Карантин Ника Батхен

Часть 1. Город

Октябрь выдался мягким на диво – ещё ни разу не ударили заморозки, не тронуло инеем пышные розы и россыпи хризантем. Солнце, желтое вездесущее солнце заполняло выцветшие ковры площадей, било в глаза, ослепляло и грело. Снежана Мартовна ослабила шарфик, расстегнула две пуговки на немолодом, как она сама, летнем пальто. Она любила осень в Крыму.

Десять минут до поликлиники неторопливым шагом, цокая каблуками, любуясь бодрым, умытым ночным дождем городом. Веселые кругляши каштанов, мохнатые спины пестрых котов, длинноногие школьницы с детскими бантами и взрослыми лицами, рыночная суета. Старухи выстроились вдоль проулка, торгуя кто чем – кизилом, петрушкой, цветами, жалкими яблоками, тяжелыми гроздьями винограда. Деловитая «собачья бабушка» вынесла детский манеж, полный громких щенят, разговорчивая татарка торговала цыплятами, седой пастух с шикарным греческим носом и выдающейся бородой продавал беленького козленка. Компания попрошаек, невзирая на ранний час, собирала с посетителей рынка скудную дань. Испитая, грубо крашеная хной ведьма в красной хламиде выглядела особенно жалко, рука сама потянулась к кошельку... вот ещё! Снежана Мартовна принципиально не подавала нищим.

Холл поликлиники как всегда заполняли мамы, бабушки, деды и дети. Вопящие младенцы извивались, выскальзывая из рук, дошколята носились по коридору, школьники завистливо на них косились, подростки сидели смирно, уткнувшись в свои гаджеты. Будь её воля, Снежана Мартовна запретила бы детям электрические игрушки, но медицина не та профессия, которая дает власть запрещать.

Расписание без замен. Доктор Тарга, дерматолог, понедельник, с восьми до одиннадцати. Пара кивков знакомым медсестрам, искренняя улыбка навстречу заведующей, разлюбезной Катерине Игнатьевне, – когда-то они учились вместе и сохранили тень старой дружбы. Полетаева притащила диатезного Ванечку – сколько раз говорили ей «Не перекармливать сладким, не давать шоколад» - результат налицо. Близнецы Айтемировы с витилиго выписываются после ОРЗ – жаль мальчишек, но бывает и хуже. Костя Ласточкин?

- Здравствуй, Костя! Как самочувствие?

- Все хорошо, Снежан-Мартовна! Я за справкой для физры пришел, - улыбнулся кудрявый Костя. – На уроки опаздываю!

- Беги скорей и учись как следует. Маме привет.

…Сколько крови из неё выпил этот мальчишка. Три года кожной инфекции, стрептококк, упрямый как татарские бабки, то утихающий, то вспыхивающий снова россыпью гнойной сыпи. Мать жила бедно, в сырой клетушке старого дома, витаминов не хватало, еды, как подозревала Снежана Мартовна, тоже. Наконец удалось пристроить Кукушкину-старшую на сезон на кухню в дорогой санаторий. Мальчишка болтался на свежем воздухе, грелся на солнце, валялся в черной целебной грязи, купался вволю, отъелся и к первому классу окончательно выправился. Теперь ему лет тринадцать, крепкий, рослый, усишки вот-вот пробьются. Хороший парень.

В кабинете царил безупречный порядок. Белоснежная кисейная занавеска ловила солнце, стопка карточек не сдвинулась ни на миллиметр, на столешнице ни пылинки. Надо будет бабе Томе коробку конфет дать – старается как может, а силы уже не те. А у меня – те? Вздохнув, Снежана Мартовна пробежалась пальцами по пуговицам халата, взглянула на себя в зеркало - все шестьдесят четыре нелегких года читались на мучнистом, покрытом сетью морщин лице. Зато прическа идеальна, волосы выбелены и подстрижены модным каре, и очки в золотой оправе придают стиль, и штришок светлой помады оживляет лицо, и маникюр сияет. Снежана Мартовна не любила, но уважала свою внешность и ухаживала за собой истово – дерматолог с плохой кожей это смешно.

Стрелки на стенных часах ползли медленно. Снежана Мартовна оглядела кабинет – все ли в порядке, пододвинула стопку бланков, поправила мусорное ведерко с чистым пакетом. Семь пятьдесят восемь. Пятьдесят девять. Заходите пожалуйста!

Бабушка с внуком, лет четырех. Старуха тощая, дряхлая, пахнет бедностью, руки уже дрожат. Мальчишка заплаканный, лицо бледное, под глазами круги.

- Что у вас?

- Чирей у Антоши выскочил, доктор. Мамка к хахалю свому ещё завчера убежала, только её и видели, а дите заболело. Я Антошу в садик вожу, одевать стала нынче – он в крик, жалится, ножка болит. Я штанишки спустила - чирей там вырос, гляньте, может капельки какие пропишете или мазь?

- Год рождения? Чем болел? Температура? Садик?

Снежана Мартовна быстро заполнила карточку. Нарыв – это резать, это к хирургу. Или бабка по старости что напутала? Белые латексные перчатки плотно облегли пальцы, не мешая щупать и ощущать.

- Иди-ка сюда, Антоша, не бойся, зайчик. Я ничего не буду делать, только потрогаю. Ну-ка, давай снимем брючки, посмотрим, что у тебя болит.

Температура – за тридцать восемь, куда ж она больного ребенка в поликлинику тянет. Мальчик вялый, почти не сопротивляется. Под правой коленкой воспаленный лимфоузел. Горячий, твердый, плохо пальпируется, словно крутое тесто. Очень болезненный. Карбункул? Вряд ли. Сучье вымя? Крупноват вроде. На что же это похоже?

Чуткие пальцы доктора изучали страдающее тело, вслушивались в каждый сигнал – жаркое, сухое, возбужденное. Процесс распространился на весь организм, надо проверить кровь. Лимфоузлы под мышками сильно набухли, на шее под волосами назревает ещё нарыв. Дело выглядит скверно.

Старуха раскашлялась, громко, с хрипом.

- Ох, простите, простыла поутру, грудь закладывает.

- Позвольте, женщина!?

Даже градусника не надо, у бабушки тоже жар. И легкие поражены так, что носогубный треугольник начал синеть. Снежана Мартовна медленно сняла перчатки, бросила их в ведро, протерла руки дезинфицирующим составом. Туляремия? Нет, откуда. Тиф? Не в ту степь. Или… Снежана Мартовна сняла с полки справочник педиатра – ничего похожего. Справочник по кожным болезням – солидный с хорошими фотографиями – ничего. Но картина знакома, чертовски знакома…

Экзамен, семьдесят пятый год. Петр В. сорок два года, служащий, обратился к врачу с жалобами на высокую температуру, влажный хрипящий кашель и некротизированный нарыв в паховой области. В анамнезе – поездка в Монголию. Сформулируйте и установите предположительный диагноз. Снежана Мартовна. очень медленно взяла телефон, нажала номер. Занято. Занято. Занято.

- Подождите минутку пожалуйста, мне нужно проконсультироваться с коллегой. Никуда из кабинета не выходите, ясно?!

- Конечно, доктор, конечно, как скажете, - забормотала старуха. Мальчик Антоша прижался к бабушке, словно больной котенок, прикрыл глаза.

Нашарив в кармане ключ, Снежана Мартовна заперла кабинет снаружи. Потом пошла по коридору, изо всех сил замедляя шаг, цокая красивыми каблуками, держа лицо. Ничего страшного, отставить панику, справимся, выберемся, ничего страшного, антибиотики, костюм, маска, вакцинация, карантин, слава богу, что племянница с детьми в Туле, ничего страшного…

- Катерина, закрывай поликлинику, звони в СЭС.

Грузная заведующая поднялась из-за стола – за сорок пять лет знакомства она ни разу не видела хладнокровную Снежану Мартовну перепуганной.

- Что случилось, доктор Тарга?

- Чума.

Часть 2. Школа

Часть 2. Школа

Дохлая крыса – уже третья по счету. Травят их что ли сегодня? Только б мама не выпустила Мухтара – он жадюга, все жрет, что не приколочено. А потом сдохнет. Костя скривился – предыдущий их пес, Буран, помесь кавказца с местной дворовой шавкой, съел отравленную приманку и все. А такой был хороший, пушистый, ласковый, палки носил, за мячом бегал…

- Эй, Костян, чего скис?

Чувствительный тычок в плечо отвлек от размышлений. Настырный Лешка Дорошев, известный всей школе под кличкой Дорошка, не мог пройти мимо приунывшего друга.

- Да так, задумался, - буркнул Костя. – Ты домашку по русскому сделал?

- Ага, вчера ещё. А по алгебре затупил - в дробях запутался, куда их там сокращать нафиг. В интернете искал ответ – нету. Дашь списать? – Лешка льстиво улыбнулся, заглядывая в лицо снизу. Нежный овал лица, большие карие глаза и выгоревшие добела длинноватые волосы делали одноклассника похожим на персонажа аниме, но за кукольной внешностью таился хулиган, отчаянный и бесстрашный.

- Не дам, - мотнул головой Костя. – Сам не сделал, вчера в Аватарии просидел, пока мать спать не погнала. Вон Танька Бокова чешет – она даст.

Долговязая, разлохмаченная Бокова ни капельки не походила на отличницу, она опаздывала на уроки, писала корявым почерком, носила джинсы с дырками на коленках, а на переменах играла с девчонками из началки. Но олимпиады по всем предметам одноклассница щелкала как семечки, и домашка у неё была всегда.

Довольный Лешка прибавил шагу. Костя не торопился – первой была занудная география, а контурные карты он забыл дома. Сухие листья приятно похрустывали под ногами. Мимо тянулись школьники – малышня вприпрыжку, хихикая и пиная каштаны, старшие степенно, как взрослые, поправляя наушники и прически, дружески махая знакомым. А вот и одноклассники! Смуглый, серьёзный Роман Бабаджи, красавица Яна, смешной Валерка с карманами вечно полными семечек. Привет! Привет!

 Не доходя до входа, Костя свернул в школьный двор. До звонка ещё семь минут. У рыжей Муськи родились котята, так прикольно смотреть, как они растут.

Кошка устроила гнездо у подвальной решетки. Две первоклашки суетились, пропихивая между прутьями куски сосиски. Поодаль терлась чья-то бабушка в неопрятном красном пальто. Брезгливый Костик принюхался – от старухи пахло плесенью и дохлятиной. Или кажется? Из красных лохмотьев появился на свет волчок, сияющий всеми цветами радуги, задорно скачущий по асфальту, соблазнительный, звонкий. Первоклашки засмеялись наперебой, захлопали в ладоши. Веселая старуха остановила игрушку, ухватила черными от грязи пальцами, протянула – возьмите, детки…

- Что вы здесь делаете, антисанитарию разводите? Вы к кому пришли? Уходите немедленно, пока я милицию не вызвала! Дети, не вздумайте брать эту дрянь! Дети!!!

Склочная географичка оказалась тут как тут. И в кои-то веки она верещала по делу. Костя вдруг понял – это не чья-то бабушка, а сумасшедшая бомжиха, из тех, кто валяется на скамейках, пьет настойку боярышника и выкрикивает всякую чушь. Холодок пробежал по спине – чокнутые всегда пугают. А если она котят придушила? Муська так и не вылезла, хотя всегда голодна.

Первоклашки с визгом удрали в школу. Костя тоже попятился. Географичка подняла с асфальта упавший на бок волчок, насильно сунула игрушку в карман старухе, и подтолкнула её к проходу.

- Уходите по-хорошему, женщина! Здесь вам не место.

Старуха расхохоталась, щеря гнилые зубы. Костя не стал дожидаться, кто кого, и нырнул за спасительные тяжелые двери школы. Когда-то здесь была гимназия, высокие потолки, каменные ступени и пахнущий книгами прохладный воздух успокаивали даже самых буйных. Дети уже разбрелись по классам, прошла математичка с журналом наперевес, директриса прошествовала по коридору, техничка заругалась на опоздавшего. Костя выдохнул, глотнул воды из фонтанчика, плеснул в лицо и как был с мокрыми щеками пошел в кабинет на второй этаж.

Солнце подкралось к высоким окнам и заглянуло в класс. В ярком луче затанцевала пыль, запахло новыми партами, краской и шоколадом. Одноклассники расселись по партам, выложили учебники и тетради – никому не хотелось связываться с географичкой, схлопотать ни за что двойку или замечание в дневнике. Помахав приятелям, Костя сел на свое место – третья парта у окна, толстая Колышкина в соседках. Она не вредная, только глупая и все время норовит угостить, то конфеткой, то бутербродом. А у него от сладостей зубы ноют.

Пронзительный звонок заставил вздрогнуть. Потный Братченко влетел в класс, плюхнулся на первую парту, и едва успел поправить очки, как серой лебедью вплыла географичка. Как всегда прилизанная, подтянутая, в платье с белым воротничком, очень похожим на школьную форму.

- Здравствуйте, варвары!

- Здра… - пробубнил класс.

- Кого сегодня нет? Иванова опять прогуливает, вижу. Дука на турнире по шахматам, помню. А Елистратов где? Голова разболелась? И он тебе это сам сказал, Задорожная, а не в школу позвонил? Ну-ну. Садитесь. На прошлом уроке мы проходили различия во времени на территории России. Так… Бабаджи, в каком часовом поясе находится республика Крым? В российском? Умница Бабаджи, просто гений, мы и не знали. Садись. Колышкина? В московском? Уже теплее. Бокова? Универсальное координированное время плюс три, московское по России. Спасибо, Таня! Учитесь, неандертальцы!

Долговязая Бокова шумно села и тут же зачирикала в тетради, рисуя комикс из жизни котиков. Географичка повернулась к доске.

- Тема сегодняшнего урока – административно-территориальное устройство России. С древних времен территория многих стран разделялась на более мелкие части…

Кивая головой под монотонную речь учительницы, Костик глядел в окно. У десятого класса была физра, парни подтягивались на турнике, девчонки лениво играли в пионербол, спустя рукава ловили тугой мяч, перебрасывали его через сетку. Физручка стояла поодаль, болтала по телефону, не забывая давать отмашку – пошел, пошел! Солнце играло в колючих шариках плодов и зеленых ладошках листьев платана, подсвечивало лица ребят и стекла очков. Муська так и не появилась, и старый Шарик, репьястый приятель мальчишек, не грелся на пятачке асфальта, жарко им что ли?

- Границы пролегают, пролегают границы Ниццы и Цюриха – слышите, дети Цюююрих! Как Цурюпа, царапина, цацка, циця – по цице тоже пролегает граница, след от купальника. А если загорать голышом, никакой границы не будет и следа не останется. Цирк! А люди в нем…

Географичка завернула простое русское слово, и, шатнувшись, села на стул. Ученики завороженно наблюдали за ней – скорее можно было вообразить небо, упавшее в Байбугу, чем географичку, которая сказала матное слово.

- Дети, ах дети! Ступайте домой! Погуляйте сегодня. Мне нехорошо, голова раскалывается, я посижу немножко.

- Совсем-совсем домой можно? И с остальных уроков тоже? – удивился лентяй Братченко. – Ура!

- Урааа! – подхватил класс. Похватав рюкзаки и портфели, дети вывалились наружу, пронеслись мимо недоумевающей технички и заскакали по золотой улице, радостно перекрикиваясь. Толстая Колышкина предложила зайти в «Аркадию» заказать пиццу, но по дороге ребята начали отставать – у одних не нашлось денег, у других объявились срочные дела в городе. Костя тоже не пошел с классом – он не любил бистро. У железнодорожного переезда он незаметно отошел от ребят и спустился к морю, поглядеть на лебедей и чаек.

Птиц прилетело мало – не то, что в морозный год, когда волны кишели живностью. Но хлеб пернатой компании по-прежнему нравился. И блинчики по воде наконец-то начали получаться, и красивые ракушки прятались в грудах гальки.  Вскоре Костя проголодался и промочил ноги, прыгая вдоль прибоя. Мамы дома пока что нет, но обед в холодильнике и интернет свободен!

 На автобусной остановке толпился народ. Без особого удивления Костя увидел Бокову – она тоже жила на Челноках, через три дома, и не любила шумных компаний. Желтый автобус не торопился забрать пассажиров, водитель стоял у полуоткрытой дверцы и со вкусом курил, выпускал колечки белого дыма. На скамейке под навесом неподвижной кучей тряпья спал бомж, по бурому от уличного загара лицу ползали мухи. А на Танином рюкзаке сидела белая бабочка.

- В беседке будешь сегодня? – Костя спросил первое, что пришло в голову.

- Конечно, - близоруко прищурилась Таня. – А как ты думаешь, не глупо ли жить в одном дворе, а общаться через планшет?

- Ну... э…

- Показать тебе, где мальчишки в воскресенье змею поймали? Вот такущую, - Таня усердно развела руки.

Костя кивнул.

Часть 3. Таня

Часть 3. Таня

Пританцовывая в такт музыке из наушников, Таня спешила домой. День прошел замечательно – они с Костей посмотрели на дырку в земле, в которой бесспорно жил полоз, перегладили во дворе всех котят, а красивого серого дважды, нашли в закоулке у старого клуба лозу с крупным фиолетовым виноградом и немедля полакомились, заедая ягоды грецкими орехами с дерева. Таня как всегда испачкала пальцы и долго веселилась, представляя, как будет ворчать мама. «Ты же девочка, ты должна следить за собой!».

Может мама и девочка в свои сорок, ей важны красивые туфельки и духи, модные стрижки и тушь в изящном футляре. А она, Таня, уже простроила свой жизненный путь. Она хотела стать ветеринаром, только ветеринаром и никем кроме ветеринара. И умение правильно подобрать капли от блох уличным кошакам, мазать гноящиеся глаза антибиотиком, промывать перекисью драные морды, казалось ей куда более ценным, чем искусство выщипывания бровей или глажки блузок.

Дверь подъезда была открыта. Очень кстати, потому что ключ от домофона по ходу сорвался со связки и потерялся. Ещё один повод для маминого ворчания, и платить придется с карманных денег. Вот почему папа никогда не нудит и на битую чашку или порванные штаны говорит «пустяки, дело житейское»? Потому что папа живет в Берлине, поправила себя Таня и в гости к дочке приезжает раз в год. А мама работает в библиотеке и деньги на красивые туфельки собирает три месяца. Хорошо быть хорошей девочкой, помогать и начать зарабатывать поскорее… но не всегда получается даже посуду помыть вовремя.

В сорок восьмой квартире истошно выла собака. Там жила вертлявая такса Фрося, которую поочередно выгуливали вредная бабка, которой не нравились дети, ездящие по перилам, и добрый дедушка. Такса была милая, при встрече крутила хвостом, норовила ткнуться в ладони холодным носом и облизать пальцы. Когда хозяева уходили, она порой устраивала концерты. Вот и сейчас похоже дом пустовал. «Тише, тише, хорошая псинка» пробормотала Таня и побежала дальше, на пятый этаж.

Мама, конечно же, ещё не вернулась. В холодильнике ждали большие, неровно слепленные котлеты, холодная картошка и соленые огурцы. Тане хотелось сока и шоколадку, но пришлось довольствоваться тем, что есть. Шоколадку купим двадцатого, когда пришлют алименты. Тарелку в раковину, блузку на вешалку. Что дальше?

Щелкнув плеером, Таня выбрала «Щелкунчика» - узнали бы в классе, что она слушает, засмеяли бы. Комикс почти готов, Таня дорисовала последнюю сценку – веселых котят, резвящихся в осенних листьях. Потом немного полистала Хэрриота, главу, где лечат бычка Монти, потом просто полежала, болтая ногами. Её тянуло зайти в беседку класса – вдруг Костя захочет поговорить? Но неловкость одолевала – она выше всех в классе, и прыщи на носу, и половина девчонок красивее её. С чего бы Косте?... А вот и узнаем!

Планшет у Тани уже год оставался предметом зависти одноклассников. В позапрошлый приезд папа привез его из Германии – красивый, новенький, с большим экраном, на котором даже фильмы смотреть удобно. Сейчас он уже не такой новенький, углы обшарпаны, экран в царапинах. Но работает безотказно.

Таня провела пальцем замысловатую линию по экрану – графический пароль нравился ей больше, чем кодовое слово, которое умный человек может и подобрать. Вконтакт, три лайка к фоткам, одно сообщение от Яны, пять от Аватарии. А вот и беседка!

Яна:

твоя бабушка катается на гироскутере?

Андрей:

дура ты – мне до набережной от бабушки ближе, у неё и оставил.

Яна:

сам дурак, пошел ты знаешь куда?

Дорош:

хватит ругаться. Что по истории задано?

Костя:

истории завтра не будет – училка в Симфер поехала за методичкой.

Андрей:

баба-джан – ты у нас главный диджей, скинь песню в лс

Роман:

карусель карусель эта радасть для нас, прокатись на нашей карусееели

Костя:

дебилы, хватит тупить!

Дорош:

костя ты лох

Яна:

хватит всем замечания делать!

Таня:

привет!

Роман:

привет училка!!!

Таня:

привет камчатка!

Костя:

привет танюш!

Дорош:

тилитилитесто

Костя:

а по щам?

Роман:

дорош заткнись

Таня:

скучища, пойду в Аватарию

Андрей:

ухты!!!!! тоське мяч подарили!

Дорош:

круть!

Костя:

какой мяч?

Андрей:

пестрый, яркий, говорит бабки дала на улице!

Яна:

бабки везука я на улице пятехатку нашла в мае купила скоч цветной и резиночки

Роман:

меня бы родоки прибили за такоэ

Костя:

что за бабка

Таня:

мне папа по скайпу звонит. пока!

Обычно папа звонил по воскресеньям утром, минут на пятнадцать – спрашивал, как учеба, как дела, что читается, просил показать комиксы, шутил и болтал. Вечер среды – необычное время. И лицо у отца встревоженное, сердитое.

- Гутн абенд, па!

- Таня, как ты себя чувствуешь?

- Нормально, а что?

- Слава богу. Слушай сюда, Таня, слушай очень внимательно. Я перевел маме денег на карточку, много, вам хватит. Прямо сейчас берите документы, еду, смену одежды и любым способом выезжайте из Крыма на континент. Бабушка Яся вас примет или квартиру снимете, неважно. На границе с Украиной уже кордон наверняка, пробуйте через переправу, хоть на катере, хоть на лодке. Если не получится выехать – обязательно свяжись со мной, я прилечу и постараюсь вас вытащить. Есть контакт?

- Папа, объясни пожалуйста, что случилось.

- Скоро узнаешь. Верь мне и делай как я сказал. Обещаешь?

- Хорошо.

Связь прервалась. Таня горько вздохнула. Два года назад во время референдума папа пугал их автобусами с бандеровцами, год назад – закрытием всех вкладов сбербанка. Откуда он только берет такие глупости?

Как послушная дочь, Таня все же полезла в кладовку. Уже два года там стояли «тревожные чемоданчики» - удобные, легкие рюкзаки со всем необходимым. Зимой, во время блэкаута они с мамой перебрали провизию, добавили термос под чай. Компактная, с три кулака размером, палатка была приторочена к мамину рюкзаку – папа прислал её тотчас, как в Крыму сделалось неспокойно. Мог бы и сам приехать, раз такой добрый… А вот и мама! Стук её каблучков невозможно перепутать ни с чем.

Красивая белая курточка мамы сверкала пятнами грязи, новые туфли оказались чем-то заляпаны, макияж размазан по лицу, прическа растрепана.

- Автобус в дерево врезался, дочь моя. Прямо на Водоканале, представляешь. Выехали из центра, в «семерку» народу набилось, и пенсионеры и мамы с детьми и кого только нет. На подъеме на обгон пошли прямо по встречке, до Автошколы зигзаги рисовали, мужчина один к водителю – что вы делаете, водитель его матом обложил. А на Водоканале на всей скорости в дерево влетел и вырубился. Пьяный кретин, наверняка причастился и за руль. А потом удивляются, что на дорогах люди гибнут.

- Ты нормально, мамочка? У тебя руки дрожат.

- Туфли жалко, а так в порядке. Перенервничала конечно. Пусти, наобнимаемся ещё, вот ласкушка. Дай я куртку сниму. Все хорошо, дочуня, я здесь.

- Как на работе?

- Книги с полок пока что не разбежались. А у тебя?

- С уроков отпустили, погуляла во дворе, пообедала – котлеты очень-очень вкусные.

- Не подлизывайся. Уверена - опять половину котам скормила.

- Только одну котлетку. И ещё…

- Тройка по географии? Говорила тебе – учи, занимайся!

- Ма, тут папа звонил, говорил, чтобы мы срочно из города уезжали. Денег тебе перевел.

- Не читайте за обедом советских газет! Опять ему войска НАТО в Черном море мерещатся.

Пожав плечами, мама достала телефон, заглянула в смс-ку, всплеснула руками и побледнела. Таня подглядела через плечо – судя по сумме, папа запаниковал всерьёз. Что случилось в городе?

- Ты телевизор включала?

- Нет, я его терпеть не могу.

- Включи пожалуйста, посмотрим новости.

Встревоженная Таня полезла в ящик стола искать пульт среди отверток, крышек и прочего мелкого хлама. Вдруг по ушам ударил резкий, пронзительный звук – это выла сирена гражданской обороны.

Мама заплакала.

Часть 4. Братья

Часть 4. Братья

- …Тушенка белорусская десять банок, сардина в масле десять банок, молоко «Крымское» десять литров, сок апельсиновый, яблочный, мультифрут. День рождения празднуете, товарищ капитан?

- Нет, не праздную. – Илья Бабаджи собрался спросить, слушает ли продавщица радио, но нашел ответ на свой вопрос сам. Сирену в «Пуде» скорее всего слышали, но сочли учениями. Паника начнется завтра, когда люди поймут, что заперты. Сейчас надо спешить.

В два приема Илья загрузил в джип покупки. Очень хотелось выпить, но дезинфекцию он проведет на базе. Ездить по городу нынче и так рисково. Словно в подтверждение его мыслей по Крымской одна за другой пронеслись три «Скорые», прогромыхал армейский грузовик. К утру город окажется в кольце блокпостов – крыса не проскользнет. Хорошо, что родители под Бахчисараем – поехали к дядьям собирать фундук и зимние яблоки. Пересидят, дай бог, в Высокое хорошо если раз в месяц заедет чужак. Ромку бы вывезти…

Машинально вывернув машину на Володарского, Илья задумался ещё раз – что безопаснее. Запереть младшего брата в квартире с провизией и водой, или попробовать протащить через оцепление за границу города. А как дальше? До Симферополя два часа чистой дороги, до Бахчисарая минут сорок, до Высокого ещё час – на машине пустяк… если кордоны не стоят по всей трассе. Из города по шоссе уже не выехать, но все грунтовки перекрыть ещё не успели… можно рискнуть растянуть самоволку и вернуться в казарму к утреннему разводу… если он, Илья, не успел хватануть чуму где-нибудь в магазине или автобусе. Нет, безопаснее дома. Запереться и никого не пускать. Надеюсь, у Ромки хватит мозгов послушаться.

Круглая башня кирпичного завода торчала, словно протянутый в небо палец, высокие тополя выстроились солдатами на плацу. Остановку у Водоканала уже поправили и упавшее дерево кое-как сволокли с дороги. На Челноках вступал в свои права вечер – вот только благостного покоя он больше не обещал. Магазины здесь уже закрыли, репродуктор на остановке вещал «Соблюдайте спокойствие и порядок», редкие прохожие спешили изо всех сил.

 Во дворе стоял шум. Не привычный вечерний шум, с перелаем, перекличкой детей и залихватским шансоном, а тревожное многоголосье. Сосед со второго, матерясь во всю мощь просоленных легких, заколачивал окна – будто оно поможет, соседи с третьего нараспев читали молитвы, соседка с четвертого зажгла все люстры в квартире и рыдала взахлеб. Огромная словно облако стая галок кружила над крышами – осенью такие стаи не редкость, они ищут корм, перелетая с места на место. Но сегодня меняющая очертания каркающая темная туча смотрелась зловеще.

Остановив во дворе машину, Илья набрал номер Ромки.

- Здорово, боец! Должи обстановку.

Голос братишки в трубке звучал обычно:

- Здравия желаю, товарищ капитан. Съел пельмени, сделал домашку, сижу робота собираю, блок управления вкручиваю. У нас соревнования в ноябре, ты забыл?

- Есть дела поважнее. Смотри – идешь в ванную, там на полке бутылка хлорки. Мочишь тряпку, кладешь на пол в прихожей. Потом залезь в аптечку там есть маска от гриппа, наденешь. Я сейчас поднимусь, загружу тебе продукты. Все пакеты и банки протираешь губкой с хлоркой, перед тем как поставить в шкаф. Понял?

- Нет.

- Делай что сказано. Подымусь объясню.

Подхватив три пакета разом, Илья поднялся по лестнице, открыл замок своим ключом, вытер ноги, поставил покупки на тряпку, прикрыл дверь.

- Слушай сюда, Ромка, времени очень мало. В городе эпидемия чумы, завтра введут карантин. Я привез жратву – с тем, что в доме, хватит недели на три, если не лопать в три горла. Наберешь воды во все емкости, какие есть. Таганок и баллон если что в кладовой. Телефон держи на зарядке – мало ли рубанут электричество. Слушай радио. Никуда не выходи из дома и никого не пускай внутрь ни под каким предлогом. Если почувствуешь себя плохо – звони. Я буду на связи. Если со мной что-то случится, звони майору Китайчику, он поможет. Папе с мамой тоже звони каждый день – они с ума сходят, что не могут приехать. Все ясно?

- Нет.

На лице у брата читались растерянность и злость, но ни капли страха. Наш человек!

- По ходу в городе распылили бактериологическое оружие, возможно действуют диверсанты. Зараза повсюду. Неделю будут дезинфицировать улицы, травить крыс и выявлять больных. Увидишь чуваков в костюмах как у космонавтов – не пугайся, свои.

- А ты что будешь делать?

- Пойду в оцепление с нашей стороны. Надену химзу и буду стоять, в химзе безопасно, - правдиво сказал Илья.

- Я хочу с тобой. В оцепление, как тогда.

Когда ополченцы из батальона гражданской обороны оцепили казармы украинских морпехов, одиннадцатилетний Ромка тусовался вместе со взрослыми, разносил воду и чай, бегал за бубликами, смотрел по сторонам и приносил пользу побольше иного взрослого. Но сейчас…

- Прости братуха, никак не могу. Если с тобой что случится, мать мне этого не простит.

- Значит я должен сидеть дома, жрать тушенку и ничего не делать? – повысил голос Роман.

- Ты пригодишься здесь, - уверенным голосом заявил Илья.

- Чем? Тараканов давить?

- Во-первых ты будешь докладывать обстановку два раза в день штатно и при любом ЧП. Что во дворе, что в подъезде, нет ли пожаров, беспорядка или грабежей, нет ли беспризорных больных или трупов на улице. А во-вторых…

Чуть помедлив, Илья тщательно вытер ноги о пахнущую больницей тряпку, плеснул хлорки на руки и прошел в спальню, к отцовскому сейфу. Три-четыре-восемь-семь-два. Вот и он, старый-добрый ПМ. За него и посадить могут – если найдут, конечно.

- Придут подъезд грабить – защитишь стариков и детей. Правило помнишь?

- Не хочешь смерти – не трогай, достал – убивай.

Роман благоговейно принял тяжелую кобуру, погладил холодный ствол пистолета. Стрелять он умел, хуже, чем брат, конечно, но восемь из десяти выбивал. Оружие придало ему сил, добавило уверенности.

- Я справлюсь, Илюха.

- Знаю. Не ссы, братан! Сейчас я ещё жратвы подгоню и на службу.

- Давай с тобой вниз слетаю.

- Лады.

Братья молча спустились по лестнице, Илья выгрузил из машины оставшиеся пакеты. Роман хотел обнять его, но остановился под строгим взглядом.

- Обойдемся без сантиментов. Бывай!

- Удачи.

Часть 5. Ночь

Часть 5. Ночь

Пятно света быстро ползло по темному потолку. Укутанная в одеяло Яна следила за ним – повернет направо – значит все будет хорошо, повернет налево – все плохо. Свет двинулся прямо. Яна съежилась, покрепче прижала к себе теплую Клепу, та возмущенно мяукнула, но не сбежала. В такие ночи лучше держаться рядом.

…Мама собиралась на дежурство, и уже надевала плащ, когда ей позвонила тетя Асия, медсестра из приемного. Они забалаболили по-татарски, Яна почти ничего не поняла, но увидела, как лицо мамы сереет. Потом… мама, разумная строгая мама бросила в стену трубку и долго топтала ногами свой белый халат.

- Пусть сами дохнут за эти деньги, сволочи, уроды проклятые. Доигрались, ммать, доворовались, достукались. Лекарств нет, лабораторию просрали, вакцину с Москвы везти – как лечить, я вас спрашиваю? Поздно, ммать, пить боржоми, когда чума в городе!

Яна спряталась за дверью детской и боязливо смотрела оттуда – мама никогда не кричала так, даже когда папка разбил машину, даже когда её, Яну, застукали за кражей конфет в «Новом свете». С вешалки посыпались шарфы и шляпы, оборвалась и повисла на одном гвозде картина, Клепа, дремавшая на тумбочке, заорала и удрала прятаться под диван. Гнев матери иссяк так же быстро, как вспыхнул.

- Прибери здесь!

Умная Яна сообразила, что для нытья в духе «Почему я» время неподходящее. Она безропотно собрала папину ковбойскую шляпу, газовые шарфики, пахнущие мамиными духами, белую меховую шапку, в которую так приятно уткнуться в темноте гардероба. Поправила картину, повесила на место рожок для обуви, отряхнула халат и сложила назад в пакет. Мама выглянула из спальни.

- Не копайся. Иди сюда. Дай мне руку.

Увидев в руках мамы тонкий шприц, Яна взвыла.

- Это антибиотик, уколы надо делать три дня. Себе я уже сделала, потом тебе, придет папа и ему сделаю. Потерпи… тихо, я сказала! Умница.

От холодной иглы по руке разошлась острая боль, слезы сами покатились из глаз, к горлу подступила тошнота, как всегда от обиды. Мама коротко обняла Яну, погладила по щеке шершавой ладонью, царапнула кожу кольцом.

- Так безопаснее. И запомни – из дома ни ногой, никаких девочек в гости, никому двери не открывать.  Дай телефон, я позвоню папе.

- Если делать уколы, я не заболею?

- Не знаю. Алло, Антон?  Ты себя хорошо чувствуешь? Бросай свой гараж, запирай лавочку и поезжай домой. Никуда не заходи, ни с кем не болтай по дороге. Потому что я так сказала! Дома объясню. Пока!

Машинально теребя завиток толстой косы, мама села на тумбочку. Яне показалось, что мамины глаза блестят – нет, мама никогда не плачет.

- Хватит киснуть, дел по горло. Яна, живо снять постельное бельё и покрывала, все в стирку. Я отмою прихожую, потом все полы. Пока эпидемия не закончится, влажную уборку в доме делаем дважды в день, воду кипятим. Стой-ка – градусник! Температуру меряем все, дважды в день.

- И Клепа тоже? – попробовала пошутить Яна.

Мама посмотрела на плюшевую лежанку, где обычно дремала кошка. На мгновение её взгляд стал холодным, но мама отмахнулась от мысли.

- Кошки не переносят чуму. Прокапай её от блох на всякий случай и никуда не выпускай. Если сбежит – обратно не впущу.

Электронный градусник запищал почти сразу – все в порядке. И у мамы в порядке, и у папы. Он пришел через час, мама раздела его в прихожей и погнала в ванну. Потом вколола в татуированное предплечье антибиотик, и долго разговаривала с мужем, закрывшись в спальне. Папа сделался грустен и молчалив, распустил по плечам жидкие волосы, достал гитару и засел на балконе, перебирать жалобно бренькающие струны. Мама обосновалась на кухне с планшетом и медицинскими книгами, что-то искала и что-то записывала. Ужин она готовить не стала, обошлись бутербродами с чаем.

Не помогло ничего – Яна разбила чашку, пролила суп, демонстративно позвонила Лешке, с которым ей запрещалось общаться. Мама сидела сама по себе, папа сам по себе, словно каждого накрыло непроницаемым стеклянным куполом, а их дочки вообще не было на свете.

В восемь мама опять вымыла все полы. В девять вечера, невзирая на нытье и протесты, Яну снова кольнули болючим антибиотиком, отправили в душ и спать. Точнее валяться в коконе из одеял в темной детской, смотреть в окно, слушать двор и бояться, бояться, бояться.

Коробки многоэтажек закрыли окна, во всех квартирах потух свет. Собачий вой гулял по дворам, то стихая, то снова взлетая к черному небу. С грохотом вылетело оконное стекло и разбилось вдребезги. Что-то бахнуло, потом загрохотали выстрелы. Процокотали копыта, словно табун лошадей проскакал по асфальту. И звуки смолкли, словно кто-то выкрутил ручку динамика.

На цыпочках Яна подкралась к окну и осторожно выглянула во двор. Сумрак клубился и колыхался, прохладный воздух отдавал подвальной сыростью. На освещенном пятачке перед домом кружилась пара. Высокий статный кавалер в старинном костюме и дама в огромном алом платье, с летящим подолом и крыльями рукавов. Они взметали и расшвыривали сухие листья, поднимали к небу бледные лица, откидывались и снова сплетались в фигурах старинного танца. Жадный свет фонарей высвечивал то золотистые кудри и бороду, то разметавшуюся рыжую бурю волос, выхватывал металлические крючки и пуговки на камзоле, тяжелое многослойное ожерелье, серебряный перстень на пальце мужской руки. Тени носились за танцующими как свита, метались в сетях абрикосовых веток и натянутых проводов. Тишина прервалась – гулкий бас бросал на ветер слова:

- Да устыдятся и посрамятся ищущие душу мою, да обратятся назад и постыдятся замышляющие мне зло. Да будут они как прах пред лицом ветра и Ангел Господень да изгонит их. Да будет путь их темен и скользок и Ангел Господень да преследует их. И Ангел Господень да преследует, Ангел, ан-гел…

Голос мужчины сбился, прервался кашлем. Он оступился, потом ещё и ещё, пошатнулся, упал на колени. Прекрасная дама наклонилась поцеловать его, а когда поднялась – бледный рот оказался испачкан красным. Вой собак взвился к небу, словно пламя костра. Подхватив подол алого платья, дама прошествовала по лестнице и исчезла из виду. У мужчины хватило сил перевернуться на спину, перекреститься и раскинуть руки. Потом он застыл.

Ужас охватил Яну целиком, как вода, от замерзших босых пяток до стиснутых челюстей. Ходить к родителям ночью настрого запрещалось, но ей было все равно. Перебежав коридор, Яна замолотила в дверь спальни кулачками:

- Мама, папа, пустите! Мне страшно!

Ей послышался долгий стон – неужели родители заболели? Изо всех сил Яна рванула дверную ручку. Папа с мамой лежали, тесно обнявшись, они не спали. И рассердились совсем не так сильно, как Яна боялась.

- Иди к нам, малышка, - сказала мама и раскрыла объятия.

Яна прыгнула к ней, зарылась лицом в подмышку, крепко-крепко охватила руками. Она чувствовала, как ладони отца осторожно касаются её щек и волос, как мама гладит её по спине, как запах теплых духов и сладковатого пота мешается с табаком и одеколоном, и страх потихоньку кончился, вышел потом.

- Мама, - решилась она. – Там внизу, во дворе человек кажется умер.

- Откуда ты знаешь?

- Видела.

Вскочив с постели, мама выглянула в окно.

- Не выдумывай, пусто на улице. У тебя точно температуры нет?

- Посмотри в детской.

Не надев тапочек, мама пробежала сквозь коридор и тут же вернулась, включила свет, стала натягивать джинсы.

Отец стал у двери и растопырил руки.

- Не пущу. Трупу ты уже не поможешь, а у нас дочка.

- Я врач, Антон. Пойми меня.

- Ты хирург, чем ты поможешь чумному. А ещё ты мать. Подумай о Яне, если не хочешь о себе думать. А станешь рыпаться – свяжу и привяжу к кровати.

Представив, что мама сейчас спустится вниз, во двор, в собачий вой, и станет трогать мертвеца, Яна снова заплакала в голос, со всхлипами. Папа побежал за водой, мама обняла Яну и начала укачивать как маленькую. Потом уже сонную, теплую и доверчивую уложила между собой и отцом. И перебирала ей волосы, пока девочка не задремала.

Яна проснулась от хлопка входной двери. На тумбочке в прихожей лежали упаковка антибиотика и листок бумаги, исчерканный птичьим, прыгающим маминым почерком.

«Простите, ушла на смену. Нужна в больнице. Антоша, Яна - люблю!

PS: уколы в 9, 15, 21».

Часть 6. Прорыв

Часть 6. Прорыв

Перед самым рассветом молочный, густой туман спустился с Тепе-оба, закутал город с крыш до подвалов. За три шага не увидишь прохожего, звуки глохнут и голоса тают. Как нельзя кстати!

- Мирослав, Лада – в машину. Молча! Алексей, помоги матери снести вещи. Рюкзаки не забудьте.

Бывший спасатель Светозар всегда предпочитал действовать быстро. Он хорошо знал, что призыв «граждане соблюдайте спокойствие» означает полную катастрофу. Взрыв реактора, например, выброс химикатов, флот США в акватории, Правый сектор в Джанкое, «вежливых» в Одессе, инопланетян на горе Бойка. Все что угодно. И плохим бы он был мужем и отцом, если бы не готовился к этому «все что угодно».

Говорил он Ведане, сколько раз говорил – уедем на землю, сядем на в Байдарской долине или под Белогорском, поставим поместье, заживем сами. А от города только зло! У жены же одно на уме – Лешеньке нужен театр, Лешеньке нужна музыка. Тринадцать лет пацану, а ростом с девку, на славянскую борьбу не пошел – руки ему, слюнтяю, нужны целыми, подтянуться и трех раз не может, шкодит, пакостит, перед учителями красней. И смазливой, повадливой физиономией весь в отца!

Хмыкнув в бороду, Светозар обернулся – родные дети удались один в одного. Крепыш Мирослав и малышка Лада, оба русые, загорелые, рослые, оба смотрят батьке в глаза. И Ведана ждет снова, ходит пузо огурцом, родит мальчика, приму, переедем в село. А пащенка в кадетское, к казакам – пусть его там поучат мужиком быть. Тьфу!

 - Алексей, где ключи? Термос взял? Электричество отключил в квартире? Я кому сказал – скрипку мы не берем!

Набыченный Лешка не сказал ничего, только крепче перехватил инструмент.

- Свет, оставь его, - робко встряла Ведана. – Мальчику заниматься надо.

- А нам – выжить. Неизвестно, сколько времени уйдет на дорогу, как будем выбираться и получится ли вообще уехать. Я объяснял уже – только самое необходимое, ножи, еду, теплые вещи. Как он со скрипкой в горы полезет?

- Так же, как я с животом, - нахмурилась Ведана. – И меня оставить прикажешь?

- Хватит спорить… Ладно, грузи в машину. Но если пехом придется идти – бросишь. Понял?

Физиономия Лешки изобразила покорность, он проворно влез в микроавтобус и устроился на заднем сиденье, обнимая драгоценный футляр.

Боги с нами. Поехали!

Ветхий домик в Армутлукской долине был куплен ещё четыре года назад. Крыша там пока не текла, зато стены сквозили, и вода в колодце понемногу засаливалась. И ютиться всем в одной комнате радости не доставляло. Но сейчас домик их выручит – людей в округе осенью почти нет, земля прокормит, даст продержаться. А в схроне, подальше от лишних глаз, найдутся и крупа, и консервы, и генератор, и кое-что нужное, дабы отвадить назойливых чужаков.

Выбираться по Симферопольскому шоссе через город не следовало – наверняка все оцеплено. Мало того, что не выпустят, перепуганные водители пойдут прорывать кордон, ночью стреляли трижды. Постараемся обойтись без шальной пули.

Для начала Светозар попробовал на «нахалку» - вырулить на Коктебельскую трассу через грунтовку от Челноков. Ехать пришлось медленно, солнце застигло их за дачным поселком. Пробиваясь сквозь мглу, свет рисовал причудливые фигуры, Светозару казалось, будто их сопровождают сотканные из тумана люди, мрачные и внимательные. Где-то рядом замычали коровы, пришлось еще снизить скорость. Дети сидели тихо, Лада задремала, обняв куклу-мотанку, и Ведана тоже откинула голову на сиденье, одной рукой привычно прикрывая живот.

Наконец показалась темная платановая аллея. Сто метров – и все, вырулим на Симферку, дальше через Насыпное и… Уродливый металлический ёж украшал дорогу, Светозар едва успел ударить по тормозам. Патруля у заграждения не стояло, но скорей всего военные заняли точку за бензоколонкой, чтобы контролировать весь перекресток. Заррраза!

Светозар сдал назад, развернулся и прибавил скорости. Есть ещё дорога, вдоль виноградников, она выводит за Ближнее. Пока видимость скверная, можно попробовать. Машину немилосердно трясло, дети хватались друг за друга, Ведана проснулась и вцепилась в сиденье, Лада захныкала – её укачивало. Заросли старой лозы теснились по обе стороны дороги, редкие ореховые деревья темнели словно пограничные столбы. Голая безумная старуха плясала на вершине холма, трясла рыжими патлами, грозила кулаком старой шелковице, выкрикивая неслышные проклятья. Над городской свалкой кружили чайки – взглядом не различишь, но заунывные вопли туман не заглушал. На татарском кладбище хоронили, ветер донес обрывки молитвы. И все. Оставалось надеяться, что про дорогу забыли, что удастся опередить и болезнь, и войска… Зеленый силуэт бронетранспортера проступил сквозь сплетение придорожных кустов.

Врешь, не возьмешь! За холмами проезжая грунтовка, можно попробовать миновать шоссе, мотнуться через холмы, обойти краем Виноградное, вырулить к Подгорному, встать в лесу, там по темноте переехать трассу – и до Армутлука рукой подать. Туман рассеялся, но людей все равно не видно – прорвемся, куда денемся.

- Думаешь, стоит рискнуть? – Ведана наконец-то подала голос. – Пересидим в квартире, запремся, окурим все полынью, я травяной чай соберу от заразы. Обойдется.

- Жена, ты… - Светозар хотел прикрикнуть, но сдержался. - Ты не была под обстрелами. А я был. Поверь, наконец – я знаю, как для нас лучше.

Ведана покорно склонила голову, завесила лицо косами. За это и брал, даром что сына прижить успела – за покорность, за кротость женскую, что муж ни скажет, то и хорошо.

- Приказываю остановиться. Прекратите движение!

Двое в химзе, автоматы наперевес. Лица закрыты, очки, маски. У дороги красуется «козлик». Может договориться, игрануть дурачка?

Светозар достал из бардачка документы, и, широко улыбаясь, вышел из машины, к тому, кого безошибочно счел старшим.

- Что за дела, командир? Ничего не нарушали, к сеструхе на именины едем в Подгорное.

- Карантин, выезд из города запрещен. Вы что, радио не слушаете?

- Нас с папкой ещё вчера ждали, но мамочка себя плохо почувствовала, - раздался писклявый голос Лешки, поганец, выскочил следом. – Дядя Илья, вы нас пропустите?

На мгновение у Светозара отлегло от сердца – он узнал тяжелую фигуру Ильи Бабаджи. Росли ведь вместе, и в обороне стояли вместе… Только вот дружба дружбой, а служба службой.

- Не могу, пацан. Никого не могу выпустить. У меня Ромка в городе на Челноках сидит – если б он здесь стоял, и ему бы ответил «нет». Чума шутить не станет, Феодосию мы закроем, а если весь Крым запирать придется, мы ж голодать начнем. Понимаешь?

Слабина в голосе, еле слышится, но вдруг? Денег дать? Нет, не упросишь.

- Илюха, мы ж по дворам вместе гоняли… У меня там жена беременная и дети, младшей четыре года. Мы сдохнем в городе, просто сдохнем.

Капитан Бабаджи развел руками. Светозар придвинулся к нему вплотную, горячо зашептал:

- Не выпустишь – понимаю, сам бы держал. Скажи только – докуда стоит оцепление.

Бабаджи понизил голос.

- Перевал, Насыпное, Степное, Береговое, Подгорное. Готовится второй круг, но пока заболевших в пригородах нет, указаний никто не давал.

- Спасибо! Спасибо брат!

Светозар протянул руку, Илья, чуть помедлив, крепко пожал её.

Хлопнула дверца машины, рявкнул мотор. Хундайка развернулась и поехала назад в Феодосию.

У Светозара оставался ещё один выход.

Часть 7. Петля

Часть 7. Петля

Острый запах развороченной сырой почвы ударил в ноздри. Над вершинами сосен зарокотал вертолет. «Крокодил» и низко заходит, чтоб его… Махорка вжался лицом в холодную землю, спрятал руки в грязные рукава. Шиш, не найдешь! И не от таких, трах-тарарах, бегали. Разведчики хреновы, зигзагом над соснами чешут, а надо висеть над просекой. Сидел бы сам за штурвалом, да кто ж, трать-тарарать, пустит бомжа Махорку в пилотское кресло. Мало ли кто где когда-то сиживал… О, да он валит! Давай, колыхай отсюда, ворона брюхатая.

Рокот сместился к Лысой горе, и вскоре окончательно стих. Продрогший Махорка сел, подтянув колени к груди, вставил в рот мятую самокрутку, чиркнул зажигалкой и с наслаждением вдохнул едкий дым. Мерзавчик водки, заботливо припасенный в кармане видавшего виды бушлата, манил страшно, но не время сейчас. Вот закончится спуск, удастся проскочить у «Рассвета», затеряться в холмах – тогда и отвинтим крышечку, и дерябнем глоточек, а потом и второй… А пока – терпи брат, ползи по террасам, где по-пластунски, а где и на карачках. И повторяй себе, дураку – не лезь куда не след, не лезь, не лезь!

Ещё позавчера жизнь сулила только хорошее. Удалось сговориться с прорабом на стройке, где халтурили летом, посторожить объект до апреля за малую мзду, кормежку и крышу над головой. Удалось оторвать на «блошке» хорошие берцы – прочные и по размеру. Даже с настырной пьянчужкой Любкой-Ряхой удалось разобраться – её любвеобильное сердце склонилось к Полтосу, счастливому обладателю военной пенсии. Без оплеух и брани конечно не обошлось, иначе бы мужики перестали его уважать, но в глубине души Махорка был счастлив.  И полировал счастье пивом, развалясь на скамеечке, словно лорд. Ласковые лучи солнца поглаживали потную от удовольствия лысину, по бульвару прогуливалась ногастые мамаши с колясками, из «Антресоли» тянуло жареным мясом и ещё какой-то вкуснятиной. Впору закусывать воздухом… а мы – рыбкой, рыбонькой мы закусим!

Холодный глоток прокатился по пищеводу, наполняя сердце блаженством. Нежная, жирная мякоть копченой ставридки таяла во рту, возбуждая желание ещё раз ухватить банку за покрытый испариной бок и плеснуть в глотку пенистой радости. Счастливый Махорка погладил себя по бородке, смахивая невидимые чешуйки. Как хорошо… ещё бы экскаватор над ухом не тарахтел, трам-парарам – приспичило мэру осваивать бюджетные средства, вот и меняют трубы по всему городу.

Мысль оказалась вещей. Ковш обо что-то лязгнул, прозвучал отвратительный скрежет и шум прекратился. Но не до конца - чуткий слух Махорки уловил еле слышную перебранку. Рабочие ссорились, один хрипловатым баском настаивал вызывать, мать их, музейщиков и прекращать работу, другой картавил, утверждая, что в таком разукрашенном ящике наверняка найдется, чем поживиться. Ханское серебро помнишь?

Историю про грибников, промышлявших «серенькими» и маслятами на склонах Тепе-Оба знал весь город. Прошлой осенью две говорливых бабульки прочесывали лесок, одна скатилась в овраг, вторая полезла её вытаскивать, обвалила пласт земли – и обеих буквально засыпало почерневшими серебряными монетами. Как писали потом газеты - десять тысяч акче чеканки Сахиб-Гирея. Десять тысяч тонких узорных монеток и каждая стоит… ой, сколько стоит.

Мысль о кладе настроила Махорку на добычливый лад. Делая вид, что скармливает остатки рыбы одному из бесчисленных бульварных котов, он подобрался поближе к краю газона, осторожно высунулся из-за каменного бордюра и заглянул в раскоп. В толще мокрой земли, смешанной со старыми углями, черепками и черепицей, таился продолговатый ящик, похожий на гроб с узорчатой крышкой. Его обвивало двойное кольцо цепей. Что же такое ценное лежит внутри, может и вправду сокровище? Феодосия старый город, закопать здесь могли и сундук с золотом и архив немецкого штаба.

Немолодой рабочий словно почуял взгляд и обернулся. В его узких глазах читалась такая ярость, что Махорка присел от греха подальше, укрылся за каменной стенкой. Оставалось полагаться только на острый слух. Лязгнул ковш, осыпалась сухая земля – ящик прикрыли от чужих глаз. Спор продолжился, негромкий, но свирепый.

Потрошить клад на месте явно не следовало, оставлять надолго на месте тем более. Идея под покровом ночи перевезти находку в гараж на Челноках и на месте разобраться, что там внутри, показалась разумной обоим спорщикам. После девяти вечера улицы пустели, а к полуночи по бульвару прогуливались одни бродячие собаки – не сезон. Мало ли зачем рабочие роются в траншее – паспорт там выпал или ключи от машины. А гараж обстоятельного, хозяйственного мужика – место, где и танк по уму можно спрятать. Единственное, что настораживало – тон беседы. Судя по разговору, рабочие были не только напарниками, но и корешами, знали друг друга не первый год. Но за дружественными словами Махорка различал злобу, рычание голодного пса над костью. Что жадность с людьми делает! Где жадность, там раздор. А где раздор – всегда можно урвать кусочек.

Вдруг в том ящике вправду золото? Продать через знакомого барыгу, и хоть одну зиму прожить нормально, как раньше – в съемной хате, с теликом, ванной, чистым бельём, новыми шмотками, жрачкой человеческой, водочкой «Кристалл» из холодильника. Здоровьичком, трах-тарарах, заняться, патлы обстричь, зубы вставить, а там и жениться на доброй и глупой бабе. Лежать этак воскресным утром в постели, рявкать «Манька, завтрак!» и она тут же подносик с яишенкой там, сальцем, огурчиком, чаю горячего, крепкого дочерна. И сама такая сисястая, гладкая, халатик на груди распахнулся, смотрит коровьими глазищами, лыбится вся. Пихнешь кулаком в бок для острастки и в койку, лапушку… Ишь размечтался, тюлень безносый!

Экскаватор уже полз дальше, прокладывая траншею, выворачивая наружу комья земли пополам с осколками черепицы и обломками кирпича. По бульвару проехала стайка веселых велосипедистов, прошла мамашка, увещевая шустрых близнецов, прошествовала собачья свадьба. Сонное солнце спустилось ниже, подсветило серые стволы платанов. Механически разминая пальцами табак-самосад, Махорка просчитывал варианты. В одиночку он ящик не вытащит, пуп лопнет. Вскрыть добычу прямиком в траншее – дело долгое, фиг знает, сгнило ли дерево или смолой пропитано, да и застукать могут. Мужиков созвать? Куба в глухом запое, Тушкан в кутузке, Монгол в Керчь на заработки подался. Палыч и Шуба в адеквате и помочь не откажутся, так ведь делиться придется. А как свое пропьют – снова явятся, знаю я их, алкашей. В крайнем случае остается донос – позвонить куда следует, мол расхищают государственное имущество – и прощай, золотишко, ни нашим, ни вашим. Махорка хрипло расхохотался и раскашлялся, задыхаясь. Нет уж! Выслежу дурней, выжду время, да и вскрою гараж-то. В дом по первости ничего не потащат, чтобы жёны не запалили, припрячут в логове. А дождаться глухой ночи и расковырять замок – дело плевое…

До темноты Махорка успел все. Сгонять до вагончика, запастись отмычкой, парой перчаток и самодельным кистенем – признать в гирьке на цепочке оружие, смертельно опасное в умелых руках, сообразил бы не всякий мент. И чифирьку с собой в термосе захватить – чтобы не задремать раньше времени.

Место для наблюдения Махорка выбирал долго, со знанием дела. Наконец, он решил расположиться в арке напротив, рядом с мусорными мешками. Со стороны – обычный пьяный бомж, задремал, где нажрался. Товарищ Лютый, дорогой командир, оценил бы маскировку… да только спит товарищ командир в чужом краю, в яме, засыпанной серой глиной, и даже креста на могиле нет. Ждать пришлось долго, луна успела подняться и спрятаться за домами, Махорка озяб и клевал носом. Наконец раздался рокот мотора – кореша-рабочие подъехали на допотопной серой «Волге» и припарковались у траншеи. Ящик они подымали на веревках чуть ли не час, дважды груз срывался и падал в яму. Махорка уже подумывал, не предложить ли помощь, но с третьего раза груз оказался на поверхности и кое-как влез на заднее сиденье машины. Вот и славно! Челноки маленькие, гаражей там и сотни не наберется. Сперва так обойду, вдруг повезет «на нахалку», а нет так поутру поспрошаю у мужиков … и готово. Сами все расскажут и покажут.

До Челноков пешком – минут сорок хорошим шагом. Обыкновенно Махорка тащился час, кашляя и задыхаясь, но нынче ночью азарт добычи словно омолодил его. Шаркающая походка бомжа сделалась по-кошачьи упругой, дыхание выровнялось, даже зрение стало острее. Не хватало ПБ, боевого ножа и приказа по части. Но нынче Махорка был сам себе командир и вряд ли кто из парней одобрил бы его вылазку.

Челноки давно спали, кое-где перелаивались собаки, ухали сычики, пару раз проезжали припозднившиеся такси. Осмотр Махорка решил начать с дальних гаражей, у самого выезда, дальше пойти по кварталу зигзагом до Щебетовского переулка. А ту сторону дороги оставить на завтра – все равно далеко не уедут, дятлы.

Дальний квартал гаражей подле сотого дома был чист. Из-за одной двери доносилось позвякивание гитары, веселая болтовня молодых голосов, оттуда явственно тянуло марихуаной. Из-за другой стонали и всхлипывали – кому-то доставляли нешуточное удовольствие. Но никаких знаков дележки клада.

Квартал у сто шестого дома тоже не обрадовал Махорку – там не нашлось вообще никого, кроме пары настырных шавок. И рядок подле сто десятого дома пустовал – тишь да гладь. Ни души. А времени между тем – пятый час, ещё часок и пора сворачивать поиски, народ потянется на работу. Перебравшись через пару древних, протухших луж, Махорка вернулся к девяносто четвертому дому – такой же безликой, серой, длинной пятиэтажке, как и большинство домов в районе. Десяток жестяных ангаров выстроились рядком, два отстояли поодаль. Тишина стояла глухая, мертвая. Но луч тусклого, желтоватого света пробивался сквозь приоткрытую дверь углового гаража.

Подкравшись к входу, Махорка прислушался и надел перчатки – ни словечка, ни дыхания. Только запах – бензин, резина и ещё что-то, резкое и знакомое. Дверь подалась легко – хозяин заботливо её смазывал. Больше, правда не будет.

Ящик с резной крышкой оказался вскрыт, внутри лежал мумифицированный труп с рыжими патлами, кое-как прикрытый истлевшим бархатом, и заляпанный красным. Ещё два тела валялись на полу, словно мусор. Кровь заливала пол, забрызгала гроб, инструменты и даже стены – один из работяг упокоил кореша топором, а второй по ходу успел выстрелить из дедовского обреза. Кучка золота на верстаке поблескивала при свете лампочки. Махорка стыдливо перекрестился, потом осторожно подошел к верстаку, огибая темные лужи. Кольца с камушками, несколько толстых цепей, два чеканных браслета, витой, разукрашенный обруч – или корона? Непростой человек спал в гробу, ой непростой.

Синеватый блеск самоцветов притягивал взгляд, Махорка для порядка обтер корону рукавом, залюбовался игрой света на тонких гранях. Потом примерил обруч на потную плешь – мы, Николай Вторый! А если не продавать, спрятать на черный день – добра ж до конца дней хватит, даже если забрать не все. Тогда и менты не придерутся – не было, мол, ограбления, сами поубивали друг друга за золотишко. Сунув корону в необъятный карман бушлата, Махорка стал перебирать кольца – печатку со змеем, рубиновый перстень, аметистовое… Негромкий скрипучий звук остановил его. Труп сел в гробу, раскрыл живые, пронзительно-зеленые глаза, костлявой рукой обтер с лица кровь и медленно облизал пальцы. Махорка увидел, что это женщина, но рассматривать дальше не стал – спиной вперед вылетел из гаража и со всех ног припустился подальше.

До вечера он отсиживался в своем вагончике на Гарнаева, опустошил все заначки, но так и не смог ни заснуть, ни опьянеть. К вечеру, гонимый жаждой, испуганный и злой Махорка выбрался к ближнему «Пуду» - пока продают спиртное, настрелять денежки и прикупить бы водочки, смыть кошмар. Тут-то и захрипела сирена – беда, беда! Граждане, соблюдайте спокойствие и порядок! Нет бы сразу бежать, убираться ко всем чертям из города. Но тяжелое опьянение наконец-то накрыло тело, отключило усталый мозг.

Махорка проспал до рассвета прямиком на полу, на груде старья. И проснулся от воя собак – казалось, все псы города хором оплакивали чью-то смерть. Собрать имущество не заняло много времени – походный «сидор», паспорта, русский и украинский, военный билет, последняя не проданная ещё медаль, манерка, фляжка, буханка, пакет крупы, плащ-палатка, мерзавчик водки, второй нож – и поковыляли, трать-тарарать! И корона. При свете дня узорчатый обруч, унизанный голубыми и фиолетовыми камнями, показался Махорке ещё краше. Уехать на материк тишком, распилить на кусочки, посдавать в ломбарды в разных местах. И зажить по-человечески – грамм двести золота большие деньги, на пару лет хватит, если не шиковать, а там, глядишь, что и сладится.

Оцепления следовало ожидать. Но Махорка был не дурак переть в лоб, и туман, окутавший город, был ему только на руку. Через тропы по склону Тепе-Оба он поднялся на Портовик – бывший дачный поселок, заселенный нынче москвичами, горе-художниками и волосатым наркоманским хипьем. Дачки-развалюхи выглядели на удивление мирно, разношерстные обитатели копались в огородиках, обрезали деревья, малевали картинки на стенах. Кое-где над крышами подымался дымок, тянуло съестным духом. И верно – сирену здесь не услышат, интернета здесь нет и радио скорей всего тоже. Пара детишек в цветных дурацких одежках игралась в саду, кидалась друг в дружку пестрыми листьями. Бежать вам надо, трам-парарам, бежать отсюда! Но в дурную годину каждый сам за себя.

От Портовика тропы шли к белым Куполам, перевалу и склону, заросшему сосновым, высаженным полвека назад лесом. Спустился с горы, миновал Рассвет, поднялся на склон ещё раз – и коктебельская трасса. Автобус от Наниково могли и отменить, лучше б лесом до Щебетовки. Там сидит старый кореш, за которым старый должок – вывезет до Керчи в объезд через Ялту, и баста, в расчете. Будем жить.

Спуск в долину оказался несложен. Внизу, у трассы, пасся табун лошадей, утреннее солнце подсвечивало рыжие гривы и умные, терпеливые морды. На шоссе, у бетонной остановки и съезда никого не было. Прячась за лошадиными крупами, Махорка пересек трассу, затем спустился в овраг, поросший ежевикой. Ещё немного, километра четыре…

- Эй, друг! Помоги по-братски!

Козьи морды показались в кустах, носатый, небритый пастух помахал Махорке с обрыва. Откуда только взялись?

- Козочка у меня убежала, друг, сорвалась со склона и встать не может. Помоги наверх вытащить.

И вправду – из зарослей поодаль поблескивали испуганные желтые глаза, несло мочой и мокрой шерстью. Махорка вздрогнул – звериный взгляд показался ему страдающим, человеческим. Да пошел ты!

- Времени нет, трах-тарарах! Сам тащи.

- Как скажешь, друг, -  усталый пастух положил посох, и тяжело кряхтя, стал спускаться. Дурацкая коза замемекала, выцарапываясь из колючек ему навстречу.

Злой Махорка выругался сквозь зубы и прибавил шагу. Ещё немного, ещё чуть-чуть, через вязкую лужу, мимо груды камней, похожих на выбитые зубы чудовища, мимо странных домов-куполов с серебристой пленкой вместо крыш…  Жителей здесь не слышалось – уехали на материк, переселились в город и или сбежали вовремя. Даже собаки не лаяли и дымом ниоткуда не пахло. Вот и дорога – следы от квадроциклов поднимались на самый верх плоской, как шляпа горы. Привал! Спасся…

Сбросив с плеч нетяжелый, но все-таки оттянувший плечи «сидор», Махорка плюхнулся прямо на теплую землю. Солнце парило, по спине текли струйки липкого пота. А бутылка-то не степлилась! Сорвать крышку с «мерзавчика» секундное дело, обжигающий холод наполнил рот, сердце забилось сильнее. Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, от узбеков ушел, от грузин ушел, от шальной пули ушел и осколок мимо сердца прошел. И оцепление за плечами осталось. И имя поганое здесь останется, к чертям Махорку, Никита я, Никита Силантьич Юрчик, старший лейтенант ВДВ в отставке. Все получится!

Острый зубец короны царапнул бок. Махорка вытащил драгоценный обруч, протер его рукавом – ишь сияет, как новенький. Кого же венчали драгоценностью, короля, принцессу, местного князя или татарскую ханшу? Кто красовался, улыбался перед зеркалом, щурился горделиво. Женщина, трать-тарарать, я уверен – женская штука.

Чья-то тень скрыла солнце. Махорка поднял взгляд. Перед ним стояла прекрасная дама в царственном бархатном платье. Руки дамы унизаны были золотыми перстнями, шею украшало ожерелье с крупными аметистами, пронзительно-зеленые глаза смотрели холодно и свирепо. Он уже видел эти глаза, пятна крови на шее, кривую ухмылку, обнажающую безупречно белые зубы. Дама протянула бледные ладони и Махорка, не колеблясь, положил в них сверкнувшую драгоценность. Он ещё не терял надежды вывернуться, сбежать, отмахнуться ножом…

Прекрасное, болезненное лицо приблизилось, рот обожгло поцелуем со вкусом мертвечины, гнилой яд проник в кровь. Холодные пальцы гладили грязные щеки старшего лейтенанта в отставке, ощупывали брови и скулы, утирали пот, проступивший на лбу. Затем все исчезло.

Солнце повернуло к закату, свет проник сквозь сомкнутые веки. Махорка почувствовал, что лежит на грязной земле, обессиленный, но живой. И дышать может и небо видит. Но больно… как же больно. Кашель сотряс грудь, по бороденке потекла красная пена. И кончики пальцев вдруг почернели и жар, липкий жар разлился в крови. Жить, жить хочу, ну пожалуйста! Жить!

Махорка захрипел и закрыл глаза.

Часть 8. Поступок

Часть 8. Поступок

Лешка смердел. Ботинки, носки и джинсы пропитались перестоялым дерьмом. Остальные пахли не лучше, маму ещё и стошнило. Большую часть груза пришлось бросить в машине, на Карантине, у крепости. И скрипку тоже.

Когда отчим привел их к немецкому бункеру с проваленной крышей и скомандовал «внутрь!», мама спорила, просила и даже плакала. Но отчим напомнил, что они видели в городе – команды людей в серебристых костюмах, плачущего больного, который полз посреди тротуара, дым над домами и разбитые в хлам витрины. Закрепив на крыше веревку, он спустил всех и спрыгнул сам в мерзкую жижу. Под ботинками хлюпало, темень стояла непроглядная. Светозар скомандовал «фонари». У отчима хватило терпения самолично проверить все шнурки, лямки и пояса, подбодрить детей и утешить маму. Даже Лешкой он остался доволен.

Путь сквозь каменные кишки начался. Низкие переходы, туннели, то вымощенные старинной кладкой, то укрепленные бетоном. В паре мест взрослым пришлось нагибаться, сквозь один коридор пробирались ползком. Тьма казалась живой, упругой и липкой, она тянулась к теплу и высасывала его. Очень быстро устали все, даже жилистый Светозар временами сбивался с шага. Мама еле тащилась, Лешка хотел было подставить плечо, но понял, что не удержит. Мирослав крепился, сжав зубы, Лада скулила. Дети мечтали о привале, еде и горячем чае, но отчим гнал вперед – подземелье не место рассиживаться. Лешка украдкой достал телефон – они двигались меньше часа, а вымотались как за день похода.

Привал все-таки пришлось сделать – им предстоял подъем, а мама уже не держалась на ногах. Тщательно простучав стены, отчим надавил на узорчатую плиту и открылась пещера, похожая на торжественный зал. Лучи фонариков таяли и исчезали в густой темноте, чудились контуры тяжелых колонн, мрачные лики статуй. Младшие отступили, Лешка едва сдерживался, чтобы не побежать, но Светозар остался спокоен. Он быстро зажег свечу, огляделся, скомкал носовой платок, подпалил его и швырнул внутрь.

Легкий вздох пронесся вдоль каменных сводов, воздух стал теплее и чище, свет ярче. Мама пошатнулась, Светозар подхватил её, усадил на гладкий пол. Дети сгрудились рядом, прижались друг к дружке, словно котята в рыночной клетке.

- Хорош рассиживаться, - рявкнул отчим. – Термос давай!

Расстегнув молнию рюкзака, Лешка сперва не разглядел блестящую крышку и вздрогнул. Если чай забыт в машине, отчим может послать назад и через каменные кишки придется ползти в одиночку. По счастью термос всего лишь спрятался под теплой курткой.

Мирослав, повинуясь взгляду отца, достал из своего рюкзака бутерброды. Запасливая мама добыла пряники и орешки, а Ладе дала большой леденец. Еда успокоила детей, придала им сил и даже немного развеселила.

- Почти дошли, родные мои, - уверенно сказал Светозар. – Остался последний подъем и пещеры кончатся.

- А куда дальше? – спросил Мирослав.

- Выберемся на перевал, возле древнего храма. Помнишь, где жгли весенний костер? Пройдем лесом вдоль хребта до Тихой бухты, там ночью пересечем трассу – и мы в домике!

- И за грибами пойдем? И за шиповником и фазанов ловить? – обрадовалась Лада.

- И на гору полезем смотреть на звезды, - слабо улыбнулась мама. – А будешь хорошо себя вести – поглядишь с лабаза, как папа на кабанов охотится.

Младшие, как и отец, обожали охоту. Лешку от крови мутило. Он отпил ещё глоток крепкого, пахнущего чабрецом чая, и завинтил крышку. Воды с собой взяли немного, надо бы до Армутлука дотянуть. Мама легла на расстеленную шаль, устроилась поудобнее. В её животе, круглящемся под платьем, толкался ребенок, колыхал плоть. Задумчивый отчим погладил пушистую бороду, улыбнулся, положил руку на тугое чрево и запел. Глубокий, текучий как река голос заполнил пещеру.

Когда мы были на войне,

Когда мы были на войне,

Там каждый думал о своей

Любимой или о жене.

И я бы тоже думать мог,

И я бы тоже думать мог,

Когда на трубочку глядел,

На голубой её дымок.

Мирослав с Ладой подпевали, кое-как попадали в ноты. Лешка молчал. Светозар покосился на пасынка, но не стал прерывать добрую песню ради худой ссоры.

Последний рывок сквозь темные коридоры дался непросто. Все запыхались, карабкаясь вверх, у Мирослава подвернулась нога, Лешка расшиб коленку, Лада задела макушкой каменный выступ и долго хныкала. Но до цели оставалось рукой подать. Воздух сделался свежее, запахло мокрыми листьями, под ногами снова захлюпало. Холод проник под одежду, выстудил ноги, дети начали чихать, маму опять стошнило. Коридор пошел круто вверх, струйки дневного света мешались с ручейками воды. Гладкобокий валун, похожий на старую черепаху, перегородил путь, Светозар долго возился, прежде чем вытолкнул глыбу наружу и сам выполз следом, в распадок соснового леса, на спину безымянной горы.

Маму и Ладу поднимали уже по веревке. Руки Лешки покрылись сложной сетью царапин и ссадин, закровоточили. Оглядевшись вокруг и не найдя ничего подходящего, Лешка вытер ладони о мох, покрывающий россыпь серых камней. Пятна мгновенно исчезли с мокрой зелени.

Семья очутилась подле развалин древнего храма – за давностью лет сохранились только ступени, треснувшая плита алтаря и мраморная чаша у старого родника – ещё несколько лет назад там была вода, теперь выемку заполняли сухие листья. Повеселевшая Лада играла, крутила пестрый волчок на плоском камне, но лицо сестренки оставалось бледным. Остальные выглядели ещё грустней.

- Родной, надо разжечь огонь, согреться и очиститься, - мамин голос звучал настойчиво. – Дорога оказалась опаснее, чем я думала.

- Нам повезло, - возразил Светозар. – В подземельях порой водятся твари и пострашнее чумы – хорошо, что мы с ними не встретились.

- Поэтому и говорю – дым, огонь, травы. Если нельзя переодеться, надо хотя бы обсохнуть и запастись силами.

- Ты права, родная. Алексей, марш за дровами. Мирослав, собери растопку. Остальным отдыхать, я за водой.

- Светозар! – укоризненно покачала головой мама. – Не забудь!

В рюкзаке нашлись и лепешка, и яблоко. Отчим положил дар на плиту алтаря, поклонился – место следовало почтить. Воздух на миг сгустился, над вершинами трижды прокричал ворон. Мама улыбнулась – все хорошо, жертва принята…

Усталом Лешке совсем не хотелось бродить по мокрому лесу в поисках сухих поленьев, но взбучка отчима привлекала его ещё меньше. Охапка хвороста набралась подле стоянки, обрадованная мама обняла сына и склонилась над кучей веток. Через пару минут в небо потянулась тонкая струйка дыма. Оставив маму колдовать над огнем, Лешка полез вверх по склону – следовало найти ещё несколько толстых веток, поваленное дерево, или порубку – лесники иногда зачищали посадку. Под ногами потрескивала и приятно пружинила хвоя, вкусно пахло грибами. Лешка вгляделся - в жухлой траве уже поблескивали склизкие шапочки маслят. Зажарить бы их с картошкой...

На пригорке из земли выступала каменная гряда. Заросли шиповника и боярышника окружали её, гроздья ягод на ветках смотрелись брызгами крови неведомого чудовища. Лешке захотелось взглянуть, что прячется по ту сторону стены.  Невольно подражая отчиму, мальчик подкрался к гряде и осторожно приподнял голову над камнями.

Сумасшедшую с виду крашеную в рыжий старуху в красном тряпье он уже где-то видел. И собеседника её видел – в кино про гладиаторов. Гривастый шлем, пластинчатые доспехи, короткий меч на поясе, сандалии с ремешками. Суровый взгляд, шрам на предплечье, змейка татуировки… И колючие ветки шиповника, проступающие сквозь контур фигуры. Призрак?

Всклокоченная старуха рвалась вниз, к тропе, римский воин перекрывал ей дорогу резкими выпадами меча. Противники яростно спорили – Лешка не слышал ни слова, но чувствовал и гнев, и ядовитую злость и непоколебимую уверенность. Похоже, римлянин защищался – или защищал кого-то? И пробить оборону с наскока не получалось.

Взмах костлявой руки – и трава задрожала, заколыхалась, вспучилась. Сотни крыс – тощих, грязных серых и черных крыс поспешили по склону, обтекая каменную гряду. Лешка слышал их писк, шорох лапок, щелканье желтых зубов. Но испугаться за маму и малышей не успел. Бык с серебряными рогами встал за спиной воина, невидимая стена остановила противных тварей, отшвырнула их, как буря швыряет сухие листья. Мрачный римлянин покачал головой, крест-накрест прочертил мечом воздух. «Ты не пройдешь» понял Лешка. Теперь старуха совсем взъярится!

Перекошенное гневом лицо вдруг разгладилось, помолодело, красные лохмотья превратились в царственный бархат, лохмы в прическу из множества тонких кос. В глубоком вырезе платья заблестело золотое тяжелое ожерелье, браслеты звякнули на запястьях, длинные серьги опустились вдоль болезненно худых щек.

Женщина опустилась прямо в траву, раскинула складки платья. Римлянин присел рядом на корточки – похоже им нашлось, о чем поговорить. Слов Лешка не различал, и даже не слышал, но читал по выражениям лиц – красавица уговаривала, умоляла, сулила что-то, призрак оставался непреклонен. Наконец, женщина встала, сердито тряхнула волосами и погрозила собеседнику кулаком. Призрачный бык опустил рога, шагнул вперед. Громыхнуло так, что Лешка зажмурился. Здоровенная седая крыса порскнула вверх к зарослям, женщины и след простыл. Пора убраться отсюда!

Осторожно передвигая затекшие ноги, Лешка спустился на мягкую землю. Запахло дымом – кажется костер разгорелся и без его дров. Но найти хорошее поленце все равно надо. Вон поваленная сосна!...

Невыносимо холодная ладонь прикрыла Лешке глаза. Он хотел дернуться, вывернуться, но нутром почуял – вреда не будет. Призрак не нападал, не желал смерти. Тихий голос произнес фразу на непонятном языке, похожую на детскую считалочку. Сумрак рассеялся.

Лешке почудилось: он смотрит на Феодосию с высоты вертолета. В домах разгораются тусклые огоньки – каждый сполох болезнь; тысячи крыс разбегаются по щелям и подвалам, несут заразу; яд пропитывает воздух и воду. Женщина в красном верхом на черном коне скачет по улицам, стелются по ветру длинные рукава, остаются на мостовой пятна дряни. Женщина несет чуму, она и есть чума, ненасытная и безжалостная. Город дрожит и корчится в муках, горы трупов сбрасывают с грузовиков в ямы на старом кладбище – вот дворничиха баб Валя и её крикливая внучка, вот художник Аркадий Палыч, вот продавщица Наиля, вот Илья Бабаджи и его младший брат Ромка, вот веселый Костик, умница Таня, лучшая в мире Яна, учителя, соседи, друзья. Чума заберет всех без разбора – если кто-то не встанет ей поперек дороги, не скажет «ты не пройдешь!». И этот кто-то… нет… да.

Лешка знал, что отец погиб в море, погиб как герой. Как и всем мальчишкам, ему тоже хотелось когда-нибудь стать героем. Вытащить щенка из пруда или ребенка из горящего дома, остановить танковую колонну, как парень на Тянаньмэнь – этот ролик им показывал режиссер в театре. Вырасти высоким и сильным как отец, не бояться ни боли, ни смерти, ни злых врагов, ввязаться в бой и одержать победу. А сейчас – что я могу?

- Что я могу, - прошептал Лешка, не надеясь, что призрак его поймет.

- Игниз, - ответил безвестный римлянин. – Агни. Фотиа. Фойер.

- Ау!  Алексей! – откуда-то снизу донесся голос отчима. – Ау! Давай к нам!

Призрачный меч свистнул, разрезал салютом воздух. Римлянин исчез. Пронзительный холод накрыл с головой, Лешка съежился, сжался в клубок – никогда ни за что не встану! Никогда! Ни за что! Нет!!!

Тошнота подступила к горлу, слезы едва не брызнули. Лешка поднялся на четвереньки, вскочил, пошел, побежал, поскользнулся на мокрой траве и кубарем скатился со склона. Семья сидела у алтарного камня. Мама дремала, Мирослав утешала зареванную Ладу – дареный уличной бабкой волчок улетел в костер и сгорел дотла. Отчим шагал взад-вперед, пинал листья, кипел гневом – сейчас задаст жару.  Как всегда, Лешка скуксился, затянул плаксиво:

- Больно! Нога болит!

Острый спазм опрокинул его назад, на мох, щиколотку словно сунуло в кипяток. Гнев на лице отчима сменился тревогой. Нога опухала на глазах, словно её поддувало воздухом.

- Попробуй встать, Алеша, - непривычно ласково произнес отчим. – Постарайся.

Опираясь о плечо Светозара Лешка привстал и повалился со стоном. Мама бросилась к нему:

- Ты просто ушибся, милый, сейчас все пройдет! Я перевяжу и пройдет! Тише…

От маминых рук стало легче, и душистая мазь сделала свое дело, и тугая повязка помогла – слезы больше не катились из глаз. Но идти Лешка явно не мог.

Выражение лица отчима сделалось виноватым – как тогда, когда пришлось продавать отцово дорогое ружье и книги, как в тот день, когда у Каляма нашли лишай. «Извини, но другого выхода нет».

- Прости, Алеша, ты останешься здесь до завтра. Я уведу семью в долину и вернусь за тобой. Обязательно вернусь, понял!

- Я с ним останусь, - тихо сказала мама. – Леша ребенок, мой ребенок.

- Даже не думай. Ты не ходок с таким пузом. Двоих калек я не проведу через горы. И остальные тоже твои дети, забыла, и они младше. Кто будет следить за ними в долине? А Алексей мужик, он справится сам и дождется меня. Правда, сын?

Светозар в первый раз назвал его сыном. Словно свинью, которую хвалят и чешут за ухом, прежде чем послать на убой. Ну и подавись! Все подавитесь, сволочи, гады, твари поганые! Бросить меня решили! Одного бросить!

- Конечно я справлюсь… Светозар, - назвать отчима папой было все-таки свыше сил. – Мамочка, не беспокойся, я подожду здесь, в шалаше. Он же быстро делается?

Смяв лицо как комок пластилина, Лешка изобразил хорошего мальчика. Он улыбался, пока отчим рубил ветки, а брат привязывал их к тонкому стволу березы, пока мама бестолково гладила его по голове. Лишь, когда поляна опустела, крик наполнил рот – и не вышел наружу. Лешка кусал кулаки, катался по мху, бился головой о землю. Вопреки всему он надеялся – вдруг передумают, переиграют, мама вернется. Но вокруг было тихо – только птицы перекрикивались в ветвях, шумели сосны и где-то далеко-далеко билось о скалы море.

Предвечернее солнце коснулось серой плиты алтаря, теплыми пальцами тронуло щеки мальчика, окутало тело. Призрачный бык сунул морду в груду ветвей, шумно выдохнул, сверкнул глазами – пора. Лешка встал, потянулся, разминая затекшие плечи, походил, осторожно подпрыгнул. Боль ушла без следа. На душе стало легко и светло. Ах, да!... Телефон поймал сигнал с четвертого раза.

- Слышишь меня, Мирослав? Скажи Светозару, я пойду в город, дождусь вас дома. Успокой маму. Пока.

И вырубить телефон, подальше от всех вопросов. Дорога сквозь каменные кишки в одиночку – гадостный путь, ещё месяц назад Лешка бы ни за что не согласился. А сегодня даже не сомневался, что к вечеру вернется домой, на Челноки. И что-нибудь придумает. Гори она огнем, эта чума!

Часть 9. Штаб ЧС

Часть 9. Штаб ЧС

Часы чуть слышно хрипели. Механизм проворачивался с усилием, словно песок застревал в шестеренках, стрелки поскрипывали, что-то внутри гулко бомкало на каждом часовом обороте. Кабинетное время вечно отставало от графика. Раз в неделю уборщица осторожно переводила стрелки, но точности хватало едва на день. Часы бессменно провисели на стене семьдесят лет и слышали столько, что их давно следовало бы застрелить. Но по счастью ни секретари обкома, ни депутаты, ни представители городской администрации не понимали пожилой механизм.

Сегодня утром уборщица не пришла. Поэтому неспешные стрелки только ползли к VI. А на часах товарища Патрушева, начальника отдела по вопросам гражданской обороны и ЧС города Феодосии четко значилось 18-24. Председательствовать на собрании конечно должен был мэр, но личная секретарша товарища Птицына звонила десять минут назад – Семен Семенович слег с сильнейшей мигренью. В такое время… Патрушев хорошо знал старого товарища по комсомольской ячейке - мигрень, янтарно-прозрачную и оглушительно пахнущую, мэр прятал в запертом ящике стола, и в очередной раз переусердствовал.  Ничего, не впервой, утром встанет как стеклышко.

В марте четырнадцатого администрация тоже делала вид, что в Багдаде все спокойно. А за порядком следил штаб ополченцев. Патрулировали улицы, оцепили военную базу, преступности ноль, ни единого выстрела. И сохранили город. Эпидемия страшная штука, но не страшней войны. Прорвемся, товарищи!

Патрушев вытер платком потную шею, расстегнул пуговку на рубашке – в кабинете жарковато. Качнулась дверь. Военком – минута в минуту. Рукопожатие бодрое, но лицо бледное, видно, устал мужик и не спал давно.

- Как обстановка, товарищ полковник?

- Докладываю - …, - военком выразился коротко, но по сути. – Семь попыток прорыва из оцепления, трое гражданских ранены, один убит. По личному составу – восемнадцать человек в карантине, девять в госпитале. Шестеро дезертиров.

- Думаете, сумели выбраться за кордоны?

Военком покачал седеющей головой:

- Не могу знать. Кто ушел ночью, кто сидит по дачам или попрятался по заброшкам. Пусть сидят, крысы – не до них пока.

Хмурый Патрушев утвердительно хмыкнул – дела обстояли ещё хуже, чем представлялось полковнику.

Начальник СЭС с чадами и домочадцами заперся в коттедже на Володарского, выпустил во двор собак и отказался выходить наружу. Читай книги на Книгочей.нет. Поддержи сайт - подпишись на страничку в VK. Начальника горздрава хватил инфаркт. Главврач горбольницы тоже не объявился, прислал зама – тощего, сутулого врача, не снимающего защитной маски. Патрушеву он не понравился с первого взгляда.

- Не работают, - буркнул врач вместо «здравствуйте». – Вы в курсе, что антибиотики первого ряда не работают? Нет, не слышали? Поздравляю. В городе действует биологическое оружие, неизвестный штамм чумы, а в городской администрации знать ничего не знают. Мэр наверняка уже сбежал?

- Семен Семенович нездоров, - отрезал Патрушев. – А вас прошу выбирать выражения. Доложите, что происходит в больнице.

- Эпидемия, знаете ли, происходит, товарищ начальник. Чума, септическая форма, каждый второй при смерти, в реанимации мест нет, не хватает крови, плазмы, лекарств, санитаров, постельного белья, коек. Что прикажете делать?

- Подавать докладную, представить список необходимого. Будем решать вопрос.

- Как решать?! - визгливо выкрикнул врач. – Закажете из Москвы ИВЛ и аппараты для плазмофореза? Обеспечите лекарствами триста больных? Хотя бы дезкамеры нам поставите, людей дадите?

- Людей дам, - твердо ответил Патрушев. – Койки дам, одеяла, постельное, - правда товарищ военком? Видите – правда. По лекарствам – пишите список, обойдем аптеки и склады, пошлем запрос на штаб ЧС. Дезкамер портативных в городе нет, дам запрос за оцепление. С продуктами у вас как? Ясно.

Придерживая щекой трубку, Патрушев набрал номер.

- Кондрат Егорыч, заседание началось. Нет, ждать не можем. Чем вы нас порадуете? Хоть что-то хорошее. С горбольницей свяжитесь пожалуйста. Благодарю, так держать. …Вот видите, товарищ доктор, с продуктами тоже все хорошо – у города двухнедельный запас. И это без супермаркетов и частных складов. С голоду не помрем!

Грохнула дверь. Красный и злой полковник Яблочков, начальник горотдела полиции, ввалился, ни с кем не поздоровавшись. Стул под ним жалобно пискнул.

- Грабят, сволочи! «Золото Крыма» обнесли подчистую, винный вскрыли, по квартирам пошли. Больных на улицах обирают и не боятся ничерта.

- А полиция куда смотрит? Старух на рынке трясет или бомжей гоняет? – рявкнул Патрушев.

- Взятки берет и девиц крышует, пока армия за ней дерьмо разгребает, - встрял военком. – Совести потому что нет.

- У тебя совести нет, мужик, - огрызнулся Яблочков. – Кому солдатики дачу строили и цемент воровали? Кто сейчас улицы патрулирует?! Одни старики в поле. Нас как учили – не за деньги служишь, не за звездочки на погонах. Каждый день поднимаешься, пистолет в кобуру – и идешь бороться со злом, жизни не жалея. Мы у шлюх никогда не брали, убийц, насильников никогда не отпускали, а эти... Молодые пришли бабло лопатой грести, жареный петух клюнул, половина состава на службу не явилась. Телефон с утра оборвал сегодня, казакам звонил, помощи просил, ополченцам нашим.

- И много ли помощи вы получили от наших ряженых казачков? – ехидно спросил врач.

- Встали и пошли, помолясь, как батюшка-атаман приказал, - констатировал Яблочков. – Обходят центр, магазины, склады проверяют – и то хлеб.

Патрушев снова снял трубку.

- Анечка, детка, сделай-ка нам три чая и один двойной кофе. И печенья, конфеток, знаешь, как полагается – разговор предстоит долгий.

- Вопросов много, - насупился военком. – Как дыры в гнилой шинели – одну зашьешь, а она назад расползается. Насчет биологического оружия – удалось что-то узнать? Какая сволочь нам заразу подбросила?

- Чекисты наши руками разводят, - признался Яблочков. – Никаких сведений, никаких диверсантов, пробы воды чистые, пробы воздуха чистые. А люди мрут как мухи.

- Ещё не мрут, - хмуро возразил врач. – Вот когда в семидесятитысячном городе сляжет каждый десятый, тогда и до трупов на улицах дело дойдет и до братских могил.

- Или люди напролом ломанутся сквозь оцепление, - продолжил военком. – А тогда уже баш на баш – поднимется рука у солдата стрелять в гражданских или его сметут к чертовой матери. Все жить хотят, у всех семьи, дети, родители. Вот вы своих вывезли?

Полковник опустил глаза. Патрушев промолчал – сыновья уже год как жили в Москве. Врач разозлился:

- Да как вы смеете! Моя жена в роддоме безвылазно. Закрыла здание, всех поступающих в обсервацию и держится, как на войне. Звонила – там все здоровы, уберегла. А ваша семья где, товарищ?

- У вас, – сказал военком. – Дочь и внук.

Неловкое молчание повисло над столом. Стало слышно, как похрипывают стрелки часов, дурит за окнами ветер, тяжело и неровно дышит немолодой уже врач. Беда не выбирает – куда прийти, кого забрать.

- Есть сведения, - как ни в чем ни бывало продолжил военком, - что в Керчи скоро высадится спецназ и пойдет к нам. Город возьмут в кольцо, всех выходящих станут отстреливать. И так сорок дней, пока не кончится карантин. Мы покойники, дорогие товарищи, скорее всего все мы уже мертвы.

«Quaranta! Quaranta!» прозвучало в голове у Патрышева. Бледные генуэзцы бросают лавки, дома, имущество, толпясь, садятся на корабли и отплывают на родину. Везут в трюмах черную смерть, беспристрастную и беспощадную. Сорока дней дороги хватит, чтобы в рай отправились все, кому на роду суждено скончаться вдали от отчих могил.

- Отставить панику! – повысил голос Яблочков. – Мой отец здесь войну пережил, партизанил в Старом Крыму. Улицами тогда фашисты народ расстреливали, дома жгли. А наши стояли – и выстояли. И сейчас выстоим. Двадцать первый век, мать его, не инквизиция сраная. Пришлют нам лекарства и докторов пришлют. Нечего тут демагогию разводить!

- Анечка, детка, поторопись, во рту совсем пересохло!

Плюнув на приличия, Патрушев вышел из кабинета, ему смертельно хотелось пить. Бог с ним чаем, простой воды, свежей, холодной, чистой – и прихлебывать её, задыхаясь, пока не погаснет огонь... Аня? Анечка?! Анна Петровна!!!

Секретарша сидела на полу в коридоре, непристойно раскорячив длинные ноги. Огромные, умело подведенные глаза, смотрели тупо, как у больного животного. На восхитительно белой шее выступил черный бубон.

Часы в кабинете начали бить – один, два, три…

Глава 10. Город

Глава 10. Город

Царица грозная, Чума

Теперь идет на нас сама

И льстится жатвою богатой;

И к нам в окошко день и ночь

Стучит могильною лопатой....

Что делать нам? И чем помочь?

Стильно одетый, ещё молодой мужчина декламировал Пушкина, взобравшись на крышу гаража. Великолепный, чеканный баритон заполнял дворы, отражался от бетонных стен и закрытых окон, перекрывал разбушевавшиеся сирены сигнализации. Леша знал человека – Шлыков, лучший режиссер города, блестящий постановщик, крутой дядька. Только за последний год к нему в студию из других групп сбежала половина мальчишек-актеров. Шлыков выводил их на сцену, учил играть – пылко, искренне, честно. А теперь словно сумасшедшая кукла, неуклюже прыгал по гаражу. Клетчатый пиджак на груди режиссера был заляпан какой-то дрянью. Леша не стал вглядываться – спешил. Да и сумерки потихоньку сгущались.

…Проходить через каменные кишки в одиночку оказалось ещё неприятнее, чем с семьёй. Пару раз Лешке казалось, что он не выберется и останется в катакомбах навсегда, но упрямство раз за разом поднимало его с колен, заставляя искать выхода. Ничему в жизни он так не радовался, как пыльным лучам солнца в бетонной дыре старого бункера.

По залитому нечистотами полу, жалобно блея, бродила коза. Глупое животное провалилось в пролом, пояснил пастух – его носатая физиономия загораживала свет. Вниз полетела веревка, Лешке пришлось попотеть, прежде чем он обвязал упирающуюся скотину вокруг брюха, и поддерживая за задние ноги, помог поднять на твердую землю. В благодарность пастух вытащил и его. Потом угостил яблоком – сочным гольденом, словно сияющим изнутри. Сейчас Лешка проглотил бы любую еду, но не следовало спешить. Возле Доковой башни бил родничок, удалось и отмыть руки и умыться, и вымыть подарок. Лешка куснул – и поразился ароматной, душистой сладости, наполнившей рот. В жизни вкусней не пробовал!

Добраться до дома удалось без особых проблем – вечерний город оказался почти пустым, только от Адмиральского до вокзала бродили казачьи патрули, да у единственной открытой аптеки змеилась длинная очередь. Бородатый хорунжий узнал Лешку, приветственно махнул рукой, но подходить не стал – мало ли за каким делом отец сына из дома выслал. Больной по дороге встретился только один – молодой парень в одной рубашке валялся прямо на асфальте у «Нового света», скреб руками, безуспешно пытаясь встать. Редкие прохожие опасливо огибали беднягу.

В квартире ждал сюрприз. Видимо мама забыла запереть дверь – или замок взломали. Шкафы нараспашку, вещи на полу, книги сброшены – не иначе, искали ценное. Разбили старенький ноутбук, переколотили посуду, уронили шкафчик в ванной, ткнули ножом в картину. Стошнили на пол – омерзительный кислый запах заполнил кухню. Честно сказать, Лешка надеялся пожрать, помыться, переодеться в чистое, отоспаться и только потом уже начинать думать дальше, но оставаться в опоганенном жилье ему сразу же расхотелось. По счастью грабители не тронули Лешкину комнату, трехметровый закуток, переделанный из кладовки, а под матрацем всегда хранились чипсы или сухарики, подальше от сурового Светозара.

Привести себя в порядок все-таки стоило. Вздрагивая от отвращения, Лешка сбросил грязное в ванной прямо на пол – хуже уже не будет. Наскоро ополоснулся холодной водой – ждать, пока бойлер нагреется, не хотелось, вытерся, переоделся в старые, но любимые джинсы. Раскрыл окна, чтобы не так смердело, набил рот чипсами и включил телефон. Восемь пропущенных от мамы, смски – гневные и встревоженные. «Мама, я уже в городе, как смогу позвоню». Телефонная книжка, группа «Школа».

Валеркин номер не отвечал – три звонка, смс, ноль эффекта. Ленивый Бойченко тоже не откликнулся на звонок. И отличница Таня Бокова не ответила. Вот!

- Андрюха, привет! Алло? А Андрея можно? Одноклассник! В больнице и пока не звонить? Извините…

У Кости трубку взяла не бабушка, а мама. Судя по голосу – пьяная вдребезги. Объяснить, где сын и что с ним она не смогла.

Оставалось два номера. Яна? Лешка выбрал знакомый номер, нажал и тут же сбросил звонок – вдруг никто не ответит.

- Ромка? Да, это я. У меня квартиру ограбили. Сволочи. Не знаю, кто. Слушай, можно к тебе переночевать сегодня? Дело есть. Брат не разрешает? Ты совсем чокнулся? Здоровый я, совсем здоровый и никакой заразы не трогал. Запретил? А где предки? Так ты один сидишь. Надо, серьёзно тебе говорю. По телефону совсем не могу. Хорошо. Да. Ты настоящий друг! Через полчаса буду. Интернет у тебя пашет? Совсем хорошо! Покеда!

До пятиэтажки, где жил Бабаджи – минут десять, в горку по улице. Скандальные псы, охранявшие территорию интерната, куда-то попрятались, к вящему облегчению Лешки – он побаивался наглой и агрессивной своры. Зато появились алкаши – шумные и крикливые они шныряли по дворам по двое-трое, переругивались, смеялись, волокли какие-то узлы и тюки. К счастью, их одинокий парнишка не интересовал.

Подле угловой булочной затихала драка – полицейские крутили руки пьяненьким мародерам, заталкивали поодиночке в «бобик». Рядом плакала избитая продавщица в порванном платье. Окна в винном магазинчике кто-то выбил, товар под шумок вынесли. Из овощного ларька прямо в грязь выкатились рыжие, крупные апельсины – подобрать бы один, почистить и слопать! Воровато оглянувшись, Лешка взял два и рассовал по карманам куртки.

До подъезда оставалась пара шагов, когда раздался первый выстрел, за ним второй. Звон стекла, витиеватый мат, чей-то истошный визг. И голос Ромки – басовитый и ломкий.

- Уходите! Уходите отсюда, оставьте людей в покое!

Лешка недаром просиживал штаны в студии. Не задумываясь, он крикнул в полуоткрытую дверь подъезда:

- Держи их на мушке, брат! Полиция сейчас будет, я вызвал! Машина уже во дворе!

Прыжок через перила – и затаиться… Двое громил, бранясь, выбежали из подъезда и без оглядки ломанулись вниз, по дворовой лестнице. Осторожный Лешка выждал, пока шаги затихнут вдали, и только потом поднялся на четвертый этаж, под пристальными взглядами перепуганных соседей – по ходу сюда тоже заявлялись грабители.

С пистолетом в руках Ромка выглядел совсем взрослым.

- Ну ты крутой, супергерой прямо! Откуда пушку взял?

- Брат оставил и правильно сделал. Постой у порога, Дорош! Я сейчас.

Ботинки – на тряпку с хлоркой, потом в душ, поменять всю одежду и прополоскать рот. Маску оба, слегка подумав, отвергли. Щедрый Ромка достал банку армейской тушенки, разогрел в духовке черствый хлеб, налил Лешке крепкого сладкого чая и только потом начал расспрашивать.

Историю о страшной старухе-чуме, зараженном городе и призраке римского солдата друг выслушал куда спокойней, чем опасался Лешка. Ни насмешек, ни недоверия.

- Мне Яна звонила сегодня утром, - пояснил Ромка. – Она тоже видела тетку в красном платье, которая танцевала во дворе и заразила чумой какого-то чувака. Рассказывала, страшно было так, что всю ночь уснуть не могла.

Яна? Ромке? Ревность царапнула по сердцу ржавым крючком, но Леша не дал ей воли. Не до девчонок сейчас.

- Что будем делать? В полицию позвоним и расскажем?

- И к нам «скорую» вызовут, решат, что мы тоже чумные и бредим. Не тупи, Дорош!

- Предложи сам, раз такой умный! – обиделся Лешка.

- Не кипеши! Я брату позвоню, он поумней нас обоих. И в армии служит. Выстрелит в эту чуму из гранатомета – пуффф! И никакой чумы не останется, по стенкам размажет.

- Пуффф! – Лешка расхохотался, поперхнулся чаем, закашлялся и снова захохотал.

Отсмеявшись, Ромка достал мобильный.

- Привет, Илюха! Да все хорошо! Сижу дома, жру тушняк, играю в танки. Заходили тут двое ценности собирать – пуганул так, что обосрались! И если ещё сунутся – тоже стрелять буду! Да, я здоров! Нет температуры, все хорошо! У меня дело важное… Попозже? Какая капельница? Ты где, Илюха?! Алло! Алло!!!

Положив в карман жалобно гудящий телефон, Ромка неумело выругался и ударил кулаком по столешнице.

- Илюха в госпитале лежит.

- Что с ним?

- Не знаю, - выдохнул Ромка. – Не колется. Может заболел, а может и подстрелили – он в оцеплении был. Я с ним просился – не взял.

- Беда, - посочувствовал Лешка. – Подожди переживать, брат у тебя сильный – поправится. Выйдет из больницы и всем наваляет!

Ромка молча отвернулся к стене. Не глядя на друга, Лешка прибрал со стола и вымыл посуду. Помочь тут и вправду не поможешь. И хорошо если Илья действительно ранен, а не схватил заразу… зачем я себя обманываю. Старший Бабаджи был в кошмаре, который показывал римский воин, его труп сбрасывали в могилу, и тело Ромки тоже упало вниз. И Яна...

- Хватит киснуть. Пока мы тут сидим, чума по городу гуляет, как у себя дома. Хочешь стать следующим?

Ромка непонимающе посмотрел на друга. Лешка заметался по кухне

- Думаешь «что я могу»? Да ты в бандитов стрелял, чтобы людей защитить! Ты смелый!

- Я про Витю Коробкова вспомнил. Ему ведь лет было сколько нам с тобой, когда он пошел с фашистами воевать.

-  Он погиб, - добавил Лешка.

- Скорее всего мы тоже умрем, - тихо сказал Ромка. – Но по крайней мере не сдохнем как крысы.

- Черта с два! Помирать он собрался. Я ещё в Москве не был. И в кино не снимался в главной роли. И не…

Оба мальчика покраснели. Ромка опомнился первым.

- Ты знаешь, где искать чуму в городе? А как её можно убить, уничтожить совсем?

- Понятия не имею. Айда в интернет! И наших заодно спросим.

К полуночи они знали о чуме все, что смогли найти и понять. Про Юстинианову чуму в Царьграде, про то, как генуэзцы привезли болезнь в Европу прямо из Феодосии, про лондонскую эпидемию, про вакцину Хавкина, про чумных докторов и их клювастые маски. Про злобную бактерию Иерсиния Пестис, про глупого врача, который таскал чуму на своих плечах и про святого, который остановил мор, построив церковь в городе за один день. И про то, что город Феодосия в карантине, выезд и выход за территорию запрещены до особого распоряжения, нарушителей наказывают по всей строгости военного времени.

Одноклассников в беседке оказалось всего шестеро. Неразговорчивый Костя, скандальный Сашок, мрачный Елистратов, перепуганная Яна, зануда Таня и позорно счастливая Колышкина – её папаша оказался умнее всех и успел вывезти семью прошлым вечером, едва завыла сирена. Правильную идею, конечно же подала зубрилка Таня – она смотрела старый-престарый фильм про чуму и видела, как болезнь выжигают огнем. У Кости дома лежали факелы, привезенные из прошлогоднего лагеря. Яна пообещала достать бензина из отцовского гаража. Елистратов пообещал дедовский дробовик. А Сашок обозвал всех дебилами и отключился. Где искать чуму, не представлял никто. Договорились завтра в девять утра встретиться у «Пяти шагов» и прочесать весь город. Вдруг повезет?

Зевнув во весь рот, Ромка выключил компьютер. За окнами гулял бешеный феодосийский ветер, дребезжала на крышах жесть, скрежетали деревья. Где-то внизу заунывно рыдала женщина.

Ромка виновато посмотрел на Лешку:

- Слушай, давай сегодня спать вместе, в одной кровати.

Лешка выпучил глаза:

- Как педики что ли?

- Придурок Дорош! Как братья, - Ромка покосился на зловещую темень. – Мне знаешь как страшно было здесь одному? Музыку включал громко, телевизор гонял, пистолет держал под рукой и все равно до утра дрожал.

- Ладно! Только чур не болтай.

Сонный Ромка поставил будильник на восемь. Свет по молчаливой договоренности решили не выключать. Мальчики завернулись каждый в свое одеяло, прижались друг к другу тощими спинами и моментально уснули.

Глава 11. Дружба

Глава 11. Дружба

Мама с папой говорили по скайпу до поздней ночи. Сперва они ругались, потом мама плакала, потом смеялась сквозь слезы и вспоминала что-то далекое, из тех времен, когда оба были студентами. Мамин голос стал теплым, щеки порозовели, она словно бы помолодела за время долгой беседы. Они с отцом разошлись десять лет назад, почти не виделись, говорили друг с другом редко, неохотно, порой враждебно. Тане нравился веселый и добрый папа, она любила его проделки, заразительный смех, мальчишество – и на дерево мог залезть и блинчик по воде запустить и на американских горках с дочерью прокатиться. Но к любви примешивалась толика снисходительной жалости - даже наивная, слабенькая мама казалась взрослей и серьёзнее. И с деньгами папа обращался неаккуратно – мог задержать на месяц или прислать меньше обещанного. Мама в такие дни раздражалась, переживала, а иногда и повышала на дочку голос. Таня видела все.

Но сегодня ночью папа звонил из Москвы – оставив все свои дела, он купил билет на первый рейс из Берлина. И к полудню, если самолет не отменят, обещался быть в Симферополе. И… Таня не помнила маму такой счастливой, никогда в жизни.

- Пир во время чумы, - улыбнулась мама и выключила компьютер. – В годину бедствий, как говорят классики, звезды светят особенно ярко. Я всегда любила твоего папу, и он тоже любил меня. Но мы были молодыми упрямыми идиотами, не думали ни друг о друге, ни о тебе.

- Что-нибудь переменится оттого, что вы стали старше? – не удержалась Таня.

- Фи! Хамить надо изящнее, - сделала гримаску мама. – Посмотрим. Если я знаю твоего отца, а я его знаю, он прорвется через оцепление. И вытащит нас отсюда…

- Хоть тушкой, хоть чучелом, - продолжила Таня.

Мама хихикнула. Спорить с ней было бессмысленно. К тому же в молодости, отец, если верить семейным легендам, хаживал автостопом в Финляндию и просачивался без билета на концерт Цоя. Вдруг и правду прорвется. Сделав сонное личико, Таня поцеловала маму в щеку и ушла в свою комнату. Предстояла нелегкая задача – улизнуть поутру из дома.

Уснуть не получалось, постель казалась жесткой, шум за окном пугал. Поход по городу, впрочем, пугал куда больше. Рассказ Дороша выглядел бредом, глупой мальчишеской выдумкой, чтобы привлечь внимание. Но Костя тоже видел страшную старуху в красном. Вдруг она и вправду аватар чумы как в аниме про демонов? И огонь освободит город от заразы? В старом фильме сумасшедший ученый поперся с факелом на похожего монстра, прогнал врага, защитил друзей, но сам не спасся. Что он там говорил? Убивая, ты убиваешь дважды… Нет, не помню.

Сильный ветер, как нередко случалось осенью, принес дождь. Тяжелые капли забарабанили по стеклу, в комнате стало холоднее. Дрожащая Таня вылезла из постели за теплой пижамой, накрылась пледом поверх одеяла и наконец-то уплыла в сон.

Будильника она не услышала, разбудила возня на кухне – напевая что-то про лесное солнышко, мама замешивала душистое тесто. Пахло ванилью, какао, разогретой духовкой и праздником. Словно давным-давно, когда они жили в Питере, в своей квартире на Петроградской, с тетей, бабушкой и котом Пиратом. Словно нет никакой беды, словно на улице не стреляли и сирены машин не воют каждые полчаса. На всякий случай Таня выглянула в окно – вдруг несчастья ей привиделись, во дворе возятся в песочнице малыши, сплетничают бабули, степенно приветствуют друг друга жильцы… Ни души. Битые стекла, брошенный тюк с вещами, неприятные темные пятна на асфальте. Дом - передышка, островок безопасности посреди дороги, но потока машин никто не отменял. Тане стало не по себе.

Она ведь не обязана подписываться на авантюру мальчишек, она девочка, самая обычная пугливая девочка, не супергерой и не волшебница из аниме. Одноклассники это затеяли – пусть сами гуляют по городу в эпидемию, ищут приключений на головы. А у неё папа приедет, и мама одна дома, волноваться начнет. Подумаешь, обещала – даже не обещала, а согласилась, вместе со всеми сказала «да». Зачем рисковать? Ради кого?

Ради тех, о ком никто не позаботиться. Людей станут лечить и спасать, а зверьё бросят без помощи. Счастливица Колышкина рассказывала, как они осенью четырнадцатого года бежали из охваченного войной Иловайска. Батя снял цепь с дворового кобеля и отпустил на четыре стороны, в пустом доме осталась кошка с котятами. А соседи в день отъезда вывели всю живность – корову, козу, собаку – за ограду и пристрелили «чтобы не мучились».

Таня знала по имени каждого кота во дворе, гладила каждого пса, многих помнила котятами и щенками, изучила их привычки и норов. Кто робок, кто настырен, кто просится на ручки, никогда не подойдет первым, станет ревниво отталкивать остальных. Кто болел поносом или кошачьим гриппом, отмораживал лапы и хвост, кто дрался и не желал замазывать разодранную вдрызг морду. Кто попал под машину, сожрал отраву, попался под руки живодерам…

- Мамочка, - словно со стороны Таня услышала свой фальшивящий голос. – У нас сливочное масло закончилось и яиц для крема не хватит. Я сбегаю до угла в магазин? Быстро-быстро!

- Дочь моя, - мама вышла из кухни, вытирая о полотенце руки. – Мы с тобой много раз говорили – не надо врать маме, она все равно догадается.

- Мама, не клевещи! Загляни в холодильник – масла нет, и яиц три штуки, - демонстративно обиделась Таня.

- Ага, конечно. И ты, дочь моя, решила позаботиться о любимом папочке, помочь дорогой мамочке и сходить в магазин, невзирая на все опасности. Просто памятник негде ставить!

- Я честно хотела помочь, - Таня опустила глаза.

- И в карманах у тебя ни пакетика корма, ни объедков в баночке, да? Танюша, ай-яй-яй. Ладно, ладно не расстраивайся так. Тебе настолько важно спуститься и покормить голодных котов? И если тебе не разрешить, ты попробуешь сбежать, правильно?

Потупив глаза, Таня кивнула.

- Хорошо, ступай! Только быстро, и я тебя умоляю, надень маску от гриппа, ничего не трогай, ни с кем не разговаривай.

- Даже с продавщицей? – улыбнулась Таня. – Яйца-то надо купить.

- С продавщицей можно.

- Договорились.

Через пять минут Таня уже бежала вниз, перескакивая через ступеньки. В кармане большой куртки теперь действительно лежали лакомства для котов. Бедная мама – она иногда замечала враньё, но никогда не умела докопаться до истины. Ничего ведь не случится, если метнуться через два двора до дома Баба-джана, посмотреть на пафосные физиономии одноклассников, увидеть Костю и вернуться назад, если геройский запал угаснет? А если не угаснет – позвонить маме и скормить ей ещё кусочек правды.

Двор пустовал – только машины стояли рядком, отблескивая стеклами. Даже вездесущие воробьи куда-то подевались. Недоуменно оглядевшись, Таня вышла к бетонному бортику, отделяющему асфальт от детской площадки – как повелось во дворе, там красовались кошачьи миски и добрые бабушки дважды, а то и трижды в день наполняли их доверху.

- Кис-кис-кис! Кушать! Кушать!

На шорох пакетика обыкновенно сбегались пять-шесть голодных ртов – глазом моргнуть не успеешь, как зверье умильно трется у ног. Но сегодня Таня звала напрасно. А если попробовать на запах? Вскрыть пакетик с кошачьей едой секундное дело.

- Кис-кис-кис!

Мягкие лапки прошуршали по асфальту. Крыса. И ещё, и ещё! С десяток серых раскормленных грызунов сбежались к бесплатному завтраку. Поглядывая на девочку черными злыми глазами крысы набросились на еду, их пыльные хвосты дрожали от жадности. Бессовестные!

- Пошли вон! Это кошачья еда! Вон пошли! – прикрикнула Таня и топнула ногой.

Ноль внимания. И на поднятый предмет – ноль, только собаки знают, чем грозит камень в человечьей руке. Лишь когда осколок щебня шлепнулся в самую середину миски, крысы отпрянули. Но бежать не стали. Гнусаво пища, они выстроились полукольцом, застучали хвостами – и тут же из подвальных щелей и люков полилась серая волна. Все новые и новые грызуны окружали Таню, скалили желтые зубы, подпрыгивали - девочка впервые в жизни испугалась животных. Она шагнула вперед – ряды сомкнулись, швырнула в них шапкой – пестрый комок исчез под шевелящимися телами. Объедки. Эврика! Таня длинным рывком вытряхнула банку, крысы рванулись к пище, освободив проход.

Бежать! Вниз по двору, в арку, оторваться подальше! В боку тотчас закололо, рот пересох, неудобная маска слетела и потерялась. Бегала Таня плохо, зато спотыкалась великолепно – проехавшись по асфальту ладонями, порвав на коленках джинсы и больно стукнувшись. От обиды слезы брызнули моментально. Ошеломленная Таня приподнялась, отбросила со лба непослушную челку.

Крысы шли к девочке. Неторопливо – добыча уже никуда не денется, она повержена и вкусно пахнет кровью. В мирное время грызуны предпочитали зерно и фрукты, но нынче другие дни.

Таня почувствовала за спиной что-то теплое, нежное и живое. Кошка. Старая Шубка, черно-рыжая, с половиной хвоста, вечно беременная и сонная. Уходи, киса, уходи пока можно!

Шубка прыгнула вперед, выгнула спину и завопила – так кричат коты перед дракой. Крысы не остановились – что им какой-то комок глупого меха. Они надвигались словно штормовая волна, размеренно и свирепо. Взъерошенная, оскаленная кошка отступала по полшажка, и орала дурным голосом. Таня пошарила рукой, ища камень.

Иссиня-черный Бандит вылез из сохлых кустов сирени, и, противно мяуча, встал рядом с Шубкой. Серый Барсик и рыжий одноухий Семен, вечные враги, спрыгнули с ветвей вишни, чтобы прикрыть левый фланг. Разноглазый Беляш появился из помойного бака, гордо выпятив драную морду, и встал справа. Полосатые сестры Катя и Котя наступали на крыс боком, на вытянутых прямых лапах. Злобный сиамец Принц лязгал зубами и плевался – хха, хха.

Крысы заверещали. Словно по команде они перестроились в боевой порядок, выдвигая вперед самых крупных матерых пасюков. Таня четко различала рыжеватую шерсть врагов, испачканные дрянью зубы, противные носы.

Подкрепление подоспело вовремя.

Оглушительный лай заполнил дворы. Черно-белая псина, прозванная Гитлером за длинный мохнатый чуб, привела всю стаю с конечки и полтора десятка разномастных дворняг атаковали крыс с тылу. К облегчению Тани, грызуны не стали принимать бой – они порскнули в разные стороны и исчезли в считанные секунды. Одну крысу все-таки задавили, но ни псы ни коты не прикоснулись к трупику, даже нюхать его не стали. Животные озирались, опасливо щурились, коты дыбили шерсть, собаки поджимали хвосты, скулили и все же не отходили от девочки.

Всхлипнув, Таня утерла лицо грязной ладонью и тяжело поднялась. Лохматый Барин, самый крупный и важный из челноковских псов, шумно вылизал ей щеки и оцарапанные ладони. Нельзя сказать, что Тане нравилась забота мохнатого друга, но она понимала – другого слова «люблю» в собачьем языке не нашлось.

До пятиэтажки где жил Бабаджи, оставалось пройти сто метров. Таня представила, как она покажется мальчишкам в таком виде – ободранная, перепачканная, слюнявая – и нервно хихикнула. Пофиг!

Стая проводила девочку до подъезда и моментально расточилась, как только закрылась дверь.

Глава 12. Погоня

Глава 12. Погоня

Мухтару было явно не по себе. Солнечно-рыжий улыбчивый двортерьер на памяти Кости ни разу не терял оптимизма, гордо нес пышный хвост и не боялся даже противного бультерьера из коттеджа директора рынка. И гулять с хозяином Мухтар любил больше всего на свете. Но сегодня пес еле плелся по двору, поминутно тревожно нюхая воздух, то и дело подталкивал мальчика носом и подергивал поводок – домой, пошли домой.

- Костян, что с твоим волкодавом, - спросил Лешка. – Не заболел?

- Боится. Сам погляди.

- Да, он напуган, - подтвердила Таня. – Как по учебнику, жмется к хозяину, свесил хвост и облизывается. Уверена, все собаки в городе напуганы и коты тоже.

- Моя Клепа прячется в туалете… - робко произнесла Яна.

- Кому нужна твоя паршивая кошка? – пожал плечам Ромка. – Бензин достала?

- Да, конечно – засуетилась Яна, доставая из рюкзачка пластиковую бутылку. – Вот, литр. Папа спал ещё, я спустилась в гараж и набрала.

- Думаешь, хватит? - прищурился Ромка.

- Давай проверим, - обозлился Лешка. – Тебя обольем и проверим. Яна, спасибо, что помогла.

- Мальчики, хватит ссориться, - рассудительно сказала Таня. – Кого-нибудь ещё ждем?

- Нет. Елистратов не придет, - показал на телефон Ромка. – Его отец застукал и отлупил. Он смску прислал.

- Врет, наверное, - пробурчал Костя. – Зассал, вот и отсиживается.

- А кто здесь не зассал? – взвился Лешка. – Ты что ли смелый? Или я? Собаке и то страшно.

- Все боятся, - констатировал Ромка. – Можем плюнуть и разойтись по домам, к мамочкам под крыло. Хотите?

Ребята опустили глаза. Каждый предпочел бы оказаться дома, подальше от страшного и неизвестного.

- Разбегаемся? Вперед! – продолжил Ромка. – Знаете… вы делайте что хотите, а я точно пойду. Хоть в одиночку.

- Вдвоем, - поправил товарища Лешка. – Я замутил бодягу, мне её и расхлебывать.

- И я с вами, - тихо произнесла Яна и шагнула вперед, словно хотела спрятаться за мальчишек.

Лешка поймал взгляд испуганных темных глаз и почувствовал, что одноклассница ищет у него защиты. У него, не у Ромки. Невыносимо захотелось обнять узкие плечи подруги, накрыть курткой, спрятать её от всех кошмаров и никуда не пускать.

- Девочки, давайте вы по домам, а? – сладким голосом произнес Лешка и старательно улыбнулся. – Не женское дело воевать со всякой заразой.

Яна моргнула и помотала головой, Таня отреагировала неприличным жестом. Она уходить явно не собиралась, а сложное переплетение синяков и царапин придавало отличнице боевой вид.

- Пошли уже, нечего тут рассусоливать, - хмуро произнес Костя. – Решили вместе, значит валим чуму вместе. Разбирай факела!

Бамбуковых палок с хитроумно прикрученной паклей оказалось четыре. Спорить не стали – Ромка решил, что он останется с пистолетом. Яна осторожно полила бензином паклю, чтобы лучше горела. Лешка раздал зажигалки. Оставался самый интересный вопрос – где искать чуму и как на неё охотиться. Об этом конечно же никто не подумал.

Предложение Лешки разъехаться по разным концам города и встречаться в центре энтузиазма не встретило, тем более, что автобусы второй день как не ходили. Идея Ромки пройтись по городу патрулем показалась ребятам более здравой. Вспомнив фильм про разведчиков, Костя предложил выстроиться цепью. Девочки возразили хором – на то, чтобы прочесывать город в одиночку ни у одной не хватило смелости. В итоге разбились на пары, договорившись держаться метрах в ста друг от друга и перезваниваться в случае чего. Довольному Лешке досталось идти с Яной, недовольный Ромка скрепя сердце согласился идти с Таней, а Костю с Мухтаром решили пустить в середине. Пес напуган, но о приближении страшной старухи точно предупредит.

У понурого Мухтара согласия не спрашивали. Костя намотал на руку поводок, и, не оглядываясь, спустился по обсаженной розами дворовой лестнице, на конечку. Он решил пройти краем кварталов, мимо заброшенных гаражей, старой пасеки и голубятни. Не самый приятный район – в сумерках там опасались появляться и взрослые. Шептались, будто на краю застройки под завалами щебня и кирпича таится старое татарское кладбище, по ночам из могилы выходит призрак муллы Халила, застреленного в 44м, при депортации, и душит первого русского, которого встретит. Сосед Рамиль, однажды рассказавший Косте эту историю, заставил мальчика выучить татарскую молитву «Ля иляха илля-Ллаху!» - встретишь призрака, помолись и он примет тебя за мусульманина. В ходячих мертвецов Костя не верил… но и ожившую чуму даже представить не мог.

Безлюдные дворы пугали мальчика тяжелой, давящей тишиной. Затих гул шоссе, не хлопали двери подъездов, не играло на остановке шумное радио, местные псы не набрасывались на чужака, злобно лая на разные голоса. Поздняя груша сорвалась с дерева и гулко шлепнулась об асфальт, расплескав душистый сок. Каштан упал, звонко лопнул, коричневое ядрышко укатилось в траву. Взвились в небо белоснежные обитатели голубятни, захлопали породистыми крыльями – и снова тишь, только листва шуршит под ногами. И ни души вокруг – тропа пошла по глухому пустырю, заросшему сохлым бурьяном.

Унылый Мухтар еле плелся, повесив голову. Неужели чует недоброе? Окликнув пса, Костя погладил друга по теплой морде, потрепал мягкие уши, протянул пахучий шарик собачьего корма – хороший, послушный мальчик. Мухтар из вежливости взял лакомство, подержал в пасти и выплюнул, есть ему явно не хотелось. Костя сник.

Дома оставалась спящая мама – узнав, что творится в городе, она снова взялась за бутылку. Не сработали ни обещания, ни клятвы, ни редкие травы с Меганома, которые мама пила два месяца по совету всезнающего Рамиля. Мерзко пахнущая дешевая водка, пьяные слезы и поцелуи, затрещины по поводу и без, орущий до полуночи телевизор и окурки на пол. Хорошо хоть в последний год мама научилась прятаться от людей во время запоя. Ворочая грузное тело, снимая обувь с отекших ног, Костя надеялся: ещё немного – и станет лучше. Мама снова повеселеет, заплетет в косы длинные волосы, наденет синее платье с цветами, которое ей так идет, поставит тесто, чтобы напечь пирожков с капустой…  Обойдется без полиции, протокола и гнусных теток, обшаривающих квартиру по периметру, задающих гадостные вопросы, без их сладких улыбок и холодных, как дохлые рыбы глаз. Больше всего на свете, Костя боялся снова попасть в приют.

- Эй, парень, подсоби! Худо мне, – хриплый одышливый голос раздался откуда-то снизу.

Вздрогнув, Костя всмотрелся в заросли.

Незнакомый мужик стоял на четвереньках подле развесистой яблони, седоватые длинные волосы свисали по обе стороны лица, широкая спина вздрагивала. Чумной!  Костя попятился, придерживая Мухтара.

- Вишь, парень, прихватило – ни встать, ни сесть, ни в телефон позвонить. Битый час здесь корячусь, как баба на сносях. А поможешь до дому добраться – голубя… голубя подарю, белого турмана, ни у кого в городе таких нет! – мужик закашлялся, брызгая слюной.

- Простите, дяденька, я спешу, - вежливо сказал Костя.  – Может вам врача вызвать?

- Вызывай не вызывай, все одно дорога в рай, - зло рассмеялся мужик. – Пока досюда «скорая» доедет, и помереть недолго. А если б твой батька здесь стоял на четырех костях, как овца – тоже бы бросил?

- Бросил бы, - твердо ответил Костя. – Он нас с мамкой вышвырнул как котят.

Мужик не ответил – кашель снова скрутил его, уронил лицом в землю. Костя всмотрелся в беспомощное тело и вдруг ощутил острую жалость.

- Давайте я к вам домой сбегаю, на помощь позову!

- Нету там никого, парень. Старуха моя у дочки с вну… внуками лялькается. А сын чистюля как ты, парень, в городе живет в новом доме и плевать на батьку хотел. И ты плюй, вали по своим делам. Чай, не помру.

Помрет. И я помру, если к нему подойду.

- Держитесь за меня, дяденька, - Костя отстегнул Мухтара, спрятал в карман поводок и подставил плечо. – Поднимайтесь! Вот так, медленно, хорошо. Получилось!

Триста метров до Щебетовского переулка они брели полчаса. Мужик цеплялся за плечи холодными пальцами, еле передвигал ноги, задыхался, то и дело просился передохнуть. Он был невообразимо тяжелым и грузным - если б Костя не наловчился ворочать мать, то не сдюжил бы. Последние шаги – на пригорок, к обшарпанному забору дались особенно трудно. Но Костя справился. Мужик тяжело плюхнулся на деревянную скамейку в палисаднике, рванул ворот рубашки.

- Слышь, парень, беги в дом. В буфете, в среднем ящике лекарства. Ищи нитроглицерин, понял?

Костя толкнул облезлую, рассохшуюся дверь. В скрипучем ящике стола среди початых упаковок, коробочек и связок лекарственных трав лежала нужная баночка с синей надписью и таблетки в ней ещё оставались. Сунув под язык крохотную пилюлю, мужик замер с ладонью на груди. Костя ждал.

- Уфф… легчает, сейчас отпустит. Обошлось. Я, дурень старый, поутру голубей проведать собрался, а лекарства забыл. Вот спасибо!

Цепляясь за спинку скамейки, мужик поднялся. Двигался он все ещё неуклюже, но на умирающего больше не походил.

- Годи, парень, я сейчас!

В доме загромыхала посуда, что-то звякнуло, что-то хлопнуло. Довольный мужик вернулся с большой, пахнущей супом костью.

- Твоему дружку! Чую ведь, пока пса не покормишь, сам и куска не проглотишь. Голодный?

- Нет, - помотал головой Костя. – Я и правда спешу.

- Не спеши, а то успеешь! Лады, парень. Как доспешишься, заходь. Турмана тебе выберу, крепкого, верного. Любишь птиц-то?

- Угу…

Дожидаясь, пока Мухтар расправится с неожиданным завтраком, Костя достал телефон.

- Ало! Дорош, вы где? Как у вас, чисто? У меня тоже, только отстал немного. Звякнешь Ромке, чтобы чутка подождал? Эй, что случилось? Слышу! Бегу!!!

Глава 13. Стычка

Глава 13. Стычка

Старуха не успела уйти далеко. Притаившись за воротами дома «Элеон», Яна видела, как она спускается по шаткой лесенке, бродит по гостиничному садику, гладит белые розы, напевает какую-то незнакомую песенку на чужом языке. С последней встречи она погрузнела и раздалась вширь, богатое платье испещрили прорехи, рыжие волосы отросли почти до земли. Морщинистое лицо сияло сытостью и довольством, алые пятна на щеках выглядели румянцем, золотые кольца впились в распухшие пальцы, корона венчала лоб.

На втором этаже ухоженного домика кто-то стонал и плакал. На газоне, лицом в траву лежала полная женщина в домашнем халате и мягких тапочках – то ли мертвая, то ли без сознания. Яна видела, как деловитые муравьи ползали по белым ногам. Страшно, страшно, страшно!

Словно почувствовав взгляд девочки, старуха обернулась. Медленным движением облизала потрескавшиеся губы, сорвала белую розу и прицепила себе на грудь, оттеняя язвы на коже. И, пританцовывая, направилась к воротам, туда, где ждала новая, трепещущая добыча.

Завороженная Яна не могла двинуться с места. Онемелые пальцы никак не могли чиркнуть колесиком зажигалки – раз, два, три – заело, заклинило намертво. Бесполезный факел полетел вперед, запутался в подоле платья старухи и упал наземь. Ноги приросли к земле, бежать Яна даже и не пыталась. Ей показалось, что в ноздри уже вползает сладковатый, одуряющий запах тления, петля удушья охватывает шею, кипящая кровь обжигает изнутри жилы. Все кончилось, выхода нет, остается лишь покориться судьбе, лечь на землю и стать землей…

- Янка! Янка, ложись! Стреляю! – раздался многоголосый крик. Одноклассники мчались по переулку изо всех сил, Ромка на ходу вытаскивал пистолет.

Старуха расхохоталась, раскинула длинные руки, взмахнула широкими рукавами, словно собираясь обнять детей. Сумрак сгустился посреди бела дня, стылый ветер взметнулся, закрутив вихрем сухие листья. Рыжий пес взвыл и уперся всеми четырьмя лапами, удерживая хозяина. Выстрел ушел «в молоко». Яна присела от грохота, рюкзачок съехал с плеча. Бензин!

Струя желтой, едко пахнущей жидкости выплеснулась вперед – так брызгаются детишки на пляже, набрав в бутылки соленую воду. Перед платья и волосы моментально промокли, темные пятна поползли по юбке к подолу. Удивленная старуха поднесла ладони к лицу, понюхала воздух, на раскрасневшемся лице читалось недоумение. Брезгливо подняв подол, она остановилась, беззвучно зашевелила губами. Послышался согласный топот сотен когтистых лапок. Но крысы не успели.

Ромка выстрелил ещё раз, целя в бензиновую лужицу на асфальте, и тотчас полыхнуло. Повалил дым, раздался вопль страха. Дети остановились, не смея надеяться – неужели им повезло? Нет, огонь не задел старуху, она побежала прочь, громко топая, охая на каждом шагу.

- Поджигай! – скомандовал Лешка.

Факелы занялись ровным неярким пламенем. Высоко держа огонь, дети пустились в погоню. Впереди мчался Ромка – он выстрелил ещё раз и опять промазал. Яна опять замешкалась – она подобрала брошенный факел и с минуту пугливо тыкала в пламя, прежде чем пакля зажглась. Одноклассники уже скрылись за углом, девочка побежала за ними, сперва медленно, потом легко – открылось второе дыхание, включился звериный азарт охоты.

Вслед за взлохмаченной, жуткой старухой дети пересекли улицу Победы, вспугнув ранних воришек. Мародеры побросали свои тюки и расточились кто куда с воплями «Помогите, полиция!». Возле гостиницы заверещали «Пожар! Пожар!» - не иначе, огонь перекинулся на ближайшее дерево. «Врача! Скорую» - вторил чей-то отчаянный крик. Но дети были уже далеко.

Резво перебирая ногами, старуха свернула в проулок перед Советской, в царство платанов, ветлы и непуганых кошек. Она имела все шансы потеряться между обшарпанными пятиэтажками, скрыться в одном из прохладных и скверно пахнущих подъездов, забиться в подвал или на чердак. Хватило одной ошибки.

Шарахнувшись от случайной машины старуха ввалилась в железные, цельнокованые ворота и оказалась в квадратном дворе ветклиники – голый бетон, закрытая аптека, пара машин, крытое крыльцо клиники, замки на дверях, решетки на окнах. Ни единого выхода. Случайный посетитель скрылся под навес, держа на руках питомца.

С азартными криками дети вбежали во двор. Они размахивали факелами, отжимая свою жертву в дальний угол. Упрямый Ромка прицелился ещё раз, но опустил пистолет, вовремя поняв, что при промахе пуля отрикошетит от ближайшей стены. А вот камень с легкостью попадет в цель!

Под градом щебня и мусора старуха съежилась, плюхнулась наземь, закрывая подолом голову. Она хрипела и бормотала что-то невнятное, смердела гнилью, бензином и старостью. Враз освирепев, Мухтар залаял, начал рваться с поводка. На всякий случай Костя привязал пса к воротам.

Час победы настал.

Дети переглянулись – кто первый ткнет факелом в поверженного врага, подожжет рваное платье и огненно-рыжие волосы. Кто убьет чуму, уничтожит её навсегда? У Яны дрожали губы, пот и слезы прочертили дорожки на перепачканном сажей лице. Таня держалась за расшибленную коленку – боль догнала её. Хмурый Костя держался поодаль – ему вдруг показалось, что беспомощная старуха похожа на его мать. Ромка зверел – бледный, хищный он бросал камень за камнем, казалось ещё немного и кинется врукопашную.

«Я» подумал Лешка. «Это сделаю я. Гори огнем, чума!».

Чадящий факел уже собрался тухнуть, но Лешка крутнул палку и оживил пламя. И прищурился, оценивая расстояние. До старухи шага четыре, можно швырнуть и отбежать или подойти и поджечь наверняка.

- Во что вы играете, милые дети? – из-под навеса вышел седой мужчина с роскошной бородой. За ним, топоча копытами по асфальту, следовал белый козленок.

- Мы поймали чуму, дедушка! И хотим её сжечь! Тогда болезнь уйдет из города, - сказала Таня.

- Чумой заболел мой брат, - продолжил Ромка. – В больнице говорят, он умрет. Я хочу, чтобы чума тоже умерла насовсем.

- Я видел римского легионера, и он сказал мне «огонь» - так прогоняют заразу, - набычился Лешка.

- И когда ты его видел? – осведомился бородач.

- Вчера.

- А сколько веков назад здесь были последние легионы?

- Пятнадцать веков назад, войска Юстиниана Великого, - ответила начитанная Таня.

- Легионер не живой, - обиделся Лешка. – Он был призрак!

- И на основании слов призрака вы хотите убить человека? – удивился бородач. – И не просто убить – сжечь заживо, словно жертву на алтаре.

Раздвинув ребят, он приблизился к их жертве, помог ей подняться, утер лицо большим неопрятным платком.

- Вы уверены, дети, что эта жалкая, немая старуха и есть чума? Она больше похожа на сумасшедшую нищенку с рынка. У вас есть доказательства ваших слов? Есть свидетели?

- Я видела, как она танцевала с мужчиной ночью в моем дворе, а потом мужчина упал и умер, - шепнула Яна. – И в гостинице, где она сегодня гуляла, все заболели.

- И ты ночью сумела разглядеть все детали, запомнила лицо, голос, походку? Ты видела, как она заражает людей чумой – кусает их, целует, ранит?

- Нет, - всхлипнула Яна. – Нет, я не видела.

- Она хотела дать мячик первоклассникам в школьном дворе, - подал голос Костя. – Географичка отняла его, а потом заболела прямо на уроке.

- Ты готов выдвинуть обвинение? Ты уверен в прегрешении жертвы?

Наморщив лоб, Костя задумался, потом мотнул головой.

- Я видел! – выдвинулся вперед Лешка. – Я видел, как болезнь идет по городу, как Илью Бабаджи хоронят. И моих друзей тоже.

- Твои друзья рядом с тобой, они живы и совершенно здоровы, - в седой бороде мелькнула улыбка.

- Выходит ребята все выдумали? – недобро спросила Таня. – Чумы не существует, в городе обычная эпидемия, правда? И чудовища здесь – мы, потому что решили замучить ни в чем не повинную чокнутую бомжиху?

- Я не знаю, - развел руками бородач. – Вам видней. Ваши родные в опасности, ваши улицы заражены, вы пришли сюда с огнем, чтобы карать и мстить. Считаете, что вы правы и ещё одна смерть спасет город – делайте, вершите казнь. Палач – не преступник.

- Кто убивает, тот убивает дважды, я помню, - задумчиво промолвила Таня. – И я… мы не палачи.

- Хватит болтать, - взъярился Ромка. – Дед морочит нам головы. Скажи…те, вы знаете, как остановить чуму в городе, что нужно сделать?

- Думаю, что знаю, - признался бородач. – И вы думаете, что знаете. У каждого своя правда, а истиной станет то, что произойдет здесь и сейчас. Решай, мальчик. Ты готов сжечь заживо незнакомую женщину, принести её в жертву, ради спасения твоих близких?

Сжав кулаки, так, что побелели костяшки, Ромка не сказал ни слова.

- Жертва точно поможет? – осторожно спросил Лешка.

- Да, эпидемия прекратится, - кивнул бородач. – Если та, кого вы сожжете, и вправду чума, воздух очистится, и зараза уйдет из города.

- А если мы не станем никого убивать? – подала голос Яна. – Эпидемия прекратится?

- Да, - кивнул бородач. - Чума исчезнет, больные выздоровеют, страх покинет улицы и дома.

- Докажите, - буркнул Ромка.

- Не могу, - развел руками бородач. – И не стану. Или вы мне поверите, и доказательства не нужны. Или нет – тогда они бесполезны.

- Предположим, мы вам поверим, - нахмурилась Таня. – Потушим огонь, разойдемся по домам, оставим в покое эту бомжиху. А потом заразимся чумой и умрем, и никто больше не сможет защитить Феодосию. Может такое быть?

- Да, конечно, - смиренно признал бородач. – И если вы сожжете ни в чем не повинного человека, болезнь тоже останется в городе.

- Хватит! – истерично крикнула Яна. – Ребята, вы совсем одурели? Говорите так, будто решаете – пожарить ли на завтрак котлету?!

- Чистенькой думаешь остаться, - процедил сквозь зубы Ромка. – Самая правильная, да? Что у тебя в руке, святая ты наша?

Яна отбросила факел, словно гадюку.

- Я ухожу.

- Я тоже, - тихо произнес Костя.  – Не готов, простите. Она старая и беспомощная, мне её жалко.

- Я не могу, - помотала головой Таня и, всхлипнув, утерла нос грязной ладошкой.

- Будешь стрелять, мальчик? – обратился бородач к Ромке. – Холодные руки, спокойное сердце – и бей в упор! Ну же! Ради брата!

Бледный Ромка поднял пистолет, взвел курок, прицелился с двух рук, как показывал Илюха – и пальнул в небо. Заорали вороны, задребезжали стекла, заблажил всполошенный Мухтар.

- Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы.

Звонкий голос Лешки чеканил слова, вдохновенное лицо на мгновение стало взрослым.

Ай! Ай! Несчастная, я гибну. Недруг наш

Весь выпустил канат, и мне на берег

От злой волны уже спасенья нет.

Но тяжкая оставила мне силы

Спросить тебя…

Бородач декламировал истово, странно жестикулируя. Потом вздохнул:

- Мне не увидеть горестной «Медеи» в старинном многоярусном театре – на вдохновенной скене Херсонеса давным-давно не ставят Еврипида.

- Ставят, я видел в прошлом году, - возразил Лешка. – Спасибо, что напомнили, дедушка.

Мальчик отбросил факел и затоптал огонь.

- Пошли отсюда, ребята.

…Они поднимались по улице Победы как проигравшие, держась поодаль друг от друга. Только Яна и Лешка крепко держались за руки. Азарт погони исчез, напряжение спало, навалилась тупая усталость. Поминутно оступаясь, Таня еле плелась, у неё раскалывалась голова. Костя тащился вслед за Мухтаром, то и дело дергая поводок – солнечно-рыжий пес скакал и тявкал, словно веселый щенок. На Ромку жалко было смотреть.

Окружающая реальность оставалась пустой и серой. Автобусы не ходили, машины почти не ездили, магазины позакрывались и пешеходы не торопились покинуть свои дома. Только птицы вдруг расшумелись – воробьи орали как в оттепель, скворцы чирикали на все лады, вороны каркали, горлицы курлыкали и гнусно вопили. По тротуару, по сухим листьям и серым коврам асфальта пронеслась белая волна – снег? В октябре?

- Ребята! – крикнула Яна. – Оглянитесь вокруг!

Улица зацвела. Старые каштаны протянули к небу белые свечи, груши и вишни укутались нежным кружевом, миндальные деревца оделись в блестящий розовый шелк. Желтые фонарики жимолости оглушительно пахли, гроздья акации осыпались под ветром, стрелки тюльпанов пробивались сквозь путаницу жухлой травы и раскрывали алые кулачки. Тяжелые кисти сирени распускались неторопливо, как в замедленной съемке, шиповник тоже не торопился, осторожно разворачивая бутоны. В волосах девочек тотчас запутались разноцветные лепестки.

- Таня, ты же красавица, - ахнул Костя. – Настоящая, как в кино.

Лешка хотел сказать то же самое Яне, но заглянув в широко распахнутые глаза девочки, понял, что слов не нужно. Она понимает и рада.

Прислонившись к стене, Ромка достал телефон, ткнул пальцем в зеленый значок трубки:

- Здравствуйте! Можно узнать о состоянии больного Бабаджи? Нет, не бабушки. Ба-ба-джи Илья, поступил 7 октября, в инфекционное. Да. Да. Спасибо… Не может быть!!!

Глава 14. Колыбельная для крысы

Глава 14. Колыбельная для крысы

Пастырь знал Феодосию, чувствовал ее шкурой, от крыш и крон, до катакомб, пещер и подземных рек. Он так давно жил здесь, что даже во сне не видел оливковые рощи и тихие берега прежней родины. Пройти через полгорода незамеченным для него было не трудней, чем съесть апельсин. Но не с такой спутницей. Одышливая старуха, утратившая, казалось бы силы и волю к сопротивлению, тащилась медленно, пошатываясь и прихрамывая. Царский наряд превратился в грязную тряпку, потускневшие рыжие космы спутались, в прядях застрял мелкий мусор. Бомжиха и нищенка, безобидное, опустившееся создание – так решил бы любой, кто увидел – если б не разглядел золотых украшений и огромных, пылающих гневом глаз.

- Зачем ты пошла охотиться, Многоликая? Кто тебя пробудил?

- Люди, глупые жадные люди, - раздался безмолвный ответ. – Двум плебеям захотелось ограбить могилу и поживиться золотом. Они зарезали друг друга над гробом, пролили кровь. Жертвенную, горячую… Нет дара слаще, чем свежая кровь убийцы. Как удержаться? Ты бы смог?

- Мне не нужна кровь, Многоликая.

- Судишь?

- Нет. Твоя природа - нести смерть, сеять её повсюду. Кто судит волка за съеденную овцу, корит коршуна за цыпленка? Всякая плоть бренна, всякая станет прахом.

- Жизнь и смерть существуют и тогда, когда мы живем, и тогда, когда мы умерли, ибо, когда мы живем, мертвы наши души и схоронены в нас, когда же мы умираем, оживают и живут души, - хриплый голос старухи напоминал карканье ворона.

- Но когда волк из жадности вырезает все стадо, поднимаются пастухи и собаки, ищут зверя и убивают там, где найдут.

- Решил казнить меня, Пастырь?

- Нет. Нас и так слишком мало.

- И делается все меньше, мы стареем и силы тают, утекают, словно ручьи в овраг. Нас забывают, как стариков-родителей, как ненужных младенцев в голодный год. Назови хоть одно пастбище, где оставляют на камне сыр и вино, жгут горсть шерсти с весенней стрижки? Хоть один виноградник с нетронутой заповедной лозой? Хоть один голос воззвал к тебе в середине лета, хоть один венок принесли к гроту?

- Неужели твои алтари, о Многоликая, снова возводят на перекрестках? Неужели несут черных куриц, черных козлят и новорожденных девочек, дабы выпросить благосклонность Владычицы?

- Я сама беру, что хочу. Я полна, как река весной. Я пью страх, насыщаюсь злобой, высасываю страсти из гнилых душ. Город покрылся ненавистью, сны кишат кошмарами, дни делаются чернее ночи. Как и в прежние времена, люди делят друг друга на пришельцев и эллинов, назначая эллинами себя. Я уйду танцевать пляску смерти, старый пастух, Феодосия станет моей, как иные, многолюдные и беспечные города. Думаешь, глупые дети и в самом деле сумели бы удержать меня?

Голос Многоликой зазвенел медью, волосы взметнулись языками костра, хмельная, страшная красота вернулась. Камни в короне засияли зловещим блеском. Белая козочка, испуганно блея, спряталась за своего пастуха. Тот оставался невозмутим.

Рукава алого платья взметнулись, обращаясь в мощные крылья. В волосах Многоликой зашевелились черви, язвы на груди источали гной, воздух вокруг потемнел. Мимоезжий «москвич» врезался в фонарный столб, водитель вывалился из двери и на карачках уполз в ближайший подъезд. Мелко задребезжали стекла, градом посыпались листья с платанов…

Солнце пробило тучи. Пастырь вынул из серой хламиды флейту, пастушескую сирингу, поднес к губам и заиграл незамысловатую песенку:

…Травой густой покрылся луг,

И ветер пахнет чабрецом,

Вернись из странствий, верный друг,

Ты станешь мужем и отцом.

Густеет в крынке молоко,

Сегодня сварим добрый сыр.

Пускай ты бродишь далеко,

Но до зимы родится сын…

Тысячи лет, год за годом под звуки флейты выходили на луга овцы, танцевали по кругу бородатые пастухи и их веселые босоногие жены, зрела брынза, текло золотое масло, набиралось силы вино, пробивались на свет упрямые зерна пшеницы. Год за годом Пастырь отгонял от пастбищ волков, выманивал крыс из амбаров, возвращал в ульи пчел, отводил врагов от селений, унимал мор. Год за годом песня флейты пробуждала жизнь и дарила мир – если мир был возможен.

Здоровенная седая крыса покорно приблизилась к Пастырю. Её длинные усы вздрагивали, зубы клацали, сквозь редкую шерсть просвечивали уродливые язвы. Большие ладони подхватили грызуна легко и бережно.

- Не спорь со мной, Многоликая. Усыпальница ждет – пойдем.

Храм Архангелов прятался в самом конце Военной улицы. Пастырь помнил, как настойчивые армяне собирали стены по камушку, обтесывали белые плиты, украшали стены фигурной резьбой, как впервые зазвонил звонкий колокол. Хромоногий Гегам, первый из настоятелей церкви, был хороший человек и хороший пастырь, готовый живот положить за паству. Поэтому подземная крипта язычников сохранилась в целости, потайная лестница осталась тайной. Пока в храме шли службы, по давнишнему уговору церковные сторожа пропускали по ночам молчаливого пастуха, никогда не снимающего шапку, и ни о чем не спрашивали. Последние сто лет храм пустовал – до войны там хранили зерно, после совсем забросили. И ворота не уцелели – только железные двери, милосердно скрывающие полустертые фрески и растресканный пол. Нужный камень в стене часовни Пастырь нашел на ощупь, вложил пальцы в неглубокие выемки и нажал. Открылся темный, затхлый проход, вытертые ступеньки, уводящие в подземелье. Громко пискнув, крыса рванулась из рук, Пастырь удержал Многоликую осторожно, но твердо. Козочка пошла с ними.

В крипте не горело ни фонаря, ни свечи. Впрочем, Пастырь в них не нуждался – он наизусть знал расположение каменных ящиков и четырехугольной плиты алтаря. Восемь усыпальниц закрыты тяжелыми мраморными плитами, в изголовьях стоят кувшины с дарами, в ногах угли и травы. Шесть пустуют… уже пять.

В каменных колыбелях спали бывшие боги. Готский змей, чья злоба не единожды трясла землю. Обезумевший от кровавой тризны белогривый жеребец Орды. _к_н_и_г_о_ч_е_й._н_е_т_ Клыкастая лань Охотницы, крылатый лев скифов, свирепый медведь безымянных пещерных жителей. Забытые и забывшие, вечно голодные, ненасытные, полные темной ярости и слепой силы.

Пастырь даровал им покой.

Дно пустой колыбели покрывало белое полотно. Пастырь уложил туда крысу, укутал, словно младенца, осторожно погладил по жесткой шерсти. Потом сел рядом и заиграл бесконечную колыбельную – лели-лели, лели-ли...

Многоликая сбрасывала личины – жадная крыса, смертоносная ламия, эмпуса с головою ослицы, прекрасная душегубица, владычица ночи, танцующая-на-перекрестках, грозная мать девяти чудовищ. Беспечная нимфа ивовой рощи, госпожа стволов и корней, душистых трав и веселых белых цветов. Не знающая ни любви, ни утраты.

Нежная девушка мирно спала в усыпальнице, зажав ладони между коленями, как это делают дети. Золотистые, пахнущие жасмином волосы укрывали её до самых ног. На губах трепетала улыбка, веки подрагивали – нимфа снова играла с подругами, плескалась в горных ручьях, плела венки, призывала бабочек.

Мраморная плита накрыла колыбель усыпальницы, верные знаки запечатали выход. Долгой ночи, доброй ночи, сестра!

Усталость накатила волной, Пастырь сел наземь, прислонился спиной к камню. Белая козочка подбежала к своему пастуху, подсунула под ладонь теплую мордочку, шаловливо пихнулась носом. Козочке повезло – она просто не помнила, кем была и когда была. Пастырь не забывал ничего. Много раз город менял имена, племена, веру, много раз разрушался дотла и вставал из руин, жили здесь и святые и злодеи, и мудрецы с простецами. Были щедрые годы и страшные годы, дни нашествий и часы мира. Ночь однажды кончалась рассветом, семена падали в землю и отары выходили на пастбища. Время текло вперед.

Башмак на левой ноге развязался и съехал. Пастырь перетянул шнурки, пряча копыто. Опираясь о стену поднялся, поклонился древнему алтарю и, прихрамывая, поковылял наружу. Пора собирать коз в перелеске у подножья Тепе-Оба, увести желтоглазых на новое место. Стадам не выжить без пастуха…

Глава 15. Возвращение

Глава 15. Возвращение

Первый морозец придал воздуху особую, горьковатую и пьяную свежесть. Мягкая синева неба сделалась льдисто-прозрачной, поздние розы пожухли, сонные пчелы едва шевелили крылышками. Утренний город кишел хлопотами, словно большой муравейник. Тысячи трудолюбивых рук убирались, мыли и чистили, поливальные машины выплескивали на асфальт пенную жижу, дворники грузили в мусоровозы баки, полные битых стекол и рухляди. Карантин кончился.

Магазины обросли очередями – хозяйки торопились пополнить запасы. Школы ещё не работали, счастливые мальчишки играли в футбол на площадке Морсада, девочки столпились поодаль пестрой веселой стайкой и о чем-то шушукались. Мамы с колясками прогуливались по аллеям, собачники выгуливали спаниелей и такс, азартные таксисты стучали кубиками и двигали по доске нарды. Да, встречались истощенные лица, заплаканные глаза, черные платки охватывали волосы женщин, черные платья пахли скорбью и нафталином. Но жизнь возвращалась в город так же быстро, как здоровье к больным. Сегодня последнего пострадавшего перевели в общую палату. Лишних рук больше не требовалось, доктор Тарга наконец-то оставила в дежурке горбольницы белый халат.

Ей повезло дважды. Принять больного чумой без защитного спецкостюма и не заразиться. И оказаться в нужное время в нужном месте – когда масштаб эпидемии стал очевиден, к работе привлекли всех медиков, невзирая на карантин. Число больных ужасало – почти четыреста человек на триста двадцать пять коек, включая приемное, онкологию и хирургию. Не хватало всего, особенно в первый день – антибиотиков, обезболивающих, капельниц, кроватей, рабочих рук. Лекарства не помогали.

Врачи, санитары, медсестры трудились не покладая рук. Сомнений не оставалось – в городе применили биологическое оружие разрушительной силы, не пожалев ни детей, ни женщин. О заказчиках заражения говорили вполголоса – одни винили ненавистных соседей, другие родное правительство, третьи шептались о заокеанском заговоре и происках США. Пессимизм нарастал, спирт глотали как воду, ждали бомбу на город и неизбежную гибель.

Утром третьего дня на вертолете сбросили партию новых антибиотиков. Главврач впал в истерику, утверждая, что сбросили не лекарство, а яд, и каждый укол смертелен. Завхирургией, чтобы остановить панику, прилюдно сделал себе инъекцию. К середине дня начали курс лечения, начиная с самых тяжелых. Болезнь пошла отступать с той же скоростью, с какой навалилась на город. В лаборатории пожимали плечами – смотрите сами, стекла чистые. Патологоанатом делал умное лицо – в Свердловске-19 тоже лечили быстро, когда «сибирка» вырвалась на свободу.

Вчерашние кандидаты в покойники курили во дворе, бранили скудную пищу, спорили за политику и сводили старые счеты. Выздоравливающих переводили в карантинный барак, реквизировав общежитие у военных. Тяжелых становилось все меньше. И вот, наконец, наступил сороковой день.

Доктор Тарга похудела так, что юбку пришлось подшивать на живую нитку. Холеные мучнисто-белые щеки обвисли и покрылись сетью мелких морщинок, аккуратная прическа превратилась в воронье гнездо, ухоженные руки украшала сеть трещинок, кровоточащих и подживающих, о маникюре пришлось забыть. Но зато она шла домой, живая и здоровая на своих ногах, цокая низкими каблучками.

В универсаме подле Морсада продавались изумительные бисквитные пирожные, с желейными фруктами и сливочным кремом. Обыкновенно доктор Тарга избегала сластей, но сегодня она не только купила лакомство, но и съела его прямо на улице, смахивая крошки с лацканов пальто. Подобного хулиганства она не позволяла себе и в студенчестве, но сейчас даже не пробовала себя удерживать. У пирожного был вкус жизни.

Возле четвертой школы околачивалась группа подростков – шумные, громкие, ярко одетые. Белокурый, красивый как ангел невысокий мальчишка обнимал за плечи невзрачную длиннокосую девочку. Смуглый носатый парень рассказывал какую-то занимательную историю, бурно жестикулируя. Пацанка в драных джинсах и куцей курточке играла с забавным рыжим псом. Рослый крепыш…

- Костя Ласточкин! Здравствуй, милый мой, рада видеть! Как самочувствие?

- Все в порядке, Снежан-Мартовна! – кажется мальчик стеснялся встречи. – Я здоров, и мама тоже. Нам с ребятами повезло. А вы как?

- Я работала с остальными врачами в больнице – тяжело, но мы справились. Слава богу, диверсия не удалась… - доктор Тарга поймала странный взгляд мальчика и остановила сама себя. Ишь разболталась на старости лет, оставь ребенка в покое. – Неважно, главное, эпидемия позади. Береги себя, Костя!

- Хорошо, Снежан-Мартовна! До свидания.

Доктору Тарге захотелось погладить упрямую вихрастую голову, но она не протянула руку – парень уже большой, засмеют. Пусть играет.

До остановки оставалось уже немного, отвыкшие от каблуков ноги побаливали. Но доктор Тарга радовалась и этой боли. Она шла, смакуя холодный воздух, любуясь знакомыми очертаниями домов, приветливо кивая знакомым и незнакомым. Приближался декабрь, со дня на день на базаре появятся елки и ряды аляповатых китайских игрушек. Скоро настанет пора шуб и варежек, мягкого снега и ледяных искрящихся веточек, детских горок и веселой возни в снегу. Дозреют тыквы и зимние яблоки, коров закроют в хлевах и козий сыр станет редкостью, старый пастух до весны не выйдет с немудрящим товаром в молочный ряд… Город жив и намерен жить дальше.

Карантин кончился.

Она вернулась домой.