Unknown

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

«Нежеланные часы» Сара Ней

Как встречаться с засранцем #2

Название: Сара Ней, «Нежеланные часы»

Серия: Как встречаться с засранцем #2

Переводчик: Светлана П.

Редактор: Настя С.

Сверка: betty_page

Вычитка и оформление: Больной психиатр

Переведено для группы: https://vk.com/bellaurora_pepperwinters

Аннотация:

Зик Дэниелс не просто засранец, он придурок. Полный и окончательный кретин, Зик держит людей на расстоянии. У него нет интереса к отношениям, как и у большинства придурков. Встречаться? Быть в паре? Нет. Это не для него. Он никогда не задумывался о том, чего хочет от девушки, потому что у него никогда не было намерения быть с ней. Черт, у него едва ли складываются отношения с семьей, а они родственники; даже его собственные друзья не любят его. Так почему же он продолжает думать о Вайолет Делюка? Милая, тихая Вайолет — его противоположность во всех смыслах этого слова. Свет в его тьме, даже ее проклятое имя звучит как лучи солнца, счастья и все такое. И это его тоже бесит.

+18
(в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера)

Любое копирование без ссылки

на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Пролог.

Вайолет.

Его не трудно заметить.

Большой, солидный и внушительный, Иезекииль Дэниелс, возможно и делит библиотечный стол со своими друзьями, но его присутствие заполняет все пространство вокруг, словно танк на подъездной дорожке, полной минивэнов. Слишком большой и неуместный.

Мое внимание приковано к нему.

Я бросаю взгляд на расписание занятий в руке, съеживаясь от имени, напечатанного жирными буквами.

Иезекииль Дэниелс

Библиотека, Центр Обслуживания Студентов

9:30

Внутри у меня все сжимается, и я снова смотрю на парня; это должен быть он. По тому, как он нетерпеливо оглядывает комнату, видно, что он кого-то ждет. Словно почувствовав мой пристальный взгляд, дьявол во плоти поднимает голову, его угрюмый, задумчивый, угрожающий взгляд сканирует периметр комнаты.

Наблюдает.

Тщательно осматривает.

Его пристальный взгляд скользит по мне, выражение лица совершенно непроницаемое. Лишенный каких-либо эмоций взгляд, осматривает меня позади абонементного стола библиотеки, книжные полки не дают мне укрытия от его критического изучения.

Он такой красивый, что я почти забываю дышать.

Черные волосы растрепаны. Черные брови, сведенные в гневные складки над удивительно светлыми глазами. Он отчаянно нуждается в бритье.

И репетиторе.

Парень берет со стола лист бумаги и сжимает его двумя гигантскими пальцами; я знаю, что на нем, потому что он идентичен тому, который я держу. Мои ноги отказываются нести меня к нему, чтобы представиться, хотя я знаю, что он здесь для репетиторства.

Со мной.

Нервы пригвоздили меня к месту.

Я смотрю, как Иезекииль Дэниелс дико жестикулирует своим друзьям, нахмурив при этом тёмные брови, его губы формируют сердитые слова, которые я не могу услышать отсюда. Один из его друзей смеется, другой качает головой и откидывается на спинку стула, скрестив на груди татуированные руки. Вся группа ощутимо обеспокоена, и воздух вокруг пропитан скукой. Я в ужасе наблюдаю, как Иезекииль делает грубое движение руками, имитируя ртом минет.

Весь стол разражается хриплым смехом. Теперь они такие громкие, что я могу разобрать все, что они говорят, и я напрягаюсь, притворяясь, что работаю, пока слушаю. Наблюдаю, как один из его друзей поднимает свое большое тело с этого маленького стула и идет через комнату.

— Как зовут твою репетиторшу? — Я слышу, как спрашивает его друг.

— Вайолет.

— О, как мило.

Так начинается его неторопливое шарканье по библиотеке, петляющее по запутанному лабиринту между столов, нацелившись на девушку в консервативном черном кардигане, жемчугах и черных очках, сидящих на ее коричневых блестящих волосах.

Она учится, склонив голову и уткнувшись носом в учебник. Я втайне аплодирую, когда мгновение спустя она отвергает его, отправляя обратно к друзьям.

Чудовище с татуированными руками с ухмылкой швыряет бумагу Иезекиилю Дэниелсу и плюхается в жесткое кресло.

— Это не она? — Раздается громкий голос Иезекииля.

— Нет. — Его друг открывает учебник.

Взгляд становится еще жестче, и я наблюдаю, как пара полных губ формирует еще одну фразу, извергая мое имя, снова и снова, низкий тон его яростного голоса резонирует через пещерообразную комнату.

Он еще раз осматривает библиотеку.

— Здесь написано, что ее зовут Вайолет. Где она, черт возьми?

Он поднимается на ноги. Ловит мой взгляд через комнату.

Когда он высокомерно поднимает черные брови и уголок рта, я отступаю назад, пока моя задница не ударяется о стол позади меня.

Иезекииль Дэниелс начинает свой медленный путь к абонементному столу, ко мне, лениво волоча ноги по паркетному полу, его ленивая походка прекрасна.

Притягивает внимание.

И это работает, потому что я не могу отвести от него глаз.

Не могу отвести взгляд, пока он, наконец, не встает передо мной, глаза пылают язвительностью. Цинизмом.

— Извините, где я могу найти репетитора, которого мне назначили? — спрашивает он без предисловий, громко шлепая листом бумаги по стойке. — Я не могу ее найти.

Мои глаза опускаются вниз и видят свое имя, напечатанное жирными черными буквами.

— Д-да.

Его брови снова изгибаются, когда я заикаюсь, и он удивляется, довольный собой.

— Я заставляю тебя нервничать?

— Нет.

— Ты в этом уверена?

Я складываю руки перед собой, положив их на гладкое дерево, и игнорирую его вопрос, чтобы задать свой собственный, используя мой самый авторитетный тон.

—Я — я могу вам чем-то помочь?

Он изучает меня несколько неловких мгновений, недружелюбный взгляд скользит вверх и вниз по моему телу, прежде чем его красиво вылепленные губы раздвигаются.

— Здесь можно найти Вайолет?

Меня?

Свободна ли я для этого парня?

Вот он, момент истины, когда я должна принять решение. Подчинюсь ли я ему ради своей работы? Позволю ли ему подорвать мое самоуважение за те небольшие деньги, которые я получу, обучая его? Смогу ли я заставить себя сидеть бесчисленные часы, которые могут потребоваться, чтобы помочь ему сдать предмет?

Мне правда нужна эта работа, но я не знаю, смогу ли я заставить себя обучать Иезекииля Дэниелса.

Глядя на него, можно понять, что он нехороший.

— Ну? — спрашивает он, придвигая ко мне бумагу. — Она свободна?

Я поднимаю взгляд и смотрю в глаза дьяволу.

— Нет. Не свободна.

Глава 1.

« Не смотри ему в глаза; это как смотреть на солнце, но вместо того, чтобы сжечь сетчатку, это заставляет тебя хотеть переспать с ним»

Зик

— Вы меня слушаете, Мистер Дэниелс?

Я резко поворачиваю голову на звук голоса тренера, уже раздраженного до предела, потому что он решил потратить мое время впустую. Его кабинет был небольшим, собственно, как и он сам; не помогало ситуации и то, что стены кабинета, которые были выполнены из шлакоблоков выцвели с течением времени до серо-голубого, придавая его коже жутковатую бледность.

Вены на шее тренера вздуваются, когда он пытается взять под контроль импровизированную встречу, на которую меня вызвал. Я не в настроении слушать.

Я держу свой чертов рот на замке, мне нечего добавить и вместо этого коротко киваю.

— Я спросил, ты слушаешь меня, сынок?

Я хочу напомнить ему, что я ему не сын, даже близко не сын. Даже мой собственный отец не называет меня сыном.

Не то, чтобы я этого хотел.

Челюсти сжаты, зубы стиснуты.

— Да, сэр.

— Я не знаю, почему ты злишься на весь мир, и не собираюсь притворяться, что мне есть дело до того, что происходит, когда ты уходишь отсюда, но будь я проклят, если буду стоять и смотреть, как один из моих парней самоуничтожается в моем спортзале. — Его обветренная кожа растягивается вместе с угрюмой линией рта.

Он продолжает:

— Думаешь, ты первый придурок, который прошел через эту программу, думая, что его дерьмо не воняет? Это не так, но ты первый придурок с таким отношением, на которое я не могу закрыть глаза. Ты также в одной саркастической остроте от того, чтобы получить удар кулаком по твоему хорошенькому лицу. Даже твои товарищи по команде тебя не любят. Я не могу допустить разногласий в своей команде.

Моя челюсть болит, когда я сжимаю ее, но не могу ничего сказать в свою защиту, поэтому держу рот на замке.

Он раздражается.

— Что нужно, чтобы до вас дошло, Мистер Дэниелс?

Ничего. У тебя нет ничего, что помогло бы достучаться до меня, старик.

Он откидывается на спинку старого деревянного стула и изучает меня, сцепив пальцы домиком. Балансируя на ножках, тренер постукивает кончиками пальцев по подбородку.

У меня на языке вертится сказать ему, что если он хочет достучаться до меня, то, во-первых, должен перестать называть меня Мистером Дэниелсом. Во-вторых, он может прекратить нести чушь и рассказать мне в конце концов, почему он притащил меня в свой кабинет после тренировки.

После долгого молчания он наклоняется вперед, пружины на его стуле издают громкий металлический скрежет, его руки опускаются на стол. Ладони скользят по пачке бумаги, и он срывает одну сверху.

— Вот что мы сделаем, — он пододвигает ко мне бумагу. — Директор программы наставничества «Старшие братья» должен мне одолжение. У тебя есть опыт общения с детьми, Дэниелс?

Я качаю головой.

— Нет.

— Ты знаешь, что такое "Старшие братья"?

— Нет, но я уверен, что вы собираетесь просветить меня, — возражаю я, не в силах остановиться.

Скрестив руки на груди, я принимаю оборонительную позу, которую большинство людей находят пугающей.

Только не тренер.

— Позвольте мне просветить вас, мистер Дэниелс. Это программа предназначена для того, чтобы поставить подростка в пару со старшим добровольцем, таким как вы, который выступает в качестве наставника. Проводит время с ребенком. Показывает ему, что он не одинок. Кто-то надежный, кто помогает решать проблемы. Как правило, это хорошие дети из семей с одним родителем, но не всегда. Иногда детей оставляют одних, бездельники отцы и все такое. Иногда их родителям просто наплевать, и они сами о себе заботятся. Знаешь, что это такое, сынок?

Да.

— Нет.

Садист продолжает бубнить, тасуя стопку на столе.

— Я думаю, что в процессе собеседования ты потерпишь неудачу, поэтому мы прорвемся через бюрократию и потянем за ниточки. Знаешь почему? Потому что у тебя есть потенциал к успеху, и ты злишься, будучи черствым маленьким засранцем.

Его кресло замирает в клетке офиса.

— Может быть, для разнообразия, тебе нужно позаботиться о ком-то ещё, кроме себя. Может, тебе нужно встретить ребенка, чья жизнь дерьмовее твоей. Твоя вечеринка жалости закончилась.

— У меня нет времени на волонтерство, тренер.

Тренер ухмыляется мне из-за стола, свет отражается от оправы его очков.

— Чертовски плохо, не правда ли? Ты либо работаешь волонтером, либо выбываешь из команды. Мне не нужен в команде парень, который словно пороховая бочка. Поверь мне, мы найдем способ жить без тебя.

Он ждет моего ответа и, когда я не отвечаю сразу, давит.

— Думаешь, справишься? Скажи: Да, Тренер.

Я односложно киваю.

— Да, Тренер.

— Хорошо, — удовлетворенный, он хватает ручку и бросает её мне. — Заполни этот лист и возьми его с собой. Ты встретишься со своим младшим братом завтра в их офисе в центре города. Адрес на бланке.

Я неохотно хватаю со стола ручку и бумагу, но не смотрю на них.

— Не опаздывай. Не облажайся. Завтра днем ты увидишь, как живет другая половина, понял, сынок? — Я киваю. — Хорошо. А теперь убирайся из моего кабинета.

Я смотрю на него сверху вниз.

Его хриплый смешок бьет мне в спину, когда я поворачиваюсь к двери.

— И Мистер Дэниелс?

Я останавливаюсь, но отказываюсь смотреть ему в лицо.

— Я знаю, это будет трудно, но постарайся не быть полным придурком для ребенка.

Тренер полный мудак.

Не то, чтобы меня это волновало, потому что я тоже тот ещё засранец. В наши дни меня мало что волнует, так с чего бы ему думать, что меня будет волновать какой-то гребаный ребенок? Особенно когда меня принуждают?

Мои друзья называют меня безжалостным; они утверждают, что в моих жилах течет холодная кровь, и со мной невозможно сблизиться.

Но мне это нравится, мне нравится создавать дистанцию. Я никому не нужен, а мне они нужны еще меньше. Счастье — это миф. Кому это нужно? Этот гнев, закипающий во мне, более осязаем, чем любое счастье, которое я забыл, как чувствовать. Я всегда был сам по себе.

Пятнадцать лет меня это вполне устраивало.

Я все еще киплю от злости, когда вхожу в продуктовый магазин, хватаю тележку и с целеустремленным видом толкаю ее по проходам, не замедляя шага.

Овсяные хлопья. Нектар агавы. Грецкий орех.

Я неторопливо иду в отдел питания и органики, руки автоматически тянутся к протеиновому порошку, сжимают черный пластиковый контейнер в одной руке и бросают его поверх мяса, хлеба и бутылок с водой.

Повернув в проход и толкнув тележку с правой стороны прохода, я затормозил, чуть не врезавшись в маленькую девочку на цыпочках, тянущуюся к полке. Ее черные кудрявые волосы туго стянуты в две косички, худые руки тянутся к коробке, до которой она никогда не дотянется.

Даже на цыпочках.

К тому же, она мне мешает.

— Черт, я чуть не ударил тебя, — рычу я. – Тебе нужно быть внимательнее.

Она игнорирует мое предупреждение.

— Ты можешь достать это для меня? — Ее грязные маленькие пальчики тянутся к красной коробке с сахарными рожками, указывая пальцем на верхнюю полку. Я замечаю, что ее крохотные пальчики выкрашены в блестящий синий цвет, а под ногтями кусочки грязи.

— Тебе разве следует разговаривать с незнакомцами? — ругаю я ее, но все равно беру коробку с полки и грубо сую упаковку в ее цепкие руки. Оглядываюсь вокруг. Впервые заметив, что она без присмотра. — Господи, малыш, где твои родители?

— В школе.

— В школе?

— Мой папа работает, а мама учится в колледже.

— С кем ты тогда, черт возьми?

Маленькая выскочка игнорирует меня, наклонив голову, сузив свои немигающие бусинки карих глаз на меня.

— Ты говоришь плохие слова.

Я не в настроении быть вежливым, поэтому рявкаю в ответ:

— Я взрослый. Я могу говорить все, что захочу.

— Я все расскажу, — ее маленький ротик неодобрительно морщится, и я чувствую, как она молча осуждает меня.

— Да, хорошо, малыш, сделай это.

— Саммер? — зовет громкий женский голос откуда-то из-за угла.

Обладательница этого голоса в серо-белом вихре выныривает из-за угла, задыхаясь, когда видит нас.

— О Боже, вот ты где!

Она падает на колени.

Притягивает тощую малышку к себе в объятия.

—О боже, — повторяет женщина, заикаясь. — Милая, ты не можешь вот так взять и уйти! Ты напугала меня до смерти. Разве ты не слышала, как я звала тебя?

Малышка, очевидно, Саммер, держится за нее, пытаясь свободно шевелиться.

— Я покупала мороженое в рожках и посыпке.

— Саммер. — Женщина заключает девочку в объятия. Прерывисто вздыхает. — Саммер, когда я… я не смогла найти тебя, я подумала, что кто-то похитил тебя. Я думала, у меня будет сердечный приступ.

— Я была прямо здесь, Ви, — пищит малышка в куртку женщины, пытаясь дышать сквозь объятия. — Этот мальчик достал мои рожки.

Этот мальчик?

Я поднял руки.

—Вау, малыш, не тащи меня с собой в канаву.

Тут женщина чувствует мое присутствие и поднимает голову. Вверх. Вверх, и смотрит прямо в мои бесстрастные, раздраженные глаза.

Наши взгляды встречаются, и я с удивлением понимаю, что она не так стара, как я думал; это молодая женщина, которая выглядит смутно знакомой.

Ее глаза блестящего орехового оттенка расширяются от паники и узнавания при виде меня, вероятно, потому, что я бросаю на нее недружелюбный хмурый взгляд. Я пугаю большинство людей и горжусь этим.

Она приоткрывает рот, но не слышно ни звука, только испуганный писк. Она быстро приходит в себя, крепче обнимает девочку и гладит ее слабые маленькие предплечья.

—Т-ты долго с ней ждал?

Когда я понимаю, что она обращается ко мне, фыркаю и игнорирую ее вопрос, вместо этого указывая на очевидное.

— Леди, из вас получилась дерьмовая няня. Ее могли похитить.

Ее голова и плечи опускаются от стыда.

— Я знаю! Поверь мне, я знаю.

Рот молодой женщины снова сжимается, подбородок дрожит. Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, она нервно сглатывает.

— Спасибо за помощь.

— Помощь? Забавно. Я не добрый самаритянин. — Я не хочу, чтобы она благодарила меня или затягивала эту умопомрачительную болтовню. — Я только помешал ей опрокинуть стеллаж. Она коротышка.

— Тем не менее, с-спасибо. — Еще одно быстрое пожатие плеч малышки, и молодая женщина встает.

Миниатюрная, я оцениваю ее рост примерно в пять футов пять дюймов (165 см) — крошечная по сравнению с моими шестью футами (183 см). Широко раскрытые карие глаза. Густые светлые волосы, такие светлые, что кажутся белыми, ниспадают на плечи замысловатой косой. Мой взгляд немедленно падает на вырез ее поношенного свитера Айовы, оценивая ее грудь.

Плоская.

Облом, хреново.

Я изучаю ее раскрасневшееся лицо прищуренными, полными сомнения глазами.

— Я тебя знаю?

Она сглатывает и смотрит направо.

— Я так не думаю.

Терпеть не могу лжецов.

— Я знаю тебя. Ты была в библиотеке.

Выбившаяся прядь волос, даже не попавшая ей в лицо, отбрасывается в сторону.

— Я работаю в библиотеке, да. Я также работаю няней для зачисленных студентов с детьми дошкольного возраста и в Службе поддержки студентов.

Она чертовски нервная, и мне интересно, в чем ее проблема.

Может, она взволнована.

Или, может быть, она на наркотиках.

Я наклоняюсь ближе, чтобы получше рассмотреть ее зрачки, проверить, расширены ли они, и уловить запах; она пахнет девственницей, и, как мне кажется, детской присыпкой, если бы я знал, как, черт возьми, она пахнет.

Наклоняюсь еще ближе.

— Ты должна сказать этим гребаным наставникам, чтобы они приходили на свою работу.

Если у человека и есть возможность придать себе неистовый розовый оттенок от пальцев ног до корней светлых волос, то этой девушке это удалось. Ее руки взлетают к лицу, ладони прижимаются к щекам.

Она делает глубокий вдох, хватает девочку за руку.

— Я-я передам сообщение, — пауза, — нам пора идти.

— Да, тебе лучше уйти, потому что ты стоишь у меня на пути. — Я толкаю свою тележку, чтобы они двигались, и я мог обойти их. Прежде чем повернуть в следующий проход, я тычу в их сторону пальцем. — Кстати, дерьмовая няня, этот ребенок не должен быть на людях, он должен быть в постели.

После полудня я бросаю пакеты с продуктами на кухонный стол, бесцеремонно выгружаю их содержимое и выбрасываю коричневые бумажные пакеты. Я переставляю содержимое нескольких шкафов, чтобы освободить место для нового дерьма, и открываю бутылку воды, обдумывая ужин.

Постная куриная грудка и брокколи. Обжаренные овощи с коричневым рисом. Или давиться овсянкой с орехами и ягодами.

Ничто не звучит аппетитно.

Не после сегодняшних разборок.

В глубине коридора я слышу, как открывается и закрывается дверь, затем наступает тишина. Через несколько секунд в туалете смывается вода.

Джеймсон Кларк, девушка, с которой только что начал встречаться мой сосед Оз, неторопливо входит в комнату. На ней джинсы и пушистый голубой свитер. Очки. Довольная улыбка, растягивающая ее губы, быстро сменяется испуганным выражением, когда она видит, что я хмуро смотрю на нее стоя у раковины.

Я ей не нравлюсь.

Не то чтобы меня это волновало, потому что она мне тоже не нравится.

Джеймс осторожно подходит к холодильнику, но не решается открыть его.

— Эй, как дела? — пытается она завязать беседу.

— Отлично.

Она указывает на холодильник.

— Ты не против, если я…

Я хрюкаю.

— О, пожалуйста, угощайся и чувствуй себя как дома. Как всегда.

Вместо того, чтобы открыть холодильник, она прислоняется к столу, вопросительно изучая меня, как головоломку, которую она пыталась собрать вместе в течение нескольких месяцев.

— Ты же знаешь, что я не враг, верно?

Чушь собачья.

— Я не знаю, почему ты пытаешься разговаривать со мной прямо сейчас. Я не в настроении, — цежу я сквозь зубы.

— Шокирующая новость. Ты такой брюзга.

Джеймс выдергивает яблоко, одно из моих яблок, из большой миски на прилавке, откусывает и жует. Проглатывает первый кусок. Откусывает еще кусочек, заполняя тишину звуком жевания.

— Я знаю, что тебя что-то беспокоит, Зик, и, несмотря на все твое рычание, я знаю, что это не из-за меня.

Джеймс небрежно вытягивает ногу и прислоняется к шкафу. Мой взгляд устремлен вниз, на яркие синие ногти на ее ногах. Они подходят к ее синему кардигану.

Она ловит мой взгляд на своих пальцах и ухмыляется.

Проклятие.

— Я знаю, что мы не очень хорошо начали, но мне бы хотелось, чтобы ты чувствовал себя комфортно рядом со мной. Может, ты даже можешь считать меня другом.

Этого не случится.

Я улыбаюсь.

— Я знаю, ты считаешь себя крутой, потому что трахаешься с Себастьяном Осборном, но поверь мне, это не так. Я терплю тебя, потому что должен, так что прекрати нести эту чушь.

Ее рот открывается, и мои плечи расслабляются, от успешной попытки подавить ее интерес проникнуть в мою голову.

— Почему ты так злишься? — бормочет она больше себе, чем мне, в ее голосе слышится удивление.

— Господи, почему все меня об этом спрашивают?

Это бесит меня еще больше.

— Зик, даже если тебя ничего не беспокоит, может, тебе лучше поговорить с Себастьяном?

— Ты встречаешься с Озом всего пять минут. Сделай нам обоим одолжение: перестань меня анализировать. Я могу быть его другом, но я никогда не буду твоим. — Я шагаю к двери, хватаю свое барахло и закидываю рюкзак на плечи.

Джеймсон смотрит мне вслед широко раскрытыми глазами.…

Немного обиженно.

Черт возьми, у меня нет на это времени.

— У меня назначена встреча в библиотеке. У меня сейчас нет времени на девчачьи разговоры с тобой, так что, пожалуйста, оставь иллюзии, что мы друзья для кого-то другого.

Я рывком открываю дверь и больше на нее не смотрю.

— Детки, не ждите меня.

Глава 2.

« Слушай, я пыталась полюбить его, но его член на вкус был, как неудача и разочарование»

Вайолет

Я не могу успокоить бешено колотящееся сердце.

Как только я переступила порог библиотеки на свою смену, оно начало дико биться. Я знаю, что есть шанс увидеть Иезекииля Дэниелса сегодня вечером; он приходил в последнее время, и теперь, когда я знаю, что ему нужна помощь с классом биологии, моя удача избегать его вот-вот закончится.

Со вздохом я делаю вид, что занимаюсь регистрационным журналом студенческих служб, записываю, какие студенты пришли и ушли, и ввожу в компьютер часы репетиторства.

На мониторе компьютера в задней комнате наспех нацарапана записка, которая гласит:

ВАЙОЛЕТ!!!!! ЗИК ДЭНИЕЛС ВЕРНЕТСЯ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ. ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ПРОПУСТИ ЭТУ ВСТРЕЧУ!!! ПРИ ЛЮБЫХ ПРОБЛЕМАХ, ПОЖАЛУЙСТА, СКАЖИ ТРУБИ КАК МОЖНО СКОРЕЕ!!!

Кричащая записка написана всеми заглавными буквами толстым черным маркером.

Хорошо, сообщение получено: не пропустить эту встречу.

Понятно.

Я беру со стола записку и изучаю имя, почти неразборчиво нацарапанное на ней; это первый раз, когда я вижу его прозвище в письменном виде.

Зик.

— Зик, — говорю я. Перекатываю его имя во рту еще несколько раз, проверяя «З» на языке. Тренируюсь, чтобы не споткнуться. — Зик или Иезекииль... не могу решить, что хуже, — бормочу я в пустоту комнаты.

Я волнуюсь, что увижу его снова, боюсь того, что он скажет, когда увидит меня и узнает, что я репетитор, который его бросил, а потом притворился, что не знает, кто он такой в продуктовом магазине.

С кем-то другим я была бы честной. С кем-то другим правда была бы легкой.

Но все остальные? Они, как правило, хорошие.

Правда в том, что Зик Дэниелс пугает меня. Откровенно говоря, я не думаю, что смогу сосредоточиться, когда буду работать рядом с ним, бок о бок. Я буду слишком волноваться о том, что он думает, и что скрывается за этой сердитой парой глаз. Беспокоиться о том, какие резкие, едкие комментарии выйдут из его рта с рычанием.

Тик.

Так.

Двадцать минут, и негде спрятаться.

Часы на стене отсчитывают секунды, ровные, как биение моего сердца, которое бешено колотится в груди, пока стеклянная дверь библиотеки не открывается, подгоняемая порывом ветра.

Тяжелые двери захлопываются от сквозняка. В комнату влетают новые опавшие листья.

Вместе с ними? Зик Дэниелс.

Он входит внутрь, темно-серые спортивные штаны низко висят на бедрах, черная толстовка «Борьба Айовы» с капюшоном, натянутая на голову, ярко-желтый университетский талисман на груди. Рюкзак, перекинутый через плечо, черные спортивные шлепанцы и черные солнцезащитные очки на переносице дополняют общий ансамбль.

Он совершенно... нелепый.

Недоступный.

Пугающий.

Его высокомерие не знает границ; я вижу это по его дерзкой походке, преувеличенной развязности и слишком небрежной манере волочить шлепанцы по холодному мраморному полу. Это шумно, раздражает и совершенно неуместно.

В этот момент мои мысли возвращаются к его личной жизни, и я предполагаю, что он слушает музыку хэви-металл, чтобы успокоить свой отвратительный темперамент, пьет черный кофе, такой же черный, как и его душа, а ещё неразбавленный алкоголь. Я полагаю, что после того, как он занялся с кем-то сексом, их никогда не приглашали обратно. Я делаю еще один шаг и предполагаю, что их никогда не приглашают провести ночь у него дома.

Зик Дэниелс пробирается к столику в дальнем конце зала, рядом с журналами, подальше от посторонних глаз.

Ставит сумку на один из четырех деревянных стульев. Щелкает маленькую настольную лампу. Подключает шнур ноутбука к базе и встает.

Поворачивается.

Наши глаза встретились бы, если бы не эти нелепые солнцезащитные очки. Я выбираю именно тот момент, когда он поднимает взгляд и смотрю вниз. Занимаюсь перекладыванием бумаг на столе. Считаю до десяти вместо того, чтобы повторять: «пожалуйста, не подходи, пожалуйста, не подходи, пожалуйста, не подходи…»

Но удача не на моей стороне, потому что он определенно идет в мою сторону.

Он приближается, как хищник, так осторожно, что, я уверена, он делает это нарочно. Как будто он подозревает, что я наблюдаю за ним из-под длинных ресниц, страшась его неминуемого появления.

Он наслаждается моим дискомфортом.

Расстояние между нами сокращается, его шаги целенаправленные.

Двадцать футов.

Пятнадцать.

Десять.

Восемь.

Три.

Его большая рука тянется вверх, откидывает капюшон свитера, кончики пальцев сжимают ушку солнечных очков и снимают их с лица. Мои глаза следят за его движениями, когда он складывает их и вешает на вырез своей толстовки.

Его взгляд серых глаз, известный всему кампуса, задерживается и находит блестящий серебряный колокольчик, примостившийся на стойке рядом с табличкой, которая гласит: «Позвоните, если нужна помощь».

Дзынь.

Кончиком указательного пальца он нажимает на колокольчик.

Дзынь.

Он бьет снова, несмотря на то, что я стою не более чем в трех футах от него.

Вот осел.

Я натягиваю свою самую приятную улыбку, потому что это моя работа, и что еще я могу сказать, кроме:

—Ч-чем я могу помочь?

— Дерьмовая Няня, — невозмутимо произносит он вместо приветствия, тихим и сдержанным голосом. Лишенным чувства юмора. — Я здесь для репетиторства с ... черт. Как ее зовут? — Он делает вид, что задумался, и поднимает голову к потолку.

Щелкает мясистыми пальцами.

— Вайолет.

Никакого приветствия. Никакой вежливой болтовни. Никаких прямых упоминаний о нашей стычке в продуктовом магазине, хотя он намекает на это милым прозвищем, которым наградил меня.

Я сглатываю, делаю глубокий вдох и говорю:

— Я Вайолет.

Он сужает глаза.

— Ты Вайолет?

— Да.

Недоверие охватывает все его лицо, прежде чем он берет под контроль свои черты.

— Ты мой репетитор?

Я становлюсь чуть прямее за стойкой, упираясь руками в пластиковую столешницу, благодарная за поддержку. Мои колени подгибаются.

— Да.

— Не может быть.

— Не может?

— Неееет, — протягивает он. — Потому что я видел тебя... сколько раз?

Нет смысла отрицать это, поэтому я просто говорю:

— Два.

—Твою. Мать. — Я вздрагиваю от его тона. — Ты была здесь в тот день, когда я тебя искал. Я видел, что ты смотришь на меня. — Его глаза обвиняюще сужаются, низкий голос повышается, и я оглядываюсь, встречая несколько любопытных взглядов. — Ты пряталась от меня?

Да.

Я вздергиваю подбородок.

— Я… я прошу, пожалуйста, тише. Люди смотрят.

— Мне плевать, что думают другие. Пусть смотрят. — Он наклоняется, верхняя часть тела склоняется над стойкой. — Ты меня кинула.

Мои губы приоткрываются, но я не издаю ни звука. Даже не пискнув. Нет никакого оправдания тому, что я не выполнила свою работу, и мы оба это знаем. Кроме того, у меня такое чувство, что он не поверит ничему, кроме правды.

Я молюсь, чтобы Барбара не вышла из задней комнаты посмотреть, в чем дело, потому что тогда мистер Дэниелс скажет ей, что я бросила его, это будет выглядеть ужасно, так как они платят мне за его обучение. Я не могу позволить себе получить выговор за игнорирование студента. Это часть моей работы, и мое мужество должно помочь мне пройти через это.

— Я знаю, что подвела тебя, и мне жаль.

Зик запускает пальцы в коротко стриженные волосы. Они черные как ночь и блестящие.

— Ты знала мое имя, когда столкнулись со мной в продуктовом магазине, не так ли? Ты знала, что это я. — Его резкий смех далек от дружелюбного. — Неудивительно, что в тот день у тебя был такой вид, будто ты собираешься описаться.

Боже. Он ненавидит меня.

— Я-я...

— Я-я, — заикаясь, передразнивает он. – Выкладывай В-В-Вайолет. Да или нет.

Вау. Он целится в яремную вену, не так ли? Не беря пленных, он пронзает меня пронзительным взглядом, в битве воли, которую я никогда не выиграю.

Я даже не пытаюсь.

Опустив голову, я не могу смотреть в его злые, не мигающие глаза.

— Да. Я знала, кто ты. Поверь мне, я чувствую себя ужасно.

— Поверить тебе? — Он смеется, запрокидывая голову назад. — Пофиг, чувак. Давай просто покончим с этим.

—Т-Так ты... все еще хочешь провести наш урок?

«Пожалуйста, скажи Нет, пожалуйста, скажи Нет», — мысленно умоляю я.

— У тебя, очевидно, нет твердости характера. — Он с вызовом поднимает темную раздраженную бровь. — Не готова к этому? Очень плохо. Я ни за что не отпущу тебя так легко.

Я стараюсь не съеживаться, но честно? Это трудно; он угрюм, задумчив и упрям.

Этому человек нравится ставить людей в неловкое положение.

— Да, конечно, я согласна. Это моя работа.

Он прищуривает свои тревожные серо-голубые глаза, прежде чем надеть темные очки.

— Хватай свое дерьмо, няня. Пойдем.

Разочарованная тем, что он не отменит встречу, я киваю.

— Окей. Я возьму свои вещи, и встретимся за твоим столом.

В ответ он молча поворачивается на каблуках, и, петляя, идет по запутанному лабиринту библиотечных столов. Я возвращаюсь в Службу поддержки студентов, чтобы собрать свои вещи. Откинувшись назад, оставаясь незамеченной, я смотрю через открытую дверь на его удаляющуюся фигуру.

Зик Дэниелс огромен, сложен как футболист, у него широкие плечи и крепкие мускулы. Жесткие края и несгибаемые линии. Черные волосы цвета оникса и глаза цвета серого морского стекла. Напряженные брови. Высокие скулы. Квадратная челюсть. Грубая щетина вокруг восхитительно очерченных губ.

Он очень красив внешне.

Это его внутренности нуждаются в некоторой работе.

— Он просто парень, — шепчу я, хватая блокнот, ручку и ноутбук. — Он просто парень, и это всего лишь один урок. Всего один час. Я могу это сделать.

Я могу это сделать.

Я снова повторяю это себе, прежде чем подойти к нему.

И еще раз.

Пока я почти не верю в это.

Зик

Не могу поверить в это дерьмо.

Возвращаясь к столу, я киплю от злости и раздражения из-за того, что эта маленькая негодница взяла надо мной верх. Чувствую себя идиотом. Пробегая мимо одного студента за другим, я встречаю безымянные лица, полные любопытства и очевидного интереса.

Я оглядываюсь только один раз, прежде чем выдернуть стул и сесть; Вайолет сгорбилась над столом в студенческом офисе. Отсюда я вижу, как шевелятся ее губы, как она глубоко вдыхает и выдыхает, как ее ладони ложатся на поверхность стола. Ее длинные светлые волосы простыней ниспадают на светлую кожу, скрывая глаза.

Словно приняв решение, она выпрямляется во весь рост, а это не так уж много, расправляет плечи и собирает вещи. Решительно.

Она симпатичная, но это последнее, о чем я думаю. Мой взгляд падает на учебник биологии передо мной, полный решимости покончить с этим дерьмовым шоу и закончить курс с приличной оценкой.

Когда Вайолет присоединяется ко мне, ее мелодичный голос звучит громче.

— Окей. Итак, ты можешь дать мне небольшую информацию о том, что вы проходите в классе? У меня есть б ó льшая часть информации, но мне нужно заполнить несколько деталей…

Я смотрю, как ее тонкие руки раскладывают перед нами письменные принадлежности. На бледных пальцах три тонких блестящих золотых кольца.

Она закатывает рукава рубашки до локтей, обнажая запястья с браслетами в тон. Я быстро считаю до четырех, каждая с маленьким болтающимся талисманом, металл звенит на деревянной столешнице, когда ее запястье касается поверхности.

Это чертовски раздражает.

Я перефокусируюсь и доношу свое послание.

— Эти вещи все время будут шуметь?

— Какие вещи?

Я устремляю холодный взгляд на ее запястье и поднимаю брови.

— Мои браслеты? Они тебя беспокоят?

— Да.

— П-прости.

Она стаскивает их один за другим, и отставляет их в сторону, на ее небольшую стопку книг. Они блестят под настольной лампой.

Я снова въедаюсь.

— Я терпеть не могу людей, на которых нельзя положиться. Ты понимаешь это?

— Н-нет. Уверяю, я не так уж ненадежна.

— Ты подвела меня на нашем первом занятии. Если это не так уж ненадежно, как ты это называешь?

Вайолет задумалась.

— Я бы назвала это... — она откашливается. — Я бы назвала это страхом. Я ... боялась помочь тебе.

Боялась? Я фыркаю, на самом деле фыркаю носом.

— Почему?

— Почему? — эхом отзывается она.

— Да, Вайолет, почему? Господи, почему ты боялась помочь мне? Я не собирался ничего с тобой делать.

Ее глаза расширяются, и она пытается оставаться профессиональной, оставаться спокойной, но она нервничает, я вижу это по ее глазам. Она принимает решение и выпрямляется в кресле.

— М-мы не с того начали, и за это я... прости.

— Ладно. — Я достаю свой телефон, чтобы проверить время и уведомления Snapchat (Мобильное приложение обмена сообщениями с прикреплёнными фото и видео). — Мы можем использовать оставшееся время по максимуму? Я проваливаю биологию и мне нужна эта работа, чтобы поднять мою оценку.

Короткий кивок.

— Да, извини.

Это еще одна вещь, которая меня раздражает.

— Прекрати это повторять.

— Что повторять?

— Извини. Прекрати извиняться за все, Боже.

— Про... — Вайолет прикусывает нижнюю губу, нервный смешок невольно срывается с ее губ. — Черт, я-я чуть не сделала это снова.

Затем.

Она улыбается.

Мои глаза, черт бы их побрал, останавливаются на этих изогнутых блестящих губах, пока она пытается не улыбаться мне. Показываются блестящие белые зубы. В уголках больших невинных глаз лани появляются морщинки.

Она как сказочная картинка. Как фея.

Такая милая, что меня чуть не стошнило.

Я смотрю на ее руки, аккуратно сложенные на столе, пальцы сжимают бумагу для принтера, мою бумагу, ее ногти коротко подстрижены и выкрашены в светло-лавандовый цвет. На одном из ногтей блестки. Это длинные и тонкие пальцы, подходящие для кого-то настолько маленького, и я понятия не имею, почему я вообще смотрю на них.

Бледная кожа. Безупречная.

Без шрамов.

Без татуировок.

Тем не менее, я вижу, на что эти руки способные, когда они кладут бумагу и берут карандаш со стола. Крепкие руки. Наверное, очень трудолюбивые.

— В качестве предупреждения — я, наверное, повторю это снова, — робко признается она, как будто не может не указать на свои недостатки. — Я часто это делаю. Я не думаю, что смогу удержаться рядом с тобой.

Карандаш в руке парит над листом бумаги с моим именем и информацией на нем.

— Может быть, мне стоит выпустить всех Прости, прежде чем мы начнем?

Выпустить всех Прости?

Господи Иисусе, что это за телка?

— Давай, валяй, — бурчу я, откидываясь на спинку стула и балансируя на задних ножках, скрестив руки на груди, пока Вайолет делает глубокий вдох. — Давай. Выпусти их.

— ПростиПростиПростиПрости — выдыхает она одним долгим вздохом. Потом: — Фух! Это было здорово!

Даже я, с моей твердой задницей, должен признать, что это было чертовски мило; я почти улыбаюсь.

Почти.

— В любом случае, приношу свои извинения за то, что было ранее. Надеюсь, мы сможем начать все сначала.

— Да, неважно.

— Отлично. Хорошо. Теперь, когда с этим покончено. — Она откашливается и продолжает с видом деловитости: Она более уверенна. — Думаю, нам пора начинать. У нас есть, — она оглядывается на часы, прикрепленные к стене, — примерно пятьдесят минут, плюс-минус. Если, конечно, ты не хочешь работать допоздна?

Ни в коем случае я не останусь здесь дольше, чем нужно.

Мое «нет» выходит резче, чем предполагалось.

И вот так просто её удовольствие исчезает.

Губы Вайолет приоткрываются, и она тихо произносит:

— Я понимаю, — прежде чем заправить прядь волос за уши.

Ее пальцы перебирают бумаги перед собой, и она складывает правый край, беспокойно проводя ногтем по складке, ковыряя его.

— Хорошо. Так почему бы тебе не сказать мне, на чем ты застрял и с чем тебе нужна помощь.

Вместо того чтобы сказать ей об этом, я открываю папку, вынимаю свои заметки и проспект проекта, с которыми я боролся, и протягиваю ей через гладкую поверхность стола.

Пока она читает, я открываю учебник.

Мой указательный палец пробегает по странице, останавливаясь на абзаце, который я выделил оранжевым маркером, том самом абзаце, который мне приходилось читать и перечитывать по меньшей мере дюжину раз, потому что я не могу понять, как я должен писать статью, основываясь на той небольшой информации, которую я нашел.

Нет адекватной информации для написания информированной статьи по моей теме, а моя оценка зависит от этого эссе.

Вайолет просматривает проспект, недоуменно нахмурив брови.

— Ты выбрал тему?

— Да.

Я листаю открытую папку, выуживаю и протягиваю ей еще один листок с записями от руки. Она берет его, читает и поднимает глаза.

— Ты пишешь об этом статью?

— А что не так? – ухмыляюсь я.

Она читает бумагу.

— «Б-биологические и генетические, в противовес с моральными последствия рождения ребенка у двоюродных брата и сестры»?— Пауза. — Хм... — она садиться прямо в своем кресле.

— Умно, не правда ли? — Я и сам вполне доволен.

Вайолет краснеет.

— К-какие у тебя вопросы по этому поводу?

— Наверное, мне трудно найти факты, подтверждающие мою точку зрения.

Она колеблется, морщит нос.

— Такие факты, как...э-э ... многофакторные расстройства?

Мои брови удивленно поднимаются. По-видимому, маленькая заикающаяся тихоня действительно шарит в своём биологическом дерьме.

— Многофакторные расстройства, — повторяю я. — Так вот как это называется, когда ребенок физически измучен траханьем родителей?

Вздрагивание. Румянец.

—Б-больше похоже на хромосомные дефекты, но, полагаю, ты это имеешь в виду.

— Так и как же мне изложить это в письменном виде?

— Ты вообще гуглил эту тему?

Пфф. Она что, считает меня идиотом?

— Конечно.

Теперь она вся в рабочем процессе.

— Какие ключевые слова ты использовал при поиске?

— Инцест, секс с кузенами, эмбриональный алкогольный синдром. — Слова слетают с кончика моего языка, и, судя по выражению ее лица, она не впечатлена. — Что это за ужас? Почему у тебя все лицо красное? Разве это не точные описания?

— Это ужасные ключевые слова.

— Слушай, мне действительно насрать, если кто-то трахает свою кузину. Я просто вытащил тему из задницы ради того, чтобы закончить эссе, и не хотел скучать до слез, написав его. Итак, можем ли мы опустить всю шокирующую девственниц рутину и двигаться дальше?

Я стучу по столу концом ручки.

—Т-ты абсолютно... — пауза. — Ты уверен, что хочешь продолжить исследование этого вопроса? — В голосе Вайолет слышится неуверенность. Ее бледные брови изогнуты, нижняя губа задумчиво выпячена.

— Что? Эта тема тебя смущает?

— Нет.

— Отлично, потому что сомневаюсь, что у тебя есть лучшее предложение.

Она прикусывает нижнюю губу.

—Н-ну, на вскидку не скажу, но я уверена, что, приложив немного усилий, мы вместе могли бы придумать.

Она выглядит такой обнадеженной и смехотворно наивной.

— Вместе? — Ради всего святого.— Ну разве ты не прелесть?— нахмурился я, потому что, честно говоря, я ненавижу все в этом разговоре. Быть здесь с ней. Нуждаться в репетиторе. Мысль о сотрудничестве с ней?

Маленькая, милая, заикающаяся Вайолет и я?

Нет.

Смешно в своей абсурдности.

Я бы не выбрал ее для помощи и за миллион гребаных лет.

Я хочу закончить работу, а не писать любовные поэмы науке и биологии.

Но есть кое-что, что меня интересует.

— Так в чем же дело с тобой и этим ребенком?

Ее светлые брови приподнимаются.

— С-Саммер?

— Ты нянчишься с другими надоедливыми детьми, которые опрокидывают дерьмо в продуктовом магазине?

Вайолет перестает делать заметки достаточно долго, чтобы пожать своим изящным женственным плечам.

— Она ничего не опрокидывала. Она была любопытна и взволнована.

Я смотрю на неё, не убежденный.

Она сглатывает.

— Я не ее няня, я ее четверг.

— Ее четверг. Что это значит?

— Ее мама учится з-здесь, так что в рамках ее обучения, студенческие службы предоставляют няню до десяти часов в неделю, бесплатно, и я-я ...

— Нянчишься с ней по четвергам.

Она кивает.

— Родители Саммер являются частью программы помощи обучающимся с детьми. Ее отец только что закончил интернатуру, а у ее мамы есть история и лаборатория по четвергам, так что, пока она в классе, я-я провожу время с Саммер.

— Что, черт возьми, ты делаешь в течение трех часов с четырехлетним ребенком?

— Вообще-то ей с-семь. Такая милая, маленькая куколка. Мы рисуем и делаем поделки. Делаем её домашнее задание. Ходим в парк.

Милая. Куколка.

Боже всемогущий.

— В парк?

— Да, знаешь, место с качелями, каруселями и горками? Игровыми комплексами. Забавными вещами? Ты ведь знаешь, что такое веселье?

Я прищуриваюсь: она смеется надо мной?

Я не подозревал в ней сарказм или язвительность, но внешность часто обманчива. Внезапно ухватившись за тему, которая ей нравится, она болтает о чертовом парке, как будто мне не насрать.

— На Стейт-Стрит есть очень хороший парк, рядом с административным зданием, почти между кампусом и центром города…

Я нетерпеливо обрываю ее:

— Я плачу не за то, чтобы узнать, где находится местный парк. Я плачу тебе за помощь с биологией.

Она краснеет, как я и ожидал.

— Точно. П…

Прости.

Она вовремя спохватывается.

Глава 3.

«Ты снова с ним встречаешься? Девочка, ты действительно наслаждаешься месяцем ЧЛЕНтябрем, не так ли?»

Зик

Как я оказался в парке на следующий день, точнее, в четверг, понятия не имею. Я думаю, это как-то связано с тем, что мне некуда было привести этого долбаного ребенка, с которым я был связан в течение следующих нескольких недель.

Когда я в первый раз вижу его в Центре Больших Братьев, он сидит в кресле и болтает с какой-то дамой за столом, как будто они делали это сотни раз.

Все разговоры прекращаются, когда я вхожу в дверь. Я подхожу к стойке, заполняю бумаги, прикрепленные к планшету, и ловлю взгляд седовласой секретарши за столом.

Она подкатывается ко мне на стуле, вглядываясь в меня через толстые фиолетовые очки.

— Ты опоздал, а твой маленький приятель ждет уже восемь минут.

Она что, добровольная полиция? Восемь минут - это не так уж много.

Я пожимаю плечами.

— У меня был урок.

— С этого момента старайся приходить вовремя, а то тебя накажут. — Она выхватывает у меня из рук блокнот, смотрит на мои нацарапанные ответы и спрашивает: — А где вы с Кайлом проведете сегодня два часа?

Кто такой Кайл, черт возьми?

— Кто такой Кайл?

Женщина, Нэнси, если верить ее бейджику, наклоняет голову, мотая подбородком в сторону задней стены. Мальчик в кресле сидит, свесив ноги — на вид ему не больше десяти-одиннадцати лет, и смотрит из-под широких полей бейсболки «Окленд Эйс».

Мне придется провести следующие два часа с этим ребенком?

Дерьмо.

Я стараюсь не морщиться, но безуспешно.

— Ну? Мне нужен ответ. — Она подмигивает парню на скамейке, а ее пальцы парят над клавиатурой на столе, готовые ввести место моего свидания с моим новым младшим братом. — Куда ты повезешь Кайла?

— Куда?

— Да, Мистер Дэниелс, — нетерпеливо объявляет она. — Где вы будете и что будете делать со своим младшим? Какие мероприятия? — Она говорит так осторожно, будто я не понимаю. — Мы должны знать конкретную информацию из-за ответственности.

Нэнси поджимает губы и складывает руки на груди.

— Эта информация была в информационном пакете, который вы подписали, когда вступили в программу, должна добавить, неохотно. Вы подписали заявление о том, что ознакомились с правилами и положениями нашей организации. Что-нибудь припоминаете, Мистер Дэниелс?

Да, я сделал это.

Ясно, что я ни хрена не читал.

— Думаю мы… — Я смотрю в зеркало над Нэнси и хмурюсь, когда вижу отражение маленького ублюдка, Кайла, закатившего глаза за моей спиной. — Поблизости есть парк, куда бы мы могли дойти пешком, чтобы мне не пришлось сажать его в грузовик? Тот, что на … Стейт-стрит.

— О боже, — бормочет Нэнси. Она берет себя в руки. — Общественный парк Гринфилд или Национальный округ Централ? — Руки Нэнси подняты и парят над клавиатурой.

— Есть парк под названием Национальный округ Централ? Похоже на тюрьму, — невозмутимо бормочу я.

— Видите ли, Мистер Дэниелс, в округе есть несколько парков, и это два из них. Если вы ищете тюрьму, — она оглядывает меня с ног до головы, поджав губы, —то ближайшая находится в сорока минутах езды к северу.

— Семь парков, — услужливо вставляет тоненький юный голосок. — Во всем городе семь парков.

— Отлично. Угу. Думаю, я выберу Общественный парк Гринфилд.

— На Стейт? — Пожилая женщина печатает. — Просто для ясности.

Черт возьми, Нэнси, какая разница?

— Точно.

Нэнси поднимает голову.

— Если вы встречаетесь здесь, всегда регистрируйте время начала и окончания на планшете. Если нет, пожалуйста, напишите нам на почту или напишите СМС со своими часами. Кайл знает правила. — Она одаривает его улыбкой и подмигивает. — Не забудь показать новичку, что к чему, Кайл.

Еще одно подмигивание.

Кайл спрыгивает со скамейки, и мы уходим.

— Похоже, я застрял с тобой, малыш. Постарайся меня не раздражать.

Грязный пацан, о котором идет речь, не отвечает.

Вместо этого, он занят тем, что движется по направлению к краю тротуара, чтобы избежать меня, увеличивая расстояние между нами, насколько это возможно, когда мы идем к парку возле здания «Старших братьев». Малыш – Кайл, балансирует на бордюрах, ходит по траве, под деревьями, уворачиваясь и плетясь по дороге.

Его потертые черные кроссовки с нулевым протектором взбираются на очередной бордюр. Он несется вперед по крайней мере на тридцать шагов, как будто гончие ада кусают его за пятки, может быть, так и есть, при виде…

Меня.

Приближаясь к Общественному парку Гринфилд, месту, о котором вчера говорила Вайолет, я пытаюсь его обуздать.

— Не бегай повсюду. Тебе, наверное, стоит вернуться сюда.

Он игнорирует меня.

— Я, блядь, с тобой разговариваю, парень.

— Я, блядь, слышал тебя, — отвечает он, его подростковый голос срывается с фальшивой бравадой, которая не достигает его позы. Он поправляет козырёк кепки, чтобы лучше видеть меня.

Согласно его досье, Кайл Фаулер, четырехклассник, который проводит большую часть времени в общественном центре, пока его мама работает. Согласно досье, он тихий, уважительный и проявляет склонность к спорту, его любимое занятие — футбол.

Футбол? Да бросьте.

Но, по моим наблюдениям, Кайл Фаулер — заносчивый сопляк, обиженный на весь мир, даже больше чем я, и с отвратительным ртом.

Я прищуриваюсь.

— Эй, следи за языком.

Он даже не моргает.

— Ты следи за своим языком. Мне одиннадцать.

Я останавливаюсь и скрещиваю руки на груди.

— Послушай, если мы собираемся провести вместе несколько месяцев, самое меньшее, что мы можем сделать, это попытаться поладить.

Для моих собственных ушей это звучит так же раздраженно, как и для него.

Его ответ – отвращение, сопровождаемое ворчанием, когда он забирается на деревянный стол для пикника и поворачивается спиной.

— Мне не нужно с тобой ладить, придурок. У меня есть я. — Он тычет указательным пальцем в свою костлявую грудь.

— Слушай ты, маленькое дерьмо…

Он обрывает меня:

— Я скажу маме, что ты все время ругался на меня, а потом тебя вышвырнут из этой дерьмовой программы.— Он показываем мне средний палец.

— Клянусь Богом, парень, если ты не прекратишь, я …

— Что ты сделаешь? Настучишь на меня?

Мои ноздри раздуваются. В чем, черт возьми, проблема этого ребенка?

— Почему ты участвуешь в этой программе, если так ее ненавидишь? Насколько хреново у тебя дома?

— Я никогда не говорил, что ненавижу её, и это не твое собачье дело. — Кайл делает паузу, прежде чем направить еще один взгляд в мою сторону. Его маленькие измученные глазки сужаются на меня через плечо. — Я знаю, зачем ты это делаешь. Кто-то тебя заставляет.

— Неважно. — Я проверяю время по телефону. — Мы должны убить час и сорок пять минут, прежде чем я смогу вернуть тебя, так что ты хочешь сделать?

Он поворачивается ко мне, закатывая глаза за стеклами очков.

— Не сидеть же в этом дурацком парке. Зачем ты привел меня сюда? Здесь не хрен делать. Парки для детей.

— Я не возьму какого-то неряшливого ребенка кататься в моем грузовике, так что смирись.

— Я не грязный.

— Да, конечно. Я не знаю, где были эти руки.

Я ошибаюсь, или его плечи поникли?

— Мой последний старший брат по крайней мере кормил меня, когда я был голоден.

— Я выгляжу так, будто мне не все равно, голоден ты или нет?

— Нет. Ты похож на гигантскую задницу.

— Это потому, что я и есть гигантская задница.

Господи, неужели я только что назвал себя задницей? Я собираюсь опуститься до уровня этого ребенка?

Я провожу ладонью по лицу и мысленно считаю до пяти, чтобы восстановить терпение.

Пока я это делаю, Кайл оттолкнулся от стола и направился к качелям, волоча свои теннисные туфли по грубой древесной стружке. Вместо того чтобы сидеть на качелях, он хватает одну из них за сиденье и с силой толкает, заставляя ее лететь по воздуху. Цепи лязгают и ударяются о металлический столб, вызвав раздражающее эхо в тихом парке.

— Прекрати это дерьмо, — раздраженно кричу я со своего места на столе для пикника. — Ты нарушаешь покой.

Да, мой покой.

Он не обращает на меня внимания, и его бледные костлявые руки снова с силой толкают сиденье.

— Эй! — Мой голос гремит. — Я сказал, прекрати это дерьмо.

Не знаю, почему меня это волнует, он оставил меня в покое и занимается своими делами, как я ему велел, но, по какой-то причине звон металла действует мне на нервы. Это меня раздражает.

— Ты собираешься сесть и качаться на этой штуке, или все время будешь меня раздражать? — Рычу я низким голосом, полным нетерпения.

Кайл бросает еще один хмурый взгляд через свое худое плечо, грозовая туча негодования проходит через его темно-синие глаза, прежде чем яркие лучи солнца делают его выражение непроницаемым.

Моя челюсть сжимается в натужном вздохе. Это сложнее, чем я думал.

— Хочешь, я тебя подтолкну?

Боже, что я говорю? Не думаю, что за всю свою жизнь я когда-либо кого-то качал на качелях. К тому же, ему одиннадцать, разве он не должен знать, как качать самому?

— Пошел. Ты.

Он отпускает сиденье зеленых качелей, возобновляя свой путь через щепки к игровому комплексу, по пути пиная носком теннисных туфель слой щепок.

Он уже на извилистом спуске, когда я снова проверяю телефон и стону. С момента последней проверки прошло всего восемь минут.

Я нажимаю кнопку, чтобы открыть приложение Spotify, в неудачной попытке утопить себя в музыке.

— Ты не должен говорить по телефону во время наших занятий, — кричит он мне. — Возможно, если бы ты прочел руководство, то знал бы, что это строго запрещено, если только это не абсолютно необходимо для повышения качества наших отношений.

— О, да? — Кричу я в ответ, закрывая приложения и засовывая телефон в задний карман. — Что ещё мне нельзя делать?

— Тебе-то что? Ты уже нарушил пять правил.

Да?

— Ладно, умник, и какие правила я нарушил?

Кайл крадется в мою сторону, размахивая костлявыми руками. Он останавливается передо мной, держа руки на поясе своих черных спортивных штанов.

— Ну, для начала, ты не должен ругаться при детях. Все это знают.

— Ты справишься с этим? — Я скрещиваю руки на груди. — Что еще?

— Ты должен был сказать маме, куда меня везешь.

Боже.

— Твоей маме?

— Ага. И ты не должен оставлять меня одного.

— О чем ты говоришь? Я прямо здесь, черт возьми.

— Да, но ты просто позволил мне побродить вокруг. Ты хочешь, чтобы меня украли? — Он раскидывает руки в стороны, размахивая ими, чтобы показать, что я позволяю ему бродить по парку без присмотра. — Ты должен проводить время со мной.

— Малыш, ты хочешь проводить время со мной? Я засранец, помнишь? Две минуты назад ты назвал меня гигантской задницей. Помнишь?

Молчание отвечает на мой вопрос.

— Малыш, серьезно?

— Меня зовут Кайл.

— Ладно. Кайл. Что ты тогда хочешь делать? Кататься на велосипедах? Скейтборд? Сразу говорю, я не собираюсь быть тем, кто придумывает дерьмо для нас.

— Скейтбординг и езда на велосипедах? Это то, чем ты занимаешься в парке, и я только что сказал тебе, что ненавижу это место.

— У меня нет других идей. Прости.

Кайл теребит молнию своей поношенной куртки.

— Разве у тебя нет крутых друзей, с которыми мы могли бы потусоваться?

Я тут же вспоминаю Вайолет и Саммер, которые, вероятно, сейчас развлекаются.

Я отмахиваюсь от этой мысли, раздраженный тем, что он не может быть счастлив, раскачиваясь на качелях и взбираясь на столы для пикника и прочее дерьмо, как нормальный ребенок.

Почему его нужно развлекать?

— Может, в следующий раз, посмотрим. — Затем: — Не возражаешь, если я проверю время, о, Хранитель правил?

Кайл усмехается.

— Без разницы.

Девяносто семь минут с этим ребенком. Еще сто двадцать семь до тренировки по борьбе. Двести шестьдесят две минуты до того, как я смогу захлопнуть дверью своей спальни в этот дерьмовый день.

— Мы должны терпеть друг друга только в течение следующего часа и тридцати семи минут. Ты можешь с этим жить?

Парень смотрит на меня сверху вниз, большие карие глаза обрамляют худое лицо с бледной кожей. Темные веснушки на переносице похожи на грязь. Растрепанные, торчащие в разные стороны волосы придают ему дикий вид.

Он делает глубокий вдох.

— Ты... — выдыхает он. – Отстой.

Глава 4.

« Клянусь, он так же возбуждается от звука открываемой упаковки презерватива, как моя собака, когда я открываю пакет с едой»

Вайолет

Зик не возвращался в библиотеку несколько дней. Ни для учёбы. Ни для репетиторства. Ни для чего.

Не могу сказать, что удивлена.

Не могу сказать, что разочарована.

Я чувствую облегчение; вся неделя была пронизана напряжением. Каждый раз, когда дверь в библиотеку распахивалась, я буквально задерживала дыхание, чтобы увидеть, будет ли там стоять Зик Дэниелс.

Я знаю, что он еще не закончил работу, даже близко не закончил, поэтому не могу понять, почему он не вернулся.

Если только он не может вынести занятий со мной.

Я думаю об этом, когда мы с Саммер идем к месту для пикника, держась за руки в четверг днем. Мы легко нашли столик, и я принялась расстегивать наши рюкзаки, доставая книги, бумагу и принадлежности для рукоделия.

— Как поживает твоя мама? — Спрашиваю я, вынимая спиральный блокнот и держа его, когда поднимается ветер.

— Хорошо. Она устала, но у нее есть ещё один… как это называется, когда ты ходишь в школу?

— Семестр?

— Да. Остался один. Мы снимем квартиру с папой или что-то вроде того, чтобы можно было переехать из дома бабушки и дедушки, когда она выпустится.

— Квартира! Это потрясающе! — Я сжимаю ее плечи. — У тебя будет своя комната?

Она закрывает и сжимает крошечные глаза. Через секунду они возбужденно открываются.

— Думаю, что да!

— О, это здорово!

Так оно и есть. Отец Саммер, Эрик, только что получил диплом и стажируется в одной из крупнейших корпораций города, одном из крупнейших работодателей в округе. Он процветает, мама Саммер, Дженнифер на пути к выпускному, и их маленькая семья, наконец, будет вместе.

— Эй, — прерывает мои мысли Саммер, тыча в мое предплечье карандашом. — Вон тот мальчик.

Я поднимаю голову.

Оборачиваюсь, ожидая увидеть настоящего маленького мальчика, но вместо этого вижу Зика Дэниелса и ребенка.

— Ч-что, чёрт возьми, он здесь делает? — С опаской спрашиваю я вслух, чувствуя, как в животе нарастает напряжение.

— Играет? — предлагает Саммер с надеждой.

Только это не так.

Зик нахмурив брови, идет по траве в сторону буйного мальчишки, который буквально бегает вокруг него кругами. Он уткнулся носом в телефон.

— Может, прекратишь это дерьмо? — Я слышу, как он громко жалуется. — Ты сводишь меня с ума.

— Ты самый раздражительный человек на свете! — кричит мальчик, взбираясь на горку и спрыгивая, пронзая воздухом в стиле ниндзя. — Ты отстой!

Когда его ноги падают на землю, ребенок начинает бегать, ботинки подбрасывают куски песка вокруг горки.

— Повзрослей! — Кричит ему вслед Зик.

Это почти комично, и я сдерживаю смех.

Он останавливается, когда замечает Саммер и меня за столом для пикника, его глаза закатываются.

— Я не слежу за тобой, — сварливо говорит он, подходя к столу.

Я занята тем, что переставляю содержимое крошечного рюкзачка Барби Саммер, чтобы не смотреть прямо на него.

Я протягиваю ей блестящие наклейки с принцессой и полупустую упаковку апельсиновых «Тик—Так».

— Я-я не думала, что ты следишь за мной. — Я посылаю ему слабую, почти покровительственную улыбку. — Я не из тех девушек, которые вдохновляют таких парней, как ты, ходить за ней по пятам.

О боже, что на меня нашло, чтобы сказать такое?

Слава богу, Саммер прерывает меня, дергая за рукав рубашки.

— Ви, можно я пойду поиграю с этим мальчиком? — Спрашивает Саммер, уже наполовину соскочив со скамейки и направляясь к маленькому Зику-младшему, который сердито расхаживает по детской площадке.

Вау. Они отлично подходят друг другу, и мне интересно, как Зик Дэниелс был выбран, когда «Старшие братья» рассматривали заявки добровольцев. Такие организации не берут кого попало. У них есть стандарты. Ожидания.

Я очень сомневаюсь, что Зик с ними знаком.

— Конечно, милая. — Я кричу ей вслед: — Будь осторожна. Не бегай!

Вздох.

Зик бросает на меня странный взгляд, следит за моими движениями, особенно когда я перебрасываю через плечо французскую косу. Его светлые глаза останавливаются на розовом цветке на моей резинке.

Он качает головой и смотрит на мальчика, теперь сидящего на песке рядом с Саммер. Они работают вместе, лепят небольшую кучу и втыкают в землю вокруг нее палки, похоже на замок со стеной.

Зазвонил сотовый Зика, он берет его в ладонь, но не проверяет.

— К-как продвигается твое эссе по биологии? — Я хочу, чтобы мое заикание исчезло, но сегодня оно меня не слушает. — П-почти закончил?

— В процессе.

Я моргаю, пытаясь понять, есть ли в этом скрытый намек.

— Хочешь, я взгляну на него до того, как нужно будет сдавать? — Рискую предположить я. — Откорректирую для тебя?

— Я уверен, что справлюсь.

— Я тоже так думаю, но дай мне знать, если передумаешь.

Я смотрю на мальчика, который осторожно помогает Саммер взобраться на качели.

— Мы должны позвать их сюда и начать работу с Саммер. Я знаю, что им весело играть, но она хотела сделать маме открытку на день рождения.

Я кричу, чтобы они присоединились к нам.

— Наверное, нам лучше уйти – он не хотел сюда приходить, мне пришлось его заставить.

— Зачем же ты привел?

— Потому что мне все равно, чего он хочет?

Я смотрю на него, бросая свой лучший скептический взгляд. Я пытаюсь пробраться через его дерьмо, предполагая, что оно по пояс, но не отвечаю ему.

— Кроме того, — продолжает Зик. — Я не знаю, как ещё развлечь маленького засранца.

Аааа, теперь понятно.

— Как насчет бейсбольной площадки?

Он поднимает брови.

— Я похож на бейсболиста?

— Нет, но я-я держу пари, ты хорош в этом.

— Черт возьми, это точно.

Поговорим об эго.

— Ты занимаешься спортом? — Он должен, с таким-то телом. Я спрашиваю, как можно небрежнее, стараясь не пялиться на него.

— Да, я занимаюсь спортом.

— К-каким?

— Борьбой.

— Ты борешься?

— Да. Слышала когда-нибудь?

Сарказм очевиден и меняет тон нашего разговора. Напряжение наполняет воздух.

— Ага. Думаю, я не осознавала, что она есть в Айове.

Я никогда не думала, что он может выглядеть шокированным, но это так.

— Ты это серьезно?

— Да. Думаю, атлетика - последнее, о чем я думаю.

Я избавлена от его ответа, когда дети неохотно присоединяются к нам, волоча ноги по траве.

— Парк отстой, — ворчит мальчик.

— Угу! — соглашается Саммер, присоединяясь к парнишке.

— Я слышала, ты не фанат парка, — поддразниваю я с легким смешком, ставя перед Саммер лист бумаги, карандаши и наклейки, чтобы она могла начать свой проект. — Но, может быть, мы придумаем что-нибудь еще для вас двоих. Как думаешь?

— Это глупо, но ему некуда было меня отвести.

— Есть миллион мест, куда можно пойти! — Я поворачиваюсь к Зику. — Давай обсудим еще кое-какие идеи.

— Нет.

О, Боже, что за брюзга.

Я игнорирую его, обещая позже составить список развлечений, и поворачиваюсь к мальчику.

— Как тебя зовут?

— Кайл.

— Что ж, Кайл, очень приятно познакомиться. Я Вайолет. — Я протягиваю ему лист бумаги. — Я знаю, что ты старше, но хочешь сделать поделку? Твоя новая подруга, Саммер, делает маме открытку.

Кайл вскарабкивается на скамейку и нетерпеливо выхватывает листок у меня из рук.

— Конечно! Я тоже могу сделать для мамы. И Саммер не самая плохая, для девчонки.

Я снова смеюсь.

— Я буду считать это комплиментом.

Зик фыркает.

— Двусмысленным.

Кайл в замешательстве поднимает глаза.

— А что такое двусмысленный?

— Двусмысленный комплимент — это сказать что-то приятное и в то же время быть грубым.

— Я не грубил!

Я вмешиваюсь, раскладываю еще бумаги, чтобы дать детям более широкий выбор и помешать спору, назревающему между двадцатиоднолетним парнем и одиннадцатилетним ребенком.

— Бумага? Мелки? — стонет Зик. — Фу, серьезно? Боже. Сколько времени это займет?

— Я... разве это плохо? — Я делаю паузу. — Тебе нужно быть где-то ещё? Если ему нужно вернуться…

— Мне не нужно возвращаться! — услужливо отвечает Кайл, уже углубившись в мелки.

— Ладно. — Лицо Зика темнеет, когда он скрещивает свои массивные руки. — Давай побыстрее.

Зик

— Привет, мам.

Два мучительно долгих часа спустя Кайл подбегает к матери. Два мучительных, раздражающих часа проведенные в парке, наблюдая, как он мастерит, красит и клеит вместе с Саммер и Вайолет.

— Привет, малыш. Как все прошло? — Она тянется к его каштановым волосам, с усмешкой проводит пальцами по короткой пряди. — Это блески?

— Да, мы попали в бой с блесками. — Малыш робко протягивает ей рисунок льва. — Вот, я сделал это для холодильника.

Пока она изучает картинку, синий лист бумаги, покрытый мелками и желтыми пушистыми шариками, я изучаю ее. Молодая, с растрепанными каштановыми волосами, черная тушь размазана под глазами. Уставшая. Изможденная.

Мама Кайла протягивает мне руку, и я беру ее, пожимая.

— Привет, я Кристал, мама Кайла.

Обычно, когда я пожимаю кому-то руку, я сжимаю ее, но пальцы Кристал слабые и хрупкие. Холодные как лед. Кости ломкие, как у птицы.

Истощенные.

Она ерошит нечесаные волосы сына руками, знающими, что такое тяжелый день.

— Извини, что немного опоздала, приятель. Мне пришлось ждать Донну, чтобы сменила меня.

— Вы медсестра, Миссис Фаулер? — Интересуюсь я вслух.

— Джонс. Мисс. Я никогда не была замужем. — Она хмурится. — И нет, я не медсестра. Я официантка на стоянке грузовиков и только что отработала двойную смену. Ты, должно быть, новый Старший. — Кристал критически оглядывает меня с ног до головы. — Как, ты сказал, тебя зовут?

— Зик Дэниелс.

Она поджимает губы, снова оглядывая меня с головы до ног. Проницательные карие глаза Кристал разглядывают мою потную толстовку с капюшоном, в которой я бегал, черный дутый жилет, спортивные штаны, которые не стирали больше недели, и двухсотдолларовые теннисные туфли, которые я ношу без носков.

Ее подведенные карандашом брови приподнимаются, прежде чем она выжидательно смотрит на сына, подталкивая его локтем.

— Ну? Как все прошло?

— Все было хорошо, — бормочу я в то же время, как Кайл изливает душу:

— Это было так здорово, мам! Мы с Зиком уже лучшие друзья. — Мои брови взлетают до линии волос. — Он лучший Старший, который у меня когда-либо был!

Я хмуро смотрю на маленького засранца.

— Не слишком ли многословно, а?

Кайл пожимает плечами, и неодобрительный взгляд его мамы мечется между нами; она знает, что один из нас несет чушь, но не может решить, кто именно.

— Хорошо, значит, ты будешь забирать его раз в неделю. — Кристал роется в сумочке и достает ключи от машины. — Я работаю каждый день, иногда дважды, поэтому всегда опаздываю.

Отлично.

— Его отца нет рядом, так что, если захочешь, чтобы он был с тобой чаще, чем раз в неделю, не забудь предупредить меня заранее. Я знаю, что это противоречит политике центра, но мне бы очень помогло, если бы ты мог брать его подольше, чем на несколько часов, особенно по четвергам.

Она совершенно не в своем уме, если думает, что это когда-нибудь случится.

— Мой номер... — начинает она.

Я стою, скрестив руки на груди, прислонившись к стойке.

— Мой номер... — повторяет Кристал.

Острый локоть упирается мне в грудную клетку.

— Зик, достань телефон.

Твою ж мать.

— Привет, Дэниелс. Я слышал, ты теперь нянька, — кричит один из моих товарищей по команде в тренажерном зале, когда я поднимаю солидные триста фунтов над головой.

— Бедный ребенок, — смеется кто-то еще.

Я хрюкаю, выдыхая воздух, пот покрывает верхнюю губу, грудь, спину и лоб. Капля пота стекает по моему виску, пока я возвожу стену, мысленно блокируя звук раздражающего голоса Рекса Гандерсона.

— У парня горячая мамочка?

Какого хрена?

Я пытаюсь поднять голову, несмотря на вес, который я в настоящее время отжимаю.

— Забей, чувак, ты почти закончил. Еще шесть. — Себастьян Осборн, мой товарищ по команде и сосед по квартире, смотрит на меня сверху вниз, сжав губы в жесткую линию. — Заткнись на хрен, Рекс, он в середине серии. — Затем, обращаясь ко мне, добавляет: — Еще пять.

Четыре.

Три.

Два.

Один.

Металлический прут с грохотом ударяется о стойку, и в тот же миг воздух покидает мое тело, долгий, громкий вздох, вырвавшийся от напряжения. Я лежу неподвижно, вдыхая и выдыхая, чтобы наполнить легкие воздухом.

Напрягаю грудные мышцы. Поднимаю туловище вверх, оседлав сиденье скамейки.

— Я слышал, ты не просто нянчишься с детьми.

— Ах вот как? — огрызаюсь я.— Где ты это слышал?

— Мой ассистент в общежитии работает волонтерами в Туристическом информационном центре рядом с каким-то парком. Она видела тебя вчера с детьми и блондинкой.

— Ну, разве она не кладезь информации?

— Вижу, ты не отрицаешь.

— С чего бы это? Твой ассистент уже сообщил тебе пикантные подробности. Вчера я был в парке. Как захватывающе.

Гандерсон смеется.

— Ты нянчишься бесплатно, Дэниелс? У меня есть для тебя работа. Моему младшему брату восемь.

— Тебе что, нечего делать, Рекс? Может наполнишь бутылки водой? Принесешь нам свежие полотенца? — Оз отходит от моего места на скамейке и направляется к гантелям. Он стоит перед стойками, размышляя, прежде чем выбрать две тридцатифунтовые гантели и начать серию упражнений.

Вайолет прочищает горло.

— Итак, я-я знаю, что это прозвучит неловко, но я сказала им, что, по крайней мере, спрошу тебя.

— Я думал, что пришел в библиотеку, чтобы побыть в тишине и покое, а не болтать.

Она снова помогает мне, но вместо того, чтобы перейти к делу, сегодня она предпочитает поболтать. Моя работа по биологии должна быть сдана через две недели; отчаяние и решимость сделать эту чертову вещь, единственные причины, по которым я запланировал время, чтобы она сидела напротив меня.

Моя ручка парит над раскрытым блокнотом на столе.

— Я-я знаю, знаю, но я им сказала.

— Им, это кому?

— Саммер и Кайлу.

Это привлекает мое внимание.

— Какого черта им надо?

Вайолет прищуривает миндалевидные глаза, черные ресницы трепещут. Нервничает.

— Они же дети. Пожалуйста, будь почтительным.

— Ладно. Что эти милые дети хотят, чтобы ты спросила у меня? — Я ухмыляюсь. — Так лучше?

— Кайл и Саммер разговаривали…

Чертов Кайл. Этот парень и его вмешательство.

— …и дети интересуются…

О… Дети интересуются?

— ...Могли бы мы устроить игровое свидание в следующий четверг. Я-я обещала, что, хотя бы спрошу.

Мы сидим молча, пока до нас доходят слова.

Она приглашает меня на свидание.

Игровое. Свидание.

Я. С двумя детьми.

Очень смешно.

Она продолжает, потому что если я что-то и обнаружил в Вайолет, так это то, что она готова на все ради маленького ребенка.

— Кайл предположил, что ты откажешься.

— Кайл очень умный мальчик.

— Ты даже не собираешься подумать об этом, не так ли?

— Нет. С чего бы это?

Она делает глубокий вдох для храбрости и продолжает:

— Потому что дети хотят…

— О! О! — издеваюсь я. — Дети хотят! Позволь мне упасть к твоим ногам, делая всякое забавное дерьмо, потому что какой-то одиннадцатилетний мальчик умоляет меня об этом. — Я смотрю на нее в упор. — Жестоко. Дерьмо. Дети не всегда получают то, что хотят, Вайолет. Это называется жизнь, и они будут горько разочарованы во всем остальном.

Она молча смотрит на меня. Ожидает.

Терпеливо.

Всегда такая чертовски терпеливая.

Это нервирует и раздражает.

Как Джеймсон, подружка Оза.

— Я понимаю.

— Ты даже не попытаешься меня переубедить? — Выплевываю я, не в силах больше выносить ее двойственность. — Ну, знаешь, для детей.

— Нет. — Ее тихий голос едва ли выше шепота. – У меня не было такого намерения, я не хотела тебя так раздражать и з-злить из-за этого. Мне так…

— Не извиняйся, мать твою. Мы можем просто закончить это чертово эссе, чтобы я мог пойти домой? У меня куча других занятий. — Я зажимаю переносицу большим и указательным пальцами.

Боже правый. Она смотрит на меня так, будто я только что пнул ее щенка, удрученная и подавленная, без сомнения, из-за моего бессердечного отказа.

Что ж, это чертовски плохо, потому что у меня нет времени думать о ее чувствах. Или Саммер. Или Кайла. Так что она может просто взять свои грустные глаза и рот с опущенными уголками и…

Покачав головой, я игнорирую узел, образовавшийся внизу живота, списывая это на голодную боль. Да, должно быть так оно и есть; я не ел несколько часов и обычно не провожу больше двух часов между перекусами. Иначе с чего бы мне чувствовать себя так дерьмово?

Тишина за нашим столом оглушительна.

Следующие тридцать пять минут мы работаем бок о бок, делая заметки и обмениваясь информацией для моей статьи. Вайолет не улыбается. Не смеется.

Ни разу не заикается, потому что ни хрена не говорит.

Ничего не делает, только редактирует мое эссе по биологии; этот ярко-желтый маркер скользит по моему блокноту плавными движениями. Ее безразличие видно по прямой линии ее обычно улыбающегося рта. По нерешительным ответам на мои научные вопросы. По тусклому блеску ее настороженных глазах.

Сейчас я следую за ними, пока она читает мою статью, просматривая тщательно сформулированное эссе, следя за тем, как ее глаза следуют от строки к строке, время от времени расширяясь.

И улыбается.

Я этого не вынесу.

— Что тут такого смешного?

Пытливый ум желает знать.

— Ничего.

— Чушь собачья. Ты смеешься надо мной. Дай мне эссе. — Я пытаюсь выхватить его, но маленькая дразнилка держит его далеко от меня.

— Я не смеялась над тобой, Зик. — Она кажется застенчивой. — Я была удивлена, вот и все, особенно этой строчкой.

Я наклоняюсь ближе, когда она протягивает его мне, указывая пальцем на предложение в конце абзаца.

— Это хорошо. Проницательно.

Я стискиваю зубы и скрещиваю руки на груди.

— Знаешь, я умный, а не чертов идиот.

— Я никогда не подразумевала, что ты идиот, — тихо говорит она. Пауза. — Но давай посмотрим правде в глаза, это статья о людях, имеющих детей от своих кузенов, и я-я не ожидала, что в ней будет столько самоанализа.

Я поднимаю бровь.

— Самоанализ - это хорошо.

— Что-нибудь еще? — Спрашиваю я, теперь жаждущий ее похвалы.

— Все это на самом деле действительно… хорошо. Я бы сказала, если бы это было не так. На втором курсе у меня была профессор Двайер, и я знаю, как она жестко оценивает.

Она не шутит; Двайер - тираническая сука.

Она у меня меньше половины семестра, а я уже терпеть ее не могу. Её класс. Ее ассистента, который такой же большой хрен, как и она.

— В любом случае, — говорит Вайолет, — я думаю, что она будет приятно, эээ ... удивлена? По поводу твоей темы. Это будет приятным разнообразием среди всех других скучных тем.

— О чем была твоя статья, когда ты училась у неё?

Вайолет щурится, уголки ее глаз задумчиво морщатся. Ее дерзкий нос дергается, напоминая мне кролика.

— Э-э, дай мне подумать секунду. — Теперь она закрывает глаза и, я уверен, представляет себе свою работу. — Кажется, это было что-то по окружающей среде и какой эффект она оказывает на людей с онкологическими заболеваниями.— Она бросает на меня робкий взгляд. – Жуткая скукотища, я знаю.

— Звучит чертовски скучно.

Ее карие глаза расширяются.

— О, ну, простите, мистер врожденный дефект у детей от кровнородственных браков.

— Ты меня дразнишь?

Она краснеет.

— Я бы не посмела ткнуть медведя.

— Я теперь медведь, да?

— Так тебя назвала Саммер после нашей маленькой стычки в продуктовом магазине. — Она усмехается. — Дети.

— Точно. Дети. — Я хмурюсь. — Интересно, какой медведь?

— Из тех, что ест людей.

Когда Вайолет проверяет время и объявляет окончание нашего занятия, мы встаем. Она перетасовывает мои распечатки и пододвигает их ко мне через стол. Я собираю их, засовываю в папку и запихиваю в рюкзак.

Ее губы изгибаются в приятной улыбке, поддельной, искусственной, чисто покровительственной улыбке. Одной из тех, которую демонстрируют скользкому парню, пристававшему к вам в баре.

— Если тебе нужно что-то еще, или любая дополнительная помощь, ты можешь написать или позвонить в службу поддержки, чтобы назначить встречу. Если ты не можешь договориться со мной, у нас есть сотрудники с понедельника по пятницу, с девяти утра до восьми вечера.

Ее прощальное заявление профессионально, но ему не хватает настоящих эмоций.

Как и мне.

Дерьмо.

— Входи и закрой за собой дверь. — Тренер, не поднимая головы, указывает на кресло в углу кабинета. Седина на его висках отражается в свете, чего я никогда раньше не замечал. – Садись.

Я сажусь.

Ерзаю в дерьмовом, неудобном кресле.

Он продолжает делать пометки в своем желтом блокноте тем же красным карандашом, который носит с собой повсюду. Обычно он спрятан за ухом или в нагрудном кармане его рубашки с вышивкой Айовы. Он использует его для того, чтобы прорабатывать разные эпизоды матча, позиции и стратегии, которые он выдумывает, чем он славится в дивизионе «Большой десятки». (Десять университетов Среднего Запада, соревнующихся друг с другом в спорте. Их команды обычно считаются лучшими из университетских команд, а игроки часто переходят в профессионалы).

Тренер делает паузу, поднимает палец, кладет его на кремовый конверт и толкает его по обшарпанному деревянному столу.

— Возьми это.

— Что это?

— А на что, черт возьми, это похоже? — Нетерпеливо фыркает он. — Это приглашение.

Я знаю, он хочет, чтобы я спросил «Зачем?» так что я не стану.

Тренер включается, все еще прокручивая желтый Блокнот.

— Каждый год они устраивают благотворительное мероприятие по сбору средств, и это уже скоро. Вряд ли Нэнси тебе сказала.

— Какая Нэнси?

На этот раз он поднимает голову и смотрит на меня немигающими голубыми глазами.

— Не строй из себя дурака, Дэниелс, это тебе не идет.

Я ломаю голову, пытаясь припомнить каких-нибудь Нэнси, с которыми встречался в последнее время, но ничего не приходит на ум.

— Нэнси из центра, где ты работаешь волонтером.

О, эта Нэнси.

— Эта цыпочка не фига не сказала мне, тренер.

— Ну, я на это и не рассчитывал, — хихикает он, тихо и глубоко.

На самом деле хихикает.

На чьей он стороне?

— Какое отношение это имеет ко мне?

— У них сбор средств, — повторяет тренер. — Через пару недель. У нас нет встречи в эти выходные, и я освободил тебя от практики, так что я ожидаю увидеть тебя там.

— Увидеть меня там?

— Да. Я беру свою жену Линду, мы покупаем столик, едим. — Он откидывается на спинку старого шаткого сиденья, пружины скрипят при каждом движении. Тренер почесывает подбородок. — На самом деле, это очень хорошее свидание.

Тренер женат? Для меня это новость.

— Но, тренер, благотворительный вечер?

— Да. Я уверен, что со всеми деньгами твоих родителей ты хорошо с этим знаком.

— Да, но…

— Хорошо, тогда решено.

— Да, но, тренер, я только два дня провел с ребенком, которого я наставляю. Я только начал программу.

— Что ж. До праздника еще две недели. Я бы сказал, что у тебя достаточно времени, чтобы сделать шаг вперед. Прыгай обеими ногами, а?

По выражению его лица я вижу, что тема закрыта.

— Увидимся там. Убедись, что на тебе костюм. Я знаю, что он у тебя есть.

Да, у меня есть один; мы должны носить его, когда едем на выездные матчи.

— Мы закончили? — Фыркаю я, поднимаясь, пытаясь притормозить на грани неповиновения.

В ответ он глухо хихикает.

— Да, мы закончили. О, и Дэниелс?

Я поворачиваюсь.

— Не стесняйся привести гостя. На самом деле, я бы это рекомендовал.

— Меня вынуждают кое-что сделать…

— Ты имеешь в виду, кроме того, что надоедать мне, пока я на работе, и тусоваться с Кайлом? — дразнит она, перебивая меня.

На мгновение все, что я могу сделать, это смотреть на нее, так удивлен ее умным комментарием. Это последнее, что я ожидал.

— М-мне очень жаль. Я-я пошутила, — заикается она.

— Я понимаю. — Я закатываю глаза. — Я могу принять кучу дерьма, когда мне его вручают.

Вайолет приходит в себя, опирается локтями на стол и наклоняется вперед.

— Хорошо, что тебя заставляют делать?

— По-видимому, в программе «Большие братья» каждый год проводится «сбор средств». — Я использую воздушные кавычки, и Вайолет в замешательстве поднимает голову и прищуривается.

Она хмурится.

— Почему ты используешь кавычки?

— Потому что это глупо?

Ее брови взлетают вверх.

— Я-я не думаю, что собирать деньги для обездоленных детей - это глупо, Зик.

— Ты будешь счастлива, если я назову это скучным?

— Чуть лучше. — Она использует воздушные кавычки.

Вау. Мышка Вайолет показывает свой характер.

— Я подумал, что мы могли бы заключить сделку: если ты пойдешь со мной, я приведу Кайла на свидание с тобой и Саммер.

— Почему ты хочешь пойти со мной на крупное мероприятие по сбору средств? Я слышала, это официально.

— Мой тренер ждет, что я приду с парой. Он не сказал этого вслух, но это подразумевалось.

— Понимаю.

— А если я приглашу какую-нибудь случайную цыпочку, — продолжаю я. — Будут ожидания.

— О, — ее голос звучит странно уныло. — Когда?

— Двадцать восьмого. Это суббота, через две недели.

— Думаю, я могу посмотреть и вернуться к тебе.

— Можешь проверить прямо сейчас?

— Я-я полагаю, но у меня нет с собой телефона.

— Давай Вайолет, мы оба знаем, что ты хочешь пойти со мной.

— Не понимаю, почему бы тебе не пойти одному. Не похоже, что тебе нравится чье-то общество.

— Отчасти это правда, — честно признаюсь я. — Но я полагаю, что раз мы вместе занимаемся этими детьми, поскольку ты застряла с Саммер, а я с Кайлом, и никто из моих друзей не знает подробностей, потому что это не их чертово дело, и я ни за что не возьму борцовкую фанатку, которая использует меня только для секса.

Она ошеломленно смотрит на меня, и я продолжаю:

— Поэтому, если мне нужно идти, я заставляю тебя идти со мной.

— Я-я не знаю, что сказать; я должна быть польщена или оскорблена?

Я думаю об этом, и выдаю правду:

— Вероятно, немного и того, и другого.

Губы Вайолет раскрываются.

Звук не выходит.

Затем ее губы сжимаются в тонкую линию неудовольствия.

— И чтобы ты знал, я не застряла с Саммер, а ты не застрял с Кайлом.

Я закатываю глаза.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Она скрещивает руки на груди, и, клянусь Богом, ее ноздри раздуваются.

— Нет, боюсь, не знаю.

— Да ладно тебе, Вайолет. Саммер - это просто работа.

— Нет, уверяю, это не так. Она милая, творческая маленькая девочка, за которой я приглядываю уже полгода, и я уже люблю ее как семью. Как будто она моя младшая сестра.

Теперь я поджимаю губы и раздуваю ноздри.

— Ты знаешь, что я имел в виду.

Карие глаза сужаются.

— Увы, я догадываюсь, что ты имел в виду. По сути в этом весь ты, но твоя манера говорить просто отстой.

— Так я упустил шанс, что ты пойдешь со мной или нет?

— Я-я не знаю.

— Что я могу сделать, чтобы убедить тебя?

Она обдумывает мой вопрос.

— Честно говоря, я-я думаю, ты слишком часто получаешь то, что хочешь. Сбор средств займет всю ночь, а игровое свидание длится максимум два часа, поэтому я предлагаю сделку: я пойду на банкет, если ты согласишься на три игровых свидания.

Какого хрена?

— Что?! Нет.

— Хорошо, как скажешь.

Она поворачивается ко мне спиной, лезет в металлическую тележку возврата, вытаскивает стопку книг и аккуратно кладет на стойку. Ее руки двигаются вверх и вниз по корешкам, выравнивая их в идеальной симметрии.

Я вздыхаю так долго и громко, что замечаю, как несколько человек смотрят на меня, и я пристально и свирепо смотрю в ответ.

— Ладно. Два игровых свидания.

Она начинает хихикать, но останавливает себя.

— Четыре.

— Какого хрена? Твое первоначальное предложение было три. — Я хмуро смотрю на нее сверху вниз.

Она пожимает плечами.

— Хорошо, — великодушно уступаю я. – Два.

Она снова занята, возвращаясь к работе по извлечению книг из тележки возврата. Ставит на стойку одну аккуратную стопку за другой, и несколько мгновений я наблюдаю за ней. Ее бледные пальцы с бледно-лиловыми ногтями напоминают мне о Пасхе. И цветах.

— Вайолет, перестань меня игнорировать. Это чертовски раздражает.

Она продолжает игнорировать меня, но я знаю, что она слушает.

— Черт побери! Ты серьезно собираешься заставить меня пойти в одиночку?

Она останавливается, чтобы что-то сказать, но не поворачивается.

— В одиночку? Я подозреваю, что ты будешь в комнате, полной людей.

— Предполагается, что ты здесь сочувствующая. Тебе разве совсем не жаль меня, а?

— Я-я не думаю, что есть хоть одна живая душа, которая жалеет тебя, Зик Дэниелс.

Я замечаю, как на ее губах появляется лукавая улыбка, когда она показывает мне свой профиль; она знает, что держит меня за яйца.

Что, очевидно, дерьмово.

— Ладно. Ты победила. — Я торопливо выкрикиваю слова в паническом порыве, когда она исчезает в кабинете за конторкой. — Три игровых свидания.

Вайолет высовывает голову, светлые волосы обрамляют ее лицо, интерес освещает ее черты. Вымогательница закусывает нижнюю губу, борясь с широкой улыбкой.

— Три. — Она кивает. — Саммер будет в восторге.

Потрясающе.

— Думаю, мы можем начать в этот четверг, — ворчу я.

Она делает паузу, поворачивается, затем медленно возвращается и встает передо мной, слегка приподняв светлые брови от удивления, уголки ее розовых губ чуть приподняты.

— Мы можем?

— Не делай вид, что ты шокирована, это не имеет большого значения.

Это ложь, это большое дело, и Вайолет это знает.

И я знаю это.

Что-то в ее больших, нежных глазах, светящихся удовлетворением, восторгом и радостью, делает что-то странное с моим нутром.

На этот раз никто не злится на меня.

Она довольна.

Это странное чувство. Незнакомое.

Вайолет подходит к столу, берет со стола листок бумаги, что-то нацарапывает на нем и возвращается с написанными от руки цифрами.

— Что это?

— Мой номер. — Она протягивает полоску бумаги, вытянув руку. — Чтобы ты мог написать мне.

— Ты что, не можешь просто вбить его в мой телефон, как нормальный человек? Сколько нам, двенадцать? — Свет в ее глазах сияет в то же время, когда ее поднятые вверх губы опускаются. Маленький клочок бумаги висит между нами, между ее пальцами, пока неловкое напряжение в воздухе не душит меня.

Она не опустит руку, пока я не возьму.

Я выхватываю его у нее из рук.

Маленький клочок бумаги с ее номером телефона лежит на моем столе, сложенный в три раза аккуратным квадратиком.

Он там уже четыре дня. Нетронутый.

Поднявшись из-за стола, я поднимаю его и разворачиваю. Бумага издает хрустящий звук, и я разглаживаю морщинки на краю стола, прежде чем расправить ее.

Я смотрю на аккуратный почерк Вайолет. Петля в букве «В» в ее имени. Синие, тонкие маркерные линии, дерзкие и четкие. Я кладу телефон в ладонь, разблокирую экран и прокручиваю большим пальцем зеленый значок мессенджера. Клик. Нажимаю на новое сообщение с хмурым видом.

Зик: Мы должны поговорить об этом четверге. Разберись с этим дерьмом насчет свидания.

Ее ответ приходит почти сразу.

Вайолет: Хорошо.

Я закатываю глаза и фыркаю на ее безразличный ответ, прежде чем выстучать свой.

Зик: Куда, по-твоему, мы должны отвезти детей?

Вайолет: Куда бы ты хотел их отвезти?

Зик: Это была не моя блестящая духовная идея, так что все на тебе.

Вайолет: LOL

Зик: Что тут смешного?

Вайолет: Ты, когда ты пытаешься быть крутым, но твой телефон делает автозамену. Духовная?

Зик: Дурацкая. Дерьмо, я даже не заметил.

Вайолет: Ладно, так, насчет игрового свидания ... как насчет боулинга?

Зик: Боже, нет.

Вайолет: Как насчет того, чтобы расписывать керамику в одной из этих веселых студий, детям бы это понравилось.

Зик: Ты, блядь, серьезно?

Вайолет: Я пытаюсь быть полезной!

Зик: Это «нет».

Зик: Я сказал, что пойду на игровое свидание; я никогда не говорил, что буду вести себя хорошо.

Вайолет: Ладно, как насчет зоопарка?

Зик: Я бы предпочел, чтобы мне отрезали яйца тупым ножом.

Ей требуется четыре минуты, чтобы ответить на это, и я ухмыляюсь, представляя, что ее лицо ярко-красное до корней светлых волос.

Вайолет: На улице достаточно тепло для зоопарка, мы должны попытаться воспользоваться этим, пока можем.

Зик: Не в зоопарк. Следующий.

Вайолет: Хм…

Зик: Попробуй еще раз, пока у тебя отлично получается.

Вайолет: Долларовые фильмы и долларовый попкорн в кинотеатре, по вторникам и четвергам они показывают старые фильмы.

Зик: Какой театр?

Вайолет: Небольшой на главной. Я думаю, они показывают «Фантастические твари и где они обитают».

Зик: Затем, после этого, ты можешь взять и пристрелить меня?

Ее следующее сообщение занимает целых восемь минут.

Вайолет: Я буду с тобой честна, даже если мне неудобно говорить об этом, я думаю, ты должен знать, что эти дети из действительно малообеспеченных семей, и они почти никогда не ходят в кино.

Зик: Я не буду сидеть и смотреть мультики.

Вайолет: Это не мультик. Что-то вроде Гарри Поттера.

Зик: ... которого я не видел.

Вайолет: Я сделаю вид, что ты этого не говорил.

Зик: Ну, а ты видела полную трилогию Звездных войн?

Вайолет: Ну. НЕТ.

Вайолет: Ладно, а как насчет батутного парка?

Зик: Не обижайся, Вайолет, но твои идеи отстой.

Вайолет: Правда? Я была уверена, что ты клюнешь на это.…

Зик: Подожди. Ты сказала батутный парк?

Вайолет: Один только что открылся в индустриальном парке неподалеку от Макдермота.

Зик: Отлично.

Ее сообщения снова прекращаются. Я жду несколько минут.

Вайолет: Это было «да» батутному парку?

Зик: Если там настоящие бродяги, то да. (прим. игра слов trampoline - батуты, tramps - бродяги)

Вайолет: Ха-ха, очень смешно.

Зик: Я так и думал.

Вайолет: Это СУПЕР! Они будут так рады!

Зик: Я тоже взволнован сверх моих самых смелых мечтаний, но не в восторге от заглавных букв.

Вайолет: Эй, Зик?

Зик: Что.

Вайолет:Просто мягкое напоминание: не забудь получить разрешение от мамы Кайла.

Зик: Замечательно. Я сейчас этим займусь.

Глава 5.

« Мне трудно есть этот сэндвич, зная, сколько мудаков было у меня в руках прошлой ночью»

Зик

В конце концов, я не забыл написать маме Кайла. На самом деле, это была единственная вещь, которую я не испортил на этой неделе, и Кристал Джонс была в восторге, что я беру Кайла делать то, что он редко делает.

Быть мальчишкой.

Повеселиться.

Играть там, куда она обычно не может его взять.

Разговор был неловкий. Заставил меня почувствовать себя… привилегированным мудаком… которым, я признаюсь, был не по своей вине. Я не выбирал богатых родителей, точно так же, как Кайл не выбирал бездельника, дерьмового отсутствующего отца. Его мама вкалывает как проклятая, но у них все равно нет денег.

Ну да ладно.

Это не моя проблема.

На самом деле нет.

Вместо того, чтобы думать об этом, я перевожу взгляд на Вайолет, которая стоит рядом с высоким голубым батутом, все еще в осенней куртке.

Я скептически смотрю на нее.

— Ты что, не собираешься снять туфли, и барахло и попрыгать? Давай же.

— Я еще не решила.

— Ты, блядь, серьезно?

Она теребит перед куртки, проворные пальцы дергают серебряную молнию, мягко подтягивая ее вверх.

Я вздыхаю.

— Да или нет, Вайолет.

— Я… — она останавливается, чтобы сделать глубокий вдох, и я знаю, что это потому, что она решила не заикаться. — Не думаю, что это входит в мои планы.

— Это была твоя идея. Я не буду прыгать с этими кретинами. Ты видела тех маленьких психопатов, которых туда выпустили? — Она оглядывается на детей, которые уже прыгают, дюжина маленьких человечков. — Ни за что, блядь, на свете ты меня не бросишь.

— Не мог бы ты, пожалуйста, следить за своим языком перед детьми, — она почти шипит.

Я оглядываюсь, чтобы определить точное местоположение Саммер и Кайла; они на безопасном расстоянии, на земле, развязывают шнурки и кладут их в ящики. Вердикт: им не грозит никакая ненормативная лексика, которая может вылететь из моего рта.

— Ты пытаешься сменить тему?

— Нет, Зик, если бы я хотела сменить тему, я бы попросила тебя помочь мне расстегнуть молнию. Она застряла. — Ее губы складываются в хмурую гримасу. — Я застряла.

Мои глаза перескакивают с ее пухлых розовых губ на розовый жакет, вниз, к тонким пальцам с фиолетовыми ногтями, которые безрезультатно сжимают серебряную застежку.

— Прекрати дергать, ты сделаешь только хуже, — требую я, делая четыре шага в ее личное пространство и сжимая свои большие пальцы вокруг ее, отодвигая их в сторону, чтобы получить доступ к ее молнии.

Я наклоняю голову, чтобы рассмотреть его поближе, опускаюсь перед ней на колени, чтобы лучше рассмотреть. Длинная нитка из внутренней подкладки ее куртки зацепилась за дорожку. Не похоже, что она выйдет в ближайшее время, по крайней мере, не без реально вложенного в это времени; мне нужны ножницы, лучшее освещение и около двадцати минут, чтобы исправить это.

Я слышу, вдох у меня над головой. Она меня нюхает? Должно быть, волосы на затылке встают дыбом.

Странно.

— Ты только что понюхала меня?

— Нет! — Она задыхается от ужаса.

Я фыркаю, стряхивая дрожь.

— Да, конечно. Не ври.

— Знаешь, не каждая девушка хочет с тобой встречаться. Ты не настолько неотразим, — издевается Вайолет.

То, как она это говорит, заставляет меня думать, что я могу быть именно таким для нее. Иначе зачем бы она об этом заговорила?

— А кто говорит о свиданиях? — Я печально смеюсь, пальцы работают над розовыми металлическими зубцами на ее куртке. — Ни одна девушка не хочет встречаться со мной.

Она смеется, наклоняется, чтобы посмотреть, как я продвигаюсь и теплое дыхание щекочет мне ухо.

Я поднимаю голову и встречаюсь с её глазами. Они любопытны и близко к моему лицу, раздражающе… наивные.

— Есть большая разница между фанаткой, которая хочет трахаться, потому что я спортсмен, и кем-то, кто серьезно заинтересован в свиданиях, Вайолет. Только первый вариант случается со мной.

Я нахожусь прямо перед ее лицом, все еще стоя на коленях, так чертовски близко, что чувствую ее мятное дыхание; мои ноздри раздуваются, невольно вдыхая больше её запаха.

Я замечаю характерные цвета в ее глазах, когда она вопросительно смотрит на меня. Черная тушь выделяет мягкие оттенки коричневого, золотого и голубого. Яркий ониксовый круг окружает ее яркие радужки. Ее глаза чертовски великолепны.

На ее коже нет ни единой веснушки или пятнышка, и я проклинаю себя за то, что не заметил этого.

Теперь я точно замечаю.

Отпустив ее куртку, я выпрямляюсь во весь рост и засовываю руки в карманы джинсов.

— Она не открывается. Прости.

— Ч-что же мне делать?

— Очевидно, что у тебя есть два варианта: прыгать в куртке или стащить эту чертову штуку через голову.

— Я не буду прыгать в куртке, я умру от теплового удара.

Я самодовольно ухмыляюсь.

— Значит, ты прыгаешь вместе с нами.

Широко раскрытые глаза Вайолет смотрят на мои улыбающиеся губы.

— Почему ты так смотришь на мой рот?

Ее зубы скользят по ее нижней губе.

— Ты только что улыбнулся.

— Ну и что? Я улыбаюсь.

Иногда.

Ладно. Редко.

— Это… — она качает головой. – Не бери в голову.

— Скажи мне, что ты собиралась сказать.

Ее безупречная кожа краснеет.

— Это было мило. Ты должен делать это чаще.

— Знаешь, я не все время придурок – я знаю, как улыбаться. — Чтобы доказать это, я сжимаю зубы и улыбаюсь ей обнажая зубы.

— Ты похож на гиену, готовую наброситься на газель.

— Что это за метафора, черт возьми?

— Чеширский Кот?

— Ха-ха. — Не смешно.

— Крокодил?

Я несколько раз щелкаю зубами, и наступаю на неё. Она пихает меня ладонью, тянется к подолу куртки и тянет её вверх.

— Просто… ты так редко улыбаешься, что кажется, будто видишь снежного человека, — поддразнивает она, дергая куртку. Поднимает её выше. — И тебе следует... улыбаться чаще, я имею в виду.

Ее руки соприкасаются с нижней частью ее пиджака, и она делает еще один рывок — дергает — непреднамеренно тянет вместе с ней свою рубашку, обнажая пресс. Гладкие бледные просторы ее живота и задорный маленький пупок обнажаются; мои глаза пристально смотрят на это углубление на ее животе и родимое пятно вишневого цвета, пересекающее ее плоть.

Ее джинсы спереди низко спускаются, эта нежная кожа спускается вниз по линии талии… в места, в которых, как я предполагаю, никто, кроме врача, никогда не был.

Пока она борется, я мельком вижу выражение ужаса на лице Кайла при виде ее обнаженного живота.

Я реагирую.

— Стой! Иисусе, Вайолет, ты пытаешься дать всем бесплатное шоу?

— Почему? Ч-что происходит? Я ничего не вижу! — Ее панический голос приглушен, она заперта в своей куртке и ничего не видит.

— Твоя рубашка вот-вот слетит. — Я тянусь к подолу ее рубашки, не обращая внимания на искры, исходящие от ее кожи, когда мои пальцы торопливо натягивают ткань на ее плоский живот. — Давай попробуем еще раз. Я держу, пока ты будешь тянуть.

Костяшки моих пальцев скользят по коже над ее бедрами, дергая рубашку вниз. Вайолет торопливо дергает и тянет за упрямую розовую куртку, извиваясь, пока она не оказывается у нее над головой.

Очевидно, поскольку на ней рубашка с V—образным вырезом, я проверяю ее грудь.

Или её отсутствие.

Под этой тканью два заметных бугорка, гладкие, но маленькие, и какого хрена я вдруг уставился на ее сиськи?

Я торопливо снимаю с нее куртку, и когда она освобождается, светлые волосы, окружающие ее голову, торчат в разные стороны. Очаровательно. Вайолет приглаживает растрепавшиеся пряди, но даже с торчащими во все стороны волосами она выглядит раскрасневшейся, счастливой и чертовски милой.

— Я даже не хочу знать, как я сейчас выгляжу, — ворчит она, запихивая куртку в ящик Саммер.

— У тебя волосы, как крысиное гнездо, — услужливо вставил я.

Саммер, которая появляется рядом с нами, закатывает глаза и бросает на меня враждебный взгляд.

— Нельзя говорить девушкам, что они похожи на крыс.

— Во-первых, я сказал, что ее волосы крысиное гнездо. Я не говорил, что она на них похожа, это большая разница. Во-вторых, с каких это пор пятилетний ребенок закатывает глаза перед взрослыми?

— Мне семь.

— Сколько угодно, ребенок. Если ты продолжишь это делать, твои глазные яблоки застрянут внутри черепа, навсегда.

Саммер задыхается.

— Нет, не застрянут!

— Попробуй и узнаешь, — загадочно произношу я.

Малышка бросает на меня еще один хмурый взгляд, такой глубокий, что я испытываю к ней безумное уважение.

— Не-а.

— Ага, — я поднимаю черные брови. — Это правда.

Вайолет прочищает горло.

— Ладно, вы двое, хватит спорить. — Она роется в заднем кармане джинсов, достает двадцатидолларовую купюру и пытается вручить ее мне. — Зик, хочешь взять билеты?

Я смотрю на деньги, потом в ее сострадательные карие глаза.

— Ты не будешь платить за билеты. Я не позволю тебе платить за наше дерьмо.

Это нелепая идея.

Я закатываю глаза к небу.

— Ты закатил глаза! — визжит Саммер, прыгает вверх–вниз; она гиперактивна, мягко говоря, и ее длинные темные косички подпрыгивают, когда она прыгает вокруг нас.

— Нет, — возражаю я.

— Твои глаза застрянут в огромном черепе!

Огромный череп?

Я смотрю на Вайолет.

— Ты можешь ее остановить?

Вайолет пожимает плечами.

— Ты первый начал.

Ворча, я мотаю головой в сторону Кайла.

— Пошли, малыш. Давай возьмем билеты и начнем прыгать, чтобы я мог закончить и убраться отсюда.

Через десять минут мы уже прыгаем.

— Я-я не могу поверить, что предложила это. — Дуется Вайолет в углу красного батута, расставив ноги и упершись коленями, чтобы не упасть. Она полна решимости не упасть на задницу. — Ты был прав. Это была дерьмовая идея.

Рядом Саммер и Кайл – крошечные маньяки, прыгающие с батута на батут, как лягушки, перескакивающие с одной лилии на другую.

— Ну что ж, — с радостью напоминаю я ей, делая несколько быстрых подскоков на пятках, заставляя ее потерять равновесие. Она плюхается на спину, а я легко прыгаю на сетку под нами. — Ты отчаянно нуждалась в идеях, которые я мог бы попробовать.

Она смотрит на сетку, лежа на спине.

— Ты прав. Я сама во всем виновата. — Она вытягивает руку с открытой ладонью. — Поможешь мне встать на ноги?

Я смотрю на ее руку, как на инородный предмет, которого никогда не видел и не знаю, что с ним делать.

Должно быть я слишком долго колеблюсь, потому что она заикается:

—Н-неважно, — и пытается принять вертикальное положение. Только тогда я реагирую, моя ладонь сжимает ее руку, заставляя ее встать со слишком большой силой. Она наклоняется вперед, натыкаясь на меня.

Сеть подпрыгивает у нас под ногами. Мы стоим в нескольких дюймах друг от друга, и мне приходится наклонить голову, чтобы посмотреть на нее. Еще чуть-чуть, и она прижмется к моей груди.

Я смотрю на ее розовые губы, на эту кривую улыбку.

— Зик, смотри, что я могу сделать! — Раздается тоненький, пронзительный голосок. Я вытягиваю шею, чтобы увидеть, как Саммер беспорядочно задирает ноги.

— Что она делает? — Бормочу я. — Она сходит с ума.

— Она хвастается перед тобой.

— У этого ребенка нет никаких навыков.

— Просто посмотри.

Я указываю на Саммер, показывая на ее беспорядочные движения.

— Это хрень какая-то, что бы она ни делала ногами.

Вайолет смеется.

— Ей весело.

— Она выглядит неуклюжей.

Она тычет меня в ребра.

— Скажи ей, что у нее все отлично получается.

— Я не подставлю ее, обманывая, это не делает ей никакого одолжения. Это реальная жизнь, не Мамба–Памба лэнд.

— Зик смотри на меня! — Снова кричит Саммер, прерывая мою речь. — Смотри! — На этот раз она подпрыгивает, подпрыгивает и подпрыгивает, хлопая руками, как птичьими крыльями. — Я лечу!

Ее маленькие ножки не отрываются от земли.

— Ну, не знаю, ты прыгаешь недостаточно высоко, чтобы быть птицей. — Моя рука царапает щетину на щеке, и я бормочу Вайолет: — Я все еще не впечатлен.

— Т-ты хуже всех! — критикует меня Вайолет, но все равно улыбается мне. — Ты не можешь быть милым?

— Хорошо, — сдаюсь я. Сложив ладони рупором у рта, чтобы выразить свои похвалы, я кричу: — Саммер — лучший прыгун в мире! Нет, во Вселенной! Она птица, она самолет, как маленький черто…

Вайолет хватает меня за руки, отрывая их от моего рта.

— Я не это имела в виду, и ты это знаешь. Нельзя кричать ругательства в месте, полном детей.

— Здесь есть и родители тоже.

— Неважно. Просто начинай прыгать, — говорит она, необычно пихая меня в грудь, толкая меня. Она смеется, когда я спотыкаюсь, цепляюсь за другой батут и чуть не падаю на задницу.

Я быстро спохватываюсь, вскакиваю на ноги, как босс.

— Кто-то не так проворен на своих двоих, как думает, — поддразнивает она, начиная подпрыгивать.

Вверх и вниз... вверх и вниз... скрестив руки на груди, словно защищаясь, держась за грудь, как будто боится, что они будут болтаться.

Я ухмыляюсь.

— Не понимаю, почему ты так держишься за грудь. У тебя почти нет сисек, — говорю я, стараясь быть полезным, потому что серьезно, у девушки нет сисек.

Судя по ее пылающим щекам, я чертовски смутил её, и она отворачивается от меня. Замедляется. Перестает прыгать и идет к краю мягкого коврика безопасности.

— Эй, ты куда собралась?

Она меня игнорирует.

Я закатываю глаза.

— Да ладно тебе, не злись. — Господи, почему все такие чувствительные? — Ты что, шуток не понимаешь?

Она оборачивается и, прищурившись, спускается по лестнице.

— Шутка – это когда другие находят это забавным.

Глава 6.

« Я не мог уснуть прошлой ночью, потому что у моего соседа кто - то был. Это был добрый час стонов, шлепков и того, что звучало, как будто кто - то бегал в шлепанцах»

Зик

— Алло?

— Иезекииль?

Я хмуро смотрю на телефон.

— Господи, никто меня так не называет. Кто это?

— Это Кристал Джонс. Мама Кайла.

Вот дерьмо.

Я смотрю на парнишку, который дремлет на пассажирском сиденье моего грузовика. Мы возвращаемся домой из аркады, чтобы встретиться с его мамой.

— О. Привет, Кристал. В чем дело?

— У меня есть огромная просьба, и я бы не спрашивала, если бы не была в отчаянии…

— Леди, если вы предлагаете…

— Мне нужно, чтобы ты присмотрел за Кайлом сегодня вечером. Один из наших сменщиков заболел, и мне очень нужны деньги с этой смены, но некому присматривать за Кайлом.

Эй, она что думает, что я, блядь, нянька?

— Мисс Джонс…

— Мне просто нужен ответ. — Похоже, она в переполненной закусочной, и я слышу, как она оглядывается через плечо. Слышу, как кто-то зовет ее по имени. — Ты можешь присмотреть за ним?

Я искоса смотрю на ее сына. Он наполовину вылез из машины, голова прижата к стеклу, рот открыт от усталости. Отвратительно.

Ему лучше не пускать слюни на мои чертовы сиденья.

— Эээ…

— Пожалуйста.

Дерьмо. Блядь. Дерьмо.

— У меня дома или как?

— Да, если можно. Извини. Я даже не знаю, доверяю ли я тебе, но я в отчаянии. Я знаю, что это против правил наставничества, просить тебя присматривать за ребенком, но мне нужно сохранить работу. Мне нужны часы.

Отчаяние в ее голосе заставляет меня зажмуриться и зажать переносицу между большим и указательным пальцами.

— Черт, — выдыхаю я.

Кристал делает глубокий вдох.

— Значит, ты это сделаешь?

— Тьфу. Я сделаю это, если нужно.

Я ненавижу себя, но я сделаю это.

Звонок отключается без каких-либо дополнительных указаний. Кайл смотрит на меня сонными, полузакрытыми глазами.

— Это была моя мама?

— Да. Извини, чувак, ты идешь домой со мной.

Он морщит нос.

— А это обязательно?

— Поверь мне, Кайл, я тоже не в восторге.

Направляясь к своему дому, я бросаю на него еще один взгляд. Он действительно выглядит усталым, и на мгновение я задумываюсь о его родителях и жизни дома.

— Где твой отец, малыш?

— А где твой? — Господи, даже в полусне этот парень маленький умник.

Тем не менее, это достаточно справедливый вопрос.

— Мой отец… как бы это сказать, чтобы ты понял? Мой отец — мешок дерьма.

Его глаза расширяются.

— Он бил твою маму?

У меня на языке вертится вопрос: твой отец бил тебя? Но я сдерживаюсь, я не настолько бесчувственный.

Хорошо, я бесчувственный. И все же я прикусил язык.

— Нет, папа не бил маму. На самом деле, они все еще женаты.

— Он покупает тебе вещи?

— Да. Он покупает мне вещи. — Вещи, которые я снимаю с его кредитной карты.

— Как он может быть мешком дерьма, если покупает тебе вещи?

Я фыркаю.

— Малыш, тебе еще многое предстоит узнать о жизни. Просто потому, что кто-то покупает тебе вещи, не означает, что они действительно заботятся о тебе. Возьмем, к примеру, моих родителей: они дают мне вещи, чтобы я их не беспокоил. — Я бросаю на него хмурый взгляд. — Знаешь, я в некотором роде похож на тебя: меня тасовали туда-сюда, когда я был маленьким, когда мои родители работали. Они работали день и ночь, открывая свое дело и изобретая всякую всячину. Вещи, которые принесли им много денег. У меня была куча нянек, все это дерьмо, как и у тебя. Иногда мне кажется, что они даже забыли, что у них есть сын.

— Моя мама не забывает обо мне, — говорит Кайл с гордостью в голосе.

— Нет. Она не забывает. Она упорно трудится, чтобы сохранить крышу над головой. Она хорошая мама.

— Твои родители много работают?

— Вроде того. Они работали днем и ночью. Теперь папа иногда работает, и путешествует с мамой.

Какого хрена я рассказываю это одиннадцатилетнему пацану?

— Куда они ездят?

Я понятия не имею. Мне уже все равно.

— Куда хотят.

В любой момент. В любое место. Любой ценой.

— Даже в твой день рождения?

— Да, — хрипло говорю я. И тихо добавляю: — Даже в мой день рождения.

Дни рождения. Рождество. Пасха. Окончание школы. Переезд в день моего первого года в колледже.

— Но если они так много путешествуют, где ты был?

— Нигде, вообще-то.

Здесь.

Там.

Куда бы они меня ни засунули.

Там, где их не было.

На самом деле, я видел своих родителей только тогда, когда они уходили, а я плакал. Моя мама ненавидела, когда я плакал. «Это действует мне на нервы», — говорила она ровным тоном. Думаю, из-за моего прилипчивого поведения ей было легко забраться в машину, не оглянувшись и не помахав на прощание.

Никакого поцелуя. Никаких объятий.

Очевидно, когда я был маленьким, я не понимал, что они просто гребаные засранцы, не понимал, что в этом нет ничего личного.

Все, что я знал, было то, что это сокрушило меня.

Моя мать не любила меня, даже до того, как мы добились успеха. Она слишком торопилась. Всегда в движении, всегда в пути. Всегда двигалась в другом направлении. Если я просил, чтобы меня взяли на руки, когда я был маленьким, я помню, как меня прогоняли, словно я для них бремя.

Я не знаю, зачем им понадобился я: моя мать не имела права заводить детей.

Когда мои родители начали зарабатывать деньги, серьезные деньги, DVD, которые они крутили, чтобы я не путался у них под ногами, превратились в нянек и воспитателей. Тетям и дядям, и людям, которым они платили за то, чтобы они присматривали за мной, на самом деле было на меня насрать.

Они занимались этим только ради денег.

Затем это действительно начало набирать обороты, и они неожиданно заработали, когда мой отец продал свою первую программу Microsoft. Купил акции в несколько компаниях. Инвестировал в несколько стартапов. Это было, когда я был совсем маленьким, но я помню, как стоял на краю маленькой кухни и слушал, как мама плачет от облегчения и радости. Она плакала о тяжелой работе и самопожертвовании. Долгие часы. Бесконечные рабочие дни. Скупость и экономия, все ставки на то, что идеи моего отца окупятся.

И они это сделали, все окупилось двадцатикратно.

Но из всех жертв, которые они принесли, дешевые обеды, дерьмовое арендованное жилье с гаражом, который мой отец мог использовать в качестве офиса, ходьба повсюду, потому что машину нужно было продать, чтобы купить компьютерные детали…

Ничто не было настоящей жертвой.

Я был.

Я был настоящей жертвой.

Второстепенный, ненужный, как бы это, блядь, ни называлось, меня оставили после того, как пришла большая зарплата.

Моя мама всегда стремился путешествовать, даже задолго до того, как они разбогатели. Экзотические места. Дубай. Марокко. Исландия. Китай. Она хотела фотографии Тадж-Махала и великих пирамид Египта.

Папа?

Ему, по сути, было все равно.

Его страсть изобретать и творить. Делать что-то из ничего. Технология из воздуха. Его мозг? Острый и проницательный.

Кажется, недостаточно проницателен, потому что, когда дело касалось моей прекрасной матери, он был бесхребетным. Когда она хотела отправиться в путь, нанять частный самолет и увидеть мир?

Он нес ее сумочку и тащил соответствующий, новоявленный дизайнерский багаж, только самое лучшее, что можно было купить на ее новые деньги.

— Кто заботился о тебе? — настаивает Кайл, его голос врывается в мои мысли.

— Некоторые родственники. — Я не говорю Кайлу, что им платили за то, чтобы они заботились обо мне, и делали это только ради денег. — Иногда друзья моих родителей.

— Это отстой.

Да уж. Это отстой.

Когда мои родители улетели в первый раз, меня отправили к бабушке с дедушкой. Всего неделя, так что вреда от этого не будет, верно? Одна неделя превратилась в несколько недель подряд, и вскоре мои дедушка и бабушка подняли руки и кричали о поражении. Они умоляли дочь взять с собой сына. «Иезекииль не может пропустить школу», — говорила моя мать таким чопорным, самодовольным голосом, используя любой предлог, чтобы оставить меня дома.

Настоящая причина: кто может влиться в сливки общества с маленьким сыном, отчаянно нуждающимся в их внимании?

У моей матери нет материнских инстинктов.

Мои бабушка и дедушка были старше, на пенсии, и не хотели растить долбаного ребенка. Они уже сделали это с моей мамой, которая жила дома до двадцати двух лет и никогда не была легким ребенком. Бабушка с дедушкой устали.

В средней школе у меня были тетя Сьюзен, ее муж Вик и их сын Рэндалл. Хотел бы я сказать, что все стало лучше, когда я переехал к ним, что я нашел семью, которой наконец-то было не насрать, но это было не так.

Рэндалл был маленьким козлом.

Злобный маленький засранец, какого я в жизни не видел.

Он был на два года старше меня, и я всегда хотел быть его другом. Я честно думал, что мы будем как братья, когда я переехал. Каким же идиотом я был.

Никто не бил меня в их доме.

Но и никто меня не обнимал.

Когда мы с Кайлом подъезжаем к моему дому, на подъездной дорожке нет машин. Ни грузовика Оза, ни Хонды Джеймсон, ни пятнадцатилетней Тахо Эллиота.

Что означает, что мне действительно придется самостоятельно разбираться с дерьмом Кайла, без посторонней помощи.

Если только…

Я достаю телефон из кармана и пишу сообщение.

Зик: Привет

Вайолет: Привет

Зик: Ты все еще злишься из-за сисек в батутном парке?

Вайолет: Нет, я смирилась с этим. Я понимаю, что у тебя нет фильтра.

Зик:Если тебя это утешит, они все еще классные сиськи.

Вайолет: Давай больше не будем говорить о моих сиськах, пожалуйста.

Зик: Мне нужно одолжение.

Вайолет: …

О, я понимаю, она не собирается облегчать мне задачу, не так ли?

Зик: Что ты делаешь прямо сейчас?

Вайолет: Читаю.

Зик: Что ты читаешь?

Вайолет:Чего ты хочешь, Зик? Я знаю, что ты пишешь не просто так. Попроси меня об одолжении и переходи к делу.

Мои брови взлетают вверх; она действительно дерзит. Мне это нравится.

Зик: Кайл здесь. Мне нужна помощь.

Вайолет: Все в порядке?

Зик: Ну, да. Я имею в виду, что он смотрит телевизор, но его мама должна остаться на работе, и мне нужно было присмотреть за ним. Итак, он на моем диване.

Вайолет: Ты когда-нибудь нянчился с маленьким ребенком?

Зик: Очевидно, что нет.

Вайолет: Да, я так и знала, что ты это скажешь.

Зик: Да, он здесь, у меня дома.…

Вайолет: Если все в порядке, тогда в чем проблема?

Черт возьми, почему она не может просто добровольно прийти мне на помощь? Почему я должен спрашивать? Совершенно очевидно, для чего я ей и пишу.

Зик: Он на диване. Оставить его там или как?

Вайолет: Он выглядит довольным? Что он делает?

Зик: Смотрит телевизор. Я не знаю, как, черт возьми, называется это шоу, но есть два парня, бегающие в плащах супергероев и взрывающие дерьмо, один из них — Капитан Мэн. Это капец.

Вайолет: Он смеется?

Зик: Да.

Вайолет: Тогда тебе должно быть хорошо :)

Зик: Я заплачу тебе.

Вайолет: Заплатишь мне, чтобы делать, что?

Зик: Заплачу, чтобы ты пришла и спасла меня.

Вайолет: От одиннадцатилетки? LOL

Зик: Да, именно так. В любой момент ему может что-то понадобиться. Или осознает, что его мама вернется поздно.

Вайолет : Думаю, я могла бы зайти проверить тебя.

Вайолет: Но только на несколько минут, это твое шоу. Я просто хочу убедиться, что ты не сожжешь свой дом вместе с ним.

Зик: Отлично. Как насчет пятидесяти баксов?

Вайолет : Я только что закатила глаза. Тебе не нужно платить, чтобы я зашла. Просто скажи мне свой адрес.

Зик: 2110 Даунер

Вайолет : Надеваю пальто. Увидимся через пять минут.

Вайолет снимает пальто, вешает его на спинку стула у двери и взбивает свои белокурые волосы. Как бы я ни старался не замечать ее фигуру, мои глаза ничего не могут с собой поделать: черные леггинсы, черная футболка, черные кроссовки.

Она стройная и миниатюрная, кулаки уперты в бедра.

— И где этот маленький парень?

Мои губы приоткрываются, и я хочу пошутить о маленьком парне, который у меня в штанах, но не хочу быть оскорбительным после всей этой истории с сиськами в батутном парке. Кроме того, мой сосед Оз — пошляк, а не я, и последнее, чего я хочу, это чтобы она ушла.

— Там. — Я указываю на гостиную. — Маленький засранец в отключке. Я не знал, что с ним делать.

— О, бедный малыш. Потребовалось всего восемь минут, чтобы добраться сюда! — Ее карие глаза сужаются. — Ты ведь не дал ему пива? — тихо шутит она, на цыпочках подходя к дивану.

Вайолет смотрит на Кайла, согнувшись в талии, ласково смотрит на громко храпящего Кайла, потом поднимает глаза на меня.

— Прости, что я сказала про пиво. Это была шутка.

— Я придурок, а не идиот, я понял шутку. Ты очень смешная. — Я засовываю руку в карман и застываю на ковре. — Ну и что? Оставить его здесь или как?

Вайолет оглядывается, закусив нижнюю губу. Ее глаза загораются.

— Почему бы нам не перенести его в твою спальню? Тогда он сможет нормально поспать. Не думаю, что ты хочешь, чтобы он проснулся, когда твои соседи придут домой. У него завтра занятия.

Хорошая идея.

— Ладно, хорошо. Я отнесу его в постель.

Это я могу сделать.

Я иду к дивану, обдумывая план, как его взять.

Сгибаю колени, подхватываю обмякшее, безжизненное тельце Кайла, поддерживаю его на руках. Я тягаю гантели больше, чем весит этот ребенок.

Вайолет огибает меня, молча спрашивая, какая комната моя, и я киваю головой на дверь в конце коридора справа.

— Вот эта, — говорю я одними губами.

Вайолет пробирается мимо, поворачивает ручку двери в мою комнату и тихонько толкает ее. Стоит на пороге, оглядывается.

Я застелил постель сегодня утром, поэтому она бросается вперед, стягивает черное покрывало, стаскивая достаточно низко, чтобы я смог уложить полностью одетого Кайла.

Мы стоим рядом и смотрим на него.

— Его ботинки, — говорит Вайолет, указывая на потертые теннисные туфли, пристегнутые к ногам парня. Затем она машет, что я должен их снять.

Я послушно опускаюсь на колени в изножье кровати, развязываю одну рваную теннисную туфлю, потом другую. Держа их на ладони своей массивной руки, я разглядываю их: серо-черные с красными шнурками, резина на подошве отслаивается от пластиковой основы. Шнурки порвались в нескольких местах, но были завязаны, а не заменены.

Пальцы обеих ног ободраны в дерьмо.

Его мама права, ребенку нужна новая обувь; это ужасно, у них нет никакой хорошей поддержки. Я не обращаю на них внимания и осторожно кладу под подоконник, чтобы Кайл не споткнулся, если проснется и встанет с постели.

За моей спиной Вайолет зажигает настольную лампу, ее зачарованные глаза блуждают по комнате. Она медленно идет к книжной полке, просматривая стопки романов о Великой депрессии и Американской истории. Моя коллекция фигурок «Игры престолов» и штурмовиков «Звездных воин». Кубик Рубик, который я иногда решаю в перерывах между занятиями. Винтажные модели Firebird и Mustang, которые я собрал прошлой зимой, когда все остальные отправились домой, чтобы повидаться с семьями на каникулах – они заняли у меня целый месяц. Я красил каждую деталь вручную, самостоятельно собирая каждую крошечную деталь.

Боже, какая это была заноза в заднице.

Вайолет оглядывается на меня через плечо, и на ее губах появляется загадочная улыбка, когда она проводит указательным пальцем по полке.

Я внутренне стону; Боже, все дерьмо на моей полке делает меня похожим на проклятого ботаника.

Она прекращает беглый осмотр, когда доходит до одной фотографии, фотографии, на которой я с родителями, снятой, когда мне было около шести, как раз тогда, когда их бизнес взорвался.

Мы стоим перед гаражом дома из красного кирпича, в котором мы тогда жили, который арендовали мои родители, и я держу руль нового велосипеда.

Это был мой первый велосипед, и я помню, как умолял маму сделать снимок. Несколько лет назад я откопал его в доме бабушки и дедушки и украл вместе с рамкой.

Не знаю почему.

Так глупо.

Вайолет наклоняется, чтобы лучше видеть, заложив руки за спину. Она хочет взять её в руки, чтобы изучить, я могу сказать это по тому, как ее пальцы тянутся вперед, а затем быстро отстраняются.

Закончив вынюхивать, она подносит указательный палец к губам и жестом приглашает меня следовать за ней.

— Тссс. — В уголках ее глаз появляются морщинки.

Я закрываю за нами дверь, оставляя ее слегка приоткрытой на случай, если ребенок проснется и испугается.

— Его мама сказала, как долго ей нужно работать? — шепчет Вайолет, хотя нам не грозит опасность разбудить Кайла.

— Нет. Она не сказала мне, черт, она была в панике и повесила трубку, прежде чем я смог задать какие-либо вопросы.

Вайолет кивает.

— Бедняжка.

— Знаю. С чего она взяла, что я буду возиться с ним всю ночь? Я понятия не имею, что делать, и все, что я хотел сделать сегодня вечером, это читать и спать. Я чертовски устал.

Я тащусь за ее звонким смехом на кухню.

— Когда я говорила «бедняжка», я имела в виду не тебя, а его. Бедняжку, тасуют вокруг. Это не весело.

О. Ей жалко паренька, но не меня?

Показательно.

С другой стороны, зачем это ей? Вайолет даже не подозревает, что за последние три недели я сделал больше нехарактерного дерьма, чем за всю мою проклятую жизнь.

Добровольчество. Тусовки с детьми. Позволять ей запугивать меня, чтобы я больше ходил на свидания.

Обращение за помощью, как я сделал сегодня вечером.

— Хочешь чего-нибудь выпить? Воды или еще что-нибудь?

Господи, что я делаю? Я не хочу, чтобы она оставалась, я хочу, чтобы она ушла.

Давайте продолжим и добавим это к растущему списку дерьма, которого я обычно не делаю: пригласить цыпочку и дать ей почувствовать себя желанной, предложив выпить. Я знаю женщин, они хуже, чем грязные бездомные кошки. Вы даете им попробовать что-то один раз, и они продолжают возвращаться.

Я люблю уединение, я хочу уединения.

Я хочу, чтобы Кайл ушел.

Я хочу в свою постель и быть в ней один.

— Кайл мирно спит. У меня нет причин оставаться. Ты уверен, что не хочешь, чтобы я ушла?

— Только если ты хочешь, спешить некуда.

— Где твои соседи по комнате?

— Не знаю. Возможно, с Джеймсон. — Мысленно стону.

— Кто такой Джеймсон?

— Девушка-ботан, с которой встречается мой сосед по комнате. — Потом я слышу, как добавляю: — Если ты не хочешь воды, я могу сделать тебе горячий шоколад или еще что-нибудь. На улице чертовски холодно.

Заткнись, Зик. Черт возьми, заткнись.

Вайолет застенчиво улыбается, запинаясь:

— К-конечно, я бы не отказалась от горячего какао. Звучит уютно и вкусно.

Уютно.

У меня дома девушка, которая говорит всякое дерьмо, типа уютно.

Замечательно.

Она задерживается в дверях кухни, пока я открываю шкафчик за шкафчиком в поисках смеси для горячего шоколада. Дерьмо, у нас вообще это есть? Я уверен, что видел, как Джеймсон пьет его время от времени, особенно когда на улице холодно, потому что ей всегда чертовски холодно. Я уверен, что у нее где-то здесь есть это дурацкое растворимое шоколадное дерьмо от Williams Sonoma (интернет–магазин крупного одноименного производителя кулинарных приспособлений и кухонной техники, который располагается в Соединенных Штатах), а не из продуктового магазина, в котором покупают нормальные люди.

Хорошее, модное дерьмо.

Я рывком открываю нижние шкафы, потом верхние. Ящики над холодильником и микроволновой печью, не задаваясь вопросом, почему я так чертовски стремлюсь найти его.

Наконец, заглянув в самый последний шкафчик вдоль стены, я нахожу то, что ищу: красно-белую полосатую банку с горячим какао, а точнее, тертым шоколадом. Блядь, ручная работа, как указано на металлическом контейнере.

Прямо рядом с ним? Пакетик квадратного ванильного зефира ручной работы, О-ля-ля. Их я тоже хватаю.

Кружка. Шоколад. Зефир.

Джекпот.

— Ты хочешь обычное молоко, ванильное соевое или миндальное? — Спрашиваю я через плечо, рывком открывая холодильник и наклоняясь, чтобы заглянуть внутрь.

— У вас есть все три? — Кажется, она удивлена.

Я оглядываюсь через плечо.

— Это дом спортсменов. — Хмыкаю я. — Мы любим разнообразие и все, что содержит белок.

Она одаривает меня застенчивой улыбкой.

— Ну, в таком случае, я, пожалуй, возьму сою.

— У Эллиота непереносимость лактозы. — Я роюсь вокруг, перекладывая дерьмо, чтобы вытащить коробку с соевым молоком. — Поэтому, оно у нас всегда есть.

— О! Я не хочу использовать вещи Эллиота.

— Успокойся, все в порядке.

Я не упоминаю, что это я делаю все покупки, или что мои соседи по комнате почти никогда не платят мне за еду, так что технически, это все мое.

— Хорошо, если ты уверен, что он не расстроится, тогда я доверяю тебе.

Я доверяю тебе.

Эти три слова заставили меня застыть с молоком в руках и уставиться на нее, как идиот, взвешивая слова, потому что она сказала, что доверяет мне.

Очевидно, она не имеет в виду это в более глубоком смысле, это просто чертово соевое молоко, но никто никогда не говорил мне этих слов раньше.

Вайолет меня даже не знает. Сомневаюсь, что я ей вообще нравлюсь, никто меня не любит. Я не слишком приятный и не идиот, я знаю, что обо мне говорят за моей спиной и как девушки смотрят на меня. Они будут трахать меня из-за моего тела и потому, что я борец за Айову, но на этом желание заканчивается.

Мои друзья мирились с моим дерьмом, потому что должны – я владелец дома, в котором они живут, и я в их команде по борьбе. Они застряли со мной, пока мы не выпустимся или меня не вышвырнут из команды из-за моего дерьмового отношения.

Я думаю, хреново быть на их месте.

Распахнутый доверчивый взгляд Вайолет встречается с моим, пока я присматриваюсь к ней, все еще держа молоко. Черные леггинсы облегают стройные бедра. Ее черная футболка с длинными рукавами обтягивает ее маленькую грудь. Я вижу очертания бюстгальтера под тонкой тканью, но продолжаю путешествовать вверх по ее телу. Ее длинная стройная шея украшена красными пятнами.

Ее светлые волосы в диком, сексуальном беспорядке.

Сейчас она не ненавидит меня, я вижу это по ее глазам.

Я доверяю тебе.

Я откручиваю крышку с молока и наливаю полную кружку, бормоча «блядь», когда что-то выливается за края.

Ее смех сладок.

— Хочешь помогу?

— Я разберусь. Ты отдыхай.

Что. Блядь. Я. Говорю.

Машинально я ставлю кружку в микроволновку и дважды нажимаю кнопку таймера. Мы стоим в неловком молчании сто двадцать секунд, отсчет на часах длится целую вечность.

Еще тридцать секунд.

Двадцать.

Восемнадцать.

— Спасибо за горячий шоколад, — говорит Вайолет, когда микроволновка пищит, и я открываю дверь. Вынимаю кружку, ставлю ее на стойку и открываю крышку полосатой банки.

Я засовываю в нее ложку и добавляю три порции, надеясь, что ей понравится шоколадное дерьмо. Размешиваю его быстрым движением, бросаю горсть зефира и передаю ей.

— Спасибо, — снова говорит она, отхлебывая белую пену. — Ммм, это восхитительно.

Я смотрю, как она высовывает язык и слизывает растаявший шоколад с края чашки, потом с растаявшей зефирки. Слежу, не прилипнет ли что-нибудь к ее верхней губе, отчаянно желая увидеть, как снова высунется розовый язык.

Отчаянно?

Черт, мне нужно потрахаться. Или, по крайней мере, получить минет.

Я определенно буду дрочить позже.

— Не возражаешь, если я выпью пива? — Спрашиваю я, возвращаясь к холодильнику, рука останавливается на полпути к янтарному элю. — О, черт, точно, мне, наверное, не стоит пить пиво, потому что у меня дома ребенок, да?

— Наверное, это не очень хорошая идея.

Вместо этого я поворачиваю крышку бутылки с водой, прислоняясь бедром к кухонному столу, когда она садится за стол.

— Итак, — начинаю я. — Почему ты все время делаешь всякое дерьмо для маленьких детей?

Ее светло-коричневые брови взлетают вверх.

— Что ты имеешь в виду?

Циничная часть меня, та, что появляется чаще всего, смеется.

— Брось, Вайолет, всякое дерьмо, что ты вечно делаешь для маленьких детей? Знаешь, нянчиться с ними, водить их в парки и быть такой терпеливой. Твое детство было похоже на чертову Семейку Брэди (комедийный фильм, киноверсия одноименного популярного телесериала. Излучающая позитив семейка Брэди – три сестрички, трое братьев, папа Майки, мама Кэрол и домработница Элис – обычные обыватели из Небраски. Их жизнь предсказуема и проста: ранний завтрак, перепалки у ванной комнаты, работа, учеба и неотложные дела. У каждого из Брэди свои важные и неразрешимые проблемы, однако вместе герои фильма – идеальная команда. Предмет гордости семейства – симпатичный домик с маленькой лужайкой, где все счастливы), так что, ты хочешь, чтобы все было волшебным, и единороги постоянно срали радужной пылью? Держу пари, Зубная Фея приходила к тебе домой, и все это выдуманное дерьмо. — Я делаю паузу, чтобы глотнуть воды. — Твои родители целовали твою белокурую попку, когда ты росла? Держу пари, у тебя никогда не было проблем.

Она растягивает тишину, позволяя ей стать тяжелой в моей крошечной зеленой кухне, выражение лица меняется от застенчивого и восхищенного до задумчивого и размышляющего.

— Нет, на самом деле ничего подобного.

— Да, конечно, — фыркаю я.

— Они ушли.

— Ушли? Что ты имеешь в виду под ушли? Как в отпуск? — Это разумный вопрос – где твои родители: ушли.

Вайолет бросает на меня странный взгляд.

— Нет. Ушли. — Ее голос тих, черты лица бесстрастны. — Они мертвы. Они умерли.

Ну…

Дерьмо.

— Когда?

— Очень давно. Я была маленькой. Мне было четыре года.

Теперь ореол белокурых волос внезапно делает ее невероятно уязвимой, когда я знаю еще одну личную вещь о ней, что-то, что я не обязательно хотел знать, но…

Слишком поздно.

Вайолет поигрывает ручкой кружки, водя пальцем по полированной белой керамике. На кружке нарисованы два сердца с инициалами «Д» и «С» — два не четких, дерьмово выглядящих сердца, которые мой сосед Оззи нарисовал в одной из этих убогих гончарных мастерских. Джеймсон тоже сделала одну, так что это подходящий набор.

Тошнотворно.

— В любом случае, — говорит Вайолет, — это было д-давным-давно и уже не имеет значения. Мне удалось двигаться дальше.

— Так вот почему ты всегда такая тихая? Почему ты такая робкая и все такое?

— Я тихая? Я и не знала.

Мое «Да» решительное и лаконичное.

Она обдумывает вопрос.

— Полагаю, что да. Наверное, я не думала об этом в таком ключе, но, возможно, это связано с потерей моих родителей в столь юном возрасте. М-мой... — она делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Я выросла не в семье, но мой кузен говорит, что мое заикание началось после их смерти.

Она поднимает руку от кружки, проводит ею по своим длинным волосам, ее губы растягиваются. Браслеты на ее запястьях звенят.

— Не хочу утомлять тебя подробностями, но я на несколько лет ушла в себя. Я была той одинокой маленькой девочкой, которая день за днем ждала их возвращения.

Круглые карие глаза встречаются с моими, и мы смотрим друг на друга.

Мне приходит в голову, что, возможно, у нас есть что-то общее, и я не могу вспомнить, когда в последний раз проводил параллели между чьей-то личной историей и моей. Не могу вспомнить, когда в последний раз я общался с кем-то, чье детство было хуже моего.

— Жаль это слышать. — И это правда. Хотя мои родители не умерли, я был одиноким маленьким мальчиком, который провел большую часть своего детства, день за днем, ожидая их возвращения.

Кружка с горячим шоколадом у ее губ, пар от теплого молока поднимается, и она дует на него, прежде чем сделать глоток.

— В любом случае, когда я была маленькой, Зубная Фея появлялась очень редко. Магия и единороги, с другой стороны? Стопудовая вещь.

Вау, она чертовски милая.

— Я думаю, у тебя проблемы.

Ее глаза блестят за чашкой.

— Ну, спасибо тебе.

— Спасибо, что пришла спасти меня.

Она опускает взгляд на стол.

— Вряд ли тебя нужно спасать, Зик.

— Ты удивишься, — мой смех выходит невеселым.

Вайолет ерзает на стуле.

— Держу пари, ты полон сюрпризов.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Ты заигрываешь со мной?

Она избавлена от ответа, когда входная дверь распахивается, а затем хор громких голосов заполняет прихожую дома, сигнализируя о возвращении двух соседей по комнате и одной Джеймсон Кларк.

Оз, Эллиот и Джеймс истерически смеются.

Эллиот задыхается от того, что только что сказал Оз, возможно, что-то пошлое.

Я отклоняюсь вправо, выглядывая из кухни и смотрю на Джеймс, отряхивающую рукава. Сняв шапку и варежки, она сует их в карманы. Снимает пуховик и вешает его на крючок у двери.

Эта цыпочка всегда мерзнет; я точно знаю, что это она включила термостат, вместо того чтобы добавить еще одеял в постель своего парня, как будто шестьдесят пять градусов недостаточно тепло.

— ... а потом он поднимает глаза от земли, и эта девушка просто смотрит на него. И я кричу: «Эй, Гандерсон!...»

Хриплый голос Себастьяна Осборна резко обрывается, когда они сворачивают за угол и вся троица вваливается в кухню.

Три пары круглых глаз, широко раскрытых от шока.

— Срань господня, – смеется Оз. — Мы в правильном доме?

Не каждый день я привожу домой девушку, но когда я это делаю, то не для того, чтобы сидеть и болтать, а чтобы трахаться. Кроме того, обычно это не милая, наивная девушка, полностью одетая и потягивающая горячий шоколад.

У Вайолет шоколад и зефир на верхней губе.

Ее светлые волосы, розовые щеки и бледная кожа – само совершенство.

Она ставит кружку на стол, проводит рукой по шелковистым волосам, нервно приглаживая непослушные пряди, и встает.

— Привет. Вы должны быть соседи по комнате Зика?

— К сожалению, — бормочу я себе под нос.

— Да. Привет! — Джеймсон протискивается сквозь толпу, черные блестящие туфли стучат по деревянному полу. Она разматывает серый шарф и протягивает руку. — Меня зовут Джеймсон. Вообще-то я здесь не живу, я девушка Оза.

Она бросает ему через плечо большой палец.

— Меня зовут Вайолет. — Она сильно покраснела.

— Ты работаешь в библиотеке, да? — Спрашивает Джеймс с вежливым интересом, глаза сияют, дерьмовая ухмылка становится шире. Она направляет несколько улыбок в мою сторону, сияя от волнения по поводу этого нового события, шестеренки вращаются в ее дьявольском девичьем мозгу.

Дерьмо. Мне не нужно, чтобы кто-то неправильно понял, что здесь происходит, и меньше всего Джеймсон, которая, похоже, не может не лезть не в свое дело.

— Да, в абонементном отделе. — Вайолет прочищает горло. — Ну, я-я вообще-то занимаюсь всякой всячиной. — Она нервно смеется. — Я-я репетитор, я раскладываю книги по полкам, нянчусь…

— Ты няня Зика? — Из-за спины своей подружки доносится голос Оза. Он похлопывает ее по руке. — Я так и знал. Это объясняет ее присутствие. Говорил же, ему нужна няня.

— Заткнись, Оззи, — рычу я. — Она не это имела в виду.

Мой сосед закатывает глаза.

— Как, черт возьми, ты его терпишь? Ты святая, да? — Спрашивает Оз, проталкиваясь вперед, чтобы быть в центре всего этого дерьмового разговора. — Меня зовут Оз, а этого красавчика Эллиот.

Эллиот застенчиво машет рукой, поправляет косматую каштановую челку и поправляет очки.

— Привет.

— Так что вы двое делаете? — хочет знать Оз. — Устраиваете чаепитие?

— Уходим! — Выпаливаю я. — Вайолет как раз собиралась уходить.

Не знаю, почему я это говорю, не знаю, почему я это говорю с такой настойчивостью в голосе, но слова вылетают прежде, чем я успеваю их сдержать или стереть обиженное выражение с лица Вайолет.

Становится так тихо, что можно услышать, как летит муха.

Весь чертов дом молчит.

Я бы рискнул взглянуть на нее из-под козырька бейсболки, но не хочу видеть, что написано на ее лице. Смущение. Унижение. Стыд.

Весь гребаный набор.

Все еще держа в руке тяжелую кружку, она тихо ставит ее на стол. Стоит прямо, как шомпол. С фальшивой улыбкой.

— Я-я как раз с-собиралась уходить. — Вытирает руки о штаны. — Было п-приятно познакомиться.

Господи, заикание — моя чертова вина.

— Тебе не обязательно уходить! — начинает Джеймсон со своим особым видом нытья, когда Вайолет неуклюже проходит мимо, задевая рукавом мою руку. — Не слушай Зика, он ворчливый старый медведь.

Тем не менее они пропускают Вайолет.

— Дерьмо. Подожди секунду! — Я следую за ней до самой гостиной, подняв руки ладонями вверх и умоляя. — Что мне делать с Кайлом?

Она засовывает свои маленькие ножки в черные Чак Тейлоры, подставляя мне спину.

— Он спит, Зик. Все будет хорошо.

Все чувствуют себя неловко, предоставляя нам больше пространства, и я ожидаю, что один из них скажет что-то странное. Вместо этого они все выглядят разочарованными.

Ну, они скоро станут еще более чертовски отвратительными, потому что у меня нет никакого романтического интереса к Вайолет. Неужели они всерьез думают, что я трахну такую цыпочку и позволю ей слоняться по дому? У нее в центре ее проклятого лба отпечатано долгосрочные обязательства.

Мой вкус в женщинах прост: секс на одну ночь. Не те, кого приводят домой к родителям.

Женщины с темными волосами.

Голубыми глазами.

Доступные.

Дверь открывается, и Вайолет спускается на крыльцо, пар от её дыхания устремляется в темноту. Я спешу включить свет – не хочу, чтобы она споткнулась и убилась о камень или что-то еще.

— Эй, спасибо, что пришла так быстро.

Я открываю дверь ногой, опираясь на косяк.

Она поднимает ладонь в знак согласия, но продолжает идти по тротуару. Старый коричневый седан, которому, должно быть, не меньше десяти лет, припаркован у обочины, и я слышу, как звенят в темноте ее ключи.

Джеймсон хватает с крючка куртку Вайолет, проходит мимо меня и толкает локтем мне в живот, прежде чем погнаться за ней в темный двор.

— Иии... — Оз с трудом сдерживается, чтобы не вмешаться. — Что, черт возьми, все это значит и кто такой Кайл?

Эллиот покинул комнату.

— Кайл ребенок, за которым я наблюдаю. Он спит в моей спальне. — Оз открывает рот, чтобы что-то сказать, но я резко останавливаю его: — Не спрашивай.

— Но…

— Да заткнись ты наконец, Оз!

Отчасти это его вина.

— Ты же знаешь, я не могу этого сделать. — Он идет на кухню, берет горячий шоколад Вайолет и отхлебывает из кружки. — Вау, это хорошо. Заставляет меня чувствовать, что я весь таю внутри.

Господи, только не это.

В одной руке он держит кружку, а другой опирается на стойку. Снова поднимает кружку и, прищурившись, рассматривает ее.

— Ты же не думаешь, что у девочки есть какие-либо заболевания, передающиеся половым путем? До того, как я попробую это какао?

Он прекрасно знает, как ее зовут, и прекрасно знает, что у нее нет венерических заболеваний.

Я практически рычу.

— Ты, блядь, серьезно?

Он отхлебывает из чашки.

— Как сердечный приступ. – Громко выдыхает: — Аааа, это дерьмо хорошо. Дорого, но хорошо.

— У нее нет никаких венерических заболеваний, почему ты так говоришь? И ее зовут Вайолет.

Он выгибает бровь.

— Я просто обращаюсь с ней, как со всеми остальными случайностями, которых ты приводишь домой. Не стоит так нервничать из-за ерунды. Это справедливый вопрос.

Нет, это не так, и он это знает. И он знает, что она совсем не похожа на случайных цыпочек, которых я иногда привожу домой. Ничем.

— Она не такая ... если ты не понял.

Снова прихлебывание.

— У меня не было возможности сделать справедливую оценку, ты буквально вытолкал ее за дверь на холод через десять секунд после того, как мы вернулись домой. — Снова прихлебывание. — Держу пари, она сейчас рыдает.

— Пожалуйста, я очень сомневаюсь в этом.

— Чувак, она заикалась. Что, черт возьми, ты с ней делал? Она была вне себя.

Что, черт возьми, я с ней делал? Вместо того, чтобы защищаться перед Себастьяном Осборном, я закатываю глаза.

— Она всегда заикается.

Его глаза становятся огромными.

— Что значит всегда заикается? — Он понижает голос до шепота. — Она что, глухая?

— Нет, придурок, она не глухая! Господи Иисусе, что это за вопрос? Не будь мудаком.

Его руки поднимаются в жесте капитуляции.

— Эй, я просто спросил. Я имею в виду, ты не можешь просто сказать, что кто-то заикается, и не ожидать, что за этим не последует множество вопросов.

О да, черт возьми, могу.

Но Оз не закончил, отнюдь нет.

— Что ты делаешь с этой девушкой? Очевидно, что ты с ней не спишь.

— Почему так очевидно, что я с ней не сплю?

— Ну, она не похожа на твой обычный тип, — смеется он.

Нет, но это не мешает мне спросить:

— А какой мой обычный тип, умник?

Мы оба знаем ответ на этот вопрос: большие сиськи, на один раз, конец.

— Легко. Большие сиськи. И совсем не наивные. — Оз допивает горячий шоколад из расписанной вручную кружки с сердечком и ставит ее рядом с раковиной. — Так какого черта ты делаешь с этой девчонкой, Зик?

Какого черта он меня об этом спрашивает? У нас нет таких разговоров, как этот, о милых, наивных девушках, которые пьют горячее какао вместо ликера, делают для людей только хорошее и имеют добрые сердца. Мы о таком не говорим. Мы говорим о спорте, борьбе и тренировках по борьбе, так что я не знаю, почему он вмешивается в мои дела.

Он в отношениях, и это внезапно делает его экспертом?

Чушь собачья.

Его массивные руки скрещены на груди, на лице застыло серьезное выражение. Верхний свет на кухне делает черную татуировку на руке более заметной.

Его темные глаза сверлят меня, он ждет ответа.

— Мы просто… друзья.

— Друзья? — Он выглядит смущенным. — Я не знал, что ты это делаешь.

— Чего ты не знал? Говори по-человечески.

Он вскидывает руки.

— Дружить. Я не знал, что у тебя есть друзья, не говоря уже о друзьях с сиськами.

Сейчас неподходящий момент указывать ему на то, что у Вайолет нет сисек, и я бы все равно не хотел указывать ему на это — подружка или нет, он извращенец.

— Ладно. Я не совсем верно использовал термин «друг», — признаю я.

Честно говоря, я не знаю, какого хрена я вообще с ней делаю. Она мне нравится?

Возможно.

Хорошо, да. Нравится.

И это усиливается во мне с каждой секундой, которую мы проводим вместе. Что-то ещё кроме этого? Меня не интересует, что означает это влечение.

Я никогда особо не задумывался о том, что хотел бы иметь в своей девушке, потому что у меня никогда не было намерения иметь ее. Свидания. Быть в отношениях.

Черт, у меня едва ли есть отношения с моими родителями, а мы родственники, так почему я думаю о Вайолет? Почему я впускаю ее в свой дом? Приглашаю ее на этот гребаный сбор средств?

— Вайолет, — усмехается Оз. — Даже ее имя звучит как чертово солнце.

Так и есть. Я начинаю прокручивать ее имя в голове, снова и снова.

— Джеймс будет в отчаянии, — размышляет Оз.

— Ну что ж, в таком случае позволь мне догнать ее и сделать предложение. — Как будто меня волнует, чего хочет Джеймсон Кларк для моей личной жизни.

Оз смеется надо мной.

— Я просто хочу сказать, что она была бы рада, если бы здесь была еще одна цыпочка, чтобы разбавить тестостерон.

Я фыркаю носом.

— У Джеймс больше тестостерона, чем у нас троих вместе взятых.

Мой сосед по комнате улыбается от уха до уха, отталкиваясь от стойки и играя мышцами.

— Я собираюсь сказать ей, что ты это сказал; если это исходит от тебя, она примет это как комплимент.

— Не сомневаюсь.

Первое, что я слышу, когда Джеймсон возвращается в дом после погони за Вайолет — отдаленный звук захлопывающейся входной двери. Затем я слышу, как подошвы её туфель стучат о деревянный пол, один за другим. Подушечки ее ног звучат по коридору.

Рука толкает дверь моей комнаты без стука.

Я прикладываю палец к губам, заставляя ее замолчать. Мне не нужно, чтобы она разбудила Кайла, который свернулся в крошечный, дышащий шарик, который извивается каждые десять секунд.

Глаза Джеймсона расширяются, когда она его видит.

— Тебя не учили стучать? — шепчу я. — Мало того, что ты проникла в дом, теперь еще и вламываешься в чужие спальни? — Я стараюсь вести себя как можно тише, стиснув зубы.

Джеймс возмущенно стоит в изножье моей кровати, глядя на Кайла. Какую бы лекцию она ни собиралась прочесть, ее сбивает с толку вид его хрупкого, мирно дремлющего тела.

Везучий маленький ублюдок.

Она поворачивается ко мне лицом и встает рядом.

— Э-э... что с тобой происходит в последнее время? — Ее тихий, легкий смех наполняет мою спальню. — Хорошие девочки в доме. Добровольчество. Теперь ты нянчишься с маленьким ребенком? Какого черта происходит?

— Не могла бы ты выйти из моей комнаты? Ребенок пытается уснуть, — яростно шепчу я, поднимая книгу по истории Второй Мировой Войны и размахивая ею перед ее лицом. — И я пытаюсь читать.

— Ты не можешь выгнать меня, — шепчет она в ответ. — Нет, пока ты не выслушаешь меня.

Я смотрю на нее, на ее прямые каштановые волосы и ярко-голубые глаза. На ней скучная серая футболка и то же самое чертово жемчужное ожерелье, которое она всегда носит, даже когда это просто поношенная рубашка.

— Формально этот дом принадлежит мне, так что я могу вышвырнуть тебя, если захочу, — беспомощно возражаю я.

Еще один раздражающий смех в тускло освещенной комнате, и она скрещивает руки, изучая меня.

— Ты не сделаешь этого.

— Неужели? И почему?

Она игнорирует вопрос.

— Послушай, я пришла сюда не для того, чтобы говорить о себе. Мы оба знаем, что у нас с тобой свои проблемы. Я здесь, чтобы поговорить с тобой о том, почему ты только что выгнал Вайолет из дома.

— Тебе не кажется, что это слишком грубо?

— Это я последовала за ней на холод. Она даже не надела куртку, когда уходила, так что да, ты выгнал ее.

Я не должен сидеть и слушать эту чушь.

— Выгнал ее? Для протокола, Мисс всезнайка, я не заставлял Вайолет уходить, я сказал, что она собирается уходить. Она сделала выбор, чтобы уйти.

— Перестань.

— Все, кто был здесь, напугали ее, я сделал ей одолжение.

— Ты объявил, что она уезжает. Это вынудило ее уйти. — Внезапно она становится серьезной. — Знаешь, Зик, все это время я ждала, что ты захочешь большего для себя.

Джеймсон, не обращая внимания на мои невербальные сигналы убираться к черту из моей комнаты, понижает голос и подходит ближе.

— Что ты с ней здесь делал, Зик? Что ты делаешь с этой девушкой? Она кажется очень доброй, и уступчивой, и нежной, и...

— Все, чем я не являюсь? Да, да, я понял. Если это то, что ты собирался сказать, то говори, мать твою.

Джеймсон медленно кивает.

— Именно это я и хотела сказать.

— Не думаешь, что я знаю, что делаю? Пожалуйста.

Джеймс качает головой.

— Нет, Зик, честно говоря, я так не думаю.

— Ничего. Я ничего не делаю с этой девушкой. — Фыркаю я, повышая голос на октаву. — Почему вообще тебя это волнует?

Джеймсон здесь недавно, но она уже начала вмешиваться; время от времени она влезает в наши домашние дела. Умудряется лезть туда, где ей не место, и поднимает мою шерсть, выводя меня из себя.

Это один из тех моментов: она в моей спальне лезет в мои чертовы дела.

Сует свой нос в мои дела.

Последнее место, где я хочу, чтобы кто-нибудь был.

Самое худшее? Она не сдается. Не прекращает говорить и не уходит. Джеймсон Кларк держит меня в заложниках в моей чертовой спальне.

— Если тебе хоть немного нравится Вайолет, а я подозреваю, что нравится, потому что иначе ты никогда бы не привел ее сюда... – говорит она низким голосом. — Если она тебе хоть чуть-чуть нравится, Зик, не играй с ней. Она кажется такой милой, и, если ты будешь ее обманывать... я чувствую, что это ее разрушит.

— Разрушит?

Зачем мне ее губить, если она мне нравится?

— Не знаю, может, мне не стоит употреблять слово «разрушение», оно кажется грубым, просто она яркая и очаровательная, а ты склонен окружать себя грозовыми тучами.

— Вау, Джеймс. Тебе не кажется, что это немного мелодраматично? Даже для тебя?

— О, Зик, я сказала только половину того, что хотела сказать, но сейчас прикушу язык, — тихо смеется она.

Я смотрю на нее, действительно смотрю: серьезные глаза, длинные блестящие волосы, она не такая простая и скучная, как кажется. Если бы на шее Джеймсон Кларк висела табличка, то она бы гласила: не несет чушь. Она изучает меня, всегда делает странное дерьмо, вроде этого. Анализирует людей. Наблюдает за ними.

Оценивает.

Она нерешительно идет к двери.

— Мы с тобой оба знаем, что выгнать Вайолет сегодня было огромной ошибкой, так что не трудись отрицать это. На самом деле, я предсказываю... — она прикусывает нижнюю губу, сосредоточившись. — Я предсказываю, что сегодня вечером ты ляжешь в постель, как только твой маленький приятель уйдет, и впервые в жизни ты будешь чувствовать себя дерьмово из-за того, как ты с кем-то обращался.

Я наклоняюсь вперед, положив руки на подлокотник кресла. Прищуриваю глаза.

— Ах вот как? И зачем мне это делать?

Она улыбается, одной из тех жалостливых, покровительственных улыбок, которые говорят, что она думает, что знает лучше.

Я сотни раз видел, как она так улыбалась моему соседу по комнате.

— Это несложно.

Мои брови взлетают вверх; это должно меня рассмешить.

— Потому что она тебе нравится. Ты просто этого еще не понял.

Глава 7.

« Эта линия подбородка может найти подход ко мне, но это не проблема. Я думала, что забыла его, но сегодня от него приятно пахнет – в этом и проблема»

Вайолет

— Есть домашнее задание? — Его голос не дает мне пройти мимо его столика. В кои-то веки Зик Дэниелс находится в библиотеке по собственной воле, не дожидаясь обучения, не с группой своих приятелей-борцов.

В одиночестве.

— Да. У м-меня всегда есть домашнее задание, — я спотыкаюсь на собственных глупых словах и ненавижу себя за это.

Беспечно, как будто это не имеет большого значения, Зик откидывается на спинку стула, изгибает позвоночник, вытягивает ногу и отодвигает стул.

Он скользит на полметра и останавливается.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня. Приподнимает бровь под козырьком бейсболки. Сгибает шею и возвращается к работе.

— Садись. Там полно места, — грохочет он. Предлагает мне натянутую улыбку. — Наверное, нам надо поговорить.

Поговорить? Он хочет поговорить?

— Хорошо. Дай мне минутку.

Я отхожу, мозг работает в ускоренном режиме, каталогизируя все, о чем он, возможно, захочет поговорить, и я прихожу к следующему: Кайл. Выгнал меня из своего дома в четверг. Сбор средств на следующей неделе.

Глубоко вздохнув, я считаю до десяти, прежде чем взять рюкзак и ноутбук из офиса. Нахожу свой табель. Отмечаю время ухода.

Когда я иду к его столу, чувствую себя как-то странно, словно по аллее позора, мой взгляд направлен на этот отодвинутый деревянный стул.

«Веди себя непринужденно», — напоминаю я себе, — «Он просто парень…»

Бесчувственный парень.

Пугающий. Холодный. Черствый. Сложный. Самый угрюмый, задумчивый мудак, которого я когда-либо встречала.

Судя по всему, он ни в чем не нуждается; я заметила его дорогую одежду. Видела его нынешнюю модель пикапа, с блестящим серебристым хромом, накладками и деталями. Все в нем пахнет богатством и привилегиями, и все же я чувствую, что его высокомерие происходит не от этого.

Я бы даже не назвала это высокомерием – это больше похоже на обиду. Он обижается на всех, кто счастлив.

Подойдя к нему, я вижу, что он освободил для меня место, и кладу свои вещи. Неуверенно стоя рядом со стулом.

Его темная голова склонена, серые угрюмые глаза скрыты козырьком черной бейсболки. В то время как его ручка царапает бумагу смелыми, жесткими штрихами, мои глаза быстро сканируют его широкие плечи и мощные бицепсы.

Его обнаженные руки видны из-под футболки с короткими рукавами, и покрыты редкими темными волосами. На краткий миг я позволяю своему разуму блуждать, задаваясь вопросом, что еще на теле Зика Дэниелса покрыто волосами. Что еще на нем твердое и жесткое, и…

Он вскидывает голову.

— Ты только что меня разглядывала?

— Нет!

Боже.

— Хорошо, — ухмыляется он. — Потому что как мой наставник и официальный партнер по играм это было бы крайне непрофессионально, а я знаю, как ты любишь устанавливать границы.

Я? Устанавливаю границы? Едва ли.

На самом деле, у меня противоположная проблема.

— Я прикалываюсь над тобой Вайолет. Ты самый социально-активный человек из всех, кого я знаю ... ну, кроме новой подружки Оза, которая, похоже, не может не лезть не в свое дело.

Вау, он сегодня необычно разговорчив.

Нехарактерно приятно.

— Сядь, пожалуйста, ты меня нервируешь. — Он улыбается, и в небольшом промежутке между его губами мелькает белая вспышка. Мой взгляд прикован к этому месту, к этим зубам, пока он не прочищает горло и не нарушает мой транс.

Я сажусь и полна решимости заняться настоящей учебой. Если Зик захочет поговорить, он сам поднимет эту тему. Выпытает из меня информацию.

Мы учимся молча всего шесть минут, прежде чем я поднимаю глаза и вижу, что он молча наблюдает за мной. Его пронзительные серые глаза сбиваются с толку. Когда я поднимаю руку, и откидываю волнистую прядь волос, прилипшую к блеску для губ, и, о боже, он смотрит на мой рот... мои губы.

Я сглатываю.

Он отводит взгляд прежде, чем это делаю я.

— Расскажи мне что-нибудь, — произносит он, удивляя меня.

— Что? — Я откладываю ручку и откидываюсь на спинку стула. — Что ты хочешь знать?

— Какая у тебя специализация? — Он вскидывает руки, прежде чем я успеваю ответить. — Подожди, не говори мне. Начальное образование?

— Нет. Попробуй еще раз.

— Раннее развитие ребенка?

— Нет.

Но я удивлена, что он действительно знает, что это такое.

— Хммм. — Эта гигантская рука потирает щетину на точеном подбородке. — Детская сестринская помощь.

— Нет. — Моя голова сама собой склоняется набок, и я, прищурившись, смотрю на него сверху вниз, оценивая его искренность. Смотрю в эти тревожные, мрачные глаза.

— Почему ты так уверен, что моя специальность связана с детьми?

— Ну, — медленно протягивает он. – Разве это не так?

Я смеюсь.

— Так.

Он откидывается на спинку стула с самодовольным, удовлетворенным выражением лица.

— Я так и знал.

— Н-не надо задирать нос, — говорю я, смеясь. — Ты все еще не догадался.

— Всегда есть причина для самоуверенности. Для меня это встать с постели утром.

Мы оба молчим после этого комментария, ни один из нас не знает, что сказать. Я молчу, потому что не доверяю себе. Я чувствую, что предаю себя, не спрашивая о той ночи, когда он практически выгнал меня из своего дома и поставил в неловкое положение.

Знаю, что должна спросить, с тех пор это не выходит у меня из головы, но не знаю как. Даже после четырех дней и трех ночей, когда мне нечем было заняться, кроме как думать об этом.

Дело в том, что я не уверена, что его волнует, как я себя чувствовала, когда меня выпихнули из дома. Как мне было неловко.

Как я плакала всю дорогу домой.

— Эй, Вайолет.

Зик стучит карандашом по столу, чтобы привлечь мое внимание.

— Хммм?

— Мы друзья? — Желтый карандаш завис над его блокнотом, и он снова начинает что-то писать, стараясь не смотреть в глаза. Вопрос сорвался с его красивых губ так небрежно, словно он только что попросил меня передать соль за обеденным столом.

— Что?

— Мы. Друзья.

Вот оно. Это мой шанс.

Скажи это, Вайолет. Скажи: «Мои настоящие друзья никогда бы не опозорили меня так, как ты».

Скажи их, Вайолет, скажи эти слова.

— Неужели? — Тихо спрашиваю я, ненавидя себя за трусость и неспособность сказать то, в чем так отчаянно нуждаюсь.

— Это ты мне скажи. — Его низкий баритон, мягкий, осторожный.

— Я- я думала, мы начинаем становиться друзьями.

Вот. Я сказала это.

— Ты думала? — Я вижу, как он осторожничает, мускулы на его челюсти плотно сжаты. Он знает, что это нечто большее и просто не может заполнить пробелы сам.

Я кладу ручку, сложив руки на столе перед собой.

— Д-да. Я думала, что мы друзья, Зик, но, когда твои настоящие друзья вернулись домой в четверг вечером, ты больше не хотел меня видеть. Это заставило меня почувствовать ...

Я закрываю глаза и слегка качаю головой. Не могу смотреть ему в глаза, лицо пылает.

— Это заставило меня п-почувствовать… — я делаю вдох, вдыхаю через нос – это единственный способ успокоить свой голос, контролировать свою речь.

Когда я набираюсь мужества, поднимаю глаза и смотрю на него, он смотрит на ряд окон на фасаде библиотеки. Смотрит сквозь них, решительно сжав губы и скривив уголки. Не то чтобы нахмурился, но ...

Я позволяю тишине поглотить нас, ничего, кроме звуков библиотеки, понимая, что слова больше не нужны. Я сказала то, что должна был сказать, единственным известным мне способом.

Все еще глядя на окна, он говорит:

— Я не думал, я реагировал. — Он делает паузу. — Это не имеет к тебе никакого отношения.

Он не извиняется. Он не говорит, что ему жаль, но пока этого достаточно.

— Все в порядке.

Он отводит взгляд.

— Неужели?

Нет.

Я опускаю глаза, сосредоточившись на своем блокноте, прежде чем снова посмотреть вверх. Он грустно хмурит брови.

— В том-то и беда, Вайолет. Ты слишком всепрощающая.

— Почему это плохо?

— Потому что, когда кто-то обращается с тобой как с дерьмом, ты не должна позволять ему этого. Все это знают.

Его ноздри раздуваются, глаза сверкают.

И прежде чем я могу остановить себя, слова изливаются из моего рта, приглушенные, но торопливые:

— Л-ладно. Как насчет этого: нет, я не думаю, что мы друзья, потому что я не хочу друзей, которые обращаются со мной как с дерьмом. Которые ведут себя как испуганные маленькие мальчики. Которые вышвыривают меня из своего дома, после того, как предложили сесть за их стол. Ты грубый и упрямый, и полный придурок.

Во мне нарастает пузырь смеха, и я борюсь с ним, но, в конце концов, смех побеждает.

— П-прости. — Я сдерживаю смех. — Мне не следовало смеяться.

— В твоем голосе нет сожаления. — Похоже, он недоволен.

— Потому что мне не жаль. Нисколько.

— Но ты только что назвала меня придурком.

— И знаешь, что? — Я вздыхаю, откидываюсь на спинку стула, закидываю руки за голову и сжимаю ладони. — Это было действительно хорошо.

Если я и удивила его своей откровенностью, он этого не показывает. Его лицо – бесстрастная маска.

— Вайолет, как твоя фамилия?

— Моя фамилия? — Случайный вопрос застал меня врасплох.

Его ответ – смех, такой глубокий и веселый, что у меня по спине пробегают мурашки.

— Если мы собираемся стать друзьями, не думаешь, что мне следует знать твою фамилию?

— ДеЛюка.

— ДеЛюка? ДеЛюка, — щурится он на меня. — Ты уверена?

— Э-э, да?

— Подожди. Она итальянская?

Я киваю.

— Потому что ты не похожа на итальянку. Ты такая бледная.

Еще один смешок вырывается из меня, и мне приходится опустить голову на стол, чтобы остановить звуки, исходящие из моего рта. Я даже смотреть на него не могу, а если и посмотрю, то буду смеяться еще сильнее.

— Над чем ты смеешься?

— Боже. Ты. — Слезы текут из глаз, и я вытираю их. — Только ты можешь так честно назвать кого-то бледным, и заставить это звучать как оскорбление.

— Ты смеешься надо мной, Вайолет ДеЛюка?

— Это называется дразнить, Иезекииль Дэниелс. — Я останавливаюсь, склонив голову набок, чтобы изучить его. — Иеремия, Иезекииль, Даниил, Осия… (имеются в виду книги Ветхого Завета — плач Иеремии, Книга пророка Иезекииля, Книга пророка Даниила, Книга пророка Осия).

Он смотрит на меня, не двигаясь.

— Да, я понял, Иезекииль и Даниил, книги Библии.

— Твои родители религиозны?

— Нет. — Он поправляет свою черную бейсболку Айовы. — Ну, я думаю, они были такими до того, как у них появился я, но не сейчас.

— А ты?

— Нет. Это всего лишь дурацкая кармическая шутка. Мои родители, должно быть, с самого начала знали, что я буду грешником, вот почему они назвали меня в честь пророка из Библии. Господь знает, что я не святой.

Его большое тело расслабляется, опускается в кресло, ссутулившись, все еще глядя на меня своими мрачными серыми глазами. Они неутомимы и так несчастны.

Он меняет тему.

— Ты готова к сбору средств на следующей неделе?

Случайное упоминание об этом заставляет мой живот сжаться. Чтобы успокоиться, я достаю из рюкзака бутылку с водой, откручиваю крышку и делаю глоток.

— Понятия не имею. Ты будешь хорошо со мной обращаться на людях?

Я позволяю неловкому молчанию между нами вырасти, прежде чем прочистить горло. Поднять мой подбородок.

— Зик. Я-я хочу извинений, прежде чем соглашусь пойти куда-нибудь с тобой.

Он хмурится.

— Вайолет…

— Ты у меня в долгу.

Сняв бейсболку, он кладет ее на стол перед собой и проводит пальцами по темным волосам. Черные брови над платиновыми глазами сосредоточенно сужаются.

— Это было дерьмово. Я понял, как только, блядь, позволил тебе уйти. Очевидно, я не могу терпеть девушек в своем доме, не ведя себя как придурок. Извини.

Я тянусь через стол и похлопываю его по руке.

— Ну вот, неужели это было так трудно?

— Да, — ворчит он.

— Держу пари, тебе стало легче, не так ли?

Он отказывается отвечать, вместо этого надевает кепку. Сжимает козырек и сутулится в кресле.

— Итак, этот сбор средств, есть что-то, что мне нужно знать?

— Например?

— Ну, не знаю... мы там с кем-нибудь встречаемся? Кто-нибудь из твоих друзей идет?

— Моих друзей не затащишь туда и под страхом смерти.

Я смеюсь.

— О, я уверена, что это не так.

Не могут же они все быть твердолобыми ослами, как он.

— Наверное, ты права, — раздраженно соглашается он. — Мой сосед по комнате превратился в гребаного слабака с тех пор, как начал встречаться со своей девушкой. Он бы точно пошел.

Я улыбаюсь.

— Значит, будем только мы?

Зик хмурится.

— Нет. Мой тренер по борьбе будет там со своей женой, и, возможно, еще несколько человек по программе. Очевидно, тренер любит такое дерьмо, кто знает?

— Почему... — мне приходится прочистить горло, заикание прямо на кончике языка. — Почему он заставляет тебя идти?

Должно быть что-то, о чем он мне не говорит.

— Потому что он козел.

Еще один смешок грозит вырваться наружу, и он бросает на меня взгляд.

— У кого-то сегодня смешливое настроение.

— Мне жаль.

Его глаза сверлят меня, губы подергиваются.

— А мне нет.

Глава 8.

« Я уже видела этот член лично и не была впечатлен, так какого черта он посылает мне его фотографию? Я ненавижу повторы»

Зик

Впервые за несколько недель я не тащу Кайла в детский парк. Вместо этого я тащу его на другой конец города, где есть скейт-парк, бейсбольная и баскетбольная площадки.

— Эй, малыш. Ты хорошо играешь в баскетбол? — Я вижу баскетбольный мяч на середине старого огороженного двора.

Это место не особо поддерживают в порядке; неплохо было бы заново постелить асфальт, и сорняки растут как дикая трава между трещинами. Линии границы двора нуждаются в свежей краске, не говоря уже об ограде, которая видела лучшие дни.

Тем не менее, он пуст, и, к счастью, старый, выцветший баскетбольный мяч оставлен в одном из четырех углов.

Я забыл взять с собой.

Кайл пожимает худыми плечами.

— Мы играем в школе, в спортзале.

— Ты хорош?

Еще одно пожатие плечами.

— У меня неплохо получается. Я могу бегать кругами вокруг Томми Бауэра, так что ...

— Хочешь побросать в кольцо? Этот парк, похоже, нуждается в каких-то действиях.

— Конечно.

— Беги туда и принеси мяч. Я положу свои вещи на скамейку. — Я оглядываю его с головы до ног. — Хочешь, я возьму твою куртку, чтобы она не мешала?

— Конечно.

Он снимает серую потертую толстовку на молнии.

Мне действительно нужно купить этому парню новую гребаную толстовку, и, очевидно, ничего, кроме толстовки борьбы Айовы, не подойдет. Я делаю мысленную пометку взять одну из кладовки, где мы получаем нашу спонсируемую одежду и прочее. Если у них нет детских размеров, я просто возьму ему мужской.

Долговязая фигура Кайла бежит назад с мячом в руках.

— Предполагается, что ты должен вести эту штуку, — шучу я.

— Я коплю силы на то, чтобы надрать тебе задницу, — отвечает он.

Маленький умник.

Он спотыкается в нескольких футах от меня, и мой пристальный взгляд падает ему на ноги. Эти кроссовки изношены в хлам.

Возвращаюсь к его лицу.

Его большие голубые глаза смотрят на меня, и я заставляю себя улыбнуться.

— Хочешь сделать это интересным?

Он наклоняет голову.

— Что это значит?

Громкий смех вырывается из моего горла, начинаясь из моего нутра.

— Это просто выражение; оно, в основном, означает, что хочешь рискнуть в игре.

— О.

По его лицу видно, что он до сих пор понятия не имеет, о чем я говорю.

— Мы с друзьями делаем ставки. Хочешь рискнуть? Победитель забирает все, проигравший платит.

Я выхватываю мяч у него из рук и бросаю один раз, а он плюхается на скамейку в парке.

— Ставки – это то, что люди делают ради забавы. Скажем, я могу поспорить, что смогу опередить тебя в гонке до ограды. Если мы примчимся, и я выиграю, ты должен мне содовую.

Все его лицо светится пониманием.

— О да! Ставки! Мы все время так делаем в школе!

Здорово.

— Итак, хочешь поспорить со мной?

— О чем?

— Держу пари, ты не сможешь забить больше корзин, чем я.

— Зачем тебе спорить со мной? Я всего лишь ребенок.

Кайл медленно встает со скамейки и идет ко мне, останавливаясь, чтобы завязать шнурки своих поношенных кроссовок. Я пялюсь на них в сотый раз, пока он завязывает шнурки.

Я щелкаю пальцами.

— Эй, я придумал. Если ты выиграешь, я куплю тебе новые кроссовки. Крутые.

Он смотрит на меня с сомнением, на которое способен только одиннадцатилетний нахал, но потом его плечи опускаются.

— Я никогда не смогу победить тебя. Ты огромный.

Хм, это правда.

— Давай начнем с нескольких очков? — Я бросаю мяч, верчу его в руках, позволяю ему подпрыгнуть слишком высоко, а потом отпускаю. Он катится по асфальту, ударяясь о сетчатый забор, прежде чем остановиться. — Проклятие.

— Ты хоть в баскетболе разбираешься? — Глаза Кайла подозрительно сужаются.

— Да, черт возьми, — хвастаюсь я. — Лучший.

Я бегу за своенравным мячом, пытаясь протолкнуть его между ног, как это делают профессионалы. Он ударяется о мое колено и кренится туда, где у скамейки стоит Кайл.

— Я думал, ты борец.

— Да, но я всегда любил баскетбол, — хвастаюсь я. — Играл с шестом по восьмой класс.

Я снова делаю обводку, приближаясь к щиту, который представляет собой просто большой квадратный кусок фанеры, прибитый к тому месту, где раньше был старый щит, в те времена, когда Парковая система фактически вкладывала деньги в этот дерьмовый парк.

Я целюсь. Бросаю.

И мажу.

— Ух, ты – отстой! — Кайл стоит, уверенно выпятив грудь. — Я в деле!

Я выставляю кулак, и он ударяет по нему. Мы оба заставляем их взрываться.

— Принеси его!

Семь дней спустя, когда я режу фрукты, в кухню входят Оз и Джеймсон, оба они стоят в дверях. Джеймс задерживается, пока Оззи входит, открывает холодильник и достает две бутылки с водой.

Он открывает их обе, но не снимает крышек.

— Мы с Джеймс идем в кино. Хочешь пойти?

— Не могу. — Я засовываю в рот кусочек яблока. Жую. Глотаю. — Придется взять Кайла за новыми кроссовками

— Кто такой Кайл? — Спрашивает Оз.

— Мой младший брат.

Дерьмо. Когда я начал думать о нем как о своем младшем брате? Должно быть, я теряю хватку.

— У тебя есть младший брат по имени Кайл? — Озадаченно спрашивает Оз. — Я думал, ты единственный ребенок в семье.

— Как будто кто-то из вас что-то знает обо мне, — усмехаюсь я. Затем, подняв глаза к потолку, молюсь о терпении. — Ради бога, постарайся не отставать. Кайл – это Младший из программы наставничества, с которым я застрял до конца семестра. Помнишь? Он буквально спал в этом доме две недели назад.

Оз медленно кивает.

— А теперь ты водишь его по магазинам?

— Именно это я и сказал.

— За обувью. — Пауза. — Хм, почему?

— Он обыграл меня в баскетбол. — В моем тоне есть какая-то странная интонация, и я поворачиваюсь спиной, чтобы засунуть в рот еще один кусок яблока. Жую. Глотаю.

Оз и Джеймсон молча смотрят, на их лицах с отвисшей челюстью выгравировано недоверие.

— Маленький ребенок обыграл тебя в баскетбол?

— О боже, — раздраженно выдавливаю я. – Да.

У меня есть возможность смотреть на них обоих. Оз ничего не понимает, но не Джеймсон... Джеймсон изучает меня прищуренными глазами. Подозрительно.

Через две секунды она будет нюхать воздух в поисках моего дерьма.

Мой сосед продолжает болтать, ничего не замечая.

— Я все еще не понимаю, зачем ты покупаешь ему кроссовки. Он тебя облапошил?

— Нет. Я проиграл пари.

Оз смеется.

— Ты поспорил с маленьким ребенком, что он не сможет обыграть тебя в баскетбол? Что за идиот. Ты всегда проигрываешь ставки. — Он крадет арбуз с разделочной доски. — Господи, Зик, сколько денег ты теряешь каждый год, заключая пари с людьми?

Достаточно.

Я теряю достаточно.

Но Оз еще не закончил мне надоедать.

— Разве ты не поспорил с Гандерсоном, что он не сможет уговорить девушку пойти с ним на свидание? Затем, когда он выиграл, тебе пришлось заплатить ему сто долларов, и он использовал их на покупку учебников, необходимых ему для класса по экономике.

Джеймсон скрещивает руки на груди и пристально смотрит на меня. Ее большие голубые глаза оглядывают меня с головы до ног.

Она такая надоедливая.

— И что, черт возьми, это было за пари с Эриком Янцем? Как ты мог поставить триста баксов на игру в Луизиане? Все знали, что Флориде надерут задницы, но ты все равно поспорил, что они победят. — Он делает глоток воды. — И что он делает с деньгами? А? Тратит их на новый стартер для своей дерьмовой машины. Мужик, да ты придурок.

Когда он заканчивает ворчать на меня и, наконец, выходит из комнаты, я поднимаю глаза и вижу, что Джеймсон все еще наблюдает за мной, скрестив руки на груди и задумчиво скривив губы.

— Ты знаешь, — медленно произносит она, делая несколько шагов вперед. Надвигается на меня. Постукивает по подбородку кончиком указательного пальца. — Я думала, что должна всегда оглядываться рядом с тобой, когда я начала встречаться с Себастьяном и начала приходить сюда. Я думала, что это только вопрос времени, когда ты спрячешься в кустах, чтобы выскочить на меня.

Она издает легкий смешок, сдвинув черные очки, сидящие на носу, дальше вверх по переносице, прислонившись к стойке, чтобы сымитировать мою позу, когда я хочу, чтобы она просто ушла.

— Выскочить на тебя? Почему, черт возьми, ты так думала? Я не долбаный псих.

Ее брови поднимаются.

— Ну да, теперь я это знаю, в глубине души ты просто большой добряк, не так ли? Только разговоры и никакого шоу.

— Пошла ты, Джеймс.

Еще один короткий смешок.

— Только ты можешь послать кого-то, когда он пытается быть милым.

Я не могу смотреть ей в глаза.

— О... боже... мой, — выдыхает она, растягивая эти три слова в мучительно медленной преамбуле. — Я понимаю. Я знаю, почему ты это делаешь.

Ее слова медленны и обдуманны. Она кладет руку на стойку.

Я издаю звук «пфф», рывком открываю холодильник и заглядываю внутрь, чтобы не видеть ее лица. Она выводит меня из себя.

— И что ты думаешь, ты знаешь, умник?

Она щелкает пальцами.

— Помнишь пари с Озом? То, где ты поставила пятьсот долларов на то, что он поцелует меня в библиотеке? Ты сделал это, потому что знал, что он на мели и ему нужны деньги.

— Ты сошла с ума. — Я смотрю на молоко. — Ты знаешь меня всего две секунды.

Она игнорирует меня, продолжая болтать, увлекаясь этой темой.

— Но ты не можешь просто заключать пари с кем попало. Ты делаешь ставки с людьми, которым нужна помощь. Теперь все понятно.

Джеймсон игриво тычет ногтем мне в бицепс.

— Ты знаешь, ЧТО ЭТО делает тебя филантропом, не так ли? — Она ахает. — Срань господня, Зик. Ты... милый!

— Заткнись, — ворчу я. Почему бы ей просто не уйти? — Ты уже закончила?

— Ты даже не станешь отрицать! — Она хихикает, хлопая себя ладонью по бедру. — Не волнуйся, сердитый Дэниелс. Я никому не расскажу твой маленький грязный секрет.

Я чувствую, как ее ладонь гладит меня по бицепсу, затем она беззаботно выходит из комнаты.

Она высовывает голову обратно.

— Мне все равно никто не поверит, — и подмигивает мне.

При всей ее чопорности и правильности, Джеймсон Кларк действительно чертовски умная .

Глава 9.

«М оя сексуальная жизнь управляется пивом и злостью»

Зик

Это мероприятие по сбору средств заполнено под завязку.

Что удивительно, учитывая, что мы здесь не для того, чтобы собирать деньги. С порога, как только мы входим, я немедленно начинаю осматривать заведение. Не знаю, зачем я это делаю, но каждый раз, входя в комнату, я обращаю внимание на размеры, выходы и людей в ней.

Поэтому я стою здесь, а Вайолет терпеливо ждет рядом.

В углу я замечаю Нэнси из офиса «Большого брата», она запрокинула голову и смеется над чем-то, что говорит седовласый чувак. Она сегодня принарядилась: длинное платье, волосы завиты, тени для век такие яркие, что их видно с Луны.

В центре зала и по периметру небольшая площадка для танцев, на длинных банкетных столах выставлены лотерейные и аукционные товары. На чем делают деньги. Звезды этого шоу.

Сбор средств проходит не так формально, как я ожидал; люди толпятся вокруг, большинство с напитками в руках, одетые во всех стилях одежды. Милитари. Модный деним. Костюмы и галстуки. Платья в пол.

Задыхаясь, я дергаю за галстук на шее, который, кажется, по дороге сюда затянулся еще туже, как петля.

Черный пиджак слишком плотно облегает широкую спину и лопатки. Воротник моей голубой рубашки застегнут слишком высоко и перекрывает доступ воздуха. Обувь слишком новая и жесткая, чтобы быть хотя бы отдаленно удобной.

Гребаный Тренер.

Меня бы здесь не было, если бы он меня не заставил.

И тем более с Вайолет.

Тихая Вайолет терпеливо ждет рядом со мной, возле гардероба, ее спокойное поведение лишь слегка подавляет мое негодование по поводу того, что я здесь делаю. Всегда спокойная, всегда собранная, если не считать случайного, нервного заикания.

Ее бесцветные светлые волосы распущены и уложены свободными локонами по спине, резко контрастируя с темным, как ночь пальто, которое она надела поверх платья.

Я знаю, что это платье, потому что разглядывал ее бледные голые ноги, когда она забиралась в мой грузовик, каблуки сливового цвета увеличили ее рост на несколько дюймов, пастельный лак для ногтей, который она всегда носит, выглядывает из-под носков туфель.

Щеки розовые. Губы темно-бордовые. Ресницы длинные и покрыты черной тушью.

Она красивая. Реально чертовски красивая.

Когда она улыбается мне, ее кожа вся светится, пылает от возбуждения, ее зубы прямые и идеальные, подчеркнутые тёмной помадой.

Вайолет прикусывает нижнюю губу, вероятно, при этом жуя губную помаду, а потом смотрит на меня с сияющей надеждой, как будто ждет, когда солнечный свет подпалит мне задницу.

Она выглядит счастливой, но я пришел сюда не развлекаться и не собирать деньги. Или общаться. Или видеть людей.

Я здесь из-за какого-то извращенного обязательства.

— Дэниелс, сынок, — говорит сам дьявол.

Я поворачиваюсь, чтобы поприветствовать тренера бесстрастным кивком головы. Он оглядывает меня, мою одежду, а я — его. Туфли, брюки, рубашка, взгляд, скользящий по моему дорогому галстуку от Армани, его недобрые критические голубые глаза меняются, как только я прохожу его осмотр.

Однако, когда он обращает свое внимание на Вайолет?

Все его поведение меняется. Он успокаивается.

Смягчается.

— Познакомите меня со своей прекрасной парой, мистер Дэниелс?

Нет.

Я киваю в ее сторону.

— Тренер, это Вайолет.

Она краснеет, нервно заправляя выбившуюся прядь волос за уши. Ее блестящие серьги со стразами сверкают.

Интересно, будет ли она заикаться, когда у нее будет возможность заговорить?

Тренер улыбается ей сверху вниз, его неуклюжее тело возвышается над ней. Он бросает разочарованный взгляд в мою сторону, сжав губы в жесткую линию.

— Ну-ну, — упрекает он. — Я знаю, что вас воспитывали лучше, мистер Дэниелс. Почему бы тебе не представить ее снова? На этот раз прояви уважение, ладно? — Он подмигивает Вайолет.

Чертов придурок.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не повернуться на каблуках и не выскочить за дверь, через которую мы только что прошли, чтобы попасть сюда. Я бы так и сделал. Я бы, блядь, убежал, не думая о способности Вайолет идти со мной в ногу.

Я втягиваю воздух, испытывая искушение ослабить этот гребаный галстук на шее и сорвать его полностью. Он душит меня до усрачки.

— Тренер, это мой репетитор, Вайолет.

Черт, зачем я это сказал? Даже я знаю, что звучу как гребаный мудак, особенно после всей этой истории в моем доме с моими соседями по комнате.

Я делаю еще один глоток воздуха, понижая уровень злости, и начинаю все сначала.

— Тренер, это моя школьная подруга Вайолет. Вайолет, это тренер Айовы по борьбе.

— Приятно познакомиться, мистер... — Вайолет замолкает, ожидая, что он назовет свое имя.

— Просто «тренер» подойдет, юная леди. — Он улыбается.

Я вскидываю брови, впервые в жизни вижу, как этот ублюдок улыбается.

Я замечаю, что, когда Вайолет протягивает руку, тренер нежно, но крепко пожимает её.

Она ему нравится.

Ну, по крайней мере, я хоть что-то сделал правильно, приведя ее.

— Ребята, вы идете в бар за напитками?

В бар? Вот об этом дерьме я и говорю.

— Вы ведь сегодня не пьете, мистер Дэниелс?

Я киваю.

— Сначала нам нужно отправиться в гардероб, но да. Мне нужно напиться до чертиков, чтобы пережить эту ночь, — грубо шучу я.

Тренер качает головой.

— Дэниелс, правильный ответ, который я хочу услышать: «Нет, сэр». Особенно если сегодня вечером вы везете эту юную леди домой.

Твою. Мать. Придурок.

Он здесь только для того, чтобы помыкать мной? Потому что у него хорошее начало.

— Нет, сэр, — ворчу я, звуча очень похоже на проклятого слабак.

— Верное решение. — Он довольно шлепает меня по бицепсу. — Моя жена Линда и я сидим за двенадцатым столом, если вы, ребята, не возражаете присоединиться к нам.

— Э-это ... — заикается Вайолет, потом замолкает. Делает глубокий вдох. — Очень любезно с вашей стороны, тренер. Я уверена, мы будем рады, спасибо.

Мы будем? Мы?

Я не религиозный человек, но, когда Вайолет мило соглашается за нас обоих, клянусь Богом, тренер удовлетворенно ухмыляется.

— Да, тренер. Спасибо.

Он шлепает меня по руке, делая глоток своего напитка, вероятно, чтобы посыпать соль на раны.

— Хорошо. Повесьте пальто и возьмите что-нибудь, чтобы промочить горло. Найдите нас, когда освоитесь. — Старый ублюдок ухмыляется Вайолет. — Юная леди, было приятно познакомиться.

Я смотрю, как он уходит, со злобными мыслями, которые прерывает Вайолет, прочищая горло.

— Не отнести ли нам наши пальто в гардероб? Или... ты хочешь взять их за стол?

— Отнесем их. Я хочу избегать этого стола так долго, как только смогу, без обид.

Она кивает, хотя я сомневаюсь, что она понимает.

Она понятия не имеет, что тренер заставляет меня работать волонтером в программе наставников «Старших братьев», шантажируя меня. Понятия не имеет, что я на грани потери места в команде из-за моего плохого отношения. Понятия не имеет, что команда по борьбе - единственная семья, которая у меня есть, и, Господи Иисусе, я говорю, как скулящий маленький ублюдок.

Я иду следом за Вайолет, которая встает в очередь в гардероб. Она расстегивает молнию на черном пальто и медленно стягивает его с узких плеч.

Ее обнаженных узких плеч.

Меня сразу привлекает ее бледная кожа, ее обнаженная ключица, похожая на гладкий фарфор. Ее платье темно-сливового цвета плотно облегает те немногие изгибы, которые у нее есть, богатый бархат, заканчивающийся на середине бедра.

Я понимаю, что уставился на нее, когда она ладонью разглаживает ткань спереди и смотрит на меня с беспокойством.

— Это нормально? Я носила его, когда была на свадьбе подруги прошлым летом. Э-это единственное, что у меня было достаточно нарядное.

Как будто меня волнует, что ей пришлось снова надеть платье. Цыпочкам действительно есть дело до таких вещей?

— Это хорошо.

Так оно и есть. Она выглядит великолепно.

Я снимаю пиджак, беру пальто Вайолет и протягиваю их парнишке-школьнику за стойкой, чтобы он предъявил мне квитанцию. Его глаза удивленно расширяются. В восторге.

Я понимаю, что он, должно быть, следит за университетской борьбой, скорее всего знает, кто я, и должно быть фанат.

Видите ли, осенью университет делает всю эту огромную маркетинговую атаку, чтобы рекламировать своих студентов-спортсменов. Поскольку борьба — это силовой центр и гвоздь программы в школе, большие знамена висят на манеже, стадионе и спортзале. Они размером с рекламные щиты.

И чье лицо, как вы думаете, намазано на одном из них, живое и цветное?

Верно, вашего покорного слуги, выглядящего как чертов чемпион.

Парень изображает спокойствие.

— Вы хотите сдать свои пальто?

— Два, пожалуйста.

— Ммм, — Он откашливается. — Вы Зик Дэниелс? — Он все еще держит наши пальто, даже не пытается их повесить.

— Да.

Вайолет наблюдает за происходящим с задумчивым выражением на ангельском лице. Не нужно быть гением, чтобы понять, что у нее на уме: что я ублюдок и должен быть милым с ребенком, должен предложить что-то подписать, чтобы ему не пришлось просить.

Возможно, не этими словами.

И она будет права. Я должен просто предложить, потому что знаю, что он этого хочет. Но, знаете что? Я не в настроении и не хочу ничего подписывать.

— Я... – колеблется парень. — У меня, э-э, в подсобке есть плакат, если вы, э-э, не могли бы его подписать? У меня и маркер есть.

— У тебя в подсобке плакат?

Это жутко и странно.

— Я знал, что тренер Ди будет здесь, он приезжает каждый год, а мой приятель Скотт слышал, что вы волонтер в центре. Я надеялся, что вы будете здесь. Могу я принести его, чтобы вы подписали?

Вайолет кладет ладонь мне на предплечье, и я не могу удержаться, чтобы не посмотреть на нее несколько секунд, совершенно сбитый с толку ее нежным прикосновением.

— Разве не замечательно, что он так рад познакомиться с тобой, Зик?

Она улыбается, слегка приподнимая брови... ободряюще кивает головой, пока я не слышу собственный голос:

— Да?

Парень вскидывает кулак вверх.

— Я видел все ваши домашние игры, а на прошлой неделе в Корнелле? — Его голос срывается от волнения. — Черт возьми, то удержание Джей Джей Белдона было классным! Реально офигенным. Мы с друзьями чуть с ума не сошли.

Вайолет с улыбкой легонько подталкивает меня локтем.

— Спасибо?

Она похлопывает меня по руке и…

Подождите одну чертову минуту.

Она ... Вайолет учит меня быть милым?

Ее рука все еще на моем рукаве, и я смотрю на ее красивое, поднятое к верху лицо. На ее четкие темные губы. Ее огромные глаза и длинные ресницы. Все эти светлые волосы.

Она чертова эротическая мечта.

Трахни меня.

— Да, тащи свой плакат, малыш. Я подпишу.

Я никогда не видел, чтобы ребенок двигался так быстро, как этот, оставляя наши пальто на стойке и убегая в заднюю комнату, исчезая за дверью.

— Очень мило с твоей стороны, — говорит Вайолет, когда он уходит.

Эта маленькая обманщица думает, что может меня надуть? Я так не думаю.

— Ты не обманешь меня своими невинными глазами и сексуальными губами. Я знаю, что ты сделала.

— Я сделала?

— Да, ты манипулировал мной, чтобы я подписал его дерьмо.

Она вздергивает подбородок.

— Я-я ничего такого не делала.

— Лгунья.

Она бросает на меня взгляд, закусив губу.

— Ты злишься?

— Нет. Я, вероятно, собирался сделать это в любом случае.

Когда парень влетает в дверь со своим плакатом, Вайолет забирает у него маркер и вкладывает мне в руку.

— Я придержу плакат, пока ты его подписываешь, — тихо предлагает она.

Я ворчу, но, как хороший маленький солдат, делаю, что мне говорят.

— Как тебя зовут? — Спрашиваю я, смягчаясь.

— Брэндон.

— Ты занимаешься борьбой?

— Ага. Я не могу позволить себе билеты, чтобы посмотреть вас лично, но я смотрю все схватки на YouTube после того, как они выходят в эфир по кабельному.

Черт. Его семья не может позволить себе билеты на борьбу в университете? Я думал, они стоят всего десять баксов. В животе возникает чувство вины.

— Ах вот как? Каждый матч, да? — спрашиваю я его. — Какой у нас рекорд?

— Девять титулов. Вы выиграли двадцать три из последних тридцати семи национальных чемпионатов, и в этом сезоне восемнадцать. — Он гордо улыбается, перечисляя наши показатели.

Он поправляет челку.

Я смотрю на него внимательно и пристально, он действительно похож на борца: невысокий, широкоплечий. Лохматые волосы Брэндона, вероятно, лезут ему в глаза, когда он лежит на коврике, нехорошо, если ты потеешь, и я удивляюсь, почему ни один тренер никогда не говорил ему подстричься.

— Тебе нужно подстричься, — резко выпаливаю я.

Я чувствую, как Вайолет напрягается от моей откровенности.

Брэндон поднимает руки и проводит пальцами по волосам.

— Эээ…

Я закатываю глаза на них обоих.

— Я гарантирую, что если ты срежешь их, то будешь быстрее, когда упадешь на маты. Ты хочешь быть великим или просто хочешь быть хорошим?

— Я хочу быть чемпионом, — хвастается он.

Я подписываю плакат небрежными каракулями и возвращаю ему.

— Тогда подстриги свои гребаные волосы.

— Окей. — Брэндон кивает. — Окей, да. Я подстригусь.

— Хорошо. — Я снова оглядываю его с ног до головы. — Я раздобуду для тебя и твоих друзей билеты на несколько домашних игр. Может, ты придешь на тренировку, ничего не обещаю, но я спрошу.

Глаза Брэндона вылезают из орбит, как будто я только что вручил ему пару золотых борцовских ботинок.

— Срань господня, чувак, серьезно?

Он практически кричит.

— Не сходи с ума, успокойся. Это не большое дело.

Но я знаю, что для него это важно, благодаря Кайлу, я видел, что такое тяжелое детство. Как не хватает денег на десятидолларовый билет, чтобы прийти посмотреть любимый вид спорта.

Это дерьмово. Ребенок не должен отказывать себе в этом.

— Да, да, я успокаиваюсь!

— Успокойся, или я клянусь Богом…

Вайолет смеется, смеется, тихий смешок, начинающийся с ее плеч, прежде чем сорваться с мягких сливовых губ.

Я хмурюсь.

— Над чем ты смеешься?

— Ты пытаешься быть милым.

— Я не милый.

— Именно поэтому я и сказала пытаешься.

Уголки ее глаз прищуриваются, но поддразнивание не злое, вовсе нет. Она действительно наслаждается собой, наслаждается стебом между нами.

Затем, на заднем плане, я слышу начало настройки группы.

— Ну, Брэндон, это было круто, но я и моя спутница собираемся найти наши места.

— Вот дерьмо! — парень в восторге. — Прости! Я забыл, что вы здесь не ради меня.

Я бросаю ему знак мира (приветственный жест двумя поднятыми пальцами в виде буквы V, рука ладонью вперед), беру Вайолет за локоть и веду в столовую.

— Увидимся позже, Брэндон.

— Это было очень мило с твоей стороны, — говорит она, когда я отпускаю ее руку, тепло ее обнаженной кожи все еще согревает мою ладонь.

— Неважно.

— Нет, важно. Его лицо вспыхнуло, как проклятая Рождественская елка, когда ты сказал, что попытаешься достать ему билеты на матч команды.

— Проклятая Рождественская елка? Как выглядит проклятая Рождественская елка? – дразню я.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Она бьет меня по бицепсу, ее рука лежит там. Ладонь на моем предплечье. Я смотрю на ее руку, длинные тонкие пальцы касаются моей руки, пока она говорит.

Тонкое золотое кольцо обвивает ее указательный палец, и я некоторое время смотрю на него.

— Наверное, он сейчас переписывается со всеми своими друзьями. Ты действительно можешь достать билеты? Бьюсь об заклад, что это сделает его год.

Еще один взгляд на руку, которую она забыла убрать, ее легкое, как перышко, прикосновение делает что-то очень странное с моими внутренностями, вещи, которые не имеют ничего общего с сексом.

Я почти накрываю ее руку своей. Почти.

Вместо этого я непроизвольно напрягаю бицепс.

Черт, ее рука слетает с моего рукава, и место прикосновения мгновенно становится холодным.

— Да, это не должно быть проблемой. Я спрошу тренера сегодня за ужином. Если нет, я просто ку…

Я захлопываю рот.

— Купишь их? — заканчивает она за меня.

Мои губы сжимаются в тонкую прямую линию.

Она в замешательстве наклоняет ко мне голову.

— Ты ведь сделаешь это, если тренер не сможет достать ему билеты? Ты купишь их?

Я поднимаю руку и развязываю галстук.

— Как я уже сказал, ничего страшного. — Мои ноздри нетерпеливо раздуваются, разговор окончен. — Они стоят десять баксов.

Ее глаза — эти чертовы невинные глаза — делают эту странную поднятую к верху штуку, ее ресницы, черные как смоль на фоне белоснежной кожи, трепещут и задевают веки.

Они выглядят огромными.

Они выглядят эйфорически. Как будто мои великодушные поступки — это ее наркотик, как будто добрые слова способны поднять ей настроение.

Губы Вайолет дергаются, в уголке ее рта появляется крошечная ямочка, когда они произносят слова:

— Ладно. Окей.

— Не делай из этого больше, чем есть, — невозмутимо говорю я.

— Я ничего не делаю, — лжет она.

— Да, делаешь. Не романтизируй меня как человека, которому не все равно. Потому что это не так.

— Я знаю, что не так.

Я искоса смотрю на нее, пока мы пробираемся сквозь толпу между банкетными столами, моя рука нащупывает ее поясницу, когда я веду ее вперед.

Мой взгляд опускается к ее упругой попке.

— Да, черт возьми, — возражаю я, задерживая пальцы на бархатистой ткани ее платья. — Нет ничего благородного в том, что я покупаю билеты какому-то странному ребенку, чтобы посмотреть несколько матчей по борьбе.

— Поняла. Не нужно меня убеждать. — Вайолет встряхивает волосами, и они водопадом падают ей на спину.

— Я не собираюсь с тобой спорить, — настаиваю я.

— Я не спорю. — Ее тихий смех плывет ко мне, веселый, как будто она не боится вывести меня из себя, продолжая не соглашаться.

Почему я не могу оставить эту тему?

— Ты ведешь себя неразумно.

Мы подходим к столу, и прежде чем она успевает сделать это сама, я нахожу для нее стул и выдвигаю его. Она нежно смотрит на меня из-под ресниц.

— Спасибо тебе.

— Не за что, — ворчу я.

Вайолет

Я, наконец, начинаю понимать, что им движет.

Зик Дэниелс — загадка, сложный, с острыми краями и сострадательным внутренним миром, который он так хорошо скрывает, что никто не поверил бы в его существование, если бы не видел его сам.

Ну, теперь я вижу. Я наблюдаю за ним за столом, слушаю, как он неохотно просит своего тренера по борьбе об одолжении – не потому, что хочет, а потому, что обещал Брэндону попробовать.

И он это делает, он действительно идет до конца.

— Я ничего ему не гарантировал, — говорит он. — Но, если бы мне удалось раздобыть несколько — для него и... э-э... его друзей. Это было бы хорошо, — его запинающиеся заявления забавляют его тренера, если судить по его ухмылке.

Он наслаждается дискомфортом Зика.

— Согласен, было бы неплохо получить им билеты. В какой школе он учится?

Зик неловко ерзает на стуле.

— Э-э, я не спрашивал.

Тренер откидывается на спинку кресла, скрещивает руки на груди и оценивает Зика. Я замечаю, что он часто так делает — наблюдает и вычисляет, прежде чем отвечать на что-либо.

В тренере нет ничего импульсивного.

Оба мужчины постоянно возятся с их галстуками. С тех пор как мы сели, Зик трижды ослаблял хватку. Его тренер? Дважды.

— Хм, — говорит мужчина, почесывая щетину на подбородке. — Было бы неплохо узнать название его школы, мы могли бы пригласить всю команду на встречу.

— П-почему бы не узнать? — Перебиваю я с заиканием.

Дерьмо!

— Брэндон в-вон там. Почему бы тебе просто не вернуться и не спросить его, где он учится?

Парень буквально в пятидесяти футах от нас, наблюдает за нашим столом, как ястреб. Как будто Зик и тренер — полубоги. В его кругу, вероятно, так и есть.

— Просто иди и сделай это, — шепчу я, нетерпеливо шипя сквозь зубы.

Зик смотрит на меня.

Практически рычит мое имя:

— Вайолет.

Очевидно, он не хочет вставать со стула, он ненавидит любые разговоры. Ненавидит разговаривать с людьми.

Краем глаза я вижу, как тренер наблюдает за нами, переводя взгляд с Зика на меня и обратно по мере развития нашей псевдо-борьбы за власть.

Зик настороженно смотрит на меня. Я вижу, что внутри него идет борьба, он не хочет сдаваться, но, черт возьми, должен вернуться к Брэндону и узнать, где он учится.

— Тьфу, — громко бормочет он, отталкиваясь от стола и отодвигая стул. — Господи!

Он задвигает его обратно, прежде чем направиться к гардеробу на другой стороне комнаты, и я наблюдаю, как он зигзагами пробирается сквозь толпу, пока не исчезает, возвращаясь ко входу в зал.

Я тихонько улыбаюсь сама себе, глядя себе на колени и не осмеливаясь поднять взглял.

Никто не сказал ни слова.

Я поднимаю голову, высматривая в толпе Зика.

— И так, Вайолет. — Тренер ловит мой взгляд, делает большой глоток воды из стакана, его жена Линда тепло улыбается через стол. Блондинка, загорелая и моложе, чем я ожидала, она была очень добра с тех пор, как мы сели. — Это было интересно.

Мои светлые брови приподнимаются, но я не доверяю себе заговорить без заикания. Да? Мои брови говорят за меня.

— Он упрямый сукин сын. — Еще глоток воды. — Я удивлен, что он предложил этому парню билеты.

Я киваю.

— Я и сама удивилась. — Заправляю прядь волос за ухо. – Он, хм, не хотел приходить один сегодня вечером.

Не знаю, зачем я говорю это этим людям.

Тренер заливается смехом.

— Он вообще не хотел сюда приходить. — Он изучает меня, как весь вечер изучал своего борца, долго, упорно и критически, глаза сверкают так же сильно, как у Зика. — Сомневаюсь, что он пригласил тебя только для того, чтобы не приходить одному. Я сильно в этом сомневаюсь.

Линда толкает его локтем в ребра.

Он пользуется этой возможностью, поджимает губы, наклоняется вперед и кладет руки на белую льняную скатерть.

— Он сложный.

Я киваю. Да, он такой.

— Но я подозреваю, что и вы тоже.

Я киваю. Да, я такая.

Тренер медленно кивает, глядя мне за спину.

Зик вернулся к столу, его массивная фигура выдергивает стул и плюхается на свое место, несколько раз меняя позу, чтобы устроиться поудобнее.

— Школа Кеннеди Уильямса, — неохотно отвечает он. — Он младший. В команде восемь детей, а денег ни на что не хватает. — Он, ворча, скрещивает руки на груди. Вечно ворчит. — Мы должны провести этот сбор средств для его команды, а не для…

Он останавливает себя.

— Что вы хотели сказать, мистер Дэниелс? — спрашивает его тренер. — Сначала ты хочешь дать парню бесплатные билеты на одну из наших встреч, а теперь хочешь собрать для него деньги? Боже, Боже, сердце кровью обливается, да?

Он полон решимости вызвать гнев Зика.

И это работает.

Очевидно.

Я имею в виду, это не трудно сделать. Все, что человеку нужно сделать, это дыхнуть в его направлении, и это выведет его из себя.

Бедняжка, он такой нервный.

— Вот что я тебе скажу, — говорит тренер после нескольких неловких пауз. — Я достану твоему ребенку билеты на два домашних матча для всей его команды. — Он делает паузу. — Затем я хочу, чтобы ты провел для них экскурсию по раздевалкам и представил нашей команде. Ты можешь это сделать?

— Я не собираюсь нянчиться с группой подростков.

Тренер щурится. Отклоняется назад. Кивает.

— Ясно. Как хочешь.

Он возвращается к еде с овощного подноса на нашем столе, громко хрустя морковкой и улыбаясь. Зная, что нет никакого способа, которым Зик собирается…

— Отлично, — выплевывает Зик, заглатывая наживку. — Боже.

Я прикусываю нижнюю губу, сдерживая тайную улыбку.

— Итак, мне любопытно, у тебя есть парень, Вайолет? — Спрашивает Линда.

Она режет помидор и пытается завязать светскую беседу. Отложив нож, она подпирает подбородок рукой, на ее лице приятное выражение, как будто она искренне хочет знать, есть ли у меня парень.

— Нет, у нее нет, — отвечает за меня Зик, устраиваясь поудобнее и касаясь широкими плечами моих хрупких плеч.

Я хмурюсь, отодвигаясь.

— Откуда ты з-знаешь?

Я могу ответить за себя.

На мгновение мне кажется, что он смущен моим заиканием.

Что, если он вообще не хочет, чтобы я говорила? Я смотрю на полированное серебро и запотевший стакан.

Поднимаю взгляд.

Тренер, Линда и остальные за нашим столом выжидающе смотрят на меня.

Я заставляю себя улыбнуться и пожимаю плечами.

— Он прав. Парня нет.

— Ну, ничего не теряешь, — шутит Линда. — Тебе, наверное, лучше без него: чем старше они становятся, тем труднее их тренировать.

— Эй! — весело ревет тренер. — Что ты имеешь в виду? Разве человек не может отдохнуть? — Он смеется, и остальные за столом смеются вместе с ним.

Линда похлопывает его по руке.

— Ты же знаешь, я просто шучу. — Снова переключает внимание на меня. — Мне следовало посадить тебя рядом со мной, чтобы мы могли побольше поговорить. У нас есть племянник твоего возраста, который тоже одинок, он великолепный и забавный.

О боже, могло ли быть хуже.

— У нее нет времени на свидания, — отвечает Зик.

— Есть.

— Есть?

Я прищуриваю глаза на него.

— Конечно, у меня есть время.

Маню его к себе ближе пальцем. Так близко, чтобы никто не мог подслушать. Так близко, что я чувствую запах его лосьона после бритья... вижу синие крапинки в уголках его бушующих глаз... щетину на подбородке.

Его близость нервирует меня. Боже, он пахнет божественно.

— Ты какой-то властный.

Он распахивает рот.

— Я?

— Ты можешь с-сбавить обороты?

Он отстраняется и смотрит на меня.

— Я не понимал, что веду себя как придурок.

Я пожимаю плечами, чувствуя холод от кондиционера над нами, затем вздрагиваю. Его серые глаза следят за движением, останавливаясь на моей покрытой гусиной кожей ключице. Смотрите на мою шею под ухом.

Я облизываю губы.

— Я решил упомянуть об этом из вежливости.

— Из вежливости?

— Мммм. — Его глаза находят мой рот, когда я напеваю. Задерживаются там.

— Здесь я должен извиниться?

— А ты хочешь?

Его скульптурные губы двигаются так близко к моему уху, что я дрожу, и на этот раз не от кондиционера. Это от его теплого дыхания на моей шее, и его носа, скользящего по моей щеке.

Мои глаза закрываются, когда он шепчет:

— Я не хотел быть козлом.

Я киваю, поднимаю веки и встречаюсь взглядом со строгим взглядом тренера. Он поднимает брови, и я слегка ему улыбаюсь, а Зик продолжает шептать мне на ухо.

— Как ты думаешь, о чем он думает? — Спрашивает Зик.

— Он, наверное, думает, что ты извиняешься.

— Нет, он, наверное, думает, что мы флиртуем.

Моя шея слегка наклоняется, когда я чувствую, как его губы касаются мочки моего уха.

— А он был бы неправ?

Зик слегка отстраняется. Откидывается на спинку сиденья.

Медленно его голова качается туда-сюда.

— Нет.

Может быть, для него еще есть надежда.

— Я говорил тебе, что ты сегодня отлично выглядишь?

— В некотором роде.

Нет, он не сказал, что я отлично выгляжу, он сказал, что я хорошо выгляжу.

Ни слова о том, что я отлично выгляжу. Никаких упоминаний о том, что я выгляжу красиво. Он сказал: «Хорошо».

— Я хотя бы сказал тебе, что ты красивая? — Он вцепился в руль, смотрит прямо на дорогу, поворачивает направо на знак «стоп», потом налево на мою дорогу.

— Нет. — Я смеюсь.

— Не говорил? — Кажется, он озадачен. — А что я сказал?

— Т-ты сказал: «Ты выглядишь хорошо».

— Хорошо? — В его голосе слышится отвращение. — Черт побери, я сегодня вел себя как придурок, да?

— Я думаю, что мы пережили это хорошо.

— Ну, ты сделала это, — продолжает он, почти про себя, когда въезжает на мою подъездную дорожку. Ставит машину на стоянку и поворачивается ко мне. — Ты отлично выглядишь. Красиво, я имею в виду.

Он поворачивает голову к окну со стороны водителя, и, клянусь, в зеркальном отражении я ловлю, как он закатывает глаза. Над собой.

Мой рот изгибается.

— Спасибо тебе.

— Тебе сегодня было весело? Я так и не поблагодарил тебя за то, что ты пошла со мной.

— Мне было очень весело. Спасибо за приглашение. — О боже, я говорю так официально. Становится так неловко.

— Хорошо, потому что... так или иначе, — начинает он. — У меня есть кое-что для тебя.

Что? Я правильно расслышала? Зик Дэниелс только что сказал, что принес мне что-то? Например, что именно? Что это вообще значит?

— У тебя? — Я в шоке. — Для меня?

— Для тебя.

— У теня есть кое-что для меня?

— Да, — его губы скручиваются в то, что, вероятно, должно было быть усмешкой, но в темноте больше похоже на насмешку. — Ты не умеешь получать подарки, ты это знаешь?

— Подарок?

— Ты собираешься повторять все, что я говорю, как будто я только что потряс тебя до глубины души?

Я вижу, что он расстроен. Знаю это по тому, как он проводит рукой по своим густым черным волосам.

— Извини, что продолжаю задавать вопросы. — Я с интересом выпрямляюсь в кресле. Очень любопытно. — Что это?

Упс, ну вот снова.

В тускло освещенной кабине своего грузовика, с лицом, скрытым тенью, Зик поднимает центральную консоль, выуживая маленькую коробку. Он держит её на ладони, и я вижу, что это черно-серебряная шкатулка для драгоценностей.

— Просто возьми.

Я запинаюсь, когда тянусь к ней.

— Я-я не могу п-поверить, что ты действительно сделал мне подарок. — Удивление в моем голосе наполняет кабину грузовика. — Я думала, ты шутишь.

Я не пытаюсь быть намеренно тупой, но Зик Дэниелс действительно ошеломил меня.

— Нет.

— Нет, это не подарок? — Я не нарочно давлю на него, но вопросы все равно срываются с моих губ, прежде чем я успеваю их остановить.

— Нет, я ... Господи, Вайолет, неужели ты не можешь просто открыть эту чертову штуку?

Это черная квадратная шкатулка, с которой я очень хорошо знакома, и я задерживаю дыхание, когда открываю крышку, открываю бархатный мешочек для драгоценностей внутри. Я бросаю взгляд на Зика, который смотрит на меня из тьмы с нечитаемым выражением лица.

Губы сжаты в тонкую линию. Глаза прикрыты, но бесстрастны.

— Ты можешь просто открыть его, мать твою, — ворчит он, хмурясь. — Это занимает целую вечность.

Мое сердце бьется в груди со скоростью миллион миль в час, так сильно, что я почти слышу его. Я вижу, каким нетерпеливым он становится, по тому, как его глаза внимательно следят за движением моих пальцев над черным мешочком.

— Ты ведешь себя несносно, ты понимаешь это?

Такой дерганый, этот парень. Как ребенок.

— Я думаю, это м-мило, что ты взволнован.

Боже мой, неужели я только что назвала его милым и заикалась? Как чертовски неловко.

— Я хотела сказать, что это мило, когда ты взволнован, а не ты милый.

Прекрати болтать, Вайолет!

Но я не могу. Не могу остановиться.

— Жаль, что здесь так темно, я хочу запомнить этот момент.

Боже мой, почему я говорю это вслух?

— Тогда включи этот чертов свет.

Так я и делаю. Я поднимаю руку и включаю лампу над головой, затем смотрю на черный бархатный мешочек, концентрируясь на его размере и текстуре.

Это подарок от него.

Я смотрю на Зика и думаю, что он…

Смущен.

Честное слово, он покраснел.

Качает головой и отворачивается, глядя в окно на мой темный район.

Прикусив нижнюю губу, я возвращаюсь к своему занятию, тереблю золотые нити на черном бархатном мешочке. Открываю его ловкими пальцами. Большим и указательным пальцами цепляю тонкий золотой браслет, который, я знаю, будет внутри. Осторожно вынимаю его, пока он не оказывается у меня на ладони.

Подношу его к лицу, чтобы рассмотреть в тусклом свете.

Это браслет с сегодняшнего аукциона.

Мы с Линдой прогуливались по залу, рассматривая каждый предмет аукциона по очереди, как будто на самом деле собирались их купить.

— Это было бы весело! — объявила Линда о поездке в аквапарк на выходные. — Я надену свой новый костюм!

— И что мне теперь делать со всем этим? — спросила она, когда мы проходили мимо барбекю. — Наверное, придется купить новый фартук!

Затем мы подошли к предметам красоты и одежды: услуги спа-салона, ваучеры маникюрного салона, шарфы и ожерелья ручной работы.

Браслеты.

Мои пальцы потянулись к амулету, болтающемуся на тонкой золотой ленте, к штампованному значку, как я думала.

Двусторонний диск, золотой с серебром, с одной стороны изображен подсолнух. Слова «В жизни не бывает случайностей» на другой стороне.

Я точно помню, что говорилось в аукционном описании браслета, потому что мы с Линдой внимательно его изучили.

С удивительной силой этот оптимистичный цветок поднимается с земли, поворачивая свои лепестки к солнцу. Он вдыхает жизнь во все рядом с собой. Яркий. Излучающий счастье. Красочные лепестки и упругие корни. Подсолнух дает другим повод искать радости даже в самые мрачные дни. Радуйтесь своей силе – она возрастает из того вечно позитивного света внутри вас.

Я помню, что сказала, когда выпрямилась, прочитав объявление:

— Жаль, что у меня нет денег, чтобы сделать ставку.

Должно быть, она сказала Зику, что я в него влюбилась.

— Мне нравится, Зик. — Я глубоко вдыхаю. — Мне очень нравится.

И это правда.

Не только потому, что я никогда не получала подарков без причины, но и потому, что он такой красивый. Он представляет собой часть моей жизни, которую я надеюсь воплотить: блестящий, новый и полный символики. Как и остальные браслеты на моем запястье, этот тоже рассказывает часть моей истории. Позитив — это то, чем я живу. То, при помощи чего - решаю свои проблемы. Верю в гороскопы и ангела–хранителя.

Зажмурившись, я сжимаю амулет в кулаке, металл нагревается от моего прикосновения; я видела цену на эту золотую безделушку, видела, как дорого она стоит.

Это даже не настоящий драгоценный металл, и он стоил огромных денег.

Прежде чем я успеваю остановить, одинокая влажная слеза скользит по краю моего глаза и вниз по моей щеке.

Я вытираю ее.

— Спасибо тебе.

Зик ворчит в ответ, звук грохочет из его груди, когда он протягивает руку и выключает верхний свет.

Моя ладонь открывается, и я надеваю новый блестящий браслет на костяшки пальцев, кладя амулет на запястье; Я восхищаюсь этим наряду с другими. Они цепляются, лязгают и сияют в тусклом свете, струящимся над нами.

Затем, прежде чем я успеваю подумать о том, что делаю, мое тело наклоняется к его большому телу, толкаемое бешено колотящимся в груди сердцем, пока мои губы не касаются щетинистой стороны его щеки.

— Спасибо, — еле слышно шепчу я ему в ухо, задерживая там рот. Касаюсь мочки его уха. Кончик моего носа втягивает его запах, ударившись о его висок.

Зик застывает от удивления, или от вторжения в его личное пространство, но не отстраняется, когда мои губы прижимаются к его подбородку для еще одного короткого, спонтанного поцелуя.

Я просто ничего не могу с собой поделать. Я просто не могу отстраниться.

Он опускает руки с рулевой колонки своего грузовика, позволяя им тяжело упасть на колени. Проводит кончиками пальцев вверх и вниз по черному тканевому шву его классических брюк, вверх и вниз по бедрам.

Зик поворачивает голову на какую-то долю дюйма, ровно настолько, чтобы наши лица оказались в нескольких дюймах друг от друга.

Его обычно суровый взгляд блуждает по моему лицу, задерживаясь на моих накрашенных губах, серые глаза смягчаются, в уголках образуются морщинки.

— Не за что, я думаю, — грохочет его бездонный голос.

Я не знаю, кто двигается первым, и клянусь, это не входило в мои намерения. Я не хотела, но внезапно мы ...

— Вайолет. — Он со вздохом произносит мое имя, и мои веки закрываются, наши губы соприкасаются. Коротко, нерешительно. Едва уловимый шепот соприкосновения шипит в промежутке между мягкой кожей его нижней губы и моей. Долгая, напряженная дрожь, которая задерживается глубоко внутри моего позвоночника, заставляя нас обоих слиться воедино.

Зик Дэниелс дрожит.

Это возбуждает.

Целомудренный поцелуй. Тот, который издаёт сладкий ... звук поцелуя.

Один, другой. И снова.

Но потом…

Наши рты открываются, и это не так целомудренно. Не так сладко. Его язык, мой язык. Нежно. Жадно. И, о боже, его руки в моих волосах, нежно лаская и дергая за шелковистые пряди, лежащие искусным светлым каскадом на моих плечах. Потирая их между кончиками пальцев.

Он изгибает свой сильный торс в талии так, что его гигантские ладони обхватывают мое лицо, нежные большие пальцы, смахивающие слезы радости с моей пылающей горячей щеки, продолжая поцелуем вытягивать прямо из меня любое чувство, которое я могла бы оставить себе. Так сладко еще не вырывалась ни одна слеза.

— Браслет — это ерунда, — шепчет он.

Мои глаза трепещут, когда я открываю их; его глаза закрыты, длинные ресницы плотно прижаты к его коже, и я понимаю, что он говорит не со мной; он бормочет это себе под нос.

— Вайолет, — выдыхает он.

Он выдыхает мое имя.

Зик… выдыхает мое имя.

Мне так хочется расцеловать его красивое, задумчивое лицо. Поцеловать его хмурые морщинки. Прижаться гладкой щекой к его грубой щетине. Я так сильно хочу, чтобы он убрал свои руки от моего лица и положил одну между моих ног, просунул её между бедер к ноющему влажному месту, которое заставляет меня хотеть стонать.

Но он этого не делает.

Его руки остаются над моём лице. Наши губы все еще слиты воедино, руки Зика двигаются от моих волос к подбородку.

Серые радужки опускаются, чтобы встретиться с ореховым, лбы прижаты друг к другу, подушечки больших пальцев медленно поглаживают уголок моего рта.

Нет, не гладят. Запоминают мой рот.

Мои губы.

Чары рассеиваются, когда в моем доме зажигается свет.

Ванная комната.

Это значит, что, по крайней мере, одна из двух моих соседок не спит.

Конечно, он первый отстраняется. Отодвигается. Широкие плечи с тяжелым стуком ударяются о сиденье водителя. Массивные ладони, которые только что были на моем теле, бегают вверх и вниз по его лицу, и он дергает свои черные как вороново крыло волосы, пока они не растрепываются.

Смотрит в лобовое стекло.

А потом:

— Браслет не имеет большого значения, Вайолет.

Почему он продолжает это говорить? Почему он не смотрит на меня? Не прошло и трех минут, как он шептал мое имя…

Я так запуталась.

— Н-не имеет? — Мой голос такой тихий, такой тихий и разочарованный. Я тереблю новый браслет на бледном запястье.

— Нет.

Нет. Нет. Он всегда говорит «Нет», да?

Я опускаюсь на свое место, хватаясь за забытую шкатулку для драгоценностей, упавшую на пол. Кручу пальцами, чтобы достать ее из под коврика, собирая при этом сумочку.

—Я-я думаю, мне лучше зайти внутрь.

Во дворе темно. Без уличных фонарей, этот район выглядит подозрительно. В моем доме темно, если не считать единственной горящей лампочки на восточной стороне крошечного ветхого домика.

Очевидно, он не собирается провожать меня до двери. Наша ночь закончилась и больше не повторится. Я уверена в этом так же, как в собственном имени.

Мое лицо пылает от унижения, хотя я знаю, что мне нечего стыдиться.

Дыши глубже, Ви. Дыши. Глубже.

— Спасибо за прекрасный вечер и за браслет.

Он кивает в темноте.

Чувствуя легкое уныние, я откашливаюсь.

— Спокойной ночи, Зик.

— Мелинда, ты не спишь?

Я вхожу через заднюю дверь, снимаю пальто и вешаю его на крючок, который моя соседка Мелинда сама вбила в стену.

— Нет, это я. Мэл с Дереком.

Не успеваю я войти в дом и на три фута, как моя соседка Уинни бросается на меня, отпуская прозрачные занавески гостиной, и отходит от окна.

Пронырливая шпионка следует за мной по темному узкому коридору в мою спальню.

— Кто это был? — Она без колебаний усаживается в изножье моей кровати, взбивает подушку, чтобы устроиться поудобнее. — Серьезно, кто этот парень?

— Его зовут Зик Дэниелс. Мы были на благотворительном вечере…

— Бззз! Тайм-аут. — Она издает звук зуммера, держа руки в универсальном знаке «тайм-аут» и раздражающе похлопывает. — Воу, воу, воу, Ви, не так чертовски быстро, — прерывает она, ее широко раскрытые глаза огромны. — Зик Дэниелс? — Ее горло слегка гудит, когда она постукивает себя по подбородку. — Почему это имя кажется мне знакомым?

Я поднимаю плечо.

— Он спортсмен. Борец. Я обучала его несколько раз, и он нуждался в услуге, поэтому я пошла с ним на…

— Бзззз. Назад, — снова перебивает она. — Ты его обучала? Когда это было? — Внезапно ее телефон включается, и она яростно стучит по экрану. — З—И—К... А, вот оно. — Длинная пауза. — СВЯТОЕ ДЕРЬМО!

Она переворачивает телефон и тычет им в мою сторону.

— Это тот парень, которого ты только что целовала в грузовике? Этот парень? Святое дерьмо. — Уинни сует телефон мне прямо в лицо, показывает фотографию Зика в Айовском борцовском комбинезоне, руки на бедрах и хмурое лицо. Его имя в верхнем левом углу, статистика ниже. Вес, рост. Рекорд. Родной город.

Прежде, чем она успевает выдернуть телефон, я успеваю заметить широкие плечи, выпуклые бицепсы и щетину на его подбородке, он не побрился для съемок в команде.

Я ставлю себя на место Уинни, вижу Зика сквозь ее линзы. Красивое нахмуренное лицо, черные ресницы над бесстрастными глазами.

— Вот это да. Он горячий. Супер-горячий. Просто... вау. У меня нет слов. Круто. — Она смотрит на меня так, будто видит впервые. — Это так на тебя не похоже, Ви.

Мое лицо пылает, потому что она права: я никого не целую, не говоря уже о парнях, похожих на Зика Дэниелса.

Уинни продолжает стучать по телефон, я уверена, гуглит и инстаграммит его. Она всегда так делает — ищет информацию.

— Ого, — говорит она нерешительно. — Не пугайся, но я нашла его в Campus Girl.

Campus Girl — это веб-сайт, управляемый женщинами студенческого возраста для женщин в университетских городках по всему миру. Вы можете найти свой колледж, читать статьи, некоторые из них полезны, некоторые из них сплетни, и предоставлять информацию. Беседовать. Оценивать такие вещи, как еда в кафетерии, мероприятия, студенческие клубы.

И парней.

Лицо Уинни настолько погружено в телефон, что светится, отражение от маленького экрана бросает голубоватый оттенок на ее кожу.

— Нууу. Не знаю, стоит ли читать это вслух.

У меня вертится на языке сказать, что я не хочу этого, но любопытство берет верх. Я придвигаюсь к ней на кровати, подставляю спину, чтобы она могла расстегнуть молнию на моем платье.

То же самое платье, которое я надевала на каждый особый случай в прошлом году, и слава богу, оно все еще хорошо сидит на мне.

Я молчу, чтобы Уинни начала читать сообщения вслух.

— Кто-то написал: «Зик Дэниелс — сексистская свинья».

Да, я могла видеть это.

Уинни продолжает:

— Талант номер один Зика Дэниелса, помимо борьбы, состоит в том, чтобы перепихнуться и попрощаться. — Она поднимает глаза. — Упс.

— Зик Дэниелс занимался со мной сексом на вечеринке в ванной и не стал дожидаться, пока я натяну штаны, прежде чем выйти за дверь... Зик Дэниелс — гребаный мудак. — Она поднимает голову после этого. — Это правда?

Я пожимаю плечами. Нет смысла отрицать это.

— Он немного грубоват.

Она поднимает брови, снова утыкается в телефон.

— Зик Дэниелс заслуживает медаль «Самый большой мудак в кампусе»... в этом парне нет ничего хорошего... Зик Дэниелс — это все, о чем тебя предупреждала твоя мать, и еще чуть-чуть... не беспокойтесь, дамы, он не заинтересован в обязательствах... кто-то может сказать, в чем проблемы…

Я обрываю ее, прежде чем она успела закончить последнюю фразу.

— Уинни, прекрати. Э-э-этого д-достаточно.

Она опускает телефон на колени, выглядя смущенной.

— Дерьмо. Прости, Ви. — Громкий вздох. — Что ты знаешь об этом парне? Он безопасен? — Ее зубы покусывают верхнюю губу. — Я имею в виду, это тот парень, с которым ты тусуешься?

— Я-я бы не сказала, что мы тусовались.

На самом деле, нет.

— Как бы ты тогда это назвала? — хочет знать она.

— В основном учились. Совместно были волонтерами. — Я начинаю перечислять все, что мы делали последние несколько недель. – Были на игровом свидании. Делали домашнее задание. Сегодня ходили на сбор средств.

— Черт возьми, Вайолет! Ты с ним встречаешься? Этот парень невероятно красив.

Мое платье падает на пол, и я наклоняюсь, чтобы поднять его, не заботясь о том, что она видит меня в лифчике без бретелек и нижнем белье. Она видела меня без одежды миллион раз; мы были соседями по комнате с тех пор, как ее родители позволили ей переехать из общежития на втором курсе.

— Посмотри на меня, Уин. — Я поднимаю бледные, лишенные солнца руки, провожу ладонями по узким бедрам и животу. — Я похожа на тип девушки, с которой он хотел бы встречаться? Я в-выгляжу как его т-типаж? — Пфф. – Б-будь реалисткой.

Она выпрямляется и садится.

— Что ты хочешь этим сказать? Ты давно смотрелась в зеркало? Ты прекрасна. Если он не заинтересован, тогда он долбаный идиот, не то, чтобы я говорю тебе встречаться с ним, но если бы ты захотела, ты могла бы... не то, чтобы я этого хотела.

— Хорошо, потому что это не так.

— Я просто говорю, что ты чертовски невероятная.

— Нет, ты так говоришь, потому что ты член семьи.

Семьи, которую я создала для себя, когда приехала в колледж: Уинни, Мелинда и наш друг Рори, который все еще живет в общежитии.

Уинни откидывается назад, опираясь на локти. Закатывает глаза к потолку.

— Я просто знаю, какая ты, окей? Ты такая... Какое слово я ищу? Сочувственная. Не у всех сломано крыло, которое нужно чинить, Вайолет. Может, этот парень не достоин твоей особой заботы.

Но она ошибается.

Он достоин.

Она продолжает:

— Я имею в виду, он звучит как полный придурок. Пожалуйста, подумай об этом, прежде, чем спать с этим парнем.

Я выскальзываю из лифчика и заменяю его старой футболкой; оглушительная тишина заполняет комнату. Брови Уинни произносят тысячу слов.

Я отворачиваюсь.

— Надеюсь, в следующий раз, когда ты будешь к нему приставать, ты поймешь, во что ввязываешься. Не хочу показаться навязчивой, но я проверяла, кто был на подъездной дорожке, когда вы подъехали. Совершенно не ожидала, что там будет припаркован гигантский грузовик, а потом зажегся свет в кабине, и я увидела, что это ты, и, ну, я не могла отвести взгляд.

Она продолжает болтать.

— Я знаю, что это ты поцеловала его первой, он не собирался к тебе приставать. Если бы ты видела его лицо с того места, где я его видела... ты поцеловала его, Вайолет. Он был в полном шоке. — Она смеется, запрокидывая голову. Ее шикарные черные волосы падают на мое фиолетовое покрывало. — Я чуть не умерла. Умерла! Клянусь Богом, если бы Мелинда была дома... — ее голова трясётся.

Я босиком подхожу к комоду и достаю штаны для йоги и надеваю их.

— Уверяю тебя, я не собираюсь связываться с Зиком Дэниелсом, не продумав это до конца.

— Думаю, ты меня не поняла, Вайолет, — говорит моя соседка по комнате. — Может быть, тебе грозит... опасность, что он в тебя влюбится. Потому что с того места, где я стояла, он не выглядел ужасно.

Я иду к шкафу, достаю свитер и натягиваю его через голову.

— Вовсе нет.

— Потому что все в Сети говорят о нем как о дерьмовом человеке.

— У него бывают моменты, поверь мне, но... в основном у него нет фильтра. Он приходит в себя, с детьми ему лучше.

Уинни протягивает мне пару пушистых носков из ящика прикроватного столика.

— Так на что это было похоже? Целовать его?

— Я не знаю.

Она отшатывается, её лицо сморщилось.

— Что значит не знаешь? Твои губы были на нем, на что это было похоже?

Я смеюсь, присоединяясь к ней на кровати.

— Это было... — я вздыхаю. – Волнительно.

Моя соседка стонет.

— Вот чего я боялась, что ты скажешь. Черт, мне придется следить за ситуацией.

— Здесь не за чем следить, но на здоровье. И встань с кровати, я устала.

Когда Уинни наконец возвращается в свою комнату, а я забираюсь в постель, ложусь поверх одеяла, крутя новый браслет на запястье, металл которого нагревается теплом моей кожи.

В темноте я провожу подушечками пальцев по выгравированному подсолнуху, по красивым словам.

— Все происходит не просто так, — бормочу я, удивляясь, как тепло моего тела теперь исходит от браслета.

В жизни не бывает случайностей.

Я знаю это.

Всю свою жизнь я училась этому на собственном горьком опыте, одно разочарование за другим, начиная со смерти моих родителей, их обоих, когда я была маленькой. У меня было время, чтобы выздороветь, расти и двигаться дальше по жизни, но ...

Я никогда так не делаю.

Никогда.

Что я делала, так это приспосабливалась. Изгибалась. Исправлялась.

Преобразовывалась.

Я научилась жить без того, что у меня когда-то было.

Это то, что ты делаешь, когда теряешь людей, которых любишь.

Они говорят, что, когда кто-то умирает, он всегда с тобой в душе; я знаю, что это правда, потому что я чувствую своих родителей каждую секунду каждого дня. Это не значит, что мне не больно. Просто меньше болит.

Воспоминания о них остаются, но мне приходится так много работать, чтобы восстановить хоть фрагменты. Это неясные и мимолетные кусочки, которые я пытаюсь сложить воедино с каждым днем, неделей, месяцем и годом.

Я была так молода, когда они умерли. Столь юна.

Они были так молоды, когда умерли.

Но я здесь.

Я жива.

Лежу в постели и смотрю в потолок, за который плачу деньгами, которые зарабатываю сама.

Смерть родителей привела меня к заиканию; я не помню, чтобы у меня его не было, но моя кузина Венди помнит. В начальной школе я какое-то время жила с ее семьей, пока они не перестали меня содержать. У них просто не было денег.

Венди, которой было десять, когда я приехала к ним, сказала, что сегодня я говорю как нормальный ребенок, а на следующий день...

Раньше было еще хуже: я не могла произнести ни слова, не заикаясь. Я думаю, это была травма от того, что однажды твои родители уложили тебя спать, а на следующий день они исчезли. Когда тебе четыре, ты не понимаешь концепцию смерти... может, некоторые дети и понимают, но я — нет.

Я была чувствительной, как сказала Венди. Еще глубже ушла в себя.

Она была старше и добрее. Я спала на полу ее спальни; она и ее сестра, моя кузина Бет, спали на двуспальной кровати. У моих дяди и тети было четверо детей, и они не могли позволить себе еще одного, особенно с моим младшим кузеном Райаном, прикованным к инвалидному креслу, обрастающему медицинскими счетами, которые они не могли оплатить.

В конце концов, я смогла начать получать пенсию от государства, но это произошло позже... слишком много месяцев спустя, когда я уже была в системе патронажного воспитания.

Затем, в качестве последнего удара, мой дядя был переведен из штата, и я больше не могла их видеть. Мне никогда не удавалось скопить достаточно денег, чтобы навестить их, и, видит Бог, они не могли позволить себе навестить меня.

Я не дура; я знаю, что я одна из счастливчиков, которые прошли через систему и вышли, борясь за лучшую жизнь. Тихая, но сильная, если не считать моего заикания.

Последний прощальный подарок от родителей.

Последнее напоминание о травме, связанной с их смертью.

От полицейских, появившихся в моем доме в ночь аварии. Случайность. Несчастный случай. Преждевременная смерть – из-за наркомана за рулём пикапа, за который он вообще не должен был садиться за руль, и мои родители, которые возвращались на своей машине домой из театра. Я смутно помню, как моя няня Бекки, соседская девочка-подросток, испугалась, когда копы пришли в дом... пытались забрать меня, потому что наша семья была... ну, она была маленькой.

И стала еще меньше.

Несколько лет назад я начала собирать браслеты. Они дорогие, так что у меня их всего четыре, каждый куплен на деньги, которые я зарабатываю репетиторством, работой в библиотеке и уходом за детьми, такими как Саммер.

В жизни не бывает случайностей.

Это единственный браслет, обвивающий мое запястье, когда я кладу руку на свой живот.

Остальные четыре лежат на комоде.

Я тереблю его, потирая диск с подсолнухом большим пальцем, улыбаясь в темноте. Улыбаясь вопреки Зику Дэниелсу и его нежеланию сближаться с другим живым человеком.

Все нормально.

Я боролась за лучшее всю мою жизнь.

Один испуганный ребенок-мужчина не помешает мне найти его.

Зик

Зачем я дал ей этот гребаный браслет?

Господи, теперь она подумает, что мне не все равно.

Я шлепаю подушку, превращая ее в плоскую пушистую массу, и поправляю ее под головой. Уставился в чертов потолок над большой полупустой кроватью, закинув руки за голову.

Я так чертовски устал.

Но клянусь, каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу выражение лица Вайолет, когда она открывала коробку. Господи, это лицо, эти чертовы невинные глаза, они смотрели прямо на меня, как будто я... как будто я исцелил невидимую рану, о существовании которой даже не подозревал.

Этот браслет является причиной этого взгляда.

Никогда в жизни я не видел таких широко раскрытых и живых глаз, они будут преследовать меня всю ночь. Может, дольше. В этот момент я заглянул в ее душу, что делает меня похожим на гребаного сумасшедшего, но к черту мои собственные внутренние мысли.

Вайолет просто…

Просто…

Я даже не могу описать этот момент, даже если бы вы мне заплатите.

Чертова Вайолет и ее сентиментальное, сочувствующее сердце. Это беспокойство — ее чертова вина.

Я думал, она нормальная.

Я не понимал, что ей тоже больно.

Я прокручиваю эту мысль в голове, взбиваю подушку, чтобы она лежала у изголовья, и изо всех сил пытаюсь расслабиться.

Это не работает, потому что я понял, что Вайолет сломана.

Ранена. Повреждена. Похожа на меня.

Я сердито бью кулаком по подушке, разочарование нарастает, я даже не могу сформулировать свои гребаные мысли.

Как бы то ни было, я не собираюсь находиться рядом с ней достаточно долго, чтобы выяснить, в чем ее проблемы. Она может быть другом, кем-то, кого я бы взял на ужин по сбору средств, но это не значит, что мы будем тусоваться после сегодняшнего вечера, красить ногти друг другу и делиться плаксивыми историями о нашем детстве.

Тем более, что она смотрит внутрь, пытаясь понять меня. Видит меня насквозь.

Я бью подушку в последний раз, бросая одну из четырех на пол.

Вайолет может быть тихой, может заикаться, но она не дура.

Может быть, дурак здесь я.

Глава 10.

« Ты сказала слишком много реальных вещей, и теперь мне нужно заползти обратно в свою защитную крепость презрения, вести себя, как придурок, и не париться насчет херни»

Зик

Вайолет: Привет…

Я удивлен, увидев сообщение от Вайолет, когда звонит мой телефон; мы не виделись и не разговаривали друг с другом с момента сбора средств. Не потому, что это было странно, а потому, что мои тренировки, путешествия и расписание турниров были чертовски безумными.

Мне пришлось отменить встречу с Кайлом на этой неделе, чтобы заняться борьбой, и уже чувствую себя виноватым.

Мы въезжаем в город, когда второе сообщение Вайолет появляется в моих уведомлениях, уличные фонари освещают внутренность нашего автобуса. Вокруг меня, шевелятся мои товарищи по команде и тренеры, когда мы приближаемся к кампусу.

Вайолет: Я знаю, что прошла неделя или окооло того, но я прото хотела узнать, как идут дела. Саммер спрашивала пр игровое свидание, но я не спешила. Я знаю, что ты занят, и я не настаиваю тебе на этом, но давай, я не хочу их подводить/

Зик: Окей.

Я смотрю на текст, несколько раз перечитываю ее сообщение и не могу придумать, как ответить, в основном потому, что в ее случайном сообщении нет никакого смысла. Учитывая, что мы говорим о Вайолет, организованной, быстрой, прилежной Вайолет, повторное предложение, плохая пунктуация и неправильно написанные слова сбивают меня с толку.

Я хмурюсь.

Вайолет: Прости, Не обращай внимания.

Слишком поздно, Ви.

Зажав телефон в руке, он снова светится, когда автобус проезжает через охрану стадиона, замедляясь возле здания. Останавливается.

Мы терпеливо ждем, пока Дэрил, водитель автобуса, быстро все проверит, поговорит с тренером и, наконец, откроет складную дверь.

Мы дома и можем выйти из автобуса.

Схватив свое дерьмо из верхнего ящика и с пустого места рядом со мной, я следую за моими товарищами по команде, когда они медленно продвигаются вперед, шаркая по проходу, мои беспроводные наушники все еще на месте, тяжелые металлические гитарные рифы играют в ушах.

К тому времени, как я спрыгиваю с последней ступеньки и натягиваю на голову черный капюшон толстовки, несколько человек на стадионе уже разгружают наши сумки. Немедленно нахожу свой рюкзак. Отрываю его от земли и направлюсь к своему грузовику не приняв душ. Голова опущена, большой палец скользит по тексту Вайолет.

Тогда мне приходит в голову несколько вещей: она никогда первой не писала мне сообщения. Это не слишком шокирует, так как она более сдержанная, наименее напористая девушка, которую я когда-либо встречал.

Интересно, чем она занималась после сбора средств, с тех пор, как поцеловала меня на подъездной дорожке. Этот поцелуй не давал мне уснуть дольше, чем следовало, и заставил смотреть порно в Тамблер, когда я должен был спать, а не дрочить свой стержень.

Интересно, значит ли это, что я действительно скучал по ней?

Или мне просто нравится дрочить на порно гифки?

Или оба варианта?

Как бы то ни было, Вайолет — единственный человек, который написал мне с тех пор, как мы уехали в штат Огайо.

Мои большие пальцы выстукивают ответ.

Зик: Команда только что вернулась в город с выездной встречи в Огайо. Буквально только что въехали на стадион, где мы паркуем наши машины во время выездных встреч. Что ты сейчас делаешь?

На мгновение я задумываюсь, не пьяна ли она.

Вайолет: Что я делаю прямо сейчас? Ничего, потому что приближается дикая и сумасшедшая пятница! А моя компания – это я и еще раз я.

Я выдергиваю бейсболку из рюкзака, надеваю ее под толстовку, поворачиваю налево, потом направо, потом сжимаю козырек, чтобы она села плотнее. Мои пальцы работают быстро.

Зик: Вайолет, все

Нажимаю "Отправить". Ой.

Зик: Ви, все в порядке?

Длинная пауза.

Вайолет: Ты хочешь, чтобы я была честной?

Вайолет: Нет, это не так. Все не в порядке.

Краем глаза я замечаю какое-то движение и поднимаю голову, опираясь одной ногой о подножку грузовика. Оз приближается со всем своим дерьмом, вещевые мешки перекинуты через его широкие плечи.

Он поднимает руки.

— Какого черта, мужик? Ты не мог подождать пять минут? — Его голубые глаза подозрительно сужаются. — Ты ведь не собирался оставлять меня здесь, правда?

— Нет, просто пришло несколько сообщений, которые не могли ждать.

— О, правда, что за сообщения?

Мои серые глаза скользят по нему.

— Чувак, ты не собираешься в душ?

— А ты нет?

— Я собирался сделать это дома.

Он открывает пассажирскую дверцу, засовывает свое дерьмо и забирается внутрь.

— Дай угадаю: ты переписываешься с Вайолет и не хочешь терять ни секунды, тусуясь внутри здания. О, ты просто прелесть. — Он наклоняется над центральной консолью к моей двери и ревет: — У Зика есть девушка, у Зика есть девушка, — как долбаный идиот.

Господи, ну почему он такой чертовски несносный?

Я не обращаю на него внимания, но из-за непрекращающихся криков это трудно.

Не говоря уже о том, что теперь он хватается за мой телефон, шевеля пальцами.

— Давай, парень, положи трубку и поехали. Я сказал Джеймсон, что…

Я поднимаю средний палец.

— Ты можешь заткнуться еще секунд на пять? Спасибо.

Его спина ударяется о сиденье, и он начинает пристегивать ремень, как хороший бойскаут.

Зик: Что случилось, Вайолет?

Зик: У тебя какие-то неприятности? Мне за тобой заехать или что?

Вайолет: Нет, ничего такого. Просто, боже, мне так стыдно, что я написала тебе. Это прозвучит так глупо, но обе моих соседки ушли, и я одна, и я плачу, и не вижу кнопок на своем телефоне.

Ну, это объясняет дерьмовую орфографию.

Зик: Ты можешь сказать мне, что случилось.

Вайолет: Сегодня годовщина смерти родителей, и я ненавижу быть здесь одна. Тут этот фильм и почему-то… сразу мне захотелось поговорить с человеком, а не сидеть здесь и валяться перед телевизором. И я чувствую себя так…

Вайолет: я ненавижу одиночество.

Что ж. Дерьмо. Не то что я ожидал.

Проглотив комок в горле, я забираюсь на водительское сиденье, но не делаю попытки пристегнуть ремень. Не включаю двигатель. Ничего не делаю, только посылаю ей ответ.

Зик: Я знаю, что ты имеешь в виду. Есть…

Стервозное нытье моего соседа заставляет меня нажать «Отправить» слишком рано.

— Хей, почему мы еще здесь? — Глухо произносит Оз, постукивая костяшками пальцев по стеклу. — Мы собираемся просидеть здесь всю ночь, потому что, если это так, я попрошу Джеймс приехать за мной.

— Чувак, — Я делаю глубокий вдох, чтобы не взорваться. — Просто дай мне минутку, ладно? Я думаю.

— Мужик, что, черт возьми, происходит? От тебя какая-то цыпочка забеременела? — Его лающий смех затихает, когда я оглядываюсь с каменным выражением лица. — Дерьмо. Неужели?

— Нет, Господи Иисусе. Это Вайолет, она…

Это не мое дело, выбалтывать ее личное дерьмо, поэтому я сжимаю губы.

— Дай мне еще секунду, чтобы написать ей, ладно, тупица? Просто... вылезай из моей задницы, чтобы я мог послать ей сообщение. Похоже, ей нужно…

Дерьмо. Я собирался сказать, что она звучит, как будто ей нужна эмоциональная поддержка. Хорошо, что я оборвал себя, так как, серьезно, последнее, что мне нужно, это чтобы Оз задавал мне кучу личных вопросов.

Он поднимает брови, когда я говорю ему:

— Сначала мы едем домой, я забираюсь душ. Потом я еду к Вайолет.

Если Оз шокирован этой новостью, он... черт, он это показывает.

У тупого ублюдка отвисла челюсть, глаза широко раскрыты, как блюдца.

— Сегодня пятница, чувак, разве ты не идешь с нами? Ничего сумасшедшего, просто несколько кружек пива?

— Нет.

Мой телефон звонит, и мы оба смотрим на мои колени, туда, где мой сотовый уютно устроился между ног.

— Я пойду к ней домой, посмотрю, все ли с ней в порядке.

Вайолет

— Зик! Что ты здесь делаешь?

Он стоит на крыльце, засунув руки в карманы черной стеганой куртки. На нем джинсы и коричневые кожаные ботинки. Волосы ещё мокрые после недавнего душа.

Его широкие плечи неловко поникли, потом он пожал плечами.

— Я подумал, тебе не помешает компания.

Его рот сжат в прямую линию, и, если бы он не появился без приглашения и без предупреждения, я бы не поверила, что он пришел добровольно.

— Ты пришел?

Он переминается с ноги на ногу.

— Я подумала, мы могли бы пойти куда-нибудь… повеселиться.

Он дрожит?

Да. Точно.

Я отодвигаю наружную дверь, чтобы он мог войти в мою крошечную гостиную и войти в дом. Зик Дэниелс в моем доме, платиновые глаза сканируют комнату. Они проводят инвентаризацию дивана двадцатилетней давности, который родители Уинни купили нам в «Гудвилле», он золотой и шершавый, но на нем удобно сидеть. Обшарпанный кофейный столик, который мы нашли на обочине в прошлом семестре. В углу лампа, наш единственный источник света.

Уинни, Мелинда и я — мы как Три мушкетера или Три слепых мышонка (прим. английский детский стишок и песня под него), только беднее.

Огромная фигура Зика заполняет дверной проем, он стоит как вкопанный, не снимая ботинок. Если он не снимет их, ему нельзя идти, и, судя по его виду, у него нет желания ступать на наш коричневый ковер.

— Итак, — начинает он. — Хочешь убраться отсюда ко всем чертям?

Ему не нужно просить меня дважды.

— Иди, собирайся; я прогрею грузовик.

Когда он спускается с крыльца, отступая к своему огромному черному грузовику, я бегу в свою спальню. Рывком открываю шкаф, достаю чистые джинсы. Черную футболку; она обтягивает те маленькие изгибы, которые у меня есть.

Серебряное ожерелье застегивается у меня на шее, изящная буква «V» свисает с тонкой металлической цепочки. Надеваю несколько браслетов на запястье. Затем бегу в ванную, чтобы проверить свое отражение. Расчесываю длинные шелковистые волосы и решаю оставить все как есть. Добавляю несколько слоев черной туши. Розовый блеск для губ.

Через восемь минут я запираю за собой дверь, и по тротуару направляюсь к ожидающей фигуре Зика.

Через четыре секунды я сажусь рядом с ним. Такое приятное тепло.

— Куда мы едем?

Он стучит по рулю.

— Куда ты хочешь поехать? Решать тебе.

Я в нерешительности прикусываю нижнюю губу. Я помню, как делилась с ним списком, помню, как он все отбраковывал, когда мы пытались выяснить, какие игровые свидания будут веселыми для Саммер и Кайла.

Тем не менее, есть одна вещь, которую я всегда хотела сделать... и, возможно, он захочет сделать это со мной сегодня вечером, так как в первую очередь это была его идея.

И он сказал мне, что я могу выбрать.

Поэтому я иду на это.

— Знаешь, что было бы по-настоящему весело?

Его двигатель набирает обороты, очевидно, ожидая, когда я пристегнусь.

— Что?

— Я хочу рисовать керамику.

Голова Зика ударяется о спинку сиденья, большая ладонь расчесывает мокрые волосы цвета оникса.

— Пожалуйста, не делай этого со мной.

— Это не будет ужасно. Кроме того, ты сказал, что мне решать, и я выбрала именно это, рисовать керамику. — Хихикаю я.

— Ладно.

— Ты знаешь, где это?

У знака «стоп» он поворачивает налево, в сторону центра.

— Да, я знаю, где это.

— Ты знаешь? Откуда?

— Мой сосед-идиот по дому и его девушка ходили туда на одно из своих свиданий. Я должен был забрать дерьмо для них.

— О! Это хорошо.

— Если хочешь сказать, что это мило, то валяй.

— Я никогда не делала этого раньше, так что я очень взволнована. Я прикинула, что у меня есть двадцать баксов, так что…

— Нет.

— Нет?

— Я заплачу.

— Ты уверен?

Отлично, теперь он раздражен.

— Я пригласил тебя, я плачу.

— Ладно, но только если…

— Вайолет, моя мама может отсутствовать, но она всегда следит за тем, чтобы я вел себя как джентльмен, когда она рядом.

Думаю, больше нечего сказать, кроме:

— Спасибо, Зик.

Это много значит для меня, больше, чем он думает.

Он может думать, что это простая ночь в месте, куда он может позволить себе взять меня, но для меня это намного больше. Я почти никогда не позволяю себе ничего легкомысленного, каждый пенни, который я зарабатываю, идет на книги, обучение и жилье.

Их просто никогда не бывает достаточно, чтобы тратить на... такие вещи. Я не часто хожу в бары, потому что тратить десять долларов на выпивку, это деньги, которыми я могу заплатить за аренду или купить продукты.

Конечно, я этого не говорю, потому что такой парень не поймет. Зик Дэниелс не выглядит так, будто он пробивался хоть один день в своей привилегированной жизни. Я не виню его за это; это просто мое наблюдение. Он не может не иметь родителей, способных содержать его, так же, как и я не могу… нет.

Я ерзаю в кресле.

— Дерьмо, — его взгляд темнеет, скользит вверх и вниз по моему телу. – Ты уже что-нибудь ела?

— Нет, но... думаю, там можно поесть. Может, бутерброды?

Он хрюкает.

Я сдерживаю улыбку, пряча ее за воротником зимней куртки. Остальную часть пути до гончарного магазина смотрю в окно, чтобы он не заметил мою улыбку.

— К твоему сведению, — говорит Зик, когда мы входим в здании, — мы не будем расписывать парные вещи. Никаких кружек с сердечками и прочим дерьмом, поняла?

Кружки с сердечками и прочим дерьмом? О чем он вообще говорит?

— Поняла.

— И никакой праздничной ерунды. Ты ни за что не заставишь меня рисовать на тарелке тыкву или холли джолли Санта Клауса.

— Что я не заставляю тебя рисовать?

— Холли Джолли Сан.., — он видит, что я ухмыляюсь. – Черт возьми, Вайолет!

— Рисуй, что хочешь. Я собираюсь проверить тарелки и чашки.

Он плетется за мной.

Я снимаю керамический кувшин с деревянной полки и поднимаю его.

— Так что же мне делать с этим?

— Ничего.

— Я могла бы поставить туда цветы или налить сок, если бы у меня были гости. — Я поставил его на место. — Хммм.

В нескольких футах внизу Зик берет с полки рюмку.

— А как насчет этого?

Мои брови взлетают вверх.

— Ты часто выпиваешь?

Его плечи опускаются, и он фыркает:

— Нет. На самом деле, нет.

Он ставит рюмку на место. Снимает плоское весло с небольшим изгибом на конце.

— Что это за чертовщина?

Я оглядываюсь.

— Я думаю, это подставка для ложки. Для плиты.

— Это чертовски глупо.

Не обращая на него внимания, я бреду к бокалам и кубкам.

— Эй, а как насчет этой кружки? Это весело. — Она огромная и имеет достаточно поверхности для рисования.

Зик подходит.

— Я сказал, что не хочу рисовать парные кружки.

— Тогда иди и нарисуй что-нибудь другое.

Я переворачиваю тяжелую чашку, чтобы проверить цену. Восемнадцать долларов плюс студийный гонорар.

Ого.

Я прикусываю нижнюю губу, раздумывая, не желая тратить двадцать пять долларов из его денег.

— Прекрасно, — снова жалуется он. — Но больше ничего нет.

Я хихикаю.

— Тогда рисуй кружку.

Длительное молчание.

— Ладно, возьми мне одну. — Пауза. – Пожалуйста.

Я хватаю две и возвращаюсь к столу, где симпатичная брюнетка, похожая на старшеклассницу, расставляет нам щетки, воду и бумажные полотенца.

Она наблюдала за нами все время, пока мы были здесь, заинтригованная и удивленная видом массивного борца из Айовы. Он резко контрастирует с красочным и ярким окружением, и выделяется одетый во все черное.

Думаю, мы оба, потому что я тоже одета в черное, чтобы соответствовать моему сегодняшнему настроению.

— А что ты собираешься нарисовать на своей? — Спрашиваю я Зика. Все, что нам осталось сделать, это выбрать наши краски.

— Понятия не имею. А ты?

— Хм. Я не знаю. Может, что-нибудь фиолетовое? Или... мои инициалы?

— А как насчет твоих фиолетовых инициалов? Добавить цветы и все такое.

— Эй, это отличная идея! — Я лучезарно улыбаюсь ему. — Знаешь, ты мог бы написать что-нибудь, связанное с борьбой. Как насчет покрасить в черный и желтый?

— Неплохая идея. — Ему определенно нравится находиться здесь.

Мы вместе собираем краску, черную и ярко-желтую для него, лавандовую для меня. Зеленый лайм. Темно-пурпурный.

Мы занимаем свои места и работаем в тишине... по крайней мере следующие пятнадцать минут.

— Итак, ты хочешь рассказать мне о них?

— О ком?

— О своих родителях. Какими они были?

Я откидываюсь на спинку неудобного деревянного стула, помедлив с кистью в воздухе, с кончика которой капает лаванда.

— Насколько я помню, они были веселыми. Мой папа был застенчивым и большим книжным червем, а мама была такой красивой, сказочной... — я сглатываю. — Она была блондинкой.

Зик кивает, смачивая кисточку в кувшине с водой. Вытирает насухо бумажным полотенцем.

— Во всяком случае, они были молоды, когда родилась я, но по-настоящему любили друг друга. Они познакомились в юридической библиотеке, где работал мой отец, только что из колледжа. Он хотел стать адвокатом. — Я продолжаю рисовать кружку, сосредоточившись на изогнутых листьях, которые делаю вокруг ручки. — Моя мама была еще студенткой, но она посещала только один или два курса, потому что я родилась вскоре после того, как они поженились. Тетя сказала, что она хотела стать учительницей.

— Я... — начинает Зик. — Держу пари, она была бы хорошим учителем, как и ты.

— Я не собираюсь быть учителем. Я буду социальным работником.

— Я знаю, но ты любишь детей. Ты должно быть унаследовала это от нее.

— Наверное. — Я не знаю, как начать следующую часть, поэтому просто выпаливаю: — А как насчет твоих родителей, Зик? Ты почти не упоминаешь о своей семье.

Его кисть тоже останавливается, но он не поднимает глаз.

— Рассказывать особо нечего. Я всегда был второстепенным.

— Что это значит?

Его холодные серые глаза смотрят в мои.

— Это значит, что им на меня насрать.

— Как такое может быть? — Я шепчу, когда праздничная и жизнерадостная музыка бьет через звуковую систему над нами. Она громкая, но я знаю, что он меня услышал. Я знаю, что он обдумывает этот вопрос.

— Они эгоисты, вот и все.

— Где они?

— Они путешествуют. Не знаю, Вайолет. Они не говорят мне, куда едут. — Он тычет кистью по кружке.

— У тебя есть братья или сестры?

Тычет, тычет, тычет.

— Нет. Только я.

— Я уже говорила, что я единственный ребенок в семье. Иногда я думаю, как бы изменилась моя жизнь, если бы у меня была сестра. Или брат, понимаешь? Разделить это бремя. Чтобы я не была одна.

Боже, теперь я звучу как вечеринка жалости для одного человека.

— Слава богу, у меня есть друзья. — Я улыбаюсь, когда говорю это.

— Кстати, что случилось с твоими соседями по комнате?

Я поднимаю глаза.

— Что ты имеешь в виду, что случилось с моими соседями по комнате?

— Они часто отсутствуют или как?

— И да, и нет. Мы все много работаем. Никто из нас на самом деле не веселится, потому что, не хочу показаться жалкой или что-то еще, но это стоит денег, которые никто из нас не имеет. Хотя, — я опускаю кисть в кувшин с водой и постукиваю ею по краю, — завтра вечером мы идем в бар, где работает парень Мелинды, так как они не смогли быть вместе сегодня вечером, и, честно говоря, мы уже целую вечность не делали ничего веселого.

— Веселого?

Он произносит это слово вслух; это единственное слово, которое он выбрал из всей моей обличительной речи, его кисть рассекает воздух в мою сторону, рисуя маленькую серебряную букву V на ожерелье, висящем у меня на шее.

— Ви.

Я поднимаю руку и сжимаю маленькую серебряную букву, висящую у меня на шее.

— Тетя подарила его мне, когда я была маленькой, на мой пятый день рождения, последний, который я отмечала дома. — Я сглатываю. — Ви для Вайолет.

Он тихо хихикает, запрокидывая голову.

— Или V для девственницы.

— Наверное, и это тоже, — говорю я тихо, смущенно, хотя два года назад рассталась с девственностью.

— Тебе это не кажется смешным?

— Если бы я была девственницей, то, наверное, смутилась бы.

— Ты права, это личное. Я не должен шутить об этом.

Нет, не должен был.

Моя правая бровь поднимается, и я киваю. Улыбаюсь про себя, проводя кистью по кружке.

— Мой сосед Оз — извращенец, а не я. — Он устало вздыхает. Воздух между нами пронизан покалыванием напряженной энергии. — Мне очень жаль.

Моя голова снова опускается, но я смотрю на него из-под длинных ресниц.

— Я сожалею, Вайолет. Это было чертовски грубо.

— Давай оставим это, ладно?

Последнее, что я хочу делать, это сидеть здесь и говорить о моем статусе девственницы, или его отсутствии.

Зик

— Похоже на шмеля. — Ее слова окутаны радостным смехом.

Я смотрю на свою керамическую кружку, на ту, на которую я поставил большое «А» (как Айова), вместе с грубо раскрашенными желтыми и черными полосками.

Она права. Это начинает выглядеть как гигантский гребаный шмель, и очень неумело нарисованный.

— Заткнись, Вайолет!

— Прости меня! Хотя это так мило! Я не могу дождаться, чтобы увидеть, как она будет выглядеть обожжённая после печи.

— Какой печи? — Что она имеет в виду под обожженная?

— Печь запечет краску на керамике. Она будет красивой и блестящей, когда будет готова. — Она продолжает наносить светло-пурпурный цвет на чашку, изящно разрисованную в цветах и горошинах. Это чертовски восхитительно, намного симпатичнее, чем моя дерьмовая кружка Айовы.

— Ты хочешь сказать, что я должен ждать, чтобы увидеть, как она выглядит законченной?

Она удивленно поднимает глаза, кисть застыла в воздухе.

— Ты это все серьезно? Ты так хочешь увидеть её законченной и не хочешь ждать?

— Ну да! Я хочу посмотреть! — Ещё бы.

— Зик Дэниелс, не могу поверить! Ты волнуешься из-за своей кружки?

— Да, черт возьми!

Мы оба смеемся, и это приятно, чертовски лучше, чем злиться, что требует значительно больше усилий.

— Эй. — Я легонько тычу ее в руку кончиком кисти, оставляя на запястье желтое пятнышко. — Я только что кое-что понял.

Эти большие карие глаза смотрят на меня, длинные черные ресницы трепещут, ангельские светлые волосы сияют. Боже, она красива, блестящие губы приоткрываются, заставляя меня беспокойно ерзать на стуле.

Боже. Нет.

Я качаю головой. Трясу еще раз.

Прочищаю горло.

— Ты понимаешь, что не заикаешься с тех пор, как мы здесь?

— Неужели?

— Да, действительно. — Я размазываю черную краску по кружке. — Как ты думаешь, почему?

Вайолет открывает рот, потом закрывает, как маленькая рыбка, хватающая ртом воздух.

— Откуда я знаю? Я-я..., — ее дерзкий нос морщится. – Ну вот!

— Черт, — простонал я. — Мне очень жаль, что я упомянул об этом.

— Н-нет, все в порядке. Сколько мы уже здесь? Полтора часа? Для меня это долгий срок.

Она выглядит гордой. Ее лицо сияет.

— Наверное, потому, что тебе со мной комфортно, да? — Я подмигиваю, на самом деле подмигиваю, дразня. — Я больше не заставляю тебя нервничать.

— Вообще-то да, н-наверное, это значит, что ты больше не заставляешь меня нервничать.

Ее розовые губы все еще блестят и изогнуты в застенчивой улыбке.

— Ты серьезно?

— Да, конечно.

— Но со мной никто не чувствует себя комфортно.

— Я чувствую.

— Почему? — Я смотрю на нее, как на сумасшедшую. Должно быть так и есть.

— Не пойми меня неправильно, но... в основном я думаю, что это твой размер.

— Э-э, как я могу это неправильно понять?

— Я-я просто подумала, что ты предпочитаешь казаться пугающим. Сначала я была запугана, но теперь я просто нахожу это утешительным.

— Э-э, следующими словами из твоего рта лучше бы не быть: похож на гигантского плюшевого мишку.

— Это не мои слова. Я не сказала «уютно», я сказал «утешительно».

Я наклоняюсь вперед в своем кресле. Оно скрипит.

— Ты не думаешь, что я уютный?

Она морщит лоб.

— Ты когда-нибудь кутался в уютное одеяло?

— Конечно, нет, — фыркаю я.

— Ты когда-нибудь прижимал к себе милое маленькое пушистое животное?

Я усмехаюсь и закатываю глаза.

— Нет.

— Ты когда-нибудь прижимал к себе кого-нибудь смотрящего фильм или когда они были расстроены?

— Э-э, большое жирное нет.

— Я остаюсь при своем мнении. — Она удовлетворенно улыбается. — Утешительно, но не уютно, хотя, для протокола, ты многое упускаешь.

— Без разницы. Я мог бы быть и тем, и другим, если бы захотел. — Решив, что моя кружка закончена, я толкаю ее в центр стола и перемещаюсь вокруг небольшой стопки контейнеров и припасов, мешающих мне видеть ее. — Ну, давай посмотрим. Покажи свой шедевр.

— Я все еще работаю над этим, — шепчет она.

У меня такое чувство, что она говорит не о своей кружке.

Вайолет заканчивает свой проект; оказывается, он намного лучше моего. Ее кружка — аккуратная, с замысловатыми деталями, в виде маленьких цветочков, нарисованных вокруг темно-фиолетовой монограммы ее инициалов, буквы вьются и переплетаются. Моя, с другой стороны?

Похоже на дымящуюся кучу собачьего дерьма.

Я не буду вдаваться в подробности, но трехлетний ребенок мог бы сделать эту работу лучше.

Я хмуро смотрю на эту чертову штуковину.

— Мы ничего не ели. Ты голодная?

Вайолет качает головой вверх – вниз.

— Да, я бы перекусила.

— Мы могли бы прихватить что-нибудь по дороге к тебе?

— Конечно, звучит хорошо.

Вместе мы убираем наш беспорядок, выбрасываем бумажные полотенца в мусор, бросаем кисти в воду, вытираем черную краску вокруг моей гребаной кружки. Когда я опрокидываю эту дурацкую штуковину, чтобы написать внизу карандашом свое имя, желтые пятна остаются на рукаве.

Потрясающе.

Но, несмотря на это, я не могу не заметить, что Вайолет выглядит веселой. Бодрячком.

Бодрячком, Зик? Серьезно?

Господи, так говорил мой дедушка, когда был жив. Как бы то ни было, Вайолет выглядит счастливой. В тысячу раз счастливее, чем выглядела, когда я сегодня вечером появился на ее пороге.

Когда она залезает в мой грузовик, и мы едем обратно в кампус, я останавливаюсь у закусочной быстрого питания и покупаю нам обоим гамбургеры. Мы едим их молча, сидя на парковке.

— Спасибо, Зик. — Она откусывает еще кусок гамбургера и жует. Глотает. — За сегодня и за... это. — Она поднимает недоеденный бургер в темноте, шурша оберткой.

— Нет проблем.

И я понимаю, что это так. Впервые за долгое время, я не выбит из колеи тем, что иду на поводу у кого-то другого. Может быть, потому, что мое участие в этой вылазке было добровольным, а не вынужденным. В любом случае, видя ее счастливой, я чувствую себя не совсем ...

Я не знаю, что, черт возьми, я чувствую, но это не раздражение.

Или досада.

Или злость.

Это больше похоже на…

Я смотрю на нее в темноте, только светящиеся огни ресторана, заполняют салон грузовика. Освещая мягкие, нежные черты ее лица. Блестящие пряди ее волос.

Она ловит мой взгляд и улыбается.

Я…

Улыбаюсь в ответ.

Глава 11.

« Ты не можешь взять свой торт и засунуть в него свой член»

Вайолет

Пригласить его войти?

Он просто сидит там, наблюдая за мной, и я знаю, что должна решить, прежде чем выпрыгнуть из его грузовика, приглашаю я его или нет. Зик отстегивает ремень безопасности, руки возятся с ключами зажигания, и я знаю, что сейчас самое время сделать шаг.

Или нет.

Не такой шаг, Господи, нет, я не такая девушка.

Интересно, зайдет ли он, если я приглашу его посмотреть кино? Интересно, будет ли это совсем неловко, или ничего особенного.

Я раздраженно выдыхаю, злясь на себя за то, что у меня нет опыта общения с такими парнями, как Зик Дэниелс. На его лбу написано: «У меня есть опыт, и я уже проходил через это раз или два, а теперь иду на еще один круг».

Я оглядываюсь.

— Хочешь войти? — Я никогда не была такой смелой и не могу поверить, что спрашиваю, и спрашиваю именно его из всех людей. Уинни убьет меня. — Может, посмотрим кино?

Он поворачивает голову и смотрит на меня несколько самых долгих секунд, которые я когда-либо проживала.

Сердце в груди бешено колотится. У меня поднимается температура. Ладони становятся влажными.

— Конечно.

— Р-реально? — Выпаливаю я в шоке.

— У меня больше нет никаких планов. — Его руки двигаются по салону грузовика. — А у тебя?

— Ничего особенного, может, почитаю.

Он задумчиво наклоняет голову.

— Какие жанры тебе нравятся? Я знаю, что ты видела мои книги.

— Хм. — Мое лицо краснеет еще сильнее. — Романтическая проза.

— Что такое, черт возьми, романтическая проза?

Боже.

— Э-это романы с персонажами старше восемнадцати лет.

— Ну, типа, любовные истории и все такое?

— Да. Точно, как любовные истории и все такое. — Я смеюсь.

Он кивает в сторону дома.

— Значит, когда мы войдем внутрь, ты заставишь меня смотреть девчачьи фильмы.

— На самом деле я не думала о том, что заставлю тебя смотреть, но теперь, когда ты упомянул об этом, идея имеет смысл.

Он поднимает брови.

— В этой идее есть смысл?

Я толкаю пассажирскую дверь, придерживаю ее ботинком.

— Ты идешь или как?

— Да, да, я иду.

Он идет за мной в дом, снимает у двери большие коричневые ботинки и ставит их на коврик. За ними следует куртка, он вешает ее на спинку дивана.

Зик Дэниелс стоит посреди моей гостиной, оглядывает пространство, размышляя, где сесть, на диване или в кресле, на диване или в кресле.

Он массивный.

Он выбирает диван, садиться в центре, ноги расставлены.

Находит пульт, щелкает телевизор.

Он выглядит ... довольным.

— Э-э, хочешь чего-нибудь выпить?

Он вытягивает шею в сторону кухни, где я копаюсь.

— Конечно, если у вас есть вода, я буду бутылку или две.

Или две?

Я слышу, как он переключает каналы, звук меняется каждые несколько секунд.

— Это Нетфикс и отрыв (прим. Netflix and Chill — это выражение тонкий способ заманить девушку, чтобы она пришла к вам, сначала как «друг». Потом эта ситуация может привести к тому, что барышня станет близка с вами, пока в фоновом режиме идут фильмы на Netflix. Романтические картины, которые девушка хочет посмотреть, идеально подходят для ее настроения позволяя вам залезть к ней под юбку), или просто Нетфликс (прим. Американская развлекательная компания, поставщик фильмов и сериалов на основе потокового мультимедиа)? — кричит он из гостиной со смехом в голосе.

—Э-э-э, мы только друзья, так что просто…

Боже мой, это была такая плохая идея. Я пытаюсь прыгнуть выше головы.

— Ты не забавная, Пикси, — отвечает он, и я слышу больше звуков из телевизора.

Пикси? Он только что дал мне прозвище?

Я пытаюсь пошутить, когда возвращаюсь в гостиную с тремя бутылками воды, на которые мне потребовалось слишком много времени, чтобы достать из холодильника.

— Если хочешь оторваться, всегда можешь попрактиковаться в объятиях со мной. Я позволю тебе держать одеяло

Он моргает.

Снова моргает.

Я улыбаюсь.

Он хмурится.

Но он также не отвергает идею.

Я воспринимаю это как хороший знак, плюхаюсь рядом с ним на диван, хватаю одеяло и устраиваюсь поудобнее.

— Что-нибудь есть интересное или нам выбрать DVD?

— Я нашел несколько вещей. «Ходячие мертвецы», несколько новых релизов. «Настоящая кровь» и ... «Чужестранка».

Я не могу скрыть удивления в голосе.

— Прости, ты только что сказал, что хочешь посмотреть «Чужестранку»?

Этот сериал основан на историческом романтическом романе Дианы Гэблдон, который повествует о медсестре времен второй мировой войны по имени Клэр, которая в шотландском высокогорье случайно перемещается в 18 век. Она пытается выжить в новой опасной обстановке, а попутно знакомится и влюбляется в горца Джейми Фрэйзера. Это одна из моих любимых книг, и я давно хотела посмотреть сериал.

— Ага. — Он буквально пылает негодованием. — Я знаю, когда ты была в моей спальне, ты просматривала все мои книги по истории Европы и все такое, не веди себя так, будто тебя там не было.

— Я просто удивлена, что ты хочешь посмотреть «Чужестранку». Я с удовольствием посмотрю, если хочешь.

Он косится на меня.

— Это зависит от того, на каком ты эпизоде.

— Эпизод прямо перед тем, как она выйдет замуж за шотландца? По-моему.

— Что?! Ты только до туда досмотрела? — Никогда не видела его таким оживленным. — Ты отстаешь на целых два сезона! Ты только на эпизоде «Командир гарнизона»? Фу.

Серьезно, я не могу поверить, что сижу здесь и слушаю, как он говорит об этом. Он действительно возмущен.

Это смешно. Он веселый.

Не ха-ха-ха забавный, но странно игривый по-своему.

Загадка.

— Эй, не заставляй меня терзаться чувством вины. У меня не так много свободного времени, чтобы смотреть телевизор!

Теперь мы оба смеемся, и эта улыбка на его лице, я хочу поцеловать его. Обхватить его лицо и расцеловать. Он очарователен.

Такой красивый.

Ровные белые зубы, квадратный подбородок, полностью скрытый щетиной, он потрясающий. А эта улыбка?

Гррр. Где он всегда ее прячет?

Это преступление против человечества.

— Хорошо, начнем со свадьбы. — Его мясистая рука поднимается, щелкает пультом по телевизору, пролетая через меню, пока не выбирает «Чужестранку». Выбирает первый сезон. Выбирает эпизод: «Свадьба».

Нажимает, нажимает, нажимает на пульт.

— Очевидно, я много смотрю телевизор. — Он хихикает. — Это не первое мое родео.

— Это удивительно. Когда у тебя есть время с твоим напряженным социальным графиком?

— С социальным графиком? Черт возьми, ты милашка. — Он искоса смотрит на меня, по-прежнему направляя пульт на телевизор. — Не знаю, заметила ли ты, но я последний человек, о котором люди думают, когда слышат слово «социальный».

— Я-я ...

— Не волнуйся, ты не оскорбила меня. Давай просто посмотрим шоу, хотя, я должен предупредить тебя, внимание, спойлер! — есть сиськи и задница.

— С-сиськи и задница?— Повторяю я, краснея. Я имею в виду, что может быть хуже, чем заикаться в слове сиськи перед красивым мальчиком? Ничего.

Нет ничего хуже.

— Обнаженка, — поясняет он. — Ты не против?

— Не против обнаженки? Конечно.

Зик

У меня стояк.

Не мягкая, пухлая перспектива или покалывающее движений, это яростный стояк.

Я крепче сжимаю клетчатое одеяло Вайолет, когда шотландец Джейми Фрейзер и его жена Клэр начинают трахаться на экране. Она сверху, верхом на нем, ну, знаете, потому что он девственник, в кресле, опускается на его эрекцию, и я больше не могу этого выносить.

Я бросаю взгляд на Вайолет: никогда не видел ее такой раскрасневшейся, а за те несколько недель, что мы провели вместе, я немало ее смущал.

— З-здесь жарко? — бормочет она себе под нос, обмахивая себя и дергая себя за воротник черной футболки.

— Да, здесь чертовски жарко. — И с каждой секундой становится теплее. — Мне открыть окно?

Я тут же вскакиваю с дивана и подхожу к окнам в передней части комнаты, прежде чем она успевает ответить. Я поправляю жесткий член в штанах, оттягивая его к бедру, прежде чем отпереть замок и просунув руки под раму, потянув вверх.

Я приоткрываю окно на добрых девять дюймов, длина моего пульсирующего члена, вытираю потные ладони о штаны и натягиваю рубашку на промежность.

Вайолет подпрыгивает, когда я усаживаюсь обратно на диван. Её глаза прикованы к возбужденным горцам, трахающимся по телевизору, в высоком разрешении и цвете.

Я расслабляюсь и, несмотря на поднимающуюся в комнате температуру, хватаюсь за одеяло и расстилаю его на коленях, положив сверху подушку, как подросток, боящийся, что мать застукает его со стояком.

Обычно мне насрать, если какая-нибудь цыпочка увидит мой стояк, но это Вайолет, я не хочу, чтобы она чувствовала себя оскорбленной или что-то в этом роде. Я хочу, чтобы она чувствовала себя в безопасности со мной, а не как будто я собираюсь трахать ее своим гигантским членом.

На экране Клэр Фрейзер только что распростерлась на кровати, а Джейми медленно опускается на ее тело. Соски заостренные и влажные от его рта. Голова откинута назад. Губы приоткрыты, из них обоих вырываются стоны, когда он опустился на нее.

Это была плохая идея.

Я, блядь, знал, что в свадебном эпизоде был секс; я просто не помнил, чтобы это было так.

Сиськи актрисы прямо там.

— Хочешь выключить это и посмотреть что-нибудь еще? — Я слышу собственный хриплый голос, осознав, что когда я сел на диван, то сильно просчитался в расстоянии между нами. Вместо того, чтобы дать ей несколько дюймов места, наши ноги и бедра соприкасаются.

— Нет, — раздается тихий шепот Вайолет. — Все в порядке.

— Нет?

Я ерзаю на сиденье, жар от ее обтянутого джинсами бедра только усиливает напряжение.

— Нет. Все хорошо.

Я знаю, что не должен реагировать, не должен, и все же, когда мягкая рука Вайолет находит мою под одеялом и скользит в неё... Я двигаюсь к ней, тело медленно приближается, словно магнит притягивает меня.

Наши пальцы переплетаются, другая ее рука скользит по моему бедру, поглаживая его, по-видимому, не подозревая о бушующей войне внутри моего нижнего белья, мое тело проигрывает напряженную битву с самим собой.

Чертов предатель.

Она невинно кладет голову мне на плечо.

Светлые волосы на ее макушке щекочут мой нос, посылая странную дрожь прямо от позвоночника к моему уже пульсирующему члену. Маленький террорист натягивает ткань моих джинсов.

— Вот это и означает прижиматься, — сообщает она мне как раз в тот момент, когда Клэр Фрейзер испытывает оргазм менее чем в десяти футах перед нами. Хорошенькое личико Вайолет приподнимается, чтобы заглянуть мне в глаза.

Ее тело наклоняется, пальцы находят мой бицепс и приземляются там, все время сжимая мою другую руку. Это должно быть неудобно.

Поэтому я двигаюсь.

Передвигаюсь, обхватываю свободной рукой ее тонкую талию, притягивая к себе.

Я застонал, ударившись головой о спинку дивана, считая: раз, два, три, четыре в жалкой попытке хоть как-то себя контролировать.

Четыре.

Это максимум, на что способен мой мозг, потому что я перестаю дышать, когда ее гладкие губы находят пульс на моем горле. Оставляют крошечный, легкий поцелуй.

Мягкие, пробные поцелуи, вверх и вниз по моей толстой шее, нежные прикосновения к моему уху.

— У тебя неплохо получается, — говорит Вайолет, и наши губы соприкасаются.

Эй, какого хрена.

Нет никакого гребаного способа, которым она пытается соблазнить меня прямо сейчас. Ни за что. Она слишком наивная и нежная. Нутром чую, что она просто проявляет нежность. Она ни за что не станет трахаться.

Так какого черта она делает, целуя меня в шею и шепча мне на ухо всякие кокетливые гадости? С таким же успехом она могла шептать строчки из порнухи. Мой мозг работает сверхурочно, пытаясь разобраться, но ничего не приходит в голову.

Я сижу прямо, как шомпол, боясь пошевелиться. Не желая вводить ее в заблуждение или, что еще хуже, воспользоваться ситуацией.

Вот что значит быть благородным?

Если да, то быть благородным отстой.

Меня влечет к Вайолет? Да.

Хочу ли я трахнуть Вайолет? Да.

Трахну ли я ее, если она набросится на меня? Да.

Ее голова снова касается моего плеча, все тело расслабляется на мне, трепещущее и теплое. Вибрирует. Вспыхивает, и когда она поднимает лицо, чтобы улыбнуться мне?

Я опускаю свой рот.

Давай, только один раз.

Губы соприкасаются.

Снова.

Снова. И еще.

Робко. Дразняще.

Маленькие, дразнящие поцелуи, на которые не думал, что способен.

Поцелуи, оставляющие синяки? Они всегда были моим фишкой. Девушки, которые кусаются, шлепают и любят, когда им говорят, что делать? К этому я привык. Девушки, которые делают все шаги, агрессивны, которые не ждут ничего взамен, кроме оргазма, эти девушки не хотят быть друзьями.

Мои губы касаются ее губ, и я вдыхаю ее чистую кожу и духи. Поднимаю руку, чтобы погладить ее по щеке, лаская гладкую фарфоровую кожу подушечкой мозолистого большого пальца. Руками, которые, возможно, не знали тяжелой работы, но трудились усердно. Часы за часами тренировок и надрывания спины для команды по борьбе. Ранним утром и поздним вечером. Долгие поездки. Короткие выходные. Жертвование личной жизнью, ради каждого момента в своей команде, пока я не начинаю задыхаться, потому что это все, что у меня есть.

Но сейчас со мной Вайолет.

Я не уверен, что, черт возьми, все это значит, или что, черт возьми, я делаю здесь с ней, но я знаю, как это чертовски приятно, когда ее рот прижимается к моему. Ее пальцы пробегают по всей длине моего бедра, намеренно или нет, вызывая горячее трение в паху.

Я стону ей в рот, убирая руку с ее лица, веду прямо вниз по руке. Она касается ее бедра, разминая плоть выше талии джинсов. Сжимаю. Пальцы дергают и скручивают ткань подола её одежды.

Она прижимается ближе с тихим мурлыканьем, маленькая грудь касаются моей груди, дыхание смешивается.

Мы не можем насытиться друг другом. Руки Вайолет в моих волосах, скользят по плечам, хватают, ощупывают, запоминают каждую твердую линию моего торса. Она прикасается ко мне так, как будто никогда раньше не прикасалась к мужской груди, рукам или мышцам.

Прикасается ко мне, как…

Как я…

Дерьмо. Как я прикасаюсь к ней.

Я хочу трахнуть ее так сильно, что с трудом соображаю.

Моя рука блуждает по ее стройному телу, большая рука скользит вверх и вниз по ее бедру. Между ног и под рубашку.

Вверх по плоскому животу.

В ее обнаженном торсе нет ничего особенного; не то, чтобы я раньше не держал руку под рубашкой девушки. Но это жар Вайолет, ее кожа, и она позволяет мне провести открытой частью ладони по изгибу ее груди.

Я подхожу к ее лифчику; он такой маленький, что вся чашечка помещается в мою руку. Без косточек. Текстурная, я трогаю кружево и просовываю руку внутрь. Пальцы играют с ее грудью, большой палец теребит сосок.

Вайолет стонет. Так неожиданно долго и громко, что я снова играю с ней. Конечно, сиськи у нее маленькие, но, когда я легонько провожу ладонью по самой бледной, шелковистой коже, которую когда-либо чувствовал, размер даже не регистрируется в моем мозгу как недостаток.

Она чувствуется прекрасно. Нетронутой.

По телевизору кричат и спорят, когда горцы вступают в бой, но я почти ничего не слышу.

Наши языки сплетаются, у неё, поначалу, получается неуверенно. Это нормально, мне не нужно, чтобы она пыталась сожрать меня; мы можем плавно двигаться к этому.

Мои руки выскальзывают из-под ее лифчика, двигаясь к талии и ее брюкам. Опускаются под пояс, назад и вперед по ее бедрам в пространстве, достаточном для маневра.

Она втягивает в себя воздух.

Задерживает его.

Я улыбаюсь ей в рот, покусывая зубами ее нижнюю губу, нащупывая пуговицу на джинсах, ощупывая петли джинсового ремня вслепую, как Хелен Келлер (прим. слепоглухая американская писательница, преподавательница и общественный деятель) на стероидах.

— Зик, пожалуйста, стоп.

Я замираю. Стоп. Пальцы неподвижно застыли на ширинке брюк. Медленно опуская руку, я отстраняюсь от ее тела, ища глазами ее широко раскрытые карие глаза. Лицо раскраснелось, приоткрытые губы припухли от поцелуев и посасываний.

— Прости, но мы должны остановиться.

Я наклоняюсь вперед на диване, кладу эти грубые ладони на колени, провожу ими вверх и вниз по бедрам, прежде чем поднять их к голове, пробегая ими по волосам.

— Все в порядке, Вайолет.

— Я-я думала, м-может быть, я смогу это сделать, но я не могу.

Не может?

Именно это меня и выводит из себя.

— Сделать это со мной или с кем-нибудь еще? — Слова срываются с моих губ, я уже знаю ответ.

Она не хочет делать это со мной, и почему, черт возьми, это меня так беспокоит? Я, блядь, недостаточно хорош? Слишком злой, слишком мрачный, слишком напористый?

— Это не имеет к тебе никакого отношения.

— Без разницы. Я сказал, что все в порядке. — Моя челюсть сжата. Я качаюсь взад и вперед, чтобы расслабиться, уверен, что выгляжу как психопат.

Она изо всех сил пытается одернуть рубашку, расправляя подол, натягивая ее на пояс.

— П-прозвучало не нормально…

Я смеюсь слегка маниакальным смехом.

— Поверь мне. Я был в порядке до того, как пришел, и буду в порядке еще долго после того, как уйду.

Я резко встаю, хватаю куртку и натягиваю ботинки.

— Почему ты так расстраиваешься?

Одной рукой она проводит по своему розовому рту, кончиками пальцев трогает распухшие губы.

— Я не расстраиваюсь, — выдавливаю я неубедительно.

— Я-я просто не хотела, чтобы все зашло слишком далеко.

— Слишком далеко? Мы целовались минут пять. Не льсти себе.

Ее лицо становится ярко-красным.

— Но ты расстегивал мои штаны.…

— Ну и что? Что, по-твоему, я собирался сделать, Вайолет? Трахнуть тебя на диване? Мы просто целовались, в этом нет ничего такого. Может быть, я хотел тебя доставить тебе удовольствие ... Господи, я могу себя контролировать.

— Я знаю это!

— Тогда почему ты нас остановила? — Я начинаю рывком открывать входную дверь и останавливаюсь, когда она слегка пожимает плечами. — Ты боишься одного гребаного оргазма или просто боишься меня?

— Я-я пыталась собраться с мыслями!

— О чем ты говоришь?

— Мы оба знаем, что у тебя больше опыта, чем у меня; может быть, мне нужно было пять секунд, прежде чем позволить тебе сунуть руку мне в штаны.

Я тычу пальцем в землю.

— Вот почему я не завязываю отношений. Это. Прямо здесь.

— Это не слишком приятно слышать. — Она хмурится, когда я выхожу на крыльцо. — Тебе никогда не приходило в голову не реагировать так, будто я тебя отвергла? Это не о тебе, Зик, это обо мне. Мы могли бы просто остановиться и немного остыть.

Ее голос становится громче с каждым словом, которое льется из ее рта, руки сжаты в маленькие кулачки.

Она разочаровано делает глубокий вздох.

— М-мне и так стыдно говорить тебе, что у меня меньше опыта. Мой послужной список два парня! Два. А потом ты швыряешь его в меня, будучи бесчувственным придурком! Для тебя секс не имеет большого значения, но для меня он важен, для отношений. — Она тычет себя в грудь большим пальцем. — Не знаю, заметил ли ты, Зик Дэниелс, но я не из тех девушек, с которыми можно просто переспать. Я-я из тех, кого оставляют себе.

Она глазами метает в меня ножи.

— Тебе есть до этого дело? Нет! Боже, нет! Ты засунул голову так глубоко в свою задницу, что, наверное, не заметил, что парни не выстраиваются в очередь, чтобы встречаться со мной!

Какого черта? Меня же здесь отвергли, так почему она так расстроена?

— Ты неправильно меня понял. Я просто хотел сделать быстрый шаг назад, прежде чем мы пересечем границу. — Вайолет берется за ручку двери. — Иди. Давай. Уходи, если хочешь быть большим ребенком.

А потом, когда я уже открываю рот, чтобы извиниться, Вайолет делает последнее, чего я от нее жду.

Она захлопывает дверь у меня перед носом.

Зик: Ты должна знать, я не извиняюсь перед людьми.

Вайолет: Тогда не надо.

Зик: Но я чувствую себя чертовски виноватым, что уехал.

Вайолет: Тебе не нужно было писать мне, чтобы сказать это. Я не чувствую себя виноватой из-за того, что вышвырнула тебя.

Зик: Ты не выгоняла меня, я ушел.

Вайолет: Помнишь ту часть, когда я захлопнула дверь перед твоим носом?

Зик: LOL точно... но только после того, как я встал, чтобы уйти.

Вайолет: Как большой ребенок.

Зик: Прости, что?

Вайолет: Ты меня слышал.

Зик: Ты звонила мне сегодня вечером, уверена, что не хочешь взять свои слова обратно?

Вайолет: Тебе еще многое предстоит узнать об отношениях, если ты считаешь, что раздражаться и бросать кого-то — это по-взрослому.

Зик: Отношения? Какие отношения?

Вайолет: Наша дружба. Это отношения.

Зик: Не хочу тебя расстраивать, но я все время бросаю своих друзей.

Вайолет: Другие твои друзья, может, и не против, что ты с ними так обращаешься, но я нет.

Вайолет: Я заслуживаю большего уважения. Ты так не думаешь?

Вайолет: А?

Вайолет: Итак, теперь ты собираешься меня игнорировать?

Вайолет: Эй? Ты там?

Зик: Да.

Вайолет: Да...что?

Зик: Да. Ты заслуживаешь большего уважения.

Вайолет: И ты сожалеешь, что ушел от меня?

Зик: Да. Я чувствую себя ослом из-за того, что бросил тебя, и меня бесило, когда ты ...

Зик: Подождите. Ты только что использовала психологическую чушь, чтобы заставить меня извиниться?

Вайолет: Может быть.

Зик: Пожалуйста, прекрати это дерьмо.

Вайолет: Может, да, может, нет. Посмотрим.

Глава 12.

«Хорошо, я буду обнимать тебя, но только с единственной целью — попытаться выжить»

Зик

Это место такая забегаловка. Я не могу поверить, что мы продолжаем приходить сюда. Байкерский бар старой школы, превратившийся в студенческую забегаловку; на стене висит музыкальный автомат с каталогом музыки хиппи, рока 80-х, Led Zeppelin и любой музыки кантри, записанной до 1989 года.

Кретины и неприятности прячутся на каждом углу этой лачуги. На его стоянке. Его переулке. Его подвале.

Я точно знаю, у меня были неприятности во всех трех местах.

Когда Вайолет входит в большую входную дверь, я понимаю, что это она, еще до того, как вижу ее лицо.

Она не стоит под светом, но ее волосы настолько светлые, что освещают место возле бара, хотя она окутана полумраком. Волосы заплетены в косички вокруг макушки, остальные свободно падают на спину. Воздушная. Милая, как будто она купается в цветах, радугах, солнце и все такое.

Я смотрю на ее профиль, когда она кивает, улыбаясь своей подруге с темными волосами, высокой симпатичной девушке с таким же смехом в глазах, как и у Вайолет.

Они здесь неуместны, не подходят ни одному из здешних засранцев. Ни одному.

Включая меня.

Какого хрена они здесь делают? О чем только думали ее засранцы – друзья, приходя сюда? Несмотря на то, что «Бешенный пес Джекс» является одним из самых популярных баров за пределами кампуса, это не более, чем прославленный байкер-бар. Шумное, мрачное и грубое место имеет странный состав персонажей: пьяные студенты, пьяные местные жители, пьяные байкеры и бармены, которые усиленно наливают.

Вайолет несется к бару с тремя подружками, такая маленькая и нежная, светлые волосы светятся в свете ламп, как какой-то чертов нимб.

Пикси в комнате, полной темных, невоспитанных великанов.

Фея.

Я рад, что написал ей вчера вечером.

Теперь она танцует, отворачиваясь от меня, в ее волосах резинка с цветами. Я не могу сказать, какого именно цвета цветы — вероятно, какого-то оттенка фиолетового, — но они застряли в косе, венчающей ее голову. Господи, серьезно? Цветы в ее волосах в байкерском баре?

В них она выглядит юной, наивной и уязвимой.

Черт возьми, она собирается быть съеденной заживо.

Или еще хуже.

Я давлюсь пивом из бутылки, которую сжимаю в руке. Оно в лучшем случае оставляет желать лучшего и едва терпимо.

Я переключаю свое внимание на группу парней из студенческого братства, надвигающихся на ее маленькую группу друзей, их карманы, вероятно, набиты Рогипнолом. Меня тошнит от одной этой мысли. Вайолет пришла сюда не для того, чтобы ее лапали или использовали в своих интересах пьянчуги.

Уехав от нее прошлой ночью, я понимаю, что, вероятно, знаю ее лучше, чем она думает. Я знаю, что у нее чертовски чувствительное сердце. Я знаю, что она самоотверженна, но только до определенной степени. Добрая. Тихая. Неопытная.

Сильнее, чем любой из нас признает.

Слишком чертовски доверчивая.

Слишком чертовски солнечная для моего беспросветного пессимизма.

Слишком светлая для моей тьмы.

Слишком хорошая для моего плохого.

Слишком во всем.

Не говоря уже о том, что она ужасно танцует.

Я на самом деле хихикаю вслух, глядя, как она без ритма прыгает по танцполу. Сделав еще один глоток из бутылки, я осушаю ее и ставлю на круглый столик рядом со мной, наблюдая за ней краем глаза. Вайолет откидывает голову назад, ее тонкая шея видна в свете ламп, она покачивается в такт музыки, смеясь вместе со своими друзьями.

Интересно, они ее соседи по комнате? Интересно, кто из них привез ее сюда?

— Какого черта Вайолет здесь делает? — спрашиваю я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.

В основном для себя.

Только гребаный Оз слышит меня, толкает в грудь.

— Чувак, что это ты пристаешь к девчонкам, которые выходят повеселиться? — Он продолжает. — Ты сделал это с Джеймс, когда мы начали встречаться, помнишь? Каждый раз, когда мы видели ее на чертовой вечеринке, у тебя были проблемы с этим.

Я не обращаю на него внимания, вместо этого указывая на Вайолет и ее друзей, как тупица.

— Посмотри, как она неуместна.

Оз оборачивается и странно смотрит на меня. Насторожено.

— Чувак, я думаю, ты окончательно утратил контроль над реальностью.

— А может я просто обеспокоенный гражданин.

Он закатывает глаза.

— Почему бы тебе не заняться своими делами и не оставить ее в покое? Хватит пялиться. Предлагаю: «ты пялишься на нее, и выставляешь нас чудиками».

Он прав, я должен перестать пялиться.

Но не перестаю.

Потому что не могу.

Вайолет

Последний человек, которого я ожидаю увидеть в «Бешеном псе Джексе» – это Зик. За последний год я бывала здесь несколько раз, и никогда не сталкивалась ни с ним, ни с его приятелями — борцами, но именно он наклонился ко мне, его губы и теплое дыхание шепчет мне на ухо сзади.

Я дрожу, когда его грубый голос спрашивает:

— Ви, какого черта ты здесь делаешь?

Жар от его тела давит мне на спину.

Я замираю, когда он кладет свои большие руки мне на бедра.

— Подозреваю, то же, что и ты.

— Ты подозреваешь? — Его голос вибрирует.

— М-мои друзья любят это место. Парень Мелинды работает здесь, а я иду туда же, куда и они, так что... — лепечу я, вырываясь из его объятий.

Я поворачиваюсь к нему. Беспомощно пожав плечами, позволяю его взгляду скользнуть по моему платью. Голубая туника с длинными рукавами доходит до середины бедра. Ноги, на бритье и натирание увлажняющим кремом которых я потратила десять минут, шелковистые и гладкие. Бежевые полусапожки добавляют три дюйма к моей миниатюрной фигуре.

Изящная серебряная буква «V» болтается у меня в середине груди.

Это не самый сексуальный барный наряд, но он короткий и кокетливый, и мне в нем удобно. Действительно, прикрывает всю кожу, кроме моих ног.

Зик скользит своими прищуренными глазами вверх и вниз по моему телу, наклоняется вперед, его ладонь касается моего предплечья.

— После вчерашнего я все еще чувствую себя придурком.

— Ты вел себя как ч-член.

Отлично, Вайолет, член — самое подходящее слово для заикания. Настоящая классика.

— Ты красиво выглядишь.

— Неужели? — В смысле, я не красавица... я знаю это, я не дура. Я знаю, что парни думают, что я милая, знаю, что им нравятся мои светлые волнистые волосы и странные карие глаза.

Но в том-то и дело, что я симпатичная, а не сексуальная. Хорошая девочка по соседству, а не отполированная девчонка из женского общества, не та, с кем флиртуют. Девушки, которые появляются на его борцовских встречах, все полуголые и в полной боевой раскраске.

Как и девушки в этом баре.

Как и мои соседки по комнате, у которых обрезаны рубашки и узкие штаны.

Музыка бьет вокруг нас басами. Темно и грязно, и ему приходится придвинуться еще ближе, чтобы услышать, как я говорю:

— Ты думаешь, что я выгляжу красиво?

Он выгибает одну из своих темных бровей.

— Ты же это знаешь.

Моя голова слегка качается.

— Ты так со мной не разговариваешь. Ты не говоришь такие вещи.

Нет, обычно он рычит, как медведь.

— Может быть, я не знаю, как.

Я наклоняю голову, чтобы рассмотреть его.

— Сколько пива ты выпил?

— Три.

— Три?

— Да, три. Но я остановлюсь, если ты хочешь.

— Ты уже большой мальчик. Я не собираюсь говорить тебе, что делать, – хихикаю я.

Он язвительно смеется.

— Иногда, Вайолет, мне кажется, что я позволяю тебе.

— Э-э.. — Это лучшее, что я могу придумать.

— Иногда, Вайолет, мне кажется, что я позволяю тебе водить меня за нос, как большого чертового дурня.

— Я-я... не хотела.

— Нет? — Он настроен скептически.

— Нет. — Я застенчиво опускаю голову. — Мне бы не хотелось водить тебя за нос. Я бы никогда не хотела, чтобы ты чувствовал, что я тебя использую.

— Используешь меня? Ты? Вайолет, посмотри на меня. — Он берет меня двумя пальцами за подбородок, и я смотрю в его хрустальные радужки. Его завораживающие, странного цвета глаза. Губы изогнулись в восхитительной улыбке.

Ухмылке.

— Используй меня так, как хочешь.

Я смотрю, как эти полные, сексуальные губы произносят слова, и чувствую, как все мое тело нагревается. Накаляется.

О. Мой. Бог. Он не говорит о том, чтобы я водила его за нос, как большого чертового дурня. Он говорит о своем теле; я могу сказать это по тому, как его зрачки расширяются под светом. Пр его раздутым ноздрям.

Зик Дэниелс со мной еще не закончил.

Мы не закончили друг с другом, ни в коем случае.

Вот только я не очень-то умею флиртовать. Я понятия не имею, что сказать или что делать с этим рослым, задумчивым мальчиком передо мной, который внезапно стал похож на самого себя.

Мальчиком, который слишком много думает и все делает целенаправленно.

Я так хочу поцеловать этого мальчика, что у меня будут болеть губы, если я этого не сделаю.

Музыка вокруг нас становится тихой, медленной и сентиментальной, я думаю, это хэвиметалл, группа из начала 90-х, но это баллада, и яркие огни становятся тусклее. Огни над импровизированным танцполом мерцают. Пара байкеров и студенты колледжа танцуют. Раскачиваются.

— Наверное, мне стоит вернуться к друзьям. Я уверена, что они ищут меня.

Его нос касается моей щеки, когда его губы находят мое ухо.

— Ты должна знать, что этот бар небезопасен, Вайолет. Ты не должна разгуливать в одиночестве. Ты даже не должна быть в таком месте.

— Где же мне тогда быть? — Мои длинные ресницы трепещут. Губы покалывает от нашей энергии.

— Не здесь.

— Ты здесь.

— Верно, но мне было бы спокойнее, если бы ты была дома, в безопасности.

— Я здесь с компанией друзей, так что все в порядке. — Чтобы убедить его, я указываю на Дерека, парня Мелинды, который встряхивает напиток между двумя серебряными чашками в одном из главных баров. Мел и Уинни топчутся на месте, поглядывая в мою сторону.

— В порядке? Вас только трое! Ты бы не смогла дать отпор ни одному из парней в этом баре, даже если бы он был весь в твоем дерьме.

— Весь в моем дерьме? — Я смеюсь, скрестив руки на груди и постукивая пальцами по ноге. — Перестань быть таким властным, Зик.

Его глаза расширяются.

— Властным?

— Н-никто никогда тебя так раньше не называл? В это очень трудно поверить, — усмехаюсь я.

Из его носа вырывается фырканье.

— Всё, что меня интересует, что ты могла бы выбрать место получше. Не теряй бдительности, поняла? Слишком много гадостей происходит, когда никто не смотрит.

Я поднимаю голову, заинтригованная.

— Вот как? Например?

— Например, рогипнол, изнасилование и всякое такое дерьмо.

— Ты собираешься накачать кого-нибудь сегодня?

Впервые с тех пор, как мы встретились, Зик, кажется, в ужасе.

— Что? Господи, Вайолет, это даже не смешно!

Нет, это не смешно, совсем не смешно, но смех все равно вырывается.

— Извини, ничего не могу поделать. Ты бы видел выражение своего лица.

— Я не хочу видеть выражение своего лица. — Теперь он рычит, по-настоящему заводится.

Моя ладонь нащупывает его бицепс, легонько похлопывает по нему.

— Я очень сомневаюсь, что мне грозит нежелательное внимание, но ты можешь приглядывать за мной, если тебе от этого станет легче.

Он молча смотрит на меня.

— Верно? — Мои губы шевелятся, и он внимательно наблюдает за ними. — Я имею в виду, тебе было легче, если бы ты присматривал за мной?

— Да, — кивает он.

— Хочешь знать, что я думаю? — Моя рука скользит вниз по его бицепсу, к предплечью, сжимая напряженные мышцы под моей ладонью. – Я-я думаю, тебе не все равно, Зик. Вот почему ты так злишься на меня все время. Я думаю, тебе не все равно, но ты не знаешь, как это сказать.

Его плечи опускаются, и он снова наклоняется, сводя меня с ума запахом своего лосьона после бритья.

— Ты так думаешь? Что я все время злюсь?

— А разве нет? — Я закрываю глаза, когда его теплое дыхание задерживается возле моей мочки, наслаждаясь близостью.

Я жажду этого.

— Нет. — Его тело прижимается ко мне, его руки скользят вверх по моей шее, удерживая мое лицо. Подбородок. — Я не злюсь на тебя, Вайолет, и я не злился на тебя прошлой ночью. Я злился на себя.

Я вдыхаю, задерживая дыхание; он открывается мне.

— Хотел бы я сказать, что буду стараться не быть таким придурком, но я такой, какой есть. Я осел, и я был таким долгое время. Но ты не пресыщена, не такая, как я. Я — прекрасный беспорядок. — Грубые пальцы нежно гладят мои щеки. — Ты просто прекрасна.

Его слова целуют мою душу.

Его губы нежно целуют обнаженную кожу на моей ключице, вверх по шее.

Мои глаза закрываются, когда он целует мои веки. Кончик моего носа. Местечко над губами.

Так нежно, как будто мы не в байкерском баре, окруженные людьми, в комнате, полной пьяниц и нарушителей спокойствия.

Я позволяю своим рукам скользнуть вокруг его талии. Почувствовать его вздох от прикосновения, когда мои руки скользят вверх по его груди, вверх по шее. По щетине, чтобы держать его лицо, как он держит мое.

Меня даже не волнует, что он, вероятно, целует меня, потому что выпил три пива. Что он не может здраво мыслить. Что утром он, вероятно, не будет чувствовать того же, что я чувствую к нему.

Потому что, когда наши губы, наконец, встретились? Это волшебство. Покалывающее электричество до самых пальцев ног.

Этот поцелуй музыка, лунный свет и наслаждение.

Этот поцелуй…

Легкий стук по моему плечу.

Голос моей соседки Мелинды где-то позади меня:

— Вайолет, пожалуйста, прекрати целоваться с этим взбешенным здоровяком. Мы же договорились держаться вместе, помнишь?

Я помню. Мы так договорились.

Зик отстраняется первым, ошеломленный, все еще держа меня за подбородок. Рот все еще в дюйме от моих губ.

Он крадет еще один поцелуй.

— Вау. Боже, видели бы вы свои лица. Вы оба выглядите чертовски опьянёнными. Взрывоопасными.

Зик отпускает меня, руки скользят по моим рукам.

— Ты только что назвала меня взбешенным здоровяком?

— Э-э, да, — кричит моя остроумная соседка по комнате, перекрикивая шум. — Ты в шаге от того, чтобы быть смазанным маслом и оказаться на первой странице календаря. Чувак, откажись от стероидов.

Она хватает меня за руку и тянет.

Я ловлю зубастую ухмылку Зика, и мое сердце замирает на три удара.

Он целует меня в губы.

— Я буду там с огромным стояком, если понадоблюсь, Пикс.

Зик неторопливо уходит, оставив меня стоять на месте и смотреть ему вслед.

— Могу поклясться, как и все парни, которые приходят сюда, — язвительно замечает Мелинда, беря мою бесполезную руку в свою, и, никогда бы не взглянув на него раньше, она ещё раз бросает беглый взгляд на Зика Дэниелса. — В каком темном углу ты его нашла?

Я поднимаю два пальца, провожу ими по губам и улыбаюсь ему. Вздыхаю.

— В библиотеке.

Зик

Как и обещал, остаток вечера я наблюдаю за Вайолет издали. Вроде как преследователь, но это совсем не то же самое, если она знает, что я это делаю, верно?

Все, что я делаю всю ночь — это стою на страже, пока она танцует, всегда с ледяной водой в руке, всегда с двумя другими девушками. Мелинда и... как, она сказала, звали другую? Венди. Ванда? Что-то такое, черт, не помню.

Блондинка, Мелинда, продолжает бегать к бару, наклоняясь для быстрых поцелуев от бармена. Он латиноамериканец, с улыбкой, которую я вижу отсюда. Время от времени он подходит и целует соседку по комнате, часто вытирая стакан или смешивая напиток, в тоже время.

Я остаюсь со своими друзьями, никогда не покидая пределов моей группы, бросая на нее тайные взгляды каждые несколько минут. Она не покидает моего поля зрения, и я повторяю себе снова и снова, что это для ее же блага; я присматриваю за ней, а не потакаю себе.

Рекс Гандерсон как раз ставит очередной кувшин пива на высокий столик, когда я наблюдаю, как Вайолет в ее сексуальном голубом платье идет в уборную, смотрю на ее бледные ноги, ее каблуки стучат по короткому узкому коридору в задней части бара.

Я расслабляюсь, когда она открывает дверь в уборную, исчезая внутри, но напрягаюсь, когда вижу, как какой-то высокий опрятный чувак вальсирует к туалетам. Подходит к стене. Прислоняется к черным крашеным кирпичам, как будто ждет кого-то.

Вайолет?

Черт, нет. Блядь.

— Эй, Дэниелс, как звали ту цыпочку, которую ты…

Я поднимаю руку, чтобы он замолчал.

— Нет, — отрезал я.

Он выглядит смущенным.

— Быстрый вопрос, я пытаюсь выиграть пари. Как звали ту девушку, которую ты…

— Тсс! — Иисус Христос. — Заткнись на секунду, Гандерсон.

Я как завороженный смотрю, как этот парень вытаскивает из кармана телефон и смотрит на экран. Кладет обратно в карман.

Дверь женского туалета открывается, и появляется Вайолет, поправляя подол своего красивого платья. Она видит его, вздрагивает, лицо дружелюбное — она не знает, что он стоял там и ждал ее. В коридоре достаточно света, чтобы я мог видеть, как шевелятся ее губы, произнося слова:

— Прошу прощения.

Она пытается обойти его.

Он ей не позволяет.

Этот тупой ублюдок.

Я выпрямляюсь и со стуком ставлю стакан на стол.

Руки опускаются по бокам.

Пальцы сгибаются в кулаки.

— Дэниелс, мужик, как зовут…, — снова пытается заговорить Гандерсон. Оз хватает его за руку, оттаскивает назад, создавая больше места; когда мои друзья расступаются, это дает мне лучший обзор на Вайолет и опрятного у*бка.

Он снова преграждает ей путь к отступлению, упершись рукой в стену рядом с ее головой. Опустив глаза, я вижу, как ее тонкие пальцы нервно сжимаются.

Если он полностью загонит ее в угол? С меня более чем достаточно.

Он покойник.

Я направляюсь в сторону туалетов, не сводя глаз с одного человека.

Вайолет.

Мне требуется тридцать длинных шагов, чтобы добраться до нее.

Пятнадцать долгих секунд, чтобы протолкаться через этот безумно переполненный бар.

Я считал.

Я не стесняюсь в выражениях, когда наконец оказываюсь перед ними. Узкие плечи Вайолет расслабляются при виде меня, и, клянусь, я становлюсь выше на несколько дюймов.

Расправляю плечи.

— Этот парень беспокоит тебя, Вайолет? — Я смотрю ей прямо в глаза, не удостоив придурка ни единым взглядом.

— Я-я думаю, все уладила, Зик. Я-я в п-порядке.

Она поднимает дрожащую руку, проводя ею по волосам, но не может скрыть тот факт, что ее заикание вернулось, и это плохо.

Моя защита повышается.

Все не в порядке, так почему она стоит там и говорит, что это так?

— Да. — Парень, загнавший ее в угол, улыбается, его чересчур белые зубы светятся в свете ламп. — Она все уладила, брат. Все нормально.

Я хочу дернуть мудака за воротник его розовой рубашки-поло и ударить по высокомерному гребаному лицу.

— Все выглядит не очень хорошо, Вайолет. Похоже, он прижал тебя к стене и пристает к тебе.

Пусть они оба это отрицают.

Вайолет не может найти слов, и придурок оглядывает меня с ног до головы, скривив губы, узнавание превращает его лицо в восхищенную улыбку. Он, очевидно, знает, кто я, что не трудно, когда на стене университетского манежа висит мой рекламный щит.

— Эй, разве я тебя знаю?

— Нет.

— Да, уверен, что знаю.

— Уверен, что нет, но мы очень быстро познакомимся, если ты не отвалишь и не оставишь ее в покое.

— Ты что, ее парень?

Я стискиваю зубы.

— Разве это имеет значение?

Он поднимает ладони в знак капитуляции, как будто он здесь хороший парень, а я кусок дерьма.

— Послушай, приятель, почему бы тебе не отойти? Вайолет и я? У нас все хорошо. Она безопасности. Можешь оставить заикающегося фрика со мной. Я просто хочу поговорить с ней.

Гм…

Что?

— Какого хрена ты только что сказал? — Я произношу слова так тихо, так ядовито и нарочито медленно.

Вайолет еще на несколько дюймов углубляется в стену из шлакоблоков.

Опрятный у*бок делает шаг вперед.

— Я сказал, отвали, чувак.

Я медленно качаю головой.

— Нет, нет, другая часть.

— Ты можешь оставить ее со мной?

— Нет. — Я скрежещу зубами. — Другая часть. Ты знаешь, блядь, о чем я говорю, так что говори. Твою мать. Скажи. Это.

Он ухмыляется.

— Заикающийся фрик?

—Да. — Я потираю подбородок. — Эту часть, чертов кусок дерьма.

Я поднимаю руки так, чтобы они были освещены тусклым светом над нами, и он смотрит вниз, отслеживая мои движения, глядя на мои открытые ладони широко раскрытыми глазами.

— Видишь эти руки? — Спрашиваю я, сжимая кулаки. — Они в трех секундах от того, чтобы вышибить из тебя все дерьмо.

— Зик... — пытается вмешаться Вайолет, но я ее перебиваю.

— Что это будет, мудак? Ты собираешься уйти, или я возьму эти кулаки и разобью их о твое лицо?

— Зик! – задыхается Вайолет —П-п-пожалуйста.

Парень переводит взгляд с меня на нее и обратно, пытаясь решить, какие у нас отношения, внутренне споря о том, насколько я на самом деле силен. Сможет ли он одолеть меня в бою. Как далеко он может зайти, прежде чем я надеру ему задницу.

Стоит ли заикающаяся девушка того, чтобы ему выбили зубы.

Мешок с дерьмом решает, что нет, закатывает глаза и засовывает руки в карманы своих брюк Хаки (прим. khakis — это не только описание цвета, но и определенный стиль штанов, которые изготовлены из плотной саржи (вид хлопковой ткани), имеют прямой крой и видимую строчку). Брюки Хаки, кто вообще ходит в них в бар?

Он благоразумно делает шаг назад.

— Как скажешь, чувак.

Потом еще один, пока он не отступает. Исчезает в толпе, с глаз долой.

Вайолет поворачивается ко мне.

— Я-я не могу поверить, что ты чуть не ударил его.

— Он бы это заслужил.

— Мне жаль, что тебе пришлось вмешаться. З-знаешь, я шла сюда не для того, чтобы на меня н-напали. Я п-просто хотел п-пописать.

Иисус. Похоже, у нее стучат зубы, вдобавок к заиканию.

Я кладу руки ей на плечи.

— Не извиняйся, Вайолет, ты не сделала ничего плохого. Я видел, как он ждал тебя, когда ты была в уборной.

Она кивает.

И тогда я очень пристально смотрю на неё пронзительным взглядом. Мои ладони кажутся огромными на ее миниатюрных плечах. Я приседаю, согнув ноги в коленях, так что я могу смотреть в ее глаза.

— Господи, я думал, что он причиняет тебе боль. Он тебя трогал?

Она покачал головой.

— Нет, он был безобиден. Просто немного... злой.

— Злой? — Я злой. — Что он тебе сказал, Ви? — Настаиваю я, желая вытрясти из нее слова. Вместо того чтобы сказать мне, ее губы сжимаются в тонкую линию. — Вайолет, ты можешь мне сказать. Я тоже злой, помнишь?

Я посылаю ей слабую улыбку.

— Ты не злой, ты сердит на весь мир. Есть разница, — мягко напоминает мне Вайолет. — Он... он смеялся надо мной.

— И все же он хотел залезть к тебе в штаны? — Вопрос просто выскользнул, горький и холодный.

— Наверное. — Она пожимает плечами, двигаясь вверх и вниз под моими руками. — Я не хочу повторять то, что он только что сказал. Мне стыдно.

Ей не нужно повторять ни единого слова из того, что сказал этот мудак; я могу использовать свое воображение, чтобы понять это дерьмо самостоятельно.

— Я слишком легко отпустил этого ублюдка. Никто не должен с тобой так разговаривать. — Я балансирую на пятках, все еще сидя на корточках, чтобы встретиться с ней взглядом. — Никто. Даже я, понятно?

Когда ее нижняя губа дрожит, я встаю. Руководствуясь инстинктом, о существовании которого я и не подозревал, я притягиваю ее к себе, прижимаю к своему большому телу, обнимаю и кладу подбородок на ее красивую белокурую головку. Провожу ладонью по ее спине, нежно поглаживая.

Боже, она такая крошечная.

— Все хорошо, Вайолет, все хорошо, — бормочу я ей в волосы. — Мне очень жаль.

— Жаль? Теперь ты говоришь, как я. Это не твоя вина, — глухо отвечает она, прижимаясь щекой к моей груди.

Ее близость ощущается…

Хорошо.

Чертовски хорошо.

— Напиши своим друзьям и расскажи, что случилось. Давай я отвезу тебя домой. Позволь мне вытащить тебя отсюда. Я не доверяю никому из этих придурков.

Обхватив её, мы направляемся к моим друзьям, чтобы я мог дать им знать, что ухожу. Я привез их сюда, но сомневаюсь, что повезу обратно, если только они не захотят забраться в мой грузовик и уехать с нами.

Я не дохожу до конца.

Оз видит, как я пробираюсь к ним сквозь толпу с Вайолет на буксире, и кивает.

Я поднимаю руку в знак подтверждения, изменяю направление и направляюсь в сторону выхода.

Вайолет

Зик снова обнимает меня.

Зик Дэниелс обнимает меня на крыльце.

Нет, не просто держится, а обнимает по-настоящему.

Я окутана его сильными руками и чувствую, как напрягаются мускулы, когда он обнимает меня и гладит по спине, успокаивая.

Я откидываюсь назад, чтобы посмотреть на него, кончики его пальцев проходятся по моей скуле, ласкают кожу, подушечки его больших пальцев бегают под моими глазами, вытирая слезы, которые не были высушены хлопком его футболки.

Легкие прикосновения, словно шепот. Такие нежные.

— Зик?

— Хмм?

— Почему ты не ударил того парня?

Он гладит меня по макушке, пальцами массируя кожу головы.

— Я не думал, что ты этого хочешь.

— Значит ли это, что ты ударил бы его, если бы я не стоял рядом?

— Наверное. — Его пальцы останавливаются на несколько секунд. — Мне очень хотелось надрать ему задницу.

Его пальцы возобновляют круговые движения.

— Ч-что ты делаешь с моими волосами? — выдыхаю я задумчивым голосом.

— Я думаю, утешаю тебя? Очевидно, я пьян.

Он не кажется мне пьяным, ни в малейшей степени, и, если бы я хоть на секунду подумала, что он пьян, я бы не села в его грузовик.

— Ты пьян?

— Нет. Но я хотел бы быть в хлам. В стельку. — Он не улыбается. Нет даже намека, когда его губы парят над моим ухом. — Ты всегда так хорошо пахнешь, Ви. Как солнце, шампунь и цветы. Фиалки.

Я чувствую его мужественность, вдыхая его собственный запах. Вдыхая силу, которую он источает. Она исходит от него.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке, Вайолет?

Я киваю ему в грудь.

— Теперь да.

Зик убирает волосы с моих глаз, перебрасывает косичку через правое плечо. Потирая её кончик между подушечками пальцев, он наклоняется и подносит его к носу. Вдыхает.

— Фиалки, — говорит он, повторяя свои прежние слова.

Но он ошибается: это кардамон и мимоза.

Я не поправляю его.

— Вайолет.

Я слабо, неловко стою в тени переднего крыльца, позволяя этому огромному мужчине обнюхать мои волосы во второй раз за вечер, кончик его носа нагревается, когда он касается моей щеки. Он тянется к самой сердцевине чуть ниже моего уха. Его губы прижимаются к нежной коже моего виска.

Один удар сердца.

Два.

Я не доверяю себе, чтобы говорить.

Двигаться.

Дышать.

Я стою парализовано, неподвижно, как камень, приросший к грубо обтесанным доскам крыльца, которые должны были быть заменены много лет назад. Сильные руки Зика обхватывают мои локти и скользят вверх по рукам. Приземляются мне на плечи. Затем следуют вниз.

Он собирается поцеловать меня.

Я ему позволю.

Мои пальцы пробегают по его волосам, притягивая его голову вниз, встречая его нетерпеливый, податливый рот.

Он опускается на мои губы, прижимаясь к ним так нежно, что нет слов, чтобы описать это, никто никогда не целовал меня так. Мы целуемся, целуемся и целуемся без языка, слияние губ, дыхания и кожи. Крошечные глоточки друг друга. Укусы.

Его рот тянется к моей нижней губе, нежно посасывая, прежде чем я открываю рот, его язык, наконец, наконец, слава богу, касается моего, почти робко. Достаточно, чтобы мои нервы задрожали по всему телу.

Мы стоим вот так, целуемся на холодном крыльце, пока мой рот не распухает, пока он не отходит, оставляя мое тело замерзать от потери его тепла, глядя на меня в свете фонаря на крыльце.

Ведет себя как джентльмен.

— Спокойной Ночи, Вайолет. — Он сглатывает.

Мне приходится заставлять себя говорить.

— Спокойной ночи.

Не буду лгать, я разочарована, когда он отступает, пятится с крыльца и идет через мою лужайку, проводя рукой по волосам. Рывком открывает дверь со стороны водителя с ворчанием. Заводит мотор, выезжает с подъездной дорожки на улицу.

Я бы хотела, чтобы он остался со мной.

Вместо этого я стою здесь одна, наблюдая, как его грузовик замедляет ход и съезжает на обочину. Переключается на аварийку и ... сидит там, на холостом ходу.

Очень странно.

Как ни странно, он ничего не делает, только сидит в большом черном грузовике, а я наблюдаю за ним, сложив руки на груди, чтобы защититься от холода, и с каждым вздохом изо рта поднимается густой пар.

В кармане моей толстой зимней куртки звонит телефон.

Я лезу в карман. Снимаю блокировку.

Зик: Эй.

Я смотрю в ночь. Его ярко-красные задние фары все еще зловеще светятся в конце моей улицы.

Вайолет: Эй

Зик: Как дела?

Я смеюсь: что он делает?

Вайолет: Хорошо? У тебя?

Зик:Думаю, я просто хотел проверить, все ли с тобой в порядке после сегодняшнего вечера. Потому что так поступают друзья, верно?

Я не могу перестать улыбаться и прикусываю нижнюю губу.

Вайолет: Это именно то, что делают друзья. Спасибо.

Зик: Эй, Ви?

Вайолет: Да?

Зик: Звучит жутковато, но я сижу в конце твоей улицы, как чертов сталкер... если я вернусь и заберу тебя, каковы шансы, что ты поедешь ко мне?

Я смотрю на эту строчку, перечитываю ее дважды, пальцы парят над клавиатурой моего сотового. Каковы шансы, что ты поедешь ко мне?

Пойду ли я к нему?

Да!

Я хочу большего, чем просто попробовать его губы.

Я хочу чувствовать тепло его тела на своем. Почувствовать его внутри себя. Узнать, каково его тело без рубашки, штанов и одежды.

Зик: Вайолет? Ты еще здесь?

Вайолет: Да.

Я делаю глубокий вдох, от волнения мой желудок скручивается в узел, и набираю ответ.

Вайолет: Да. Если ты вернешься и заберешь меня, я поеду к тебе.

Зик закрывает за собой входную дверь, и внезапно мы остаемся одни в его доме. Стоя в дверях, он засовывает руки в карманы куртки, неловко переминаясь с ноги на ногу на каблуках черных ботинок. Убирает руки. Стряхивает с себя куртку и вешает её на крючок, прежде чем протянуть руку, чтобы помочь мне с моей.

Вместе мы спускаем ее с моих плеч, и он берет её. Вешает её. Мы оба смотрим на наши куртки, висящие бок о бок.

Это странное ощущение. Новое чувство, которого я никогда раньше не испытывала: предвкушение теплится в животе, заставляя летать бабочек. Трепетание.

Я боюсь, что меня стошнит на кожаные ботинки, которые он пытается развязать.

Мои колени дрожат. Слабеют. Я едва могу сосредоточиться, наклоняясь, чтобы расстегнуть красивые маленькие полусапожки, которые я одолжила у Уинни, и снять их с ног. Голые ноги. Слишком открыты для его блуждающих, выразительных, серых глаз.

Я знаю, почему я согласился приехать сюда.

Он мне нравится. Я, наверное, уже наполовину влюблена в него. Влюблена. Очарована его кривыми краями и неровными линиями. Как мы противоположны во всем, что имеет значение.

Я знаю, что это не причина, чтобы ложиться с кем-то в постель, но я упала в постель моего бывшего парня по меньшим причинам: одиночество. Из любопытства. Ради секса. Желая покончить со всей этой девственностью.

Возможно, я еще не совсем влюблена в Зика, но волнение есть, и этого достаточно.

Я не прошу об обязательствах, во всяком случае, пока.

Когда я смотрю на Зика, заполняющего дверной проем его странного студенческого дома, он огромен и занимает все пространство, все мои инстинкты говорят мне доверять себе в этом решении.

Довериться хоть раз своему сердцу, а не голове.

Поверить, что он принимает мои интересы близко к сердцу, даже если его слова не слишком красноречивы. Отнюдь нет.

Он слишком много ругается.

Он не милый.

Он не сладкий.

Он не добрый.

Или щедрый на слова. Или привязанность.

Но на него можно положиться. Он надежный. И он был со мной сегодня вечером. Я знаю, что он присматривал за мной, иначе он бы не увидел, как тот парень загнал меня в темный угол бара.

И, слава Богу, за это.

Не знаю, что бы я сделала.

Может быть, кричал о кровавом убийстве? Кто-нибудь услышал бы меня из-за шума? Музыки? Толпы?

Уинни говорит, что Зик — это «проект», который, вероятно, займет больше работы, чем он стоит, без гарантии на результат. Дело в том, что я не могу обмануть свое сердце, думая, что он того не стоит, даже когда моя голова говорит мне, что это не так.

Я знаю, что Зик засранец.

Я знаю, что он грубый и неотёсанный.

Зик может быть и груб, но, по крайней мере, он честен, и следующее, что я помню, он берет меня за руку и идёт в глубь дома.

Я позволяю ему вести меня.

Я плыву по коридору в его спальню, мне легко, миллион забот спадает с моих плеч: неуверенность в себе; застенчивость; страх, что я ему не понравлюсь; отчаяние быть любимой, которое укоренилось в день смерти моих родителей и еще настигло меня, когда мои тетя и дядя переехали.

Страх, что я не сексуальна, потому что заикаюсь.

Зик Дэниелс не просто хочет секса – он хочет чего-то большего, я чувствую это сердцем. Он ищет что-то, то же, что и я.

Что-то постоянное.

Постоянное и стабильное, и никто не убедит меня в обратном.

— Вайолет, я не... я не хочу, чтобы ты думала, будто я имею хоть малейшее представление о том, что делаю. Потому что я не знаю. Я понятия не имею, какого черта я остановил машину посреди этой чертовой дороги, я просто... — он отпускает мою руку, закрывая дверь в свою спальню.

Проводит пальцами по черным волосам.

— Знаешь, что я пытаюсь тебе сказать?

— Нет. — Я качаю головой. — Понятия не имею, что ты пытаешься мне сказать.

Зик отходит в дальний конец комнаты и расхаживает взад-вперед. Вперед. Назад. Вперед.

— Я знаю, что все испорчу к черту.

— Что ты собираешься испортить к черту?

Он смеется громким, рокочущим смехом.

— Мне становится не по себе, когда ты произносишь ругательства. Это звучит так странно.

Он останавливается и встает передо мной. Протягивает руку и берет мое лицо в ладони. Гладит большими пальцами мои скулы.

— Боже, ты чертовски очаровательна.

Мои ресницы трепещут.

— Спасибо.

— Ты прекрасна, Вайолет. Я думаю, что ты красивая. — Его голова опущена, наши губы в дюйме друг от друга. — Ты слишком мила для меня, ты ведь знаешь это? Я такой засранец.

— Я понимаю. — Мой шепот больше похож на вздох.

Его пристальный взгляд изучает меня несколько мгновений, теплые руки все еще ласкают мое лицо.

— Что мы делаем?

Я не могу ответить, он слишком мил. Так неожиданно нежен.

— Ты меня уважаешь? — Тихо спрашиваю я.

Он кивает, наши лбы соприкасаются.

— Больше, чем кто-либо другого.

Я ему верю.

— Мы друзья? — Спрашиваю я, поднимая руки, чтобы схватить его за запястья.

— Да. Ты одна из моих лучших друзей.

В это я тоже верю.

— Я?

— Да, — шепчет он, серьезным голосом. — Даже если я этого не заслуживаю, ты одна из лучших, Вайолет ДеЛюка, и я понятия не имею, что ты делаешь здесь, в этой комнате со мной.

Я сглатываю комок в горле, в носу покалывает от его слов. Его слова.

Его слова, какими бы простыми они ни были, прекрасны.

Из уголка моих глаз вырывается слеза, но он ловит ее большим пальцем.

— Не плачь, Пикс.

— Я-я ничего не могу поделать, ты такой милый. Это так странно.

— Ты же знаешь, что я не сказал бы тебе ничего из этого, если бы это не было правдой. — Его голос тоже срывается от эмоций, его губы касаются моих в шокирующем порыве жара. Его дыхание горячее. На вкус он как пиво и мятная жвачка. – Вайолет.

Руки Зика не отрываются от моего лица, пока я не отпускаю его запястья и не касаюсь его твердой груди. Его твердых грудных мышц. Провожу ладонями по рубашке, позволяя подушечкам пальцев запомнить линии.

Его тело такое сильное. Такое невероятно твердое, в превосходной физической форме.

Я расстегиваю верхнюю пуговицу его рубашки. Потом еще и еще, пока его губы не растягиваются в улыбке, а брови не ползут вверх.

— Ты меня раздеваешь?

— Да, я так думаю. Пожалуйста, перестань говорить, я не хочу потерять мужество.

— Да, мэм, – хихикает он.

Приближается для очередного поцелуя.

Язык.

Мои руки.

Его тело.

Я просто хочу потрогать его.

Видеть его.

Всего его.

С ненасытным любопытством я раздвигаю его рубашку и со стоном провожу руками по его теплой коже, это его стон или мой? У Зика волосы на груди. Черные и мягкие, я исследую их, нежно проводя пальцами по редким волосам.

Заканчиваю расстегивать рубашку. Широко распахиваю. Стягиваю с его широких плеч. Он пожимает плечами, наблюдая, как она приземляется на деревянный пол у наших ног.

Его горячий, светлый взгляд усиливает огонь внутри меня.

Я хочу видеть каждую его часть, поэтому разрываю наш поцелуй, делая короткую прогулку вокруг него, глаза поглощают вид его обнаженного торса. Пожирают его изящную ключицу. Его мускулистое тело.

У него на спине татуировка.

Я никогда вживую не видела такой большой татуировки; она большая и черная, охватывающая всю его мускулистую спину, начинаясь с лопаток, спускаясь по дельтовидным мышцам и опускаясь ниже, исчезая за поясом его темных джинсов.

Мои пальцы жаждут прикоснуться к ней.

Когда я это делаю, сначала нерешительно, он дрожит. Долгая дрожь, которая проходит по всему его телу, когда я ласкаю тонкие линии, нанесенные чернилами на эту красивую, гладкую кожу. Он напряжен, но позволяет мне провести пальцами по его ребристым лопаткам, по сложным линиям, врезавшимся в его плоть.

Мне нравится эта татуировка.

Она идеальная, сердитая и угрожающая и несколько зловещая в своем дизайне.

Как он.

— Это феникс? — Восходит из пепла, преодолевает препятствия, завернутый в карту мира, а не в пламя, сжимая в когтях компас. Двигаться вперед? Путешествовать по миру?

Он опускает голову. Кожа покрывается мурашками.

— Да.

Я целую его спину, скользя губами по его коже. Его лопатки. Контуры его позвоночника.

— Что она значит?

— Я сделал её, когда злился на родителей.

— Почему?

— Потому что они всегда исчезают. Путешествуют.

— Всегда уезжают?

— Да.

— Она прекрасна.

Он молча наблюдает за мной через плечо, сверкая глазами, прежде чем решить, что с него хватит моих легких прикосновений. Развернувшись, Зик притягивает мои руки к своей груди, кладя их на свою крепкую грудь.

Я никогда раньше не прикасалась к кому-то с таким телом, не могу поверить, что прикасаюсь к нему сейчас. Он загорелый, сильный, четко очерченный, все его волнистые контуры и выпуклые мышцы.

Упругое, плотное совершенство.

Его низкий баритон прерывает мои изумленные взгляды:

— Теперь моя очередь. Давай снимем с тебя это платье.

Я пытаюсь кивнуть, когда он подходит ко мне сзади.

Пальцы Зика неуклюже теребят пуговицу на моем платье.

— Я понятия не имею, как быть нежным с кем-то столь хрупким. — Его губы парят возле моего уха, теплое дыхание ласкает мою шею. — Потерпи меня.

— Т-ты нежен. Ты делал это со мной уже несколько недель.

— Я? — Он тычется носом мне в затылок, расстегивая молнию.

— Да.

Затем он расстегивает молнию, скользя пальцами по обнаженной коже. Мои веки закрываются, когда он откидывает мои волосы в сторону, касаясь губами кожи под ухом. Его губы теплые, нежные. Дразнящие.

Я наклоняю голову.

Его губы находят пульс на моей шее.

Я стону.

Он стонет.

Его гигантские ладони обнимают мои бедра, притягивая меня ближе и прижимая мою задницу к своей эрекции. Руки опускаются ниже. Пальцы играют с подолом моего красивого синего платья. Он приподнимает ткань и проводит пальцем по животу, как раз над резинкой моего белого нижнего белья.

Его руки скользят выше, таща платье за собой, скользя по моему животу. Грудной клетке. Нижней часть моей груди.

Прохладный воздух ударяет в мое тело, в то время как его эрекция прижимается к моей спине, напрягаясь. Зик продолжает целовать мою шею. Сосать. Облизывать.

Берет мою грудь в свои огромные руки, поочередно сдвигая с них чашечки кружевного белого бюстгальтера. Он без косточек и прокладок, они мне не нужны.

— Ты так хорошо ощущаешься, Ви. Лучше, чем я себе представлял.

Моя голова откидывается назад, ударяясь о его плечо.

— Ты думал о том, как я буду чувствоваться?

— Практически каждую ночь с того дня, как мы встретились.

Оу…

Оу.

Вау! Его пальцы скользят по моим твердым соскам, туда-сюда, и я откидываю голову назад, чтобы он мог поцеловать меня. Наши языки перекатываются, когда он нежно гладит мою грудь.

Его мозолистые ладони удивительно приятно касаются моей гладкой кожи.

Эти огромные руки спускаются вниз по моей фигуре, хватая материал моего платья. Я поднимаю руки, когда он снимает с меня платье, бросая его на стул.

Поворачивает меня за плечи лицом к себе.

Пристальным взглядом окидывает меня с ног до головы, я стою перед ним только в прозрачном кружевном лифчике и таких же трусиках, борясь с соблазном прикрыть свою маленькую грудь руками.

Но это не делаю.

Я этого не делаю, потому что, если я не могу стоять перед ним голой, не прикрываясь, тогда я вообще не должна стоять перед ним.

Но я знаю, с какими женщинами был этот парень. Красивыми девушками с невероятными телами. Классными сиськи. Большими сиськи. Фальшивыми сиськи. Идеально уложенными волосами. Сексуальные девушки с бедрами, губами и с восковой депиляцией зоны бикини.

У меня нет ничего из этого.

Я там даже не бреюсь. Реально, нет. Иногда я немного подстригаю волосы, но это все, на что я способна, потому что, в самом деле, кто будет туда заглядывать?

Я откашливаюсь, чтобы перевести его взгляд с моей груди на глаза.

Что он и делает.

Медленно.

Вверх по нижней части живота. Плоский живот, грудная клетка, и грудь. Скользит по ключице.

Что-то есть в его взгляде…

Он нежный и…

Слегка растерянный.

Пораженный.

Его рот искривлен, белые зубы выглядывают между губ, прежде чем он прикусывает нижнюю губу.

Э…

Я делаю шаг назад, ноги ударяются о спинку кровати.

Перебравшись через покрывало, я устраиваюсь под одеялом.

Стягиваю лямки моего бюстгальтера вниз по плечам. Стягиваю его через голову, складываю и кладу на тумбочку. Сунув руку под одеяло, я стягиваю с ног нижнее белье.

— Не могу поверить, что ты раздеваешься в моей постели. — Зик звучит хрипло и взволновано, он снимает штаны, пальцами лихорадочно тянет молнию и стаскивает их с узких бедер. Его мускулистых бедер. Он прыгает на одной ноге, пинает и стряхивает с себя джинсы и идет через комнату к своему столу.

Его тело настоящее произведение искусства, безупречное.

Матрас прогибается под его весом, когда он ползет ко мне на четвереньках в одних трусах. Он ищет мой рот.

Наши губы встречаются, но не в безумном порыве.

Это скорее медленно разгорающийся огонь.

Язык. Губы. Прижимаются друг к другу, расходятся. Сосут. Восхитительные, влажные поцелуи. Его губы скользят вниз по моей шее, и я откидываюсь на стопку подушек, запустив пальцы в его волосы. Его густые, шелковистые волосы.

Нос Зика утыкается в изгиб моей шеи, пробегая по коже чуть ниже уха. Я слышу, как он вдыхает запах моих волос, моих духов, моей ключицы, стонет, словно сходит с ума.

Я поднимаю руки над головой, наблюдая, как его плоский язык скользит вверх по внутренней стороне моего бицепса, снова вниз, ладонями отталкивая черные простыни, которые я набросила из скромности.

Стягивает простыню с моих бедер.

Закидывает руки мне под зад и приподнимает мои бедра, притягивая меня к себе так, что я лежу горизонтально на кровати. Он в нескольких дюймах надо мной, поднимается на колени. С ногами, прижатыми по обе стороны от меня, массивный задумчивый мальчик смотрит на меня сверху вниз.

Я не могу представить, что он видит, наблюдая за мной проницательным взглядом. Длинные светлые волосы, разметавшиеся по черной подушке. Мою стройную, гибкую фигуру, лежащую под ним. Мои маленькие, лишенные солнца груди.

— Ты бы видела себя, Ви. Чертовски горячо.

Он наклоняется для поцелуя с открытым ртом. Это влажно и восхитительно, и его губы начинают медленно скользить по моей обнаженной плоти, по плечам, по изгибу груди. Его язык не останавливается, пока не достигает моих сосков. Он нежно сосет, его ладонь скользит вверх по моему торсу, чтобы обхватить другую грудь.

Его эрекция в боксерах трется о мою промежность, и я поднимаю бедра к ней, пульсация между ног становится невыносимой с каждой секундой. Он не торопится, медленно целует мое тело — все мое тело — его щетина оставляет крошечные отметины, как восхитительный прощальный подарок.

— Я хочу попробовать тебя на вкус, Пикси. Я никогда не видел девушку с волосами на киске и это сводит меня с ума. Ты позволишь мне?

Я едва успеваю кивнуть, прикусывая нижнюю губу, когда он проводит своей твердой длиной по моему бедру, целуя все ниже и ниже.

Пупок. Брюшной пресс.

Ладони Зика раздвигают мои ноги еще шире. Голова опускается между моих открытых бедер, язык облизывает линию бикини. Его большие пальцы скользят по центру моей щели, раздвигая меня. Язык щелкает мой…

— О Боже! — Я задыхаюсь, задыхаюсь. — Боже мой, Боже мой!

Он поднимает голову.

— Даже близко нет, детка.

Нет изголовья, за которое можно ухватиться. Никаких столбиков. Нет подушки или простыни, чтобы прикусить.

— О боже, Зик... О боже, это так хорошо!

— Что это за запах?

— Я-я…

— Ты что там внизу душишься? Это как п*здатый наркотик.

О боже, это ужасное слово заводит меня.

— Это... это д-детская при...сыпка, — стону я. Моя шея дергается на матрасе, голова откинута назад, губы шипят, когда он, наконец, перестает лизать достаточно долго, чтобы всосать мой клитор. — Детская присыпка.

— Эта сладкая малышка, покрытая присыпкой, чертовски восхитительна, — говорит он, пряча лицо и сильно всасывая. — Ммм…

Его рука дрейфует, опускаясь на мой таз, оказывая давление.

Пальцы на ногах сгибаются.

По спине бегут мурашки.

— Да... да... прямо здесь. О да ...— я громкая и мне все равно.

Зик мычит в меня, а я инстинктивно раздвигаю ноги.

Оргазм нарастает, начиная с моего ... э-э – везде…

Оргазм повсюду, каждая клеточка внутри меня взрывается искрами. Нервы гудят. Трепещут. Гудят.

Вибрируют.

Я стону, стону и стону, пока, наконец:

— Я кончаю. О, боже, кончаю…

Зик

Вайолет кончает в мой рот, твердый набухший клитор пульсирует под моим языком, когда я всасываю его до кульминации. Она так хорошо пахнет. Так чертовски хорошо, что я мог бы есть ее всю ночь, снова и снова, уровень интенсивности, который я чувствую неописуемо. Сюрреалистично.

Она в моей постели, подо мной.

Вкус ее смазки, свежей на моих губах? Очень вкусный.

Светлые волосы разметались по моим подушкам, она бледная во всех частях тела, исключая пятна, где она краснеет: алые, розовые и десять разных оттенков персика.

Ее фарфоровая плоть резко контрастирует с моими черными простынями; она похожа на ангела, лежащего здесь.

Прекрасного ангела, в которого я хочу засунуть свой член и трахать.

Я поднимаюсь на колени. Наклоняю голову, чтобы пососать одну из ее сисек, и получаю такой гортанный стон, что замираю. Её губы припухли, глаза остекленели от оргазма, я щелкаю языком по ее соску и дую, прохладный воздух заставляет его сморщиться, стать твердым, как мой набухший член.

Она наблюдает, как я поглаживаю его, широко раскрыв глаза. Я тянусь за презервативом к прикроватной тумбочке.

Я ненавижу эти вещи.

Тем не менее я вскрываю фольгу, перекидываю обертку через плечо и раскручиваю этого ублюдка, прикусывая зубами нижнюю губу.

Ее карие глаза остекленели, она кивает, выгибает спину и трется своей маленькой грудью о мою.

— Как только мы сделаем это, пути назад не будет. — Хочу добавить, что ты собираешься спать именно со мной. Не с каким-то чувствительным чуваком, который будет щедро одаривать тебя любовью после. Я точно не обнимаюсь.

— Замолчи, — требует она. — Прекрати болтать и трахни меня уже.

Вау. Чёрт возьми.

— Ты любишь грязные разговорчики, Вайолет?

— Не знаю, — краснеет она. — Скажи что-нибудь непристойное.

Я смущаюсь и смотрю на нее сверху вниз. Ее огромные карие глаза смотрят на меня, такие нежные и красивые, когда мой член трется о ее щель, и этот ореол невинности, окружающий ее, заставляет меня остановиться.

Слова застревают у меня в горле, но не выходят.

Скажи что-нибудь непристойное, скажи что-нибудь непристойное, скажи что-нибудь непристойное.…

Черт, да что со мной? Почему мои губы не шевелятся?

— Зик?

Ее бедра извиваются подо мной, вызывая трение о мой напряженный член.

Я дам ей это, то грязное, хорошо, только не…

Сейчас.

Сейчас нет.

Это первая девушка, к которой я испытываю хоть какие-то чувства, если не считать гнева, который я испытываю по отношению к матери, и я не хочу испортить их, изрыгая всякую гадость.

То, что мы собираемся сделать, кажется правильным и неправильным одновременно, и все же мы здесь, собираемся пересечь черту. Я поклялся, что никогда не перейду её, не давая надежду на то, что я не знаю, как дать.

Вайолет доверчиво смотрит на меня. Возбужденная. Удовлетворенная.

Сексуальная.

Готовая.

Я нависаю над ней, упираясь локтями в подушки. Скольжу вперед. Я собираюсь толкнуть свой член вперед и трахнуть ее, как чемпион НАСС (Национальная ассоциация студенческого спорта), коим я являюсь.

Кожа к коже. Член против клитора.

Я наклоняюсь, делаю несколько коротких поглаживаний и провожу рукой по ее бедру. Между ее ног.

Она мокрая, мягкие завитки между ее ног делают меня ещё тверже, чем раньше. Господи, эти гребаные кудри. Я не трахал никого с волосами на киске годами. Это суровое напоминание о том, насколько она неопытна.

Я раздвинул ее большим пальцем, потираясь покрытым латексом членом вверх и вниз по щели ее киски, осторожно продвигаясь вперед. Я очень медленно проскальзываю внутрь, постепенно проникая глубже, нарастающий стон поднимается в моей груди.

Тест на самоконтроль.

Этот как гореть на медленном огне, и это убивает меня; я хочу врезаться в нее так чертовски сильно, что это физически больно.

Она такая тугая.

— Ты не сломаешь меня, Зик. Просто сделай это уже.

Я качаю головой, на лбу бисеринки пота.

Нет.

Нет, я не собираюсь это делать.

Решив не торопиться, я делаю вдох, считая в уме, как мы делаем в борьбе. Считаю, как я делаю, когда поднимаю вес. Считаю, как я, когда…

— Не двигайся, пожалуйста, — требую я в ее пухлые розовые губы. — Пожалуйста. Господи, детка, не двигайся.

Если она шевельнется, клянусь Богом, я потеряю самообладание и взорвусь еще до того, как окажусь внутри.

Мои бедра двигаются вперед, инстинктивно желая толкнуться. И толкнуться, и толкнуться и выбить из нее дерьмо. Я хочу вдолбить её в изголовье кровати, и боже, это пытка.

— Ммм, — мурлычет Вайолет, не обращая внимания на мой внутренний диалог.

— Ты наслаждаешься этим только потому, что я еще не вспахал тебя, — задыхаюсь я.

— Повтори, — стонет она.

— Ты хочешь, чтобы я вспахал тебя, детка?

— О, ты так хорошо чувствуешься... — Боже, она стонет так громко, а это только кончик.

Ее руки блуждают по моей спине, скользя и скользя по моим напряженным мышцам. Через дельтовидные мышцы и вниз по позвоночнику к заднице.

Ей нужно остановиться.

— Ты кончишь так чертовски сильно, когда я буду внутри тебя, обещаю. — Я дышу ей в ухо. — Но притормози, Вайолет.

Я чертовски боюсь причинить ей боль.

— Не могу! Это ощущается…

— Знаю, знаю, — бормочу я в ее волосы, в ее великолепные белоснежные волосы.

Мои руки трясутся, балансируя по обе стороны от ее головы; не желая раздавить ее своим весом, мой член вдавливается в ее скользкий жар. Один дюйм. Затем еще один, вдавливая мой таз в нее. Не толкается, не вколачивается — просто дразнит. Это трение? Чертовски воспламеняемое.

Вайолет задыхается так громко, что я чувствую это в своем члене и до кончиков пальцев ног.

Застонав, я скольжу рукой вниз по ее бедру и под задницу. Распластавшись, моя ладонь скользит под ее ягодицы, пальцы находят путь к ее щели, затягивая меня глубже в нее.

— О, черт, — выпаливаю я, потому что это так приятно, что мои глаза закатываются.

Мои ноздри раздуваются, и я вдыхаю. Выдох.

— Э-это... так ... — Вайолет тяжело дышит и стонет. — Это так ...

— Скажи, что тебе хорошо, — прошу я, нуждаясь в толчке. Втолкнутся в нее. Хоть что-то. Что угодно. — Пожалуйста, детка, скажи это.

Ее голова откидывается назад, и я облизываю ее горло. Сосу и трахаю. Кусаю ее за мочку уха.

Руки Вайолет скользят вниз по моей спине, хватая меня за задницу. Она сжимает. Тянет.

— Это удивительно, потрясающе. Если я раздвину ноги, будет ли это…

Я не слышу, как она заканчивает фразу. Все, что я слышу — это я раздвину ноги, раздвину ноги, раздвину ноги, и я слетаю с катушек. Я чувствую, как она раздвигает эти чертовы ноги. Эти фарфоровые, кремово-белые бедра, между которыми я уютно устроился.

Мой член пульсирует. Вибрирует.

— Он только что стал больше? — Глаза у нее большие, как блюдца.

— Да, черт возьми.— Я скрежещу зубами, не в силах прекратить грязные разговоры. — Тебе это нравится?

— Да... — ее рот складывается в крошечную букву «О», губы приоткрываются. — Да, мне ... Мне нравится.

Я вдавливаю и вдавливаю в нее свой таз, мои яйца и ее киска прижаты друг к другу так плотно, что нет места даже для пальца.

— Мне нужно трахнуть тебя, Пикс, я должен.…

Теперь я умоляю, хотя никогда не делал этого, бесстыдно.

Я никогда не умолял.

— Пожалуйста, Вайолет, черт, пожалуйста, позволь мне трахнуть тебя.

— Да! Да! Сделай это, Зик, Зик, это сводит меня с ума.

Я медленно выскальзываю.

Затем быстро подаюсь вперед.

Медленно выскальзываю.

Губы плотно сжаты, предвкушение и устойчивое наращивание гораздо более опьяняющие, чем скорый, быстрый трах, который я привык давать безымянным, безликим студенткам.

Она такая тугая. Я не религиозный человек, но, Боже, она такая тугая, что я возношу молитву, благодаря своего создателя; я мог бы умереть внутри нее и быть на небесах.

Предательский признак того, что мои яйца напряглись, заставляет меня напрячься.

О черт, я сейчас кончу.

Черт, черт, черт.

Прошло всего пять минут, максимум.

— О Боже, — ругаюсь я. — Дерьмо.

— Что…?— Вайолет ошеломлена, все еще держится, пока я извергаюсь внутрь презерватива. — Что это было?

Боже мой.

Мой потный лоб падает на подушку над ее плечом.

— Мой оргазм, — бормочу я в матрас.

— Ты кончил?

Я ворчу.

— Уже?

Серьезно, ей обязательно говорить это вслух? Это кастрирует.

— Ага.

Я не настроен поболтать.

Вырываясь из нее, я слезаю с кровати, откидываю одеяло, чтобы попасть в туалет, и выбросить презерватив. Вымыть руки.

Возвращаюсь в спальню и ложусь в постель, накрывшись черными простынями. Я закидываю руки за голову, а Вайолет неуверенно наблюдает за мной со своей стороны кровати.

— Иди сюда, — говорю я, притягивая ее к себе, чтобы она могла наклониться ко мне, положив голову мне на плечо. Протянув руку, я поглаживаю шелковистые пряди ее светлых волос, позволяя локонам просочиться сквозь пальцы.

Она осторожно кладет руку мне на грудь, перебирает темные волосы на моей груди, наклоняется ко мне.

Я целую ее в нос.

— Больно?

Она ерзает под одеялом, потирая колени.

— Я так не думаю. Может быть

— Я слышал, что иногда, когда секс жесткий, то, когда ты потом писаешь, это обжигает.

Какого черта я это сказал? С каких это пор я болтаю всякую ерунду? Мое тело теперь должно сделать мне одолжение и охладить себя нахрен, когда оно сбросило свой груз менее чем за пять минут.

Ви не отвечает, только водит кончиком указательного пальца по моему правому соску, круг за кругом. Я знаю, что она делает это не для того, чтобы соблазнить, поэтому делаю несколько глубоких вдохов, когда тело начинает медленно гудеть. Каждое прикосновение — это искра, чтобы зажечь меня.

Я играю с единственным браслетом на ее запястье – амулетом с подсолнухом, отражающим свет настольной лампы.

— А ты обычно... ну, знаешь... так быстро? — Она деликатно откашливается.

— Если ты спрашиваешь, обычно ли я кончаю так быстро, то ответ нет. — Я морщусь.

Она мычит, палец перемещается от моей груди к ключице, медленно проводит им по моей коже.

— Было больно? — Ловлю себя на том, что спрашиваю.

— Немного, но мне тоже было хорошо. Очень хорошо — Ее хорошенькое личико смущенно прячется у меня под мышкой. — Прошло много времени.

— Как долго?

— Понятия не имею.

— Да, ладно, девчонки всегда знают такое дерьмо. Вы, вероятно, знаете с точностью до дня.

— Хорошо, хорошо. Прошло четырнадцать месяцев, вроде того.

— Четырнадцать месяцев? Это больше года.

Круто. Звучит умно.

Я запечатлеваю влажный поцелуй на ее приоткрытых губах, скользя языком внутрь, желая поглотить каждый дюйм ее тела.

— Это прощальный поцелуй? Это та часть программы, где ты просишь меня уйти? Это то, что обычно происходит? Ты выгоняешь людей после того, как переспал с ними?

Она выпаливает целую вереницу вопросов, и ответ на каждый из них «Да».

Я пытаюсь не придавать значения разговору, которого не хочу.

— Да. Это то, что я обычно делаю.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

Я молчу, потому что, по правде говоря, когда я был в ванной, я думал, чем это закончится для нас, если я ее вышвырну.

Думал об этом, пока выбрасывал презерватив в мусорное ведро. Думал о том, как я мог бы использовать хороший ночной сон, один в своей собственной кровати – считал это наименее идиотским способом.

Но потом я долго смотрел на себя в зеркало, пристально всматривалась в свое отражение. Серые, безжизненные глаза, которые обычно смотрели на меня, вовсе не были безжизненными; они сверкали, и это, черт возьми, лучший способ описать это, не звуча глупо.

И на моем лице была гребаная улыбка. Настоящая улыбка, с зубами и все такое, и это должно что-то значить, верно?

Поэтому, как хороший маленький бойскаут, я откинул одеяло и скользнул в постель рядом с ней. Притянул ее тело ближе и, спасибо боже, она была все еще голой, так что я мог ласкать ее сиськи без необходимости делать это под рубашкой.

— Нет, не уходи. Я хочу, чтобы ты осталась.

Что-то или кто-то будит меня глубокой ночью.

Теплое дремлющее тело прижалось к моей спине. Гибкая рука обхватила меня за талию, упираясь в бедро. Нос уткнулся мне в шею.

Я откатываюсь, освобождая себе место, затем перекатываюсь на спину.

Поворачиваюсь к ней лицом.

Вайолет шевелится, рука падает на матрас.

За окном ярко светит луна, и в комнате достаточно света, чтобы я мог рассмотреть ее спящую фигуру. Она такая безмятежная. Поглаживая ладонью гладкую кожу ее плеча, я скольжу по бицепсу.

Ловлю пальцами белокурую атласную прядь волос, растираю ее, шелк веером рассыпается по подушке. Не стыдясь, я наклоняюсь, одержимый ее запахом. Чистым. Сладким.

Непритязательно сексуальный.

Я придвигаюсь ближе, кладу голову на подушку и смотрю, как она дремлет.

Изучая контуры ее лица в ярком лунном свете. Изгиб ее скул и губ.

Ее глаза медленно открываются.

Мы смотрим друг на друга, ее веки тяжелеют, глаза изучают мое лицо.

Она молча проводит кончиками пальцев по моему лбу, вниз по переносице. Следует вдоль моей скулы, большой палец гладит мои морщинки.

Я целую кончик ее пальца, когда он скользит по моим губам.

— Я всегда считала твои глаза невероятными. — Ее хриплый голос тихий, шепчущий, тяжелый от сна. Мое черное сердце замирает. Жар поднимается в моей груди, когда она изливает на меня внимание в темноте. — Они лучшая часть тебя.

— Нет. Это не так, — шепчу я в ответ, от ее прикосновений все еще покалывают кожу.

— Разве нет?

— Нет. — Даже близко нет. — Лучшая часть меня это ты, Вайолет.

Вайолет замирает, ее рука падает мне на грудь. На мои грудные мышцы. Закрывая мое сердце, оставляя за собой дрожь.

— Это самое приятное, что мне когда-либо говорили.

— Значит, ты околачиваешься вокруг кучки гребаных идиотов.

Мой член дергается, пробуждаясь к жизни, когда она приближается, так близко, что ее обнаженная кожа прижата к моей. Ее ладонь ложится на мою лопатку, чуть сжимая ее, тем самым принуждая меня опуститься на матрас, оказывая давления до того момента, пока я полностью не опускаюсь на спину.

Она поднимает одну ногу, оседлав меня.

— Скажи что-нибудь непристойное. — Ее губы находят мои. — Очень грязное.

Господи Иисусе.

Я хватаю ее за худые бедра, провожу большими руками по ее коже, неистовый стояк между ног взрывает мою голову.

— Не знаю, что и сказать.

— И это все? Это все, что у тебя есть?

— Нет, но... — я резко выдыхаю, когда ее задница трется о мой член. — Я не хочу быть свиньей.

Вайолет наклоняется, ее длинные волосы падают мне на грудь. Щекотно. Дразняще. Ее язык касается мочки моего уха.

— Но мне нравится.

Ее киска так близко к моему члену. Так близко. Все, что мне нужно сделать, это приподнять ее, сдвинуть на два дюйма, чтобы погрузиться в нее.

Я стону.

— С-скажи, что ты хочешь со мной сделать, — шепчет она мне на ухо. — Мне нравится твое тело, Зик. Мне нравится, как чувствуется твой голый, большой и сильный, твой…

— Гигантский член? — подсказываю я.

— Да. — Она тянется назад, чтобы ухватиться за него, и несколько раз дергает. — Он такой нежный.

— Я хочу, чтобы ты на нем прокатилась. Залезай на него и трахни меня, Вайолет.

Она тянет руки к спинке кровати и кладет ладони на стену позади. Приподнимает зад и зависает над моим толстым стояком.

Мои ноги практически сводит судорога от предвкушения, когда я обхватываю ее бедра руками, чтобы поддержать. Задерживаю мое чертово дыхание, как любитель, когда она опускается, наклоняя бедра так, что он скользит внутрь почти без усилий.

— Охренеть, как хорошо... о боже, черт. — Я изрыгаю поток проклятий, когда она медленно вращает бедрами, используя изголовье для опоры.

— О боже, твой член чувствуется так хорошо. — Вайолет стонет, покачивая бедрами на мне.

— Господи, это так сексуально. — Я слегка шлепаю ее по заднице. Потянувшись ртом, чтобы засосать один из ее сосков себе в рот.

— Я кончу, если ты это сделаешь, — предупреждает она меня, выгибая спину и садясь. Отпустив стену и откинувшись назад, она раскачивается и раскачивается, пока мой член, блядь, не начинает пульсировать, жестко.

На другом конце комнаты кто-то стучит в стену, три предупреждающих удара.

Вайолет замолкает, закусив губу.

Все еще держа ее за бедра, я толкаю и тяну ее вдоль своего члена, давая и принимая, вколачиваясь в ее киску.

— Ммм, о... э... я пытаюсь быть тихой, но я не могу... — она скулит.

Вайолет любит поговорить.

Грязная маленькая говорунья.

— Трахни меня, О боже Зик…

Я дергаю бедрами.

— О! Ооо... Да ... я умираю, клянусь.…

— Вот так, Вайолет, трахни меня, трахни. Хочешь, чтобы тебя отшлепали?

Ее голова откидывается назад, и она задыхается, когда я снова шлепаю ее по заднице.

— Да, отшлепай меня.

Громкий стук прерывает её.

— НЕТ! ЗАТКНИСЬ НАХ*Й! Некоторые из нас пытаются уснуть! — Опять стук и крики Оза из-за стены. — Никто никого не шлепает! ИДИ НАХ*Й СПАТЬ!

Смех закипает, наполняя меня изнутри, начиная с моего пресса, поднимаясь и выходя изо рта. Я смеюсь, пока она насаживается на меня. Я не могу остановить это.

Вайолет останавливается и смотрит на меня сверху вниз.

— Почему ты остановилась? — Я тяну ее за бедра, ненасытно дергая. Я жадно рванулся вперед. Я ненасытный. — Продолжай.

— О боже, Зик, ты смеешься. — Она наклоняется, чтобы поцеловать меня в губы. — Это было так сексуально. Ты такой сексуальный.

Мой рот сжимается, и я убираю волосы с ее лица, чтобы посмотреть в ее красивые глаза. Рот. Губы. Нос. Подбородок.

— Ты чертовски сексуальна. — Целую. — И очень красивая.

— Я люблю это тело, так сильно... — ее руки гладят мою грудь. Щиплют меня за соски. — Я могла бы остаться здесь на всю ночь.

— Давай устроим праздник секса на все выходные.

Предательский признак того, что ее киска напряглась, заставляет мои глаза закатиться к затылку. Она сжимает мой член. Блядь, это так хорошо, блядь, это так хорошо, блядь это так охрененно хорошо…

— О боже, Зик, я сейчас кончу, я... я... я...

Почему мне так хорошо? Почему мне так хорошо? Почему…

Голова Вайолет откидывается назад, рот открывается, когда мы собираемся вместе кончить — и я кончаю, жестко.

Стону.

Я стону так громко, что Оз начинается стучать в стену, громко стучать.

Но от этого звука я только кончаю сильнее.

Глава 13.

« Что говорят после отличного траха? Спасибо за то, что была отличным репетитором. Давай трахнемся еще раз?»

Вайолет

— Кайл, у тебя отличные кроссовки.

Сегодня четверг, и мы идем в городской детский музей, Зик, Саммер, Кайл и я, — поскольку погода слишком холодная для парка. Дети прогуливаются, когда я замечаю новые кроссовки Кайла. Я имею в виду, парень не мог сделать это более очевидным, дрыгая каблуками каждые десять футов, шумно топая вокруг, наклоняясь, чтобы завязать их возле каждой скамейки.

Он останавливается, чтобы завязать их в третий раз с тех пор, как мы здесь.

— Зик достал их для меня. Я выиграл пари.

— Ты выиграл пари? — Повернувшись к нему, я спрашиваю: — Боже милостивый, что за пари ты заключаешь с одиннадцатилетним мальчиком, который требует, чтобы ты купил ему новые кросовки?

— Обычное пари. — Он пожимает плечами.

— Я обыграл его в баскетбол, — хвастается Кайл, забегая вперед, чтобы покрасоваться, подпрыгивая в воздухе и закидывая невидимый баскетбольный мяч. Его новые темно-синие с серым кроссовки высокого класса и последней модели.

— Обычное пари? — Я скептически поворачиваюсь к Зику. — Вот как?

Я останавливаюсь и нетерпеливо постукиваю носком коричневого ботинка по мраморному полу.

— А что такого? — спрашивает Зик, когда дети оказываются вне пределов слышимости, изучая демонстрацию погодных условий. Я вижу, как Саммер нажимает на рычаг, как мерцает витрина перед ними, как молния освещает выставку. — Ему нужны были новые кроссовки.

— Дело в том, Зик, что эти кроссовки очень дорогие. Что, если он бы проиграл?

— Ты такая чертовски милая, — Зик смеется, фыркая носом. Он хватает меня за руку и тянет за собой. — Он бы не проиграл.

Я хмурю брови.

— Что значит, он бы не проиграл?

— Именно то, что я и говорю. Он бы не проиграл пари. Ребенку нужны были новые кроссовки, его мама не может себе этого позволить, он выиграл пари, и точка.

Когда он слегка сжимает мои руки, я дергаю его руку, останавливая нас обоих.

— Зик Дэниелс. Ты большой добряк.

Он смеется, красивые губы улыбаются, нежно увлекая меня за собой.

— Неважно, Пикси, продолжай идти.

Но я так легко не сдамся.

— Не пытайся сменить тему. Я хочу, чтобы ты признал, что ты не такая жестокая задница.

— Жестокая задница? Ты сегодня ругаешься, Ви?

— Прекрати! Не меняй тему!

Он тяжело вздыхает, его голос звучит подавлено:

— Отлично. Может быть, иногда, я помогаю людям.

— Почему?

— Что значит «почему»? Ты просто спросила, а я тебе сказал.

— Я слышала, но если тебе нравится помогать людям, почему ты всегда такой... ну, не знаю... злой?

— Длинная, длинная история, которую тебе лучше не знать.

— Конечно, я хочу знать, я хочу узнать тебя, Зик, особенно если мы собираемся, ну, ты знаешь…

— Трахаться на фестивале секса?

Я чувствую, как горят мои щеки.

— Да.

— Я тоже многого хочу, Вайолет, но я говорю об этом не для того, чтобы поддержать разговор. — Он смотрит вдаль, на Кайла и Саммер, прищурившись.

— Я хочу отношений, — громко заявляю я. — Но я не хочу, чтобы между нами возникла неловкость.

Все мое тело содрогается от внезапной инерции, когда он останавливается как вкопанный, настороженно глядя на меня.

— Вайолет…

— Нет. Я хочу поговорить об этом. — Я не позволю ему уклониться от разговора и дергаю за руку. — Какой ты, когда у тебя отношения?

Его нос сморщивается и смотрит вниз, как будто я сошла с ума, стальные глаза скептически.

— Я никогда не был ни в одних. А как насчет тебя?

Моя грудь вздымается, взволнованная тем, что он сотрудничает и что мы разговариваем.

— Раз или два. Очевидно, ничего серьезного. Зик, я… я-я не могу спать с тобой, проводить с тобой время и не оказаться в ловушке чувств.

— Что значит «ловушка чувств»?

— Чем больше мы вместе, тем больше ты мне нравишься. Ты слышал выражение «сдирать слои»? Знаешь, как луковица. Я чувствую, что, наконец-то, начинаю видеть, что скрывается за твоим холодным поведением, слой за слоем, и мне начинают нравиться слои.

Он кряхтит, все еще держа меня за руку.

— Ты говоришь так, будто это плохо?

— Мне что, нужно объяснять тебе по буквам?

— Пожалуйста. — Ноздри Зика раздуваются.

— Я просто беспокоюсь о себе. Я... была одна долгое время, если не считать Мел и Уинни, и я никогда не зависела от кого-то... черт, это будет звучать очень глупо.

— Выкладывай Вайолет.

Я делаю глубокий вдох и продолжаю, отпуская его руку, чтобы широко раскрыть свою передо мной.

— Я-я сама себя вырастила. Это правда, что я жила в некоторых действительно хороших местах, и в некоторых плохих, но это не то же самое, что иметь безопасность или вернуть родителей.

Саммер и Кайл проводят электричество от большого круглого шара к своим волосам, которые теперь стоят дыбом.

Милашки.

— Я отказалась от нашей первой встречи, но теперь я просто боюсь, что ты мне нравишься. Ты не худший.

Его большая рука хватается за мою. Сжимает.

— Ты тоже не худшая, Пикс.

— Я знаю, что нравлюсь тебе, Зик. — Я застенчиво улыбаюсь.

— Очевидно, — он закатывает глаза.

Я снова дергаю его за руку, чтобы он смотрел мне в глаза.

— Нет. Я знаю, что нравлюсь тебе.

Мы смотрим друг на друга в тусклом свете музея, безмолвно оценивая. Он окидывает меня холодным взглядом с головы до ног, все еще держа за руку, и сквозь его губы просвечивает белая полоска идеально ровных зубов.

— Докажи это. — Он улыбается.

Я прищуриваюсь, сдерживая глупую ухмылку.

— Ты докажи это.

— Я думал, что уже сделал это. Я здесь, не так ли? Ты думаешь, меня бы затащили в гребаный Детский музей, если бы ты мне не нравилась? — Он говорит это тихо, прижимая меня к своему телу, приподнимая мой подбородок кончиками пальцев. Касаясь губами моих губ.

Целует меня один раз, прежде чем отпустить.

Это не совсем признание в любви.

Но прямо сейчас?

Этого достаточно.

Зик: Когда отвезешь Саммер к ее маме, хочешь сегодня вечером позаниматься у меня?

Вайолет: Ты меня покормишь? Я умираю с голоду.

Зик: Пицца?

Вайолет: Звучит восхитительно. Без лука?

Зик: Понял, без лука. У меня в 8?

Вайолет: У тебя в 8.

Зик: Тебе нужно, чтобы я приехал и забрал тебя?

Вайолет: Я могу сама приехать, ничего страшного :)

Зик: Ты уверена? Я могу приехать за тобой.

Вайолет: Это звучит, как будто ты ХОЧЕШЬ приехать за мной…

Зик: Дерьмо. А я-то думал, что был ловким. И Вайолет?

Вайолет: Да?

Зик: Принеси зубную щетку.

Зик

— Как ты думаешь, что думают обо мне Эллиот и Оз? — Вайолет лежит поперек моей кровати, перед ней разложены учебники и ноутбук.

— Кто знает.

Она обдумывает это, хорошенькая бровь изогнута.

— Просто Оз таращился на меня, когда мы ели на кухне. Как будто я была чудаком.

— Он действительно странный.

Вайолет закатила глаза.

— Это не то, что я имела в виду. Можно подумать, твои соседи по комнате не видели девушку на кухне. Все это было очень странно. Без обид.

— Он, поверь мне, не обиделся. Оз урод. Не думай, что я не заметил, как он улыбался тебе, как большой, тупой идиот.

Я не объясняю Вайолет, что мои соседи по комнате вели себя так, будто никогда раньше не видели со мной девушку на кухне, потому что это так и есть. Они видели пьяных девушек, ковыляющих по коридору в мою спальню. Они слышали, как девушки совокупляются через наши тонкие стены. Но они никогда не видели, чтобы я с ними тусовался.

Технически, Вайолет здесь уже в третий раз.

И технически, они слышали наш половой акт через наши тонкие стены.

Но теперь я начал ее кормить. Мои соседи по комнате смотрели, как я беру тарелки и салфетки и, блядь, режу ей кусок чертовой пиццы, издавая протяжные стоны и долбанное похотливое хихиканье на протяжении всего времени из гостиной.

Ха, блядь, ха.

А когда Оз и Эллиот вошли, чтобы украсть несколько кусочков? Они толкали друг друга локтями, как малолетки и хихикали. Оз пошел ещё дальше, когда прокашлял «подкаблучник» себе в кулак не один, а четыре раза.

Тотальные и полные дебилы. У Кайла больше зрелости, чем у этих двоих вместе взятых.

— Они глупые. Что за история у Эллиота? — Ви жует кончик ручки.

— История Эллиота? — Я пожимаю плечами, достаю свой айпод и бросаю его на кровать рядом с ней. — Вообще-то он порядочный парень. Много времени проводит в одиночестве, занимается в своей комнате. Нечасто выходит из дома, вроде как одиночка, но не в плохом смысле. У него есть цели, и он довольно узкий кругозор.

— Похоже, он в моем вкусе. — Она смеется, озорно поблескивая глазами.

— В твоем вкусе? — Я прищуриваюсь и иду к кровати. — Какой у тебя тип?

— Ну, знаешь, серьезный. Тихий. Прилежный.

— Твой тип скучный.

Она плюхается на спину, длинные волнистые светлые волосы разметались по моему покрывалу.

— Да, наверное.

— Ну, я могу вести себя тихо.

— Иногда.

— И я могу быть серьезным. — Что я делаю? Мне нечего доказывать.

— Иногда ты слишком серьезен, тебе не кажется?

— Я прилежный ученик.

— Я знаю, что ты пытаешься.

— Нехорошо так говорить, — кокетливо упрекаю я, стуча ладонями по матрасу и убирая с дороги книги, ноутбук и айпод. — Если бы у меня были чувства, ты могла бы ранить одно из них.

Я ползу по кровати, вверх по ее телу, отталкивая ее волосы носом, касаясь губами ее уха. — Не надо меня дразнить, это нехорошо.

— Это привело тебя сюда, не так ли?

Я удивленно отшатываюсь.

— Пикси, ты флиртуешь со мной?

— Не специально. — Она облизывает губы, и я наклоняю голову, чтобы поцеловать ее в губы, обхватив руками ее голову. — Да.

Моя грудь касается ее груди.

Я опускаю таз, утолщающаяся эрекция между моих ног касается вершины между ее бедер.

Целую ее подбородок, от нежного места под ухом до подбородка... вниз по фарфоровой коже на шее. Использую свой указательный палец, чтобы оттянуть хлопок ее футболки, оставляя теплые поцелуи на своем пути. Осыпаю поцелуями ее ключицу. Скольжу языком по ложбинке ее груди.

Она вздыхает в мои густые волосы, поглаживая ногтями голову.

Я позволяю своим рукам блуждать.

Вниз по тонкой ткани её рубашки, больше подходящей к полу моей спальни. По бедрам, обтянутым джинсами, через петли на поясе. Вверх и вниз по металлической молнии.

Она снова вздыхает, ее горячие маленькие ладони пробегают по моим широким лопаткам, кончики пальцев вдавливаются в каждый мускул, клеймя их своим горячим прикосновением, изучая каждую нить.

Наши открытые рты снова встречаются в неторопливом танце, так чертовски неспешно и целенаправленно, и плавно…

Я провожу языком по ее губам. Это небрежно, но маленькие удары молнии по позвоночнику заставляют меня дрожать, член напрягается в моих штанах.

Мои брови морщатся от трения, причиняющей боль. От ее языка. Ее запаха, звуков и нежной ласки.

Моя рука скользит под ее футболкой вдоль грудной клетки, без предисловий обхватывая ее правую грудь. Она снова надела один из тех маленьких кружевных лифчиков, без косточек, подкладок или притворства.

Только сиськи и кружево.

Я продолжаю задирать рубашку, пока мы вместе не снимаем ее через голову.

Лифчик лавандовый.

Фиолетовый.

Мягкий фиолетовый.

Нежное прозрачное кружево едва прикрывает соски.

Я чувствую, как мои зрачки расширяются при виде ее маленьких сисек в сексуальном мини-лифчике, который ничего не оставляет воображению. Может, ее сисек и недостаточно, чтобы заполнить мою большую ладонь, но они идеальны.

Это она.

Я опускаю бретельки с ее плеча, отодвигая чашку в сторону. Целую вниз по её шее, проведя носом по коже. Облизываю и щелкаю ее персиковый сосок, рукой нежно поглаживая под грудью, дразня, пока я дую на влажный кончик. Он твердеет и просто умоляет, чтобы его сосали.

Мои губы подчиняются и сжимаются. Я осторожно втягиваю его в свой горячий рот, посасывая.

— О боже, — стонет она, впиваясь ногтями мне в плечи. Мой скальп. — Оооо…

Я отпускаю сосок, целую ниже там, где была моя рука, затем щедро уделяю внимание другой её груди. Целую ее обнаженное плечо, изгиб шеи.

Я покусываю и посасываю всю дорогу.

— Сними рубашку, — приказывает она. — Я хочу почувствовать твою кожу.

Я откидываюсь назад, становлюсь на колени над ней, стягиваю через голову рубашку и бросаю ее на пол. Мой обнаженный торс поверх ее тела, твердые грудные мышцы против ее мягких сисек, ощущение неописуемое.

Чертовски охренительное.

Чертовски сексуальное.

Гребаный рай.

Она похожа на чертова ангела.

Мои пальцы теребят застежку на ее джинсах, расстегивая пуговицу. Тянут вниз молнию, металлические зубы издают единственный звук в комнате, кроме нашего тяжелого дыхания.

Провожу ладонью по ее животу, погружаясь за пояс ее нижнего белья.

Ее бабушкиных трусиков.

Я хихикаю; она такая чертовски милая.

Различия между нами поразительны; я почти останавливаюсь, чтобы перечислить их все, но прерываюсь, когда Вайолет двигает бедрами, чтобы перенаправить мою руку, извиваясь.

— Тебе нравится? — Мой голос хриплый, грязные мысли пустили корни в моем грязном мозгу.

— Ты так хорошо чувствуешься. — Она задыхается. — У тебя невероятные руки…

Женщины уже говорили это раньше, стонали в воздух о том, как хорошо я заставляю их чувствовать себя, но это другое. В Вайолет нет ничего отрепетированного или драматичного. Все по-настоящему.

Поэтому, когда она шепчет, что мои руки невероятны, моя грудь раздувается от удовольствия. Удовлетворения и гордости.

Похоти.

Я облизываю мочку ее уха.

— Видела бы ты, на что способны эти руки. Хочешь, покажу?

Быстрый, страстный кивок и еще одно мычание:

— Ммммм.

Мы с энтузиазмом стягиваем джинсы, ложась на кровати в одном нижнем белье.

Положив голову ей на плечо, я целую ее в шею, позволяя своей плоской открытой ладони плыть вверх по ее полуобнаженной фигуре, оставляя мурашки на коже. Начиная с икр моя рука так велика, что легко обхватывает всю ее ногу. Обхватывает ее бедро, неторопливо поглаживая. Мой большой палец проникает за эластичную ленту ее нижнего белья, тянется вверх к ее стройным бедрам. Рука скользит по ее животу, проводит указательным пальцем по пупку медленными ровными петлями.

Она все время смотрит на мою руку, втягивая воздух, когда я провожу средним и указательным пальцами по нежной коже ее груди.

Вайолет поворачивает голову, наши глаза встречаются, а я продолжаю нежно гладить ее кожу. Вдоль выпуклостей ее грудей, затем по гладким плечам. Когда я дотягиваюсь до ее запястья, наши пальцы переплетаются.

Я целую ее в нос.

Она целует меня.

Я вдыхаю ее — вдыхаю все, что касается этой девушки: от ее ароматного шампуня до запаха ее чистой, безупречной кожи.

Они говорят не судить человека по внешности, потому что внешность может быть обманчива, но в этой девушке нет ничего обманчивого.

Она прекрасна как внутри, так и снаружи. Милая. Сочувственная. Добрая. И красива сердцем, телом и умом.

Вайолет ДеЛюка — моя противоположность во всех смыслах этого слова.

Мой палец скользит по ее лбу, спускаясь к виску. Когда ее губы складываются в застенчивую улыбку, а красивая розовая верхняя губа прикусывает нижнюю... это агония.

Мои глаза закрываются, когда я целую ее, темные брови сосредоточенно морщатся. Я не осмеливаюсь открыть их снова.

Каждая часть меня покалывает во время этого поцелуя. Эти ощущения я, конечно, не забуду в ближайшее время, даже не могу описать их без того, чтобы не звучать как чертов слабак.

Черт, я уже говорю, как один из них.

Вайолет перекатывается на меня, наши тела прижаты друг к другу, идеально выровнены, пока я не сдвигаюсь, мой твердый член уютно зажат между ее ног. Там, где и должен быть.

Я обнимаю ее, мои руки бегут по ее позвоночнику, вниз к ее заднице, сжимая и притягивая ее к себе, давление в моих яйцах так чертовски приятно, что я стону.

Ее бедра слегка вращаются, когда мой большой палец цепляет ее нижнее белье, потянув вниз. Она нащупывает меня непослушными пальцами.

— О боже, голышом так хорошо, — стонет она, откидывая голову назад, когда я посасываю ее шею. Провожу языком по ее соскам и сосу их.

Ее рука неуверенно протягивается между нами и хватает мой член. Крепко обхватывает, ведет вверх и вниз. Вверх... и... вниз.

Я перестаю двигаться. Перестаю дышать.

Задерживаю дыхание, ожидание, черт возьми, почти убивает меня. Мои глаза закатываются от ее восторженного служения.

— Да, погладь его, — стону я в ее волосы, желая сжать их в кулаке, но боясь причинить ей боль. — Дерьмо.

— Я все делаю правильно? — Ее карие глаза остекленели, губы розовые и пухлые.

— Боже, да. Все, что тебе нужно сделать, это дотронуться до меня, и я кончу.

Когда она дергает мой гигантский стояк, я считаю до десяти, не желая кончать в ее руке. Я хочу взорваться внутри неё.

— Вайолет?

Она поднимает глаза.

— Без резинки?

В прошлый раз мы не пользовались презервативами, и я не хочу использовать их с ней снова.

Ее рот образует «O», и она кивает.

— Я принимаю таблетки.

Я тянусь к ее бедрам. Ее губам.

Наши губы сливаются, как два любовника, выжившие только за счет поцелуев. Мокрые. Небрежные. Возбуждающие.

Я протягиваю руку между ее ног, пальцы скользят по ее влажной киске.

Ее голова падает на покрывало, волосы рассыпаются веером.

Я наклоняюсь и накрываю ее рот своим, заглушая ее удивленный вскрик, когда мой член погружается по самую рукоятку. Идеально подходит. Так чертовски уютно. В обтяжку.

Используя мускулистые бедра, я медленно толкаюсь в нее. Сжимаю ягодицы от усилий. Взгляд Вайолет смягчается, веки тяжелеют. Рот приоткрывается. Голова откидывается на подушку.

Да, это Вайолет.

— Отдайся члену, детка.

Мой таз качается, подпитываемый видом ее возбужденного взгляда.

Я не могу перестать целовать ее губы.

Ее розовые, идеальные губы.

Это не быстрый трах – это медленное испепеление, создание чего-то сумасшедшего, чертовски хорошего, и я даже не могу придумать слов.

Мы почти не шумим, только тихие вздохи и низкие протяжные стоны наполняют мою комнату, кровать скользит по деревянному полу на своих металлических колесиках с каждым нежным, но сильным толчком.

Я посасываю ее шею, когда моя левая рука погружается под ее задницу, чтобы притянуть ее ближе. Это сводит меня с ума.

Боже, как я люблю трахаться.

— Вайолет.

Я люблю трахать ее.

— Вайолет.

Она такая чертовски милая.

— Вайолет.

Я облизываю, посасываю и целую ее до безумия, ее голова болтается из стороны в сторону, рот открыт, руки закинуты за голову.

— Больно? — Требую я, вдавливая ее таз в свой матрас. — Я слишком груб?

Из неё вырывается мучительный вой:

— Н-н-е-е-ет, боже, нет, это идеально…

— Тебе это чертовски нравится, да?

— Д-дааааа…— Она скулит, бедра поднимаются, таз вращается. — Боже, да.

Милая, симпатичная маленькая Вайолет не возражает против пошлых разговоров с ней во время секса.

— Скажи мое чертово имя.

Ее стеклянный взгляд смотрит на меня, прежде чем ее губы ухмыляются, опьяненная похотью:

— Скажи мое.

— Вайолет.

— Иезекииль, — стонет она, гладя меня по щекам. — Зик.

Они говорят, что ты можешь извергать какое-то сумасшедшее дерьмо, когда ты в середине траха, и я выдыхаю слова:

— Где ты была всю мою жизнь? — прежде чем я смог их остановить. Они слетают с моего языка, как мольба, не вернуть их назад.

Судя по тому, как смягчается ее взгляд, она их не ненавидит.

— Где тебя черти носили? — Я тяжело дышу, двигая бедрами, желая, чтобы я уже заткнулся.

Мой потный лоб касается ее плеч, и мои бедра останавливаются.

— О, черт, детка... Вайолет... — я вонзаюсь в нее снова и снова, так сильно, что изголовье кровати ударяется о стену с удовлетворительным стуком. Лампа дрожит. — Пикс, мне так нравится быть с тобой, что я не знаю, что со мной не так.

Я перестаю качаться. Перестаю толкаться.

В буквальном смысле останавливаюсь в середине траха.

Она гладит меня по волосам, пока я лежу неподвижно, мой член внутри нее, лобковая кость прижата к ее клитору, – эта честная чушь делает невозможным мое движение.

Вайолет испытывает мою решимость, извиваясь подо мной.

— Я не могу перестать думать о тебе, Вайолет, — выпаливаю я со стоном; она чувствуется так чертовски хорошо рядом со мной, так чертовски хорошо. — Я не могу остановиться, п-прости.

Вайолет откидывает голову назад, обнажая шею.

— Теперь ты заикаешься. Ты говоришь, как я.

— Боже, Вайолет, ты такая... — я провожу рукой по ее телу, ласкаю грудь, нежно сжимая ее. Щиплю сосок.

Эндорфины в основном портят мне жизнь.

— Я без ума от тебя.

Заткнись, Зик.

Прекрати болтать и Трахни. Ее. Уже.

— В моей жизни нет никого, похожего на тебя, Вайолет. Я... Я ...

Не говори этого.

Не смей этого говорить, придурок.

Я сглатываю.

Она смотрит на меня из-под полуопущенных век, как смотрят мои друзья, когда они под кайфом, ждет следующих слов, поглаживая меня по спине.

— Ты... что? — Ее задыхающийся шепот мягко подсказывает мне. — Что ты хочешь сказать?

Я слишком остро ощущаю ее тело под собой.

Я не доверяю себе, поэтому закрываю ее рот своим, вкладывая все невысказанные слова в этот поцелуй. Все слова, которые я не должен или не могу сказать. Отстранившись, балансируя на локтях, я медленно вхожу и выхожу из ее, мои серые глаза встречаются с ее.

Мощно.

Опьяняюще.

Захватывающе.

Настолько интенсивно, что, когда мы кончаем вместе, в одно и то же время, низкие, умоляющие стоны Вайолет совпадают с моими.

Себастьян был прав в одном: чем больше времени я провожу с Вайолет, тем глубже падаю, тем больше теряю контроль над реальностью.

Глава 14.

« Я проснулся рядом с ней, с перчаткой, приклеенной к моему члену. Боже милостивый, должно быть, я пыталась использовать её как презерватив »

Зик

— Вы хотели меня видеть, тренер?

Я несколько раз стучу костяшками пальцев по дверному косяку его кабинета.

— Дэниелс, присаживайся.

Я вхожу в кабинет, делаю несколько коротких шагов к стулу и усаживаюсь. Раздвигаю ноги, чтобы мне было удобно. Поправляю поля своей бейсболки из Айовы.

— Итак. — Тренер откидывается на спинку стула, сцепляет пальцы и изучает меня. — Расскажи мне, как идут дела.

Мои губы сжимаются в тонкую линию, моя непроизвольная реакция – пробормотать что-то уклончивое. Но потом:

— Все хорошо.

Он смотрит на меня сверху вниз, позволяя тишине заполнить комнату – то, что я видел, он делал с парнями миллион раз раньше. Он как детектив, использующий тактику вытягивания информации из людей, надеясь, что они захотят заполнить тишину разговором.

Это действует на большинство людей. Но я?

Я не большинство людей.

— Да, я слышал об этом. Честно говоря, я удивлен.

Я поднимаю брови.

Тренер откидывается на спинку стула так, что деревянные ножки скрипят так громко, что я боюсь, как бы чертов стул не сломался пополам. Никто из нас не хочет сдаваться, но это он позвал меня сюда.

— Расскажи мне о своем младшем брате, Крисе.

— Кайле.

— Тогда Кайле. Расскажи мне о нем.

Вопрос заставляет меня задуматься, и я обнаруживаю, что действительно знаю ответ. Я удивляю нас обоих, когда говорю:

— Он ... очень быстро учится. Он любит спорт, но у его семьи не так много денег, поэтому он не может играть в школе. Так что, я забираю его, и мы совершенствуем его баскетбольные навыки.

— Баскетбол?

— Да, сэр.

— А почему не борьба?

— Не знаю, сэр. Я не хочу втягивать его во что-то, что ему неинтересно. — Я прочищаю горло. — Он... — Господи, как неловко. Я пою, как чертова канарейка. — Мы делаем его домашнее задание. Он просто помешан на своих оценках.

Тренер тупо смотрит на меня, не впечатленный моим выбором слов.

— Я хотел сказать, что он очень внимательно следит за своими оценками. Он начинает среднюю школу в следующем году и хочет быть в курсе всего, особенно математики.

— Ты помогал ему с домашним заданием?

— Да, сэр.

Он одобрительно кивает.

Берет карандаш, несколько раз стучит по столу, прежде чем отбросить его в сторону.

— Расскажи мне о своей девушке. Она кажется милой.

Девушка.

Подозреваю, он специально употребил это слово, чтобы вызвать у меня реакцию.

Я сдержанно киваю.

— Вайолет? Мы просто друзья.

Друзья, которые занимаются медленным сексом и проводят чертовски много времени вместе, иногда ничего не делая, только лежа, держась за руки.

Угу. Такие вот друзья.

— Она знает об этом?

— Да, она это знает.

— Неужели?

Мои губы сжимаются в прямую линию, когда взгляд тренера блуждает по моему лицу.

— Почему вы просто друзья?

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, почему вы просто друзья. Почему она не твоя девушка? И не говори мне то же дерьмо, что все остальные говорят о времени и практике. Какова настоящая причина, что она не твоя девушка?

— Сэр, при всем моем уважении, это и есть причина, по которой вы вызвали меня сюда? Не понимаю, какое вам до этого дело.

Он смеется, старый хрен, хихикает и кашляет, а я хмурюсь.

— Это мое дело, потому что твоя личная жизнь влияет на команду. Когда ты счастлив, твое выступление лучше, придурок.

Так ли это?

— Ты был настоящим придурком в прошлом, но после сбора средств, и тех детей, и той девушки... — он отодвигает пресс-папье на угол стола. — Признаю, с тобой было легче справиться.

Я обдумываю это; думаю, это правда, что я ни с кем в команде не спорил с тех пор, как начал программу «Большие братья».

— Сынок, я хочу задать тебе еще один личный вопрос. Ты не обязан отвечать, но я хочу, чтобы ты серьезно обдумал мои слова. Ты сделаешь это для меня?

Что я могу сделать, кроме как кивнуть? Я его слушатель поневоле.

Он снова складывает пальцы домиком, упирается заостренными морщинистыми локтями в стол и наклоняется вперед.

— Не хочу показаться назидательным, но у той маленькой девочки, с которой ты проводишь время, была трудная жизнь. Каждый может видеть, что она упорно трудилась, чтобы достичь того, чего она достигла со всеми препятствиями, с которыми ей пришлось столкнуться.

Откуда, черт возьми, он все это знает?

— Последнее, что ей нужно, это чтобы какой-то задира все испортил. — Тренер кашляет в кулак. — Я не говорю тебе, чтобы ты порвал с ней, но я хочу сказать тебе вот что: раздели с ней свое бремя, но не обременяй ее им. Я знаю, ты злишься из-за родителей, но Зик, ты взрослый человек. Пора отпустить это дерьмо.

— Что еще более важно,— его голубые глаза–бусинки пригвоздили меня к стулу, — возможно, пришло время освободить кого-то другого от их бремени, вместо того, чтобы так беспокоиться о своем собственном.

Я не могу поверить во всю эту чувствительную чушь, исходящую из уст тренера; я видел, как этот человек доводил взрослых мужчин до слез, и теперь он раздает советы по отношениям, как будто он... как будто он чертов доктор Фил (прим. Американский психолог, писатель, ведущий телевизионной программы «Доктор Фил».).

— Подумай об этом, — заключает он. — И закрой за собой дверь.

— Привет, Зик. — Рекс Гандерсон, менеджер нашей команды, толкает меня в плечо костлявым локтем. Я даже не знаю, какого черта я позволил ему и Озу следовать за мной в библиотеку сегодня вечером — ни один из них никогда не затыкается достаточно долго, чтобы позволить кому-то учиться. — Разве это не твой репетитор?

Гнусавый голос Гандерсона прорывается сквозь мою концентрацию, с пугающей скоростью змеится сквозь мозжечок, и я вскидываю голову. Сканирую периметр библиотеки. Скольжу мимо входа. Бросаю взгляд на задние стеллажи, на стол с тиражами.

Нахожу Вайолет.

Придавая моим чертам бесстрастную маску безразличия, чтобы они не начинали задавать вопросы или доставлять мне кучу дерьма.

— Да, это мой репетитор. — Я опускаю голову, решив не отрывать глаз от курсовой работы.

— Она не просто его наставница, — авторитетно заявляет Оз. – Верно, Дэниелс?

— Я не хочу об этом говорить.

— А почему бы и нет?

— Именно поэтому. — Я бросаю взгляд на Рекса Гандерсона, с широко раскрытыми от любопытства глазами, затем снова на своего соседа по комнате. — Почему ты вообще здесь?

— Оззи пригласил меня.

— Конечно, он это сделал. — Потому что он знал, что это выведет меня из себя.

Мы все вместе наблюдаем, как Вайолет обходит вокруг стола, наклоняется, чтобы выпрямить тележку с книгами, вытаскивает одну и переносит ее на нижнюю полку. Разгибается. Расправляет подол ее темно-серой рубашки.

— Пссс, — громко шипит Оз, сложив ладони рупором у рта. — Псс, Вайолет.

— Чувак, прекрати, — требую я, шлепая его по трицепсу. — Прекрати это.

— Что? Я хочу поздороваться. — Он – воплощение невинности.

Боже, он так чертовски раздражает.

Я втягиваю в себя воздух, когда Вайолет поднимает глаза, осматривая первый этаж библиотеки. Знаю, в какой момент она замечает нас по её милой улыбке. Кстати, она нервно приглаживает волосы и прикусывает нижнюю губу.

Оз рядом со мной пользуется случаем привлечь ее внимание. Он поднимает руку, когда она снова оглядывается, машет ей, шевелит и трясет своими непослушными пальцами. Он машет и машет, татуированная рука развевается вокруг, как будто не зависит от его тела. Надо быть слепой, чтобы не заметить его, особенно одетого в ярко-желтую футболку с эмблемой Айовы.

— Я сказал, прекрати. — Я скриплю зубами.

Я вижу, как она краснеет – румянец, который я видел на всем ее обнаженном теле с полдюжины раз – и хочу ударить своего соседа по комнате в лицо за то, что он привлекает внимание к нашему столу и заставил ее чувствовать себя неловко.

— Опусти свою чертову руку, — шиплю я, шлепая по ней.

— Чувак, остынь. Я подумал, ты захочешь поздороваться со своей девушкой.

Я хочу.

Не хочу.

Хочу, но не таким образом.

Мое лицо горит так же, как и ее, и я уверен, что кончики моих гребаных ушей тоже красные.

— Да, но не сейчас.

Оз морщит свою уродливожопую рожу.

— А почему бы и нет? Я думал, вы двое — пара. Нежничаете и все такое.

— Что такое нежничать? — Спрашивает Гандерсон.

— Ну, знаешь, — авторитетно начинает Оз. — Обниматься, тусоваться и все такое.

Говорю вам, с тех пор как он начал встречаться с Джеймсон, он думает, что знает все, что нужно знать об отношениях; я могу обойтись без его непрошеных советов.

— Почему они называют это нежничать? — не оставляет в покое Гандерсон.

Оз пожимает плечами.

— Откуда, черт возьми, мне знать?

— Звучит ужасно.

— Ну, Рекси, может быть, поэтому ты до сих пор один, а мы с Зиком в зарождающихся отношениях. — Он щелкает большим пальцем между нами. — Он наконец-то регулярно занимается сексом, вот почему он не был таким придурком в последнее время.

В ответ я бросаю взгляд на блокнот и стучу ручкой по столу, а боковым зрением замечаю джинсы и белую рубашку Вайолет.

— Приближается! Пошевеливайся, старина! — Весело заявляет Оз. — И постарайся не испортить все это своим обычным жизнерадостным настроением. Это был сарказм, если ты не заметил…

— Заткнись уже.

— Почему ты защищаешься? Я пытаюсь помочь тебе очаровать дам.

— Этого никогда не случится, — хихикает Гандерсон.

Они совсем не помогают, и действуют мне на нервы. Напряжение в руках, ногах и плечах непреодолимо, пальцы нервно стучат по столу, как суетливая шлюха–наркоманка.

Оз смеется и пинает меня под столом.

— Расслабься, чувак, а то она подумает, что у тебя проблемы.

— Сказал я. Заткнись.

— Скажи, заткнись, пожалуйста.

О мой бог, серьезно?

— Скажи это.

Я сжимаю губы.

Оз поднимает темные брови.

— Ты действительно не собираешься сказать пожалуйста?

Мне не нужно отвечать, потому что закатывание глаз говорит само за себя. Скрестив руки на груди, я свирепо смотрю на него.

— Твой смертоносный взгляд Дарта Вейдера меня не пугает, — бормочет он, не впечатленный. — Просто скажи «пожалуйста», и мы не поставим тебя в неловкое положение, когда приедет твоя подружка.

Рот открывается. Челюсти сжимаются. Ноздри раздуваются.

Вайолет зигзагами пересекает комнату, смотрит на меня, робко приближается с теплой улыбкой на губах.

— Заткнись. Пожалуйста.

Оззи и Рекс Гандерсон хихикают, как пара подростков, и первый откидывается на спинку стула.

— Рекси, ты это слышал? Дэниелс сказал «пожалуйста»! Святое дерьмо, это рекорд. Запиши это где-нибудь. Я... — его голос обрывается, когда Вайолет подходит к столу.

— Привет, ребята. Зик.

Оз и Рекс ждут, что я скажу, один из них пинает меня под столом по голени.

Я закапываюсь в кресле глубже и выдаю:

— Привет.

Вайолет переминается с ноги на ногу, прикусывает губу.

— Привет, — ее глаза весело блестят.

— Как дела, Вайолет? Это Вайолет, верно? — Спрашивает Гандерсон, и его тупое лицо озаряется глупой ухмылкой. Идиот улыбается от уха до уха и снова пинает меня под столом.

— Да. Привет, мы не знакомы. — Она протягивает руку, и он берет ее, во-первых, чтобы пожать ее, а затем, чтобы поцеловать ее запястье.

— Очень приятно, дорогая.

Вайолет хихикает, забирая свою руку, ее легкий смех указывает на то, что она развлекается.

— Очень мило.

Оз стонет.

— Не обращайте на него внимания, он идиот, и это объясняет, почему он не может попасть в команду борцов. — Он оглядывает ее с ног до головы, улыбаясь крокодильей улыбкой, от которой трусики падают по всему кампусу. — Ты работаешь?

— Да, но только еще час. — Она бросает на меня косой взгляд. — Сегодня никаких встреч.

— Зик говорит, что ты его репетитор, — говорит Рекс. — Какие предметы ты изучаешь.

— В-все.

— Все? Все-все?

— Наверное, я не должна говорить все, — извиняется она. — Я должна была сказать большинство.

— Возможно, мне следует нанять тебя. — Гандерсон шевелит бровями на нее, маленький уродец. — Мне нужна серьезная помощь по химии.

— К-конечно, — заикается Вайолет. — Ты можешь свериться с расписанием в абонементном отделе и договориться.

— А если я заплачу тебе частно? Это то, что делает Дэниелс, не так ли? — Этот маленький засранец больше не говорит о репетиторстве, и все это знают. — Ты работаешь частно?

— Хватит вопросов, Рекс. Господи, да успокойся ты, — огрызаюсь я, снимая бейсболку и запуская пальцы в свои темные волосы. — Оставь ее в покое.

Оз цокает языком.

— Ну-ну, не надо так. — Он смотрит на Вайолет. — Он не любит делиться: ни ключами от грузовика, ни одеждой, ни репетитором.

Он использует воздушные кавычки вокруг слова репетитор и подмигивает.

Если раньше я думал, что Вайолет красная, то теперь это ничто по сравнению с тем, как ярко горят ее щеки; румянец простирается до выреза ее рубашки, и я клянусь, что даже бледная кожа ее рук начинает краснеть.

Она встречала его несколько раз, когда он вел себя наилучшим образом, в компании своей новой подружки; она не знает, что этот идиот — полный извращенец.

Оз смотрит на меня. Смотрит на Вайолет. Смотрит на меня, карандаш безвольно болтается в воздухе, иллюстрируя его точку зрения.

— На этой неделе у нас выездная встреча, но наш следующий матч дома. Ты собираешься подбодрить своего мальчика?

— Зачем твоему репетитору приходить на наши соревнования по борьбе? — Рекс выглядит смущенным.

Оз так громко и протяжно вздыхает, что несколько человек оборачиваются и смотрят на нас.

— Гандерсон, постарайся не отставать. Они встречаются.

— Мы не встречаемся. — Не совсем. Поспешное отрицание слетает с моего языка. С моих губ.

Я говорю мелочно и по-детски, и перевожу взгляд на блокнот передо мной, глаза сосредоточены на абзацах, которые я написал всего несколько часов назад. Я отказываюсь встречаться взглядом с обиженными карими глазами Вайолет, которая стоит у стола, выпрямив спину и напряженно прислушиваясь к разговору. Ждет, что я ей что-нибудь скажу.

Только теперь я слишком зол, чтобы что-то делать, кроме как сидеть здесь, кипя от злости.

— Вау. — Рекс бросает на Вайолет косой взгляд. — Он такой же большой член, когда ты учишь?

Почему он так со мной поступают?

Ой! Я кажется понимаю: это потому, что я такая задница с Джеймсон. Ну, вот фиг ему, потому что я не поддамся на его приманку. Я не собираюсь терять самообладание. Ни за что. Пусть ткнет пальцем в осиное гнездо и посмотрит, чем все закончится.

Я скрещиваю руки на груди, от меня идет пар.

— Ты, Вайолет, должно быть, святая, — поддразнивает ее Оз. — Даже его друзья терпеть его не могут, а ты добровольно проводишь с ним время.

Даже друзья его терпеть не могут?

— Что это за чертовы издевки?

— Это были не издевки, — невозмутимо отвечает он. — Это факт.

— Ты такой придурок.

— Может быть, но это не я сижу здесь, игнорируя свою девушку, которая является «другом» или как ты это называешь. Это ты.

Я понимаю, что все еще игнорирую Вайолет, которая стоит у стола с озадаченным видом. Может быть, даже немного обиженным.

Боже, я придурок.

Я знаю это.

Но я не могу остановиться. Я не могу взять свои слова обратно, не перед своими друзьями. Будь я проклят, если извинюсь перед ней рядом с ними. На самом деле, я не помню ни одного случая, когда бы я извинялся перед ними за свое плохое поведение. Ни одного проклятого раза.

Оз переводит взгляд на Вайолет и виновато улыбается.

— Сожалею.

Ее карие глаза смотрят на меня не мигая.

— Зик, мы все еще занимаемся позже? — Ее голос тверд.

— Нет. Мы закончили.

Ее голова неторопливо покачивается вверх-вниз, глаза сузились совсем не так, как обычно.

— Поняла.

Нет, она не понимает.

Вайолет требуется несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и заговорить снова. Когда она это делает, слова выходят с запинками и невнятно.

— Я-я ... — глубокий вдох. — П-приятно было повидаться, ребята. У м-меня есть работа, т-так что... я-я должна...

— Увидимся. — Выдавливаю я, изображая скуку, но желая взять слова обратно.

«Не слушай меня, мать твою!» — хочется крикнуть мне. «Я бестолковый идиот!»

Мне должно быть стыдно за себя.

Мне не следует позволять ей уйти; она крутится на каблуках, подошвы ее поношенных коричневых ботинок нуждаются в замене так же, как и кроссовки Кайла.

Мы смотрим, как она быстро уходит, словно испуганный кролик. Ее бедро ударяется о стол в нескольких футах от меня, и я вздрагиваю, когда она потирает бок, огибает угол и исчезает в задней комнате. Я отмечаю: кабинет номер четыре.

— Ничего себе — Рекс заполняет тишину. — Чувак…

— Ты действительно бессердечный ублюдок, — заканчивает за него Оз, отодвигаясь от стола, чтобы встать. Он шуршит своим дерьмом, бросает ноутбук и книги в рюкзак, громко щелкая металлической застежкой. Его рука поднимается, указывая на кабинет номер четыре. — Ты собираешься просто сидеть здесь? Или ты пойдешь за ней и будешь умолять простить твою глупую задницу?

— Подожди, Оззи, ты куда? — В голосе Гандерсона слышится замешательство.

— Ухожу. Я не могу сидеть здесь и смотреть, как он самоуничтожается. Чувак нуждается в одиночестве, чтобы подумать о том, что это был чертовски плохой ход. — Он взваливает сумку на широкое плечо. — Ты поступишь мудро, если пойдешь со мной, Рекс. Оставь его в покое, в его жалкой компании. Очевидно, этого бедолага и хочет.

Бедолага? Бедолага? Он что, британец?

— Что за бедолага? — Рекс встает, собирая свое барахло.

Отлично. Кому они нужны?

— Это еще один способ сказать: «извини меня тупого засранца».

— Неужели? — Рекс, кажется, заинтригован. — Где ты это слышал?

Я слышу, как Оз пожимает плечами, их низкие голоса затихают, когда они уходят.

— Мы с Джеймс смотрели «Реальную любовь» в прошлые выходные…

Я сижу, глядя в сторону кабинета, в котором исчезла Вайолет, и хочу, чтобы они оба поторопились и ушли.

Так я смогу, наконец, последовать за ней.

Вайолет

Я успеваю дойти до кабинета, прежде чем слезы застилают мне глаза, словно прорванная плотина. Я вытираю их дрожащей рукой, сердито вытирая собственные щеки.

— Глупо, глупо, глупо, — повторяю я, холодные руки обхватывают мои щеки, чтобы охладить их, чтобы спасти то самообладание, которое могло остаться внутри моего разбитого сердца, прежде чем я вернусь и закончу свою смену.

Как неловко.

Почему он так поступил со мной?

Что с ним не так?

Я не понимаю.

Из всех людей в этом мире, к которым можно испытывать чувства, почему именно он и его глупая гордость?

Внезапно я вижу то, что все уже знали: Зик Дэниелс – бессердечный, хладнокровный придурок. Бессердечный – слишком мягкое слово что бы описает его отношение ко мне. Холодное, непроницаемое выражение лица, он даже не мог смотреть мне в глаза, трус.

Что ж, ирония в том, что я думала…

Я смахиваю рукавом еще одну слезу.

Браслеты на моем запястье звенят, недружелюбно напоминая об удивительном вечере, который у нас был. Я изо всех сил стаскиваю с руки дурацкий браслет с подсолнухом, дергаю его, слезы все еще слепят глаза.

Придурок.

Я тяну.

Придурок.

Тяну снова и снова.

Придурок, придурок, придурок.

Резкий стук в дверь заставляет мой позвоночник напрячься. Лицо Зика появляется в узком проеме кабинета, дверная ручка поворачивается, когда он протискивается в маленькое квадратное пространство, не дожидаясь, пока я приглашу его войти.

Грубиян.

— Чего ты хочешь? Я занята.

Очевидно, я ничего не делаю, только плачу и стаскиваю с запястья его дурацкий красивый браслет, и он это знает. Он осторожно входит и останавливается по другую сторону длинного деревянного стола. Его толстые руки складываются на груди.

— Вайолет.

Я надменно вздергиваю подбородок, проводя пальцами по щекам.

— Я спрашиваю: чего ты хочешь, Зик?

— Я... черт, я не знаю.

— Конечно. — Сарказм в моем голосе трудно скрыть.

Впервые в жизни я стараюсь говорить стервозным тоном, мысленно похлопывая себя по спине. Я отворачиваюсь к стене, чтобы не видеть его красивого лица — того, которое еще две минуты назад было таким бесчувственным и бесстрастным.

— Мы все знаем, что я засранец, хорошо?

— Нет. Вообще-то, это не хорошо.

Тишина.

— Чего ты от меня хочешь, Вайолет?

Он серьезно?

— Что ты имеешь в виду, что я хочу от тебя? Я ничего не хочу! Почему мы не можем просто быть? — С этими словами я поворачиваюсь к нему лицом.

Да что, черт возьми, с тобой не так! Я мечтаю закричать на него, встать перед его лицом, так что бы он слышал меня. Действительно слышал меня.

Вместо этого я понижаю голос, тщательно подбирая каждое слово.

— Почему ты все время злишься, Зик? — Я делаю паузу. — Боже мой, ты даже не можешь справиться со своими друзьями, дразнящими тебя.

— Я облажался. Что ты хочешь от меня услышать?

— Я хочу, чтобы ты был хорошим другом, но ты не можешь даже этого сделать, не так ли?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, это было необходимо? — Я указываю на дверь. — Ты мог бы, по крайней мере, сказать им, что мы друзья; они называли меня твоим репетитором.

— Я понимаю.

— Тогда почему ты ничего не сказал?

— Потому что.

— Этого недостаточно.

— А чего ты ожидала? Господи, сколько раз я должен повторять, что я такой засранец! Прежде, чем ты начнешь в это верить? Не все хорошие и добрые. Некоторые из нас злые. Некоторые из нас недостаточно внимательны, чтобы попробовать. Прекрати попытки сделать меня лучше!

Мне стыдно признаться, но мои плечи поникли, поражение давит на них.

— Ты не понимаешь, Зик?

— Нет.

— Ты знаешь того Зика, там? — Я указываю на дверь. — Того Зика, который обращался со мной как с телом на прокат. Того Зика, который мне не друг. Того Зика, который может выйти за дверь и навсегда исчезнуть из моей жизни. — Моя рука остается поднятой, указывая пальцем. — Он мне не нужен.

— Вайолет…

— Нет! Замолчи! Прекрати произносить мое имя! Боже мой, мы занимались сексом прошлой ночью, и посмотри, как ты сегодня со мной обошелся. Ты унизил меня, ведя себя так, будто я всего лишь твой репетитор!

— Вайолет, пожалуйста, усп…

— Не говори мне успокоиться! Ты унизил меня. Ты пользователь и все то, о чем меня предупреждали друзья. Я слушала их? Нет!

Его руки глубоко засунуты в карманы.

— Я никогда не говорил, что я идеален.

— Нет, ты сказал, что ты засранец, придурок и дерьмовый парень, и я должна была слушать. Я идиотка, что позволила тебе водить меня за нос.

— Я рад, что ты не слушала.

Смех начинается в моем животе, поднимается через мою грудь и срывается с моих губ.

— О, я уверена! Ты так рад, что я была настолько глупа, что проигнорировала предупреждающие знаки!

— Ты смеешься надо мной? — Его глаза сужаются. — Я серьезно.

— О, пожалуйста. Если ты так обращаешься с кем-то, с кем тебе приятно иметь дело, я боюсь узнать, какой ты на самом деле.

Мы стоим, настороженно глядя друг на друга через стол; я пользуюсь возможностью оценить его, упиваясь его видом: высокий, задумчивый и угрюмый. Такой потрясающе красивый. Ясные серые глаза. Густые брови. Точеные скулы и четко очерченная мужественная челюсть, покрытая щетиной.

Красивый. Мечта поэта.

Он мог бы вести себя так, будто ему все равно, но ...

Его глаза выдают его. Да, они замечательные, но несчастные. Серьезные, но грустные. Одинокие.

Это не делает его лучше, не делает его бессердечное поведение правильным.

— Почему ты так злишься, Зик? — Я шепчу, обращаясь больше к стенам, чем к нему, зная, что он не ответит. — Тебя окружают удивительные люди. Почему ты единственный, кто этого не видит?

Он опирается своими гигантскими ладонями на стол, наклоняясь ко мне.

— Хочешь проанализировать меня сейчас? Давай.

Он отталкивает меня, и он также дает мне небольшую возможность поговорить, которую я собираюсь использовать.

— У тебя есть все, что только можно пожелать; почему ты отталкиваешь людей?

Он усмехается, фыркая носом.

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой, я едва тебя знаю.

И все же его ноги приросли к земле, руки вцепились в стол.

— Это неправда. Ты знаешь меня, — шепчу я. — Иногда мне кажется, что ты знаешь меня лучше, чем я сама.

Ему никогда не приходилось говорить это словами; Зик Дэниелс понимает меня. Смотрю сквозь все свои несовершенства и вижу, что глубоко внутри мы родственные души.

У нас похожие шрамы.

— Ладно. Может, и так, — соглашается он, и один из кирпичей его стены падает. — Хочешь поговорить? Мы поговорим.

Я втягиваю воздух, боясь пошевелиться, чтобы не оттолкнуть его, как пугливого дикого зверя, которого наконец-то убедила съесть с ладони.

— Все уходят, — начинает он, и его низкий баритон эхом отдается у меня в ушах. — Когда мои родители основали свою компанию, план моей мамы состоял в том, чтобы путешествовать по миру, как только они заработают свои деньги. Она хотела «увидеть места», составляла список за списком мест, куда она хотела пойти, места, которые она хотела увидеть, и сначала она брала меня с собой, ясно? Мне было всего пять, когда отец продал свою первую программу. Но знаешь, я был маленьким засранцем, так что тащить меня стало слишком сложно. Ей больше не было весело. Взять меня с собой было работой, потому что я не слушал. — Он пожимает плечами. — Потому что мне было всего пять.

— Чем больше денег они зарабатывали, тем требовательнее становилась моя мама. Все должно быть идеально. Все должно быть дорогим. Когда было неудобно тащить меня во Францию, они оставляли меня с тетями и дядями, и моим кузеном.

Я молча слушаю, как он начинает раскрываться, слова прерываются, но постоянны.

— Сестра моей мамы была... не любящей.

Бурная тень пробегает по его глазам, когда он вспоминает свою тетю из той категории памяти, в которую он ее поместил.

Мое сердце замирает.

— Они причинили тебе боль, Зик?

— Нет. Они ничего не делали. — Он горько смеется.

— Что значит ничего?

Я хочу прикоснуться к нему, но не делаю этого.

Не могу.

Энергия в комнате нарастает.

— Мои тетя и дядя взяли меня к себе за деньги; родители присылали им тонны дерьма каждый месяц, чтобы я не путался у них под ногами, чтобы мама могла делать все, что ей вздумается, когда ей вздумается. Все дело в деньгах, в прославленной системе опеки.

Это начинает обретать смысл.

Пари. Милосердие. Раздавать деньги родителей.

Гнев и негодование.

Зик Дэниелс чувствует себя брошенным семьей.

— Мои родители выбрали работу и путешествия. Мои тетя и дядя выбрали деньги. Оз выбирает Джеймсон. — Его низкий голос грохочет, выплевывая слова. — У каждого есть выбор.

И никто не выбирает меня.

Невысказанные слова висят между нами, тяжелые и толстые, как нисходящий поток, как петля вокруг колонны его длинной, толстой шеи.

Я медленно двигаюсь вокруг стола.

Так же медленно, мои пальцы на его предплечье, кончики трогают его запястье.

— Зик, я-я ...

Его рефлексы быстры, он хватает мою руку своей медвежьей лапой.

— Не надо, Вайолет. Не пытайся меня утешить. Не надо меня жалеть.

— Может, я не жалею тебя. Может, я чувствую что-то еще.

Сострадание.

Сочувствие.

Единение.

Любовь.

— По выражению твоего лица я вижу, что ты меня жалеешь. Прекрати это дерьмо, потому что это не вечеринка жалости, Вайолет. Знаешь, когда я поступил в колледж, я думал, что команда будет той семьей, которая мне нужна. Я не мог дождаться, чтобы выбраться из дома своей тети. Не мог дождаться. Если бы были колледжи на Луне, я бы подал туда заявление.

Он продолжает, не обращая внимания на мое озабоченное лицо, беспокоясь только о себе. Своих эмоциях. Своем детстве.

— Потом Дорфман ушел, потому что встретил свою Аннабель и хотел перевестись во Флориду. Пффф, Флорида из всех гребаных мест. Брайан Эндлман бил и бросал все, включая парней, пока не встретил Рейчел. Собрал все свое барахло и переехал из дома в ее квартиру. Мы были как братья. — Зик щелкает пальцами перед носом. — Две недели, и он сбежал. Ушел.

— Но в тот момент он все еще был в команде, верно?

— Его голова не была там. И что? Мы все двинулись дальше. Прекрасно обходились без него, он все равно был неряхой, и мне не нужно было, чтобы его дерьмо валялось где попало. После этого Оз переехал к нам. — В его голосе звучит горечь. — Затем, конечно, появляется Джеймсон.

Разрушая все.

Я слышу слова, как будто он произносит их вслух.

Моя голова слегка качается.

— Если ты думаешь, что он предпочел Джеймсон тебе, Зик, не надо. Он все еще твой друг. Ты не можешь оттолкнуть его, потому что он влюбился.

Он фыркает, скрестив руки на груди.

— Любовь. Смешно.

Любовь. Смешно.

Слабый проблеск надежды тускнеет во мне от его язвительных слов.

— Ты не думаешь, что Оз влюбился в Джеймсон?

— Я думаю, что он любит трахать ее.

Я отстраняюсь, его грубые слова поражают.

— Трахать. — Я проверяю это слово; я редко его использую. — Так вот чем мы занимались! Т-трахались? Ну, поскольку у тебя нет ко мне никаких чувств, кроме физических.

Лицо у него красное.

— Господи, Вайолет, прекрати искажать мои слова.

Я топаю ногой.

— Нет, я использую дедуктивное мышление.

— Это не то, что ты думаешь, и ты это знаешь. Прекрати вкладывать слова мне в рот.

Я не обращаю на него внимания.

— Но идея романтической любви – это же смешно, правда?

Неудивительно, что ему нечего на это ответить, поэтому я продолжаю:

—Т-то, что Оз и Джеймс спят вместе, не значит, что они не любят друг друга и не планируют совместное будущее. Это не значит, что он больше не твой друг.

— Мой друг? Чушь собачья. Эти ребята не мои друзья. Им откровенно насрать на меня.

Я снова качаю головой, на этот раз печально.

— Я никогда в жизни не встречала такого самоуничижительного человека, — почти шепчу я, достаточно громко, чтобы он услышал через всю комнату.

Зик наклоняет голову и изучает меня, его глаза превращаются в щелочки.

— Что ты только что сказала?

— Т-ты слышал меня. — Мой подбородок дерзко вздергивается, но я настолько опустошена всем этим разговором, что мое заикание решает вернуться в полную силу.

Зик почесывает подбородок.

— Я так не думаю, потому что мне показалось, что ты только что назвала меня плаксивым ребенком.

— Я-я… я не называла тебя плаксивым ребенком. Я сказала, что ты самоуничижительный.

— Что, черт возьми, это значит?

— Это значит... — начинаю я медленно, тщательно подбирая слова и произнося их по одному, чтобы не ошибиться. — Что ты видишь в своей жизни только плохое. По сути, саботируешь свое собственное счастье ещё до того, как ты даже знаешь, что что-то не получится, до того, как люди уйдут. Потому что, несмотря на твои татуировки и твое наплевательское отношение, тебе на самом деле не хватает…

Его ноздри раздуваются. Серые глаза цвета бронзы.

— Не хватает... чего? Чего мне не хватает? Просто скажи это.

— Уверенности! — Ну вот, я сказал. — Тебе не хватает уверенности, ясно?

Он громко смеется, откидывая голову назад, его черные волосы трепещут.

— Ну ладно. Мне не хватает уверенности. Ха-ха, молодец, Вайолет. — Он отступает, обвиняюще тыча пальцем в мою сторону. — Ты сошла с ума. Я самый... самый... — Он ищет слова, но не может их найти. — Знаешь что, Вайолет? Ты ведешь себя как осуждающая стерва. Ты не знаешь, какой жизнью я жил.

Я недоверчиво смотрю на него.

Какая наглость с его стороны. Какая наглость!

Кровь приливает к лицу, пальцы сжимаются в кулаки.

— Я не знаю, какой жизнью ты жил? Я? Как... как ты смеешь!

Его губы начинают рычать. Он открывает свой большой бесчувственный рот, чтобы заговорить, но я обрываю его, то, что я никогда не делала, никогда. За всю свою жизнь я никого не перебивала.

Но мое сердце... мое сердце не позволяет ему говорить.

— Замолчи! Заткнись хоть раз!

Эти потрясающие серые глаза расширяются от шока.

Я ошарашила его. Хорошо.

— О боже, ты слышал, как я говорила о том, какой дерьмовой была моя жизнь, когда я росла? А?

Онемев, он качает головой, все еще ошеломленный моей вспышкой.

— Нет, конечно, ты не слышал. Знаешь, почему? Потому что погрязнуть в одиночестве было бы бессмысленно, не так ли? Не так ли? — На этот раз я кричу, упираясь руками в стулья, чтобы не упасть.

— У меня не было богатых родителей. У меня вообще не было родителей! Они мертвы, ты эгоистичный придурок. Мертвы! У меня никого не было! Даже семьи, потому что никто не мог позволить себе содержать меня. — Слезы, горячие слезы, катятся по моему лицу, оставляя такую мокрую дорожку, что я чувствую, как они пропитывают воротник моей рубашки.

— У меня не было ни тети, ни дяди, чтобы взять меня к себе, как у тебя, не было денег, чтобы расплатиться. Все мы бедны, как церковные мыши. А мои бабушка с дедушкой? Они умерли еще до моего рождения. Да, бедный Зик, твои родители путешествуют. — Я закатываю глаза к потолку, смотрю на флуоресцентные лампы и смахиваю очередную слезу.

— Сходи их увидеть! Сделай что-нибудь! Боже мой! Вместо того, чтобы стоять там в своих двухсотдолларовых джинсах и разъезжать в своем дорогом грузовике и ныть о том, как плохо ты себя чувствуешь. Ха! — Я смеюсь, и смех мой звучит почти маниакально. — По крайней мере, у тебя есть семья. Я не веду себя как стерва, потому что провела детство, болтая с незнакомцами. Ты знаешь, что я даже не могу навестить свою семью, потому что не могу позволить себе билет на самолет.

Мое тело дрожит.

А мои руки?

Я поднимаю их и смотрю на свои пальцы; меня так трясет, что я даже не могу поднять ноутбук.

Зик делает шаг вперед.

— Не подходи ко мне, я... я так устала от тебя! — Я кричу и стараюсь сдержать заикание, но это трудно. Так чертовски трудно, что у меня дрожит подбородок. — Все, чего я хотела, это чтобы кто-то относился ко мне с уважением, но ты не смог даже этого сделать.

Он открывает рот, чтобы возразить.

— Я... я устала слушать, как ты режешь людей, вместо того чтобы создавать их. Мне надоело слушать, как ты снисходишь до своих соседей и Джеймсон. Она потрясающая! Ты знал об этом? И ты даже не пытаешься подружиться с ней. Ты обращаешься с ней как с дерьмом! Почему Зик? Почему? Что она тебе сделала, кроме свидания с твоим другом?

Мои руки сжаты в злые кулаки, я чувствую, как горит мое лицо до корней светлых волос, и проклинаю свою бледную кожу.

Проклинаю его.

Проклинаю весь этот несчастный день.

— Она влюбляется в него. Смотри, Иезекииль. Любовь! Любовь, любовь, любовь, — повторяю я, как песню, широко раскинув руки. — Это чудесно, и мне жаль, что ты не знаешь, каково это.

Его лицо ... трудно описать, как оно выглядит в этот момент, когда мои слова льются с волной слез. Подавленный и опустошенный. Нахмуренные черные брови, тяжелые, но не от раздражения. Рот опущен и печален.

Глаза?

Клянусь, угрюмые серые глаза влажные в уголках.

Так болезненно прекрасные, и душераздирающие, и опустошенные.…

Эти глаза будут преследовать меня во сне.

— Ты не можешь позволить себе почувствовать это, не так ли? — Шепчу я.

Он качает головой.

Нет.

Я понимающе киваю.

— Ну, тогда ты упускаешь это, Зик. Ты упускаешь свою собственную жизнь, которая могла бы быть наполнена счастьем вместо обиды. Или ты просто обижаешься на тех из нас, кто счастлив?

Тропинка размыта, слезы застилают мне глаза, когда я иду к двери, но я нахожу дорогу, выдергивая свою руку из его, когда он пытается схватить меня.

Он отпускает меня.

Его мучительное «Вайолет, Боже» могло бы заставить меня остановиться в любой другой день недели, но сегодня? Это? То, что я чувствую сейчас, слишком грубо и реально, чтобы дать мне паузу.

Я вдыхаю воздух, затем выдыхаю его.

— Ты... т-ты нехороший человек, Зик Дэниелс.— Я оглядываю его с ног до головы, начиная с кончиков черных кроссовок. Черных. Темных. Подобные ему. — Мне показалось, что в тебе есть какие-то качества, которые можно исправить, но, видимо, я ошиблась. Ты слеп, и я не могу заставить тебя увидеть.

— Вайолет, пожалуйста.

— Нет. — Вместо этого я протискиваюсь в дверь, ненадолго задерживаясь, оглядываясь на него через плечо, позволяя себе последний взгляд. — Говорят, что чем больше человек, тем сильнее он падает. Это я позволила тебе упасть, Зик. Я не могу быть там, чтобы поймать тебя; я недостаточно сильна, чтобы поймать нас обоих.

Последнее, что я слышу, когда за мной закрывается дверь, его едва различимое, сдавленное «прости».

Глава 15.

«Когда я сказал, что хочу, чтобы ты издавала звуки во время секса, я не имел в виду насмешки»

Зик

— Ну, тупица, как все прошло?

К несчастью для меня, Оз перекусывает за кухонным столом, когда я врываюсь через парадную дверь, так что у меня нет уединения. Нет времени на раздумья. Я делаю все возможное, чтобы обойти его, но он хитер и раздражает, блокируя коридор с грозной позицией, которую он, вероятно, выучил в шестом классе баскетбола.

Он прислоняется к дверному косяку, когда я пытаюсь протиснуться мимо.

— Ну и?

— Мне нечего тебе сказать.

— Зик, — его тон требует внимания, поэтому я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, и все его поведение меняется, когда он видит мое лицо.

— Господи, чувак. Что случилось с Вайолет после нашего ухода?

Я встречаюсь с ним взглядом, проглатывая комок в пересохшем горле.

— Она не считает меня хорошим человеком.

Дерьмо. Одно дело, когда она это говорит, и совсем другое, когда я сам повторяю эти гребаные слова вслух.

Это действительно больно.

Проницательный взгляд Себастьяна Осборна скользит по куче вещей Вайолет, которые я забрал у Барбары, ее босса, после того как она сбежала из библиотеки за двадцать минут до окончания смены. Вещи, которые я свалил рядом с входной дверью.

— Что все это значит? — Оз подходит к фиолетовой стопке, тычет в лавандовый ноутбук Вайолет и теребит блокнот, торчащий из её рюкзака.

Рюкзак она оставила в библиотеке, когда она выбежала в слезах.

Может, я и бесчувственный придурок, но я никогда не забуду выражение ее лица. Опустошение. Чистое и абсолютное…

— Прекрати трогать, — рявкаю я на соседа по комнате, который достает из рюкзака блокнот.

— Чье это дерьмо? Ты привел кого-то домой?

— Нет, конечно, я никого не приводил домой.

— Тогда чье это дерьмо? — Голодный, он оставляет вещи Ви в погоне за едой, вываливает пустую тарелку в раковину, так что может рыться в кухонных шкафах с двумя пустыми руками, как мусорщик, хотя он собирается вытащить то же самое дерьмо из холодильника, которое он ест каждый чертов день: рогалик, масло и сливочный сыр, единственный бублик, который он позволяет себе есть в день.

Он вставляет вилку тостера в розетку.

— Порадуй меня ответом.

— Ничье.

— Это Вайолет? — Он пригвоздил меня взглядом. — Просто признай это. Все это дерьмо фиолетовое, черт возьми.

Я медлю, используя долгое молчание, чтобы приготовить овсянку. Я тоже умираю с голоду и хочу перекусить, так что я добавляю в миску с овсяными хлопьями воду и ставлю ее в микроволновку. Давайте посидим в тишине две минуты, пока закипит вода.

— Да, это Вайолет.

Микроволновая печь звенит, и я вынимаю горячую миску.

— Что с вами происходит? — Невинно спрашивает Оз, открывая холодильник с такой силой, что бутылки в дверце трясутся. Он заглядывает внутрь и спрашивает: — Она простила тебя за то, что ты был гигантским мудаком?

— Нет.

Он поднимает брови.

— Неужели? Я подумал, может быть ...

Моя голова резко поворачивается в его сторону, глаза сверкают, и я рявкаю:

— Что за двадцать гребаных вопросов!

— Эй, эй, эй. Остынь, чувак. Тайм-аут, блин. — Он поднял руки в знак капитуляции. — Я спрашиваю, потому что сегодня ты вел себя как придурок, и вдруг все ее дерьмо оказывается у входной двери. Боже всемогущий, дай мне передохнуть.

Что имела в виду Вайолет, когда сказала, что я никого не впускаю? Господи, как все в моей жизни вышло из-под контроля?

Овсяные хлопья с трудом проникают в мое горло, когда я глотаю их, поэтому пью воду. Считаю до пяти, чтобы вернуть себе самообладание.

— Вайолет забыла свои вещи в библиотеке после... — я прогоняю воспоминание о том, как нашел ее плачущей... нет, рыдающей в одном из кабинетов библиотеки. Это не то, что я скоро забуду, толкнув дверь и увидев эти радостные глаза, обращенные на меня с отчаянием.

— После того, как ты обращался с ней так, будто она не стала самой важной частью твоей жизни?

— Да.

После того, как я сделал именно то, что Джеймсон предупреждала меня не делать: разрушил ее.

Я разрушил Вайолет.

Я причина её рыданий.

Слезы в ее глазах были из-за меня.

Ее кровоточащее сердце оплакивало меня, я знаю это.

Потому что она любит меня.

Вопреки мне.

Блядь.

Как всегда, внимательные и проницательные наблюдения Оза верны: я не должен был сидеть там сегодня и относиться к ней так, как будто она не стала самой важной частью моей жизни.

Черт возьми, он чертовски хороший друг; может быть, ей действительно не все равно, что происходит в моей жизни.

Я смотрю на холодную, твердую столешницу, изучая рисунок на ее поверхности, в то время как Оз изучает меня, набивая рот нескончаемым чертовым рогаликом. Он перестает жевать, чтобы проглотить, затем снова набивает рот, серьезные глаза молча наблюдают за мной.

— Почему... — начинаю спрашивать я. Останавливаюсь, чтобы прочистить горло. — Почему…

Он поднимает брови, когда я обрываю себя, не в силах произнести ни слова.

Я делаю еще одну попытку:

— Почему ты дружишь со мной?

Круто. Спрашивать об этом полный отстой.

Его брови все еще застряли в волосах.

— Ты сейчас серьезно?

— Да. Мы все знаем, что я безжалостный мудак, так какого черта ты со мной дружить?

Бублик застыл на полпути к губам.

— Ты хочешь, чтобы я был абсолютно честен?

У меня на языке вертится: «Нет, я хочу, чтобы ты соврал», но я этого не говорю.

— Да. Будь честным, — киваю я.

— Не знаю, Зик. — Он кладет рогалик на стол и идет к холодильнику. Достает два пива, откупоривает, затем всовывает одно мне в руку – оно отлично сочетается с моей овсянкой. — Не знаю, почему я с тобой дружу.

Мы стоим в тишине, он жует рогалик и глотает пиво, я смотрю в кухонное окно, прощальные слова Вайолет крутятся у меня в голове: «Мне надоело слушать, как ты снисходишь до своих соседей и Джеймсон. Она потрясающая! Ты знал об этом? И ты даже не пытаешься подружиться с ней. Ты обращаешься с ней как с дерьмом! Почему Зик? Почему? Что она тебе сделала, кроме свидания с твоим другом?»

— Раз уж мы говорим начистоту, трудно быть твоим другом с тех пор, как мы с Джеймс начали встречаться. Мы... я решил, что будет лучше, если... — Оз умолкает и, чтобы не закончить фразу, делает большой глоток пива.

— Было бы лучше, если бы что? Что? Просто скажи это, чувак.

Долгий, тяжелый вздох.

— Дошло до того, что Джеймс не чувствует себя комфортно, приезжая сюда, понимаешь? Я привык к этому, но она… нет, и мне не нравится ставить ее в такое положение, потому что она мне чертовски нравится, так что... — он пожимает плечами и делает глубокий, успокаивающий вдох. — Вот я и подумал, что мог бы съехать в следующем семестре.

— Что?

— Прости, старик, но я больше не могу. Здесь слишком много напряжения, чтобы хорошо себя чувствовать.

— Значит, ты собираешься переехать к какой-то девушке, которую только что встретил?

— Этого я не говорил. — Он кладет нож, которым намазывал масло на рогалик, в раковину, вытирает руки тряпкой, потом поворачивается ко мне лицом, скрещивает ноги в лодыжках и смотрит на меня. Оценивая мою реакцию. — Нет. Мы с Джеймс не будем жить вместе, но я подумываю о переезде.

— Тогда я не понимаю.

Он смеется, но это странный смех. Немного грустный.

— Я не думаю, что ты хочешь.

— Что, черт возьми, это значит? Хватит нести чушь. Пожалуйста. Хватит говорить загадками.

— Ты хочешь, чтобы я объяснил тебе? Ладно. Ты дерьмовый сосед, и я подумываю съехать. Вот. Счастлив? Теперь ты можешь говорить и делать, что хочешь, быть гребаным убийцей стояков, которым ты являешься, и это не повлияет ни на кого другого, и меньше всего на меня и мою девушку, так что вот так.

Я стискиваю зубы, когда он снова пожимает плечами, почти небрежно.

— Я не знаю, что будет делать Эллиот, возможно, он останется, потому что не может позволить себе переехать, но он тоже устал от перепадов твоего настроения, чувак. Мы никогда не знаем, что с тобой происходит.

Мои родители.

Вайолет.

Оз.

Джеймсон.

— Общий знаменатель здесь ты. Возьми себя в руки. Мы выпускаемся следующей осенью…что, черт возьми, ты собираешься делать? Ты будешь вести себя как придурок на работе?

— Как, черт возьми, я могу измениться?

Его рот сжат в мрачную линию.

— Я не знаю чувак. Я действительно никогда не давал кому-нибудь советов.

— Чушь собачья. — Я хихикаю. — Все, что ты делаешь, это даешь непрошеные советы.

— Вау, отмотай назад. — Он показывает на мое лицо. – Что, черт возьми, это было?

— А что, черт возьми, это было? — Я прикидываюсь дурачком.

— Ты только что смеялся? Я впервые вижу твои гребаные зубы.

— Без разницы.

— Кроме того, ты не так уж плох, когда улыбаешься. Ты довольно привлекателен.

Я снова смеюсь.

Это приятно.

— Вот видишь! Это вызвало у меня стояк, — шутит мой сосед по комнате. — Не говори Джеймс.

— Я и не мечтаю об этом. — Поскольку мы с его девушкой почти не разговариваем, это не проблема. — Знаешь, умник, я вообще-то смеюсь. Просто не…

— Пфф, да, конечно. Назови последний раз, когда ты над чем-то громко смеялся.

— На прошлой неделе, когда я был с…

Я останавливаюсь. Хмурюсь.

— Когда ты был с Вайолет? — Подсказывает он.

— Да.

Большая рука Оза сжимает мое плечо.

— Ты должен что-то сделать, парень. Она одна из хороших, может быть, слишком хорошая, учитывая, какой ты долбанутый. Ты, вероятно, не заслуживаешь такого человека.

— Ну, спасибо тебе, — невозмутимо отвечаю я.

Он игнорирует мой сарказм.

— Нет, я говорю по-настоящему. У тебя серьезные проблемы с родителями. — у него вырывается смешок. — Тебе нужно расслабиться, это мой совет, и улыбаться больше, цыпочки любят это дерьмо.

Он серьезно?

— Что-нибудь еще?

Оз потирает подбородок, поглаживая щетину на подбородке.

— Я думаю, тебе придется драться грязно, чтобы победить. Вайолет не похожа на человека, который собирается отпустить это; этот удар был эмоциональным. Это глубоко ранило ее и дорого тебе обойдется. Я рад, что она сказала тебе отвалить.

— Вайолет не говорила мне отвалить.

— Вообще-то сказала... — бормочет он в пивную бутылку.

— Гм, нет, она сказала, что я не хороший человек и она не хочет больше иметь со мной ничего общего.

— Другими словами, отвали. — Его средний палец салютует в воздух.

— Чувак, серьезно?

— Да. Это был ее способ порвать с тобой.

Я закатываю глаза к потолку.

— Мы даже не были вместе.

— О'кей, теперь вы действительно не вместе, поээээтому... — Оз тихо присвистывает, изучая свои ногти. — Отвали.

Он всегда такой невозможный?

— Это ты так споришь с Джеймс?

— Ага. — Он пожимает плечами.

У него нет стыда.

— Это чертовски раздражает.

— Но эффективно.

— Прекрати и помоги мне. — Я звучу жалобно, но отказываюсь просить.

— Ничем не могу помочь. Ты должен сам помочь себе.

— Я не ищу двенадцатишаговую программу, придурок, я пытаюсь... — я подыскиваю слова. — Я пытаюсь…

— Вернуть свою девочку?

Я хмурюсь.

— Когда ты так говоришь, это звучит так глупо.

Ублюдок ухмыляется и, скрестив руки на груди, прислоняется к кухонному столу.

— Только если ты придурок. И поээээтому…

Хороший аргумент.

— Ладно, так что же мне делать?

— Зависит от того, насколько ты серьезен. Я имею в виду, ты не можешь пройти через все эти усилия, чтобы извиниться и прочее дерьмо, а затем ничего не делать с этим.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, если ты собираешься пресмыкаться, то лучше выложись по полной. И, очевидно, верни все ее дерьмо, рюкзак и вещи. Встречайся с ней, ходи на свидания и все такое.

Я могу это сделать.

Я могу встречаться с ней и ходить на свидания.

Я думаю.

Я имею в виду, я никогда не делал этого раньше, но насколько это сложно?

— А что, если я в этом плох?

— Чувак, давай начистоту, ты будешь ужасным парнем. Хуже некуда. У тебя и так дерьмовое начало.

— Какого черта, Осборн?

Его руки поднимаются в знаке капитуляции.

— Эй! Ты сказал, что хочешь, чтобы я был честен, и я честен.

— Тебе это нравится, да?

— Чрезвычайно.

— А где Вайолет и Саммер? Я думал, они пойдут с нами. — Кайл пристегивает ремень.

— Не сегодня, приятель, извини.

— А почему бы нет?

Я тихо сижу, раздумывая, сказать ему правду или солгать. Это моя вина, что его маленького друга здесь нет, и бедный долбаный ребенок будет расстроен. И злится.

— Они не пойдут с нами к бейсбольным клеткам, потому что я козел.

Он бросает на меня косой осуждающий взгляд, прищурив свои маленькие глазки-бусинки.

— Ты же знаешь, что не должен ругаться. Это есть в своде правил.

В том, который я до сих пор не прочитал.

— Я знаю, знаю, но иногда не хватает слов, кроме ругательств, чтобы донести свою мысль.

Он обдумывает, протирая подбородок, как будто он трет бороду.

— Правда.

— Во всяком случае, Вайолет злится. Я задел ее чувства, потому что я тупица, так что я не думаю, что мы увидим ее или Саммер какое-то время. Пока я что-нибудь не придумаю.

— Что случилось?

— Я не был добр к ней перед друзьями. Ей стало грустно.

Он с отвращением морщится.

— Зачем ты это сделал? Я думал, вы друзья.

— Не знаю, наверное, потому что я идиот, помнишь? Кажется, я испугался.

Признание этого вслух делает все еще хуже, потому что, очевидно, чем больше я занимаюсь самоанализом, тем больше я убеждаюсь, что на самом деле я просто гигантская киска, а не задира, как я изначально думал.

Это отрезвляет.

— Моя мама говорит, что у тебя явно синдром покинутого ребенка, — говорит Кайл так небрежно, что я не знаю, как ответить. — Эй, Зик!

— Да, приятель?

— Что такое синдром покинутого ребенка?

Мои руки сжимают руль, пока я обдумываю ответ.

— Это значит... что, человек думает, что если он будет держать свое сердце закрытым, то никто в его жизни не сможет бросить или отвергнуть его.

Я оттарабанил определение, которое прочитал в Википедии только вчера вечером, после того, на кухне поболтал с Озом, когда он сказал мне, что у меня проблемы.

Проблемы, связанные с отказом, как правило, неправильны, – говорится в одной статье. Попросту говоря, заброшенность — это, по сути, сердце, которое было закрыто. Разбитое сердце.

— Что значит закрытое сердце? — невинно хочет знать Кайл, и теперь я сожалею, что начал этот гребаный разговор.

— Это значит... — я задумываюсь. — Это значит не впускать людей в свою жизнь, например, не говорить им всякого дерьма. Не узнавать людей, даже если ты с ними тусуешься.

— Ты это делаешь?

Я? О да.

— Да.

— Почему? Это из-за того, что твои родители отстой?

Я смеюсь над его неожиданным выбором слов.

— Да, думаю, что да. Помнишь, я говорил тебе, что их никогда не было рядом? И все еще нет?

Он кивает.

— Ну, я очень скучал по ним, когда был маленьким. Я много плакал, и люди, которые заботились обо мне, очень злились и много кричали, что заставляло меня плакать еще больше, а все, чего я хотел, это чтобы мои мама и папа вернулись домой.

Но это случалось редко.

— У тебя был дом?

— Много, — признаю я. — Но я жил с тетями и дядями. Когда мои родители были дома на Пасху, мы отправились во Флориду, и я играл в океане, пока они сидели на пляже.

Я помню это, как будто это было вчера; мне было двенадцать. Мои родители были в Греции в течение месяца и думали, что было бы очаровательно отпраздновать Пасху всей семьей. Пока я блаженно плавал в океане, папа большую часть времени проводил за ноутбуком, а мама пила вино, наблюдая за фотографом для журнала, посланным снимать пляжный домик.

Настоящая причина, по которой они вернулись домой.

Чтобы ее гребаный пляжный домик попал в чертов журнал. Она втиснула его, прежде чем отправиться в следующий город своего мирового турне. Страна, город, остров, куда бы они, черт возьми, ни отправились дальше, они точно не потрудились забрать своего сына.

— Можно сказать, я был безутешен. Много плакал. Эта печаль превратилась в гнев, потому что к тому времени, когда я учился в средней школе, я не мог рассказать людям о своих чувствах. Я не мог наклеить ярлык на свои эмоции, потому что был так молод. — Я оглядываюсь и вижу, что он наблюдает за мной. — Мы называем это выражением наших чувств.

Он впитывал каждое слово как губка.

— Ты думаешь, я стану похожим на тебя, когда вырасту, раз папы нет рядом?

Мое горло сжимается, и я с трудом глотаю.

— Что значит, похожим на меня?

— Ну, знаешь, безумие и все такое. — Он поворачивает голову и смотрит в окно, на проплывающие мимо здания, дома и деревья. Людей, возвращающихся домой к своим семьям. По дороге домой с работы или по делам.

Я замедляюсь перед женщиной на пешеходном переходе.

— Я не думаю, что я безумный и все такое, не все время.

Кайл оглядывается.

— Только большую часть времени?

Я?

— Ты так думаешь? Что я большую часть времени злюсь?

Он пожимает небольшими плечами, и теперь смотрит вниз на свои кроссовки.

— Я думаю, было бы здорово стать таким, как ты, когда я вырасту.

— Почему?

Поворотник продолжает мигать, и я поворачиваю налево у знака «стоп», ломая голову над тем, как ответить, чтобы это не прозвучало бессердечно и горько.

— Потому что ты большой и хорошо дерешься, и никто не говорит тебе, что делать.

— Вайолет иногда говорит мне, что делать, — замечаю я.

— Верно. — Его голова качается вверх-вниз. — Почему ты ей позволяешь?

— Почему я позволяю Вайолет указывать мне, что делать? — Я уточняю вопрос.

— Да, — говорит он, комично хмурясь. — Ты всегда позволяешь ей командовать собой.

— Ну... я бы не сказал, что она любит командовать, она слишком милая. — Внезапно становится трудно глотать. — Но я позволяю ей указывать мне, что делать, потому что она мне нравится.

— Как подруга?

— Э-э... конечно.

Кайл ударяется головой о подголовник и выгибает одну из своих крошечных бровей, бросая на меня взгляд, который я сам бросал на него тысячу раз.

Дерьмо. Этот маленький говнюк подражает моему поведению.

— Что ты имеешь в виду конечно. Ты либо знаешь, либо нет.

— Э…

Он барабанит пальцами по центральной консоли.

— Знаешь, это не сложный вопрос.

— Да, но теперь ты сбиваешь меня с толку, потому что тебе одиннадцать, а по голосу двадцать четыре.

— У меня была тяжелая жизнь, я кое-чему научился.

— Знаешь, Кайл, может, у тебя и была тяжелая жизнь, но всегда есть кто-то, кому хуже, чем тебе — помни об этом.

— Хорошо, я так и сделаю.

— Я серьезно, малыш. Если есть что-то, чему я научился через всю эту чушь с необходимостью тусоваться с тобой…

— Эй!

Теперь мы оба закатываем глаза.

— Ты знаешь, что я имел в виду, без обид. — Я продолжаю: — В любом случае, если я чему-то и научился, будучи твоим старшим братом, так это тому, что даже если у тебя дерьмовые вещи, твоя одежда отстой или тебе приходится есть арахисовое масло и гребаное желе на каждый прием пищи, где-то есть ребенок, который голодает.

Не могу поверить, что веду с ним ободряющую беседу. Как цыпочки это называют? Болтать о жизни?

— Мне потребовалось много времени, чтобы понять это. Я думаю, что начинаю быть хорошим человеком. Возможно.

Иисус Христос, я говорю, как размазня; слава богу, никто не может услышать меня, кроме ребенка.

— Ты думаешь, это потому, что ты встретил Вайолет? — Он хочет знать, и я слегка поворачиваю голову, чтобы как можно лучше взглянуть на него во время вождения. Хороший, долгий взгляд на ребенка.

Его волосы лохматые и все еще нуждаются в стрижке. Его футболка помята и нуждается в стирке. Его ботинки новые, но их нужно почистить. Он беспорядок, но честный, и полон надежд.

— Нет. Думаю, это потому, что я встретил тебя.

— Меня? — Его голос полон удивления.

— Да, малыш. Тебя.

Кайлу нечего на это ответить, поэтому мы сидим молча, на заднем плане играет мягкий рок. Наконец, улыбка озаряет его неряшливое лицо, и он улыбается от уха до уха.

— Круто.

Зик: Эй, Ви, просто хочу убедиться, что у тебя есть рюкзак и ноутбук. Барбара из библиотеки волновалась и знала, что мы тусуемся, поэтому она попросила меня принести его тебе.

Вайолет: Да, она написала мне. Спасибо, что привез его домой.

Зик: Твоя соседка Мел угрожала отрубить мне яйца, когда подошла к двери.

Вайолет: Да, она рассказала мне всю историю.

Зик: Она передала тебе сообщение, что я зашел в надежде поговорить?

Вайолет: Да.

Зик: И мы можем? Да или нет.

Зик: Прости. Это было жестче, чем я хотел. Я имел в виду, мы можем поговорить?

Вайолет: Я понимаю, что ты пытаешься, и это большой шаг для тебя на личном уровне, но я не готова сидеть и слушать оправдания. Даже близко.

Вайолет: И единственная причина, по которой я тебе отвечаю, это чувство того, что было бы невежливо игнорировать твои сообщения. Это единственная причина, по которой я отвечаю.

Зик: Пожалуйста, Вайолет, я облажался, я знаю это. Мне нужно кое-что сказать, и я не хочу делать это в смс.

Зик: Пожалуйста.

Зик: За последние несколько дней я несколько раз испытывал искушение зайти в библиотеку, но не хотел выглядеть долбаным преследователем.

Вайолет: Спасибо за сообщения, правда. Я подумаю и дам тебе знать.

Зик: Ладно. Дай мне знать, я могу подождать.

Зик: Как думаешь, сколько времени тебе понадобится?

Вайолет: Я не знаю, Зик. Думаю, когда я решу, чего хочу для себя и как я позволю тебе со мной обращаться. Думаю, именно столько мне понадобится.

Зик: Вайолет…

Я хочу попросить: «Не делай этого. Не заставляй меня ждать».

Но я не могу. Эта чертова неуверенность, сомнение в себе и в своей способности быть в отношениях с кем-то, кроме себя, убивает меня.

Я никогда не был терпеливым человеком, даже когда был моложе. Добавьте к этому мою соревновательную натуру, и слова «нет» просто не в моем словаре, хотя технически это не то, что говорит Вайолет.

Она хочет, чтобы я дал ей время и подождал. Она хочет большего для себя, чем эгоистичный, презрительный мудак... но я так много должен ей сказать. Если я не избавлюсь от этого дерьма, в конце концов, я скажу «к черту» и запру его внутри, как и все остальное в моей жизни.

Отказ будет невыносимым.

Поэтому я иду к своему столу, выдвигаю стул и ищу ручку и бумагу.

Склоняю голову и делаю то, чего никогда не делал в своей гребаной жизни: пишу письмо.

Дорогая Вайолет!

Я знаю, ты не хотела говорить, но ...

Я идиот

Черт.

Если бы кто—то, кроме тебя, игнорировал меня, мне было бы похрен.

Я не могу вынести тишины.

Пожалуйста, поговори со мной.

Вайолет.

Теперь мы все знаем, что я облажался полный идиот, когда дело доходит до практически всех отношений, которые у меня когда-либо были. Мои друзья терпеть меня не могут, родители считают меня занудой, учителя смирились.

Я не признаю себя дерьмовым человеком, но я близок к этому. Я знаю, что обо мне говорят. Что я бесчувственный. Холодный. Член. Не чуткий. Все эти слова были использованы, чтобы описать меня теми, кого я разозлил в прошлом, включая женщин, с которыми я спал. Прости, но это правда.

Я не знал, как начать это письмо, и начинал его, по крайней мере, семь раз, и в нем нет ничего правильного. Я понимаю, что если бы я не был таким бессердечным придурком сделал шаг вперед и не был тем парнем, сказал то, что я чувствовал, когда ты подошла к нашему столику в библиотеке, я бы сейчас не пресмыкался.

Я пялился на этот чертов лист бумаги последние пятнадцать минут, зная, что ничего из того, что я напишу, не исправит причиненного вреда.

Я никогда раньше не писал письма от руки за всю свою гребаную жизнь, и вот я пишу его по всем неправильным гребаным причинам, простите мой французский.

Нет оправдания тому, как я себя веду.

Нет оправдания тому, как я вел себя в библиотеке, кроме правды: я испугался, когда ты подошла. Я такой тупица, теперь я это понимаю, и моя незрелая глупая реакция на ситуацию так же смущает меня, как и тебя. Это даже смутило моих друзей, а это говорит о многом, потому что они тоже в основном имбибицы имбецилы.

Я засранец.

Я мудак.

Я придурок.

Это не почетные знаки, и я идиот из-за того, что когда-то носил эти ярлыки. Полный и законченный член.

Если бы ты сказала мне два месяца назад, что я буду каждую неделю тусоваться с детьми и веселиться, я бы рассмеялся тебе в лицо и назвал лгуньей. Единственным человеком, о котором я думал, был я сам, потому что, когда я рос, мне некому было высказаться, не показавшись эгоистичным придурком. Когда ты назвала меня самоуничижительным, ты была права.

Это правда.

Мне пришлось погуглить, что это значит, но ты была права. Для этого нет других слов. Я не знаю, что тебе сейчас сказать, кроме того, что мне жаль. Так чертовски жаль.

Я бездушный мудак, который не заслуживает того, чтобы иметь тебя в качестве друга. Господи, Вайолет, я совсем не думал о тебе, когда ты подошла, а я просто сидел. Черт! Я знаю, что тебе больно и ты расстроена, но я слишком волновался за себя, чтобы увидеть то, что было прямо передо мной. Когда даже ты не разговариваешь со мной, один из самых милых людей, которых я ЗНАЮ, не разговаривает со мной, вот откуда я знаю, что у меня чертова проблема. Простите мой французский.

Я уеду на этой неделе, у нас встреча по борьбе в Индиане в Пердью, и мы вернемся только поздно вечером в пятницу, и, если все будет в порядке, я попробую написать тебе из автобуса. Я скучаю по тебе. Я так чертовски скучаю по тебе.

Даже если ты не готова меня принять, я должен был попытаться.

Может, я засранец, но не трус.

Твой

Искренне

Придурок

До встречи,

Зик.

Вайолет

В пятницу вечером я уединяюсь в своей спальне. Мел и Уинни готовятся к выходным, но у меня нет настроения общаться с ними.

С ними или с кем-то еще.

Моя дверь приоткрыта, так что я слышу, как они обе смеются, и время от времени они заглядывают внутрь, чтобы убедиться, что я не передумала сходить куда-нибудь. Нарядиться. Что бы напиться.

Или, как красноречиво выразилась Уинни: «Уничтожить Зика».

Я знаю, что ждать, пока парень напишет тебе, это глупо, садистски, на самом деле, немного жалко, но в отличие от многих парней, он не играет в игры. Он сказал, что напишет мне, и я ему верю.

Кажется.

Я показала его письмо своим соседкам по комнате, огромная ошибка, потому что они, очевидно, обе возмущены моим поведением, обнаружив меня плачущей в гостиной в ту ночь, когда я вслепую шла домой из библиотеки, слишком расстроенная и ослепленная слезами, чтобы вести машину.

Письмо лежит у меня на столе.

Я прочла его раз пятьдесят, пробегая пальцами по строчкам. Беспорядочные, торопливые каракули. Черные чернила. Мрачное настроение.

Ему тяжело было писать это?

Мой желудок трепещет, думая об этих строчках. Все слова, извергнутые на этот измученный лист бумаги, бессвязные и незапланированные.

Меньшее, что я могу сделать, это присутствовать, когда он напишет, а я не смогу этого сделать, если не буду дома.

Я хочу быть дома, когда он напишет.

И вот в пятницу вечером я лежу у себя в комнате и гуглю телетрансляцию борьбы в колледже. Нахожу расписание Айовы. Вхожу в сеть. Растянувшись на кровати с пультом в руке, листаю меню телевизора, пока не нахожу то, что ищу.

Айова против Пердью.

Я смотрю на экран, как завороженная. Изучаю боковые линии и борцов, когда камера показывает панораму стадиона.

Я никогда раньше не видела борьбу, ни лично, ни по телевизору. Я даже не понимала, что это важное событие, пока не приехала в Айову, где царит борьба, и здешние парни выращены для нее.

Стадион огромен; не знаю, чего я ожидала, наверное, чего-то похожего на школьный спортзал. Это? Совершенно другой уровень. Арена огромная.

Голубые коврики огромные.

На моем экране борцы, которые преследуют друг друга в центре ковра, борются за победу. Парень в черном внезапно схватил своего противника за голову, и я поняла, что узнаю его.

Себастьян Осборн, сосед Зика по комнате. Ему потребовалось два раунда, чтобы выиграть матч.

Следующий борец из Айовы — Патрик Питвелл, он тоже побеждает.

За ним следует Джонатан Пауэлл, которому для победы требуются три раунда.

Второкурсник Диего Родригес проигрывает в первом.

На экране появляется Зик Дэниелс, его статистика отображается в нижней части экрана. Он начинает растягивать свои толстые квадрицепсы в стороне, снимает штаны, стягивая их вниз по мускулистым бедрам.

Я чувствую, как мои щеки становятся ярко-красными, яростно краснеют, несмотря на то, что я одна в доме. Эти бедра в его спортивной форме крепкие и твердые.

Его очень заметная выпуклость лежит на животе.

Я знаю, каково это, чувствовать его другое между ног; это место становится горячим, влажным и тоже краснеет.

Разгоряченная, я срываю покрывало, переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Перевожу дыхание. Спасаю остатки самообладания, когда дело касается этого парня. Пытаюсь понизить температуру и понять, что происходит с нами.

Пытаюсь сосредоточиться на экране.

Я никогда не обращала внимания на борьбу, понятия не имею, как называются их трико. Трико? Нет, наверное, не так.

Я хватаю свой ноутбук, открываю его и ищу борцовский комбинезон.

Борцовский синглет, существительное. Форма плотно прилегает, чтобы не быть схваченным противником, позволяя судьям ясно видеть тело каждого борца при присуждении очков. Под синглет борцы предпочитают ничего не надевать.

Теперь я понимаю, почему девушки в кампусе сходят с ума по этим парням. Даже таким придуркам, как Зик Дэниелс.

Сильный, мощный и большой он движется в центр кольца. Хватает руку противника, чтобы пожать ее. Его пухлые губы сжаты в мрачную линию, глаза устремлены на борца из Пердью.

Я лично видела этот решительный взгляд. Это грозное, неулыбчивое лицо. Ощущала его силу не понаслышке.

Диктор начинает комментировать; два борца кружат и становятся в позу, слегка согнув колени, блокируя друг друга. Противник Зика, малыш по имени Хассан, делает круг, убирая руки, чтобы Зик не мог их контролировать.

Оба борца сцепились, тела сгорблены, руки вытянуты, оба неподвижны лишь долю секунды, прежде чем Зик делает свой ход. Поразительно быстро.

Он бросается в атаку, хватает Хассана за бедра и тянет вверх. Подъем. Взваливает его на плечо, как мешок с мукой. Хассан висит в воздухе, а Зик занимает позицию, чтобы бросить его на мат, так что бы он лежал на спине.

Бицепсы и бедра Зика дрожат. Блестят.

Боже мой, боже мой, боже мой, он уронит его и сломает бедному парню спину!

Я не могу смотреть. Я в ужасе.

Я задерживаю дыхание, прикрывая рот ладонью. Выдыхаю, когда Зик медленно опустит свой торс и противника с устойчивой, умелой точностью на мат, не причинив ему вреда и не потеряв контроль. Невероятная сила.

Татуировка на его спине напрягается с каждым рассчитанным движением его мускулистого, напряженного тела. Пот заливает его нахмуренный лоб. Его черные волосы. На спине и груди выступает пот.

Через несколько секунд он прижимает Хассана к синему коврику.

Секунды.

Я смотрю, широко раскрыв глаза, когда рефери отсчитывает победу. Стучит по коврику. Наблюдаю, как оба борца поднимаются на ноги, судья берет запястье Зика и поднимает его над головой, объявляя его победителем этого матча.

Его грудь вздымается от напряжения, которое он заставил выглядеть таким легким.

Я пытаюсь увязать этого потного, агрессивного Адониса с тем, кто был так нежен со мной. Ласковым, любящим и добрым со мной в постели, не как тот, что сейчас передо мной, поднимающий в воздух двухсотфунтового человека, как будто он невесомый.

Перед всем стадионом, полным зрителей. Перед всей страной.

У меня отвисает челюсть, и я в восторге наклоняюсь к монитору.

Он больше, чем жизнь, этот парень.

Этот мужчина.

Зик: Это я. У тебя есть время поговорить?

Вайолет: Да.

Зик: Как прошла твоя неделя?

Вайолет: Хорошо. Твоя?

Зик: Бывало и лучше, я скучаю по тебе, Вайолет. Я чертовски скучаю по тебе.

Вайолет: Прошло всего несколько дней.

Зик: Это не имеет значения. Меня тошнит каждый раз, когда я думаю об этом чертовом беспорядке.

Вайолет: Честно говоря, я до сих пор не знаю, что сказать, Зик.

Зик: Ты хотя бы получила мое письмо?

Вайолет: Да, я получила твое письмо.

Зик: Что ты думаешь?

Вайолет: Я думаю, это была твоя правда, и я знаю, что тебе стоило больших усилий сказать все это.

Зик: Я слышу, как приближается «но».

Вайолет: Но действия говорят громче, чем слова, Зик.

Зик: Тогда помоги мне, Вайолет. Я не знаю, что делаю.

Вайолет: Я знаю, что нет. Хотела бы я знать, что сказать. Хотела бы я, что бы ты не заставлял меня чувствовать то, что я чувствовала, хорошее и плохое. За несколько недель ты заставил меня почувствовать и то, и другое.

Зик: Пикс, пожалуйста. Я сижу в автобусе посреди гребаного нигде, не в состоянии сделать ничего, кроме как писать тебе, и это займет ещё по крайней мере два часа, прежде чем я вернусь домой. Так что, ПОЖАЛУЙСТА, не говори мне «нет». Ещё нет.

Вайолет: Ты уверен, что не чувствуешь себя таким образом, потому что ты не получил то, что ты хочешь? Это потому что тебе не безразлично, или потому что ты упрямишься?

Зик: Возможно, и то, и другое, но это не значит, что ты мне безразлична. Меня это очень волнует, больше, чем что-либо другое. Я даже не могу поверить, что веду такой разговор. Ты понимаешь это? Это безумие. Я пишу о своих ЧУВСТВАХ.

Вайолет: Это мило.

Зик: Мило? Это все что ты можешь сказать? Потому что я чертовски капризен и отчасти хочу вырвать свои внутренности.

Вайолет: ДА, ЗИК. Это все, что я могу сказать. Потому что это действительно приятно слышать, и, возможно, когда-нибудь ты дойдешь до точки, когда сможешь это ПОКАЗАТЬ.

Зик: Я знаю, что я заслужил этого.

Вайолет: Я слышу, как приближается «но».

Зик: Но все равно хреново.

Вайолет: Это всего лишь слова, верно?

Зик: Нет. Это не просто слова, и мы оба это знаем, и мне жаль, что я не понимал этого до сих пор.

Вайолет: Могу я тебе кое-что сказать?

Зик: Конечно.

Вайолет: Я смотрела твой бой против Хассана сегодня на ESPN.

Зик: Ты смотрела???? Вау. Серьезно? Я печатаю так быстро, прямо сейчас, LOL

Вайолет: Да. Я погуглила и нашла трансляцию на канале.

Зик: Ну, что ты думаешь???

Вайолет: Я думаю, это потрясающе. ТЫ был великолепен. Все было невероятно. Ты такой сильный. Я в восторге от тебя.

Зик: Никто не восхищен больше, чем я от тебя, Вайолет. И нет никого сильнее. И когда я вернусь домой, и ты будешь готова, я приду к тебе. Так много дерьма, которое я хочу сказать, что делает пребывание в этом автобусе гребаным кошмаром.

Вайолет: Эй, Зик?

Зик: Да?

Вайолет: Я готова.

Зик

Я просидел в этом проклятом автобусе четыре часа пятьдесят восемь минут, и мне ничего не оставалось, как думать. И думать.

Поэтому, когда я поднимаюсь на крыльцо Вайолет и стучу в деревянную дверь костяшками пальцев – я комок энергии, тело гудит, не только от моей сегодняшней победы, но и от моей переписки с Вайолет.

Я нервно подпрыгиваю на носках, засунув руки в карманы серых спортивных штанов. В безумном стремлении попасть сюда, я не потрудился переодеться во что-то приличное, например, джинсы или что-то еще. Спортивные штаны и толстовка, это все, что у меня есть, и я не сожалею об этом.

Дверь распахивается.

Уинни, соседка Ви по комнате, хмуро смотрит на меня через наружную дверь.

— Чем могу помочь?

Я хмурюсь в ответ, испытывая искушение закатить глаза.

— Вайолет дома?

— Почему я должна тебя впускать? — Она складывает руки на груди и оглядывает меня через стекло. — Вы похожи на убийцу.

Какого хрена?

— Что может сделать меня менее похожим на убийцу? Впусти меня. — Вздыхаю я.

Чертовски холодно.

Она задумчиво постукивает себя по подбородку. Улыбается.

— Ну, для начала можешь снять капюшон. И вынь руки из карманов, чтобы я их видела. Ты выглядишь подозрительно.

— Ты прекрасно знаешь, что я не подозрительный.

Ее приятная улыбка превращается в злобный оскал.

— Да, но я знаю, что ты будешь слушаться, потому что хочешь, чтобы я впустила тебя в дом. Я права?

Я киваю.

Вынимаю руки из карманов, протягиваю руку, сдвигаю капюшон своей толстовки вниз.

— Удовлетворена?

— Почти. — Она смотрит сквозь стекло, скрестив руки на груди. — Я просто хочу, чтобы ты знал: то, что ты считаешь себя горячей штучкой, еще не значит, что мы тебя одобряем.

Я скрещиваю руки на груди, подражая ее позе.

— Это так ты угрожаешь надрать мне задницу?

— Нет. Это так я говорю тебе... — Она вздыхает. — Это так я говорю... я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. А? Ты хоть понимаешь, что делаешь?

— Нет. Я не имею ни малейшего гребанного понятия, что делаю.

— Хммм. — Она смотрит на меня через стекло. — По крайней мере ты честен. Хотя я не могу сказать много о твоем грязном рте. Ты должен работать над тем, чтобы не быть таким полным мудаком.

— Да, это то, о чем я наслышан.

— Чтобы ты знал, если ты причинишь ей боль…

— Ты надерешь мне задницу?

Уинни смотрит на меня, пока я не сжимаю губы и не слушаю.

— Просто, чтобы ты знал, если ты причинишь боль ей, ты причинишь боль всем нам. Мы друзья, и мы делаем это вместе.

Что это значит?

— Типа, я должен встречаться со всеми вами тремя?

Она закатывает глаза.

— О боже, нет. Я имею в виду, Вайолет, наша лучшая подруга. Если ты причинишь ей боль, мы все пострадаем. Ее боль — наша боль. Ты хочешь, чтобы мы все трое возненавидели тебя?

— Нет. — Я качаю головой.

— Хорошо, потому что мы с Мелиндой надерем тебе задницу, если ты это сделаешь.

Я так и знал, я знал это, что она собирается угрожать надрать мне задницу!

— Э-э... Итак... — я пытаюсь оглядеться в поисках Вайолет. — Можно войти?

Ее брови взлетают вверх. Подбородок вызывающе вздергивается.

— Пожалуйста, Уинни, можно мне войти?

Господи Иисусе, не могу поверить, что умоляю впустить меня в дом девушки, но отчаяние делает с парнем такое дерьмо.

— Подожди секунду. Дай мне поговорить с Вайолет. — Снова нахмурившись, Уинни захлопывает дверь перед моим носом и исчезает в доме.

Проходит минута. Потом еще одна.

Потом пять.

Потом десять, пока я не отмораживаю свои яйца.

Затем.

Наконец дверь открывается, и Вайолет стоит по другую ее сторону и смотрит на меня.…

Как глоток гребаного свежего воздуха. Свет, сияющий позади нее, делает её светлые волосы нереальными. Они длинные и волнистые, и я хочу зарыться в них пальцами, вдохнуть ее запах и заснуть рядом с ней.

Босые ноги, джинсы и выцветшая желтая толстовка, Вайолет — это картина света и солнца и всего, чего мне не хватало последние несколько дней.

Она отпирает дверь.

Шагает вперед, толкает стекло, чтобы оно открылось полностью.

— Я скучал по тебе. — Это первое, что я говорю, когда она позволяет мне войти в дом. Я останавливаюсь перед ней, глядя в ее карие глаза, которые преследовали меня во сне последние несколько дней. — Я действительно скучал по тебе. — Мои руки тянутся к ее лицу, обхватывают подбородок, большие пальцы обводят скулы.

— Ты хорошо пахнешь, — отвечают ее розовые губы.

— О, да? Как что? — Я наклонилась вперед, чтобы мы были достаточно близко для поцелуя. Так близко, я могу попробовать её.

— Как... — она втягивает носом воздух. — Душем и потом. И силой.

— Я пахну силой?

— Да.

Я наклоняюсь и провожу губами по ее губам.

— Я сильно скучал по тебе.

Где-то в глубине комнаты женский голос прочищает горло.

— Пожалуйста, сделайте это в ее комнате.

Уинни.

Обычная девушка со смертельным взглядом.

Вайолет краснеет и тянет меня за запястья, чтобы я отпустил ее лицо.

— П-прости, Уин.

— Я не хочу слышать, как вы занимаетесь сексом, — хмыкает ее соседка по комнате. — Заставь его умолять, Ви.

— Обязательно.

Вайолет берет меня за руку и ведет через гостиную в коридор. К двери своей спальни.

Ведет меня через порог.

Я в нерешительности останавливаюсь в дверях.

— Что случилось?

— Ничего. Я просто ... смотрю.

Её комната, это не то, что я себе представлял; я представлял что-то более цветастое и девчачье. Вся в безделушках, плакатах и прочем дерьме. Как единороги и все такое.

Эта комната совсем не такая. Одна двуспальная кровать без изголовья, сверху светло-серое одеяло. Три белые подушки, одна на другой. Белые жалюзи на окнах, никаких штор. Деревянный стол, который, вероятно, развалиться в конце весеннего семестра. Маленькая настольная лампа. Стул. Школьные принадлежности аккуратно и методично разложены рядами. Над ним пробковая доска с маленькими фотографиями. Несколько корешков билетов в кино. Красная лента за какую-то победу, за какую именно, я не могу сказать.

На дальней стене узкая вешалка с рубашками, которые я узнал, аккуратно сложенными штанами. Я быстро пересчитываю четыре пары туфель, стоящих на дне. Одна пара ботинок.

Всё простенько и скудно.

— Где все твои вещи? — От растерянности я хмурюсь.

Ее лицо розовеет, но она смеется.

— У меня ничего нет. Я сирота, помнишь?

О, черт. Дерьмо.

— Все в порядке, не расстраивайся. — Она похлопывает меня по руке, и я напрягаюсь. — Это работает, потому что я вытянула короткую соломинку; ни шкафа, ни одежды. Я много заимствую у Мел и Уинни.

Она толкает меня в бедро, отталкиваясь от двери, чтобы закрыть ее. Запереть дверь.

Я снимаю куртку и вешаю её на стул.

— Где ты хочешь, чтобы я сидел?

— На стуле, наверное. Я сяду на кровать.

Я сажусь на него верхом, перекидывая ноги через борт. Складываю руки на спинку, наклоняюсь вперед. Вайолет сидит, скрестив ноги, в центре кровати, уверенная и красивая, излучающая свет.

— Уинни хорошая сторожевая собачка, — начинаю я огорченно.

— П-почему? — недоумевает Вайолет, изучая свои ногти и поглядывая на меня из-под ресниц. — Я не заметила.

Всезнайка.

— Да. Я мерз на улице почти пятнадцать минут, пока ты не вышла.

Если Вайолет и удивлена этой новостью, то виду не подает.

— Она мой человек.

Мой человек. Мой друг. Моя семья.

— Ты сегодня выиграл. Не могу поверить, что ты поднял этого парня с места; я была напугана до смерти. Каково это было?

— Тяжелый. — Я расправляю плечи, мотаю головой из стороны в сторону, тихо горя внутри. — Я последний борец в списке. Чем скорее я выиграю, тем скорее мы сможем уехать, и, честно говоря, я хотел покончить с этим, чтобы вернуться домой.

— К чему такая спешка?

Я встречаюсь с ней глазами; они смотрят в мои.

— Ты знаешь, что это была за спешка. — Она не может быть настолько наивной.

— Ты поднял парня с земли, взвалил себе на плечо, бросил на мат и прижал к полу меньше чем за минуту, чтобы добраться домой пораньше?

— Домой к тебе, — уточняю я.

— Ко мне?

Небрежно пожимаю плечами.

— В основном.

Она спокойно обдумывает это, сосредоточенно прикусывая нижнюю губу.

— Не мог бы ты поднять меня на плечо?

Мой взгляд останавливается на ее светлых волосах, спускается по груди. Живот. Талия. Бедра, ноги и ступни, в ней примерно 55 килограмм.

— Легко.

— Хммм, — напевает она, вся светиться озорством, как будто ей вдруг захотелось поиграть со мной.

Мой член дергается.

У нас не было секса несколько дней, и я завожусь от одного ее вида. От запаха ее чистой комнаты и обнаженной кожи живота, когда она двигается по кровати.

— Хочешь, чтобы я поднял тебя и перекину через плечо?

Голую.

Одна мысль об этом превращает мой подергивающийся член в стояк.

Вайолет откидывается назад, свесив ногу с кровати. Она покачивает ей вверх и вниз, привлекая внимание к своим милым маленьким ногтям на ногах. Со светло-фиолетовым лаком.

— Не знаю, может быть. Увидим после того, как поговорим, да?

Справедливо.

Я сажусь прямо, выгибаю спину, потягиваюсь. Положив руки на поясницу, надавливаю и стону.

Она слегка улыбается. Мягко и сладко.

— Иди сюда, сядь на кровать, она, наверное, удобнее, чем тот стул, который я нашла на гаражной распродаже. Надеюсь, ты будете держать свои руки при себе.

Она похлопывает по месту рядом с собой, отодвигаясь, чтобы освободить больше места.

Я встаю. Снимаю свои ботинки. Ползу по ее кровати.

Сажусь в центре.

Вместо того, чтобы сесть рядом со мной, Вайолет ложится на кровать, сворачивается калачиком и кладет голову мне на колени. Секунду я просто сижу, оцепенев, не зная, что делать. Раньше на мне никто не лежал, свернувшись калачиком. У меня никогда не было головы на коленях.

Мои руки поднимаются над ее расслабленной фигурой, повиснув в воздухе. Постепенно я опускаю их к ее лицу, осторожно касаясь, моя грубая мозолистая рука ласково перебирает шелк ее волос.

Нежно.

Кончики пальцев скользят по ее лбу и вниз по переносице. Следуют по контуру ее верхней губы.

Она смотрит на меня и тихо говорит:

— Мы с тобой очень похожи.

Сказано так просто, как констатация факта.

Я сглатываю комок в горле, который заставляет меня подавиться хриплым ответом:

— Да уж. Расскажи мне, почему ты так расстроилась в библиотеке.

Ее глаза закрываются, когда я глажу ее волосы, и вниз по виску, чтобы коснуться щеки.

— Я понимаю, если ты злишься на своих родителей, Зик, но это не дает тебе права злиться на всех остальных, и меньше всего на меня. Это больно.

— Я понимаю. — Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в лоб, убирая ее длинные волосы. — Я... я не могу объяснить, почему вел себя, как осел, и я извиняюсь за то, что был большим засранцем; это заставляет меня чувствовать себя одним из тех придурков, которые обращаются с женщиной как с дерьмом. Я не тот парень.

Ее карие глаза задумчиво смотрят на меня.

— Если ты будешь вести себя, словно тебе плевать на все, то можешь стать одним из таких парней.

Эта отрезвляющая мысль заставляет меня задуматься.

Она права, я могу стать одним из этих парней. Придурком, который всегда заставляет свою девушку чувствовать себя бесполезным куском дерьма. Унижает ее. Принижает. Извиняется до тех пор, пока это не станет циклом, из которого ни один из них не сможет выбраться.

Я видел, как спортсмены, с которыми я провожу большую часть своего времени, делают это все время. Спортсмены с избытком тестостерона и адреналина в крови, вымещающие свое беспокойство на женщине, с которой они встречаются или трахаются.

Был свидетелем множества публичных драк. Девочки плачут по углам, утешаемые друзьями. Футболисты швыряются пивом, затевают драки. Позируют перед своим подружкам.

Это отстой.

Чувство смущения и стыда охватывает меня, когда я понимаю, что и я сделал это. Спорил с Джеймс и ее соседкой по комнате Эллисон на вечеринке.

Из-за моей проклятой гордости.

— Я никогда не думал, что у меня когда-нибудь будет девушка. Так что я не знаю, как с ней обращаться.

— А как бы ты хотел с ней обращаться?

— Понятия не имею. Может …

Вот так.

Я провожу рукой по ее волосам, пропуская длинные шелковистые пряди сквозь пальцы.

— Вот так.

— И как тебе это?

Потрясающе. Это чертовски потрясающе.

— Зик?

Я по-прежнему не отвечаю.

— Если ты когда-нибудь сделаешь что-нибудь подобное тому, что сделал со мной в библиотеке, ты больше меня не увидишь. Это твой шанс искупить вину.

— А если я сделаю какую-нибудь глупость?

Ее глаза улыбаются.

— Ну, это само собой разумеется; ты ведь не сможешь удержаться от некоторых вещей, правда? Просто ты такой, какой есть. Я говорю о том, чтобы позорить меня на людях, обращаться со мной как с дерьмом из-за твоей гордости. — Вайолет поднимает ладонь и проводит ею по моей небритой челюсти. — И я-я хочу, чтобы ты был верен мне.

— Отлично.

— Не только физически, Зик. Любой может держать его в штанах, если постарается. Я говорю об уважении ко мне, даже когда мы не вместе.

— Ты говоришь о том, чтобы не позволять цыпочкам хватать мое барахло?

— Девушки так делают?

Она шутит? Как она могла этого не знать?

— Ну, да.

Она хмуро смотрит на меня.

— Вайолет, ты же понимаешь, что я всего лишь завоевание для большинства девушек, которые флиртуют со мной, а не реальный кандидат на отношения, верно?

— Д-девчонки всерьез хватают твой... ну, ты понимаешь?

— Член? Угу. На вечеринках и все такое, это все борцовские синглеты. Очевидно, что через него можно увидеть все во всех деталях, и некоторые девушки считают, что это приглашение начать распускать руки. Я не знаю, почему кто-то считает, что хватать чувака за яйца через джинсы сексуально. — Я моргаю, глядя на нее. — Если только это не ты. Ты можешь взять их в любое время, когда захочешь.

Она хихикает.

— Я не буду хватать тебя за яйца.

— Эй, эй, эй, не принимай поспешных решений, — поддразниваю я, ухмыляясь.

Вайолет перестает улыбаться, внезапно становясь серьезной. Кончики ее пальцев нежно касаются моих губ.

— Тебе когда-нибудь говорили, какой ты красивый?

Нет.

Случайные девушки говорят мне, что я сексуален. Мне говорят, что я симпатичный, когда мои товарищи по команде стебутся надо мной. Моя мать говорит, что я привлекательный, в тех редких случаях, когда она проводит отпуск и требует, чтобы я вернулся домой.

Красивый? Это впервые.

Красивый звучит гораздо лучше.

Гораздо лучше всего остального.

Она не просто называет меня красивым, она…

Черт, я не знаю, что, черт возьми, я говорю; Вайолет превращает меня в гребаного слабака. Раньше я был крутым, а теперь говорю о чувствах и прочей ерунде. Скоро она заставит меня держать на руках детей и работать волонтером со стариками.

Все что угодно.

Я сделаю это.

Я бы сделал это только для того, чтобы увидеть, как загораются ее глаза. Я бы сделал это потому, что когда ее маленькое, стройное тело прижимается к моему, мое загорается. Я мог бы привыкнуть к этим чувствам, мог бы получать кайф теперь, когда я знаю, как быстро бьется мое сердце, когда она рядом.

— Вайолет, — выдыхаю я.

— Мм?

Я позволяю ладони скользнуть по ее плечу, вниз по руке, по рукаву свитера. Беру ее ладонь и прижимаю к своей груди, к своему сильно бьющемуся сердцу.

Безмолвно.

Вайолет сдвигается, отстраняясь. Сев, она забирается ко мне на колени, лицом ко мне, и устраивается по обе стороны от моих бедер. Скользит ладонями вверх по моим твердым мускулам, затем вниз по торсу, хватаясь за край моей толстовки с капюшоном. Засовывает руки внутрь. Подтягивает подол над моим прессом. Мы делаем это вместе. Под ним на мне обрезанная рубашка, и за короткое время мы ее тоже снимаем.

Вместе.

Мгновение спустя я вижу, как ее руки исчезают между нами, чтобы стянуть через голову желтую футболку и бросить ее на пол.

За исключением ее прозрачного лифчика, мы оба голые по пояс.

Ее нежные руки медленно скользят по моим обнаженным плечам. Вниз по дельтовидным мышцам. По гладкой поверхности ключицы, указательный палец проводит по плоскостям моего обнаженного торса, запоминая каждый дюйм.

Ее ладони нежно обхватывают мою шею сзади. Медленно тянутся к затылку, теребя пальцами волосы, которые, вероятно, не мешало бы подстричь. Вниз по груди, скользя по волосам на груди. Проводит по моим соскам.

У меня мурашки бегут по коже.

У меня встает.

Она наклоняется ближе, так близко, что ее маленькая грудь прижимается к моей груди, и осыпает поцелуями мою шею.

Целует вдоль ключицы.

Это так чертовски приятно.

Обхватив ее тонкую талию руками, я притягиваю ее ближе, располагая нас так, чтобы все наши лучшие части соприкасались.

Кожа к коже, мои руки скользят по ее позвоночнику.

Моя шея наклоняется вперед, и я опускаю голову так, что наши лбы соприкасаются. Наши носы. Наше дыхание.

— Вайолет? — Шепчу я.

— Ммм? — шепчет она в ответ.

— Я люблю тебя.

Это признание.

Закрыв глаза, я повторяю:

— Я люблю тебя, Вайолет.

Мольба.

Проходят секунды. Растягиваются.

Минута молчания.

Потом:

— Я тоже тебя люблю.

Она отстраняется, чтобы посмотреть на меня, глаза под тяжелыми веками смягчаются, уголки увлажнились, нижняя губа задрожала. Когда она закрывает глаза и по ее щеке скатывается слеза, я беру ее лицо в свои руки, обхватываю подбородок своими твердыми, массивными ладонями.

Целую ее в губы.

— Я влюблен в тебя.

Я не знаю, что еще сказать, хочу повторять эти слова. Внезапно все эти эмоции и всё прочие, что я держал в себе, появляются как сердечные смайлики, слащавые любовные песни и девчачьи киношки. Я смотрю на Вайолет, и все, чего я хочу, это излить ей всю эту сентиментальную любовную чушь. Кататься по кровати, обниматься с ней и все такое.

Она такая милая.

Такая чертовски великолепная.

Такая сексуальная.

Я люблю ее .

Сколько раз мне позволено это повторять, прежде чем я заговорю как придурок? Нужно спросить у Оза.

— Ты заставляешь меня... — у меня в горле застрял комок, из-за которого почти невозможно произнести эти слова. — Я хочу сделать тебя счастливой.

Боже мой, послушайте меня.

— Ты делаешь.

Когда наши языки встречаются, мои губы покалывает, член дергается. Все здесь кажется... новым. Как-то по-другому.

Руки Вайолет тянутся к моим тренировочным штанам и исчезают за эластичным поясом. Дергают. Тянут. Не прерывая нашего поцелуя, я спускаю их с бедер. Сбрасываю их на пол вместе со своими боксерами.

За ними следуют её джинсы и простое белое белье.

Вайолет откидывает покрывало, расстилает одеяло и забирается под него. Похлопывает по месту рядом с ней. Натягивает одеяло до пояса, когда я устраиваюсь рядом.

Она лежит в центре, на ней нет ничего, кроме изящного лифчика, розовые соски просвечивают сквозь прозрачное белое кружево. Я потираю одну из бретелек между пальцами. Провожу мизинцем по ткани, по небольшой выпуклости ее груди.

— Ненавижу этот лифчик, — стонет она.

— Почему?

Я наклоняюсь, целуя ее плоть возле дразнящего кружева.

Вайолет вздрагивает.

— Это не сексуально.

— Разве нет?

Оставляю поцелуй.

— Ты говоришь так, будто не согласен.

Я провожу пальцем по сатиновому ремешку, по краю чашечки.

— Не согласен. Я могу увидеть сквозь него твою кожу; как это может быть не сексуально?

После этого она больше ничего не говорит и продолжает молча наблюдать, как мои пальцы вырисовывают узоры на её коже.

Вайолет

Я ему верю.

Думаю, он действительно считает меня сексуальной. Меня. Бюстгальтер. Мое тело.

Не могу поверить, что он сказал, что любит меня.

Он сказал это и сказал первым.

Зик смотрит на меня сверху вниз, опираясь на локоть, его гигантская верхняя часть тела — стальная стена. Внушительная. Сильная. Стойкая.

Его пальцы задерживаются на бретельке лифчика, поднимаются вверх по моей шее. Зарываются в мои волосы. Я хочу прикоснуться к нему, жажду этого, но ему так приятно лежать здесь, прикасаясь ко мне.

Поэтому я наблюдаю.

Могу лежать здесь вечно.

Он до смешного привлекателен.

Выпуклые бицепсы Зика напрягаются при каждом движении руки, мускулы напрягаются... загорелая кожа... жесткие шесть кубиков пресса... V-образный вырез таза, уходящий за пояс джинсов.

Он проводит своей большой рукой по моему бедру, гладит его, расслабленная улыбка играет на его губах.

Он устал.

— Т-ты останешься на ночь? — Я стараюсь спросить как можно небрежнее, но мой желудок и язык делают сальто.

— Могу, если хочешь. Я могу взять свою сумку, она в грузовике с нашего матча в Пердью.

— Хорошо, тогда решено. Ты ночуешь у меня.

— Я ночую у тебя, — попугайничает он, с веселым выражением проверяя слова. — Черт, эти слова я никогда никому не говорил.

И они для меня.

— Не смотри так самодовольно, — поддразнивает он, протягивая руку под одеялом, притягивая меня ближе, прижимая к себе.

Он стягивает бретельку лифчика и целует меня в ключицу, изгиб моей шеи. Оттягивает кружево и целует сосок, облизывая его.

Возбужденный вздох срывается с моих губ.

— Шшш. — Он заставляет меня замолчать быстрым поцелуем в губы. — Мы должны вести себя тихо. Уинни не хочет слышать, что у нас С—Е—К—С.

С—Е—К—С. Он произносит это так, будто это неприлично.

— Мне нравятся твои маленькие сиськи. — Он нежно сосет, пока моя голова не падает на подушку, и я не хватаюсь за простыни. — Я могу сосать твои соски всю ночь.

О боже, я бы тебе позволила.

Он поднимает глаза и тычется носом мне в грудь.

— Шшш, это было вслух.

О, Боже.

— И это тоже.

Я не знаю, как долго мы так лежим, он исследует мое тело мягко блуждающими руками, секунды, может быть минуты, но, когда мои глаза тяжелеют, его ладонь скользит мне за шею.

Одной рукой он баюкает мою голову, другой проводит по изгибу талии, вверх и вниз по грудной клетке. Он проходит по моему животу, по пупку, обводя пальцем небольшую впадину.

Его рот беззвучно произносит:

— Я люблю тебя.

Губы встречаются с моими.

Язык погружается внутрь.

Медленнее, чем он целовал меня раньше.

Глубокий поцелуй с открытым ртом. Медленный, восхитительный язык.

Мокрый.

Зик устраивается поудобнее, его колено просовывается между моих ног, постепенно раздвигая их. Крепкие, горячие бедра. Тугая попка. Точеное, сексуальное тело.

Он мой. Весь мой.

Когда его твердые мускулистые бицепсы обхватывают мою голову, наши губы снова встречаются.

Он без усилий протискивается внутрь. Медленно.

Великолепная жесткость.

Восхитительная длина.

Мы стонем в унисон, его лицо уткнулось в мое плечо, покусывая.

Я отпускаю его голову, раздвигая ноги шире, когда он начинает медленный, устойчивый ритм, кряхтя с каждым толчком.

Мои глаза закатываются к потолку, перед глазами все расплывается. Я не могу сосредоточиться.

— Ухх…

Когда его рот заглушает мои стоны, мои брови морщатся, почти болезненно.

— Это так… ммм... ммм..., — я прерываю контакт. — О боже... — задыхаюсь я. — О Зик, да... я люблю тебя…

— Я люблю тебя, Вайолет. Я чертовски люблю тебя…

Наши поцелуи безумны. Неистовы. Отчаянны.

Мокрые.

Задыхающиеся.

Стон.

— Ты так хорошо чувствуешься, о боже, глубже…

Его таз вращается, контролирует, глубоко вдавливает. Он хватает меня за задницу и толкается внутрь, погружаясь в меня так глубоко, как только может. Такой толстый. Такой твердый. Такой… такой…

Я хочу плакать от счастья. Так мучительно хорошо.

Дразняще.

Закатываю глаза.

Горячо.

Пальцы на ногах поджимаются.

Толчки становится мучительно медленным, наши головы откинуты назад. Он наклоняется, чтобы пососать мою шею, грудь.

Когда его рот впивается в сосок:

— Фффф... Ух... это заставит меня кончить... давай Зик, сильнее... О боже, да... да... О боже, да...

Потом я открываю рот, но не издаю ни звука. Звезды сияют за моими веками, и я забываю свое имя. Вайолет?

— Вайолет, Вайолет... — протягивает он, напоминаю его для себя, все попытки тихого секса давно забыты; когда кончает Зик, все его тело дергается. Он сжимает мои бедра пальцами, освобождаясь внутри меня с крошечными спазмами.

Содрогается.

Я чувствую его, каждый его кусочек, теплый и горячий.

Идеальный.

Глава 16.

« Я мог бы потянуть мышцу спины, мастурбируя этим утром. Я чувствую, что это действительно задало тон моему дерьмовому дню»

Зик

— Я чувствую себя цирковым уродом. Все пялятся на меня, как на клоуна.

Вайолет похлопывает меня по руке.

— Они смотрят не на тебя, а на нас.

— Нет, детка. Они определенно пялятся на меня.

Мы в кино.

На, можете в это поверить, групповом свидании.

Мой личный ад официально заморожен со стремительной скоростью.

Это групповое свидание просто чертовски странное. Необычное.

Но я делаю это для Вайолет, и, по крайней мере, это не одна из тех отвратительных вечеринок с вином и картинами, о которых я слышал от других парней, которые Джеймсон изначально планировала на это свидание. «К сожалению», место было полностью забронировано.

Пронесло в этот раз.

Прямо перед нами на двухэтажном проекционном экране крутится ролик с киношной викториной, пока зрители ждут, когда начнется фильм, пустяковые вопросы, на которые Оз и Джеймсон продолжают выкрикивать ответы.

К счастью, есть люди, зажатые между нами, так что я не должен сидеть рядом с моим раздражающим соседом по комнате. Это я, Вайолет, Рекс Гандерсон, его девушка (какая-то девчонка по имени Меган? Тиган?), Оз, Джеймсон, а затем Эллиот, нечетный член нашей группы, чтобы сделать её еще более странной.

Я оглядываюсь, потому что я садист, и вижу, что Оз наблюдает за мной. Он дерзко шевелит пальцами и подмигивает. Откидывает голову на спинку сиденья, когда я хмурюсь и смеюсь.

Джеймс целует его в шею, в губы, потом откидывается, подбрасывает в воздух зернышко попкорна и ловит его ртом. Она замечает, что я наблюдаю за ней, и улыбается, держа ведерко перед собой в универсальном знаке предложения: «Хочешь немного?»

Я сердито смотрю в ее сторону.

Обернувшись, вижу, что Вайолет смотрит на меня.

Даже в полутемном кинотеатре я чувствую, как мое лицо краснеет, смущаясь того, что моя добросердечная Вайолет застукала меня за переглядыванием с подружкой моего соседа по комнате.

Я неохотно поднимаю руку в сторону Джеймсон. Рот формирует: «Нет, спасибо», и хочу, блядь, исчезнуть в плюшевом кресле под моей задницей.

Я надвигаю черную бейсболку на глаза.

Поднимаю центральную консоль между Вайолет и мной, довольный, когда она приближается ко мне на дюйм. Я провожу ладонью по ее бедрам и кладу ее на темные джинсы, ладонь такая большая, что покрывает большую часть ее колен. Сжимаю.

Наклонившись ко мне, Вайолет скользит своей рукой по моей, поглаживая большим пальцем мою грубую кожу, и я смотрю на нее. Смотрю, как хорошо наши руки смотрятся вместе.

— О боже, — слышу я театральный шепот Оза. — Посмотри, какие милые дети, они держатся за руки.

От Джеймсон:

— Перестань дразнить, Себастьян, ты его разозлишь.

— Он всегда злится, — фыркает Оз.

Рекс, вглядываясь в глубь ряда:

— Он может услышать тебя.

Оз, запихивает горсть попкорна себе в глотку:

— Да, я так и думал, но он этого заслуживает. Так же, как он заслуживает удар по яйцам.

Девушка Рекса, КакЕёТам:

— Тссс.

Оз, девушке Рекса:

— Кто ты вообще?

Девушка Рекса:

— Меня зовут Моника.

Оз, используя воздушные кавычки:

— Окей, «Моника», с которой я никогда не встречался до сегодняшнего вечера, я буду Тссс.

Моника:

— Знаешь, я слышала, что ты придурок.

Оз:

— Засранец.

Джеймсон, смеясь:

— Ладно, ребята, прекратите.

Рекс:

— Да, прекрати, фильм начинается.

И так далее, и тому подобное.

Вайолет хихикает рядом со мной. Я сжимаю ее бедро. Удалось украсть несколько тайных поцелуев в темноте. Весь фильм пролетает менее, чем за два часа.

В общем, не самая лучшая ночь, которую я когда-либо проводил с друзьями.

Но это только начало.

— Черт возьми! Я знала, что она здесь надолго, как только встретила ее.

Мое тело дергается, когда голос возникает из полутьмы и пугает меня до усрачки.

— Господи Иисусе, Джеймс, тебе обязательно продолжать это делать?

— Делать что?

— Пугать меня до усрачки в темноте.

— Прости?

Горит только микроволновка, она у меня на кухне – выгребает мороженое из контейнера, как в разгар июльской жары. Прислонившись к стойке, не заботясь ни о чем в мире, пижама Джеймсон представляет собой бесполый фланелевый комплект из двух частей, который выглядит так, как будто он предназначен для мужчин, но в моделях для женщин.

Она розовая с желтыми резиновыми утками, даже отдаленно не сексуальная, и я кратко размышляю о том, как Оз умудряется поддерживать свою потенцию, в то время как его подруга носит пижаму с чертовыми утятами.

Потом я представляю в такой Вайолет, может быть, лежащую на моей кровати в одной рубашке на пуговицах... с чем-то милым, напечатанным на ней, как сердечки или цветы, или что-то еще. Я мог бы легко расстегнуть пуговицы и просунуть в них руки…

Может, мне стоит купить ей парочку.

— Эй? — говорит Джеймс чтобы привлечь мое внимание.

Я перестаю таращиться на ее утиную пижаму достаточно долго, чтобы стряхнуть видение Вайолет из моей головы, босиком подхожу к шкафу за стаканом и наполняю его водой.

Выпиваю все десять унций.

Ставлю стакан на стол рядом с раковиной.

— Как я и говорила, — начинает Джеймс, поднося ложку к своим губам. — Я знала, что Вайолет вернется. Я рада, что оказалась права... и мне действительно жаль, что я не заключила пари с Озом. Я бы победила.

Я не знаю, что на это ответить, но знаю, что если я ничего не скажу, она продолжит болтать. Я пытаюсь завершить разговор, продолжая холодно:

— Ага, да.

— Она мне очень нравится.

Мне тоже.

— Почему ты не спишь? Уже час ночи.

Она со вздохом пожимает плечами.

— Твой сосед разбудил меня своими блуждающими руками. После этого не смогла заснуть. А ты?

— Твой парень разбудил меня своими блуждающими руками. У нас общая стена.

Джеймсон хихикает.

— Хорошо сказано.

Я вроде как улыбаюсь.

— Спасибо. Я стараюсь.

— Неужели? — Ее вопрос полон скептицизма.

— Нет. Но я собираюсь.

Она тоже смеется.

— А-а, теперь я понимаю.

Я закатываю глаза, подыгрывая.

— И что ты думаешь ты понимаешь?

Джеймс молчит секунд десять.

— Ты любишь ее, не так ли?

Значит, у нас с ней сведение счетов, между ней и мной, и, судя по тому, как плотно сжаты ее губы, этот вопрос – тест. Джеймсон Кларк испытывает меня, заставляет ответить правду.

Терпеливо ждет ответ, я знаю, что она будет ждать, пока я не заговорю первым.

Мой выбор прост. Я могу солгать и быть тем парнем, о котором предупреждала Вайолет, или я могу подавить свою гордость и выдать правду, вопреки себе. Несмотря на то, что я хочу, чтобы моя личная жизнь была частной, и хочу держать детали при себе.

Дерьмо.

Я киваю.

— Да.

Джеймсон открывает рот. Но не произносит ни звука.

— Я ошеломил тебя и заставил замолчать?

— Ты мог бы. — Ее ложка глубоко вонзается в мороженое. — Я имею в виду, вау. Это здорово. Я рада за тебя. Я рада за себя, еще одна девушка в доме? Это будет здорово.

О Боже, она собирается сделать это странным.

— Пожалуйста, не надо.

— Что не надо?

— Не надо... — я машу рукой перед собой. – Девчачьей чепухи. Хватит планировать свидания и забивать голову всяким дерьмом.

Снова смех.

— Слишком поздно, друг мой. Ущерб нанесен.

— Ты понимаешь, что начинаешь говорить и вести себя в точности как Оз? Всегда пытаешься давать советы и вмешиваться в мою жизнь.

— Неужели? Я? — В уголках ее глаз появляются довольные морщинки. — Ой! Ты слишком милый, но он лучший.

Такая умница, даже в час ночи.

— Я-я пропустила приглашение на вечеринку?

Мы с Джеймс вздрагиваем и оборачиваемся на звук шарканья в дверях. Вайолет входит в кухню в одной из моих футболок, зевая и протирая заспанные глаза.

Ее светлые волосы падают на плечи длинной косой.

Я обнимаю ее за талию и сжимаю, целуя в макушку ее сонной головы.

— Эй, детка, ты чего не спишь?

Вайолет устраивается у меня под боком, идеально подходя мне, как недостающая часть головоломки.

— Меня разбудил смех из кухни. — Она зевает.

— Прости. Меня мучила жажда, и, по-видимому, эта ночь загула мятного мороженого с шоколадной стружкой.

Джеймсон стучит ложкой по контейнеру в ее руках, выглядя слишком бодрой.

— Виновата.

— На этой ноте мы с Пикс возвращаемся в постель.

Джеймс закатывает глаза.

— Спокойной ночи, ребята.

Я веду Вайолет по коридору, забираюсь с ней в постель и обнимаю за талию.

— Спокойной ночи, — шепчет она в темноте, прижимаясь задом к моему паху, что никогда не предвещает ничего хорошего для моей способности спать.

— Спокойной ночи, — бормочу я, зарываясь лицом в ее волосы. — Люблю тебя, детка.

Так чертовски сильно.

— Я тоже тебя люблю.

Эпилог.

Вайолет

— Пикс, я написал тебе стихотворение, хочешь послушать?

— Ну, да.

— Розы красные, фиалки синие…

— Эй! Я не синяя.

— Ладно, ладно, попробую еще раз.

Зик театрально откашливается, наклоняясь ко мне через стол.

— Розы красные, Вайолет красивая, я хочу заняться с ней любовью.

Я морщу нос.

— И это все стихотворение?

— Э-э... что-то... что-то городское?

— Просто остановись, — хихикаю я.

Он наклоняется ближе.

— Шучу, это стихотворение не настоящий твой подарок. — Зик откашливается. — У меня есть кое-что для тебя.

Мой настоящий подарок? С чего это…

Я растерянно моргаю.

— Для чего?

— Я имею в виду, прошло около шести месяцев. Люди разве не дарят подарки и все такое? — Он пожимает плечами.

Шесть месяцев?

Я понятия не имею, о чем он говорит.

— Дарят подарки зачем?

Зик берет меню с середины стола, того самого, что загораживает нам обзор, и отодвигает его в сторону.

— Ты сейчас серьезно? Ты правда не понимаешь, о чем я говорю?

Я медленно качаю головой.

— Сожалею.

— О, черт возьми, я убью его, когда вернусь домой.

— Кого?

— Оза, — выдыхает он. — Я такой...я идиот. Черт бы его побрал, это его вина. Нет, это моя. Я не должен был его слушать.

— И что же он велел тебе сделать?

— Он велел сделать тебе подарок на нашу годовщину, что-то хорошее, но, очевидно, люди так не делают.

Наша годовщина?

— Сегодня наша годовщина?

Так вот для чего этот шикарный ужин? Нарядная одежда и дорогой ресторан? Я думала, мы просто поужинаем.

Кадык Зика подпрыгивает, когда он сглатывает, лицо краснеет от смущения.

— Дерьмо.

— Мне очень жаль. Я знала, глядя на календарь, что мы вместе так долго, я просто не думала, что ты захочешь отпраздновать это.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что не знала, что я захочу отпраздновать? Ты моя девушка.

Он смотрит на меня, как на ненормальную.

Боже мой, это так мило.

— Так... я могу получить свой подарок?

— Да, — ворчит он. — Но я чувствую себя такой задницей.

— Ты чувствуешь себя задницей из-за того, что купил мне подарок?

— Нееет, я чувствую себя задницей, потому что... ну... не расстраивайся, ладно? Я знаю, что ты мне ничего не купила. — Если угрюмые глаза могут дуться, то его глаза делают это прямо сейчас.

— Не хандри. Я бы принесла тебе что-нибудь, если бы знала, что это праздничный ужин.

Зик приподнимает бедра с сиденья и роется в заднем кармане. Достает узкий конверт и кладет его на середину стола.

Я смотрю на него.

Он подталкивает его ко мне.

— Давай. Возьми его.

Мои пальцы ловко поднимают его. Я рассматриваю конверт.

Его красивые губы изгибаются в улыбке.

— Есть предположения?

Это могли быть только ...

— Билеты на концерт?

— Нет. — Он небрежно тянется к стакану с водой, делает глоток. Ставит его и говорит: — Просто открой его. Никогда не догадаешься.

Мой большой палец разрывает конверт, открывая сложенную внутри бумагу. Я разворачиваю его, подношу ближе к лицу, изучаю напечатанные детали.

— Это авиабилеты.

Он самодовольный.

— Да.

— В Колорадо.

— Точно. — Он поправляет посуду.

— Я не понимаю.

Он хмурит брови.

— Разве не там живут твои тетя, дядя и кузены?

— Дааа. — Я медленно растягиваю слово, все еще пристально глядя на чернила, напечатанные на бумаге. Я опускаю его через несколько секунд, мое сердце ..

Набухает.

— Зик. — Я наконец-то поднимаю свой затуманенный взор, чтобы взглянуть на него. — Ты купил мне билеты, чтобы я могла увидеть свою семью?

— Нет, я купил нам билеты, чтобы мы могли увидеть свою семью. — Он говорит это небрежно, как будто ничего особенного в этом нет, берет кусок хлеба из корзинки на столе и отрывает кусок. — Я думал о июне, но... — он пожимает плечами. — В любое время.

Кончиками пальцев я провожу по своему имени на талоне. Аэропорты отправления и назначения перечислены в верхней части.

— Зачем ты это сделал?

— Потому что ты этого заслуживаешь.

Я прикусываю дрожащую нижнюю губу. Встряхиваю головой.

— Я даже не помню, чтобы упоминала об этом.

— Ну конечно, помнишь? В библиотеке, в тот день, когда мы впервые поссорились. Ты кричала о том, как они переехали, и ты не можешь позволить себе билеты на самолет.

— Это было несколько месяцев назад, и я так много кричала на тебя в тот день, как ты выбрал из всего, что я сказала, именно это?

Его серые глаза смягчаются.

— Я слышал все, что ты когда-либо говорила мне.

Слезы начинают падать горячими и быстрыми каплями; я не успеваю вытереть их достаточно быстро.

— Э-это для меня много значит, Зик, ты для меня много значишь. Я люблю тебя т-так сильно.

Он пытается улыбнуться мне, пытается быть жестким, но невозможно скрыть легкую дрожь его нижней губы, когда он говорит.

— Ты заслуживаешь увидеть свою семью, детка. Они заслуживают встречи с тобой.

Моя голова склоняется, плечи сгорблены. Я делаю глубокие, успокаивающие вдохи, стараясь не заплакать за обеденным столом. Вытираю нос белой льняной салфеткой.

Мое сердце разрывается от такой радости, что я не знаю, что со всем этим делать. Гордость за то, что он мой. Что я достаточно умна, чтобы рискнуть, несмотря на моих друзей. Несмотря на его манеры и плохое отношение.

Он потрясающий.

Он этого не понимает, но это так.

Он встает, подходит к моей стороне стола, обнимает меня сзади за плечи. Целует мою челюсть и уголок губ. Опускается на колени рядом со мной и обнимает меня.

Я прижимаюсь лбом к его плечу.

— Я не могу поверить, что ты сделал это для меня, – я продолжаю тихо плакать.

— Конечно, я сделал это для тебя, — хрипло шепчет он мне в ухо. — Я люблю тебя. Ты моя семья, Вайолет, и если мне придется купить билет, сесть на самолет и отвезти тебя к твоей семье, я это сделаю. Я люблю тебя. — Его голос срывается, почтив шепот. — Я сделаю для тебя все, что угодно. Я хочу заботиться о тебе.

Я поднимаю лицо, по щекам текут слезы. Руки Зика вытирают их.

— Я не хочу, чтобы ты заботился обо мне.

— Тогда чего же ты хочешь?

— Я хочу, чтобы мы заботились друг о друге.

Он крепко целует меня в губы, как будто мы единственные люди в комнате.

— Я хочу домой, — бормочу я в его теплые губы.

— Хорошо, — медленно произносит он. — К тебе или ко мне?

— Не важно, я просто хочу забраться в постель и обнять тебя.

Он поднимает руку, коротким кивком подбородка приказывая официанту принести счет. Когда он справляется с этим, то встает, помогая мне подняться на ноги. Помогает мне надеть куртку.

Люди смотрят на нас, большой грозный парень и плачущая девочка, я могу только представить, о чем они думают.

— Знаешь, я только что кое-что вспомнил.

— Что?

Он поворачивает меня лицом к себе, хватает за воротник куртки и притягивает к себе. Целует меня в кончик носа.

— Я полюбил тебя первым.

Мои брови взлетают вверх.

— Да неужели?

— Да.

— Я не уверена, но я заглочу наживку. Когда ты узнал?

— Помнишь, как я вошел в библиотеку и позвонил в колокольчик на столе? Это было очень неприятно, но ты была очень вежливой. Но выражение твоего лица... мне понравилось это лицо.

— Это очень слащаво с твоей стороны. — Я закатываю глаза, которые все еще влажные. — Я подумала, что ты самый красивый парень, которого я когда-либо видела.

— Когда?

— В бакалейной лавке, когда ты снял с полки мороженое для Саммер.

— Неужели? В тот день я был большим придурком. — Он ведет меня в переднюю часть ресторана к выходу, положив руку мне на поясницу.

— Знаю, но ты заставил мое сердце биться чаще, и с тех пор оно не останавливается.

Он останавливается. Поворачивается и смотрит на меня.

— Это было так чертовски мило.

— Мы отвратительны.

— Да, черт возьми, но ты же знаешь, как говорят.

— Нет, как говорят?

— Чем они больше, тем сильнее падают.

***КОНЕЦ***