ОТ АВТОРА

Эта повесть основана на подлинных событиях.

Действительно жил в Феодосии, древнем городе у теплого Черного моря, кареглазый мальчик Витя Коробков. С раннего детства увлекался он рисованием, мечтал стать художником. Когда началась Великая Отечественная война, Вите было 12 лет. Гитлеровцы оккупировали Феодосию. Витя стал помогать взрослым в борьбе с фашистами. Он расклеивал советские листовки, выведывал места расположения в городе вражеских огневых точек, был связным подпольной патриотической группы. Потом вместе с отцом ушел в горы, к партизанам, стал разведчиком Феодосийского партизанского отряда. Гитлеровцы схватили обоих, Виктора и его отца, когда они выполняли задание в Феодосии.

Обо всем этом я впервые узнал в Феодосийском краеведческом музее, где пионеру-патриоту посвящен отдельный стенд. Захотелось рассказать о Вите нашим советским ребятам. И я пошел по следам героя будущей повести: встречался с бывшими партизанами, подпольщиками, с людьми, хорошо знавшими юного героя, с его матерью, учителями, друзьями детства. Так родилась эта повесть.

В 1956 году ЦК ВЛКСМ учредил Книгу почета пионерской организации имени В. И. Ленина. Туда занесено и имя Вити Коробкова. В Феодосии его именем названы одна из улиц и школа, в которой он учился. А в памятнике, поставленном на бульваре у моря, запечатлен на века образ пионера, партизана, горячего патриота нашей Советской Родины Вити Коробкова.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ НАЧАЛО ПУТИ

САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ШАГ

Город спал, раскинувшись у самого моря. Легкие волны неторопливо и неслышно перебирали на пологом берегу песок-ракушечник. Луна медленно поднялась над заливом и проложила по воде серебряную дорожку, Был тот предрассветный час, когда все затихает в предчувствии пробуждения. Смолк ветерок, всю ночь пересчитывавший листья на деревьях. Замерла жизнь в беспокойном, как муравейник, порту. Далекий маяк устало мигнул одним глазом и погас. Ему ответил красным огоньком пристанционный семафор.

Окна в небольшом домике, смотревшем на море, еще были занавешены темнотой, но Витя проснулся с таким чувством, будто проспал что-то очень важное. Он откинул легкое одеяло, соскочил с кровати и бросился к столу. И тотчас что-то пронзительно зазвенело, затрещало. Из соседней комнаты выглянула встревоженная мать, щелкнул выключатель. Жмурясь от яркого света, Витя стоял у стола с будильником в руках.

— Что ты колобродишь? — удивленно спросила Виктория Карповна, поднимая опрокинутый стул.

— Я, я… Я думал — проспали, — сонно пробормотал Витя и кивнул на будильник. Часы показывали без десяти пять.

Мать подобрала с пола штанишки и рубашонку, аккуратно уложила на, стул.

— Вот непоседа, — потеплевшим голосом проговорила она. — Я же вчера предупреждала: мне во вторую смену. И в кого ты такой неугомонный… Ложись, дурачок. Отца разбудишь.

Мать ушла, тихо прикрыв дверь. Витя сел на кровати. Слипались глаза, очень, хотелось нырнуть под мягкое одеяло. Нет, нельзя — тогда наверняка проспишь!

Осторожно, на цыпочках выскользнул он в сени и вышел во двор. Начинался рассвет. Здесь, внизу, еще лежали серые тени, а на верхушках тополей уже играл отблеск зари. За насыпью ровно шумело море.

Витя забрался с ногами на скамейку под старой акацией, обхватил колени руками и задумался. Сегодня он решился на серьезный самостоятельный шаг… Что-то будет? А вдруг его выгонят с позором, на глазах у всех ребят? А дома отец возьмет широкий ремень и отхлещет за самовольничанье. Такое не раз случалось с его другом Славкой Ручкиным… Ладно! Если надумал, нечего отступать.

Город постепенно просыпался. Протопали у ворот чьи-то тяжелые сапоги. Прогрохотала тачка. Рабочие спешили в порт, колхозники везли овощи на базар. Небо постепенно светлело, голубело, и вот уже под лучами солнца вспыхнули, загорелись стекла в окнах домов, засветилась, засверкала каждая росинка на траве, каждая пылинка в воздухе.

Витя готов был наблюдать за этими живыми красками сколько угодно, но в окне мелькнула тонкая фигура матери. Его позвали завтракать.

— Что это ты кислый сегодня? — спросил за столом отец, приглядываясь к необычно смирному сынишке. — Уж не захворал ли?

Витя не нашелся, что ответить. Выручила мать.

— Не выспался, — сказала она. — Ни свет ни заря вскочил — беспокоился, как бы я не проспала. А мне сегодня во вторую смену.

Позавтракали. Отец ушел на работу. Мать взяла кошелку и отправилась на базар, наказав сыну никуда до ее возвращения не отлучаться.

Едва стихли за калиткой ее шаги, Витя выскочил во двор, закрыл на задвижку дверь. Из-под крыльца достал потрепанный портфель, вскинул его на руке, примеряя, славно ли будет с ним, и выбежал на улицу. В узком переулке остановился за выступом стены и стал ждать.

Проходили мимо хозяйки, спешившие на базар и в магазины, группами и в одиночку шли работницы табачной фабрики, служащие учреждений. Потом стайками побежали школьники. Девочки с аккуратно заплетенными косичками, коротко остриженные мальчики с портфелями, с сумками, просто с книжками, затянутыми ремнем.

Наконец появился тот, кого Витя ждал, — светловолосый конопатый мальчуган. С сумкой через плечо он шел, весело насвистывая, поталкивая девчонок, не пропуская камня на дороге, чтобы не поддать его, как футбольный мяч. Витя выступил ему навстречу:

— Славка, стой!

Славка вздрогнул от неожиданности, отшатнулся.

— Витька! Ты чего тут?

— Идем вместе.

— Да я в школу, — весело взмахнул Славка сумкой. — Мне некогда.

— Я и говорю — пошли вместе! — Витя схватил растерявшегося друга за рукав и потащил вперед. Через минуту они скрылись в толпе школьников.

«Я УЧИТЬСЯ ХОЧУ!..»

Звонок весело трещал в опустевшем коридоре.

Увидев, что ребята поспешно достают из парт книжки и тетради, Витя тоже взялся за портфель. Но замок заело, он никак не открывался. Витя пыхтел и сопел над ним и не заметил, что в классе вдруг стало тихо; слышна была лишь его возня с портфелем. Девочка-соседка зашикала на него, он увидел, что все встали, и сам встал, сунув портфель в парту.

Как все, Витя смотрел на приоткрывшуюся дверь. Но он с особой тревогой и нетерпением ждал того, что произойдет сейчас, — ведь для него это было впервые — и потому глядел напряженно: тонкие ноздри прямого короткого носа вздрагивали, губы были плотно сжаты, упрямая морщинка спустилась к переносью.

Дверь отворилась, в притихший класс вошла учительница.

— Здравствуйте, ребята! — громко сказала она, положив на стол аккуратную стопку тетрадей.

— Здравствуйте, Лидия Владимировна, — хором ответил класс.

Учительница, молодая, приветливая, в светлом, с красивой оторочкой платье, села за небольшой столик, стоящий перед первой партой, и оглядела класс.

— Садитесь, ребята. Все сегодня пришли?

— Все, все, — зашумели на партах, а Витина соседка, как ему показалось, покосилась на него.

— Проверим, — сказала учительница и раскрыла классный журнал.

— Алехин Юра!

— Я здесь, — отозвался, вставая, мальчик.

— Булкин Миша…

Она долго выкликала фамилии, и все это время Витя сидел ни жив ни мертв.

— Яковлева Клава!

Витина соседка была последней в списке. Она вскочила, звонко сказала: «Здесь!» — и села, стукнув крышкой парты. При этом она снова поглядела на соседа, который за все время переклички так и не поднялся с места.

Обратила внимание на Витю и Лидия Владимировна. Она встала, подошла к нему:

— Как твоя фамилия, мальчик? Тебя нет в списке. Почему ты пропустил первые дни занятий?

Он медленно поднялся, потупившись, крепко держась за крышку парты.

В классе заговорили вразнобой:

— Это наш, с нашей улицы!

— Это Витька Коробков!

— У него отец в типографии работает, а мать на автобазе диспетчером!

Неожиданная поддержка прибавила мальчику смелости: он прошептал, все еще не поднимая глаз:

— Я учиться пришел!

Лидия Владимировна ласково погладила его по голове, мягко сказала:

— Ты не бойся, Витя. Мы тебя не обидим. Скажи, как же ты сюда попал?

— Я сам пришел. Все равно, это место пустое…

— Так нельзя, — улыбнулась Лидия Владимировна. — Ты еще мал. Придешь на следующий год. А сейчас иди домой, не мешай нам.

Лидия Владимировна вернулась к столу и стала показывать на доске, как надо писать палочки и крючочки.

«Она добрая», — подумал Витя, устроился поудобнее за партой, вынул портфель и достал тетрадь. Когда Лидия Владимировна закончила, объяснение и окинула взглядом класс, она увидела, что Коробков не собирается уходить.

— Что же ты сидишь? — снова подошла она к нему. — Иди домой. Мама, наверное, волнуется, ждет тебя.

Мальчик, как и в первый раз, молча поднялся и уставился темными глазами в угол. Учительница ждала.

— Мама на базар ушла, — пробормотал, наконец, новичок, — А я учиться хочу, — голос его задрожал. — Все учатся, а мне нельзя, да? Что же, что мне восьми нету! Я все знаю. Спросите… Я и читать умею.

— Как же я тебя спрошу? — пожала плечами Лидия Владимировна. — У тебя и букваря, наверное, нет.

— Есть! — обрадованно крикнул Витя. — Есть. Мне на день рождения папа купал.

Он вскинул глаза на учительницу и виновато сказал:

— Только я его весь прочитал.

Торопливо достал портфель, вынул букварь и раскрыл его.

— Вам на какой странице прочитать? Я на любой могу. Вот, хотите, про Жучку? Очень интересно. Жучка — это такая собачка маленькая, еще щенок. А уже кусается…

И Витя начал читать, сперва запинаясь, а потом все спокойнее и увереннее:

«Жучка жила во дворе. У нее был свой маленький домик. Каждый день Ваня навещал Жучку. Он приносил ей хлеба».

— Вот, — похвалился он, отрываясь от букваря, и торжествующе поглядел на учительницу. — Я еще могу. И про цаплю, и про журавля, и про белку.

— Где же ты научился? — поинтересовалась Лидия Владимировна.

— Дома, — и Витя по-отцовски пожал плечами, как бы говоря: «Ну, что тут спрашивать: раз в школу не ходил, значит, ясно — дома». — У меня папа в типографии наборщик. Он газеты набирает и печатает. Он мне буквы показал. Он говорит, когда немножко подрасту, тоже научусь газеты набирать. Это очень интересно. Я тогда всем покажу.

Лидия Владимировна засмеялась:

— Молодец! Вижу, вижу, какой ты добрый!

— Значит, можно мне учиться?

Глаза мальчика лучились такой светлой радостью, что Лидия Владимировна не решилась огорчить его отказом.

— Сама я разрешить не могу, — ответила она, отходя к столу. — Но, так и быть, поговорю с директором.

Витя просидел в классе все три урока. Он старательно выводил палочки и крючки и, только когда класс опустел и Лидия Владимировна подошла к нему, вспомнил, что, может быть, его еще не оставят в школе.

Вслед за учительницей брел он по длинным коридорам. Возле кабинета директора Лидия Владимировна остановила его.

— Подожди здесь. Если нужно будет, я позову.

Ждать пришлось недолго, хотя Вите, переминавшемуся у двери с ноги на ногу, показалось, что прошла вечность. В кабинете шел негромкий разговор, и ничего разобрать было нельзя. Наконец, тяжелая дверь открылась, вышла Лидия Владимировна, веселая, улыбающаяся.

— Беги домой, первоклассник. Да завтра на уроки не опаздывай, — ласково кивнула она мальчику.

Витя понял, что его приняли. На минутку он растерялся, потом подхватил свой большой портфель и бросился к выходу. На полдороге круто остановился, повернулся назад. Подбежав, к учительнице, с улыбкой наблюдавшей за ним, горячо проговорил:

— Спасибо, Лидия Владимировна! Знаете, как буду стараться! Лучше всех. Вот увидите!

ДОМА ВСЕ ЗНАЮТ

Виктория Карповна, вернувшись с базара, не нашла сына дома. Она поискала его во дворе, выглянула за ворота. Вити нигде не было. «Опять, наверное, на море убежал», — подумала она и занялась — стряпней. Но все же нет-нет да отрывалась от плиты, выглядывала в окно. А в это время Витя, размахивая неуклюжим портфелем и напевая полюбившуюся ему песенку, шагал домой:

А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер,

Веселый ветер, веселый ветер!

Моря и горы ты обшарил все на свете

И все на свете песенки слыхал.

Спой нам, ве…

Песня замерла на полуслове. Витя замедлил шаг. Впереди маячила высокая, слегка сутулая фигура отца. Вот Михаил Иванович остановился, встретившись с работником городского совета Осоавиахима Козловым.

— Не беспокойся, Николай, — говорит отец. — Это мы провернем. Обязательно провернем. Будут у нас люди учиться военному делу. Я ведь и сам почтя военный. Десять лет полковую газету верстал.

Они попрощались и разошлись. А Витя стоял, как вкопанный, посреди тротуара. Встреча с отцом сейчас никак не входила в планы новоиспеченного первоклассника. Он думал до его прихода рассказать все матери. Мама бы поняла и все объяснила отцу. А теперь? Зря он побежал со Славкой к морю, а не пошел домой сразу после уроков.

Витя медленно побрел узкой улочкой, волоча свой портфель. Чем ближе к дому, тем тревожнее на душе. Мама, наверное, ищет его, беспокоится. Но ведь он ничего плохого не сделал! Просто очень хочется учиться. Все приятели в школе. Славка Ручкин — тот уже во втором классе. А он должен сидеть дома, как маленький, и скучать… Витя едва передвигает ноги, но всякий путь имеет конец: вот и знакомый невысокий забор, Весь увитый диким виноградом, дом, запрятавшийся в темной зелени пышных кустов сирени.

Витя осторожно открыл калитку, крадучись прошел двор, обогнул дом и сел за углом под окно прямо на землю, положив на колени портфель.

В комнате слышались голоса.

— А Виктор где? — спрашивал отец.

Мать начала отвечать, но ее перебил стук в дверь. Еще кто-то вошел в комнату, и к голосам отца и матери добавился третий, звонкий, певучий и, казалось Вите, знакомый:

— Вы знаете, пришел в класс и сидит. Ему говорят — уходи, он не уходит. Чуть не плачет.

«Вот и неправда, — про себя возражает Витя. — И вовсе я не плакал. Кто это говорит такое?» — Он приподнялся на цыпочках и заглянул в окно. За столом, рядом с отцом и матерью, сидела Лидия Владимировна.

— Вот ведь озорник, — возмутился отец, — пусть только домой явится…

Витя мигом отпрянул от окна, шлепнулся на землю и застыл в испуге. Но в комнате, кажется, ничего не заметили.

— А в общем хвалю, — продолжал отец. — Самостоятельный парень. Пусть учится, если справится.

— Да, да, — вставляет Лидия Владимировна. — Он сам, без посторонней помощи, прочитал весь букварь.

— Молодчина, — довольно замечает отец. — В меня пошел.

Витя сидит на корточках у окна и не верит своим ушам. Сердце его радостно бьется. А через минуту он влетает в дом.

— Папа, папочка! — Витя обнимает отца, не выпуская из руки портфеля, потом бросается к матери, прячет у нее на груди пылающее лицо.

— Ну, ладно, ладно, — говорит отец. — Ученик!.. Надо бы за своеволие ремнем поучить. Да вот говори спасибо Лидии Владимировне — горой за тебя стоит.

Когда учительница ушла, отец уселся на диване, поманил мальчика.

— Счастливый ты, Витька, — притянул он его к себе. — Мне-то в твои годы не довелось учиться. Сейчас только науки постигаю, когда уже седеть начал. Думаешь, это легко, взрослому-то за партой сидеть? Да спасибо еще, что наше государство о нас беспокоится — вечерние и заочные техникумы и вузы пооткрывало.

Витя прижимает к горячей щеке большую ласковую руку отца. Нежные чувства теснятся в его груди, и нет слов, чтобы высказать их. А отец говорит задумчиво:

— Помнится, мне десять исполнилось. Отец умер. Осталась семья мал мала меньше. Нанялся к хозяину в типографию. Наглотаешься за день свинцовой пыли, всю ночь кашляешь. А ему что — по суткам в цеху держал. Там, видно, и подорвал я силы. Теперь вот мучаюсь, лечусь всю жизнь. Сколько раз мне предлагали перейти на другую работу — не могу, люблю, сынок, свое дело.

Отец закашлялся, отвернувшись, и вдруг рассмеялся:

— Как же ты в школу-то пошел, не побоялся?

— Да я ведь сперва думал так посидеть, — доверчиво прижался к отцу Витя. — Думал — никто не заметит.

— Ну, а потом? Так учительнице и сказал: «Учиться пришел!» А? Так и сказал?

— Так и сказал.

— Как же у тебя смелости-то хватило?

— А вот и хватило, хватило, хватило, — лукаво пропел Витя и вдруг боднул отца головой в грудь. И они, барахтаясь на диване, подняли веселую возню.

СПУСТЯ ТРИ МЕСЯЦА

Прошло несколько месяцев. Отзвенела теплая осень. Пришла слякотная зима. Засвистел в проводах штормовой ветер. Море свирепо швыряло волной на берег.

Виктория Карповна начала замечать перемену в сыне. Ей помнились первые недели его школьных занятий. Витя приходил домой возбужденный, подробно рассказывал о своих школьных делах — об уроках, о новых друзьях. Охотно и очень старательно выполнял домашние задания. Теперь же сын все реже говорит о школе, потерял интерес к ней. И, сколько ни раздумывала Виктория Карповна, объяснить этого не могла.

— Ты что это, Витя, уроки не готовишь? — спросила, наконец, однажды мать.

— Да, я все знаю, мама, все уже сделал.

— Ну, как же так — все знаю? — удивилась Виктория Карповна. — Не может этого быть.

— А вот и знаю. Нам такие легкие задачки задают, — с возмущением сказал Витя. — Ну, прямо решать нечего. Посмотри, мама. К семи прибавить три. К пяти прибавить четыре. Я все в школе перерешал.

— Раз пошел в школу — надо прилежно учиться, — пробовала урезонить сына Виктория Карповна.

— Я и так прилежно учусь. У меня одни пятерки. Только скучное в школе задают. Я это уже знаю. Вчера со Славкой его задачки решал. Второклассные, к сорока прибавить пятнадцать будет пятьдесят пять. Вот и все. Ничего трудного.

— Что-то ты больно прыток, — сказала мать. — Смотри, я не поленюсь в школу сходить, проверить.

— Пожалуйста, — обиженно заметил Витя. — Спроси. Тебе и учительница скажет. Я за первый класс все знаю.

Через несколько дней Витя прибежал из школы ликующий.

— Ну вот, ну вот! — прыгал он по комнате. — Говорил, что за первый класс все знаю. Говорил! А вы не верили. Теперь увидите. Теперь, небось, поверите.

— Да что такое? — взволновалась Виктория Карповна. — Говори толком.

— А то, мама, что меня перевели во второй класс. Теперь буду вместе со Славкой учиться.

— Не может быть, — усомнилась мать. — Как это перевели? Ты же всего три месяца в первом учился!

Виктория Карповна пошла в школу. Оказалось, что сын говорил правду.

— Программу первого класса он хорошо знает, — сказал директор. — Скучает на уроках. А у нас первый класс переполнен, а во втором учеников мало. Способности у вашего мальчика хорошие, на лету все схватывает — справится!

Вернувшись домой, Виктория Карповна застала сына за уроками. Вместе со Славой они решали задачу. Мать тихонько прошла на кухню, стараясь не отвлекать ребят.

— Ну как ты, Славка, не понимаешь? — внушал Витя другу. — Очень простая задача. К пятнадцати прибавить двенадцать и убавить пять. Сколько у нас там? Два десятка и семь единиц. Два десятка остаются, а от семи единиц убавляем пять единиц. Будет две единицы да два десятка. Двадцать два. Пиши ответ: двадцать две тетради.

Слава морщился, махал руками.

— Погоди, Витька, не тараторь! С тобой совсем запутаешься.

— Ну, решай сам, а я уже решил, — сказал Витя, вылез из-за стола и тут увидел мать. — Была в школе? — бросился он к ней.

— Была, сынок. Директор сказал, что во втором классе тебе лучше будет. — Виктория Карповна притянула сына к себе, нежно провела рукой по растрепавшимся волосам. — Умница ты у меня.

Витя поднял на нее глаза.

— Вот, а ты не верила, — с упреком сказал он. — Да разве я тебя когда-нибудь обманывал?

«РИСУЙ, СЫНОК»

— Славка, смотри: всходит солнце! Смотри, смотри: встает прямо из воды.

— У тебя клюет, — перебивает Слава.

Но Витя не смотрит на удочки. Нельзя же из-за какого-то бычка пропустить восход солнца.

Витя любил эти тихие утренние часы на море. Впрочем, он мог просидеть на берегу весь день и не заскучать, как Слава. И часто он удивлялся: неужели Славка не понимает красоты моря, не чувствует прелести ярких, то и дело меняющихся красок?

Первый золотистый луч солнца сверкнул из-за облака и, прорезав воду, затерялся в ее глубинах. Непреодолимое желание запечатлеть только что виденное охватило Витю. Он торопливо воткнул удилище в песок и достал из-за пазухи альбом и коробку цветных карандашей.

Славка скосил глаза на Витю и недовольно поморщился.

— Ну, теперь прощай, рыбалка, — ворчит он. — И зачем только ты альбом этот взял? Так с тобой ни одной рыбешки не вытащишь. И про Гулливера не доскажешь… А обещал. И совсем это нечестно.

— Погоди, Славка, — перебивает его Витя. — Не ной. Удочка у меня закинута. Буду следить. Как клюнет — вытащу. А про Гулливера… Альбом вовсе не мешает. Пожалуйста, я могу рисовать и рассказывать; будешь слушать?

— Да слушаю же… — пробурчал Славка, поглядывая на поплавок.

— Когда Гулливер прибыл в страну лилипутов, — продолжал давно начатый рассказ Витя, — там шла война. Гулливер решил помочь своим друзьям. Он привязал на веревочки все неприятельские корабли и привел их в гавань. Неприятель остался без флота и сдался на милость победителя…

Витя говорит, а сам вглядывается в изменчивые краски моря и старается запомнить их. Вот по волнам покатились радужные блики… А там, далеко, вода бледно-зеленая, прозрачная…

— Ну, что же ты? А дальше? — нетерпеливо спрашивает Славка.

— Дальше? — встрепенулся Витя. — Ах, да… А дальше так. Гулливер решил помочь своим друзьям. Он сказал…

— Это ты уже говорил, — раздраженно кричит Славка. — Да брось ты свой альбом! Так никогда не доскажешь. Брось, говорю! — дернул он друга за руку.

Альбом соскользнул с Витиных колен и полетел в воду.

— Ты что! — вскочил Витя. — С ума сошел! Сейчас же доставай!

Славка перепугался.

— Да ладно тебе, — отойдя на всякий случай в сторону, виновато говорил он. — Я же не нарочно. Сейчас слазаю.

Он снимает штаны и лезет в холодную, как лед, воду. Альбом изрядно подмок, листы его покоробились.

— Ничего, высохнет, утюгом прогладишь, — говорит Славка, встряхивая альбом.

— Вот дать тебе за это, — ворчит Витя. — Будешь знать…

Они некоторое время сидят молча, надувшись, не глядя друг на друга, сосредоточенно наблюдая за поплавками. Славка первый не выдерживает и примирительно говорит:

— Ладно уж, не злись.

— Да я не злюсь…

— Доскажи про Гулливера-то. Что было дальше?

— Дальше, дальше… — медленно начинает Витя. — Дальше Гулливер попал в страну великанов… Славка, — вдруг заключает он, — я лучше домой пойду.

Славка уже знает: Виктора не удержать. Он тоже поднимается и отряхивает с рук песок.

— Рисовать?

— Не знаю. Может, порисую, — неохотно отвечает Витя.

Но он уверен, что будет рисовать. Без этого он уже не может, он должен сейчас рисовать.

— Дашь мне Гулливера почитать? — просит Славка.

— Ладно, приходи, — и, смотав удочку, Витя бежит домой, ощущая на груди под рубашкой приятную прохладу от намокшего в морской воде альбома.

Дома его ждало разочарование. В школьном альбоме осталось всего два чистых листка. Второй альбом Славка испортил. А во вторник — рисование. Он перелистывал альбом и не мог решить, истратить эти два последних листка или оставить их для урока.

И, как назло, ни отца, ни матери нет дома: с первым автобусом уехали в Симферополь. Согласятся ли они купить новый альбом? Мама не любит, когда он небрежно обращается с вещами. Но ведь это не он, а Славка испортил…

Витя еще некоторое время колебался, но слишком уж сильно хотелось рисовать. Решительно махнул рукой и, захватив альбом, выбежал во двор.

Во дворе буйно цвела сирень. Витя сорвал несколько веток, поставил их в стеклянную банку. Получился красивый букет. Сбегал на кухню, принес две табуретки. На одну поставил букет, на другую уселся сам, раскрыл альбом и стал рисовать.

Вечером Витя ходил по пятам за матерью, расспрашивал о поездке в Симферополь, рассказывал о рыбалке, долго не решаясь сказать главное.

— Альбом? — удивилась Виктория Карповна. — Я же недавно тебе покупала.

— Да нет, мама! Тот альбом ты давно купила. Наверное, недели две назад. Он уже кончился. Много приходится рисовать, — неопределенно сказал Витя и отвернулся.

Мать пожаловалась отцу:

— Купила альбом, а его и на неделю Виктору не хватило. Должно быть, листы на бумажных голубей выдирает. Ты поговори с ним.

Михаил Иванович решил проверить, чем занимается сын.

Витя положил перед ним альбом.

— Ты не сердись, папа, — попросил он. — Мне хочется рисовать. Понимаешь? В школе нам задали нарисовать один гриб. А у меня получилось пять. Вот посмотри. Целая страница грибов. И отметка — тоже «пять».

Большой ярко-красный мухомор в нарядном белом воротничке, боровичок в шоколадной шапочке, розовый рыжик на короткой ножке, ярко-желтая лисичка и тонконогий опенок едва уместились на листке ученического альбома.

— Да, аппетитные грибы, — задумчиво сказал отец. — А это что нарисовано? На гриб не похоже. Это, никак, твой дружок Славка?

— Верно, Славка! — обрадовался Витя. — Похож? Знаешь, я заметил — у него глаза всегда веселые и немножко хитрые. А губы — пухлые, особенно верхняя…

— Тоже в школе задали? — усмехнулся отец.

— Нет, это он вчера ко мне пристал: нарисуй да нарисуй.

— Что же ты в школьном альбоме посторонние вещи рисуешь?

— Где же рисовать? Был у меня еще альбом, старый. Да Славка его в море искупал. Совсем испортил. Я просил маму купить про запас. А она говорит: нечего на баловство деньги переводить. Лучше бы, говорит, задачками занимался. А задачки я и так решаю.

Михаил Иванович молча закрыл альбом.

— Папа, а как же: купишь? А то во вторник рисование…

Отец глянул на сына, усмехнулся.

— Давай отложим этот разговор до завтра. Идет? Надо мне с матерью посоветоваться.

На другой день Михаил Иванович купил большой красивый альбом в твердой обложке, набор цветных карандашей, акварельных красок и кисточек.

— На-ка, сынок, рисуй, — протянул он подарок сыну. — Я и сам мальчишкой любил рисовать, да краски и карандаши покупать было не на что…

КРАСНЫЙ ГАЛСТУК

День этот Витя долгое время считал самым радостным в своей жизни. Начался он обычно, как начинались сотни дней до этого. Еще лежа в кровати, сквозь сон, Витя слышал, как мать стучала на кухне посудой. Потом оттуда потянуло чем-то вкусным, праздничным, и Витя сейчас же вспомнил то большое, особенное, что ожидало его сегодня.

Он соскочил с кровати, распахнул окно. Солнце ярким светом заливало двор. Ветерок доносил с побережья запахи моря. Чистое весеннее небо широко раскинулось над городом. По голубому его простору легким парусом неслось одинокое белое облачко.

Вот, наконец, настал он, этот долгожданный день. Вчера весь вечер Витя, волнуясь, повторял торжественное обещание: «Я, юный пионер…» Да, теперь скоро, совсем скоро загорится алым огнем пионерский галстук на его груди. Сегодня сбор отряда. Домой Витя вернется не просто школьником, третьеклассником, а пионером, ленинцем.

— Витя, ты встал? — позвала мать.

Витя поспешно надел приготовленную матерью с вечера новую белую рубашку, проверил, на месте ли аккуратно завернутый в белый лист бумаги шелковый пионерский галстук, и побежал на кухню.

Отца за столом не было, он дежурил в типографии.

Мать поставила перед Витей тарелку с пышными румяными чебуреками.

— О, мама! Как в праздник! И чебуреки, и пирог, а варенье!

Мать с гордой нежностью смотрела на разрумянившееся, взволнованное лицо сына. Большой уже, самостоятельный… Свои у него заботы, свои радости. Но матери они так же близки, как смех и слезы несмышленого малыша.

— Твой же праздник, сынок, — растроганно сказала она. — Кушай да беги в школу. Вечером расскажешь нам с отцом про свои пионерские дела.

Торжественный сбор отряда состоялся сразу же после уроков. Витя стоял первым в ряду товарищей, вытянувшись в струнку. Сердце гулко стучало в груди. Звонко, чисто запели горны. Сегодня они пели для него, для тех, кого сейчас будут принимать в пионеры. Дробью рассыпался по залу бой барабана. Затем все смолкло. Наступила такая тишина, что Витя услышал, как билась об оконное стекло залетевшая в школу бабочка.

Он вышел вперед, встал смирно перед строем и произнес первые слова торжественного обещания. Начал бойко и смело, но потом глянул на притихших ребят, и голос стал срываться. Он заставил себя говорить медленно, спокойно, но так до конца и не смог побороть волнения.

А когда кончил, стало легко, радостно. Витя уже теперь стоял в стороне и слушал, как выступали другие мальчики и девочки, которых принимали в пионеры.

Потом пионервожатая, кудрявая светлоглазая ученица девятого класса Маша Кириллова, высоко подняв руку в пионерском салюте, очень серьезно, даже чуть строго, обратилась к пионерам-новичкам: «К борьбе за счастье трудящихся будь готов!»

У Вити снова часто заколотилось сердце. Сейчас он даст самую главную клятву. Она его сразу поднимет, приблизит к взрослым, к комсомольцам, даже к самым смелым, сильным — к коммунистам. Ведь теперь у него одно с ними общее дело. И ликующим, звенящим от глубокого счастья голосом он крикнул:

— Всегда готов!

Пионеров поздравили представитель горкома комсомола, директор школы. Вожатая повязала новичкам красные галстуки. Они запылали у них на груди, как маленькие костры.

Из школы, как всегда, Витя шел вместе со Славкой. Знакомые малыши, увидев на них новенькие пионерские галстуки, завидуя, поддразнивали: «Пионер, всем ребятам пример!». «А ведь, правда, пример», — встрепенулся Витя, вынул руки из карманов штанов, куда успел уже их засунуть, одернул выбившуюся из-под ремня рубашку, поправил растрепавшиеся волосы.

Ребята, не сговариваясь, направились к морю. Им сейчас не до обеда, не до уроков — хочется строить планы своего будущего, мечтать.

— Знаешь, Славка! — горячо говорит Витя. — Теперь все как-то по-другому должно быть. Теперь я, пожалуй, по арифметике тебе на уроках подсказывать не стану. Ты не обижайся.

— Ладно, — соглашается Славка. — Я уж сам.

— Только не обижайся! — повторяет Витя. — Домой приходи: все расскажу, помогу. А подсказывать — это не по-пионерски.

— Да я ничего… — вздыхает Славка.

Они спустились к морю и уселись у самого края на теплый песок. Витя, прищурясь, глянул вдаль, туда, где небо сливалось с водой.

— Корабль идет…

— Где? — встрепенулся Славка. — Не вижу.

Он приставил к глазам ладонь и стал всматриваться в горизонт.

— Не видать…

Но Витя думает уже о другом:

— Славка! — говорит он. — Ведь в пионеры — это все равно, что в партию. Правда?

— Ну, хватил! — возражает Славка.

— А что? — не сдается Витя. — Для взрослых — в партию, а для ребят — в пионеры…

— А ведь и в самом деле пароход! — вскакивает Славка. — Ох, и зрячий же ты!

На линии горизонта уже хорошо заметен многопалубный корабль, и ребята начинают следить за тем, как он все растет и растет, приближаясь к берегу.

НА ВЗГОРЬЕ

Солнце клонится к западу. Длинные косые тени протянулись от выстроившихся вдоль улиц тополей. Глуше стали звуки, гуще запахи моря, влажной земли, отцветающих садов.

Витя поднимается по склону лысоватой горы. Теплый ветер треплет чубчик на голове, теребит концы алого пионерского галстука.

Хорошо шагать вот так навстречу плотным, упругим волнам воздуха по узкой тропке на самом краю обрыва! Справа, насколько видит глаз, мягкие очертания гряды невысоких гор, слева, до самого горизонта, — синее-синее, сегодня такое спокойное, безмятежное море.

Мальчик останавливается, жадно глядит и не может наглядеться на много раз виденный, но никогда для него не теряющий очарования величественный пейзаж.

— Витька-а! Коробков! — доносится снизу.

У самой воды на узкой полоске мокрого песка стоит Славка и машет рукой:

— Иди сюда-а!

— Сейча-а-с! — откликается Витя и начинает спускаться с обрыва. Но Славке не терпится. Он срывается с места и стремительно взбирается на кручу. Камни летят из-под его босых ног, но он ловко цепляется руками за кустики травы и скоро уже стоит рядом с приятелем.

— Ну, что? — тяжело дыша, спрашивает он. — Видел их?

— Видел. За Митридатом в балке лежат. Как бы они к нашему складу не подобрались.

— Бежим. Я тут давно. Во все глаза смотрел — здесь не проходили.

— Погоди, Славка. Слушай план, — Витя заговорщически наклоняется к Славке. — Они нас ждут отсюда, с моря, а мы через кладбище ударим, с другой стороны. Там лес, виноградники, подползем — и не заметят!

Славка долго не раздумывает:

— Бежим, — возбужденно шепчет он и уже на ходу кричит: — Там сабли достанем, и пистолеты там спрятаны!

Старое кладбище — самое таинственное место в городе. Здесь стоит неподвижная прохладная тишина. Много зелени, много памятников.

Ребята, озираясь, входят в литые чугунные ворота, крадучись пробираются тропками мимо каменных могильных плит.

— Стоп! — дергает друга за руку Славка. — Тут оружие. — Он шарит в кустах, достает две кривые деревянные сабли, — Держи!

Пока Славка разыскивает «пистолеты», Витя всматривается в надгробный камень. На нем высечена надпись:

«Здесь похоронена Пономарева Дуся, боец Феодосийского партизанского отряда, зверски убитая белобандитами у деревни. Дальние Камыши в 1919 году».

— Славка, смотри: это могила Дуси Пономаревой. Ее казаки убили.

— Ого! — приглушенно восклицает Славка. — Я еще не то знаю!

— А что?

— А вот идем.

Они, пригибаясь, двигаются вдоль стены из ракушечника.

— Здесь, — останавливается Славка.

В стену вделана бронзовая плитка. На ней выгравировано:

«В 1919 году у стены кладбища белыми были расстреляны захваченные ими большевики, красноармейцы и партизаны».

— Я бы удрал, — сверкнул зелеными глазами Славка. — Через стену, по-за могилами, да и в горы!

— Не хвастай, Славка! — оборвал его Витя. — Удрал… Руки-то у них, наверно, связаны были.

Они долго стоят, всматриваясь в полустертые буквы на врезанной в ракушечник пластинке, позабыв, зачем пришли на кладбище.

— А я, кажется, одного из них знаю, — говорит вдруг Славка.

— Что? — не понял Витя.

— Знаю, говорю, одного из них.

— Они же умерли, что ты!

— Ну, эти умерли, а я про другого говорю. Тоже комиссар. В гражданскую тут, в Крыму, воевал. Мне про него тетка рассказывала. Да он и сам к нам заходил.

— Да ну?

— Право слово.

— Дай честное пионерское!

— Честное пионерское! Говорят, — продолжает Славка, — у комиссаров этих беляки все допытывались, чтоб они военную тайну выдали. А они молчали и ничего не выдали. Их каленым железом пытали. А они все равно не выдали… Я бы тоже не выдал, — добавил он неожиданно.

— И я, — сказал Витя.

— У них клятва, наверно, была тайну хранить; потому они так твердо стояли, — решил Славка. — Без клятвы трудно, когда пытают.

Ребята снова несколько мгновений молчат, задумавшись. Тишина, безлюдье, ощущение, что они близко соприкоснулись с трудным, но славным прошлым своего города, своей страны, — все это глубоко взволновало их. Витя порывисто повернулся к другу:

— Славка, давай и мы!

— Чего?

— Поклянемся никогда не трусить, всегда дружить и выручать товарища из беды. И не сдаваться врагу никогда, ни за что — как эти большевики и комиссары. Клянешься?

— Клянусь, — тихо и торжественно произнес Славка, и в груди у него похолодело.

— Давай руку, — так же тихо и строго оказал Витя. Мальчики взялись за руки и подняли их вверх. Так стояли они с минуту, вытянувшись, устремив глаза на тускло поблескивающую табличку.

…Выскочив на вершину горы, Витя и Славка тотчас увидели «противника». Их одноклассник Аркашка Мирханов лежал в неглубоком рву с пулеметом, сделанным из трещотки. Рядом двоюродный братишка Вити — Шурик Воробьев храбро размахивал деревянной саблей.

— Ложись, — прошептал Витя. — Они не видят. Ползем по-пластунски!

Ползли долго, царапая лицо, руки, босые ноги. Когда до «противника» оставалось шагов двадцать, вскочили и с криком «ура» кинулись в ров.

— Сдавайтесь! Клади оружие!

В один миг отобрали пулемет у растерявшегося Аркашки. Шурик отдал саблю сам.

— Это не по правилам, не по правилам! — вопил разгоряченный Аркашка. — Мы ждем вас с моря! Я не согласен так играть. Давайте обратно пулемет!

— Ишь ты! Это трофей, — возмутился Витя. — И не кричи. Все было как надо. Мы не виноваты, что вы наблюдателя не выставили, сидели тут, ворон считали.

— Не дам! — крикнул запальчиво Аркашка и схватился за «пулемет».

Славка потянул трофей к себе, что-то треснуло, и одна половина пулемета оказалась в руках Славки, другая — у Аркашки. Оба полетели на землю.

— Ах так, ломать! — Аркашка вскочил разъяренный и изо всех сил швырнул палкой в Славку. Но удар пришелся по Вите — он заслонил еще не поднявшегося с земли друга.

Витя сжал кулаки:

— Лежачего бить?!

Он бросился за Аркашкой, но тот уже удирал со всех ног — только песок брызгал из-под проворных пяток. Витя остановился, сунул в рот два пальца, пронзительно засвистел.

— Погоди, Коробчик, поймаю тебя на узенькой тропиночке, — грозился Аркашка издалека, размазывая слезы на щеках.

— Не пугай, Не страшно, Аркашка-таракашка! — насмешливо откликнулся Витя. И, обернувшись к Славке, оказал: — Правда наша. Забирай трофей, пошли.

МАТРОС НАЗУКИН, ГЕРОЙ

Весь август стояла немыслимая жара. Листья на деревьях пожелтели и свернулись. Асфальт на набережной расплавлялся так, что по нему невозможно было пройти, не оставив отпечатков. Только в море люди спасались от нестерпимого зноя.

В последних числах месяца подул ветер, потянул из-за гор целые полчища темных дождевых облаков. Они долго ходили над морем и, наконец, зацепившись за плоскую вершину Лысой горы, разразились неудержимым ливнем. Вскоре тот же ветер разметал остатки туч, выглянуло солнце, и природа ожила, засверкала многообразием красок. Переливались драгоценными изумрудами виноградные гроздья на горных склонах, весело шумели тополи посвежевшей листвой. Днем солнце припекало. Легкие испарения поднимались от выброшенной прибоем на берег морской травы, от влажной почвы. Быстрокрылые стрижи, словно черные молнии, носились у самой земли и стрелой взмывали вверх, будто одурманенные ее пряными запахами. За день ручьи и лужи подсыхали, а ночью опять выпадал дождь, гремел гром, и живительная влага снова освежала все кругом.

В один из таких дней Витя уговорил отца отправиться на прогулку в лесничество. Они давно собирались побывать там. Но все откладывали: Михаил Иванович последнее время был очень занят. Сегодня за многие недели выдался свободный день, и Витя постарался им воспользоваться.

Они медленно шли по городу, наслаждаясь прогулкой. Михаил Иванович рассказывал о лесничестве, о том, чего стоило вырастить здесь лес, с каким трудом приживались деревья на каменистой почве:.

Человек всегда стремился украсить землю, на которой он живет, говорил Михаил Иванович. Не однажды и жители Феодосии пытались оживить бесплодные горы, окружающие город. Впервые такая попытка была сделана почти сто лет назад. Сотни саженцев были высажены на склонах горных балок. Но они не прижились. И опять — правда, много лет спустя — люди насадили в горах лес. Весной многие саженцы дали лист. Но им не хватало влаги: в этих горах нет даже родников. Им не хватало пищи: под верхним слоем почвы лежит плотный известняк. И все-таки люди добились своего: теперь здесь шумит листвой густая роща, растут дуб и орех, клен и ясень, белая акация и сосна, рябина и карагач.

Витя не раз бывал в лесничестве, поднимался по узким затененным тропинкам, спускался в поросшие ветвистым кустарником овраги. Особенно хорошо бывало здесь ранней весной, когда ярко зеленели травы и междулесье пестрело цветистым ковром.

— Славная роща теперь у нашего города, — оказал Михаил Иванович, останавливаясь передохнуть. — А ведь сколько еще пустой земли вокруг. Но дойдут руки и до нее. И на ней зашумят леса.

Дорога, петляя между оврагами, бежала вверх, в гору. Отсюда был уже виден весь город: прекрасные здания санаториев на набережной, белые домики, обступившие со всех сторон широкую бухту. Древним стражем высились у берега моря освещенные лучами заходящего солнца полуразрушенные башни старой крепости. В порту, разгружая прибывшие пароходы, медленно взмахивали длинными стрелами высокие краны. А дальше, за волнорезом, тихое и спокойное, лежало позолоченное солнцем море. Чудесное чувство бескрайнего простора охватило Витю. Не отрываясь, смотрел он на море, светло-зеленое у берегов, темно-синее на глубине, пламенеющее там, где падал на него луч солнца.

Отец уже вошел в лес и звал Витю оттуда. Они выбрали небольшую лужайку и легли навзничь на траву под низкорослым дубом. И опять ощущение необъятного простора и необыкновенной легкости наполнило Витю. Высоко вверху раскинулся широкий полог неба. Легкие белые облачка быстро неслись в далекой синеве.

— Да, оставили по себе память люди, — задумчиво, отвечая каким-то своим мыслям, заговорил Михаил Иванович. — Этот лес — украшение города.

Витя повернулся на бок. Взгляд его упал на груду камней под ближним деревом.

— А что эта за куча камней? — спросил он.

— Это? — посмотрел отец. — Воду люди пытались добыть.

— Не может быть! — Витя вскочил, подбежал к сложенной из камней горке, оглядел ее. — Тут же ничего нет! Камни — и только.

— И все же они давали воду, — улыбнулся отец.

— Как? Может быть, здесь бил ключ? Вот и канавка есть… Но теперь он, должно быть, иссяк, а камни обрушились?

— Нет, — отрицательно покачал головой Михаил Иванович. — Эти сооружения почти не пострадали от времени. Они совсем не древние, им всего лет сорок-пятьдесят. А ведь наш город основан очень давно. Ты знаешь старые башни: одна из них стоит в городском саду, другая — за Митридатом. Ее называют Круглой. Сколько, думаешь, им лет? Больше пятисот. А это еще не самые древние постройки в городе. Были и другие. Они разрушены, и теперь только по случайным находкам восстанавливают историю города. Она насчитывает с лишним две тысячи лет.

Михаил Иванович замолчал. Витя вернулся к заинтересовавшим его «ключам».

— А эти груды камней? Если это не ключ, то как тут добывали воду? — спросил он.

— В Феодосии прежде было очень трудно с водой, — ответил отец. — Родников нет, реки тоже. Даже когда знаменитый художник Айвазовский, который очень любил наш город, где он родился и прожил почти всю свою жизнь, провел водопровод, здесь, на взгорье, воды не хватало.

— Как же люди жили?

— Вот так и жили. Воду ценили на вес золота. Ну и искали ее, конечно. Тогда и придумали эти сооружения. Они устроены очень просто. Днем жарко, особенно здесь, на горе. Солнце сильно нагревает камни. Но с наступлением ночи температура резко падает. На камнях образуется роса и по капелькам стекает вниз.

— Вот чудеса! — пришел в восхищение Витя. — Вода из ничего. Не надо и искать ее!

— Да нет, — разочаровал его отец. — Очень уж мало воды накапливается таким способом. Только крайняя нужда заставляла людей пользоваться им.

— А где же Айвазовский нашел воду? — поинтересовался Витя.

— Он провел водопровод издалека; из своего имения Субаша. Там есть источник. Это километров двадцать-двадцать пять отсюда.

Витя придвинулся ближе к отцу:

— Папа, а ты обещал рассказать о прошлом, о людях нашего города. Помнишь?

Отец вопросительно взглянул на сына:

— О ком же?

— О тех, кого у кладбищенской стены расстреляли, — напомнил Витя.

— Это ты про комиссаров? — Михаил Иванович задумался, словно перебирая что-то в памяти, потом медленно продолжал: — Крепкие были люди… Знал я одного из таких героев.

Витя так весь и подался к отцу. Глаза его загорелись:

— Расскажи, папа!

— Ненадолго свела меня судьба с ним, — в раздумье говорил отец. — Вскоре погиб он. Уже потом мне люди многое порассказали.

— Он кто, комиссар был? — не терпелось Вите.

— Комиссар. Назукин его фамилия. Иван Назукин.

— Знаю, — обрадовался Витя. — Знаю. У нас в городе улица такая: Назукина называется.

— Он и есть, — подтвердил Михаил Иванович. — Это уже после гражданской войны его именем улицу назвали.

Михаил Иванович приподнялся, прислонился к стволу дуба.

— Что же, — сказал он. — Если ты так интересуешься, расскажу по порядку все, что знаю про этого человека. Рассказывали, что родился он на Урале, в бедной крестьянской семье. Учился в школе недолго. Из второго класса ушел на заработки. Сначала работал на заводе молотобойцем, потом кузнецом. Но жизнь его не становилась легче. Труд был тяжелый, а платили за него гроши. Задумался парень: «Почему так? Одни работают, строят машины, выращивают зерно, а живут впроголодь. Другие имеют богатство, хоть и не трудятся. В чем тут дело?» И начал он читать революционные книжки, в которых объяснялось, как нужно изменить порядки, чтобы рабочий человек стал хозяином своей страны, хозяином своего труда.

В то время случилась на заводе забастовка. Назукин вместе с народом пошел. И не так, чтобы где-нибудь в стороне, а в первых рядах — в зачинщиках. Ну, понятно, с завода его уволили.

Слыхал я еще, что служил он матросом на подводной лодке «Судак». Крепкую закалку получил. Матросы народ боевой, дружный. Все за одного, один за всех. Назукин там помогал большевикам. Дело это опасное. Попадешься — военный суд и расстрел. Но он, понятно, знал, на что шел. И не боялся.

А тут началась революция. Назукин в партию вступил, и уже ни одно настоящее дело не обходилось без него. Горяч был и умел зажигать людей. Крепко полюбили его революционные моряки, избрали в Совет солдатских и рабочих депутатов.

В нашем городе Назукин появился летом 1919 года. Тяжелое было время. Хозяйничали в Крыму белогвардейцы. Но Назукин прошел хорошую школу революционной работы. Не боялся он ни беляков, ни немецких оккупантов и все время работал в большевистском подполье.

— А ты где его видел? — нетерпеливо спросил Витя.

— Не торопись, — успокоил Михаил Иванович сына. — Узнаешь и об этом. Я тогда еще совсем молодой был. У нас в типографии народ подобрался боевой: листовки большевикам тайком печатали, собирались иной раз тайно агитатора послушать. Зазвали как-то и меня на такую сходку в хибарке одного печатника, на самой окраине города. Прихожу. Сидят в полутемной комнате человек пятнадцать, тихо переговариваются. А потом один встает и говорит: «От большевистского подпольного комитета слово имеет дядя Ваня». Я так и ахнул. Знал: какого-то «дядю Ваню» полиция по всему городу ищет. Встал он, крепкий такой, коренастый, волосы черные, и глаза горят. Хорошую нам речь сказал. Как вспомню, до сих пор за сердце берет. Потом посидели еще, поговорили. «Дядя Ваня» к одному подойдет, к другому. Подошел и ко мне. Взял за плечо, чувствую: сила у него в руках изрядная. Говорит: «Молчать умеешь?» — «Умею». — «Ну, так вот, здесь у меня десять листовок. Надо, чтоб дошли они до рабочих. Сможешь?» — «Смогу», — отвечаю. Пожал он мне руку, крепко пожал, от души. «Верю, — и говорит, — что сможешь».

Спрятал я листовки — и домой. «Как, — думаю, — я с ними в порт проберусь? Пообещать легко, а выполнить — и тяжело и опасно». А у меня в то время приработок был: папиросами торговал, с нашей же феодосийской фабрики. Взял я десять пачек и в каждую — по листовке. К началу смены стоял уже у портовых ворот.

— Эй, кому папиросы, кому папиросы? Сам бы курил, да деньги надо. Кому папиросы, дорого не возьму, по дешевке отдаю!

Папиросы у меня, и правда, были дешевые, чиновники их не брали, только грузчики подходили, как раз те, кто нужен. Я подаю пачку и добавляю:

— Покуришь сам, передай товарищу.

Это мне ребята наши типографские посоветовали. Условный, видно, знак был.

За полчаса все десять пачек разошлись. Бегу домой и, понимаешь, вижу: навстречу мне под руку с полицейским надзирателем идет «дядя Ваня». Волосы прилизаны, на прямой пробор расчесаны. Костюмчик хоть я поношенный, но вполне приличный, а в руке шляпу держит. И так идут они, разговаривают и прямо мимо часового в подъезд одного дома входят. А в доме этом какое-то белогвардейское учреждение помещалось: то ли штаб, то ли городская управа. Вот, думаю, и фунт изюму. Это же не иначе — провокатор. Это, нас запросто сегодня всех перехватают.

Бегу к ребятам, которые меня на собрание водили. «Друга, — говорю, — скрывайтесь, пока не поздно. Этот ваш „дядя Ваня“ определенно — провокатор. Сам его только что с полицейским видел». Ну, конечно, переполох. А потом рассказал я все по порядку, они как засмеются! «Да это же, — говорят, — конспирация. „Дядя Ваня“ под чужой фамилией у белогвардейцев делопроизводителем служит и свободно ходит по городу».

— Это был он — Назукин? — спросил Витя.

— Да, он. Только тогда его звали Андреевым, Алексеем Алексеевичем. Полицейские с ног сбились, разыскивая того, кто стоял во главе большевистского подполья. А он под видом делопроизводителя Андреева, не скрываясь, жил в городе. Видал, как дела делались?

Михаил Иванович подмигнул, усмехнулся и, откинувшись на спину, замолчал.

— И все же Назукин был арестован, — через минуту продолжал он неохотно.

— Провокатор выдал?

— Да. Вошел, подлец, в доверие к подпольщикам и выдал белым большевистские явки. Назукин пришел на одну из конспиративных квартир, а его там уже ожидала засада. Белогвардейцы схватили многих членов большевистского комитета. Назукина бросили в одиночку. Вместе с его арестом рухнул смелый план. У него почти все было подготовлено для того, чтобы поднять вооруженное восстание, захватить власть в Феодосии и ударить по белогвардейцам с тыла.

— Его расстреляли? — тихо спросил Витя.

— Да, — опустил голову отец. — Пытали: прижигали лицо папиросами, кололи тело штыками. Потеряет сознание — отольют водой и пытают снова. Но ой не сказал ни слова, даже имя свое не назвал. Когда его последний раз вели по тюремному коридору, он громко крикнул: «Держитесь, товарищи! Победа недалека!»

Перед расстрелом ему завязали глаза. Но он сорвал тряпку и насмешливо заявил: «Я вас не боюсь!» Вот как!

В том же году Красная Армия освободила Крым. Друзья разыскали тело Назукина. Его могила теперь на главной площади города.

— Я знаю, — прошептал Витя.

— Да, — с невольной печалью вздохнул отец. — Крепкий был человек. Рабочей закалки. Настоящий герой.

Михаил Иванович поднялся. Встал и Витя. Он пристально смотрел с горы на освещенный заходящим солнцем город, ища глазами знакомый обелиск. О чем он думал в эту минуту? Мечтал ли стать таким же крепким, как те, кто с боями добывал свободу, или сожалел, что поздно родился и не был участником бурных событий в годы революции и гражданской войны?

— Пора возвращаться, — напомнил отец. — Мать, наверное, заждалась.

— Да, пора, — рассеянно ответил Витя. Ему хотелось быть как можно ближе к отцу, который так много видел, так много знает. Маленькой загорелой рукой он крепко ухватился за теплую надежную руку отца. И они молча стали спускаться в город.

ССОРА НА БЕРЕГУ

Лето 1940 года Витя провел в Субаше в гостях у родственницы Коробковых — тети Сони. Два месяца промелькнули быстро. С деревенскими ребятами ходили на прогулки в Старокрымский лес, искали пещеры и «клады». Когда поспел хлеб, собирали колоски. Убирали сливы, ранние яблоки и груши в колхозных садах.

Домой Витя приехал за неделю до начала занятий и сразу же убежал на море. Оставил дома записку: «Приду к обеду». И не пришел. Мать нашла их со Славкой на берегу. Посиневшие от слишком усердного купания, они, прыгая на одной ноге и стуча зубами, надевали только что выжатые трусики.

На другой день Слава прибежал чуть свет, но уже не застал своего друга.

— Где же он?

— На море, конечно, — отозвалась в окно Виктория Карповна. — Схватил альбом и поминай как звали!

Славка побежал на набережную. Шлепая босыми ногами, он прошел по воде у самого берега до того места, где заканчивался городской пляж и берег отвесной стеной обрывался в море. Еще издали увидел приятеля.

Витя сидел на большом камне, свесив ноги так, что волны лизали его голые ступни. На нем была белая рубашка, расстегнутый воротник открывал смуглую от загара шею. Рукава были засучены выше локтя, и от этого руки с тонкими подвижными пальцами казались очень длинными.

На коленях у мальчика лежал альбом. Витя рисовал. Уже были намечены на белом листе море, скалистый берег и одинокий корабль среди высоких волн.

Славка подобрался сзади на цыпочках и двумя руками стиснул Вите голову.

— Пусти, — попытался тот освободиться. — Пусти, не балуй.

Но Славка не разжимал рук. Витя набрал на кисточку краски и мазнул наугад невидимого противника. Руки, сжимавшие голову, сразу ослабели.

— Ну, вот дурень, — возмутился Славка. — Нос вымазал.

— А ты не лезь, когда человек делом занят! — хохотал Витя, глядя на раскрашенную физиономию приятеля. Он отложил альбом, подвинулся, освобождая место рядом на камне.

Славка сел, опустил ноги в воду и тотчас отдернул. Лицо его перекосилось:

— У-у! Холодная!

— Норд-ост дует, — с видом знатока сказал Витя. — Все море взбаламутил. Вон Шурик искупался, теперь не рад.

Только тут Славка заметил Шурика Воробьева: Он стоял поодаль и, одеваясь, дрожал мелкой дрожью.

Море играло.

«Идугу», — пела волна, набегая и разбиваясь о камни. Сноп брызг обрушивался на мальчиков.

«Сотру-у!» — спешила за первой вторая.

Ребят увлекала эта игра. Поджав ноги, они вдруг выбрасывали их вперед, словно отталкивали набегавшую волну.

— Куда, куда лезешь, поворачивай обратно, ишь ты!..

День выдался чудесный. По ясному голубому небу плыли чистенькие, пухлые облака. Казалось, их всю ночь отмывали в соленой морской воде, а теперь, отжав и распушив, сушили на ветру. Взбаламученное ночным штормом море постепенно успокаивалось.

— Ты только посмотри, Славка, — говорит Витя, наблюдая за отражением облаков в морской воде. — Туда смотри, в море. Видел ты когда-нибудь такие? — Он торопливо хватает кисть, склоняется над альбомом. — Нет, — огорченно откладывает он рисунок. — Тут надо маслом да на холсте.

— Хорошо тебе, Витька, — говорит с завистью Слава. — Все тебе само в руки дается. Вырастешь, художником будешь…

— Легко сказать — будешь, — вздыхает Витя. — Я вот картину никак не могу нарисовать, второй месяц бьюсь. Отец говорит: брось, зря себя изводишь. Надо, говорит, сперва учиться, законы перспективы узнать и разное там другое…

Он взял голыш, размахнулся и пустил его по воде. Камешек запрыгал, оставляя за собой расходящиеся круги.

— Раз, два, три, четыре, — считает Витя. — Семь! А ну-ка ты.

Славка долго выбирает камешек, примеряется, наконец, широко расставив ноги, далеко относит руку и пускает голыш.

— На один меньше, — торжествует Витя. — А все-таки хочется художником быть, — говорит он мечтательно. — Сколько хороших картин можно нарисовать! Я недавно читал в «Пионерской правде», как ребята спасли поезд. Теперь все думаю: изобразить бы это на картине.

Шурик оделся, ему надоело молчать, и он решает вступить в разговор.

— А вчера, — хвастает он, все еще постукивая зубами, — у нас в клубе «Чапаева» крутили. Бесплатно.

Шурик широко раскрывает сияющие, как две звездочки, глаза:

— Вот Чапаев воевал! Впереди всех, саблей — туда, сюда. Так и рубит, так и рубит.

Он машет руками, трясет головой, потешно выкидывает ноги. Вся его маленькая фигурка в движении.

— Вот это дело! — вскакивает Славка. — Я, ребята, военным буду. Летчиком или танкистом. Брат у меня в армии, и я пойду. Уж от меня, враг, не жди спуску, — самоуверенно заявляет он. — Крепко воевать буду. Как наши на Халхин-Голе. Дым, снаряды, бомбы! Стреляют — жуть. А ты идешь с винтовкой в руке и бьешь, и бьешь!

— Военным! — подхватывает Витя. — Я, может, тоже буду военным. Мне, знаешь, Славка, так хочется совершить подвиг! Спасти знамя или одному долго-долго драться против врагов. А они наседают, кровь из ран хлещет, силы уже оставляют, и вдруг помощь подходит. Командир обнимает и говорит: «Молодец, Виктор!» Ну, не Виктор, а товарищ Коробков. «Молодец, говорит, товарищ Коробков! От лица службы тебе благодарность».

— Ага, — с готовностью соглашается Славка. — За геройство обязательно награда полагается. Попомни, Витька, мое слово: будет война, я в армию пойду. Это уже точно.

— Так тебя и взяли. Держи карман шире, — вмешивается Шурик. Ему обидно, что мальчики снова забыли о нем.

— Уж не тебя ли возьмут?

— Ну и не тебя.

— А в «Чапаеве» мальчишку взяли?

Но Шурик не сдается:

— Взяли да на кухню послали, картошку чистить!

— Ну, сперва на кухню, — не уступает Славка. — А потом, когда бой начнется, можно удрать на передовую.

Спор разгорается. Витя собирается принять в нем участие, но в это время другое событие отвлекает его внимание. С соседнего пляжа доносится истошный крик. Там плотный, коренастый паренек повалил какого-то мальчонку, прижал его коленом к земле и дерет за уши. Малыш охрип от крика.

Витя стремительно поднялся и бросился к драчунам.

— Ты что? За что ты его? — коршуном налетел он на большого. Тот отпустил мальчишку.

— А тебе чего? Пусть не лезет. Чего он «рыжиком» дразнится!

Витя посмотрел на парня. Волосы у неге были огненно-красные, круглое лицо с чуть приплюснутым носом в крупных рыжих веснушках.

— Так ты же и правда рыжий, — вырвалось у него.

Паренек метнул на Витю сердитый взгляд:

— Оплеухи захотел? Долго ждать не придется!

— Ну, ну! — не испугался Витя. — Ударь, попробуй!

— И вдарю, — кипятился рыжий. — Еще как вдарю!

Он подскочил к Вите, подставил ему подножку и занес руку, чтобы резким движением свалить с ног. Витя пригнулся и рыжий, потеряв равновесие, полетел на песок. Витя схватил его руку и подвернул за спину. Буян уже не мог подняться.

— Будешь еще маленьких бить?

— Буду.

— Ах, будешь! — Витя заломил рыжему руку. Тот взвыл от боли и сердито прошипел:

— Пу-с-ти, не буду. Да пусти же!

Витя отпустил. Рыжий вскочил и со всех ног побежал к городу. На взгорье он остановился и погрозил кулаком:

— Погоди! Еще встретимся! Я те дам руки ломать.

— Ладно, ладно, после драки кулаками не машут! — крикнул в ответ Витя.

События разворачивались так быстро, что, когда прибежали Славка с Шуриком, все было кончено.

— Здорово ты его! — поздравил победителя Славка.

— А чего он маленьких обижает… — будто оправдываясь, сказал Витя. Ему было неловко, что он подрался на пляже, на виду у всех. Но должен же был кто-то заступиться за малыша!

ЗА ПРАВДУ И ПОДРАТЬСЯ МОЖНО

Кончились каникулы. Прозвенел первый звонок. За лето ребята отвыкли от школьных порядков, и за партами еще не утихла возня, когда в класс вошла учительница. Следом за ней шел мальчик с тугим портфелем в руке. Тридцать пар с интересом уставились на него, а Витя так и обмер: это был тот самый «рыжик», с которым они подрались на пляже.

— Дети, — сказала учительница. — В нашем классе новый ученик. Его зовут Вася Марков. Не обижайте его. Дружите с ним так же, как дружите между собой.

Она обвела класс глазами:

— Где же мы его посадим? Витя, ты один сидишь?

— Это временно, — сказал Витя. — Слава Ручкин уехал на два дня в деревню, у него дедушка заболел.

— Ну вот, пока и посадим новичка с тобой.

Марков, который до этого молча стоял около учительницы и, стараясь казаться безразличным, внимательно разглядывал класс, встрепенулся и вызывающе тряхнул рыжей шевелюрой.

— Нет, — сказал он. — Я не хочу. Я лучше вот здесь сяду.

И он быстро прошел к задней парте и сел рядом с Мирхановым.

По классу пронесся смешок. Аркашку Мирханова не любили: ему ничего не стоило солгать, наговорить на товарища. Однажды он списал у сидевшего с ним на одной парте Пети Смирнова задачу. Учительница заметила, что задача решена одинаково, с одной и той же ошибкой, и спросила, кто у кого подглядывал. Мирханов клялся, что он решал задачу сам, а Петя будто бы все время «запускал глаза» в его тетрадь.

В другой раз Аркашка на перемене бросил в кого-то из ребят пеналом и разбил окно. Когда стали искать виноватого, Мирханов свалил все на старших школьников, игравших во дворе в волейбол.

Учиться Мирханов не любил и едва вытягивал «на тройки». Он был мал ростом, узкими, глубоко посаженными глазами походил на своего отца, который работал продавцом в одном из базарных ларьков.

После того как Петя, поссорившись с Аркашкой, пересел на другое место, никто не соглашался сидеть с Мирхановым за одной партой. И вот теперь у него неожиданно появился сосед.

— Долго не насидишься. Таракашка тебя, быстро отучит, — говорили ребята новичку.

Но, на удивление всем, Марков сдружился с Мирхановым. Они вместе уходили после уроков из школы, в перемены строили козни девочкам и малышам. Вася всячески подчеркивал свою неприязнь к Вите. Мирханов его поддерживал. Он не забыл Коробкову и Ручкину сломанного «пулемета».

— Что это Марков к тебе придирается? — интересовались ребята.

Витя пожимал плечами. Ему не хотелось рассказывать о драке на пляже.

Мирханов скоро подвел своего нового друга. Он вырвал из Славкиной тетради половину листов, а когда Славка «поднял шум», сказал, что сам видел, как Марков вырывал листы.

— Сознайся, Васька, ну что тебе! — нахально говорил он.

Васька рассвирепел. Случайная дружба готова была рассыпаться. Однако новое обстоятельство помешало этому.

Подружившись с Аркашкой, Марков перестал готовить уроки. А в классе они то и дело выдумывали какие-нибудь проказы. При этом Аркашка всегда выходил сухим из воды. Однажды он принес в класс воробья. Во время урока подсунул его Васе и подговорил выпустить. Марков сначала не соглашался.

— Трусишь? — шепотом подзадорил Аркашка.

Вася, разжав кулак, метнул воробья к потолку. Урок был сорван.

Все это кончилось тем, что поведение Маркова решили обсудить на совете отряда.

Витя выступил и сказал, что Вася попал под дурное влияние Мирханова. Класс поддержал Коробкова, но Аркашка и на этот раз вывернулся.

— А что? — заявил он. — Двоек у меня нет. А что Марков нахватал, так пусть сам за себя думает.

Тут и возникло предложение помочь Маркову. Кто-то сказал, что к Маркову надо прикрепить Витю: он отличник и быстро его подтянет. Но Вася наотрез отказался.

— Не хочу, — упрямо сказал он. — Вот еще! Двойки эти случайные. Я их быстро исправлю.

Учиться лучше Марков не стал. И тогда в стенной газете появилась карикатура. На ней был изображен мальчик, который тщетно пытался взобраться на гору: двойки тянули его назад. Внизу было подписано: «Вася Зазнайкин сам себе помогает».

Все сразу узнали Маркова. И волосы рыжие, и нос в веснушках.

Васе про карикатуру первым сказал Аркашка.

— Это Витькина работа, — добавил он. — Я знаю. В классе один он так рисует.

Вася встретил Витю на лестнице.

— Ху-до-ж-ник… — зло протянул он и передразнил, скорчив гримасу: — «Помогать буду». Хорош помощник!

— Ну что ты кипятишься, — остановил его Витя. — Я вовсе не хотел тебя обидеть. Я хотел…

— «Хотел, не хотел», — опять передразнил Марков. — Ты уж второй раз «хочешь». Вот подожди, мы с Аркашкой тебе накостыляем. Узнаешь, как хотеть.

Угроза не испугала Витю. Но он возвращался из школы расстроенный: почему так получается с Марковым? Витя совсем не думал ссориться с ним! На пляже он только заступился за малыша. И вот теперь эта карикатура… Может, лучше было не вмешиваться? Но какой же он тогда пионер?

— Ты что невеселый? — спросила дома мать.

— Да нет, ничего, мама.

Молча пообедал и пошел в комнату к отцу. Смирно присел на диван. Отец что-то писал, сверяясь иногда с заметками в блокноте.

— Ну, что, ретивый конь, не весел, буйну голову повесил? — с усмешкой спросил он, посматривая на притихшего сына.

— Так, неприятность одна, — неопределенно ответил Витя.

— Со Славкой, что ли? Так это пройдет. Милые бранятся — только тешатся.

— Да нет. Со Славкой все в порядке… Подрались мы с одним… с новичком.

Михаил Иванович недовольно сдвинул брови, положил ручку.

— Как это так, Витя? — с упреком сказал он. — Ведь я сколько раз тебя просил: не лезь в драку. Ну, чего вы не поделили, что это вам по-мирному не живется? Когда это было-то?

— Давно уж. Еще в каникулы. Как раз перед школой.

— Давно? — удивился отец. — А ты все помнишь? Видно, еще что-нибудь случилось?

— Да нет. С тех пор нелады все. Я и не виноват вовсе, — тихо заметил Витя.

Отец нахмурился:

— Не виноват, говоришь? А кто виноват? Ты дерешься, а кто-то виноват!

— Да я ведь не зря, папа, — отозвался Витя. — Понимаешь, как это вышло. Я заступился за малыша, ну и….

— Ну, ну… Заступился, говоришь?

— Ну, да, — разгорячился Витя. — Я говорю: не тронь его, а он…

Волнуясь и сбиваясь, он рассказал о случае на пляже. Михаил Иванович молча выслушал, потом спокойно сказал:

— Это меняет дело.

— Ну, вот, — по-прежнему взволнованно продолжал Витя. — А они привязались. Аркашка Мирханов по всей школе разнес: пионер, а дерется. И с Марковым из-за этого ссора началась.

— Да что это, пионеру и подраться нельзя? — развел руками Михаил Иванович. — Что ж он, особенный какой, не такой, как все мальчишки?

— Выходит, что нельзя, — заметил Витя. — Я, конечно, виноват, — покаялся он. — Не утерпел.

— И правильно сделал, — встал отец.

— Правильно?

— Конечно.

— Ты же меня только что ругал.

— Напрасно, выходит, ругал, — ответил Михаил Иванович. — Не разобрался. Нет, Витя, — решительно сказал он. — За правду и подраться можно.

— И пионеру?

— А что же ты думал? Именно пионеру.

Михаил Иванович подошел к этажерке и, взяв книгу, полистал ее.

— Помнишь, у Николая Островского? — повернулся он к сыну. — Павку Корчагина Прошка-официант обидел, ни за что избил. А братишка Павкин — Артем так этого Прошку проучил, что он, наверное, долго помнил и зарок себе дал маленьких не обижать. Мне кажется, Артем поступил правильно.

Вите была приятна эта горячая поддержка. Как хорошо, что отец понял его!

— Папа, ведь и я так считаю… Что это за пионер, если он драки боится? Драка драке рознь. А если я за справедливость вступился?

— Ну, брат, я вижу, ты повеселел, — ласково потрепал его по плечу отец. — Поссорились мы с тобой сперва, но тут же и помирились. Нашли общий язык.

— Нашли! — улыбнулся Витя и весело откликнулся на зов матери: — Иду, мама, иду!

После разговора с отцом Витя успокоился. Он вытащил ящик с красками и с кисточками и долго возился, приводя их в порядок. Он давно уже начал писать картину на сюжет одной из русских былин. Несколько недель трудился и теперь, рассматривая ее, был доволен: работа подходила к концу.

На другой день, в воскресенье, Витя собрался было с утра на море, но потом решил закончить картину. Вынес ее во двор и, поставив ни стул, начал писать. Работалось легко. Он, кажется, нашел верный поворот головы, точно подобрал краски и удачно положил тени. Русский богатырь смотрел с картины дерзко и вдохновенно, в нем чувствовалась скрытая сила.

Витя увлекся работой. И вдруг увесистый ком глины просвистел над его головой и плюхнулся прямо на холст, залепив лицо Ильи Муромца. Витя вскочил. В два прыжка он был у стены, окружавшей двор. Ну, конечно! Вверх по улице удирал Аркашка-таракашка.

Это уж слишком! Испортить картину, в которую вложен труд стольких дней!

Слезы невольно выступили на глазах у Вити. Но он сейчас же взял себя в руки. Плакать из-за этого труса? Мирханов не способен на открытую честную драку и действует исподтишка. Хорошо же, Витя отплатит ему той же монетой!

Он перелез через каменную стену и внимательно осмотрел ее. Вот на этот, выступающий из кладки камешек становился, видно, Аркашка, когда взбирался вверх. Витя сбегал в дом, принес молоток. Расшатал камень вынул его и опять вставил на место, но так, чтобы он еле держался.

Довольный своей выдумкой, Витя возвратился на прежнее место и принялся осторожно снимать глину с холста. Знал: Аркашка не утерпит, прибежит посмотреть, как он убирает грязь с картины. И действительно, вскоре над оградой появилась вихрастая голова Мирханова. Вот уже он виден по грудь, еще немного — и усядется на стене. Он делает последнее усилие, резкий толчок. Но тут камень под ногой подвертывается, и Аркашка с воем летит вниз, в самую гущу колючих зарослей шиповника.

В ГАЛЕРЕЕ

На набережной стоит двухэтажный, с красивой отделкой дом. От пляжа его отделяет только линия железной дороги. Раньше, когда железнодорожной насыпи не было, в штормовую погоду волна, наверное, докатывалась до самых стен и обдавала их солеными брызгами. Может быть, потому так источены лежащие у подъезда каменные львы.

В сторону моря дом обращен широким балконом. Узорчатая решетка обрамляет его. По бокам в неглубоких овальных нишах статуи — женщины с кувшинами в руках. Издалека виден стоящий перед домом памятник знаменитому художнику. «Феодосия — Айвазовскому», — высечено на его постаменте.

Витя давно прохаживается мимо дома по набережной. Сегодня выходной день. Еще вчера он договорился со Славкой идти вместе смотреть картины Айвазовского. И вот теперь Славка опаздывает. Витя уже решил, что подождет еще немного и пойдет в галерею один. Но в этот момент к дому подошла экскурсия. Витя остановился: интересно послушать, что скажет экскурсовод.

— Памятник великому художнику установлен в 1930 году, — доносится голос девушки, сопровождающей экскурсию.

Витя подходит ближе. Влюбленными глазами смотрит он на скульптуру. Айвазовский изображен с палитрой в руке. В другой, порывисто занесенной, руке он держит кисть. На лице вдохновение: Айвазовский творит. Может быть, скульптор изобразил его в тот момент, когда художник создавал лучшую свою картину.

— Здание, в котором размещена картинная галерея, — продолжает девушка, — построено по проекту самого Айвазовского.

Витя идет вместе с экскурсией. Уже в вестибюле он вспоминает о приятеле и поворачивает обратно. В дверях сталкивается с запыхавшимся Славкой.

— Ну вот! — сердито набрасывается на него Витя. — Вечно ты где-нибудь застрянешь.

— Да я тут, на берегу был, — оправдывается Славка. — Уже договорился, лодку дают. Поедем кататься. А сюда успеем.

— Нет уж, — упрямо говорит Витя. — Как вчера решили, так и будет.

Славка недовольно морщится. Он знает: друга не переспоришь. И все же пытается настоять на своем:

— Витька! — с жаром говорит он. — Смотри, какое море сегодня. Ребята купаются, рыбачат. Аркашка двух бычков вытащил: во каких! Прямо завидки берут.

— Там, Славка, тоже море, — убеждает, в свою очередь, Витя. — На всех картинах море: то бурное, то спокойное. Военные корабли, и бой наших моряков с турками. Тебе понравится, я знаю. Уж очень хорошо рисовал Айвазовский. Все, как в жизни.

— Еще бы, — ворчит Славка. — Море рядом. Смотри и рисуй.

— Нет, Славка, нет, — возражает товарищу Витя. — Это я знаю. Окна мастерской выходят на другую сторону. Мне Слепов рассказывал. Айвазовский писал, не видя моря, по воображению. Понимаешь? Слышать море он, конечно, мог. Это да. Я сам пробовал. Зажмуришь глаза и слышишь море. Особенно, если еще уши зажмешь, вот так, ладонями: море бушует, пенится, большущие волны взмывают вверх и с грохотом падают на скалы. А корабль среди них, как скорлупка, то исчезнет, то опять вынырнет. А уши и глаза откроешь — сразу все стихнет. Море успокоится. Волны уже не грохочут, а тихо так плещут о берег, будто ласкаются. И корабль идет по гладкой, как стекло, воде. Представляешь, Славка, все это я вижу, а нарисовать не могу. Сделаю рисунок — не то. Изорву его. Другой сделаю — опять не то.

Славка стоит, удивленно раскрыв зеленые глаза. Ему непонятно, почему так разволновался Витя.

— Брось хвастать, — говорит он недоверчиво. — Ты же лучше всех в классе рисуешь!

— Ничего ты не понимаешь… — безнадежно машет рукой Витя. — Ну, пойдем?

— Пойдем уж.

Они вошли в галерею. Вите здесь все знакомо. Он успел даже завести приятелей среди учеников художественной школы. Славка же пришел в галерею впервые. На лице его откровенное недовольство. Он не понимает, зачем торчать в помещении, когда на улице ярко светит солнце и представляется случай бесплатно покататься на лодке. Но вот они в светлом просторном зале с множеством картин. На каждой из них море. Оно то плещется, то тихо дремлет у берегов, освещенное бледным светом луны, то грозно бушует. Славка не увлекается рисованием, но море он любит. Пораженный, останавливается он, не в силах оторвать взгляд от первой же картины. На ней изображена Феодосия. Древний город лежит перед ним в ярких лучах вечерней зари.

— Ну, что же ты? — окликнул его Витя. — Загляделся? Вот и я так. Когда пришел сюда первый раз, так и простоял в этом зале. Ничего не увидел, кроме одной картины. Пойдем, покажу тебе самое интересное.

И они пошли вдоль стен, увешанных картинами, с которых глядело живое море. Казалось, оно сейчас выплеснется с полотна и окатит с ног до головы соленой прохладной водой.

Вначале мальчики оживленно обсуждали каждую картину, удивлялись, спорили. Но потом впечатления так заполнили их маленькие сердца, что для восторгов уже не осталось места. Они шли с широко открытыми глазами и шептали: «Корабль „Мария“, „Восход луны“, „Среди волн“…»

— Осторожно! — раздался вдруг недовольный голос.

Витя быстро обернулся. Оказывается, они чуть не сбили установленный на мольберте холст. Перед ними в специально приспособленном кресле полулежал пожилой мужчина. Он писал масляными красками. Прислоненные к креслу, стояли два костыля.

Мальчики смущенно отошли в сторону.

— Кто это? — шепнул Славка.

— Слепов, Василий Акимович. Художник. Он здесь при галерее учится.

— Это его костыли?

— Ну да, он больной. Два года лежал в постели. Витя подошел к художнику.

— Здравствуйте, дядя Вася!

— Это ты, Витя, — промолвил Слепов, не отрываясь от картины. — А я ведь чуть не огрел тебя костылем! Над этой копией тружусь уже две недели. А тут еще шаг — и все полетело бы к черту.

— Да мы же не нарочно, дядя Вася, — попытался оправдаться Витя. — Мы хотели картину рассмотреть получше, издали.

Они стояли перед картиной «Среди волн». Ничего не было изображено на огромном, во всю стену полотне, кроме воды. Луч солнца проникал в водную толщу, легким румянцем окрашивал пенящиеся гребешки волн.

— Это правда — издали виднее, — согласился Слепов. — Отойдите немного подальше. Вот отсюда смотрится лучше всего, — и он показал, где нужно стать.

Ребята вышли на середину зала, и сразу вся картина ожила, засветилась.

— Дядя Вася, — обратился снова к художнику Витя. — А правда, что эту картину Айвазовский писал всего десять дней?

— Да, это так, — подтвердил Слепов. — Тогда Айвазовскому было уже восемьдесят лет. И в десять дней такое полотно! Непостижимо! Но ведь Айвазовский талантище, гигант. Такие родятся раз в столетие.

Слепов замолк и опять потянулся к полотну. Но Витя решил воспользоваться случаем.

— Дядя Вася, расскажите нам об Айвазовском, — попросил он. — Вы ведь мне обещали. Вот и Слава послушает.

— Ну, что я расскажу, — отмахнулся Слепов. — Это надо Николая Степановича просить. Да мне сейчас и не до рассказов. Весь день бьюсь — не могу схватить главного. У Айвазовского все живет: и корабль движется, плывет, и вода, а у меня — все мертвое, все застыло.

Витя взглянул на картину.

— Вот тут, дядя Вася, чуть-чуть подправить надо, — нерешительно заметил он. — Один-два мазка. — Глаза у него заблестели. — Можно попробовать?

Слепов с усмешкой взглянул на мальчика:

— Ты?.. А впрочем, попробуй.

Витя провел по холсту кистью.

— Ну-ка, ну-ка, — оживился художник. — Смотри, ведь ты прав! Молодец! Вот что, Виктор, — серьезно сказал он. — Довольно баклуши бить. Пора браться за учебу. Ты же прирожденный художник.

— Дядя Вася!

— Ну, что, что, дядя Вася? У тебя незаурядные способности, а ты их губишь! Сегодня же поговорю с Николаем Степановичем. Да вот, кажется, и он сам.

Слепов повернулся к спускавшемуся по внутренней лестнице высокому человеку с темно-карими внимательными глазами.

— А это кто? — поинтересовался Славка. Ребята предусмотрительно отошли к противоположной стене.

— Директор картинной галереи. И художник, конечно, — шепнул Витя. — Знаешь, какой строгий! Я бы пошел в художественную Школу, здесь есть для ребят, при галерее. Да боюсь, не примет. Юра Алехин тут учится, рассказывает: требует — страх!

Директор подошел к Слепову, о чем-то с ним переговорил и направился к ребятам. Витя и Славка с особенным вниманием рассматривали висевшую напротив картину.

— Что, ребята, пленил вас наш художник? — раздался у них за спиной мягкий голос. — По глазам, вижу: понравилось.

Витя Молчал: он от волнения не мог вымолвить ни слова.

— Здесь интересно, — пришел Славка на выручку приятелю. — Только Витя говорит, что Айвазовский написал шесть тысяч картин, а я посчитал: всего восемьдесят.

— Еще в других залах есть, — вмешался Витя.

— Витя прав, — сказал художник. — У нас несколько залов, есть картины наверху. Но все равно, если даже собрать все, наберется только триста.

— Вот видишь! — обернулся к Вите Славка. — Триста.

— И все же Витя прав, — улыбнулся директор. — Айвазовский действительно написал шесть тысяч картин.

— А где же они? — не утерпел Славка.

— Если хотите, я вам расскажу…

— Расскажите, — горячо подхватил Витя. — Расскажите нам про Айвазовского. Мы Василия Акимовича просили, а он к вам посылает.

Директор рассмеялся:

— Ну что же: если даете слово внимательно слушать, так и быть — расскажу немного. Присаживайтесь.

Они уселись на стоявший у стены диван, и Николай Степанович начал свой рассказ.

ТЫ БУДЕШЬ ХУДОЖНИКОМ

— Айвазовский был великим художником. Но, как говорил Максим Горький, талант — это труд. Великий художник был и великим тружеником. Посмотрите кругом. Тут нет и двадцатой доли тех картин, которые создал Айвазовский. Он действительно написал за свою жизнь свыше шести тысяч полотен. Это гигантский труд. Где же эти полотна? Всюду. Их можно встретить в любой части света. Айвазовский писал картины здесь, в родной Феодосии, увозил их на выставку в Петербург, а оттуда они расходились во все страны мира. Их приобретали музеи, картинные галереи, частные лица. Пожалуй, не найдешь такой страны, в которой не было бы сейчас картин Айвазовского.

Вы, конечно, знаете, ребята, что Айвазовский — наш земляк. Он родился здесь, в Феодосии, в 1817 году. С малых лет все свое свободное время он проводил на море. Ловил рыбу, купался или сидел на берегу и часами наблюдал за причудливой игрой волн.

Другим, его любимым занятием было рисование. Но вот беда: у маленького Вани не было ни бумаги, ни красок. Однако это не останавливало мальчика. Мел и уголь заменяли карандаш. Заборы и стены домов использовал он вместо бумаги. Рисовал все, что попадалось на глаза… Сидел где-нибудь в укромном местечке и зоркими глазами наблюдал, что происходит вокруг. Пройдет по берегу одинокий рыбак с перекинутой через плечо сетью — смотришь, он уже изображен на белой стене дома. Через несколько минут рядом появляются фигуры купца, виноградаря. А потом — горы, окрестности родной Феодосии, берег моря, стоящие на рейде корабли.

Страсть к рисованию нередко доставляла мальчику неприятности. Однажды он нарисовал на стене соседнего дома берег моря и рыбаков, вытаскивающих сети. Хозяйка, накануне выбелившая хату, пришла в ярость. С криком и руганью ворвалась она к Айвазовским.

— Посмотрите, что наделал ваш сорванец. Или вы уймете его, или я подам в суд. Я буду жаловаться губернатору! Я вас заставлю дом красить!

Отец сурово наказал Ваню. С тех пор мальчик стал уходить на окраину города и рисовал на стенках заброшенных зданий, башен старой крепости, на камнях.

Работая над рисунком, он не замечал ничего вокруг. Он видел тогда только море, корабли, слышал свирепый вой ветра или тихие всплески волн. Может быть, потому и не заметил, как однажды к нему подошел высокий, опрятно одетый человек с острой черной бородкой и усами, с тростью в руке. Незнакомец долго наблюдал за мальчиком. В руке у Вани был уголь, он самозабвенно писал картину. Вот выросла старинная башня, появился берег моря, саженные волны яростно трепали одинокий корабль.

— Ты, видно, любишь рисовать, мальчик? — спросил незнакомец.

— Люблю, — ответил Ваня, не прерывая своего занятия. — Очень люблю. Давайте я вас нарисую, — обернулся он к человеку, единственному из взрослых заинтересовавшемуся его работей.

— А будет похоже?

— Ну а как же, — улыбнулся Ваня. — В точности. Вы знаете, я как-то тетушку Варвару нарисовал, соседку нашу. Так она неделю целую сердилась. Так похоже, было.

— О, значит, и я буду сердиться. Тогда лучше не рисовать.

— Не бойтесь, — уверенно сказал мальчик. — Я нарисую так, чтобы вы не сердились. Вот, смотрите. Ра-аз, два-а, три-и. Так. Вот здесь немножко. Теперь усы. Подрисуем море. А? Похоже?

— Похоже, — сказал незнакомец. — Даже очень похоже.

— Ну, рассердитесь? — мальчик посмотрел смело и открыто в лицо своему собеседнику.

— Нет, — сказал тот, — не рассержусь. Ты чудесно рисуешь. Кто тебя научил?

— Никто. Я сам.

Ваня взял уголек и стал выводить на белой стене контуры корабля. Незнакомец следил за уверенными движениями маленькой руки и думал о том, что перед ним стоит великий художник и никто не заботится о его будущем.

— Ты чей же, мальчик? — прервал он свое раздумье.

— Я? Айвазовский. Может, знаете?

— Нет, не знаю. Но стоит узнать. Я встречусь с твоим отцом. Прощай.

Незнакомец повернулся и медленно пошел прочь. Ваня заволновался. Кто же он такой? И о чем он будет говорить с отцом? Не стряслось бы опять беды.

— Дяденька, дяденька, — закричал он. — А вы кто?

«Дяденька» обернулся и ласково сказал:

— Я городской архитектор.

И пошел дальше степенной походкой.

Мальчик окончательно расстроился. Конечно, архитектор пожалуется, что он испортил рисунками стену дома. Опять будет нагоняй. Зажав уголек в руке, Ваня побрел вдоль каменного забора. Он чувствовал себя глубоко несчастным.

А между тем судьба улыбнулась ему. Архитектор не обманул. Он на другой же день пришел к Константину Айвазовскому — отцу маленького Вани. Долго беседовали с глазу на глаз. Никто не узнал, о чем они говорили, но только с этого дня жизнь Вани резко переменилась. Архитектор определил его в симферопольскую гимназию, а через три года Иван Айвазовский уехал в Петербургскую Академию художеств.

— Вот как, друзья мои! — закончил директор. Он обнял ребят за плечи. — Ну, а вы кем хотите быть? Летчиками, танкистами, путешественниками?

Мальчики переглянулись. Витя схватил Славку за руку. «Молчи», — как бы говорил он. Но Славка не смолчал.

— Дядя, — сказал он, — и Витя рисует. Он хочет стать художником.

Витя покраснел от смущения.

— Рисуешь? — спросил директор. Лукавая искорка, мелькнула в его темных глазах. — А меня сможешь нарисовать?

— Смогу, — тихо проговорил Витя. Теперь ему было досадно, что не он сам оказал о своей страсти к рисованию.

Николай Степанович глянул на него строго и, как показалось Вите, осуждающе, словно спрашивал: «Не хвастаешь ли?» Мальчик ответил смелым, серьезным взглядом: «Нет, не хвастаю». Директор поднялся с дивана.

— Идемте!

Он провел ребят к себе в кабинет, дал Вите альбом, карандаш.

— Рисуй, — сказал он коротко и сел в кресло, стоявшее у окна.

Витя опешил. Но карандаш взял и стал выводить привычными движениями одну линию за другой. Скоро он увлекся и уже не замечал ничего: ни пристального взгляда Николая Степановича, ни беспокойного сопения Славки, которому не терпелось сказать: «Вот видите, вот видите, как он рисует? Ага!»

Время летело. Художник терпеливо ждал.

Еще два-три осторожных штриха, и Витя решительно отложил карандаш.

— Готово.

Николай Степанович неторопливо встал, подошел к столу. На карандашном рисунке черты его лица были схвачены удивительно точно. Он долго молчал, разглядывая рисунок: Потом спросил, положив руку Вите на плечо:

— Где учишься?

— В шестой школе.

— Успехи?

— У меня все пятерки.

— Молодец. Учись. А об остальном мы позаботимся.

Он сказал: «мы позаботимся», значит, рисунок одобрен. Витя почувствовал комок в горле. Он вскинул голову, хотел что-то сказать, но слова не шли с его задрожавших губ… — «Успокойся, ты будешь художником», — Вите показалось, что это донеслось откуда-то издалека.

Ребята еще посидели у директора. Он показывал им новые, недавно найденные работы Айвазовского, свои рисунки, картины, показал работы студийцев. На прощанье условились, что с будущего года Витя начнет посещать занятия детской художественной студии.

ЗНАЕШЬ ЛИ ТЫ СВОЙ ГОРОД?

Сбор звена подходил к концу. Пионеры обсуждали, чем заняться в дни весенних каникул. Интересных дел намечалось немало. Заманчивой была и экскурсия в Симферополь, и поездка на Перекоп к местам знаменитых боев времен гражданской войны. Кто-то предложил съездить в Ялту, осмотреть Никитский ботанический сад.

— Все это хорошо, — вмешался Витя. — Но ведь мы и свой город еще не знаем как следует.

Ребята удивились:

— Как это не знаем?

— А так!

— Нет, знаем! — раздалось сразу несколько голосов: — Город Феодосия, на берегу моря. Морской порт и курорт. Здесь жил великий художник Айвазовский.

— Это не все, — сказал Витя. — А вот есть у нас в городе улица Назукина. Почему она так называется? Кто такой Назукин? Ты, Славка, знаешь?

— Назукин? — переспросил Славка и покраснел. — Ну, это какой-то… какой-то человек… знаменитый, ну, который… Ну, что ты ко мне пристал?

— Не знаешь, — подвел итог Витя. — И вы не знаете, — повернулся он к ребятам. — И я не знал, пока мне отец не рассказал. А что мы еще знаем о своем городе? Очень мало. Перед сбором я забегал в краеведческий музей. Сколько там интересного! А мы ничего не знаем.

— Ну, опять мочало, начинай сначала, — недовольно протянул Вася Марков. — Ты что предлагаешь?

— Я предлагаю, — торжественно сказал Витя, — следующий сбор звена посвятить нашему городу. Так и назвать его: «Знаешь ли ты свой город?». Вот что я предлагаю, — и он сел на свое место, предоставляя ребятам решать, насколько удачно его предложение.

— Правильно! — первым крикнул Славка. — Так бы и говорил сразу. А то про Назукина стал спрашивать, как на экзамене. Хорошо — тебе рассказали! А мне никто не рассказывал…

Поддержали Витю и другие ребята и вожатая Люба Самарина.

— Молодец, Витя! — похвалила она. — Правильно придумал. По-моему, надо так: поручить пионерам собрать материал об истории нашего города, узнать все, чем он знаменит. А потом на звене рассказать.

— Верно! А Витька Коробков пусть альбом сделает. Витино предложение всем понравилось. Только Мирханов не согласился с ним.

— Вот еще, — заявил он. — Больно нужно какой-то материал собирать. Хватит с меня и уроков.

После сбора звена ребята дружно взялись за дело. Они ходили в краеведческий музей, встречались с бывшими партизанами и подпольщиками, записывали их воспоминания.

В один из воскресных дней Славка принес Вите свои записи.

Витя сидел за круглым обеденным столом, раскрашивая обложку альбома «Знаешь ли ты свой город?». На обложке были нарисованы башня старой крепости, перепоясанный пулеметными лентами партизан, наступающие красноармейские цепи.

— Здорово получается, — одобрил Славка рисунок.

— Ну, а ты узнал что-нибудь? — спросил Витя, не отрываясь от работы.

— Узнал, а как же! — ответил Славка. — Сегодня в двух домах был. Сперва никак не хотели рассказывать. А потом, когда я сказал, что это дело общественное, — согласились. Ой, сколько интересного набралось! Я не успевал записывать. Вот смотри: о подпольщиках, о партизанах.

Славка по поручению звена ходил к старым подпольщикам и партизанам и записывал их рассказы о подвигах революционеров в годы гражданской войны.

Витя посмотрел записи.

— А я свое уже переписал и рисунки сделал, — похвастал он.

— Покажи, — попросил Славка.

Витя раскрыл альбом.

— Вот смотри, — показал он. — Это рассказ о подвиге красногвардейки Дуси Пономаревой. Она была медицинской сестрой. Потом научилась стрелять из винтовки. А когда наши погнали белогвардейцев из Крыма, в боях на Акмонайских позициях участвовала. Тридцать белогвардейцев застрелила. И вдруг, понимаешь, она оказалась отрезанной от своих, ее окружил казачий отряд. Дуся отстреливалась до последнего патрона. Потом стала уходить, а казаки загнали ее в море и зарубили шашками. Когда белых разбили, Дусю Пономареву похоронили на городском кладбище. Да помнишь, мы с тобой видели ее могилу. И улица у нас одна так и называется — Дуси Пономаревой.

— Знаю. Я бывал на этой улице, — отозвался Славка.

— А вот и портрет Дуси Пономаревой, — перевернул Витя страницу.

На рисунке была изображена молодая девушка в солдатской шинели, стреляющая из пистолета в казаков.

— Здорово, Витька! — похвалил Славка. — Ребята будут довольны. У кого ты про Дусю узнал?

— В музее, а потом тут один старый партизан и красногвардеец есть — Савелий Петрович Гвоздев. Он рассказал.

— Да, — завистливо вздохнул Славка. — Ты-то к своим рассказам рисунки сделал, а у меня не будет. Конечно, твои больше понравятся.

Витя возмутился:

— За кого ты меня принимаешь! Все, что ты собрал, сейчас перепишем и тоже рисунки сделаем. Давай отберем, что первое писать.

Они склонились над Славкиной тетрадкой.

— Вот это о партизанах, — торопливо рассказывал Слава. — Назовем так: «Партизаны в лесах Крыма». А тут о подпольщиках. У них было несколько квартир… как это они назывались?..

— Конспиративные, — подсказал Витя.

— Вот-вот, — подхватил Славка. — Конспиративные квартиры. Тайные, значит. Одна из них, квартира Карницкой, и сейчас сохранилась. То есть дом этот сохранился. Я там был. Его бы тоже надо нарисовать.

Они договорились, что Славка будет переписывать в альбом рассказы, а Витя — делать заголовки и рисунки. Ребята усердно работали до позднего вечера.

В АРТЕК!

Прошел май. Вот и последний день экзаменов. Витя похудел, побледнел. Он много занимался: а вдруг получишь четверку? Это очень неприятно: с первого класса он отличник. Все пятерки и на тебе: четверка. Как белая ворона.

Но все обошлось благополучно. Последний экзамен сдан, Витю перевели в седьмой класс. Вместе с ватагой ребят он выбежал на улицу.

— Ура-а! Каникулы!

Но у Вити еще другая, огромная, невероятная радость. Он не бежит, а ветром летит домой. Ворвался в квартиру, кинул портфель на диван.

Мать выглянула из кухни.

— Что с тобой, Витя? Что это ты разбушевался?

Витя подбежал к ней, завертел по комнате:

Взвейтесь кострами, синие ночи,

Мы пионеры — дети рабочих,

Мы пионеры — дети рабочих,

Взвейтесь кострами, синие ночи.

Мать, смеясь, опустилась на стул:

— Да что с тобой? И поешь-то не по-людски: то спереду назад, то сзаду наперед. Разве так поют?

— Мама, дорогая! У меня и так и так хорошо получается… Мама! Неужели ты не догадываешься? В Артек еду, в А-р-т-е-к! Понимаешь? За отличные успехи. Так директор и сказал.

Мать крепко обняла сына.

— Спасибо, сынок. Для нас с отцом твои успехи — самая большая радость! Ну сядь же, расскажи все подробно.

Но Витя сегодня места себе на находил:

— Эх, совсем забыл. Пушкина надо подучить. — Он кинулся к шкафу. Вынул томик стихов и поэм.

— Зачем же стихи учить? — удивилась мать. — Ведь занятия кончились?

— Ну как ты, мама, не понимаешь! Там ведь Гурзуф. Туда Пушкин приезжал, писал стихи. Там все пушкинское: дом, кипарис, пушкинский грот, пушкинская беседка. Как же я поеду туда без стихов? Нет, обязательно надо повторить. Какие только?

Витя открыл книгу.

— Вот эти, пожалуй. Он продекламировал:

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн…

— Хорошие стихи. А томик я, пожалуй, с собой возьму. Как ты думаешь, мама?

— Возьми, возьми. Отчего же не взять, — ответила мать. — Я сама люблю Пушкина. Каждый стих у него, как луч: и ласкает и согревает. Прочти-ка что-нибудь.

Они долго сидели, мать и сын, читая лучистые пушкинские стихи. Потом Витя вспомнил:

— Мама, а ведь Шурик-то ничего не знает! Вот сюрприз будет. Пойду похвастаю.

И побежал к двоюродному братишке,

ПЯТЬ ПИСЕМ ИЗ АРТЕКА

Письмо первое

Дорогая мама!

Не сердись на меня. Давно собирался тебе написать, и все как-то времени не хватало. Куда оно летит, это время! Не успеешь оглянуться, в день прошел. Но ты не думай, что я о тебе забыл. Нет. Я каждый день вспоминаю тебя и папу. Каждое утро ругаю себя: как же я до сих пор не написал домой письма. Вот вчера: дал слово — после завтрака сажусь и пишу. Без всяких. Позавтракали, ребята кричат: «Едем кататься на катерах!» Ну как можно, мамочка, не поехать? А вечером опять нашлось какое-то неотложное дело. И так, мамочка, каждый день. И дней таких прошло уже семь. Но сейчас все бросил и пишу тебе.

Начну сначала. Ехали мы от Симферополя на машинах. Вот было весело! Всю дорогу пели песни. И про орленка, и «По долинам и по взгорьям», и про Чапаева. Я горло надорвал. Так орали.

Перед Артеком, конечно, присмирели. Боязно все же, знаешь. А вожатая говорит: «Что ж вы замолчали? Надо в лагерь с песней въехать». Ну, мы опять гаркнули.

Встретил нас начальник лагеря. Думали, ругаться будет. Скажет, что расшалились. А он ничего. Похвалил: «Всегда будьте такими веселыми».

А потом — душ и распределение по отрядам. Шуму было! Ребята уже перезнакомились, хотят все в один отряд попасть, а где же такой большой возьмешь?

Мне повезло. Попал вместе со своим дружком новым — Гришей Новиковым. Он живет здесь, в Крыму, недалеко от Феодосии. Мы с ним еще дорогой познакомились. А теперь всюду вместе ходим. Он изобретатель. Техникой увлекается. За это его и в Артек послали.

Здесь он уже ветряной двигатель придумал. Все сидит, что-нибудь мастерит, а я его рисую.

Меня здесь сразу же, художником сделали. Плакаты рисовать, стенгазету оформлять. Я не против.

Ну вот, мама, ребята уже пришли с прогулки. Сейчас на ужин. А я тебе еще самого главного не написал. Ну да ничего. Остальное завтра напишу. Крепко целую тебя и папу.

Твой Витя.

Письмо второе

Милые мои папа и мама!

Опять я вам долго не писал. Я за это время столько накопил новостей, что все сразу не опишешь.

Во-первых, был у нас большой пушкинский вечер. Ой, как хорошо было! Солнце уже село, море такое бордовое, и кипарисы стоят, словно часовые. А мы на лодках поехали в пушкинский грот и там стихи читали. И, я читал «Прощай, свободная стихия». Сначала я «Медного всадника» хотел. Но тогда бы вечер затянулся, и мне вожатая сказала, чтобы я что-нибудь другое прочитал. Ну, я выбрал про море. А Гриша Новиков, мой друг, все искал у Пушкина стихи про технику. Ну, конечно, не нашел и ничего не читал. Ой, мамочка, как у нас здесь хорошо. Ты даже представить себе не можешь!

Правда, я успел уже провиниться. Ты не сердись. Ничего страшного не было. Просто мы с одной девочкой наелись айвы. Айва была еще зеленая, но нам очень хотелось ее попробовать. Ну, попробовали, а потом заболели у обоих животы, и нас положили в изолятор. Пришлось отлежать четыре дня.

Наша вожатая сказала, что скоро приедут к нам моряки из Севастополя на военном катере. Вот будет весело! Мы уже начали готовить им подарки. Гриша Новиков решил сделать пароход. «Приедут, — смеется, — на катере, а пусть уезжают на настоящем пароходе». Ну, да это еще надо сделать его, пароход-то.

Новостей еще много, но о них в другой раз. Крепко вас всех целую.

Ваш Витя,

Письмо третье

Дорогие папа и мама!

Шлю вам горячий привет из Артека. Отдыхаю я хорошо. Купаюсь в море. Хожу на прогулки, рисую.

Недавно у нас был большой праздник. Приезжали в гости военные моряки. Они рассказывали о Севастополе. Особенно мне понравился рассказ про матроса Кошку. Он совершил много подвигов, защищая Севастополь от англичан и французов, когда была война с ними.

Гриша Новиков не успел сделать корабль, чтобы подарить морякам, но зато они привезли нам в подарок модель настоящего крейсера.

Мы тоже сделали им много подарков. И знаете, что я им подарил? Я подарил им картину, на которой нарисовал морской бой. Им очень понравилось, и сам командир меня благодарил.

Вы все спрашиваете, есть ли у меня друзья. Даже очень много. Про Гришу Новикова — самого главного друга — я вам уже писал. А еще есть Костя Смирнов, интересный такой выдумщик. Как начнет выдумывать — обсмеешься. Он все собирается на луну лететь. «Вот, — говорит, — построю воздушный корабль и полечу». Еще дружу с Федей Сверчковым. Это наша компания, а кроме того, со всеми дружим.

На этом кончаю. Идем на экскурсию в ботанический сад. Ребята уже зовут.

Крепко целую. Витя.

Письмо четвертое

Здравствуйте, мама и папа!

Вы спрашиваете, соскучился ли я по дому? Конечно, соскучился. Но я об этом не думаю. И когда не думаю, то мне совсем не скучно. А вот когда начну думать и вспоминать, тогда, конечно, скучно, хочется повидать вас всех и потом опять можно в Артек.

Особенно скучать нам некогда. Так много всего интересного. Сейчас собираем гербарий. Но не все деревья и растения здесь есть. Нету березы. А ребята, которые с Урала, из Сибири, говорят, что у них ее сколько хочешь. Обещают мне прислать в письме для гербария.

Гриша Новиков все-таки доделал свой пароход. Но когда пустили его на море, он перевернулся. Гриша чуть не заплакал. Но вожатая успокоила его. Она сказала, что пароход неправильно рассчитан, и объяснила, как его надо переделать. И Гриша опять над ним сидит целыми часами.

Через несколько дней у нас большой пионерский костер. Вот красота! Говорят, в этом году будет особенно интересно.

Про костер я вам обязательно напишу.

Скоро домой. Славка, наверное, уже заждался.

Что-то он там делает? И не пишет. А ведь обещал! Ну, да ладно.

Целую крепко. Витя.

Письмо пятое

Дорогие папа и мама!

Как жаль, что вы не видели большого пионерского костра. Рассказать о нем все просто невозможно.

Целую неделю только и разговору было, что о костре. Вожатых прямо затормошили. Готовили костюмы, репетировали.

Самое интересное было вот что. У нас в Артеке ребята со всех концов Советского Союза. И на кострё каждый из них стал рассказывать о том месте, где он живет. Выступает, например, украинец. На карте загораются маленькие лампочки по всей Украине. Поют украинские песни, рассказывают легенды, читают Гоголя, Тараса Шевченко. И так обо всем: об Урале, о Сибири, Алтае, Азербайджане. А потом, когда уже стемнело, начали сказки рассказывать. И опять так же: украинские, таджикские, узбекские, русские. Ой, сколько я их наслушался. Вот приеду — расскажу.

Скоро увидимся.

Витя.

ПРОЩАЙ, АРТЕК…

Спросите у кого хотите из ребят, и они скажут, что нет более чудесного места, чем Артек. Конечно, хорошо летом в Подмосковье, на Урале, в степях Украины, на Широких плесах Днепра. Но Артек! Нет лучше края на всей земле!

Так думал и Витя. Ему казалось, что он попал в какую-то сказочную страну.

Он не спрашивал себя о том, кто создал для ребят это счастье. Он просто наслаждался жизнью, веселился, мечтал, заводил друзей.

И вдруг над этим безмятежным житьем разразилась гроза.

Раньше Витя не видел ничего страшного в слове «война». С этим словом было связано понятие о героизме, об отваге в бою, о подвиге, большие, хорошие чувства и мысли, романтика, во все времена и годы увлекавшая мальчишек всех поколений. Всю жизнь воевал Александр Суворов, война прославила Михаила Кутузова. С войной связано имя Григория Котовского. А любимый герой ребят Василий Чапаев — легендарный командир гражданской войны! А Чапаев Украины — неустрашимый Щорс! Ребята знали всех героев сражений с японскими самураями у озера Хасан и тех, кто воевал на Карельском перешейке. Вырезанные из газет и журналов портреты воинов, отличившихся в боях, висели у них в изголовьях. И, просыпаясь, они смотрели на них и мечтали о настоящих битвах — в жизни, а не в книгах и играх.

И вот война пришла, ворвалась в их жизнь со всеми ее ужасами, горем, страданиями.

Первые дни война еще казалась чем-то далеким, ненастоящим. В лагере все было как будто по-старому. По-старому утром будил артековцев бодрый клич горна, и день начинался и шел по давно заведенному порядку. По-старому ребята катались в море на катерах, ходили на прогулки, на экскурсии.

Но было и новое, вызывавшее непрерывное чувство тревоги. Дежурили на своих постах наблюдатели за воздухом. Возле зданий появились ящики с песком. Из старших ребят были организованы пожарные команды. Не стало нескольких воспитателей — ушли на фронт.

А потом война вторглась в семьи детей, в их собственный, казавшийся незыблемым мир.

Витя шел из библиотеки. Навстречу ему, всхлипывая, бежала девочка. Он узнал ее: они вместе выступали в самодеятельном спектакле, Ребята прозвали ее Пуговкой за вздернутый задорный носик. Витя остановил девочку.

— Что ты, кто тебя обидел? Да не реви же так… Побил тебя кто-нибудь?

Девочка разрыдалась еще сильнее.

— Вот, — протянула она Вите скомканную бумажку. — Телеграмма пришла, папа на фронт ушел…

Витя растерялся. Впервые он не знал, как ему поступить. Здесь не было обидчика, которого надо проучить. И не было никакой возможности помочь девочке в ее горе.

— Ты не плачь, Пуговка, — сказал он, забыв о том, что она может обидеться за прозвище. — Ведь твой папа уехал фашистов бить. Понимаешь? Гордиться надо.

— Я и горжусь, думаешь, не горжусь? — сквозь слезы шептала Пуговка. — Только зачем он без меня уехал. А если я его больше не увижу… — и она заплакала еще горше.

Витя молча проводил девочку на дачу. Он не умел, да и не мог сейчас ее утешить. Встреча с Пуговкой напомнила об отце. Вдруг представилось, что отец тоже может уйти на фронт, уйти, не попрощавшись с ним. Стало не по себе, завершило в горле. Он заторопился к своей даче, к ребятам. Отряды строились на ужин. Витя быстро разыскал свое звено и с чувством облегчения стал на место в строю, ощущая справа и слева плечи товарищей.

А вечером ребята прощались с лагерем. На линейке им объявили: завтра по домам.

— Прощай, Артек!

СЛУЧАЙНЫЙ ПАССАЖИР

Дорога петляла, взбираясь все выше и выше. На крутых поворотах девочки визжали, хватаясь за поручни. Горы, покрытые густым кустарником, резко выделялись на светлом небе. Море лежало у далеких уже берегов, гладкое, неподвижное, одного цвета с небом, почти не отличимое от него.

Витя сидел у окна, присматриваясь к мало знакомым местам. По обеим сторонам дороги тянулись виноградники. Проехали Кутузовский фонтан. Лес теперь обступал шоссе со всех сторон.

Дорога была пустынна. Только у самого перевала на обочину вышел человек. Он поднял руку, надеясь, что шофер подвезет его.

Автобусы, направляющиеся из Артека с пионерами, никогда не берут по дороге пассажиров. Но то ли потому, что время было военное, трудное и люди старались помогать друг другу, или по какой другой причине, шофер притормозил, открыл дверцу автобуса, и человек быстро вскочил в машину.

Он был широкоплеч и слегка сутул. Темное, чуть тронутое морщинами лицо, крупный с горбинкой нос, глубоко посаженные глаза и пушистые, почти седые усы. «Интересное лицо, — подумал Витя. — Интересное и очень знакомое».

Он стал припоминать. В памяти неожиданно всплыли строчки из пушкинской «Полтавы»:

….Его блестящий впалый взор,

Его лукавый разговор…

«Мазепа, — просиял Витя. — Настоящий Мазепа!! Вот находка!» В Артеке Витя увлекался иллюстрированием поэмы. Его привлекали батальные сцены. Петр I, Кочубей — эти образы знакомы по многим картинам. Но Мазепа… Вот так удача!

Витя поспешно вытянул из-под сиденья свой чемоданчик и достал альбом. Но с первых же штрихов он понял, что ничего не получится: автобус трясло, и невозможно было провести ни одной линии. Огорченный, он положил альбом обратно.

«Мазепа» оказался человеком общительным.

— Ну, пионерия, как живем? — весело спросил он, устроившись поудобнее на сиденье, и кивнул шоферу: — Спасибо, что захватили. Я уж отчаялся: с утра жду.

Вскоре ребята познакомились со своим случайным попутчиком. Он — лесник, едет в Симферополь по делам. В городе у него сестра, так что он рассчитывает пробыть там несколько дней.

Выехали на перевал. Около ресторана автобус остановился. Решили здесь немного отдохнуть, размяться.

Ребята вылезли из машины. Одни побежали в ресторан посмотреть, что там продают. Другие выстроились в очередь за газированной водой. Лесник отошел в сторону, сел на большой придорожный камень и закурил.

Витя, почти не спускавший глаз с «Мазепы», обрадовался. Он быстро достал альбом, устроился на подножке автобуса и начал торопливо рисовать.

Через полчаса, когда собрались уезжать, портрет был в основном готов. Не получалась кепка, но Мазепе она и не нужна. Лицо же с пушистыми усами, горбатым носом и серыми, глубоко запавшими глазами отработано полностью.

Ребята заметили рисунок. Кто-то подбежал к леснику.

— Дядя, посмотрите, как Витя Коробков вас нарисовал. Всякий узнает.

Незнакомец подошел, взглянул на рисунок, потом взял его в руки, долго и внимательно рассматривал.

— Да, — похвалил он, наконец. — Славная работа. Вот-то будет подарок дочке!

Витя смутился и сделал вид, что не понял намека.

— Подаришь на память? — спросил усач.

— Что вы! Это же только набросок. Я для себя рисовал, кое-как! И он мне нужен очень…

— Да что ты ломаешься, — раздраженно оборвал лесник. — Не хочешь даром отдать? Так бы и сказал! Держи, — он вынул из кармана новенькую пятирублевку.

Витя вспыхнул. Грубость незнакомца, нелепое предложение продать портрет обидели его.

— Нет, — тихо сказал он, пряча альбом в чемодан. — Не надо. Я рисунками не торгую. А дарить вам тоже не хочу! — сердито глянул он на лесника и даже вздрогнул: с такой злобой смотрели на него маленькие серые глаза «Мазепы».

Через минуту автобус легко бежал с перевала. Витя мрачно глядел в окно. Ему была неприятна ссора с лесником, который сидел на передней скамье и бросал на него косые взгляды.

Они подъезжали уже к городу, когда автобус остановился. В открытую дверцу заглянул военный в фуражке с синим околышком.

— Проверка документов, — сказал он шоферу и обернулся к ребятам: — Артековцы! Почернели, загорели. Ну, как отдыхалось, пионеры?

— Хорошо отдыхалось! — закричали наперебой ребята. — В море купались, в походы ходили. Теперь домой.

— Ну что ж, — улыбнулся пограничник. — Вас беспокоить не будем, пионерам паспортов не положено. — Он обратился к леснику: — Ваши документы, товарищ!

Лесник полез в боковой карман, достал бумажник.

— Пожалуйста, — сказал он и стал объяснять: — Работаю на комбинате «Массандра». Еду по делам в Симферополь. Вот командировка, паспорт.

Военный внимательно посмотрел документы и вернул их обратно.

— Все в порядке, гражданин Вершков, — сказал он. — Можете ехать, — и, приложив руку к козырьку форменной фуражки, кивнул шоферу.

У въезда в город пассажир попросил остановить машину и весело распростился с пионерами.

Автобус подвез ребят к вокзалу. До отхода поезда оставалось еще несколько часов. Витя с Гришей Новиковым пошли в город. Побывали в картинной галерее, краеведческом музее, посидели в городском саду. Но, шагая по улицам города, осматривая картины и экспонаты музея, Витя все время испытывал какое-то неясное беспокойство. Он никак не мог вспомнить что-то затерявшееся в памяти, а вспомнить это было совершенно необходимо, хотя он и не мог себе объяснить — зачем? Весь день он чувствовал себя неловко, беспокойно и только вечером, уже в вагоне, лежа на второй полке рядом с Гришей Новиковым, вдруг неожиданно вспомнил: «Мазепа» сначала назвался лесником, а потом — пограничнику — работником «Массандры». Вот что не давало ему покоя!

Витя обрадовался, поймав, наконец, подсознательно мучившую его мысль. Но теперь встал тревожный вопрос: а почему «Мазепа» так сделал?

— Гриша, а в «Массандре» есть лесники?

Новиков изумился:

— Зачем они тебе?

— А дядька, что с нами ехал, там лесником работает.

— Ну и что?

Витя не ответил. Почему, в самом деле, не быть в «Массандре» леснику? Там леса кругом, сады… Он облегченно вздохнул, отвернулся к стенке и закрыл глаза.

Поезд мягко качнулся и отошел от станции.

ДОМА

Родной город встретил Витю боевой красноармейской песней.

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна, —

пели новобранцы, усаживаясь в вагоны. Феодосия посылала своих сыновей на фронт.

Витя в первый же день обежал всех знакомых ребят. Он повидался со Славкой, с Шуриком Воробьевым, с Юрой Алехиным. Сколько было новостей! Ребята не хуже взрослых знали все, что происходило в городе. Отдыхающие разъехались. В зелени санаторных парков прятались зенитные орудия. Они стояли и на Митридате, и на Лысой горе. По вечерам город погружался в тьму: сами жители строго следили за светомаскировкой. На буксиры, товарные суда ставили зенитные пулеметы. Создавалось городское ополчение. Записался в него к Михаил Иванович Коробков. Теперь Витя по вечерам провожал отца на военные занятия. Ополченцы учились стрелять, рыть окопы, маскироваться. Все было подчинено одному: войне. И казалось невероятным, что совсем недавно люди жили без сводок Совинформбюро, без этой постоянной мысли о фронте, без этого крайнего напряжения всех сил.

Ребята свыклись с грохотом зениток, с воздушными тревогами. Первого сентября, как всегда, начались занятия в школе. Витя опять взялся за краски, которые было отложил. В эти дни он еще сильнее полюбил свой родной город, которому теперь ежечасно угрожала опасность разрушения. Он делал наброски генуэзской крепости, Круглой башни. Потом принялся рисовать набережную, где стояли лучшие здания города.

Витя сидел на скамейке на набережной и рисовал отстроенный перед самой войной четырехэтажный дом, когда объявили воздушную тревогу. Фашистские бомбардировщики внезапно появились над городом. Зенитные батареи на кораблях и на Митридате открыли огонь. Строй самолетов рассыпался. Но они успели сбросить несколько бомб. Одна упала в районе порта, подняв столб воды. Другая ударила в новый дом. Стены дома покачнулись и рухнули со страшным грохотом.

Когда туча песка, пыли и извести рассеялась, Витя вместе с другими ребятами побежал к дому. Их оттеснили:

— В сторону, ребята, не до вас сейчас.

Витя стал неподалеку. Он не мог уйти. Здесь только что был дом, он его рисовал. Часть здания уцелела, но вся передняя стена обрушилась, и комнаты обнажились. В одной из них стояла кровать, на небольшом куске пола приткнулся шкаф, каким-то чудом осталась цела лампа с абажуром и тихо раскачивалась…

Хорошо, что жильцы ушли в бомбоубежище соседнего дома с большим, надежным подвалом и не было убитых и раненых.

Витя собрал разбросанные по земле краски и побрел домой. Ему открыла мать. Он устало присел на стул и посмотрел на нее так серьезно и тоскливо, что мать испугалась.

— Мама, ты представляешь? — с трудом рассказывал он, не пытаясь скрыть катившихся по щекам слез. — Ведь его строили целый год, в нем люди жили. И туда — бомбу. Как же так? Наш самый красивый дом!

Виктория Карповна, как могла, успокоила сына.

— Ну, я все равно этот дом нарисую, — упрямо сдвинул брови Витя. — По памяти нарисую. А потом его опять построят. Таким, как был.

В конце сентября бои шли уже на Перекопе. Страшная угроза нависла над крымской землей.

Из Феодосии эвакуировались санатории, детские учреждения. Витя с приятелями пропадал на пристани. Иногда они забирались на склоны Митридата и оттуда смотрели, что делается в порту. Ребята чувствовали, что приближается грозный час. К нему готовятся. По ночам шумят, пробираясь к выезду из города, тяжело груженные машины, слышатся приглушенные голоса, стук второпях захлопываемых дверей. В городе поговаривают о партизанах, а на улицах то и дело встречаются неизвестные люди, одетые в штатское, но вооруженные, как бойцы.

Вите и его друзьям хотелось работать вместе со взрослыми, делать с ними большие дела. Правда, им поручали собирать бутылки, металлолом, помогать семьям фронтовиков. Но все это было до обидного легко и просто. И они с завистью смотрели на школьников-комсомольцев, которые во время воздушных налетов дежурили на чердаках домов, помогали пострадавшим. И сами искали себе дело потруднее.

Витя стоял с одноклассниками у входа в порт. Пароход у причала принимал на борт ребятишек из детского, дома.

— Пошли грузить детский дом! — решительно заявил Витя.

— Турнут, — лаконично возразил Славка.

— Увидим.

Витя направился к группе малышей, подходивших к порту. Их вела высокая полная немолодая женщина.

— Мы хотим вам помогать грузиться. Мы…

— Кто это «мы»?

Она оглядела Витю и столпившихся возле него «помощников» — вихрастых, серьезных двенадцатилетних мальчишек. В ее утомленных глазах засветилась улыбка:

— Вот что, ребята. Тут и без вас справятся. Идите-ка по домам, не тревожьте своих матерей.

Но ребята не двинулись с места. Они стояли и сердито глядели, как женщина повела дальше своих беспокойных питомцев. Мимо них пробежала белокурая девушка в ярком пионерском галстуке.

— Нина Михайловна! — остановила она высокую женщину. — Машина сломалась, а они не дают другую!

— Кто не дает? Говори толком, Люба.

— Я не могу толком, Нина Михайловна! Через полчаса пароход отходит, а матрасики не подвезли…

— Что же они там делают?! Веди детей на пароход, я сама с ними поговорю, — и Нина Михайловна поспешно повернула назад, в город.

— Я ее знаю, — кивнул Славка вслед Нине Михайловне. — Это Листовничая, заведующая детскими яслями на табачной фабрике. А Любка-то! И не узнает, как будто не была нашей вожатой в прошлом году.

Но в это время Люба обернулась и увидела ребят.

— Витя, Слава! — позвала она. — Помогите же. Не справлюсь я с ними. Еще в воду попадают. — Малыши расползлись во все стороны, как жуки, растерявшись в непривычной обстановке.

Мальчики бегом бросились на помощь. Они собрали ребятишек и, выстроившись в ряд на сходнях, стали осторожно передавать драгоценный живой груз на пароход. За этим занятием их застала Листовничая.

— На своем поставили, помощники, — покачала она головой, — ну что с вами поделаешь. Взялись, так держитесь до конца. Машина с вещами пришла — грузите наше приданое.

КТО СИГНАЛИТ В ПОРТУ?

На другой день Витя решил с утра забежать к Славке, чтобы вместе с ним идти в галерею Айвазовского. Слепов накануне сказал, что в порту уже стоит пароход, на который будут грузить картины.

Еще издали Витя заметил, что ворота у Ручкиных раскрыты настежь. Во дворе стояла подвода. На крыльцо, прижимая к животу огромный узел, вышел Славка. Сердце у Вити дрогнуло: «Славка, друг…»

— Ты куда это? — спросил он каким-то не своим тонким голосом.

— В деревню, — хмуро ответил Славка, Он положил на телегу узел. — Мамка боится. Бомбят каждый день, отец на фронте. А там у деда свой дом.

Они молча постояли у телеги, не глядя друг на друга.

Потом Витя стал помогать Славке и его матери укладываться. Сборы были недолги. Вскоре подвода выехала со двора. Славка закрыл ворота. Витя проводил друга до выезда из города.

Эх, Славка, Славка, товарищ дорогой! Как же ты мог уйти, бросить друга в такое ненастное время? Как теперь жить без тебя, без твоей верной руки, без твоих веселых глаз?..

Витя медленно побрел в галерею. Здесь было голо, неуютно. Картины давно сняты с подрамников, накатаны на валики и упакованы в ящики. В опустевших комнатах гулко раздаются шаги. Юрик Алехин сказал, что вещи из галереи с самого утра на машинах и подводах возят в порт. Там их грузят на теплоход «Калинин». Витя стал помогать рабочим. К нему, стуча костылями, подошел Слепов, поздоровался без улыбки и молча поковылял дальше.

Над городом уже спускался вечер, когда погрузили последнюю машину. Витя пошел было домой, но ему вдруг мучительно захотелось проводить любимые картины в дальнюю дорогу так, как провожают людей, как он проводил Славку. И он бегом бросился в порт.

Он поспел вовремя. Теплоход отходил от причала. На пристани толпились ребята — учащиеся художественной студии.

Витя стоял, махая рукой, и вдруг понял, что он расстается не только с картинами, но и со своей самой большой мечтой. И еще он понял в этот очень трудный для него день, что врага можно ненавидеть не только всем сердцем, но и каждой частицей тела. Сумерки быстро сгустились. Город стоял темный, настороженный, безмолвный. Потом раздался надрывный сигнал воздушной тревоги.

— Ну-ка, ребята, марш по домам, — распорядился дежурный по порту.

Пробираясь к выходу, Витя задержался. Сверху доносился гул самолетов. Он быстро нарастал. Самолеты с ревом обрушились на город. Противно взвыли бомбы, и почти тотчас один за другим раздались взрывы. Объектом для врага на этот раз был, несомненно, порт, но ни одна бомба не попала в цель. Они рвались где-то в море. «Молодцы зенитчики, — радовался Витя, из щели следя за стремительным огненным потоком трассирующих пуль. — Сбили фашистов с курса».

Он вылез из укрытия и побежал к выходу. Откуда-то слева вырвался ослепительно яркий луч и тотчас погас. Снова и снова. Что это? Сигнал? Витя кинулся к штабелям ящиков. Там мигал этот страшный белый глаз.

Самолеты пошли на второй заход. Завизжали осколки. Витя упал на землю, прижался щекой к влажному песку. Сквозь вой и свист падающих бомб он слышал возбужденные голоса: «Где-то здесь, гад! Ищите!»

Из темноты вынырнул человек. Он бежал, пригибаясь, прямо на Витю. Сзади за ним слышался топот многих ног, крики: «Стой! Держи!»

«Это он сигналил! — догадался Витя. — Не дам уйти, бандит проклятый, не дам!» Он встал на четвереньки и кинулся под ноги бегущему. Тот упал, больно ткнув его коленом в бок. Тотчас на них навалились, кто-то крепко схватил Витю за плечи и поднял с земли.

В глаза ударил свет карманного фонарика:

— Ты что тут делаешь? Я же тебя домой отправил, — дежурный строго оглядывал мальчика.

— Хорошо, что не ушел, — вступился молоденький милиционер. — Он этого светлячка с ног сбил. — Милиционер кивнул на задержанного.

— Вот оно что… Помогал, значит. Артемьев! — крикнул дежурный. — Запиши фамилию мальчика и адрес. И можно его отпустить.

Дали отбой. Витя побежал домой.

ОПЯТЬ НЕЗНАКОМЕЦ

Витя никому не сказал про случай в порту. Но дня через два Артемьев — милиционер, который записал тогда его фамилию и адрес, — остановил мальчика на улице.

— Тебе, брат, повесточка, — сказал он. — Зайдешь завтра к товарищу Сизову. Тут адрес указан. Только об этом не болтай.

Витя заволновался. Зачем к Сизову? Кто такой Сизов? И спросить нельзя, раз не велено болтать.

На следующий день он пошел в большое серое здание на набережной. Долго ходил по коридорам, отыскивая нужную комнату. Наконец спросил у проходившей мимо женщины.

— Товарища Сизова? Первая дверь налево! — показала она.

В приемной его попросили подождать. Он сел в мягкое кресло и уставился в напряженном ожидании на высокую двухстворчатую дверь. Она поминутно открывалась. Входили и выходили военные и штатские, мужчины и женщины.

Наконец Витю позвали. В большом кабинете за столом сидел военный со знаками капитана в петлицах. В комнате было два окна, занавешенных глухими шторами. Справа была еще одна дверь.

Капитан поднялся, протянул Вите руку.

— Давай знакомиться, — сказал он. — Капитан Сизов.

Витя пожал руку, но, смутившись, ничего не сказал.

— Что же ты молчишь? — спросил Сизов. — Садись. Догадываешься, зачем тебя вызвали?

— Это, наверное, насчет того, что в порту? — вопросительно поглядел Витя.

— Да, — Сизов достал папиросу, закурил. — Ну, рассказывай.

Витя рассказал, зачем он был в порту и почему задержался.

— Конечно, раз дежурный приказал, надо было сразу уходить, как налет начался. Но если я заметил сигналы, как я мог уйти? — виновато закончил он.

Капитан поглядел на него внимательно:

— За это мы на тебя не в обиде. Даже спасибо говорим: помог изловить диверсанта. Молодец, не растерялся. Теперь надо заставить его сознаться: уверяет, что взяли напрасно, спутали с кем-то другим.

— Ну как же так? — возмутился Витя. — Как же он может запираться?

— Да вот так уж. Думает шкуру этим спасти. Ты его хорошо разглядел? Расскажи-ка мне, какой он из себя?

Витя замялся:

— Да я не рассмотрел в темноте.

Капитан прошелся по комнате.

— Конечно, сигналил он. Я в этом уверен. Но одной уверенности мало. Надо еще изобличить негодяя.

Капитан задумался.

— Все-таки стоит тебе на него взглянуть, — он подошел к боковой двери и отдернул занавеску. Витя посмотрел через стекло. На скамье, привалившись к стенке, сидел человек. Он, видимо, дремал, но, почувствовав на себе Витин взгляд, исподлобья глянул прямо в лицо мальчику. Витя вздрогнул: какие злобные глаза!

Сизов заметил его смущение. Он быстро задернул занавеску.

— Что, узнал?

Витя смотрел растерянно. Ему казалось, что он где-то видел этого человека.

— Посиди здесь, подумай, — Сизов подвинул Вите стул и сам сел и стал рассматривать какие-то бумаги, изредка поглядывая на мальчика.

Витя перебирал в памяти знакомые лица. Нет, ни у кого не видел он этих маленьких, впалых серых глаз. Может быть, на картине?

— Мазепа! — вдруг сорвался он с места. — Лесник! — И, торопясь и перебивая себя, он рассказал Сизову о пассажире из «Массандре» — Такой же нос, и глаза, и взгляд. У меня его портрет есть. Ребята говорили — очень похож. Только с усами. Это ничего? Принести вам?

Дома Витя долго рылся в старте альбомах. Он разбросал листки по всей комнате, но рисунка не было. Его бросило в жар. А вдруг не найдется? Что он скажет Сизову?

— Мама, ты не видала моего рисунка? Знаешь, того, что я из Артека привез, — бросился он к матери. — Помнишь, я показывал: лесник такой, с усами.

— Нет, сынок, что-то не припомню. А зачем он тебе?

— Да вот понадобился, мама, очень понадобился.

Портрет нашелся только к вечеру, когда пришел отец. Оказалось, что он заложил его в какую-то книгу.

Наутро Витя отнес рисунок Сизову. Капитан достал из ящика своего стола несколько фотографий, сличил их с портретом.

— Похож, — уверенно заявил он и, возвращая рисунок Вите, сказал: — Сядь здесь.

Витя сел на стул, в стороне, у окна.

Капитан позвонил.

— Введите арестованного, — приказал он вошедшему дежурному.

В комнату, сутулясь, вошел высокий пожилой человек в простом костюме портового рабочего. Витя взглянул на него и теперь уже сразу узнал. Конечно, это был «лесник», хотя он и сбрил пышные усы.

— Ну что? — повернулся капитан к арестованному. — Долго еще будете запираться?

— Мне не в чем признаваться, — угрюмо ответил «лесник». — Я все сказал. Взяли по ошибке. Я рабочий, грузчик в порту. Документы у меня в порядке.

«Вот так врет! — поразился Витя. — То „Массандра“, то лесник, то рабочий в порту!» — у нас есть другие данные, — спокойно возразил Сизов и показал на Витю: — Где вы встречались с этим мальчиком?

Арестованный повернул голову, бросил взгляд на Витю и тотчас отвел.

— Нет, я его не знаю, — жестко произнес он. — Может быть, и встречались: ребятишек много бегает в порту. Уследи-ка попробуй за ними.

— А он утверждает, что вы знакомы. Ты чем можешь это подтвердить? — обратился капитан к Вите.

Витя встал и, вынув из кармана рисунок, протянул Сизову.

— Узнаете? — показал капитан портрет арестованному. — Правда, с тех пор вы успели побриться… Рисунок сделан на перевале между Алуштой и Симферополем. Как вы туда попали?

Арестованный молчал. Его серые, мышиные глазки шарили по комнате.

— Запираться бесполезно, — сказал следователь. — Нам все известно.

— Я ездил в деревню, — угрюмо, глядя в пол, пробормотал арестованный. — У меня умерла мать.

— Лжете! — твердо сказал Сизов. — Ваша мать живет за границей. И повторяю: не запирайтесь. Ваш напарник под фамилией Седов арестован и во всем признался.

«Лесник» быстро поднял голову, пристально посмотрел в глаза следователю. Что-то, видимо, убедило его в бесполезности притворства.

— Я расскажу все. Записывайте, — сказал он, помолчав.

— Фамилия? — спросил следователь.

— Головин.

— Вершков! — не выдержал Витя. — Я хорошо помню: Вершков, работник комбината «Массандра».

Следователь велел увести арестованного, потом подозвал Витю.

— Ну, Виктор, — сказал он, — спасибо за все — за помощь в порту, за рисунок.

— А кто он, этот «лесник»? — не сумел побороть любопытства Витя.

— Шпион и диверсант, — следователь сложил фотографии и рисунок и убрал все в ящик стола. — Настоящая его фамилия — Головин, Георгий Головин. Сын крупного фабриканта. До революции жил в этих местах. Поэтому хорошо знает наш город. В 1920 году вместе с белой армией бежал за границу. В конце июня этого года фашисты забросили его на парашюте в Крым, в район Алушты. Оттуда пробрался к нам. Поступил в порт. Пытался вредить, сигналить в порту, но попался. С твоей помощью, пионер! — похлопал он по плечу покрасневшего от радостного смущения Витю.

Витя научился по звуку различать фашистские самолеты. Они появлялись, едва начиналось утро, и заходили с моря, от солнца. Вечером самолеты шли с запада, из-за гор, снова растворяясь в ослепительных солнечных лучах.

Налет 2 октября 1941 года был особенно жестоким. Вопль сирены разбудил город. Лихорадочно били зенитные батареи. Жители поспешно покидали дома, спускались в подвалы, укрывались в щели. Пока Витя с отцом одевались, впопыхах путаясь в одежде, самолеты первого эшелона сбросили бомбы и ушли в море. На смену им разворачивалась вторая партия «юнкерсов».

Виктория Карловна тоже замешкалась.

— Мама, выходи скорее! — кричал Витя со двора, где они уже стояли с отцом.

Мать открыла дверь на крыльцо, и тут же раздался дикий вой падающей бомбы. Взрывная волна отшвырнула Витю в кусты сирени.

Когда он пришел в себя, он увидел лишь клуб желтой пыли над тем местом, где минуту назад стояла мать.

— Мама, моя мама! — закричал он и бросился к дому.

Весь второй этаж был разрушен взрывом, пострадал и нижний этаж.

Подошел отряд краснофлотцев.

— Скорее! — молил их Витя. — Скорее! Спасите маму! Она там в доме. — Он кинулся разгребать кирпичи и известку, ломая ногти, в кровь обдирая руки Отец с трудом увел его к соседям.

Мать откопали и увезли в больницу. У нее оказались перебитыми обе ноги.

Почти три недели Виктория Карповна пролежала в больнице. Потом её привезли домой, но ходить она ещё не могла.

Уже слышен был гул орудийной стрельбы. Люди бросали родной очаг, уходили на восток.

Коробковы не собирались в дорогу. Отец сказал Вите, что им придется остаться. Нельзя везти больную мать: ей не под силу тяжелый, далекий путь.

ЧАСТЬ 2 ИСПЫТАНИЕ

ДЕРЖИСЬ, ПИОНЕР!

В ночь со второго на третье ноября в доме Коробковых не спали. Виктория Карповна еще не оправилась от ранения. Она лежала в постели с открытыми глазами, не в силах уснуть не столько от боли в ногах, сколько от ожидания надвигающейся беды. Витя тоже лежал на кровати, но он то и дело вскакивал, подходил к матери, поправлял подушку, одеяло.

Виктория Карповна взяла руку сына, сжала тонкие пальцы. По щеке ее поползла слезинка. На душе у мальчика стало до отчаяния тоскливо. Вспомнился прошедший день, мучительный, как дурной сон. Выехал госпиталь, в который Витя ходил рисовать и писать письма для раненых. Открылись склады, и из них бесплатно выдавали населению оставшиеся продукты. Опустели казармы. Вечером, стоя на улице у ворот, Витя явственно слышал шум недалекого боя. Где-то совсем близко рвались снаряды, били пушки.

А сейчас в ночном городе стоит страшная гнетущая тишина… И вдруг среди этой тишины высоко над домом пронесся странный клекот, отдаленно похожий на крик молодых уток. «Что это?» — успел только подумать Витя, и тотчас у порта гулко лопнул снаряд. Потом рвануло совсем рядом, блеснул огонь, со звоном полетели стекла.

— Немцы? — метнулась на кровати мать.

— Лежи, лежи, мама! — бросился к ней Витя. Из соседней комнаты вышел отец, стал у изголовья постели.

Сухо щелкнула автоматная очередь, одна, другая. Загрохотали вползающие в улицы танки, затрещали мотоциклы. Витя упал на колени, стиснул уши руками и уткнулся в подушку, мокрую от слез матери. В город вступил враг.

…Уже рассвело, но никто не выходил из дому. Впервые за многие годы отец не пошел на работу: ее не было. Он чувствовал себя плохо и не поднимался с дивана, на котором провел ночь.

Осторожно приоткрыв ставню, Витя глянул в окно. На перекрестке с автоматом на груди торчал часовой. Мимо него с шумом проносились мотоциклы. Лязгая гусеницами, из переулка вылез танк и остановился у газетного киоска. Медленно повернулась его угловатая башня, поднялся длинный ствол орудия, и темное жерло уставилось, как показалось Вите, прямо в окно, у которого он стоял. Витя прикрыл ставню и отошел.

Он не мог представить себе, как теперь будет жить и чем заниматься. Для тех, кто постарше, все ясно. Они ушли в армию и сражаются с врагом. А что делать ему? И что предпринять, если вот сейчас в дом войдут гитлеровцы? Как вести себя?

В дверь постучали. Вбежала соседка, растрепанная, в слезах: гитлеровцы ходят по квартирам, ищут красноармейцев и коммунистов. Пойманных расстреливают на месте. «Так вот почему слышны выстрелы», — подумал Витя.

— Ты бы хоть галстук-то снял! — всхлипнула женщина. — Не дай бог, зайдут эти изверги. Ведь не поглядят, что дите!

Витя схватился за грудь. Он забыл, что на нем пионерский галстук. Как надел его вчера, так и не снимал. Машинально поднял руку к узелку и стал его торопливо развязывать… Но пальцы не слушались. Нет, он не может снять сейчас галстук… не имеет права…

— Нет, я не могу, — сказал он тихо. — Уж раз надел, пусть будет, как есть.

Он так и не снял галстука, только повыше подтянул молнию на курточке. На другой день, одеваясь, снова повязал галстук; мать взглянула с тревогой и болью, но промолчала.

Три дня, уступая просьбам матери, Витя сидел дома. Он не знал, чем занять себя. За что ни брался, все казалось ненужным, никчемным. В городе хозяйничают враги. Фашисты расхаживают по улицам — по нашим улицам; устанавливают свои «порядки». Разве можно мириться с этим?

Витя не сомневался, что гитлеровцев скоро выгонят. Ведь и раньше были войны, враг вторгался на нашу землю. И его били, да как еще били! И этих побьют! Но как же трудно ждать, да еще сидеть сложа, руки! Витя захотел припомнить те походы и битвы, в которых русский народ побеждал врагов. Он взял с этажерки несколько учебников по истории. И чем дальше читал, тем все больше прояснялось его лицо. Он схватил альбом, открыл на чистом листе и стал торопливо рисовать.

Прошло больше часа. Не слыша сына, мать позвала его.

— Я здесь, мама, — откликнулся Витя. — Посмотри, что нарисовал, — он подошел к кровати с развернутым альбомом в руках. — Это Александр Невский бьется с немецкими псами-рыцарями. Псы-рыцари! Как это метко сказано, мама. И сейчас эти лезут… Настоящие псы.

— Что-то будет, сынок, — вздохнула мать.

— Ничего, мама, ты успокойся, — присел Витя на кровать. — Вот увидишь, все равно их выгонят. Вспомни, сколько их было! Давай посчитаем: псы-рыцари — разбили их, в озере потопили; Мамай, хан татарский, — прогнали; Наполеон Москву взял, а потом едва ноги унес. А в гражданскую войну? Четырнадцать государств! И ничего, справились.

Так успокаивал он мать, а больше самого себя. Отец прислушивался к разговору и молчал, Витя понимал, что ему еще тяжелее. Он взрослый, с него и спрос больше.

На четвертый день Витя не выдержал. Его потянуло на улицу. Надо же знать, что там делается.

— Я ненадолго, мамочка! — умолял он. — Только к Шурику сбегаю.

— Галстук-то сними, — попросила мать.

— Ну, мамочка, зачем же. Я его вот так! — он затянул доверху застежку, пригладил бугорок, вздувшийся над узелком галстука. — Никто и не заметит.

Накинув на плечи тужурку, вышел на улицу. Первое, что бросилось в глаза, был стоявший на перекрестке немецкий солдат, тот самый, а может быть, очень похожий на того, которого он видел тогда в окно.

Витя обошел постового и повернул к набережной. На углу улицы Ленина его остановили:

— Хальт!

Витя вздрогнул, как от удара, и отошел в сторону. Прислонившись к забору, огляделся. По тротуару, выставив вперед автомат, прохаживался гитлеровец. Сейчас он двигался прямо на Витю. По мере того как фашист приближался, Витя отходил. Медленно, следя за тем, как гитлеровец меряет тротуар ровными заученными шагами, пятился назад. Потом ему показалось унизительным отступать перед врагом, и он остановился. Солдат скользнул по нему желтыми глазами и таким же размеренным шагом пошел обратно. Витя двинулся за ним. Пройдя положенное число шагов, немец повернулся и, заметив Витю, грозно вскинул автомат. — Цурюк! — заорал он.

Витя отскочил назад. «Вот гадина, — со слезами подумал он. — Ходит тут, как у себя дома». Он медленно побрел вдоль забора.

Улицы были пустынны. Люди появлялись украдкой и шли, прижимаясь к домам, стараясь остаться незамеченными. Гитлеровцы маршировали по мостовым с таким видом, словно, кроме них, никого не было на свете. Проносились мимо грузовые машины с солдатами, горланившими песни.

На заборах пестрели объявления. Около них останавливались редкие прохожие.

«Ходить по городу разрешается только с восьми часов утра до четырех часов вечера, — прочел Витя. — За нарушение расстрел… Каждый обязан явиться к месту своей постоянной работы. Не имеющие работы обязаны зарегистрироваться на бирже труда».

В объявлении предлагалось сдать автомобили, мотоциклы, оружие. За нарушение — расстрел. Внизу стояла подпись: «Германское командование».

«Распоряжаются, как хозяева», — со злостью прошептал Витя.

Через улицу Свердлова он вышел в Купальный переулок. Домик, в котором жил Шурик Воробьев, стоял на горке. Отсюда хорошо была видна набережная и значительная часть города. Страшная картина разрушения предстала перед Витей. Там, где совсем недавно высились прекрасные здания санаториев, теперь лежали развалины. Большой переходной мост черев линию железной дороги был взорван. У железнодорожного переезда стояли танки. Угловатые, черные, словно воронье, они облепили набережную. В городском саду железная решетка во многих местах была разворочена, скручена. Маленькие, не окрепшие еще деревца, которые так заботливо сажали пионеры, были потоптаны, поломаны, выдернуты с корнем.

Шурик был дома. Он встретил Витю в передней и тотчас же таинственно зашептал:

— Ты что долго не приходил? А я, знаешь, все время за ними слежу. У меня наблюдательный пункт устроен, во дворе. Пошли, посмотрим.

Шурик потащил Витю во двор. Там в каменном заборе он сделал небольшую амбразуру. Шурик лег животом на землю.

— Ложись, Витька, рядом, — позвал он.

Витя заглянул в амбразуру. Через нее были видны порт, море и часть набережной.

— Вчера, — шептал Шурик, — .корабль появился, наш, советский. Сделал два выстрела и ушел. Наверно, разведчик.

Витя похвалил Шурика за выдумку. Неплохо, что у него есть такое место для наблюдения.

— Я это еще позавчера придумал, — хвастался Шурик. — Ходил-ходил по двору. К тебе хотел пойти, да мамка не пустила. В городе, говорит, стреляют. И правда, стреляли — высунуться нельзя! Я сначала в щелку смотрел, а потом эту штуку построил.

Из кухни вышла мать Шурика — Анна Николаевна. Из-под накинутого на голову платка выбилась белая прядь волос. «Раньше ее не было», — отметил Витя. Отец Шурика с первых дней войны ушел на фронт. С тех пор от него не было писем. А теперь, пока гитлеровцы в городе, весточки и вовсе не жди… Вите захотелось утешить тетю Аню, сказать ей что-нибудь хорошее… Но он не нашел подходящих слов и промолчал.

— Не пора ли тебе домой, Витя, — предупредила Анна Николаевна. — Ведь теперь новые «порядки». Или ты у нас заночуешь?

— Нет, нет, — заторопился Витя. — Мама будет беспокоиться.

Домой он шел глухими переулками, стараясь не встречаться с ненавистными гитлеровцами. Но ему не удалось избежать этого.

Произошло это в центре города. Из подъезда большого двухэтажного дома гитлеровцы вывели пожилого человека в форме железнодорожника. Он был так избит, что едва держался на ногах; фашисты прикладами подгоняли его. Вслед за ними с плачем бежала девочка лет шести.

— Папа, папа! — кричала она, захлебываясь слезами. — Не бросай меня! Я боюсь одна!

Девочка прижалась к отцу, обхватила его ноги дрожащими ручонками. Рыжий долговязый солдат грубо выругался и оттащил ее в сторону. Но девочка снова догнала отца, вцепилась в его куртку. Долговязый обернулся. Коротко щелкнул выстрел. Отец дико крикнул, рванулся, но фашисты пинками втолкнули его в машину.

Витя стоял на месте, ошеломленный. Он опомнился только, когда гитлеровец, пролаяв что-то непонятное, вскинул автомат и навел Вите в лицо. Он повернулся и бросился бежать, задыхаясь от ужаса и тоски, ничего не видя перед собой, кроме неподвижного маленького тельца, залитого кровью…

«Как быть?» Теперь этот вопрос неотступно мучил Витю. Что может он делать? Кто подскажет ему правильный путь?

— Мама, что же мы, так и будем терпеть? — спрашивал он мать.

— А что делать? — сокрушалась Виктория Карповна.

— Надо же бороться! — пылко отвечал он.

— А что мы сделаем с тобой? Я на костылях, а ты еще мал.

— Мал! — восклицал Витя, — Вот и беда, что мал! А то бы я давно в армию ушел. Ну, а папа? — не унимался он.

— Папа — больной, — отвечала мать.

Отец действительно был болен. Старая болезнь — туберкулез легких — в последние дни совсем одолела его. Он побледнел, осунулся, стал часто и глухо кашлять. Витя пытался говорить с отцом, советоваться с ним, но Михаил Иванович только морщился и устало махал рукой.

Через несколько дней, когда отцу стало легче, он начал выходить в город, ходил даже на базар, чтобы обменять вещи на продукты. Как-то он не вернулся к обеду, мать подумывала уже послать сына на розыски. Отец пришел вечером, взволнованный, сел на кровать рядом с матерью, и они долго о чем-то говорили. До Вити долетали слова:

— В типографию… Зачем ему это знать… Не стоит…

Вите страшно хотелось услышать, о чем говорит отец. Он встал и пошел на кухню. Разговор умолк. Витя понял: от него что-то скрывают.

А на другой день он узнал, что отец будет работать в открытой фашистами типографии. Витя остался один со своими думами и нерешенными вопросами. Он забрался в угол между окном и шкафом и долго сидел насупившись, сдерживая подступающие слезы. Жизнь приготовила ему суровый экзамен. Выдержит ли он его?

ЛИСТОВКА

То, что отец работал на немцев, Витя считал бесчестьем для всей семьи. «Лучше бы лежал больной», — думал он. Ему хотелось потолковать с отцом, и он часто думал об этом разговоре. «Папа, папочка! — начинал он, воображая, что говорит с отцом. — Зачем ты служишь немцам? Уйди от них. Ведь это позор — работать на врага. Мы скажем, что ты больной. Ведь ты, и правда, нездоров. Или спрячем тебя. Так спрячем, что никто не найдет. Помнишь, мы читали с тобой „РВС“ Гайдара? Там ребята спрятали комиссара, ведь спрятали же!»

Но Витя не решался подойти к отцу, он был такой усталый, больной, хмурый. У него, верно, тоже нехорошо на душе. Мать говорила, что отца взяли во время облавы на базаре. Кто-то донес, что он наборщик, и его заставили работать в типографии.

Сегодня Витя сказал матери, что пойдет встретить отца. Раньше он часто встречал его. Была в этом какая-то особая молчаливая нежность и большая сыновняя любовь. Он старался не опоздать и поспеть к тому моменту, когда Михаил Иванович выходил из дверей типографии. А потом они шли по городу, и отец рассказывал о своей работе или о том, что он прочитал в газетах, услышал по радио. В городе многие знали Коробкова, он постоянно раскланивался со встречными и знакомыми, и Вите казалось это очень важным и значительным. В такие моменты он еще больше гордился своим отцом, которого все так уважают.

На этот раз Витя не дошел до типографии. У входа стоял гитлеровский солдат, и, увидев его, Витя повернул обратно. Долго ходил по соседним улицам, надеясь дождаться отца. Свежий ветер приносил с мола соленый запах морской воды, срывал с деревьев и нес по мостовой пожелтевшие листья. Следя за тем, как кружатся они под порывами ветра, Витя заметил среди мусора небольшой выцветший листок бумаги. На листке было что-то напечатано, и Витя, нагнувшись, быстро поднял его и сунул в карман. Зашел в первый же разрушенный дом, присел на камень и развернул бумажку. Это была листовка. Витя видел не раз, как их сбрасывали советские самолеты.

«Смерть немецким оккупантам!» — стояло в правом верхнем углу. «Вот здорово!» — ахнул Витя и впился глазами в потускневшие строки.

Листовка была о партизанах. В ней сообщалось, что партизаны живут, действуют и наносят удары по врагу. Только за месяц партизанские отряды Крыма уничтожили 130 гитлеровских солдат и офицеров, подорвали 20 автомашин с грузами. Это не было для Вити новостью. В городе говорили о партизанах. Рассказывали о нападении на колонну гитлеровцев на шоссе Судак-Салы. Передавали, что партизаны подбили четыре автомашины. Листовка подтверждала то, о чем толковали шепотом.

«Красная Армия усиливает удары по врагу, — читал Витя. — Враг будет разбит, победа будет за нами!»

Прочитав листовку, Витя почувствовал себя так, будто с плеч у него свалилась тяжелая ноша. «Значит, немцы врут, что уничтожили партизан. Партизаны борются, они рядом. Красная Армия бьет врага. Скоро немцев прогонят с берегов Черного моря». Он снова развернул листовку. «Прочти и передай товарищу!» — раньше он не заметил этих слов, стоявших в левом верхнем углу листовки, но сейчас с особым вниманием вчитывался в них. «Передай товарищу! — шептал он, — Товарищу…» Витя бережно свернул листовку и спрятал в карман. «Передай товарищу!» — еще раз повторил он про себя. Простые эти слова взволновали мальчика. Он вдруг представил себе, что они обращены к нему, что это наказ ему, Вите. До сих пор он был в стороне. Теперь он должен действовать. Он обязан, как пионер и патриот, выполнить наказ Советской Родины, сохранить эту листовку, передать ее, как эстафету, товарищу. Витя быстро поднялся и пошел домой.

Отец только что вернулся из типографии и сидел, облокотясь, за столом, дожидаясь, когда мать подаст обед. Витя сел рядом. Отец положил руку на его голову, ласково потрепал волосы. Витя решил, что настал подходящий час.

— Папа, — спросил он, глядя отцу в лицо. — Зачем ты служишь немцам?

Вопрос был настолько неожиданным, что отец вздрогнул.

— Оставь, сынок! — сказал он, отводя в сторону усталые глаза и слегка отталкивая сына. — Оставь.

— Почему «оставь»? — запротестовал Витя. — Я знаю — это предательство — служить оккупантам. Вон они какие… звери… Наши бьются, гибнут за нашу землю, за нас, — губы у него стали вздрагивать. — А мы… — Витя отвернулся, щеки его залил яркий румянец. — Лучше бы шел в партизаны, — чуть слышно прошептал он.

Отец смотрел на него с невольным удивлением. Он не ожидал таких слов от сына, мальчишки, не был готов к такому разговору и не, знал, что отвечать. Он встал, прошелся бесцельно по комнате, снова сел и положил сыну на колено твердую с въевшейся типографской краской руку.

— Слушай, сынок, — мягко сказал он. — Давай оставим это. Что ты заладил: партизаны да партизаны. За такие разговоры, дойди они до них, — он кивнул головой на окно, — знаешь, что будет?

— Знаю — резко ответил Витя, глядя на отца в упор темными горячими глазами: — А помнишь, ты мне рассказывал, как боролись коммунисты против буржуев и против царя? Они себя не жалели и не боялись… Надо бороться, и тогда победишь! Как Чапаев, Щорс, Дзержинский… Да мало ли… У нас, в Феодосии, матрос Назукин. Ты сам рассказывал…

Что мог ответить отец? Да, он учил сына быть прямым и честным, смелым, отважным. Мальчик, возмужал за эти трудные месяцы, он все понимает. Но он не знает, как сложна жизнь…

— Папа, а у меня листовка есть, — неожиданно сказал Витя.

Отец рывком поднял голову:

— Какая еще листовка?

— А вот она! — Витя вынул из кармана листовку и развернул ее. — Смотри, что тут напечатано: «Смерть немецким оккупантам!»

— Ну, это уж слишком, — потянулся к нему отец. — Носишь в карманах. Дай-ка сюда!

Витя отпрянул. Отдать листовку! А что сделает с ней отец? Изорвет? Выбросит?

— Нет, — вскочив, крикнул он. — Она моя! Я ее нашел.

— Виктор! — сдерживая себя, говорил отец. — Ты отдаёшь себе отчет?.. Да если ее найдут в нашем доме!..

— Пусть, пусть! Пусть находят, я не боюсь. Это вы боитесь! — Витя осекся: как он разговаривает с отцом! Но и отец никогда не был так резок с ним.

Михаил Иванович отошел к окну, нервно забарабанил пальцами по стеклу.

— Ты умеешь хоть обращаться с такими вещами? — спросил он. — Говорю: дай сюда!

— Не дам, ни за что! — Витя перебежал на другую сторону стола, поближе к двери. — Тут сказано: передай товарищу. Я передам, найду, кому передать.

Виктория Карповна давно прислушивалась из другой комнаты к бурному разговору. Она тихо подошла сзади и хотела взять листовку из рук сына.

— Не тронь! — крикнул Витя, — Это мое!

— Сыночек, отец дело говорит, — сдержанно ерзала мать.

Витя отскочил к двери.

— Не отдам, — твердо сказал он. — Это наша, советская листовка. Она от Красной Армии. А если вы меня домой с ней не пускаете, то ладно: уйду. Уйду! Что мне тут…

И Витя опрометью выбежал из дома.

ЧЕЛОВЕК С УСИКАМИ

Он долго сидел в развалинах и думал. Надо решать. И решать одному, без совета и помощи. Витя привык к тому, что всегда с ним рядом шли взрослые, с которыми можно было откровенно поговорить, положиться на их опыт и разум. А сейчас он остался один, совсем один. Как быть? Кому дать эту листовку? Как найти партизан? И что делать с отцом? Как убедить его уйти из типографии?

«Все воюют, а мой папа на немцев работает, — с горечью думал Витя. — У Шурика отец на фронте, у Славки — с первого дня войны, у Володьки Житкова тоже. А у Васьки Маркова, — говорят, в партизанах. Я им и в глаза не смотри!»

Правда, отца не взяли в армию из-за болезни. Но Витя надеялся, что отец уйдет в партизаны. Тогда и он ушел бы вместе с ним. А отец не только стал работать на немцев, но еще ругает за листовку.

Потом мысли его перенеслись на другое. Отсюда, из развалин, удобно бить врага. Были бы у него гранаты: метнуть бы из-за угла в машину и поминай как звали…

…Высокий и тонкий, как жердь, человек с маленькими, острыми глазками давно уже наблюдал за Витей. Он перешел дорогу и заглянул в пролом.

— А ведь я тебя знаю, мальчик! — сказал он. Голос у него был мягкий, ласковый. И от этого человек как-то сразу располагал к себе.

— Как здоровье папаши? — подергал он аккуратно подстриженные черные усики.

— Вы знаете папу? — живо отозвался Витя.

— А как же, — метнул глазами в сторону человек с усиками. — Очень хорошо знаю. — Он помолчал. — Ну, как живется? Как нравится новый порядок?

— Кому он нравится! — грубо ответил Витя.

— Да, да! — поддержал незнакомец. — Страшное дело! Что они делают! Расстрелы, виселицы. Нет, этого терпеть нельзя. Надо их бить, уничтожать, вредить, где только можно.

Впервые Витя услышал такие смелые, такие близкие ему слова. Он так и потянулся к новому знакомому и горячо заговорил:

— Правда? Вы тоже так думаете? Им ничего нельзя прощать! Надо их бить и бить. Вот партизаны молодцы!

— Ты знаешь о партизанах? — перебил человек с усиками и полез в пролом. — Да, они настоящие патриоты. Но и нам нельзя дремать. Папа, наверное уже действует?

— Да… действует… — с обидой протянул Витя. — Заставишь его действовать! Он у фашистов служит.

Витя угрюмо сдвинул брови: тяжело было говорить об этом.

— Твой папа служит фашистам? — наклонившись к самому лицу Вити, прошептал остроглазый. Усики его бойко зашевелились.

— В типографии, — хмуро ответил Витя. — Вот эти объявления печатает. — Он кивнул на приклеенное к стене извещение о регистрации безработных на бирже труда.

— Ай, ай, ай! — покачал головой человек с усиками. — А ты бы потолковал с папой, убедил бы его…

— С ним потолкуешь… Он меня и так чуть из дома не выгнал.

— Выгнал? За что?

— Вот за что! — сердито сказал Витя и протянул листовку.

Человек с усиками схватил листовку, маленькие глазки его весело запрыгали.

— Где же ты ее взял, мальчик? — спросил он.

Витя рассказал, как он нашел листовку, как обрадовался и принес ее домой, а отец хотел отобрать. Но Витю не проведешь. Он ушел из дому и думает пробраться к партизанам.

— Ты прав, мальчик, — поддержал его незнакомец. И шепотом, доверительно сообщил: — Я сам думаю уйти к партизанам, да никак не могу их найти. Давай-ка действовать вместе. Согласен? Узнаешь, где партизаны или у кого они бывают тут в городе, мне скажешь. Я узнаю — тебе скажу. Идет? Я тут недалеко живу, — он назвал адрес. — Спросишь Вятченко, Андрея Вятченко. Не забудешь? А листовку возьми, — продолжал он. — Ты за нее столько перетерпел, бедняга.

— Нет, — отстранил Витя листовку, — Тут написано; передай товарищу. Я вам ее передаю.

— Ну зачем же? — добродушно усмехнулся человек с усиками. — Я ее прочитал. А ты передай тому, кто еще не знает, что здесь написано. Или лучше вот что: ты ее спрячь. Она еще пригодится. Придешь домой — и спрячь в надежное место. Куда бы лучше? — задумывается он. — Да под половицу. Понимаешь? Подними топориком и засунь. Понял? А в партизанах мы с тобой еще погуляем, — похлопал он Витю по спине.

Они расстались друзьями. Новый Витин знакомый направился к набережной. Немного погодя выбрался из развалин и Витя. Он шел домой радостно взволнованный. Наконец-то все уладится. Он найдет себе настоящее дело и будет сражаться с врагами. И отца они уговорят уйти в лес, к партизанам.

Дома, казалось, забыли о его недавнем бегстве и о споре, и о листовке. Витя достал инструменты, старые стреляные гильзы и до вечера старательно мастерил зажигалку. В лесу зажигалка, ой, как нужна будет.

Ночью его разбудил страшный грохот. В дверь чем-то колотили, по-видимому, прикладами.

— Кто там? — испуганно спросила мать.

— Отворяй, полиция!

В дом ворвались полицаи. Начался обыск. Сбросили на пол постели, вытряхнули белье из сундуков, перевернули этажерку с книгами. У стола, развалившись на стуле, сидел начальник сыскной полиции предатель Лебедев. Витя хорошо знал его. До войны Лебедев работал инструктором в городском совете Осоавиахима. В школе был стрелковый кружок, и Лебедев несколько раз проводил занятия с ребятами. Он сам был метким стрелком, интересно рассказывал о правилах стрельбы. Ребята охотно ходили на стрелковые занятия. Кто бы мог подумать, что их учитель будет фашистским подпевалой! Едва в город вошли гитлеровские войска, он явился к немецкому коменданту и предложил свои услуги. Он начал с того, что выдал гестапо знакомых ему оставшихся в городе коммунистов. Став начальником сыскной полиции, Лебедев окончательно распоясался. Открыто заявлял, что скоро отправится в отцовское хозяйство где-то на Дону и расправится с теми, кто его раскулачивал. Ходили слухи, что Лебедев сам расстреливает, пытает и избивает арестованных.

Полицаи перевернули все вверх дном, но ничего не нашли. Лебедев был взбешен неудачей. Он побагровел, тусклые глаза его налились кровью.

— Ищите под полом, — распорядился он.

Витя стоял у стены бледный, напряженный. Полицаи оторвали несколько половиц, но безуспешно. Лебедев встал, отбросил с грохотом стул, метнул злобный взгляд на Михаила Ивановича.

— Ты от меня не уйдешь! Я тебя насквозь вижу! — и стремительно вышел из комнаты.

Витя тихонько выскользнул на крыльцо вслед за полицаями. Ночь была темная, в двух шагах ничего не видно… Куда они пойдут еще, к кому? Осторожно пройдя по двору, притаился у ворот.

— Ты что, шутить со мной вздумал? — услышал он грубый окрик Лебедева. — Твои данные гроша ломаного не стоят.

— Господин начальник, господин начальник, — донесся до Вити чей-то мягкий голос. — Я собственными глазами видел.

— Ты видел? — крикнул в ответ Лебедев. — Что же ты зевал, если видел?

И опять раздался из темноты воркующий голос, показавшийся Вите знакомым.

— Господин начальник, прямые улики. Этот мальчишка…

— Мальчишка! — орал Лебедев. — Сам ты мальчишка. Где твои улики? Где? Мы весь дом перевернули.

— Господин начальник! Разрешите, я сам. Я найду, докажу…

Вите вдруг показалось, что это говорит тот, вчерашний, с усиками. Он шагнул за ворота, но голоса смолкли, а в темноте ничего нельзя было разглядеть.

Витя вернулся домой, но уснуть уже не смог. В ушах стоял мягкий, воркующий голос, униженно просивший: «Разрешите, я сам. Я найду, докажу».

Как ни успокаивал себя Витя, его все время мучили сомнения. Прошло несколько дней. Тревога росла. Кто такой человек с черными усиками? Почему был обыск, и что искали полицаи? После долгих раздумий Витя решил все рассказать отцу.

Михаил Иванович выслушал его, не перебивая, и долго сидел, задумавшись.

— А не обманули тебя, Виктор? — медленно, взвешивая каждое слово, начал, наконец, он. — Сейчас время такое, всякая погань наверх вылезла. Так и шныряют. Ухо надо держать востро. Вятченко… я даже фамилии такой не слыхал.

Витя сидел, понурив голову. Он начинал понимать, что допустил ошибку, сделал неверный шаг. Но как в этом разобраться? Ведь тот, с усиками, сказал: хорошо знаю отца. Что ж, не верить ему? Да, видимо, не всем можно верить, хоть и говорят — свои. Но почему же он ругал фашистов и говорил, что уйдет к партизанам? А может, уже и ушел… Может, не его это и голос был?.. Что же теперь никому доверять нельзя? Отец и то работает у фашистов, но невозможно представить себе, чтобы отец… Да нет, это немыслимо!..

— Папа, — решился он наконец. — Ты намекаешь, что этот человек провокатор, фашистам служит? А ты? А как же ты?

— Что я? — резко обернулся отец. — Какой был, такой и есть. Я патриотов не предавал.

— Не предавал. Это так. Только про тебя тоже говорят…

— Что говорят?

— Говорят, что фашистам служишь. Был активистом, в санатории по путевкам Советской власти ездил, а теперь… — Витя потупился, голос у него задрожал. — Мне вон Аркашка в дружки набивается. Мы, говорит, с тобой одного поля ягода… А у него отец полицай.

Михаила Ивановича передернуло. Он встал, хрустнул пальцами, прошелся, тяжело ступая, по комнате.

— Я, Витька, — произнес, наконец, он, твердо выговаривая слова, — еще в девятнадцатом за Советскую власть стоял, мальчишкой, листовки разбрасывал. Так что меня упрекать… Не проймешь меня этим.

Они оба замолчали и сидели так, думая каждый о своем и сердясь друг на друга. Два чувства боролись в душе Вити. Ему хотелось верить отцу, и он не мое верить, потому что не умел найти оправдания его поступкам. Отец заговорил первым.

— Послушай, Виктор, — решительно сказал он. — Есть вещи, о которых не расскажешь. Придет время — сам поймешь. Об одном прощу: будь осторожен и не берись не за свое дело. Рано тебе еще партизанить.

— Тебе хорошо говорить, — с обидой в голосе ответил Витя. — Сам, небось, листовки разносил, а меня ругаешь.

— Так ведь я домой их не таскал, — развел руками отец. Потом, подумав, продолжал: — Да и ругать меня некому было. Ну, ладно. Оставим это, — уже другим, спокойным тоном сказал он. — Листовку-то ты куда дел?

Витя посмотрел в лицо отцу. Оно было все так же серьезно и строго. Но Витя, сам не зная почему, не мог уже ничего скрывать.

— Приклеил, — ответил он, подмигнув лукаво. — В развалинах. И сейчас еще висит. Полицаи туда не лазают. Боятся.

— Ох, и упрям же ты, — покачал головой отец.

Витя не понял, упрекает он его или хвалит,

ДВОЕ НА ШОССЕ

Легкий южный морозец нарисовал на окне причудливые узоры, Витя соскоблил намерзший на стекло лед и глянул во двор. Там было белым-бело. Свежий искристый снег покрывал все — и землю, и крыши, и деревья. Эх, выбежать бы сейчас на улицу да на салазках по мягкому незатоптанному снегу! А после школы или на переменке затеять целым классом игру в снежки… Витя тяжело вздохнул и отошел от окна.

Завтракали молча. Виктория Карповна налила в чашку кипятку, подвинула сыну, Витя съел ломтик хлеба, нехотя выпил воду.

Бесцельно он ходил из угла в угол, потом оделся и вышел на улицу. Гитлеровские постовые от холода приплясывали на перекрестках. Все было ослепительно ярким: желтое солнце, синее небо, белый снег. Но ничто не радовало; Витя медленно шел по улице, сам не зная, куда и зачем. В последние дни он часто уходил из дому. Забираясь в развалины зданий, рисовал на обгоревших стенах пятиконечные звезды и упорно думал: что же предпринять? Знал: надо помогать Красной Армии, партизанам. Об этом он не раз читал в книгах. Ведь о мальчиках, которые помогали взрослым в борьбе с врагом, рассказывают и Гайдар, и Николай Островский, и многие другие писатели. Но где эти люди, которым он так хочет помочь? Как их найти? Хорошо бы посоветоваться с ребятами, да они разбрелись кто куда. С тех пор как Славка уехал с матерью в деревню, от него нет никаких вестей. Юрик Алехин в городе, но у них стоят немцы и возле калитки все время торчит часовой. Туда и не суйся. А Шурик Воробьев — малыш, какой из него советчик!

Витя свернул на базарную площадь и лицом к лицу столкнулся с Васей Марковым. Марков ничуть не изменился. Клок непокорных рыжих волос по-прежнему торчал у него из-под шапки, веснушек на лице нисколько не убавилось.

— Здорово, Витька! — обрадованно крикнул он, — Я и не знал; что ты в городе!

Он повернул назад и пошел рядом с Витей.

— Эх ты, как же мы раньше-то не встретились! Затомился я, Витька, без товарищей, — вырвалось у него из самого сердца.

— А как же Аркашка? — напомнил Витя.

Марков нахмурился, тряхнул рыжей шевелюрой.

— С Аркашкой конец, — сказал он. — На прощанье я ему рожу расквасил.

— Ну? За что это?

— С отцом своим заодно работает. И меня, гадюка, купить думал, да просчитался.

— Как это? — ужаснулся Витя. — Что же он тебе предлагал?

— За нашими шпионить — вот что! Давай, говорит, следить за всеми и в полицию доносить. За это, говорит, деньги платят.

Вася сплюнул сквозь зубы и с удовольствием закончил:

— Здорово я его тогда отдубасил! И сейчас, как вспомню, кулаки гудят — ушиб об его поганые кости.

Он снова сплюнул:

— Ну шут с ним, с Аркашкой… Чем занимаешься, Витька?

Витя пожал плечами:

— Дома сижу. Рисую немножко. А ты? Вася огляделся и возбужденно зашептал:

— Я, Витька, наверное, в партизаны пойду. К батьке подамся, — зашептал он еще тише. — Понял? Только не сейчас. Когда возьмут.

— А когда возьмут? — побледнел Витя. Сердце у него подскочило и забилось часто и громко.

— Это я не знаю, — развел руками Вася. — Видно будет.

Ребята помолчали. Несколько раз Витя порывался что-то сказать. Наконец решился:

— Вася! Знаешь, задумал я одно дело. Давно задумал. Только… — Витя помедлил, — Только если та вправду мне товарищ…

— Ты, Витька, это брось, — перебил, его Вася. — Была у нас ссора, верно. Ну, а теперь — теперь такое время: ты пионер, и я пионер. Можешь не сомневаться. Вот моя рука.

Витя крепко сжал твердую, в ссадинах руку товарища:

— Тогда пошли ко мне. Дома все расскажу. А может, сразу и за работу возьмемся.

На другой день около полудня на Старокрымском шоссе появились два мальчика. Один щупленький, черноволосый. Другой — рыжий, коренастый, с крупными веснушками на лице. Они шли, заложив руки в карманы, и беспечно болтали.

Пройдя километра полтора, ребята поднялись на взгорье и скрылись в стоявшем неподалеку разрушенном здании.

Вскоре из-за поворота на шоссе вылетела легковая машина. В морозном воздухе раздался вдруг резкий звук, словно выстрелили из ружья. Наклонившись на один бок, «оппель» затормозил и остановился у обочины. Шофер-немец, вышел, сердито хлопнул дверцей. С переднего сиденья соскочил офицер-эсэсовец.

— В чем дело, Ганс?

— Ничего особенного, господин штурмбанфюрер. Обыкновенный прокол!

— Черт знает что! — негодовал офицер, подтягивая черные перчатки. — Поворачивайся живее. — Он взглянул на ручные часы и снова выругался.

Шофер наклонился, отвинчивая гайки. Машина надолго застряла на шоссе. А из разбитого снарядами дома на горке за ней следили две пары внимательных глаз.

— Минут тридцать позагорают, — насмешливо заключил рыжий мальчишка. — Смотри, Витька, видно, не в одном месте напоролся.

Витя удовлетворенно кивнул:

— Я густо сыпал. Один карман почти пустой, — он выгреб из кармана остатки битого стекла, мелко нарезанной жести, ржавых гвоздей. — А ты? Надо, Вася, на обратном пути еще подбросить.

Они осторожно выбрались из развалин и зашагали к городу.

ЖЕСТЯНАЯ МАСТЕРСКАЯ

Вскоре после встречи с Васей Витя нашел еще одного друга — старого знакомого, художника Слепова.

Василий Акимович неожиданно переехал на новую квартиру и открыл жестяную мастерскую.

— Жить-то чем-нибудь надо, — объяснял он всем это нелепое превращение — А я старый жестянщик. Еще в детстве отцу помогал.

Слепов теперь жил через два дома от Коробковых, и можно было по задворкам легко пройти к нему в любое время. Витя как-то наведался в его небольшую темноватую комнату с отдельным ходом.

Слепов сидел за низеньким столиком, в большом заляпанном сажей фартуке. Не бросая работы — он паял какую-то посудину, — художник стал расспрашивать, что нового в городе.

— Я ведь живу, как затворник, никуда не выхожу, — пояснил он.

— Что нового? — переспросил Витя. — Все то же. Фашистов и полицаев полно. Ходить противно. Ну, да мы с Васькой решили ничему не подчиняться и все делать наоборот. Ну их к черту, фрицев.

— В анархисты, выходит, записались, — усмехнулся Слепов. — Ну и что? Получается?

— Еще как! Вчера после комендантского часа на Карантин ходили.

— Зачем? — удивился художник.

— А так, — Витя беспечно тряхнул головой. — Пошли и все. Подумаешь, по городу ходить запретили! А мы не подчинились.

Слепов нахмурился, напильник заскрежетал но жести.

— Это зря, — неодобрительно сказал он. — Я понимаю: идет человек, рискуя жизнью, во имя большого дела. Срочное донесение, что ли, несет, или пробирается мост подорвать, или другое какое задание выполняет. Или, помнишь, Гаврош патроны собирал. Он погиб, но недаром. В его риске был смысл. А вы… Пошли для шика: вот, глядите, мол, какие мы храбрые, никого не боимся. А поймали бы вас.

— Не поймают…

— Ну, а если бы поймали? Могли убить… А ради чего? И каждый бы сказал: по-дурацки погибли, ничего путного не сделали. Фашистам ваша гибель только на руку.

Витя нетерпеливо поморщился.

— Василий Акимович! Да мы же не маленькие, понимаем. По закоулкам прошли, никто и не заметил. А задание мы бы рады получить, да где его взять-то?

— И все же рисковать зря глупо.

— А что делать? Вот если б задание получить, настоящее! Да где там!

Витя отвернулся и хмуро смотрел в окно, наполовину задернутое темными занавесками.

— Что дома? — после минутного молчания поинтересовался Слепов.

— Да что — тоска. — вздохнул Витя. — Отец у фашистов в типографии работает… Вот, бумажки печатает, — и он вынул, из кармана и протянул Слепову объявление.

Художник повертел бумажку в руках.

— Любопытно, любопытно, — пробормотал он, бегло просмотрев напечатанное. — Оставь-ка это у меня. Пригодится. — Он отложил объявление в сторону. — А мать как?

— Поправилась. Вчера мне от нее здорово попало. Нашла в ящике в чулане патроны и карабин.

Слепов покачал головой.

— Зачем же ты такие вещи в доме держишь?

— А где мне их держать? Да карабин совсем старый, приклад разбит.

— Все равно, — строго сказал Слепов. — В доме это прятать нельзя. — Он снова взял помятый листок, который принес Витя. — Ты ведь читал это? Видишь; за хранение оружия — расстрел.

— Вижу, — вдруг вспыхнул Витя. — Только тут за все расстрел. За оружие — расстрел, за хождение по городу — расстрел. На салазках кататься — тоже расстрел. Храни не храни, все равно расстрел. А карабин я ведь не украл, у румын на шапку-ушанку выменял…

— Слушай, Виктор! Ты меня уважаешь? — перебил его Слепов.

— Уважаю, Василий Акимович.

— Так вот. Пойдешь домой и хорошенько спрячешь карабин. Унеси из дома, закопай где-нибудь. Сейчас он тебе ни к чему. А задание ты, неугомонный, скоро получишь Понял?

Витя исподлобья недоверчиво глянул на художника.

— Задание? Какое? Ведра починять?

Слепов не успел ответить — в сенях кто-то забарабанил в дверь.

— Эй, хозяева! Есть кто живой?

— Заказчик, — сказал, поднимаясь с места, Слепов.

Вошла высокая полная женщина с кастрюлей в руке.

— В починку берете? — спросила она густым голосом.

Слепов взял кастрюлю.

— Что тут у вас с ней? — он повертел кастрюлю в руках — Имейте в виду, дешево не возьму.

Витя с первого взгляда, узнал посетительницу. С тех пор, как он видел Листовничую в последний раз, в порту, она мало изменилась. Похудела разве, синеватые тени появились под глазами и седина на висках.

— Здравствуйте, Нина Михайловна! — сказал он, шагнув к ней.

— Вы знакомы? — удивился художник.

— Как же, — улыбнулась Листовничая. — Помню, помню. Помощник мой. Вместе эвакуировали детский сад…

Слепов стал внимательно рассматривать кастрюлю, искоса поглядывая на Витю. Вдруг он прислушался:

— Стучат в наружную дверь. Выйди, Витя, узнай, кто там.

На дворе никого не оказалось. Возвращаясь в комнату, Витя столкнулся в дверях с Листовничей.

— За кастрюлей зайдете завтра, будет готова, — говорил ей вслед Слепов.

— Во вторник буду, — ответила Нина Михайловна. — Или пришлю кого-нибудь.

Задержавшись на пороге, она остановила Витю.

— Ты заходи ко мне. Знаешь, где я живу?

— Спасибо, Нина Михайловна, приду…

Вите показалось, что посещение Листовничей чем-то очень порадовало Слепова. Бодро насвистывая, улыбаясь, «жестянщик» перебирал в ящике всякий металлический хлам, но Витя готов был поклясться, что он меньше всего в эту минуту думает о ведрах и кастрюлях. Поглядывая на художника, Витя тихонько сказал:

— На шоссе немецкие машины часто останавливаться стали. Всё прокол да прокол. Отчего бы это?

— Отчего — не знаю. Но хорошо. Пусть стоят, — весело произнес Слепов.

— У здания комендатуры кто-то на тропке заложил мину. Утром подорвались два эсэсовца.

— Действуют патриоты, — одобрил Слепов.

— Вот бы узнать, кто они!

— Зачем тебе? — лукаво подмигнул Василий Акимович.

— Как это — зачем? Чтобы помогать.

— А не боишься?

— Я теперь, Василий Акимович, ничего не боюсь, — возбужденно заговорил Витя. — Они ведь, фашисты-то, трусы. Видели бы вы, как они всего боятся. На ночь двери на все ключи запирают, решетки на окна понаделали. Ночью в уборную боятся выйти. Везде им партизаны чудятся. Мне бы связаться с подпольщиками, получить задание, я бы что хочешь сделал!

— Да, — вздохнул Слепов, — с подпольщиками связаться было бы неплохо…

— Да вы, небось, их знаете, — разочарованно протянул Витя.

— Я? — удивился Слепов. — Откуда же? Сижу дома — паяю кастрюли.

— Ну, да. Вы — коммунист. Вы все знаете, только мне не говорите. Обидно это, Василий Акимович.

— Брось, Виктор, — строго произнес Слепов. — Никаких подпольщиков, я не знаю. А вот насчет задания — задание, пожалуй, я тебе дам:

— Правда? Против фашистов? — просиял Витя.

«Ох, и хитрец этот Василий Акимович!» — Только нас двое, Василий Акимович, Васю Маркова тоже учтите. Он парень надежный, не подведет. Ведь это мы с ним на шоссе разных колючек набросали.

— Неосторожно, — покачал головой Слепов. — Опять зря рискуете.

— Да как же зря, Василий Акимович, ничего не зря. Сами видели, как машина напоролась. С полчаса простояла. Так задание дадите? — поторопил он.

Слепов остановил его.

— Погоди, не горячись. Сегодня у нас двадцать седьмое? Приходи тридцатого. Только один. И захвати какую-нибудь посуду. Чайник, кастрюлю. Для починки. Понял?

— Понял, Василий Акимович, все понял.

— А теперь марш домой. И… не пищать!

— Есть не пищать! — весело откозырял Витя и пошел к двери. — Василий Акимович! — обернулся он. — Еще одна просьба. Красок мне не дадите? Понимаете, все вышли. А купить, — где же теперь купишь?

— Хочешь рисовать? Несмотря ни на что? Вот это похвально. Это в моем вкусе.

Сунув краски в карман, Витя шагнул к двери и столкнулся с отцом.

— Ты, папка? — он широко раскрыл недоумевающие глаза.

— Чайник прохудился, — смущенно сказал Михаил Иванович, — Тут, говорят, чинят.

— Чинят, чинят! — задорно крикнул Витя. — Тут мой знакомый живет. Хо-ро-о-ший мастер! — он посторонился, пропуская отца. Все в нем пело и ликовало — и отец здесь, с настоящими людьми!

ДЕСАНТ

Декабрь в этом году был ненастный. В последних числах месяца резко похолодало. Дул штормовой северный ветер. Он свистел в проводах, завывал в трубах, стучал плохо закрепленными ставнями в покинутых хозяевами домах. Темное, взбаламученное море с силой кидало на берег крутые волны. Они разбивались о прибрежные камни, тяжело отползали назад и снова с ревом бросались на берег. Причалы, облепленные снегом, были пусты. Гитлеровские часовые, промерзнув на ледяном ветру, по окончании вахты спешили укрыться в теплых помещениях. Стоявший на квартире у полицая Мирханова гитлеровский офицер Отто Шольц в минуты откровенности говорил:

— Ветер, снег — гут, гут. Море шторм — гут, хорошо. Спокойно спать можно. Русский корабль не придут.

Приближался Новый год. Прислушиваясь к буйным голосам ветра и волн, Витя вспоминал, сколько радости приносили новогодние праздники прежде. Веселая кудрявая сосенка дома (мама больше любит сосну), сверкающая огнями и великолепным убором красавица ель в школе, подарки, песни, игры, ликующий смех. А потом целых полторы недели сплошь праздничных, переполненных весельем дней.

Ничего этого сейчас нет и не будет… Но зато завтра его ждет другое, большое, значительное. Завтра! Скорее ползла бы эта долгая нудная зимняя ночь. Завтра Слепов даст ему поручение, завтра он вступит в новую жизнь.

С этой мыслью он и заснул. Ему приснился Слепов. Он держал Витю за плечи и медленно, сурово говорил:

— Вот тебе первое задание: взорвать железнодорожный путь. Помни — это испытание. Выполнишь — будешь подпольщиком. Иди.

И вот они ползут с Васей на высокую насыпь железной дороги, карабкаются по песчаному откосу. Песок шуршит под их телами и осыпается по проложенному следу. Мина заложена, они отползают, теперь надо дернуть шнур. И вдруг Витя слышит, как вдали стучит поезд: тук-тук-тук. «Погоди! Погоди! — кричит он. — Взорвем вместе с поездом!» Но уже поздно, Вася дергает шнур, раздается страшный взрыв.

Витя проснулся весь в поту. «Уф! Это только сон!» Но рядом рвануло, задребезжали свекла в окне. Что-то рухнуло с гулом и треском. Через секунду взрыв повторился, потом еще и еще, — казалось, вся вселенная состоит из одних неистовых взрывов.

Нет! Это не сон! Витя вскочил, кинулся в коридор. Но дверь с шумом распахнулась, и на пороге вырос Отто Шольц, квартирант Мирхановых. Он что-то бессвязно бормочет. Витя знает, что этот фашист хорошо говорит по-русски. Но сейчас его трясущиеся губы коверкают и путают слова.

— Руссише… Моряк… Дёсантен… Шварц дьяволы. Руки у Шольца дрожат, выпученные глаза бессмысленно шарят по комнате.

— Что вам? — спрашивает отец, входя в кухню.

— Спрячь, — говорит, заикаясь эсэсовец. — Мой квартира полицай. Опасно.

Он ищет взглядом подходящее место, потом направляется к шкафу.

— Нет, — говорит отец. — Тут нельзя.

Шольц схватился за пистолет.

— Не хочешь помогать германский офицер? Большевик! Ти…

Витя решительно выступил вперед.

— Я знаю, где можно спрятаться. Тут, недалеко, только через двор перейти. Идемте.

Сквозь шум боя донесся стук мотоцикла.

— Штурмбанфюрер! Шольц! — крикнул кто-то срывающимся голосом во дворе.

Шольц погрозил пистолетом и выбежал. Мотоцикл рванул с места, и скоро его не стало слышно.

— Эх, не вышло, — махнул рукой Витя. — Я бы его спрятал! — многозначительно добавил он. — У Слепова…

Бой длился до полудня. Когда стрельба начала утихать, в дом заскочили два краснофлотца.

— Хлопец! Напиться, да поскорее.

Пока один торопливо глотал студеную воду, второй успел сообщить, что гитлеровцев из Феодосии выбили. Теперь их гонят к Старому Крыму.

— Так что живите спокойно, — сказал первый, передавая кружку товарищу. — Опять в школу пойдешь, — подмигнул он Виктору. — Ну, бывайте здоровы. А мы покатили дальше, братишкам севастопольским помощь подавать.

Краснофлотцы ушли. Отец заспешил, натягивая куртку, сапоги.

— Ты куда? — спросила Виктория Карповна.

— Пойду, — уже на ходу откликнулся Михаил Иванович, — типография нужна прежде всего.

Витя выскочил вслед за отцом. Бой шел уже где-то за городом. Гитлеровцы обстреливали оставленный город из орудий, бомбили с самолетов. На улицах еще рвались снаряды. И, несмотря на это, город жил. Вокруг краснофлотцев тут и там собирались жители. Пожилой моряк с рукой на перевязи рассказывал:

— На это и расчет был, чтобы, значит, внезапно, как снег на голову… И погодка такая выдалась… Тяжело, зато верно… Я как сиганул с борта в воду, аж обожгло. Выскочил на берег — и в бой, согрелся! Захватили порт… Гитлеровцы спохватились, да поздно. Начали бить из орудий. Где там! Наши уже в городе… Огрызались-то крепко, Из домов стреляли. Ну и мы дали прикурить. Меня уже за городом ранило… Теперь в госпиталь пробираюсь…

Растолкав людей, протиснулась к краснофлотцу старушка в потрепанном шерстяном платке.

— Дай-ка обниму, родимый! Избавитель ты наш. Измучились мы тут.

И она дрожащими сухими руками взяла склонившегося к ней моряка за голову и поцеловала в губы.

Витя побежал дальше. Мальчишки срывали с заборов фашистские объявления. Он присоединился к ним. Потом вспомнил об отце и кинулся в типографию. Там было шумно.

Михаила Ивановича нельзя было узнать. Карие глаза весело поглядывали на Витю, разгладились морщины на лбу. Он похлопал сына по спине, протянул ему листовку.

— На-ка, почитай, свеженькая.

Витя прочитал:

«В последний час.

Наши войска заняли Керчь и Феодосию.

29 и 30 декабря группа войск Кавказского фронта, во взаимодействии с военно-морскими силами Черноморского флота, высадила десант на Крымском полуострове и после упорных боев заняла город и крепость Керчь и город Феодосию».

Витю просто ошеломило это известие. «И Керчь взяли, — шептал он про себя. — И Керчь». Странное чувство радости и горечи одновременно испытал он в это мгновение: было обидно, что вот и Феодосию и Керчь освободили и врага отогнали, а он ничего не успел сделать для победы. Проколол две-три покрышки у немецких автомашин? Вот так дело! Нет. Настоящее обошло его стороной.

Но огромная радость отогнала эти мысли.

— Папа, я побегу, — торопливо бросил он отцу и выскочил на улицу.

Он побежал по мостовой с листовкой в руке и кричал:

— Наши войска заняли город и крепость Керчь! В последний час! В последний час! Керчь взяли! Взяли Керчь!

Листовку выхватили у него из рук, и она пошла гулять от одного к другому, и потом ее уже невозможно было найти.

Витя шагал по тротуару, прислушиваясь к разговорам, и всюду слышал одно и то же:

— Керчь взята. Слышали? Немцы бегут. Значит, началось…

Офицер разведки штаба фронта Николай Козлов с нарядом краснофлотцев ходил по городу, разыскивал попрятавшихся предателей полицаев. За ним по пятам бегала стайка мальчишек. Витя пристал к ним.

— Ну что вы, ребята, прилипли, как мухи к меду? — урезонивал ребятишек Козлов. — Дело у нас серьезное, до стрельбы может дойти. Еще поранят кого…

Разведчик весь перетянут ремнями. Кобура расстегнута. Из нее выглядывает блестящий вороненый пистолет.

— Мы пули не боимся, дяденька, — отозвался самый маленький из мальчишек. — У нас каждый день стреляли. Привыкли.

— Ишь ты! — удивился Козлов. — Ну, коли так, помогайте в деле. А зря нечего грязь месить.

Он наклонился к Вите и тихо спросил:

— Лебедева, начальника сыскной полиции, не знаешь?

— Знаю, — так же тихо ответил Витя.

— Веди на квартиру.

Лебедева дома не оказалось. Козлов приказал произвести тщательный обыск. Витя вслед за краснофлотцами пробрался в комнаты.

Пока краснофлотцы осматривали квартиру, Козлов сел на диван. Взгляд разведчика, казалось, равнодушно блуждал по комнате. Но вот он остановился на небольшой, из белого кафеля печурке. Дверка ее была прикрыта неплотно, и на пол просыпалась зола.

Краснофлотцы доложили, что ничего подозрительного не нашли.

— Не может этого быть, — уверенно сказал Козлов. — Печь давно топили? — спросил он у хозяйки дома.

— Да нет, нет, — заторопилась она, — недавно топлена.

— Осмотреть! — распорядился Козлов.

В печке, в золе, нашли пистолеты, запасные обоймы к ним. Краснофлотец вытащил из-за зеркала Свернутый трубкой лист бумаги. Старший лейтенант развернул его.

— Нашли! — взволнованно сказал он. — Не успели, видно, сжечь. Список городского актива. И птички поставлены: кого в первую очередь расстрелять.

Козлов оставил в доме засаду, а сам с нарядом снова вышел на улицу.

Задача у него нелегкая. Разыскивать скрывшегося человека в городе — все равно, что искать иголку в стоге сена. Патруль проверяет каждого подозрительного прохожего.

Проходя мимо комендатуры, Витя загляделся на двух краснофлотцев, прибивавших вывеску: «Военный комендант города Феодосии».

— Эй, малый! — крикнул один из них. — Подай молоток.

Витя схватил с земли молоток и по лесенке взобрался наверх.

Домой он возвратился поздно. На упреки матери ласково ответил:

— Мама, разве теперь можно сидеть дома? Ведь наши пришли!

Город ожил как-то сразу, мгновенно. И хотя многое — и развалины зданий, и стоявшая на площади виселица, которую не успели еще убрать, — напоминало о черных днях оккупации, но уже расчищались улицы от мусора, приводились в порядок здания городских учреждений, налаживалось производство. Фронт был рядом, ежедневно город бомбили и обстреливали, но казалось, никто не обращал на это внимания. Люди сразу повеселели и требовали работы. Открылись аптека, пекарня, несколько магазинов. Поговаривали об открытии школы.

Витя целые дни пропадал в городе. Частенько забегал к Слепову. Художник забросил свою жестяную мастерскую. Он встречал Витю радостно возбужденный.

— Ну, что я говорил? А? Вышвырнули фашистов! А ты нос повесил. Ну, кто оказался прав?

— Ничего я не повесил, — смеясь, отвечал Витя. — Я первый услышал, что наши пришли.

— Ладно, ладно, — примирительно кивал головой Слепое. — Пусть ты будешь первый.

В один из дней Слепов взял Витю с собой в картинную галерею. Здание было запущено. Пол разобран, видимо, на дрова. В залах валялись кирпичи, камни, солома. Очевидно, здесь ночевали гитлеровские солдаты.

Слепов и Витя обошли все помещения. В окнах не сохранилось ни одного стекла. Ветер гулял по залам. Во дворе они нашли несколько досок и лист фанеры. Принялись заделывать ими окна. Потом до вечера убирали мусор на втором этаже.

— Ничего, — говорил Слепов. — Мы ее восстановим. И картины привезут.

— Со стеклами будет плохо, — заметил Витя. — Не достать.

— Попробуем. Схожу в горсовет. Уверен — помогут. Главное — здание цело. И Николаю Степановичу надо написать. Это его очень обрадует.

Вечером Витя сел писать письмо директору картинной галереи.

«Дорогой Николай Степанович! — сообщал он. — Нашу картинную галерею фашисты разрушили. Хорошо, что Вы увезли все картины. А то бы их, наверное, пожгли, как пожгли все полы, стулья и столы. Стекол почти нигде нет. Но мы уже начали уборку. И горсовет поможет».

Слепов одобрил письмо и от себя сделал приписку: «Ждем, когда Вы вернетесь в Феодосию — на родину Айвазовского».

Но отправить письмо не удалось.

В середине января гитлеровцы потеснили наши войска и, установив орудия на высотах, стали обстреливать феодосийский порт, жилые кварталы. Фашистские стервятники непрерывно и жестоко бомбили город.

Витя, укрывшись в щели, вырытой во дворе, прислушивался к грохоту боя. К концу дня фашисты усилили напор и стали прорываться на улицы города. Выстрелы щелкали уже в соседних переулках. Потом бой начал перемещаться к порту и к вокзалу: стало очевидно, что наши войска отходят.

На другой день рано утром Витя пробрался в квартиру Слепова. Окна и двери были выломаны. Картины художника, растоптанные, изорванные, валялись на полу. Кругом поблескивали стреляные гильзы. Василий Акимович неподвижно лежал у окна с автоматом в руках. Ночью было холодно, и темные волосы художника, словно сединой, присыпало изморозью.

ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ

Еще недавно над портом развевался красный флаг… Кое-где уже начали расчищать улицы, восстанавливать дома, ребятишки собирались в школу. И вот снова в город ворвался враг. Опять нависла над людьми тяжкая тревога, согнула плечи взрослым, погасила радость в детских глазах.

Десант ушел. Снова гитлеровцы, еще более злобные, ходили по домам с обысками, уводили отцов и матерей, сажали их в тюрьмы. За городом, в узкой балке у кирпичного завода, гестаповцы расстреливали арестованных.

Витя снова был одинок. Не стало взрослого друга, Василия Акимовича Слепова, после десанта исчез из города Вася. Отец снова замкнулся, не подступись.

Бродя по улицам, Витя зашел к Шурику. По обыкновению, они вышли во двор и в амбразуру стали разглядывать, что делается в порту. Гитлеровцы согнали на набережную жителей ставить проволочные заграждения, строить доты.

— Десанта боятся, — сказал Витя. — Все равно наши пройдут.

— Конечцо пройдут, — согласился Шурик. — У нас кораблей много. Все не перетопят, как этот.

Недалеко от берега из воды поднималась мачта затонувшего корабля. Он погиб во время десанта. В страшную непогоду моряки везли на нем боеприпасы и оружие, продовольствие для жителей города. У самой пристани корабль наскочил на мину и затонул. Теперь только одна эта торчавшая из воды мачта напоминала о недавнем десанте.

К месту, где лежал затонувший корабль, то и дело подходили лодки.

— Что они там делают? — обернулся Витя к Шурику.

— Рис достают, — сердито ответил Шурик. — На корабле рису много, консервов. Вот они и воруют, спускают водолазов… А ведь это нам везли, — чуть не со слезами добавил он.

— Мину бы им сейчас подпустить или гранатой шарахнуть, — всматриваясь ненавидящим взглядом в казавшиеся отсюда крошечными угольно-черные фигурки эсэсовцев, сказал Витя. — А мы только глаза на них пялим да охаем…

Дома в этот день Витю ожидала новость: у них был гость.

— Печник приехал из деревни, работу ищет, — объяснила мать.

В коридоре лежал измазанный глиной, затасканный мешок.

Витя вошел в комнату. За столом напротив отца сидел коренастый, среднего роста мужчина в поношенной гимнастерке. Витя поздоровался.

— Здравствуй, если не шутишь, — ответил гость и улыбнулся как-то очень тепло, по-домашнему. — Сынок? — обернулся он к Михаилу Ивановичу.

— Сын, — Михаил Иванович поднялся из-за стола и подошел к Вите. — Вот что, Виктор, — пристально взглянул он мальчику в глаза. — К нам приехал гость. Дядя Коля. О нем никто не должен знать. Понял? Если спросят, скажешь: печник, из деревни, работу ищет.

«Партизан, или фронт перешел», — тотчас сообразил Витя и, весь просветлев, сделал невольное движение к гостю. Но отец мягко остановил его, и Витя понял, что он здесь лишний. Осторожно взял краски, старый альбом и ушел на кухню. Уходя, услышал спокойный басок «дяди Коли»:

— Специальность у меня подходящая. Сейчас все печи поразвалились. А фашисты тепло любят. Не сомневаюсь: дело найдется.

Работа не клеилась. Красок не хватало, да и разводить их было нечем. Нужного цвета подобрать не удавалось. Витя отложил кисть и начал перелистывать старые рисунки.

Уже смеркалось, когда отец позвал его. Дядя Коля сидел на диване и с интересом рассматривал газету «Голос Крыма», которую издавали немцы в Симферополе.

— Да, любопытно, — сказал он и, обернувшись к Вите, стал расспрашивать, как ему живется, часто ли он гуляет по городу, о чем говорят между собой ребята. Витя сразу заметил, что, говоря о городе, дядя Коля больше всего интересуется теми домами и улицами, где расквартированы войска или располагаются штабы. И тогда он стал говорить именно об этих местах, стараясь припомнить расположение зенитных батарей, береговых укреплений, дотов. Приметил он многое и рассказывал подробно, гордый сознанием того, что ему доверяют. Он смотрел на дядю Колю и думал: «Конечно, он оттуда, от Красной Армии. Я сразу понял». Потом ему стало казаться, что он где-то уже встречал этого человека… Внимательные серые глаза, спокойная, уверенная осанка… И вдруг от внезапной догадки он чуть не вскрикнул. Он вспомнил десант, командира в серой шинели, шагающего по улицам города с нарядом краснофлотцев и разыскивающего полицаев. «Козлов, — твердо решил Витя. — А как изменился! И не узнать».

— Дядя Коля, — набравшись смелости, спросил он, — а где Лебедев? Его поймали?

— Какой Лебедев? — сделал большие глаза дядя Коля.

— Ну, да тот, помните, какого во время десанта искали.

— А-а… — усмехнулся дядя Коля: он понял, что дальше скрываться бесполезно. — Да мы с тобой, видать, старые знакомые!

Когда Михаил Иванович заглянул в комнату, сын и гость оживленно беседовали, тесно придвинувшись друг к другу, как закадычные друзья.

— Дядя Коля, — доверительно спросил Витя, — а вы не боитесь?

— Чего?

— Знают вас в городе — не боитесь, что схватят?

— Волков бояться — в лес не ходить, — с усмешкой ответил дядя Коля. — А потом… Документы у меня в порядке. Вот, гляди. Сам городской голова подписал, — дядя Коля зашуршал бумагами. — Ты не сомневайся, подпись подлинная.

— К нам один полицай часто заходит, сосед. Увидит вас — беда будет. Он вредный, сразу в полицию побежит.

Дядя Коля только махнул рукой.

— А мы в полицию завтра сами явимся, — лукаво подмигнул он. — Документы предъявим, работы попросим. Все, Витек, тонко сделаем. А ты мне помоги кое в чем. По городу бегаешь, что слышишь, что видишь — запоминай. Понятно? Растолковывать не надо? Ну вот и считай, будто тебе особое задание дано.

Спал Витя в эту ночь беспокойно. То ему чудилось, что в дом лезут гестаповцы, ломают двери, прикладами вышибают оконные рамы. То бочком протискивался в двери полицай Мирханов, шмыгая носом, будто вынюхивал, нет ли в комнатах кого постороннего. Потом гестаповцы схватили дядю Колю. Витя рвался ему на помощь, но никак не мог встать. Закричал и увидел полицая Мирханова: это он давил ему на грудь коленом. Витя задыхался от боли и бессилия, пытался звать на помощь, но только шевелил губами. Широко открытыми глазами смотрел он на дядю Колю, которого вязали гитлеровцы. И вдруг дядя Коля усмехнулся, выхватил гранату и метнул ее в фашистов. Раздался взрыв, грохот. Витя закрыл глаза, а когда открыл их, то не было уже ни фашистов, ни полицая Мирханова. Над ним склонилась мать.

— Разбудила? — спросила она. — Все из рук валится. Кастрюля со стола полетела, загрохотала.

Витя заглянул в комнату. Она была пуста. Дядя Коля уже ушел. Одевшись, Витя выбежал на улицу. Вчера прошел небольшой снег, потом подтаял, а ночью подморозило, и на мостовой образовалась плотная ледяная корка. Витя вернулся в комнату, наспех пожевал кукурузную лепешку и пошел надевать коньки. С прошлой зимы он еще ни разу не катался и навряд ли вообще вспомнил бы о них, если бы не поручение дяди Коли, Ведь, катаясь, он может и постоять на одном месте и проезжать по два-три раза по одной дороге, не вызывая подозрений.

Он потуже затянул веревочки, попробовал, не шатаются ли коньки, и, неуклюже ступая, вышел на улицу.

— Смотри будь осторожен! — крикнула ему вдогонку мать.

Витя в ответ помахал рукою.

Он сразу же поехал на гору. Там на склонах Митридата стояли зенитные батареи, строились доты.

Как хорошо стремительно лететь на коньках по утоптанной, обледенелой дороге! Быстро-быстро мелькает все кругом, ветер резко бьет в лицо. На мгновенье, поддавшись наслаждению стремительным движением, Витя отвлекается от того, зачем сюда пришел. Но в следующую же минуту вспоминает о задании. Теперь, несется ли на всех парах вниз или медленно влезает на гору, он примечает все, что делается вокруг. Наверняка, это дот с тремя темными амбразурами примостился на взгорье, на перекрестке трех улиц. Ему удается подъехать совсем близко, и он успевает рассмотреть упрятанные в глубине двух амбразур дула пулеметов, а в третьей — круглое жерло пушки.

Немец-часовой, стоящий у входа в дот, грозит автоматом:

— Цурюк!

— Ладно, не цурюкай, — усмехается Витя. — Все, что надо, я видел. Отчаливаю.

Сделав вид, что ему надоело кататься с горки, Витя последний раз с шиком пронесся мимо дота, помахал рукой часовому и поехал на Кочмарскую. На этой улице то и дело появлялись военные. Они жили, наверное, в большом здании, обнесенном глухим забором. Рассмотреть, что делается во дворе, было невозможно. Витя остановился на другой стороне улицы и стал наблюдать. Из проходной часто выходили щеголеватые офицеры. Они садились в блестящие легковые машины и уезжали. Но место отъехавшей машины недолго оставалось пустым, тотчас же, подъезжали другие машины, хлопали дверцы, приехавшие офицеры исчезали за высоким забором. Иногда открывались ворота и со двора выезжали грузовики. В кузовах сидели солдаты.

Какой-то прохожий поманил Витю к себе.

— Ты, мальчик, не стой здесь, — предупредил он и кивнул на дом за забором. — Не видишь разве — эсэсовские казармы. Отборные головорезы. Стоять здесь нельзя. Хватают без разбора.

Витя благодарно взглянул на прохожего и заскользил по мостовой.

Он долго еще катался по улицам города, высматривая, где размещаются склады боеприпасов, зенитные установки, пулеметные гнезда.

«ЕСЛИ НУЖНО — ВСТРЕТИШЬСЯ»

Когда Витя вернулся домой, дядя Коля сидел за обеденным столом. Закусывая горячей мамалыгой — другой еды в доме не было, — он рассказывал матери, что по заданию городской управы починял печи в домах, где расположились немцы.

— Умора! — говорил он, посмеиваясь. — Я хожу с ведром и с мешком, а за мной два эсэсовца. Так на пятки и наступают. Смотрят, чтобы я мину в печь не замуровал. Боятся, дьяволы. Оно, конечно, мину не грех было бы заложить, — продолжал он, — Только это в мои расчеты не входит. Напрасно господа эсэсовцы беспокоятся. Мины не по моей части…

Пообедав, дядя Коля поманил Витю:

— Идем, хлопец, потолкуем.

Они сели на диван, и Витя начал рассказывать обо всем, что сумел заметить.

— На Кочмарской — эсэсовские казармы; это точно, жители подтверждают, — говорил он, загибая пальцы один за другим. — На Митридате четыре дота с пушками, прямо на море смотрят.

— Это они десанта боятся, — усмехнулся дядя Коля.

— Конечно, еще как боятся, — подтвердил Витя. — На улице Котовского, — продолжал он, — как раз напротив порта, еще дот.

Дядя Коля слушал внимательно, сверял все, что говорил Витя, со своими данными. Он остался доволен разведкой.

— Ну, молодцом, — похвалил он. — А теперь еще одна просьба. — Дядя Коля помедлил, соображая, как лучше объяснить, что ему нужно. — Ты приказы немецкие читаешь?

— А зачем они мне? — удивился Витя. — Там брехня одна.

— Тебе-то они, верно, не нужны, — согласился дядя Коля. — А вот мне понадобились.

Он положил сильную руку Вите на колено и легонько сжал его.

— Видишь ли… Как бы это лучше объяснить? Чтобы бить врага, надо его знать. Чего фашисты требуют от жителей, что им обещают — все это нужно знать. А как узнать? Из их же приказов и объявлений. Доставать их не опасно. Ведь, гитлеровский приказ не советская листовка, за него не расстреляют.

Дядя Коля расстегнул пиджак, вынул из кармана пачку бумаг.

— Вот смотри! — показал он. — Все, что в последние дни они печатали в типографии, у меня уже есть. Но кое-чего не хватает. Не поможешь ли добыть? Вы, ребята, повсюду бегаете, все лазейки знаете.

Витя никак не ожидал, что к нему обратятся с такой просьбой. Как он сможет выполнить ее? Срывать плакаты с заборов? За это может влететь. Да и приклеены крепко.

— Что, брат, — спросил дядя Коля, — трудна задача? Ну, тогда не надо. Обойдемся без них.

— Нет, зачем же, — встрепенулся Витя. — Я думаю… Есть одна мысль. Только не знаю…

— Ну-ну. Говори.

— Да я думаю, не попробовать ли через Аркашку, — сказал Витя.

— Что за Аркашка?

Витя рассказал, что, Аркашка — сын полицая Мирханова — нанялся в городскую управу расклеивать фашистские объявления и приказы.

— Не стащить ли у него? — предложил Витя:

— У тебя, брат, голова варит, — одобрительно сказал дядя Коля. — Только зачем же тащить? Напросись к нему в помощники.

— Ихние приказы клеить? Фашистские? Да мне с Аркашкой и встречаться-то противно, не то что в таком деле помогать!..

— Что ж поделаешь, Витя, — посочувствовал дядя Коля. — Раз нужно — встретишься.

Он поднялся, прошелся по комнате, разминая затекшие ноги.

— Значит, договорились. И еще тебе забота; сбегай на биржу труда, узнай, не нужны ли рабочие в Дальние Камыши. Запомни: не куда-нибудь, а именно в Дальние Камыши. Туда не всех пускают: фронт близко.

Как ни неприятно было идти к Аркашке Витя переборол себя. «Если нужно — встретишься», — твердил он про себя слова дяди Коли.

Аркашка сидел дома и от скуки-дразнил кота.

— Ты что это явился? — удивился он.

— Так, — равнодушно ответил Витя. — Уж и прийти нельзя — заважничал. Скучно дома. У тебя хоть работа есть.

Аркашка и в самом деле сразу загордился…

— Да, мне доверяют, — он отпустил кота. — И платят хорошо.

— А ты не возьмешь меня в компанию?

— В пайщики? — оживился Аркашка и соскочил с окна. Это предложение ему явно понравилось. Хоть он и гордился своими новыми обязанностями, но не мог не чувствовать затаенной вражды ребят. К нему никто не ходил. Когда он шел по улице, ребята сворачивали в дворы или переходили на другую сторону. А тут сам пришел, да еще кто! Витька Коробков. Аркашка был уже согласен взять Витю себе в помощники, но сообразил, что может извлечь из этого выгоду.

— А сколько заплатишь? — спросил он.

— За что?

— Ну как за что? За то, что возьму в компанию. Работа денежная. Что ж тебе, даром?

— Ох, и торгаш ты, Аркашка, — брезгливо сказал Витя и чуть не испортил все дело.

— А ты не торгаш, не торгаш? — вскипел Аркашка. — Ты зачем просишься? Подработать надо? Небось, оккупационные марки нелегко достать.

— Ну, ладно, сколько ты хочешь?

— Давно бы так, — обрадовался Аркашка. — Много не возьму. Мне платят пять марок. Если вдвоем возьмемся, будут платить десять. Тебе из них две. Остальное мое.

— Почему же мне две? — полюбопытствовал Витя. — Вместе же будем расклеивать?

— Ну и что ж! — усмехнулся Аркашка. — Я главный хозяин, а ты вроде приказчика.

Вите стало тошно от этого разговора, от самодовольного вида Аркашки. Он сунул руки в карманы, чтобы невзначай не стукнуть «хозяина».

— Ладно, согласен, — сказал он. — Когда дашь объявления?

— Хоть сейчас, — вошел в роль нанимателя. Аркашка. — Клей у тебя есть? Я не дам. И кисточку тоже сам добывай. Это лишний расход.

— Хорошо, давай скорее, — торопил Витя.

Они пошли через двор в сарай, где хранилось у Аркашки все его хозяйство: банка с клеем и большая кисть из конского волоса. Витя взял банку, заглянул в нее, но тут же гадливо отшвырнул.

— Фу, — отплевываясь, сказал он. — Из дохлятины варишь, что ли?

— А что? — усмехнулся Аркашка. — Зато даром.

Он достал пачку объявлений, отделил часть и подал Вите:

— Вот. Чтобы завтра были расклеены. А то мне попадет.

Витя взял пачку, просмотрел и вернул Аркашке. Сказал недовольно:

— Что ж ты все одинаковые даешь? Ты дай разных, а то не интересно. Мне ведь и самому почитать хочется.

— Пожалуйста, — безразлично сказал Аркашка. — Тогда сам отбирай.

Вятя выбрал объявления всех сортов и, попрощавшись, ушел.

— Смотри, все расклей! — крикнул ему вдогонку Аркашка.

— Ладно, — махнул рукой Витя.

Дома он отложил по два экземпляра каждого объявления для дяди Коли и пошел на биржу труда. В тесном, душном помещении, прислонившись к засаленным стенам, угрюмо стояли пожилые мужчины и женщины, подростки. Витя потолкался у одной группы, перешел к другой. Узнав, что в Дальние Камыши рабочие нужны, он протиснулся к окошечку и спросил, не требуются ли туда печники. Тотчас же из окошечка высунулась круглая голова:

— Кто печник? Пропустите, пусть получит направление.

Вятя шмыгнул в сторону и, выскользнув за дверь, побежал домой.

На другое утро дядя Коля ушел. Мать сказала, что он получил направление на работу в Дальние Камыши.

А через несколько дней советская авиация разбила казармы на Кочмарской и артиллерийский склад.

— Дошел, видать, дядя Коля, — сказал отец за обедом.

СЛАВКА БЕСПРИЗОРНЫЙ

Сегодня Витя встал раньше обычного. Нужно было подыскать надежное место для хранения собранных после десанта патронов и листовок, которые сбрасывали советские самолеты. Держать их дома было небезопасно. Правда, с обыском больше не приходили, но лучше не рисковать. Можно, найти отличный тайник, например, где-нибудь в башне старой крепости.

Беспечно насвистывая, Витя шел по пустынным улицам города. Его, казалось, ничто не интересовало. На самом же деле, после того, как он выполнял задание дяди Коли, он уже не мог ходить по городу безучастно. Он непроизвольно наблюдал и отмечал в памяти, где размещаются фашистские штабы или устанавливаются новые огневые точки.

Но вскоре его внимание привлекло совсем другое. Он увидел мальчика, усталой походкой тащившегося по противоположной стороне улицы. На нем был старый, замызганный пиджак. Из рваных рукавов выставлялись острые, красные от холода локти. Холщовые штаны, продранные на коленях, бахромой спускались на разбитые, грязные башмаки. Мальчик шарил глазами по земле, словно надеялся найти что-то и подобрать.

Чем ближе подходил мальчик, тем большее волнение охватывало Витю. Что-то очень знакомое было во всей фигуре и в походке этого беспризорного, хотя таких оборвышей после вторичной оккупации города появилось немало. Витя не верил своим глазам, пытался убедить себя, что он ошибается, но сердце раньше глаз подсказало ему, что это он, его милый дружок, курносый Славка.

— Славка! — крикнул Витя и ринулся через дорогу.

Мальчик пугливо вскинул голову, остановился. В два прыжка Витя был возле него, схватил за руки, теребил за пиджак, не спуская счастливого взгляда с грязного, измученного лица друга.

Но Славка отозвался на эту бурную радость странно: губы его дрогнули, искривились, глаза налились слезами, он засопел и отвернулся.

Витя растерянно умолк. Потом осторожно спросил:

— Ты чего, Славка? Откуда ты? Ты же в деревню уехал?

Славка вздохнул.

— Уехал, — хрипловатым голосом ответил он. — В деревне и жили. А потом пришли эти… Мамку убили, а хату сожгли. Я спрятался у соседей. Ночью ушел. Три дня по лесу ходил, думал партизан встретить. Изорвался весь. Есть нечего, да и холодно. Пришел вот сюда.

— Что же ты к нам?.. — спросил Витя.

— Был я на вашей улице, — ответил Славка. — Дом разбомблен. Никого нет. Пошел к тетке, а там часовой, не пускают.

— Ведь тетя Катя переехала, — вспомнил Витя. — Их дом под штаб заняли. Она теперь на Карантине живет.

Разговаривая, они медленно шли мимо белого двухэтажного здания. До войны здесь была их школа. Сейчас у подъезда стоял гитлеровский солдат. Вскинув автомат, он отгонял прохожих, заставлял их переходить на другую сторону улицы.

Славка переменился в лице. Никогда не думал Витя, что его веселоглазый друг способен на такую безудержную ненависть.

— У-у, гад, — шептал он, стиснув зубы. — Доберусь и я до вас, доберусь…

И Витя только в этот момент понял, сообразил, что принесла война его другу: нет у него теперь никого, кроме тетки. Отец еще в начале войны пропал без вести на фронте, мать убили фашисты…

А Славка страстно продолжал:

— Я отомщу, я слово дал. Вот передохну немного и уйду к партизанам.

— А знаешь ты, где они, партизаны? — насторожился Витя.

— Я найду, — убежденно ответил Славка. — Пойду в лес и найду. Я уже был в лесу, только мне хлеба не хватило. С голоду пришлось уйти. А второй раз пойду — все равно найду.

Они подошли к маленькому домику у стен старой крепости.

— Вот здесь теперь твоя тетка живет, — сказал Витя и постучал.

Послышались шаркающие шаги, дверь приотворилась. В узкую щель выглянуло старенькое сморщенное личико с небрежно посаженными на острый носик очками.

— Тетенька, — сказал Витя, — я привел Славку.

— Славку? — переспросила, не понимая, тетя Катя и сняла с носа очки. — Славку? — в голосе ее появился испуг, словно она почувствовала беду.

Она поспешно распахнула дверь и впустила ребят.

Через полчаса Славка, вымытый, приглаженный, сидел за столом и рассказывал, как погибла мать. Тетка не вытирала распухших от слез глаз.

— Ироды они, фашисты эти, звери, — причитала она. — Будь они прокляты, убийцы. Пусть земля наша станет им могилой…

Славка в длинных отцовских брюках, в широченной рубахе казался совсем маленьким, жалким, и у Вити при взгляде на него что-то тяжело и больно поворачивалось в самой глубине груди и руки сами собой сжимались в кулаки.

ЗА ЧТО ЕГО БИЛИ

Аркашка встретил Витю на улице. Он загородил ему дорогу и, когда Витя попытался обойти стороной, схватил за руку.

— Ты что же это приказы не расклеил? — угрожающе крикнул он.

— Как не расклеил? — сделал удивленное лицо Витя. — Расклеил. В тот же день.

— А почему их нигде нет? — кричал Аркашка, наскакивая на Витю. — Старший полицай меня сегодня проверял. Я тебе какие места указал, помнишь? На твоих тумбах и заборах ни одного объявления нет.

— Может, сорвал кто? — предположил Витя.

Он не ожидал, что в полиции ведется такой строгий контроль за расклейкой приказов и объявлений.

— Сорва-а-л… — недовольно протянул Аркашка. — А почему мои никто не сорвал? Мне за тебя сегодня, знаешь, как влетело. Старший полицейский отцу наябедничал, а тот сразу пороть. И сейчас спина болит.

— Да ну? — притворно посочувствовал Витя. В душе он был рад, что Аркашке-таракашке всыпали.

— Вот тебе и ну, — скулил Аркашка. — Возьмешь вас в компанию; а потом отвечай. Где ты расклеил-то? Может, не на те, столбы, может, перепутал?

— Может, и не на те, — поспешно согласился, Витя. — Да, да, я припоминаю… Я, кажется, действительно перепутал. Но я расклеил, почти все расклеил.

— Почти все? — быстро переспросил Аркашка.

Витя понял, что проговорился.

— Да нет, все, — поправился он, соображая, как бы вывернуться. — Самая малость осталась. Я отложил, хотел как раз сегодня…

Аркашка просиял.

— Отложил? — крикнул он. — Так бы и сказал. Мы сейчас все исправим. Пойдем и расклеим по твоему участку. Только имей в виду: больше не дам. Сам буду расклеивать. Тебе, выходит, доверять нельзя. Идем!

Витя совсем не предвидел такого оборота дела. Он плелся сзади, едва волоча ноги, от души ненавидя Аркашку. Он не пустил его в дом, зашел один и вынес около десятка приказов и объявлений.

— Вот все, что осталось, — сказал он, сунув сверток Аркашке.

— Ничего, у меня тоже немного есть, — успокоил его Мирханов. — Обойдёмся.

Они направились к центру города. По пути Аркашка забежал домой и захватил оставшиеся у него объявления, ведерко с клеем и кисть. У базарной площади разошлись в разные стороны: Аркашка пошел налево, а Витя направо, по Лермонтовской.

Теперь, когда Витя остался один, первой его мыслью было бросить все и удрать. Но Аркашка, конечно, немедленно пожалуется полиции, это может вызвать подозрения. Начнут таскать отца, мать.

Скрепя сердце, Витя взял кисть и начал кое-как мазать клеем забор. Потом вытащил из свертка объявление и приклеил его так, чтобы оно держалось только на углах. «До первого ветра, — усмехнулся он про себя. — А начнут ругать, скажу — не знал, как надо клеить». Здесь же, рядом, он прилепил еще несколько приказов.

Занятый этой работой, Витя не заметил, что к нему подошел и пристально его разглядывает черномазый мальчишка. Мальчишке было лет двенадцать-тринадцать. Он стоял в независимой позе, засунув руки в карманы изрядно потрепанных штанов.

Улучив момент, когда улица оказалась пустынной, мальчик вынул руки из карманов и молча набросился на Витю. Тот не успел опомниться, как был сбит с ног. Они кряхтели, перекатываясь по земле, мальчишка тузил его кулаками. Наконец Вите удалось отбиться и вскочить на ноги. Теперь они стояли друг против друга, взъерошенные, как драчливые петухи. Витя узнал в мальчишке Володьку Житкова из шестого «Б». Они не раз встречались на сборах дружины.

— Ты чего дерешься? — тяжело дыша, спросил Витя. — Белены объелся?

— А ты что? — подступал к нему Володька, сжимая кулаки. — Ты что всякую мразь здесь клеишь, улицу портишь?

— Так ты из-за этого? — Витя показал на плакат. — Из-за этого?

Володька по-прежнему стоял в напряженной воинственной позе.

— Я вас, клейщиков, отучу, — пообещал он. — Дружку твоему новому, Аркашке, уже два раза прикладывал.

— За, это? — захохотал Витя. — Вот здорово! Дай руку, Володька! Молодчина!

Володька отступил и спрятал кулак за спину.

— Не подкатывайся, не на таковского напал, — презрительно сказал он.

— Да брось ты, — поморщился Витя. — Давай лапу. За то, что Аркашку побил, спасибо. Так и надо ему, подлизе полицейскому. Давай руку, говорю!

— Я вас всех буду бить, — угрюмо пробормотал Володька. — Пока не отучу.

Вите стоило немалого труда убедить Володю в том, что никакой дружбы у него с Аркашкой нет, что за расклейку плакатов он взялся не по своей воле и клеил их так, чтобы сорвало первым ветром.

Наконец Володя, смягчившись, протянул:

— Что ж я тебя зря…

— Что зря?

— Да побил-то.

Витя рассмеялся.

— Да нет, пожалуй, не зря. По крайней мере сразу увидали, кто за кого. Пошли поговорим.

Они долго бродили по городу. Витя рассказывал Володе, как они с Васей разбрасывали на шоссе колючки, как он ходил выбирать место для тайника и встретился со Славкой, какой замечательный наблюдательный пункт у Шурки. Только про дядю Колю он ничего не сказал.

Потом они долго провожали друг друга и расстались друзьями, договорившись встретиться и постараться подобрать в компанию еще нескольких надежных ребят.

ЛЕРМОНТОВСКАЯ, 14

Витя тяжело переживал гибель Слепова. Не стало не только друга и наставника — со смертью художника исчезла надежда на связь с подпольщиками, с партизанами. Первое время неотложные дела отвлекали его от грустных дум. В доме жил разведчик Козлов. Это было большим риском и тайной. Витя гордился доверием разведчика и с особым старанием выполнял малейшие его просьбы. Но вот Козлов исчез так же таинственно, как и появился, и снова Витя оказался в стороне от скрытой борьбы, которую вели взрослые.

О том, что отец участвует в этой борьбе, Витя теперь не сомневался, но он убедился, что Михаил Иванович из осторожности ничего ему не откроет и поручений давать не станет.

Витя снова и снова горестно вспоминал Слепова. Перебирая в памяти беседы и встречи с художником, пытался найти нить, которая привела бы к «настоящим людям» — так он мысленно называл подпольщиков и партизан. И все чаще рядом со Слеповым вставала в его думах Нина Михайловна Листовничая. Ведь именно ее посещение мастерской открыло Вите секрет «жестянщика», подсказало, что мастерская — не что иное, как тайная явка патриотов. Он представил себе эту высокую, полную женщину с резковатыми чертами лица и требовательными глазами и еще более уверился, что приходила она к Слепову не случайно. Не может быть, чтобы Нина Михайловна, которая всю жизнь растила и воспитывала детей, осталась безучастной сейчас, когда над этими детьми, над Родиной нависла такая страшная опасность. Конечно, она знает и о партизанах и о подпольщиках, конечно, помогает им.

Два дня Витя с утра до обеда и с обеда до вечера кружил в районе базарной площади, где жила Листовничая. К концу третьего дня они, наконец, встретились.

— Витя! — Нина Михайловна окликнула его как старого знакомого. — Что же ты не заходишь? Нехорошо забывать друзей.

Они сели на скамейку в сквере, и Витя рассказал то, что знал о последних часах жизни Василия Акимовича.

Тусклое небо низко висело над темным, неподвижным морем. Оттуда медленно полз белесый туман. С изуродованных осколками мокрых ветвей акаций падали тяжелые мутные капли. Витя не замечал, что и лицо его стало мокрым от горьких, не приносящих облегчения слез.

Листовничая не утешала. Она только взяла в мягкие, теплые ладони его вздрагивающие руки, крепко сжала их.

Немного посидели молча. Потом Нина Михайловна тихонько сказала:

— Ты, Витя, заходи ко мне.

— Вы мне говорили, я помню, — кивнул Витя. Они условились, что он придет в последнее воскресенье месяца.

Точно в назначенное время Витя стоял у дома номер четырнадцать по Лермонтовской улице. Несколько секунд собирался с духом, потом прошел во двор и постучал во вторую от ворот дверь.

Открыла незнакомая круглолицая женщина в цветастом переднике, какие носят домашние хозяйки.

Спросив у Вити, кто он такой и что ему нужно, она провела его в комнату и вышла в кухню.

— Хорошо, Маруся, — послышался оттуда голос Листовничей, — Сейчас выйду.

Витя с любопытством огляделся. Кроме него, в комнате были еще мужчина и женщина. В мужчине, худощавом, скуластом, Витя узнал бухгалтера Самарина. Его дочь Люба была у них в пятом классе пионервожатой. Самарин посмотрел на мальчика сквозь очки прищуренными глазами и продолжал разговор с сидевшей рядом Александрой Васильевной Богдановой. Богданову Витя тоже знал. Она была врачом городской поликлиники. Витя поздоровался, сел на табуретку у двери.

Вошла Листовничая. Она кивнула Вите и заговорила с Богдановой и Самариным:

— Ну вот, друзья. Все устроилось как нельзя лучше. Десятки адресов. Все наши сомнения оказались напрасными.

Самарин преобразился. Угрюмое лицо просияло, глаза под очками заискрились. Он встал и, в волнении пройдясь по комнате, сильно потряс руку Нине Михайловне.

— Поздравляю, Нина Михайловна, — с торжественными нотками в голосе сказал он. — Начинается настоящее дело.

— Ну, что вы, что вы, — быстро ответила Листовничая. — Что мы делаем? Самое малое.

— Надо бы обсудить некоторые детали, — Самарин искоса взглянул на Витю.

— Сейчас обсудим, — сказала Листовничая. — Вот только потолкую недолго с товарищем.

Она, улыбаясь, подозвала смутившегося Витю, ласково обняла за плечи, усадила на диван.

— Ну, расскажи, как твои дела? Друзья у тебя есть? Или всех растерял?

Витя рассказал, что друзей у него теперь двое — Славка Ручкин и Володя Житков. Да еще Шурик Воробьев. Он хоть и маленький, а тоже боевой парень.

— Шурик — это сын тети Маши, — обернулась Нина Михайловна к Самарину и Богдановой.

Поговорили еще о домашних делах, погоревали, что ребятам нечем заняться, — бегают беспризорными, не учатся, а время уходит. Листовничая пожалела, что не удалось эвакуировать всех детей.

— А с кем это ты на днях на Карантин ходил? Чумазый такой, оборванный? — спросил она.

Витя удивился: «Откуда она знает?»

— Это Славка, Нина Михайловна. Помните, детский сад отправляли — он тоже помогал. Он сейчас сиротой стал.

Листовничая вздохнула:.

— Тысячи детей война осиротила. На Большой земле их в обиду не дадут, а здесь… Крепко нам надо друг за друга держаться, не бросать товарищей в беде…

Витя понимал, что стесняет Самарина и Богданову, и скоро поднялся:

— Я пойду, Нина Михайловна…

Листовничая проводила его до дверей и, уже прощаясь, спохватилась:

— Погоди, Витя. У меня к тебе просьба. — Она вернулась в комнату и вышла оттуда с небольшим будильником в руках. — Остановился. А без него — как без рук. Отдай по пути в починку. Только сейчас же.

— Есть, Нина Михайловна! Как раз напротив нас часовая мастерская.

— Нет, — остановила его Листовничая. — Там дороже возьмут, а у меня доходы невелики. Лучше знакомому отдать. Знаешь улицу Циолковского?

— Знаю.

— Пойдешь туда. В самом конце, у водопроводной колонки, открылась новая мастерская. «Братья Бивстрюк и K°», — улыбнулась Нина Михайловна. — Спросишь Николая Бивстрюка. Отдашь ему будильник и скажешь: «Тетя Маруся просила к среде починить». И еще скажешь, что в среду сам зайдешь за часами.

— Только запомни, — = предупредила Нина Михайловна. — Отдашь лично хозяину мастерской — Николаю Бивстрюку.

— А если его не будет? — спросил Витя.

— Не беспокойся, — ответила Нина Михайловна. — Он всегда в эти часы дома. Только нигде не задерживайся и беги сейчас. А то я знаю вас, мальчишек. Увидишь кого-нибудь на улице — и пиши пропало. Уже забыл, куда шел.

— Хорошо, Нила Михайловна, — Витя шагнул к двери.

— Подожди, — снова остановила его Листовничая. — Не забудь сказать, что часы — тети Маруси и нужны к среде, именно к среде, — подчеркнула она. — Понял?

— Понял, Нина Михайловна.

— Ну, тогда бега, — Листовничая легонько подтолкнула Витю в спину.

Он сунул будильник в карман и побежал на Циолковскую.

ПОБЕГ ИЗ ЛАГЕРЯ

Выйдя от Листовничей, Витя сразу пошел выполнять ее поручение. Мастерскую на Циолковской нашел быстро. Он думал здесь увидеть старичка с бородкой и очками на носу. Но дверь открыл совсем еще молодой парень, высокий и широкоплечий. Наружность этого человека так не совпадала с Витиными представлениями о часовщиках, что он не признал в нем хозяина мастерской, и поэтому спросил:

— Где хозяин?

— Ну, я хозяин, — ответил парень. — Что скажешь?

— Нет, — сказал Витя. — Мне нужен Николай Бивстрюк.

— Я Николай Бивстрюк.

— Ты? — изумился Витя.

— Конечно, я, — ответил парень и рассмеялся, — Что у тебя?

— Я от тети Маруси, — заспешил Витя. — Тетя Маруся, которая живет на Лермонтовской, просила починить будильник. Вот, — достал он часы из кармана. Сказала, чтобы к среде были готовы.

— Ой, как строго, — улыбнулся Бивстрюк. — Так-таки в среду?

— Вы не смейтесь, — насупил брови Витя. — Два раза предупредили: часы нужны в среду. Она на работу устраивается и боится, как бы не проспать, — уже от себя добавил Витя. — За часами она опять меня пришлет.

Бивстрюк взял будильник, повертел его в руках.

— Ну, посмотрим, что ты за рухлядь принес. Стоит ли еще чинить.

— Стоит, обязательно стоит, — заволновался Витя. — У тети всего одни часы — вот этот будильник. А в доме без часов, как без рук.

— Ну, что ж, посмотрим, — сказал Бивстрюк. — Ты посиди здесь, — и он прошел в другую комнату, прикрыв за собой дверь.

Ждать пришлось долго. Наконец Бивстрюк вышел с большим блестящим будильником в руках.

— Будильничек ты принес дрянненький, в другое время я бы и чинить не взялся, — сказал Бивстрюк. — Но для тети сделаю. В среду будет готово. Так и скажи. А пока снеси ей этот. Свой отдаю. Знаю, что плохо в доме без часов.

Когда Витя вернулся к Листовничей, Богданова и Самарин все еще сидели у нее.

— Вот, — с торжеством выставил Витя будильник на стол. — Это Бивстрюк на время дал. А ваш в среду будет готов.

— Спасибо, Витя, выручил.

Нина Михайловна взяла будильник, протянула его стоявшей у притолоки женщине, которая открыла Вите дверь, когда он пришел в первый раз.

— Возьми, Маруся, — сказала она. — Поставь в той комнате.

Женщина вышла, но через минуту заглянула в полуоткрытую дверь:

— Нина Михайловна!

— Посиди немного, отдохни, — сказала Листовничая Вите и вышла.

Вслед за ней в комнату прошла Богданова, а затем и Самарин. Витя остался один. Но скоро Нина Михайловна вернулась.

— Придется тебе, Витя, сослужить нам еще одну службу, — сказала она.

— Я готов, — поднялся Витя.

— Вот и хорошо. Пойдешь к лагерю военнопленных. Найдешь переводчика Леню Ашота. Передашь ему эту трубку, — Нина Михайловна протянула Вите черную, изрядно обкуренную трубку. — Скажешь: «Меня прислала тетя Маруся». Маруся Залепенко, ты ее знаешь, — пояснила Нина Михайловна. — Она тебе дверь открывала. Так вот: «Меня прислала тетя Маруся. Просила передать трубку». Отдашь трубку и еще добавишь: «Тетя велела сказать, что переменила адрес». Сумеешь?

— Конечно, сумею, — дрогнувшим голосом сказал Витя. Он начинал догадываться: неспроста посылает его Листовничая к Ашоту, неспроста ходил он к Бивстрюку. Напряженно слушал он ее наказ.

— Тогда не теряй времени, беги. Передашь трубку — ко мне больше не заходи. Не удастся — придешь, скажешь.

— Ну, как это не удастся! Удастся!.-заверил Витя, засовывая трубку поглубже в карман.

Лагерь военнопленных размещался в бывшем военном городке. Витя не раз вместе с другими ребятами ходил туда. Иногда им удавалось подобраться к ограде, передать кусок хлеба или мамалыги. Подходя сейчас к лагерю, он пожалел о том, что не захватил с собой ничего съестного.

Долго вертелся около входа. Витя хорошо знал переводчика Леню Ашота, как знали его все феодосийские ребятишки. Леня сам был военнопленным. Но так как он владел немецким языком, гитлеровцы назначили его переводчиком. Ашот несколько свободнее, чем другие, передвигался по лагерю и мог даже выходить в город. На это и рассчитывал Витя. Заметив во дворе невысокую, плотную фигуру Ашота, он подбежал к проходной. Скоро переводчик появился на улице, Витя окликнул его:

— Леня! Меня прислала тетя Маруся. Просила передать трубку.

Ашот очень обрадовался подарку.

— Вот не ожидал, — пожал он Вите руку. — Давно по трубочке скучаю.

Он тут же набил трубку махоркой и закурил.

— Еще тетя велела передать, — старался Витя в точности исполнить поручение, — что она переменила адрес.

Должно быть, махорка была очень крепкая. Ашот поперхнулся, закашлялся и долго протирал глаза кулаком. А потом надвинул удивленному Вите кепку на самый нос и весело сказал:

— Эх, парень! Расцеловал бы я тебя за добрые вести, да переводчику лагеря военнопленных целоваться не полагается. Ну, беги. Здесь не стоит задерживаться.

Витя побежал домой, по пути соображая: какие добрые вести имел в виду Леня Ашот? Но так ни до чего не додумался.

Два дня тянулись на редкость долго. Но вот, наконец, наступила среда.

Витя проснулся, едва рассвело, и сразу вспомнил, что сегодня нужно идти к Бивстрюку за будильником. А потом — на Лермонтовскую… Что поручит ему теперь Нина Михайловна?

Витя сладко потянулся, сел рывком на кровати, сделал несколько вольных движений руками. Жизнь начинала приобретать большой смысл, наполняться интересными и, главное, нужными, делами. Хотелось двигаться, действовать, получать самые важные, самые опасные и трудные задания.

Он уже выбирался из-под одеяла, когда в полуоткрытую дверь донесся до него взволнованный голос матери:

— Опять полицаи по домам рыскают. Чего это они?

Витя замер на месте, стараясь лучше расслышать ответ отца.

— Да, говорят, из лагеря этой ночью побег был. Человек двадцать сбежало. И никого не поймали. Как в воду канули. Охрана хватилась только утром. А ночь-то была темнешенька…

Витя откинулся на подушку. Сердце его учащенно билось. Он вдруг понял все: и зачем его посылала Нина Михайловна к часовщику, наказав починить будильник к среде, и почему обрадовался Леня Ашот, и что означало: «Тетя переменила адрес».

Припомнились и другие слова, сказанные Ниной Михайловной Богдановой и Самарину: «Все устроилось как нельзя лучше. Десятки адресов». Витя теперь не сомневался: пленные бежали с помощью Листовничей и ее друзей.

«ЕСТЬ ДЛЯ ТЕБЯ ПОРУЧЕНИЕ»

День выдался ясный, солнечный, как большинство майских дней в Крыму. Море тихо плескалось у песчаных берегов. Шагая по захламленным улицам города, Витя вспоминал, что делал он в это время в прошлом году. Это был последний месяц школьных занятий. Готовились к экзаменам, «переживали». А потом ему дали путевку, в Артек. Артек! Артек! Какое это было счастливое время. Неужели и там фашисты? Да, конечно, и там…

В эту пору в прошлом году ребята уже катались на лодках, часами пропадали на море. Сейчас об этом нечего и мечтать. Гитлеровцы после десанта огородили пляжи колючей проволокой, нарыли траншей, построили доты. Они боялись нового десанта с моря. На пляжи никого не пускали.

Витя свернул на Лермонтовскую. Ему долго не открывали. Он постучал второй раз. За дверью послышались мягкие шаги, заскрипел засов. Дверь чуть приоткрылась, выглянула тетя Маруся:

— Ты, Витя? А я уж думала, полицаи пожаловали. Слышал: по городу обыски идут?

— Мне мама еще утром сказала, — ответил Витя и пошел в комнату Листовничей.

Тетя Маруся закрыла дверь на засов и прошла за ним.

— Это ваш молодой друг-приятель всех нас встревожил, — сказала она Нине Михайловне.

— Здравствуйте, Нина Михайловна! — весело крикнул Витя. — Слыхали? Из лагеря-то побег был. Вот здорово! Ловко вы все устроили!

Нина Михайловна поглядела на него серьезно и строго, как, бывало, смотрела в детском садике на расшалившегося малыша.

— Слышала, Витя, — сдержанно сказала она. — Только зачем же кричать об этом? И потом — откуда ты знаешь, что побег устроила я?

Витя понял, что не следовало начинать этого разговора. Сердце у него упало: вот так показал себя, болтун невыдержанный…

А Листовничая говорила, внимательно глядя в его смущенное лицо:

— Давай решим так: без вызова ты приходить не будешь. Когда нужно будет, я дам знать.

— Хорошо, Нина Михаиловна.

Вите было неловко, казалось, что Листовничая очень сердита.

— Я пойду, Нина Михайловна, — переступая с ноги на ногу, оказал он.

Но Листовничая удержала его.

— Подожди. Есть для тебя и твоих ребят одно поручение. Дело ответственное и, если сорвется, может кончиться плохо. Не знаю уж, доверить ли его вам?

Краска бросилась Вите в лицо.

— Доверьте, Нина Михайловна, — взволнованно заговорил он. — Вы не думайте, что мы маленькие. А за сегодняшнее простите. Очень уж обрадовался, что наши бежали. И, главное, так удачно. Ведь никого не поймали.

Листовничая, все еще, видимо, раздумывая и сомневаясь, подошла к столу и вынула из ящика завернутый в газету пакет.

— Вот что, Витя. В этом пакете — листовки. Доставлены они с Большой земли, от Красной Армии. Надо их распространить на Карантине: там у нас пока нет верного человека, а ведь твой Славка, кажется, на Карантине живет?

Витя кивнул утвердительно.

— Часть листовок, — продолжала Нина Михайловна, — можно расклеить, другие раздать надежным ребятам, чтобы дома прочитали родным. Как думаешь, не попадетесь вы с ними?

Витя снова заволновался.

— Нина Михайловна! У меня была листовка. Не попался? Нет. У нас, Нина Михайловна, звено. Ну, настоящее пионерское звено, как было до войны. Мы так сделаем — все шито-крыто будет.

Нина Михайловна протянула пакет.

— Хорошо, Витя, верю. Только о том, у кого взял листовки, даже самым близким друзьям — ни слова. Понимаешь? И что бываешь у меня, никому никогда не говори. Вызывать тебя буду через Любу Самарину. Ты ведь ее знаешь?

— Еще бы! — обрадовался Витя. — Она у нас пионервожатой была.

На прощанье Листовничая напомнила:

— Будь осторожен. Раздавайте листовки только надежным людям, проверенным, ребятам, разносите их по ящикам для газет. Если удастся, расклейте в переулках, где редко появляются полицаи.

Витя не пошел с листовками домой, а решил сразу идти в Володе Житкову. Надо было надежно спрятать листовки и договориться о том, как их распространять. Он выбирал самые глухие переулки, избегая не только фашистских патрулей, но и обычных прохожих. Пакет жег ему грудь, казалось, что из каждого закоулка, из каждой щели неотступно следят за ним невидимые колючие глаза. И он с трудом сдерживал себя, чтобы не побежать, не прятаться по дворам, что — он это хорошо понимал — только вызвало бы подозрения.

Домик Житковых стоял на окраине города, на взгорье, там, где вьющаяся между виноградниками дорога, уходила в леса. Володя жил с матерью: отец еще в первые дни войны ушел на фронт. На чердаке у него был устроен потайной склад. Под строгим секретом он показал Вите вороненый пистолет и две обоймы патронов. Это сокровище было тщательно завернуто в тряпочку и хранилось под балкой.

Дома Володе делать было решительно нечего. Единственное его утешение составляли голуби. Прежде их было десятка полтора. Но полицаи переловили почти всех птиц. Они истребили бы и оставшихся голубей, не пустись Володя на хитрость. Двух, самых любимых, он припрятал в подвале и две недели держал их там. Голуби растолстели, разленились, но зато уцелели. И теперь ранними утрами и по вечерам, когда уже темнело и полицаи не решались показываться на окраинах города, Володя выпускал голубей и наслаждался их полетом.

Витя теперь часто бывал у Володи. Они договорились создать из верных ребят пионерское звено и нередко подолгу обсуждали свои планы.

— Будем учиться, — говорил подвижной, горячий Володя. — Гитлеровцы школы закрыли, а мы все равно учиться будем. Учебники у нас есть.

Когда Витя пришел на этот раз к Житковым, Володя рубил во дворе дрова. Он высоко поднимал тяжелый колун и, крякнув, опускал его на поставленную торчком чурку. Витя незаметно подобрался и зычным, скрипучим голосом крикнул над самым его ухом:

— Хенде хох![1]

Володя бросил колун и отскочил в сторону. А через минуту они тузили друг друга, заливаясь веселым смехом.

— Ишь ты, подкрался, словно кошка к мышке, — бранился Володя.

— Два ноль в мою пользу, — определил Витя. — Признаешь разведчика?

— Ну, положим, ты воспользовался тем, что я занят. Когда дрова рубишь, некогда по сторонам глазеть.

— Ладно, не отговаривайся. Сознайся лучше, что прозевал.

На шум вышла мать Володи. Она удивленно смотрела на веселую возню ребят.

— Что это вы? — такого заразительного смеха не слышала она уже давно.

— Смешинка в рот попала, — отшутился Витя и подтолкнул друга в бок. — Идем на чердак.

— Давай прежде дрова перетаскаем. Вдвоем они быстро сложили в коридоре невысокую поленницу дров.

На чердаке Витя вынул из-за пазухи сверток с лис товками.

— Что это?

— Сейчас узнаешь, — и Витя развернул пакет.

Володя обомлел: перед ним лежали свежие, еще пахнущие типографской краской листовки. «Смерть немецким оккупантам!» — стояло в правом верхнем углу.

— Где ты взял?

— Где взял, там их уже нет. А сейчас давай думать, как эти распространять будем.

Но Володя умолял:

— Не томи, Витька, расскажи, где достал?

— Вот что, Володька, — строго сказал Витя. — Давай условимся: поменьше спрашивать. Листовки с Большой земли, от Красной Армии. Это не игра. Больше я ничего не скажу.

Володя не настаивал. Он взял одну листовку и стал читать:

«К населению Крыма».

«Героическая оборона Севастополя».

— Смотри-ка, про Севастополь, — обрадованно сказал он. — А гитлеровцы по радио врут, что заняли его.

Он продолжал читать вполголоса:

«Не верьте гитлеровской брехне, будто Севастополь пал. Севастополь борется и наносит удары по врагу. Только за несколько месяцев героической обороны города гитлеровцы потеряли более ста тысяч своих солдат и офицеров».

— Вот здорово!

Дочитали листовку до конца и взялись за другую. Наконец, Витя вспомнил, зачем пришел. Они стали обсуждать, как поумнее справиться с порученным делом. Соображали, кому можно без риска подбросить листовку в дома кого лучше обойти — труслив и не в меру болтлив; в какое время суток безопаснее заниматься этим; где всего лучше клеить листовки.

Когда все, казалось, было обговорено и решено, Володю вдруг осенило:

— Витька! Есть идея!

— Ну?

— Голуби! Прикрепить пачку таких штук за ногу и пустить. Голуби полетят и будут разбрасывать по городу.

Витя загорелся. Предложение использовать голубей для распространения листовок, показалось ему великолепным.

— Вот голова! — одобрил он друга. — Это ты замечательно придумал. Только…

— Что только? — с нетерпением спросил Володя.

— Только… только, — шептал Витя и, подумав, окончательно разочаровался: — Нет, это не годится. Во-первых, голуби возле дома будут вертеться. Полицаи сразу догадаются, чья это работа. А потом, как же ты сделаешь, чтобы листовки падали? Полетает голубь да и опять с ними сюда прилетит. Не годится.

Но Володя не хотел так быстро расстаться со своей выдумкой:

— Листовки можно воском прикрепить, — оказал он. — Воск растает на солнце, и они разлетятся.

— Нет, это ненадежно, — решительно заявил Витя. — Самое верное — расклеивать на заборах, разносить по почтовым ящикам. Завтра соберем звено и распределим обязанности. А с голубями — детская забава.

— Да что там ящики, заборы, — отмахнулся досадливо Володя. — Тогда давай змей сделаем. Понимаешь? Запустим змея с листовками. Целую пачку прицепим. Так? Сбрасыватель сделаем. Потянул шнурок, и листовки полетят, как голубки. А? — и он с торжеством посмотрел на Витю.

Но Витя колебался.

— Да ведь надо так, чтобы в надежные руки попало…

Володька не сдавался.

— Ну, давай хоть часть со змеем пустим, хоть попробуем, — убеждал он.

В конце концов Витя согласился. Ему, если говорить честно, самому хотелось распространить листовки каким-нибудь совершенно необычным способом.

Мальчики сейчас же начали мастерить коробчатый змей, Володя принес сосновую доску для реек, старые газеты. До позднего вечера чертили, строгали, пилили…

Уходя, Витя сказал:

— Я завтра Славку Ручкина позову. Втроем дело быстро пойдет.

ЛИСТОВКИ НАД ГОРОДОМ

Два дня ребята сооружали змей. На чердаке пахло столярным клеем, сосновыми стружками. Увлеченные занимательной работой, мальчики иной раз забывали о том, что происходит за стенами домика на Карантине, и спорили и смеялись совсем по-старому.

На третий день змей был готов, решили его испытать. Отошли подальше от дома, чтобы потом не было на Вовку подозрений.

С моря дул слабый ветерок. Ярко светило щедрое солнце. Володя размотал шнур.

— Приготовиться, — крикнул он. — Запускаем!

Витя на высоко вытянутых руках подбросил змей, он качнулся, пошел вниз, клюнул в землю, но потом круто полез в небо. Вова, сияющий, бежал за ним:

— Давай, давай! Идет!

Он остановился. Теперь змей сам набирал высоту, рвал из рук шнур.

Ребята залюбовались змеем. Он плыл высоко-высоко, белым голубем сверкая в золотых лучах солнца.

На другой день мальчики собрались в доме Володи особенно рано: сегодня решено было запускать змей с драгоценным грузом — листовками. В последний момент выяснилось, что всем троим одинаково хочется своими руками отправить в полет необычного почтальона. Между тем надо было следить за дорогой: каждую минуту могли появиться фашисты.

— Жребий бросим, — заявил Славка. — Пустая бумажка — дозор. — Он снял кепку и положил в нее три бумажки, свернутые трубочкой.

Володя запротестовал.

— Это не игра, — сказал он, — а боевое задание. Кто старший? Витька. Пусть они решает, кому что делать. А другие должны подчиниться.

— Ладно уж, — согласился Славка. — Назначай, командир!

«Командир» покраснел от удовольствия и волнения.

— Боевому дозору, — приказал он, — занять наблюдательный пункт в овраге, у спуска к кладбищу. Наблюдать, зорко, следить внимательно. Сигнал — длинный свисток. Дозорным назначаю… — он помедлил. Две пары глаз с надеждой смотрели на него, — Славку Ручкина.

— Пошел, — вздохнул Славка.

Прячась за каждым камнем от невидимого противника, он начал спускаться с горы.

— Отходить по моему сигналу, — скомандовал вдогонку Витя.

Когда Славка скрылся, Витя достал из-за пазухи листовки. Усевшись на пригорке, они с Володей стали готовить змей к запуску.

Закрепили листовки, проверили, как действует защелка. Внимательно оглядели дорогу, ближние усадьбы — ничего подозрительного. Витя, закусив губу, молча кивнул и почему-то шепотом сказал:

— Начали!..

Покачиваясь под тяжестью листовок, змей плавно пошел вверх.

Запрокинув голову, ребята с замиранием сердца следили, куда относит его ветер. Змей вился уже почти над центром города.

Володя размотал весь шнур.

— Забивай колышек, — отрывисто бросил он. Витя камнем поспешно вбил колышек. Володя сделал на шнурке петельку, зацепил ее за сучок.

— Бросать? — взглядом спросил Витя.

Володя молча кивнул.

Змей трепетал под порывами ветра, рвал шнур. Витя осторожно потянул нитку сбрасывателя. До рези в глазах вглядывались оба в ослепительно-синее небо, где парил змей. Сработает ли защелка? Полетят ли к людям дорогие вести — приветы от родной Красной Армии, с Большой земли?.. Но вот что-то блеснуло легкой искрой, и через секунду возле змея закружились, завертелись белые чайки и понеслись, подхваченные ветром, на город.

— Пошли, пошли! — ликовали ребята. — Гляди, над самым базаром кружатся.

— Вот красота, Вовка! Вот пилюля полицаям!

Витя заложил два пальца в рот и пронзительно свистнул. Славка выскочил из своего укрытия и, уже не таясь, бросился к товарищам.

— На улицу нам сейчас показываться нельзя, — распоряжался «командир». — Придется часа три отсиживаться. Пока полицаи не успокоятся.

Обрезали шнурок, вытащили колышек. Змей стало уносить в море.

Ребята побежали в дом. Притаившись на чердаке, они вскоре увидели полицаев, поспешно взбиравшихся на гору. Вот они уже на том месте, где недавно сидели Витя с Володей. Ничего не обнаружив, спустились вниз.

До вечера полицаи хватали по городу ребятишек, тащили в комендатуру, искали «преступников».

Уже в конце дня Володя заметил поднимавшихся в гору по направлению к их дому двух человек.

— Полундра! — объявил он. — Ховайтесь!

Ребята кубарем слетели с чердака. В комнате Володя отодвинул кухонный стол и поднял доску, прикрывавшую ход в подполье. Повеяло сыростью.

— Полезайте, — шепнул он.

Было неприятно и жутко спускаться в сырую темь, но Витя и Слава один за другим попрыгали в подполье.

— Там в углу — солома, — послышался приглушенный голос Вовы. — Лежите, пока не позову.

Он опустил ляду, поставил на место стол. Потом выбежал во двор и схватился за топор. Полицаи появились как раз в ту минуту, когда он занес его над толстым сучковатым поленом:

— Мать где?

— На работе. Она в комендатуре служит.

Володя не солгал. Мать его действительно была мобилизована гитлеровцами на работу и служила в комендатуре уборщицей. Но слово «комендатура» подействовало. Полицаи переглянулись и, оставив мальчика в покое, вошли в дом. Володя пошел за ними. Полицаи осмотрели все, заглянули даже в печку. Потом они слазили на чердак и забрали клетку с голубями. Володя молча ходил за ними по пятам.

— Кого ищете-то, дяденька? — невинно спросил он.

— Кого ищем, того сами найдем, тебя не попросим, — огрызнулся полицай. — А ты скажи матери, чтобы она за тобой смотрела да посторонних не пускала. Если, кто придет, ночевать будет проситься, пусть оставляет, а сама сейчас же в полицию. Понял?

— Понял, дяденька, понял. Я сам прибегу, ежели что.

— Во-во. Сразу в полицию. Вознаграждение получишь.

— Спасибо, господин полицай. Рад стараться, — насмешливо поблескивая озорными глазами, ответил Володя. — Обязательно прибегу.

Должно быть, один из полицаев почувствовал издевку в тоне мальчишки. Он подозрительно глянул на него, но открытые голубые глаза, безмятежная физиономия не внушали никаких подозрений. Полицаи ушли. Дождавшись, когда они спустились с горы, Володя поднял доску.

— Вылазь, ребята. Отбой. Отчалили пираты. Голубей только, гады, конфисковали. Ну — на такое дело не жалко. На войне без потерь не бывает.

У ПАРТИЗАН

За лето ребята выполнили немало различных поручений Листовничей. Обычно задания они получали через Любу Самарину.

В середине октября Нина Михайловна вызвала Витю к себе на квартиру: Маруся собирается в деревню за продуктами, вместе с ней под видом сына пойдет Витя. С мальчиком идти удобнее, меньше подозрений. Она уже договорилась с его отцом и матерью.

— Может случиться, наскочите на полицаев, в управу попадете. Ты ни с кем из нас не знаком, Витя, понимаешь? Ничего о нас не знаешь, а о листовках тоже, — спокойно глядя мальчику в лицо, говорила Листовничая. — И не расспрашивай ни о чем Марусю…

— Нина Михайловна! — с упреком взглянул на нее Витя. — Ну, хорошо, хорошо. Ты же знаешь, мы тебе доверяем, — и Листовцичая крепко, как взрослому, пожала ему на прощанье руку.

Витя собрался в тот же день. Взял вещевой мешок, тот, что был куплен для поездки в Артек, и долго и старательно упаковывал его. Приготовил теплые черные брюки, синюю курточку с отложным воротничком, ботинки, специально для похода подаренные Ниной Михайловной.

Они вышли на рассвете. С вещевым мешком за плечами Витя бодро шагал по шоссе. Как давно не бродил он по окрестностям Феодосии! Как соскучился по простору, по вольному воздуху, по свободе! Что из того, что и он, и отец с матерью, и друзья его — на воле: в городе сейчас, словно в тюрьме, и весь ты, будто оковами, опутан бесчисленными запретами врага…

Иногда они сворачивали в сторону, заходили в ближние деревни. Тетя Маруся ходила по дворам, вела переговоры с хозяйками. Она меняла одежду на продукты. Однако, когда Витя предложил сменять его новые ботинки, тетя Маруся строго сказала:

— Не смей думать об этом. Ботинки береги — это подарок Нины Михайловны.

Витя удивлялся тому, как смело тетя Маруся разговаривает с крестьянками. Она рассказывала им о фронтовых событиях последних месяцев и недель, иногда вынимала из кармана газету и читала вслух.

В эти дни гитлеровцы рвались к Сталинграду.

— Не взять им Сталинграда, — убежденно говорила тетя Маруся. — Помянете, бабы, мое слово. Бойцы наши насмерть стоят. Но и мы не должны дремать, — понижая голос до шепота, убеждала она. — Помогайте партизанам, не давайте житья гитлеровцам.

Чем дальше они шли, приближаясь к старокрымским лесам, тем сильнее чувствовалась близость партизан. Во многих деревнях вовсе не было гитлеровских гарнизонов. Даже заходить туда фашисты боялись. В тех же поселках, где стояли фашисты, были развешаны плакаты: «Держи винтовку наготове!», «Опасно — кругом партизаны!», «С пяти часов вечера до пяти утра ходите только группами!»

Да и как было не бояться оккупантам! В лесу то и дело находили убитых гитлеровских солдат. Здесь, в горах, каждый куст грозил им местью, за каждым камнем подстерегала смерть.

Помня наказ Листовничей не быть любопытным, Витя не спрашивал тетю Марусю о цели их похода, но в душе надеялся, что они идут в партизанский отряд, что продукты — только маскировка.

Шли обычно молча. Мария Залепенко была неразговорчива. Так уж сложилась вся жизнь ее, — всегда находилось столько забот, что поговорить, «посудачить» было некогда. И она привыкла разговаривать мысленно сама с собой, возражая себе или соглашаясь, и уже только вывод, словно отстоявшийся в заводинке черпак чистой воды, сообщала иногда людям. Если ее спрашивали, она отвечала, а сама начинала разговор редко и все, о чем думала, хранила в тайне. Это ее качество, не всегда свойственное женщинам и приносившее Марии в мирное время немало горестей, теперь оказалось весьма кстати; подпольщики очень ценили ее сдержанность.

А Витю тяготило молчание. От природы общительный, он легко вступал в беседу даже с незнакомыми людьми и любил послушать или охотно рассказывал сам. Конечно, война наложила отпечаток и на него, и он научился «прикусывать язык», когда не вовремя тянуло поболтать. Но сейчас хотелось задушевного разговора: было немного грустно и от неизвестности {тетя Маруся так и не сказала, куда же они идут) и от того, что он покинул родной город, покинул семью. И раньше не раз уезжал Витя из дому, но тогда не было войны, значит, не было опасности… А сейчас каждую минуту могла случиться беда с родными и с ним.

За день далеко отошли от Феодосии и вступили в горную часть Крыма. С тех пор, как началась война, Витя не был в этих местах. И ему сначала показалось, что они мало изменились. Та же непролазная чаща леса, буйные травы, бездонная голубизна неба. Солнце далеко перевалило за полдень, когда подошли к первым строениям Старого Крыма. И эти одноэтажные беленькие домики тоже будто еще не испытали на себе тягот военного времени. Но как только вошли в город, сразу бросилась в глаза мертвенная тишина улиц. Окна многих домов были прикрыты ставнями, как в большую жару, хотя от деревьев ложились уже на улицы косые вечерние тени. Не встречалась гуляющая молодежь на центральной улице, как бывало до войны в такие вот закатные часы. Так было тихо, что Витя вздрогнул, когда совсем рядом звякнула щеколда калитки. Женщина, туго повязанная низко опущенным на глаза платком, прошла мимо с ведрами и спустилась вниз к ручью. Она даже не взглянула на путников.

На окраине тявкнула собака.

— Немецкая овчарка, — сказала тетя Маруся.

Витя ничего не ответил. Тоскливое чувство охватило его. Сколько раз бывал он тут до войны. Словно бы все на месте. Так же изумительно хорош закат, то же просторное небо над головой. А все стало чужим, враждебным. Прошла, развязно гогоча, группа немецких солдат — Витя с Марусей укрылись в тени акаций. Защелкала где-то совсем близко автоматная очередь, — и Маруся поспешила свернуть в одну из боковых улиц. Редкие прохожие были угрюмы, старались держаться подальше от незнакомых людей и торопились скрыться в обнесенных высокими заборами домах. Витя понимал их: даже среди своих находились предатели. Как Аркашка и его отец полицай Мирханов. Он сердито засопел — противно было даже вспомнить этих фашистских прихвостней. Откуда только такие берутся?

— Устал, сынок? — участливо заметила Маруся: она по-своему объяснила Витино мрачное молчание. — Потерпи. Немного осталось. Заночуем в городе, а утром по холодку домой двинемся. Котомки наши уже наполнились.

Витя снова не отозвался, только еще сильнее сдвинул брови да сердито встряхнул мешок с сухарями за спиной. Он был в отчаянии. В самом деле: пройти десятки километров, добраться до старокрымских лесов и даже не попытаться проникнуть в отряд, не встретиться хотя бы с одним партизаном!

Узким переулком круто спустились вниз, и Мария Залепенко стукнула три раза в окно маленького приземистого домика.

— Кто там? — послышался женский голос.

— Сушку не продаете? — спросила Мария.

— Вы что, с неба свалились? — заворчали в доме, но дверь отворилась, и гот же голос сказал: — Проходите. Как там: никто за вами не увязался?

— Как будто бы нет, — ответила Мария и подтолкнула Витю вперед: — Мой попутчик. Одной-то скучно.

— Понятно, — сказала женщина и повторила: — Проходите.

Вите бросилось в глаза, что встретила она их без радости. То, что произошло потом, подтвердило это впечатление.

— Не вовремя вы, — сказала высокая полная женщина, садясь к столу в чистой уютной горнице и приглашая гостей тоже сесть на скамейку. — Аресты идут в городе. Каждого чужого без разбору хватают, да и местных не милуют.

— Без дела мы бы не пришли, — строго ответила тетя Маруся.

— Без дела кто ж в такое время пойдет, — кивнула головой женщина. — Як тому, что задерживаться вам не стоит. Как хорошенько стемнеет, так и в путь, Тут парень один есть, проводит до места. Только… — женщина подняла виноватые глаза. — Вы уж простите, как вызвать его, не знаю. Сама-то никуда не выхожу, чтоб не привлекать внимания. Может, хлопчик сбегает? — глянула она на Витю.

— Найдет ли? — усомнилась Залепенко. — Будет спрашивать — провалится…

— Ну, чего тут спрашивать. Дом-то их рядом. Сбегай, мальчик, — повернулась она к Вите. — Я с крыльца покажу, не ошибешься. Спросишь Митю Стоянова. Хлопчик твоих лет. Может, еще товарищами будете.

Через минуту Витя уже стучал к Стояновым.

Митя Стоянов третьи сутки отсиживался дома. Днем он прятался в дальней комнате, ставни которой были все время прикрыты, и только поздним вечером рисковал выйти во двор. В городе было очень беспокойно. Дмитрий узнал об этом от матери, замечал и по грустным глазам ее, и по тому, как порывисто шла она навстречу ему и уводила в темную комнату, едва он после очередной прогулки появлялся на пороге. Дмитрий понимал, как мучается, страдает мать. Еще недавно их дом был полон веселья и радости. Старшие мальчики, Анатолий и Юрий, заканчивали школу, собирались в Одессу в мореходное училище. Об этом мечтал и младший, Дмитрий.

Война все разрушила. Теперь трое сыновей Марии Григорьевны Стояновой, старой заслуженной учительницы, стали партизанами. По вечерам Мария Григорьевна, перебирая пожелтевшие фотографии, тихо вздыхала, моля судьбу послать удачи ее мальчикам. А ведь, кроме родных сыновей, сотни близких ей людей — бывших учеников — сражались с врагом на фронте и в тылу. В память о них у Стояновой хранились школьные фотографии, письма, которые еще до войны присылали ученики своей старой учительнице.

Вот и сейчас, чтобы как-то унять тревогу, перечитывает Мария Григорьевна исписанные самыми разнообразными почерками почтовые листки, перебирает снимки.

— Что-то боязно, Дима, — говорит она, поднимая усталое, иссеченное мелкими морщинками лицо. — Гестаповцы понаехали. Не к добру.

Дмитрий молчит. Чем он может успокоить мать?

— Не уйти ли тебе?

— Нельзя, мама! — порывисто поднимается Дмитрий. — Как ты не поймешь! Если бы не нужда, не сидел бы здесь, в самом пекле.

— Да ведь о вас забочусь, — настаивает мать. — И Анатолия что-то долго нет…

— Обо всех надо заботиться, мама!

— А вдруг придут гестаповцы, — промолвила мать. — Не помилуют.

И будто нарочно в этот момент в дверь постучали.

— Вот, — стиснула пальцы Мария Григорьевна, медленно поднимаясь со стула.

Они вдвоем на цыпочках подошли к двери.

— Кто там?

— Откройте, пожалуйста, — громким шепотом сказал за дверью Витя. — Митя очень нужен, Стоянов.

Мария Григорьевна отстранила сына.

— Никакого тут Мити нет. Не стучите больше.

— Как нет? — сдавленно воскликнул Витя. — Да вы не бойтесь. Мне сказали, что он дома. Не бойтесь.

Стоянова повысила голос:

— Уходи, мальчик. Я не могу открыть. Дмитрия здесь нет.

Когда шаги за дверью смолкли, Мария Григорьевна решительно повернулась к сыну.

— Дима, не возражай. Это слишком серьезно. Вот-вот придет Анатолий. Если вас возьмут, я не переживу. Слышишь, Дима!

Дмитрий молча шагнул к вешалке, снял с крючка телогрейку.

— Ты права, мама! Надо уходить. Анатолию скажешь, что я в отряд подался.

Мать приникла к нему, обняла, поцеловала.

— Пришли весточку, сынок! Не томи старую.

— Пришлю, мама.

Дмитрий направился было к двери, но передумал:

— Пожалуй, лучше в окно.

Он легко спрыгнул на мягкую, сырую землю. Оказавшись на улице, сразу успокоился. Почему они с матерью решили, что приходили из полиции? Скорее всего он понадобился тем самым людям, ради которых три дня сидит здесь и которых «Батя» приказал проводить в отряд. Надо сейчас же это выяснить. Он поспешил на явочную квартиру.

В сгустившихся сумерках не сразу заметил, как от стены отделилась невысокая фигура:

— Митя?

— Я. Что такое?

— Что же вы не открываете? — сердито зашептал Витя. — Своих не узнаете? И слушать ничего не хотите…

— Своих… Ты от кого? — спросил Дима.

— Сейчас узнаешь, — пробурчал Витя.

Они вошли в дом. Хозяйку и Марусю Залепенко уже начинало тревожить отсутствие Вити и связного. Витя рассказал о причине задержки. Хозяйка упрекнула Стоянова:

— Как же вы так, Митя, ведь свой пришел?

— А так, — рассердился в свою очередь Дмитрий. — По голосу не узнаешь, свой или чужой.

— Пароль надо иметь, — сказала тетя Маруся. — Что же вы без пароля? Так недолго и…

Она не договорила. В окно резко постучали. Это не был условленный стук, которым пользовались связные. Стучали дробно, непрерывно, как будто били тревогу. Женщины переглянулись.

— Что за напасть, — всполошилась хозяйка. — Открывать? — шепотом спросила она Марию Залепенко.

— Свои, наверно, — ехидно вставил Дима.

— Не до шуток, парень! — остановила его Маруся. — А открыть надо. Если полицаи — все равно ворвутся. Еще хуже будет.

Хозяйка прошла в сени и скоро вернулась с молодой черноволосой женщиной.

— Приютите, люди добрые, — просила та на ходу. — Есть же у вас сердце! Куда я ночью денусь! Знакомых нет в городе. А на улице схватят. Измучилась. В первый попавшийся дом кинулась. Есть же, думаю, советские люди. Не перевелись они от того, что Гитлер полонил нашу землю…

— Нельзя же так — в первый попавшийся. А вдруг на полицая нарвалась бы? — перебила ее хозяйка.

— А как можно? — сердито спросила женщина, — Жизнь-то теперь вся перевернулась. Кто теперь знает, как можно, а как не можно? — она облизала сухие потрескавшиеся губы, жадно взглянула на ведро с водой, стоявшее на табурете возле печки.

— Ну, что ж, раздевайтесь, — пригласила неохотно хозяйка. — Не гнать же вас на улицу?

— Да вы хоть спросите, кто я, откуда? — повернулась к ней женщина.

— А что, милая, спрашивать? — развела руками хозяйка. — Если и правда от фашистов укрытия ищешь, не утаишь, сама расскажешь, что на сердце лежит. Раздевайся, садись к столу. Вечерять будем. Садись и ты, Митя!

Дмитрий и Витя подсели к столу. Они уже разговорились. Митя, проверяя свое предположение, спросил:

— Вы что ж, из Феодосии пришли?

— Угу, — ответил Витя.

— В отряд, выходит, вас вести. Я уже третий день жду.

Витя чуть не вскрикнул от радости, настолько услышанная им новость была неожиданной и желанной. Значит, все-таки идут они к партизанам! Он хотел потихоньку спросить Марусю Залепенко, почему она таилась от него, но женщины были заняты своим разговором.

Витя прислушался.

— Как звать-то? — спрашивала хозяйка новую гостью.

— Мария. Мария Китько.

— Тезки, значит, с нею, — кивнула хозяйка на тетю Марусю. — Ну, рассказывай.

— Что рассказывать-то… До войны в гараже работала, шофер я. Ну, а немцы пришли, какая работа по темным углам скрывались. А тут словно взбесились гитлеровцы, шофера им, видишь ли, до зарезу потребовались. Выкурили нас из хат, выстроили на площади. Отобрали десять человек. Старики да женщины. Молодые-то шофера кто на фронте, кто в партизанах. Говорят, карателей везти надо. Мало еще над нами измываются, так ишь чего захотели, чтобы, значат, своим же людям на погибель мы их везли. Один из наших, помоложе других, погорячее, выскочил: «Не повезу, не пойду на предательство!» Лейтенант немецкий затрясся весь от злости, выхватил пистолет и на глазах у народа застрелил его. «С каждым, — говорит, — так же будет, кто не повезет». Так-то вот, бабоньки.

Она обхватила чашку обеими руками, грела их и отхлебывала кипяток мелкими глотками. Женщины молчали.

— Вышла я вперед и говорю: «Я повезу!» — продолжала Китько, — глядя перед собой невидящими глазами. — И отошла в сторону. Сколько я пережила за эту минуту, пока в стороне стояла, сколько на меня косых взглядов было брошено, и в каждом проклятие… А что делать? Ведь он, зверь, всех перестреляет. Ну; в общем, отобрали они еще трех шоферов, отвели нас к машинам, и тронулись в путь. Я — на головной. В каждой машине рядом с шофером офицер с пистолетом на изготовку. А наверху — полон кузов солдатни.

Женщина, рассказывая, с наслаждением пила горячую воду, а хозяйка, тетя Маруся и мальчики давно уже не притрагивались к своим чашкам. Кого впустили они в дом! Предательницу! По доброй воле вызвалась везти карателей. А теперь, видно, боится в родной город возвращаться.

— Вот так и ехали, — продолжала гостья. — Лес уже близко. Скоро конец пути. Дорога — поворот на повороте. Кручу я баранку в одну сторону, кручу в другую, а сама думаю: что ж, так и везти их на мужей и братьев наших? Везти? — Мария обвела широко раскрытыми глазами сидящих за столом — Но офицер-то с пистолетом рядом сидит! И не я — так другой повезет. Ан нет, никто не повезет! Нечего везти, будет. И на самом крутом повороте пускаю машину напрямик. Вот так! — Китько стукнула ребром ладони по столу. — Там столбики на обочине поставлены, чтобы, значит, не слететь. Сбила те столбики — и вниз!.. Говорят, чудес, не бывает. — Почему же я живая? И кости — целые, только побилась. Уползла в лес, отлежалась. Два дня плутала, сегодня первый раз к людям вышла. Голод выгнал…

Женщина замолчала, отставила чашку в сторону.

— Пей, пей, милая, — не сразу очнулась хозяйка. — Покушай вот, — она придвинула Марии тарелку с постным борщом.

Мария зачерпнула несколько ложек.

— Нельзя мне сразу-то. Я понимаю.

— Я когда по деревням ходила, слышала про этот случай, — сказала Маруся Залепенко. — И имя твое называли, Маруся, говорят, машину вела. Марусин поворот.

— Тебе непременно теперь к партизанам уходить надо, — вмешалась хозяйка. — Там твое место.

Гостья встрепенулась:

— Где их найдешь, партизан-то. Пыталась я, по лесу блуждая. Ни души не встретила.

— Это дело поправимое, — отозвалась хозяйка. — Вот Митя наш сведет тебя к партизанам.

Дмитрий, сидевший молча, нахмурился. Улучив минутку, отозвал хозяйку в сторону.

— Тетя Люся, — зашептал, — что это вы придумали? Как я ее поведу? Мы же ее не знаем, не проверили. Командир говорил…

— Оставь, Митя, что тут проверять. Если она гадюка, там, в лесу, легче обезвредить. А своя, так будет при деле.

— Не поведу, — уперся Дима. — Командир велел подпольщиков, а я что…

— Милый мой Митя, — положила ему руки на плечи хозяйка. — Командир сказал — это верно. А жизнь повернула по-своему. Мария не один десяток карателей на тот свет отправила. А ты… Веди-ка ее сейчас же. А то еще полицаи нагрянут с проверкой. Маруся Залепенко с Витей выйдут попозже, чтоб на зорьке быть у сигнального поста. Маруся не первый раз идет, путь до него знает. А в отряде передай, чтоб выслали людей навстречу. Понял?

Дима не стал больше спорить. Кивнул Марии Китько:

— Пошли! Затемно успеть надо.

— Упрямый, — сказала вслед ему хозяйка.

Китько порывисто обняла ее:

— Спасибо вам, добрые люди. Пока буду жива — не забуду.

Хозяйка постояла на крыльце, прислушиваясь, потом вернулась в хату.

Маруся Залепенко собирала со стола. Витя сидел, подперев голову руками, весь под впечатлением услышанного. Он ясно представлял себе и крутой поворот, прозванный уже в народе Марусиным, и машину, летящую в пропасть. Кончится война — он напишет эту картину маслом, огромное полотно. В кабине автомобиля двое: потерявший от страха человеческий облик гитлеровский офицер и Мария Китько: широко открытые черные глаза горят, на губах торжествующая усмешка. Витя мысленно уже писал эту картину, восхищаясь Китько и завидуя ей; потом мысли его перескочили к Мите Стоянову. Он догадывался, что Митя — связной партизанского отряда, и, сравнивая его с собой, считал, что мог бы тоже быть им. Витя не успел спросить, сколько лет Мите, но, прикидывая, находил, что они, пожалуй, одногодки.

Прошло уже более часа после ухода Дмитрия Стоянова, и тетя Маруся заторопилась в дорогу. Хозяйка проводила их до крыльца, тихо напутствуя. Первое время, пока глаза не привыкли к темноте, Витя едва различал тропинку под ногами. Но потом увидел и деревья, дремавшие у обочины дороги, и выстроившиеся в ряд домики с темными окнами. Не встретив ни души, миновали окраину города и свернули в лес. Здесь было уже совсем темно, тихо и сумрачно. И хотя самое опасное осталось позади, Витя все еще не мог успокоиться; таинственность леса пугала его. Он старался держаться поближе к тете Марусе.

Шли долго и очень медленно, то и дело меняя направление и стараясь не шуметь. Витя подумал, что, окажись он здесь один, он сразу же заблудился бы и до утра просидел бы где-нибудь под кустом, вздрагивая от каждого шороха. И вряд ли бы ему самому найти партизанский лагерь. Едва Витя вспомнил о партизанах, как радостное возбуждение охватило его. Он сразу забыл и об усталости, и о невольном чувстве страха, которое коснулось его в этом незнакомом ночном лесу. Какой же он чужой, этот темный лес, если в нем партизаны, свои, друзья!

Нет ничего приятнее осенней ночи в горах. Теплый, наполненный пряными ароматами вянущей листвы воздух лениво струится, дышит в лицо, ласково обнимает. С таинственным шорохом осыпаются листья с деревьев. Вдруг неслышно метнется летучая мышь. Или внезапно встрепенется куст, зашуршит увядающая трава, звеня, полетят по склону камешки и что-то замелькает по косогору. Заяц!.. Потом пролетит ночная путешественница — сова. Обдаст ветерком из-под широких крыл. И опять все смолкнет, замрет. Но вот выплыла на темное небо луна; залила все своим колдовским серебряным светом. Яркими красками расцветились горы. Заискрилась, засверкала тропинка, заиграли лунные отсветы на камнях. Легкие тени легли от деревьев на покрытую опавшей листвой землю. В лесу — как в сказочном царстве. Иди без устали вперед и вперед, взбирайся на кручи. На душе свободно и легко. Во всем теле ощущение силы, молодости и счастья.

Счастье… Витя очень ясно представляет его себе. Это — то, что будет, когда Красная Армия выгонит врага. Они соберутся все вместе — и Славка, и Вася, и Володя, и Шурик с Юрой Алехиным — и обойдут все места, по которым, крадучись, пробирались во время войны. Потом они вместе пойдут в школу. Как хорошо учиться, узнавать новое, что вчера еще было неизвестным, непонятным, а сегодня уже кажется таким простым, ясным и легким. Это оттого, что знаешь… Они будут учиться, и, конечно, он будет рисовать и прежде всего нарисует, как Они шли темной осенней ночью в лесу. Потом мысли его переносятся к партизанам. Он начинает думать о том, что расскажет в отряде о себе и о всех ребятах. Он расскажет, как они распространяли листовки. Правда, ему тогда попало от Нины Михайловны за змея. Она считала, что лучше и безопаснее было все листовки разнести по почтовым ящикам, раздать знакомым. Но Витя в душе не был с этим согласен: со змеем у них тогда получилось здорово. И никого не поймали.

— Ну вот и пришли, — облегченно вздохнула тетя Маруся.

— Как пришли? — удивляется Витя — А где же лагерь?

Они стоят на вершине горы, поросшей низкорослым дубняком. Восток сереет, предвещая скорое наступление утра. Тетя Маруся объясняет, что дальше они не пойдут, тут будут ждать связных.

Утомленные, садятся на влажную от росы траву. Огня разводить нельзя. Тетя Маруся достает из вещевого мешка кукурузные лепешки, и они жуют их всухомятку. Потом Витя дремлет, прикорнув на куче вялой листвы. Когда он просыпается, солнце уже заливает вершины гор, в лощинах медленно тает осевший за ночь туман.

Хочется пить. Где-то внизу соблазнительно журчит ручей. Витя берет кружку и осторожно спускается на дно оврага. Вода прозрачна и холодна. Витя напился, набрал полную кружку для тети Маруси и стал уже подниматься вверх, когда заметил на влажной земле у ручья следы. Он наклонился, разглядывая; следы были большие, видимо, от грубых кожаных сапог.

— Эй, следопыт! — раздался, вдруг громкий, насмешливый голос. — Дай-ка напиться!

Витя, вздрогнул и выпустил из рук кружку. Она со звоном покатилась в ручей.

— Ой, ой, ой! Потонет! — и парень в солдатской гимнастерке и черной кепке пробежал мимо Вити к ручью… Поднял кружку, зачерпнул воды и с удовольствием напился. — Савелий Петрович! — крикнул он. — Иди хлебни — вку-у-сная.

Тут только Витя заметил второго человека, стоявшего наверху оврага. У него была седая борода, на темном, обветренном лице ярко выделялись очень светлые глаза. Через плечо перекинут автомат, у пояса — две гранаты. «Савелий Петрович, — вглядываясь в партизан, напрягал Витя память. — Кто же такой — Савелий Петрович?..» Да ведь это Гвоздев, вдруг узнал он, Савелий Петрович Гвоздев, старый партизан и красногвардеец, который рассказывал ему про гражданскую войну, про битву на Ишуньских позициях и про героев.

— Савелий Петрович! — крикнул Витя. — Вы меня разве не узнаете? Я Витя Коробков, помните, приходил к вам про революцию расспрашивать? Мы тогда в школе альбом готовили.

Оказалось, что Савелий Петрович и его молодой товарищ в черной кепке — связные из партизанского отряда. Они уже успели переговорить с Марусей Залепенко и пошли разыскивать Витю.

— Что ж, не будем задерживаться, — сказал Caвелий Петрович. — Для нас каждая минута дорога.

Впереди пошел с автоматом на груди парень в гимнастерке. Старый партизан был замыкающим. Они спустились в лощину и там в орешнике столкнулись с Митей Стояновым. Он уже шел на связь в соседний партизанский отряд.

К вечеру Витя с тетей Марусей были на месте. Витя с волнением и любопытством оглядывал партизанский лагерь. Отряд расположился на вершине горы: отсюда далеко просматривались окрестности. В лагере кое-где еще тлели костры. Но их уже тушили и прикрывали опавшими листьями — готовились переменить место стоянки.

Посланцев города проводили к командиру отряда. Тетя Маруся стала рассказывать, что происходит в городе, какую работу ведут советские патриоты. К ним подошел плотный пожилой мужчина в широкополой брезентовой панаме, с пышными внушительными усами.

— Представитель штаба соединения Емельян Павлович Колодяжный, — отрекомендовал его командир отряда.

— Да мы встречались, — сказал Колодяжный, садясь на пенек. — Товарищ Залепенко приходила к нам этим летом.

Командир отряда не назвал себя. Партизаны, обращаясь к нему, окликали его «Батя».

Тетя Маруся рассказывала, как был организован побег военнопленных.

— Это все Нина Михайловна придумала, — говорила она. — Она устроила и отправку к вам в отряд.

Из рассказа тети Маруси Витя, узнал, что пленные и сейчас бегут из лагеря. Только теперь их заранее снабжают адресами надежных квартир, и они заходят в эти квартиры днем, когда возвращаются с работы, заходят будто бы затем, чтобы отдать постирать белье или занести хозяйке дров. Там переодеваются и приходят на сборный пункт, откуда проводники ведут их в отряд. Маруся сказала, что в лагере военнопленных у них есть свой человек — переводчик Леня Ашот. Это было известно Вите и раньше. Но теперь он узнал, что патриоты-подпольщики не только распространяют листовки и ведут агитацию среди населения, но и достают для партизан медикаменты, ведут разведку и передают в отряд сведения о противнике.

Разговаривая с Колодяжным и «Батей», тетя Маруся обернулась к Вите:

— Сними-ка ботинок, сынок.

Витя удивился, но стал послушно расшнуровывать башмак.

— Не этот, левый, — остановила его тетя Маруся. Витя разул левую ногу и стоял, сбитый с толку, с ботинком в руках. Тетя Маруся взяла у командира кинжал и, оторвав у ботинка подметку, достала тонкую бумажку. Колодяжный бережно развернул ее и разгладил на колене. Глаза его радостно загорелись.

— Карта города? И военные объекты. Вот это подарок!

Тетя Маруся рассказала, что карту составлял по поручению группы инженер Шатковский, недавно вошедший в организацию.

— А помогали нам все, — сказала она. — Вот и Витя многие сведения приносил.

Все обернулись к Вите, и он покраснел от радостного смущения. А командир сочувственно спросил:

— Устал?

— Есть малость, — сознался Витя.

— Что ж тебе дома-то не сиделось? — спросил командир с усмешкой:.

Вопрос этот показался Вите обидным.

— А что вам дома не сиделось? — сердито и по-мальчишески грубо ответил он, но тут же сообразил, что ссориться с командиром невыгодно, и сбавил тон. — Вы-то почему в лес ушли? Нам тоже под фашистом не сладко. — Он поджал начавшие вздрагивать губы. — Вот и пришел, чтоб Красной Армии помогать, — тихо закончил он.

— Ого, — удивился командир. — Да ты остер. Я ж тебя без худого умысла спросил, для проверки — чем, мол, парень дышит?

— А что меня проверять, — отозвался. Витя. — Я проверенный. Лучше бы взяли в отряд. Спасибо сказал бы.

«Батя» и Колодяжный переглянулись.

— Хлопец ты, видать, неплохой, — сказал «Батя», — и смелость в тебе есть. — Он подмигнул Колодяжному. — И в отряд мы тебя с удовольствием бы взяли. Только вот что, Витя. Такие ребята нам в городе нужны. И тебе не резон оттуда сейчас уходить. Здесь мы тебя на кухню пошлем. А там на передовой, в непосредственном соприкосновении с врагом. Понимаешь?

Витя, потупясь, молчал. Он чувствовал, как улетучивается его мечта остаться у партизан.

— Товарищ командир! — поднял он на «Батю» большие черные глаза, в которых стояли укор и мольба. — А оружие мне дадите?

— Нет, — сухо сказал «Батя», и Витя понял, что это окончательно. — Оружие не дадим. От него тебе только вред будет. — «Батя» опустил, руку на голову мальчика и по-мужски грубовато приласкал его. — Парень ты с соображением, сам понимать должен: если с оружием схватят, явная тебе крышка. А так задержат — ну, пацан и пацан. Бегает, балясы точит. Тут и спрос с тебя мал и самому легче выкрутиться. Смекаешь?

Витя стоял, задумавшись. Конечно, он понимает, не маленький: в городе от него пользы больше. А все же куда лучше с оружием в руках идти на врага. Трещат пулеметы, тарахтят автоматы, раз за разом ухает пушка. И твой пистолет бьет без промаха. Один фашист поднялся — скосил его, другой из-за дерева выглянул — сразу наповал: не лезь, свинья, в чужой огород.

— Подвигов нам от тебя не нужно, — продолжал командир, и эти слова, словно мороз, обожгли Витю. Все дни, все трудные дни войны он мечтал о подвиге!

Колодяжный, видимо, угадал, что происходит в душе мальчика. И он пришел на помощь командиру.

— Ты не огорчайся, хлопец, — подбодрил он приунывшего Витю. — То, что ты делаешь сейчас, — это уже подвиг. Разные бывают подвиги. Есть такие, о которых говорят, которые сразу бросаются в глаза. Но громкий подвиг — еще не самый высокий. Есть подвиги незаметные, о них многие не знают, и они не кричат сами о себе. Разве тайком пробраться в стан врага, зная, что в любую минуту можешь быть схвачен и даже не имеешь возможности дорого продать свою жизнь, так как с тобой нет оружия, — разве это не подвиг? А следить за врагом, выведывать его тайны, передавать их своим и благодаря этому спасать сотни жизней советских людей и приближать победу — разве это на подвиг? Не каждый способен на такое, это требует настоящего мужества и тройной смелости.

Колодяжный говорил горячо, взволнованно, и это волнение передалось Вите. Хорошо, раз так нужно — он вернется в город, будет следить за врагом, помогать подпольщикам, а через них — партизанам.

— Может, боишься оставаться в городе? — перебил его мысли Колодяжный.. — Тогда возьмем сюда, в отряд.

— Нет! — Витя гордо вскинул голову. — Я не боюсь. Чего мне бояться?

А в памяти вдруг встали все опасности, которые пришлось пережить за этот тревожный год.

— Буду работать в городе, — твердо сказал он. — Только вы обещайте меня потом взять в отряд. Честное слово дайте.

— Ну, зачем же честное слово, — вмешался «Батя». — Слово командира. Нужно будет — вызовем в отряд. Не сомневайся.

Витя вздохнул, потом, что-то вспомнив, нагнулся к своему вещевому мешку.

— Вот, — сказал он, высыпая на землю горку патронов. — Вот. Это я для себя копил, думал, в партизаны попаду. Тут сто двадцать штук.

— Спасибо, — сказал Колодяжный. — Что же, товарищи, не след и нам в долгу оставаться, — оглядел он стоявших вокруг партизан. — Гриша, где литература, что вчера прислали?

Партизан принес пачку газет. Колодяжный отыскал среди них небольшую тоненькую книжечку.

— Вот наш подарок, — он протянул книжку Вите. — Почитай ее и будь таким же, как Таня.

Витя открыл брошюру. Это был очерк о партизанке, назвавшей себя «Таня». Витя отошел в сторону. И скоро он уже не слышал, о чем толковали партизаны, он читал героическую повесть о девушке, которая бестрепетно отдала Родине свою только что начавшуюся жизнь. Образ юной партизанки завладел им целиком.

С ТОБОЙ ДРУЗЬЯ

«В первых числах декабря 1941 года в Петрищеве, близ города Вереи, немцы казнили восемнадцатилетнюю комсомолку-москвичку, назвавшую себя Таней, — шептал Витя, сидя у окна с карандашом в руке. Он рисовал и, как всегда, по привычке думал вслух: — Ей было восемнадцать лет. А мне? Мне скоро четырнадцать…»

Он пытался представить себе образ девушки, ее черты, ее думы, характер. В альбоме возникал один рисунок за другим. Вот Таня крадется к сараю, в котором находится склад противника. На ней шапка, меховая куртка, стеганые ватные штаны, валенки и сумка через плечо. Из-за отворота куртки торчит рукоятка нагана. Взгляд серьезный, напряженный. Такой бывает, когда решают трудную задачу.

Потом ему представилась другая картина. Совсем еще юная, высокая стройная девушка с большими темными глазами и темными стрижеными, зачесанными наверх волосами стоит в крестьянской избе перед фашистским офицером. Офицер допрашивает ее, а девушка гордо подняв голову, бросает: «нет», «не знаю», «не скажу», «нет».

Что давало ей силы так уверенно держаться на допросе, так смело отвечать фашистам? Наверное то, что она была не одна… Она была не одна, когда шла на задание темной морозной ночью. Она знала — на нее надеется народ, с ней вместе родная Красная Армия, ее друзья по отряду. Витя прекрасно понимал, что это значит, когда чувствуешь, что с тобой заодно твои друзья…

Какие муки выдержала она, эта тоненькая девушка, у которой отняли оружие и у которой осталось только одно средство защиты — мужество. И все же — она сильнее наглого, вылощенного фашистского офицера, что, подбоченясь, стоит перед ней с плеткой в руке, Но как показать эту силу, эту уверенность в себе? Кажется, можно выразить ее в гордом повороте головы, в презрительном взгляде, в горящих гневом глазах…

Витя рисовал с увлечением. Карандаш послушно скользил по бумаге, и мужественный образ девушки-партизанки выступал все яснее и яснее. Витя никогда не видел Тани и, конечно, нигде не мог найти ее фотографии. Поэтому он не знал характерных черт ее лица и фигуры. Он рисовал, вспоминая знакомых ему девочек, и на каждом рисунке лицо Тани было другим. Больше всего понравился ему рисунок, на котором изображался допрос и где Таня была удивительно похожа на Любу Самарину. У этой Тани было круглое личико, маленький нежный подбородок. Но в каждом движении, изгибе рук, в наклоне туловища, сдвинутых бровях Вите хотелось показать ее несгибаемую волю, ее твердое и решительное — «нет!».

Громко хлопнула дверь в передней, застучали по коридору кованые сапоги. Кто-то грубо и настойчиво забарабанил в дверь их квартиры. Витя торопливо собрал рисунки, разбросанные на столе, сунул под кровать и побежал открывать. Уже снимая крючок, вспомнил, что рисунок, который стоял на мольберте, он не успел убрать. Витя впустил полицая Мирханова, быстро прошел к мольберту, повернулся к нему спиной, подхватил руками рисунок и прижал к спине.

— Рисуешь? — спросил полицай, оглядывая комнату, разложенные на подоконнике краски и карандаши. — Рисуй, рисуй. Лучше, чем гонять по улице. Я Аркашке шалопаю, сколько раз говорил: иди учись у Витьки Коробкова, в жизни пригодится. Не хочет.

Мирханов бесцеремонно ходил по комнате, заглядывал во все уголки. Витя, не отходя от мольберта, поворачивался вслед.

— Ты мне сделай-ка доброе дело, — снова заговорил полицай, потирая красные пухлые руки. — Портрет фюрера изобрази. Отблагодарю, не забуду.

«Вот еще привязался», — подумал со злостью Витя, но промолчал.

— Не хочешь? — опросил Мирханов. — Как же, пионером небось был. Всех бы вас, прощелыг, розгами проучить. Умнее бы стали.

Вите хотелось бросить в жирную морду полицая: «Я и сейчас пионер!» Но он опять сдержался и промолчал. Он научился, когда надо, скрывать свои истинные чувства.

— Отец еще не пришел? — спросил Мирханов.

— Нет.

— Ну, тогда я позднее зайду, — пообещал полицай. — Дело есть.

Витя знал, что никакого дела у Мирханова к отцу нет и не может быть. Он догадывался, что полицай следит за отцом. Как отец не понимает? Отшил бы этого полицая, так нет, последнее время он, наоборот, стал даже любезнее с ним.

Едва Мирханов ушел, Витя опять принялся за рисунок. Хотелось поскорее кончить. Но а дверь снова постучали. На этот раз пришел Славка.

— Что рисуешь? Покажи.

Витя разложил рисунки. Славка долго и внимательно рассматривал их.

— Что это за парень? С гранатами… Парашютист?

Витя покачал головой.

— Разведчик?

Витя рассмеялся.

— Эх ты, Славка! Это же девушка.

— Девушка? — удивился Славка. — А штаны, шапка…

— А волосы? Посмотри. И черты лица мелкие. Надо же все-таки быть наблюдательным…

— Волосы тоже короткие, — оправдывался Славка, — назад зачесаны. А кто она?

— Это Таня, Герой Советского Союза Зоя Космодемьянская. Знаешь, какая смелая?

— Как это: и Таня и Зоя!

— Как ты не поймешь? Она вообще-то Зоя, а на допросе назвалась Таней. Это, чтобы фашисты настоящего ее имени не узнали. Да подожди, я расскажу по порядку. А ты рисунки смотри. Потом скажешь: правильно я нарисовал или нет.

Витя усадил Славку, а сам, расхаживая по комнате, начал рассказывать. Он знал героическую историю Тани почти наизусть, но толковал ее по-своёму, оценивая поступки Тани так, как представлялись они ему, когда он пытался на место юной партизанки поставить самого себя.

— Ты понимаешь, — говорил он. — Таня сама вызвалась пойти в тыл врага. Ее предупреждали, что опасно, говорили — будет страшно в лесу, ночью, одной. Она ничего-ничего не испугалась.

Славка разглядывал рисунок, мысленно соглашался с Витей. «Девчонки, — думал он, — упрямые бывают. Дрожат, а говорят: не страшно. А эта вовсе вон какая смелая, глазастая».

— А ведь это правда, Славка, — заметил Витя, — когда по своей воле идешь — не страшно. Страшно, если посылают, а тебе не хочется. Вот тут уж надрожишься. А если сам решил — ничего. Я, помнишь, один раз поспорил, что ночью на кладбище схожу. Сгоряча вырвалось, а отступать было стыдно. Нет, думаю, пойду. И, знаешь, почти не страшно.

— Я в лесу тоже был ночью, — говорит Славка, — когда партизан искал. Сперва боялся — жуть. А потом ничего. Деваться-то некуда, сам пришел.

— Фашисты на Москву наступали, — продолжал рассказывать о Тане Витя. — Надо было их остановить, вредить им, дороги портить, взрывать мосты и склады… И вот в Петрищеве, под Москвой, — подробной карты нет, а то бы я нашел, где это… Ну, в общем, в тылу врага кто-то перерезал ночью все провода полевого телефона. Понимаешь? Все провода! Они, фашисты-то, за трубки хватаются, а все молчит, связи нет. Вот переполох поднялся! А это она сделала, Таня!

— Зоя, — поправил Славка, рассматривая рисунок. На нем девушка, склонившись низко к земле, что-то искала, нащупывала рукой в том месте, куда падал слабый свет ее карманного фонарика.

— Ну да, Зоя, — согласился Витя. — А потом она уничтожила конюшню немецкой воинской части, семнадцать лошадей. А потом ее поймали… — голос у Вити дрогнул и сорвался. — Плохо, что одна была, — откашлявшись, продолжал он. — Если бы с ней хоть маленький мальчишка был — вроде Шурика Воробьева, — она ни за что бы не попалась. Мальчишка бы на часах стоял, посигналил бы. Они бы отбиться могли. А так, конечно, трое на одну…

— Это она напрасно помощника не взяла, — соглашается Славка.

— Я даже хотел вот здесь мальчишку нарисовать, — говорит Витя, показывая на рисунок. — А потом убрал. Неправда же будет…

Они некоторое время молчат, сокрушаясь: как же это так — осталась в тяжелую минуту девушка одна, и не было около друга, который предупредил бы об опасности.

— А дальше? — нетерпеливо спросил Славка. — Сбежала?

Витя отрицательно покачал головой.

— Нет, пытали ее. Хотели узнать, где партизаны. Но она ничего не сказала, ни-че-го. Они даже не узнали, как ее зовут. — Витя помолчал, перебирая в руке карандаши, и добавил: — Ей звание Героя Советского Союза присвоили.

Витя не сказал, что Зою повесили. В его сознании она жила, и он представлял себе и рисовал ее только живой, смелой и отважной, каким и должен быть герой. Он спросил у Славки, какой рисунок ему больше нравится.

— Вот этот, — не задумываясь, сказал Славка. — Смотри, как она фашиста отчитывает.

Витя взял рисунок и написал внизу: «Партизанка Таня». Потом аккуратно сложил лист, запечатал его в большой самодельный конверт. На конверте вывел четким почерком: «Москва, горком ВЛКСМ. Всем комсомольцам от пионера Вити Коробкова». Глянул на Славу, который, явно завидуя, следил за его пером, и, решительно сдвинув брови, приписал: «и Славы Ручкина».

— А как отправим? — спросил Славка, сразу повеселев.

— Отправим, — уверенно ответил Витя. Он надеялся как-нибудь еще попасть в партизанский отряд: А там, он знал, есть связь с Большой землей.

МЫ ТОЖЕ ХОТИМ ПОМОГАТЬ

Обедать не садились. Ждали отца. Он пришел с работы сердитый. Долго умывался в кухне, рассказывая матери о порядках в типографии. Назначенный гитлеровцами начальник ввел унизительные осмотры — докапывался, куда исчезают из типографии незаполненные бланки документов.

И еще новость. Им давно уже объявили о сборе теплых вещей для гитлеровской армии. Сегодня предупредили: кто не сдаст — лишат пайка.

Мать собрала старье — не дарить же фашистам хорошую одежду, — и после обеда Витя с отцом пошли сдавать вещи.

На сборном пункте их встретил полицай Мирханов. Осмотрел, одежду и остался недоволен.

— Что ты рвань принес? — накинулся он на Коробкова. — Лучше не нажил при Советской власти?

— Нажил или нет, не тебе судить, — строго сказал Михаил Иванович. — Все, что осталось, принес.

Он добавил, что теплые вещи собирали уже много раз и все лучшее давно сдано.

— Ладно, помолчи, — сердито буркнул полицай. — Знаю я, как вы сдаете: Припрятали.

Михаил Иванович промолчал. Витя сжал кулаки. Ему было больно и обидно, что отца так унижает какой-то полицай, который и в подметки ему не годится. Отец всегда был сильным, смелым, говорил правду в глаза. А сейчас терпит… Дал бы по загривку этому проклятому полицаю и ушел к партизанам.

Мирханов бросил вещи в угол и сказал, что придет проверить.

На обратном пути Витя продолжал думать об отце. Он давно догадывался, что отец не случайно работает в типографии, что он связан с подпольщиками, с Листовничей. Только почему же он скрывает от него? Почему не доверяет? Все еще видит в нем ребенка?

Они шли вдоль набережной. Моросил холодный дождь. Сердито завывал в подворотнях ветер. Высокие волны с грохотом падали на прибрежные камни. — Взлетали вверх серые брызги. На заборах и афишных столбах пестрели гитлеровские объявления и плакаты. Фашисты хвастались, что скоро возьмут Сталинград. Витя не верил, не хотел верить, но сердце замирало каждый раз, когда заходил разговор о положении на фронте. Выдержат ли наши? Должны выдержать!

Уже у самого дома Витя заметил на каменной ограде выведенный углем знак. Он был похож на маленького бегущего человечка: кружочек, палочка и расходящиеся вниз две палочки. Через несколько шагов знак, повторился.

Витя забеспокоился. Когда они с отцом выходили из дому, человечков не было. Значит, их нарисовали совсем недавно. Что случилось? По придуманной Славкой таблице сигналов бегущий человечек означал тревогу, срочный вызов. Место сбора — развалины крепостной башни. Так они договорились. Понапрасну вызывать не будут. Видимо, кто-то из ребят заходил к Вите, не застал дома и теперь назначал встречу.

Он сказал отцу, что пойдет к Славке, свернул в переулок и пустился бегом мимо базарной площади на взгорье.

В развалинах башни его действительно уже дожидался Славка. Он принес новости чрезвычайной важности. Дело касалось тетки, у которой теперь жил Славка. Собственно против тетки он ничего не имел: она жалела его, не обижала. Но недавно Славка заметил, что из дому стали исчезать отцовские вещи, которые мать оставила сестре на хранение, когда они уезжали в деревню. «Уж не испугалась ли тетка фашистов, не сдает ли теплую одежду? — подумал он. — Недаром зачастил в дом полицай, что живет напротив». На другой день Славка сказал, что уходит надолго к приятелям, а сам спрятался в сенях. И что же увидел? Тетка собрала целый куль теплых вещей и куда-то потащила. Ну, нет! Не выйдет! Славка вылез из своего укрытия и остановил тетку.

— Куда?

Та даже не смутилась.

«Не твое, — отвечает, — дело».

— Ну тут уж я не вытерпел, — рассказывал Славка. — Как, говорю, не мое? Вещи-то чьи? Папкины. Не отдам и все. Они еще совсем новые, а ты их гитлеровцам тащишь. Ну, а тетка смеется мне в лицо. «Дурень, говорит, ты, дурень и есть. Да я их несу доктору Богдановой, Александре Васильевне, за лекарства заплатить».

— Ты понимаешь, Витька, как она выкрутилась, — возмущался Славка. — Верно, она брала у Богдановой лекарства — йод и еще там всякие. Ну, да меня не проведёшь. «Если, — говорю, — к Богдановой, то пойдем вместе». Так и увязался. Пришли к Богдановым. Самой-то дома не было. Вышел ее муж, Николай Петрович, да ты знаешь — высокий такой, худой. Ну, тетка тут же сказала, что принесла вещи за лекарство. А Богданов посмотрел и говорит: «Зачем же так много? Себе-то, — говорит, — оставили?» А тетка взмолилась:

— Вы уж, — просит, — возьмите, Николай Петрович, голубчик. У меня, — говорит, — зять в Красной Армии, а племянник, в партизанах. Вещи теплые, добротные… А ведь там, как вспомню, ветер такой, холода, костра не разведи, боже упаси, обогреться негде… Мерзнут, сердешные.

— Ты чуешь, Витька, — горячо шептал Славка, — о ком это она: «Костра не разведи, мерзнут, сердешные!» Значит, все время она меня за нос водит. Не за йодом она, видно, к Богдановым-то ходит. А вещи, ясно, для партизан собирают.

Витя, расстроенный, молчал. Прозевать такое дело! И почему никто не сказал им? Боятся, не доверяют! Но отчего же доверили ему идти с тетей Марусей в отряд? Ведь доверили же? И как он не догадался, когда тетя Маруся говорила о медикаментах и обещала прислать ваты и йоду, что посылают туда не только медикаменты, но и одежду и продукты!

— И верно, что дурни мы, Славка, — сказал он, наконец, поднимаясь. — Дурни и раззявы.

— А кто ж знал? — оправдывался Славка. — Тетка же ничего не говорила… А что, разве сейчас поздно? Теперь мы знаем, кому сдавать вещи, знаем, что нужно партизанам.

Витя с благодарностью посмотрел на друга.

— Правильно, Славка. Будем и мы собирать! — поддержал он. — Ты молодец, что узнал все. Только не болтать до поры до времени.

Дома Витя долго не мог начать нужный разговор. Он подходил то к отцу, то к матери. Наконец, решился.

— Мама, говорят, в городе теплую одежду для партизан собирают. Ты слышала?

— Поговаривали женщины… Да ведь опасное это дело.

— У нас в типографии тоже такой слух идет, — вмешался отец. — Будто продукты и вещи собирают по квартирам и тайком в лес отправляют.

— Папа, давайте и мы, — горячо стал убеждать Витя. — Там ведь негде взять. А мы обойдемся, нам не так они и нужны.

— Да ведь не знаешь, куда нести, — колебалась Виктория Карповна.

Витя не выдержал.

— Я знаю, мама! К Богдановым носят. Будто за лекарства платят. Мы бы со Славкой…

— Мысль верная, — поддержал отец. — Ребят можно послать.

Витя понял это как окончательное разрешение. Вместе с матерью они стали разбирать сундук, где были сложены теплые одежда и обувь. Витя сразу же ухватился за ватный пиджак.

— Куда такой, — заметила мать, — куцый, да нескладный — в нем только за дровами ездить.

Но Витя по-своему оценил качества стеганки:

— Отдай ватник, мамочка. Папа его вовсе не носит. А там, знаешь, как пригодится — Куда удобнее, чем пальто да шуба. Уж я знаю…

Мать не возражала, и Витя отложил стеганку в сторону. Вскоре прибежал Славка. Он принес фуфайку и шерстяной свитер. Витя осмотрел фуфайку.

— Не годится, — твердо сказал он.

— Почему это? — запротестовал Славка. — Она теплая.

— Теплая? А это что? Дыра. И вот, на локте. Куда ж ты ее суешь? Да еще и женская. Засмеют.

— Это я у тетки стащил, — признался Славка.

— Ну и тем более неси назад, — проворчал Витя, рассматривая свитер. Он оказался целым.

Вася Марков принес теплые отцовы носки. Юра Алехин добыл немного сухих Фруктов Володя Житков — шесть бинтов и пузырек с йодом. Все завязали в два узелка, и Витя со Славой пошли к Богдановым.

Ребятам открыл Николай Петрович. Прищурившись, он настороженно оглядел их.

— С чем пожаловали, молодцы?

Витя подтолкнул Славку вперед, положил узел на пол.

— Мы к Александре Васильевне, — сказал он.

— Должен вас огорчить, ребята, — ответил Богданов. — Ее нет дома.

— Ну, тогда мы к вам. Нам все равно, — тут же перестроился Витя.

— Да, да, к вам, — подтвердил Славка, опасаясь, как бы их не выпроводили.

Перебивая друг друга, ребята стали объяснять, зачем они пришли. Витя развязал узел и достал ватник.

— Свитер еще есть, совсем новый, а это ватник. Мама сказала, что в нем только по лесам и ходить.

— Да ведь я не в лесу живу, — перебил его Богданов.

— Ну, вы не в лесу, а другие-то в лесу, — не смутился Витя.

— Конечно, — вставил Славка. — Это для них. Здесь, в городе, и так проходить можно, — он подергал себя за полу жиденького демисезонного пальто.

— Погодите, ребята, не тараторьте, — остановил их Богданов. — Ты, Витя, говоришь, что это за леченье и за лекарство. Но твоя мама, помнится, болела еще осенью прошлого года, лечилась в советской больнице. При чем же тут Александра Васильевна?

— Ну как же, — взмолился Витя. — Мама однажды руку порезала, и я к вам за йодом приходил. Помните? Ну, пусть не помните, а все равно, все равно вещи возьмите. У других берете… Мы тоже хотим помогать. И отец, вы ведь его знаете, разрешил… Богданов замахал на Витю руками.

— Постой, постой! Я ведь не против. Если ты действительно брал лекарство, пусть будет так. Скажи маме, что мы в расчете.

Богданов обнял мальчиков за плечи.

— И знаете что, ребята, — сказал он тихо и очень серьезно. — Сделали дело — и молчок! Понятно?

— Понятно, Николай Петрович! — заверил Витя. — Не подведем. Мы ведь тоже… тоже пионеры!

ТАЙНА ШУРИКА ВОРОБЬЁВА

Шурик Воробьев гордился тем, что его отец бьет врага на фронте. Но ему становилось очень жаль маму, когда она доставала из сумочки карточку отца и долго, тоскливо смотрела на нее. Шурик подходил к матери, прижимался к ее теплому боку головой, нежно гладил руки.

Обычно, набегавшись за день, Шурик спал крепко. Но на рассвете он часто просыпался от тихого стука в окно. Мать, шлепая по полу босыми ногами, шла открывать. Люди входили в дом бесшумно, огня не зажигали, и Шурик снова засыпал.

Люди эти оставались в их доме до вечера. В такие дни мать бывала особенно неспокойна. Она часто выглядывала в окно, вздрагивала при каждом стуке калитки. Иногда посылала Шурика во двор и наказывала смотреть, не идет ли кто-нибудь. Шурик понимал, кого боится мать. Прогуливаясь по двору, он то и дело выглядывал на улицу и предупреждал каждый раз, когда вблизи появлялся полицай или гитлеровец.

Бывало, что мать посылала Шурика с каким-нибудь поручением. Чаще всего это опять-таки случалось, когда в доме был посторонний. Шурик не требовал объяснения, с него было достаточно, что он помогает взрослым в их большой борьбе. Он был уверен, что люди, которые тайно приходят в их дом, — партизаны или красноармейцы, бежавшие из лагеря военнопленных. По тому, что ему удавалось услышать и увидеть, он догадывался, что к ним приходили связные из партизанского отряда. Они приносили оружие, чаще всего гранаты, а обратно уносили продукты и теплую одежду. Бежавшие из фашистского плена бойцы переодевались, отдыхали, и связные уводили их в лес, к партизанам. Но Шурик никому не говорил о своих наблюдениях и о том, что поручала ему мать, даже своему лучшему другу Вите Коробкову. Это была его тайна, которой он гордился и дорожил.

Чаще всего мать посылала его к Богдановым или к часовщику Николаю. Обычно она давала ему две гранаты-лимонки или пачку листовок и говорила: «Снеси Николаю». Он молча одевался и шел. Гранаты оттягивали карманы. Приходилось поддерживать их руками да так и идти — руки в карманах, беспечно посвистывая и глазея по сторонам. Он выбирал самый опасный путь — по Галерейной улице, через центр города, мимо зданий, где помещались полиция и гестапо.

Почти всех, кто тайно приходил в их дом, Шурик вечером провожал к часовщику. И не было случая, чтобы он попался. Их даже ни разу не задержали. Они выходили обычно незадолго до того, как заканчивалось хождение по городу. Полицаи принимали их за людей, которые задержались на работе, и теперь спешат скорее попасть домой. Обратно Шурик возвращался один. Если это бывало после комендантского часа, то он тайком пробирался проходными дворами, перелезал через заборы, дождавшись, когда замолкнут шаги патрулей, а потом крался, словно кошка, темными переулками.

Однажды Витя, возвращаясь от Славки в самом конце дня, на углу улицы Циолковского лицом к лицу столкнулся с Шуриком.

— Ты куда бегал так поздно? — спросил он.

— Мамка за солью посылала, — не сморгнув, соврал Шурик.

— За солью? — удивился Витя. — В такую даль? Что у вас, соседей нету?

Шурик замялся, заморгал в смущении глазами, но все же нашелся:

— Соседи у нас, знаешь, какие злющие. Двое спекулянты, один полицай. У наших соседей зимой снега не выпросишь. А соль теперь, сам знаешь, чего стоит…

Может быть, Витя так и не узнал бы тайны Шурика Воробьева, если бы не случай. Однажды, вскоре после того как они со Славкой отнесли теплые вещи Богдановым, Витя зашел вечером к Воробьевым. Он обычно не ходил так поздно к Шурику. Но отец сказал:

— Надо срочно пойти к тете Ане. Там и заночуешь. Передашь: заболела врач Богданова. Просила навестить.

Витя удивился: когда это отец успел подружиться с Богдановыми? Но смолчал — научился не расспрашивать о том, что ему, видимо, не положено было знать.

На новом месте Витя спал беспокойно и проснулся от тихого, но настойчивого стука в окно. Светало. Он вскочил с постели, прильнул лицом к стеклу. За окном стояло двое мужчин. Витя неслышно выскользнул в коридор.

— Кто там?

— Тетя Маша дома? — послышалось в ответ.

— Какая тетя Маша? — не понял Витя. — Здесь никакой тети Маши нет.

Мужчины удивленно переглянулись. Один из них дернул другого за рукав, как бы говоря: «Давай-ка, брат, сматывать удочки».

— Как нет тети Маши? Ты что болтаешь? — раздался вдруг за спиной Вити сердитый голос Шурика. — Дома тетя Маша, заходите.

На шум вышла мать Шурика. Она велела ребятам идти в постель и досыпать.

После завтрака Витя поманил Шурика во двор:

— Так это твоя мама тетя Маша? Она же Анна Николаевна.

— Для кого Анна Николаевна, а для кого тетя Маша, — сердито проворчал Шурик. — А ты за хозяев не отвечай. А то сунулся: «Нету, нету!» Чуть все дело не испортил.

Витя обиделся и сказал, что Шурик ему не указ. Они поссорились.

Витя хотел уйти домой, но Анна Николаевна вышла одетая, сказала, что сходит ненадолго к Богдановым, и попросила его вместе с Шуриком постеречь дом.

Мать Шурика вернулась с большим тюком за плечами. Скоро она позвала ребят обедать.

Мальчики уже расправлялись с борщом, когда к столу вышли двое мужчин, те, что пришли на рассвете.

Витя глянул и остолбенел: на одном из них был Славкин свитер, который они несколько дней тому назад отнесли Богдановым…

Гости с аппетитом ели борщ, шутили над Витей, рассказывали, как он не пускал их в дом. А он, не слушая их, вспоминал события последних дней, связывал их одно с другим.

«Вот оно что! — думал он. — Вот как попадают к партизанам теплые вещи! А Шурик-то, друг-приятель, — обиженно, но и с невольным уважением покосился он на двоюродного братишку, — хотя бы раз проговорился, хотя бы намекнул!»

Ему стало ясно, что тайную, подпольную работу ведет не только Листовничая, не только Богданова, Самарины, Бивстрюк и его собственный отец, но и мать Шурика — Анна Николаевна Воробьева, а скольких он и не знает! Он понял теперь, почему, слушая при первой встрече его рассказ о Шурике, Нина Михайловна объяснила Самарину: «Шурик — это сын тети Маши». «Тетя Маша» — это было подпольное имя Анны Николаевны Воробьевой.

ТОВАРИЩ АРТЕМ

Условный сигнал в доме номер четырнадцать по улице Лермонтова появился неожиданно. Вчера только Листовничая сказала Вите, что в ближайшие два-три дня он ей понадобится. А сейчас одна занавеска во втором от угла окне была отдернута и на подоконнике стоял горшок со столетником. Это значило: Витя нужен, его ждут.

Он заметил сигнал еще издали и успел сделать вид, будто направляется именно в этот дом.

Нина Михайловна сама открыла ему дверь и здесь же в сенях тихонько сказала, что надо срочно пойти к Бивстрюку. Пароль тот же: тетя прислала за будильником.

Витя побежал на Циолковскую. Бивстрюк молча провел его в жилую комнату и сказал сидевшему там коренастому пожилому мужчине:

— Мальчик проводит вас до места. Идите за ним. Не теряйте друг друга из виду. Мальчик войдет во двор и постучит в дверь. Ему не откроют. Он постоит, подождет и пойдет обратно. Тогда вы подходите к двери. Она будет открыта. Смело входите, вас встретят свои люди.

Вите не нужно было ничего объяснять. Он уже не раз провожал таким образом людей к Нине Михайловне Листовничей. Он вышел из мастерской и не спеша зашагал по узенькой, петляющей вдоль оврага улице. Иногда останавливался у висевшего на стене объявления и косил назад глазами. Мужчина шел за ним.

Так они пришли на Лермонтовскую. Витя вошел во двор и постучал в квартиру Листовничей. Он слышал, как щелкнул замок в двери, но дверь не открылась. Постоял немного, со скучающим видом пошел на улицу, остановился, словно раздумывая, куда пойти теперь. Он видел, как приведенный им человек вошел в дверь, в которую Витя только что стучал. Довольный, что все обошлось благополучно, Витя побежал домой. Он и не подозревал, с каким нетерпением ждала Нина Михайловна только что вошедшего к ней человека и как беспокоилась о нем.

Недели две назад тем же путем из леса, из партизанского отряда приходил связной. Он передал, что в город придет с важными материалами представитель подпольного обкома партии. Связной подробно описал его наружность. Это будет мужчина среднего роста, широкоплечий, немолодой. Подпольное имя — Артем.

Нина Михайловна забеспокоилась: не провалить бы товарища. Она решила принять его у себя на квартире. За домом, кажется, не было слежки. Слушая обстоятельные объяснения связного, Нина Михайловна удивлялась. Почему ей так подробно сообщают о росте и внешности представителя обкома?

— Да что мне в его росте? — удивлялась она. — Не по росту же его встречать.

Но оказалось, что рост имел значение. Надо было приготовить пальто, костюм, документы. Нина Михайловна деятельно принялась за работу. Когда все было готово, сообщили в отряд и стали ждать. И вот теперь первые волнения улеглись. Артем благополучно прибыл на явочную квартиру.

Дня через два, придя на Лермонтовскую и убедившись, что здесь он сегодня не нужен, Витя направился к Воробьевым, домик которых теперь его особенно привлекал.

В конце улицы вдруг появился Аркашка. Витя не имел никакого желания с ним встречаться. Он резко свернул, за угол и неожиданно налетел на высокого широкоплечего мужчину в серой шляпе.

— Ты что, белены объелся? — схватив мальчика за рукав, грубо спросил он.

— Простите, я не нарочно, — Витя глянул мужчине в лицо, и ноги у него подкосились: перед ним стоял Головин. Георгий Головин, сын фабриканта, гитлеровский шпион, «лесник», с которым он ехал в одном автобусе из Артека и который пытался потом сигналить в порту.

Витя сразу узнал диверсанта, хотя лицо его очень изменил пересекавший правую щеку длинный, глубокий шрам. Он дернулся и высвободился из рук Головина. Шпион злобно проворчал:

— Надо бы тебя, хулигана, в полицию отвести. Некогда только путаться… — Он свернул на Лермонтовскую и пошел вверх по улице.

Ничего не видя перед собой, Витя сделал несколько неверных шагов. Откуда взялся Головин? Ведь его тогда поймали.

Неясное подозрение заставило Витю остановиться. Он вернулся и осторожно выглянул из-за угла. Головин шел медленно, будто прогуливался. Миновал дом Листовничей, постоял, читая наклеенное на заборе объявление, и повернул обратно.

Витя поспешно двинулся прочь, но его подстерегала новая неожиданность: навстречу, пряча в поднятый воротник остренькое личико, шел его старый знакомый, «человек с усиками». — Андрей Вятченко. А этому что здесь нужно? Витя нагнулся, будто зашнуровывая ботинок, собираясь с мыслями. Вятченко, не обращая на мальчика внимания, дошел до угла и свернул в ту же сторону, что и Головин.

«Аркашка… Головин… Этот, с усиками. Все в один и тот же час, на одной и той же улице…»

Витя надвинул поглубже на лоб кепку и бегом бросился к Самариным: не было сомнения, что за Листовничей следят.

Спустя несколько минут Витя стучался в квартиру Самариных. Он вызвал Любу.

— Люба, скорее, — едва переводя дух, зашептал он. — За домом Листовничей следят. Один высокий, сутулый, с усами. А другой среднего роста, в сером плаще, на правой щеке шрам. Этот особенно опасный. Он диверсант, его уже ловили…

Люба крепко пожала связному руку.

— Спасибо, Витя. Только наши уже знают. Успокойся.

Витя выдернул руку и насупился. Прозевал! Опять без него обошлись…

Откуда ему было знать, что слежка за Листовничей началась с момента появления в городе товарища Артема и что в первый же вечер Артем был переведен на другую, менее опасную квартиру…

ЧЬЯ ЭТО БАНКА!

В начале февраля 1943 года Гитлер объявил траур по своей 6-й армии, бесславно погибшей под Сталинградом. Феодосийцы из уст в уста передавали радостную весть о победах Красной Армии. Жители узнавали о них из советских листовок, которые сбрасывались с самолетов, доставлялись из партизанского отряда и распространялись патриотическими группами. Партизаны нередко передавали в город отдельные номера центральных газет.

Но вскоре даже и из сводок гитлеровского командования можно было узнать о поражении фашистских войск. Гитлеровцы то и дело твердили о выпрямлении фронта, отходе с целью занять более выгодные позиции. Феодосийцы слушали сводки германского командования и переводили их на свой язык.

Витя теперь с особенным удовольствием брался за распространение листовок: они несли людям надежду на близкое освобождение.

Задание обычно выполняли всем звеном. Так и на этот раз Витя, получив от Любы Самариной пачку листовок; назначил экстренный сбор на квартире у Славы поздно вечером. Комендантский час не существовал для ребят, у них были свои, неведомые для патрулей пути-дороги.

Когда в доме зажгли свет, Витя взял в чулане банку с клеем и вышел во двор. Рваные сизые тучи мчались по черному безлунному небу. Ветер бросал в лицо мокрый снег. Поеживаясь от холодной сырости, Витя ощупью прошел в сарай, достал спрятанные в корзине листовки, сунул за пазуху. Он долго добирался до Карантина, хотя это был хорошо изученный путь.

Славка встретил его на улице возле дома.

— Все в порядке. Сейчас Володька придет.

Бесшумно вошли в переднюю, сели на полу у самой двери, прижавшись друг к другу. Часы в комнате пробили восемь. Где-то противно замяукал бродячий кот.

Славка вздрогнул.

— Ты что, замерз? — шепнул Витя.

— Да нет, так что-то… Не люблю долго ждать… Не засыплемся мы?..

— Ну вот еще! В первый раз, что ли? Ноги-то на что — убежим!

Со двора донесся чуть слышный свист.

— Володька, — встрепенулся Слава, — пошли!

Мальчики выскользнули за дверь, постояли, вслушиваясь в глухой гул недалекого моря. К ним бесшумно подошел Володя.

— Там полезем, — кивнул Славка на противоположную от ворот сторону. Они перемахнули невысокий забор из ракушечника, пересекли чужой двор и, прижимаясь к домам, стараясь ступать неслышно, пошли по притихшей улице.

— Здесь начнем, — шепнул Витя.

— Давай, — также шепотом ответил Славка. Взял кисть, обмакнул ее в банку с клеем, которую держал Володя, и мазнул едва заметный в темноте забор. Витя достал листовку, приклеил и разгладил рукой.

— Готово.

Пройдя вперед, не утерпели — оглянулись. Позади на заборе белел четырехугольник листовки.

Так они исколесили весь квартал, отмечая свой путь яркими светлыми пятнышками. Они слишком поздно услышали впереди тяжелые шаги.

— Кто-то идет, — оглянулся Витя.

— Давай в переулок, — шепнул Володя.

Они завернули за угол и в нерешительности остановились. Вдалеке, навстречу им, освещая дорогу электрическим фонарем, шел полицейский патруль. Они оказались между двух огней.

Ребята метнулись назад, надеясь выскочить из переулка прежде, чем пройдут гитлеровцы.

— Стой, кто такие? — резко прозвучало в тишине «Влипли», — решил Витя.

— Бежим, — шепнул он ребятам. — Тут через три дома проходной двор.

— Не успеем, — колебался Славка, — зацапают!

— Что ж, дожидаться, когда здесь схватят? — гневно обернулся Витя. — Бежим, говорю.

Но драгоценные секунды были потеряны. Полицаи приближались. Витя вырвал из рук Володи банку с клеем и метнул вперед, туда, где маячил в темноте быстро надвигающийся свет электрического фонаря.

— Ложись! — крикнул он. — Граната!

Банка со стуком покатилась по мостовой. Возможно, полицаи действительно приняли ее за гранату. Во всяком случае на какое-то мгновение фонарь погас, и полицаи задержались. Этого было достаточно, чтобы стремительно пробежать несколько метров вперед и скрыться в проходном дворе. Вслед ребятам раздались выстрелы.

Они бежали что было духу, спотыкались и падали в липкую грязь. Проскочив два проходных двора и еще какие-то задворки, остановились, прислушиваясь. Выстрелы смолкли. Витя опустился на землю и потянул за рукав товарища:

— Садись. Переждем здесь.

— Чуть не засыпались, — тяжело дыша, хрипел Славка. — Я думал — конец.

— А где Володька? — вгляделся Витя в темноту. — Володька, сюда! — шепотом позвал он. Никто не отозвался. Кругом стояла тишина.

— Он, наверно, прямо домой побежал, — предположил Славка.

— Не может быть. Он бы один не ушел. Что-то случилось, — с тревогой сказал Витя. Снова прислушались, напряженно вглядываясь в черноту ночи. Откуда-то издалека донеслась автоматная очередь.

— Пойдем. Надо искать, — поднялся Витя.

— Опять на полицая нарвемся… — остановил Славка.

Витя ничего не ответил и стал осторожно продвигаться тем путем, которым они только что мчались, не разбирая дороги.

Витя был, конечно, прав, и Славка сейчас же пошел за ним.

— Все время за мной бежал, — виновато сказал он. — Должно быть, в последнем дворе отстал.

Они действительно нашли Володю, когда обшарили соседний двор. Он сидел под стеной сарая, держался за ногу и тихонько стонал.

— Вовка, ты что? — затормошил его Витя.

— Нога… — шептал Володя. — Идти не могу. Ступить нельзя.

— Что ж ты нас не позвал? — упрекнул Витя.

— Как же я позову? Кричать-то нельзя. А вы убежали.

Витя помог Володе встать, обхватил рукой за спину.

— Попытайся, может, дойдешь?

Опираясь на плечи друзей, Володя медленно двинулся вперед. К счастью, беда случилась недалеко от Славкиного дома, и вскоре все трое сидели в сарае на куче соломы.

При свете зажигалки Витя осмотрел рану. Она была неглубокой, пуля немного задела мякоть. Славка принес бинт, и они перевязали Володе ногу.

Возвращаясь наутро домой, Витя встретил полицая Мирханова. В руках он нес злополучную банку, которая заменила ребятам ночью гранату. Ясно, что полицай сохранил ее как вещественное доказательство.

Витя с независимым видом прошел мимо. Мирханов не обратил на него внимания. Полицай, видимо, пока ничего не подозревал.

Но Витю это не успокоило. Ведь Аркашка видел банку, когда они вместе ходили расклеивать объявления. Банка была приметная, она осталась из-под белил еще с того времени, когда Коробковым ремонтировали квартиру. Что, если Аркашка узнает банку?

Витя заспешил домой. Надо было что-то придумывать. С Аркашкой-таракашкой не договоришься — такой же негодяй, как и его отец. Стой-ка, помнится, мать покупала не одну банку белил! Витя просиял и, не заходя домой, побежал на старую квартиру.

Аркашка действительно заподозрил, кто хозяин банки, и сказал отцу. Не прошло и часа, как в дом Коробковых явился Мирханов.

— Твоя банка? Узнаешь, чертенок? — крикнул Вите полицай, бросая банку на стол.

— Нет, не моя, — не моргнув, ответил Витя.

— Как не твоя? — заорал Мирханов. — Аркашка у тебя эту банку видел.

Витя невозмутимо пожал плечами.

— Вашему Аркашке не привыкать врать, — сказал — он. — Посули ему пятак — что хочешь, соврет. Моя банка в сарае лежит.

— А ну давай сюда! — потребовал Мирханов и потащил Витю к сараю.

— Пусти, я сам, — выдернул Витя рукав куртки из лап полицая.

Он открыл сарай и достал банку с клеем, точно такую же, что принес с собой Мирханов.

— Вот моя, — сказал он. — А эта, наверное, Аркашкина. Я у него такую видел.

Полицай зло выругался и, погрозив Вите кулаком, пошел со двора. Он не оглядывался и не мог, к счастью, видеть, какой насмешливой гримасой проводил его «чертенок».

ДА ЗДРАВСТВУЕТ КРАСНАЯ АРМИЯ!

Приближалось 23 февраля — день Красной Армии и Военно-Морского Флота. Этот день всегда был для Вити радостным праздником. В школе выпускали стенгазету, и Витя писал заголовки, делал рисунки. На торжественный сбор отряда приходили моряки, рассказывали о боевых кораблях и морских походах. А сейчас? Чем отметить праздник? Правда, Красная Армия здорово бьет врага. Славно всыпали гитлеровцам под Сталинградом, и сейчас не могут опомниться. Вот бы еще устроили им баню здесь, в Феодосии, как тогда, под Новый год. Ведь удирали без оглядки, в одних кальсонах, едва загремело на набережной русское «ура». Ох, и крепкий давали огонек с кораблей!

Вспомнив, как били гитлеровцев во время десанта, Витя повеселел. Он стал перебирать книги на полке. Потом начал копаться в ящике, куда сложил всякую мелочь, когда они уходили из своей разбитой квартиры. Под руку подвернулся небольшой кусочек дерева. Это был самодельный штампик. Витя сделал его давно, года три тому назад. Он хотел тогда проштемпелевать свои книги. На штампике были вырезаны его имя и фамилия. Витя достал пузырек с чернилами, обмакнул плотно свернутую бумажку и осторожно намазал буквы штампа. Взял с этажерки книгу, раскрыл и приложил штампик. На странице, чуть повыше текста, жирным шрифтом отпечаталось: «Витя Коробков».

Штампик был сделан коряво, неуклюже. Вырезанные не уверенной еще рукой буквы шли вкривь и вкось. А ведь сейчас, пожалуй, он сумел бы вырезать куда лучше, без этих задорин и заусениц. Попробовать разве? У него где-то есть кусок коры.

Витя порылся в ящике, нашел кору и резец и, усевшись поближе к окну, стал вырезать. Он так увлекся, что не видел, когда пришла с базара мать. Виктория Карповна, заглянув через его плечо, не стала тревожить сына и сама пошла в сарай за дровами. Дрова были сырые и гнилые, долго не разгорались и начадили на всю квартиру. Витя ничего не замечал, продолжая ловко орудовать резцом. Наконец, он сказал «Готово!» и, любуясь вырезанным штампиком, улыбнулся. Он вырезал то, о чем думал. Обмакнув бумажку в чернила, аккуратно намазал каждую буковку и приложил штамп к книге. Рядом с отпечатанными раньше словами: «Витя Коробков» легли новые: «Мы победим!»

Это были милые, близкие, родные Вите слова. Они заключали в себе ту силу, которая вела его за собой в эти долгие серые дни подневольной жизни. Он стал перелистывать книгу и штемпелевать ее страница за страницей.

Потом взял остаток коры. Из него можно сделать еще два-три штампа. Витя наточил резец и снова принялся за работу. Он заметно спешил и второй штамп вырезал в два раза быстрее первого. Хотел уже сделать отпечаток, но оказалось, что в пузырьке нет чернил.

Тогда он вспомнил, что где-то должна быть припрятана типографская краска. Давно уже Витя выпросил ее у отца, тот принес из типографии немного в баночке. Найти ее не составило большого труда, она стояла в углу, за этажеркой. Находка сильно обрадовала Витю. Еще бы: настоящая типографская краска! Целый клад. Он намазал краской новый штампик и сделал отпечаток: «Да здравствует Красная Армия!» Прочел и счастливо улыбнулся: «Вот оно то, что надо!»

Оставалось сделать штемпельную подушечку. Тогда можно будет печатать быстро, как в типографии. Витя собрал промокашки из старых тетрадей и сложил их в коробку из-под папирос, обмазав предварительно каждый листик типографской краской. Подушечка получилась не хуже фабричной.

Витя сунул штампик и подушечку в карман. Дома теперь нечего было делать. Он подмел пол, бросил мусор в топившуюся печь и, крикнув матери: «Я скоро!» — побежал к Славке.

Над городом тяжело висели темные тучи. Колючий морской ветер обжигал щеки. По улицам маршировали гитлеровцы. Витя бежал, поежившись от холода, крепко сжимая в кармане штампик.

Славка тотчас же вышел на условный стук в окно.

— Заходи! — крикнул он с крыльца. — Тетка одна дома.

Витя схватил Славку за рукав.

— У тебя бумага есть? Неси-ка. Я тебе такое покажу…

— Какая бумага? — не понял Славка.

— Обыкновенная, белая, чтобы печатать. Витя показал штамп.

— Читай, что тут написано: «Да здравствует Красная Армия!» Понял?

— Вот это да, вот здорово, — подпрыгнул от радости Славка. — Сам сделал? Как по-печатному. Дай попробовать.

Славка тут же нашлепал отпечаток себе на ладонь.

— Ты понимаешь, — возбужденно толковал между тем Витя. — Достать побольше газет, да на каждую такой штампик, и в день Красной Армии…

— Разнести по квартирам, — перебил его Славка. — Ура, Витька! Ловко придумал.

Они тотчас же начали соображать, где взять газеты.

— Много, ведь надо, — рассуждал Славка. — Из-за малого нечего и огород городить. А где ты найдешь? Фашистскую газетину никто и не читает и не держит, наши не сохранились…

Но Витя стоял на своем.

— Если крепко захотеть, можно достать.

На другой день утром, лежа в кровати, Витя прислушивался к тихим домашним утренним звукам. Мягко ступая в старых войлочных туфлях, ходила мать. Растопила плиту, подогрела чай. Поднялся отец; долго умывался, отфыркиваясь. Витя знал, что сейчас отец стоит, низко склонившись над тазом, и, подставив широкие ладони, ждет, когда мать нальет в пригоршни воду. Потом подносит ладони к лицу, и крупные брызги летят в стороны.

Умывшись, отец сел за стол, и стал не спеша: прихлебывать горячий чай. Витя нарочно не вставал. Было слышно, как мать сливает из таза воду в ведро. Хлопнула дверь, мама понесла ведро с помоями. Вите стало стыдно — ведь это его обязанность. Но уж очень хотелось насладиться сюрпризом до конца…

Вот мама вернулась, звякнула пустым ведром и прошла к отцу. В руках ее шуршит газета.

— Смотри-ка, отец — слышит Витя ее голос. — Не ты вчера газету обронил? Открываю дверь, а она прямо к ногам вывалилась.

Витя сделал вид, будто он только что проснулся, быстро вскочил с постели и подбежал к столу.

— Что такое? Что это, мама?

— А наш пострел и здесь поспел, — пошутил отец. Он взял в руки газету истал рассматривать. Это был старый, еще довоенный номер областной газеты «Красный Крым». Передовая призывала к новым успехам в социалистическом соревновании. В статье на второй странице критиковали жилищный отдел горсовета за недостатки в ремонте квартир. Все было просто, буднично. Но от всего этого веяло нашей, советской жизнью. Михаил Иванович с интересом продолжал разглядывать газету. Лицо его все больше светлело. Он перевернул четвертую страницу и удивленно, поднял брови.

— А что, Виктория, ведь это нам с тобой привет прислали. Сегодня какой день-то? Помнишь ли?

— Двадцать третье февраля сегодня, — выпалил Витя. — День Красной Армии.

— А ну, глядите, — протянул газету отец. На верхнем поле, над текстом стояли отпечатанные жирным шрифтом слова: «Да здравствует Красная Армия!»

Отец совсем повеселел. Складки на лице его разгладились. Он передал матери газету и провел рукой по голове, словно приглаживая волосы, — привык к этому движению еще с той поры, когда носил пышную шевелюру. Теперь шевелюры не было, а привычка осталась.

— Славно отпечатано, — сказал Михаил Иванович. — Будто в типографии. Да и краска-то вроде газетная.

Он взял газету, наклонившись, понюхал краску.

— Газета старая, а краска совсем свежая.

Отец сунул газету в карман, захватил узелок с завтраком и ушел на работу.

Витя, улыбаясь, смотрел в окно вслед отцу. Он-то знал, кто подложил в дверь газету! Славкина тетка тоже получила такой сюрприз. Вчера они целый день собирали старые газеты. Славка обегал всех своих знакомых и достал пять номеров «Правды» и два «Красного Крыма». Три газеты принес Шурик Воробьев и две — Юра Алехин. Очень, выручил Володя. У него на чердаке было спрятано пятнадцать номеров «Пионерской правды». Володя сначала не хотел отдавать. Но когда Витя рассказал под строжайшим секретом, что они придумали, Володя сразу согласился. Достали еще два номера фашистской газеты «Голос Крыма». Витя сказал, что это — газеты «особого назначения».

Они поставили штамп на всех газетах и в тот же вечер разнесли по квартирам. Уже темнело, когда Витя подошел к дому, в котором жил городской голова. У подъезда стоял часовой. Он остановил Витю.

— Куда? Тут нельзя.

Витя объяснил, что принес газеты, и показал заголовок «Голос Крыма». Полицай кивнул головой. Витя взбежал на крыльцо, дрожащей рукой свернул газету и стал засовывать в ящик. Она вошла только наполовину. Витя вынул газету, расправил и вновь стал засовывать в щель. Наконец, газета упала на дно ящика. Витя оглянулся на полицейского, свернул еще одну газету и бросил туда же. «Пусть читает», — с усмешкой подумал он и, соскочив с крыльца, степенно отправился домой.

«ЖЕНИХ»

О существовании тайного склада на Карантине в башне старой крепости знали только Витя и Славка. В искусно замаскированной нише хранились и Витин карабин, и пачка начищенных до блеска патронов, и советские листовки, которые ребята собирали за городом. Накануне Славка нашел в старом обвалившемся окопе заржавленный парабеллум. Обернув, в тряпку, он запрятал его в нишу на самое дно.

Славка старательно замаскировал склад, однако весь вечер его терзало опасение: не открыл бы кто хранилища. Он вскочил ни свет ни заря и отправился проверять, на месте ли драгоценная находка. Солнце только что поднялось над морем, косые бледные лучи выбывали из предутренних сумерек отдельные детали: горные вершины вдали, крышу высокого дома, верхушку крепостной башни. Над морем курился туман. Пробежав двор, заросший бурьяном, Славка юркнул в пролом крепостной стены, кинулся в угол, где вчера спрятал оружие, и обомлел: на ворохе сухой листвы, которую ребята натаскали сюда еще осенью, лежал человек. Он приподнялся и выжидающим, подозрительным взглядом смотрел на Славку. Под сильно потрепанной курткой Славка заметил тельняшку. «Моряк! — подумал он. — Свой!»

— Ты кто? — спросил незнакомец.

— Славка… Я тут живу, рядом. А сюда мы… — он запнулся, — играть бегаем.

— С кем живешь? — поинтересовался моряк.

— С теткой. Маму фашисты убили. А отец без вести пропал, — доверительно сообщил Славка.

— Принеси попить, — попросил моряк. — Постой, постой! Немцев поблизости нету?

— Нету. Они сюда редко ходят. Вот только полицай напротив живет.

— Укрыться бы где-нибудь, — устало произнес матрос. — Найдут — повесят, дьяволы.

— Вы, дяденька из лагеря? — осмелев, спросил Славка.

— Оттуда. Вчера бежал. День, видно, здесь пересижу, а ночь буду к своим пробираться, — он махнул рукой в сторону гор. — Ты гляди не проболтайся, не то шлепнут меня в два счета.

Славка дважды бегал в дом, таская ковшом воду. Моряк пил и пил, жадно припадая к ковшу обветренными губами. «Замаялся», — пожалел его Славка.

Он помог продрогшему моряку пробраться в теткин сарай. Тайком принес отцовское пальто. Улучив минуту, когда тетки не было дома, притащил миску горячей похлебки и кусок мамалыги.

Сомнения мучили Славку: сказать или не сказать Вите о чрезвычайном происшествии? Витька наверняка с подпольщиками встречается, только не признается. Но Славка не дурак все понимает — и откуда у него листовки и за какими продуктами он в Старый Крым ходил! Может, сведет матроса с подпольщиками — пусть проводят к партизанам…

Наконец Славка решился и побежал за Витей.

Витя уже разбирался в конспирации настолько, чтобы понимать, как осмотрительно, надо браться за такие дела. Как умел, осторожно расспросил матроса: откуда он, как попал в лагерь.

Моряк, совсем еще молодой парень, охотно рассказал свою биографию. Рассказал, что зовут его Петром Донченко, что с первых дней он воевал в Севастополе.

— Бронебойщик я, — говорил он, мягко растягивая слова, — глаз у меня, хлопцы, хороший и рука твердая. Нипочем бы фашисту не взять, — ранило, без памяти валялся. Опомнился, да поздно, уже в лагере. Думал, не выдюжу…

Пошептавшись со Славкой, Витя убедил Петра перебыть ночь в сарае и побежал к Любе Самариной. Приходить к Нине Михайловне после случая с Артемом ему было категорически запрещено.

Люба долго расспрашивала Витю о моряке.

— Наш он, — уверял Витя, — матрос. В Севастополе сражался. Бежал из лагеря.

— Документы какие-нибудь есть?

Витя рассердился.

— Какие документы, когда раненого схватили!

— А если провокатор?

— Да нет же, Люба, — убеждал Витя. — Разве честного человека не видно? — и покраснел, вспомнив свою ошибку — человека с черными усиками. Как это было давно! И как он был тогда глуп, доверчив! Ведь наверняка тот был шпион…

— Хорошо, — согласилась в конце концов Люба. — Я скажу Нине Михайловне. Проверим.

На другой день она велела привести матроса.

— Я буду ждать у старой армянской церкви, — сказала она. — Сам не подходи. Пусть оденется понаряднее, — и она подала Вите сверток с одеждой.

Донченко чисто выбрился, принарядился, и Витя проводил его до развалин табачной фабрики. Он видел, как моряк подошел к Любе и взял ее под руку.

— Если задержат, — шептала Петру Люба, — говори, что работаешь шофером в Старом Крыму. Приехал повидаться с невестой.

Разговаривая, они пошли на окраину города, к кирпичному заводу. У разбитого домика остановились.

— Спустись в тот овраг, — показала глазами Люба. — Увидишь наших. Проводник — Саша. Он заметный. В ватнике и рубахе-косоворотке. Ворот расстегнут, на рукаве повязка полицая. Не пугайся. Скажешь: «Скоро свадьба?» Он ответит: «В среду на той неделе». Как стемнеет, Саша поведет всех в лес, к партизанам. Давай простимся.

Люба поднялась на цыпочки и, обхватив моряка руками за шею, неловка поцеловала в щеку:

— Передай привет нашим.

Матрос ушел. А Люба тихонько пошла домой. Сегодня она простилась с девятым своим «женихом».

ПРОВАЛ НА ЛЕРМОНТОВСКОЙ

Приближалась весна. Всё ласковее пригревало солнце. По вечерам острокрылые стрижи стаями носились над городом. Мягкий ветер нес из садов пряные запахи набухающих почек. Цвели подснежники.

На Лермонтовской в эту весну разыгрались трагические события.

В один из апрельских дней в квартиру Листовничей резко постучали. Приподняв краешек занавески, Маруся Залепенко посмотрела в окно. Во дворе стояли жандарм и два полицейских.

Маруся вопросительно взглянула на Нину Михайловну. Как быть? Можно попытаться уйти из дому через окно на улицу. Но это очень опасно… Решили открыть. Оказалось — обычная проверка домовой книги.

Жандарм откозырял: все в порядке, он просит мадам извинить за причиненное беспокойство.

А через два часа во двор въехала черная крытая машина. Полицейские оцепили дом. Обшарили все, от подвала до чердака. Черная машина увезла Листовничую и Залепенко.

Витя узнал об арестах от отца.

— Ты к Листовничей не ходи, — как бы между прочим предупредил Михаил Иванович.

Витя вспыхнул:

— Я и не хожу.

— Арестовали ее, — будто не слыша ответа, уже открыто сказал отец.

В тот же день был арестован и переводчик лагеря военнопленных Леня Ашот.

Через Любу Самарину Витя получил задание стоять в пикете у базарной площади: на конспиративную квартиру могли прийти связные из партизанского отряда и попасть в засаду. Но предупреждать Витя должен был только тех, кого лично знал.

Аресты продолжались. Через неделю был арестован бухгалтер Самарин с дочерью Любой. Затем полиция схватила врачей Пислегину, Шепелеву. На другой день была арестована Александра Васильевна Богданова, а через три дня — ее муж Николай Петрович Богданов, инженер Шатковскйй и, многие другие. Арестовывали уже без разбора, по доносам и без них, просто потому, что человек показался подозрительным.

Недели через полторы отец, уже не таясь, послал Витю к Бивстрюку. Но на двери мастерской висел замок.

В соседнюю дверь выглянула женщина.

— Дядя Коля дома? — спросил Витя.

— Нет его.

— А когда он будет, не знаете?

— Его совсем нет, — коротко бросила женщина и закрыла дверь. Оказалось, что накануне и Бивстрюк был взят полицией.

Вскоре стало известно, что организацию выдал Анатолий Гулевич. Витя, ходивший вместе с родными арестованных к тюрьме, впервые тогда услышал это имя. Он не знал, что Анатолий Гулевич появился на конспиративной квартире Листовничей еще зимой. Из лагеря военнопленных предатель переслал несколько писем, адресованных подпольщикам. Одно из них попало к Листовничей. Гулевич писал, что тяжело раненным попал в плен, рвется к борьбе против фашизма и просит ему помочь. Организовали побег. Живя некоторое время на квартире Листовничей по документам, мужа Марии Залеленко, он узнал почти всех активных членов организации. Изменником оказался и проводник Сашка. Он выдал немцам отправленную в лес группу бежавших военнопленных. Лишь несколько человек добрались до партизан и рассказали о предательстве.

На очных ставках Гулевич открыто предавал подпольщиков. Он не смог провалить только Николая Петровича Богданова, потому что ни разу не встречался с ним. Не знал он и Витю Коробкова и его отца.

Арестованных несколько месяцев держали в феодосийской тюрьме, пытали, зверски избивали. На одном из допросов у Шепелевой перебили обе руки.

В мае 1943 года Листовничая была отправлена в симферопольское гестапо и там погибла. Самарин, Шепелева, Богданова, Бивстрюк были замучены в лагере в совхозе «Красный» под Симферополем.

Несмотря да эти аресты и убийства, патриотическая подпольная организация продолжала существовать. Она не потеряла связи и с партизанами. В город по-прежнему приходили связные. Теперь они часто заглядывали в квартиру Михаила Ивановича Коробкова.

ЧАСТЬ 3 ПОДВИГ

ДОРОГА В ГОРЫ

В начале октября 1943 года по тропе, ведущей от Старого Крыма к горе Агармыш, шли пятеро. Впереди размашисто шагал Михаил Иванович Коробков. Замыкающим шел Витя. Он опирался на только что вырезанную суковатую палку. За спиной горбился мешок-рюкзак.

Близился рассвет. На светло-голубом небе гасли далекие звезды. Тихо струился свежий воздух. Витя давно не видел такого чудесного утра. И дышалось здесь, в предгорьях, легко, свободно, и на душе было так радостно, что хотелось гаркнуть по-озорному, на весь лес: «Эй-эй! Вот он — я, пришел! Эге-ге-е-е!» Витя глянул на чернеющую вдали вершину Агармыша, подумал: «Вот здесь, наверное, и живут горные орлы», — и, не удержавшись, стал едва слышно напевать любимую песню: «Орленок, орленок! Взлети выше солнца…»

Пожилой рыбак-партизан, шагавший впереди, сердито обернулся. Витя смолк, виновато опустил голову. Петь нельзя, — и дыхание-то нужно сдерживать. И ступать нужно осторожно, чтобы не хрустнула ветка, не скатился из-под ног камешек.

Витя свободной рукой поправил сползавший на бок рюкзак и огляделся. Тропинка круто взбиралась вверх. Где-то далеко-далеко внизу угадывалось море. Вдруг страшно захотелось искупаться. Какое это блаженство — плыть, раздвигая грудью воду, или, лежа на спине, покачиваться на волнах и смотреть неотрывно в бездонную небесную синь. Конечно, в октябре море уже холодное, особенно после шторма, и не каждый решится лезть в воду. Но летом!

Витя с грустью смотрел вниз, туда, где за седыми туманами скрылась Феодосия. Вот и уходит он к партизанам, уходит от милого синего моря. Но зато там, в горах, наконец-то можно будет вздохнуть свободно. Он станет, наконец, самим собой, не будет таиться, скрывать не только поступки, но и мысли свои, поминутно оглядываясь, не заметил ли чего проклятый полицай. Ему дадут винтовку, он будет настоящим бойцом. Он сможет по-настоящему отомстить фашистам за все: за Любу Самарину, замученную гестаповцами, за мамины раны, за Нину Михайловну. Но как трудно оставлять Славку, город, улицы, дома и родные развалины! Славка, как прежде, будет помогать подпольщикам, расклеивать листовки, выведывать тайны врага, а он уже далеко-далеко от этих неприметных, но очень ведь нужных дел… А может быть, все-таки отец преувеличивает опасность и правильнее было бы остаться в городе?.. Но слишком уж настойчиво последнее время гестаповские агенты интересовались их домом. И очень уж ехидно улыбался при встречах Аркашка Мирханов. Нет, отец прав — в городе оставаться нельзя.

Медленно шагая в гору, Витя вспоминал, как случилось, что он стал помощником, товарищем отца по подпольной работе.

Недели через две после провала на Лермонтовской Витя впервые со времени оккупации города зашел в типографию. Охранник пропустил мальчишку. Отец был один в наборной.

— Подожди, — сказал Михаил Иванович. — Я скоро кончаю. Пойдем вместе домой.

Витя подошел к окну. Ему виден был большой участок улицы. От красивого двухэтажного здания, стоявшего против типографии, остались одни обгорелые стены. Угрюмо глядели пустые проемы окон. Соседний дом, санаторий, был тоже разрушен. Посередине мостовой, отбивая шаг, как на параде, прошла рота гитлеровцев. По тротуару, высоко задрав голову, выступал офицер-эсэсовец. Одинокие прохожие обходили его.

В конце улицы показалась черная, с крытым верхом машина. У входа в типографию она резко затормозила. Из кабины выскочил офицер с изображением черепа на рукаве. Витя отпрянул от окна, бросился к отцу.

— Папа, гестаповцы! Сюда, в типографию.

Михаил Иванович легонько подтолкнул сына к выходу.

— Беги, Виктор. Не надо, чтобы тебя здесь видели. Это возьми, дома припрячешь, — обняв сына, он опустил тугой шуршащий пакет в карман его тужурки.

Витя поспешил к дверям.

— Не сюда, — остановил отец. Распахнул окно, легко отодвинул железную решетку: — Прыгай.

Окно выходило в угол заваленного разным хламом складского двора. Прячась за ящиками и бочками, Витя перелез через забор и проходными дворами выбрался на соседнюю улицу.

Дома он заперся в чулане и развернул пакет. Там оказались два письма к сыновьям-партизанам от отцов, работающих в типографии, двенадцать незаполненных бланков пропусков для ночного хождения по городу, пять справок об освобождении от работы. Так вот чем отец занимается в типографии! Еще раз Витя убедился в том, что отец связан с подпольем. И он решил, что сегодня добьется своего.

Он едва дождался возвращения отца с работы, а потом конца скудного обеда.

— Ты свободен, папа?..

Михаил Иванович не отмахнулся на этот раз от разговора. Они пошли в комнату, сели рядом на кушетку. Витя поднял на отца темные решительные глаза:

— Папа, пойми — я все знаю. Я знаю о твоей подпольной работе. А ты… а тебе, конечно, известно, что Нина Михайловна мне давала задания. И что я ни разу не завалил ни одного дела… Пойми, я же не могу так-просто терпеть и ждать! Я хочу работать вместе с нашими людьми, вместе с тобой…

Отец молчал. В глазах его была нежность и тяжкая тревога за мальчика, сына, за его очень еще коротенькую жизнь. Но было и другое: большая отцовская гордость и уважение к смелости и настойчивости маленького патриота. Это уловил Витя и за это ухватился.

— Верь мне, папа. И не бойся, — торопливо зашептал он. — Я умею молчать. И все буду делать, как ты скажешь. Все. Я ничего не боюсь. Хочешь, проберусь ночью в комендатуру и расклею листовки на двери в кабинете коменданта? Хочешь?

— Ну, зачем же в кабинете? — покачал головой отец. — Кто их там будет читать? То-то и беда: горяч ты слишком, Виктор… — вздохнул он.

Но согласие было дано. Витя понял это по тому, что на другой же день отец попросил его отнести Анне Николаевне бланки пропусков и узнать, не приходил ли кто из леса.

По дороге Витя встретил Шурика. Оказывается, Шурик бежал к ним. Он сообщил совершенно неожиданную новость: они уезжают. Оккупанты, опасаясь нового десанта советских войск, давно строили укрепления в прибрежной полосе. Теперь они выселяли всех, кто жил в домах, примыкающих к набережной.

— Пришел полицай, — рассказывал Шурик, — и давай, понимаешь, выбрасывать вещи. Чтоб через час, кричит, духу вашего не было. Мама велела бежать к вам. Идем скорее, а то, понимаешь, поздно будет.

Единым духом они домчались до Купального переулка. Тетя Аня уже сложила свои немудрящие пожитки.

— Отцу передай, что зайду проститься, — сказала она.

В тот же день Воробьевы ушли из города. Они поселились в деревне Спасовке.

Теперь в городе остался только, один Витин друг — Славка. Но и тот лежал больной, и к нему не пускали: у Славки был сыпной тиф. Володя Житков еще раньше вместе с матерью перебрался в деревню.

Но Витя не скучал. Отец принес из типографии немного шрифта. По ночам они сидели вдвоем, набирали и печатали листовки. Это был долгий кропотливый труд. Литер не хватало. Приходилось, набрав несколько фраз, заключать набор в станок, делать оттиск на бумаге, а затем разбирать набор и составлять новый текст. Работа подвигалась медленно. За ночь успевали напечатать только пять-шесть десятков листовок.

Легче было бы писать от руки, но отец не соглашался:

— Пусть гитлеровцы видят, что наша организация живет, что у нас есть даже типография, — говорил он.

По вечерам, перед самым комендантским часом, Витя расклеивал листовки по городу.

Из лесу по-прежнему приходили связные. Витя помогал им разведывать укрепления на побережье, расположение постов на выходе из города, перемещение воинских частей.

Он так был поглощен выполнением этих своих обязанностей, что почти перестал думать о партизанском отряде. И вдруг все переменилось. Отца арестовали. Его взяли прямо на работе. В тот же день в доме был обыск. К счастью, гитлеровцы ничего не нашли: вся «типография» умещалась в небольшом ящике, который Витя всякий раз запрятывал в углу чердака под толстой почерневшей балкой. Вечером отца выпустили. А через день он объявил, что им придется уйти в деревню.

Отец ничего не сказал о партизанском отряде, и только вчера Витя узнал, что они с отцом уйдут в лес, а мама будет жить в Спасовке: им нужна надежная квартира в деревне.

Они много дней скитались по селам Старокрымского района. Последняя ночь застала в Субаше. Здесь до войны частенько отдыхал Витя летом, играл с ребятами в прятки в тенистых садах, помогал убирать фрукты, собирал с пионерами колоски на полях. Он привез тогда домой много акварельных рисунков: «Домик в Субаше», «Восход луны», «Цветущая акация» — уж очень живописные здесь были места.

В этот раз остановились у старой знакомой — тети Сони. Витя провел чудесный день в обществе шаловливого сероглазого сынишки тети Сони шестилетнего Саши. В деревне было тихо. Гитлеровцы в этот отдаленный уголок заглядывали редко, тут можно было отдохнуть. Сашок пристал к Вите:

— Давай полисуем.

Смешной этот Сашок. До сих пор картавит.

— Без красок хорошо не нарисуешь, Саша…

Сашок сморщил носик, порылся у себя в сундучке и вытащил несколько лепешечек акварели.

Витя разобрал краски. Желтая, красная, синяя — небогато, но что-нибудь сообразить можно.

— Что рисовать будем? Лису?

Сашок кивнул: «Конечно, лису».

— Ну, смотри! — объявил Витя. — Сейчас придет лиса. Вот мордочка, носик, глазки. Ну, как?

— Похоже.

Витя промыл кисточку, смешал краски. Лиса стала огненно-рыжей. Потом на листе выросли холмы, окраина деревни. Одиноко встал, вытянувшись к небу, тополь. К забору прижались кусты. Мимо них, распушив хвост, осторожно пробиралась лиса. Луна поглядывала за нею: если бы она могла говорить, то многое поведала бы о проказах хитрой и лукавой лисы. Витя написал под рисунком: «На охоту».

Сашок не ожидал, что выйдет так хорошо. Он долго любовался картиной и вдруг неожиданно сказал:

— Лиса — фашист.

— Почему? — удивился Витя.

— Она за чем идет? — рассудительно объяснил Сашок. — За курами. И фашисты за курами ходят. За чужими. У нас всех поели.

Витя успокоил его:

— Ничего, Сашок, разобьем фашистов, новых кур вырастим.

Витя увлекся и сделал еще несколько рисунков. Он стосковался по любимому делу и рисовал, не замечая протяжных зевков и осовелых глазенок Сашка. Опомнился, когда малыш сладко засопел, склонившись русой головой на стол.

Витя взял его на руки, отнес на кровать, помог раздеться.

— Расскажи сказку, — уютно свернувшись под одеялом, сонно протянул Сашок.

— О чем же тебе рассказать, чудачок? — Витя задумался, уносясь в мыслях к тем далеким-далеким, как казалось ему, временам, когда сам он зачитывался сказками.

— Хочешь про Тома и Бена?

— Угу, — отозвался Сашок.

— Тогда слушай.

И Витя, прикрыв глаза, стал сочинять сказку про двух озорных мальчишек, которые целыми днями бегали по улицам и с которыми всегда случались какие-нибудь происшествия.

— Том и Бен были друзьями. И потому целые дни они проводили вместе, — говорил он, растягивая слова к поглаживая Сашка по спине. — Том скучал, когда рядом не было Бена, и Бен минуты не мог посидеть на месте без Тома.

Витя взглянул на Сашка и увидел, что у мальчишки совсем слипаются глаза.

— Ты спи, Сашок, а я запишу сказку в тетрадь, — сказал он, склоняясь над мальчиком. — Потом мама будет тебе ее читать. Ладно?

Сашок что-то согласно пробормотал, засыпая. Витя взял тетрадь и принялся записывать сказку. На первом листке он вывел: «Приключения Тома и Бена». Перевернул его и написал: «Глава первая. О том, как жили Toм и Бен». Он старался писать крупно, разборчиво, чтобы и сам Сашок, когда немного подрастет, смог прочитать сказку.

«В конце улицы, — старательно выписывал Витя, — стоял маленький домик, давно не крытый, и печально смотрел на мир своими дырами. Сам домик был расположен в саду, обнесенном высоким забором. Сад этот никем не наблюдался и потому зарос и представлял собой лес, в котором с утра до ночи играли в разбойников соседские дети».

Витя поднял глаза к потолку, подумал и продолжал:

«В этом доме с утра начинались атаки между двумя сторонами. За первую стоял Том, мальчик лет тринадцати, высокий, с красивыми глазами и выразительным лицом. За вторую — его тетка, так как мать Тома умерла и тетка взяла мальчика к себе…»

Витя писал, припоминая то, что было прочитано им, присоединяя к этому свои собственные представления о жизни двух беспечных и изобретательных мальчишек. Сперва ребята играли в цирк. И Том при этом все ссорился со своей теткой, пытавшейся унять расшалившихся мальчуганов. Затем Том и Бен решили путешествовать…

Тетрадь постепенно заполнялась. Витя писал уже четвертую главу, в которой говорилось о том, как ребята готовились в дорогу.

«На другой день Бену „не было места нигде“, как говорила его мать. Сначала она послала Бена за молоком. Он пролил его, когда бежал домой. На бегу порвал карман и получил от матери такую затрещину, что все время держался за щеку, а когда шел по улице, то люди спрашивали: „Мальчик, где это тебе так дали?“ — и смотрели ему вслед.

Когда же Бена заставили писать письмо, то он все вертелся и смотрел в окно, желая увидеть Тома. Даже мать не вытерпела и крикнула: „Что у тебя там — шило?“»

Витя откинулся на спинку стула и рассмеялся. Право же получается забавно. Хорошо, что он вздумал писать эту сказку. Теперь нужно сочинить, как ребята поклялись держать свое путешествие в тайне, как они делали запасы и сколько у них случилось при этом происшествий.

Потрескивала, моргая, коптилка на краю стола, в окно глядел синий теплый вечер, мирно посапывал на кровати Сашок. Витя сочинил восемь глав. Но вот и его глаза начали слипаться. Он клюнул носом раз, другой и отложил тетрадь. «Завтра допишу», — подумал он, ложась на лавку, где ему постелила тетя Соня.

А назавтра пришли проводники из партизанского отряда, и отец объявил, что надо уходить. Сказка так и осталась недописанной.

…И вот теперь они шагают по горной дороге. Солнце уже поднялось из-за моря и золотом играет на пожелтевшей листве. Их пятеро. Кроме Вити и его отца, идут рыбаки из приморского поселка. Вите знаком только один из них — высокий смуглый бригадир Роман Пантелеев, проводник.

Все гуще становится лес. Витя спешит: задумавшись, он отстал от своих товарищей.

— Эй, хлопец! — слышит он вдруг чей-то негромкий голос.

Витя оглянулся. У обочины дороги стоял высокий, очень худой человек в ватной куртке и армейской потрепанной шапке.

— Подойди сюда! Оглох, что ли?

Витя нерешительно остановился, потом сделал несколько шагов к незнакомцу. Но человек вдруг резко повернулся и, раздвигая кусты руками, не разбирая дороги, стал уходить в глубь леса. Витя недоуменно поглядел вслед ему, пожал плечами и бросился догонять своих.

ЧЕЛОВЕК В СТЁГАНКЕ

Человек в ватной куртке, злобно ругаясь, лез напролом в чащу.

Отойдя на некоторое расстояние от дороги, он остановился, что-то обдумывая, уставив в одну точку маленькие колючие глазки. Потом свернул в сторону, в густые заросли карагача.

— Дьяволы его принесли сюда, чертенка глазастого. Будет путаться под ногами, узнает еще, чего доброго, сопляк проклятый! — бормотал он вполголоса.

Скоро впереди посветлело, деревья расступились и открыли небольшую полянку, заросшую высокой, уже пожелтевшей травой. На полянке сидели двое: старик с пышной, почти белой бородой и молодой чернявый парень. У обоих — винтовки за плечами, у пояса — связка гранат. Они, видимо, ожидали человека в стеганке, потому что нисколько не удивились его появлению.

— Пошли, дорога свободна, — сказал пришедший. Теперь лицо его было спокойным и даже веселым.

Они выбрались на тропу и двинулись по ней в направлении, обратном тому, в котором только что прошли пятеро партизан.

К вечеру вышли на опушку леса к большой деревне. Долго лежали в кустах, наблюдая за сменой часовых у шлагбаума, за оживленным движением на дороге. Постепенно темнота закрыла от них и деревню с белыми домиками и дорогу.

— Пойду разведаю, — сказал человек в стеганке.

— Вместе пойдем, Андрей, — остановил его старик.

— Не к чему, дед, — запротестовал Андрей. — Вдвоем скорее попадемся. Одному надежнее. Если меня схватят, вы успеете уйти.

Довод казался убедительным. Дед Савелий не стал возражать. Андрей шагнул вперед, и темнота сразу поглотила его, Двое некоторое время молчали. Потом дед Савелий сказал:

— Я, пожалуй, тоже пойду. Как думаешь, Ваня?

— Можно и пойти, — неопределенно ответил парень.

Дед Савелий, зажав винтовку в руке, пригибаясь, пошел в ту же сторону, где несколько минут тому назад скрылся Андрей. На сердце у него было неспокойно. Уж больно он ухарист, этот Андрей. В осиное гнездо лезет, как в свою хату. Не провалил бы задание. Напрасно назначили его старшим разведки. Правда, комиссар перед выходом предупредил Савелия: «Ты не только старый партизан, ты еще и коммунист, Савелий Петрович, на тебя особенно надеемся», — но руководит-то разведкой он, Андрей Вятченко. Говорить нечего, разведчик дельный. В самое пекло бросается и цел-невредим возвращается с подробным донесением. Поэтому и доверяют ему, хотя Вятченко совсем недавно — всего месяц назад — появился в отряде.

Невдалеке раздался вдруг грубый окрик немецкого часового. «Засыпался Андрей, — подумал в тревоге дед Савелий. — Черт его туда понес». Но Вятченко что-то ответил, и часовой пропустил его.

Дед Савелий помедлил некоторое время, прислушиваясь. Кругом стояла настороженная тишина. Он свернул с тропы и пошел к деревне через кустарник, в обход поста. Его томили сомнения…

А Вятченко между тем уже шагал по темной деревенской улице, отыскивая нужный дом. Трижды коротко стукнул в светящееся окошко. Ему открыли и проводили в горницу. За столом, разбирая бумаги, сидел Головин. Он поднял навстречу вошедшему смуглое горбоносое лицо с глубоким шрамом на правой щеке.

— Еле вырвался, — устало произнес Вятченко и тяжело опустился на стул. — Оставил двоих за околицей.

Головин встал из-за стола, прошелся по комнате и остановился возле Вятченко.

— Не будем терять времени. Докладывай. Тебя не подозревают?

Вятченко вздрогнул.

— Как будто бы нет, — он криво усмехнулся: — Лучший разведчик… Но работать очень опасно (в памяти встала встреча с черноглазым мальчишкой). В отряде могут появиться люди, которые знают меня по городу.

Он поднял на человека в френче умоляющий взгляд:

— Переведи меня на другое дело, Жорж. Ведь если поймают…

Головин круто повернулся на каблуках. Лицо его, обезображенное глубоким шрамом, угрожающе потемнело.

— Не распускай нюни, — повелительно сказал он. — И помни: ты нам нужен именно там. Здесь тебе грош цена. Здесь ты ничто. А там… Сам начальник гестапо о тебе справлялся.

— Тебе хорошо командовать, — трусливо огрызнулся Вятченко. — А сходил бы хоть раз туда. — Он ткнул пальцем через плечо в окно, за которым в сотне-другой метров черной стеной стоял лес. — Каждую минуту ждешь, что схватят и вздернут. А вы ишь как устроились…

— Не много ли на себя берешь? — презрительно выпятил нижнюю губу Жорж. — Делай свое дело и не забывай, откуда мы тебя вытащили. И не ной: кто там тебя знал в городе… — Он сел к столу, взял карандаш, чистый лист бумаги. — Где аэродром?

Жорж спрашивал долго. Очень многое хотели знать гитлеровцы о партизанах. Их интересовали фамилии командиров, места партизанских баз, расположения от рядов. Выспросив все, что ему было нужно, и условившись о новой встрече, Головин уже дружески похлопал Вятченко по плечу и пожелал успехов.

— А мне? — спохватился Вятченко. — Сведения о карателях? Что же я скажу там?

— Ах, да, — усмехнулся Жорж. — Запоминай.

И он стал говорить о численности гарнизона, о расположении складов, штаба.

— Можешь передать. И не бойся, тут все точно. Но через два дня гарнизон уходит. Надеюсь, на этот срок ты, как и всегда, сумеешь задержать своих «товарищей»?

— Да, да, — заверил Вятченко и стал собираться.

СРЕДИ СВОИХ

Партизанская стоянка затерялась далеко в старокрымских лесах. Роман Пантелеев вел свой маленький отряд напрямик, через лесистые сопки, заросли орешника, глубокие овраги, вдоль русел пересохших горных речушек. На пути часто попадались партизанские заставы. Дозорные появлялись всякий раз неожиданно, словно вырастали из-под земли.

Витя особенно хорошо понимал теперь, почему гитлеровцы так боялись леса. Хозяевами здесь были народные мстители — партизаны.

К осени 1943 года партизанское движение в Крыму стало грозной силой. Отряды объединились в бригады, бригады в соединения. Теперь в лесах Крыма действовали Восточное, Южное и Северное соединения партизан. Всю их работу направлял штаб партизанского движения. Партизаны оказывали большую помощь Красной Армии, вели крупные бои с кадровыми частями противника, делали налеты, на железные дороги, гитлеровские гарнизоны, добывали ценные разведывательные данные.

Позади остались тяжелые времена первой зимы партизанского движения в Крыму, когда гитлеровцам удалось уничтожить многие продовольственные базы партизан. Теперь отряды имели радиостанции и поддерживали постоянную надежную связь с Большой землей. Лесные партизанские аэродромы принимали самолеты. Воздушным путем доставлялись продукты, оружие, боеприпасы, листовки. Обратными рейсами вывозили больных и раненых. Партизаны наладили выпуск листовок и распространяли их среди населения. Они были тесно связаны с подпольщиками в Симферополе, Феодосии, Севастополе, Евпатории, Керчи.

Гитлеровское командование бросало против партизан регулярные части и специально сформированные карательные отряды. Фашисты тщательно охраняли свои гарнизоны, устанавливали сторожевые посты у входа в города и поселки, проверяли документы у каждого прохожего, то и дело прочесывали леса. Схваченных партизан зверски пытали и вешали на городских площадях, сгоняя на казнь население. Ничто не помогало — партизанские отряды с каждым днем росли. Гитлеровская разведка засылала в отряды тайных агентов. С их помощью иногда удавалось заманить партизан в ловушку или внезапно напасть на партизанскую стоянку. Но шпионы часто проваливались.

Витя не представлял прежде всего размаха партизанского движения в Крыму. В эти дни отец ему многое рассказал, читал он и партизанские листовки и теперь с еще большим нетерпением рвался к партизанам.

Он надеялся в лесах встретить старых друзей, с которыми познакомился год тому назад. Но его ждало разочарование. Связной привел совсем в другой отряд.

— Ничего, хлопец, — сочувственно сказал низенький, коренастый партизан, дружески похлопывая Витю по спине. — Заведешь новых приятелей. Постой-ка, — вспомнил он, — есть для тебя дружок — бедовый! Связной из соседнего отряда, гостит нынче у нас. Айда, ребята, зови Василия быстрей сюда.

Витя сидел с отцом за миской горячего, попахивающего дымком супа, когда в шалаш протиснулся коренастый паренек с огненно-красным чубом.

— Кто тут у вас? — деловито осведомился он. Витя вгляделся в паренька, бросил ложку и, сорвавшись с места, кинулся к нему. — Васька!

— Витька! Ты как сюда попал?

— Ну вот и нашел приятеля! — торжествовал устроивший эту встречу партизан. — Магарыч, магарыч с обоих!

Но Витя ни на кого уже не обращал внимания. Они вышли с Васей Марковым из шалаша, сели на усыпанную палым листом землю и начали бесконечный разговор. Витя рассказал о знакомых ребятах, об арестах в городе, о листовках, о том, почему пришлось им с отцом уйти в лес. Вася, перебивая его, говорил о своем отряде, о своем друге — командире минеров, о том, что он научился устанавливать мины и, может быть, скоро пойдет на операцию. Витя узнал, что они с отцом находятся в одной из бригад Восточного соединения партизан. Командует бригадой «дядя Саша» — боевой, строгий, но справедливый.

Через какие-нибудь полчаса Витя был посвящен во все тонкости партизанского быта, знал все правила и порядки лагерной походной жизни. Вася хорошо знал многих партизан этого отряда. Оказалось, что совершенно необходимо познакомиться и подружиться с разведчиком Федоровым. Есть еще разведчик Андрей, смелый парень. Но к нему не подступись. Нипочем не возьмет, всегда в одиночку ходит. Не мешает также завести дружбу с минером Донченко…

— Какой это Донченко? — встрепенулся Витя. — Не моряк ли?

— Моряк. Свойский парень, молодой вовсе.

— Так это ж наш, наверное! Мы его в лес отправляли.

Витя почувствовал себя в родной семье. Отец, Вася, Петр Донченко да и все кругом свои, свои! Даже капитан Сизов, с которым Витя познакомился в начале войны, — здесь. Кончилось ощущение зависимости от врага, от негодяя Мирханова, сознание, что враг может прийти в твой дом и делать, что хочет: безнаказанно избить, выгнать, обругать…

В тот же день их с отцом вызвал командир Александр Куликовский, «дядя Саша». Он оказался человеком невысокого роста, со светлыми серыми глазами и небольшой бородкой на исхудавшем обветренном лице. Двигался Куликовский необыкновенно стремительно и легко.

Вите понравился его открытый, твердый и спокойный взгляд, привыкший к опасности.

Командир бригады встретил их у землянки. Долго и обстоятельно расспрашивал отца о жизни в городе, обсудили, можно ли усилить связи с подпольщиками и как это сделать.

Закончив беседу с Михаилом Ивановичем, дядя Саша обратился к Вите:

— А ты, хлопец, тоже в партизаны?

Отец объяснил, что пришлось взять сына с собой: в городе ему оставаться опасно, а здесь пригодится.

— Опыт подпольной работы имеет, — коротко добавил Михаил Иванович.

Командир покрутил прокопченный табачным дымом ус:

— Что ж, смелые хлопцы нам нужны. Давай, партизан, знакомиться, — он протянул Вите руку: — Дядя Саша. А тебя как?

— Витя.

— Добре, Витя, — сказал командир и вдруг попростомy, задушевно подмигнул ему, как приятелю, густой бровью. — Значит, повоюем?

— Повоюем, — робко ответил Витя. Он не знал — шутит или всерьез говорит командир.

— Так что ж, Витюсик. Надо определить тебе должность. Давай-ка для первого раза на кухню. А? Как думаешь, Иваныч? — обратился он к старшему Коробкову.

Витя обомлел. Его охватило возмущение нелепым, как ему казалось, решением командира. Он покраснел до корней волос:

— На кухню? Не пойду на кухню!

— То есть как это — не пойду? — удивился дядя Саша. — Ты что, думаешь, к партизанам попал — что хочу, то и делаю? Приказ — на кухню и все. У нас, брат, строго. — И он погрозил пальцем.

Витя с мольбой взглянул на отца. Тот молчал.

— Бочаров! — крикнул дядя Саша ординарцу. — Проводи хлопца к деду Савелию. Пусть учится костры разводить. — И, обернувшись к Вите, ласково добавил: — Нужное в партизанской жизни дело.

Николай Бочаров, бравый парень, перетянутый ремнями, в черной, слегка надвинутой на лоб кубанке, лихо щелкнул каблуками:

— Есть проводить на кухню хлопца, — и, обернувшись к Вите, весело кивнул: — Пошли, браток!

ВСТРЕЧА В ЛЕСУ

Витя проснулся задолго до восхода солнца. Всю ночь его преследовали какие-то бестолковые сны, стоило закрыть глаза, как начинала мерещиться всякая чертовщина. То снился полицай Мирханов — он размахивал банкой с клеем и норовил угодить ею Вите в лицо. То вдруг являлась какая-то собачья морда, и оказывалось, что это злая овчарка: гестаповцы ведут ее на поводке по партизанскому следу. Потом выяснилось, что на поводке шла вовсе не овчарка, а какая-то страшная зверюга: у нее были собачьи ноги и человечье лицо с черными, коротко подстриженными усиками. Витя стонал, ворочался, наконец, стряхнул с себя этот тревожный полусон. Отца не было, он ушел по заданию в деревню. Витя вышел из шалаша. За ночь земля остыла, и ногам было холодно. Он свернул с тропки и пошел по траве, как ковром покрытой слоем свежеопавших листьев, которые будто хранили еще золотое солнечное тепло. Он остановился у куста орешника.

Темнота редела, словно кто-то невидимый медленно открывал на востоке ночные занавеси. Всей грудью вдыхая хмельные запахи леса, Витя смотрел на синеющие внизу гряды гор. Чем-то напоминали они родное море. Может быть, густой синевой, сливающейся на горизонте с небом, а скорее всего необъятностью и таинственным безмолвием. Казалось, что они хранят какую-то большую тайну. И, наверное, не одну.

Витя долго простоял в раздумье. Восток сначала зарозовел, потом покраснел и запылал яркими золотистыми красками, будто там, за горами, развели костер и все подбрасывали большими охапками хворост. Коршун на соседней скале расправил длинные, широкие крылья, лениво взмахнул ими и легко поплыл над лагерем, острым глазом высматривая добычу.

Совсем рядом в просветах между деревьями мелькнул огонек костра. Витя пошел к нему не спеша, но, увидев деда Савелия, ускорил шаги. Старик сидел у костра и, попыхивая трубкой, смотрел в огонь. Витя неслышно подошел и опустился рядом.

— Кто это? — вгляделся Савелий. — Витька… Ты что бродишь? Не спится?

— Не спится, Савелий Петрович, — Витя протянул к огню озябшие руки. — Вот вышел и на рассвет загляделся. До чего ж хорошо тут…

Дед Савелий погладил бороду.

— Да… Хорошо, говоришь? Это ведь как кому. А иные скучают. Другим эта красота ни к чему. — Он помолчал, выпуская колечки дыма. — Мне вот тоже не спится. Вышел огонек поддержать. Сижу, думаю. Разные мысли иной раз приходят в голову.

Витя доверительно сказал:

— Мне тоже разная чепуха снилась. Чудилось, будто гестаповцы с овчарками гнались, полицаи разные: морды страшные, хвосты собачьи…

— Не зря, видать это тебе в голову лезло. — Дед Савелий поднял руку. — Слышишь? Стреляют. Я уже с полчаса вслушиваюсь. Все ближе и ближе.

— По деревням каратели ходят, — заметил Витя.

— Только ли по деревням? Я вот гадаю, ежели это к нам, то почему они сюда пожаловали? И в который уже раз: уйдем в глухомань, в горы, куда и Макар телят не гоняет, заметем все следы. А они опять тут как тут. Словно их собаки на нас наводят. Неспроста это.

— С самолетов высматривают, — предположил Витя.

— Да не видать же ни черта с самолетов, — махнул рукой Савелий. — Не видать. Наши летают, высматривают, высматривают, чтоб груз нам сбросить, да так иной раз и уходят ни с чем. Маскировка у нас приличная. Скрываться умеем.

Витя перестал уже обижаться на командира бригады, который определил его в повара. Он убедился, что находиться при партизанской кухне да еще под началом старого знакомого — Савелия Петровича Гвоздева вовсе не значит, как он думал, быть в обозе. За несколько дней дед Савелий научил его так разводить костры, чтобы они не дымили, а потом быстро гасить и маскировать опавшими листьями, чтобы даже опытный разведчик не смог распознать следов огня. Раздобрившись, дед Савелий дал своему помощнику настоящую боевую гранату и обещал в скором времени раздобыть наган. Сам дед давно отошел от кухонных дел. Он лишь строго следил, чтобы экономно расходовались и регулярно пополнялись запасы продовольствия, да изредка, когда бывал в лагере, снимал с обеда пробу. Обычно, вернувшись из очередной разведки, он отдыхал дня два-три, а потом опять шел к командиру и просил дать ему новое задание. Витя надеялся, что с дедом Савелием и он быстро попадет в разведку. Недаром с первого же дня Савелий Петрович стал учить его обращаться с автоматом.

— Учись, сынок, стрелять, — внушал Савелий. — Партизан, знаешь, такой человек: ему все знать надобно, в любое дело проникать.

Витя с азартом взялся за партизанскую науку. Хотелось постичь все поскорее, чтобы можно было прийти к командиру и смело попроситься на боевое дело.

Вот и сейчас, сидя у весело потрескивающего костра, он не вытерпел:

— Савелий Петрович, а вы скоро опять в разведку пойдете? А? Я знаю: в разведку ходить — ужасно интересно. Я с вами пойду.

Дед Савелий повернул позолоченную светом костра голову, спокойно заметил:

— Ты, Виктор, не тараторь попусту. Что значит пойдешь? Здесь, на месте, сначала поучись. Партизан — всегда в разведке, всегда уxo держит востро. Слышишь, вот опять стреляют. Теперь справа больше отдает. А дозорные ничего не сообщают, знака не дают: значит, каратели не нащупали нас еще. Так бьют, в белый свет.

Подошел Петр Донченко, подсел к костру, потянулся за угольком для своей искусно скрученной козьей ножки.

— Привет честной компании. Как, Витя, настроение? Вот верно говорят: гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдется. Ведь он меня, можно сказать, выручил, — обратился Петр к деду Савелию.

— Слыхал об этом, слыхал, — отозвался дед, подбрасывая в костер хворосту, старательно отбирая веточки можжевельника и дуба.

— А дружок-то твой, Славка, где? Он ведь меня нашел, — поинтересовался моряк.

— Не повезло Славке, заболел.

— Жаль-жаль. Малый хоть куда, — Донченко потянулся за ведром. — Сходить, видно, за водой. Что-то ключевой захотелось.

Витя вызвался принести воды, взял ведро и, стараясь не греметь им, пошел по тропинке к роднику.

Лагерь просыпался. То там, то тут из шалашей выходили партизаны, потягиваясь спросонья.

Витя свернул с тропинки и пошел напрямик через кусты боярышника. Он уже начал спускаться в овраг, когда заметил на поляне партизана. Человек сидел на старом обомшелом пне, опершись на автомат, и не то задумался, не то дремал. Витя не обратил на него внимания и пошел своей дорогой. Сзади щелкнул затвор автомата. Он обернулся. Тот, на поляне, глядел ему вслед, держа автомат на весу. Глаза их встретились. Витя оцепенел, задохнулся, земля качнулась под ногами. А человек спокойно поднялся и, не торопясь, пошел в лес.

— Стой! Стой! — не своим, визгливым голосом вскрикнул Витя и бросился назад, карабкаясь по крутому склону.

Человек молча шагал к лесу.

— Стой, стрелять буду! — продолжал кричать Витя.

Человек остановился и насмешливо сказал:

— Ты чего разорался? Немцев на лагерь навести хочешь?

Витя опешил, но не сдался.

— Что вы здесь делаете? Кто вы?

Человек ядовито рассмеялся.

— Вот еще, патруль нашелся. Чего это ради мне давать отчет каждому сопляку?

Он повернулся, намереваясь продолжать свой путь.

— Подождите, — опять задержал его Витя, — Я вас знаю.

— Еще бы не знать. Меня весь лагерь знает.

— Нет, — почти прошептал Витя. — Я вас знаю по городу. По Феодосии. Вы были в Феодосии? У вас тогда были черные усы.

Как ни тихо были сказаны эти слова, Вятченко их услышал. Но ни тени смущения не появилось на его окаменевшем лице.

— Что ж, и это уже не секрет, — небрежно бросил он. — Я состоял там в подпольной организации.

— В подпольной? Врете! Вы служили в полиции. Я все знаю и сейчас же скажу деду Савелию.

Вятченко приблизился, мягко ступая, взял Витю за локоть.

— Погоди, — сказал он, пронизывая Витю острым взглядом маленьких колючих глаз. — Так все можно испортить. Ты не знаешь всех обстоятельств. Я теперь вспоминаю тебя. Но Листовничая не все тебе доверяла.

Витя вздрогнул и рванулся из цепких рук Вятченко:

— Пустите!

Но Вятченко крепко держал его.

— Погоди. Я действительно служил в полиции. Но это была конспирация, глубокая конспирация. Понимаешь?

Витя недоверчиво смотрел на шпиона. Вспышка ужаса, вызванная неожиданной встречей, прошла. Он начинал колебаться. Вятченко тотчас же уловил это.

— Вот видишь, как можно ошибиться, — быстро говорил он. — Я работал на Листовничую. А потом мне пришлось уйти в лес, как вам с отцом сейчас. Так-то, парень. Ну, ты беги. За водой, что ли? Беги, а то заболтался я с тобой, а мне лагерь охранять надо. В дозоре я.

Витя еще раз оглядел высокую фигуру Вятченко и стал медленно спускаться вниз, к роднику.

Расставшись с Витей, Вятченко торопливо зашагал к лесу. От недавней уверенности его не осталось и следа. Он был растерян и озлоблен. Этот мальчишка… Выдаст или нет? Пусть даже не поверят, все равно — начнут проверять и дознаются. Черт! Как же он, идиот, упустил такого свидетеля!

Вятченко круто повернул назад, прячась за кустами, спустился к роднику. Мальчишки уже не было. «Ушел, выдаст!» — Он кошкой вскарабкался по склону оврага. Между деревьями что-то мелькнуло. Прильнув к стволу дерева, бандит всмотрелся… «Он!»

Медленно поднял автомат, долго и старательно прицеливался. Тотчас вслед за выстрелом раздался вскрик и шум, словно от падения тела. Вятченко зло усмехнулся и бегом бросился в овраг.

…Витя набрал воды и стал подниматься вверх по извилистой тропке. Где-то совсем близко слышались автоматные очереди. Он уже миновал полянку, когда над самым ухом прожужжала вдруг пуля и, ударившись в ствол молодого дубка, отколола от него щепку. Витя отшатнулся в сторону, подвернул ногу и упал, едва удержав ведро.

Он все-таки расплескал воду, но не пошел снова к ключу. Кто его знает: не настигнет ли там вторая шальная пуля — автоматы не перестают строчить. Деда Савелия у костра уже не оказалось.

— Что так мало? — спросил Донченко, припадая к ведру. — Или тащить тяжело?

— Да нет, — отмахнулся Витя. — Расплескал дорогой. Дед Савелий где?

Донченко оторвался от ведра, вытер рукавом мокрые губы, охотно сообщил:

— Побрел куда-то дед. Спешно побрел. Чудной он, право. Сидел-сидел, молчал-молчал, думал-думал. Потом как вскочит, словно оса его ужалила. «Надо, говорит, поспешать, а то прозеваем». И ушел.

Он посмеялся над дедом и пошел по своим делам.

А Витя сел к огню и стал дожидаться Савелия Петровича. На душе было смутно, тревожно. Что правда и что ложь из того, что наговорил Вятченко и что он сам о нем знает? А не поднимет ли его на смех дед Савелий? «Вот так, — скажет, — разведчик: своего не узнал!» А минуты бежали, и дед не шел, и Витя не мог больше оставаться один со своими сомнениями. Он бросил дубовую веточку в костер, огонь лизнул ее и охватил со всех сторон: если веточка догорит, а Савелий Петрович не придет, он пойдет к командиру и расскажет… Пусть хоть и посмеются — все равно… Пламя весело плясало на веточке, скручивая и ломая ее и постепенно ослабевая. И вот уже только пепел остался, потом дунул ветерок, слизнул и пепел. Деда Савелия не было. Витя решительно поднялся и пошел к командиру.

— Есть кто у дяди Саши? — спросил он ординарца Бочарова, который скучал один у входа в шалаш.

— Занят. Важное дело, — внушительно сказал Бочаров.

— У меня поважнее, — возразил Витя и шагнул к шалашу.

— Погоди! Погоди, слышь! Не нарушай дисциплину, — повысил голос Бочаров и схватил Витю за полу пиджака.

На шум вышел комбриг.

— Что у вас тут? — недовольно спросил он. — Могли бы не затевать возни у самого шалаша.

Витя бросился к нему:

— Дядя Саша, у меня спешное дело! Государственное, честное пионерское, — уверял он.

В голосе его было столько тревоги, что комбриг, пристально посмотрев на мальчика, сказал: «Входи» — и пропустил его вперед.

— Что такое? — спросил командир, усаживаясь на скамью. — Выкладывай!

— Дядя Саша, он шпион! — выпалил Витя. — Он говорит, что не шпион, а я не верю. Путает он меня, а я все равно не верю. Он шпион, он подослан, дядя Саша, не верьте ему. Ни от какой он не от организации, а от фашистов.

— Да подожди, — взмолился дядя Саша. — Кто «он»? О ком ты толкуешь?

— Как кто? Вятченко! Андрей Вятченко! Разве я не сказал? Я же с самого начала сказал.

— Вятченко? — переспросил дядя Саша и повернулся к Савелию: — И он о том же. Да вы что, сговорились?

Дед Савелий, которого Витя в волнении не заметил, пожал плечами:

— Какое там сговорились! Я уж который день сомневаюсь… С самой той разведки. Голову на отсечение даю — нечистый человек. И глаза мутные. Все в сторону так и воротит, боится на людей смотреть. Спросил я тогда: почему часовой тебя пропустил? А он нахально в ответ: «Это мой, знаете ли, секрет. Я пропуск знал». Поди ухвати его, — как уж, вьется.

— Да-а! — размышляя, протянул комбриг. — А у тебя, Витя, что, какие подозрения?

— Да знаю я его, — горячо отозвался Витя. — В городе встречались. Из-за него чуть отца не схватили. И Листовничую он выслеживал, я сам видел!

Витя рассказал все, что ему было известно о Вятченко. Комбриг тут же вызвал капитана Сизова.

— Задержите Вятченко, — приказал он.

Витя с дедом Савелием остались у комбрига. Они провели полчаса в томительном ожидании. Наконец вернулся капитан Сизов.

— Вятченко не нашли, — доложил он. — Весь лагерь обшарили.

Комбриг покрутил с досадой головой:

— Эх, прозевали!

СКОРО НАШИ ПРИДУТ!

Витя идет в дозоре вместе с отцом. Светает. Одна за другой гаснут далекие звезды. На ярко-голубом небе четко вырисовываются вершины деревьев. Больно ноют натертые сапогами ноги. Тело млеет от усталости. Снявшись вчера с обжитых мест, партизанские отряды шли всю ночь. Пора бы уже подумать об отдыхе.

Впереди показалась небольшая, поросшая мелким кустарником высотка. Витя обгоняет отца, взбирается наверх. Сейчас с вершины он осмотрит все вокруг и даст сигнал, что путь свободен.

— Погоди, — останавливает его отец. — Не спеши поперед батьки в пекло.

Михаил Иванович пригибается, входит в кусты, придерживая упругие ветви. Ложится на землю у высокого обгорелого пня и зорко осматривает местность.

Витя пристраивается рядом. Легкий туман стелется в лощинах. Первые лучи солнца освещают вершины гор.

— Никогда не высовывайся на вершину горы, — тихо говорит отец. — На фоне неба тебя легко увидит враг. Прежде чем выйти на поляну, надо залечь в кустах, осмотреть местность, убедиться, что поблизости нет противника.

Витя понимающе кивает головой. «Хорошо с отцом, — думает он. — Никто не умеет так просто объяснить». За то время, что он в отряде, Витя уже научился незаметно подбираться к врагу, читать следы на земле, вести наблюдение. Но он не перестает удивляться тому, как умело и быстро делает это отец.

Узкая, заброшенная тропа спускается в глубокую лощину. Шуршит под ногами сухая листва, ветки орешника больно царапают лицо. Один куст привлекает Витино внимание. Он оборачивается к отцу:

— Папа, смотри, тут кто-то прошел: ветки поломаны.

Михаил Иванович поднимает с земли сломанную ветку.

— Ты становишься разведчиком, — улыбается он. — Верно угадал. Тут недавно прошли каратели.

— Как ты узнал? — недоумевает Витя. Наклонившись, Михаил Иванович рассматривает следы на тропе.

— Взгляни, — подзывает он Витю. — Видишь — следы подкованных сапог. Это раз. Второе — ветки кустов обломаны, излом свежий. И еще одно доказательство, — отец показал поднятый им с земли окурок папиросы. — Партизаны таких не курят… Беги доложи командиру.

Выслушав донесение, командир подозвал связного. Отряды получили приказ свернуть в глубь леса.

Накануне был горячий бой с карателями. Фашистов вел человек, хорошо выследивший стоянки партизан. Но дозоры вовремя обнаружили врага и дали знать в штаб. Партизаны из засады обстреляли карателей, и гитлеровцы отошли. А ночью отряды снялись и теперь шли на новое место стоянки.

Солнце поднялось над горами. Но в лощинах еще стояли туман и полумрак. Оттуда тянуло холодом. Стали попадаться на пути разрушенные шалаши и землянки, здесь, видимо, когда-то был партизанский лагерь. «Вот где и отдохнуть», — подумал Витя. И, словно по его желанию, пришел приказ командира остановиться.

Ординарец Бочаров с тремя партизанами, быстро приспособил под штаб один из старых шалашей.

— Витя! — попросил он. — Разведи-ка огонек. А я пока насчет завтрака соображу.

Присмотревшись, Витя узнал место — узкую длинную поляну, окруженную густыми зарослями сосны и карагача. Посередине росла группа молодых дубков, хранивших еще свой багряный осенний наряд. На этом горном плато стояли они недели две тому назад, здесь начинал Витя свою партизанскую жизнь.

Витя набрал хворосту, наломал сосновых веток, притащил от только что разведенного невдалеке костра горячих угольков и стал раздувать огонь. Шалаш наполнился дымом.

Дым ел глаза. Он тоненькими струйками выбивался во все стороны из-под сложенных плотной кучкой веток и стлался по земле, не желая подниматься вверх. Сырые сосновые лапки не загорались.

Витя опустился на колени и, набирая в легкие воздух, смешанный с едким, пахнущим смолой дымом, начал дуть на едва тлеющие золотистые угольки. Он дул, что есть силы, костер ужасно чадил и вдруг ярко вспыхнул, пламя едва не опалило лицо.

«Наконец-то!» — Витя сел на кучу хвороста и стал вытирать слезящиеся глаза.

Откинув плащ-палатку, в шалаш вошел дед Савелий с неизменной трубкой в зубах.

— Ну, как, истопник? Горит?

— Горит, дед Савелий, — весело ответил Витя. — Полчаса дул — не загоралось, а тут разом взялось. Только подкладывай.

Витя обрадовался приходу деда Савелия. Во-первых, у него можно узнать последние новости. Уж кто-кто, а дед Савелий всегда знает, надолго ли остановился отряд, когда и кто отправляется в разведку, готовится ли налет на противника. Кроме того, никто не умеет так интересно рассказывать о партизанской жизни, как Савелий Петрович. А сейчас ему и подавно есть что рассказать, — недавно вернулся из разведки и привел «языка».

— Комбриг скоро будет? — спрашивает дед Савелий, подсаживаясь к огоньку на толстый дубовый чурбак. — Не знаешь? Ну, посидим подождем, трубочку покурим.

Витя, не теряя времени, подвигается ближе к старику:

— Савелий Петрович! Вы недавно в разведку ходили…

— Ходил, — крутит ус дед Савелий. — И «языка» привели…

— И «языка» привел.

— Расскажите, Савелий Петрович! — просит Витя. — Как вы его?

Дед Савелий вынимает изо рта трубку, выколачивает ее о чурбак.

— Рассказать?.. — набивая трубочку табаком, спрашивает он. — Ну, что ж, можно и рассказать. Слушай, парень, да на ус мотай.

Савелий достает из костра уголек, прикуривает и, с удовольствием затянувшись, усаживается поудобнее.

— Было нас пятеро. Командир задание дал: «языка» добыть. Чтоб, значит, без «языка» не являться. Ну, ясное дело, приказ командира — закон, да и каждый понимает — нужен «язык», потому что должны же мы знать, что враг против нас замышляет. Ну, вышли. День ходим, два ходим, на дорогах засады делаем — ничего. А осень, сам видишь, стоит ядреная, зимой пахнет, по ночам до косточек пробирает. Тут еще дождь зарядил. Льет и льет, словно где запруду прорвало. Вышли мы на шоссейку, залегли в кустах у самого поворота, ждем. Машины мимо проскакивают, а «языка» не возьмешь. Надо, думаю, мину ставить, рвать их, гадов. Опять же, думаешь, — а если в живых никого не останется? — подорвешь, взбаламутишь, а «языка» не поймаешь. Тут, парень, соображение нужно. Лучше всего втихую, как кошка мышку: тяп и ушел, поминай, как звали.

Дед Савелий снова затянулся и продолжал:

— Ну, ничего, лежим. Промокли только, конечно, до костей. И такая, я тебе скажу, злость берет на этих гитлерят! Ну, думаю, дай доберусь, не возрадуетесь. И вот, представь себе, из-за пригорка вытягивается колонна, на подводах. Прямо перед глазами едут, будто дразнятся. Видать, грабители за нашим крестьянским хлебом в деревню ездили. Телеги доверху нагружены. Подвод пятнадцать насчитали. И едут кучно. Боятся растягиваться. По сторонам поглядывают, нет ли партизан. А мы в кустах сидим. Знать о себе не даем. А обида сердце гложет: зря, что ль, мы тут два дня мокнем? Ну вот. Сидим так, притаились. И, что ты думаешь, задний возьми лошадь да приостанови! Мы уж на него давно нацелились: думаем, была не была, попытаем счастья. А тут он сам останавливается, супонь развязалась. Двое на подводе-то сидело. Примечаем: видать, офицер замыкающий, следил, чтоб никто не отстал. Это они нас, партизан, боятся. Одиночно не ездят. Ну, вот, остановил ездовой лошадь, побежал хомут засупонивать. А супонь каждый раз срывается. Офицер уже ругаться стал. Тут мигнул я ребятам: давай, мол, не зевай. Ну, и налетели. Скрутили обоих. Рты зажали, пикнуть не успели. И в лес. Лошадь, конечно, пустили за обозом, чтоб паники не было. Жаль было страсть: коняга-то добрый, сгодился бы в отряде. Ну, что ж делать! Главное, «языка» добыли. И не одного. Сразу, значит, отходить. Промерзли, пока сиднем у дороги сидели, а тут согрелись. Ребята, правда, еще ненадолго задержались, подарочек на шоссейке оставили. Мы уже далеко были, когда рвануло. Потом выяснили, как раз машина с карателями из города шла. Всех на воздух подняло.

Савелий докурил трубку, снова начал выбивать ее о чурбак.

— А «язык»-то хорош оказался, — заметил он. — Командир хвалил. Тоже из карательного отряда. Деревеньку нашу разорили, а продукты, вишь, себе везли. Офицер сначала запирался, а потом ничего, разговорился. И важные, брат, данные сообщил. Так-то вот.

Савелий замолчал и сунул в рот трубку. В шалаш торопливо вошел командир бригады. За ним ординарец Бочаров.

— Товарищ комбриг, завтрак готов.

— Погоди, — отмахнулся дядя Саша. — Распорядись, чтобы пришли командиры отрядов.

Бочаров вышел. Дядя Саша подсел к огоньку, вытянул вперед озябшие руки..

— Ну, как? — спросил он Витю. — Привыкаешь?

— Уже привык, — уверенно ответил Витя и покраснел, потому что сказал неправду. Но ему не хотелось показывать себя слабым перед командиром.

— Снял бы сапоги-то, — посоветовал дядя Саша. — Дай ногам отдохнуть. Портянки, небось, натер?

— Не без этого, — степенно ответил Витя, но сапоги снял и протянул ноющие от усталости ноги к огню.

Начали собираться командиры отрядов. В шалаше стало шумно и тесно. Снаружи послышался быстрый топот тяжелых сапог. Вбежал запыхавшийся радист Петя.

— Товарищ комбриг, — вытянулся он перед командиром: — Разрешите доложить? — и, не дожидаясь ответа, отчеканил: — Сводка Совинформбюро. Наши войска преодолели Турецкий вал.

— Как, как? — вскочил комбриг. Все мгновенно смолкли.

— Наши войска преодолели Турецкий вал и прорвались к Армянску, — повторил, ликуя, радист. — Пути отхода по суше для войск противника, расположенных в Крыму, отрезаны нашими войсками. Вот! По радио сейчас передали. Скоро гитлеровцам в Крыму крышка. Застряли, как в мышеловке.

Партизаны оживленно заговорили, обсуждая событие.

Витя обулся и выбежал из шалаша. Советские войска ворвались в Крым! Значит, теперь скоро, совсем скоро наши придут! Он побежал от костра к костру, разыскивая отца.

ПЕРВЫЙ БОЙ

Партизанский лагерь запорошен снегом. На вершинах недалеких гор он лежит плотно, толстым слоем, ослепительно сверкая на солнце.

С утра в отряде оживление. Партизаны у костров моются, бреются. Несколько человек взялись за стирку белья. Из штабного шалаша вышел радист, начал устанавливать антенну. Вокруг него тотчас собрались партизаны узнать последние новости.

Молодой разведчик сбрил бороду и теперь раздумывал, как быть с усами — уж очень хороши. Подумал — и махнул рукой: пусть растут.

— Хлопец, расшевели-ка костер, замерзаем, — обращается он к Вите.

— Витька, друг, подержи зеркало, — слышится с другой стороны костра.

Витя охотно выполняет просьбу молодого чернобрового партизана. Это командир отряда минеров Павел Ватлин. Он прошлой ночью вернулся с очень сложной операции. О нем все говорят с уважением. Неделю тому назад Ватлин со своими минерами подорвал мост через реку. Гитлеровские саперы восстановили мост и поставили охрану. Но через два дня мост снова взлетел на воздух. Фашисты опять восстановили его, обнесли подступы колючей проволокой, поставили пулеметные гнезда. В прошлую ночь Ватлин ходил к мосту, Витя слышал, как, вернувшись, он докладывал командиру: мост взорван.

Витя восхищенно смотрит в голубые, усталые глаза Ватлина; ему хочется подружиться с ним, вместе ходить на операцию.

К шалашу комбрига пробежал связной. Говор у костра притих. Ветер налетел, разбросал горячие искры, кинул в лицо снегом, смешанным с золой. Командиры, не дожидаясь вызова, поднимались от костров, спешили к штабной землянке.

Тревога! В лесу появились каратели. Наблюдатели с постов сообщили, что противник двумя колоннами движется в сторону лагеря. Быстро прошел в свой шалаш командир разведки Роман Пантелеев. Он получил приказ задержать гитлеровцев на нижней площадке. Партизаны защелкали затворами, проверяя оружие.

— Коробков! — крикнул Пантелеев, — Пойдешь с нами.

— Папа, я с тобой, — подбежал Витя к отцу.

— Сиди здесь, без тебя управимся, — на ходу бросил Михаил Иванович.

Но Витя увязался за отрядом. Спускаясь с горы, Пантелеев оглянулся, заметил его, но ничего не сказал. Минуту спустя отстегнул пистолет, подал Вите.

— Стрелять умеешь? Будешь за связного.

Каратели рассчитывали застигнуть партизан врасплох и шли густой цепью, тихо, без стрельбы. Отряд залег. Витя пристроился вблизи Пантелеева, в небольшой выемке. Гитлеровцы приближались. Слышался скрип снега под ногами, шуршание отгибаемых веток.

— Огонь! — крикнул Пантелеев и застрочил из автомата. Фашисты побежали назад, залегли. И тотчас же ударили их минометы. В зарослях боярышника, где укрылись партизаны, стали густо рваться мины.

Пантелеев поднялся и рванулся вперед, выводя людей из-под обстрела.

— Не отставать, — обернулся он к Вите.

Бежали вниз, стреляя на ходу, швыряя гранаты. Витя бежал вслед за всеми и тоже стрелял, не видя куда и не целясь.

Каратели отходили, спускаясь в ложбину.

— Ура! — закричал Пантелеев.

— Ура! — подхватил Витя, стараясь догнать командира. На какое-то мгновенье он увидел отца, который, остановившись за толстым дубом, стрелял из автомата. Потом все смешалось. Все дружно бежали вперед, не переставая стрелять.

Вдруг что-то словно резануло по наступающим. Зацокали пули о камни. Бежавший впереди партизан споткнулся и упал. За ним упал второй, потом еще и еще. Витя увидел впереди отца: он, нелепо подпрыгнув, исчез, словно провалился сквозь землю.

— Папа! — вырвалось у Вити. Он бросился к отцу, но кто-то рывком прижал его к земле.

— Не балуй! — зло крикнул Пантелеев, оказавшийся с ним рядом.

Вновь залегли, начали отползать к укрытиям. С высотки бил фашистский станковый пулемет.

— Теперь засели! — прокричал командир. — Черт бы его… — К нему подполз знакомый Вите коренастый партизан.

— Из миномета бы шарахнуть.

Пантелеев огляделся, подозвал Витю.

— Беги в лагерь. Скажи — пулемет ходу не дает. Пусть дядя Саша пришлет минометчиков.

Витя ползком выбрался из-под обстрела и помчался в лагерь. Назад он вернулся с минометчиками. Но бой уже затих. Каратели скрылись. Партизаны возбужденно рассказывали:

— Опоздал, парень. Твой отец нас выручил.

Уже в лагере Витя узнал подробности. Михаил Иванович, укрывшись в воронке, разглядел бивший с высоты пулемет. Он взялся обойти его по лощине и забросать гранатами. Пантелеев дал ему противотанковые гранаты и помощника. Взрыв этих гранат Витя слышал, когда бежал к дяде Саше. Пулемет замолк после первого взрыва, но на всякий случай Коробков метнул и вторую гранату. Он притащил пулемет в лагерь и сокрушался:

— Сильно разбит. Жаль. Перестарался.

Карателей отогнали. Но партизаны по опыту знали, что непрошеные гости скоро явятся снова. И верно: через час над лагерем закружил фашистский самолет. Он сбросил несколько бомб и улетел.

— Теперь не дадут покоя, — сказал дядя Саша. — Придется опять перебазироваться.

Ночью партизанский лагерь опустел. Отряды ушли глубже в лес.

В РАЗВЕДКЕ

Медленно догорает огонь в сложенном из камней очаге. Витя тонким прутиком помешивает жаркие угольки.

— Подкинь-ка дровишек, Витя, — говорит дядя Саша, отрывая взгляд от расположенной на коленях карты. — Что-то плохо видно.

Вместе с Романом Пантелеевым комбриг обсуждает план очередной разведки.

— Основная цель, — напоминает он, — гарнизон деревни Бораколь. Фашисты собирают здесь силы для похода против партизан. А мы опередим их — первыми нанесем удар. Твоя задача: разведать силы, узнать, где стоит штаб, пулеметы. В бой не ввязываться. Кого возьмешь с собой?

Они долго обсуждали состав разведки.

— Коробкова младшего стоит взять, — соображает Роман Пантелеев. — Большая польза может быть. Мальчишка везде пройдет.

Витя сидит не шелохнувшись: что скажет дядя Саша?

— Виктор! — окликает его комбриг. — Вот Роман в разведку тебя хочет взять, ты как? Врагу в лапы не попадешься?

— Дядя Саша! — торопится Витя. — Только пошлите. Не подведу. Честное пионерское. У меня в этом селе друг есть.

— Ладно, — решает комбриг. — Надо ж когда-то и тебе начинать.

Разведка вышла под вечер. За ночь надо пройти самые опасные места и к утру быть на месте. Роман Пантелеев идет, зорко наблюдая за высланными вперед дозорными. Он говорит Вите, которого не отпускает от себя:

— Ты, хлопец, вперед без приказу не суйся. Разведка — дело тонкое, особого обхождения требует.

Голос у командира, бывшего рыбака, спокойный, хрипловатый. На промысле он не был, пожалуй, уже два года, а от него и сейчас, кажется, пахнет рыбой. Витя идет следом за ним и в душе возмущается: «Что он меня, как маленького, наставляет… Не первый день в отряде. Знаю».

— Вот насчет глаз, — продолжает Пантелеев. — Закон такой: гляди в оба. Глаза разведчику заместо автомата. У тебя, я вижу, глазенки вострые. Вот и примечай и мне докладывай.

Ночью шли осторожно, след в след. Луны нет, а звезд на небе — словно ракушек на «диком» пляже. Вите вдруг вспоминается этот пляж, весь усеянный разноцветными раковинами. Одни из них совсем маленькие — еле видны, другие — крупные, ярко горят под лучами солнца.

Тишина. Деревья словно застыли, не шелохнутся. Но стоит вслушаться, и ночь оживает. Она полна таинственных звуков. Обостренный слух жадно ловит их. Вот где-то щелкнула обломившаяся ветка. Витя насторожился. Не оступился ли это осторожный враг?.. Еле слышно зашуршал, падая, кленовый листок. Отчего он упал?.. Пискнул какой-то зверек. Кто его потревожил?..

Они идут по едва уловимой тропинке. Отклоняться в стороны опасно — мины.

Как хорошо, что дядя Саша включил его в боевую группу! Разведка — настоящее дело. В отряде все относятся к разведчикам с особым уважением.

Вите очень хочется показать себя в этой разведке. Но Роман Пантелеев все время держит его около себя. Обидно. Чем он хуже других? В чем, в чем, а в разведке он, пожалуй, никому не уступит: Везде пройдет, все узнает. Куда взрослому и не сунуться — там он, как мышь, проскользнет. А наблюдать научился еще в городе. Вообще Витя недоволен своим маленьким ростом и, когда разговаривает с комбригом, поднимается на цыпочки. А сейчас это даже кстати: не так заметен. Ведь для разведчика маскировка — первое дело.

На заре подошли к деревне. Выдвинулись на опушку леса и затаились. Лес просыпался. Налетел тихий ветерок, колыхнул ветви на деревьях, осыпал разведчиков снегом. А вот и в деревне скрипнула дверь, раздался стук топора.

Витя лежал в кустах. Впереди широкая заснеженная опушка. Дальше — неглубокий овраг, а за ним уже первые домики. Витя осторожно подполз к командиру и что-то зашептал ему на ухо. Командир кивнул: согласен. Стараясь не шуметь, напрягая все мускулы, Витя пополз вперед. В кусточках возле самой поляны остановился и стал прислушиваться.

Его не удивляло безжизненное молчание деревни. Повсюду теперь так: скота нет — фашисты забрали; собак нет — постреляли; кошки, и те перевелись. В иных только хатах остались козы — десяток на всю деревню.

Будто подтверждая Витины размышления, заблеяла коза. Она выбралась из оврага на поляну и принялась деловито пощипывать ветки кустарника. Витя затаил дыхание. Вслед за козой на поляну вышли два мальчика: один — черный, как цыганенок, второй — посветлее, конопатый, с торчащими во все стороны вихрами русых волос. Мальчики привязали козу к дереву и стали собирать хворост, переговариваясь.

Витя устроился поудобнее и сложил губы трубкой. В ту же минуту в кустах защелкал соловей.

Ребята на поляне удивленно подняли головы.

— Слышь? — сказал вихрастый. — Соловей!

— Соловей? Зимой-то?.. Ты, Колька, выдумаешь! — А может, запоздалый какой…

Коля подобрался к кустам. Соловей умолк, потом защелкал совсем рядом. Коля раздвинул ветки и чуть не вскрикнул: перед ним стоял паренек, такой же чернявый, как его товарищ, только чуть повыше.

— Тс-с! — прижал Витя палец к губам. — Это я соловьем свистал.

— Ты? — удивился Коля. — А я думал — настоящий. Здорово. Не отличишь.

Он оглядел Витю с головы до ног и нахмурился.

— Чего прячешься?

— Не от вас, — усмехнулся Витя. — А ты чего испугался?

— Чего нам бояться? Мы в своей деревне.

— Немцы в селе есть?

— А тебе что?

— Друг у меня тут. Надо бы повидаться, да боюсь: немцы схватят. Чужой ведь…

— Оно так.

Помолчали, приглядываясь друг к другу.

— Ты Новикова Гришу знаешь? — начал опять Витя.

Коля опустил дрогнувшие ресницы:

— Зачем тебе?

— Да он и есть мой друг. Новиков Гриша. Мы вместе в Артеке были.

Коля молчал, не поднимая глаз.

— Я к нему обещался прийти, — продолжал Витя, — рисунки новые показать. Да вот война.

Коля свел белесые брови к переносице, что-то припоминая.

— Ты не художник ли? — спросил он.

— Ну, какой художник, — смутился Витя. — Хотел учиться рисовать, и тут война помешала. А ты откуда про меня знаешь?

— Гриша — мой брат. Он про тебя говорил. Гриша много твоих рисунков привез. Ничего, стоящие… Верно, Генка? — глянул он на чернявого. Тот согласно кивнул головой.

Витя обрадовался. Вот повезло! Пусть Коля вызовет брата. Неохота ему идти в деревню, с фашистами встречаться. Но Коля не двигался с места.

— Нету Гриши, — прошептал он, наконец. — Фашисты убили.

Сердце у Вити захолонуло. Убили Гришу… Как же так? Ведь он хотел быть изобретателем. Он же такой выдумщик, такой умелец. За что они его?..

Коля рассказал. Прошлым летом Гриша пошел с девушкой-соседкой в Симферополь. На обратном пути их схватили, в гестапо за подкладкой Гришиного пиджака нашли советские листовки. Обоих расстреляли…

Витя не сразу пришел в себя. Напомнил ему о цели прихода Гена:

— Ты от партизан?

Витя заглянул в его черные блестящие глаза и вдруг решился:

— Оттуда. Помогайте, ребята. Немцы в селе есть?

— Есть, каратели.

— Давно стоят?

Трое ребят сидели друг против друга. Посмотреть со стороны: болтают от нечего делать. Снаружи ведь не видно, как громко и часто колотятся ребячьи сердца.

— Мне точно надо знать, где штаб, пулеметы, — объясняет Витя мальчикам.

Коля предложил пройти по деревне. Сейчас как раз надо гнать козу: доить пора.

— Скидай свою куртку. Наденешь Генкину.

— Ты повыше, — заметил он, критически осмотрев Витю в новом наряде. — Ну, да авось не доглядят.

В кустах набрали по охапке хвороста. Витя перекинул хворост за спину, взял в руки хлыст, и они погнали козу к деревне.

Разговор шел о разном. Витя вполголоса спрашивал:

— В школу ходишь?

— Не. Какая там школа. Там штаб ихний.

— Покажешь?

— Ладно, мимо проходить будем.

— Ты что ж, с матерью живешь?

— С бабушкой.

— Отец в армии?

— В армии. Последнее письмо из-под Киева было, года два тому.

Прошли мимо два гитлеровца. На ребят не обратили внимания. Витя заметил — эсэсовцы.

— Не боишься, что козу сожрут? — кивнул Витя на фашистов.

— Нет. Она старая. Молодых-то они давно уже поели..

Витя косил глазами по сторонам. Деревня как деревня, каких много. У школы будто ненароком загнали козу во двор. Пока выгоняли, Витя заметил пулеметные гнезда.

На глазах у часового отстегали козу хлыстом, погнали дальше.

— Ты в какой класс ходил? — спросил Коля, — В шестой? А я только третий перед войной кончил. Мало грамоте-то умею. Стой, стой, несчастная! — крикнул он на козу. — Куда в Старостин двор полезла! — он поглядел на Витю многозначительно. — У-у, лютый, сволочь. Сестренку у меня было в Германию отправил. Я говорю; беги, Нюрка, в партизаны. А она, дура, боится меня с бабкой одних оставить.

Подошли к домику, в котором жил Коля. Бабка принялась доить козу, а мальчики, сбросив у сарая хворост, уселись на крыльцо.

— Не узнает, — кивнул Коля в сторону бабушки и усмехнулся. — За Генку считает.

Он рассказал о порядках, установленных фашистами. Гитлеровцы никого в деревню не пускают, боятся. И из деревни выходу нет. Мальчишек только пока еще не трогают. Войска в деревне много. Слух идет: готовятся против партизан идти.

— Посты где, знаешь? — спросил Витя.

— Знаю, обратно пойдем — покажу.

Назад шли нарочито медленно, Витя глядел, слушал и запоминал.

— Людей надежных нет ли кого? — поинтересовался он.

— Как не быть! Скажешь тоже… Да хоть дядю Архипа возьми. Партизанский, считай, человек. Хата его вон, гляди, белеет.

Витя боялся, как бы на выходе из деревни их не задержали. Но ничего, прошли спокойно. Только постовой под дубком покосился и опять зашагал по истоптанной тропинке.

— Спасибо, хлопцы, — благодарил Витя, прощаясь с ребятами.

— Ну что там, свои, — степенно отвечал Коля. — Ты вот что, Витька, — он замялся, потом полез в карман, достал изрядно потертое письмо. — Отдай там, пусть доставят папке, на фронт. Давно написал, — Коля застенчиво отвернулся, шмыгнул носом. — Про Гришу не стал писать, узнает еще, как вернется…

Весь день разведчики наблюдали за деревней.

Когда стемнело, Витя провел Романа Пантелеева в хату дяди Архипа. А на рассвете двинулись в обратный путь.

В лагере их ждали. Выслушав донесение Пантелеева, комбриг сказал:

— Значит, правильно сделали, что младшего Коробкова взяли? А ну-ка, разведчик молодой, расскажи, что видел?

Витя заговорил сбивчиво, волнуясь.

— Погоди, не тараторь, — остановил его командир. — Ты, говорят, рисовать мастер. Изобрази-ка на бумаге.

Витя быстро набросал схему села, пометил, где расположен штаб, часовые, пулеметы.

Командиры долго обсуждали план операции.

— Сил возьмем самую малость, — сказал в заключение комбриг. — Внезапность и ночь — наши союзники. Виктор! — крикнул он, разглаживая мундштуком трубки рыжие усы. — Пойдешь со мной. За ординарца. Понял? В бой готовьсь! — и он растрепал ласковой рукой его густые черные волосы.

ПАРТИЗАНСКИЙ НАЛЕТ

Тайными лесными тропами отряд неслышно подошел к деревне. Дозорные бесшумно сняли часовых. Крадучись, огородами, подобрались к гитлеровскому штабу, к хатам, в которых расположились фашисты. В окна полетели гранаты. Ошеломленные каратели в панике заметались по деревне. Партизанские пули настигали их.

Витя ни на шаг не отставал от дяди Саши. С группой партизан комбриг спешил к центру деревни. Там гитлеровцы яростно сопротивлялись.

— Дядя Саша! Сюда! Здесь пулемет, — кричал Витя.

Они свернули к зданию школы. На перекрестке из окопа строчил пулемет. Дядя Саша упал на землю, скатился в канаву, увлекая за собой Витю.

По воде и грязи поползли к окопу. Все ближе сухой смертоносный треск. Рывок вперед и темнота с грохотом раскололась. Фонтан огня взметнулся высоко вверх. Пулемет умолк.

Комбриг поднялся, прислушиваясь. «Ту-ту-ту», — застучало опять.

— Э, черт! Неужели промазал?

Он выхватил вторую гранату. Витя успел удержать его за руку.

— Это другой, с той стороны!

— Веди! — приказал комбриг. И сунул Вите гранату-лимонку. — Пошли!

Витя крепко зажал в руке холодный ребристый металлический шар. Он потом не мог припомнить, как вытащил предохранительную чеку, как вслед за дядей Сашей бросил гранату в темноту — первую настоящую гранату, в настоящем бою.

К утру все было кончено. Немногим фашистам удалось избежать возмездия. У партизан было пятеро легко раненных. Взяли два пулемета, много винтовок и патронов.

Когда бой утих, Витя побежал к дому, где жил Коля Новиков. Навстречу ему два партизана несли раненого. Что-то кольнуло в сердце: «Неужели?»

Он остановил санитаров. На самодельных носилках, укрытый до подбородка, лежал Коля. Он услыхал Витин возглас и открыл затуманенные глаза.

— Как это тебя? — склонился к нему Витя.

— Сам виноват… Слышу — стреляют, — тихо, едва шевеля бледными губами, говорил Коля. — Сразу… догадался… За ворота выбежал, не остерегся, она… и укусила… — Он виновато улыбнулся.

Через час отряд уходил в лес. Витя шел рядом с носилками, тревожно всматриваясь в бескровное, осунувшееся лицо Коли.

— Потерпи, — тихонько уговаривал он его. — Придем на стоянку, прилетит самолет. Посадим тебя — и в Москву! Там вылечишься и отца найдешь. Письмо я твое передал… Наверное, уже у наших, на Большой земле.

САШОК МОЛЧИТ

Виктория Карповна жила в Спасовке в постоянной тревоге. Она тревожилась о муже и сыне, о тете Соне с маленьким Сашей, которая по совету Михаила Ивановича переехала сюда из Субаша, об Анне Николаевне Воробьевой с Шуриком. Но больше всего болело сердце за сына, ее мальчика, горячего, неопытного. Как ждала она редких коротеньких встреч! Вот и сейчас: должен был вчера заглянуть и не пришел — прислал только маленькую записку. В который раз уже перечитывает ее мать:

«Мама! Я жив и здоров. С задания вернулся. С папой все в порядке. Приду, когда немного отдохну. Привет Шурику. Витя».

Виктория Карповна накинула на голову шаль: пойти к Анне Николаевне, сказать ей, Витя-любимый ее племянник. Но дверь в комнату с шумом распахнулась, и Витя, стремительный и смеющийся, бросился на шею матери.

— Сынок! — только и смогла произнести Виктория Карповна, прижимая сына к груди. — Пришел…

— Я не один, мама, — радостно говорил Витя. — Нас двенадцать. И Вася Марков с нами. До вечера будем.

Партизаны нередко заходили в ближние деревни сменить белье, запастись продуктами. В Спасовку наведывались особенно часто. Это была, по сути дела, партизанская деревня. В ней жили семьи многих партизан. Постоянного гарнизона в деревне не было, а староста был заодно с народными мстителями.

Поэтому, бывая в Спасовке, партизаны не очень остерегались: знали, что здесь их не дадут в обиду. И на этот раз никто не обратил внимания на мальчишку лет тринадцати, с маленькими черными пронырливыми глазками, сидевшего на завалинке крайней от леса хаты. А парень, увидев партизан, проворно взбежал на крыльцо и скрылся в доме. Через минуту он вышел с полицаем Мирхановым.

— Ну, где ж они, твои партизаны? — трусливо оглядел полицай улицу.

— Вот те крест, видел! Двенадцать человек насчитал, — клялся мальчишка.

— Ну, вот что, Аркадий, — заторопил его Мирханов. — Беги в соседнее село, там эсэсовцы стоят. А я здесь покараулю.

Мирханов приехал в Спасовку на попутной машине еще утром. Он успешно спекулировал продуктами: что скупал и менял на вещи, а что и просто забирал, пригрозив полицией. Аркашку всегда брал с собой — приучал «к делу» смолоду.

Когда Мирханов услышал от сына о партизанах, он возликовал. Вот удача! Вот случай! Теперь он пойдет в гору: господа эсэсовцы особенно ценят такие услуги.

Он сел у окна так, чтобы видеть деревенскую околицу. На улице было тихо и безлюдно. Мирханов довольно потирал руки. Определенно ему везет.

А партизаны, ничего не подозревая, блаженствовали в теплых хатах. Гостеприимные хозяйки спешно варили душистый украинский борщ, пекли, жарили, вытаскивали из укромных уголков припрятанные от фашистских грабителей сало, муку, масло.

Витя умылся, переоделся и, досыта наговорившись с матерью, забавлялся со старым знакомым — Сашком. Виктория Карповна штопала одежду сына, любовно поглядывала на расшалившихся ребят. «Мальчишка ведь еще, — думала она с гордостью и болью одновременно, — а какую заботу имеет, какое имя несет: партизан, народный мститель…»

Сашок вытащил Витю во двор:

— Угадай, что покажу?..

Витя сделал вид, что напряженно думает.

— Патрон заряженный?

— Нет!

— Ракетницу?

— Нет, нет, — захлопал в ладоши Сашок. — Ни за что не угадаешь. Живое. Ни у кого теперь нет!

Он побежал к сараю, приподнял лежавшее у стены бревно. Открылся лаз.

— Шарик, Шарик! — позвал Сашок.

Из темной дыры показалась милая рыжая морда, и кругленькая собачонка на кривых ножках выкарабкалась наружу.

— Цыц, Шарик, лежи, — строго приказал Саша. Щенок покорно улегся у его ног.

— Один на всю деревню остался, — похвастал — Сашок. — Фашисты всех-собак постреляли, а Шарика я спрятал. Я его, знаешь, как приучил? Гляди вот.

Сашок торжественно поднял палец вверх и солидно сказал:

— Шарик, цюрюк!

Шарик поджал хвост и побрел к сараю. Ему, видно, очень не хотелось в сырую, темную яму, он оборачивался, умильно заглядывал хозяину в глаза, повиливал куцым хвостиком. Но Сашок был неумолим.

— Цюрюк, цюрюк! — требовал он.

Шарик сунул в лаз голову, выгнул спину и полез вниз. Только хвостик некоторое время торчал снаружи. Шарик все вилял им, надеясь, что его вернут. Вите стало жаль щенка.

— Позови его, пусть побегает, — попросил он Сашка.

Сашок заложил два пальца в рот и резко свистнул.

Шарик стремглав вылетел из-под сарая и с радостным лаем стал носиться по двору.

Сашок побледнел, бросился к собачонке, упал на нее и зажал руками морду.

— Дурной, — шептал он. — Разве можно? А если фашисты узнают? Что тогда?

Витя, обеспокоенный не менее Сашка, выглянул за ворота и застыл, пораженный: в село въезжали машины с эсэсовцами. Передняя машина остановилась у дома старосты. Из нее выскочил офицер в сопровождении Аркашки Мирханова, пнул сапогом дверь, вошел в хату.

Витя опрометью кинулся в избу: «Мама, эсэсовцы!»

Мать, не одеваясь, бросилась огородами к соседям предупредить об опасности; хозяйка избы обняла за плечи партизанского врача Неверову, остановившуюся у нее вместе с Витей, повела ее за перегородку.

Эсэсовцы оцепили деревню. Гитлеровский офицер требовал, чтобы староста выдал партизан.

— Это ошибка, господин офицер, — убеждал его староста, почтенный седобородый старик. — Никаких партизан в деревне нет.

— Врешь, сукин сын! — взбесился офицер и приказал вытянувшемуся у притолоки эсэсовцу: — Обыскать!

Выходя, он потряс кулаком перед лицом старика:

— Один партизан нашель — тебе, старый дурак, капут!

— Воля ваша, — развел руками староста.

Эсэсовцы стали шарить по домам.

Когда вошли немецкие солдаты, Сашок стоял у стола, затравленным зверьком озираясь по сторонам, поглядывая то на Витю в постели, до самых глаз укрытого одеялом, то на стоявшую у печки в хозяйском фартуке и платке, с ухватом в руках, партизанского врача Неверову.

Эсэсовцы бесцеремонно раскрывали шкафы, заглядывали под кровати, штыками прокалывали перины.

— Партизанен? — спрашивали они.

Витя прикрыл глаза, лихорадочно блестевшие на бледном лице.

— Вер ист дас? — ткнул в него гитлеровец. — Кто?

— Тиф, тиф, — замахала на него руками сидевшая в изголовье кровати Виктория Карповна.

Гитлеровец брезгливо скривил лицо и отошел.

Неверова, будто продолжая привычное дело, налегла на ухват, достала из печи чугун с водой, вылила ее в корыто. Один из солдат подошел к испуганно сжавшемуся Сашку, присел возле него на корточки.

— Киндер, гут киндер… Знаешь, где партизан? Вот конфет, — гитлеровец вытащил из кармана плитку шоколада. — Слядкий конфет. Рус нет такой. Где партизан?

Саша беспомощно взглянул на мать. Он не знал, надо ли взять шоколадку? Он не хочет ее, но как он должен поступить и что ответить? Поглядел на Витю, но увидел только один глаз, большой, черный и строгий. И Сашок понял.

— Нет, — покачал он головой и спрятал за спину. — У нас не было партизан. И я сытый, я не хочу вашего шоколада.

Витин глаз подобрел, заискрился. Фашист сунул шоколад в карман, пробормотал ругательство, поднялся и отошел от мальчика.

Прошло еще несколько томительных минут. Наконец гитлеровцы уверились, что в доме нет партизан, и ушли.

Эсэсовцы обыскали всю деревню, облазили чердаки и сеновалы, подвалы и чуланы, но партизан не нашли. Возвратившись в избу старосты, офицер подозвал Аркашку, схватил за ухо и закатил ему три звонкие оплеухи, потом круто повернулся на каблуках и пролаял команду — прекратить поиски.

Вместе с эсэсовцами уехал и полицай Мирханов. Аркашка, размазывая по лицу слезы, плаксиво уверял, что партизаны в деревне есть.

Поздно вечером уходили в лагерь двенадцать партизан. Деревня провожала их теплым мерцаньем огоньков коптилок; приветливо шумел навстречу верный соратник — темный лес.

ЛИЧНЫЙ СВЯЗНОЙ

Сумрачным февральским утром Старокрымское шоссе было пустынно. Лишь изредка на большой скорости с шумом проносились «оплели». Они обгоняли одиноко шагавшего по обочине дороги нищего паренька с котомкой через плечо и сучковатой палкой в руках. Паренек вяло поднимал руку — подвези! Но машины пролетали мимо, даже не притормаживая.

Впереди горбился небольшой мостик через ручей. Шоссе, спокойно бежавшее среди лесных зарослей, в этом месте делало крутой поворот и спускалось к морю. На изгибе стоял приземистый дуб. Паренек сел на выпирающий из земли корень, положил палку, сбросил котомку и достал оттуда кукурузную лепешку. Покончив с лепешкой, стряхнул на ладонь крошки с колен и тоже отправил их в рот. Потом спустился к ручью, напился. Поеживаясь от холода, вернулся под дуб, посидел еще, откинувшись на спину, отдыхая.

После привала он шел по шоссе недолго и уже через сотню-другую шагов свернул на проселочную дорогу, углубился в лес и вскоре вышел к небольшой, расположившейся у подножия горы, деревеньке. На окраине ее остановился и долго смотрел на белые домики.

Паренек был невысок ростом, худой и тоненький, и казался совсем еще мальчиком. Он остался, видимо, доволен осмотром, потому что смело подошел к крайней хате и постучал в окно.

Долго не отзывались. Подождав, он стукнул еще раз. Окно распахнулось, высунулась всклокоченная, заспанная голова.

— Чего надо? — грубо спросила голова.

Паренек изобразил глубокое страдание на своем чумазом лице и, протягивая вперед грязные, красные от холода руки, жалобно пропел:

— Подайте, Христа ради, сиротинке одинокому, нету отца-матери. Подайте на пропитание.

— Проваливай, пока цел! — сердито буркнула голова. — Много вас тут ходит.

Окно с шумом захлопнулось.

— Погодь, Василий, — кто-то снова подошел к окну. — Староста велел всех подозрительных к нему направлять. Ты что, не чуял?

Скрипнула дверь, и на пороге появился рослый детина с повязкой полицая на рукаве:

— Кто такой будешь?

— Сестру я ищу, изголодался совсем, — пропел малый. — Отец-мать померли, а сестра где-то здесь живет, не упомню, в какой деревне. Теперь вот ищу…

— Может, и она давно уже померла?

— Может, и померла, — согласился паренек. Лицо его сморщилось, он зашмыгал носом.

— Ну, ладно, будет нюни распускать, — сказал полицай. — Идем к старосте. Там разберемся. Может, ты вовсе не сестру ищешь, а партизанский разведчик. Вчера вон поймали. Из Симферополя шел с провожатой, будто слепой. А на поверку вышло — зрячий. Связной, по партизанским отрядам ходил.

Они прошли в дом старосты, стоявший посредине деревни.

Староста, недовольно ворча, долго вертел в руках бумажку, по складам разбирал написанное.

«Подателю сего феодосийскому мещанину Коробкову Виктору разрешается посещение деревень Феодосийского уезда по случаю розыска потерявшейся семьи. К старостам и другим властям просьба не чинить препятствий».

Староста почесал в затылке, соображая, как же ему поступить в таком необычном случае. Посмотрел еще раз на подпись феодосийского бургомистра, на круглую гербовую печать: документ казался убедительным.

— Вот что, — угрюмо заявил он. — Ты здесь долго не задерживайся. Обойди деревню, и сегодня же чтоб духу твоего не было. У нас тут неспокойно. Нагрянут партизаны — не будут разбираться, кого ищешь.

— Партизаны тоже люди, — буркнул Витя. — Разберутся. Я им худого не сделаю.

— Цыц ты, волчонок, — грозно поднял кулак староста. — Моли бога, что у тебя документ справный. За такие речи живо в каталажку угодишь.

Спрятав бумажку, Витя вышел на улицу.

За час он обошел все село. Около каждой хаты просил милостыню. И хотя в этой деревне жили бедно, как и во всякой другой, оккупированной фашистами, женщины делились последним. Котомка быстро наполнялась.

Уже в полдень постучал в дом с двумя скворешнями на тополе у крыльца, спросил Василия Филипповича Маркина. В сени вышел, опираясь на палочку, крепкий еще старик. В аккуратно расчесанной бороде его едва пробивалась седина. Убедившись, что перед ним сам Маркин, Витя сказал:

— Я от деда Савелия. Он просил передать, что не забыл Ишуньские позиции.

— Как же, как же, — с живостью ответил старик, и его удивительно чистые зеленоватые глазки просияли. — Мы с Савелием вместе бились на Ишуни против Врангеля.

Витя остался в доме Маркина ночевать. Вечером собрались женщины и старики. Плотно занавесили окна. Хозяйка оделась потеплее, вышла на крыльцо. Витя достал из котомки газету и развернул на столе.

— Вот. Из отряда прислали. «Правда» и листовки с Большой земли. Мало осталось. В других деревнях раздал. Ваша у меня по маршруту последняя.

Все сгрудились у маленькой чадящей коптилки. Витя читал:

«От Советского информбюро… Оперативная сводка. Войска 1-го Украинского фронта продолжали наступление и овладели районным объектом Житомирской области Ченовичи…»

Женщины зашумели — заговорили наперебой:

— Гляди: продолжали наступление. А когда же оно качалось-то? Мы и не слышали!

— Ой, голубчики мои… Наступают наши. Бьют фашиста, гонят.

Витя оглядел повеселевшие лица, теплая волна залила грудь. Как радостно нести людям дорогие долгожданные вести!

— Вы слушайте, что дальше-то, слушайте! — взмахнул он листовкой. — Вот тут прямо про Крым есть: «На Керченском полуострове наши войска, преодолевая сопротивление и контратаки противника, овладели сильно укрепленными опорными пунктами немцев Аджимушкай и Колонка».

Витя поднял глаза на окружавших его женщин. Напротив сидела, облокотись на стол, тетя Даша, невестка Маркиных. Морщины на ее лице разгладились, глаза помолодели. Бледнолицая женщина, которую все называли Полиной, пододвинулась ближе, взволнованно зашептала:

— Ты читай, читай…

— Погоди, — перебила ее худая, с провалившимися щеками и потухшими глазами сноха Маркина. Муж ее и единственный сын погибли на фронте в первые дни войны. — Это когда же наши на Керченском-то в наступление перешли? Не слыхать было. На Керченском — ведь это совсем рядом.

— Это в другой сводке было, — ответил Витя. — Наши десант высадили.

— Господи! А мы-то сидим, ничего не знаем. Победа-то, вот она, близко, — охнула Полина. — Я летось, как война-то началась, в Колонку ездила. Тут от нас пути-то всего шесть часов на автобусе. Да ты читай, читай, парень, голубь ты наш сизокрылый.

— «Южнее города Керчь, — читал Витя, — активно действовали наши разведывательные отряды».

— Это наши всерьез за фашиста взялись, — сказал Маркин, собирая в кулак бороду. — Это не то, что в позапрошлом годе. Теперь его шуганут.

— Тут еще про партизан есть, — напомнил Витя. — Про партизан! — больше других взволновалась тетя Даша. — А ну, читай. Может, про моего что-нибудь. Читай, читай, не томи.

Витя снова склонился над листовкой.

— «Партизанский отряд, действующий в Крыму, — читал он, — взорвал на минах немецкий железнодорожный эшелон с горючим… На другом участке группа-партизан пустила под откос два немецких воинских эшелона. Немцы выслали против партизан карательную экспедицию. Советские патриоты заманили гитлеровцев в горы и уничтожили 60 немецко-фашистских оккупантов».

— Это наши действуют, — с гордостью сообщил Витя. — Подрывники у нас мастера!

— А ну, расскажи, расскажи, голубь, — наклонилась к нему тетя Даша. — Сынок ведь у меня там, в партизанах. Может, встречал?

Витя стал рассказывать о партизанских делах. Он припомнил и разведку села Бораколь, и налет на гарнизон противника, и поход деда Савелия за «языком». Слушатели то и дело одобрительно посмеивались:

— Ишь ты, ловко придумали.

— Знай, значит, наших, не зарывайся!

— В лесу жить — фашистов бить.

И не было бы конца расспросам да рассказам, если бы не вмешался дед Василий.

— Хватит, бабы, — твердо сказал он. — Дайте малому отдохнуть с дороги.

— Ты почаще приходи, парень, — прощаясь, попросила Полина Вербова. — Да разузнай про наших. Пускай весточку пришлют.

Оставшись наедине с Витей, дед Маркин сел напротив него, положив на стол тяжелые узловатые руки. Сдвинул сурово густые косматые брови.

— Слушай и запоминай, передашь в отряде. Враг злобствует нещадно. Вчерась схватили парня и девушку: мол, связные из Симферополя. От подпольщиков. Так и передашь. Шли на связь. Дом, где их захватили, сожгли. И хозяйку не выпустили: закрыли ставни, двери забили и подожгли. Трое малых детей, старшему седьмой год пошел. Из многих домов взяли заложников. Полицаи донесли, что партизанские семьи. Заложников бьют, не дают пить. Требуют показать дорогу к партизанам, выдать связных. Старосту — кулака Загуляева — надо порешить. — зверь, а не человек. Такой, скажи, приговор народный.

Многое сообщил он Вите. В юношеской цепкой памяти прочно запечатлелось все: и где расположены ближайшие гитлеровские гарнизоны, и имена гитлеровских агентов — полицаев, и условленные места явок и встречи с верными людьми в селе.

Утром следующего дня староста, выходя из дому, нашел на крыльце придавленную камнем записку. Прочитал ее и побледнел. В записке значилось:

«Приказ. Именем советской власти гитлеровский прихвостень и наймит, подлый предатель своего народа, староста Остап Загуляев за измену Родине и измывательства над жителями приговаривается к смертной казни. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

Подписи никакой не было. Первое подозрение пало на приходившего вчера мальчишку-нищего.

— Схватить! — вопил староста. Но мальчишку нигде не нашли. Говорили, что он с зарей покинул деревню, а у кого ночевал — неизвестно. Староста послал нарочного в Старый Крым, требуя поддержки, приказал полицейским выставить посты и день и ночь не смыкать глаз. С вечера запирался в доме, не выходил во двор и не расставался с оружием.

А виновник этой паники шагал далеко в горах. Он подходил к партизанскому лагерю. Пронзительно завывал ветер, вырываясь из-за утесов. Стонали деревья. Ноги вязли в мягком подтаявшем снегу.

— Стой, кто таков? — раздалось вдруг совсем рядом. Дорогу преградили двое.

Витя вынул из-за пазухи бумажку, ту, что показывал старосте, развернул и подал старшему. Тот внимательно прочитал, показал второму и, усмехнувшись, вернул.

— Таким филькиным грамотам у нас не верят. Куда идешь?

Витя молча сел на пенек, снял ботинок, отогнул стельку и вынул еще одну бумажку, старательно завернутую в клеенку. Тот, что постарше, в шапке-ушанке, взял, прочел:

— Это другое дело.

В бумажке было написано:

«Предъявителя сего моего личного связного Виктора Коробкова беспрепятственно пропускать на всех постах и заставах и немедленно направлять ко мне в любое время суток. Командир 3-й бригады Восточного соединения партизан Крыма».

Внизу стояла размашистая подпись.

— Это другое дело, — повторил партизан. — Это документ. Тут, брат, хоть и без печатей, а все ясно. Пошли.

И все трое двинулись дальше, в горы, уже окутанные серыми, холодными зимними сумерками.

Витя вернулся в отряд вовремя. Партизаны готовились к крупным диверсиям на железнодорожных путях и шоссейных дорогах. Штаб разрабатывал операции, и добытые сведения пришлись очень кстати. В боях должны были принять участие несколько партизанских соединений. Чувствовалось особенное оживление. Специальные группы партизан изучали способы подрыва поездов, мостов и железнодорожного полотна, практиковались в установке мин.

Витя разыскал минера Петра Донченко.

— Петр Федорович, возьмите меня в подрывную группу!

Донченко отмахнулся от него:

— Некогда, Виктор, некогда, — и пошел к полигону, где партизаны занимались установкой противопоездной мины.

Витя побежал было вслед за ним, но его позвали к командиру.

Возвращаясь из штаба бригады, он столкнулся с Васей Марковым. Друзья виделись не часто, и всегда им было что рассказать друг другу.

— Я только три дня как с операции вернулся, — охотно делился новостями Вася. — Колонну фашистов на шоссе разгромили. Ну, было жарко! Это в том месте, где по бокам горы, а впереди мост через балку. Пришли ночью. Заминировали мост, лежим. Ждем утра. Холодно, ветер с моря студеный, и снежок пошел. До костей пробирает. Утром, слышим, гудят машины. Только колонна на мост, мины ка-ак рванут, мы ка-ак начнем садить! Я лично две гранаты бросил.

Вася рассказал, как к ним в отряд дважды прилетали самолеты с Большой земли. Сбросили боеприпасы, продовольствие. Он вместе с другими бегал разыскивать сброшенные тюки.

Были и печальные вести. Погиб в бою с карателями отважный разведчик Роман Пантелеев. Не стало и другого смельчака-разведчика Булатова. Фашисты схватили его недалеко от Старого Крыма. Партизан допустил оплошность: раненый, он решил обогреться и развел костер. По огню гитлеровцы и нашли его.

Витя хорошо знал обоих партизан: тем тяжелее были для него эти утраты.

Он вернулся к дяде Саше и долго убеждал включить его в группу подрывников, которая уходила к железной дороге. Дядя Саша отказал наотрез:

— Ты нужен мне здесь. Ты теперь мой личный связной. А там и без тебя обойдутся. Минного дела не знаешь, только помехой будешь.

ЭХ, ПАВЛИК, ПАВЛИК!

Партизанский отряд, лес стали для Вити вторым домом, и он так же скучал, когда надолго разлучался с ними, как, бывало, по своей семье. Среди партизан имел он немало искренних и добрых товарищей; давно уже никто не смеялся над его малолетством: Витя приобрел опыт разведки, а малый рост и молодость только выручали в момент опасности. Самый отчаянный разведчик всегда был готов взять его себе в помощники. Когда же ему надоедали серьезные дела и разговоры взрослых и хотелось поиграть и побегать, как оно и положено в таком возрасте, он быстро находил себе компанию. Рядом, в пятом комсомольско-молодежном отряде, по-прежнему действовали три брата Стояновы, и Дмитрий часто навещал своего старого знакомого. Если они собирались втроем — Митя Стоянов, Вася Марков и Витя, — унять их мог разве что один дядя Саша.

Каждой ночью десятки партизанских диверсионных групп выходили на задания: подрывали мосты, рвали телефонную и телеграфную связь, нападали на гитлеровские гарнизоны. Утром, когда партизаны возвращались в лагерь, Витя любил, сидя у костра, слушать их боевые рассказы.

Тихо потрескивал костер. Блаженное тепло струится от него. Повар раздал уже кашу, и слышно, как позвякивают ложки о котелки. Кто-нибудь начинает: «А вот нынче…» Витя весь превращается в слух. Воображение дополняет картины рассказанного, он ясно представляет себе и тихую настороженную ночь, и раскалывающий эту тишину взрыв гранаты, и суматоху боя…

— Сегодня вернулась с задания группа Петра Донченко. Витя слышал, как по-военному кратко доложил Донченко о нападении на автомашины с гитлеровцами. Снова позавидовал, что не был в эту ночь с Петром. На такие операции Витю все еще не посылали.

Зная, что кто-нибудь из партизан не утерпит и начнет рассказывать о только что выполненном задании, Витя поудобнее устроился у костра и приготовился слушать. Но его окликнули. Витю вызвал командир.

Куликовский был в это утро в хорошем настроении. Вместе с комиссаром они только что составили и передали боевую партизанскую сводку. Партизаны действовали на славу. Было чем гордиться командиру.

— Придется тебе, Виктор, прогуляться в Старый Крым, — без предисловий начал дядя Саша.

Задание было несложным. Были получены сведения, что в Старом Крыму появились новые части. В городе надо зайти к партизанскому связному и сказать, что от него ждут в отряде сообщений о численности и вооружении вновь прибывших подразделений. Вот и все.

— Что сам заметишь, расскажешь, — заключил дядя Саша. — Разрешаю заскочить к матери. Соскучился, поди, — ласково потрепал комбриг мальчика по плечу.

Витя собрался быстро. Такие сборы были ему не в новинку. Надел короткую поношенную ватную курточку, чуть набекрень посадил на голову видавшую виды пилотку, которой особенно гордился, и, стараясь придать своему мягкому голосу строгость и солидность, звонко доложил:

— Партизан Коробков к выполнению боевого задания готов!

— Ну, ни пуха тебе ни пера! — сказал дядя Саша. — Смотри без нужды не рискуй. Твое дело — наблюдать да на ус мотать.

— Будет выполнено, дядя Саша! — Витя козырнул и отправился в путь.

Он миновал партизанские посты и углубился в лес. Кругом стояла мягкая тишина. Лучи солнца свободно пронизывали голые кроны деревьев, зайчиками играя на пестром ковре прошлогодней листвы. Шаги в таком лесу слышны далеко. Предательски шелестит сухой лист под ногой, а то, глядишь, хрустнет старая засохшая ветка, хрустнет, словно выстрелит. Если гуляешь по лесу, этот шелест и похрустывание даже приятны. Тому же, кто хочет скрытно пробраться, все эти прелести — только помеха.

Пройдя несколько километров, Витя выбрался, наконец, на старую партизанскую тропу. Идти по ней было легче, однако на тропе вероятнее была встреча с вражеской засадой. Но все в этот день шло хорошо, и к тому времени, когда усталость дала о себе знать, впереди показалась знакомая полянка, на которой партизаны обычно устраивали привал. Витя сел на замшелый камень, достал из кармана горбушку хлеба и стал понемножку откусывать от нее, старательно разжевывая, чтобы продлить удовольствие. До Старого Крыма оставалось несколько километров, но каждый из них был равен доброму десятку, пройденному по лесным просекам. Теперь на каждом шагу партизана подстерегала опасность. Он мог наскочить на фашистский патруль или встретить провокатора, от которого не так-то легко отвязаться.

Витя прислушался. Тихо. Ни лая собак, ни тарахтенья машин. Но вот среди этой успокаивающей тишины чуткое ухо различило едва слышный шорох. Нет, это не был шелест листьев. Витя привстал, вытянул шею, вслушиваясь. Потом осторожно лег на землю, припал к ней ухом. Так и есть. Где-то идет человек. Идет без осторожности, твердо и резко ступая по земле. Витя спрятался за камень. Теперь шаги были уже явственно слышны. Потом донеслось и тяжелое дыхание идущего. Раздвинув кусты орешника, на поляну грузно вышел высокий широкоплечий человек и остановился, ухватившись руками за ствол молодой акации.

Сперва Витя подумал, что человек пьян, таким блуждающим и неосмысленным был его взгляд, так неуверенно стоял он на ногах. Но вот человек выпустил из рук дерево и со стоном опустился на землю, держась обеими руками за правую ногу. Витя понял: человек ранен. Он лежал теперь лицом вниз, и чудовищным горбом выступал на его спине рюкзак с чем-то массивным и угловатым внутри.

— Дяденька! — тихо позвал Витя, высовываясь из-за камня.

Человек встрепенулся, поднял голову с черными взлохмаченными волосами и выбросил вперед руку с пистолетом.

— Кто такой? Не подходи, стрелять буду!

— Да чего стрелять-то, — мирно произнес Витя, все же отступая за камень. Свой я.

— Какой свой?

— Да свой, здещний.

Человек метнул на мальчика подозрительный взгляд, но голова его бессильно опустилась на землю. Витя подошел ближе.

— Дяденька! — тронул он за плечо незнакомца. Человек с усилием приподнялся и сел, опираясь спиной о ствол зашатавшейся под тяжестью грузного тела акации.

— Ты кто?

— Витя.

— Витя-то Витя. Это хорошо, что Витя, — утомленно произнес человек. — А вот скажи: ты меня не продашь?

— А вы меня?

— Законный вопрос. Ну что ж, давай сравняемся. Меня зовут Сергей. Больше я тебе пока ничего не скажу, не имею права.

— Остальное я сам знаю, — сказал Витя, с любопытством разглядывая Сергея. — Вы разведчик, спустились на парашюте: на телогрейке следы от лямок видны. Наверное, не раз прыгали. В рюкзаке у вас рация. А ногу или вывихнули при падении или поломали. Это, понятно, хуже.

Сергей с удивлением смотрел на Витю.

— Откуда ты такой следопыт выискался? — морщась от боли в ноге, сказал он. — Вот что, пацан. Свой ты или и нет, а я тебя не отпущу. Хочешь не хочешь, а будешь помогать.

— Да я с удовольствием! — весело отозвался Витя.

— Договорились, — Сергей опять поморщился, — Теперь давай покончим с ногой. Она у меня действительно вывихнута. Ты угадал. Вправлять умеешь?

— Учили в школе…

— Буду консультировать. Засучи-ка штанину.

Витя осторожно, стараясь не причинить боли, закатал штанину и увидел, что нога у Сергея распухла и покраснела. Он стал соображать, как нужно поступать при вывихах. Об этом говорили им в школе в санитарном кружке, и Витя почти все припомнил и пересказал разведчику.

— Добре, — сказал Сергей. — Прилежный мне попался ученик. Теперь действуй.

Витя проделал все так, как когда-то его учили. Но только он, напрягая все силы, дернул Сергея за больную ногу, вправляя ее на место. Сергей глухо вскрикнул и потерял сознание. Витя испугался. Он схватил парашютиста за руки, пытаясь сделать ему искусственное дыхание. Но Сергей уже открыл глаза.

— Ничего, сейчас пройдет, — сказал он, будто успокаивая себя. Боль в самом деле уже начала потихоньку утихать. Сергей полежал некоторое время, отдыхая, потом обратился к Вите.

— Ну, что ж, парень, — сказал он, силясь изобразить улыбку на лице. — Лекарем ты оказался неплохим. Без тебя пропал бы я. Так и запишем. А теперь помоги подняться… помоги подняться.

— Полежите еще, вам нельзя так, сразу, — возразил Витя.

Но Сергей не согласился:

— Пора, парень. Дело не ждет.

Он, скрипя зубами от ноющей боли в ноге, поднялся, и, опираясь на палку, сделал несколько шагов.

— Ничего, разойдусь.

Солнце уже было в зените, когда они добрались до старой заброшенной землянки.

— Моя резиденция, — усмехнулся Сергей. Боль в ноге стала не такой резкой, и разведчик повеселел.

Витя помог ему снять рюкзак. В нем, как он и предполагал, была рация. Устанавливая ее, Сергей попросил Витю:

— Ты выйди наружу, постереги. Мне немного поработать надо. Главное, чтобы врасплох не застали. — И Сергей положил на скамейку возле себя четыре ручные гранаты.

Витя вышел из землянки. Едва он остался один, сомнения охватили его. Правильно ли он поступает, задерживаясь здесь? Ведь дядя Саша ждет сообщений о том, что делается в Старом Крыму. Партизанский наблюдатель, оставленный в городе, тоже ждет не дождется связного из отряда. Но как же с этим, с парашютистом? Ведь он не партизан, а наверняка боец Красной Армии. И задание у него, пожалуй, поважнее. Что ж, оставить без помощи?

Его сомнения разрешил сам Сергей. Он позвал Витю в землянку. Вдвоем быстро упаковали рацию.

— Проводишь меня и иди своей дорогой, — сказал Сергей.

Витя попытался уговорить его остаться в землянке, отдохнуть.

— Не время, — коротко бросил Сергей и захромал к выходу.

Долго брели по сумрачному лесу. Сергей все сильнее припадал на вывихнутую ногу. В Косой балке, на косогоре, нашли обвалившийся окоп, и Сергей сказал, что останется здесь. На два дня хватит продуктов, а там придет помощь. Они старательно углубили и поправили окоп, выгребая землю банкой из-под консервов.

— Если ничего не случится, а я отлучусь по делам, то положу вот здесь записку, — Сергей показал на корневище дуба. — Не будет записки, значит, стряслась беда.

На этом и расстались.

А тем временем в штабе Крымского фронта оперативный дежурный разведотдела читал только что расшифрованную радиограмму. Разведчик Сергей Орлов, заброшенный в старокрымские леса на парашюте, сообщал, что прибыл на место благополучно. Сведения, полученные разведчиком, были чрезвычайно важны. Он передавал, что в Старом Крыму действует карательная группа гестапо «ГФП-312» («Гейхаймфельдполицай»). Возглавляет ее комиссар Вальтер Хюбнер. Агенты пытаются проникнуть в партизанские отряды, партизанские группы. Особенно злобствует переводчик Михельсон по прозвищу «Косой». Разведчика постигла неудача — связной не пришел на условленное место встречи. Видимо, арестован. Разведчик ждет нового связного, а пока забазирует рацию и укроется на явке номер три.

Сообщение было настолько важным, что дежурный тотчас же доложил его начальнику разведотдела. Через полчаса группе советских парашютистов, дислоцирующихся в крымских лесах, было передано приказание выслать на встречу с разведчиком связного.

Самый юный из парашютистов и самый надежный связной Павлик Мансуров ничего этого не знал, когда его разбудил посыльный командира.

— Твой шеф прибыл, — такими словами встретили его в Штабе.

— Дядя Сережа?

Павлик не раз был связным у радиста Орлова. Вместе они исходили всю степную часть Крыма. Орлов был смел и осторожен, добр и требователен. Павлик сильно привязался к нему. Поэтому он встретил известие о появлении разведчика с радостью. Узнав место явки, той же ночью отправился в путь.

Павлику шел уже пятнадцатый год, но он был маленьким и щупленьким, так что на вид ему едва давали двенадцать. Может быть, от природы был он таким низкорослым, а возможно, сказалось перенесенное горе. Отец его — лейтенант — служил на границе и геройски погиб в первых же схватках с врагом. Известие о его смерти пришло в тот день, когда гитлеровцы уже подступали к городку, в котором провел детские годы Павлик. Вскоре враг занял город, и фашисты расстреляли мать Павлика — коммунистку. Мальчик бежал. С трудом он перешел линию фронта и стал сыном полка. Но полк был разбит, и Павлик опять скитался по лесам, пока не пристал к группе разведчиков-парашютистов, заброшенных в район Старого Крыма. Все, что он пережил, было мучительно, но это же научило его не бояться врага, уметь скрываться от него, хитрить и выведывать тайны противника. Так стал он незаурядным разведчиком и связным.

И на этот раз Павлик действовал осторожно. Но он не знал, что накануне агент фашистской тайной полевой полиции Альфред Михельсон опознал по приметам и арестовал парашютиста из разведцентра «Краснодар» Александра Могильного. На допросах Могильный рассказал о радисте и связном Павлике. И Михельсон теперь их разыскивал.

Ранним утром Павлик пришел в деревню, где на явочной квартире должна была состояться встреча с радистом. Но Сергея там не оказалось. Он приходил накануне вечером, оставил рацию, которую просил спрятать, и снова ушел в лес. Сергей, видимо, подозревал, что фашисты охотятся за ним, и потому решил пересидеть день-два в заброшенном окопе.

Павлик хорошо знал этот окоп. Несколько месяцев тому назад они уже отсиживались в нем с Сергеем, ожидая, пока успокоятся встревоженные партизанскими вылазками фашисты. Поэтому он не стал задерживаться. Полдень застал его уже у Косой балки. Он не пошел сразу к окопу, а, укрывшись в кустарнике, стал наблюдать за косогором, на котором был вырыт окоп. Но сколько ни всматривался, ничто не говорило о присутствии человека.

Павлик решил было уже спуститься к окопу, чтобы убедиться, что там действительно никого нет, но шум приближающихся шагов остановил его. Павлик затаился. Он увидел, как зашевелились ветки орешника и из раздвинувшегося куста выглянула мальчишеская голова в пилотке. Витя, это был он, возвращаясь из Старого Крыма, решил заглянуть к своему новому приятелю и узнать, не нужна ли опять его помощь.

Витя спустился к окопу. Сергея не было. Став на колени, пошарил рукой под корневищем старого дуба. Обещанной записки Сергей не оставил. Витя растерянно посмотрел по сторонам, нагнулся и снова ощупал корневище. Записки не было. Значит, беда все-таки случилась.

Витя еще некоторое время посидел у окопа и, согнувшись, словно вещевой мешок за плечами стал вдруг тяжелее, пошел прочь.

Павлик продолжал лежать в кустах. Он знал теперь, что Сергея нет в окопе, но надеялся, что радист придет.

Прошло более часа. Снова зашуршала листва, и к окопу спустился высокий сутулый человек с узенькими, острыми глазками. Павлик без труда узнал в нем партизана Вятченко, он встречал его в партизанском отряде, лагерь которого был одно время расположен рядом со стоянкой парашютистов. Вятченко заглянул в окоп, пошарил глазами по кустам и, подобравшись к ним, лег на землю, затаился.

Время шло. Сергей не появлялся, и Павлик решил обратиться к Вятченко. Все-таки свой, партизан. Может быть, знает что-нибудь о Сергее.

— Дяденька! — тихо позвал он. Вятченко вздрогнул от неожиданности.

— Ты что здесь?

Павлик не ответил. Вятченко подполз к нему.

— Радиста ждешь? Сергея? И меня послали предупредить его. Гестапо напало на след парашютистов. Троих взяли. Теперь его ищут, Сергея.

— А как предупредить-то? — взволнованно зашептал Павлик. — Сюда он должен прийти.

— А не пришел, — отрезал Вятченко. — Видно, у старой землянки пережидает.

О существовании старой землянки знали раньше только двое — Павлик и Сергей. Но теперь о ней заговорил Вятченко: значит, Сергей посвятил его в эту тайну. И Павлик согласился идти с Вятченко.

Близился вечер. Сумрачные тени ложились между деревьями. Это было на руку. Но едва Павлик спустился в землянку, как на него навалились двое, скрутили руки, тряпкой заткнули рот.

К ночи Павлика доставили в Старый Крым, и косой рыжий немец, хорошо говоривший по-русски, тут же стал допрашивать его.

Эх, Павлик, Павлик! Как же ты не доверился Вите и не окликнул его там, у старого окопа. Он бы предупредил тебя об опасности, он отвел бы от тебя беду…

РЫЖАЯ КРЫСА

Переводчик «ГФП-312» Альфред Михельсон был доволен собой. Прошло всего несколько месяцев, как группа фашистской тайной полевой полиции обосновалась в Старом Крыму, а гестаповская тюрьма уже переполнена. Благодаря ему, Михельсону, в руках полиции оказались десятки партизан, подпольщиков, советских разведчиков. С особой гордостью вспоминал Михельсон, как удалось ему заслать провокаторов в одну из феодосийских подпольных патриотических групп. Тогда сразу же были арестованы члены группы Михаил Гусько, Владимир Сердобольский, Мария Иогель, та самая, которую следователь полка назвал Красивой Марией. Она и впрямь была очень хороша, но и не менее упряма: сколько ни пытали ее, сколько ни истязали — не сказала ни слова: ни одной фамилии партизан, подпольщиков, ни одной явки.

А водолаз Гусько? Было установлено, что именно он, раздобыв где-то водолазный костюм, перерезал провода, идущие под водой к зарядам тола. В конце декабря 1941 года русский десант высадился в порту. Немцы пустили ток по проводам, уверенные, что порт взлетит на воздух. Но взрыва не произошло… Водолаз тоже упорно молчал. Заставить его говорить было невозможно.

Когда Михельсон думал о той твердости, с которой держались арестованные, его начинали точить сомнения. Правильно ли он поступил, перекинувшись в сорок первом к фашистам? Не испортил ли себе карьеру, не проиграл ли? Он мечтал заслужить доверие гитлеровцев и получить после войны тепленькое местечко городского головы или начальника тайной полиции. Но с конца 1941 года фашисты терпели одно поражение за другим, и теперь уже трудно было рассчитывать на победу. Пора каждому позаботиться о своей шкуре. Уже агенты, завербованные в свое время Михельсоном, — Зуб, Олейниченко все чаще поговаривают о том, куда укрыться, если фашистская Германия погорит. Они грабят арестованных, копят золотые вещи, помышляя устроиться где-нибудь в Швейцарии, на берегу Женевского озера. Подлецы! Думают только о себе. Ладно, Альфред их всех обойдет!

Но как ни успокаивал себя Михельсон, он не мог отделаться от мысли, что дела его из рук вон плохи. Об этом напомнил ему на допросе и схваченный по доносу Вятченко советский радист-разведчик, который называл себя то Володей, то Васей. Настоящего имени Михельсон так и не смог установить, хотя вырвал в злобе изобретенными Зубом щипцами все ногти на руках не только у разведчика, но и у его связного Павлика. Пытка, которую не могли наблюдать до конца даже следователи Блейер и Вайс. И вот, когда Блейер и Вайс сбежали и Михельсон остался один на один с арестованными, разведчик заговорил. Он сказал, глядя Михельсону с издевкой в лицо:

— Слушай, иуда! Пусть я умру, но и ты не надолго переживешь меня. Советские войска подходят к Одессе. Немцы дерутся за места на пароходах, отправляющихся из Севастополя. Куда побежишь, рыжая крыса?

Михельсон наотмашь ударил радиста рукояткой пистолета. Но слова разведчика зловещим напоминанием стояли в ушах.

Чувствуя, что он обречен, Михельсон злобствовал еще лютее. Он распекал агентов и требовал от них предательства, предательства и предательства. Не зря он так старательно, подстать себе, подбирал их: они шли на любую подлость. Только позавчера, переодевшись и выдав себя за бежавших из лагеря военнопленных, втерлись двое сыщиков в доверие к красноармейской вдове, и та свела их с людьми, которые должны были отвести их в партизанский отряд. За проводниками потянулась целая цепочка. Агенту Вятченко удалось, например, установить, что партизаны братья Стояновы частенько приходят из отряда домой в разведку и за продуктами.

Альфред сегодня поручил своим подручным следить за домом Стояновых.

И вот теперь, когда его личные дела складываются так блестяще и его карьера, казалось бы, уже обеспечена, немцы отступают по всем фронтам и тем ставят под удар все добытое ценой предательства и изуверства! Есть от чего прийти в уныние…

С таким настроением шел Михельсон в здание штаба «ГФП-312». Едва он переступил порог штаба, на него набросился с руганью комиссар Отто Кауш. Он упрекал переводчика в том, что тот небрежно несет службу и допустил побег заключенного из камеры. Михельсон молча выслушивал ругательства, так как считал, что действительно отчасти виноват.

Именно он завербовал около месяца тому назад одного из арестованных партизан в осведомители, а потом, проверив его на деле, рекомендовал часовым при заключенных. Ночью часовой договорился с арестованным накануне партизаном, и они оба сбежали. Погоня была безуспешной.

Исчерпав весь запас ругательств, Кауш потребовал, чтобы Михельсон ехал в Феодосию. Ему поручалось возглавить засаду в раскрытой гестапо явочной квартире. Вместе с агентом Бельчиковым Михельсон сел и дожидавшуюся у подъезда машину. Зло хлопнул дверкой, проворчал: «Проклятая работа».

На выезде из Старого Крыма они нагнали мальчишку. Михельсону вдруг подумалось, что это один из братьев-партизан Стояновых. Он приказал остановить машину и выскочил на шоссе.

— Документы? Фамилия?

— Коробков.

— Врешь! Чего шляешься?

Мальчик объяснил, что идет к родным, которые живут в деревне Спасовке, и предъявил справку от старосты. Михельсон повертел в руках бумажку, сердито пнул мальчика в спину: «Пошел!»

Витя не заставил повторять приказание. Он быстро зашагал прочь. Знал по опыту, что встреча с гестаповцами ни к чему хорошему привести не может и чем короче она будет, тем лучше.

Уходя все дальше от Старого Крыма, Витя не подозревал, что уходит — на этот раз — от большой, непоправимой беды, которая уже надвигалась на Митю Стоянова.

Мария Григорьевна Стоянова недавно потеряла одного из трех сыновей. Юрий командовал группой разведчиков в комсомольско-молодежном отряде Алексея Бахтина. Он погиб, прикрывая отход партизанского отряда в лес. Теперь сердце старой матери день и ночь трепетало в тяжкой тревоге за судьбу двух оставшихся сыновей — Анатолия и Дмитрия.

Митя пришел домой, когда уже совсем стемнело. Он был бодр, полон надежд: Красная Армия успешно наступала.

Партизанские силы в Крыму росли с каждым днем. Народные мстители стали теперь хозяевами не только в лесу, но и во многих деревнях. Но еще много крови должно было пролиться, многим и многим не суждено было увидеть, как покатятся мутными потоками с освобожденной земли вражеские орды…

Ранним утром Михельсон с двумя полицаями вломился в дом к Стояновым.

— Где сыновья, старуха? — кричал он.

— Не знаю… — обмерла Мария Григорьевна. — Ведь я говорила: с самой войны их не видела.

— Врешь! Нам все известно. Юрий недавно убит в бою. А Дмитрий где-то здесь. А ну, — крикнул он полицаям, — обыскать. Да крепче; как собаки, все нюхайте.

И предатели постарались. Они переворошили весь дом и нашли Дмитрия в чулане под ворохом соломы…

КОНЕЦ ГОЛОВИНА

Дед Савелий часто ходил на разведку и никогда не возвращался с пустыми руками. Сметливости и находчивости ему не занимать было, да и возраст иногда выручал — вводил в заблуждение фашистов: что со старого взять?

В этот раз Савелий вернулся не один. Он привел с собой немолодого уже человека, сухощавого, с продолговатым бледным лицом, в новой стеганой ватной куртке. Дед оставил новичка на попечение Вити, шепнув: «Лишнего не болтай» — а сам пошел к командиру.

— Я там пополнение привел, — сказал он Куликовскому. — Мужичок один. Ходит по лесу, партизан будто ищет. Только подозрительный, скажу я тебе, мужичок.

— Почему так думаешь? — вскинул на него глаза комбриг. — Только увидел человека — и сразу в подозрительные его.

— Чутье у меня на шпиков, — настаивал Савелий. — Помяни мое слово — недобрый человек.

— Да ведь сколько к нам людей идет. И не больно-то много среди них шпионов…

— Дело ваше, — обиделся дед Савелий, — но проверить не мешало бы.

— Это ты правильно говоришь, — поддержал его комбриг. — Потолковать надо, проверка никогда не повредит. Скажи Сизову, пусть займется.

Подозрения деда Савелия оправдались. «Мужичок» действительно оказался шпионом. Он назвался Федором Дюковым и сначала уверял, что бежал из лагеря военнопленных. Навели справки через подпольщиков: в лагере Дюкова не было. Шпион долго еще запирался, но, изобличенный, вынужден был сознаться. Да, его послали в этот отряд потому, что его предшественнику грозил провал. Так ему сказали. Он должен был каждую ночь встречаться с немецкими связными или оставлять донесения в условленном месте. Он рассказал, что гитлеровцы одновременно с ним и еще раньше заслали в горы несколько шпионов. Ими руководит некто «Жорж», фамилии которого Дюков не знает.

Это имя заинтересовало Сизова. Уж не Головин ли? Тот Жорж Головин, который еще в самом начале войны сбежал в Феодосии, воспользовавшись очередной бомбежкой, когда его вели на допрос.

Сизов не любил откладывать дело в долгий ящик. Посоветовавшись с Куликовским, он прихватил деда Савелия, несколько партизан и «мужичка» и отправился на операцию. Ночью подошли к указанному Дюковым дому.

— Стучи, — приказал Сизов.

Дюков постучал и прошел с дедом Савелием в хату.

Головина удивил несвоевременный приход шпиона.

— Нового агента привел, — объяснил Дюков.

Дед Савелий по-стариковски словоохотливо разговорился с Жоржем, сообщил ему несколько «важных» сведений и сумел так расположить к себе фашистского наемника, что тот решил его тотчас же представить начальнику разведки. Дед упирал на то, что ему необходимо до света вернуться в отряд: как бы не хватились его.

Не успели Жорж, Дюков и Савелий выйти во двор, как на них навалились разведчики.

Головина доставили в партизанский лагерь. На допросе он предъявил документы на имя крестьянина Тимофея Карасева, безвыездно проживавшего в Старом Крыму более двадцати лет.

— Послушайте, Головин, — напрямик сказал ему Сизов. — Ведь я вас знаю. Стоит ли запираться? Ваша биография нам хорошо известна.

— Откуда? — Жорж впился глазами в лицо следователя, припоминая.

— У вас короткая память. Вы забыли, где и когда мы с вами встречались. Напомню. Вы назвались тогда Вершковым и якобы служили в феодосийском порту. Сигналили фашистским самолетам, но были схвачены. Правда, тогда вам удалось уйти. Постараемся, чтобы теперь этого не повторилось. — Сизов кивнул вестовому: — Позови младшего Коробкова.

Витя был на месте, в лагере, и вестовой скоро привел его.

— Узнаешь? — спросил Сизов. — Парашютист, диверсант, «лесник», сигналист в порту. Знакомая личность.

Витя вгляделся в горбоносое лицо, в глубоко сидящие злобные глаза:

— Головин?! Как он сюда попал?!

— Об этом мы его сейчас спросим, — сказал Сизов, поудобнее усаживаясь за грубо сколоченным из досок столом.

Головин понял, что запираться бесполезно, и начал давать показания. Сбежав из-под ареста, он несколько дней скрывался на старой квартире. Когда Феодосию заняли немецко-фашистские войска, явился в гестапо и стал тайным агентом. Ему поручали самые сложные дела. Это он заслал в подпольную организацию предателя Гулевича. Вначале Гулевича посадили в лагерь военнопленных, потом перевели в лазарет, оттуда он связался с подпольем. Через Гулевича гестапо стало известно, что из леса прибудет представитель подпольного обкома партии Артем. Было все сделано, чтобы его арестовать. Головин сам участвовал в слежке. Но слежка была замечена, и Артему удалось замести следы. Гулевич был глуп и трусоват. Он боялся разоблачить себя и знал очень мало. После ареста Листовничей и ее группы в городе остались еще явочные квартиры. По-прежнему подпольщики расклеивают листовки, отправляют в лес бегущих из лагеря военнопленных.

Впрочем, подробности о положении в городе сейчас Головину неизвестны — его давно перевели на борьбу с партизанским движением. Фашистское командование требует разгрома партизан.

— Кого вы заслали в отряд? — спросил Сизов.

— Мною был заслан Федор Дюков, — ответил Головин.

— Еще?

— Андрей Вятченко. Больше никого не удалось. Шпионов Дюкова и Головина расстреляли. Вятченко в отрядах не нашли.

НОЧНЫЕ КОШМАРЫ

Михельсон просыпался по ночам в холодном поту. Ему снилось, что партизаны поймали его и в лесу при зловещем зареве костра идет партизанский суд. Здесь собрались все те, кого истязал и убивал Михельсон, добиваясь показаний. Вот стоит Владимир Сердобольский. Тогда, на допросе, Альфред терзал его до тех пор, пока не увидел, что партизан мертв. Вот пробирается сквозь толпу молодой Стоянов. Он сказался немым на допросе в гестапо, и, сколько ни бился тогда Михельсон, из мальчишки не удалось выдавить ни слова. Зато у него хватило дерзости ударить Альфреда в живот и плюнуть следователю Клейну в лицо. Клейн сказал тогда, что русские упорны, как танки, и их не победить. Фашист, как видно, был прав… А кто это с таким презрением и насмешкой смотрит на Михельсона? Красивая Мария? Эту он тоже лично умертвил… Сколько рук тянется к нему… Спасите, спасите!

Михельсон просыпался и в испуге оглядывался по сторонам: не слышал ли кто-нибудь его дикого крика. Опять этот кошмар! Хоть не ложись в постель. Он опускал босые ноги на пол и вытирал рукавом холодный пот со лба. Сидел на кровати, широко раскрыв глаза, и бессмысленно глядел на голую белую стену комнаты. С трудом удавалось отогнать ночные видения. Но явь была не лучше сна. Совсем недавно партизаны совершили налет на старокрымскую тюрьму. Как удалось потом выяснить, они имели приказ штаба Крымского фронта освободить схваченного гестапо радиста. Ночью поднялась стрельба. Казалось, город окружен со всех сторон. Гестаповцы растерялись, не сумели организовать оборону. А тем временем партизаны захватили тюрьму и увели с собой более сорока с таким трудом выловленных партизан и подпольщиков. Среди них были и Михаил Гусько, и радист Сергей Орлов, и разведчик Александр Иванов. Более того, партизанам удалось выявить осведомителей, которых Михельсон подослал в камеры, и обезвредить их. «ГФП-312» лишилась лучших своих кадров.

Дерзкий налет партизан на город окончательно перепугал гестаповцев. Они теперь только тем и были заняты, что упаковывали чемоданы да выискивали возможность под каким-либо предлогом удрать из Старого Крыма.

Михельсон сам не прочь это сделать. Но немцы не дураки. Они будут удирать первыми. И достанется ли еще ему, Михельсону, место на пароходе, отходящем из Севастополя в Констанцу? Вчера Отто Кауш явно намекнул, что это надо еще заслужить. Неблагодарные свиньи! Разве мало у Михельсона заслуг перед фюрером? Он зло усмехнулся. Что, если бы не во сне, а наяву явились для возмездия все его жертвы? Они бы стерли его в порошок.

Утренний свет проник в окно, и Михельсон поднялся с постели. Мечты мечтами, а дело делом. Отто Кауш не любит бросать слова на ветер. И чего доброго, он укатит в Севастополь один, бросив своих верных собак на растерзание партизанам. Нет, Михельсон будет драться за свою жизнь, он заслужит доверие. У него есть еще сильный козырь.

Только вчера единственный уцелевший от партизанского возмездия его осведомитель Андрей Вятченко сообщил о неуловимом партизанском разведчике «Лесном». По данным Вятченко, «Лесной» появился в партизанском отряде осенью 1943 года, то есть как раз тогда, когда обосновалась в Старом Крыму «ГФП-312». За полтора года ни разу не напали на его след. Теперь выяснилось, что «Лесной» был тесно связан с феодосийским подпольем. Как видно, прошедшей осенью, когда гестапо при активном содействии его, Михельсона, произвело аресты среди феодосийских подпольщиков, оно даже не коснулось группы «Лесного». Во всяком случае тогда о нем не было сказано ни слова. И вот теперь агент сообщает, что именно «Лесной» в ближайшее время должен появиться в Феодосии. Но кто он такой? И как его искать? Может быть, он уже в городе и тайком сплачивает патриотические группы, готовится ударить по немцам с тыла?

Эти мысли не дают Михельсону покоя. И, терзаемый ими и боясь упустить возможность отличиться перед гестапо, Альфред, несмотря на ранний час, идет будить Отто Кауша. Именно этому гестаповскому палачу он должен сообщить о своих подозрениях.

АРЕСТ

Сведения, полученные Михельсоном и переданные им Отто Каушу, не были лишены оснований. Красная Армия стояла уже совсем рядом, на плацдармах у Перекопа и Керчи. Партизаны старокрымских лесов готовились к новым ударам по врагу. И в землянке командира партизанской бригады Александра Куликовского не раз заходил разговор об укреплении связей с феодосийскими подпольщиками. Но кого послать в город? Это должны быть люди опытные, знающие обстановку в Феодосии, имеющие там пристанище. Выбор пал на отца и сына Коробковых.

Сборы были недолги. Мешочек с продуктами за спину — и пошли. Когда показались выщербленная осколками снарядов крыша водонапорной башни и закопченная коробка сгоревшей чулочной фабрики, сердце у Вити больно защемило, комок подступил к горлу. Он побежал бы, если бы не выработавшаяся уже привычка сдерживать свои желания. Кого-то он встретит в городе? Что поделывает милый дружок Славка?

По пути отец и сын обсудили, где разумнее всего остановиться. На последней квартире Коробковы прижили недолго, в полиции еще значился их старый адрес — по улице Войкова. Конечно, это рискованно — вернуться на прежнюю квартиру, но кому известно, что они были в партизанском отряде? Жили некоторое время в деревне у родственников — только и всего. И отец решил идти на свою квартиру: меньше людей будет знать об их возвращении.

Они шагали по запорошенным снегом улицам родного города. Витя жадно оглядывал каждый дом, забор, каждое уцелевшее дерево. Было еще очень рано, и улицы обезлюдевшего города были совершенно пусты. А Вите хотелось скорее увидеть феодосийцев, встретить знакомые лица. И он заглядывал в калитки, ворота, окна домов… В одном мелькнула фигура, напомнившая Аркашку Мирханова, — ну, уж этой-то встречи Витя никак не желал. Да это, конечно, ошибка: Мирхановы жили совсем на другой улице.

Вот и ворота их дома. Чуть слышно звякнул ключ в двери, и они поднялись в свою квартиру. Знакомые вещи, знакомые запахи обступили Витю, но было в них что-то неуютное, неласковое. Насколько теплее, увереннее чувствовал он себя в сырой партизанской землянке!

Отец ушел в город проверить адреса явок. Сыну посоветовал не выходить из дому, пока он не выяснит обстановку. Витя решил привести в порядок свои рисунки. Он пересмотрел все альбомы. Вот этот — школьный. Этот был с ним в Субаше. А этот — самый толстый — артековский. Он рисовал в нем перед самой войной. Сложив альбомы стопочкой, Витя стал перебирать картины, — выполненные маслом. Отдельно отложил иллюстрации к «Демону». Их восемь. А вот пейзажи: «На реке», «Яблоня цветет», «Сбор колосков в Субаше».

Витя долго рассматривал картину «Туча над морем». Море удалось ему. Оно, как живое: у берега темное, а там, где из-за тучи падает луч света, — светло-зеленое, искристое. Витя смахнул с картины пыль и отставил ее в сторону: надо показать папе. Разбирая картины, Витя нашел краски. Ему захотелось порисовать, но уже смеркалось, а отец не велел зажигать свет.

Вечером, укладываясь спать, он думал о том, кто из знакомых ребят остался в городе. Надо завтра же их разыскать…

Коробковых разбудил осторожный стук. Отец вышел и быстро вернулся. Приходил связной от подпольной группы с тревожными вестями. Полиция запрашивала адресный стол: кто-то интересовался Коробковыми. Их ищут.

— Надо уходить, — сказал отец.

Они стали поспешно одеваться.

Но было уже поздно. Внизу в дверь резко постучали. Витя глянул на отца.

— Ничего, я сам, — сказал Михаил Иванович и пошел открывать.

Витя слышал, как внизу спросили:

— Коробков?

— Да, — ответил отец.

— Взять!

В квартиру ворвались гестаповцы. Они сдернули с кроватей матрацы, сбросили с этажерки книги. Грязными сапогами ходили по альбомам, ломали писанные на фанере картины.

Витю увели вместе с отцом.

— Держись, Витя, держись, сынок, — успел шепнуть ему отец. — Не первый раз. Допросят и выпустят. Ничего они о нас не знают.

Но по тому, как грубо обращались гестаповцы с отцом, как туго стянули ему самому сзади руки, Витя чувствовал: фашистам что-то известно, и так просто от них не отделаешься. «Кто же выдал? И что они знают?!» — и ему вспомнилась мелькнувшая утром в окне фигура сына полицая Аркашки Мирханова.

В ФАШИСТСКОМ ЗАСТЕНКЕ

Его посадили в одиночку. Это был темный узкий подвал; по серым ноздреватым стенам, сложенным из ракушечника, каплями сочилась вода. Откуда-то сверху через забрызганное грязью окошко проникал тусклый свет. Когда полицай открыл камеру, на Витю пахнуло таким затхлым, спертым воздухом, что он невольно отпрянул. Полицай схватил его цепкими пальцами за плечо, толкнул прикладом.

— Что, не по нраву гостиная? — прошипел он, — Сойдет, все равно подыхать.

Витя переступил порог. Он не представлял еще всей тяжести нависшей над ними беды, ему только больно было сознавать, что они с отцом так нелепо, так глупо, так не вовремя попались. Ведь Красная Армия близко, рядом громит врага; партизаны на воле идут тайными тропами на задания, а он здесь будет в одиночку томиться и ждать, когда придут наши…

Он опустился на сырой глиняный пол. Рука коснулась чего-то скользкого, мокрого. «Кровь!» — он вскочил и кинулся к выходу. Его охватил безотчетный ужас. Всем телом он налег на дверь. Окованная железом, она даже не скрипнула, а лишь обдала леденящим холодом. Витя сжал кулаки и забарабанил что было силы. Но глухие звуки замирали под сырыми сводами камеры.

— Отворите, отворите! — в отчаянии закричал он и не узнал в хриплом крике своего голоса. Это ошеломило его. Он опустился на грязный, мокрый пол и прижался головой к холодной и скользкой стене.

Так он сидел несколько минут, закрыв лицо руками, и худенькие плечи его вздрагивали. Эти несколько, минут нужны были для того, чтобы прийти в себя и обрести духовные силы. Вот он медленно поднял голову, встал на ноги, выпрямился во весь рост и вытер ладонями слезы.

— Ну, нет! — заговорил он, словно обращаясь к тем, кто засадил его в эту щель. — Плакать? Хныкать? Нет! Этого от меня не дождетесь. Мы еще поборемся с вами, с гадами!

Он снова сел на пол, задумался.

Что ж, к этому надо было быть готовым. Он знал, что его могут схватить, пытать. Еще когда выполнял поручения разведчика дяди Коли, узнавал, где расположены фашистские войска и склады, где построены доты, еще тогда дядя Коля предупредил его, что это опасно. Но разве он боялся? Нет! Он смело смотрел опасности в лицо, потому что знал: так надо и он не один. С ним рядом борются все честные советские люди, все коммунисты, а он, Вася, Володя, Славка и многие другие пионеры помогают им.

А сейчас? Разве сейчас он один? Да, его посадили в одиночку. Его еще будут пытать и запугивать, как пытали партизанку Таню. Пусть! Товарищи, друзья рядом. Они громят врага. Красная Армия стоит у Перекопа. Она скоро придет. И пусть тогда дрожат оккупанты! Им придется удирать без оглядки, как во время десанта в Феодосии. То-то будет потеха! Витя поднял голову и улыбнулся. Рано еще унывать. Мы еще победим, мы — победим!

Мужество вернулось к маленькому партизану. Что ж, что тяжело! А разве другим легко? Разве легко партизанам, шагающим без сна и отдыха по заснеженным лесам? Может быть, легко бойцам Красной Армии, под огнем идущим на остервенелого врага? Им тоже трудно. «Большевики не боятся трудностей», — вспомнил он фразу, не раз слышанную от отца. Да, коммунисты не сдаются! Сколько раз царское правительство бросало их в тюрьмы. Шесть раз бежал из ссылки Сталин. Одиннадцать лет провел в тюрьме Феликс Дзержинский. И все же он сказал потом: «Если бы мне пришлось начать жизнь сначала, я начал бы ее так же». Эти слова Витя хорошо помнил и сейчас. Они так ему понравились, что он записал их тогда в свой дневник.

Да, мужество и стойкость. Это главное. Держись, Витька, крепись. Собственно говоря, ничего особенного не случилось. Ну, попался в лапы к врагам. Враги жестоки, они не помилуют. Да разве он ждет от них милости? Нет. Он будет думать о скорой победе, о Красной Армии, о партизанах, и это даст ему мужество, чтобы выстоять в борьбе с врагами.

Розовый теплый луч заходящего солнца заглянул в окошко, мягко осветил стену. Витя разглядел, что она светлая, видимо, когда-то штукатуренная. Под руку подвернулся камень. Витя поднес его к свету: уголь! Как он сюда попал? А впрочем, не все ли равно? Витя подошел к стене и провел по ней углем. Остался жирный черный след.

Через минуту Витя с головой ушел в любимое занятие. Он рисовал. Он вкладывал в рисунок все свое умение, всю свою страсть, правильнее было бы сказать — всю свою душу, ибо эти слова лучше всего выражали его состояние. Простой рисунок углем на тюремной стене был для Вити не только рисунком, он был вместе с тем его клятвой. Он клялся тому, чей портрет писал, что не уступит врагу, не дрогнет, не предаст друзей-партизан и общего дела.

Он подводил и поправлял рисунок и так увлекся, что не заметил, когда завизжал в заржавленном замке ключ, тяжелая дверь отворилась, и в камеру вошли двое — долговязый гитлеровец из тюремной охраны и хорошо знакомый Вите полицай Мирханов. Желтый луч фонаря скользнул по Витиному лицу, грубая рука схватила за ухо.

— Проклятый партизан! — кричал Мирханов, оттаскивая Витю от стены. — Ты что делаешь? Я тебе покажу мазать стены!

Гитлеровец осветил стенку фонарем, рассматривая рисунок. На него, насмешливо щурясь, смотрел всему миру знакомый портрет Ленина.

— Убрать! — дернул охранник подбородком в сторону мальчика.

— Не стану! — твердо сказал Витя и стал вытирать испачканные углем руки.

Гитлеровец сузил холодные глаза, размахнулся и ударил, мальчика кулаком в лицо.

Стены камеры поплыли перед глазами Вити. Он покачнулся и чуть не упал, но в следующую минуту, не помня себя от ненависти и обиды, кинулся с кулаками на здоровенного краснолицего охранника. Мирханов навалился на мальчика сзади, скрутил руки, швырнул на пол. Витя потерял сознание.

ДОПРОС

На другой день Витю вызвали на допрос. Полицай долго вел его по мрачным коридорам тюрьмы, противно стуча сапогами. Наконец, остановились у черной, обитой клеенкой двери. Полицай пропустил Витю вперед, в комнату со многими дверями. Сидевший за столом гитлеровец, не поднимая головы от бумаг, бросил:

— К Шольцу.

Вите знакома была уже эта фамилия. Какой-то Шольц квартировал у Мирхановых и пытался спастись у Коробковых во время десанта.

Но Витя не знал ничего больше об Отто Шольце, не знал, какой это свирепый и подлый враг. Шольц считал, что гитлеровцы до сих пор не добились победы только потому, что были недостаточно жестоки. Советские люди не нравились ему. Они не сдавались, не желали сдаваться, никогда и нигде; даже здесь, в оккупированном городе, они продолжали сопротивляться. Они не хотели быть рабами, не хотели работать на своих «хозяев». Более того, они уничтожали «победителей». Шольц не мог понять этого упорства. И, не понимая, считал, что они, «победители», проявили недостаточную жестокость. Все дело в мере жестокости. Советский народ, как более упорный народ, требует большей жестокости. А поэтому — надо убивать. Убивать как можно больше. Убивать всех — женщин, детей, стариков. Так рассуждал Шольц, и не только рассуждал, но и действовал.

Как следователь СД Шольц не обязан был допрашивать рядовых партизан. Но эти идиоты из сыскной полиции до сих пор не выловили действовавших в городе подпольщиков. Шольц надеялся, что мальчишке нетрудно развязать язык и он, Шольц, сумеет на этом деле выслужиться. И Витя попал к Шольцу, самому злобному в городе гитлеровскому палачу.

После вчерашних побоев Витя еще нетвердо стоял на ногах. Правый глаз распух и слезился, ныла разбитая челюсть. Но Витя не хотел показывать слабости перед врагом. Он, твердо ступая, вошел в кабинет следователя и прислонился к дверному косяку.

Шольц сидел за столом. Справа от него стояли начальник общей полиции Пушкарев и немка-переводчица. Шольц посмотрел на Витю, перевел взгляд на застывшего в дверях полицейского и сердито спросил:

— Зачем били?

Он задал этот вопрос не из жалости. Он боялся, что кто-то неумелым допросом испортил дело. Поэтому он не стал слушать ответа полицейского: этот ответ его не интересовал, — а задал новый вопрос, теперь уже Вите:

— Ты знаешь, где партизаны?

Шольц хорошо изучил русский язык, но он задал вопрос по-немецки. Переводчица повторила его по-русски, хотя в этом и не было необходимости: Витя и так понял бы, если бы он слушал. Но он не слушал. После того как полицаи избили его, Витя решил, что не будет отвечать. До этого он как-то еще боялся своих палачей, боялся предстоящей встречи с ними и допроса, потому что не представлял себе, как все это будет. Теперь все встало на свои места. Гитлеровец ударил его, и страх перед будущим исчез. Он понял: они хотят сломить его. Но они сами боятся его и поэтому бьют.

И он встал на путь того мальчишеского упорства, которое невозможно преодолеть. Он будет молчать, если нужно — лгать, но он, конечно, не скажет правды.

Витя уже давно решил, как вести себя на допросе. Лучше всего смотреть в одну точку и думать о чем-нибудь своем. И он смотрел теперь в окно на базарную площадь и думал о матери, которая не знает еще, что их схватили, и наверное ждет от них весточки. Витя думал об этом и не слышал обращенного к нему вопроса. Шольц взял со стола резиновую плеть — тройчатку с тремя кожаными хвостами, оплетенными проволокой.

— Нам известно, — сказал он, играя плеткой, — что ты с отцом был в лесу, у партизан. Зачем вы вернулись в город?

Не было ничего более легкого, чем ответить на этот вопрос: об этом они договорились с отцом еще в отряде. И Витя сказал:

— Я ничего не знаю о партизанах. Мы некоторое время жили в деревне, а теперь вернулись домой.

— Ты врешь! — вскипел Шольц. — Где твоя мать?

Было бессмысленно подробно отвечать на все вопросы, которых могло быть множество, и Витя сказал: «Не знаю», и продолжал смотреть в окно на качавшуюся на ветру старую вывеску «Гастро…» и думать о том, когда же было сорвано окончание слова: когда уходили наши или уже при немцах.

А Шольцу нужно было во что бы то ни стало узнать фамилии городских жителей, с которыми были связаны партизаны, его интересовали явки, которыми — об этом не трудно было догадаться — снабдили в лесу Коробковых перед отправкой в город. И он продолжал задавать вопросы:

— Кто еще из партизан вернулся в город?

— Не знаю, — ответил Витя и пожал плечами. — Я не был у партизан.

— С кем ты и твой отец должны были встретиться в городе?

— Не знаю. Ни с кем. Мы шли домой.

Вопросы следовали быстро, один за другим. Шольц надеялся сбить мальчика, запутать его, поймать на необдуманном ответе. Но Витя отвечал равнодушно: «Не знаю, не видел, не был». Он казался спокойным, а на самом деле он весь был, как натянутая струна, и нечеловеческого напряжения стоило ему это спокойствие.

Это была очень тяжелая игра, потому что перед ним был хитрый и злобный враг.

— Мы тебя отпустим, — говорил Шольц вкрадчиво, и рыжая переводчица переводила Вите эти слова. — Я вижу, ты послушный мальчик, добрый мальчик. Ты не захочешь сделать больно своему отцу, своей матери. Ты сегодня же будешь дома. Для этого надо совсем немного: скажи, с кем вы должны были встретиться в городе? К кому ты шел?

— Я ничего не знаю, — потупясь, повторял Витя. Он считал, что, взяв их на квартире, немцы не могли точно знать, зачем они пришли. Они могли лишь догадываться об этом. Он не знал, что они уже выданы Вятченко и Аркашкой.

— Ах, как нехорошо, такой милый мальчик и говорит неправду, — Шольц встал из-за стола, подошел к Вите и попытался изобразить улыбку. — А как тебя звали в отряде?

Вопрос был настолько неожиданным, что Витя вздрогнул.

— Меня зовут Витя, — после короткого раздумья сказал он. — Я уже отвечал.

Шольц, довольно потирая руки, прошелся по комнате ему показалось, что мальчишка, наконец, растерялся.

— Не хочешь говорить? — ядовито усмехнулся он. — Напрасно. Мы и так все знаем. В отряде тебя называли «Витюсик». Так? Ви-тю-сик! Нам известно и то, с кем ты должен встретиться здесь, в городе. Мы хотим только уточнить, чтобы не губить невинных.

Витя смотрел теперь на носок своего расползшегося, грязного, когда-то желтого ботинка: он не мог уже отвлечься от того, о чем его спрашивали, и думать о другом. Они действительно знали, видно, многое, даже такую мелочь, как ласковое обращение к нему комбрига. Но от него они ничего не добьются — ни о партизанах, ни о городских патриотах, он не скажет ни слова. И Витя прикрыл глаза, готовый ко всему.

— А! Как я не догадался! — говорил в это время Шольц, покачиваясь на коротких толстых ногах. — Тебя страшит месть… Не бойся, это мы устроим. Ты убежишь из тюрьмы. Понял? Ты выдашь нам явки, и наши люди устроят тебе побег. Все ясно: был арестован, но сумел убежать. Ты совершенно чист! Ну, я жду, Ви-тюсик. Только явки — и ты свободен, — и Шольц взял мальчика за подбородок двумя пальцами.

Витя не сразу понял Шольца. А когда понял — дернулся, словно его ударили по лицу. Предложить ему такую низость! Значит, он ведет себя недостаточно мужественно! Значит, бандиты не видят его ненависти, его презрения, не понимают, что никогда, ни за что он не сдастся врагу. Он стиснул зубы, шагнул к Шольцу и с наслаждением изо всей силы ткнул кулаком в склонившееся к нему, расплывшееся в улыбке, уже торжествующее лицо.

МАМА

Виктория Карповна ждала отца с сыном в Спасовке. Пора им уже прийти — сменить белье, отдохнуть, запастись продуктами. Она не спала по ночам; накинув на плечи полушалок, выходила на крыльцо, подолгу стояла, вглядываясь и вслушиваясь в черную тишину. Ни огонька, ни звука. Но мать терпеливо ждет. Вот сейчас донесутся осторожные легкие шаги — она узнает их издалека, — и стосковавшийся по материнской ласке сын бросится ей на шею. Нет, пуста и безмолвна ночь. И, тяжело вздохнув, полная тревог и сомнений, мать возвращается в дом, чтобы ждать и ждать и не смыкать глаз до утра.

От завернувшего в деревню партизана она узнала, что мужа и сына уже нет в лагере.

— До дому пошли, голубка, до дому, — говорил партизан, стаскивая отсыревшие сапоги и пристраивая их на шесток. — Зачем? Не знаю. Видно, есть дело. Без дела в наше время в город незачем соваться. Да ты не робей, — успокаивал он. — Вернутся твои соколы, непременно вернутся.

Виктория Карповна накормила и напоила партизана, починила его одежду, он отдохнул и пошел своей дорогой. Мать тоже начала собираться. Рассвет застал ее уже на пути в Феодосию.

С котомкой за плечами, уставшая и голодная, под вечер пришла она в город. На углу своей улицы повстречала соседку и узнала об аресте мужа и сына.

— Когда их взяли? — спросила мать.

— Вчера, Карповна, вчера на рассвете.

У Виктории Карповны хватило мужества выслушать спокойно эту весть. Но едва она свернула в ближайший переулок, как со стоном опустилась на камни.

Сердце матери! Сколько раз, склоняясь над изголовьем сына, в тревоге и надежде замирало оно. Каким-то ты будешь, сынок? Сын не обманул надежд. Он рос славным мальчиком. И радостно билось сердце матери: сын идет верным путем. Началась война, и опять заволновалось сердце. Что-то будет с ее птенцом? И снова она гордилась сыном и трепетала за него. И вот новый удар. Она ждала его, этого испытания. Гитлеровцы схватили их — и мужа и сына, словно оторвали часть ее сердца. Они терзают их, словно на клочья рвут ее сердце.

Но скорбь не поможет. Она лишь изгложет сердце. Надо бороться, надо вырвать их из пасти зверя.

Она переночевала у знакомых, а наутро пошла к тюрьме. У ворот толпились измученные горем люди. Тут были жены, добивающиеся встречи со своими мужьями, матери, жаждущие получить весточку о своих сыновьях. Но передачи не разрешались, свиданий не допускали. Все же толпа не расходилась. Виктория Карповна присоединилась к группе женщин, поделилась с ними своей бедой. Не было никакой надежды на то, что удастся добиться свидания с мужем и сыном. Но все-таки она продолжала ждать.

Возле тюрьмы стояли наготове две автомашины. Говорили, что кого-то будут отправлять в Симферополь. Дверь тюремной конторы то и дело открывалась. Выходили полицейские, гестаповцы. Виктория Карповна не заметила, в какой именно момент в дверях появился Витя. Он шел под конвоем двух гестаповцев. Она кинулась к нему:

— Мой сын!

Она успела разглядеть его и удивилась тому, как он возмужал. Он шел спокойно, прямо, высоко подняв голову и твердо ступая, и открыто смотрел вперед большими серьезными глазами.

— Витя! — крикнула снова мать.

Он услышал.

— Мама! — Он рванул связанные за спиной руки.

Он успел еще крикнуть: — Не горюй, мама! — и гестаповцы втолкнули его в машину.

— Сыночек мой! — Виктория Карповна, расталкивая людей, бросилась к машине, но полицай выставил вперед карабин. — Пусти, пусти! Это же сын, мой сын!

Машина затарахтела, дернулась и помчалась к выходу из города. Мать сникла, упала к ногам полицейского. Люди подхватили ее и понесли, бережно поддерживая безжизненную голову.

СТРАШНАЯ ВЕСТЬ

Занималось ясное, морозное утро, когда Витя очнулся. Он долго лежал, глядя в крохотное оконце. Солнце на воле сияло так ослепительно, что даже здесь, в камере, обычный полумрак расступился и были видны серые стены, грязный мокрый потолок. Тело ныло. Каждое движение причиняло боль. Сколько времени прошло с тех пор, как водили на допрос? Его избили до полусмерти, но, кажется, он ничего не сказал…

Когда, выйдя из ворот феодосийской тюрьмы, Витя увидел мать, он на миг подумал, что его выпустят, что мама пришла за ним. Но его посадили в машину и привезли сюда — в Старый Крым. Потом он узнал, что отец — в соседней камере, но увидеться с ним не смог.

Каждый день водили на допрос. Били, мучили. Он молчал… Устроили «расстрел»: поставили к стенке, и рыжий переводчик Михельсон, долго и старательно целясь сквозь очки, всадил в стену десяток патронов; пули щелкали, сбивали штукатурку над самой головой. Витя молчал… А потом, придя в себя, с тревогой вспоминал, не проговорился ли, не сболтнул ли чего в беспамятстве.

Здесь его держали в общей камере. Это было большим облегчением. Слово участия, ободряющий взгляд, осторожное прикосновение ласковых рук, обмывающих разбитое лицо, — как недоставало ему этого в феодосийской одиночке!

Теперь его окружали друзья. Камера была переполнена. Фашисты, зажатые в Крыму, как в мышеловке, свирепствовали. Малейшее подозрение, малейший повод — и человека швыряли в застенок.

Так попал в старокрымскую тюрьму и худощавый кареглазый подросток Валя Ковтун. Гестаповцы схватили его на чердаке: он прятался от мобилизации на работу. В карманах его куртки фашисты нашли переписанные от руки частушки, зло высмеивающие Гитлера.

— Дай мне только отсюда выбраться, — говорил Ковтун, сжимая кулаки, — я теперь дураком не буду. Сразу в партизаны уйду.

Витя крепко сдружился с Валей — они были почти одногодками, оба — феодосийцы, оба — пионеры, непокорные вражьим порядкам, фашистской власти.

Два раза в неделю — по средам и субботам — являлся гитлеровский офицер с переводчиком. Переводчик выкликал по списку фамилии арестованных, и их уводили, как говорили в камере, — «на луну». Они не возвращались. С ними прощались навсегда…

А на следующий день в камеру бросали новую партию людей. Они приносили с воли радостные вести: наши близко, недолго осталось бесноваться озверелому врагу на крымской земле. И измученные люди черпали в этих вестях бодрость, надежду на освобождение, новые силы для молчания — единственного оружия, которое они имели сейчас для борьбы с палачами.

И в это воскресенье уже под вечер полицаи втолкнули в камеру несколько мужчин и пожилую женщину. Витя не сразу узнал Дарью Фомичеву, связную их отряда, мать двух партизан. Дарья постоянно жила в Старом Крыму, и разведчики, а с ними и Витя, не раз останавливались у нее.

Тетя Даша оглядела подвал, отыскивая свободное место и села на пол рядом с Витей. Он присмотрелся и радостно встрепенулся.

— Тетя Даша, это вы? Тетя Даша, а как там наши? — он приподнялся и подвинулся ближе к женщине.

— Наши? — машинально, думая о другом, переспросила тетя Даша. — Наши ничего.

Но вдруг, что-то вспомнив, всмотрелась внимательней, склонилась к Вите, обняла его, прижала голову к своей груди.

— Витюшка? Мальчик ты мой…

В голосе тети Даши была такая скорбь и жалость, что Витя весь сжался в предчувствии огромного несчастья:

— Что, тетя Даша? С мамой что-нибудь?!

Тетя Даша покачала отрицательно головой:

— Два дня сидела с твоим отцом, — медленно сказала она, — в одной камере. Вчера увели…

— «На луну»? — ахнул Витя и не расслышал уже ответа. Он отполз в свой угол и, уткнувшись в оставшуюся от отца куртку, зарыдал. Он плакал громко, не стыдясь, судорожно прижимаясь к ватнику: эту куртку отец накинул ему на плечи, когда после ареста их разводили по камерам…

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Он проснулся задолго до рассвета. И тотчас, как все последние дни перед ним встал отец. Вспомнилось все: прогулки в лесничество, рассказы о старых революционерах, ночи, проведенные за подготовкой листовок, партизанские тропы. Как легко было шагать рядом с отцом! Какой он был смелый, бесстрашный, спокойный и решительный в любой беде. «Держись, Витя! Держись, сынок!» — шепнул на прощанье. Ну, Витя держится, он ничего не сказал и не скажет никогда, но ведь этого мало! Он хочет действовать, бороться, бить, истреблять насильников. Эх, на волю!..

На волю… Мысль о побеге не оставляла Витю ни на минуту с первого дня ареста. С Валей Ковтуном они давно уже облазили и ощупали стены на высоту своего роста. Как много рассказали им эти угрюмые, посеревшие от времени камни… В темном сыром углу Витя разобрал надпись: «Здесь сидел Дмитрий Стоянов. Прощай, Родина!» Чуть пониже еле заметно было выцарапано: «Вятченко предатель. Берегитесь!» Обследуя стены сантиметр за сантиметром, мальчики нашли еще несколько надписей: «Мама, не горюй! Мы все равно победим!», «Смерть предателям!» «Держись, ребята!». Это была эстафета борцов, с нею мальчикам как бы передавался боевой дух тех, кто томился здесь до них, и они еще усерднее искали, но не находили ничего, что указывало бы на возможность побега. Стены были сложены из ракушечника, цементный пол везде подступал вплотную. Без инструмента нечего и думать о подкопе… Окно?.. Оно спряталось под самым потолком, закрыто толстой решеткой. Без пилки не обойтись..

Витя сел, обхватив колени руками, и задумался. Квадратное окошко камеры постепенно белело: из-за туч пробился лунный свет. Витя всматривался в редеющую темноту, в лежавших вповалку узников. Одни были неподвижны и безмолвны, словно мертвые, другие стонали и вскрикивали, метались во сне.

Что-то тускло блеснуло на цементном полу. Витя протянул руку, нащупал небольшой металлический предмет. Гвоздь. Только и всего… Что с ним сделаешь?

Он откинулся на спину, пытался задремать. Но мысли упорно вертелись вокруг находки. Все-таки железо… острое. Может быть, пригодится?… Подумав, обернулся к свернувшемуся калачиком Вале, тихонько растолкал его:

— Смотри, что я нашел… Длинный, только доски приколачивать…

Вдвоем, выдвинувшись в полосу лунного света, они рассматривали находку.

— Ржавый, а кончик чистый, — заметил Валя. — Отчего бы это?

Вдруг, осененные одной и той же догадкой, они уставились друг другу в глаза и, не сговариваясь, разом приникли к стене, ощупывая и осматривая ее.

— Так и есть, — шепнул Валя.

— Что?

— Долбил…

— Стенку?

— Ага. Между камней долбил, глину выковыривал, чтоб камень вынуть.

Валя сунул гвоздь в щель.

— Далеко уходит. Видишь, как выдолбил.

Витя схватил друга за руку.

— Валька, это ж воля! И мы будем!..

Валя покачал головой:

— Не успеем…

— Успеем, что ты! — горячо уверял Витя. — Он же долбил? Теперь мы. Давай. Сейчас давай. Ты загороди, а я начну.

Глина между камнями была твердая, поддавалась плохо. Попеременно они долбили около часу, пока их возня в углу не привлекла внимание. Тогда они прекратили работу и спрятали гвоздь. Стали совещаться. Если дело пойдет на лад, они скажут о подкопе товарищам по камере. И тогда можно будет долбить и день и ночь, и все вырвутся из этого каменного мешка. Мечты перенесли их за стены тюремной камеры, к светлым берегам Феодосийского залива, где прошло их веселое детство. Витя рассказал, как они с отцом выходили в море на рыбалку, как с ребятами играли «в войну», «в Чапаева». Они вспоминали одно за другим события своей недолгой жизни. Говорили о школе, мечтали, как снова войдут в ее шумные коридоры, сядут в притихшем классе и будут очень внимательно слушать учителя. Витя вспоминал о своих друзьях, об Артеке, о детских проказах. Однажды, — ему было тогда года три-четыре, — он запряг в подаренный папой игрушечный автомобиль кошку Машку. Машка исправно тащила машину, но вдруг выпрыгнула в окно, а потом, пробежав через двор, вскочила на забор. Она спрыгнула по ту сторону забора, но автомобиль остался на этой стороне, и Машка повисла на шнурках. Повисла высоко, и Витя не мог ей помочь. Ее спасла подоспевшая бабушка. И досталось же тогда Вите!..

Потом они умолкли, уйдя каждый в свои воспоминания…

Вите припомнились летние каникулы в Субаше, прогулки по местам, где жил Айвазовский. Какое это было счастье!

Но счастье ведь не только в отдыхе, в игре, развлечениях. Перед ним прошли образы людей, которых он считал счастливыми, — Дзержинский, Чапаев, Павка Корчагин. В чем видели они свое счастье?

На школьном вечере Витя читал из Николая Островского: «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы».

Счастье! Нет, это не только то, что он испытывал, когда был просто веселым школьником, когда не было войны. Разве он не был счастлив, помогая Листовничей, дяде Коле, отцу, партизанам? Сначала для других — потом для себя, даже в самом главном, даже если речь идет о жизни — вот что такое счастье. И он может уверенно сказать, что в жизни его было такое счастье. Ему скоро пятнадцать. Много ли можно сделать за пятнадцать лет? Он делал то, чему учила его Родина. Родина послала его в школу, дала в руки книгу и сказала: учись. И он учился отлично, жадно впитывая знания. Он всегда стоял за правду, помогал, как мог, товарищам. Он был счастлив тогда, потому что все, что он делал, было полезно товарищам, людям, Родине. Потом враг напал на его страну, захватил его родной город. И тут он поступил так, как велит Родина. Счастлив ли он? О, конечно!

Витя поднял голову, светло улыбнулся.

— Валя, какое сегодня число?

— Сегодня? Посмотрим на моем календаре, — Валя стал разглядывать царапины на стене. — Месяц март. Это ясно. А число: первое, второе, вчера было третье, а сегодня, по точным научным данным, — четвертое.

— Вот видишь, четвертое…

— А что?

— Да ведь сегодня день моего рождения. Четвертое марта… Пятнадцать лет… А ты и не догадался! Тоже, товарищ называется.

— Откуда же я знал, — оправдывался Валя…

Дверь в камеру завизжала, открылась.

— Виктор Коробков к выходу!

Ковтун побледнел:

— Тебя.

Витя накинул на плечи отцовскую куртку и пошел из камеры.

В этот день еще один человек хорошо помнил о том, что Вите исполнилось пятнадцать лет. Это была мать. Она выхлопотала пропуск и пришла в Старый Крым, к сыну. В тюрьме сказали: передач не принимают, свидания не разрешены.

— Пустите к коменданту, — требовала Виктория Карповна. — Он разрешит.

— Никого нет, — угрюмо твердил полицейский. — Все начальники в отьезде.

К счастью, это было правдой: гитлеровцы выехали на прочес леса; поэтому Виктории Карповне удалось подкупить дежурного полицая: она отдала ему обручальное кольцо.

— Коробков Михаил здесь? — допытывалась она.

— Нет, — отводя глаза, отвечал полицай. — Его еще в ту субботу отправили.

— А сын, Виктор? Его будут отправлять?

— Нет, мал еще, подождут, — бросил полицай и повернулся, чтобы уйти.

Дрожащими руками мать подала полицаю узелок с провизией.

— Скажи, что мать пришла, мама, — умоляла она.

Полицай взял узелок и ушел. Виктория Карповна слышала, как он прошел по коридору, как отворилась дверь и родной мальчишеский голос спросил:

— Кто пришел? Мама? Передай маме…

Остальных слов она не расслышала.

— Сыночек, жив!

Она сделала несколько нетвердых шагов вперед; навстречу уже шел полицай.

— Вот передал, — сунул он ей в руку куртку. Мать прижала ее к залитому слезами лицу…

Уже за дверями тюрьмы она разглядела то, что держала в руках. Куртка мужа?.. Разве она ему не нужна? И тут Виктория Карповна поняла истинный смысл сказанных полицаем слов. «В субботу, в субботу», — в исступлении шептала она. Она уже знала, что каждую субботу гитлеровцы расстреливают арестованных…

…Витя вернулся в камеру сияющий.

— Ребята! — весело крикнул он, хотя в камере сидели главным образом пожилые люди. — Налетай! Мама у меня вот какая: добилась, гостинец передала. Сегодня ведь мой день рождения!

Он разделил поровну мамин подарок: несколько кукурузных лепешек и большую жирную селедку, — никого не обидел. И чувствовал себя настоящим именинником: вся камера участвовала в его празднике,

ПЕРЕДАЙ МАМЕ…

В субботу 9 марта день в тюремной камере начался так же, как все предыдущие. С утра солнечный луч заглянул на несколько минут в узкое оконце. Витя поднял руку, сжал ее, пытаясь поймать лучик.

— Э, к нам пришло солнце! Давайте его ловить!

Он был теперь самым веселым и добрым в камере. Его перестали таскать на допросы, раны зажили, камень, который они с Валей по ночам ковыряют гвоздем, как будто начинает поддаваться.

А вчерашний день принес ему настоящую радость: новый сосед по камере подарил почти чистый блокнот и огрызок карандаша. Его, семидесятилетнего старика, посадили за то, что сыновья и дочка ушли в партизаны. Узнав, что мальчик рисует, старик отдал ему блокнот:

— Возьми, внучек. Я впопыхах-то сынов пиджак надел; его это тетрадка, а мне она ни к чему.

Витя торжествовал: теперь он мог по-настоящему рисовать.

После завтрака — пресной, жидкой кукурузной похлебки — он положил блокнот на колени и, низко наклонившись, чтобы лучше видеть, стал рисовать. Вот уже появилась фигура гитлеровского солдата. На голове женский платок, воротник шинели поднят, виден длинный нос. Гитлеровец присел, съежившись от страха. Рядом Витя нарисовал огромный красноармейский сапог, выталкивающий фашиста с советской земли. Под рисунком написал: «Вот что ждет гитлеровцев в Крыму».

Валя, смотревший через Витино плечо, звонко захохотал: «Здорово ты его!» Рисунок пошел по рукам и заслужил всеобщее одобрение. «А ну, еще изобрази, Виктор! Да похлеще!» — просили художника, и он придумывал и рисовал злые и острые карикатуры.

…Был уже вечер, когда дверь в камеру отворилась и вошел офицер-эсесовец и косой Михельсон. У двери стали два гестаповца с автоматами. Переводчик начал выкрикивать фамилии. Одну, другую, третью…

— Коробков Виктор!

Витя поднялся.

— Это «на луну», — повернул он бледное лицо к ставшему рядом Вале Ковтуну.

— Может, допрос? — шепнул Валя побелевшими губами.

— Нет! — твердо сказал Витя. — Разве не знаешь — сегодня суббота.

Он крепко пожал другу руку.

— Ты не забудешь? Лермонтова, двадцать один.

— Помню, — опустил голову Валя.

— Передай маме, что я погиб за Родину, за то, чтобы она, и тетя Аня, и Сашок — все наши люди жили свободными.

Витя шагнул к двери. Потом возвратился.

— Отдай маме, — он вынул из кармана и протянул Вале свой последний рисунок.

Подошел к двери, обернулся, окинул взглядом товарищей по неволе, тряхнул черноволосой головой и скрылся за дверью.

У ворот тюрьмы зарычала машина. Потом треск мотора стал постепенно удаляться, затихать и вскоре совсем смолк…

МЫ ПРИШЛИ!

В начале апреля войска Четвертого Украинского фронта прорвали оборону фашистских войск на Перекопе и вышли на просторы степного Крыма. Почти одновременно начала наступление Отдельная Приморская армия. Она овладела городом Керчь. Отступая, враг вымещал свою злобу на мирном населении. В Старом Крыму фашисты врывались в дома и убивали всех, кто не успел укрыться. На помощь пришли партизаны. Смелым налетом они выбили гитлеровцев.

Группа партизан бросилась к старокрымской тюрьме. Сбиты замки, выломаны двери.

— Братва! Выходи! Свои!

Среди партизан метался с автоматом в руке невысокий рыжий паренек.

— Витька-а! Коробков! — звал он, заглядывая в лица освобожденных.

Он обежал всю тюрьму, разыскивая друга…

Он не нашел его, но отыскал ту камеру, в которой сидел его боевой товарищ. Он узнал ее по рисунку, выцарапанному гвоздем на стене: с автоматами наперевес стремительно двигались воины, осененные знаменем. «Наши пришли», — стояло под рисунком.

Вася опустился на сорванную с петель, валявшуюся на полу дверь.

— Ну вот мы и пришли, пришли. Витька, слышишь? — шептал он непослушными губами… Он посидел так без дум, без мыслей, чувствуя только, что сердце у него болит, как открытая рана. Потом встал, стащил с головы шапку, оглядел внимательно, словно стараясь запомнить на всю жизнь, холодную грязную камеру. Крепко вытер мокрое лицо, вскинул за плечо автомат. Глаза его сразу высохли и горели глубоким, напряженным огнем.

Вася был почти ровесник Вите, ему было шестнадцать лет. Но эти минуты прощания с другом были прощанием со всем, что связывало его еще с недалеким детством. Из камеры он вышел взрослым человеком, взрослым бойцом.

К вечеру в город вступили части Красной Армии, Василий Марков пристал к одной из рот и ушел на юг догонять и громить врага.

Советские армии подходили к Севастополю. А в море волны швыряли корабль, в грязном прокуренном кубрике которого лежали Михельсон, Зуб, Олейниченко — продажные агенты «ГФП-312» едва унесшие ноги из Старого Крыма.

В Австрии хозяева бросили их. Каждый думал о своей шкуре. Предатели рвались на запад. Русские танки преградили им путь. И каратели расползлись в разные стороны. Прикинувшись бедными овечками, пострадавшими от гитлеровцев, возвратились они в страну, которую предали, и притаились, надеясь, что ушли от возмездия.

ПОСЛЕ ВОЙНЫ

В один из летних дней 1954 года в дверь квартиры Виктории Карповны Коробковой постучали. Молодой человек в выгоревшей военной гимнастерке без погон спросил, может ли он видеть Коробкову.

— Да, я — Коробкова, — сказала Виктория Карловна и прижала руку к груди: что-то стало пошаливать сердце.

— Я сидел в одной камере с вашим сыном, — сказал юноша.

Это был Валя Ковтун. Валя рассказал, как они познакомились с Витей в тюрьме и сразу стали друзьями, как Витя справил в тюрьме свой день рождения, как они вспоминали детство, школу, мечтали. Потом настало время говорить о самом трудном, о том, как погиб пионер, партизан Виктор Коробков.

— Машина скоро пришла, — тихо говорил Валя. — Но Витя в камеру не вернулся.

Они долго сидели молча. Потом Валя сказал:

— На прощанье он всем улыбнулся, а вам велел сказать… — он закрыл глаза, вспоминая: — «Передай маме, что я погиб за Родину, за то, чтобы она, и тетя Аня, и Сашок — все наши люди жили свободными…» И вот — передал…

Он протянул матери листок бумаги.

Виктория Карповна развернула его. Это был рисунок, последний рисунок ее сына: партизаны, бьющие из засады по гитлеровцам.

И еще прошли дни, месяцы и годы со времени героических событий Великой Отечественной войны. Алексей Бахтин, механизатор одного из крымских колхозов, собирался в Краснодар. Вызов на заседание военного трибунала Северо-Кавказского военного округа не был для него неожиданностью. Еще осенью заезжал к нему капитан госбезопасности и долго расспрашивал о действиях комсомольско-молодежного партизанского отряда, которым Бахтин командовал в 1943–1944 годах. Особенно капитана интересовали три брата Стояновы. Все трое служили в отряде Бахтина. Юрий погиб в бою с карателями, а Анатолий и Дмитрий попали в руки гестапо и были замучены в ее застенках.

В Краснодаре Бахтин узнал, что удалось, наконец, разыскать скрывающихся от правосудия предателей и агентов «ГФП-32», орудовавших в свое время в Крыму. И вот теперь они сидят на скамье подсудимых. Рыжый плюгавый Михельсон по кличке «Косой», рябой Зуб… Есть ли мера их злодеяниям?

Их долго не могли найти — Михельсон уехал в Казахстан, подальше от тех мест, где он совершил свои преступления. Зуб колесил но стране, пока не осел в Краснодаре, переменив отчество. Прошло много лет. Они считали себя в безопасности. Кто же помог разоблачить их?

Бахтин смотрит на невысокого смуглого человека с сединой на висках, дающего свидетельские показания. Даже хитрая гестаповская ищейка Михельсон не знал, что рядом с ним, на соседней койке несколько лет жил советский разведчик, засланный в самое сердце врага — в гестаповский карательный орган «ГФП-312». У него изумительная память. Он называет сотни фамилий, имен, адресов. Он знает каждый шаг врага, не забыл ни одного из бесчисленных преступлений предателя. И когда он садится на свое место, он все еще продолжает в уме обвинять палача:

«А помните, Михельсон, — обращался он мысленно к изуверу, — вы пытали партизана по кличке „Лесной“. Вы особенно гордились тем, что поймали его. Он был болен туберкулезом и страшно кашлял. А вы у него на глазах измывались над его сыном, чтобы заставить отца выдать тайну врагу. Мальчик обладал светлым талантом и мечтал быть художником. Вы избили его за то, что нашли на стене нарисованную им углем картину. Вы возвращались с допросов и ругались, что партизаны молчат, как пробки. Вы били отца резиновой палкой по голове и советовали: „Спасите своего сына, расскажите о подпольщиках“. Отец отвечал: „Да, я спасу сына, я не скажу вам ни слова“. Об этом вы рассказывали мне, Михельсон, не отпирайтесь.»

Отпираться было бесполезно. Это Михельсон понял еще тогда, когда его привезли в Старый Крым и ввели в здание, где в сорок третьем году помещалось гестапо. Вот комната, где он резиновой дубиной забил до смерти Михаила Сердобольского. Эти стены были обрызганы кровью братьев Стояновых, отца и сына Коробковых…

Палач трусливо озирался. Руки его тряслись. А в зале суда звучали гневные слова свидетеля обвинения:

— Зачем вы погубили мальчика, Михельсон! Может быть, вы отняли у Родины нового Айвазовского.

Мог ли понять это палач, сердце которого давно затвердело?! Он и здесь пытался еще спасти свою жалкую жизнь. Кому она нужна!

* * *

В Феодосии, в краеведческом музее, хранится фотография Вити Коробкова. С нее прямо и открыто смотрит мальчик с живыми, выразительными глазами. Чуть выдающийся вперед упрямый подбородок, высокий лоб, прикрытый подстриженными в кружок темными волосами, плотно сжатые яркие губы. Он только начинал жизнь, он очень немного прожил, но память о нем, отважном, смелом пионере, отдавшем жизнь за Отчизну, живет и будет жить в родном его городе, на крымской земле, во всей Советской стране. Миллионы мальчиков и девочек хотят быть такими, как Витя Коробков.

Вот на стенке его рисунки. Домик в Субаше, где жили знакомые Коробковых, у которых Витя часто проводил каникулы. Акварели «Море», «На добычу». На фотокарточках — Витя среди товарищей-пионеров в Артеке.

Дети подолгу стоят у этих фотографий, слушая рассказ экскурсовода. Глаза их становятся серьезными и задумчивыми, крепко сжимаются губы, руки невольно тянутся вверх в пионерском салюте:

«Будем такими, как Витя Коробков!»

1

Руки вверх! (нем.).