Глава 1

Начало весны. Кто бы мог подумать, что в марте можно застрять в аэропорту из-за снегопада.

Но рейс снова отменили. И жена ответила на его сообщение о нелётной погоде «Хорошо».

«Хорошо? Что значит «хорошо»? — Роман с раздражением засунул телефон в карман. — Хорошо, что я проведу эту ночь на неудобной холодной лавке? Хорошо, что меня не будет дома ещё несколько лишних часов? Что именно хорошо?»

И эта задержка, и её ответ, и даже четыре буквы «Жена» в имени абонента — всё вызывало раздражение. И раздражение требовало выхода. Жертвы. Возмещения. Незамедлительного.

И нашло.

— Вы… не могли бы убавить свою… музыку? — едва сдерживаясь от промежуточных эпитетов, обратился он к женщине рядом с собой на лавке.

Что за классическая дрянь звучала из её наушников, Роман не знал, но звучала она громко, вызывающе, бесяще.

— Нет, не могла бы, — и не шевельнулась она. Так и осталась сидеть, даже не открыв глаза, откинувшись к спинке, но безошибочно угадав, что он обратился именно к ней.

Расстёгнутое пальто. Оголённое плечо под сползшей кофтой. Выпирающая ключица.

Слишком худая, чтобы казаться привлекательной. И в то же время привлекательная именно своей худобой. Почему-то именно глядя на эти кости, Роман вожделенно сглотнул. Да, сейчас бы не помешал хороший, качественный жёсткий секс, чтобы снять это адское неудовлетворение всё и вся: нелётной погодой, неожиданным снегопадом, дурацким праздником «Восьмое марта», ради которого он решил лететь на три дня раньше. Ну как же, Жена надеялась, что он вернётся. И написала «хорошо».

«Срань!» — закинул он ногу на ногу, недовольно скрипя сиденьем.

Жена! Когда он изменил её нежное «Лёлька» на бездушное «жена»? Он уже и забыл.

Может, когда она очередной раз собрала детей и уехала к маме. Ничто не бесило его больше, чем эти трусливые отъезды к маме после малейшей ссоры. По любому поводу. Когда ей просто нечего было сказать в ответ. Когда она тупо не хотела секса и наказывала его тем, что гордо, молча собирала детей и уезжала.

Он что был каким-то мудаком? Не обеспечивал семью? Обижал детей? Требовал от неё чего-то сверх меры? Нет, он просто хотел секса, регулярного, простого, без выноса мозга, без обязательной прелюдии с обидами и ссылками на её усталость и анекдотическую головную боль. Он просто хотел приходить домой после адского трудового дня и видеть улыбку на её лице, ужин и радующихся ему детей. А видел взвинченность, отчуждение и вечное недовольство непонятно чем.

А, может, он написал «жена», когда познакомился с той «первой» девицей. И тупо трахнул её прямо в какой-то каморке за баром, поспешно сунув бармену требуемую сумму.

Или потом, когда стал таскать не подержанных девиц, а своих свеженьких секретарш в близлежащую к офису гостиницу и прощаться так же легко с их прелестями, как и с трудовыми книжками.

«Нет, я всё же мудак!» — выдохнул он и, странно, но от осознания этого даже стало легче.

Да, именно когда-то в один из тех дней безобидное и не внушающее уважения «Лёлька» по утру сменилось на безапелляционное и вызывающее молчаливое понимание «Жена». Что означало: этой, из гостиничной постели, надо молча собрать вещички и валить, пока он разговаривает с Её Величество Женой. Пока придумывает какие-то тупые и неправдоподобные отмазки, которые, Жену, как ни странно, всегда устраивали.

«Хорошо», — неизменно отвечала она на любой его бред. И это «хорошо» отравило их жизнь. Навсегда.

— Что вы такое слушаете? — не выдержал Роман, когда очередные фортепианные аккорды вырвали его из раздумий.

‍​﻿‌﻿‌﻿​﻿​﻿‌﻿‌﻿‌﻿​﻿​﻿‌﻿​﻿‌﻿‌﻿​﻿‌﻿​﻿​﻿​﻿‌﻿​﻿‌﻿‌﻿‌﻿​﻿‌﻿‌﻿​﻿​﻿​﻿‌﻿‌﻿​﻿​﻿‌﻿‌﻿​﻿‌﻿​﻿‌﻿​﻿​﻿​﻿‌﻿​﻿‌﻿‌‍

Глава 2

— Венгерская рапсодия. Лист, — открыла она глаза и посмотрела на него, нет, не уничижающе — сочувствующе. Вытащила из уха один наушник и протянула. — Слышали про китайского пианиста Ланг Ланг?

— Ланг Ланг? — поморщился Роман, но наушник зачем-то взял.

— Мальчик из бедной китайской семьи. Его отец был полицейским и бросил работу, чтобы увести сына в Пекин и нанять учителя музыки.

— Откуда же они тогда брали деньги, если отец не работал.

— Работать осталась мать. И Лист в его исполнении, конечно, могуч. Но слышали бы вы Рахманинова, — придвинулась она ближе.

Он почувствовал это почти физически: остроту её скул, твёрдость её подбородка и неожиданную пухлость губ на этом резко очерченном, жёстком лице. Желание коснуться его рукой было осязаемым, а впиться поцелуем в эти равнодушно скривившиеся губы — нестерпимым.

— Наслаждайтесь, — сняла она с себя всю гарнитуру и протянула вместе с телефоном.

— А вы? — растерянно принял Роман её давно не современный гаджет.

— А я пойду покурю. Потом выпью чашечку кофе. И, может, даже съем чего-нибудь ужасно вредного, отвратительно приготовленного и опасного, — скинула она на сиденье пальто. И, тряхнув негустыми волосами, неожиданно преобразилась.

Качнув худыми бёдрами, вдруг стала ещё привлекательнее в этих обтягивающих её стройные ноги брюках, бесформенном свитере и облаке духов, что вызвал у Романа неожиданную тесноту в ширинке.

— Надеетесь, что я присмотрю за вашими вещами? — как-то явно неудачно пошутил он.

— Нет, надеюсь, что вы пойдёте за мной. Ночь нам предстоит долгая. И сомневаюсь, что кому-то нужны мои ношенные тряпки.

И ведь он пошёл.

Шёл за ней как слепой за поводырём. Как крыс за волшебной дудочкой Нильса.

Курил с ней по очереди её тонкую сигарету, хотя в кармане лежали свои. Пил воняющий половой тряпкой кофе, в кружке со сколотым краем. И всё смотрел, и смотрел, и смотрел в её водянистые глаза болотной ведьмы. И не знал, как описать своё состояние: он видел её первый раз в жизни и невыносимо тосковал по ней. По её тонким пальцам, держащим сигарету. По словно зацелованным припухшим губам, отпивающим кофе. По изгибу длинной шеи, которая казалось, запрокинь её немного больше, и переломится, так она была тонка, хрупка и невыносимо ранима.

К концу второй чашки он понял, что пропал. К концу второго перекура пошёл узнавать есть ли ещё в гостинице места. И заплатил за единственный, оставшийся свободным, люкс на двоих.

И вернулся на лавку, где, кутаясь в своё пальто Она всё так же слушала музыку.

«Чёрт, да что же это со мной?» — сел он вполоборота, подперев рукой голову.

И старался смотреть на таявший на пальто снег, что ещё валил на улице, когда Роман возвращался с гостиницы с заветными ключами в кармане, но взгляд тянулся под плотную вязку свитера, скрываюшую её голое плечо.

«Вот правду говорят, что у мужиков одна извилина, причём напрямую соединённая с простатой, — вздохнул он. — И натянута она как струна. И вибрирует, дёргает в одном и том же месте на любой раздражитель. Разозлился — хочется секса. Расстроился — дайте два! Счастлив — кружите меня полностью и желательно в коленно-локтевой и без разговоров».

— А ты веришь в судьбу? — смахнул он с рукава капли.

Глава 3

— Я ни во что не верю, — поправила она залом на его пальто. — Ни в бога, ни в чёрта, ни в Деда Мороза, ни в знаки, ни в судьбу, ни в гороскопы, ни в любовь. И ничего не боюсь потерять. Поэтому ни от чего в этой жизни больше не отказываюсь. Ни от выпивки, ни от сигарет, ни от вредной еды, ни от мужчин. И мне глубоко всё равно сколько у тебя жён, любовниц, детей, денег на банковском счёте и позволяет ли тебе вероисповедание просто взять и сказать: «Давай переспим!» Только не смотри на меня так тоскливо.

— Всегда есть что терять, просто этого не понимаешь, пока не потеряешь, — усмехнулся Роман, отводя глаза. И не сказать, что ему было неловко, что она его так легко прочитала. Но стало даже немного обидно, что он тайно подготовился, задумав её соблазнить, а оказывается выглядел как пёс, виляющий хвостом.

— Мне — нет! — отключила она музыку. — И ты даже не представляешь себе какая лёгкость и свобода появляется в жизни, когда нет больше ни одной причины себе в чём-то отказывать. Я не боюсь ни тюрьмы, ни сумы, ни случайных связей.

— А, например, боли?

— Боль — моя подруга. Бессонница — моя сестра. Дорога — моя спутница.

— Куда же ты едешь?

— И хотела бы я сказать: куда глаза глядят, но уже нет. Уже домой.

Он молча протянул ей ключи от номера. И она молча взяла.

Закинула на плечо сумку и, покачивая бёдрами, вышла в снег, в темноту, в неизвестное, в свою свободу с горьким оттенком обречённости, и в неверие со привкусом разочарования.

Он дал ей двадцать минут. Больше просто не смог высидеть. И постучался в дверь номера, волнуясь, как пацан.

Она открыла почти сразу. И он ждал, что в халате. Но ещё больше он ждал, когда сможет прикоснуться, приникнуть, припасть к тому, что скрывалось под грубой вафельной тканью: выступающие рёбра, маленькая грудь с торчащими сосками, костлявые ключицы.

Её тщедушное тело, истончённое худобой — он в жизни не видел ничего более прекрасного.

Её гибкое, послушное тело, что он вколачивал в кровать как ополоумевший кролик. И не мог ни оторваться от её жадных губ, ни остановиться, раз за разом кончая и тут же возбуждаясь вновь.

— Закажем чего-нибудь в номер или спустимся поедим?

Обессиленный, опустошённый, словно вычерпанный до дна, растянувших на влажных от его пота простынях он чувствовал такую лёгкость, словно воспарил над бренным миром и слышал её голос откуда-то с грешной земли.

— Закажем, — он даже не открыл глаза.

— Уверен, что в такую погоду в переполненной гостинице ещё работает обслуживание номеров? — скрипнула кровать, когда она села.

— В люксе работает, — почти наощупь нашёл он на тумбочке папку с меню. — Выбирай!

— Мне самое дорогое, — улыбнулась она, не открывая папку. — И шампанское. Я от него становлюсь такой затейницей.

— А я таким идиотом, — поднялся он на локтях.

— Значит, бери два. Идиотов я люблю даже больше чем ворчливых зануд, которым мешает моя музыка.

И пока, взяв бокал за тонкую ножку, она пила шампанское и курила, затягиваясь между глотками, он, не в силах отвести от неё взгляд, не в силах проглотить заказанный кофе, вдруг и понял, что именно в ней заставляло его сходить с ума.

Надлом. Не просто трещина. Не сломанная ветка. Не обнажённая, ободранной кожей, кора. Она была словно развалившийся пополам ствол дерева, что запал в память с детства. Ствол любимой дедушкиной яблони, в которую попала молния. Его было уже не срастить, не склеить, не подвязать, не спасти. До самой земли обнаживший истекающую камедью сердцевину, он так и стоял черствея, чернея и засыхая, осыпая на землю так никогда и не созреющими на нём яблоками, пока у деда, наконец, не поднялась рука его спилить.

«Дерево надежды, стой прямо!» — написала в своём дневнике Фрида Кало.

И эта худая женщина, без имени, которое Роман так и спросил, без прошлого, без будущего была одновременно и Фридой в клубах опиумного дыма, и Айседорой Дункан с босыми израненными в кровь ногами, и Юдифью, обезглавившей Олоферона, и Евой, соблазнившая Адама. И яблоней, расколовшейся пополам.

Женщина! Во всём её безумии и совершенстве.

— Хочешь, я тебе погадаю? — усмехается она на его шалый взгляд.

Глава 4

Отставляет бокал. Тушит сигарету.

— Ну, рискни. Что дать? Руку, чашку с кофе, кошелёк?

— Я гадаю по губам.

— Правда? — отставляет он чашку с кофе. — И как же это?

— Просто. Наклонись, — подзывает она пальцем. И когда он послушно, улыбаясь, приближает к ней лицо, обвивает его шею руками и целует.

Совсем не так, когда она отвечала на его поцелуи. И не так, когда их тела диктовали ритм и эту потребность слиться губами.

И, если бы он знал, успел бы отодвинуться, уклониться от её пророческих губ, но вместо этого ответил. Обхватил её затылок рукой и не оставляя путей к отступлению ответил на этот далеко не невинный, обжигающе-острый, воспалённо-лихорадящий, болезненно-голодный поцелуй, словно он был последним мужчиной в её жизни.

Вкус её шампанского смешался с запахом его кофе. Запах её духов с колкостью его щетины. И её мягкие податливые губы вызвали не спазм внизу живота, а невыносимую тесноту в груди, когда чувствуя, что ещё чуть-чуть и он поймёт о ней что-то самое важное, он отстранился.

— Всё. Теперь я знаю о тебе всё, — улыбнулась она.

— Серьёзно? — чувствуя, как сбилось дыханье, и лишь бы не поднимать на неё глаза, посмотрел он на свою руку. Нет, это запить нужно чем-нибудь покрепче. Залить. Затушить к чёртовой матери.

— Очень серьёзно, — приподняла она за подбородок его лицо. — Сейчас ты закажешь коньяк. Потом будешь думать, что тебе со всем этим теперь делать.

— Это вряд ли, — усмехается он. — Скорее я буду безмятежно спать.

— Да, согласна, — легко соглашается она. — Об этом ты не будешь думать. Это получится у тебя как бы само.

— А дальше?

— Хм… — кокетливо опускает она глаза. — В твоём будущем такие пробелы. Но думаю, ты разведёшься с женой. Тем более она тебе изменяет, хоть ты и усердно закрываешь на это глаза. А потом будешь меня искать. Поэтому я сразу тебе кое-что покажу.

Недолго думая, она встаёт и приносит свой паспорт.

— Вот видишь, — открывает титульный лист.

«Ох, эти женщины!», — написано на его лице, когда независимо от его желания глаза скользят по буквам, цифрам, датам, запоминая, консервируя в мозгу эту ненужную информацию.

— А вот адрес, — открывает она страницу с пропиской.

И не зная зачем, но туда он тоже смотрит. И тоже «фотографирует», автоматически отмечая, что она живёт совсем в другом районе города, что ехать долго, каждый день не намотаешься.

«Вот что за…!» — выдохнув, матерится он про себя.

— Спасибо за шампанское, — легко спрыгивает она с кровати и подбирая с полу свои вещи, одевается.

— И что там дальше? С этими пробелами? — уточняет он у её острых лопаток, выпирающих сквозь свитер.

— Мы больше не встретимся, — подхватывает она свою сумку, перекидывает через руку пальто.

— Почему? — спохватывается он, что она уходит.

— Потому что аэропорт открыли. А мы летим в разных направлениях.

И в шумном переполненном зале ожидания, и у стоек регистрации, и в очереди на посадку Роман всё беспомощно крутил головой, прикусив губу, выискивая её среди пассажиров. Но она словно слилась с безликостью этого аэропорта, стандартного, серого, стеклянно-бесконечного. И растворилась в ней. Без следа.

Глава 5

Три месяца спустя.

— Девушка, вы не можете не пропустить меня в палату, — бесновался он у поста медсестры.

— Это почему же? — хмыкнула в ответ непреклонная как инспектор ГИБДД девушка в белом халате. — Вы ей кто? Муж? Брат? Родственник?

— Нет. Но я оплатил эту операцию. И эту палату, — не зная какие найти весомые аргументы для этой Фемиды, выпалил он с отчаяния.

— Да хоть всю больницу, — закрыла она журнал, в который до этого пялилась. — Не положено.

— Да как же вы не понимаете, — чуть не взмолился он. — Я люблю её. Просто люблю.

Между взмахами её густо накрашенных ресниц, казалось, прошла вечность. А потом она встала и захлопнула окошко для передачек, в которое Роман пытался просунуть голову.

Ещё одна вечность прошла, когда он, как дурак, стоял и не знал: ему уже уходить или снова попытать счастья, когда загремел засов на двери, словно в тюремных казематах, и дверь распахнулась.

— Белый халат есть?

— Да, да, — залез он в пакет. И, неловко присев, зажимая между коленок пакет, просовывал руки в рукава под грозным, но уже потеплевшим взглядом медсестры.

— Только недолго. Она ещё очень слаба.

— А прогнозы? — сглотнул он, боясь услышать ответ.

— Хорошие. Доктор сказал, что время, конечно, было упущено, опухоль хоть доброкачественная, но сильно разрослась, давила и на пищевод, и на желудок. Она элементарно могла умереть от истощения. Но ей с вами повезло. Где ж вы раньше были, влюблённый? — беззлобно покачала она головой вслед.

— Долгая история, — обернулся он и только что не побежал по коридору.

А потом волновался как пацан, прежде чем постучать в дверь.

И открыл её сам, не дождавшись ответа.

— Привет! — смущаясь, паникуя, нервничая сел он на стул возле кровати.

До слёз, не моргая, боясь моргнуть, всматривался в её бледное лицо. Когда её пухлые, как прежде, но обветренные, словно зацелованные на ветру губы дёрнулись в слабую улыбку:

— Привет. Как ты…

— Тебя нашёл? — улыбнулся он в ответ.

— Понял…

— Что ты умираешь? Когда узнал, что квота на бесплатную операцию на следующий год, а на платную — денег у тебя нет? Или что ты бы до неё не дожила?

«Нет», — качает она головой.

— Что надо развестись с женой? — накрывает он горячей ладонью её безжизненную руку. — Так это ты мне напророчила.

— Что это — я, — слегка сжимает она его пальцы.

— Не сразу, конечно. Сначала я долго и мучительно гадал, почему никак не могу тебя забыть. Потом понял, что надо просто спросить об этом у тебя. Затем всё не решался тебя найти. Боясь, что перед тобой, такой гордой, независимой, свободной, не верящей в Деда Мороза, буду выглядеть смешно. А потом…

— А я поняла, что никогда тебя не забуду, когда такой злой, раздражённый, недовольный ты сел рядом со мной на лавку, — произносит она тихо. — Что ты будешь первым и последним мужчиной на земле, которого я любила.

— Роман, позвольте представиться.

Но она снова отрицательно качает головой.

Да, какая разница как его зовут. Какая разница как зовут её.

Она — Женщина.

Та, без которой его жизнь не имеет смысла. Та, без которой не взлететь.

Воспетая поэтами и художниками. Боготворимая и проклинаемая. Вдохновляющая и свергающая с пьедесталов одним взглядом. Покоряющая даже голыми плечами. Его — одним. Единственная. Неповторимая. Одна.

Та самая. Женщина, с которой в его будущем не будет пробелов.

Конец