазах темнело и не хватало воздуха. По утрам его маленькое иссохшее тело было точно приковано к постели, у него не было сил пошевелить рукой. Но больше всего его мучили приступы кашля, которые начинались обычно перед рассветом. Ему казалось, что от этого неудержимого кашля у него разрываются легкие, и после такого приступа он, обессиленный, долго лежал неподвижно. И он слишком мало спал! Часто почти всю ночь он не смыкал глаз, и, только когда перед глазами вдруг возникало что-то нереальное, он догадывался, что задремал.

Бить по-прежнему каждый день поила Ты лекарством, но, видя, что он тает прямо на глазах, тревожилась и ворчала, что он переутомляет себя. Но даже когда Ты ложился отдохнуть, мысль его продолжала лихорадочно работать. И вот наконец однажды вечером картина «оформилась» во всех своих деталях. Только тогда Ты почувствовал смертельную усталость и завалился спать.

Ночью он несколько раз пробуждался, хотел было встать, но тут же снова погружался в тяжелый сон. Когда же окончательно проснулся и открыл глаза, ярко светило солнце. Ты удивленно озирался, не понимая, где он и что с ним. Но как только пришел в себя, первое, о чем он подумал, была картина. «Интересно, что получилось?» И он быстро вскочил с постели.

Бить ушла на рынок, на столе стоял приготовленный ею завтрак. Ты вышел на террасу. Небо было чистое, голубое, воздух прозрачный, дышалось легко. Ты улыбнулся, слушая неумолчный щебет птиц, доносившийся из-под крыши. Он перегнулся через перила террасы, стараясь разглядеть гнездо. Вот к гнезду подлетела самка и, трепеща крыльями, стала носиться вокруг этого крохотного домика, из которого виднелись четыре широко разинутых клюва, птенцы тянулись так, что казалось, вот-вот выпадут из гнезда. До чего же прожорливы эти маленькие существа! С утра до вечера они только и делали, что пищали, требуя еды. Родители без отдыха таскали им всякую живность. Самка, сунув мушку в один из жадных клювиков, опустилась на край гнезда и, вертя головкой, смотрела по сторонам. Потом камнем упала вниз, взмыла в высоту и исчезла в залитом ярким солнцем небе.

Чувствовалось, что еще немного, и станет совсем тепло. Теперь Ты уже не сомневался, что успеет закончить картину. Он снова закашлялся, посмотрел на свои тонкие прозрачные руки, поднял глаза на небо и улыбнулся глупо-счастливой улыбкой. «Хорошо!» Доживет ли он до весны? Каждое утро солнце вот так же будет заливать их террасу, внизу на улице все так же будут толпиться люди, а он превратится в прах. Жизнь будет течь своим чередом, на земле будут происходить всякие события, а его, Ты, уже не будет. Греясь на солнышке, Ты бессмысленно улыбался, и ему не хотелось уходить с террасы, не хотелось двигаться с места.

…Он снова закашлялся. На этот раз приступ был долгим и мучительным. Ты поспешил в комнату, лег на постель, но кашель не прекращался. Вдруг он почувствовал во рту солоноватый вкус — из горла хлынула кровь. Ее было так много, что Ты замер от ужаса. Он схватился за грудь, словно силясь приостановить кашель, но кровь все лила и лила. То ли у него потемнело в глазах, то ли он сам закрыл их и лежал тихо, не шевелясь, стараясь унять приступ.

Он лежал так долго, точно без сознания. Время от времени, открывая глаза, он видел свою картину, прислоненную к стене. Надо торопиться! Сейчас сотру следы крови, а то Бить перепугается. Да, вот как скрутила его болезнь! Ты снова закрыл глаза и, обессиленный, лежал без движения. Сейчас ему хотелось только одного — заснуть и не просыпаться долго-долго…

6

После новогодних праздников прошло уже более двух месяцев, а Фыонг все еще оставалась в Ханое, несмотря на то, что «он» писал ей бесконечные письма и даже посылал за ней человека. Но разве могла она теперь вернуться туда?! «Я не хочу возвращаться, — отвечала она ему. — У тебя в уезде кругом трупы, мне страшно жить там!» В общем, так это и было.

В Ханое тоже, разумеется, умирали с голоду, но все же здесь было многолюднее, а потому не так страшно. В уезде же и в обычное-то время можно было подохнуть со скуки, а теперь просто страшно — куда ни пойдешь, всюду одни мертвецы на дорогах. Была и еще причина, почему ей не хотелось возвращаться к мужу: он ей окончательно опротивел, опротивел до того, что даже в мыслях она не могла обращаться к нему на «ты». А теперь, после «переворота», совершенного японцами, у нее была еще более веская причина для того, чтобы оставаться в Ханое: «Ехать в уезд в такое смутное время, чтобы меня там прирезали!» И она продолжала жить у себя в маленьком тихом переулке.

В последнем письме мужа звучала уже неприкрытая угроза: «Смотри, мне все известно. Пока я не хочу принимать мер, чтобы не компрометировать родителей». Фыонг сидела перед чистым листом бумаги, писать не хотелось — настолько все было противно. К тому же они с Ханг условились сходить сегодня утром послушать ее игру и игру ее подруги. Вот кто счастливый человек! Ладно, надо написать это письмо и отделаться. «Я тебе уже не раз объясняла, что вернуться в уезд не могу. Делай что хочешь!» — быстро написала она. Вот так! Фыонг улыбнулась, бросила перо на стол и принялась за туалет.

Укладывая волосы перед зеркалом, она продолжала свой мысленный разговор с мужем. Ну до чего же он ей противен! Кажется, достаточно ему прикоснуться к ней, и Фыонг хочется тут же пойти смыть след от этого прикосновения. Раньше, когда у нее были романы, ей порой даже становилось жаль мужа. Но конечно, ни о какой любви к нему не могло быть и речи. И он отлично знал это. Так почему же он все-таки настаивает на своих правах? Нет любви — так незачем лгать друг другу! Сейчас Фыонг не испытывала никаких угрызений совести. Перебирая в памяти годы, прожитые совместно, она не чувствовала ничего, кроме отвращения к мужу и к самой себе. Почему это люди, окружающие ее, считают естественным, что этот человек распоряжается ею, как своею собственностью! Даже родители Фыонг не видят в этом ничего дурного. Пожизненное право, и никого не интересует ее воля, ее желание! Выходит, замужество — это пожизненное заключение! И что бы она ни предпринимала, ей не вырваться из этой тюрьмы, ибо она прекрасно понимает: перед законным правом мужа она бессильна. Тем более что в руках у мужа — власть. Он мог шутя смешать ее с грязью, и все вокруг, в том числе и ее родители, считали бы его правым. Ему достаточно было напечатать в газете всего несколько строк, к примеру что он снимает с себя ответственность за поступки Фыонг, и этого было бы вполне достаточно, чтобы в глазах людей ее круга, или, как их называли в столице, «людей с положением», она стала отверженной. Если он не захочет дать ей развод, она ничего не сможет сделать. Она хорошо помнит тот случай, когда Мон арестовал учительницу уездной школы, а потом еще несколько человек. В тот вечер она приехала из Ханоя часов в девять вечера. И едва переступила порог уездного управления, как из расположенного по соседству военного поста донеслись глухие удары, крики и высокий, похожий на визг, голос мужа: «Говори! С кем была связана? Кому передавала деньги? Скажешь?..» Потом снова эти ужасные звуки ударов. Фыонг, замерев от ужаса, проскочила мимо поста в здание управления. А ведь он занимался этим все годы, пока они жили вместе, и прежде она не обращала на это внимания! С той поры каждый раз, когда муж начинал расспрашивать ее о чем-нибудь, в ушах у нее невольно звучали те слова: «Говори!.. Говори!.. Скажешь?» Счастье еще, что у них не было детей. Хоть здесь она оказалась достаточно разумной. Ведь если бы у нее был ребенок, который походил бы на отца чертами лица, характером, она сейчас, наверное, возненавидела бы собственное дитя! Да, это счастье! Несмотря на все упреки мужа, ей все-таки удалось избежать ребенка. Пожалуйста, говорила она мужу, пусть он заводит себе ребенка от кого угодно, она не возражает!

Стоя перед зеркалом, Фыонг продолжала приводить себя в порядок, как вдруг в дверь постучали и дверная ручка повернулась.

— Ханг? Входи, дверь открыта!

Фыонг улыбнулась. Неприятные мысли разом вылетели из головы.

— Взгляни, Ханг, как тебе нравится этот свитер?

Фыонг повернулась вполоборота, с довольным видом разглядывая в зеркале свою обтянутую шерстяным свитером стройную фигуру, высокую девичью грудь. Этот свитер делал ее чем-то похожей на мальчишку, он явно молодил ее и очень шел ей.

Ханг только покачала головой за ее спиной:

— А ты не думаешь о том, что станут говорить люди?

— Чего мне бояться, пусть себе говорят!

— Тогда я молчу. Да, ты, наверное, еще ничего не знаешь! Сегодня весь город переполошился!

— Что там еще произошло? — Фыонг подвела брови и повернулась к Ханг. — Ну, вот и все. Ты завтракала? Садись поешь со мной.

Сестры сели за стол. Маленькими кусочками откусывая бисквит, Ханг внимательно рассматривала сестру:

— Знаешь, Фыонг, у нас сегодня не будет никакого концерта.

— Вот тебе на! Почему?

— Какие уж тут концерты! Сегодня все идут разрушать памятники в скверах.

— Какие еще памятники?

— Французские! Только памятник Пастеру не тронут, а всех этих генерал-губернаторов и губернаторов сегодня непременно уничтожат! На что они нам, это же позор нашей страны! Я после завтрака тоже туда пойду.

— Пойдешь разрушать памятники?

— Нет, на демонстрацию. В десять часов ханойские студенты собираются у общежития и с национальным флагом пройдут по улицам в знак того, что они приветствуют независимость!

— Тоже мне независимость! Китайцы смеются, французы плачут, японцы в тревоге, а наши независимые аннамиты подыхают с голоду…

— Как ты можешь такое говорить?

У Ханг от обиды на глаза навернулись слезы. Фыонг примирительно улыбнулась:

— Люди так говорят. А что, разве не правда?

— Что же ты предлагаешь? Сидеть сложа руки и ждать?

— Я ведь ничего не говорю. Иди куда хочешь. Но тебе не мешает быть поосторожней. Лучше не связываться.

— Да, сейчас такая заваруха! Я как-то шла по Чангтиен, смотрю, японская военная полиция оцепила гостиницы, забирают французов. Мадам ревут, цепляются за своих мужей, но японцев не очень-то растрогаешь, они словно каменные. На улице Зялонг хулиганье начало грабить французские виллы.

— Вот-вот, я об этом и говорю!

— На днях японцы явились и к нам в общежитие, потребовали, чтобы мы вывесили японское знамя. Но мы и не подумали. Повесили вьетнамское, желтое. Во всех газетах пишут, что необходимо в учреждениях заменить французских служащих вьетнамцами, требуют предоставить независимость стране.

Ханг замолчала, глядя на сестру блестящими глазами. У нее даже щеки раскраснелись от волнения.

«Сестренка совсем стала взрослой, — подумала Фыонг. — Расцвела. Интересно, была ли она уже влюблена?»

А Ханг смущенно молчала, точно не решаясь сказать что-то.

— Ну, что у тебя еще?

— Мне кажется…

— Что?

— Понимаешь, люди умирают с голоду, а мы живем… Мне как-то не по себе… Ну, я пойду, а то уже поздно.

Ханг встала из-за стола.

— Приходи днем, пообедаем вместе.

— Не знаю. Дел масса, одно цепляется за другое, не могу даже сказать, сумею ли выбраться. Ты лучше не жди.

— Ну что ж, твое дело. Можешь идти куда хочешь!

Фыонг вспыхнула. Ей вдруг почему-то стало грустно. Конечно, сестренка права. Но ей-то легко говорить, попробовала бы она побыть в ее шкуре! Все отвернулись от нее, даже собственная сестра! Волны жизни прибили ее лодку к пустынному берегу, она осталась в полном одиночестве.

Ханг молча направилась к двери. Фыонг продолжала сидеть, не глядя на нее.

— Фыонг… — робко позвала Ханг.

Фыонг молчала.

— Я чуть не забыла. Тоан просил передать тебе записку.

— Оставь ее там.

И тут только Фыонг очнулась:

— Тоан? Твой учитель музыки? Какую записку?

Но Ханг уже была за дверью.

И зачем это учителю музыки понадобилось писать ей записки? Все еще сердитая на сестру, Фыонг подошла к дивану, взяла конверт и пробежала записку.

— Ханг! Ханг!

Фыонг распахнула окно и стала кричать вслед сестре, но велосипед Ханг уже скрылся из виду. Фыонг, побледнев, опустилась на диван и снова принялась перечитывать прыгающие строчки коротенькой записки.

«Вы, вероятно, еще не знаете, что в этот понедельник ночью умер Ты. Перед смертью он просил меня…»

7

Листья казуарины, росшей на кладбище, неподвижно застыли, словно повисли в дождевой пыли. Фыонг шла среди могильных холмов по тропинке, вымощенной кирпичом. С тонкого резинового плаща, накинутого на плечи, струйками стекала вода. Тропинка кончилась, и в конце кладбища, почти у границы рисового поля, Фыонг увидела несколько свежих могил… Она остановилась, не зная, как лучше пройти к ним.

По-видимому, это где-то здесь. Фыонг наклонилась над промокшими, выпачканными в земле венками и стала читать размытые дождем надписи на лентах. «С почтением чтим память души усопшего…» Это не то. «С почтением чтим…» Нет. «Скорбим о ней…» Наверное, вон та! На свежем холмике в самом конце ряда лежал одинокий венок. Написанные фиолетовыми чернилами буквы расплылись, так что Фыонг едва прочла: «Прощай, Ле Ты!» Так вот где ты лежишь!..

Фыонг машинально опустилась на землю. Ты, родной мой, я так виновата перед тобой!.. Видишь, я пришла к тебе, твоя Фыонг!.. Фыонг зарыдала, уткнув лицо в ладони…

Почему тебя больше нет, почему ты лежишь в земле, а я сижу здесь, под этим небом! Бедный ты мой, несчастный! Как же все это случилось!..

…Дождевая пыль пропитала волосы, Фыонг надела на голову косынку. Она неподвижно стояла перед могилой, погрузившись в горестные мысли. Потом, вспомнив, вынула из плетеной сумочки пачку благовонных палочек, зажгла их и старательно воткнула одну за другой в землю. Над могилой поплыли серые струйки. Фыонг поднялась, сложила ладони перед грудью и, отдавая последнюю дань другу, потрясла ими. Прими мой прощальный привет, Ты! Слезы бежали по ее щекам. Разве могла она предполагать, что все так кончится! Теперь уже ничего не возвратить, и Ты не воскреснет… Фыонг закрыла лицо руками и снова разрыдалась.

Кладбище хранило мертвую тишину, вокруг Фыонг не было ни души, одни серые могилы. Фыонг вдруг стало жутко. Благовонные палочки почти догорели. Фыонг оглянулась, поспешно вытерла слезы и пошла к выходу. Выйдя за ворота, она достала из сумочки зеркальце, поправила волосы и, увидев, что у нее глаза покраснели от слез, надела темные очки.

Улицы на окраине, где находилось кладбище, были грязные, дождь продолжал моросить, но Фыонг сняла косынку и шла с непокрытой головой. К счастью, через некоторое время ей встретился рикша. Она ехала домой, поглощенная собственными мыслями, не замечая ничего вокруг. На какой-то улице мимо них с ревом пронеслась японская военная машина, обдав их грязью. Старый рикша недовольно заворчал что-то себе под нос. То и дело навстречу им попадались запряженные быками повозки, на которых перевозили трупы умерших от голода людей. Все уже настолько привыкли к этим страшным повозкам, что почти не обращали на них внимания. Фыонг тоже перестала бояться мертвецов, только каждый раз внутри у нее что-то словно сжималось при виде этих черных, сухих, словно дрова, рук и ног, которые подпрыгивали на каждой кочке, при виде грязных лохмотьев, пыльных жестких волос. Куда их везли? Говорят, где-то на окраине города, в районе Зяпбат, каждый день подготавливали огромную яму и все трупы, подобранные на улицах города, сваливали туда, точно мусор, и, когда заполняли яму почти доверху, все посыпали слоем извести и заваливали землей… Так что Ты еще повезло — друзья похоронили его на кладбище в отдельной могиле!

Недалеко от Озера Возвращенного Меча рикша остановился, путь ему преградила толпа людей с флагами и транспарантами. Опять демонстрация! Фыонг расплатилась с рикшей и стала пробираться сквозь толпу зевак на тротуаре. В демонстрации принимали участие сотни две-три школьников, студентов, но было и несколько взрослых мужчин, судя по всему, служащих учреждений. Были тут и люди неопределенных занятий, в одежде, напоминавшей японскую военную форму. Они шли колоннами, и в каждой — свое знамя и лозунги: «Да здравствует независимый Вьетнам!», «Да здравствует Великая Восточная Азия!», «Вьетнамским служащим — учреждения!», «Молодежь, вступай в ряды национал-социалистического союза молодежи!»… Демонстранты шли, заполнив всю проезжую часть улицы, выкрикивая на ходу лозунги. Каждую колонну возглавлял человек в одежде цвета хаки, который либо отдавал команды в рупор, либо подавал сигналы пронзительным свистком. На тротуарах по обеим сторонам улицы толпились зеваки, а в хвосте колонн шествовали мальчишки. И эта шумная оживленная процессия преграждала путь всякому движению на улице.

Увлекаемая толпой, Фыонг дошла почти до набережной и очутилась против полицейского участка на Барабанной. Над главным жандармским учреждением, находящимся в самом центре столицы, развевался флаг с восходящим солнцем, а по обе стороны от входа стояли японские часовые. Голова колонны демонстрантов поравнялась с участком. Какой-то парень в военной форме и в нарукавной повязке с красным пятном выскочил из рядов, подбежал к японским часовым и несколько раз низко поклонился им. Потом он выпрямился, гордо выпятил грудь и с воинственным видом вернулся в строй, чеканя шаг и подавая команды свистком.

— Ну что за прелесть! Какое счастье!

— Ладно, иди, неужели не тошно смотреть!

— Подожди, дай полюбоваться.

Фыонг оглянулась. Двое говоривших тоже быстро оглядели Фыонг. И тут она узнала в одном из них Донга, того самого футболиста, который произвел на стадионе такое впечатление на нее. Она тогда даже захотела с ним познакомиться, но вскоре позабыла об этом. У второго, в надвинутом на лоб берете, было желтое одутловатое лицо, яркие, глубоко запавшие глаза смотрели насмешливо и настороженно. Фыонг выбралась наконец из толпы и, спустившись к озеру, быстро зашагала домой.

Весь вечер Фыонг не находила себе места и с нетерпением ждала сестру. А Ханг как назло все не шла. Взгляд Фыонг невольно упал на портрет, и она принялась разглядывать себя на портрете — Ты писал этот портрет, когда они еще только познакомились. Она и сама затруднялась определить, почему эта картина, знакомая ей уже более десятка лет, сейчас предстала перед ней в совершенно новом свете. Она вдруг впервые поняла, какими глазами смотрел на нее тогда Ты, какую любовь, чистоту и веру он вложил в эту картину. Юная Фыонг там, на портрете, была словно окружена каким-то нежным, трепетным сиянием! Боже мой, как она раньше этого не понимала! Неужели у нее тогда не хватило разума, чтобы понять его! Да, ей нравились тогда лишь лесть и комплименты, она жаждала счастья, мелкого, мещанского счастья. И получила по заслугам — потеряла такую любовь!

Теперь уж ничем не возместишь потерянного! Это чистое сияние, которым он окружал ее тогда, она променяла на блеск и мишуру, превратившиеся в груду мусора! Теперь все кончено, прошлого не вернешь, а жить так, как она жила все эти годы, она уже не сможет! При одной мысли об этом ее мутило от отвращения и презрения к самой себе.

Фыонг не заметила, как наступила полночь, но ложиться не стала — все равно она не уснет. Фыонг вдруг вспомнила, что еще не ужинала. Она стала разжигать примус, чтобы подогреть рисовый суп, но, как только вспыхнуло синее пламя денатурата, в памяти вдруг возник тот вечер, когда к ней пришел Ты и она кормила его… Она чуть не разрыдалась. Он сидел вот на том стуле, голодный, несчастный… Во всем мире только он один любил ее по-настоящему, любил всю жизнь, до последнего дыхания!.. Горький ком подкатил к горлу, глаза наполнились слезами…

Когда она легла, было уже почти четыре утра. Фыонг чувствовала себя разбитой, в голове был какой-то сумбур. Она устала так, что, казалось, не может пошевелить ни рукой ни ногой, но сон все не шел… На минуту Фыонг вроде бы задремала. Она вдруг ясно увидела Ты, он открыл дверь, подошел к изголовью и стал смотреть на нее… Она вскочила, испуганно озираясь, но в комнате, кроме нее, никого не было. Сердце судорожно колотилось в груди. Она долго не могла успокоиться, руки дрожали… Конечно, в комнате никого нет, только ночник освещает постель неярким светом… Фыонг еще раз посмотрела на другой конец стола, где сидел Ты в тот вечер… Он сказал тогда, что она должна начать жить по-новому. Но как? Разве она могла вернуть ушедшие годы? Ее жизнь, ее счастье — все прошло, все потеряно, у нее ничего не осталось. А все то, что окружало ее, — люди, вещи, все связывало ее по рукам и ногам, цепями приковывало к прошлому, к человеку, который становился ей все более омерзительным. И она ничего, ничего не могла поделать! Оставался лишь один выход: умереть! Да-да, у них есть право распоряжаться ее жизнью, но они не смогут помешать ей умереть, тут они бессильны!

Фыонг снова легла, закрыла глаза, прислушиваясь к тиканью будильника на тумбочке у кровати. Часы стучали тихо, мерно и торопливо, словно с волнением следили за ходом ее мыслей. Да, Фыонг вправе сама распорядиться своей жизнью, и в этом ее счастье. Если бы у них была власть помешать ей в этом, было бы совсем невыносимо! Фыонг нашла в тумбочке флакон с люминалом. Подумать только, вот они, ключи к ее освобождению, — десяток белых таблеток! До чего просто! Вот теперь она сумеет разорвать путы, избавиться от всего разом! Она приподнялась на локте, налила в стакан воды и высыпала на ладонь таблетки. Ужасно! Скоро шесть часов.

Фыонг села на постели, взяла в рот таблетки и, запрокинув голову, запила водой. Потом спокойно поставила стакан на тумбочку, легла, натянула одеяло до самого подбородка и, закрыв глаза, стала ждать. В душе было пусто — ни грусти, ни радости и никаких мыслей…

Утром Ханг пришла навестить сестру. Она долго стучала, но никто не открывал. Наконец хозяйская девочка пролезла в окно и отворила дверь. Фыонг уже ничего не слышала…

8

Наступил март, а ночи еще были холодные. Неосвещенные вагоны железнодорожного состава бежали по рельсам, постукивая на стыках, в мертвенном свете тусклой луны. Маму пришлось ехать в тамбуре вагона четвертого класса, потому что вагон был забит до отказа и все везли корзины, кошелки, коромысла. Время от времени холодный ветер бросал в лицо Маму капли дождя, но он не замечал этого и не отрываясь смотрел на знакомые просторные поля за окном. Почти у самого полотна дороги мелькали крохотные поселки, и тогда стук колес становился громче, усиливаясь среди крытых соломой лачуг, в окнах которых мерцали тусклые огоньки лампешек. А поезд все катил и катил сквозь ночь. Мама вдруг поразила молчание, которое царило в вагоне, хотя он был набит так, что яблоку негде было упасть. Даже во время остановок, когда одни протискивались к выходу, а другие молча, яростно атаковали подножку, не было произнесено ни единого слова, точно эти люди были немые — они молча толкали друг друга в темноте, молча боролись за место. До чего печальна эта ночь — ночь его возвращения домой!..

Странное дело, всего несколько дней назад Мам находился в лагере где-то в глухих лесах, а сейчас вот едет в поезде, и еще немного — он услышит знакомый плеск волн Лыонга. Раскачиваясь в темном вагоне, Мам вдруг отчетливо вспомнил тот день, когда им удалось бежать. С утра он с несколькими ребятами ушел в лес за дровами, а когда они возвратились, то увидели, что губернатор провинции и начальник лагеря стоят, окруженные заключенными. Впереди всех — Лыонг, выборный от заключенных, в рубашке и коротких штанах, что-то раздраженно доказывает, яростно жестикулируя. Кольцо заключенных постепенно все теснее сжимается вокруг европейцев. Потом Мам издали увидел, как Лыонг вдруг взмахнул худыми руками и упал, а из рядов заключенных кто-то кинулся на губернатора и повалил его на землю. Все смешалось. Мам отбросил вязанку дров, успев только подумать: «Наверное, сорвалось!» И как бы в ответ со всех сторожевых вышек загремели выстрелы. Толпа заключенных кинулась к воротам, потом, словно прорвав плотину, они врассыпную бросились по окрестным холмам и полям к лесу. Мам с ребятами тоже побежал. Над головой засвистели пули. Винтовочные выстрелы гремели но переставая, но часовые-вьетнамцы стреляли, видно, больше в воздух, и через несколько минут лагерь опустел.

До чего же обидно! Мам даже топнул ногой. Обидно за тех ребят, которые так бессмысленно погибли в тот день. Не получилось у них ни восстания, ни побега. А ведь победа была уже почти в их руках, но все сорвалось… После японского переворота солдаты — и вьетнамцы и французы — стали постепенно разбегаться из лагеря. Перепуганный начальник лагеря стал приходить в бараки, теперь он заговорил с заключенными совсем другим языком. Многие предлагали покончить разом со всеми, но товарищи из руководства все тянули, не давая определенного ответа. Все не могли решить, что лучше — устроить восстание и захватить лагерь или организовать массовый побег. Пока они готовились, из провинции неожиданно приехал губернатор для переговоров с заключенными. В первый раз они ни о чем не договорились, тогда он пришел снова. И вот, когда, казалось, вот-вот они договорятся, все неожиданно сорвалось. Такая обида!

Распухшие ноги гудели от усталости. Мам уселся на пол тамбура, спустив ноги на подножку. Под мерный перестук колес хорошо думалось. Интересно, где он найдет пристанище? Ребята из лагеря разбежались кто куда, лишь бы поскорее скрыться от охранников, потом они встречались в лесу, собирались группами и вместе продолжали путь. Попутчиками Мама стали Мок из Хайфона и бонза Нанг из Хайзыонга, а позже к ним присоединился еще ханоец Дык. Бежали кто в чем был, захватить одежду в лагере не удалось. Хорошо еще, что у Нанга оказался десяток донгов — ему недавно прислали деньги из дому — да у кого-то нашлась коробка спичек.

…Дни, которые им пришлось провести в лесу, верно, никогда не изгладятся из памяти! Лес точно издевался над ними. Утром они вышли из небольшой горной деревушки, шагали бодро, преодолевали бесчисленные кручи, чащобы, а часам к четырем вышли опять к тем же домам на сваях!.. Кого только им не приходилось встречать в пути: и обезьян, и питонов, и тигров… По ночам, лежа в каком-нибудь шалаше, оставленном местными жителями на дереве, и слушая протяжные вопли лани, Мам испытывал такую тоску, что у него все переворачивалось внутри. Но мучительнее всего были голод и страх при приближении к населенным пунктам. Несколько раз они, отчаявшись, шли в деревни и просили что-нибудь поесть… Однажды забрались на чье-то поле и решили поживиться овощами. В другой раз целый вечер просидели в какой-то расселине, по которой протекал ручей, и, дрожа от холода, прислушивались к стуку водяной крупорушки. Когда стемнело, они пошли на этот звук, надеясь добыть рису. Дык приготовил даже «мешок» — снял с себя шаровары и связал концы штанин. Но едва в темноте показалась крупорушка, как послышался собачий лай и тут же из ближайшего дома вышли люди с факелами. Мам с товарищами снова спрятался в кустах. Несколько человек — видно, они были из народности тхай — подошли к крупорушке и вычерпали ее содержимое. Беглецы старались избегать больших многолюдных поселков, и все же несколько раз их чуть было не схватили. Впервые это случилось, когда они вышли из леса и перед ними раскинулся простор рисовых полей. Они шли счастливые, радостно смотрели по сторонам и вдруг нос к носу столкнулись со старостой, который шел в сопровождении сельских стражников с ружьями на плечах. Беглецы тут же свернули с дороги и бросились бежать к лесу, не обращая внимания на крики старосты и выстрелы. В другой раз, когда они подошли к большому селу, придумали маскировку — каждый собрал по вязанке хворосту и так, с вязанками, они подошли к деревне. Нагнав стражника, у которого не оказалось оружия, они прошли по деревне, болтая с ним о том о сем, и тут неожиданно увидели в каком-то дворе двоих связанных мужчин. Неизвестно, были ли это такие же беглецы из лагеря или еще кто-нибудь, но друзья примолкли и, как только миновали деревню, побросали свои вязанки и исчезли в лесу… Был еще комичный случай: однажды, спускаясь вдоль речушки, они вдруг увидели, как впереди зашевелился куст. Они спрятались на берегу и стали наблюдать за кустом. Тот все шевелился, ветки наклонялись то вправо, то влево. Наконец Мок не выдержал, осторожно подобрался поближе и расхохотался: куст шевелился, потому что его ветви свисали в воду, а как раз под ним был небольшой водоворот.

Дни проходили за днями, ребята заметно осунулись, волосы у них отросли, одежда превратилась в лохмотья и держалась лишь на бечевках из лыка. Горная речушка, вдоль которой они спускались, стала заметно полноводнее. Путь им не раз преграждали потоки, которые стремительно неслись с гор, и по тому, как изменялось их течение, чувствовалось приближение долины. Наконец как-то к вечеру они вышли к рисовым полям. Они смотрели на зелень полей и все не могли насмотреться. На другом берегу они увидели двух женщин из народности мыонг в черных шароварах и длинных платьях, волосы у них были собраны в узел на затылке, женщины стирали. «Смотрите!» — шепнул Нанг. Но высунуться из кустов они все-таки побоялись. Так и шли, прячась за кустами, вдоль берега. Потом щи еще попадались группы женщин, одетых так же, как и те две, одни рушили рис, другие несли воду. Женщины эти казались им неземными существами, какими-то феями. Деревни стали попадаться чаще, дома стали больше. У жителей удалось узнать, что они где-то на подходе к провинциям Сонла и Футхо. В какой-то деревне купили, рису, кукурузы, жители рассказали, что французы, удирая отсюда, начисто обобрали крестьян, так что, к сожалению, они не могут помочь «ребятам». Услышав слово, «ребята», они едва сдержали слезы. Эту ночь они впервые провели под крышей, а на дорогу им дали несколько комков клейкого риса.

На следующий день, когда они немного отошли от деревни, Мок почувствовал резь в животе, такую острую, что то и дело бессильно опускался на землю, обливаясь холодным потом и сплевывая темную слюну. «Если это кровотечение, дело плохо!» — тихонько сказал Дык Маму. Они тронулись дальше, поддерживая Мока, пока не приблизились к перевалу. Дорога здесь круто забирала вверх. Взглянув на нее, Мок покачал головой: «Оставьте меня здесь, идите дальше одни!» Но никто из них не решился оставить товарища. Пока обсуждали, что делать дальше, с перевала спустились трое парней в беретах, в синих шароварах, с плотницким инструментом в плетеных кошелках. Незнакомцы уселись неподалеку от них на землю и приготовились поесть.

— А что, ребята, соли не найдется? — Нанг подошел к парням.

— Найдется, — ответил один из них.

Он вынул из кошелки соль и протянул Нангу пригоршню.

— Большое вам спасибо!

— Не за что, люди в пути должны помогать друг другу.

Незнакомцы поели и двинулись в путь.

Когда они поравнялись с Дыком, тот проводил их внимательным взглядом и пробормотал: «Что-то подозрительны мне эти плотники!» Потом быстро вскочил и бросился вдогонку, крича: «Постойте, постойте!» Мам и Нанг побежали следом. Незнакомцы остановились.

— Ребята, вы случаем не из лагеря? — спросил Док, который подбежал первым.

— Из какого лагеря! Плотники мы, не видишь, что ли!

— Что-то личности мне ваши знакомы. Вы в Сонла случайно не были? Кхая и Сонга не знаете ли?

— А вы откуда?

Дык назвал свой лагерь, и «плотники» возбужденно зашумели:

— Неужели оттуда? Значит, ваш лагерь тоже разбежался? В вас стреляли? Убитые были?

Наконец Дык спросил:

— Как там дорога?

— Скоро будет пост Ванг, потом, как пройдете перевал, дорога идет по равнине, тут уж совсем легко, села будут чаще попадаться, уже не страшно.

— Ну ладно, идите, а нам еще отдохнуть нужно.

Они попрощались. Трое друзей вернулись к Моку.

— Да мы уже почти пришли, оставьте меня здесь, а сами идите дальше, не задерживайтесь, — уговаривал их Мок.

— Нет, нам нужно разделиться, — сказал Мам. — Дык с Нангом пусть идут, а я останусь с Моком. Станет ему полегче — тронемся дальше, а если будет хуже, вернемся с ним в деревню, а я потом доберусь до дому один.

— Ну что ж, пожалуй, ты прав, — согласился Дык. — Придете в Ханой, разыщите переулок Кхамтиен и дом, о котором я вам говорил. А я постараюсь к вашему приходу уже связаться с организацией.

Нанг достал деньги и, разделив их поровну, половину отдал Маму.

Когда двое друзей уже почти скрылись из глаз, Мок принялся ворчать:

— И чего ты остался? Тоже называется революционер! Жалость проявил!..

— Да ну тебя. Давай-ка лучше вскипятим воды, сварим чего-нибудь поесть. А то у меня живот подвело.

Мам усадил друга под дерево, а сам сходил с бамбуковым ведром за водой и, набрав сухих веток, разжег костер.

…Спустя три дня Мам довел друга до уезда Чуангха. На пароме они молча сидели среди пассажиров, похожие на двух нищих бродяг — оборванные, с желтыми изможденными лицами; на них было страшно смотреть. Так же молча сошли они на берег и, только отойдя на порядочное расстояние от берега, Мок остановился:

— Все. Дальше доберусь сам. Теперь уж не помру. А ты поезжай в Ханой, разыщи Дыка. Потом, наверное, вернешься к себе в Хайзыонг?

— Ага… А ты теперь куда думаешь податься?

— К сестре, в Виньиен. Здесь недалеко. Поживу у нее несколько дней, подлечусь, тогда будет видно. Наверно, поеду в Хайфон, разыщу Гай.

— Держи деньги, они тебе пригодятся.

— Зачем они мне, теперь уж мне недалеко до своих!

После долгих препирательств они согласились поделить деньги поровну, и Мам чуть не силой сунул Моку три бумажки.

— Ну, прощай! — На исхудавшем лице Мока, казалось, жили одни глаза. Он улыбнулся: — Когда-нибудь встретимся.

Мам зашагал по шоссе на Шонтай, оставив друга в придорожной чайной…

…Где он сейчас? Удалось ли ему разыскать свою сестру? Вон ведь сколько сейчас людей мрет от голода!.. Мам вздохнул.

Паровоз издал протяжный свисток. Скоро Хайзыонг. Как они там, в деревне? Кто уцелел, кого уже нет в живых? Жив ли старик Ты Гать? Мам высунулся наружу, держась за железные поручни.

9

Поезд подошел к вокзалу. Сойдя на едва освещенный перрон, Мам стал быстро пробираться в толпе пассажиров к контролеру у выхода из вокзала. К счастью, на нем были довольно приличные рубашка и шаровары, которые не так давно прислала Дыку жена, и контролер не обратил на него внимания.

Улицы маленького уездного центра были почти безлюдны, дома наглухо закрыты, и так же, как в Ханое, а может быть и чаще, встречались голодные бродяги из дальних и ближних деревень. Они лежали под навесами крыш, сидели, прислонившись к фонарным столбам, ослабевшие, бессильно уронив голову на грудь, либо брели спотыкаясь по улицам, сами не ведая куда. На них было жутко смотреть — ожившие скелеты, с запавшими глазами. Порой кто-нибудь падал прямо на тротуар или на проезжую часть улицы и конвульсивно дергался, издавая глухие стоны, тыкаясь головой в землю, царапая ее руками, словно желая зарыться в нее… Мам шел сквозь этот ад, стиснув зубы, сжав кулаки, налитые свинцовой тяжестью.

Как странно выглядит дорога к переправе Тюой! Может быть, он спутал и пошел по другой дороге? Мам шел быстро, окидывая взглядом поля по обеим сторонам дороги. То ему казалось, что этот путь хорошо ему знаком, а то в душу снова закрадывалось сомнение. Вот уже час, как он вышел из Хайзыонга. Дорога чем дальше, тем становилась все пустыннее. Если он идет верно, то сейчас должна показаться высокая хурма, которая росла у входа в село Зиен. Впереди послышались голоса. Мам прибавил шагу и вскоре в тусклом свете луны рассмотрел двух мужчин, которые шли, перебрасываясь короткими фразами. Один из них опирался на палку и нес на плече две туго набитые сумки, у второго болтались на коромысле ящик и узел.

— Если так будет дальше, все перемрут! — услышал Мам.

Он пошел быстрее. Услышав шаги позади себя, путники остановились. Тот, что нес сумки, обернулся, посмотрел на Мама и постучал палкой по дороге.

— Я так выйду к переправе Тюой? — спросил Мам.

— Выйдете, — ответил человек с палкой, не спуская глаз с Мама. — А куда путь держите?

— К реке.

— Поздно. Небось лодочник уж вернулся в село.

— А мне к причалу Гом, — соврал Мам.

— Э! Тогда к утру дойдете.

Дальше они пошли вместе.

— Это не храм ли Зием? — спросил Мам, вглядываясь в темноту.

— А что же еще!

— Вот тебе на, когда же мы хурму прошли?

— Какая там хурма! Вы разве не видели, что тут творили японцы, когда ставили свои зенитные орудия? Ни одного дерева не оставили.

— Ах вот оно что!.. То-то я смотрю, дорога вроде совсем незнакомая, никак не могу узнать.

Спутник с ящиком вздохнул:

— О небо! Неспокойно что-то у меня на душе. Застану ли я в живых отца, жену и детей!

Говорил он тихо и печально.

— Все села точно вымерли, — пробормотал мужчина с палкой. — Собачьего лая и то не слыхать!

Маму вдруг стало страшно. И кусты бамбука, и дома, и сады, мимо которых они шли, стояли в ночи темные, безмолвные, точно вымерли. Может быть, и у него не осталось никого на свете!

— Прощайте, мне сюда, — проговорил мужчина с ящиком. — Все беспокоюсь, как там мои. Уж не случилось ли чего…

Он вздохнул, точно простонал, и, свернув на тропинку, вскоре исчез в ночной мгле.

— Ты небось тоже солдат? Бежал? — обернулся к Маму спутник. — С какого поста путь держишь?

— Я… Из Йенбая.

— Да ну! Неужто так далеко?

— А ты?

— Мы стояли в поселке Ко. Ну как там в Йенбае? Наверное, все разбежались. Много у вас там партизан из Вьетминя? У нас полно. Они захватили пост в Нянаме, дошли до самого моста Зябай, в Тхайнгуене! Шли со знаменами!

— У нас то же самое… А тот, он что, тоже вместе с тобой бежал?

— Нет, встретились в Хайзыонге, оказалось, нам по пути, только и всего. Всю дорогу так стонал, что всю душу вымотал.

— А мне жаль парня.

— Жаль-то, конечно, жаль. Да теперь у всех беда. Видишь эти сумки? Рис. Мы с ребятами разбили замок склада, и кто сколько мог, столько и унес… Несу и не знаю, будет ли кому есть его!

Теперь они шли молча, слышно было только, как стучит по дороге палка солдата.

— Какие они, партизаны Вьетминя?

— Да разве мы их видели! Слышали, стреляют метко. У нас командиром был сержант Лям, раньше служил в Динька, так вот он рассказывал: в прошлом году, еще при французах, легионеры заставили наших участвовать в их облавах. Ну и на перевале Мога нарвались на засаду бойцов из Армии Освобождения. Поднялась стрельба, лейтенанта сняли в первую очередь, а потом как пошли косить! Но вот что замечено: они все только французов били, наших не трогали. «Уходите!» — кричат. А на рынке Тханг рассказывали, что в Нянаме партизаны взломали склады с рисом и все роздали народу. Люди за ними елыми сецлами идут. А в ваших местах ничего не слышно?

— Откуда мне знать.

— Теперь, говорят, всюду есть организации Вьетминя.

— А что, может, и правда.

— Разве в Пророчествах не сказано: «Когда из каждого десятка умрут семеро, придет король-избавитель». Вот и настало это время.

— Да какой же Вьетминь король-избавитель!

— Как знать… Смотри!

Оба одновременно увидели какую-то темную массу на дороге. Солдат издал не то вздох, не то стон и пошел к трупу. Мам тоже приблизился и опустился на корточки. На земле лежала мать с ребенком. В тусклом свете луны черты лица женщины расплылись, смазались, чернел лишь рот да глазные впадины. Волосы женщины рассыпались по земле. Широко раскрытые остекленевшие глаза слепо уставились в небо. Исхудавшей рукой женщина прижимала к себе ребенка — скелетик, обтянутый кожей. Под кожей четко вырисовывалась грудная клетка — позвоночник, от которого веером расходились ребра. Голова ребенка отвалилась в сторону, видно, тоненькая шейка не держала ее, и прильнула к иссохшей материнской груди.

Мам дотронулся рукой до лица женщины, потом коснулся ребенка, точно сомневаясь, не теплится ли здесь еще жизнь. Но рука ощутила свинцовый холод смерти.

По небу плыли тяжелые тучи, и лунный свет как бы мерцал в вышине. Может быть, поэтому, заглянув в глаза женщины, Мам вздрогнул: ему показалось, что они ожили и задвигались…

В конце поля дорога свернула на дамбу. Вот и встретился он со своим Лыонгом. Вот теперь он дома! Но Мам не показал и виду, что обрадовался, и все так же молча шагал по высокой дамбе рядом со своим случайным спутником, прислушиваясь к свисту ветра и знакомому плеску реки.

— Ну вот и переправа Тюой. Тебе лучше свернуть на эту тропку, здесь удобней идти.

Солдат остановился, указывая Маму путь.

— А может, зайдешь ко мне переночевать, — предложил он. — Здесь недалеко, если напрямик, всего километра два будет. Правда, пойдем ко мне, завтра сварим рису, позавтракаешь и пойдешь к своим. Ведь до Гома еще порядком. И я слышал, грабителей там, что саранчи, могут и пристукнуть на дороге.

— Да нет, я пойду. Тоже хочется поскорее узнать, как там мать, брат, сестренка…

— Тогда возьми эту палку, легче будет идти.

— Благодарю. Желаю найти всех живыми и здоровыми!

Мам стоял на берегу, держа в руке палку, и не отрываясь смотрел на облитую бледным лунным светом реку. Вот и знакомая переправа! Но что это? Почему здесь все разрушено? Раньше вон там был сад тетушки Дыть, а здесь, где он сейчас стоит, была соломенная лачуга. В ней тетушка поила чаем и продавала бананы всем переправлявшимся на ту сторону реки. А теперь не осталось ничего, кроме земляного фундамента, заросшего высокой травой.

Мам шел через разрушенный поселок. Куда исчезли тысячи банановых деревьев? На месте садов остались лишь несколько жалких ободранных стволов. Видно, люди вырыли из земли все, что только можно было есть, чтобы не умереть с голоду!.. Заметив в одном месте сквозь листву деревьев деревянный дом, Мам направился к нему. Это был единственный уцелевший дом, но когда Мам приблизился к нему, то увидел, что крыша его обвалилась, точно раздавленная ударом кулака, и почти все арековые пальмы во дворе сломаны. Мам стоял посреди двора, с недоумением оглядываясь вокруг. Странно, почему этот высохший водоем расположен так близко к дому, а вот еще один, и еще… Да ведь это воронки от бомб!

Возвратившись на старое место, Мам остановился у самой воды и стал смотреть на противоположный берег. Вот он, Лыонг, плещется у его ног. За спиной шелестели под порывами ветра листья на искалеченных пальмах. Разве таким представлялось ему возвращение домой! Ладно, надо как-то переправляться через реку.

Мам разделся, связал одежду в узел и, подняв его высоко над головой, вошел в воду.

10

Утро, немое, беззвучное, пришло на берега Лыонга. Не было слышно ни лая собак, ни щебета птиц, даже ветер улегся. Сверху холодные тучи непрерывно сеяли густую дождевую пыль, которая скрывала все.

На тропинке появилась девушка, она с трудом передвигала ноги, жалкие лохмотья едва прикрывали тело. Время от времени она останавливалась, чтобы отдышаться, и раскрывала висевшую на плече плетеную кошелку, чтобы еще раз взглянуть на рис, смешанный с землей. Лицо ее с выдавшимися, обтянутыми кожей скулами сводила судорога, губы кривились, обнажая в страшном и жалком оскале зубы. И тут же, точно испугавшись чего-то, девушка вздрагивала, прижимала к груди кошелку и тревожно озиралась, а потом снова продолжала свой путь в густой пелене дождя, едва переставляя худые и тонкие, словно тростинки, закоченевшие ноги…

Впереди, над зарослями камыша, показалась старая соломенная крыша. Теперь уже дома! Соан остановилась, оглянулась в надежде увидеть брата, но вокруг было безлюдно… Этой ночью она думала, что уже больше не увидится с братом. В темноте гремели выстрелы, сверкало пламя, но сотни людей, не обращая внимания на пули, топча друг друга, как безумные, лезли к японским грузовикам с мешками риса… Кто знает, сколько погибло тогда на переправе под пулями охранников, сколько было задавлено!.. Этот рис, что ей удалось добыть, они с братом сумеют растянуть на несколько дней… Интересно, пройдет ли еще сегодня ночью через их мост хоть один состав или колонна автомашин с рисом? Соан крепче прижала к себе драгоценную ношу. Спутанные волосы падали ей на лицо, она медленно приближалась к дому. Перед глазами плыл желтый туман…

Пелена дождя застлала все вокруг. Соан сидела, прислонившись к стене своей жалкой сырой лачуги, закрыв глаза, и только изредка поглядывала на небольшой глиняный горшочек, в котором начинал закипать рис. Горшок то исчезал, то вновь появлялся перед ее затуманенным взором. Когда от горшка потянуло запахом вареного риса, черные, запекшиеся губы девушки дрогнули. Непослушная слабая рука нащупала выщербленную пиалу, Соан зачерпнула немного похлебки и поднесла ко рту.

Сухие веки ее дрогнули, по телу разлилось приятное тепло, внезапно ее охватила такая усталость, что она не могла пошевелить рукой. Соан легла прямо на землю, рядом с очагом, продолжая прислушиваться к клокотанию в горшочке. Но вот глаза девушки закрылись, плоская грудь задышала медленнее, ровнее…

Соан встрепенулась. Рис продолжал клокотать на огне. Она с недоумением огляделась, вспомнила наконец, где она, и с трудом села. Потом, едва не расплескав, отлила немного похлебки в пиалу, посыпала ее золой вместо соли, предварительно попробовав золу на язык. Сухие глаза ее заблестели, на ресницах повисли слезинки, дымящаяся пиала расплылась, несколько соленых капель упали в похлебку…

Давно уже Соан перестала замечать, как день сменяется ночью, и уже почти не отдавала себе отчета, кто она. Она превратилась в скелет, обтянутый кожей. Мучимая постоянным голодом, почти потеряв человеческий облик, она, как и тысячи других, балансировала где-то на грани жизни и смерти. В голове стучала одна-единственная мысль — как достать что-нибудь поесть! Она уже давно забыла вкус риса! Соан держала в руках пиалу с рисовой похлебкой, и по щекам ее катились слезы. Где вы, родные мои, где ты, мама, где Хюе, Бау!.. Как жаль, что вас нет сейчас со мной и вы не сможете разделить со мной эту еду!..

Теплая пища возвращала ее к жизни. Сознание прояснялось, она словно начинала прозревать, пелена тумана рассеивалась…

…Соан припомнился тот день, когда тетя Дон прибежала к ним в слезах: «Тетушка Май! Соан! В семье Тям все умерли, никого не осталось!» Обливаясь слезами, Дон рассказала, что решила отнести им кружку отрубей, зная, как они голодают, и увидела страшную картину: тетушка Тям лежала мертвая возле столба, обняв младшую дочь, а старшая, лет десяти, лежала на бамбуковом топчане, и мухи облепили ее лицо… Муж тетушки Тям сидел у холодного очага, жизнь едва теплилась в нем… С тех пор прошло немало времени, но в деревне никто больше не умер. Семья Тям была самой бедной. В деревне уже привыкли к тому, что почти сразу же после жатвы семья Тям отправлялась на поиски пропитания, мать несла за спиной младшую девочку, отец вел за руку старшую. Так и ходили они по деревне, то выроют где-нибудь в поле остатки сахарного тростника, то найдут корень бананового дерева, а то подберут дохлую птицу. В деревне даже поговорку такую придумали: «Что это у тебя курица нахохлилась, никак Тямов дожидается!..»

А Соан все вспоминает… Вот она бродит по рынку Гань, среди лоточников, продавцов вермишелевого супа, вареной собачины. Присядет кто поесть — вокруг тут же собирается толпа голодных, и обязательно передерутся из-за какой-нибудь косточки… Над кучами скорлупы от улиток — рои мух. Голодные женщины, дети, да и мужчины тоже, роются в этих кучах, обсасывая остатки улиток…

…Дождь все моросит, и небо и земля затянуты холодной серой пеленой… Соан, дрожа от холода, идет по дамбе. На дороге то и дело попадаются трупы. Стаи ворон с карканьем кружатся над каким-нибудь беднягой, упавшим посреди поля.

…Она вспомнила, как они хоронили Дытя… Моросил такой же нескончаемый дождь, Соан шла, обливаясь слезами. Бао, тяжело дыша, волочил по земле на веревке тело друга… Спустились сумерки. Бао, качаясь от слабости, выгребает лопатой жижу из ямы, где лежали буйволы. Но жижа упорно снова и снова заливает яму. И когда они опускают в нее труп Дытя, жидкая грязь выталкивает его и он всплывает…

…Вечера стали холодными, от холода ломит кости, слезятся глаза. Соан бредет через рисовое поле по колено в ледяной жиже в надежде найти какого-нибудь рачка, а когда выбирается на тропинку, ноги, как деревянные, не держат ее и она едва не падает… Иногда она подбирается к знакомым воротам в задней стене, окружающей имение Кханя, и, прижавшись к створке, с бьющимся от страха сердцем тихонько зовет: «Тетушка Ден!..» Позовет-позовет и слушает затаив дыхание. Только зубы стучат от холода. Наконец зашаркали старческие шаги. «Тетушка Ден, это я, Соан, откройте, тетушка…» Дверь открывается, и старушка шарит в темноте лицо и волосы Соан… «Тетушка, ребята у меня совсем голодные, не найдется ли у вас хоть немного вареного риса или отрубей…»

…Как они похудели, и она, и мать! Страшно даже смотреть друг на друга! Волосы спутаны, висят патлами. И вошь откуда-то напала. Хюе завернулась в кусок старой мешковины, руки и ноги похожи на спички. Совсем еще малышка, но она уже все понимала и жалела мать и сестру, старалась как могла помочь им, целыми днями бегала в поисках чего-нибудь съедобного. Иногда она добиралась до самого моста, а однажды попала даже к переправе. Волосы у девочки почти все вылезли, обнажив череп, обтянутый сморщенной кожей. Голова на тоненькой шейке казалась странно большой и беспомощно покачивалась в такт шагам… Вечером они все собирались у очага, на котором варилась похлебка из отрубей. Мать почти ничего не ела — отказывала себе в еде ради детей. А потом и отрубей не стало… Как-то Соан принесла несколько рачков в корзинке. Бау, как увидел, схватил одного, прямо живьем затолкал в рот и захрустел скорлупой.

…Уже давно прошли и январь и февраль, а от матери нет вестей… Дядя Кунг увез их к себе в уезд Лаптхать. Местность там лесистая, много маниоки. Дядя пообещал, что в начале января они приедут и маниоки привезут… Добрались ли они туда или, может быть, погибли все по дороге?..

Соан поставила пиалу на землю, слезы ручейками бежали по щекам… Ей будто слышался жалобный голос братишки: «Кушать!.. Хочу кушать… Почему ты ничего не принесла покушать…» Однажды вечером она возвратилась домой, едва держась на ногах от усталости, с пустой кошелкой, которую в сердцах швырнула на землю. В доме не было никого, кроме Бау. Он лежал скорчившись около тлеющих головешек. Соан присела, обняла малыша. И тут он вдруг, как безумный, вцепился зубами ей в руку. Она закричала. Он разжал зубы, но продолжал двигать челюстями, словно пережевывая невидимую пищу. О Бау, Бау!..

Соан, всхлипывая, вытерла слезы. Она вылила из горшочка в пиалу остатки рисовой похлебки и решила вымыть еще немного риса, чтобы сварить похлебку для Ка. Пусть хоть раз поест как следует.

Когда похлебка была уже почти готова, вошел Ка. Он бросил на пол солдатскую полевую сумку и подсел к огню, грея иззябшие руки, тонкие и сухие.

— Знаешь, Соан, Мам вернулся!

Соан от неожиданности выронила палочки для еды.

— Что? Что ты сказал?

— Говорю, Мам вернулся! Он еще позавчера вечером пришел. А вчера отправился на причал Гом. Я видел его у Ты Гатя, он сказал, что через несколько дней зайдет к нам.

Соан поднялась, пошатываясь вышла из дома, и, сделав несколько шагов, бессильно опустилась на землю…

11

На закате, как и сотни лет назад, медленно плыл колокольный звон пагоды Нгай. Только в этот вечер звуки колокола казались почему-то особенно печальными. Они лились, протяжные, щемящие, и уплывали к далеким холмам, погружавшимся в вечерний сумрак…

При этих звуках Куен крепче прижала под мышкой нон и зашагала быстрей мимо раскачивавшихся под ветром сосен.

Когда она подходила к пагоде, уже совсем стемнело. Девушка отодвинула плетеный притвор у входа и вошла во двор. Пагода стояла погруженная в тишину, Куен почувствовала чуть слышный запах мелии… В храме однообразно зазвучал мо, отбивая ритм молитвы.

Из кухни во двор вышел Хьеу — узнать, кто пришел.

— Никак, Шау пришла? — тихо спросил старик, в его голосе слышалась радость. — Что тебя так долго не было? Мы уже который день оставляем тебе по вечерам ужин. Наша настоятельница беспокоиться начала. Только что опять спрашивала о тебе.

— Есть что-нибудь для меня?

— А как же. Давай сюда кошелку.

— Кто был на этот раз?

— Та же женщина, что приходила на Новый год.

— А-а, знаю…

За ужином перед Куен поставили целую плетенку красного риса с вареными бамбуковыми побегами, приправленными соленым пряным соусом. Хьеу для приличия взял себе немного риса, но тут же отложил палочки и стал угощать гостью. Когда Куен поела, он тихо сказал:

— Говорят, в ваших краях много народу погибло с голоду.

— Да… — Куен тяжело вздохнула. — Сейчас голод повсюду.

— Может, помочь, что-нибудь сделать… — старик остановился, словно не решаясь продолжать.

Именно над этим Куен ломала голову последние дни.

— Да! — вспомнил старик. — Сегодня вечером сюда, наверное, приедет Чыонг, хотел встретиться с тобой, поговорить кое о чем. Шайка старосты Туи предупредила, что скоро они «навестят» соседнюю деревню. Последнее время они распоясались, грабят уже средь бела дня.

— А вы слышали: бандиты появились возле поста До?

— Неужто?

— Позавчера утром больше сотни прошло по поселку До, некоторые вооружены автоматами, на лошадях. Солдаты с поста носа не посмели высунуть, ворота заперли и ни гу-гу!

Старый Хьеу только головой покачал. А Куен ушла в себя. Вдруг глаза ее сердито блеснули. «Сколько это будет продолжаться?! И главное, почему мы сидим сложа руки и ничего не предпринимаем!»

Куен через огороды прошла к поваленному надгробию, где связная обычно прятала для нее литературу и почту, если приходила в ее отсутствие. Забрав пакет, она ушла к себе в маленькую каморку — одну из келий, отведенных для ночлега прихожан. Войдя, она зажгла небольшой светильник, заправленный маслом, закрыла дверь на засов и стала распаковывать почту, тщательно завернутую в промасленную бумагу и завязанную бечевкой.

В пакете оказалось письмо от Каня, который просил ее постараться разделаться со срочными делами к началу месяца, так как предполагается важное совещание, на котором будет присутствовать товарищ «сверху». Куен бегло просмотрела несколько номеров газеты «За спасение Родины», потом ее внимание привлекла небольшая, величиной с ладонь, голубая брошюрка. На обложке при тусклом свете лампы она прочла: «Борьба за власть между японцами и французами и наши задачи».

При тусклом, колеблющемся свете Куен читала крохотные строчки, напряженно нахмурив брови, позабыв обо всем на свете… Она читала директивы Секретариата Центрального Комитета.

Удары в мо прекратились, значит, настоятельница закончила вечернюю молитву и сейчас позовет ее к себе. Придется прочесть еще раз брошюру попозже. Куен торопливо собрала все со стола, сложила в плетеный лакированный ларец, потом засунула ларец подальше под топчан и вышла в приемную для гостей.

Беседа была в самом разгаре, когда послышался лай и у ворот пагоды замелькали факелы. Монашка-прислужница пошла открывать.

— Наверное, приехал Чыонг Конг!

Да, это был он. Двое сопровождающих его юношей несли зажженные факелы. Чыонг Конг вошел во двор. Юноши удалились на кухню, а хозяин прошел в гостиную.

На нем была простая крестьянская одежда, голова повязана тюрбаном из выцветшего от времени фиолетового тюля. Густые брови, косой разрез глаз, черная борода — точь-в-точь командир из отрядов Де Тхама[23]. Он снял с плеча старинное кремневое ружье, сложил перед грудью ладони в знак приветствия и, откинув полы одежды, сел на скамью. После вопросов вежливости и первой пиалы чая они приступили к беседе.

— Я слышала, — начала Куен, — что староста Туи грозит разграбить село. Это правда?

— Да. Они осмелели после того, как купили несколько винтовок у солдат, сбежавших из Тиениена. К тому же они вошли в шайку главного бандита Лыонг Вана, так что им теперь море по колено, ни с кем не считаются. Прислали своих людей объявить, что если село не откупится семью центнерами риса и десятком быков, то на будущей неделе придут и дочиста разграбят его. Что же касается пагоды, то ее по бедности они пощадили — решили взять только два центнера. Хм!

У Чыонга от ярости лицо налилось кровью, густые брови сошлись у переносицы, глаза метали молнии.

— А зи да фат! — испуганно воскликнула настоятельница. — Это что же, семенное зерно отдать?

Она смотрела на Чыонг Конга, словно умоляя о защите. Чыонг Конг, опустив глаза, задумчиво поглаживал бороду.

— Послушай, Шау, — встрепенулся он, — мои ребята недавно вернулись из Бакзянга, рассказывали, что и там теперь действуют люди Вьетминя. Народ тысячами собирается под их красные знамена, разбивает склады, раздает рис голодающим. Во многих местах уже и комитеты созданы… как их…

— Комитеты национального освобождения, — улыбнулась Куен. — У нас они тоже скоро будут.

Настоятельница и ее гость внимательно слушали девушку, пристально глядя ей в лицо. А Куен продолжала:

— Скажите откровенно, Чыонг, как бы вы отнеслись к тому, чтобы наша организация поручила вам кое-какие важные дела?

Чыонг Конг поднялся и поклонился, сложив ладони перед грудью.

— В моем доме сейчас есть два вот таких ружья, две лошади, несколько быков, есть также немного рису и девятьсот донгов денег. С вашего разрешения я оставлю себе сотню донгов, а все остальное жертвую на дело революции. Ребята мои — и сын и дочь — неплохо владеют оружием, если пригодятся, забирайте хоть завтра!

Куен улыбнулась.

— Я могу только приветствовать ваши благородные чувства, Чыонг Конг! Садитесь, пожалуйста, давайте поговорим. Молодежь в вашем селе по-прежнему упражняется с оружием? Сколько их у вас?

— Семеро, ребята все здоровые, смелые. Я занимаюсь с ними почти каждый вечер.

— Можно мне завтра попозже зайти поговорить с ними?

— Пожалуйста! Вечером я пришлю сына с лошадью, он проводит вас.

— Не беспокойтесь, дорогу я знаю, сама дойду.

Уже за полночь, а Куен все сидит над маленькой книжицей в голубой обложке. «Разбивайте склады, спасайте людей от голода! Поднимайте народ на борьбу с японскими оккупантами! Не медля, готовьтесь к всеобщему восстанию!» Правильно! Последнее время Куен чувствовала, что они все точно скованы — так медлительно и робко действовали они у себя в провинции, в то время как растет бандитизм и народ умирает с голоду, тщетно ожидая помощи революционеров. А те два товарища из исполкома, с которыми Куен встречалась, все толковали о систематической пропаганде, о последовательной организации, точно не видят, что происходит в стране! А недавно один партийный работник, вернувшийся из тюрьмы, решил действовать открыто, как во времена «национального фронта», так японцы его тут же замели. Казалось бы, прекрасный урок, так эти руководители из исполкома сделали свои выводы: без конца твердили Куен, что рисковать нельзя! Правильно, зря рисковать нельзя. Но ведь люди умирают с голоду! Чего еще ждать! Надо открывать японские склады, отбирать у врага рис! Это же ясно как день. И нечего тут тянуть! Сегодня во время разговора с настоятельницей и Чыонг Конгом Куен подумала, что сейчас главное — захват склада и расправа с бандитом Туи…

Подготовка к всеобщему восстанию… Организация партизанского отряда… Создание опорной базы у них в провинции… Создание Комитета освобождения и Народно-революционного комитета… Сколько важных дел выдвигается в директивах Центрального Комитета! Куен даже не представляла себе, как к ним подступиться… Видимо, на совещании товарищ «сверху» даст соответствующие разъяснения. Но что бы там ни было, сейчас ясно одно: они в состоянии захватить склад на рынке Ша в ближайший базарный день и разделаться с бандитом Туи тоже сумеют. Удастся ли ей найти Каня на руднике Даокхе? Ей было бы спокойней, если бы она смогла с ним посоветоваться. Но медлить нельзя: не сегодня-завтра склад попадет в руки бандитов!

Есть отряд самообороны в селе Дам, и он неплохо вооружен, да еще на плантации, и в районе моста Ха по отряду. Может, присоединить к ним ребят Чыонг Конга?.. Послезавтра надо будет обсудить все с товарищами. Куен, загибая пальцы, подсчитывала, сколько у них людей, и обдумывала операцию по захвату склада. Склад охраняется четырьмя солдатами. Тоже охрана! Только и знают, что шнырять по рынку да к бабам приставать! Надо будет подослать к ним девушек, чтоб они отвлекли солдат, тогда хоть ружья у них с плеча снимай — не заметят. Кстати, эти ружья им очень пригодились бы. Завтра же надо послать человека к Каню, непременно нужно посоветоваться с ним.

Крик лани, донесшийся из лесу, заставил Куен вздрогнуть. Она загасила лампу и легла на топчан. Ее немного знобило. Не хватало еще заболеть, тогда вообще все сорвется!

Куен сдержала вздох, стараясь отогнать от себя грустные мысли. Нет, она по-прежнему любит Тху и не забыла о священной для нее просьбе Кхака, она вырастит девочку, но теперь Куен стала смотреть на вещи шире. Можно считать, что по сравнению с другими детьми Тху еще повезло. Тот баньян, который Куен видела у причала Гом, ей не забыть до конца жизни! Однажды какая-то мать привела и оставила своего ребенка под этим баньяном в надежде, что найдется сердобольный прохожий, который сжалится над малышом и усыновит его. И вот каждую ночь под баньяном стали появляться дети. Их нашли уже более десятка от двух до десяти-двенадцати лет. Одни еще могли как-то передвигаться, другие уже почти не шевелились, изможденные старческие личики, неестественно расширенные огромные глаза, в которых застыла мольба. Каждое утро сельские стражники подбирали несколько новых трупов, складывали их на повозку и увозили хоронить…

Жители села у причала Гом все больше торговцы, народ расчетливый, корыстный… Вот в шахтерских поселках Даокхе, где голод был ничуть не меньше, таких осиротевших ребят спасали всем миром. В одном лишь поселке Коя подобрали десятка два таких сирот. Хоть и смогли им давать всего только рисовый отвар, но от смерти спасли, не допустили, чтобы дети умирали на глазах у всех. Правда, в последнее время и тут люди начали падать от голода. Как только склад на рынке Ша окажется в их руках, можно будет, пожалуй, сразу же заняться складом у развилки дороги, что ведет к переправе Бинь. Он всего в километре от военного поста, но в этом районе много шахтеров, так что есть на кого опереться!

Интересно, где все-таки сейчас Кань? Как ей нужно повидаться, посоветоваться с ним! Но время не ждет, придется, видно, самой выкручиваться. Ведь Кань говорил на совещании в обкоме, что поручает ей всю работу в уезде! Она вдруг вспомнила, как однажды по дороге в Куангиен их застала гроза. Промокнув до нитки, они попросились переночевать в каком-то доме, назвавшись мужем и женой. Куен до сих пор помнит, какое смятение охватило ее, когда им постелили вместе! Она готова была провалиться сквозь землю, но выхода не было. Куен быстро забралась под москитник, плотно завернулась в одеяло, отвернулась к стене и замерла. Кань погасил лампу. В темноте она слышала, как заскрипела тростниковая подстилка, когда он улегся на спину. А через десять минут послышался храп: Кань спал себе как ни в чем не бывало! Она словно вновь увидела его, высокого, живого, с большими лучистыми глазами и постоянно улыбавшимся ртом, ей вспомнилась его привычка поддакивать собеседнику с каким-то удивлением, и сразу стало радостно на душе…

Снаружи послышались тихие шаги. Это, наверное, старый Хьеу. Он все жаловался на плохой сон, а сам следил, чтобы в пагоду не забрался недобрый человек. И хоть навряд ли сейчас кому-нибудь придет в голову грабить пагоду, но этих стариков не переделаешь.

12

Рынок Ша, расположенный у самого подножия гор, не отличался величиной, однако прежде здесь всегда было весело и многолюдно. У развилки шоссе начинались плантации старого француза, хозяина копей Даокхе. На склоне холма прилепилась древняя кумирня, а в конце торговых рядов стоял старый рисовый склад все того же француза, который стал теперь уездным складом. Жители равнин приходили на рынок Ша покупать буйволов, быков, пчелиный мед, дикий кардамон, сарсапарель и всякую всячину, которую сбывали жители гор, цепью протянувшихся от Бакзянга и Хайзыонга до самой северо-восточной границы. Торговцы с равнины несли сюда на продажу табак, ткани, ножи, медные котлы, чугунки и другой товар, нужный горцам.

Но с тех пор как на равнине начался голод, рынок Ша стал уже не таким оживленным, однако люди приходили сюда по-прежнему регулярно каждые пять дней, правда только по утрам. Теперь здесь торговали различными мучнистыми клубнями, маниокой — все, что хоть сколько-нибудь съедобно, шло в ход. И в этих краях тоже видели страшный оскал голода, но земли здесь были просторные, народу поменьше, чем на равнине, так что смерть не выглядела так зловеще.

Утром в очередной базарный день люди потянулись на рынок. Только что кончились дожди, и на фоне ясного промытого неба отчетливо рисовались синие силуэты далеких гор. Медленно таяли клочья утреннего тумана, обнажая рыжие, точно специально выкрашенные в этот яркий цвет, склоны холмов. Будто ручейки, текли по склонам вниз, к усыпанному гравием шоссе, вереницы людей.

Сегодня на рынке было вроде многолюднее, чем обычно. Однако уже издали можно было увидеть, что продают в основном одни дрова. У корзин с бамбуковыми побегами стояла целая толпа. Много народу собралось и возле продавщицы арахисовых жмыхов. В харчевне в конце рынка перед блюдом с собачьим мясом сидело несколько торговцев, староста в черном тюрбане и начальник сельской стражи. В толпе шныряли бродяги. Изможденные, в лохмотьях, они пришли сюда издалека, спасаясь от голодной смерти. Наблюдательный человек непременно заметил бы, что на рынке много людей с пустыми коромыслами — одни бесцельно бродили по рынку, другие группами расположились на земле неподалеку от склада и на склоне холма рядом с древней кумирней.

Куен прошла через весь рынок, постояла перед складом и возвратилась к кумирне. Она убедилась, что боевые отряды в сборе. Перед харчевней рядом с начальником стражи прохаживались несколько самых сильных ребят, с двумя стражниками у склада во всю кокетничали смазливые девушки из села Дам, а вокруг них вертелись несколько парней из отряда. Со стороны шоссе все подходили жители окрестных сел. Ну, вроде все в порядке! На секунду у Куен перехватило дыхание! Кажется, они предусмотрели любые неожиданности, бойцы отрядов самообороны получили подробные указания, как им действовать, если возникнут столкновения с часовыми у склада или сельской стражей, и все-таки… Ведь сегодня на рынке собралось не меньше тысячи человек, и трудно сказать, как развернутся события. Куен еще раз обвела взглядом своих бойцов. Там, за стеной, спрятаны ружья. В корзине, покрытой нонами, лежат наготове ножи. Семеро воспитанников Чыонг Конга сидели в ожидании поодаль, а его дочь Динь, спрятавшая красное знамя под одеждой, не спускала глаз с Куен.

— Шау, пора начинать! — тихонько сказал Бай, командир отряда из села Дам.

При этих словах волнение исчезло так же внезапно, как и появилось. Куен кивнула и, обернувшись к Динь, бросила:

— Поднять знамя!

Опершись о плечо Бая, она быстро забралась на стену кумирни. На длинном бамбуковом шесте затрепетало, заполыхало на фоне голубого неба алое полотнище с золотой звездой в центре.

Винтовочный выстрел заставил вздрогнуть и замереть всех, кто был на рынке. За ним последовал второй, такой же резкий и неожиданный. Стрелял Бай. Со стены Куен было ясно видно, как бросились на часовых возле склада ее ребята. Вот они уже лежат на земле со скрученными за спиной руками. Дюжий парень придавил к земле начальника стражи.

— Грабят! Грабят!

— В чем дело?

— Бегите, бегите, люди! Бандиты!

В толпе поднялись крики, шум, суматоха. Но тут раздались четкие голоса:

— Люди, оставайтесь на местах! Мы не грабители, мы революционные бойцы Вьетминя! Мы пришли, чтобы взломать склады с рисом!

Куен спрыгнула вниз и вошла в гущу толпы. Рядом с ней шагал Бай с винтовкой в руках, по другую сторону — со знаменем — Динь. Группа бойцов, вооруженных мечами, ножами и палками, сопровождала Куен, образуя живой коридор. Народ расступался перед ними и тут же смыкался и двигался следом.

Так прошли они через весь рынок и остановились возле складов. Здесь уже ждали бойцы, выстроившиеся широким полукольцом перед воротами склада. Куен вскочила на скамью.

— Соотечественники! — начала она.

В наступившей тишине голос ее разносился далеко, казалось, долетал даже до вершин высоких сосен.

— Мы умираем с голоду потому, что французы и японцы отобрали у нас рис! Нельзя больше сидеть сложа руки в ожидании смерти! Соотечественники, становитесь под алое знамя Вьетминя! Выходите на улицы! Разбивайте склады, останавливайте японские машины с рисом, отбирайте рис и раздавайте его людям. Бандиты должны прекратить грабеж населения. Пора им вернуться к мирному труду! В противном случае пусть не ждут пощады от Вьетминя!

Закончив свою краткую речь, Куен спрыгнула со скамьи.

— Ломай замок! — громко выкрикнул Бай.

Взмах топора — и искореженная железка упала на землю. Бойцы распахнули створки складских ворот.

Толпа замерла при виде амбара, доверху набитого мешками.

Несколько бойцов забрались наверх и сбросили первый мешок с рисом. Один из бойцов полоснул его мечом. Из распоротой мешковины золотой струей хлынули зерна.

— Рис! Рис!! О небо, сколько рису!!!

Люди, обезумевшие от радости, бросились к воротам склада.

— Назад! Не напирайте!

Какая-то женщина, всхлипывая, приговаривала:

— Ой! О-о-о! Теперь не умрем!

— Вот беда, знать бы заранее, захватила бы с собой что-нибудь!

— Беги вон к той торговке, попроси у нее корзину!

— Не напирайте! Соблюдайте порядок! Эта женщина — первая.

Бай стоял у ворот склада с винтовкой наперевес и отдавал распоряжения парням, которые насыпали рис в корзинки, кошелки, сумки и мешки.

«У нас в районе объявился Вьетминь! Они вскрыли склад на рынке Ша! Революционная армия скоро откроет все склады и раздаст рис народу!» Эта новость с быстротою молнии облетела даже самые захолустные уголки.

Куен продолжала жить в пагоде Нгай. Дочь Чыонг Конга буквально по пятам ходила за «сестрицей Шау», по нескольку раз в день она прибегала рассказать какие-нибудь новости. Бандит Туи нагло заявил: «Пусть Вьетминь только попробует прийти сюда!» Но прошло несколько дней, а его головорезы все не решались высунуть носа, только постреливали где-то для виду.

Из четырех винтовок, захваченных во время операции на рынке, Куен три передала отряду села Дам, а одну — в соседний с пагодой поселок. Она уже подумывала, не пора ли захватить склад на переправе Бинь, и посылала Динь в Даокхе разыскать Коя — хотела обсудить с ним план этой операции. На складе Бинь хранилось несколько сот центнеров риса, однако всего в километре от него был расположен пост вьетнамских регулярных войск, начальник которого был известен как ярый реакционер. «Во Вьетмине, — говорил он, — одни голодранцы, пусть только посмеют подойти, перестреляю всех до одного!» Куен понимала, что на этот раз необходимо будет мобилизовать и шахтеров с копей и крестьян из окрестных деревень, провести средь бела дня демонстрацию в несколько тысяч человек, чтобы показать силу Вьетминя реакционному отребью, а заодно и бандитам. Рассказывали, что солдаты в посту говорили между собой: будь мы у себя дома, сами пошли бы склады громить!

Одному из бойцов отряда в поселке Нгай случалось бывать в доме атамана Туи. Куен попросила его нарисовать план дома, тот долго возился, а когда кончил рисовать, никто не понял, где же все-таки вход, а где выход. И тут парень взмолился: лучше уж он просто покажет дорогу. Однако Куен не разрешила ему идти, опасаясь, что его лицо знакомо Туи.

И вот однажды в полдень Куен, взяв с собой Бая и еще двух парней из отряда самообороны, отправилась к дому бандита. Все постарались одеться поприличнее: мужчины в длинных шароварах, в тюрбанах, Куен в чистом крестьянском платье, голову покрыла ноном. Дом Туи стоял на вершине невысокого холма. Часов в двенадцать путники вошли во двор.

— Нам хозяин нужен, есть одно дельце, — сказал Бай невестке Туй, которая вышла навстречу.

Не дожидаясь, пока та доложит, Куен с мужчинами прошла прямо в дом. Атаман в это время отдыхал после сытного обеда и обильных возлияний. Сын пригласил гостей присесть, предложил чаю, а сам пошел будить отца.

— Отец, вставай, к тебе пришли!

Атаман проснулся и, заглянув в гостиную, недоверчиво оглядел незнакомых людей. Потом с трудом поднялся с топчана и сел, большой и грузный.

— Ну, что у вас за дело?

Бай молча выхватил из кобуры револьвер. Атаман бросился было к винтовке, но в это время раздался громкий окрик Куен:

— Назад, Туи! Мы бойцы Вьетминя!

Бандит бессильно опустился на топчан. Куен развернула алое золотозвездное полотнище и твердо произнесла:

— Сегодня наша революционная организация будет судить тебя.

Туи побледнел:

— Смилуйтесь, не дайте безвременно погибнуть человеку!

— А ты забыл, что сам творил? Замолчи лучше, не то я размозжу тебе башку!

Спутники Куен достали веревку, связали атаману руки за спиной, а заодно связали и его сына.

— Шагайте!

Обоих вывели из дома и повели по полуденному зною, через холмы, к старой кумирне, что стояла под огромной развесистой сосной.

— На колени! — приказал Бай, когда они остановились перед кумирней.

На атамана страшно было смотреть. Бледный как полотно, он дрожал с головы до ног. Даже сейчас, когда стоял на коленях, этот верзила был по грудь бойцам-дружинникам.

Куен развернула лист и стала зачитывать список злодеяний, совершенных бандитом. Голова атамана опускалась все ниже и ниже, наконец он бессильно рухнул на землю.

Бай дважды выстрелил. Огромное тело Туи дернулось и застыло. Сына развязали и отпустили. А Куен со своими соратниками свернула на тропинку и исчезла в лесу.

На следующий день Куен узнала, что атаман не был убит. Когда они ушли, сын привел родных, те унесли Туи домой и теперь выхаживают его. Но слух о казни атамана уже разнесся, и результат был налицо: во многих селах грабители стали возвращать награбленное односельчанам с обещаниями, что подобное не повторится. Всюду только и говорили о том, как руководительница группы Вьетминя судила атамана Туи.

Наконец настал день, на который назначили захват склада у переправы Бинь. Сотни шахтеров из Даокхе возглавили многотысячную демонстрацию. Когда вооруженная палками и копьями огромная толпа, над которой пламенело красное знамя Вьетминя, подошла к воротам склада и потребовала открыть двери, ни один из часовых не осмелился воспротивиться. Посты, расположенные в радиусе около двух километров от склада, даже не подали признаков жизни. На этот раз бойцы отрядов самообороны организовали раздачу риса: люди подходили по очереди к дверям склада и, получив свою долю, удалялись. Раздача риса продолжалась до темноты. Прослышав о дележе, люди приходили за десятки километров, они тянулись отовсюду, точно к живительному источнику. Многие, получив рис, не могли сдержать слез. У некоторых женщин не во что было насыпать рис, тогда они решили дождаться, пока не стемнеет, снять шаровары и использовать их как мешок. Насыпав в эти «мешки» рис, они взваливали их на плечо и несли в темноте домой бесценную ношу. Было уже десять часов, а народ все стекался к складу, освещая факелами дорогу в непроглядной ночной темени…

13

Совещание партийных работников состоялось в начале лета и шло двое суток подряд. От зари до поздней ночи сидели участники совещания — их было человек десять — в небольшом кирпичном доме, построенном на берегу реки, обливаясь потом и непрестанно обмахиваясь веерами. После того как Ле прочел решение ЦК о создании боевых опорных баз, настроение у всех поднялось. Товарищи предложили тут же создать свою опорную базу в районах Иенты и Донгчиеу, а позднее подключить и районы побережья. Зазвучали названия гор, рек, городов, которые не раз уже фигурировали в истории страны, — Фалай, Ванкиеп, Батьданг, Тилинь, Куангиен… Ле считал, что торопиться не следует, нужно прежде всего дождаться решения ЦК, но почти все участники совещания считали вопрос о создании военной базы у них в районе делом решенным и перешли к обсуждению практических вопросов: организация вооруженной пропаганды, усиление демонстраций с целью захвата складов риса, пополнение оружия, создание партизанских отрядов, агитация среди солдат, брошенных на «поддержание порядка», ликвидация очагов контрреволюции и бандитских шаек, создание революционной власти в селах… Сколько было проблем, больших и малых, и решение их должна была обеспечить горстка людей!

Больше половины участников совещания были незнакомы Куен, она видела их впервые. Кое-кто из них, догадывалась она, были старыми партийными работниками. Некоторые совсем недавно бежали из тюрьмы. Мама Куен узнала не сразу. Одна из участниц совещания с первого же заседания проявила к Куен какой-то особый интерес. Куен несколько раз ловила на себе ее взгляд, и, когда их глаза встречались, женщина улыбалась и чуть заметно кивала ей.

После обеда женщина отозвала ее в сад.

— Меня зовут Гай, — сказала она. — Когда Кхак работал в Хайфоне, я была у него связной. Он часто рассказывал мне о вас. Никак не ожидала, что доведется встретиться здесь с вами!

Глаза Гай погрустнели, она отвернулась и стала смотреть на реку.

— До чего быстро летит время! Уже пять лет, как не стало Кхака! Вы, может быть, не знаете, что в Хайфоне у Кхака была любимая женщина, у которой от него растет сын. Бедный Кхак, он так и не узнал, что у него родился сын…

— Когда брат погиб… — запинаясь от смущения, начала Куен, — я ничего об этом не знала… Догадывалась, что у Кхака была любимая… А потом Хьеу вернулся из тюрьмы и рассказал…

— Старый Хьеу из Хынгиен? Он вернулся в родные места? Интересно, где он сейчас!

— Сейчас он живет уже в другом месте. Я иногда встречаюсь с ним.

Куен хотела было рассказать Гай о старике, но потом решила — ни к чему. Она уже выработала в себе привычку к конспирации — не говорить никому ни о чем, если в этом нет необходимости.

— Встретитесь, передайте старику от меня привет. Скажите: от Гай, с которой он сидел в ханойской охранке, он сразу вспомнит.

Гай замолкла и задумалась. Куен хотела расспросить эту женщину подробнее о брате, но не решалась. Неожиданно Гай повернулась к девушке и, взяв ее за руку, ласково сказала:

— Откровенно говоря, мы с вами в какой-то степени родственники. Ведь та женщина приходится мне двоюродной сестрой. Знаете, сыну Кхака уже четыре года.

Услышав это, Куен уже больше не смогла сдерживаться, слезы хлынули у нее из глаз.

До самого полудня проговорили женщины, а когда стали прощаться, Гай напомнила:

— Не забудьте адрес, может быть, придется быть в Хайфоне, загляните к нам. Мальчик очень похож на отца, поэтому, видно, и вас чем-то напоминает.

С совещания Куен возвращалась вместе с Канем: им было по дороге. Они не скрывали друг перед другом радости от встречи и от того, что им пришлось часть пути идти вдвоем. Каня вызывали в партийный комитет Северного Вьетнама, вероятно, ему предстоит поездка во Вьетбак. Почти полдня шагали они рядом по мощенной гравием дороге, с холма на холм, позабыв о жаре и усталости.

— Начальник уезда Мон — хитрая бестия, будь с ним осторожней.

— Все равно не убежит от расплаты! Народ готов разорвать его на части.

— Смотри не зарывайся, не спеши, а то непременно что-нибудь упустишь. Тебе, на мой взгляд, нужно обратить внимание на два военных поста, особенно на тот, что у переправы До. Японцы не зря поставили его там, к нему трудно подступиться!

— Слушай, Кань, японцы начали сплавлять рис по Лыонгу на баржах. Может, нам перехватить несколько барж да раздать рис народу?

— Я смотрю, тебе теперь одни военные операции по душе.

— И правда, — улыбнулась Куен, взглянув на Каня.

Она сняла нон и, посмотрев на небо, воскликнула:

— Ой, смотри, гроза идет!

Сзади, от линии горизонта, словно догоняя их, быстро надвигались черные тучи. Налетел сильный порыв ветра, подняв над дорогой облака пыли.

— Скорее бежим! Может быть, успеем спрятаться!

Тучи закрыли уже половину неба, сразу стало темно. Куен зажала нон под мышкой, чтобы его не унесло, ветер растрепал ей волосы, они падали на глаза, мешали смотреть.

— Смотри, как сразу похолодало!

— Сейчас дождь польет!

— Давай спрячемся под тем мостом!

— Бежим!

Крупные капли зашлепали по земле. Кань схватил Куен за руку, и они бросились бежать. Добежав до небольшого каменного моста через обмелевший ручей, они спустились по склону и, пробежав по воде несколько шагов, юркнули под мост.

— Теперь дождь может лить сколько угодно! — улыбался Кань, вытирая с лица и волос капли влаги.

— Но только не до вечера, а то придется здесь ночевать.

Сказала без всякой задней мысли, но сразу же вспомнила ту ночь, и ей почему-то стало стыдно. Дождь припустил сильнее. Над головой у них была лишь узкая полоска моста, и дождь засекал с боков. К тому же за несколько минут маленький ручеек превратился в бурный поток, вода сделалась мутной и быстро прибывала, затопляя один камень за другим.

— Иди сюда!

Шум дождя почти заглушал голос Каня. Он протянул руку и помог Куен перебраться на большую каменную глыбу повыше.

— Теперь тебе ясно, какая ценная штука мой зонт!

Они сидели на камне, прижавшись друг к другу, Кань старательно держал над головой зонт, однако дождь продолжал засекать, и капли падали на лицо, на голову, на одежду. Шумел дождь, ревел ручей, а они хохотали, как дети, защищаясь от дождя небольшим зонтиком.

Сверкнула молния, и тут же раздался раскат грома. Куен все еще продолжала смеяться и вдруг почувствовала странное волнение. Она обернулась и встретила взгляд Каня. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза. Потом Кань взял ладонь Куен в свою руку. Ее будто обожгло. Он медленно сжимал ее руку.

Дождь прекратился, но небо по-прежнему было затянуто черными, набрякшими влагой тучами. Держась за руки, Куен и Кань вышли из-под моста и, выбравшись на дорогу, быстро зашагали дальше.

— Скоро придем в Ха, — сказала Куен, взглянув на небо. Голос ее потеплел. — Может, тебе передохнуть здесь, а завтра пойдешь. Остановимся у тетушки Кай, дом у нее хороший, я тебе рису отварю.

— Да нет… мне, пожалуй, лучше идти дальше…

Кань говорил медленно, с трудом произнося слова, точно ему что-то мешало. Куен удивилась. Когда они подошли к развилке дорог, Кань вдруг остановился и, избегая ее взгляда, сказал:

— Прости, Куен, я… у меня семья…

Куен вспыхнула и долго не могла произнести ни слова.

— Ладно… иди…

Высокая, стройная фигура Каня медленно удалялась, пока наконец, совсем не скрылась из глаз. Куен вздохнула, свернула на тропинку и пошла вперед, не обернувшись ни разу. Спустились сумерки.

14

В последние дни мая жара стояла нестерпимая. В час, когда начинается вечерний прилив, по безлюдному асфальтированному шоссе, протянувшемуся через пригород Хайфона, вдоль реки Зе, мутно-красные воды которой смешались с соленой морской водой, неторопливо шагал матрос. Он давно уже бродил взад-вперед по шоссе, нетерпеливо поглядывая в сторону города, над которым, застилая полнеба, поднимались столбы дыма.

С моря долетел порыв ветра, зашумела, зашелестела листвой казуарина. Матрос закурил сигарету и направился к полуразрушенной печи для обжига извести, которая стояла на берегу реки. Но, не дойдя несколько шагов до нее, он вдруг остановился перед высоким баньяном, заметив зеленый бумажный листок, приклеенный к стволу. Матрос подошел поближе.

«Соотечественники!

Миллионы людей умирают с голоду, а японцы отбирают рис, облагают население податями. Тысячи людей гибнут от бомб и снарядов, а японцы насильно вербуют наших мужчин в солдаты, заставляют их грузить свои суда в порту.

Соотечественники!

Объединяйтесь, чтобы дать отпор врагу!

Ни единого зерна японцам!

Ни одного су в пользу японцев!

Ни одного солдата японской армии!

Ни одного кули японцам!

Вьетминь».

Глаза матроса сверкнули, он отшвырнул сигарету, сунул руки в карманы брюк и пошел прочь от дерева.

…Кажется, едут! Со стороны Хайфона медленно подъехала двуколка, запряженная лошадкой, и остановилась около чайной. Из повозки вышла женщина в ноне, с кошелкой через плечо, по виду лоточница, а повозка, доверху набитая корзинами, покатила дальше.

Когда двуколка скрылась из глаз, женщина, выпив чашку чая, направилась прямо к дереву, под которым стоял матрос.

Поравнявшись с ним, женщина метнула быстрый взгляд из-под нона и пробормотала про себя:

— Как на Лапа похож… В самом деле Лап!

— Гай! — матрос застыл от удивления. — Вот это да! Ну конечно же, Гай!

— Ладно, пойдем.

— Ну и дела! Как же случилось, что ты снова оказалась здесь? Ты пришла ко мне по поводу этого товара?

— Этого, этого, какого же еще. Они повернули к городу.

Миновав несколько японских контрольных пунктов, Гай провела Лапа через железнодорожные пути, а потом они свернули на тропинку, ведущую в поле.

Последнее время японцы понаставили всюду своих часовых, но у солдат этих был какой-то жалкий побитый вид.

— Ты слышал, немцы капитулировали, Гитлер покончил с собой!

— Слышал краем уха. Японские офицеры на корабле каждый вечер напиваются, потом плачутся друг другу.

— Им уже все осточертело, а нам это на руку — легче действовать.

— Ну, не скажи! Чем больше они страшатся, тем настороженнее держатся. Особенно эти, из военной полиции. По всему побережью понаставили своих контрольных пунктов, патрули шныряют даже по ночам.

Они уселись под фикусом, Гай сняла нон и, улыбнувшись, попросила:

— Теперь расскажи, где тебя носило это время и каким образом ты оказался в матросах. Обзавелся семьей наконец?

Лап тоже снял свою форменную шапку и вытер пот со лба.

— Нет у меня никого! Была девушка, да через несколько месяцев ушла.

— Что ж такой невезучий?

— Судьба, видно, ничего не поделаешь. История моя долгая. После того как взяли вас с Кхаком, наша типография продержалась еще около года. Работали мы с Тхиетом. Потом, когда и его забрали, все развалилось. Мана тоже чуть не замели прямо на цементном. Пришлось уйти в подполье. И неизвестно к тому же, где своих искать. Какое-то время болтался сам по себе, потом подался к сестре, надо было искать работу, не сидеть же вечно на шее у сестры. Зять у меня человек бывалый, в кочегарах служил, один его друг посоветовал мне пойти в матросы. У меня тогда, собственно, выбора не было, ну я и подумал: почему бы не попробовать, может, и для партийной работы пригодится. Так я стал матросом на «Меконге».

— Как там у вас обстановка?

— Пока французы у нас хозяйничали, трудно было что-нибудь предпринять. Только с одним дружком мог разговаривать, да и то больше намеками. А когда японцы пришли к власти и все французское начальство взяли под арест, судно передали нам. Народ у нас на корабле бывалый, каждый свое дело знает. Назначили к нам четырех японских офицеров, они, видать, нас побаиваются, с оружием не расстаются. Ни на прогулке, ни в обед, и даже спать ложатся — оружие рядом кладут. Последнее время американские самолеты стали зверски охотиться за кораблями, вот мы и носимся по реке до самого бензохранилища — от бомб бегаем. Ребята чувствуют, что времена пришли другие, японцы здесь долго не продержатся. Сейчас везде только про Вьетминь и говорят. И я потихоньку начал пропаганду вести среди своих. Сейчас у нас уже есть ячейка из пяти человек, не считая меня.

— Ну а если твою пятерку направят в военную зону, пойдут?

— Конечно! Они такие же, как и я, работяги. А двое — прямо из школы.

— С оружием как?

— Несколько винтовок можем достать в любую минуту. Но у меня на примете кое-что покрупнее. С пушками нам не справиться, а вот два тяжелых пулемета, которые установлены на палубе, вполне утащим.

Гай улыбнулась.

— Вот бы весь ваш корабль в военную зону увести! — сказала она полушутя-полусерьезно.

— У меня эта идея из головы не идет! — воскликнул Лап с отчаянием. — Вся загвоздка в том, как японцев убрать без шума, тогда можно и в самом деле судно увести. Но японцы все время настороже, к тому же рядом пост военной полиции. И из матросов я знаю только пятерых своих, пойдут ли остальные за нами — не знаю.

— Да это я шучу. Мы тут прикинули, как принять у вас «товар», вот послушай…

Они еще долго обсуждали план действий, а когда прощались, Гай увидела, что Лап еще не пришел в себя от этой неожиданной встречи.

15

Ан возвращалась с работы поздно. На улицах уже зажглись фонари, но сумерки словно медлили и нехотя отступили перед темнотой. Ан торопливо шагала домой.

Поравнявшись с «биржей труда» — сквером на набережной реки Лап, она ускорила шаги. Этот грязный и чахлый сквер служил рынком, на котором продавался один товар — рабочие руки. Безработные собирались сюда со всех концов города, приходили из окрестных деревень. Они сидели на земле рядами, дожидаясь своих покупателей, а те подходили, ощупывали руки, ноги, разглядывали словно рабочую скотину — выбирали прислугу, кормилиц. В пыльном сквере под ветвями индейского жасмина, на котором покачивались высохшие почерневшие плоды, сидели умирающие от голода люди. Они приходили сюда, чтобы скоротать ночь, и, как правило, наутро повозка «подрядчика Кхао» увозила несколько десятков трупов. Этот темный «сад», казалось, пропитался насквозь смрадом трупов, мочи и испражнений.

Ан шла по противоположной стороне улицы, но и тут ее преследовал жуткий, тошнотворный запах, к горлу подступала дурнота. И хотя в темноте Ан не видела мух, но она слышала, как с каждым ее шагом несметные рои снимались с места и с жужжанием носились вокруг.

Ан достала из кошелки платок, чтобы вытереть пот с лица. Было душно. От раскаленных за день тротуаров шел пар. С железнодорожного моста выскочил японский грузовик с солдатами, ослепив ее ярким светом фар и подняв тучи пыли. Ан прикрыла полою платья рот и нос, пережидая, когда уляжется пыль.

Свет фар исчез вдали, и теперь Ан казалось, что стало еще темнее. Улицу перебежали несколько огромных крыс. Они скрылись в отверстии канализационной трубы. Ан вздрогнула. О небо! Сколько раз, с самого детства, приходилось ей переживать бедствия, но никогда еще она не видела, чтобы по всему городу валялись трупы, никогда не видела она столько мух и столько крыс!

На дверях дома висел замок. У Сона сегодня ночное дежурство. От усталости Ан едва держалась на ногах, даже ужинать не хотелось. Странно, каким пустым казался дом без Чунга! Последнее время Сон стал брать его с собой, чтобы Ан было спокойнее. Конечно, больница не место для мальчишки, но оставлять его дома Сон не хотел, боялся, как бы тот не заразился: в Хайфоне свирепствовала малярия. В одном только их переулке она унесла десятка полтора людей. Особенно жаль было Тощую Хай. Малярия в несколько дней скрутила ее, а за ней и всю ее многочисленную детвору. Один только мальчик-первенец Тощей Хай чудом остался в живых и теперь бродил где-то вместе с ватагой таких же голодных ребятишек. Каждый вечер, возвращаясь с работы, Ан проходила мимо дома соседки и думала: всего несколько дней назад здесь жила большая семья, а теперь от нее не осталось и следа!

Ну, пора готовить ужин. Прихватив лампу, Ан вышла в кухню. Сейчас, когда дома не было ни Сона, ни Чунга, у нее все валилось из рук. Ей самой достаточно горсти вареных водяных вьюнков да немного рису.

Составив котелок с рисом поближе к очагу, чтобы он дошел на жару, Ан пошла к водоему во дворе и, набрав воды, понесла в дом, помыться. Прохладная вода вернула ей бодрость, захотелось есть, но едва она взяла палочки в руки, как к горлу подступил комок и она с трудом заставила себя сделать несколько глотков. Ей казалось, что она вырывала еду изо рта у умирающего с голоду!

Стук в дверь заставил Ан насторожиться.

— Есть здесь кто-нибудь? Сон!

Узнав голос Гай, Ан побежала открывать.

— Помоги внести!

Ан подхватила и помогла внести два больших свертка, завернутых в циновки. Они отнесли свертки в дальнюю комнату, положили их там на топчан, и Гай вышла посмотреть на улицу. Удостоверившись, что кругом все спокойно, она вернулась в комнату:

— Все в порядке! Я остановила рикшу на углу и оттуда тащила эту тяжесть на себе.

— А что там?

— Винтовки!.. — шепотом ответила Гай и обернулась на дверь. — Надо спрятать их.

— Дай хоть взглянуть сначала.

— Да чего там смотреть.

Однако Гай все же прошла с Ан в дальнюю комнату и сама развязала сверток. В тусклом свете лампы заблестела черная вороненая сталь стволов. Женщины молча смотрели на это орудие уничтожения, которое они привыкли видеть в руках врагов.

Потом они так же молча закрыли и завязали свертки, и Ан унесла их во двор.

Надежно спрятав винтовки, она вернулась в дом и села рядом с Гай ужинать.

— Я только что виделась с сестрой Кхака! — сказала Гай.

Ан вся обратилась в слух. Гай, искоса взглянув на нее, продолжала:

— Я рассказала ей про тебя. До чего милая девушка!

— Да, над семьей Кхака прямо какой-то рок!

На глаза Ан навернулись слезы и, стараясь скрыть их, она опустила голову.

— Ну вот, и тут слезы, — ласково сказала Гай, — до чего же быстро это у вас. Небось, когда встретитесь с сестрой Кхака, затопите деревню!

Но Ан уже вытирала глаза и улыбалась.

— А что, и затопим! Ладно, расскажи мне лучше, что нового слышно.

Было уже за полночь, когда они улеглись. Ан не спалось, рассказы Гай разбередили старую рану. Как жаль, что Кхак не дожил до этих дней, наконец-то становится явью то, о чем он мечтал, за что боролся.

Ан вздохнула.

— Ты что? Спать надо!

— Послушай, Гай…

— Ну?..

Ан приподнялась на локте и прошептала в темноте:

— Ведь там, в военной зоне, нужны и лекарства и медработники. Не мог бы Сон вам пригодиться? Возьми его с собой…

— Ну хорошо, он уйдет, а кто будет тебе помогать?

— Он, конечно, очень любит и меня и Чунга, но не держать же его вечно при себе! Ты знаешь, он многому научился, пока работал у врача.

— Я-то знаю… Ну ладно, посмотрим. С одной стороны, он, конечно, был бы очень полезен там, с другой стороны, если он останется здесь, может помочь доставать нам лекарства. А их сейчас не так-то просто достать…

— Лекарства ты можешь спокойно поручить ему. Он непременно раздобудет. Знаешь, я думаю оставить работу. Если Сон уйдет, попрошу Тиепа, чтобы он взял меня на его место.

— А не боишься?

— А чего бояться? Мне кажется, это человек порядочный, не думаю, чтобы он стал меня домогаться. Если я буду там работать, можно легко лекарства доставать… А потом надо бы съездить на родину Кхака, привезти сюда его тетку и дочь. Суну взятку старосте, чтоб дал на них продовольственные карточки, а нет — и так проживем, с голоду не помрем. А в деревне им неоткуда помощи ждать… В январе отвезла им килограммов десять риса, но ведь этого мало, только как-нибудь перебиться. Я уговаривала тетку Кхака перебраться к нам, но она отказалась, боится нас стеснить. Но сейчас постараюсь ее все-таки убедить, и думаю, она согласится, оставлять их сейчас в деревне никак нельзя, совсем пропадут с голоду!

Гай помолчала и тихонько вздохнула.

— Как-нибудь перебьемся. Думаю, теперь уж недолго осталось. Борьба идет не на живот, а на смерть. Не сегодня-завтра начнется восстание.

— Ну а мне найдется наконец работа?

— Завтра пойдешь в Тхюингуен, найдешь нашего человека, скажешь, чтобы подогнал лодку сюда, послезавтра к вечеру она во что бы то ни стало должна быть на условленном месте на реке Зе. Задание то же: встретить людей, принять оружие. Ты пойдешь, а я останусь, из Киентхюи передали: к нам хочет перейти группа солдат, говорят, у них немало оружия. Завтра схожу встречусь с ними, узнаю, в чем там дело.

16

Давно уже прошел условленный час, а матросов с «Меконга» все нет как нет. Дощатая лодка, привязанная к шесту, спрятана в камыше. На ней ни фонаря, ни факела. Гай и лодочники ждут в нетерпении и тревоге.

— Уж не случилось ли чего? Вы побудьте здесь, а я пойду разузнаю.

Гай выбралась на берег. В непроглядной тьме, то и дело оступаясь на едва различимой тропинке, Гай спустилась вниз. Теперь под ногами у нее то кочки, твердые как камень, то хлюпает грязь. Днем от берега до шоссе рукой подать, а сейчас, в этакую темень, Гай никак не доберется. Она уж стала беспокоиться, не заблудилась ли, но тут в темноте почти в двух шагах от нее мелькнула белесая полоса дороги. Наконец-то!

После кочек по асфальту шоссе так легко шагать! Гай почти бегом устремилась к бензохранилищу.

— Кто там? — раздался чей-то шепот из зарослей бамбука возле дороги.

— Я. Где ребята? Это ты, Ан?

— Гай? Ребята с корабля уже прибыли, и их встретили.

— Давно?

— Не очень.

— В какую сторону они пошли?

— Я в темноте толком не разобрала, по-моему, спустились к берегу реки.

Значит, скоро все будут здесь. У Гай отлегло от сердца. Она присела на корточки рядом с тележкой, стоявшей в зарослях бамбука. Вдали сверкнула молния, осветив тяжелые, низкие тучи.

Пока Гай сидела в темноте на обочине дороги, поджидая матросов, на палубе военного корабля «Меконг» события шли своим чередом. При свете фонаря Лап с друзьями играли в карты, а рядом стояли зачехленные тяжелые пулеметы. Неподалеку, на носу корабля, в легких креслах сидели четыре японских офицера, сидели спиной к игрокам, смотрели на огни Хайфона и, покуривая сигареты, перебрасывались фразами. Какой-то матрос, уставившись в темноту ночи, рассеянно тянул на губной гармонике мечтательно-грустный мотив.

Лап шлепнул картой и рассмеялся.

— Что это они там разболтались?

Матрос, сидевший напротив и напевавший какой-то мотивчик, отозвался:

— Да все жалуются на судьбу. Сердечные друзья, немцы, отдали концы, а тут им самим приходится оставлять один остров за другим. И дома что ни день — американские «летающие крепости» над головой. Вот и загрустили, гадают, доведется ли еще увидеться с женой, с детьми!

— Отлично!

Лап снова рассмеялся и шлепнул картой.

Звучала гармоника, матросы играли в карты, японские офицеры сидели в креслах на носу. Но на самом деле картина была не столь уж мирной. За поясом у Лапа был спрятан револьвер, а в кармане у красивого парня, так искусно игравшего на гармонике, лежал второй. Под циновками у двух партнеров Лапа лежали наготове огромные кухонные ножи. Если бы одному из японских офицеров пришло в голову приподнять брезент на пулеметах, чтобы проверить, все ли в порядке, ребятам не осталось бы ничего иного, как перебить их всех до одного. И удрать. Все болты, которыми крепились пулеметы, были уже отвинчены, оставалось только снять и унести их с корабля! Черт подери, что это им взбрело в голову притащиться сюда! Лап на чем свет стоит ругал про себя японцев. Когда начало смеркаться, офицеры отправились ужинать, они выпили и остались играть в карты в кают-компании. Ребята тем временем отвинтили оба пулемета. Хорошо еще, что они сообразили оставить их пока на своих местах, потому что едва они покончили с болтами, как услышали шаги на лестнице, ведущей на палубу.

Еле-еле успели набросить на пулеметы брезент и усесться на палубу. Лап вытащил из кармана колоду карт и стал торопливо сдавать… Японцы, проходя мимо, покосились на них, но, не заметив ничего подозрительного, расположились на носу и начали беседу, которой не видно было конца.

Нетерпение Лапа достигло предела, когда на палубу не спеша поднялся Ти, напевая про себя условленный мотив. Это означало, что он уже связался с товарищами и отвел их туда, где небольшой канал вливается в речку, метрах в трехстах от корабля.

Все было в порядке, все готово, только проклятые японцы, похоже, не собирались прекращать свой нескончаемый разговор! Лап взглянул на часы. Девять сорок пять… Не хватало еще, чтобы военный патруль наткнулся на товарищей там, на берегу, тогда все пропало! Десять… Уже стали гасить фонари на корабле, а японцы все не двигались с места.

Лап с друзьями собрали карты и стояли на палубе, делая вид, будто слушают гармонику. Десять двадцать… Японцы наконец поднялись. Лап на всякий случай сунул руку за пояс. Офицеры, продолжая разговаривать, прошли мимо накрытых брезентом пулеметов и стали спускаться по лестнице. Матросы переглянулись и с облегчением вздохнули.

И все же придется ждать, пока японцы не заснут.

Была уже полночь. На корабле погасили все фонари, кроме одного, сторожевого, на носу. Лап вынул револьвер и встал на всякий случай у лестницы.

— Давай! — произнес он шепотом.

Матросы отбросили брезент и сняли один за другим оба пулемета на палубу. Потом, обвязав их веревками, спустили в лодку, которая стояла наготове у борта корабля. Двое матросов в лодке осторожно приняли оружие. Работали молча, напряженно вслушиваясь и боясь произнести вслух хоть слово. Но все было сделано на удивление быстро и ловко. Не прошло и десяти минут, как оба тяжелых, громоздких пулемета уже лежали в лодке.

— Теперь давайте остальное!

Матросы бесшумно спустились по лестнице в трюм, достали около десятка ящиков с патронами и несколько винтовок и осторожно опустили в лодку. Японцы спали в своих каютах, не ведая о том, что творится у них на корабле.

Все в порядке! Лап подал знак, остальные спустились в лодку и взялись за весла. Лодка отошла от борта корабля и растворилась в темноте. Только вода чуть слышно плескалась под веслами.

— Кажется, они!

Гай привстала. В темноте возникли какие-то фигуры, послышалось тяжелое дыхание.

— Фу ты черт! Где же они? Тхайнгуен! Тхайнгуен!

— Здесь, здесь Тхайнгуен!

Две женщины вышли из темноты навстречу матросам, которые с трудом тащили оружие и ящики с патронами.

— Лап здесь?

— Это ты, Гай?

— Все собрались? Никто не остался?

— Сейчас проверю. Нас шестеро. А у вас трое? Значит, все!

— Ну, пошли к тележке.

Шли молча, слышно было лишь тяжелое дыхание. Погрузив поклажу на тележку, матросы окружили ее со всех сторон и покатили по дороге.

— Ти, возьми револьвер, пойди вперед, разведай дорогу.

Радостно возбужденные, матросы негромко переговаривались в темноте.

— Здорово ты тогда шлепнулся! Ничего не повредил? Я слышу: как грохнет! Ну, думаю, придавило парня пулеметом.

— Да, у этого канала такой крутой склон — шею сломаешь!

— Интересно, как они там, на корабле, узнали?

— Если бы узнали, была бы тревога. Стали бы искать нас!

— Однако нужно поскорее убираться отсюда. Заметят нашу лодку — кинутся в погоню!

Тележка легко катилась в темноте по асфальту, и они прибавили шагу.

Наконец они свернули на тропинку, проехали метров сто и остановились.

— Оставь одного с револьвером на шоссе, пока мы не перенесем все в лодку, — сказала Гай Лапу.

Когда все было кончено, на ручных часах Лапа светящиеся стрелки показывали три часа. Матросы разместились в лодке. Гай отдавала последние распоряжения.

— Поторопитесь, ребята. Постарайтесь до рассвета добраться до Нго и спрятать хорошенько лодку.

Лап все еще медлил на берегу.

— Ну, прощай, Гай. — В голосе его слышалось волнение. — Когда думаешь отправиться «туда»?

— Да через несколько дней. Слушай, Лап, а ты, я вижу, так и не узнал эту женщину. Это же Ан!

— Где? Вот тебе на! Ты тоже, оказывается, здесь? Такая темень, что я тебя не заметил.

— Всего хорошего, Лап! Желаю тебе здоровья!

— Как сынишка? Бог мой, уже пять лет прошло! Но я не забыл ни тебя, ни Кхака.

— Ну, ладно, полезай в лодку! — торопила Гай.

— Счастливо оставаться! До свидания, Ан!

Выдернули шест, и лодка медленно отплыла от берега. В густых сумерках чернело лишь пятно паруса, но и оно скоро растаяло в темноте.

На третью ночь Ан провожала Гай. Сон отправлялся вместе с ней. Этим рейсом также переправляли в военную зону одного капрала и шестерых солдат вьетнамской регулярной армии: захватив оружие и боеприпасы, они бежали из Киентхюи. На этот раз выехали пораньше и все прошло гораздо спокойнее.

Лодка уже готова была отчалить, а Сон все никак не мог расстаться с сестрой, все говорил, говорил… Ан понимала, что в эту минуту переживает брат, и старалась не выдать своего волнения. Она пожелала ему быть смелым, просила не беспокоиться о них, уверяла, что все будет в порядке.

Лодка отошла, Ан осталась одна на берегу. Ночное небо испещрили сверкающие звезды. Ан все стояла не двигаясь до тех пор, пока лодка не скрылась с глаз. Ей было и радостно и грустно. Вот и Сон стал взрослым и нашел свою дорогу, а у нее теперь много других забот.

Теперь Ан сама только того и хотела, чтобы у нее было как можно больше дел.

Она долго еще стояла и смотрела на речную гладь, сверкавшую отраженными искорками звезд.

17

Вряд ли кто-нибудь мог предположить, и меньше всего сам Хой, что он станет сотрудником Вьетминя в столице! Его старенький велосипед стал сейчас просто незаменим: разве смог бы Хой разъезжать по городу из конца в конец на всевозможные встречи с представителями интеллигенции на «земле тысячелетней культуры», не будь у него этого велосипеда! С тех пор как японцы усилили репрессии, появилось много желающих установить связь с Вьетминем. Многочисленные сообщения из военной зоны, созданной в северных провинциях, будоражили изнывающий от зноя Ханой — вот уже несколько месяцев кряду солнце пекло с утра до вечера. Хой, как только встал, тут же оседлал своего кряхтящего друга и отправился за город к условленному месту. Он улыбался, представляя себе, какая разочарованная мина будет у дяди, когда в качестве посланника Вьетминя перед ним предстанет его собственный племянник!

Хой заметил старого Дьема еще издали, тот прогуливался среди высоких стройных мелий, знакомая сутуловатая фигура, неизменная трубка в зубах. Правда, сегодня дядя приоделся, и этот костюм выглядел на нем странно, темно-серые брюки, желтая сорочка и резиновые тапочки делали его похожим скорее на официанта, чем на учителя. Хой сошел с велосипеда.

— Здравствуйте, дядя!

— А, это ты! — воскликнул Дьем, несколько смущенный. — Куда путь держишь?

— Я, дядя, принес вам лекарство от печени, — с улыбкой произнес Хой условленную фразу.

— О, ты?! — Старик с изумлением уставился на племянника. — Как же это ты оказался… О!..

Дьем долго еще удивленно качал головой и тряс руку племяннику.

— Вы давно укрываетесь в этой деревне?

— Да ведь они буквально мне житья не дают! Однако не те теперь ищейки пошли! Подумай только, — старик затянулся и, многозначительно округлив глаза, продолжал: — ну разве будет недурная собой женщина, и к тому же знающая грамоте, набиваться ко мне в прислуги? Я решил проверить и заявил ей, что не смогу платить, так она согласилась работать бесплатно, за одно только содержание! Тут и дураку станет ясно, что она подослана специально!

Хой кивал, поддакивал, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Сколько людей посчитали бы сейчас за счастье иметь стол и крышу над головой!

— Но что бы они ни придумали, меня не перехитришь! — Дьем заулыбался, не вынимая трубки изо рта. — Ладно, отойдем немного в сторонку, поговорим, а то здесь слишком близко к дороге, могут увидеть.

Они молча пошли рядом, слышно было только, как трещала шестерня велосипеда на холостом ходу. Старик задумчиво дымил трубкой. Петляющая между фруктовыми деревьями тропинка, по которой они шли, тянулась вдоль речушки Толить, а вернее сказать, это была просто грязная канава, заросшая водяными вьюнками и болотной чечевицей. У небольшого деревянного моста они остановились.

— Вчера из Хюэ опять пришла телеграмма, приглашают приехать туда.

Хой снял шляпу и с удовольствием подставил лицо едва уловимому ветерку, оживившему солнечные зайчики под деревьями.

— Я слышал, что Комацу привязался к вам.

Дьем опасливо огляделся вокруг.

— А, чепуха! Институт японской культуры пригласил меня на работу. Своего рода способ дать мне понять: мы, мол, были с тобой предельно вежливы, хотели по-хорошему, не посчитались даже с полицией, а ты все ломаешься, так что потом не взыщи! Тебе известно, что военная полиция снова арестовала доктора Куанга?

Дьем зажег потухшую трубку, затянулся и бросил взгляд на Хоя.

— А может быть, мне все-таки съездить в Хюэ, может, что-нибудь из этого и получится? Правительство Чан Чонг Кима явно долго не протянет, но нужно использовать момент. Хотя бы для того, чтобы успокоить господ японцев и выиграть время. Увидишь, пройдет несколько месяцев, и американцы с англичанами одержат победу, боюсь, как бы с ними не явились к нам французы, чтобы вернуть прошлое. Видел, что произошло в Сирии? Я уверен: нашей земле предстоит еще немало бед!

Старик опустил голову, в каждой черточке его лица явственно ощущалась усталость.

Хой сказал тихо, но решительно:

— Нет, дядя, вам нужно перебираться «туда». Обстановка сейчас осложнилась, тянуть больше нельзя. Арестуют вас — потом будем локти кусать!

— Ты думаешь? А как по-твоему, найдется для меня дело в военной зоне?

Старик прищурился и, не дожидаясь ответа, закивал.

— Пожалуй, действительно нужно ехать! Я ведь могу кое в чем помочь. Недавно я очень внимательно перечитал военный трактат Сунь-цзы…. Было бы хорошо, если бы ты поскорее устроил мой отъезд. Меня ведь и здесь уже отыскали, вчера какой-то подозрительный тип все разнюхивал что-то возле чайной. И староста тоже на меня косится.

— Прямо сейчас, наверное, не получится. Вы бы не смогли переждать где-нибудь до вечера?

— До вечера можно.

— Тогда до встречи… В половине седьмого я приду за вами на набережную, в сквер у Музея древней культуры. Как вы на это смотрите?

— В половине седьмого? Хорошо. Я к этому времени постараюсь уладить кое-какие свои дела.

— Вы уедете, а как же Нган?

— Ничего, она ведь уже взрослая. Вызову из деревни племянницу Тыть. Она за ней присмотрит. А Лок ведет себя смирно, из дому не выходит. К тому же иногда он рассуждает так, будто он снова в здравом уме.

— Ну, я пошел. До вечера.

Старик запыхтел трубкой.

— Знаешь, — весело проговорил он, — когда Наполеон умер, у него в кармане нашли томик Сунь-цзы! Выходит, в Европе тайком учатся у нас, азиатов!

Он повернулся и, ссутулившись, зашагал среди фруктовых деревьев.

Жара стоит такая, что, кажется, даже пахнет гарью. На дороге, что ведет к кокосовому рынку, нога по лодыжку утопает в пыли. Со стороны Кхамтхиена, тарахтя, движется вереница повозок, доверху груженных тяжелыми мешками. Обливаясь потом, несчастные кули с трудом тащат их через колдобины и рытвины, ухватившись за вихляющиеся оглобли. Несколько вооруженных японских солдат с плетками в руках и штыками у пояса суетятся вокруг обоза. Порывистый ветер поднимает облака густой пыли, в которой тонут и повозки, и люди.

— Рис везут!

И как только люди видели этот караван в добрых два десятка повозок, тотчас же все смолкало. Было только слышно, как скрипят деревянные колеса, как натуженно и хрипло дышат кули. На тротуарах, толпились неизвестно откуда явившиеся, почерневшие, иссохшие люди с всклокоченными волосами, с тонкими костлявыми руками. Запавшие глаза смотрели жадно, пристально на эти чудесные мешки с рисом.

Но вот в голове обоза произошло какое-то замешательство. В мгновение ока огромная толпа плотным кольцом окружила передние повозки. Солдаты забегали, засуетились, посыпались удары плеток. Те, кто ближе стоял к повозкам, отпрянули либо попадали на землю, но тут же подбежали десятки других и тянули руки к мешкам. Чьи-то костлявые ноги ступали по чьим-то телам, в воздухе замелькали корзины и кошелки. Солдаты, замыкавшие обоз, спешили на помощь. На винтовках засверкали штыки, но толпа продолжала расти. Раздался выстрел. Толпа загудела.

— Стреляют!

Выстрел послужил как бы сигналом для голодающих, и они бежали сюда со всех сторон: из проулков, пустырей, от мусорных куч и неизвестно еще откуда. Плотным кольцом, будто муравьи, облепили обоз обезумевшие от голода люди. Они лезли к мешкам с воплями и визгом, толкая друг друга, царапаясь, кусаясь, падая, уползая и снова кидаясь в толпу. Те, кто оказался на земле, изо всех сил старались выбраться, поднимая над головой кто куцый веник, кто дырявую корзину. Одну повозку удалось опрокинуть, оглобли уставились в небо. Из толпы вырвался истошный вопль. Замелькали сумки, кошелки, сброшенный кем-то сверху мешок тяжело шлепнулся на землю. Из распоротых мешков хлынули белые струи риса, падая на землю, зерна смешивались с пылью. Из соседних лавок выскакивали люди с корзинами, спеша подобрать эти драгоценные зерна. Толпа запрудила всю улицу, гудки автомашин слились в один пронзительный вопль. Началось что-то невообразимое.

И вдруг толпа раздалась, люди бросились врассыпную. Лавочники поспешно закрывали двери. В глубине улицы показались стальные каски солдат с винтовками наперевес. Они бежали со стороны казармы Намдонг. Взлетели в воздух корзины, мелькнул даже какой-то мужчина, нелепо размахивая руками. Японцы с ходу врезались в толпу, щедро раздавая удары и пинки, отгоняя людей, которые продолжали тянуть руки к льющемуся из мешков рису. Какой-то солдат долго и безуспешно оттаскивавший растрепанную женщину от мешка, принялся исступленно колотить ее подкованными ботинками, пока она не свалилась на землю. А рядом мальчишка в наброшенной прямо на голое тело рваной мешковине судорожно собирал с земли и бросал в корзину горсти риса, а потом вдруг бросился бежать сломя голову.

Немало времени понадобилось солдатам для того, чтобы навести порядок, наконец обоз разобрался и, гремя на ухабах, двинулся в путь под охраной разъяренных, красных, распаренных японских солдат. Пожалуй, не было ни одной повозки, откуда не исчез бы хоть один мешок. Обоз удалился, а на земле остался десяток неподвижных тел, скорчившихся в пыли. А тут же ползали какие-то несчастные, выбирая из земли случайно оставшиеся зерна.

С трудом придя в себя от этого зрелища, Хой медленно пошел прочь от рынка, ведя рядом велосипед. Ноги не слушались его. Горло точно петлей сдавило, на языке вертелись проклятия. Нет, дальше так продолжаться не может! Нельзя терпеть подобное! Он шагал по улице, обливаясь холодным потом, чувствуя такой озноб, словно у него начинался приступ лихорадки.

18

О небо! За кусочек рисового пудинга в полпальца — один донг! Центнер риса стал стоить больше девятисот донгов! Хой даже не заметил, как проглотил купленный в харчевне пудинг, и тут же пожалел о потраченных деньгах. Все утро он колесил на своем велосипеде по загородному району Донгмак в поисках электрика Ниена, у которого Молочный Ким назначил явку. Сейчас Киму больше подходило прозвище Черный, а не Молочный. Он стал теперь опытным кадровым работником и поручал Хою отдельные задания. Уладив вопрос об отправке дяди в военную зону, Хой вернулся в город. Казалось странным, что сегодня еще ни разу не выла сирена воздушной тревоги. Голод продолжал терзать Хоя. Он решил наведаться к Куанг Тиеу, владельцу издательства, и потребовать у него гонорар…

Задумавшись, Хой не заметил, как доехал до вокзала. Привокзальная улица, залитая таким ярким солнцем, что слепило глаза, была забита повозками, тележками, рикшами. Под навесами сгрудились люди, они сидели в окружении корзин, тюков и свертков.

— Хой! Хо-ой!

Услышав знакомый голос, Хой соскочил с велосипеда. На противоположной стороне улицы стояла Тхао и отчаянно махала ему ноном. Вот тебе раз! Как она сюда попала? Хой поспешно направился к жене.

Едва он подошел к Тхао, она заговорила, торопливо, взволнованно. Хой с волнением смотрел в ее потемневшее, осунувшееся лицо.

— Что случилось? Когда ты приехала?

В глазах Тхао заблестели слезы.

— Твоего отца арестовали…

— За что?

— Начальник уезда Мои и Тыонг привели к нам какого-то японца, стали спрашивать про Донга и, ничего не добившись, забрали отца. Дней пять тому назад.

— Сволочи!

Тхао подняла глаза на мужа. Наконец-то после стольких треволнений и мук, которые ей пришлось пережить в одиночестве, она обрела опору.

— Я на следующий же день отправилась в уезд, а там говорят: нужно ехать в Хайзыонг, в управление военной полиции. В Хайзыонге какой-то переводчик ответил мне, что арестованного Зяо у них нет, что нужно ехать в ханойское управление, может быть, там удастся что-нибудь узнать. Вот я и приехала. Еще вчера утром. Сходила к Дьему, но его нет дома, тогда я пошла к твоему хозяину, на Западное озеро, он говорит, что Донг уже давно не появлялся дома и что ты тоже несколько дней как исчез и ему не известно, где ты.

Хой молча слушал жену, рассеянно уставившись на фонарный столб. Тхао безуспешно ловила его взгляд и, вдруг почувствовав себя обиженной, заплакала. Хой вынул платок и вытер пот со лба. Надо взять себя в руки.

— А как дети?

— Плохо, Хой, голодаем. Дети питаются рисовым отваром. Нга…

Тхао вытерла слезы рукавом и долго стояла, не в силах вымолвить ни слова.

— …Нга все спрашивает, где папа, почему он не привезет нам рису. Ван совсем ослабла, с каждым днем ей все хуже…

Рыдания душили женщину, но она справилась с собой и, тяжело вздохнув, продолжала:

— Я уж с ног сбилась, а все равно ничего не получается. Ты бы не смог приехать? Вместе все-таки легче…

Хой молчал, не зная, как утешить жену, хотя у него сердце переворачивалось от жалости. Он знал, что Тхао рассказала ему далеко не все. Легко ли женщине одной в такое голодное время прокормить целую ораву детей! Как ему хотелось сейчас вернуться домой. Ведь он уже не раз думал об этом. Но весь вопрос в том, чем ему заниматься там, в деревне!

— Ладно, — сказал он ласково, — сегодня же возвращайся к детям. Здесь только лишние расходы, а бегать по полицейским управлениям бесполезно, все равно ничего не добьешься. Я еще несколько дней пробуду здесь, постараюсь получить гонорар и, как только получу, сразу приеду домой. Ты купила билет?

— Ближайший поезд идет в восемь часов, билеты на него начнут продавать в шесть.

— Мне сейчас нужно еще съездить по делам, к вечеру я освобожусь и приеду провожу тебя, хорошо? Может быть, удастся встретиться с Донгом, тогда приедем вместе. Возьмешь билеты, жди меня здесь. Ну, а как там у нас в деревне?

От этого вопроса Тхао стало как-то легче.

— Староста Тон стал по утрам приходить на рынок и при всем народе поносить Вьетминь. Ну, ребята из Вьетминя наведались к нему.

— Неужели? И чем же дело кончилось?

— Пока только припугнули. Предупредили, чтобы не донимал людей налогами, не смел отбирать у них рис, не заставлял идти служить в японскую армию, а не то, сказали, расстреляем! Ну, он и приутих. Теперь ходит да оглядывается. Иногда Тыонг в селе появляется. Говорят, устроился в японском военном посту где-то недалеко от горы До. А семья депутата недавно перебралась в Ханой, весь дом оставили на управляющего. Тыонг выпросил у японцев несколько винтовок и теперь, куда бы ни шел, всюду винтовку с собой таскает, для острастки. А ведь они сами трясутся от страха! — Тхао взяла мужа за воротник рубашки и, приблизив к нему свое лицо,-зашептала: — Знаешь, Мам вернулся. Говорят, живет где-то около причала Гом. Слыхала я, там рисовый склад разбили и рис народу роздали. В том районе все села пошли за Вьетминем. Японцы как-то пригнали солдат на восьми машинах, но те ничего не смогли поделать. Я слышала, в Донгчиеу у наших бойцов полно оружия! А Куен, которая уехала из деревни, тоже, оказывается, никуда не исчезла, где-то, говорят, в том же районе действует.

Хой, слушая жаркий шепот жены, вдруг окончательно решился: да, он обязательно должен вернуться к себе! Нужно поговорить с Кимом, попросить, чтобы его перебросили в их деревню. Он не может дольше с этим мириться: в его родной деревне люди, задавленные нуждой, переживают немыслимые страдания, они на грани голодной смерти, а он сидит здесь. Умирать — так уж вместе со своими. А уж если им суждено подняться и отвоевать себе новую жизнь, то и он не должен оставаться в стороне!

— Хорошо, в семь часов я буду здесь и найду тебя! Если посчастливится раздобыть денег, принесу. А через несколько дней обязательно приеду сам!

Хой сел на велосипед. Тхао стояла грустная, опустив голову. Хой с жалостью посмотрел на ее худенькие плечи.

— Да, в случае тревоги беги к озеру Тхюен. Не вздумай оставаться здесь, это самое опасное место! А лучше всего прямо сейчас иди туда, начнет смеркаться — придешь за билетом.

— Не беспокойся, я все знаю. Раз тебя ждет дело, поезжай!

Хой отъехал. Обернувшись еще раз, он увидел, что Тхао все еще стоит возле вокзала, грустно опустив голову, одинокая и трогательная.

Хой машинально крутил педалями, погруженный в свои мысли. Вдруг впереди послышались крики, топот, выстрелы. Он моментально соскочил с велосипеда. Рикши метнулись к тротуарам.

— Видать, наши застукали шпика!

Мимо Хоя пронесся велосипедист, за которым бежала ватага людей, размахивавших револьверами. Раздались выстрелы. Все пропало! Ведь у него целая пачка газет «За спасение Родины». Куда деваться? За спиной Хоя стоял продавец лапши со своими коромыслами. Разинув рот от удивления, он загородил коромыслами весь тротуар. Прохожие остановились, сгрудившись на дороге. Хой увидел того, кто мчался на велосипеде: какой-то юноша в шлеме и, кажется, с револьвером в руке. Пропадет парень!

Со стороны Южных ворот наперерез велосипедисту со всех ног мчались двое японцев-полицейских. Хой видел, как побледнел паренек, как завилял его велосипед. Пропал малец!

И тут вдруг раздались выстрелы. Кто-то стрелял по полицейским! Послышались крики, вопли, люди бросились врассыпную, запрудили улицу, паренек соскочил с велосипеда и исчез в толпе. Хой тоже не растерялся и юркнул в двери кондитерской мимо растерянной и побелевшей от страха хозяйки.

— Разрешите мне укрыться у вас на некоторое время.

Стройная девушка, видимо дочь хозяйки, схватила Хоя за руку и проворно потащила его куда-то в глубь кондитерской, провела через огромную кухню и, отворив задние ворота дома, выпустила на другую улицу.

— Бегите!

— Спасибо!

Не теряя времени, Хой вскочил в седло и отчаянно заработал педалями.

Вечером, покончив с делами, Хой неторопливо ехал по берегу Озера Возвращенного Меча.

Жара спала. По набережной прогуливались толпы нарядных людей. «Поплавок» был забит посетителями, томимыми жаждой. Разодетые в шелка девушки пили кофе со льдом, ели мороженое, громко смеялись и кокетничали с гладко причесанными бравыми юношами, чьи рубашки цвета хаки и высокие сапоги свидетельствовали о принадлежности к партиям «Великий Вьетнам» или «Фронтовая молодежь», недавно созданным марионеточным правительством.

По предположению Хоя, где-то здесь должен был находиться и Куанг Тиеу, так как его жена сказала, что Ву увел его утолить жажду после жаркого дня. Ну а Ву мог пойти только в «Поплавок»! Нужно схватить за горло этого издателя, чтобы ему не удалось отвертеться, а то он будет без конца тянуть с гонораром, плевать ему на то, что у Хоя жена и дети умирают с голоду! Хой поставил велосипед к дереву, запер замок на цепочке и вошел в сверкающие стеклянные двери «Поплавка».

В зале было тесно, шумно, все столики были заняты. Хой в нерешительности огляделся и направился на крытую террасу, расположенную на сваях над озером.

— Кого вы ищете, господин Хой?

Хой обернулся. В углу террасы сидели Ву и Куанг Тиеу. Хой подошел, пододвинул стул и присел к их столику.

— Налить вам пива? Удивительно, я впервые вижу вас здесь! — улыбнулся издатель и стал наливать пиво в стоящий перед Хоем стакан.

— Я искал вас, мне нужно срочно поговорить с вами.

Ву молча улыбался, посасывая трубку. Он догадывался, что за разговор привел сюда его приятеля, и видел, что Куанг Тиеу не очень-то рад видеть своего автора. Потому, собственно, Ву и окликнул Хоя. Теперь он делал вид, что ему совершенно неинтересно, о чем они будут говорить, и, облокотившись на перила террасы, пристально смотрел в зеленоватую воду.

За соседним столиком разговаривали двое мужчин, судя по всему, спекулянты. У одного из них торчала на боку кобура револьвера. Небрежно постукивая по ней, он говорил:

— Кам просто трус! Я целыми днями хожу по городу, и ни разу люди Вьетминя не осмелились меня тронуть.

Его собеседник отвечал, понизив голос:

— Я слышал, Ямамото дал тебе на очистку несколько сот центнеров риса. Уступил бы мне несколько десятков, тебе ведь все равно самому не управиться!

Тот, что с револьвером, пожал плечами.

Ву наклонил к Хою свою огромную лохматую голову:

— Слышали этого хвастуна? Ему не терпится отведать свинца!

Хой вежливо улыбнулся. Ему не терпелось задать владельцу издательства вопрос о гонораре, да-да, как это ни смешно — о своих собственных деньгах, которые он, как нищий милостыню, должен выпрашивать у этого человека.

Куанг Тиеу прекрасно понимал, зачем пожаловал Хой, но делал вид, что ни о чем не догадывается, и нес всякую околесицу.

— Послушайте, Тиеу, — лицо Хоя сделалось пунцовым, — только что приехала моя жена из деревни, вы не могли бы выдать мне те двести пятьдесят донгов, которые причитаются за «Рынок Тяй»? — В голосе Хоя звучали умоляющие нотки. — Книга вышла уже больше четырех месяцев назад. Я вас прошу пойти мне навстречу. В деревне сейчас ужасное положение…

Тиеу добродушно улыбнулся и не задумываясь ответил:

— Вы считаете у меня положение лучше? Сами посудите: после переворота в стране начался настоящий хаос, местные конторы не заплатили мне ни донга. Я почти разорен типографиями, которые требуют немедленной уплаты долга!

Кровь отхлынула от лица Хоя, он вдруг почувствовал такую ненависть к этому подлецу, что готов был убить его на месте! Хой хорошо знал, что книга его давно разошлась, он спрашивал почти во всех ханойских магазинах. Руки у него дрожали, а в глазах, видимо, появилось нечто такое, отчего предпринимателю стало не по себе.

— Мы ведь с вами старые друзья, — засуетился он, — вот, держите пока немного денег. Скоро обстановка в стране нормализуется и дела пойдут на лад…

Тиеу вытащил кошелек и извлек из него несколько десяток.

Ву по-прежнему стоял, повернувшись к ним спиной, и, казалось, ничего не видел и не слышал.

— Нет, так не пойдет! — произнес Хой тихо, но внятно. — Я вам не мальчик, чтобы кормить меня подачками!

— Ну и сердитый вы сегодня! — Тиеу улыбался как ни в чем не бывало. — Мы с вами оба оказались в трудном положении, и, если вы будете безжалостны ко мне, я просто погибну. — Тиеу сунул в руку Хою еще несколько бумажек. — Ладно, берите сотню. А мне теперь придется бежать, чтобы молодчики из типографии Бакха не разорвали меня на части!

Хой поднялся из-за стола.

— Куда вы, съешьте хотя бы бисквит!

— Благодарю, у меня назначена встреча, я должен идти.

— Что, уже уходишь? — Ву обернулся, точно только сейчас вспомнил о Хое, и, прищурясь, пожал другу руку.

Вечерело. У Хоя оставалось еще полчаса, и он отправился пешком вдоль набережной, чтобы успокоиться — злость все еще кипела у него в груди. Под лучами заходящего солнца древнее озеро столицы сверкало неизменной красотой. Золотым слитком высилась посреди озера Пагода Черепахи, по берегу среди больших, с пышными кронами деревьев, звеня, бежал трамвай. А здесь, у самой воды и на заросших травою насыпях бомбоубежищ сидели и лежали как попало голодающие, греясь на солнце. Какая-то женщина, совершенно нагая, лежала в траве, вперив безжизненный взор в небо, тощий живот провалился, и вся она была похожа скорее на скелет, обтянутый кожей… Когда кто-нибудь останавливался рядом с ней, она приподнимала голову и смотрела на проходящего, но голова тут же падала, челюсти начинали дрожать, а руки производили какие-то конвульсивные движения… Из-за насыпи навстречу Хою вышла девушка лет шестнадцати. Тело ее было едва прикрыто рваным платьем. Из большой дыры выглядывало голое плечо. Исхудавшее личико сохранило следы былой красоты. Безумные, неестественно расширенные глаза пытались улыбнуться. Девушка подошла вплотную к Хою и, растянув в улыбке бескровные губы, пробормотала: «Пойдем?» У Хоя перехватило горло. Он сунул в руку девушке донг и, наклонив голову, быстро зашагал прочь.

Ровно в шесть тридцать желтая сорочка Дьема появилась рядом со зданием таможни, что находится позади городского театра. Он шагал, немного сутулясь, зажав неизменную трубку во рту, со свертком бумаг под мышкой.

Подойдя к Музею древней культуры, старик заметил Хоя, и лицо его приняло серьезное, даже несколько торжественное выражение.

— Ну как, все готово? — спросил он племянника.

— Все в порядке.

Хой тоже был серьезен.

— Сейчас я отведу вас, дядя, к людям, у которых вам придется переждать несколько дней, пока «оттуда» не приедет за вами человек. Не волнуйтесь, живите спокойно и ждите, соблюдайте полную конспирацию. Днем старайтесь не выходить из дому. Если вам что-нибудь понадобится, скажите хозяину. Я уже сообщил обо всем, что нужно, в центр, так что, наверное, долго ждать вам не придется. Да, вот еще что: вам нужно переменить имя — в целях конспирации. Вас теперь будут звать Киеном. Не возражаете?

Старик улыбнулся:

— Киен… Сегодня произошло мое второе рождение.

Они миновали госпиталь и поднялись на дамбу. Багровый закат окрасил вечернее небо. По берегу тянулись бамбуковые лачуги, над которыми возвышались черные подъемные краны.

У развилки, где от дамбы тропинка вела вниз, к реке, Хой остановился:

— Здесь я с вами попрощаюсь.

Дьем недоуменно посмотрел на него.

— Вы подойдете вон к тому рабочему в белом шлеме с черной лентой, который сидит в чайной, — пояснил Хой. — Он уже заметил вас. Я дал ему знак, и он вас ждет, чтобы отвести к тем людям. Это не очень близко, но тем лучше, придете, когда уже стемнеет, никто вас не увидит. А тот человек, в коротких желтых штанах, с велосипедом, пойдет сзади, он будет охранять вас.

— Небось вооруженный!

— Конечно. Они знают, что вам предстоит ехать в военную зону, а такие люди для нас очень ценны, поэтому распорядились, чтобы были приняты все меры предосторожности.

Над водой плавно покачивается мачта парусника, ветер треплет коричневую, выцветшую на солнце куртку и такие же штаны, развешанные на веревках.

В наступающих сумерках Дьему трудно рассмотреть лицо рабочего в белом шлеме, который вышел из чайной и приближается к ним. Дьем поворачивается к Хою.

— Я ведь еще увижусь с тобой? — спрашивает старик, запинаясь от волнения.

Хой улыбается, берет дядю за руки:

— Конечно, до свидания!

У старого учителя подозрительно краснеют глаза, губы беззвучно шевелятся, он пытается что-то произнести, но потом, махнув рукой, поворачивается, чтобы идти, и, обернувшись на ходу, тихо говорит:

— Я отстал от вас на несколько десятков лет. Потерял половину жизни!

Старик медленно спускается с дамбы и идет к реке. Хой стоит, опершись на раму своего велосипеда, и смотрит ему вслед. Вот к Дьему подошел рабочий, и две фигуры, старика и юноши, исчезают между лачугами, со всех сторон облепившими угольный причал.

19

Дни летели, словно подхваченные ураганом, и Фи только удивлялась, откуда у нее каждый день набирается столько дел. С утра, начиная день, она не в состоянии была представить себе, что произойдет в течение дня. Поэтому, когда Хой пришел узнать, где можно найти Донга, Фи ничего не смогла ему толком ответить. Последний раз, уходя, он сказал ей, что вернется дней через десять — уезжает «туда» на военные занятия — и что это нужно хранить в строжайшей тайне. Донг обычно многое рассказывал Фи, но о многом и умалчивал. Однако и у Фи были от него свои тайны. Неужели только он имеет право на подпольную деятельность в организации Вьетминь! Теперь Фи сама стала членом ячейки подпольной женской организации «За спасение Родины». Ячейка состояла из трех человек, и, согласно условиям конспирации, они не должны были знать других членов. Разумеется, по сравнению с работой Донга деятельность ее была куда скромнее: Фи распространяла облигации займа, выпущенные Центральным Комитетом Вьетминя. И все-таки ей доставляла удовольствие мысль, что у нее есть своя тайна, в которую она не должна посвящать даже Донга.

Кроме того, Фи заботилась о пропитании для Донга, а иногда и для его друзей, если он приводил их. Фи догадывалась, что Донг причастен к событиям, о которых говорил сейчас весь Ханой, — он выступал с речами, распространял листовки на заводах, в театрах и кино, причем не раз случалось — в зале вспыхивала перестрелка. Она знала, что Донг из бедной семьи, что раньше ему приходилось давать частные уроки, чтобы заработать себе на жизнь. Теперь же и учеников было трудно найти, да и все равно времени у Донга на это не хватало, так что все расходы до последней копейки Фи пришлось взять на себя. Хорошо еще, что, несмотря на переворот и на каникулы, Главное управление школами продолжало платить ей жалованье — двадцать донгов в месяц. При теперешних ценах этого едва хватало лишь на неделю, но зато это был постоянный доход. Откровенно говоря, Фи уже почти распродала все свои украшения, которые мать в свое время дала ей в приданое: два браслета и серьги, хотя мать строжайше наказывала ей беречь. Фи сохранила лишь колечко с драгоценным камнем, доставшееся ей от отца.

На этот раз отлучка Донга была продолжительнее, чем всегда. Фи привыкла, что они встречались почти каждый день, и теперь, когда Донг исчез и не появлялся несколько дней подряд, причем она даже не знала, где его искать, девушка вдруг почувствовала страшную тоску. Правда, у нее теперь было больше свободного времени для распространения облигаций — небольших, но очень ценных листочков, на которых было написано «Чиеу Ван»[24]. От этого имени веяло чем-то далекими романтичным, точно облигации эти дошли из давних рыцарских времен.

Тхюи, подруга Фи, принесла ей облигацию на три тысячи донгов и две газеты: «За спасение Родины» и «Знамя освобождения». Впервые за все время работы Фи удалось реализовать облигацию на такую большую сумму. Она очень гордилась — как удачно она выбрала семью Ить Фонга. Правда, семья эта могла купить облигации и на бо́льшую сумму, но обычно такие люди очень расчетливы, боятся даже су истратить, если это им не выгодно. Тут ей Ханг помогла. Собственно, она-то все и устроила, Фи оставалось лишь передать ей облигацию.

В газетах, которые принесла Тхюи, она отметила две очень важные статьи: «Создание Освобожденного района в семи провинциях Северного Вьетнама» и «Десять крупнейших политических мероприятий Вьетминя в Освобожденном районе». Заголовки были набраны крупным красным шрифтом, к статьям приложена карта-схема, теперь подпольные газеты издавались лучше столичных. Прежде чем передать газеты по назначению, Фи прочитала их от начала до конца по нескольку раз. Провинция Туенкуанг вошла в Освобожденный район, значит, и Футхо, ее родина, которую она в свое время вынуждена была покинуть, скоро станет военной зоной. Военная зона! В этом названии было что-то таинственное и значительное!..

Утром, как они и условились, Фи понесла Ханг облигацию и последние номера газет. По улице Нганг и Персиковой ходить стало опасно, и девушка то и дело вздрагивала и озиралась. Военная японская полиция вербовала к себе на службу отребье — членов организации, именуемой «Национал-социалистический союз молодежи», они стали осведомителями у японцев и чуть не ежедневно устраивали облавы на улицах. Перекрыв улицу, они проверяли документы у прохожих, останавливали даже автомашины. Фи приняла все меры предосторожности: облигацию она свернула вчетверо и заткнула за зеркальце своей сумочки, газеты же вложила в середину рулона, в который были свернуты легальные газеты, в случае чего их можно было незаметно выбросить.

На углу Серебряной улицы она вдруг услышала крики. Но тревога оказалась напрасной: это поймали мелкого воришку. Народ столпился вокруг бледной от ярости лоточницы, которая била по щекам какого-то оборванного мужчину, а тот горстями совал себе в рот лапшу и не пережевывая жадно глотал.

На Персиковой было полно народу, двери лавок, торгующих шелком, широко распахнуты, кафе «Лебедь» и «Фея» битком набиты посетителями, среди которых немало японских офицеров в коротеньких кителях, опоясанных длинными мечами. Фи невольно ускорила шаги, желая сейчас лишь одного — поскорее добраться к Ханг.

Что там опять? За спиной Фи снова раздались крики. Она обернулась. Со стороны рынка Донгсуан шел трамвай, над которым трепетало красное полотнище. Когда трамвай подошел поближе, Фи увидела в центре полотнища желтую звезду. Трамвай, громыхая и лязгая, шел по людной улице, и сотни людей по обеим ее сторонам провожали взглядом красное знамя, прикрепленное к дуге. Какой-то мальчишка взвыл от восторга и бросился за трамваем. Фи счастливо улыбалась, слыша вокруг восхищенные возгласы. Ну и молодцы! Кто же это сумел!

Вот и дом Ить Хонгов. Фи быстро взбежала по лестнице. Наверху, в комнате Ханг, слышались звуки фортепиано. Фи толкнула дверь.

— Ханг! Ты ничего не видела? — радостно воскликнула она и осеклась: Ханг была не одна. В углу сидел какой-то мужчина и, склонив голову, слушал игру Ханг. Как видно, у нее урок музыки. Учитель кинул на Фи удивленный взгляд. Она смутилась. Ханг прекратила играть и с улыбкой смотрела на подругу, не снимая рук с клавиш.

— Прошу прощения. Ханг, можно тебя на минутку? — потупившись, выдавила из себя Фи.

Ханг поднялась со стула и попросила учителя:

— Тоан, давайте сделаем небольшой перерыв.

— Я думаю, на сегодня вообще хватит, — ответил тот, вставая.

— Но вы разрешите зайти к вам вечером? Мне бы хотелось еще поработать над тем пассажем.

— Хорошо, приходите. Часа в три-четыре я буду дома.

Учитель надел шляпу, поклонился и вышел. Девушки переглянулись и рассмеялись.

— Кто это?

— Музыкант Тоан, неужели не слышала? Я беру у него уроки.

— А…

— Ну как, принесла?

— Вот.

Фи открыла свою сумочку, вынула из-за зеркальца облигацию и протянула подруге.

— Твоя мать не догадывается?

— Она ровным счетом ничего о тебе не знает. Все ругает меня, какую, говорит, нужно иметь отчаянную голову, чтобы связаться с членами Вьетминя. У нее и так забот полно, с торговлей трудности… А тут еще эта история с сестрой.

— Как она сейчас? Получше?

— Все так же. Главное, у нее здесь не в порядке, — Ханг постучала себя по лбу. — Целыми днями молчит, слова от нее не добьешься, похудела страшно. Наверное, мать заберет ее домой. Четыре месяца уже лежит в госпитале святого Павла, а результатов никаких…

— Ну а что муж?

— Был у нее, но она даже взглянуть на него не захотела, отвернулась к стене и молчит. Уж на что мои старики старомодны, и то… Я теперь тоже видеть его не могу! Прошу тебя, не напоминай мне о нем.

— Хорошо.

— Да, Фи, ты не слышала эту песню? Иди-ка сюда.

Ханг потащила подругу к фортепиано.

— Послушай: «Идут бойцы-партизаны…»

— Чья это музыка?

— Не знаю. Слова и поты напечатаны в нелегальной газете «Независимость». Вот слушай: «Идут сквозь леса и горы…»

Ханг тихонько тронула клавиши инструмента и запела незнакомую песню.

С помощью молодчиков из «Национал-социалистического союза молодежи», возглавляемого Во Камом, японской военной полиции удалось выловить группу членов Вьетминя. Одного из подпольщиков расстреляли прямо на месте, перед пагодой Ланг. Вечером эта весть облетела город. На следующий день прояпонские газеты напечатали сообщение об этом крупным шрифтом, мало того — они поместили фотографию жертвы. Фи не могла оторвать глаз от этого снимка, лицо ее было залито слезами. Какие варвары! Юноша лежал прямо на мостовой с размозженной головой, на белой рубашке расползлись огромные пятна крови.

Эти бандиты славились еще и тем, что являлись в зажиточные дома и нагло вымогали деньги! Обритые наголо, с револьверами на поясе, они разгуливали по городу, громко стуча сапогами. А на днях Фи видела, как они скакали на лошадях вокруг Озера Возвращенного Меча!

Фи, задумавшись, опустила газету, и перед ней, как живые, возникли наглые, тупые лица. Девушка невольно вспомнила Тхука, своего сводного брата, и Тыонга, сына депутата Кханя. Один был «родственник», другой — товарищ детства, но как далеки, как ненавистны они были сейчас ей! И причина не только в ее любви к Донгу или в той грязной истории с отчимом! Нечто другое разделяло теперь их. А ведь всего несколько лет назад они все вместе ходили в школу, проводили время! В памяти всплыла вдруг прогулка на лодке, когда она гостила у Нгует. Тогда она еще ни о чем не задумывалась. Ей просто правился Донг и было неприятно видеть, как Нгует обращается с ним, точно со слугой…

Донг появился внезапно, в сопровождении незнакомого ей мужчины. Фи страшно обрадовалась, но, стесняясь незнакомца, встретила Донга сдержанно, тот тоже постарался не проявлять своих чувств и только спросил: «Не смогла бы ты покормить нас?» Но она все прочла в его глазах.

Пока Фи готовила еду, Донг с гостем вполголоса совещались о чем-то. Потом они разобрали и смазали оружие. Фи поняла, что все эти приготовления неспроста, и у нее тревожно забилось сердце.

Покончив с едой, они ушли. Донг уже спустился вниз, но вдруг по лестнице вбежал в комнату, будто забыл что-то. Он порывисто обнял и поцеловал Фи и, покраснев, снова бросился вниз. Впервые он так смело обнял Фи… После обеда она решила прилечь, но волнение не давало ей уснуть.

Фи не могла усидеть дома. Она вышла на улицу и отправилась бродить по городу. Шла куда глаза глядят, без всякой цели, и каждую минуту ей казалось, что вот-вот должно что-то произойти. Наконец она вышла к трамвайной остановке у Озера Возвращенного Меча и решила послушать, что говорят пассажиры: здесь можно было услышать все городские новости. И действительно, как только пришел трамвай от Южных ворот, она услышала, что один из «отрядов чести» пристрелил главаря Во Кама прямо у входа в здание «Национал-социалистического союза». Его молодчики и несколько японских полицейских гнались за вьетминевцами, завязалась отчаянная перестрелка, вся улица была залита кровью, но ребятам из Вьетминя удалось скрыться. Услышав об этом, Фи чуть не потеряла сознание. Чтобы не упасть, она прислонилась к фонарному столбу и, постояв так немного, медленно побрела к себе. Дома она сварила рис и села ждать.

Уже начало смеркаться, а Донг все не приходил. Может быть, он ушел к себе на Западное озеро? Фи проголодалась, но ей не хотелось двигаться, и она продолжала ждать.

Пробило семь часов, потом восемь. За окном сверкнула молния. Последние дни воздух был раскален, как в печи, жара не спадала даже по ночам. Хорошо бы сегодня пошел дождь!

Когда на лестнице послышались шаги Донга, Фи словно током ударило. Ну да, это он! Фи бросилась открывать дверь. Донг был один. Он вошел в комнату, как-то неестественно улыбаясь. Левая рука у него была перевязана носовым платком.

— Это ты мне оставила? — Он показал глазами на блюдо.

Не отвечая, она потащила Донга к столу и хотела было снять повязку.

— Не нужно, Фи! — Донг отдернул руку.

— Ты ранен?

— Да, мне уже перевязали, пустяковая царапина.

— Дай мне посмотреть!

Сняв повязку, Фи вскрикнула. Под пропитанным кровью платком рука вздулась и побагровела.

— Ты пока ешь, а я вскипячу воду и приготовлю бинты. С ума сойти! Рану обязательно нужно обработать, нельзя так оставлять.

— Не волнуйся, поем — схожу к знакомому врачу, он из сочувствующих, не выдаст.

Пока Фи осторожно промывала и перевязывала рану, чувствуя, что внутри остались осколки раздробленной кости, началась гроза. Фи встала на колени перед тазиком с марганцовкой, а Донг сел на кровать, бледный, стиснув зубы. Он молча переносил боль. Снова загрохотал гром и хлынул дождь. При каждой вспышке молнии они оглядывались на окно, но там сплошной стеной стегали белые струи.

20

«Во время революции один день равен двум десяткам лет». Мам хорошо запомнил эту фразу, которую услышал однажды в тюрьме. Но только теперь он по-настоящему осознал эту истину.

Всего месяц назад никто даже и представить себе не мог, что здесь, на переправе, под старым баньяном, где валялись кувшинчики из-под извести для листьев бетеля, появится стойка с газетой «За спасение Родины», чтобы люди, пока ждут лодку, могли узнать о событиях в стране и за рубежом. Сидя под этим баньяном, Мам вспомнил, с какими предосторожностями он пробирался по этим местам, направляясь на конференцию. А сегодня женщины сидят себе как ни в чем не бывало и, обмахиваясь нонами, громко разговаривают о Вьетмине!

— …Староста побежал жаловаться к начальнику уезда. А тот, сам белый от страха, говорит: «Тебе известно, что люди Вьетминя подбросили точно такие же листовки мне в кабинет? Так что иди-ка ты подобру-поздорову и не трогай их, не то — горло перережут!»

— В прошлый раз две девушки пришли с рынка Ной, рассказывали. Одна как раз в возрасте моей Дай…

— Уж на что в тех местах опасно было, и то теперь поутихли.

— Сейчас все шелковые стали. В Донгчиеу маневры устроили, пушки провезли, огромные, со столб величиной, так японцы даже носа не высунули!

— Что и говорить. Как подняли знамя Вьетминя, теперь можно и двери не запирать, бояться нечего!

— Сейчас только и разговоров, что о партизанах! Хотелось бы мне посмотреть на них!

Мам улыбнулся. Знали бы они, что партизан сидит рядом с ними!

Однажды утром на вершине холма, поросшего сосной, недалеко от дороги номер восемнадцать, руководство военной зоной Донгчиеу вручило красное знамя первому взводу партизанских войск приморья. Бойцов было около тридцати человек, кто в коричневом крестьянском платье, кто в белой рубашке и синих европейских брюках, кто в старой военной форме. У всех через плечо винтовка, за поясом — гранаты. Стояли по стойке «смирно» и слушали в тишине, как командир читал клятву. Над их головами шумели кроны сосен, внизу, вдали, сверкали излучины небольшой прозрачной речки. В тот день они поклялись вместе сражаться и, если понадобится, вместе умереть — бойцы революции, которым партия вручила оружие для борьбы за свободу родины, за освобождение народа. Они не знали, как долог будет их путь, какие опасности, трудности и радости ожидают их на этом пути, но одно они знали твердо — клятва, которую они дали сегодня, запомнится на всю жизнь, запомнится все — и солнечные блики, и красное трепещущее полотнище, и взволнованный, торжественный голос командира, читающего клятву…

Мам стоял в одном ряду с Лапом — матросом из Хайфона. Руководство назначило его, Мама, заместителем политрука взвода. Долго упрашивал он, чтобы освободили его от этой должности — он ведь понятия не имеет, что входит в обязанности политрука, а бойцом будет хорошим. Но Гай убеждала его: коммунист, должен все уметь. Не знаешь — спрашивай, учись, но не отказывайся!

…Подошла лодка. Мам смешался с толпой и спустился к воде.

«Во время революции один день равен двум десяткам лет». Кто бы мог предположить, что обстановка изменится так быстро! Революционное движение росло не по дням, а по часам. В результате целый район, от реки Киньтхай до горной цени Иенты, был настолько освоен, что партийные работники разъезжали по нему почти в открытую. В каждой деревне, в каждом поселке проводились собрания, занятия отрядов самообороны. Проезжая по селам, Мам видел, как пробуждалась огромная сила, пробуждался дух народа.

Именно благодаря этой силе оказалось достаточно нескольких выстрелов, чтобы весь аппарат власти в районе был полностью парализован, он теперь, как перезревший плод на ветке — вот-вот упадет. Прекратились и грабежи. Нередко сельские власти сами искали связи с Вьетминем. Начальник самого крупного в районе военного поста дал знать бойцам Вьетминя, что, если они решат захватить пост, он поможет им. На угольных копях шахтеры ждали только приказа о выступлении.

Однако японцы тоже не дремали. В крупных постах, расположенных но обоим концам дороги номер восемнадцать и в районе Хайзыонга, они не предпринимали никаких действий, но направили две машины в глубь района с целью разведать обстановку. Бойцам из отрядов самообороны удалось поймать нескольких японских лазутчиков. С другой стороны, подняли голову грабители. В Монгкае, Тиениене и других местах появились шайки, которые насчитывали до тысячи человек. Бандиты испокон веков действовали на северо-востоке страны, даже французы в свое время оказались бессильны перед ними. Жили они на границе между Вьетнамом и Китаем, скрывались в горах или на морском побережье. Частично занимались земледелием, но основной их профессией была контрабандная торговля опиумом. После прихода к власти японцев несколько главарей собрали свои шайки, присоединились к остаткам чанкайшистской армии, разбитой японцами у Куангтэя, причем здесь были и офицеры-чанкайшисты; создав единую «ставку», бандиты начали грабеж буквально среди бела дня. Только в последнем налете на угольные копи Вангзань участвовало несколько сот человек. Натолкнувшись на организованное сопротивление бойцов Вьетминя, они уже не осмеливались действовать с прежней наглостью, но тем не менее их привлекали торговые поселки и особенно оружие в отдаленных военных постах и уездных центрах. Однажды они устроили засаду и перебили партизанский отряд, который пробивался на соединение с частями военной зоны Бакзянг. Уездные центры были под постоянной угрозой нападения головорезов.

Каждый день поступали все более тревожные сообщения. Было созвано экстренное совещание руководства Вьетминя и решено, что медлить нельзя. Пора поднимать восстание! Теперь каждый день мог иметь решающее значение. Необходимо было действовать быстро и решительно. План был построен на том, чтобы одновременно мобилизовать партизанские отряды, отряды самообороны и гражданское население и захватить военные посты, уездные центры, шахты и поселки в прибрежной полосе, протянувшейся на несколько десятков километров вдоль дороги номер восемнадцать. Затем в военной зоне предполагалось создать органы революционной власти, снабдить оружием, захваченным на военных постах, отряды самообороны и создать новые партизанские соединения. На следующий день после совещания его участники разъехались по местам.

Маму поручили район Даокхе. По плану в день восстания он должен был с несколькими бойцами поддержать рабочие отряды самообороны, которые должны захватить власть на копях. Отдаленный пост Чанг, занятый вьетнамскими солдатами, поручено было взять старому Ману с группой партизан, которых должен был привести Лап. Чтобы проникнуть на пост, Лап предложил хитрый план — они выдадут себя за японский патруль…

Лодка плавно скользила по реке. Мам сидел на борту, глядя на приближающийся берег. Вдалеке на фоне неба вырисовывались темные очертания горной цепи.

Уголь в копях Даокхе залегал глубоко, не то что в Хонгае или Камфа, а потому не было ни гигантских открытых террас, уходящих ступенями в небо, ни бесконечных цепочек людей, торопливо, словно муравьи, снующих взад и вперед. Путнику, проходившему по дороге к здешним копям, открывались сплошные холмы и горы, голые, серые, безжизненные.

Здесь добывали уголь в подземных выработках, которые тянулись на километры, разветвляясь на бесчисленные коридоры в угольных пластах, делавших их похожими на огромные термитники. На склоне горы тут и там чернели полускрытые травой устья штолен.

Пройдет несколько десятилетий, и люди даже не смогут представить себе, каким был шахтер во времена владычества французов и почему его называли кули. Угольные копи, каучуковые плантации — эти первые крупные объекты приложения иностранного капитала в колониях — были настоящим земным адом, где высасывались все соки из бедняков, которых вербовали в разоренных нищетой деревнях и продавали на рудники и на плантации. Здесь они и получили свое название — кули. Но именно из этих кули, которых трудно было даже назвать людьми — такую они вели жизнь, — и родились первые отряды вьетнамского рабочего класса.

Угольные копи в Даокхе были невелики — в период самых интенсивных работ здесь нанимали пять-шесть тысяч кули. Вначале, когда велись разработки пластов у подножия гор, хватало нескольких вагонеточных веток. Шахтеры рубили уголь кирками, грузили в вагонетки, которые сами и увозили. Взрослым за день платили по двадцать-двадцать пять су, детям — не больше восьмидесяти. Так появилась на копях узкоколейная железная дорога, протянувшаяся до речного причала, были выстроены ремонтные мастерские и обогатительный цех. Но главным занятием нескольких тысяч кули по-прежнему оставался изнурительный труд в темных, душных забоях, а основным орудием — кирка. Правление шахт считало излишним механизировать их труд: никакая машина не могла соперничать с дешевой рабочей силой. А случится обвал и под землей останется десятка два-три кули — владельцы не несли никакого убытка, ведь о социальном страховании не могло быть и речи!

Рабочие ютились в жалких лачугах, бараках, которые они сами для себя строили из тростника. Постепенно вырастали целые поселки на склонах гор, холмов и близ ручьев. У них даже были свои названия: «Белая канава», «Коровий хлев», «Церковный», «Рыночный», «Поселок у конторы Туиня»… Люди настолько привыкали к этим названиям, что уже не задумывались, откуда они взялись, эти убогие и жалкие имена, впрочем, такой была и жизнь их обитателей — убогой и жалкой.

Еще затемно поднимались они в своих лачугах, наскоро что-то ели при свете керосиновых ламп и шли на работу. На женщинах и на мужчинах были старые, потрепанные ноны, латаные-перелатанные кофты и штаны, и у каждого через плечо — кошелка с комком риса и щепотью соли. Ноги круглый год не знали никакой обуви. В темноте шли они отовсюду по извилистым тропинкам, среди влажного от росы тростника, покрывающего холмы, поднимаясь все выше в горы к своим участкам.

Вначале рабочие шли на склад. Столпившись в тесном дворе, заваленном щепой и кучами карбида, они получали у подрядчика лампы, кирки, ломы и лопаты. Перед тем как спуститься в шахту, они повязывали голову черными косынками либо натягивали самодельные береты и парами входили в черную, бездонную пасть штольни, где оглушительно ревел вентилятор.

Узкие тоннели с низкими кровлями, подпертыми деревянными стояками, были рассчитаны только на ширину вагонетки. Идти приходилось пригнувшись, чтобы не задеть балки креплений и воздухопроводы, беспорядочно бегущие над головой.

Стоило рабочему войти в устье штольни, как в лицо ему ударял знакомый удушливый жар. Впереди — сплошная темнота. Фонари тут же запотевали, точно покрывались росой, и шипели, бросая бледные мерцающие пятна на вагонеточные рельсы. Рабочие шли на ощупь, то чавкая по грязи, то ступая по острым угольным осколкам, которые в кровь ранили ноги. Грохот вентилятора постепенно затихал, в немой и плотной темноте человек слышал лишь звук собственных шагов да шлепки капель, падавших с потолка и со стен. Так и шли они молча по бесконечному тоннелю, и тени их плясали на мрачных стенах.

Иногда откуда-то из темноты возникал вдруг лязг колес, потом показывалось желтое пятно карбидного фонаря, которое быстро разрасталось, приближалось, слышались предупреждающие крики. Рабочие поспешно жались к стенам, чтобы пропустить вагонетки, доверху нагруженные углем. Они с грохотом мчались мимо, и при свете фонарей рабочие видели лишь сверкающие на черных лицах белки глаз, настороженно бегающих по сторонам, да согбенные спины женщин, которые, тяжело дыша, толкали перед собой железные вагонетки. Но вот они исчезали, и снова шахтеров окружала безмолвная темнота.

Они шли дальше, углубляясь в недра земли, пятьсот, тысяча, полторы тысячи метров… Воздух становился все более удушливым, раскаленным, точно над гигантской жаровней. Казалось, этот жар рождается внутренним теплом земли. Люди обливались потом. Он ручьями льется по их лицам, спинам, рукам. Вот позади осталась одна развилка, потом другая, тоннель становится все уже и уже, все чаще задевают шахтеры за балки и столбы, все ниже пригибают голову, пока наконец не доходят до своего забоя — узкого наклонного лаза, напоминающего клеть для свиней.

Прежде чем залезть в свой забой, рабочий обычно немного передыхал, держась за стояк, а затем уж приступал к работе. Теперь он ощущал себя настоящим кротом. Вплотную перед глазами, куда ни глянь, сверкают пласты угля. Пот слепит глаза, утирать его некогда. Горячий, удушливый воздух, зловоние от испарений человеческих тел… Здесь одежда уже была не нужна, рабочий раздевался донага, засовывал штаны и рубашку в кошелку, прикрывал ее ноном и так, голышом, повесив фонарь на столб, сидя или лежа, а то и присев на корточки, бил киркой по угольному пласту. Через минуту все становились черными с головы до ног, угольная пыль, смешавшись с потом, въедалась в поры, в темноте сверкали лишь белки глаз. Поработав немного киркой, рабочий заталкивал ногами осыпавшиеся куски угля в железный желоб в полу забоя и кричал, подавая знак работавшим внизу, чтобы посторонились. Уголь с грохотом сыпался по желобу, затихая внизу, где его уже ждали вагонетки.

В этой духоте, жаре и мраке несчастные кули махали кирками по десять, двенадцать, а то и по пятнадцать часов. Днем делали небольшой перерыв. Иногда они выходили из штольни, а иногда оставались в забое, прямо тут споласкивали руки и торопливо съедали свой рис, посыпанный солью, запивая его водой из подземного родника. Когда заканчивалась смена и они выходили из штольни, обычно были уже сумерки, но для них, работавших в полном мраке, это был день, это было появление на свет божий из ада. Сдав фонарь, инструмент, они спускались к ручью и здесь умывались, обычно без мыла. Угольная пыль, годами въедавшаяся в кожу, образовала на ней черные, как родинки, пятнышки, отчего кожа приобретала какой-то бурый оттенок.

Голодный, полумертвый от усталости кули надевал на голову старенький нон, вешал через плечо пустую кошелку и, пошатываясь, плелся домой, к себе в лачугу, прилепившуюся на склоне холма. Там его ждали жена и дети, которые тоже только что вернулись с работы — таскали уголь или толкали вагонетку. Поужинав при свете все той же керосиновой лампы, шахтер заваливался спать, чтобы завтра начать все сначала.

Пока Мам добрался до Даокхе, стало уже почти совсем темно. Поселок состоял из двух рядов низеньких, мрачно-серых от угольной пыли лачуг. Ни единого деревца, глинобитные стены местами обвалились, соломенные крыши подгнили. На весь поселок было несколько таких же пропыленных хозяйственных лавок, почта, харчевня, в витрине которой висел кусок почерневшего мяса и несколько пучков лука. В центре поселка — государственная опиумная лавка, в крохотном, с ладонь, окошке горел огонек керосиновой лампы. Час был поздний, и прохожих на улице мало. Узкоколейка проходила рядом, спускаясь от копей к реке, которая была в километре от Даокхе. Время от времени в дрезине уезжала семья какого-нибудь несчастного кули. Жена и дети сидели в дрезине, среди рваных циновок, пустых кошелок и корзин, а глава семьи, согнувшись, тяжело шагал позади дрезины и толкал ее. Он и сам не знал, куда податься, чтобы спастись от голодной смерти.

Здесь, как и повсюду, голод выпустил свои острые когти. Он угадывался и в нетвердой походке рабочих, и в помутневшем взгляде детишек, слонявшихся по улице. Мам, шагая вдоль линии узкоколейки, дошел до поселка.

Уже в полной темноте добрался он до лачуги Коя и Тхом, которая стояла у подножия горы. Они ужинали, сидя у очага. На звук его шагов оба обернулись.

— Кто там? — Кой вскочил. — Смотри-ка, Мам!

— Он самый. Приветствую тебя, Тхом.

— Мам! — Тхом тоже поднялась с места. — Садись. Поужинаешь с нами?

— Одно название что ужин, — отозвался Кой, — так, травка. А рисового отвара, если хочешь, налью!

— Я сейчас испеку ему маниоки.

Тхом подала гостю пиалу, палочки и пошла набрать маниоковых клубней в углу лачуги.

Кой раздул огонь в очаге, и они выпили отвар, а потом принялись очищать от кожуры печеную маниоку.

— У вас все такой же голод?

— С тех пор как роздали рис с захваченного склада у переправы Бинь, стало немного полегче, но все равно почти ежедневно люди умирают от голода. В Рыночном вымерло около половины! Хорошо еще, что у меня Тхом запасливая хозяйка, засадила маниокой делянку на холме. Если бы не это, нам бы давно конец. Ну, а ты? Удается урвать время, заглянуть в родные места?

— Какое там! То одно, то другое. Иногда такая тоска возьмет, места не нахожу.

— Верно, Мам! Лучше не вспоминать о родных краях, я тоже порою прямо с ума схожу. Как там мой отец с ребятами!

— Главное, что Соан жива и сам ты возвратился. Был бы жив человек, остальное приложится!

Мам молчал.

Глаза Тхом гневно сверкнули. Она отвернулась:

— Вот возьму — брошу все да уеду в деревню. Помирать, так уж на земле своих предков!

— Вот чудачка! С чего это ты вдруг вздумала помирать? — улыбнулся Кой. — На днях отнесешь отцу пару корзин маниоки, сразу на душе будет спокойнее. Принесла бы нам еще чаю, чайник уже пустой.

— Слушай, Мам, — Тхом повернулась к гостю, — давай я поговорю сама с Соан. Правда! Ведь вам, мужчинам, не понять женской души!

21

В один из субботних вечеров, когда начало смеркаться, на шоссе показалось несколько прохожих в крестьянской одежде с коромыслами на плече. Не доходя километр до Даокхе, они остановились, словно в нерешительности, возле придорожной кумирни. Из кумирни вышел молодой рабочий, спросил у них о чем-то вполголоса и указал им боковую тропинку, на которую они тут же свернули.

Прошло еще немного времени, и на дороге показалась другая группа крестьян. Они также остановились у кумирни, и снова молодой рабочий указал им путь.

Так продолжалось до самой темноты.

Около полуночи к кумирне подъехал еще один человек на стареньком велосипеде.

— Это ты, Ле?

В темноте блеснул луч фонарика.

— Наверное, заждался, Мок? Велосипед сломался, пришлось исправлять. Такая досада! Ну как, все собрались?

— Все. Мы их встретили и проводили, все в порядке. Сейчас, наверное, ужинают. Остался только взвод партизан.

— Эти скоро тоже подойдут. А где Гай?

— У нее по горло дел в шахтерском поселке.

Где-то на горизонте сверкнула зарница. Ле и Мок подняли глаза к небу.

— Дождь сейчас был бы совсем некстати. Сколько всего людей?

— Десятков шесть наберется. Они расположились вдоль полотна узкоколейки. Партизаны подойдут — можно отправляться.

— А как с питанием и водой на завтра?

— Каждому выдали на руки по два кома риса и по два кусочка мяса.

— Совсем неплохо. А вот, видать, и бойцы.

В темноте раздался хруст шагов на гальке.

— Они!

Почти неслышно подошла и остановилась большая колонна.

— Товарищ Лап, — послышался голос Ле, — распустите людей, пусть отдохнут.

Команда, произнесенная вполголоса, побежала по цепи, и уже через минуту, разбившись на группы, бойцы сидели на обочине и перебрасывались шутками. Вспыхнула спичка, послышалось бульканье воды в курительном приборе.

В окне кумирни засветился огонек керосиновой лампы, которую поставили на кирпичное возвышение перед алтарем. Возле большого котла с чаем лежал черпак. Рабочий в синей кепке с револьвером у пояса оторопел, увидев, что в двери возникли японский офицер, опоясанный мечом, двое полицейских и переводчик в японской военной форме с кожаной планшеткой и револьвером в кобуре. За ними вошел парень в берете, на нем была сорочка и синие старенькие брюки.

— Бог мой, Мок! Ты как сюда попал?

— Мам!

Они бросились друг другу навстречу, обнялись.

— Надо же, опять все вместе собрались!

Они уселись поближе к лампе.

— Ты, Мам, остаешься здесь, — сказал мужчина, переодетый японским переводчиком. — Помни, как только захватите оружие, сразу же раздай его ребятам, а услышишь, что у нас затруднение, — немедленно посылай своих на помощь.

Тут вмешался «офицер».

— Слушай, Ле, может быть, Маму лучше не дожидаться сигнала, а прямо, как только он закончит свои дела, выслать к нам отделение? Если у нас все пройдет гладко, будем считать, что они пришли поздравить нас, вот и все.

Мужчина в берете рассмеялся:

— Хорошо, будем надеяться, что все сойдет гладко.

«Переводчик», пожилой мужчина, улыбнулся:

— Ты, Лап, не забывай, что японский офицер должен быть холодным, как медь. Можешь даже прикрикнуть на меня для правдоподобия. Я припугну часового, а ты иди мимо поста как ни в чем не бывало.

— Будьте спокойны, — заверил «офицер». — Где вам удалось сейчас достать такой вкусный чай? Пойду позову своих ребят.

Через мгновение маленький двор кумирни заполнили вооруженные люди. Керосиновую лампу поставили повыше, чтобы было посветлее. Веселые, шумливые парни — партизаны, переодетые в форму японской военной полиции, — поочередно подходили и наливали себе чай.

Когда молчаливая колонна партизан тронулась по дороге, стал накрапывать дождь.

Командир взглянул на черное небо:

— Дрянь дело! Только бы дождь не разошелся!

Под утро дождь полил как из ведра, раскаты грома разносились по холмам. Мам с четырьмя партизанами сидели в лачуге, где разместился Комитет восстания. Прислушиваясь к шуму ливня, он с беспокойством думал о ребятах, которые шли сейчас к посту Чанг. Боялся он, как бы не сорвался составленный им план действий.

К счастью, перед рассветом дождь стал утихать, и все пятеро снова двинулись в путь.

После ночного дождя из расщелин поднимался молочный туман. Как обычно, со всех сторон по тропинкам потянулись к складам шахтеры. Однако сегодня они не спешили. Гудок давно уже прозвучал, а рабочие все еще стояли группами возле складов. Потом медленно, словно нехотя, группами стали подниматься к штольням.

И жалюзи и окна двухэтажного здания правления копей раскрыты настежь, работники канцелярии в полном сборе, работа кипит. По комнатам расхаживают французы — инженеры, начальники отделов, управляющие. Как положено, ровно в семь утра полицейские ночной охраны вернулись со смены, чтобы сдать оружие на склад рядом с директорской канцелярией. Часовой-француз принял винтовки, поставил их в пирамиду и запер на замок.

Все как обычно, раз и навсегда заведенный порядок. В восемь часов к правлению подъехала легковая машина директора копей. Из нее вылез тучный француз в белой сорочке и шортах. Миновав несколько комнат канцелярии, он прошел в свой кабинет.

И вдруг со всех сторон на территорию правления хлынули люди. Они были вооружены кирками, лопатами, молотами, у многих в руках были ножи и мечи. Одну из групп возглавляли партизаны, перепоясанные пулеметными лентами, с винтовками наперевес. В мгновение ока шахтеры окружили здание. Все это было проделано быстро, четко, без лишнего шума и суеты. Четыре винтовки нацелились на окна правления. От толпы отделилась группа, во главе которой шли рабочий в старых синих брюках и женщина в черной косынке. Представители шахтеров направились прямо в кабинет директора. Одного из сотрудников канцелярии они взяли с собой в качестве переводчика.

Перепуганный директор поднялся им навстречу из-за стола:

— Что вам угодно?

Рабочий заговорил, делая паузу после каждой фразы, чтобы переводчик смог перевести:

— Если вы не окажете сопротивления, то ни вы, ни один из французских чиновников не пострадает. Сегодня мы, члены Лиги борьбы за независимость Вьетнама, подняли знамя восстания, чтобы взять в свои руки власть во всех городах, поселках и на предприятиях нашего района. Мы пришли конфисковать оружие, которое хранится на вашем складе.

— Да, но, если вы отберете у нас оружие, кто же будет охранять копи от бандитов? Кто обеспечит нашу безопасность? Вы же знаете, что произошло на копях Вангзаня. Бандиты разграбили оборудование, работа на шахтах прекратилась, и теперь рабочим угрожает голодная смерть.

— Заботу об охране копей берет на себя революционная власть. Она же обеспечит дальнейшую бесперебойную работу шахт. Советую вам сейчас же распорядиться выдать все оружие и боеприпасы, хранящиеся на складе. К тому же, если сюда явятся японцы, вас немедленно арестуют и расстреляют. Если вы желаете сохранить себе жизнь, вам лучше всего сдаться. В случае промедления я вынужден буду арестовать вас, и тогда мы взломаем склад, чтобы взять оружие.

Лоб француза покрылся крупными каплями пота. После минутного колебания он вынул ключи из ящика письменного стола:

— Возьмите. Надеюсь, вы сдержите свое слово.

Пока происходил этот разговор, остальные представители молча стояли, окружив директора. В заключение Гай добавила:

— Не забудь про склады со взрывчаткой.

— Да, переведите ему, что необходимо сдать также и склады, на которых хранятся взрывчатые вещества.

Выслушав переводчика, директор кивнул.

К толпе, окружившей здание правления, то и дело подходили все новые группы рабочих. Тут были и забойщики, и электрики, и машинисты, и женщины из обогатительного цеха, которые тоже прислали свой отряд. Грязные, оборванные, с худыми, изможденными лицами, стояли они в ожидании грозной и молчаливой толпой. Ни один француз не решался даже высунуть носа из окон канцелярии.

Вдруг толпа пришла в движение. На ступеньках лестницы показался один из представителей. Он быстро сошел со ступенек, подошел к бойцу отряда самообороны, стоявшему в первом ряду, и что-то сказал ему. Тотчас же от толпы отделилось десятка два мужчин и, следуя за ним, вошли в правление.

— Они согласились!

— Мы получим оружие!

Через несколько минут на лестничной площадке появились делегаты в сопровождении бойцов самообороны. У каждого на ремне висела винтовка. Толпа взорвалась криками.

— Да здравствует Вьетминь!

— Да здравствует независимый Вьетнам!

…Да здравствует! Да здравствует!..

На лестнице появилось красное знамя. Его вынес человек с ружьем. Он вышел на улицу, высоко подняв над головой бамбуковое древко, за ним, шумя, смеясь, выкрикивая лозунги, двинулся людской поток.

Как условились, Мам выделил два отряда хорошо вооруженных партизан и бойцов самообороны и, пока демонстрация шахтеров проходила по улицам поселков, поспешил по шоссе к посту Чанг — на помощь своим. Едва они вышли на шоссе, как где-то внизу раздалась длинная автоматная очередь.

— Вперед, товарищи, бегом!

Они бросились бежать по дороге.

— Чьи это?

Вдалеке по склону холма спускалась толпа вооруженных людей.

— Может быть, это бандиты?

Мам остановился в нерешительности.

— Стой, — скомандовал он. — Рассыпаться по обеим сторонам дороги, занять позиции повыше и укрыться. Зарядить винтовки! Если это бандиты, нам отсюда удобнее вести бой.

— Подожди, надо еще хорошенько все выяснить.

— Да нет, какие же это бандиты! Это наши. Смотри, кажется, у них знамя…

— Думаешь, у бандитов нет знамен? И красных и зеленых сколько угодно!

Мам стоял рядом с командиром отделения и, прикрыв ладонью глаза от солнца, пытался рассмотреть людей на склоне холма.

— Точно, это наши! Знамена наши!

Толпа продолжала приближаться. Теперь уже ясно можно было различить нестройные ряды, у многих за плечами были винтовки. Да, ошибиться невозможно — это красные флаги Вьетминя!

Мам отдал приказание идти навстречу. Радости не было конца, люди махали руками, кепками, винтовками, смеялись, поздравляли друг друга с победой.

Ман, все еще в форме японского переводчика, шагал впереди и, как только приблизился, крикнул Маму:

— Поворачивайте обратно!

Лап, одетый как обычно, нес на плече две старые французские винтовки.

— Как у вас, закончили? — крикнул он, расплывшись в широкой улыбке.

— Закончили! А вы зачем палили, мы кинулись на выручку, думали, надо вам помочь.

— Так просто стреляли, на страх врагам! Вошли, схватили командира, на том все и кончилось. Десятка два их солдат перешли к нам.

У копей, возле линии узкоколейки, их уже ждали рабочие.-Весь район поднялся. На склонах холмов и гор у входов в штольни горели яркие полотнища знамен. Осунувшиеся лица, казалось, светились каким-то внутренним светом, все были в радостном возбуждении.

Кой встретил Мама и командира партизанского отряда, проводил их в дом на краю дороги, чтобы они могли там дождаться Ле и доложить ему обо всем. А Ле в это время обсуждал с Гай и другими руководителями новый план — как дать отпор японцам, если они вздумают привести сюда свои войска. Было предложено взорвать два крупных моста.

Мам отдыхал. Едва он успел выпить чашку чая, как снаружи послышался шум. Еле переводя дух, в дом вбежали несколько рабочих.

— В чем дело?

— «Алмаз»! «Алмаз»!

Кой вскочил с места.

— «Алмаз» из Фалая?

— Да. Судно пристало к берегу, но скоро оно должно уйти. Везет в Хонгай восемьсот мешков риса!

— Задержать! Звони сейчас же на причал, скажи ребятам, чтобы задержали его. Восемьсот мешков! Возьмите винтовки, поднимитесь на судно и обратитесь с призывом к морякам. Задержим, а там видно будет! Ни в коем случае не отпускайте их!

Кой подошел к ним:

— Ребята, я должен сейчас же бежать к своим.

Ле обрадовался.

— Да, этот рис очень пригодился бы шахтерам! Ладно, пора подумать о возвращении. Сначала отправьте бойцов. Ман пока останется на заседании Комитета восстания, надо обсудить еще кое-какие вопросы. Сегодня вечером либо завтра утром я должен уехать.

Отряд партизан вместе с бойцами самообороны и бывшими солдатами с поста составили чуть не целую сотню. Все увешанные оружием, они выстроились в колонну и двинулись по проселочной дороге к себе на опорную базу. Шахтеры провожали их до самого подножия гор.

22

Солнце палило немилосердно. Поля по берегам Лыонга кое-где уже зажелтели. Местами рис поднялся на редкость высокий, ярко-зеленый. Люди обходили эти странно яркие участки. Они догадывались, что высокий рис растет на трупах, которые, по-видимому, продолжают разлагаться.

С каждым днем зерна риса наливались соком. Взрослые и дети словно тени бродили среди полей, с жадным нетерпением разглядывая созревающие колосья. Случалось, кто-нибудь падал от слабости, уткнувшись лицом в землю, да так и оставался лежать на поле.

Пришло время, и в поле появились жнецы, их было совсем немного, на огромном поле. Жнецы устало взмахивали серпами, срезая тощие колосья, не слышно было ни смеха, ни песен, как обычно во время жатвы. Люди словно не решались разговаривать вслух. Неся тяжелые коромысла с рисом, они плелись, с трудом переставляя ноги, и часто останавливались, чтобы отдышаться.

Новый урожай вселял веру в жизнь, но, получив наконец первые пиалы с рисом, люди часто становились жертвой голода: съев несколько пиал, человек внезапно хватался за живот и валился замертво.

Постепенно жизнь возвращалась в умиравшие села. Над крышами домов, выглядывавшими из зарослей бамбука, утром и вечером поднимались струйки дыма. Казалось, тепло жизни вытесняет из проулков деревни страшный мертвящий холод, от дома к дому неслись голоса — это переговаривались соседи.

А солнце все так же палило. Через несколько дней поля стали совсем желтыми. Вот когда обезлюдели села! Все, от мала до велика, вышли на поля. Люди, собрав остатки сил, работали плечом к плечу, только так они могли вовремя управиться с жатвой. Не известно, что будет дальше, но на этот раз смерть, кажется, отступила.

На деньги, полученные от издателя, Хой купил десять килограммов риса, чтобы отвезти в деревню, но Ван уже не удалось спасти. Девочка была слишком истощена. С тех пор как он приехал, Хой не спускал дочку с рук, не расставался с ней ни на минуту. Тхао сидела рядом и несколько раз пыталась влить в рот девочке хоть ложечку рисового отвара, но желудок не принимал уже никакой пищи. Хой смотрел на это жалкое тельце — кожа да кости, на втянутый животик, вздрагивающий от конвульсий, и только усилием воли заставлял себя сдерживаться, понимая, что он должен бороться до конца. Хиен, высохшая, совсем крошечная, вертелась у двери, несмотря на то, что Хой гнал ее погулять с Нга. А Тхао, как только вернулся муж, вдруг почувствовала, что ее оставили силы. Пока Хоя не было, она крепилась, сгибаясь под тяжестью забот и лишений, боролась из последних сил, но теперь силы эти, видимо, иссякли. Она то бесцельно слонялась по комнате, то присаживалась рядом с мужем и, глотая слезы, подносила дочке дрожащей рукой пустую ложку. И вот глаза девочки закатились, ротик скривился, тело дернулось, словно от нестерпимой боли, и застыло. Из глаз Тхао брызнули слезы. Хой продолжал держать в руках безжизненное тельце. «Ван! Ван! Доченька моя!» — крикнула Тхао и упала на топчан.

Хой завернул тело дочери в покрывало. Жена лежала без движения, из-под сомкнутых век катились слезы. Потом она очнулась и громко зарыдала, упав ничком на тело Ван.

Всю ночь просидел Хой не смыкая глаз перед тускло горящей керосиновой лампой. Ночь была такая жаркая, душная, что казалось, померкло даже звездное небо.

Было уже за полночь, когда Тхао тихо окликнула его: «Иди отдохни немного». Но Хой продолжал молча сидеть на бамбуковой скамье. Тхао подошла и тихонько встала у него за спиной, положив руки на плечи мужа.

— Послушай, иди отдохни, ведь так и заболеть недолго…

— Присядь, — Хой тяжело вздохнул. — Конечно, я очень виноват и перед тобой и перед детьми.

— О чем ты говоришь?

— На этот раз я постараюсь помочь тебе, только не знаю, что смогу сделать!

— Рис, который ты привез, избавит детей от голода, а через несколько дней подоспеет и новый урожай. Единственное, о чем я тебя прошу, — останься с нами, не уезжай; когда ты с нами, у меня душа на месте, все же не так страшно. Ведь отца-то забрали!

Хой посмотрел на жену. При свете керосиновой лампы лицо ее казалось еще более осунувшимся. Он опустил голову. Острая жалость к ней, к детям и досада на самого себя пронзили его.

— Иди ложись! — напомнила Тхао. — Завтра у нас немало дел.

— …Послушай, Тхао… я ведь вступил во Вьетминь…

Тхао покорно вздохнула и вскинула на мужа усталые глаза.

— Я постоянно тревожилась за вас с Донгом, пока ты был в Ханое. Конечно, ты волен поступать так, как считаешь правильным. Только будь осторожен. Иначе я начну беспокоиться. Они все присматриваются, принюхиваются, подстерегают. Теперь староста присмирел, но достаточно одного неосторожного шага, и они тут же придерутся к случаю. Может быть, тебе побыть немного дома, а потом уехать в Ханой? Здесь ты в их власти, все может случиться.

— Нет уж, хватит на этот раз, останусь в своей деревне. Времена изменились, ничего они со мной не сделают!

В дни, когда на полях началась уборка весеннего урожая, до жителей сел на берегах Лыонга долетели слухи о восстании в военной зоне. Хой замечал, что даже самые робкие сейчас заговорили о событиях в Донгчиеу, Тилинь, на копях в Даокхе. Особенно много говорили об этом учащиеся, приехавшие на летние каникулы в деревню, и даже дети из семей представителей сельской власти не были исключением. Они привезли с собой массу новостей из Хайфона, Хайзыонга и других мест.

Как-то вечером к Хою пришел Лиен, сын сельского писаря, и сказал: «Папа приглашает вас зайти к нам». Лиену было лет девятнадцать, он учился в Хайфоне в частной школе. Хой удивился: до сих пор писарь не знался с их семьей, откуда вдруг такая обходительность? Что ж, решил он, схожу узнаю, в чем дело.

Писарь встретил гостя одетый в нарядное платье, с тюрбаном на голове. Он предложил Хою сесть, крикнул дочери, чтобы заварила чай, и стал расспрашивать, что нового слышно об отце, как здоровье детей, жены, и все не мог нахвалиться на «учительшу» — какая она хорошая хозяйка. Потом вдруг понизил голос и сказал доверительно:

— Вы, Хой, человек образованный, об этом нечего и говорить. Сейчас, когда народ гибнет от голода, даже бездушный камень не может остаться равнодушным к этому бедствию. Но мы люди невежественные и не знаем, что предпринять, как помочь беде. Сегодня я велел сыну пригласить вас в гости. Не подскажете ли вы, что полезного мы можем сделать для села…

— Простите, но вы переоцениваете мои скромные возможности.

— Не знаю, слышали ли вы о том, что получена бумага из уезда, где предписывается организовать здесь у нас отделение «Фронтовой молодежи» и «Служения молодежи на благо общества». Не представляю себе, что это такое.

— А, — Хой кивнул, — я читал об этом в газетах, указание поступило из Хюэ.

— Да, и я слышал, что министр по делам молодежи сам приезжал в столицу, чтобы ускорить это дело. Пришел приказ и от губернатора провинции, он торопит. Староста говорил со мной: «Мы, так сказать, сельская интеллигенция, надеемся только на вашу помощь»…

— Что я, у меня даже петуха связать не хватит сил, вы же знаете! — улыбнулся Хой. — Да и потом, я не дурак, одни будут есть устрицы, а другие убирать скорлупу! Господа министры, губернаторы провинций, все эти властители сидят себе там наверху, а мне здесь стоит пошевелиться, как Вьетминь заклеймит меня позором, назовут предателем, прояпонцем и всадят пулю. Останутся жена с детьми-сиротами! Разве вы не видите, что творится?

Писарь даже в лице изменился и нервно затеребил бородку. Хой поднялся. Хозяин проводил его до ворот и все умолял не отказать в любезности уделить ему время, зайти еще.

Дома Хой снова перебрал в памяти весь разговор с писарем и не мог удержаться от улыбки. Да, Тхао была права. Они, безусловно, что-то подозревают, но самих их мутит от страха.

Тхао хлопотала по хозяйству.

— Ты уже пришел? Послушай, странные у нас дела творятся!

— Что такое?

— Сегодня опять не хватает немного риса. Куда он мог деваться?

Тхао, расстроенная, подошла к мужу.

— Я заметила, каждый день у нас исчезает рис из того, что ты привез. Я уж подумала: может быть, ты ошибся, когда покупал. Сегодня я нарочно заметила, сколько было риса, а только что пошла брать, смотрю — действительно опять кто-то взял с чашку риса. Ну что за напасть! Неужели это Хиен, ведь, кроме нее, никто не входил к нам в дом!

— А ты не ошибаешься, может, напрасно подозреваешь девочку?

— Неужели она стала тащить из дома! Ведь сейчас каждое зерно на вес золота. А может, она тайком варит этот рис и ест украдкой. Задам-ка я ей хорошую трепку, будет знать!

— Ну что ты разошлась! Давай сначала спокойно расспросим ее обо всем. Я видел, как она только что вынесла Нга на улицу, по-моему, они пошли к тетушке Дьеу. Вот что, ты побудь дома, а я схожу узнаю, в чем дело.

Хой прошел в конец двора, за водоем, и там влез сквозь пролом в живой изгороди во двор к соседке. Только сейчас рассмотрел он, в каком запустении дом и как зарос сад тетушки Дьеу! Хою было известно, что вся семья соседей вымерла с голоду и осталась лишь маленькая девочка Нюан, но он представить себе не мог, во что превратился этот дом!

Высокая трава со всех сторон подступала к дому, он казался вымершим. Но вдруг Хой увидел струйку дыма, которая поднималась над крышей. Он осторожно пошел к дому…

Через щели в обветшалой стене он увидел нескольких ребят, которые сидели в кухне вокруг очага, составленного из трех камней. В котелке варилась рисовая похлебка. Ребята, кто едва прикрытый куском рваной парусины, кто совершенно голый, обросшие, лохматые, сидели молча, вдыхая аромат, несшийся от котелка. Хой узнал Нюан, которая не раз прибегала к ним то за мотыгой, то за ножом, то за ножницами. Хиен сидела на корточках спиной к нему и мешала длинной палочкой в котле, пробуя зерна, приставшие к палочке. Нга сидела рядом с ней.

— Скоро будет готово. Сегодня всем достанется по целой пиале!

Хой застыл. Кровь вдруг бросилась ему в лицо, стало стыдно за самого себя. В горле стоял горький ком, он чуть было не разрыдался. О небо! Дети!

Услышав шорох, ребята разом обернулись. Кто-то бросился наутек, выскочив сквозь пролом в стене. Хиен, увидев отца, застыла на месте, а Нга радостно залепетала:

— Папа, папа пришел!

— Что это вы здесь варите, похлебку? — с веселым видом спросил Хой и крикнул в сторону сада, куда скрылись беглецы: — А вы чего удрали? Идите есть.

Ребята, притаившиеся в саду, все еще не осмеливались вернуться.

— Пойдем, Хиен, мама зовет. Идем, Нга.

Хой подхватил младшую дочь на руки и вышел на улицу. Хиен немного успокоилась, но все-таки не решалась заговорить с отцом и молча плелась позади. Обернувшись, Хой увидел, что ребята уже окружили котел, а один стоит в дверях, провожая его взглядом.

Прежде всего нужно было срочно позаботиться обо всех оставшихся в живых сиротах! Хой собрал молодежь и поручил ей разыскать по деревне бездомных детей, собрать по домам немного рису, чтобы поддержать детей до нового урожая. Потом, когда урожай будет сжат, нужно поговорить с односельчанами: нельзя ли распределить ребят по семьям.

Одного этого дела хватило Хою на весь день. А потом они с Тхао и детьми, как и все остальные семьи в селе, занялись уборкой урожая. С зарей вставали они и, наскоро перекусив, надевали на голову нон, подсучивали штаны и шли на поле. До темноты жали, носили рис, помогали другим семьям — урожай убирали сообща. Хотя последние годы Хой провел за письменным столом, но в юности ему немало пришлось работать в поле, поэтому лишь первые дни у него ломило спину, а потом он втянулся и уже не отставал от других. Лицо его вскоре потемнело от загара, руки покрылись мозолями. Хой убедился, что он совсем не такой уж слабый, каким считал себя. Тхао оказалась гораздо слабее его, а многие односельчане просто едва держались на ногах, но работали что было сил, и Хой старался не отставать от них.

Когда пришла очередь убирать их участок, за него тоже взялись всем миром и потому управились в один день. Дон и Соан тоже пришли помочь. Соан помнила о том, как старый Зяо спас ее от смерти год назад, и, что бы ни понадобилось семье Хоя, она всегда была наготове. Соан очень исхудала, стала голенастой, как аист.

На следующий день Хой, Дон и Соан шагали под палящими лучами, таская по двору каменный каток — молотили рис. К вечеру жара спала. Они закончили работу, сходили к водоему умыться и сели вокруг подноса с рисом нового урожая — так всегда делалось прежде. Тхом раздала палочки, расставила тарелки с рисом, и, когда все уже поднесли рис ко рту, она вдруг отставила свою пиалу и отвернулась, утирая слезы. У Дон тоже заблестели глаза, за ней прослезилась Соан, заплакали Нюан и Хиен. У каждого из тех, кто сидел сейчас перед подносом, кого-нибудь унес голод в минувшем году.

Долго сидели они молча, пока наконец смогли снова взяться за палочки. Ели молча, никто не решался заговорить. В котле оставалась почти половина риса, а все уже отложили палочки.

Когда подали чай, Дон, вздохнув, обратилась к Хою:

— Вы ничего не слышали? Говорят, будто скоро снова будут собирать налоги.

Хой чуть не поперхнулся. Рука задрожала так, что он расплескал чай. Наконец он справился с собой.

— Какие налоги! Пусть только попробуют взять хоть зернышко, голову разобьем!

Через несколько дней, вечером, Соан пришла к Хою и вполголоса сообщила: пришел Кой из военной зоны, хочет встретиться с Хоем. Хой тут же ушел с Соан.

Когда они вошли в лачугу Коя на берегу реки, Хой увидел в ней двух человек, которые беседовали о чем-то, сидя рядом с очагом. Один из них поднялся и шагнул навстречу Хою. Это была женщина, тонкая, стройная. Хой вгляделся и вдруг узнал.

— Ты, Куен?

23

Начались июльские дожди. По берегам Лыонга вода быстро затопила наносные участки и поднялась до середины дамбы. Вокруг полузатопленных, разрушенных ферм моста кипели грязно-желтые водовороты.

Ты Гать тревожился, наблюдая, как с каждым днем прибывает вода. Вот уже лет пятьдесят он не помнит такого паводка. Как бы не дошло до наводнения!

До чего злой этот бог! Не успели забыть голод, как он уже грозит наводнением! И за что только он мучает несчастных людей!.. Часто сидел теперь вот так старый Ты Гать один в своей покосившейся чайной, и горькие мысли одолевали его.

Соседи решили, что старик повредился разумом, недалек, видно, тот день, когда придется им сидеть на его поминках. И все жалели старика Ты Гатя, у которого, как говорится, ни детей ни плетей. Жил у него когда-то мальчонка, да тоже ушел, забежит иногда, пробудет день-два и снова исчезает.

Старик чувствовал, что если сейчас захворает, то ему, пожалуй, уже не встать. И то сказать, достаточно пожил на белом свете. А последние месяцы были страшные, люди мерли как мухи, сколько молодых погибло! Жизнь человеческая сейчас что пузырь на воде! Он-то свое отжил… Уж если кому помирать, так это ему, а не тем молодым, которым бы еще жить да жить! Одно хотелось ему еще увидеть собственными глазами. В чайной посетители только и говорили о Вьетмине. Может быть, на этот раз и в самом деле что-то изменится! Очень хотелось старику увидеть, что это за Вьетминь такой, а потом можно спокойно сложить на груди руки и помирать.

Прошло уже немало времени с тех пор, как прилетали самолеты, были они необычные, с двойным корпусом, покружились, прошлись на небольшой высоте вдоль берега, выпустили несколько очередей по барже и ушли в сторону Бакзянга.

Никто так и не узнал, в чем было дело, но японцы вдруг зачастили сюда. Из Хайфона приезжали длинные составы, вагоны отцепляли на полустанке, а через несколько дней переправляли грузы на другой берег. Ты Гать считал, что это было оружие, боеприпасы и рис для японских солдат на севере.

Дней десять Ка пропадал, но вот он вновь появился в лачуге Ты Гатя. Так уж повелось: как только приходил состав и нужны были носильщики, Ка объявлялся непременно. Впрочем, не только он один. Как начался голод, у моста постоянно торчало десятка два-три таких же огольцов. Им было от десяти до четырнадцати, все оборванные, лохматые, отчаянные. Жили они без отца, без матери и сами добывали себе пропитание: переправляли через реку багаж, цеплялись за грузовики и подводы, выпрашивая что-нибудь поесть, а главное — таскали все, что можно, из вагонов, пока они стояли на путях в ожидании разгрузки. Как-то японские часовые поймали мальчишку, таскавшего рис, вымазали дегтем, привязали к столбу и оставили на солнце, и тот умер. Но через несколько дней голодная ватага снова появилась у моста.

Были у Ка двое дружков, с которыми он не расставался. В карманах все трое носили ценнейший инструмент — остро отточенную железку, которой можно легко разрезать мешок с рисом.

И на этот раз они пришли к старому Ты Гатю втроем. У Ка на боку болталась солдатская сумка. Еще с порога он крикнул, широко улыбаясь:

— Вари, дедушка, рис!

— Где это вы так долго пропадали? Я уж заждался вас.

— А мы ходили к самой горе До!

Ка высыпал из сумки в корзину килограмма два рису и протянул Ты Гатю.

— Мы там пробыли, дедушка, несколько дней и все время были сыты. Там всюду, куда ни пойди, — комитеты. Они захватили рис на японской барже.

Потом все трое убежали на станцию. Старик знал: пошли разведать, что за состав там стоит.

Как только сварился рис, мальчишки снова явились, с них ручьями бежала вода.

— Искупались… Хорошо, прохладно!

Мальчишки уселись за поднос и стали быстро орудовать палочками, обсуждая результаты своей «разведки».

— Точно говорю, два вагона с рисом.

— Два вагона! В том вагоне, возле которого часовой, ни хрена нет!

— Увидишь!

— Вы смотрите, ребята. Они теперь стали строго охранять составы — не то что раньше.

Фук, самый младший из ребят, не переставая жевать, достал спичечный коробок и, приложив его к уху, слушал.

— Еще жив? — спросил Ка.

— Жив.

Ка вдруг выхватил коробок, поднес к уху и, улыбаясь, предложил:

— Давай я его выпущу.

— Как это «выпущу»! Это мой жук!

Фук отобрал коробок, сунул в карман и только тогда успокоился.

— Да! — спохватился вдруг Хон. — Мне же нужно выпустить погулять мою черепаху.

Он вынул из кармана маленькую, в половину ладони, черепаху и положил ее на землю. Она вначале лежала без движения, потом осторожно высунула лапки, голову и медленно двинулась в путь.

— Ты сказал как-то о японской барже с рисом. Расскажи-ка подробней, в чем там дело.

— А, это около причала Кот, там три японца везли на барже рис, наши гребцы предупредили крестьян, и те ждали баржу на берегу, недалеко от мели. Ну вот, когда баржа проходила это место, гребцы и посадили ее на мель. Потом попрыгали в воду якобы для того, чтобы стащить баржу с мели. Японцы тоже попрыгали. Тогда гребцы, что остались на барже, шестами перебили японцев, тут подоспели еще люди и стали таскать мешки на берег. Всю ночь таскали. Мы тоже помогали, за это нас накормили вволю и с собой еще рису дали.

После ужина Ты Гать отправился мыть посуду, а ребята все болтали и смеялись. Когда старик возвратился, они уже спали.

Часа в три ночи Ты Гать открыл глаза и огляделся. В комнате никого не было. Обеспокоенный, старик никак не мог уснуть.

Ночь глухая, тихая, слышался только скрип сверчков в углу дома.

Вдруг Ты Гать вздрогнул. Где-то на станции послышался громкий окрик, потом выстрел. Старик затаил дыхание, прислушался, но снова уже не было слышно ни звука, одни сверчки.

Прошло немало времени, прежде чем за стеной послышался легкий шорох.

— Это вы, ребята?

Ответа не последовало, но старик знал, что это они. Он подошел к очагу и принялся раздувать угли, чтобы разжечь огонь.

— Не надо, дедушка! — услышал он шепот Ка. — А то они увидят и найдут нас.

— Как ребята, все целы?

— Уй, я видел — как вспыхнет, как грохнет! Но это он наугад палил. Разве в такой темноте что-нибудь увидишь! Спрячь, дедушка, сумку с рисом.

Ребята еще долго не могли угомониться, а потом вдруг сразу притихли и, обнявшись, засопели на полу.

Солнце уже давно взошло, а ребята все еще сладко спали в лачуге Ты Гатя. Старик приготовил рис, заварил чай, дожидаясь, когда они проснутся. Снаружи послышались шаги. Ты Гать выглянул и увидел японского солдата с винтовкой, на которой поблескивал острый штык.

Остановившись на пороге, солдат строго обвел взглядом лачугу, было непонятно, какие мысли витают сейчас в этой голове под стальной каской, надвинутой по самые брови. Старик спокойно сидел у очага. Он уже собрался что-нибудь сказать, чтобы хоть как-то нарушить молчание, но вдруг солдат шагнул в комнату, подошел и ногой стал расталкивать спящих ребят. Потом быстро наклонился и схватил за ворот Фука.

Ребята вскочили. Ка и Хон, проворные, словно белки, бросились в дверь, а Фук извивался в руках японца, пытаясь высвободиться. Не выпуская ворота рубашки, солдат грубо поволок Фука из дома.

— Дедушка-а-а!

Вдруг мальчишка извернулся и вцепился зубами в руку японца. Тот взвыл и отдернул руку. Мальчишка бросился бежать. Солдат, красный от злости, вскинул винтовку.

Грянул выстрел и одновременно с ним на голову солдата обрушилось тяжелое коромысло, обрушилось с такой силой, что разлетелось надвое. Все произошло настолько быстро, что сам Ты Гать не мог понять, каким образом он оказался подле солдата. Солдат, пошатнувшись, обернулся. Старик в гневе был страшен. Он швырнул в лицо японцу обломок коромысла, выхватил из его рук винтовку и в исступлении стал колоть штыком в маячившую перед ним фигуру в желто-зеленой форме.

Японец дико закричал и свалился на землю тут же перед входом, но бешеная злоба, казалось, помутила разум старика, и он продолжал наносить удар за ударом по извивающемуся телу, словно не замечая багровых струй, хлеставших во все стороны. Наконец солдат издал последний сдавленный крик, дернулся и замер в луже крови. Ты Гать остановился, тяжело дыша, чувствуя, как спадает пелена ярости. Он отбросил винтовку и пошел было искать мальчонку. Но тот уже скрылся из виду.

От старого кирпичного здания станции торопливо бежали японские солдаты. Старик Ты Гать неподвижно застыл, глядя, как они приближаются, вот он уже различает испуганные злые лица. Когда они наставили на него штыки, он, не сводя с них глаз, молча рванул на груди рубашку. Солдаты на секунду застыли, потом один из них что-то крикнул, раздались выстрелы, и старик без единого звука как подкошенный упал на землю к подножию зеленой терминалии.

24

В дождливой ночи звучали тревожные удары барабана. Их заглушали шум ливня и глухие раскаты грома, но снова и снова вдали над берегами Лыонга неслись дробные звуки.

Всю ночь совещались люди в бамбуковой хижине на склоне холма. Они сидели на циновке кругом, в центре которого стояла керосиновая лампа, чайник и несколько чашек. Иногда головы наклонялись к самой лампе, отчего в хижине становилось совсем темно и колеблющиеся тени разрастались на стенах. Голоса звучали негромко, прерываясь иногда тихим смехом. Когда голоса смолкали, со стороны реки особенно отчетливо доносились глухие призывные удары.

— Опять, наверное, на участке Кот…

— Утром я был там, вода спала больше чем на два метра!

— Там уже несколько раз прорывало, сколько ни укрепляли дамбу, все равно в этом месте она никуда не годится.

— Если прорвет, всему району туго придется. Главное, движение только развернулось, теперь опять, наверное, пойдет на спад.

— Что бы ни случилось, а подниматься надо! Я считаю, обстановка обязывает нас действовать особенно быстро, захватим власть и тут же соберем народ укреплять дамбу. А если прорвет, сообща легче выходить из положения!

Куен приблизилась к лампе, заглянула в записную книжку.

— Итак, повторяю. Предлагаю послать Мама. Пусть он доложит обстановку и попросит, чтобы из военной зоны прислали отделение. Покончим с постом у До, отошлем отделение назад.

— Да, я думаю, можно.

— Ну что ж, тогда сделаем перерыв и перейдем ко второму вопросу: борьба против японских карательных отрядов.

Пока мужчины курили, передавая из рук в руки кальян, Куен, улыбаясь, обратилась к девушке лет восемнадцати-девятнадцати с живыми блестящими глазами.

— Как же тебе, Хонг, удалось так быстро просветить парня?

— Только благодаря стихам из газеты «За спасение Родины»!

— Каким стихам?

— А разве вы не помните того поэта, который хотел «запеть вместе с ветром» и «развесить душу на ветвях дерев»? Дело в том, что парень этот все слал мне письма, и что ни письмо, то отрывок из «Кьеу». Ну и морока была с ним. Стихов-то я не знаю, как отвечать? Вспомнила про эти стихи, переписала и послала ему. А когда встретились, смотрю, что-то не то, все он поглядывает на меня как-то странно. Я стала выпытывать, в чем дело, а он и говорит: «Прочел я твое письмо, и даже в жар бросило. Все понял. Ты ведь революционерка?» Вот и вся история…

Ребята расхохотались.

— А теперь этот паренек нам и пригодился!

— Ладно, давайте продолжать, товарищи, — предложила Куен.

Заседать кончили под утро. Когда все поднялись, Мам прислушался:

— Что-то не слышно барабана. Может быть, все уже успокоилось.

Под видом двоюродной сестры своего поклонника Хонг прошла на территорию поста у подножия До. Солдаты из вооруженных сил партии «Великий Вьетнам», увидев хорошенькую «сестренку» своего однокашника, тотчас же столпились вокруг и принялись болтать с ней. Даже японский офицер, начальник поста, подошел с ней познакомиться. Пока она была в посту, Хонг успела рассмотреть, где находятся выходы, где располагается начальство, где склады с оружием и боеприпасами. Фактически этот пост был превращен японцами в военную школу для подготовки младшего командного состава в войска прояпонской партии «Великий Вьетнам». Курсанты набирались частью из членов партии, частью из всякого сброда, а в основном из городской молодежи — юноши, которые слонялись без дела, не зная, куда применить свои силы, и, встретив вербовщиков, записались в военную школу. В казармах поста размещалось более полусотни таких курсантов под началом японского лейтенанта, который был у них одновременно и главным инструктором. Кроме них, в расположении поста время от времени находилось то отделение, то взвод японских солдат, в основном для устрашения жителей.

Вернувшись, Хонг подробно доложила обо всем Куен. Один парень сказал ей, что дня через два, то есть в начале месяца, лейтенант поедет в Хайфон с очередным рапортом и за деньгами. Там он пробудет несколько дней. Если что-либо предпринимать, то лучше всего использовать этот момент. Кроме того, взвод японских солдат недавно ушел, а новые еще не прибыли.

Ночь стояла такая темная, что в двух-трех метрах уже ничего не было видно. Отделение партизанских войск — около десятка бойцов из отрядов самообороны, — имея на всех семь винтовок, тихо пробиралось в темноте, бойцы старались держаться ближе друг к другу, чтобы не растеряться. Иногда поля и холмы кончались, и они входили в лес, и тогда они шагали, держась друг за друга, но обращая внимания на острые колючки, которые царапали лицо и руки. Через залитые водой рисовые поля они шли, проваливаясь в ил, падали, вставали и снова шли, стараясь не шуметь. К полуночи удалось пройти больше десятка километров, и наконец, совершенно выбившись из сил, они вышли в район поста — на холмистую равнину, покрытую хвойным лесом.

— Здесь передохнем, — распорядился Мам.

Растянувшись длинной цепочкой по склону, они присели отдохнуть.

— Надеюсь, мы правильно идем, Хонг?

— Конечно. Еще километра полтора осталось.

— Скоро подойдем к посту, кто хочет курить, осторожней с огнем!

— Кому нужно сбегать кое-куда, пользуйтесь случаем. Дальше останавливаться не будем. По дороге — ни слова!

— Проверьте: никто не отстал…

Как только Куен опустилась на землю, она почувствовала страшную усталость, перед глазами поплыли круги. Последнее время ей почти не приходилось спать по ночам.

— Слушай, Хонг, толкни меня, когда нужно будет идти.

Мам тоже было задремал, но через несколько минут вздрогнул и вскочил на ноги. Ему вдруг показалось, что он проспал все на свете. «Хорош командир!» Он обернулся, прислушался. Кажется, все уснули. Рядом с ним спала Хонг, уткнувшись лицом в колени. Будить ребят или дать им еще немного поспать?

В лесу раздался крик совы, и Мам окончательно проснулся. Он потряс за плечо командира отделения.

— Слушай, буди людей.

Один за другим бойцы поднялись.

Дальше дорога стала просторнее и суше, они пошли побыстрее. За лесом показалась белая полоса шоссе.

— Это там, за холмом, — сказала Хонг Маму, вытянув вперед руку.

— Передайте по цепи: подходим к посту, соблюдать тишину и осторожность.

— Где, где?

— Прекратить разговоры!

Они вышли к прямому широкому шоссе.

— Вы подождите здесь, — зашептала Хонг, — а я пойду вперед, поищу парня, который должен встретить и проводить нас.

— Я пошлю с тобой одного бойца.

— Не нужно. Одной мне удобнее.

Девушка проворно зашагала и через секунду растворилась в темноте.

Они ждали долго. Мам не отрываясь смотрел в сторону шоссе, но никто не появлялся.

— Черт, уж не случилось ли чего с ними! Шау, я пойду взгляну, что там.

— Нет, жди здесь, ты не знаешь дороги.

Вдруг в ночной тишине послышались отчетливо прозвучавшие три сухих удара в мо.

— Это на посту!

— Значит, три часа.

— Кажется, идут!

В темноте мелькнули две тени. Подошла Хонг с парнем в пилотке.

— Вы что так долго?

— Вот, Шау, это Тхе.

— А! Ну как там в посту?

— Они ничего не подозревают.

— Тогда нам можно идти?

— Боюсь, вас слишком много, могут заметить.

— А как дорога?

— Я проделал проход в ограде, но, пока мы туда доберемся, рассветет, наверное. Лучше идти прямо к воротам, правда, там часовой, но недалеко есть место, где можно подлезть под ограду. Только придется пролезать по одному, всем сразу нельзя.

— Ну, Мам, что будем делать?

Они отошли и шепотом посовещались.

— Хорошо, — сказал Мам, — веди нас всех, подойдем поближе, а там разделимся. Батальон партизан пойдет с тобой, остальные останутся. Услышат выстрелы — придут на помощь.

— Пожалуй, верно.

— Ну, а в самом посту обстановка не изменилась? Как там японцы?

— Там все в порядке. Четверо японцев спят в здании, что находится в центре поста. Когда войдем, я покажу его.

— Ладно, пошли.

Солдат пошел вперед, партизаны молча тронулись следом. Они обогнули несколько полей у подножия холма.

— Вот он, пост, на этом склоне.

Они напрягали зрение, стараясь разглядеть что-нибудь в темноте, но ничего, кроме темного склона, не видели.

— Да, скоро начнет светать.

Куен посмотрела на небо. Большая Медведица уже наклонилась вниз. Земля казалась теперь совсем черной.

— Товарищи, спрятаться в кустах и ждать команды! — И Куен сама пригнулась к земле.

Мам во главе отделения партизан ушел, их сопровождали Тхе и Хонг.

Стало светать. На холме по-прежнему все молчало. Стража дважды ударила в мо, отметив четыре часа.

Сейчас, когда стало светлее, Куен увидела в предрассветной мгле смутные очертания высокой бамбуковой изгороди. С поста не доносилось ни единого звука.

Рассвет близился, наступал, ночные тени исчезали. Куен не покидала тревога. С одним отделением и несколькими винтовками против целого поста! А что, если этот парень провокатор, тогда, выходит, они сами полезли в ловушку! Кто знает, что за человек этот Тхе. Хотя вряд ли… Если бы он был провокатором, то не сидеть бы ей сейчас здесь. Наверное, партизаны уже там. Скоро начнется! Вот уж и совсем рассвело!

Выстрелы, раздавшиеся наверху, на склоне холма, заставили Куен вздрогнуть от неожиданности. Потом донеслись крики, их заглушила автоматная очередь. Может быть, это солдаты поста завязали с партизанами перестрелку? Надо спешить! Куен взмахнула свернутым флагом, подзывая к себе командира бойцов самообороны. Он был с винтовкой, с ним подошел еще один боец.

— Немедленно к воротам, снимите часового, а потом возвращайтесь сюда, проведете нас. Винтовка заряжена?

Командир лязгнул затвором, но продолжал сидеть за кустом.

— Дай сюда винтовку! — протянула руку к стволу Куен.

Но парень выдернул у нее винтовку и, пригнувшись, рванулся вверх по склону холма. За оградой снова раздались автоматные очереди и одиночные выстрелы. Куен едва сдерживала нетерпение. Она выпрямилась почти во весь рост, стараясь рассмотреть, что происходит на холме.

— Беги, — приказала она бойцу, — посмотри, что там!

Боец подхватил свой старинный меч и помчался выполнять приказание, но сверху уже спускался командир. Добежав до середины склона, он сделал два выстрела в воздух и заорал:

— Скорее, входите! Входите!

Бойцы выскочили из укрытий, побежали по склону. Куен едва поспевала за ними. Миновав два ряда изгороди, они оказались возле вышки перед воротами.

— Часовой куда-то делся: или сбежал, или скрылся внутри поста.

— Ладно, входите! — крикнула Куен, она бросилась к воротам и распахнула одну створку. Бойцы отряда самообороны, кто с копьем, кто с ножом, кто с трезубцем, вбежали в ворота.

Куен быстро огляделась, но в этой суматохе трудно было сориентироваться. На самой вершине холма стоял одноэтажный кирпичный дом. Двери были плотно заперты, только в одном окне чуть-чуть приоткрылась ставня. Вдоль изгороди по одну сторону тянулись глинобитные казармы, крытые соломой. Все ясно — в этом кирпичном доме и укрылись японцы!

Куен едва успела заметить нескольких партизан, которые бежали вдоль казармы, как раздался выстрел и над ухом у нее просвистела пуля.

— Они отстреливаются! — крикнул кто-то.

И тут же затрещала автоматная очередь. Куен поняла, что стреляют из того самого приоткрытого окна.

— О-о-о!..

Стоявший рядом с ней боец вскрикнул и рухнул ничком на землю. Из рук его выпал старинный меч.

— Шау! Японцы стреляют из дома! Не торчите на открытом месте, веди ребят в укрытие! — закричал Мам.

Куен пробежала через двор и спряталась за дерево. Перед домом остался лежать только сраженный автоматной очередью боец, никто не знал, ранен он или убит.

Теперь она увидела Мама и Тхе, которые спрятались за углом каменной стены. Вдруг Тхе быстро выглянул из-за угла, приложив автомат к плечу, дал очередь по окну и тут же спрятался. Так вот, оказывается, чьи автоматные очереди она слышала!

А где же Хонг? Куен перебежала к казармам. Там на разбросанных в беспорядке постелях сидели курсанты, как были после ночи — в трусах и майках. Бледные, взъерошенные, они высоко подняли руки, боясь пошевелиться под дулами партизанских винтовок.

Мам перебежал через двор и подошел к Куен, держа в руках револьвер.

— Где Хонг? — спросила Куен.

— Там, на складе. Пошли ребят забрать винтовки, а потом пусть придут, помогут уничтожить японцев. Они засели в этом доме, и никак их оттуда не выкуришь. Запор на двери прочный, и стреляют они все хорошо!

— Почему не взломаете дверь?

— Людей мало. Кому-то нужно еще и курсантов сторожить.

— Гранаты есть?

— Да! А я о них и забыл…

— Надо кончать с японцами. Курсантами я сама займусь.

Куен помахала свернутым знаменем:

— Все ко мне, быстрее!

Когда подошли бойцы самообороны, Куен приказала:

— Бегите на склад, возьмите у Хонг оружие, патроны и сразу же возвращайтесь сюда!

Курсанты только глаза таращили, видя, как командует эта босоногая женщина в коричневом крестьянском платье.

Бойцы ушли, Куен повернулась к партизанам:

— Если кто-нибудь из этих вздумает пошутить, пристрелите на месте! У кого есть гранаты?

— У меня!

— Иди к Маму.

Партизан убежал, придерживая гранаты на поясе.

Вскоре стали возвращаться бойцы самообороны с оружием и патронташами. Куен приказала вывести курсантов во двор и усадить под дерево. Не понимая еще, в чем дело, курсанты выходили по одному без единой кровинки в лице.

— Все, у кого есть хоть одна граната, идите к Маму!

Около кирпичного здания трещали автоматные очереди, потом донесся сильный взрыв.

Куен посмотрела туда. Стены дома заволокло дымом.

— Бросай еще! — кричал Мам. — Бросай в окно!

Снова затрещал автомат, и тут же громыхнули еще два взрыва. Не обращая внимания на густой дым, Мам бросился к дому, Тхе подскочил к окну и дал длинную очередь.

Выстрелы стихли. Над постом повисла тишина. Потом послышался голос Мама:

— Ломай дверь!

В деревянную дверь застучали топоры.

— Вот дьявол, мы же совсем забыли о бойце, который лежит во дворе!

Куен распорядилась перенести его в безопасное место. Через минуту на пороге дома возник Мам:

— Конец. Все четверо убиты. Туда им и дорога!

— Взгляни, Мам, что с тем бойцом.

Куен развязала знамя и взмахнула коротким древком. Алое полотнище расправилось, затрепетало. Курсанты опустили головы. Тхе, продолжая сжимать в руках автомат, стоял бледный, взволнованный, он не мог отвести взор от алого полотнища. Куен шагнула вперед:

— Мы — революционная армия Вьетминя, мы ведем борьбу против японских захватчиков, за спасение своей родины! Вы, сидящие здесь, вы ведь тоже вьетнамцы. Вас обманули вербовщики из партии «Великий Вьетнам», сделали вас своими солдатами, заставили служить японцам. Одумайтесь! Мы не собираемся вас убивать, напротив, того, кто хочет вернуться к мирной жизни, мы отпустим и даже дадим денег. А если кто захочет сражаться вместе с нами против японцев, мы будем это только приветствовать! Встаньте, постройтесь в ряды!

Куен подозвала одного из своих бойцов:

— Укрепи это знамя вон на той высокой вышке.

Вернулся Мам:

— Боец умер, Шау.

Мам вдруг вгляделся в лицо одного из курсантов и изменился в лице. Выхватив револьвер, он, подскочив к курсанту, выволок его из ряда.

— Это Тыонг! Ну да, это он!

Курсант, белый от страха, лепетал что-то заплетающимся языком.

— В чем дело, Мам? — к ним подошла Куен.

— Это же сын депутата Кханя!

— Ах, вон оно что… Ладно, иди на склад, скажи: пусть ребята заберут все боеприпасы. А я распоряжусь, чтобы здесь сделали носилки, надо вынести нашего погибшего товарища.

Солнце поднялось уже высоко. Отряд возвращался домой. Бойцы были увешаны оружием. Четверо несли на носилках тело бойца. Позади плелись курсанты, сгибаясь под тяжестью ящиков с патронами.

Несмотря на гневные окрики Мама, то один, то другой поднимал к небу винтовку и палил в воздух, не зная, как выразить свою радость.

Наконец они подошли к лесу, и нестройная цепочка людей исчезла среди высоких деревьев.

— Придем в село До, устроим привал, — предложила Куен Маму. — А об этих курсантах надо поговорить с Тхе, того, кто не опасен, можно отпустить прямо сейчас. Погоди, я что-то не вижу этого Тыонга!

Куен и Мам остановились и пропустили мимо себя колонну курсантов. Тыонг и в самом деле исчез.

25

Когда поднявшаяся река затопила всю пойму, Соан перебралась в село и поселилась в давно заброшенном доме тетушки Дьеу, по соседству с Хоем. После гибели старого Ты Гатя Ка больше не уходил из дому, теперь он жил с сестрой.

Кой часто появлялся в селе и каждый раз навещал Соан и Ка. Приходил он обычно, когда уже смеркалось, ужинал вместе с ними и шел проведать односельчан, навещал то одну семью, то другую, возвращался поздно ночью, а утром чуть свет уходил. Иногда к нему приходил Хой и они засиживались за полночь, обсуждая какие-то свои дела. Услышав однажды краем уха их разговор, Соан догадалась, чем они заняты, но, разумеется, никому об этом не говорила. Она знала, например, что Кой создал тайный отряд самообороны из своих же, жнецов-поденщиков и нескольких учеников Хоя. Они часто уходили за село Кот и там учились стрелять, владеть холодным оружием.

Как-то Соан возвращалась от тетушки Дон, шла, задумавшись, по дамбе и вдруг лицом к лицу столкнулась с Тыонгом. Вид у него был какой-то странный, он был без головного убора, босой и весь перепачканный глиной. Натолкнувшись на Соан, он сделал вид, что не узнал ее, быстро спустился с дамбы и исчез.

На следующий день Соан узнала, в чем было дело. В сумерки, как всегда, пришел Кой, он был вне себя от радостного возбуждения.

— Слышала, наши взяли пост До? Там конфисковали плантацию и роздали землю. Настоящий праздник!

«Ах, вот оно что! — подумала про себя Соан. — Тогда все понятно». Она хотела рассказать Кою о встрече с Тыонгом, но потом передумала. Одно упоминание имени этого подлеца было ей невыносимо.

Кой коротко рассказал Соан, как брали пост, и поспешил к Хою.

Спустя несколько дней вечером явился Ка и, округлив глаза, сообщил:

— Знаешь, сегодня депутатша вернулась из Ханоя!

— Плевать мне на них.

— Но они вернулись все, сама депутатша, и дочка, и зять!

Соан, как ни была зла, расхохоталась:

— Ну до чего ты смешной! Откуда ты знаешь, что это зять?

— Тетушка Ден сказала! А знаешь, депутатша насовсем переехала в деревню.

— У них здесь дом, пусть себе живут!

— Да нет, ты не понимаешь! Она говорит, что этот ее зять окончил школу и поддерживает Вьетминь.

— Подумаешь, все теперь только и говорят о Вьетмине!

Хотя Соан и возражала брату, однако ей самой все это показалось довольно странным. С самых новогодних праздников семья депутата перебралась в Ханой и ни разу не показывалась здесь, и вот теперь они почему-то снова вернулись в деревню.

На следующий день депутатша появилась в селе, она зашла в дома нескольких батраков. Посидела, повздыхала, посочувствовала тем, у кого родные погибли от голода. Сказала, что в этот урожай ни о каких налогах и долгах нечего и думать, все платежи нужно отложить, ведь главная ценность — это люди, а богатство — от бога, сегодня оно есть, завтра нет. Хвалилась, что дочке повезло, муж попался хороший, образованный человек, сотрудничал в какой-то ханойской газете. Японцы поняли, что он «политик» — слишком хорошо он разбирается в обстановке, — ну и стали за ним следить. Пришлось срочно покинуть Ханой. Потом она жаловалась на депутата, завел, дескать, женщину в Хайфоне, глаза бы на него не смотрели, и Тыонг туда же, развратничает, впрочем, бог с ними, пусть живут себе в Ханое, делают что хотят, она теперь будет жить с дочерью и зятем, вернулась в свои родные края и никуда отсюда больше не уедет.

То, что рассказывала депутатша, сразу стало известно всему селу Гань. Люди внимательно приглядывались к зятю депутата, узнали, что его зовут Хоанг Ван Нгуен. Родом он был из Центрального Вьетнама, из Хюэ, вроде бы даже из знатной семьи.

Соан обо всем этом рассказал Ка. Девушка подумала; «Да, они ведут себя умно!»

А через несколько дней в селе Гань и думать забыли о семье депутата Кханя. Как-то вечером налетели черные тучи, загрохотал гром, и целые сутки шел страшный ливень, а когда небо очистилось и показалось солнце, воздух раскалился так, что трудно стало дышать. Все поля были затоплены, а река все продолжала прибывать. За одно утро вода поднялась на уровень дамбы. Снова, надрывая душу, тревожно зазвучал барабан. С дамбы на реку было просто страшно смотреть! Казалось, это не река, а какое-то огромное чудовище и стоит ему шевельнуться, как дамбы по обоим берегам будут снесены. Дамба, которая прежде внушительно высилась вдоль берега, сейчас превратилась в тоненькую черную полоску между мутно-кирпичным потоком и необозримой водной гладью, под которой скрылись затопленные рисовые поля.

Угроза наводнения подняла на ноги все село. Кто снимал с петель двери, кто вылавливал доски, крестьяне строили высокие помосты вровень с крышей дома, пытаясь спасти рис, особенно семенной. Из домов рядом с дамбой вытаскивали кровати и топчаны, алтари и глиняные кувшины, чаны для воды, клетки с птицей, с поросятами и выставляли все это на дамбу, не думая о том, что дождь и солнце могут попортить вещи.

К счастью, дожди прекратились, но вода в реке не спадала. Бурный, пенящийся поток нес поленья, иногда проплывало огромное, в несколько обхватов, дерево, протягивая к небу растопыренные корни. А тут явилась еще одна напасть — крысы. Иногда по реке приплывали целые поля болотной чечевицы, и, когда их прибивало к берегу, там копошилось что-то черное — это крысы прыгали на землю и разбегались во все стороны.

А тут вдруг из уездного центра в село Гань долетели волнующие вести: в уезде Хайван бойцы Вьетминя заняли военный пост! В уездном центре народ поднялся, устроил ночное факельное шествие и захватил городок. Перед народом выступила какая-то женщина, после чего из здания уездного правления вынесли все документы, сложили в кучу и сожгли. Потом несколько сот человек с факелами подожгли здание, где был кабинет уездного начальника, и блокгауз. Уездный начальник Мон пытался удрать на машине, но кто-то успел проколоть шины, и тогда насмерть перепуганный Мон выхватил револьвер и тут же в машине покончил с собой.

Соан с нетерпением ждала Коя, догадываясь, что он принесет важные новости. И действительно, он рассказал, что в районе причала Гом создан комитет Вьетминя, который следит за тем, чтобы не допускали вывоза риса. Все проезжавшие по реке должны были приставать здесь и предъявлять документы. В селе Кот тоже был создан комитет, а кроме того, союзы молодежи и женщин… Каждый день поступали все новые известия. Тихое село Гань пришло в движение.

В бывшем доме тетушки Дьеу двое суток лампа не гасла до рассвета. Люди приходили, совещались, наскоро перекусывали и исчезали куда-то. Соан видела, что у Коя от недосыпания и усталости глаза ввалились. Однажды он сказал ей; «Теперь нам понадобится твоя помощь!»

В ту же ночь Соан с братом отправилась на кладбище близ пагоды Гань. Там собралась толпа, все чего-то ждали. Кой переходил от одной группы к другой, шепотом говорил что-то. А люди все продолжали прибывать. Теперь уже было не меньше сорока человек. Соан увидела здесь и Хоя, и Бао, и Лиена, сына сельского писаря, и многих других односельчан. Но были и незнакомые. Человека два-три были вооружены винтовками, у остальных только палки, ножи, мечи и копья.

Кой пошептался с Хоем и, повернувшись ко всем, громко сказал:

— Товарищи, соберитесь у баньяна и постройтесь по группам!

Соан шла рядом с Коем в голове колонны, которая направилась к имению депутата. Было уже за полночь, село спало, погруженное в темноту.

Шагали быстро, никто не произносил ни слова. Когда свернули на дорогу, усаженную казуариной, впереди выросла высокая мрачная стена с торчащими наверху осколками стекла. Соан было хорошо известно, что главный вход охраняют вооруженные сторожа и целая свора огромных псов. Дом этот был настоящей крепостью и не уступал военному посту, проникнуть в него было не так-то просто.

Колонна бесшумно свернула с дороги и напрямую, через поле, подошла вплотную к стене.

— Здесь, — прошептала Соан. — Это ворота для скота. Вы подождите, я сначала сама попробую.

Соан нащупала створки ворот, приблизила лицо к щели и тихонько позвала:

— Тетушка Ден, откройте, это я, Соан!

За воротами было тихо.

— Откройте, тетушка Ден, это я, Соан!

Подошел Кой, приложил ухо к воротам и прислушался.

— Ладно, давай ломать.

— Подожди. Я же уговорилась с тетушкой, что буду звать несколько раз.

Послышались шаги. Соан тихонько сказала:

— Тетушка Ден, это я, Соан.

— Соан?.. — переспросил дрожащий старческий голос.

— Да, да, Соан.

Послышался лязг отодвигаемого засова, и створка ворот приоткрылась.

— Где же ты?

— Я здесь.

— Ох ты, девочка моя, ночь-то какая! — Старуха, как всегда, провела рукой по голове и лицу девушки. — Ну входи, я запру ворота, ведь с вечера я тебя поджидаю.

— Не надо закрывать, тетушка, со мной пришли люди Вьетминя.

Из темноты появился Кой:

— Вы не волнуйтесь. Мы революционеры, а не грабители.

Старушка, оторопев, смотрела, как из ворот появляются все новые и новые люди.

Кой прошел прямо в большой заросший сад. Ему не раз приходилось бывать раньше в имении депутата Кханя, да и большинству пришедших с ним тоже, поэтому, разбившись на группы, они быстро разошлись кто куда. Ка пристроился к отделению бойцов самообороны, которое направилось к главному входу.

Кой с ребятами бросился к флигелю, где жили Прыщавый Лонг со своими братьями. Послышался лай собак. Кой рывком распахнул дверь и крикнул:

— Не двигаться, не то пристрелю на месте!

Ярко вспыхнули факелы, смоченные керосином, Бао поднял винтовку и дважды выстрелил в воздух. Эхо гулко раскатилось в ночной тишине, прозвучав зловещим предупреждением.

Прыщавый Лонг и его родственники повскакали с постелей, перепуганные, не понимая, что происходит.

— Мы — бойцы Вьетминя! Всем оставаться на месте! Кто поднимется — застрелим!

Едва услышав слово «Вьетминь», Прыщавый Лонг вскочил, но острие длинного копья преградило ему путь. Громко вскрикнув, он зажал руку, из которой брызнула кровь, и плюхнулся на землю. Двое бойцов бросились к нему и скрутили веревкой. Управляющий зарыдал, умоляя о пощаде, остальные, глядя на него, тряслись от страха. Со стороны главных ворот донеслись выстрелы.

— Заходите, ребята! — громко крикнул Кой своим бойцам.

В дом ворвались около десятка бойцов, они стали собирать оружие и патроны. Кой распорядился отвести всю шайку Лонга в отдельную комнату и приставить к ним часовых. Потом, не обращая внимания на слуг, высыпавших из комнат и столпившихся в конце веранды, он стал быстро подниматься по лестнице на второй этаж.

Шипящее пламя факелов освещало бойцов, стоявших в просторном, мощенном кирпичом дворе. Сколько лет приносили они сюда зерно со своих полей и знали лишь одно — брань и побои. Багровое колеблющееся пламя бросало блики на трупы собак с разбитыми черепами. Двухэтажный дом депутата был погружен в темноту, все ставни оставались наглухо закрытыми.

Где-то возле главных ворот снова раздались выстрелы. Маленькая фигурка вынырнула из сада. Это опять Ка! Мальчик отыскал Коя и, задыхаясь, сказал:

— Кой, ребята просили еще людей на подмогу!

— А что такое?

— Спокойно, товарищи! Пусть поговорят.

В окнах второго этажа зажегся свет. Потом вдруг ослепительно вспыхнула бензиновая горелка. Видно было, как белое пятно спускается со второго этажа вниз, наконец дверь открылась и на пороге появился Нгуен.

— Прошу, пройдите, объясните, что вам угодно, — любезно пригласил он, стараясь не терять достоинства.

Кой приказал бойцам не отходить от двери, а сам, захватив двоих, прошел в просторную гостиную. Нгуен поставил горелку на камин, искоса бросил взгляд на старенькую крестьянскую одежду и босые ноги представителей Вьетминя и указал на кресла из черного дерева.

— Прошу, присаживайтесь.

— Мы пришли сюда не для того, чтобы рассиживать в креслах. Поднимитесь и пригласите сюда хозяйку. И вообще все, кто находится в этом доме, должны явиться сюда.

— Если у вас какое-то дело, вы можете говорить со мной.

Кой вспыхнул:

— Хватит, нечего антимонии разводить!

— Хорошо, я приглашу сюда хозяйку. Из нашей семьи здесь сейчас только трое…

Когда он вышел, все трое переглянулись и рассмеялись.

— Водяная тля вот-вот издохнет, а все испускает горечь, так и этот — видит, что происходит, а все еще хорохорится!

— У главных ворот стрельба прекратилась, наверное, там тоже все кончено.

На лестнице послышались шаги, и появилась хозяйка с перепуганной дочерью и зятем. Депутатша была в длинном платье, хотя волосы были причесаны кое-как — явно наспех. Хозяев сопровождали две служанки. В ярком свете бензиновой горелки лицо депутатши казалось заспанным, отекшим. Она окинула взглядом непрошеных гостей, их старенькую, ветхую одежду и вдруг улыбнулась.

— Надо же! Оказывается, это свои. Знакомый парнишка, Кой! И эти ребята мне тоже что-то очень знакомы.

— Мы вам не свои, — холодно отрезал Кой.

Депутатша презрительно улыбнулась:

— О, простите, я оговорилась. Садитесь, пожалуйста. Дао, пойди завари чаю и принеси сигареты.

— Не нужно нам никакого чаю. Мы, представители Вьетминя, пришли, чтобы, согласно приказу нашего руководства, конфисковать у вас склады с рисом и все имеющееся оружие. Вы совершили немало преступлений, ваш сын перешел на сторону японцев, благодаря ему было арестовано много наших людей. Мы получили приказ задержать вашего управляющего, Лыонга, а вас и вашу семью подвергнуть временно домашнему аресту. С сегодняшнего дня вы не имеете права покидать дом без разрешения. Наши люди будут нести здесь постоянную охрану.

Лицо депутатши стало серым, а ее зять спросил, запинаясь:

— Простите, а меня вы тоже задержите?

— Да.

— Но в Ханое я оказывал содействие Вьетминю. Я покупал облигации Центрального Комитета, я могу их предъявить. Ни теща, ни жена тоже не совершали никаких преступлений, а Тыонг пусть сам отвечает за свои поступки.

Депутатша повернулась к нему:

— Оставь, Нгуен, сойди лучше вниз, скажи, чтобы сдали все оружие этим людям. Что касается риса, то прошу вас оставить нам столько, чтобы мы могли содержать прислугу.

— Все ваши просьбы изложите Комитету, завтра он их рассмотрит.

Кой повернулся и вышел во двор. Он приказал доставить Лонга в уездный центр, его родственникам он сделал внушение и поместил их в домике по соседству с хлевом под домашним арестом. Начало уже светать, когда он, расставив в разных местах больше десятка часовых, вышел за ворота имения.

26

Соан оставалась с тетушкой Ден в саду, но по выстрелам и крикам догадывалась о происходящем. Иногда ею овладевала тревога и она еле удерживалась, чтобы не посмотреть хоть одним глазком, что там творится. Наконец прибежал Ка и, радостно хохоча, сообщил: «Кой всех их арестовал!» Соан чуть не расплакалась. «Я пошла», — сказала она тетушке Ден и, с силой распахнув створку ворот, выбежала вон.

Соан торопливо шла по дороге, обсаженной казуариной, И, только когда поднялась на дамбу, остановилась и оглянулась назад, на имение Кханя. Отсюда, с дамбы, ей был хорошо виден яркий свет бензиновой горелки в окнах. О небо! Как ей хотелось сейчас кричать, смеяться, плакать…

Она прибавила шагу и так шла, не останавливаясь, до самого села Гань. Во многих домах светились огоньки. Люди проснулись, услышав выстрелы в имении депутата. Проходя мимо переулка, где был дом Хоя, Соан услыхала голоса, она, узнала смех учителя. Девушка бросилась к своему дому, а когда добежала, опустилась на земляной приступок, не зная, что теперь делать дальше. От волнения и радости слезы вдруг брызнули у нее из глаз. «Что это я? Вот чудачка!» Она уткнулась лицом в локоть и разрыдалась…

Незаметно рассвело. Ой! Ей ведь еще нужно сварить рис, скоро вернутся ребята! Соан побежала мыть рис, разжигать огонь в очаге.

Во дворе у Хоя послышался какой-то шум. Что там? Соан поставила котелок с водой на очаг и побежала в конец сада посмотреть, что случилось.

Хой с несколькими своими бывшими учениками стоял во дворе, и все они громко хохотали. Бао с винтовкой через плечо что-то рассказывал. «Вот здорово! — Хой снова засмеялся. — Разверните знамя, пошли в Дом общины!» Откуда-то появилось красное знамя, все гурьбою двинулись на улицу. Соан смотрела, как удаляется алое полотнище.

Соан возвратилась к себе, засыпала в котел рис. Ей тоже нужно пойти в Дом общины! Но как же оставить рис? Соан металась, не зная, что предпринять.

— Соан! Соан!

— Здесь я! Это ты, Хиен? Иди сюда!

Хиен вбежала с улицы, придерживая одной рукой сестренку.

— Соан, пойдем с нами в Дом общины! Наши уже все ушли. И мама, и папа, все. Пойдем! Там уже все село собралось.

— Мне еще нужно сварить рис.

— Да что ты! Пошли! Слышишь, бьют в барабан. Пошли!

Что тут поделаешь! Соан сияла котелок с огня. Хиен тут же вцепилась ей в руку и потащила к выходу. Соан засмеялась:

— Давай сюда малышку, я ее понесу.

— Пойдем, пойдем, Соан!

Нга радостно запрыгала у нее на руках.

В Доме общины действительно было полно народу. Люди теснились, поднимались на цыпочки, стараясь из-за спин рассмотреть, что делается на земляном приступке, где выстроились бойцы самообороны, вооруженные кто винтовкой, кто мечом. Один из них высоко над головой поднял красное знамя с золотой звездой в центре. В открытую дверь Дома общины было видно учителя, Коя, Бао, сельского писаря Сыока и еще несколько человек, сидевших за столом.

Вдруг в толпе вокруг Соан закричали, загалдели:

— Ведут, ведут! Старосту Тона ведут!

Соан вытянула шею, чтобы получше рассмотреть старосту. Два бойца, вооруженные мечами, раздвигая толпу, вели старосту к приступку.

— Соан, мне ничего не видно! Что там, Соан? — теребила ее Хиен, изо всех сил стараясь дотянуться до плеча девушки.

— Ну что я могу поделать, у меня же на руках Нга!

Наконец один из бойцов поднял вверх руки и громко крикнул:

— Прошу тишины! Перестаньте шуметь, не толкайтесь! Дайте комитету начать работу.

Но народ долго еще не мог угомониться, в толпе переговаривались, ругались, кричали, потом шум стал постепенно стихать, люди уселись на землю, с нетерпением ожидая, что же будет дальше.

— А что это за комитет такой?

— Небось те, что сидят за столом?

— Здорово! Оказалось, Комитет Вьетминя — это свои, из нашего села!

— Успокой своего мальчонку, Тхан, не видишь, надрывается!

— А зачем старосту привели?

— Сдать печать и документы.

— Выходит, кончилась его власть!

Вокруг Соан снова зашумели, каждый старался вставить словечко, Хиен поднялась и указала на открытую дверь Дома общины.

— Вон мой папа сидит, смотри, Соан.

Соан и так смотрела во все глаза, стараясь ничего не пропустить. Староста, сгорбившись, стоял подле стола и не отрывал взгляда от печати и свернутой в трубочку грамоты, удостоверявшей его права. Учитель и Кой что-то сказали ему. Староста поклонился.

Потом все сидевшие за столом встали. Люди во дворе притихли. Кой подошел и отдал какое-то приказание бойцу, стоявшему всех ближе, тот передал по цепочке, и несколько винтовок поднялось в воздух. Лязгнули затворы, раздалась команда, и грянул залп. С деревьев с шумом поднялись птицы. Дым медленно таял в воздухе.

Кой вышел на приступок:

— Уважаемые односельчане!..

Он говорил не торопясь, четко, так, чтобы его слышали в самых дальних углах двора. Соан слушала Коя, и ей казалось, что его слова летают вокруг нее. На этом высоком месте, думала Соан, все привыкли видеть лишь важных начальников из уезда, волостных чиновников, представителей сельской власти. Взобравшись на этот помост, они покрикивали на народ, стоящий внизу. И каждый раз слова их приносили новые беды и горе людям. И вот теперь на этом месте стоит человек, которого все здесь хорошо знают, это Кой, босой, лохматый парень, в заштопанной, выгоревшей рубашке и коротких обтрепанных штанах, такой же, как и все они.

— Скажите, односельчане, как будем судить старосту Тона?

В ответ снова поднялся шум. Все говорили разом. Кричали, смеялись, размахивали руками. И вдруг встал старый Тэо, поднял руку, требуя тишины, и, погладив бороду, громко произнес:

— Староста, видать, и так перепугался насмерть, надо бы его помиловать! Но уж больно любил он плеткой угощать народ, поэтому предлагаю снять с него штаны и всыпать тридцать ударов, чтоб впредь неповадно было!

— Правильно!

— Всыпать ему тридцать плеток!

— Снять штаны и всыпать!

Стражники схватили старосту, растянули на земле, один спустил штаны, другой пошел за плеткой.

Толпа оживилась. А когда приступили к экзекуции, то каждый удар встречали хохотом, пока наконец злосчастный староста не натянул штаны и не поспешил удалиться.

— Ну, хватит, дайте послушать, что они еще будут говорить!

— Сейчас снова будут стрелять! Вот здорово!

Прозвучал еще один залп, и эхо разнеслось под сводами Дома общины. Раньше здесь пировали кровопийцы, брали крестьян в солдаты, набирали кули и отправляли куда-то, откуда чаще всего они не возвращались, раньше здесь взимали налоги, отбирали у крестьян рис, заковывали в колодки… Но сегодня все было по-иному. Исчезли из-под этих сводов страшные тени кровопийц, исчезли, растаяли, словно этот дымок от выстрелов.

Кой снова вышел на приступок.

— Теперь давайте сообща выберем свою власть… Надо избрать Комитет освобождения…

Соан вся обратилась в слух. Вокруг зашушукались.

— Ну и своевольный же парень этот Кой!

— Удрали они тогда с Тхом, а оказалось, вступили во Вьетминь!

— Тише, дайте послушать!

Голос Коя перекрывал шум:

— Как представители Вьетминя, предлагаем избрать председателем нашего Временного комитета освобождения учителя Хоя. Кто согласен, поднимите руки!

Соан видела, как из-за стола поднялся Хой, красный, будто плод бальзамки.

Многие недоумевали. Что значит «председатель»? Что это за комитет? Почему надо поднимать руки? Непонятно!

— Повторяю, — крикнул Кой, — кто согласен избрать учителя Хоя председателем Комитета освобождения, прошу поднять руку!

— Хорошо, хорошо! Согласны!

— Это сын лекаря Зяо, что ли? Ну что ж, он человек порядочный!

— Кто согласен, поднимите руки!

— А как поднимать-то?

Этот вопрос вызвал взрыв хохота.

— Поднять вверх, да и все! Вот чудачка! Итак, кто за Хоя, поднимите руку. Вот так! — громко сказал Кой и поднял над головой правую руку.

Под смех, реплики и шум над толпою вырос лес рук. И покрытые морщинами старики и старухи, и обветренные, потемневшие от солнца мужчины и женщины, и смешливая молодежь — все высоко подняли руки, голосуя за новую жизнь.

Соан тоже подняла руку, ей тоже хотелось принять участие в выборах своего комитета.

— Ну вот и хорошо, можете опустить.

Снова раздался смех.

— Опустить так опустить!

Люди еще не знали аплодисментов, но все чувствовали потребность что-то сказать, что-то сделать, чтобы выразить свою радость. Они почувствовали, что теперь, когда они собрались вместе, они стали могучей силой и никто уже не может повернуть их на старый путь.

— Теперь давайте изберем членов комитета!

Это были первые демократические выборы в селе Гань.

27

Но вслед за радостью снова нахлынули бесчисленные заботы. Однажды утром четыре японских грузовика, набитых солдатами, свернули с дороги номер пять на дамбу и направились в сторону уезда Хайван. На следующий день, ближе к вечеру, они снова проехали по дороге, но уже в обратном направлении. Говорили, что многие из солдат были ранены, видели будто бы даже и убитых.

А через несколько дней пришел какой-то человек из района До, он рассказывал, что японцы доехали до поста До, а на обратном пути в лесу наткнулись на сваленное партизанами дерево, обстреляли машину и исчезли. В районе До действительно сплошные леса да холмы, а здесь, у Лыонга, открытая равнина, дорога вся на виду, не успеешь оглянуться — японцы тут как тут! Там, в До, целые деревни могут скрыться в лесу, а здесь куда денешься!

Сельский комитет в селе Гань поставил часовых в бывших сторожках на дамбах, если снова заявятся японцы, часовые должны оповестить население сел, разбросанных по берегам Лыонга: о появлении врага возвестят удары барабана и трубные звуки раковин. Если обстановка станет угрожающей, женщин, стариков и детей немедленно переведут в села, расположенные подальше от дорог. Лишь мужчины должны были остаться и встретить японцев, если же их окажется много — все равно им надо дать отпор, а потом медленно отступать от села к селу.

Распоряжения комитета внесли некоторое успокоение. Все понимали, что с японцами иначе поступить нельзя — либо ты их, либо они тебя! Прошедший голодный год всем открыл глаза.

Несколько дней палил зной, а потом небо снова затянули тучи. И опять все с тревогой думали о дамбе. День и ночь парило так, что трудно было дышать, воздух был неподвижен, ни одного дуновения. Если после такой жары начнутся дожди — затопит все!

Комитет организовал работы по спасению урожая. Жители низин срочно перетаскивали мешки с рисом в дома, стоявшие на более высоких местах. Во всех семьях были наготове кирки, лопаты, мотыги, коромысла. Бойцы местных войск и отрядов самообороны спешно плели корзины, маты, соломенные жгуты, чинили лодки. Рубили и сносили к сторожкам бамбук. Село Гань походило на огромный муравейник, где все от мала до велика трудились не покладая рук, чтобы предотвратить наводнение.

Работы не были еще окончены, когда поднялся ураган. Соан и Ка проснулись в полночь от страшного воя. Ветер крепчал, от его порывов все ходило ходуном, весь дом скрипел и трещал. Соан с братом выбежали во двор посмотреть, что происходит. Возле дома учителя Хоя было полно людей, они входили и выходили с факелами в руках. Хой выскочил во двор с пальмовой накидкой под мышкой, быстро соорудил большой факел и побежал в сторону дамбы. Темнота сгущалась с каждой минутой, зигзаги молний прорезали небо, в их мгновенных вспышках можно было видеть тяжелые клубящиеся облака. Ветер завывал все сильнее, все заунывнее, застучал по крышам дождь, но тут же прекратился, точно его сдуло ветром. Потом загромыхали раскаты и хлынул ливень.

Ка завалился на топчан и заснул. Соан продолжала сидеть у очага, прислушиваясь к шуму во дворе. С ума сойти, такой ливень! Соан казалось, что их маленький домик плывет, покачиваясь, среди ночной тьмы, в струях дождя и блеске молний.

Соан все никак не могла забыть то, что Тхом рассказала вчера про Мама. Оказывается, он все еще любит ее, а о ней самой и говорить нечего! Но девушка не могла себе представить, что решится взглянуть на него еще хоть раз. О Мам, тебе предстоит так много больших дел. Так работай же вместе со своими друзьями, со своими товарищами и не думай ни о чем! Соан, чтобы жить, достаточно знать, что ты не отказался от нее. Придет день, и тебе воздастся за твою любовь…

Сверкнула ослепительная молния, и над самой крышей загрохотало так оглушительно, что Соан невольно вздрогнула и подняла голову. Небо точно взбесилось, изрыгая на землю сплошные потоки, ветхая крыша тетушки Дьеу протекла сразу в нескольких местах. На полу моментально образовались лужи.

— Вставай, Ка, смотри, что делается!

Ка вскочил и стал оттаскивать топчан в другой угол. Соан взялась за нон.

— Ты куда?

— Пойду проделаю канавки, не то затопит весь огород.

С тех пор как Соан и Ка поселились в доме тетушки Дьеу, они каждую свободную минуту копались в огороде и в саду, выпалывали траву, заполонившую весь участок, как только за ним некому стало следить. Сад был большой, красивый — два громадных старых дерева вай и несколько апельсиновых деревьев — так называемые сахарные апельсины, плоды крупные, величиной с грейпфрут. Хотя сад и не принадлежал им, но не зарастать же ему сорняком! О небо! Вот бы ей садик в два-три сао, хотя бы в половину этого, она одна превратила бы его в цветущий уголок, а урожай пошел бы на то, чтобы вырастить братишку. Ведь сколько лет скитается парнишка по чужим людям! Уж она-то знает, как горек кусок в чужом доме! Она лучше умрет, чем допустит, чтобы Ка влачил такую жизнь!

Ка слез с топчана и зажег факел. Они подсучили штаны, надели ноны и вышли под дождь.

Едва забрезжило утро, Соан отправилась на дамбу. Дождь лил с прежней силой. Жители села не могли усидеть дома, покрыв голову ноном и набросив на плечи пальмовую накидку, многие отправились к реке посмотреть уровень воды.

Люди сгрудились на дамбе и не отрываясь смотрели на реку. Ночью прибыла вода с гор, и теперь река бурлила, поднимаясь буквально на глазах. На месте садов и домов, расположенных в пойме, торчали лишь верхушки деревьев да бамбука, которые трепетали в потоке мутно-красной воды.

— Смотрите, смотрите, как вздувается река!

— Послушай, учитель, при таком ливне к вечеру вода доберется до уровня плотины.

Люди окружили своего только что избранного председателя. Хой пришел вместе с Бао, оба мокрые с головы до ног, осунувшиеся после бессонной ночи, ходили проверять посты на плотине.

— Опаснее всего у села Кот, — говорили старики. — Там прямо заколдованное место! Еще во времена наших дедов всегда там прорывало!

— У нас здесь тоже плотина оседала, вон там, как бы и сейчас не прорвало!

— Нужно будет земли подсыпать, так, чтобы не меньше метра было.

— Верно председатель говорит!

— Я пойду в село, созову всех, кто еще остался, а то не успеем. Бао пусть останется с вами.

Соан видела, как учитель поспешно спустился с дамбы и направился в село. Надо сходить домой, перекусить и бежать на дамбу. Соан поспешила к себе.

Весь день тысячи людей, взрослые и дети, в грязи, под проливным дождем сражались с водой. Поля по соседству с дамбой были сплошь залиты, мужчины, раздевшись донага, по грудь в воде работали лопатами, вытаскивая глыбы земли, переносили их к подножию дамбы и сбрасывали на берег. Женщины принимали, закатывали эти глыбы в редкие плетенки и, задыхаясь от напряжения, несли наверх, на дамбу, скользя по мокрому склону. Дождь лил не переставая, уровень воды поднимался все быстрее и быстрее, люди старались обогнать воду, отвоевывая у стихии каждый час, каждую пядь. Маленькие фигурки челноками мелькали по склону вверх и вниз.

Соан вместе со всеми работала не разгибая спины. В подсученных штанах, мокрой насквозь кофте и старом, дырявом ноне, который не спасал от дождя, Соан была вся в грязи, казалось, она выкупалась в луже. Но когда работа была наконец закончена и Соан взглянула на вал, выросший над дамбой, всю усталость как рукой сняло. Дождь перестал, сгущались сумерки. Они шли по дамбе, слушая, как ревет вода в реке.

Придя домой, Соан вымылась, и только они с Ка уселись за стол, как издали донеслись удары барабана, тревожные пять ударов. Палочки так и застыли в руках Соан. Наверное, прорвало дамбу у Кот! Они бросились во двор. Тревожные удары продолжали нестись над селом, словно сзывая на помощь: «Скорее, скорее! Беда!»

Брат и сестра возвратились в дом, спеша закончить ужин, но не успели они взяться за палочки, как послышался топот бегущих людей. Они снова выскочили на улицу. Соан остановила какого-то мужчину:

— Что случилось?

— Из уезда прислали за помощью, там дамба обвалилась.

— Я побежал! — крикнул Ка и бросился вслед за всеми.

Соан вернулась в дом, легла на топчан и тут же заснула. Точно сквозь сон она слышала, как снова пошел дождь. Девушка открыла глаза. В темноте на нее с потолка капала вода. Соан перетащила топчан на другое место и снова задремала…

И вдруг ее словно обожгло. Она вскочила, чувствуя какую-то смутную тревогу. Ну да! Звуки барабана доносились уже не издалека, они раздавались где-то здесь, в их селе! Соан бросилась к очагу, раздула огонь. Со всех сторон неслись крики. Она схватила коромысло с корзинами и выскочила на улицу.

Дождь продолжался. Три удара — ночная тревога. Соан побежала вместе с соседями к дамбе, где уже мелькали факелы, освещая дамбу и сторожку.

В багровом свете факелов Соан с ужасом увидела, что вода бурлит и плещется уже у насыпи, которую они возвели. Люди на дамбе и внизу перекликались:

— Ну, что там?

— Вода уже по щиколотку!

— И здесь просачивается довольно сильно!

— Вода прозрачная или мутная?

— Да разве в темноте разберешь!

— Где же бамбуковые маты?

— Все уже, ни одного больше не осталось!

— Спускайтесь, разбирайте дома, живо!

— Ну что вы возитесь, живее, живее! Эй, там, внизу!

— Жгутов тоже больше нет.

Внизу, у подножия дамбы, чавкала темная жижа, люди копошились в ней, забивая в землю бамбуковые стволы, спешно забрасывая землей дамбу в том месте, где начала просачиваться вода. Они рыли землю, задыхаясь, тащили ее в кошелках на коромыслах, суетились при свете факелов, мешая друг другу.

У сторожки Соан мельком увидела Хоя, Бао и писаря Сыока, которые оживленно обсуждали что-то со стариками из села. К ним подошел Кой. Он поднял над головой факел и сосредоточенно смотрел на воду, которая вот-вот польется через дамбу. Искры от факела падали в реку и с шипением гасли.

— Да, в этом месте вода прорвала дамбу! — говорил какой-то старик, указывая вниз. — Нужно кому-нибудь нырнуть, найти дыру, а потом уже мы будем затыкать ее жгутами. Может быть, удастся остановить воду. Да, надо торопиться, ведь каждую минуту она все больше размывает дыру!

Бао сбросил рубашку и прыгнул в воду.

— Дайте мне веревку подлиннее! — крикнул Кой людям в сторожке.

Он тоже сбросил рубашку, обвязал себя вокруг пояса веревкой и прыгнул в воду.

Соан уже собралась бежать вниз по откосу дамбы с пустыми носилками, но задержалась. Дождь снова припустил. Бойцы из отряда самообороны зажгли еще факелы. Соан смахнула с лица капли и стала внимательно смотреть на реку. Вот показалась голова Бао, гораздо ниже того места, куда он прыгнул. Бао подплыл к дамбе около сторожки. Там ему бросили веревку.

Показался Кой, глотнул воздуху и опять исчез под водой.

Еще несколько парней из села прыгнули в речку. Из воды то и дело появлялись головы и снова исчезали.

Вдруг какой-то парень почти наполовину выскочил из воды, взмахнул руками, и его понесло вниз по реке. Ему бросили веревку и подтянули к берегу. Из носа у него текла кровь, мокрые волосы упали на глаза. Он сделал несколько неверных шагов по дамбе и упал.

Кой тоже с трудом выбрался на берег, бледный, он едва переводил дыхание.

А Бао все не появлялся. Хой уже начал тревожиться:

— Уж не случилось ли чего? Приготовьте веревку!

Но не успел он договорить, как над водой показалась голова Бао. Он уцепился за край дамбы и, тяжело дыша, крикнул:

— Нашел!

Выйдя на берег, он долго не мог прийти в себя, стоял с посиневшими губами и дрожал от холода.

— Дыра большая, с корзину, и в глубину больше метра! Вода засасывает туда. Нужно немедленно заткнуть ее, не то конец!

Он взял жгуты и с шумом нырнул. Соан, подхватив коромысла, сбежала вниз, туда, где забивали бамбуковые колья.

К утру дождь перестал. Вода больше не просачивалась сквозь дамбу, река все бушевала, но опасность уже миновала.

А ночью Соан и Ка сквозь сон снова услыхали крики. Они тут же вскочили и бросились во двор.

По всему берегу перекликались барабаны, они били по пять ударов. Вот барабаны забили и у них в селе. В непроглядной тьме неслись, словно волны, крики ужаса, неслись над полями от села к селу. Соан и Ка услышали:

— Дамбу прорвало! Лю-у-ди, дамбу прорвало возле села Кот!!!

— Дамбу прорвало! Дамбу прорвало!

Страшные крики эти, казалось, звучали со всех сторон, они словно заполнили все вокруг.

— Дамбу прорвало! Люди, дамбу прорвало!..

Соан и Ка стояли посреди двора, не зная, куда бежать. Душераздирающие крики слышались все ближе и ближе.

— Соан, наводнение! Бежим, сестра! — тихо сказал Ка.

Они услышали, как разрастается, приближаясь, шум воды.

Когда Ка вбежал в дом и зажег факел, он увидел, что и по двору и по саду, затопляя все, несется мутный поток. Они стояли на земляном приступке. За плечами у Ка кошелка с рисом, в руке факел. Соан быстро схватила котелок и пиалы, побросала все в кошелку и выбежала из дому.

Вода залила приступок и ворвалась в дом.

— Быстрее, Соан, бежим!

Взявшись за руки, брат с сестрой спрыгнули с приступка и по колено в воде стали пробираться к дамбе.

28

Каждый день в Ханой приходили известия о наводнениях в провинциях. Город жил как в лихорадке. Красная река еще в начале августа поднялась до самой высокой отметки — и вода не спадала. Мутная от наносов вода покрыла всю пойму и разлилась от берега к берегу — огромное, насколько хватал глаз, кирпично-красное море. Прохожие на набережной с удивлением смотрели, как рядом с верхушками деревьев покачиваются паруса лодок. Караваны парусников проплывали вровень с дамбой. Теперь город жил бок о бок с гигантской рекой, которая день и ночь катила свои волны, плескалась и бурлила где-то над самой головой и в любую минуту могла затопить его.

Рабочие поселки в пойме, целые кварталы бамбуковых лачуг лежали сейчас под водой. Десятки тысяч жителей теснились на дамбе и на набережной со скарбом, который удалось спасти, они построили здесь временные укрытия из плетенок, циновок и топчанов. Под деревьями на привязи стоял скот, целые стада. На рассвете и под вечер на тротуарах набережной, на дамбе зажигались очаги, и к небу поднимались столбы дыма.

Но еще больше, чем известия о наводнении, лихорадили Ханой военные сводки.

Вечером, умываясь перед сном, Фи услыхала торопливые шаги на лестнице, и через минуту в комнату вбежал потный, задыхающийся Донг.

— Фи! Советский Союз объявил войну Японии! Красная Армия ворвалась в Маньчжурию, разбита Квантунская армия, самая мощная армия Японии! Вполне возможно, Япония скоро капитулирует.

— Это правда?

— Конечно! Об этом сообщили все радиостанции мира. Может быть, через несколько дней и кончится мировая война!

Донг налил в стакан воды и выпил залпом. Фи посмотрела на руку, державшую стакан, на то место, где остался еще свежий рубец. Она не сдержалась и дотронулась до этой руки.

— Ну а если японцы капитулируют, то что будет с нами?

— Наверное, сюда войдут союзники. Возможно, американцы, китайцы, англичане…

— А французы, как ты думаешь, могут вернуться?

— Они, конечно, мечтают об этом. Сделать с нами то же, что и с Сирией!

Донг вскочил с места и заходил по маленькой комнате. Фи следила за ним взглядом.

— Да перестань же ты ходить! У меня даже голова закружилась. Ну а войска союзников, оставят они нас в покое?

— Никогда. Теперь нас ждет либо свобода, либо конец! Но что бы там ни было, мы добьемся независимости!

Фи заметила, что Донг взглянул на ручные часы.

— Ты собираешься уходить?

— Поеду в Ланг, переночую у друга.

— Туда же километров десять будет!

Донг рассмеялся.

— Откуда десять!

Взгляд Фи снова упал на его руку. Она сказала тихо, но решительно:

— Тебе незачем ехать туда. Уже поздно, на улицах полно патрулей. В тот день, когда ты стрелял в Кама и я потом отпустила тебя домой, я себе места не находила!

Фи поднялась со стула.

— Ты, наверное, проголодался. Посиди немного, я сейчас сварю тебе яички. Всего пять минут.

Потом он ел, а она сидела рядом и молча смотрела на него.

— А соседи не станут плохо о тебе говорить? — спросил Донг.

— Пусть себе говорят, если им хочется. Но сейчас кругом такое творится, что им не до этого.

Фи улыбнулась своей особенной улыбкой, в которой были и вызов и грусть:

— Я хочу задать тебе один вопрос… Только скажи мне правду, не вздумай врать! Ты меня не разлюбишь?

— С чего это ты вдруг?

— Прости… Я столько видела плохого в жизни! Но ведь ты не такой, правда?..

Слезинка поползла по щеке Фи, она смахнула ее и продолжала:

— По правде сказать, я ведь жила неплохо, с детства не знала нужды, получила образование… Но радости у меня в жизни было мало. Я только с виду такая бойкая! Жила без близких, без друзей, не было человека, который по-настоящему понял бы меня. Разве что мама, но она слишком слабый человек. А когда я ушла из семьи, стала все решать за себя сама. Может быть, поэтому мне ничего от людей не нужно и я ничего не боюсь. Одного я хочу — искренности и чистоты! И отчего это в жизни столько скверного, злого, столько подлости! Никогда, слышишь, никогда не обманывай меня! Что бы ни случилось, будь со мной откровенен. Если окажется, что и с тобой нужно притворяться, то лучше умереть!

Фи вытирала слезы и улыбалась своей лукавой улыбкой.

— Если мы будем жить вместе, ты еще узнаешь, какая я выдумщица!

Никто и не ожидал, что развязка, которой давно ждали в Ханое, наступит так скоро — пришло сообщение о капитуляции Японии. Многие задавались вопросом, что это за атомная бомба и почему американцы сбросили эту бомбу, сравняв с землей два огромных города, в то время когда японцы уже признали себя побежденными…

В то утро над Хиросимой появилось звено американских «летающих крепостей», самолеты почти сразу же развернулись и улетели. Полагая, что угроза воздушного нападения миновала, в городе дали сигнал «отбой», и вот тут внезапно налетел еще один самолет, который и сбросил бомбу на несколько сотен тысяч вышедших из укрытий людей. В небе вырос чудовищный смертоносный гриб. Вот как это произошло… Помните об этом, люди!

Небо затянули облака, над Озером Возвращенного Меча веял легкий прохладный ветерок. Появились первые признаки осени.

Тоан, задумавшись, шел по набережной, как вдруг над самым его ухом раздался смех.

— О каких прекрасных вещах задумался музыкант, что не замечает ничего вокруг?

Тоан обернулся:

— А, Ву! Да ни о чем, просто иду на Персиковую, там у меня урок музыки.

Ву неторопливо, вразвалку зашагал рядом с Тоаном. Искоса взглянув на него, он усмехнулся и прищурил глаза.

— Ах, на урок музыки! С букетом роз! Ты счастливец.

Тоан смущенно улыбнулся и покраснел.

— Да нет, это я для одного родственника моей ученицы. Он тяжело болен и много пережил… А ты куда?

— Сам не знаю куда. Ищу кого-нибудь, с кем можно бы выпить чашечку кофе.

— Ну что ж, тогда пошли посидим, у меня есть еще полчаса.

— Ты подаришь мне целых полчаса!

Они подошли к лоточнице, подававшей кофе прямо на улице, и уселись на табуреты под ветвями капока.

— Ты слышал, что император объявил капитуляцию? — спросил Ву.

— Но это достоверные сведения?

— Видимо, да. — Ву пососал трубку, выпустил дым и улыбнулся. — Нужно снова ждать больших перемен в верхах. Хотелось бы мне знать, чем теперь займутся все эти господа, которые подвизались на политической арене! Кажется, они ищут связей с Вьетминем.

У Тоана от удивления расширились глаза.

— Неужели?!

— Вот та-ак! — насмешливо протянул Ву и добавил уже серьезно: — Сдается мне, что дело идет к финалу, дорогой друг. Очень скоро все прояснится. Никто не может сказать, что будет через несколько дней на том месте, где мы с тобой сейчас сидим. Все ждут, когда Вьетминь заявит о себе, но они пока медлят.

— Да-а-а! — удивился Тоан.

— А ты, мне кажется, по-прежнему самый счастливый человек на свете! Ну ладно, пойду в редакцию узнать, нет ли чего нового. Поговаривают, что наместник нашего обожаемого императора намеревается подать в отставку и сдать полномочия так называемому Политическому комитету Северного Вьетнама. Забавно: эти провалившиеся актеры все еще торчат на сцене, точно они не замечают, что публика уже покинула зал.

Они поднялись и попрощались.

— Я желаю только одного — чтобы опустили наконец занавес и прекратили эту осточертевшую всем комедию.

Ву ушел, бормоча что-то про себя. «Черт возьми, я все витаю в облаках и даже не знаю, что творится вокруг!» — с досадой подумал Тоан.

Все газеты, вышедшие семнадцатого августа, напечатали крупным шрифтом сообщение Ассоциации служащих, призывающее жителей Ханоя принять участие в митинге «в поддержку независимости», который состоится на площади перед городским театром.

После переворота, совершенного японцами, Ханой привык к такого рода митингам. Люди собирались на площади, выслушивали очередную речь какого-нибудь должностного лица и молча расходились по домам. Однако последние месяцы, когда вся японская военная полиция была брошена на розыски организаций Вьетминя, все собрания в городе были запрещены. И вот снова митинг!

Часам к четырем на площадь перед театром собралось несколько десятков тысяч человек. В начале улицы Чангтиен и по краям площади цепочкой растянулись солдаты охраны порядка с винтовками на ремне. На площади, в толпе, рыскали солдаты и полицейские, ни разу еще во время митинга «в поддержку независимости» не было столько солдат и столько винтовок. Казалось, устроители этого митинга хотели продемонстрировать силу власти, они словно давали понять, что правительство «не позволит кому бы то ни было сеять смуту». В толпе шептались, будто сегодня впервые публично выступят представители новой власти, что якобы будет говорить даже посланник Бао Дая, который привез с собой из Хюэ новейшие постановления «правительства».

Фи пришла с группой учениц, надевших ради сегодняшнего митинга белые ноны, изящные национальные платья и нарядные белые шаровары. Рядом стояли рабочие с авторемонтного завода «Авиа». Сегодня на митинг собрались представители всех возрастов и профессий, и все они смешались в одну большую толпу, только служащие государственных учреждений стояли отдельно — они окружили деревянную трибуну, сооруженную перед входом в театр. На мачте над трибуной развевалось знамя: три красные полосы на желтом фоне — точно гадальные палочки. Наверное, император Бао Дай позаимствовал их у какого-нибудь предсказателя судьбы для своего «знамени независимости», когда японцы произвели переворот.

Фи вертела головой, она смотрела то на трибуну, то на людей, стоящих рядом с ней. На трибуне уже собрались ораторы и устроители митинга. В европейских костюмах, накрахмаленных сорочках, при галстуках, они с важным видом расхаживали по трибуне. Фи рассматривала толпу, надеясь отыскать Донга. Куда же он делся? Она знала, что сегодня он непременно должен быть здесь. Но разве в такой массе людей его найдешь!

Несколько молодых полицейских, желая, видимо, обратить на себя внимание хорошеньких девушек, прохаживались в толпе, у каждого был настоящий черный револьвер, не то что у французских блюстителей порядка, которые хранили в кобуре табак.

Пришло время начинать митинг. Мужчина с черным галстуком-бабочкой подошел к микрофону и, проверяя, постучал по нему пальцем: «Алло! Алло!»

И вдруг над толпою взметнулось красное полотнище, оно развернулось и медленно поплыло над головами. Красное знамя с золотой звездой в самом центре толпы! А потом вдруг возникли второй, третий — десятки алых флагов развевались на площади!

Фи выбросила вверх правую руку и громко крикнула: «Да здравствует Вьетминь!» Девушки рядом с ней подхватили: «Да здравствует Вьетминь!» В группе рабочих ремонтных мастерских кто-то поднял большой красный флаг. Девушки-ученицы бросали вверх ноны, поднимали сжатые кулаки, а некоторые даже прыгали от радости. А Фи кричала что было сил: «Да здравствует Вьетминь! Да здравствует Вьетминь!»

Солдаты охраны порядка и полицейские заметались по площади.

Когда в толпе раздались возгласы, все увидели, как желтое знамя повисло тряпкой и соскользнуло с мачты, а с верхнего этажа городского театра выплеснулась красная волна, в мгновение ока развернулся огромный алый квадрат и распластался, колыхаясь, на стене. В центре его сверкала золотом пятиконечная звезда. В тот же момент откуда-то появилась группа парней в рубашках и длинных европейских брюках или шортах, они вбежали на трибуну и, оттеснив одного из организаторов митинга, подошли к микрофону. Вперед быстро вышла молодая женщина с волосами, стянутыми тяжелым узлом на затылке, и произнесла чистым мелодичным голосом:

— Соотечественники!..

Фи так и застыла на месте. Эту женщину она видела с Тхюи, руководительницей подпольной ячейки, которая передавала ей облигации и литературу. Ну да, она узнает этот голос…

— Соотечественники! Час спасения родины настал! Сплачивайте свои ряды! Оказывайте поддержку Вьетминю!..

К микрофону подошел худощавый мужчина. Он рассказал об обстановке в стране и подчеркнул, что для завоевания подлинной, а не фиктивной независимости необходимо свергнуть прояпонское марионеточное правительство и передать власть народу.

— Да здравствует Вьетминь!

Площадь ответила бурей возгласов.

Из репродукторов полилась песня.

Голос звучал вначале неуверенно, словно еще не окреп. Но люди на площади затаив дыхание молча слушали его…

Сколько лет ты стонал, Вьетнам…

Фашисты отобрали у народа и рис и саму жизнь…

Голос был низкий, и мелодия и слова набегали, словно морские волны.

Соотечественники, обнажите мечи,

Поднимайтесь на борьбу.

Красный золотозвездный флаг

Реет над вашими головами!..

На демонстрацию! На демонстрацию!

Красные флаги развевались впереди людского потока, двигавшегося по улице Чангтиен к Озеру Возвращенного Меча. Возгласы, крики «ура!», шум десятков тысяч шагов перекатывались из улицы в улицу.

По дороге колонна демонстрантов обрастала людьми, все больше растягиваясь в длину. Солдаты охраны порядка шли тут же с винтовками за плечами, смешавшись с толпой демонстрантов.

Налетевшая туча брызнула дождем, но он тут же перестал, сменившись мелкой изморосью. Колонна прошла по набережной Озера Возвращенного Меча, потом направилась по самым древним, самым узеньким и темным улицам Ханоя — Персиковой, Поперечной, вышла к рынку Донгсуан и по Писчебумажной свернула в район Северных ворот, обогнув резиденцию генерал-губернатора, Флаговую Башню. Никто заранее не определял маршрута, возникший стихийно поток стихийно избрал себе путь по древним улицам столицы, и, однако, казалось, что тысячная толпа людей, увлеченно шагающих за красными знаменами, совершала триумфальный марш по улицам, хранившим следы истории.

29

Смеркалось. По-прежнему моросил мелкий дождь. Подъехав к рынку у Южных ворот, Донг увидел хвост колонны демонстрантов. Со стороны Флаговой Башни шагала группа девушек, стуча по асфальту деревянными сандалиями. Они продолжали выкрикивать лозунги, сжимая кулаки над головой. У трамвайной остановки девушки встали прямо посреди мостовой, хором выкрикнули последний раз: «Да здравствует Вьетминь!» — и, словно сожалея, что приходится расставаться, медленно стали расходиться. На улицах, заполненных возбужденными, радостными людьми, зажигались фонари.

Донг соскочил с велосипеда и встал на тротуаре в сторонке. Сердце билось учащенно.

Уже стемнело, но от Флаговой Башни все шли и шли люди. Показалось человек двадцать солдат. Как жаль! Столько людей собралось сегодня на площади, такой энтузиазм вызвал этот митинг, и после всего этого люди разойдутся по домам!

На тротуаре, рядом с Донгом, остановилось еще несколько юношей. На перекрестке продолжали топтаться солдаты. Один из них, закинув винтовку через плечо и держа ее за ствол, громко спросил:

— Ну, друзья, что теперь будем делать?

— Вернемся к себе, в Городское управление.

— А не лучше ли сбросить эту форму и податься домой, в деревню?

Солдаты заспорили. Донг, не раздумывая, взобрался на тумбу регулировщика и громко сказал:

— Расходиться нельзя, ребята! Нам предстоит еще немало дел. Сегодня мы вышли на демонстрацию, но это только начало. Возвращайтесь в казармы и ждите сигнала Вьетминя. Нам еще предстоит бороться за власть!

Солдаты гурьбой отправились по улице Чангтхи, а Донг поехал дальше. Да, все произошло так, как было намечено. Донг вспомнил занятия на курсах по политической подготовке, организованной горкомом партии, и три условия успешного восстания: «Полная растерянность в рядах вражеской армии. Переход народных масс на сторону революции. Решимость авангарда одержать победу». Сегодняшний день ясно показал, что все эти условия налицо. Теперь встает вопрос, как начать восстание!..

Постой, кто это?

— Ким! Ким, подожди!

Донг быстро завертел педалями и нагнал друга.

— Вот здорово! Не ожидал встретить тебя сегодня!

— А я как раз хотел сегодня вечером идти на Куантхань, чтобы увидеться с тобой. Пойдем в этот сквер, здесь удобней говорить.

Они проехали еще немного рядом, затем свернули в темный сквер и, поставив велосипеды под дерево, сели на край газона.

— Ну, Ким, что теперь нам предстоит?

— Сегодня вечером горком организует заседание Комитета восстания. Приходи на Куантхань и жди меня там. Сегодня мы неплохо поработали! Я только одного боялся, когда ребята подняли флаги, — думал, не миновать нам стычки с полицией и солдатами. А теперь ясно — враг парализован. Сейчас главное — не упустить момент. Один день промедления — и обстановка может измениться. На Куантхань держись осторожнее, там эти деятели из партии «Великий Вьетнам» сосредоточили всю свою вооруженную свору. Хотят использовать японцев, заставить наместника императора и Политический комитет передать им власть. То есть опередить нас и устроить переворот в стране!

— Ах вот оно что!

— А ты как думал! Они тоже не дураки. Однако у них нет опоры. Сегодня они небось бесились от злости, когда увидели, что народ поддерживает Вьетминь. Японцы окончательно выдохлись, и теперь их офицеры — безголовый змей. Сегодня они и пальцем не осмелились пошевелить. Ясно, если мы их не тронем, они тоже оставят нас в покое. Нужно распространить листовки, призывающие японских солдат и офицеров не вмешиваться во внутренние дела вьетнамцев. Да, а где твой дружок, который владеет японским?

— Ланг? Все там же, на Литейной.

— Сегодня же разыщи его. После комитета я заеду к тебе, привезу текст, пусть он переведет. Ночью напечатаем, а завтра распространим. Ну, увидимся!

Когда Донг поднялся к Фи, она доедала ужин.

— Ты что же это не подождала меня?

— Я тебе оставила. Мне нужно идти.

— Куда это?

— Шить знамена. Мы должны сшить несколько огромных полотнищ, каждое больше десяти метров! А где ты был днем? Сколько я тебя ни искала, нигде не могла найти.

— Значит, весь вечер я буду один?

Фи с улыбкой посмотрела на Донга, отложила палочки и пошла к двери.

— Я очень тороплюсь. Будь добр, помой посуду и прибери комнату. Видишь, что здесь творится!

Донг поужинал и принялся старательно наводить порядок. Не успел оглянуться — одиннадцатый час. В дверь постучали, но, когда Донг открыл, это оказался не Ким, а какой-то незнакомый парень, который принес записку от него. Ким писал, что будет занят на заседании всю ночь, что посылает текст листовки, которую Донг обещал отдать в перевод, а потом его надо отнести на литограф. В записке был указан адрес: улица Нгок Ха.

В пять тридцать утра Донг был в условленном месте. Ким открыл дверь, серый после бессонной ночи:

— Зайди на минутку, я только соберусь.

Последнее пристанище Кима представляло собою небольшую, почти голую комнату — только простой некрашеный стол, кровать и вешалка.

— Хозяин этой комнаты сочувствует нам, — рассмеялся Ким. — Тебе этой ночью досталось, наверное? Ну как, все успел?

— Все. А что вы решили на заседании?

— Назначили выступление на завтра. Мобилизуем весь город на вооруженное выступление, захватим важнейшие политические и военные учреждения. Так что дел сегодня будет по горло! Твой отряд готов?

— Ждем приказа. За ночь мне удалось оповестить всех. Столько интересного услышал я о вчерашней демонстрации! В городе повсюду шьют красные флаги, тебе это известно? Все говорят, что Вьетминь вот-вот выйдет из подполья.

Ким рассмеялся:

— Считай, что сегодня мы уже вышли из него. Ладно, давай перекусим да за дела. Сегодня утром тебе предстоит быть моим телохранителем, а заодно и личным секретарем. Вот держи кожаный портфель. А что, вид у тебя вполне солидный. Сегодня это особенно важно, так как мы идем на встречу с уполномоченным марионеточного императора и марионеточного премьера. Его прислали на переговоры с Вьетминем!

Ким рассмеялся и, взяв друга под руку, направился к выходу.

Когда они вошли в роскошную гостиную, уполномоченный уже ждал их. Оказалось, что это профессор Чан, получивший образование во Франции, в свое время генерал-губернатор Деку назначил его даже федеральным советником. Рядом с Чаном сидели двое сопровождающих, оба в белоснежных, отутюженных костюмах и черных галстуках. «Чиновники высшего класса», — определил Донг.

Профессор Чан поднялся с усталым видом, приглаживая рукой седеющие волосы. Он не скрывал своего удивления, даже разочарования от того, что на встречу с ним прислали столь юных представителей, в возрасте его учеников, к тому же они были в дешевеньких рубашках и брюках, в старых сандалиях.

— Прошу прощения, вы и есть представители Вьетминя, выделенные для встречи со мной?

— Да, — ответил Ким. — Ти передал нам ваше послание. Организация назначила меня для встречи с вами. Это мой секретарь.

— Прошу вас садиться.

Профессор дал знак, и один из сопровождающих его чиновников молча отправился за чаем и сигаретами.

— Хорошо, не будем терять времени, приступим к делу, — начал профессор неторопливо и несколько высокомерно. — Прошу вас незамедлительно сообщить вашему руководству предложения его величества императора и премьер-министра. Обстановка в стране исключительно серьезная. Вьетминь должен поставить национальные интересы выше интересов партийных. Сейчас не время выяснять какие-либо недоразумения с правительством. Премьер-министр предлагает Вьетминю выделить своих представителей в состав имперского правительства, чтобы совместными усилиями отстаивать интересы отечества. Можете назвать два или три лица на пост министров в Хюэ. В Ханой, если пожелаете, можете направить двух-трех своих представителей в Политический комитет Северного Вьетнама. Вам, вероятно, известно, что в этом комитете представлены довольно широкие слои населения — беспартийные деятели, представители партии «Великий Вьетнам», члены Социалистической партии СФИО.

Донг открыл портфель, вынул бумагу, ручку и молча записал что-то.

— Хорошо, — сказал он, — я тотчас передам все, что вы мне сообщили, своему руководству. Но, по-моему, эти предложения сейчас уже не имеют никакого значения. Япония капитулировала, ваше правительство, которое и раньше не имело реальной власти, сейчас, можно сказать, окончательно пало. По всей стране создаются органы революционной власти. Это вам должно быть известно. Что касается крупных городов, то не сегодня-завтра их население тоже присоединится к восстанию. Вчера вы, вероятно, видели, что произошло в Ханое…

Лицо профессора побагровело, он вскочил со своего кресла:

— Да, я видел! То, что вы устроили вчера, переходит всякие границы! Опасность у ворот родины, это вам известно? Вот-вот вода прорвет дамбы в провинции Намдинь. В Бакзянге, Фукиене, Хынгиене — всюду наводнение. Но вы еще не все знаете: союзники готовятся ввести в нашу страну свои войска. Известно ли вам, что они уже договорились разделить Вьетнам надвое? Англичане, по-видимому, займут юг, китайцы — север. Известно ли вам также, что после того, как немцы были разгромлены, англичане вошли в Грецию и жесточайшим образом расправились с революционным движением? Что же, по-вашему, солдаты союзников, войдя во Вьетнам и увидев здесь ваше красное знамя, будут сидеть сложа руки? Ваши необдуманные действия могут привести страну к катастрофе!

Голос профессора Чана задрожал, лицо побледнело.

— Да, у нас тоже есть сведения о том, что союзники намереваются ввести свои войска, чтобы разоружить японцев, — ответил спокойно Ким. — Но, господин Чан, стране грозит еще более серьезная катастрофа, если ко времени прихода союзных войск у нас по-прежнему будет сидеть на троне Бао Дай и страной будет править ваше правительство, а в руках народа не окажется оружия и он пальцем не сможет шевельнуть в свою защиту! Ведь при этих условиях, наша полурабская страна будет окончательно порабощена. Либо новые хозяева сменят японцев, либо следом за союзниками придут французы и сразу же возродят свой аппарат власти. Ваше правительство и в том и в другом случае будет распущено, а если они и согласятся его оставить, то оно будет таким же марионеточным, каким является сейчас. Точно так же и император Бао Дай. Счастье еще, что у нас в стране есть Вьетминь! Когда союзники появятся на нашей земле, им придется разговаривать с революционным правительством, пользующимся поддержкой народа. Такое правительство сумеет возглавить народ в борьбе за подлинную свободу. К тому же это отнюдь не зависит от нас с вами или от чьего-либо желания. Народ наш так долго испытывал страдания, что никто уже не хочет больше этого терпеть! Пока мы с вами ведем здесь переговоры, по всей стране нарастает революция!

Голос Кима сделался твердым, лицо приняло необычно серьезное выражение. Профессор смотрел на молодого человека, слушал его, то бледнея, то покрываясь румянцем, и, чувствуя, что недооценил его, вдруг утратил все свое высокомерие.

— Вы, вероятно, не поняли меня, не уловили скрытого смысла, который заключен в предложениях императора и премьер-министра, — пояснил он. — Весь вопрос в том, как противостоять союзникам. Если бы в страну вошла армия Советской России, мы бы, не задумываясь, уступили вам бразды правления. Мы отнюдь не цепляемся за власть. Но в данном случае речь идет о войсках Англии, Соединенных Штатов и чанкайшистского Китая. А вы знаете, как на них действует революция, особенно если она красного цвета. Пожалуйста, берите власть на местах, в сельских районах! Но в городах оставьте все как есть. Оставьте наше правительство. Вы можете для вида войти в него, чтобы дезориентировать союзников! Это правительство может провести кое-какие реформы, но главное, в него должны войти видные лица, тогда союзники дадут ему возможность спокойно существовать. В противном случае они просто распустят его и станут хозяйничать в стране, опираясь на оккупационные войска.

Ким покачал головой:

— Послушать вас, профессор, — и англо-американские империалисты, эти старые лисы, веками господствовавшие в колониях, представляются детьми, которых ничего не стоит провести. Неужели вы серьезно верите, что достаточно ввести в правительство нескольких видных деятелей, и мы сможем делать все, что нам вздумается! Простите, я буду говорить откровенно. Возможно, вы и ваши коллеги, согласившиеся на участие в правительстве, которое японцы разрешили создать Бао Даю, действительно хотите действовать на благо родины. Но разве вы не видите, что, по существу, вам отведена роль японских марионеток? А некоторые из вас — добровольные слуги фашистов. Люди умирают с голоду, а ваше так называемое правительство издает приказ отбирать рис в пользу японцев! Японцы рубят головы, расстреливают, бросают в тюрьмы ваших соотечественников, они бесчинствуют даже здесь, в Ханое, а вы объявляете страну независимой и призываете сотрудничать с японцами! Неужели вы не видите, что ваше правительство способствует врагам своей страны, предает родину? И вы хотите, чтобы это правительство существовало и дальше, чтобы оно служило марионеткой теперь уже для союзников, которые намереваются оккупировать страну и будут всеми средствами стараться удержаться здесь, чтобы выкачивать из этой истерзанной, истощенной страны ее богатства, и, конечно же, они постараются подавить революционное движение народа, а ваше правительство будет послушно выполнять все требования оккупантов и твердить, что страна «независима»! Не выйдет! Если вы действительно понимаете, какая сейчас обстановка сложилась, то вы должны сами уйти со сцены, уступить место революционной власти и не дожидаться, чтобы народ свергнул вас и привлек к ответу за все.

Ким говорил по-прежнему спокойно, но голос его постепенно становился тверже, каждая фраза падала, как удар молота. Профессор молча слушал его, побледнев от волнения.

— Хочу напомнить вам, что многие известные всей стране лица перешли на сторону Вьетминя и в настоящее время находятся в военной зоне. Об этом вы и сами, наверное, слышали. В будущее революционное правительство войдет немало видных лиц, подлинных выразителей народных интересов!

Профессор машинально провел рукой по седеющим волосам, было заметно, что рука его дрожала, а когда он начал говорить, то в глазах заблестели слезы.

— Ну что ж, значит, вы берете на себя всю ответственность за последствия! Лично я уйду от дел, не желаю быть свидетелем гибели родной страны.

— Хочу надеяться, что вы еще подумаете, и, когда народ поднимется на борьбу и страна станет свободной, как во времена династий Чан и Ле, мы увидим вас рядом с нами!

На этом «переговоры» были закончены. Ким объявил, когда он сможет передать ответ «высшей инстанции». Профессор откланялся.

30

В начале августа Ле получил извещение от Постоянного бюро Партийного комитета Северного Вьетнама. Его срочно вызывали во Вьетбак для участия во Всевьетнамской партийной конференции и заседании Национального Конгресса, а дел у него по горло, и все ново — ни с чем подобным ни ему, ни его товарищам еще никогда не приходилось сталкиваться.

Он сдал дела руководству военной зоны и члену Парткома, который специально приехал, чтобы подменить его. После восстания на шахтах и в поселках в районе дороги номер восемнадцать почти повсюду были созданы Комитеты освобождения, во всех уездах долины реки Лыонг власть постепенно перешла в руки народа. Были случаи, когда начальники уездов сами приглашали представителей Вьетминя и добровольно складывали с себя полномочия. У новой власти сразу же появились сотни забот: нужно было обеспечить население продовольствием, дровами, водой, наладить торговлю, привести в порядок пути сообщения, рынки. А тут еще подняли голову бандиты и надо было позаботиться о том, чтобы оградить население от их налетов. Шайки насчитывали тысячи человек, и вооружены они были превосходно. Борьба против бандитов и карательных отрядов японских войск стала сейчас главной задачей.

Первая карательная экспедиция была задумана и проведена японцами довольно хитроумно. Они начали ее ночью. Несмотря на то что все лодки были, как обычно, спрятаны на ночь, японцы сумели быстро переправиться через реку и без единого выстрела проселочными дорогами вышли к поселку Чьеу, расположенному в центре военной зоны. Все произошло настолько быстро, что население узнало о японцах, когда те уже подошли. Хорошо, что за день до этого командование зоны предусмотрительно отдало распоряжение увести из поселка три взвода партизан — почти сотню винтовок — в предгорья. Утром, узнав о появлении карательного отряда, партизаны ушли еще дальше — в горы. Ле в то время лежал в лихорадке километрах в двух от Чьеу. К счастью, возчик Тао прибежал к нему, рассказал о японцах и буквально на себе уволок к своим. Японцы окружили район, где укрывались партизаны, и блокировали его двое суток. Партизаны остались без пищи и воды. И вот тогда-то попавший вместе с партизанами в окружение измученный приступами Ле понял, что нельзя рассчитывать лишь на сотню своих винтовок, что партизан без поддержки народа не спасут ни леса, ни горы. Поэтому, как только японцы ушли, руководство военной зоны собрало совещание, на котором обсудили итоги последних событий и решили, выделив часть оружия, создать отряды самообороны в селах и шахтерских поселках, а также систему сторожевых постов, замаскированных ям и ловушек. Тут же был разработан план уничтожения противника по частям. Во время второй операции японцев, хоть они и применили новую тактику и выбрали на этот раз дорогу номер восемнадцать, повсюду их встречали группы самообороны и отряды партизан. Случайно японцы напали на логово бандитов. В перестрелке было убито несколько главарей шайки, а когда японцы отошли, партизаны и бойцы самообороны стали преследовать их на всем пути отступления. В общей сложности было уничтожено около двух десятков японских солдат. Но главное, после этого боя и бойцы, и командиры, и даже жители окрестных сел уверовали в то, что японцев не так уж трудно одолеть!

В тот день, когда Ле собирался в путь, руководство зоны обсуждало дерзкий план: напасть на центр провинции Куангиен, захватить более трехсот винтовок до прихода вооруженных частей партии «Великий Вьетнам», которые по приказу японцев должны были сменить их в военном посту Куангиен. А после этого предполагалось разбить несколько наиболее крупных бандитских шаек, разоружить, их, предложить тем, кто пожелает, сдаться в плен и вернуться к мирному труду.

Ле отправился в путь вместе с несколькими делегатами из приморского района. Они шли днем, короткими переходами, по маршруту, разработанному самим Парткомом. Ле даже не предполагал, что революционное движение достигло такого размаха, оно охватило огромный район — от равнины до горных провинций Бакнинь и Бакзянг. И всюду, где бы они ни проходили, они видели Комитеты освобождения, вооруженные отряды самообороны, курсы по ликвидации неграмотности. Атмосфера подготовки ко всеобщему восстанию ощущалась настолько явственно, что казалось, достаточно искры, и вся страна вспыхнет огнем!

Когда им сообщали сводки о международном положении, Ле терял терпение. Он чувствовал, что близится час, когда решится судьба его народа. Прибыв на пункт связи, он первым делом шел просить ответственных товарищей, чтобы их не задержали ни одного дня, немедленно выделили связного и отправили дальше. В Тхайнгуене они увидели свежую ханойскую газету, в которой прочли сообщение о боях в Маньчжурии, о разгроме Квантунской армии советскими войсками. Ле в ближайшем пункте связи потребовал, чтобы им разрешили идти и ночью, но товарищи, ответственные за пост, возражали, и ему пришлось подчиниться. Всю ночь до рассвета он не сомкнул глаз. На следующий день пошел дождь, но Ле настоял, чтобы они вышли в путь. Шли под дождем, пробираясь через леса в предгорьях Тамдао, карабкались по кручам, переходили вброд ручьи, познакомились со знаменитыми лесными пиявками, промаялись целый день и только поздно вечером добрались наконец до следующего поста. Здесь царила совсем особая атмосфера — в этих краях народ давно уже чувствовал себя полновластным хозяином и привык жить по-новому. Проводники, вооруженные, как положено, винтовками, присоединились к делегатам. В доме на сваях, куда Ле с друзьями зашли отдохнуть с дороги, все, от стариков до детей, называли их «товарищами» так, будто это совсем обычное слово, их окружили заботой. В селах парни, вооруженные кремневыми ружьями, деловито расхаживали по улицам. На одном из постов они встретились с делегацией женщин, интеллигенции и общественных деятелей столицы. Была здесь также и делегация Демократической партии, которая прибыла немного раньше. Пост охраняло целое отделение партизан, вооруженных автоматами неизвестной системы, которые вызвали всеобщее восхищение.

После еды делегаты — а их было более двух десятков, — сели послушать новости. Партизаны и работники поста рассказали про бой с японцами как раз там, где только что проходили делегаты, и про сражение на горе Тамдао. Были захвачены в плен французские эмигранты, среди них оказались два профессора, оба перешли потом в военную зону, выяснилось, что они люди прогрессивных взглядов. Потом кто-то принялся рассказывать о том, как на этот пост прибыли делегаты Национального Конгресса. Они остановились в посту по пути «туда». Говорят, «там» есть даже свой аэродром, будто Армия Освобождения располагает оружием новых образцов… Однако, когда нетерпеливые слушатели спрашивали партизан, сколько им еще предстоит добираться «туда», те только пожимали плечами и хором отвечали: «Не знаем».

На этом посту Ле встретил друзей, с которыми вместе сидел в тюрьме, — Дыка и Туэ. Те, конечно, очень обрадовались встрече, но рассказывали о себе осторожно, памятуя правила конспирации. Впрочем, Ле догадывался, что оба они имеют отношение к руководству восстанием в столице. Все давно уже ушли спать, а они втроем продолжали сидеть у очага и разговаривали вполголоса. На улице монотонно шумел дождь.

— Боюсь, ребята, как бы мы не опоздали. Видите, что делается!

— Я слышал, ты в военной зоне Донгчиеу. У вас там порядок. А я волнуюсь: что в Ханое делается?

— Да, в Ханое организовать восстание не так-то просто! Одних солдат охраны порядка не меньше семи-восьми сотен. Да японцев несколько тысяч!

— Если в Ханое удастся поднять восстание — считай, дело сделано! Как вы там, справитесь своими силами?

— Винтовок мало, всего несколько десятков, зато люди полны энтузиазма! Я уж не говорю о пригородах — в самом Ханое на каждом заводе своя организация!

— Ох, боюсь, мы и «туда» опоздаем, и назад не поспеем вернуться. Будем тогда локти кусать!

— Да, если японцы слетят, а наши замешкаются — считайте, что момент упущен!

Около полуночи в лесу замелькали факелы, и вскоре во дворе послышались возбужденные голоса. Ле еще не спал и, услышав шум, вышел во двор. Следом за ним выскочили Дык и Туэ.

— А вы что, товарищи, еще не спите?

К ним подошел босой мужчина в высоко засученных штанах. Ноги были в грязи, и, видимо, из ранок от укусов пиявок сочилась кровь. Он поднял над головой факел и улыбнулся из-под полей мокрого нона.

— Смотри, да это Тян! — закричал Дык. — Входи, входи. Неужто ты тоже «туда» путь держишь?! Что новенького?

Они обнялись и подошли поближе к огню. Тян снял вместе с поясом револьвер, и тут только он узнал Ле и Туэ.

— Готовьтесь, ребята, в обратный путь! — он улыбнулся, и в глазах его засверкали искорки. — Центральный Комитет принял решение начать всеобщее восстание!

— Как?! Неужели?

— Обстановка потребовала принять срочное решение, и, хотя еще не все делегаты съехались, конференция постановила начать всеобщее восстание. На днях откроется Национальный Конгресс, который изберет Временное революционное правительство во главе с президентом Хо Ши Мином.

— То есть как? Кто будет президентом?

— Хо Ши Мин.

— А где же товарищ Нгуен Ай Куок?

— Вот тебе на!

Дык, вытаращив глаза, удивленно уставился на Ле.

— А кто такой Хо Ши Мин и почему мы до сих пор ничего о нем не слышали?

Тян улыбнулся, хлопнул друга по плечу:

— До чего ж ты, оказывается, любопытный! Ну кто, кто… Неужели все еще не понимаешь?

Тян наклонился к друзьям и зашептал. Дык засмеялся:

— А-а, ну теперь понятно!

— Центральный Комитет дал указание, чтобы все делегаты, находящиеся в пути, немедленно возвращались на места для руководства восстанием. А опоздавших делегатов Национального Конгресса надо отправить обратно по конспиративному пути, обеспечив их безопасность.

— Слушай, Тян, — горячо зашептал Ле, — помоги мне с проводником, я хочу прямо сейчас двинуться домой. Меня нужно довести только до шоссе Тхайнгуен — Ханой.

— Может, все-таки завтра утром?

— Нет, нет, я пойду сейчас, а то не поспею.

Дык и Туэ тоже собрались в путь.

— Да, мы все пойдем сейчас. Вместе пришли, вместе и уйдем. Завтра мы уже по шоссе будем топать. А через несколько дней и дома. И то, может статься, придем, а там все уже кончено.

Вскоре все трое уже шли по лесу под дождем, освещая себе путь факелами и стараясь не отставать от проводника.

Они пробирались где пешком, где на подводах, где на утлых плетеных лодках, и утром восемнадцатого августа добрались до Ханоя. Они осунулись, устали, но, как только увидели красные флаги на лавчонках у моста Дуонг, усталость как рукой сняло. Неужели восстание уже закончилось?! Они вошли в какую-то харчевню, и хозяйка рассказала, что вчера в Ханое была демонстрация. «Так что Вьетминь вышел из подполья! Вчера у нас до полуночи ездили какие-то люди с рупорами, призывали всех с утра идти в Дом общины выбирать комитет».

На реку с моста Дуонг страшно было смотреть — до балок оставалось полметра. Узенький железный мост ходуном ходил под напором воды. Но прохожие шли, не обращая на это никакого внимания. У многих велосипедистов на руле трепетали красные флажки.

Дык вертел головой во все стороны и все посмеивался, стараясь скрыть волнение.

— Да, всего четыре месяца… Когда я бежал из лагеря и пробирался сюда, я шел украдкой, как вор, а когда подходил к постовому на мосту, сердце колотилось так отчаянно, будто это в барабан били в деревне во время наводнения…

Навстречу им шла колонна ребят, которые несли красный флаг и распевали «Армия Вьетнама идет… Волей единой Родину спасти…» У Ле защипало в горле, на глаза навернулись слезы.

Всюду: на домах, на ветвях деревьев — рдели красные полотнища, всюду оживленно толпился народ. Шли девушки из народного ополчения в шароварах, подвязанных у щиколоток, талии перетянуты кожаными ремнями, на которых висят мечи, у некоторых в руках бамбуковые копья. Шли отряды парней в коричневых крестьянских рубахах и штанах, только на рукавах алели повязки. Кое-где у ворот Дома общины или буддийского храма стояли часовые…

Иногда по шоссе проезжал грузовик с японскими солдатами. Как обычно, они все в стальных касках, с винтовками в руках, но сегодня на лицах солдат какое-то странное выражение то ли усталости, то ли пристыженности. С любопытством и страхом смотрели они на улицу, которая за сутки так разительно изменилась.

На перекрестке Туэ остановился:

— Мне сюда. Здесь наша организация. Зайдем со мной на минутку. Я скажу ребятам, они дадут нам поесть. Ведь еще рано, а вон уже Зялам.

Дык покачал головой:

— Иди один, а мне нужно срочно разыскать горком. Еще неизвестно, где они сейчас обитают, боюсь, ноги протяну, пока их разыщу!

У дороги на Хынгиен и Хайзыонг Ле решил попрощаться с Дыком и идти искать Постоянное бюро Парткома, но потом передумал: вряд ли они остались на старом месте. Он решил, что вначале нужно найти горком, а там уже узнать нужный адрес. На улицах Зялама было людно, как никогда. Народ толпился вокруг наклеенных прямо на стены газет «За спасение Родины», «Знамя освобождения» и листовок Вьетминя. Мальчишка-газетчик, потрясая пачкой, вопил что есть силы: «Газета «Новости»! Газета «Новости»! Огромная демонстрация Вьетминя!..» Откуда-то доносились детские голоса — ребята разучивали песни: «Вставайте, разобьем оковы!.. Поднимайте оружие, партизаны!.. Доблестные бойцы берутся за мечи… О любимая древняя земля Вьетнам…» В устах детей эти слова звучали так трогательно!

Когда друзья проходили ворота вагоноремонтного завода, Дык остановил Ле. Мимо будки японских часовых проходила стройная колонна рабочей молодежи, они шли в ногу, в голове колонны развевалось красное знамя. Японцы спрятались в будке и боялись высунуть нос, стараясь не смотреть на рабочих, они делали вид, что увлечены беседой. Колонна направилась в сторону вокзала. За тяжелыми створками заводских ворот виднелись развалины зданий, разрушенных бомбами. Вокруг ни души, только шагал взад-вперед рабочий из отряда самообороны с винтовкой и красной повязкой на руке.

— Здорово! — воскликнул Дык.

Ле стал постепенно понимать, что происходит. Ясно, что войска японцев парализованы. Участники восстания действуют в открытую, не обращая на них внимания. Да, тактика правильная, мудрая тактика!

— Друзья, нам надо поторапливаться. Идем на завод «Авиа» — там все узнаем!

Позабыв об усталости, они зашагали дальше и вскоре, смешавшись с потоком людей, перешли по мосту на ту сторону Красной реки.

Первое, что бросилось им в глаза, когда они вошли в Ханой, — это оживление на улицах. В сквере на Бобовой, на площади перед рынком Донгсуан собрались огромные толпы людей, все слушали ораторов, разъяснявших политику Вьетминя. Ханойские трамваи сегодня выглядели тоже необычно — они были украшены целыми гроздьями красных флажков, и прохожие приветствовали их появление радостными возгласами и аплодисментами. Торговые улицы — Персиковая, Поперечная — были забиты демонстрантами, среди них было много женщин. «Да здравствует Вьетминь! Поддержку Вьетминю!» — кричали в толпе, и люди на тротуарах поднимали над головой сжатые кулаки.

Завод «Авиа» был одним из крупнейших механических заводов в Ханое, его построила известная французская автомобильная фирма для производства запасных частей и ремонта автомобилей, выпускаемых в метрополии. В это утро завод, как и весь город, буквально бурлил, хотя станки в цехах стояли. Когда Дык и Ле подошли к воротам, оттуда выехал грузовик, в котором, развернув красное знамя, ехали парни с красными повязками на рукавах.

— Возвращайтесь быстрее, чтобы к десяти быть здесь! — крикнул им какой-то парень с тротуара.

Грузовик рванулся вперед.

— Суан! Подожди, Суан! — крикнул Дык.

Парень на тротуаре обернулся к нему:

— Смотри, Дык!

— Куда поехала машина?

— На Зялам, за винтовками.

— Что же, поскромнее нельзя было?

— Да кого бояться? Японцы не осмелятся нас тронуть!

— Осторожность не повредит. Зачем вам понадобилось со знаменем ехать за оружием? Чем вы заняты?

— Готовимся к завтрашнему дню. Да ты, наверное, еще не знаешь. Завтра восстание! Сегодня наш комитет вышел наконец из подполья!

— А что французы?

— Сбежали и инженеры, и секретари, не осталось ни одного!

Дык и Ле прошли в кузнечный цех. В дальнем углу слышались частые удары молота и скрежет точила.

— Я смотрю, вы здесь производство кинжалов наладили?

Суан рассмеялся.

— Верно! Рубим рессоры на куски по пятнадцать-двадцать сантиметров и куем ножи. Лучшей стали не найти!

На заводском дворе около десятка молодых рабочих щелкали затворами — учились стрелять из винтовки и обучались бою на палках. В другом конце двора маршировали и разучивали песню.

— А где Туан? — спросил Дык.

— Он еще с утра ушел на заседание Военно-революционного комитета.

— Ты не знаешь, где это?

— В начале Зонтичной. Мы расположились в двухэтажном французском особняке, рядом с входом в вокзал. Ты что, куда-то уезжал?

Рабочий только теперь внимательно оглядел Дыка и Ле.

— Да, пришлось отлучиться ненадолго. Так говоришь, в начале Зонтичной? Ладно, я пойду. А вы, Суан, будьте поосторожней, слышишь?

Дык, хитро улыбаясь, потащил Ле на улицу.

— Я же говорил тебе, здесь все на свете можно узнать! Ты теперь, конечно, останешься в Ханое для участия в восстании?

— Как решит Бюро Парткома. Но я все равно, как только повидаюсь с нужными людьми, должен буду ехать в Хайзыонг. А вполне возможно, уеду прямо в Хайфон. В Хайзыонг мы в любое время успеем.

31

Все утро Фи провела в доме Ить Фонга: вместе с Ханг и девочками — ученицами ханойских школ она кроила и шила знамена. Работали с увлечением и не заметили, как прошло время. Фи попала домой только к двум часам.

Едва переступив порог, она увидела на полу записку, очевидно подсунутую под дверь. Записка была написана карандашом, Фи узнала почерк Тхюи.

«Приходила к тебе по делу, не застала. Постарайся не уходить из дому, в 3 часа я снова зайду».

Времени еще было достаточно, и Фи решила помыться, а потом прилегла и незаметно задремала.

Проснулась она от легкого прикосновения к плечу.

— Вот тебе на! Ты давно здесь? — спросила она подругу. — Ну, что у тебя?

Фи села. Тхюи явно куда-то торопилась.

— Знаешь, японцы арестовали наших, нужно идти их освобождать. Ты можешь прямо сейчас идти?

— Конечно. Только оденусь. Но расскажи подробнее, в чем дело?

Оказывается, рабочие с завода «Авиа» поехали на грузовике в Зялам, взяли там дюжину винтовок для завтрашней демонстрации, и, когда возвращались обратно, при переезде через мост часовой-японец задержал машину, рабочих арестовали, отобрали машину, оружие и даже знамя. Тогда к японскому штабу собрались рабочие с «Авиа», они окружили кольцом здание и послали делегацию с требованием освободить арестованных и вернуть оружие. К ним присоединились рабочие с городской электростанции, рабочие системы водоснабжения, спичечной фабрики. Услышав, что японцы арестовали рабочих, подошли жители соседних районов. Народ все прибывал. В час дня из штаба вышла группа офицеров, они вынесли знамя и заявили, что винтовки не вернут. Рабочих же, как оказалось, отправили в управление по охране порядка. Обстановка накалялась. Японцы вызвали солдат и, кажется, даже танки!

— Знаешь, все так возмущены! Японский полковник заявил нашим делегатам, что Бао Дай прислал телеграмму, якобы он просит японское командование поддерживать в стране порядок и не допустить смуты. Надо же, до чего дошла их наглость! Товарищи из горкома передали, чтобы наши девушки распространили листовки среди японских солдат и офицеров. Я уже всех оповестила. Сейчас мы с тобой сходим в Военно-революционный комитет, возьмем листовки и пойдем к городскому театру.

— Давай мы вот что сделаем. Я возьму с собой нескольких девочек. Ты иди получи листовки и приходи прямо на Чангтиен, в начало улицы. Там встретимся. А я постараюсь разыскать еще одну подругу, которая знает японский. Мы вместе с ней учились, потом она работала в японском магазине. Она сумеет поговорить с японцами.

— Это ты здорово придумала! Ну, я пошла. Постарайся привести всех своих. Положение очень серьезное.

Тхюи ушла. Вскоре убежала и Фи.

Когда Фи с подругами подошли к условленному месту, Тхюи уже ждала со стопкой листовок, напечатанных по-японски. Она тут же раздала их девушкам.

— Веди девочек прямо к городскому театру. А мне надо вернуться в комитет.

Народ продолжал стекаться к площади перед городским театром. Она была уже совершенно забита. Какой-то рабочий с веранды кинотеатра крикнул: «Они обещали к пяти часам освободить арестованных рабочих!» Все закричали, зааплодировали.

— Надо требовать, чтобы они отдали и оружие!

— Не уйдем отсюда до тех пор, пока они не вернут винтовки!

— Окружить и не выпускать их, пока не вернут все!

— Только спокойнее! Нельзя терять выдержки! Не поддавайтесь на провокации!

Фи знаком подозвала девушек, и они стали пробираться к центру площади. Около здания театра толпа поредела, и Фи увидела здесь настоящую баррикаду из столов, стульев и даже кроватей, сваленных в беспорядке. Тут были тележки, повозки, двери, снятые с петель, скамейки — одним словом, все, что можно было принести из соседних домов. На тротуарах в угрюмом молчании стояли рабочие, напротив в шеренгу выстроились японские солдаты, держа наперевес винтовки с примкнутыми штыками. Эта шеренга образовала большую дугу, огибавшую городской театр, в котором находился генеральный штаб японских войск, расквартированных в Индокитае. На лестничной площадке театра, за пулеметами, установленными на треноги, залегли солдаты, готовые стрелять по первому приказу. Оба выхода на площадь заняли танки, направив длинные орудия прямо на густую толпу рабочих, не желавшую отступить ни на шаг.

Группа девушек во главе с Фи пересекла площадь и подошла вплотную к солдатам. Один из них злобно выкрикнул что-то, отступил на шаг и щелкнул затвором. Тут же к ним подбежал офицер.

— Скажи им, — обратилась Фи к своей подруге, — что мы не хотим причинить им никакого вреда. Мы безоружные женщины, пришли поговорить с ними.

Подруга произнесла несколько фраз по-японски. Офицер насупился, но Фи заметила, как в его взгляде блеснуло любопытство. Подруга Фи с улыбкой закончила свою речь и сунула в руку офицеру листовку. Пока он растерянно озирался, девушки стали быстро раздавать листовки солдатам.

Офицер обернулся и отдал какую-то команду. Солдаты опустили винтовки, но, когда девушки протягивали им листовки, они махали руками, показывая, что брать их не велено.

Подруга Фи, по-прежнему улыбаясь, оживленно беседовала с японским офицером.

— Что он говорит? — спросила ее Фи.

— Говорит, не нужно раздавать листовки солдатам. Спрашивает, где я работаю и откуда я так хорошо знаю японский.

— Да это он просто любезничает с тобой. Скажи, что они не должны вмешиваться в наши внутренние дела. Что им лучше всего спокойно дожидаться, когда их отправят на родину, к семьям. Зачем им понадобилось арестовывать наших людей, отбирать у них оружие?!

Подруга стала переводить. Фи улыбнулась офицеру и продолжала:

— Скажи ему, что скоро, быть может, американские солдаты войдут в Японию и его страна будет испытывать такие же трудности, как мы сейчас. Зачем они вызывают ненависть вьетнамцев?

Теперь уже не только офицер, но и солдаты слушали, что говорит Фи. От толпы отделились несколько рабочих, они тоже стали совать в руки солдат листовки.

— Спроси его, — продолжала Фи, — знает ли он, что американцы сбросили на Японию атомную бомбу, что погибли сотни тысяч людей? Скажи: когда мы услышали об этом, то очень переживали за простых людей Японии, особенно за женщин и детей, невинно погибших в этом городе.

Офицер, когда ему перевели ее слова, изменился в лице. Фи видела, как у него задрожали губы.

Вдруг люди бросились в сторону перекрестка рядом с университетом. Оттуда показался грузовик, в кузове стояли рабочие, они радостно махали толпе. Грузовик развернулся и въехал в железные ворота японского штаба. Немного погодя рабочие вышли из ворот в сопровождении двух офицеров. За ними шел солдат, держа в руках винтовку, вторая винтовка висела у него за плечом. Они приблизились к толпе на площади.

— Отпустили!

— Победа! А мы решили, что они задумали что-то недоброе.

— Ура! Привет, ребята!

Офицеры подошли к представителям завода «Авиа». Фи с девушками поспешили к ним. Речь офицера уже переводил японец, отлично владеющий вьетнамским. Офицер заявил, что полковник отдал приказ освободить рабочих и возвратить одну винтовку, остальное оружие он обязан задержать, так как японской армии приказано поддерживать порядок во Вьетнаме, и потому они не позволят кому угодно разгуливать по городу с оружием. Полковник предлагает всем разойтись.

— Не выйдет! Пусть сначала вернут все винтовки!

— Ребята, не уступайте! Нужно бороться до конца. Пока все не отдадут — ие расходиться!

— Поймите, японское командование и так проявило максимум такта. Мы военные, и мы не должны ронять честь военного мундира!

— Разрешите, господин офицер, — вмешалась в разговор Фи, — я женщина, но даже мне ясно, что вам лучше всего возвратить оружие, увести свои танки и солдат, и мы спокойно разойдемся по домам. Вы же сами видите, что мы не нарушаем порядка, ведем себя пристойно. Сейчас у всех нас одно желание, одно стремление, и если мы сами не сможем навести у себя порядок, то вряд ли это удастся вам!

Подруга Фи перевела все это офицеру и добавила еще что-то от себя. И вдруг Фи увидела, как в глазах офицера заблестели слезы.

— Я вижу, что не могу убедить вас, — сказал он представителям рабочих. — Хорошо, сейчас я доложу полковнику о ваших требованиях.

Когда офицеры ушли, рабочие окружили своих друзей, освобожденных из-под ареста. Все наперебой спрашивали, как все это произошло.

Фи обратилась к подруге:

— О чем говорил с тобой офицер?

— Он сказал, что смотрит на наш народ и завидует: здесь даже женщины стойкие и смелые. А что ждет его на родине, он и сам не знает. Может быть, вернется домой и ему останется только покончить с собой.

Уже смеркалось, а вопрос об оружии так и не был решен. Толпа продолжала стоять плотным кольцом вокруг японского штаба. Фи с девушками уговорились вернуться к Ханг дошивать знамена, а пока что разошлись по домам поужинать, потому что работать предстояло, видимо, всю ночь.

Домой с площади Фи шла вместе с Ханг, и, когда они оказались возле дома подруги, та предложила:

— Вот что, пойдем поужинаем у меня. Вместе поедим да поскорее отделаемся, а то ведь тебе еще готовить нужно!

Поднимаясь по лестнице, они увидели в комнате Ханг свет и услышали стук швейной машинки. За машинкой сидела какая-то женщина. Рядом, на круглой табуреточке, лежали аккуратно сложенные красные полотнища.

— Фыонг! — вскричала Ханг.

Женщина обернулась. Фи заметила, что в свете лампы лицо Фыонг выглядело странно бледным. И вся она была какая-то печальная, хотя губы тронула слабая улыбка.

Ханг помогла сестре подняться со стула и повела ее в глубину дома, попутно рассказывая о последних событиях.

Полночь уж давно миновала, а девушки продолжали работать, кругом лежали вороха красных полотнищ. Фи очень устала, но уходить не хотелось.

— Фи! — услышала вдруг она со двора голос Ханг. — Спустись на минутку, тут к тебе пришли!

— Кто пришел? Где? — спрашивала она, сбегая с лестницы.

— Пожалуйте сюда! — Подруга отворила наружную дверь магазина и шутливо толкнула ее в бок.

Удивленная Фи вышла на улицу. Вот здорово! На улице стоял Донг.

— Подожди минутку. Я сейчас сбегаю попрощаюсь, и мы пойдем!

— Не нужно, Фи. Я должен спешить. Был у тебя, ждал, ждал, соскучился, ну и решил съездить сюда, повидаться с тобой.

Увидев обиженное лицо Фи, Донг улыбнулся:

— Ну хорошо, давай погуляем немножко.

Они пошли рядом по улице. Залитая ярким светом луны, улица казалась сейчас какой-то странной, почти фантастической.

— Ты знаешь, чем закончилась сегодняшняя история на площади?

— Я пробыла там до вечера, а потом мы ушли. Расскажи, чем дело кончилось.

— Мы простояли до одиннадцати ночи. Они так и не отдали всех винтовок, но народ не расходился, пока они не увели с площади танки и солдат. Уже по одному этому ясно, что японцы не решатся предпринять что-либо против нас! Не то у них теперь настроение! Но нам, конечно, нужно быть начеку. Наши ребята ни на минуту не выпускают из поля зрения городской театр, чтобы они не выкинули чего-нибудь. Сейчас наши люди расставлены во всех пунктах, которые завтра нам предстоит занимать. Возможно, демонстрация будет идти с утра до вечера, поэтому постарайся сходить домой и поспать хоть немного.

— А ты сейчас куда?

— В сквер на Бобовой. Там деятели из «Великого Вьетнама» решили собрать завтра сотни две головорезов — националистов и всякой шпаны. А ведь они все вооружены. Кое-кто из главарей уже хвастал, что завтра они дадут бой Вьетминю. Правда, после того, что они увидели сегодня на площади, у них небось поджилки трясутся. Если уж японцам, несмотря на их танки, наши задали жару, то о «Великом Вьетнаме» я говорить нечего! Вряд ли кто-нибудь из них придет теперь на сходку. Знаем мы этих храбрецов! Пусть только попробуют прийти!

— Ты напрасно так легкомысленно к этому относишься.

— Не беспокойся, я буду осторожен.

Они стояли, глядя друг другу в глаза, позабыв обо всем на свете.

— Ну, ладно, надо идти. Послушай меня, обязательно поспи. Смотри, какая сегодня необыкновенная ночь!

И правда, несмотря на поздний час, все окна были освещены, причем свет был яркий, маскировку сняли. Повсюду сейчас шили флаги, писали лозунги, клеили плакаты, город готовился к завтрашней демонстрации. Такое же оживление царило в этот час и в пригородах Ханоя — в Кане, Зиене, Зяламе, в районе моста Дуонг, в Теме, Ве, Вандиене, Сете, в Дайты и Моке. Сотни тысяч ханойцев готовились принять завтра участие в восстании…

Донг и Фи, конечно, ничего этого на знали. Они лишь чувствовали, что город не спит в эту ночь, и казалось, он не может уснуть, готовясь встретить необычный день.

32

Сотни тысяч людей наводнили город, сотни тысяч людей двинулись по улицам, и все эти потоки стекались к Озеру Возвращенного Меча, к площади перед городским театром.

День был яркий, солнечный, небо — голубое, чистое, словно умытое.

Во всю стену театра, от крыши до карниза, свисало огромное алое полотнище, на котором, раскинув пять лучей, сверкала золотом гигантская звезда.

Всюду, куда хватал глаз, разлилось живое людское море.

Дул порывистый августовский ветер, развевая алые знамена над толпой.

Оно никак не могло успокоиться, это необычное, море, волновалось, шевелилось, затихало на время и вновь оживало то здесь, то там.

Но вот оно постепенно замерло.

Теперь был слышен только голос из репродукторов. Передавали воззвание Комитета восстания, сообщение о захвате власти в Ханое, древней столице Вьетнама.

И вновь зашевелились людские волны. Они клокотали и разливались неудержимыми потоками, словно воды разгневанной реки, когда она, переполнив русло, рушит берега.

За железной оградой, окружавшей резиденцию французского губернатора Бакки, выстроились две сотни солдат охраны порядка. Сжимая винтовки, они поглядывали на медных жаб в сквере на противоположной стороне улицы, на пустынные переулки, примыкающие к ней.

Но что это? Что за странный шум, от которого, кажется, содрогается земля? Он приближается, он растет, и вот в начале улицы показались красные знамена! Подходят колонны демонстрантов!

— Братья солдаты! Не стреляйте во вьетнамцев!

— Братья солдаты! Переходите на сторону революции!

От колонн отделились несколько женщин и подбежали к ограде.

Солдаты не осмелились поднять против них оружие.

Толпа остановилась перед тяжелыми воротами. Железные прутья задрожали, сотрясаемые сотнями рук.

Но вот несколько человек уже перемахнули через высокую ограду, спрыгнули во двор. Под ударами тяжелого топора отлетел исковерканный замок, распахнулись железные ворота, и стремительный людской поток затопил резиденцию губернатора.

Едва распахнулись ворота казармы войск охраны порядка, расположенной в центре города, как штурмовые отряды и боевые дружины Вьетминя молниеносно ворвались во двор, они окружили бараки и захватили склады с оружием и боеприпасами. И тут вдруг донесся многоголосый вопль ярости, демонстранты, запрудившие улицу рядом с казармами, стали тесниться к тротуарам. В чем дело? В начале улицы послышался страшный грохот и лязг. К казарме приближалась колонна японских танков, башни развернулись, стволы орудий уставились на бараки.

Улица взорвалась криками. Молодые ребята, ни разу в жизни не сделавшие ни единого выстрела, встав на одно колено, лежа на земле или стоя за деревом, наводили только что выданные им винтовки на эти грязно-желтые стальные громады. Женщины, скинув деревянные сандалии, выбегали на мостовую перед орудийными стволами и в исступлении кричали, грозя тем, что сидели за броней. Убеленные сединами старики гневно сжимали кулаки. В мгновенье ока танки были окружены плотным кольцом.

На всех учреждениях Ханоя уже развевались красные знамена, а в центре города перед казармами войск охраны порядка толпа продолжала осаждать японские танки. Прошел час, прошел второй…

И вдруг головной танк взревел, выпустил клубы дыма, развернулся и медленно двинулся по улице. За ним остальные. Колонна удалилась в сторону набережной.

Люди прыгали и кричали, вне себя от радости.

Наступил вечер. Первый вечер свободы после почти векового угнетения. Солнце медленно опускалось по ту сторону Западного озера. Плавные очертания горной цепи Бави четко вырисовывались на фоне багряных облаков.

Мы шагали по нашему городу, мы смеялись, не замечая слез, которые сами катились из глаз, мы распевали новые, революционные песни…

До чего нежно-зеленой была в этот день вода в Озере Возвращенного Меча, до чего яркими были солнечные блики, в этот день оно снова стало озером Ле Лоя — озером священной черепахи, вручившей, по преданию, меч освободителю страны.

Казалось, что улица колышется под ногами, а черные крыши домов поют и смеются вместе с людьми.

В эти дни люди жили бурной, необычной жизнью, забыв об обыденных делах.

Каждое утро маленькие газетчики выбегали на улицы, и их звонкие голоса разносились далеко: «Газета «За спасение Родины»!», «Газета «Знамя освобождения»!» Люди толпились возле наклеенных на стены свежих газет, от которых еще пахло типографской краской.

В Намдине восстание! В Хайфоне, в Хюэ, Дананге! Восстал Сайгон!

Прошло всего лишь немногим больше недели, а восстание уже прокатилось по всей стране.

33

И вот настало утро, когда страна была объявлена независимой.

Это было светлое утро начала осени. Ветер подметал улицы, сгонял с неба тучи, готовя город к празднику.

Выглянуло солнце, яркое, радостное, озаряя своим живительным светом поля, реки и горы.

Древняя цитадель, Флаговая Башня, парк Бадинь — все залито алым цветом знамен.

На высокую трибуну, наскоро сооруженную посреди площади, поднялся худощавый человек в костюме цвета хаки. Высокий лоб, светлые, лучистые глаза, реденькая бородка. Человек молча остановился перед микрофоном, окидывая взглядом необъятное людское море, раскинувшееся перед ним.

Собравшиеся на площади тоже застыли в напряженном ожидании.

Что скажет им сейчас Президент? И человек заговорил. Из репродукторов раздался звучный, проникновенный голос:

— Вам хорошо слышно то, что я говорю?

Люди растерянно молчали, потом громкий возглас, вырвавшийся из сотен тысяч уст, подобно раскатам грома, прокатился над этим живым морем, отдаваясь эхом вдали.

Так родилась Демократическая Республика Вьетнам.

Заключительная часть

Без названия

1

Был один из прохладных вечеров поздней осени. Только что закончился доклад о положении в Южном Вьетнаме, люди выходили из дверей городского театра, направляясь к Чангтиен, залитый разноцветными огнями витрин.

В ресторанах, барах, в ювелирных магазинах было полно офицеров чанкайшистской армии, американских генералов, офицеров и журналистов, с ними, как правило, были белые или желтокожие женщины. Куда ни глянешь — всюду бархат, шелка, выставленные напоказ груди, обтянутые бедра, военные мундиры. Запах дорогого табака смешивается с ароматом духов и пудры, звучит чужая речь, громкий смех.

Местные жители проходят мимо в угрюмом молчании, в глазах — холодное презрение.

Когда Ханг и Фыонг, двигавшиеся по улице вместе со всеми, поравнялись с цветочными рядами на набережной Озера Возвращенного Меча, сбоку вдруг раздался визг тормозов, и какой-то джип остановился у тротуара. Из него выскочили трое парней в военной форме с револьверами в руках. Националисты! Они схватили какого-то юношу и потащили к себе в машину. В кабине сидели два офицера-чанкайшиста. Юноша сопротивлялся. Парни тыкали ему в грудь револьверами и орали:

— Иди! Кому говорят! Не пойдешь — пристрелим!

— Стреляйте! Никуда я не пойду!

Вокруг них сразу собралась толпа.

— Вы что же это хватаете людей прямо на улице?

— Кто еще разговаривает здесь? Хочешь пулю в лоб?

— Бандиты! Никакая вы не партия, просто бандиты!

— Орудуют за спиной чанкайшистов! Вы думаете, вечно вы будете прятаться от народа?!

Парни растерялись. Но вот один из них потряс револьвером и крикнул:

— Плевать я хотел на народ!

В толпе раздался хохот. Юноша воспользовался замешательством, рванулся куда-то в сторону и исчез. Парни бросились было за ним, но толпа сомкнулась и встала неподвижной стеной.

— Ладно, пошли!

— Спрячьте свои пушки, «герои»! Вам бы ехать на Юг — с французами и англичанами воевать!

Офицеры из машины высунулись, что-то крикнули парням, те поспешно юркнули в открытую дверцу, и джип укатил.

Толпа разошлась.

Сестры направились к цветочным ларькам. Продавщица, связывая им букет хризантем, говорила, пыхтя от негодования:

— Смотрите, что делается! Хватают людей прямо на улице, среди бела дня! А эти чанкайшисты целыми днями шатаются по магазинам, скупают все, что им понравится, да не покупают, а грабят, Наберут всякой всячины и швырнут тебе свои бумажки с портретом Чан Кай-ши, которые только на то и годятся, чтобы сжечь на могиле их предков! И долго еще будет твориться такое? Ведь сюда нагнали этих шелудивых чанкайшистских солдат несколько десятков тысяч! Налетели словно саранча, да еще развели тут целую свору своих прихвостней, вьетнамских гоминьдановцев, настоящая жандармерия! И что это дедушка Хо смотрит, приказал бы народу, мы бы разбили их в пух и прах!

— А вы забыли, что нам еще предстоит с французами воевать? Ведь они снова высадились на юге. Неужели дедушка Хо меньше обо всем этом думает!

— Да, ему сейчас, наверное, трудно приходится. Ну вот и готов ваш букет.

Продавщица подала Ханг пышные ярко-желтые цветы. Эти две женщины очень похожи между собой, видимо, сестры, подумала она. У старшей очень грустное лицо, слушая ее, она только улыбалась, сама же не произнесла ни слова. Младшая заплатила за букет и защебетала:

— Мы идем провожать бойцов Народной Армии, которые сегодня уезжают на Юг.

— Ну! Тогда эти цветы будут очень кстати. Вот, подарите от меня еще вот эти!

Старшая чуть заметно улыбнулась:

— Дайте мне еще десяток пионов.

— Правильно! — воскликнула младшая. — Красный цвет оживит твою комнату…

— Я хочу пойти с тобой, Ханг. Хорошо?

— А ты не устанешь? Там ведь столько народу!

— Ничего. Проводим, а потом ты отведешь меня к Бить.

— Конечно. Да ты не беспокойся, она сохранила все картины, которые Ты оставил тебе. Остальные она передала в Союз деятелей культуры. Ведь скоро организуется выставка работ Ты… Бить переезжает на новое место. Я и Тоан чуть не все утро проговорили с Бить об этом. Ее устроили на работу в типографию в Хадонг. Она теперь и жить там будет. На днях должна переезжать.

Сестры отошли от цветочного ларька, продавщица смотрела им вслед. Наверное, пойдут прямо на вокзал… Теперь почти каждый вечер бойцы Народной Армии отправляются на Юг.

2

«Когда бойцы народной армии идут в бой…»

Хой стоял на тротуаре и смотрел, как по улице идут ребята и девушки и хором распевают песню.

Мы идем, мы идем, чтобы защитить родину!

Мы идем, мы идем.

Лучше умереть, чем отступить хоть на шаг!

Мы идем, мы идем… Сейчас всюду только и слышно: «Мы идем!» Молодежь идет на фронт с песней на устах… Удивительно! Страна только что избавилась от голода, от бомб, наводнения, только поднялась на ноги, как на нее стаей налетели враги, рассчитывая задушить в колыбели молодую республику, а по стране идет песня!

Мы идем, мы идем… Ну нет, не только вы, ребята, я тоже скоро выйду на дорогу!

Хой улыбнулся и ускорил шаги. Кто бы мог подумать, что «Общество умственного и морального совершенствования», а фактически просто игорный дом, станет Домом деятелей культуры! Не ожидал он, что писатели, участвовавшие в борьбе за спасение родины, вспомнят о нем и не только вспомнят, но и разыщут его в деревне! Неожиданным было и то, что его книгу «Весеннее поле» переиздали тиражом пять тысяч экземпляров, а ему вручили сумму в несколько сотен донгов! Теперь Тхао может быть спокойна за детей, им больше не грозит голод. Вместо старой, рухнувшей во время наводнения кухни можно будет построить новую. Но самым неожиданным было предложение поехать на несколько месяцев на Юг в качестве фронтового корреспондента!

Хой снова улыбнулся, вспомнив свое первое посещение бывшего «Общества совершенствования». Осматривая на складе, рядом с кухней, старую рухлядь: опрокинутое вверх ногами деревянное, отделанное золотом императорское кресло, то самое, в котором Бао Дай обычно сидел, когда приезжал с инспекцией на Север, бюсты бывших французских генерал-губернаторов, губернаторов провинций, — Хой вдруг обратил внимание на сшитые из красной ткани ливреи слуг, которые валялись теперь в углу. Он хотел было попросить управляющего продать ему несколько штук — ливреи можно перекрасить и сшить из них что-нибудь ребятишкам… Но не решился, хотя вряд ли кто-нибудь стал смеяться над ним. Ох уж эта его стеснительность!

На улице Куангтхань, куда Хой пришел, обвешанный покупками, он увидел Фи. Она мыла рис, чистила зелень.

— На рынок ходил? — спросила она, подняв голову. И вдруг рассмеялась: — Ты что, решил закатить пир на весь поселок?

— Конечно. Вот и вина французского купил, так что можно пить, не стесняться, не из риса ведь водку гоним. Дай-ка мне взглянуть, много ли в вашей «кошелке для бойцов»[25]. А, неплохо!

— Ну а ты как сегодня сходил, удачно?

— Даже очень. Ладно, мне еще надо забежать к дяде Дьему, повидать Нган. Она ведь теперь носит пилотку, работает медсестрой! А где Донг?

— Пошел в гости к Биню, на Западное озеро. Потом еще куда-то хотел зайти. Да, ты поосторожней, в тех местах шляются бандиты, если и встретишь кого, не связывайся, что бы они ни говорили. Знаешь, что они сейчас придумали? Посылают одного из своих на улицу, тот пристает к какому-нибудь прохожему, начинает ругать Вьетминь, правительство, а если он вступит в спор, остальные выскочат, схватят человека и не отпускают, пока не получат взятку. Местные жители уже знают всю эту тактику наизусть, а случайные прохожие часто попадаются на удочку.

— Говорят, сынок нашего депутата Кханя тоже с ними?

— Донг рассказывал, что он стал у них одним из заправил. Чанкайшисты использовали его даже для перевозок контрабандного опиума из Лаокая в Гонконг. Разъезжает на форде, завел себе притон, возит туда девушек, развращает их, спаивает, а потом тех, которые поддаются, передает чанкайшистам, и те готовят из них своих агентов. Хой вздохнул:

— Как подумаешь обо всем этом, обидно становится за тех, кто создавал эту партию. Разве Ню, Ки Кон, Нгуен Тхай Хок могли предполагать, что имя националистической партии будет так выпачкано в грязи! Ладно, пойду к Дьему ненадолго, сразу же вернусь.

Фи принялась разделывать курицу. Иногда она останавливалась и в задумчивости улыбалась каким-то своим мыслям.

Явился Донг. Он прошел на кухню и присел рядом с женой.

— Ты что же — с самого утра не вылезаешь из кухни?

— Вот именно! — Фи усмехнулась. — Если бы я не сидела здесь с утра, то что бы я успела сделать?

— Прости! — Донг чмокнул ее в щеку. — Так значит, ты еще не ходила в министерство?

— Ходила. Говорила с министром и уже дала согласие работать в отделе по ликвидации неграмотности. Через несколько дней меня оформят на работу.

— Ну вот и отлично. Ты же преподавала латиницу!

— Какое счастье — ты похвалил меня! Наверное, голодный как волк? Вот возьми, погрызи ножку.

Донг взял горячую куриную ножку и, посыпав ее солью, смешанной с тертыми лимонными листьями, стал, обжигаясь, есть.

— Знаешь… — говорил он, — я в этот раз должен буду уехать, и надолго. Наверное, в Лаокай. Чанкайшисты там сейчас подняли голову. Они захватили несколько провинциальных центров от Виньиена и дальше на север, в том числе Футхо, Йенбай, Лаокай. Они нагнали туда солдат, решили создать настоящую военную зону, использовав националистов. И все это направлено против нас. Вот меня и посылают разведать обстановку. Поеду вместе с Кимом.

— И когда же ты должен ехать, на сколько?

— Наверное, через несколько дней. А на сколько, я в сам не знаю. Думаю, что вернусь не очень скоро, впрочем, долго нам там задерживаться не позволят.

Фи, хоть она и была встревожена не на шутку, рассмеялась:

— Вот это ответ, определеннее не скажешь!

— Да ведь так оно и есть на самом деле. Ну, я пойду, пожалуй, накрывать.

Обед удался на славу. Циновку расстелили прямо на полу, а вместо подноса постелили газеты. После первой же рюмки вина Хой порозовел.

— Как было бы хорошо, если б сегодня с нами была и Тхао! — сказала Фи.

— Ладно, к Новому году приедете к нам в деревню. К этому времени я уже, наверное, вернусь с Юга, да и Донг, я думаю, тоже.

— Да, а как там депутатша с дочерью и зятем? — поинтересовался Донг.

— Живут по-прежнему у себя. Зять теперь работает в Хайзыонге, в отделе информации и пропаганды. По воскресеньям приезжает в село навестить жену и тещу. Послушаешь его — прямо поборник прогресса. Ладно, поглядим.

— А сам депутат приезжал?

— Не видно было. Он вроде так и остался жить в Хайфоне со своей второй женой, торгуют железным ломом. Хитрая бестия, все прислушивается да присматривается.

— Ну а как с Комитетом общины?

— Все в порядке. Правильно сделали, что избрали Бао председателем. В Комитете нашему старику предложили вступить в уездную Ассоциацию престарелых. Ну, я посоветовал ему кончать со своими травами, ведь с тех пор, как его посадили японцы, он все еще не пришел в себя, надо же ему отдохнуть, набраться сил, а то пойдут всякие собрания да заседания. А ему жаль расстаться с лекарствами.

— Надо понять старика, когда он при деле, ему жить веселее.

— Да, ты, Фи, еще не знаешь, моя Хиен только и бредит этими лекарствами, говорит: вырасту, буду бесплатно лечить людей, как тот святой с гор Танвиен!

— И правильно, пусть станет врачом!

— Ну, уж если ты ее так любишь, отдаю тебе в дочери!

Хой поднял свою рюмку с вином.

— Хочу сегодня напиться. А если свалюсь, то прошу дорогую невестку не смеяться…

После обеда Хой и впрямь завалился спать.

— Послушай, Фи, — предложил Донг после того, как они прибрались в доме, — мы так давно не гуляли вдвоем. Пошли на Западное озеро, к пагоде Чанкуок! Помнишь тот день, когда мы там были в первый раз?

3

Ветер шевелил траву — казалось, это души умерших пришли на встречу с родными. Над букетом, лежавшим на могильном холмике, вилась пчела.

— В январе, когда будет попрохладней, хочу перенести его останки в родные места. И ухаживать за могилой будет легче, — проговорила Ан, поворачиваясь к брату. — А то здесь она без присмотра.

Сон кивнул и огляделся.

— Интересно, что это за насыпь? А, это район Зяпбат! Тогда это, наверное, братские могилы. Здесь хоронили тех, кто умер во время голода…

Они замолчали, глядя на безымянные могилы, занявшие половину рисового поля недалеко от могилы Кхака. В их памяти еще не изгладились страшные картины. Казалось, призраки бродили сейчас между этими холмами, тоже, наверное, скрывавшими под собою немало жертв, подобранных на дорогах…

— Ладно, поедем, Сон, — сказала тихо Ан, — нам еще нужно заехать кое-что купить, а времени мало.

— Мне только к трем часам надо быть в лагере.

Сон снял пилотку и с минуту молча постоял над могилой. Лицо юноши было серьезно, даже сурово, он словно давал торжественную клятву на верность тому делу, ради которого погиб Кхак и многие из тех, кто лежал здесь.

В этот вечер Ан с детьми осталась ночевать у Куен, вернее, в квартире, которую ей с мужем выделили на территории учреждения. Ни хозяйка, ни муж еще не вернулись с заседания. Дети давно спали. Ан торопилась дошить стеганую безрукавку брату. За окном луна заливала своим голубоватым светом пустынную дорогу. Около полуночи пришла Куен. Ан встала, открыла ей дверь.

— Ты не спишь? И Ле еще не вернулся?

— Нет пока. Он звонил по телефону, предупредил, что задержится. Поешь, я приготовила рисовую похлебку.

— Подожду, придет Ле, поедим вместе.

Куен присела рядом с Ан и взяла в руки безрукавку.

— Какой у тебя ровный шов! Такую безрукавку не носить, а любоваться ею. Значит, Сон завтра едет?

— Да.

— Завтра вечером я снова занята. Опять заседание. Но сейчас без этого нельзя! И все один и тот же вопрос: чанкайшисты да националисты. Вчера двое чанкайшистов отобрали у кого-то прямо на улице корзину бананов. Люди так возмущены, что забили одного коромыслами насмерть. Ну, офицер тут же вызвал несколько десятков солдат, окружили поселок у дамбы и стали требовать, чтобы им выдали того, кто убил, иначе, мол, сотрут с лица земли весь поселок. Тогда вышел какой-то паренек лет восемнадцати и взял на себя вину, чтобы спасти односельчан. Его тут же расстреляли на месте и потребовали денег якобы на похороны своего солдата. А какие там похороны, получили деньги и ушли. Нашим самим пришлось зарывать труп, а то он стал уже разлагаться.

— Даже зло берет! Какие же это солдаты, настоящие бандиты!

— Вот на сегодняшнем заседании и предложили не церемониться с ними, а давать сдачи. Один даже высказался: нечего, мол, сообщать наверх, а порешить одну-две банды, остальные сразу притихнут. Горкому пришлось дать ему нагоняй. Нельзя этого делать, Ан. Временно придется терпеть все их издевательства.

— Понимаю, но людям трудно терпеть.

— И все же придется! Ты помнишь пример, который приводил дядя Хо: разве вы бросите камень в мышь, если она сидит на вашей драгоценной вазе? Нужно найти другой способ прогнать мышь. Сейчас главное — разбить врагов на Юге. Французы ввели дополнительно несколько десятков тысяч своих отборных солдат, но наши бойцы сражаются упорно. В ЦК вот уже второй день идет совещание кадровых партийных работников. Ле мне сообщил, что решено провести всеобщие выборы в стране, все граждане от восемнадцати лет и старше будут участвовать в выборах Национального собрания. Впервые за всю нашу историю! И мне очень жаль, что я не смогу принять в них участие.

Ан вскинула на нее удивленный взгляд:

— Что ты такое говоришь?

Куен с улыбкой пояснила:

— Я, возможно, скоро тоже уеду на Юг. Ле-то наверняка поедет, есть уже решение ЦК. Я сказала ему, чтобы он предложил взять меня с собой. Думаю, разрешат, там ведь очень нуждаются в кадрах партийных работников.

Ан отложила работу:

— Если ты поедешь, так это, верно, надолго?

— Скорее всего да. Вернемся только тогда, когда прогоним врагов.

Куен задумалась, ушла в себя.

— Мне только жаль наш старый дом… Я так живо помню все мелочи: и этот земляной приступок, и двор, и пруд, и деревья. Может быть… Почему бы тебе не переехать туда жить с тетей Бэй и с ребятами?

— Я привыкла к Хайфону… Да и Гай собиралась поручить мне какую-то работу…

Ан опустила голову и снова принялась шить.

Куен погрузилась в раздумья, изредка поглядывая на Ан, которая с головой ушла в работу. «Какая же я все-таки, — думала про себя Куен, — хоть и не о себе думаю, о брате, о его семье, но все же это нехорошо. Она ведь еще совсем молодая, не может же она всю жизнь оставаться вдовой! Ей еще предстоит долгая жизнь, и она имеет право на личное счастье. А я смотрю на нее только как на жену погибшего брата и на мать его детей!»

Куен совсем расстроилась и, чтобы как-то отвлечься, пошла проведать детей, посмотреть, как они спят.

У ее бедного Ле по-прежнему нет ни минуты свободной! Она до сих пор никак не могла свыкнуться с мыслью, что они поженились. Как-то на одной из конференций ребята, точно сговорившись, стали уговаривать их пожениться. А потом и сам Ле предложил ей выйти за него. Куен, не раздумывая, согласилась. Свадьбу сыграли сразу же после окончания конференции, просто устроили торжественный обед, на котором все поздравили их.

Все считали их хорошей парой, и сама Куен думала так, но почему-то в душе у нее таилась грусть, особенно первое время после женитьбы. Куен казалось, что все должно быть как-то по-другому. Она-то мечтала о такой любви, без которой и жизни нет, а пришлось думать о том, что пора создавать семью. Впрочем, Куен ни в чем не могла упрекнуть Ле. Она уважала и любила его, и чем больше жили они вместе, чем больше она узнавала его, тем сильнее становилось ее чувство. Но что поделать, стоило ей подумать о той давней истории, и она чувствовала боль в душе. Да, такие вещи так просто не забываются, это не стряхнешь с себя, точно пыль с платья!

Куен снова подсела к Ан. Интересно, как сложится ее жизнь!

Ан вдруг вздохнула и подняла глаза на Куен.

— Знаешь, Куен, — произнесла она, — постарайся выкроить пару дней, съезди в Хайзыонг. Не будь при мне детей, все было бы проще… Поговори там с товарищами, пусть помогут мне найти какую-нибудь работу в Хайзыонге, чтобы я могла за детьми присматривать и в организации работать. Я бы могла, скажем, оставить их у тети Бэй и регулярно наведываться к ним.

Куен так обрадовалась, что не могла произнести ни слова, и в порыве благодарности схватила Ан за руку.

— Ну да! Конечно, так лучше всего! И как это я не додумалась. Завтра проводим Сона, а послезавтра поедем с тобой в Хайзыонг.

Народу на вокзале было столько, что буквально яблоку негде упасть. К длинному составу скорого поезда, отправлявшегося, на Юг, уже прицепили паровоз. Перед блестящими, свежевыкрашенными вагонами стояли по подразделениям бойцы Народной Армии, почти все еще юные, в пилотках с золотыми звездочками, вписанными в красный круг. Над их головами колыхались алые, переливающиеся в ярком свете электрических ламп полотнища. А рядом толпились провожающие: делегации от учреждений, родители, жены, дети, братья, сестры, любимые девушки и друзья. На перроне стоял гул. И вдруг лад толпой взметнулась песня: «…Гремят выстрелы над Южным Вьетнамом, призывая весь народ на борьбу с врагом…» Это запели бойцы одного из подразделений, песню подхватили девушки, отбивая ритм ладонями. Потом песня перекинулась дальше. Вдоль состава пробежали железнодорожники, видно, скоро отправление.

Ан с детьми не отходила от Сона. Как много важного хотела она ему сказать, а теперь, когда пришло время расставаться, твердила одно: «Только не забывай писать мне!» Сон подхватил на руки Чунга и поцеловал его.

— Слушайся маму, хорошо кушай, тогда быстро вырастешь и тоже пойдешь в нашу армию!

Тху теребила Сона за гимнастерку:

— Дядя, держи безрукавку, а то забудешь. И мне обязательно пиши!

— Ладно, ладно, но ты должна аккуратно отвечать мне. Хорошо учись и присматривай за братишкой, помогай маме.

Ан совала Сону кошелку с хурмой и все повторяла:

— Не ленись писать почаще. Не забывай нас.

Вдруг раздались свистки и понеслась команда: «По вагонам!» Где-то впереди протяжно завыл паровозный гудок.

Провожающие бросились к бойцам, чтобы в последний раз проститься.

— До свидания, сестра! — громко крикнул Сон и помахал рукой. — До свидания, Чунг и Тху!

Ан, держа ребят за руки, старалась пробиться сквозь толпу поближе к брату.

— Сон, Сон! — кричала она на ходу.

Бойцы стали быстро взбираться по лестницам в вагоны. Их лица замелькали в раскрытых окнах. Они махали руками, звали своих близких, чтобы еще раз увидеть их.

— А-ан! До свидания, А-ан! — донесся голос Сона сквозь гул голосов.

— Я здесь, Сон, я здесь!

Сон увидел сестру и замахал рукой.

— Мама, подними, мы тоже хотим помахать дяде!

— До свидания, Сон, до свидания!..

Паровоз снова оглушительно заревел, тяжело вздохнул, выпустив клубы пара, вагоны дернулись и покатились. Из вагонов полилась песня: «…Идет Народная Армия с единой волей спасти Родину…» В следующем вагоне подхватили ее, и вскоре уже весь состав пел. Вслед отъезжающим трепетали, прощально помахивая, красные флажки, пестрые букеты, ладони родных и близких.

Ан, все так же держа ребят за руки, силилась разглядеть в окне своего Сона.

«Идет Армия Вьетнама… Развевается алое знамя с золотой звездой…» — летела песня. Вот поезд стал исчезать вдали.

4

Моросил дождь. Берега Лыонга вновь покрылись светлой зеленью молодой кукурузы. Теперь река спокойно катила свои воды сквозь кисею моросящего дождя. Приближались холода.

Как-то днем, когда Соан с братом копошились в огороде, послышался голос Коя: «Соан, ты дома?» Услыхав ответ, он прошел прямо в сад и, остановившись среди пышных кустов батата и гороха, громко сказал: «Ты смотри! В этом доме неплохо выполняют совет нашего дяди Хо! Да где же ты, Соан?»

Соан поднялась из зарослей сахарного тростника, стряхивая землю с рук.

— Входи, в дом, Кой.

Кой вошел, сел на топчан, снял с плеча брезентовую планшетку и огляделся.

— Да, ребята неплохо помогли вам устроиться. Не хватает только стола и бамбукового стула. Но сразу чувствуется, что в доме нет мужчины, кальяном даже не пахнет.

Соан улыбнулась, налила ему чаю.

— Давай схожу к соседям, принесу кальян.

— Ладно, не нужно. У меня к тебе два дела. Сколько вам выделили земли на двоих?

— Спасибо, почти три сао. Дали участок сразу же за пагодой. Очень близко. Ка! Сбегай к соседке, принеси кальян!

— Участок этот я знаю, жирная земля. Прежде староста Тон берег его, как могилу предков!

Кой разговаривал с Соан и не переставал удивляться. Прошло всего каких-нибудь несколько месяцев, а как изменилась девчонка! И ведь ест всего два раза в день — утром рис, вечером батат, — а уже порозовела, похорошела и приоделась даже. Но главное, изменилось выражение лица, никаких следов прежней угрюмости и озлобленности. Счастливец этот Мам. Кой улыбнулся.

Прибежал Ка с кальяном. Кой заправил его, сделал глубокую затяжку и продолжал:

— Ладно, перейдем прямо к делу, чтобы не терять зря время. Хочу поговорить с тобой насчет Ка, предложить ему поработать у меня. Как ты на это смотришь? Будет у меня связным здесь, в уезде, и от дома недалеко. Хочу, чтобы он вышел в люди, потом ему надо подучиться. А ты, Ка, что на это скажешь?

Ка расплылся в улыбке:

— Я-то хочу, да вот…

Ка покосился на сестру. Соан стояла, опустив голову, руки ее машинально теребили лучину.

— Да что может быть для него лучше. Только мы с ним так долго жили врозь…

— Ну ладно, вы еще подумайте, посоветуйтесь. Если и через неделю-две дадите ответ — не страшно. А что касается второго вопроса, то тут надо решать сразу! — Кой улыбнулся. — Я был в провинции, встретил там Мама. Ему дали недельный отпуск. Сейчас он в Комитете, договаривается насчет набора в армию добровольцев, а завтра будет здесь.

Соан вспыхнула, залилась румянцем. А Кой продолжал как ни в чем не бывало:

— Уж на этот раз, думаю, сумеете выяснить с ним все вопросы. Он ведь, оказывается, все время после восстания находился на Тиениене и Бате, сражался там с бандитами и чанкайшистами да еще с вооруженными бандами из «Вьетнамской революционной партии»! Вот почему о нем давно ничего не было слышно. Побывал он и на острове Кото, участвовал в перестрелке с военными судами чанкайшистов. Не однажды был на волосок от гибели.

Кой надел на плечо планшетку.

— По-моему, в этот приезд надо все «организовать», нечего тянуть! Если что понадобится, Тхом придет поможет, только скажи. Ну, что ты сама-то думаешь?

Соан сидела красная, низко опустив голову, и молчала. Кой рассмеялся и встал.

— Ты слушай меня. Мам военный, а в армии время вдвое короче, не то что у нас с тобой. К тому же, сама знаешь, бойцы сейчас все больше на Юг едут, так что кончайте с этим вопросом, тогда и у него, куда бы он ни поехал, спокойнее на душе будет.

Кой позвал Ка, и они вышли на улицу. Соан видела, что по дороге Кой о чем-то вполголоса говорил с мальчишкой, и, когда тот вернулся домой, на губах его играла лукавая улыбка.

— О чем это он с тобой говорил? Ведь теперь он начальник уезда, подумать только, Кой — начальник уезда Демократической Республики Вьетнам!

Мам пришел под вечер. Он пришел пешком, поднялся на дамбу, и, когда впервые после долгой разлуки перед ним заблестела родная река, он даже остановился от волнения. Долго стоял он на берегу, глядя на мирные зеленые поля, на глаза невольно навернулись слезы. Да, родина всегда краше любого места на земле! Недаром говорят: куда бы ни текла река, она всегда связана со своими истоками. Так и люди: куда бы ни забросила их судьба, в каких бы прекрасных странах они ни побывали, душа их все равно стремится к родным местам…

Мам шел по узенькой тропинке вдоль берега и вспоминал ту ночь, когда он приезжал последний раз навестить Соан, ночь смерти… От одного воспоминания ему стало не по себе, до сих пор ему трудно было поверить в реальность того, что предстало в ту ночь его глазам! И вот оживает его родной край. Даже пойма, заросшая было сорняком, теперь вся засажена бататом, кукурузой, горохом. Казалось, вдоль берега расстелили узкую красноватую дорожку, на которой вышили зеленые квадратики разных оттенков.

Ка сидел на земляном приступке и щепал бамбук для корзины. Услышав шаги, он обернулся:

— Мам!

Ка отложил в сторону нож, спрыгнул с приступка и бросился навстречу.

Соан варила рис на кухне. Когда до нее донесся возглас брата, она вскочила было с места, но, увидев Мама в военной форме, в пилотке со звездой, она застыла на месте и едва нашла в себе силы пролепетать: «Ты вернулся?»

Мам вошел в дом, снял с себя полевую сумку, планшетку и кобуру, положил все на топчан и весело сказал:

— Какой же ты большой стал, Ка! А ты, Соан, варишь рис?

— Да… — так же еле слышно ответила Соан.

— Пойдем искупаемся, а потом будем обедать! — потащил друга Ка.

Мам вынул что-то из сумки, и они отправились на реку. Соан долго слушала, как постепенно удалялись их голоса. Она вздохнула и улыбнулась про себя.

За обедом Ка без умолку рассказывал Маму о событиях в селе. После купания Мам переоделся в свою деревенскую одежду, и теперь у него был более привычный вид. Соан ела молча, слушая болтовню брата, а когда случайно встречалась взглядом с Мамом, то вспыхивала и опускала глаза.

Пообедали, Соан вынесла поднос во двор и стала мыть посуду, а Мам с Ка остались в комнате поболтать. Наконец Ка встал и заявил:

— Ну, я пойду в село. Тетя Дон сказала, что если и сегодня вечером не приду к ней в гости, то лучше мне тогда на глаза ей не попадаться!

Ах, чертенок! Так вот о чем они шептались вчера с Коем! И тот хорош, хитрая бестия!

Мам присел рядом с Соан и стал помогать ей мыть посуду.

— Не нужно, я сама.

Соан опустила глаза и снова залилась румянцем. Еще ни разу в жизни им не приходилось быть так близко друг к другу. Она смутилась еще больше.

Мам продолжал молча помогать ей убирать посуду, потом отнес поднос в дом. Соан стояла у изгороди, не смея взглянуть ему вслед…

— Давай пойдем на берег, посидим, поговорим… — услышала она за спиной голос Мама.

— Ты иди вперед, — почти прошептала она.

И, увидев спину Мама, послушно зашагавшего к реке, почувствовала вдруг острую жалость.

Смеркалось. Они сели под большим фикусом, низко склонившимся над водой. Тихий день медленно догорал, перед ними расстилался необъятный простор.

Соан сидела опустив голову. С реки налетел порыв ветра и поиграл прядью у ее щеки. Мам молча взял в руки маленькую ладонь девушки. Какими изящными были бы эти девичьи руки, если бы их не изуродовал труд! Вся ладонь была в трещинах, жесткая от мозолей.

— Соан, я хочу поговорить с тобой…

— Не нужно… не нужно, Мам! — вскрикнула Соан, слезы брызнули у нее из глаз, она отвернулась.

— Соан… родная… — говорил Мам, не выпуская ее руки.

Соан словно во сне слышала этот нежный голос, а слезы все текли и текли по ее щекам.

В хлопотах дни пролетели так быстро, что за ними невозможно было уследить. Свадьба получилась простой, но веселой и многолюдной. Пришли Кой с Тхом, и тетя Дон, и Хой со всеми своими чадами и домочадцами, и Бао, который был свидетелем.

Потом настал день, когда Маму нужно было снова отправляться в путь. Соан и Ка пошли проводить его до места. По дороге Мам наставлял жену: она непременно должна учиться! Ну кто же вместо подписи на брачном свидетельстве ставит крест? Не хватало еще поставить отпечаток пальца, тогда вообще сраму не оберешься! Теперь, говорил он, когда она получила землю, нельзя зарываться в хозяйство и забывать обо всем на свете. Соан должна вступить в Союз женщин, в отряд самообороны села, ходить на учебу и на сборы в отряде, выполнять общественную работу, которую ей поручат. А Ка может оставаться дома, чтобы не скучно было, но ему тоже нужно заниматься, учиться читать и писать, учиться арифметике. Недаром говорится: лучше поздно, чем никогда!

Соан шла рядом с любимым и молча слушала его. За те несколько дней, что они провели вместе, он уже так много раз говорил ей об этом, что она почти все его наказы выучила наизусть. Но сейчас ей хотелось еще и еще слушать Мама, слышать звук его голоса, запомнить каждое слово.

Они шли по дамбе. Золотые лучи солнца постепенно угасали в листве садов вай, на стеблях молодой кукурузы, покрывавшей большую часть поймы. У пагоды Гань им встретилась Хиен с ватагой ребят. Они с хохотом и визгом пошли с ними вместе провожать дядю Мама.

Так и шли всей гурьбой по дамбе. Мам предложил ребятам спеть песню, и чистые детские голоса затянули: «Никто больше нас не любит дедушку Хо…» Радостью было видеть эти нежные личики, блестящие живые глаза. Соан взяла у Хиен Нга, чтобы она могла идти и петь вместе со всеми.

Когда прошли сады. Мам остановился.

— Ну вот, здесь мы и попрощаемся.

— Давай мы проводим тебя до моста.

— Не стоит, Ка. До свидания, ребята, возвращайтесь в село с тетей Соан, а я пойду!

Мам долго с улыбкой смотрел ей в глаза, потом повернулся и быстро зашагал по дамбе.

Ветер с реки взъерошил волосы ребят, которые, не отрываясь, смотрели вслед Маму. Вот он обернулся, помахал им рукой и зашагал дальше.

Соан не могла оторвать взор от этой фигуры, и все смотрела и смотрела вдаль, пока Мам не скрылся из глаз. Над рекой носились стаи ласточек, то опускаясь к воде, то взмывая ввысь, словно сопровождая реку в ее свободном, плавном беге…

1

Нон — конусообразная шляпа из пальмовых листьев. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Нян — фруктовое дерево, распространенное также и в Китае под названием «личжи».

3

Вай — вид фруктового дерева.

4

Вьетминь (Лига борьбы за независимость Вьетнама) — организация единого национального фронта.

5

Ай Куок — псевдоним Хо Ши Мина (настоящее имя Нгуен Тат Тхань) в период нелегальной революционной деятельности.

6

Тханглонг — древнее название столицы Вьетнама. В 1831 г. переименован в Ханой.

7

Дурным вкусом (франц.).

8

Лан — душистая кананга — название цветка. Ми Лан — «изящная кананга».

9

Один иен равен примерно 5 кг.

10

Слово «нга» имеет ряд значений, в том числе — «луна», «Россия».

11

Деревянный ударный инструмент.

12

Специальная медная миска для бетеля.

13

Стихи даны в переводе И. Кашежевой.

14

От французского Gaule — Галлия.

15

Сестры Чынг (Чак и Ни), представительницы землевладельческой верхушки Севера, в начале 40-х годов н. э. возглавили первое крупное восстание против китайского ига.

16

Ли Би — крупный королевский чиновник, ведавший армией, в 542 г. возглавил народное восстание, изгнал китайцев и основал государство Ван Сун, просуществовавшее 58 лет.

17

Нго Куен — вьетнамский полководец, одержал победу над войсками китайских интервентов, в результате чего в 939 г. страна была провозглашена независимым государством, навсегда вышедшим из состава Китайской империи, но сохранившим элементы вассальной зависимости от нее.

18

Династия Чан (1225—1400 гг.). С историей ее правления связана борьба вьетов за независимость против трехкратного вторжения монголов.

19

Ле Лой — богатый землевладелец, вместе с поэтом-полководцем Нгуен Чаем возглавлял борьбу против китайских интервентов (1418—1428 гг.), одержал победу и окончательно изгнал китайскую династию Мин.

20

Нгуен Хюе и два его брата возглавляли революционное крестьянское движение (1771—1802 гг.), известное под названием «восстание Тэйшонов», против феодального гнета, за воссоединение страны и против китайских интервентов.

21

Имеется в виду «Великое воззвание по случаю умиротворения китайцев», написанное Нгуен Чаем.

22

Смычковый музыкальный инструмент.

23

Де Тхам (Хоанг Хоа Тхам) — известный руководитель вьетнамских повстанческих отрядов, боровшихся против французского колониального господства в конце XIX — начале XX века. Был предательски убит в 1913 г.

24

Имя одного из героев старинного китайского романа «Троецарствие».

25

Так назывались сумки, с которыми ходили сборщики средств в фонд отрядов самообороны.