Без названия

ЮНОСТЬ

Без названия

1

— Внимание! На амортизаторе!

— Есть!

— Натягивай!

Сидя в кабине планера, Федор Михеев видел, как тугой резиновый шнур вытягивался по-змеиному, слышал потрескивание тонких резинок внутри оплетки шнура и успел подумать: «Старый амортизатор. Менять надо, или натянули, дьяволы, сверх меры».

— Старт!

Федор свободной левой рукой (правая держала ручку управления) потянул крючок на левом борту кабины. Планер рванулся вверх, прошумел над головами людей и заскользил в прозрачном, голубоватом пространстве. Михеев почувствовал легкие приятные броски планера в нагретом воздухе, увидел плавно надвигающуюся землю и, готовый кричать от восторга, энергично сделал разворот. Один, затем второй. Он забыл в эту минуту, что ни высота полета, ни скорость не позволяли делать резкие маневры, забыл о предупреждениях инструктора. Он был во власти одного чувства, когда все существо охватывает желание летать, парить в безбрежном просторе как птица, не думая о земле… Опомнился он, когда планер, сносимый ветром, с большим креном, стремительно теряя высоту, падал. Резким, судорожным движением ручки управления у самой земли он вывел планер из крена и взмыл вверх. Миновав одну опасность, он в то же мгновение оказался лицом к лицу с другой: скорость потеряна. Помимо его воли планер перевалился на нос. Федор не успел еще осмыслить отчаянного положения, в каком находился, как крылья с сухим треском ударились о землю у подножия горы…

Когда пыль рассеялась, бегущие к месту аварии курсанты планерной школы увидели сломанное пополам крыло и медленно вылезавшего из разбитой кабины Михеева. Хромая, он сделал несколько шагов и остановился, тупо глядя на обломки.

— Вытри кровь со лба, детина! — тронул его за рукав Астахов. — Кости целы?

— Целы… Ногу немного зашиб… Не успел подобрать… сломалась педаль, да вот царапины…

— Инструктор идет. Докладывай!

— Не могу, Коля! — дрогнувшим голосом прошептал Федор и вдруг, прихрамывая, побежал куда-то в сторону от разбитого планера. Потом остановился и сел на землю. Астахов хотел пойти за ним, подошедший инструктор придержал его за руку.

— Оставь его в покое. Придет сам. Он не ушибся?

— Не очень. Трудно ему сейчас.

Инструктор глянул на притихших курсантов.

— Ну что ж, действуйте. Вам ничего не остается больше делать. Надеюсь, догадаетесь сами…

Предоставив курсантам убирать обломки планера и заносить их в сарай, инструктор Михаил Кондик присел в сторонке. Мысли его были мрачны. Поломанный планер был пока что единственный в этой недавно созданной школе планеристов при городской организации Осоавиахима. На скорое получение нового рассчитывать трудно, — следовательно, занятиям временно конец. Он глянул на все еще молча сидевшего Михеева. Ему нравился Федор, нравилась его сила, кипучая энергия, даже лихость, которая временами прорывалась в парне. Но доверил этот полет Михееву напрасно. Понадеялся — и вот результат — авария. Единственный планер разбит. Надо же такому случиться…

Михеев сидел, глядя куда-то в пространство, и, казалось, не замечал ничего кругом. Кондику вдруг захотелось подойти к нему, что-то вроде сочувствия шевельнулось в сердце. Может быть, он и сделал бы это, но Михеев, решившись на что-то, встал и, стараясь не хромать, сам направился в его сторону. Несколько курсантов тихо подошли сзади. Кондик нахмурился. Злость разом прорвалась наружу.

— В чем дело? Что вам еще надо?

— Я виноват, — глухо сказал Федор и, посмотрев в глаза инструктору, решительно добавил: — Я отремонтирую планер.

Стоявшие тут же курсанты оживились.

— Почему именно ты? Мы все это сделаем… Честное слово, товарищ инструктор… Сами, — подхватили они.

Кондик хотел было досадливо отмахнуться, но смущенные и вместе с тем задорные лица ребят заставили его смягчиться. Он неожиданно подумал: «А ведь сделают, непременно сделают». И, все еще хмурясь, ответил:

— Попробуйте. В этом планере — ваше будущее. Разберитесь сначала в чертежах.

Это была первая в городе группа ребят, которая увлеклась новым и необычным спортом. Месяц назад начали небольшие полеты внизу, в долине, затем поднялись на гору. Полеты с горы становились все продолжительнее, и чем больше они усложнялись, тем больше росло желание летать. Обычно на полет уходила минута, не больше. Планер садился внизу, обратно на гору его буксировала лошадь.

После неудачи Михеева курсанты в первые минуты растерялись. Что же делать дальше? В том, что случилось, была и их вина. Они знали, чем больше натягивался резиновый шнур, тем на большую высоту забрасывался планер, и, пренебрегая указаниями инструктора, незаметно для него хитрили, увеличивая натяжение амортизатора.

В город возвращались без обычных шуток. Федор пытался объяснить ребятам, как все, получилось.

— Сначала думал, выгоните к дьяволу, — говорил он, медленно подбирая слова. — Спасибо инструктору… Вот ведь как получается. С детства у меня так. Дерутся ли где — я там! Горит где — я туда. Еще в школе… Пошли с группой в лес на экскурсию. Проходили высокий мост. Поспорили, кто прыгнет с него в воду. Я, помню, тут же разделся и подошел к краю. Было страшно смотреть вниз, даже живот подвело от страха. А не прыгать — еще страшней: засмеют. Уж не помню, как оттолкнулся. Похоже, что это был прыжок не в воду, а об воду…

— Знаешь, Федор, — перебил Николай Астахов, — инструктор правильно говорил: нужна храбрость, а не отчаянность; смелость, а не нахальство. А ты, прямо скажу, по-глупому разбил машину. За такие вещи «темную» устраивают. Жалко: парень ты вроде хороший.

Шофер автобазы Куракин, высокий и стройный юноша с тонким красивым лицом, явно любуясь своим звучным голосом, обратился к Астахову:

— Хватит о Михееве, давай о другом. Почему я иду в авиацию, это понятно: я шофер, одно с другим тесно связано. Но почему тебя, музыканта, потянуло в воздух, понять трудно. Хоронил бы покойников на здоровье!

— Думаю, что моя специальность может пригодиться и в авиации, — шутя, ответил Астахов, — убьешься, не надо будет нанимать оркестр.

— Вот что я вам скажу, хлопцы, — обратился ко всем Витя Корнеев, самый молодой и малорослый из курсантов, еще учившийся в средней школе, — шутить надо бросить. С такими мыслями и вправду кто-нибудь убьется.

— Раскаркался, вороненок, — усмехнулся Куракин.

— И не раскаркался, — повысил голос Виктор, гневно глядя на Куракина. — Не ты ли сам уговаривал вместо двадцати шагов сделать тридцать?

— Витенька, дорогой, тебе мы будем, наоборот, сокращать шаги.

— Знаешь, что? — вмешался Астахов, обращаясь к Куракину. — Виктор дело говорит. Надо бросить эти штучки.

Куракин почувствовал, что все разделяют мысли Корнеева. Он зевнул и деланно засмеялся.

— Пошли быстрей, что ли!

* * *

На рассвете по дороге, еще не тронутой ничьими шагами, они шли из города в пригородное село, к крестьянскому сараю, где хранился разбитый планер.

Сарай превратили в мастерскую. Кто мог, взял отпуск на производстве. Около двух недель Федор Михеев с друзьями с утра дотемна чинили планер, лишь поздно вечером на попутных машинах добираясь обратно. С ними бывал инструктор, он следил за работой, требовал точности, заставлял переделывать, если его не устраивала деталь. Курсанты воспринимали это как должное. Восстановить планер! Дело их совести и чести, а главное, от этого зависели своевременный конец одной учебы и начало другой — в аэроклубе, на самолете.

Закончив работу, аккуратно собирали инструмент, чистили верстак, убирали мусор, и Михеев заботливо укрывал детали планера полотняным чехлом. Потом все садились около сарая и отдыхали, наслаждаясь мягкой тишиной летнего вечера.

Как-то Витя Корнеев сказал:

— Не забывайте про «состав спецназначения»… Скоро снова полеты, с колхозом опять договориться надо.

— Это ты о кобыле? — спросил кто-то.

— А мы и без нее обойдемся, — пошутил Астахов. — Таскать планер на гору заставим теперь Федора. Ему эта птичка, что салазки для Виктора.

Молодость и здоровье, переливавшиеся в каждом, настраивали всех на шутливый лад. Не хотелось уходить домой. Говорили много, но тема была одна — полеты.

Когда планер был готов, его любовно осматривали, ощупывали каждую деталь, покачивали крылья. Он не так красив, как раньше, — разноцветный, в заплатах, — но зато, можно сказать, сделан собственными руками, и от этого цена его неизмеримо выросла — он стал роднее, ближе.

Астахов хлопал по плечу Михеева:

— Сам разбил, сам сделал. Это по-моему. Он лучше прежнего стал, ты понимаешь, Федя?

Михеев улыбался.

По очереди садились в кабину, пробовали рули. С завистью смотрели на птиц, паривших на большой высоте.. Хотелось быть рядом с ними. Легкий ветерок ласкал кожу. С горы хорошо видно ровное поле внизу.

Солнце парит нещадно. Обшивка крыльев нагрелась так, что невозможно держаться за нее. Расположились под широким крылом и слушали неторопливые слова инструктора. Заметно было, что Кондик сегодня строже обычного: не шутит, не улыбается. Как будто между прочим он сказал, что при успешном окончании программы все будут посланы в аэроклуб. Напомнив об аварии Михеева, закончил словами:

— Еще одна такая поломка, и его уже не склеишь. Будете загорать, а не летать. Кто не уверен в полете, в кабину не лезь.

На стартовой площадке на горе ввернули в мягкую землю металлический штопор. Инструктор производил пробный полет. Далеко внизу к месту предполагаемой посадки скакала лошадь с седоком. Витя Корнеев — это он управлял лошадью — видел, как планер стремительно взлетел, набрал высоту и летал над склоном горы, не снижаясь. Курсанты с громкими криками бегали по площадке, не отрывая глаз от сверкающих крыльев. Свистели обнаженные тросы. Около пяти минут длился полет. Планер успел за это время трижды пролететь над головами ребят, после чего бесшумно приземлился на ровном месте.

Впервые курсанты видели такой продолжительный полет.

Михеев волновался. Как и другие, он не мог скрыть охватившего его чувства. Возбужденный и счастливый, он смотрел на широкие крылья, медленно ползущие за лошадью обратно на гору.

— Важно! — подведя итог полету, произнес Куракин. — Ну что же, за дело, ребята, — напомнил он и направился к шнуру амортизатора.

Амортизатор подтащили на прежнее место — к старту и прилегли на землю, в ожидании планера. В оставшееся время успели сделать по одному полету и только тогда заметили, что солнце скрылось за горизонтом. Не хотелось уходить с этой горы, от этого сарая, который стал вторым домом, где провели столько счастливых часов. До блеска очистили планер от пыли, металлические части смазали маслом, внесли в сарай. В город пришли к ночи.

Еще месяц учебы, месяц мечтаний и волнений в ожидании конца первой ступеньки в большую авиацию, и этот день наступил.

Теплый августовский вечер. День авиации и народное гулянье в парке. На ярко освещенной площадке стоял знакомый планер, старенький, испытанный, заново выкрашенный. Корнеев, в новой гимнастерке с голубыми петлицами, увлеченно объяснял столпившейся вокруг молодежи его устройство. Юное лицо Вити улыбалось. Указывая на хвостовую часть, он громко, придав голосу солидность, говорил:

— Здесь сосредоточено управление как самолетом, так и планером… Рули глубины дают направление в вертикальной плоскости, рули поворота — в горизонтальной…

Остальные курсанты были заняты в парке различными делами. Куракин — центральная фигура на танцплощадке. Еще перед вечером он прикрепил к деревьям фанерные щиты с нарисованными на них схемами различных типов самолетов. Михеев, вежливо придерживая за руку непрочно стоявшего на ногах гражданина, провожал его к выходу.

Астахов выполнял свою обычную работу: играл в оркестре. Его взгляд часто перебегал от пюпитра с нотами на маленькие серебряные крылья, пришитые к левому рукаву гимнастерки. В перерыв к нему подошел инструктор Кондик.

— Пожалуй, сейчас я могу тебе кое-что сообщить, — сказал Кондик. Они направились в глубь парка. Астахову послышалось в тоне инструктора что-то необычное, и он, слегка волнуясь, ждал.

— Поедете в аэроклуб, есть разрешение…

Радость мешала Астахову ответить сразу. Долго ждал он этих слов, и, когда они дошли до его сознания, ему хотелось бежать куда-то, что-то делать. Минуту он молчал, потом неожиданно для себя начал рассказывать:

— Когда мне было лет двенадцать, у нас в поселке упал самолет. Я видел поломанные крылья, разбитый винт. Двое людей в кожаных пальто гнали нас, ребят, от самолета, но я все же успел потрогать его. Вы знаете, я потом ночь не спал, все думал, думал… О чем? Даже сам толком не знаю, о чем. Одно только почти бессознательно тогда понял: я должен… я буду летать на такой машине. Вот вы сказали — аэроклуб. А знаете ли вы, что это значит для меня?

Инструктор молча сжал ему руку, потом глухо ответил:

— Знаю!

Астахов видел, как помрачнело лицо инструктора: Николай еще не знал, что двадцатидвухлетнего Михаила Кондика по состоянию здоровья не приняли в летную школу.

— Летать… летать, — совсем тихо, как бы про себя, продолжал инструктор. — Этому посвящают всю жизнь, всю… иначе не стоит тратить ни времени, ни нервов. В этом жизнь…

Через несколько дней, поздно вечером, сидя уже в вагоне поезда, Астахов вспомнил печальное лицо инструктора, провожавшего их на вокзал. Теперь он знал, почему оно было таким. И ему стало жаль летчика, лишенного главного для него в жизни. Он чувствовал, что Кондик совсем авиацию бросить не в силах. А что же делать? Всю жизнь на планерах? Обидно стало, что не удалось еще раз поговорить с Кондиком по душам. Так и расстались.

Колеса стучат где-то совсем рядом. За окном проплывают огни, и кажется, что они низко-низко летят над землей… Иногда сноп красновато-золотистых искр от паровоза проносится в хвост поезда. В вагоне тишина. Товарищи спят, и только Виктор уткнулся в окно и задумчиво смотрит в темноту. Как примет их большой город? Аэроклуб?

— Почему не спишь?

Витя вздрогнул, тяжело вздохнул.

— Не хочу.

— Что тебя тревожит? О чем думаешь?

— О Михаиле Петровиче — инструкторе… Тяжело ему было провожать нас… вот так… с больным сердцем.

Астахов удивленно посмотрел на озабоченное лицо Корнеева. Значит, и ему известно. Откуда бы? А между тем, Витя узнал об этом, доверив Кондику «совершенно секретно» свою «страшную» тайну, которую можно было раскрыть только такому влюбленному в авиацию человеку, как Михаил Петрович. Тайна эта состояла в том, что Виктору было только шестнадцать лет. Прочитав объявление о наборе в планерную школу, куда принимали с семнадцатилетнего возраста, Витя попросту решил схитрить. Он убедил врача, что потерял метрики и что, хотя он не совсем вышел ростом, но на самом деле ему уже полных семнадцать. Врачебная справка была получена, и двери планерной школы раскрылись. С тех пор, в десятом классе, где он учился, Виктор казался всем не только взрослым, но и бывалым человеком, но зато курсанты добродушно подшучивали над его девичьими глазами, над нежным пушком на щеках и невысоким ростом.

Школа… Теперь все это позади. Поезд везет его в будущее, в большую, настоящую и трудную жизнь. Поезд везет его вместе с товарищами, и все они — будущие летчики, будущие хозяева безбрежных просторов.

2

Помимо отделений пилотов, техников, парашютистов, в областном аэроклубе была создана группа курсантов, из которых готовили инструкторов-летчиков спортивной авиации. Астахов и с ним трое его друзей — Михеев, Куракин и Корнеев, — пройдя придирчивую медкомиссию, оказались в числе курсантов этой группы. Через два дня после прибытия в аэроклуб, наголо остриженные, в новом обмундировании, они устраивались в общежитии. Окна выходили на широкую шумную улицу; издалека доносились звуки оркестра: где-то танцевала молодежь. Настроение у курсантов было приподнятое. Большие окна красивых зданий на противоположной стороне улицы горели пламенем, отражая яркий закат солнца. Мягкие тени наползали на улицу. Надвигались сумерки.

Астахов поглядел вверх, в путаницу едва колышущихся листьев, через которую просвечивало далекое, потемневшее небо, и неожиданно подумал: «Нет больше родного города, нет школы, нет оркестра… Все ушло в прошлое. Но ведь он и хотел этого. Вот этих коек, этого общежития, вот такого коллектива молодых, здоровых, как он сам, ребят и — летать. Почему же тоска на сердце? Почему так хочется на улицу, к незнакомым людям?

В памяти далекая таежная Могоча, отец, последний день перед отъездом… Они с отцом скользят на широких лыжах по рыхлому снегу. Тишина. Громадные белые лапы могучих елей висят над головой. Все в глубоком сне, и кажется, нет ничего живого… Но это только кажется. Николай знает: жизнь кругом, настороженная, цепкая, деятельная. Скрипнула ветка под чьей-то лапой, и звук разнесся далеко вокруг. Вот белка бросила обгрызенную острыми зубами шишку; цепляясь за ветки, шишки падают в снег. Отец тихонько стучит топором по дереву… пушистый комочек мелькнул перед глазами и замер, на миг прижавшись к стволу. Николай успевает увидеть острую мордочку с быстрыми глазами. Выстрел, как взрыв, волнами разносится по чаще, и зверек, падая, зарывается в снег. Снова тишина… Думы Николая о другом. Он готовится к тяжелому разговору с отцом. Уже неделю гостит тетка в тайге и уговаривает отца отпустить сына «в мир», в большой город, где живет сама. Николай шагает рядом с отцом. Вышли на дорогу, заскрипел снег под лыжами.

— Пап… поеду?

Отец молчал, только шаг его стал тише и реже. Потом остановился и пытливо глянул в лицо сына.

— Не подведешь? Человеком будешь? Один ведь ты у меня…

— Я знаю, пап, не подведу… — а самому хочется бежать скорей к дому. И только потом, уткнувшись в вагонное стекло, он вспомнил посуровевшее родное лицо с плотно сжатыми губами. «Не подведу, пап», а слезы растекаются по щекам, и тайга, темная, пушистая, мелькает между телеграфными столбами и расплывается в тумане.

— Раскис, медведь! А ну, пойди ко мне! Ничего с твоим батькой не сделается. Писать будем, в гости звать, сами приедем…

Это теткин грубоватый голос. Он ее любит, как и батьку. Она ему как мать. Отец один в доме. Тайга и он. Смутно помнит Николай мать. Она замерзла в тайге, когда он был малышом…

Николай порывисто встал, смахнул воспоминания, оживился. «Была бы здесь тетка, она бы живо всколыхнула всех…» Мельком глянул на Виктора. Совсем еще пацан! Склонив бритую голову набок, тот писал письмо, о чем-то тяжело вздыхая. Лицо его было грустным. Астахов подумал о том, что Виктору труднее всех: он впервые без родных, не то, что Михеев, воспитывавшийся в детдоме. Астахов перевел глаза на Михеева и увидел, что Федор старательно выпиливает из плексигласа маленький самолет. Астахов знал: Федор скрытен. Когда он чем-нибудь обеспокоен, в его руках всегда инструмент; низко нагнув голову, он что-нибудь мастерит. Степан Куракин молча грызет спичку и думает… Мучительно долго думает, не замечая ничего кругом. В другом конце комнаты несколько курсантов тихо беседуют между собой.

Астахов подошел к Виктору:

— Напрасно пишешь. Она не поймет. Там сейчас танцы, музыка, новые мальчики…

Виктор резко дернул плечом и, не оборачиваясь, проворчал:

— Уйди, пожалуйста!

— Эх, хоть бы пива кружку! Верно, Федя?

Михеев поднял голову, усмехнулся уголком губ и, вздохнув, с еще большим усердием продолжал пилить. Курсанты прислушались к разговору. Кое-кто засмеялся, видя, как тяжело вздохнул Михеев.

— Федя, друг, — не унимался Астахов, обращаясь к Федору, — ты своим напильником только тоску наводишь. А ну, топни ножкой! Повесели этих мальчиков, а то сбегут…

Федор оживился:

— Так, под сухую?

Астахов подхватил Михеева под руку, оба прошлись «кренделем» по комнате и запели, притопывая:

Эх, топнула я,

Да не, топнула я,

Съела бульбы два горшка,

Да не лопнула я.

Хлопнула резко дверь. Вошедший рослый мужчина с улыбкой посмотрел на Николая с Федором, которые шмыгнули в темный угол, затем, не спеша, прошел в глубину комнаты.

— Не возражаю. Начало приличное… Ну, здравствуйте, товарищи. Будем знакомы. Начальник клуба Фомин.

Курсанты, вытянувшись по-военному, ответили еще неумело, нестройно.

— Садитесь, поговорим.

Он быстро оглядел комнату, на минуту задержал взгляд на недокуренной папиросе, валявшейся на полу, но, ничего не сказав, стал задавать вопросы: кто? откуда? чем занимались до аэроклуба? Видимо, ответы ему нравились, он часто улыбался, одобрительно кивая головой.

Куракин, воспользовавшись паузой, как бы между прочим спросил:

— Вы, вероятно, дадите нам возможность побыстрее «понюхать» воздух там, на высоте?

Фомин внимательно посмотрел на него и, усмехнувшись, ответил:

— Я вас сначала познакомлю с запахом классной комнаты, затем попробуете запах бензина на земле, а уж тогда и летать. Ну так как же насчет самодеятельности? Есть среди вас музыканты? — спросил он, переменив разговор.

— Есть у нас тут, — ответил Корнеев, указывая на Астахова, — прирожденный музыкант. Играет на всех инструментах. Он и в авиацию пошел потому, что думает — самолет тоже что-то вроде трубы.

Астахов незаметно показал ему кулак.

— Авиация тоже искусство, может быть, не менее сложное, чем музыка, — серьезно заметил Фомин. — Во всяком случае требует большой любви к себе и очень большого трудолюбия. Завтра комсомольское собрание, избирайте комитет и решайте, что будете делать в свободное время. Смотреть в окна и скучать — занятие не для будущих летчиков, — добавил он более строго и направился к двери.

Первым молчание нарушил Куракин.

— Черт возьми! А я еще не терял надежды, что вечерами нас будут отпускать в город… Значит, только в выходной, согласно распорядку? — в его тоне сквозила досада.

— А я думаю, лучше на время забыть все это, — решительно сказал Виктор.

— Тебе-то и забывать нечего, — окинув ироническим взглядом щупленькую фигуру Корнеева, ответил Степан.

Виктор смутился, покраснел, болезненно восприняв шутку.

Астахов замечал, что в разговоре с Виктором Куракин придерживался игриво-вызывающего тона, а в его смехе звучали оскорбительные нотки.

— Тем лучше для Виктора, — сказал он, — вряд ли и у тебя, Степан, было в жизни что-нибудь значительное, о чем нужно было бы помнить.

Трудно было заснуть в эту ночь. Когда наступила тишина, Виктор подсел на койку к Николаю и зашептал:

— Никак не могу себе представить, что скоро буду на большой высоте, в самолете. Как-то не верится…

— Я тоже только что об этом подумал, — Астахов вдруг засмеялся. — Как Федька в кабину влезет, когда комбинезон натянет, не представляю. Не уберется.

— Хорошо бы нам в одну группу, к одному инструктору! — мечтательно вздохнул Витя.

— Может быть, и попадем… Вчера от отца из тайги письмо получил. Советует быстрее в армию. Говорит — сильнее будешь.

— А мне мать пишет: летай пониже. Когда приеду, придется теоретически доказывать ей, что чем выше, тем безопасней.

На соседней койке похрапывал Федор.

— Федьке некому писать, — тихо прошептал Виктор.

— Ничего, мы пока вместе…

Неслышно подошел дежурный.

— Спать пора.

Оба нырнули под одеяла.

* * *

Освещенный солнцем, белый, укатанный снег на большом квадратном поле слепит глаза. Бледной дымкой затянут горизонт. Отдельные темные пятна резко выделяются на ослепительно белом фоне. Хорошо заметна вдали на середине поля составленная из черных больших полотнищ буква «Т» и несколько такого же цвета флажков, расположенных в ряд. Самолеты вытянулись в одну линию перед большим прямоугольным зданием с полукруглой крышей. У ближайшего самолета выстроилась группа курсантов в меховых куртках и кожаных шлемах. Инструкторы стоят отдельно, ожидая начальника аэроклуба. Когда он подошел, строй вытянулся и замер.

— Кто не готов к полетам? — спросил Фомин, внимательно вглядываясь в лица курсантов. — Нет таких? По тридцать минут полета на каждого. Предупреждаю, полет ознакомительный. О своих впечатлениях расскажете инструкторам.

Круто повернувшись, он направился вдоль стоянки самолетов.

Астахов долго осматривал кабину самолета, на котором ему предстояло летать все будущее лето, с удовольствием вдыхал в себя легкий запах бензина. Он знал, что в этом первом полете будет только пассажиром и все же волновался. Сидя в задней кабине, Астахов плотно пристегнул ремни и надвинул на глаза очки. Ручка управления была рядом. Она была жестко соединена с ручкой управления в передней кабине. Инструктор отклонил ее во все стороны и оставил неподвижной, убедившись, что все в порядке. Мотор заработал с сухим треском, поднимая сзади снежную пыль. Самолет задрожал и затем плавно тронулся с места. Астахов наблюдал за приборами.

Легкие толчки на разбеге — предвестники близкого отрыва от земли — были приятны. Однако скорость нарастала так стремительно, что Николай не смог уловить момента, когда самолет оказался в воздухе. Вместо толчков — плавное и приятное покачивание. Он глянул вперед и вниз через светлый козырек кабины. Земля быстро удалялась, предметы скользили по ней, уменьшаясь.

Чувствуешь, как глухо и часто стучит твое сердце. Ни капли тревоги, только радость и растущее желание управлять самому…

Самолет временами проваливается вниз, затем взмывает опять кверху, все выше и выше, потом вдруг накреняется, делая плавные развороты. Инструктор часто смотрит в сторону, и тогда Астахов видит его лицо, серьезное и сосредоточенное. Николай без труда определяет положение самолета. Вот машина с большим креном описывает замкнутую кривую, земля громадной серой массой уходит куда-то вверх, и неведомая сила прижимает тело к сиденью.

«Вираж», — думает Астахов.

Попробовал высунуть руку из кабины, ее сильно ударило о борт. Все крепче он держался за ручку управления и, наконец, не давая себе ясного отчета в своих поступках, взял полностью управление в свои руки и резким движением хотел повторить действия инструктора при глубоком вираже.

Нажав на педаль и потянув ручку в сторону, он тут же увидел, как самолет бросило кверху и на крыло. Отчаянно испугавшись, отпустил ручку. Инструктор выровнял самолет. Шум мотора оборвался.

— Где аэродром? — строго спросил инструктор, повернувшись к Астахову. Голос прозвучал откуда-то издалека. Астахов не сразу понял вопрос. А когда понял и глянул вниз, то аэродрома не увидел. Он видел прямые улицы города, маленькие, ровные домики, землю, разрезанную на различного цвета квадраты, даже людей, маленьких и темных, но аэродрома не было. Он вертел головой, пытаясь найти где-нибудь поле с буквой «Т», но не мог. Перед полетом было сказано: следите за аэродромом… Забыл, совсем забыл! Стало обидно: столько радости и вдруг такая неприятность…

Приглушив мотор, инструктор несколько раз развернулся, и с небольшой высоты Астахов увидел поле с черным полотнищем.

Лыжи с легким шумом заскользили по снегу. В стороне промчались флажки. Все тише бежал самолет, а затем подрулил к месту стоянки.

— Разрешите вылезать? — Астахов боялся взглянуть в глаза инструктору.

— Вылезайте!

На земле инструктор сказал:

— Работать рулями надо плавно: самолет не любит, чтобы с ним так грубо обращались. Кроме того, нужно уметь управлять самолетом и собой. Последнее не менее важно.

Вечером на разборе полетов в классе Астахов, замечая насмешливые взгляды товарищей, готов был провалиться сквозь землю. А часом позже Куракин с невозмутимым видом громко, чтобы слышали все, спросил:

— Так это ты, оказывается, так великолепно виражил в безоблачном небе?

— Тебе понравилось? — попробовал отшутиться Астахов.

— Разве может не понравиться такой пилотаж?

Астахов поспешил переменить тему:

— У земли самолет мчится как бешеный, а на высоте будто висит в пространстве, но попробуй высунуть руку…

Степан не унимался:

— Нет, ты все ж напиши Кондику. Ему будет приятно узнать, какого отчаянного храбреца он выпустил на волю.

* * *

«Дорогой Михаил Петрович!

Скоро год, как я овладеваю тем, к чему стремился много лет. Не могу сказать, что все получается так, как я этого хотел. Например, я никогда не думал, что у меня могут быть посредственные оценки за полеты — я их имел. Несколько раз повторял одни и те же ошибки в полетах с инструктором, за что получал от него соответствующее количество «шприцев», как у нас в шутку говорят. А в общем, летаю неплохо. Погода отличная, настроение тоже, и я могу с удовольствием сообщить Вам, что подошли к самостоятельным полетам. Вывозная программа кончилась, хватит! Завтра буду один в самолете! Один! Я помню свой ознакомительный полет за пассажира, я писал Вам о нем. Это было ранней весной. Сейчас вспоминаю об этом с улыбкой. Я знаю теперь, что авиация — действительно искусство, которым нужно овладевать постоянно. Каждый полет таит в себе что-то новое, неизведанное еще. Шаблона нет и быть не может. В этом хорошо убедился Михеев еще тогда, когда разбил наш планер. Сколько их теперь у вас? Хорошо ли летают ребята? Когда они станут летчиками, то будут всегда вспоминать Вас с таким же чувством благодарности, как я теперь.

Федор с Виктором летают хорошо и смело. Степан по-прежнему веселый, остроумный, немного заносчивый. Учится тоже хорошо. Мы стремимся к одной цели и хотели бы вместе прийти к ней. Что покажет нам будущее? Федя говорит: поживем — увидим. Впереди почти целое лето учебы. Встаем с рассветом, ложимся в сумерках. Трудно было привыкать к этому. Хорошо, что живем на аэродроме, в палатках, а не в городе. Попробуйте уснуть, когда в форточку врываются звуки легкой оркестровой музыки да девичьи голоса. Теперь тишина. Мы далеко за городом.

Итак, завтра вылетаем самостоятельно. Пожелайте нам ни пуха ни пера. Почему-то нет никакого волнения. Абсолютно уверен в себе. Ребята спят. Пишу один от имени всех. Они верят, что я смогу выразить их мысли, тем более, они у нас одинаковые. Желаю удачи».

Астахов вложил письмо в конверт, заклеил его и написал адрес. Потом посидел минуту, о чем-то думая, встал, быстро разделся и лег на койку. Было душно. В воздухе висел постоянный непрерывный стон, доносившийся откуда-то из болот. Временами вместе с легким дуновением ветерка долетала звонкая песня. Полежав немного, Астахов вдруг встал, взял конверт и вскрыл его. Щелкнув карманным фонариком, он дописал:

«А все же волнуюсь и, кажется, здорово».

3

Четыре часа утра. Солнце еще не взошло, но хорошо видны высокие перистые облака. Свежо и тихо. Легкая дымка висит в неподвижном воздухе. Астахов с удовольствием вдохнул утреннюю прохладу и, посмотрев в небо, подумал: «Будет хороший день». Прямо из столовой курсанты направились к стоянке самолетов. Как всегда, Астахов еще издали смотрел на широкие голубые крылья, радуясь предстоящим полетам. Сегодня чувство было особенно острым: первый полет — проверочный — он будет делать с начальником аэроклуба. Инструктор закончил свою работу. Начальник должен убедиться в готовности курсанта к самостоятельному вылету. Астахов был уверен, что справится с полетом, и все же не мог ясно представить себе инструкторскую кабину впереди пустой. Сколько сделано полетов, в каких положениях ни находился самолет — и высоко в небе, и на посадке, на вираже и на петле, — курсант привык видеть инструктора, при любых обстоятельствах остававшегося спокойным, привык чувствовать властную, уверенную руку… И вдруг передняя кабина пуста! И мотор, и крылья, и ты сам — все подчинено твоей воле, все в твоих руках. Самолет делает то, что хочешь ты, но он требует уверенных и своевременных движений, иначе он перестает быть послушным: когда человек на секунду забывает следить за ним или недопустимо резко работает ручкой управления, самолет, дрожит, огрызается, выбрасывает хлопками черный дым из цилиндров мотора и может начать падать, вращаясь в штопоре, если своевременно не поймешь его стремлений…

Курсанты торопливо шагают вдоль стоянки к своим самолетам. В центре летного поля несколько человек расстилают белые полотнища на мокрой от росы траве. У самолетов инструкторы дают последние указания и занимают свои места в кабинах.

— Внимание!

— Есть внимание!

— Контакт!

— От винта!

Мгновенно тишина сменилась треском моторов. Пыль с клочками белого дыма устремилась далеко назад, гонимая мощной струей от вращающихся винтов. Через несколько минут самолеты были в воздухе.

Закончив полет с начальником аэроклуба, Астахов подрулил к старту в мучительной тревоге: он допустил отклонение от линии взлета и только в воздухе понял это. Ошибки в таких случаях, как правило, приводили к тому, что проверяющий приказывал продолжать полеты снова с инструктором.

Николай не спускал глаз с широкой спины начальника, который не спеша отстегивал привязные ремни.

«Сейчас скажет — вылезай, рано еще одному, или… ничего не скажет?»

Он вдруг вспомнил свое письмо к Кондику, хвастливое, самоуверенное, и почувствовал неприязнь к самому себе. «Пацан… Мальчишка!» — мысленно ругался он.

Фомин вылез из кабины и, стоя на крыле, так же не спеша сложил на сиденье привязные ремни.

«Пронесло!» — облегченно вздохнул Астахов. Он расправил плечи и сел поудобнее. Сияющими глазами посмотрел на товарищей, группой стоящих в специально отведенном «квадрате».

Фомин, продолжая стоять на крыле, нагнулся к Астахову и спокойно сказал:

— Два полета по кругу. Не допускай отклонений на взлете.

Астахов близко от себя увидел лицо начальника, и что-то новое во взгляде обычно спокойных серых глаз поразило его. Ему показалось, что в глазах Фомина та же озабоченность и нежность, что помнились Николаю с детства, когда над его кроватью склонялась мать.

«Неужели я ослышался? — подумал он. — Фомин назвал меня на «ты». Именно на «ты».

И вдруг Астахов почувствовал, что любит этого сильного человека. Ближе его в эту минуту никого не было.

Фомин спрыгнул с плоскости, на ходу снимая перчатки.

Через минуту самолет, подскочив несколько раз при разбеге, оторвался от земли, слегка накренился в сторону и тут же выровнялся. Впереди, сквозь козырек кабины, виден мотор и светлый, еле заметный круг от вращающегося винта.

Один! Один в самолете! Вот они, его крылья! Он делает с ними, что хочет. Сердце стучит часто, но ровно. Мотор тоже. Самолет, послушный его воле, то взмывает вверх, то опускает нос книзу и вот уже снова набирает высоту.

Радостью и торжеством пропитано все существо Астахова. Так прекрасно это ощущение своей силы, своей воли. В груди растет и ширится какое-то необыкновенное чувство. Хочется петь, кричать…

Рядом, часто захлопав крыльями, промелькнул коршун. На мгновение вспыхнула тревога. И тут же погасла, как искра на ветру. Астахов кивнул ему. Сверху наплывали легкие облака. Он рядом с ними, он может крыльями рассекать их! А кругом, куда ни кинешь взгляд, — бесконечный голубой простор. Астахов прислушался к работе мотора: ровный однообразный звук. Он попробовал убрать газ, но тут же поспешно увеличил обороты. «Если на земле услышат — будут беспокоиться». Мысль о земле была тревожной: скоро посадка. Внизу знакомые ориентиры: за городом река блестит и извивается, теряясь за горизонтом, справа — густой, черный дым заводских труб. Слева аэродром и белая буква «Т».

Посадка! Самое трудное. От нее зависит оценка за весь полет. Астахов неотрывно следит за землей и, когда она рядом, плавно выравнивает самолет, мягко касаясь колесами твердого грунта. Затем он делает еще полет по кругу и, выключив мотор, поспешно вылезает из кабины.

Ощущая необыкновенную легкость в теле и приятное радостное возбуждение, Астахов бежит навстречу Михееву. На его потном от только что пережитого волнения лице блуждает счастливая улыбка.

— Поздравляю, музыкант! Хорошо слетал.

— Спасибо, друг!

Они отошли в сторону и легли на траву. Николай раскинул руки и посмотрел в небо — синее, чистое и такое близкое и манящее. Подбежал Куракин и присел рядом.

— Корнеев готовится. Смотрите, под сиденьем подушку поправляет.

Куракин указал в сторону подрулившего к взлетной полосе самолета. В нем Виктор. Приподнявшись на ремнях, он поправляет под собой кожаную подушку: для его роста нельзя было отрегулировать сиденье. Все трое внимательно следили за самолетом, пока он, сделав полет по кругу, не приземлился у посадочных знаков. Михеев крикнул:

— Браво, Витя! Вот тебе и чижик-пыжик! — и хлопнул по плечу Куракина.

— Эй, товарищ! Полегче. Твои эмоции оставят меня без позвоночника. — Степан смеялся. Они с Федором летали самостоятельно еще вчера, поэтому с лиц не сходило горделивое выражение. Подбежал Виктор.

— Слушайте, что я вам скажу, — возбужденно, еле переводя дыхание, заговорил он. — Когда я смотрел на пролетающие по маршруту самолеты, я думал: там сидит человек, управляет этой птицей и летит себе над полями, реками, над нами, грешными, и, наверно, песню поет. И это казалось так далеко от меня, что было похоже на сказку. Сейчас, сделав второй разворот, я вышел на прямую, посмотрел на землю и подумал: один! Никого кругом, а внизу далекая милая земля, кругом небо, воздух, новый мир. Ух, как хорошо и чуть-чуть страшно!

Куракин подмигнул Астахову.

— Тебе нужно отвыкать от подушки. Перед будущими курсантами неудобно будет.

— Ничего, я еще подрасту.

В этот день больше летать не полагалось. Празднично настроенные курсанты балагурили до вечера. Радостные улыбки не сходили с их лиц и во сне.

* * *

В свободный вечер курсанты разбрелись по парку. Один Федор остался в общежитии.

Астахов присел на скамью против эстрады, где расположился оркестр. Прислушиваясь к звуку каждого инструмента, он по старой привычке морщился, когда кто-нибудь «врал» или вступал не вовремя, среди такта. Играли совсем молодые ребята с какого-то завода. «Рано выпустили на эстраду. Слабоваты». Астахову захотелось забраться в оркестр, взять инструмент и сыграть. Он дождался перерыва, затем решительно взошел на эстраду и обратился к руководителю, маленькому седоватому старичку с флейтой в руках. Когда Николай сыграл на трубе коротенькую вариацию, лица молодых музыкантов-любителей понимающе заулыбались.

Степан и Виктор познакомились с девушками. Степан веселил девушек выдуманными историями. Виктор шел рядом и молчал. Когда шутки Степана готовы были выйти из рамок приличия, Виктор укоризненно поглядывал на него, а то и просто дергал за рукав. Девушки отвечали на шутки, но под руки взять себя не разрешали. Более близкое знакомство произошло на танцплощадке. Наклонившись во время танца почти к самому уху девушки, Степан говорил:

— Я не знал, что в городе существуют такие привлекательные особы… Вы прекрасно танцуете, Таня. Давайте познакомимся более основательно?

— Что значит «основательно»? — строго спросила Таня, уловив в интонации партнера что-то неприятное, необычное.

Степана не смутил ее тон.

— Это значит… — он многозначительно посмотрел на Таню, крепко прижав ее к себе, и так низко наклонился, что губами прикоснулся к Таниному уху.

Девушка вздрогнула. Чуть прищуренные глаза Куракина смотрели на нее острым, оценивающим взглядом. Таня резко отстранилась от Куракина.

— Слушайте! Держите себя скромнее, или я уйду.

В глазах девушки Степан заметил недобрый огонек. С деланной веселостью он ответил:

— Поверьте, я ничего плохого не хотел сказать, тем более сделать. Наоборот. Мне так приятно будет провести с вами этот вечер!

Таня промолчала.

Степан решил, что она не против.

Виктор молча танцевал с подругой Тани. Наедине с девушкой, все более смущаясь, он отчаянно терялся. Кончился танец. Виктор незаметно вздохнул с облегчением. Придерживая девушку за руку, он с трудом пробивался с ней к выходу. Степан хотел было остаться, но Таня решительно пошла за подругой.

Увидев в оркестре Астахова, Виктор поспешил объяснить девушкам, что это их товарищ, что он прекрасно играет, в чем они, собственно, и сами могут убедиться. Виктор помахал ему. Музыканты проводили Астахова тепло, приглашая почаще «вспоминать старинку».

— Что это тебе, летчику, вздумалось вспоминать свою «похоронную» профессию? — язвил Степан. — В кои-то веки имеем возможность погулять несколько часов, а ты забрался на эти подмостки! Познакомься, — добавил он, небрежно кивая в сторону девушек.

Девушки протянули руки Николаю. Несколько минут ходили все вместе. Куракин по-прежнему был разговорчив. Астахов незаметно посматривал на подруг. Обе были в простеньких платьях, совершенно одинаковых по фасону и расцветке. Та, которую звали Таней, немного выше, стройнее. У нее серые глаза и подвижный улыбающийся рот. Во взгляде мелькали какие-то неспокойные искорки. Рядом с ней ее подруга казалась обычной, незаметной. Николаю не хотелось уходить от них, но он начал испытывать чувство неловкости. Степан вполголоса что-то рассказывал Тане, Виктор внимательно слушал Зину.

Астахов извинился и направился к выходу, несмотря на настойчивые тайные сигналы Виктора.

Не торопясь, он пошел в общежитие. На душе его было спокойно. Он мог бы еще побродить по парку, но, вспомнив, как одиноко сейчас Федору, решил побыть с ним.

Поздно вечером вернулся Виктор, затем Степан. Куракин быстро разделся и лег. Виктор подсел к Николаю. В комнате было шумно: кто-то рассказывал содержание нового кинофильма, играли в домино. Михеев вывесил оформленную им стенную газету и с удовольствием прислушивался к замечаниям по поводу карикатур. Виктор рассказывал Николаю:

— Не могу я знакомиться с девчатами. В парке как-то было весело, а когда вышли и остались вдвоем, все мысли из головы вылетели. Она молчит, и я молчу. Чертовски неудобно. Наконец я набрался духу, говорю: «У вас всегда такая хорошая погода?» — «А у вас всегда такая плохая память?» — отвечает она, и тут же я вспомнил: еще на площадке я спрашивал ее об этом. Даже удрать захотелось. Спасибо, кошка дорогу перебежала. До самого дома говорили, что удачи не будет. Так и разошлись.

— Почему Степан хмурый?

— Кто его знает? Сначала, когда мы еще шли вместе, Таня в ответ на что-то сказала ему: «Чтобы быть нахальным, не нужно ума». Мне здорово это понравилось.

— Ну, а дальше что?

Виктор пожал плечами:

— Девчата живут в разных местах. Мы разошлись, к сожалению…

— Он провожал ее?

— Конечно.

Астахов вдруг почувствовал смутное, неосознанное еще беспокойство. Вспомнился образ светловолосой девушки, ее строгое, задумчивое лицо и глаза… Он невольно посмотрел на Куракина: Степан лежал с открытыми глазами.

«Красивый парень, — подумал Астахов, — в таких девчата быстро влюбляются», а вслух сказал:

— Девушки ничего особенного, обычные.

* * *

Комиссия из преподавателей и инструкторов-летчиков готовилась к приему зачетов непосредственно на аэродроме. Курсанты волновались и оснований для этого у них более чем достаточно. В кабине самолета, в воздухе нужно сохранить спокойствие: оно нужно и человеку и самолету. Волнение, которое на земле может показаться ничтожным, в воздухе приведет к ошибкам в технике пилотирования, на посадке — к грубым ударам колесами о землю. Вот и попробуй равнодушно относиться к зачетам, если знаешь, что допусти оплошность и вместо права работать инструктором-летчиком получишь лишь звание пилота запаса. Малоутешительная перспектива.

Волновались и инструкторы, пожалуй не меньше, чем курсанты. Если и был человек, сохранявший, по крайней мере, внешне спокойствие и уверенность, так это начальник аэроклуба Фомин. Он летал с каждым курсантом, ровным баском после полета подробно разбирал причины замеченных ошибок, поддерживал в летчиках уверенность. Подготовку к полетам Фомин провел блестяще, и в день зачета перед комиссией, сидящей за столом на аэродроме, курсанты уверенно производили комплексы фигур сложного пилотажа. Десятки пар глаз возбужденно следили за взлетающим очередным самолетом и за курсантом, который после посадки, с покрасневшими от перегрузок в воздухе глазами, шагал к столу, чтобы доложить о выполнении задания. От стола, за которым сидела комиссия, он возвращался уже летчиком. Это было видно по походке.

Конец. Тревоги кончились. Получены пилотские свидетельства. В торжественной обстановке произнесены тосты с прощальными словами, и люди, много раз повторяя мысленно «летчик», готовы были к отъезду в различные аэроклубы страны для начала новой жизни.

Несколько человек, в том числе Астахов, Корнеев и Куракин, оставлены в аэроклубе этого же города. Они были довольны. Если бы еще и Федор был с ними! Но как ни грустно — Михеев уезжал в другой город.

Друзья еще раз прошлись по классам, где провели первый этап авиационной жизни, затем, захватив легкие чемоданы, рано утром уехали домой в отпуск.

В этот день погода неожиданно испортилась. Медленно, цепляясь одно за другое, ползли тяжелые серые облака, казалось, что небо дымится и все ниже опускается на землю. Мелкий дождик, гонимый порывистым ветром, мутной пеленой закрывал окрестности, только слышно было, как неровно он шумит, рассыпаясь по мокрой земле.

В вагоне пассажирского поезда тепло и уютно. По соседству с ними сидят двое мужчин: один — низенький, толстенький, дремлет, положив голову на руки, и в полусне часто вздрагивает от внезапных толчков; другой — с приятным лицом, в больших очках, похожий на учителя, читает газету, временами посматривая на друзей в гимнастерках с голубыми петлицами. Астахову очень хотелось поговорить с соседом, рассказать ему о полетах, но тот скоро забрался на полку и тоже притих.

— Послушайте, хлопцы! — сказал Куракин, обхватив руками вагонный столик. — Вот мы все время мечтали об этом дне, а у меня сейчас такое чувство, что и сам толком не могу разобраться. Я рад, страшно рад тому, что я летчик. Понимаете, сейчас приеду домой, к старым школьным товарищам и скажу: смотрите на меня, на мои крылья… В этот момент я, наверно, буду эффектно выглядеть. Все это очень, очень хорошо. И все же что-то меня тревожит… Чего-то боюсь. Я на минуту представил себе, на какую дорогу мы вышли, сколько сложных боевых машин нужно освоить, учить людей, учиться самому. Хватит ли сил?

Степан умолк. Астахов и Федор с удивлением смотрели на него. Виктор почему-то смутился. Может быть, и его тревожили эти же мысли?

— Ну, — ответил Федор, — расходуй свои силы с умом. Но не думай, что у тебя их мало. Мы еще, брат, не знаем своих возможностей. У нас их непочатый край, только по-разному они проявляются в разной обстановке. Будут в твоей жизни такие минуты, когда ты будешь делать, казалось бы, невозможное. У нас мастер говорил, бывало: главное — харч и спокойствие. Жаль, уезжаю от вас, но, думаю, в армии встретимся. Наш призывной год не за горами.

— Еще до армии не раз встретимся. Было бы желание. Ну, что же, я думаю, начнем. — Николай нагнулся, раскрыл чемодан, достал вино, хлеб, колбасу. — Витя, открой консервы, ты, Федя, нарежь колбасу, а это по моей части. Я вам тоже кое-что скажу. — Астахов разлил вино по стаканам. — Так вот, друзья. Я рад, что день, о котором я мечтал еще в тайге, пришел. Теперь я жду другого дня, когда мы назовем себя военными летчиками. Вот за этот будущий день и предлагаю выпить. За дружбу, друзья!

Витя, презиравший все спиртное, на этот раз торопливо проглотил содержимое стакана. Дважды просыпались пассажиры и опять укладывались спать, а четверо летчиков все еще разговаривали. Астахов отметил у себя в блокноте:

«1939 год. Октябрь. Летчик!»

4

Таня Родионова, работница суконной фабрики, никогда не мечтала стать летчиком. В юности она с увлечением читала книги о путешествиях. Ее манило море, и она мечтала быть капитаном дальнего плавания, в крайнем случае, каким-нибудь штурманом или радистом. Позже мечтала о севере, ночами ей грезилась Арктика и белое безмолвие, бескрайняя снежная тундра и полярные льды-исполины. Одно время думала, что окончит школу связистов и уедет на север.

С детства она увлекалась спортом: зимой — на катке, на лыжах, летом — на реке. Росла сильной, здоровой девушкой. Много, пожалуй, очень много юношей с тайной завистью смотрели на ее гибкую фигуру и сильные ноги.

Все, однако, получилось не так, как хотелось. Мать умерла, когда дочери не было еще шестнадцати лет. Потом отец серьезна заболел и вынужден был уйти на пенсию. Тане пришлось, не окончив средней школы, поступить на работу. Дома за хозяйством присматривала сестра отца, тетя Оля.

На фабрике Таня вступила в комсомол. Ее любили за трудолюбие, за кипучую энергию и независимый характер, за то, что была хорошим товарищем решительно для всех, кто ее окружал. Уже через полгода Таню выбрали в члены комсомольского комитета. Около года назад на фабрике организовался кружок планеристов. Таня записалась в него. Это был новый для нее вид спорта. Короткие, но стремительные полеты на планере настолько увлекли ее, что она всякий раз с большим сожалением уходила с поля после полетов. Она еще боялась признаться себе в том, что появилось новое желание — стать летчиком.

Однажды на заседании комсомольского комитета секретарь сказал, что комсомольцы фабрики должны выделить несколько человек в аэроклуб, в первую очередь из тех, кто обучался полетам на планерах.

И Таня решилась, сходила даже на аэродром, где производили учебные полеты, и впервые увидела взлетающие самолеты. Каким образом будет производиться набор курсантов в аэроклуб, толком никто не знал, и все ждали, когда придут представители. Таня не была уверена, что девушки тоже могут быть приняты. Часто она с любопытством украдкой наблюдала за людьми в форме летчиков, которых встречала в городском саду, в кино или просто в городе.

Совсем недавно с подругой даже познакомились в парке с какими-то совсем молодыми летчиками, но это знакомство оставило в ее душе неприятный осадок.

Настойчивость того красивого парня граничила с нахальством. Летчик, когда расставались, неожиданно поцеловал ее, больно сдавив грудь. Она настолько растерялась, что в этот момент не нашла ничего лучшего, как убежать домой. Был бы это кто-нибудь другой, из заводских, она знала бы, что делать. Однажды было такое раньше… Парень ушел, получив ответный поцелуй «ручкой в щечку».

Дома Таня плакала от обиды. А ведь она надеялась узнать от него много нового об авиации, об условиях учебы в аэроклубе или просто поговорить о чем-нибудь…

Через несколько дней в обеденный перерыв на фабрике состоялось еще одно заседание комсомольского комитета. На этот раз присутствовал представитель из аэроклуба. Войдя в кабинет, Таня увидела среди товарищей человека в военном костюме с серебряными крылышками на рукаве (это первое, что ей бросилось в глаза). Он сидел рядом с секретарем, о чем-то разговаривал. Посмотрев внимательно на летчика, Таня узнала его: кажется, это тот, с которым ее и Зину знакомил Виктор. Ей тогда он показался старше, а он еще совсем молодой, хоть и старается держать себя солидно. Темные волосы чуть курчавятся над широким, высоким лбом, карие глаза смотрят с любопытством.

«Мальчишка какой-то», — разочарованно подумала Таня. Она слегка смутилась, когда почувствовала на себе его взгляд, но сделала вид, что не узнала его. Заседание началось. Секретарь дал слово Астахову. Во время своего выступления он, оглядывая присутствующих, почему-то часто улыбался, хотя в его словах ничего смешного Таня не находила. Говорил он о том, что аэроклубу нужна молодежь, желающая учиться без отрыва от производства в летной школе, и что эту молодежь должна направить к ним комсомольская организация. Желающих, конечно, будет много, но из них следует отобрать лучших.

И всё? Таня удивилась: ей казалось, что от желающих стать летчиком потребуют каких-то особых качеств, которых у нее может не оказаться. Она спросила, можно ли в аэроклуб поступать девушкам, и получила утвердительный ответ. На вопрос другого члена комитета, куда направлять заявления, летчик ответил:

— В аэроклуб. Можно прямо ко мне. Моя фамилия Астахов.

Когда кончилось совещание, Таня, волнуясь, быстро вышла из комнаты. Готовясь писать заявление, она силилась вспомнить имя этого летчика. «Кажется, Николай… Тот, что играл в оркестре».

Весь этот день был какой-то тревожный. Она и радовалась, и боялась чего-то. Вечером вместе с Зиной они отнесли заявления.

Начальник аэроклуба Фомин выслушал девушек с тем спокойствием и дружелюбным вниманием, какое бывает свойственно сильным, хорошим людям, но Таня все время чувствовала на себе его пристальный взгляд. Не сомневается ли он в ее пригодности?

Быстроглазая и задорная Зина меньше привлекает его внимание. Может быть, такие больше нужны в авиации? Эта мысль насторожила девушку. Она быстро и решительно взглянула на Фомина. Начальник смущенно отвел глаза в сторону. Это удивило Таню. Она видела в нем то воплощение мужества, решительности, отваги, с которым связывался в ее представлении образ летчика, и это промелькнувшее на лице Фомина смущение было неожиданным и непонятным…

Фомин обещал девушкам исполнить их желание.

По дороге домой подруги весело болтали, строили многочисленные планы, представляли себя в кабине самолета…

Таня вдруг вспомнила смущенное лицо Фомина, и ей стало безотчетно радостно.

* * *

Всю зиму Астахов помогал подбирать людей в аэроклуб, знакомился с новыми курсантами, которые занимались пока что только теорией и ожидали хорошей весенней погоды, чтобы начать полеты. Некоторые из старых, опытных инструкторов свысока относились к своим молодым собратьям по профессии. Фомин жестоко боролся с проявлениями зазнайства, его побаивались, и любители похвастать придерживали себя, но весной Фомина направили в армию. Этого добивался он сам в течение года.

Прощание было трогательным.

Перед отъездом Фомин говорил с каждым инструктором, говорил с курсантами, просил писать о своих делах, о делах аэроклуба. Только тогда все с особой остротой поняли, что любили этого человека и что без него первое время будет не так просто. Волновалась и Таня. Фомин был очень внимательным к ней, может быть, даже больше чем внимательным. Это она поняла женским инстинктом, и когда она узнала, что он уезжает, почувствовала нечто похожее на облегчение, но это чувство было безотчетным, бессознательным…

Новый начальник оказался очень добрым человеком и вскоре завоевал симпатии курсантов и инструкторов. И внешне он располагал к себе. На приветливом лице, со множеством морщин, живые, добрые глаза. Но Астахов втайне не мог согласиться с одним: Кубарев был и по внешности и по натуре более гражданским человеком, чем военным. Добродушный и ласковый, он старался избегать конфликтов со своими помощниками, терялся, когда требовались решительные меры, никогда никого не наказывал и, как казалось Астахову, перед начлетом робел. Однако все это не мешало ему в своих решениях быть постоянным, если дело касалось обучения курсантов.

Кубарев всегда был среди людей: и на аэродроме, и на заводах, где работала курсанты. Когда Астахов видел начальника аэроклуба, он вспоминал Фомина. За свою еще очень короткую жизнь в авиации он узнал только двух больших начальников, но какая поразительная разница была между ними!

Фомина он любил и уважал, как строгого, но справедливого командира и решительного человека, тогда как Кубарев был просто хорошим, добродушным человеком, но посредственным командиром. Да и с начлетом Сенниковым у них явные разногласия. Это заметно. Сенников мог отчислить курсанта за ошибки в воздухе. Он был старый опытный летчик, хотя и не располагал к себе человеческими качествами. Догадываясь о разногласиях между Сенниковым и Кубаревым, некоторые инструкторы намеренно и демонстративно старались подражать начлету в своих манерах.

В группу Астахова решено было назначить восемь курсантов. К Корнееву — шесть, к Куракину — восемь. Начальник аэроклуба вежливо предупредил их, как начинающих инструкторскую работу, что для них это будет испытанием, что по успеваемости курсантов судят о способности инструкторов…

В один из погожих дней просторный двор аэроклуба, окруженный забором и молодой зеленью, наполнился курсантами. Они выстроились в центре двора. Инструкторы стояли на правом фланге отдельно. Витя рядом с Астаховым. Оба волновались. Николай наклонился к уху Корнеева:

— А что, если к тебе попадет вон тот, похожий на Федю, детина? Ты против него вроде воробья.

Виктор посмотрел, куда указывал Астахов, и усмехнулся:

— Мне, наверно, девчат дадут. Хвачу с ними горя. Посмотри на ту… не девчонка, а картинка, и держит себя, будто уже летчик.

Инструкторы переговаривались между собой в ожидании приказа. У всех настроение было приподнятым. Астахов посмотрел на девчат. В строю их три. Он не удивился, когда еще осенью узнал, что девушка, с которой его когда-то знакомил Куракин, принята в аэроклуб. Николай знал также, что Степан с ней встречается — об этом Куракин сам всем рассказывал, — но никак не мог выбросить из головы слова, брошенные как-то Степаном: «Черт возьми, не совсем приятно! То я ее целовал, а теперь, может, учить придется». Астахов и сам не понимал, почему слова эти его задели. Он не хотел, чтобы кто-нибудь из девушек попал к нему в группу. «Никогда откровенно не побеседуешь, — думал он, — постоянно подбирай выражения…» А может быть, не хотел и потому, что, по рассказам начальника летной части Сенникова, с девушками трудно летать: боятся и на всякое замечание обижаются.

Из дверей вышел начальник штаба. Витя тихонько сжал руку Астахова, когда назвали фамилию его друга. Астахов вышел на середину и выжидательно посмотрел на притихший строй.

— Орлов!

Рослый, белокурый парень, стоявший в первом ряду, заметно вздрогнул, широким шагом вышел на середину.

— Новиков! Коломиец! Казаков!

Курсанты торопливо выходили из строя, поглядывая на своего инструктора. Лица их были серьезные, немного смущенные. Астахов внимательно вглядывался в каждого.

«Как будто хорошие ребята. Только вот этот Коломиец мал ростом». Астахов вспомнил, как Виктору приходилось в свое время подкладывать на сиденье подушку. «Может быть, и этому придется».

— Родионова! — продолжал вызывать начальник штаба.

«Не везет. Не по адресу попала. Только бы еще не дали», — досадливо поморщился Астахов.

Последним был юноша. Астахов обернулся к группе, нетвердо скомандовал, и они отошли в глубину двора. Курсанты живо отвечали на вопросы. Они смотрели на Астахова с нескрываемым уважением. Это было ново для Николая. Но он вспомнил, как сам когда-то смотрел на инструктора, и принял это как должное.

К Родионовой он обратился в последнюю очередь. До этого она слушала молча, смело наблюдая за Астаховым.

— Вы когда-нибудь летали? — спросил Астахов.

Родионова не ожидала такого вопроса и ответила не сразу.

— На планере только.

— Нравится?

Астахов вдруг понял, что глупее этого вопроса не придумаешь, и нахмурился. Родионова удивленно посмотрела на инструктора.

— Ничего, нравится, — просто ответила она и улыбнулась.

Астахову показалось, что она смеется над ним.

— Мы хотим, чтобы в будущем вы были летчиками, летчиками на всю жизнь. От вас потребуются все ваши физические и моральные силы. Хочу предупредить всех, — Астахов невольно посмотрел на Родионову, — будет трудно, очень трудно, не жалуйтесь!

Родионова, поймав его взгляд, слегка откинула голову назад, нахмурила тонкие брови и не без резкости ответила:

— Не беспокойтесь, товарищ инструктор, что такое «трудно», мы знаем давно.

Кое-кто сдержанно усмехнулся. Астахов подавил чувство неловкости и тем же спокойным тоном продолжал:

— Раньше многие считали, что летчиком нужно родиться, как поэтом, музыкантом. Подобные слова сейчас вызывают улыбку и ничего больше.

Авиация, — действительно, искусство, но для овладения этим искусством нужны только те качества, которые вырабатываются жизнью: трудолюбие, настойчивость, внутренняя собранность, смелость. Вы должны понять, что это не общие фразы. Сама жизнь требует смелых людей, а не только авиация. Я знаю людей, которые после первых полетов бросали учебу. Таких — единицы и, по всей вероятности, они в авиацию шли только потому, что форму, почет и славу, которыми окружены наши летчики, любили больше, чем самолет, и, как правило, в первых же полетах показывали качества, противоположные тем, о которых я вам говорил: трусость и собственное ничтожество.

Астахов говорил, все больше увлекаясь, легко подбирая нужные слова. Он видел, с каким вниманием его слушают и испытывал глубокое внутреннее удовлетворение. От былой неловкости не осталось и следа.

После беседы Астахов почувствовал прилив свежих сил. Он уверовал в то, что справится со своей новой работой.

* * *

Свободное от работы время Таня посвящала занятиям в аэроклубе. Училась с увлечением. Полюбив еще в школе физику, она быстро усвоила законы аэродинамики и свободно объясняла сущность возникновения подъемной силы у крыла. И все же волновалась, ожидая начала полетов. Она понимала, что теоретические знания, еще не гарантируют успеха в воздухе.

При встрече с Куракиным она делала вид, что не узнает его. Таня вспоминала это кратковременное знакомство даже с некоторым удовольствием, чувствуя в себе чисто женскую привлекательность, тем более, что Куракин, если не обращать внимания на его пристальные взгляды, не пытался ей напомнить о прошлом. Она хотела только одного: не попасть в его группу. «Слава богу, этого не случилось». Но и знакомство ее с новым инструктором не обещало ничего хорошего. Таня видела, как Астахов недовольно поморщился, когда ее назначили к нему в группу. Это возмутило девушку, и только привычка быть независимой заставила ее тогда спокойно ответить на не совсем доброжелательный вопрос. От этого разговора остался неприятный осадок. Правда, сейчас Астахов изменил свое к ней отношение. Это Таню успокоило. Она уважала Астахова как инструктора за его умение летать, за умение вежливо и настойчиво объяснять неясное. Когда-то он показался ей мальчишкой. Он и сейчас не старше курсантов, но выглядит солидным, взрослым… Она с первых полетов убедилась, что справится с программой. Знал это и Астахов. В первом ознакомительном полете Николай из передней кабины в зеркало наблюдал за лицом девушки. Его поразила спокойная сосредоточенность. Хотя он и угадывал скрытое волнение по лихорадочному блеску глаз и плотно сжатым губам, однако напряжение было настолько естественным, что едва ли он сам в первое полете был менее напряжен. В штопоре, когда земля кружилась перед глазами, как мельничный жернов, Таня не хваталась за ручку управления, и, когда он, вспомнив свой первый полет, спросил, где аэродром, она указала примерное его расположение. В последующих полетах, когда Таня сама управляла самолетом, Астахов вмешивался в управление меньше, чем при полетах с другими курсантами. Вспоминая свое недоброжелательство к Родионовой, он испытывал недовольство собой и все больше уважал эту скромную и решительную девушку. Не только в полете, но и при подготовке к нему Таня была внимательна к замечаниям инструктора. Казалось, она каждое слово ловит на лету, тут же схватывая и понимая его смысл. С Астаховым она была подчеркнуто вежлива.

Николай начал даже испытывать беспокойство, желая втайне, чтобы Родионова хотя бы раз глянула на него как-нибудь иначе, а не просто как на инструктора.

Куракин утверждал, что с Родионовой у него продолжаются прежние отношения, и только ее курсантское звание заставляет скрывать их. Астахов верил. Он говорил себе: «Какое мне дело до всего этого? Я инструктор. Отношения мои с курсантами определены правилами. Я должен хорошо работать, чтобы научить их летать. И только». И все же не мог не думать об этом.

5

В воздухе несмолкаемый шум моторов, то ровный и глухой, то резко возрастающий, переходящий в сплошной рев.

Часто, захлебнувшись, он обрывается. Непривычная тишина заставляет поднимать голову, и тогда видно — самолет камнем падает вниз. И вдруг снова взмывает вверх, посылая на землю с крыльев яркий отблеск солнечных лучей. Один за другим самолеты взлетают, садятся, рулят по аэродрому, поднимая за собой столбы пыли. В воздухе хорошо! На земле душно… Пылью, как густым дымом, окутана середина поля. Пылью дышат моторы, пылью дышат люди. Командный пункт тут же, в центре поля. Часть самолетов выстроена в стороне от посадочной полосы в ожидании, пока пустые баки заполнятся горючим. Курсант с красной повязкой на рукаве крикнул Астахову, вылезающему из кабины только что подрулившего для заправки самолета:

— Инструктор Астахов, к командиру!

Астахов потянулся, разминая замлевшие руки и ноги, и, на ходу закурив, направился к командному пункту.

Начальник летной части Сенников, худой, с бледным лицом и быстрыми зоркими глазами, сказал Астахову:

— Познакомьтесь с курсантом Гавриловым, проверьте в воздухе. Передаю его в вашу группу… — Начлет отвел Астахова в сторону, слегка придерживая за руку, и, переходя на полуофициальный тон, продолжал: — Инструктор Петроченко отчислил его за неуспеваемость. Я проверил… Правильно… Никуда не годится. Но приказали обучение продолжать… Дай ему полетов пять-шесть и тоже гони. Ни черта из него не выйдет! Сапог! А начальник не летчик, не соображает, что не все могут летать.

В голосе начлета слышалось раздражение и плохо скрываемая обида.

Астахов с коротким «есть» отошел в сторону. Он был не согласен с начлетом: начальник аэроклуба — не летчик, это верно… Но для отчисления курсанта он справедливо требовал более веских оснований.

«Отчислить легко, — говорил он, — труднее научить».

И в этом отношении Астахов полностью поддерживал начальника аэроклуба Ивана Степановича Кубарева.

Астахов немного знал Гаврилова: рабочий с завода, толковый парень. На земле держит себя молодцом. А в воздухе? Летчик познается в воздухе. Самый прекрасный парень на земле может оказаться совсем другим в воздухе. Сенников не любит таких, как Гаврилов: «балласт» — говорит он. Но начклуба не считает, очевидно, Гаврилова балластом. Кто из них прав? Инструктор должен решить это. Петроченко решил — отчислить. Но это, действительно, легче всего.

Закончив полеты, Астахов познакомился с характеристикой Гаврилова, которую взял из личного дела в штабе. Характеристику писал инструктор Петроченко. В конце стояли две резолюции: Сенникова — «отчислить» и начальника аэроклуба — «обучение продолжать».

— Ну что же, попробуем…

На следующий день самолет Астахова задержался дольше обычного на линейке перед взлетом. Курсант Гаврилов торопливо пристегивал шлем.

— Не торопитесь! — мягко сказал Астахов. — Управляйте самолетом, как умеете. От вашего спокойствия и выдержки зависит многое.

Не впервые слышал это Гаврилов. Его широкая, коренастая фигура говорила о силе и выносливости, но лицо выражало полную растерянность.

Астахов отмечал про себя излишнюю торопливость при посадке в кабину, особую тщательность, с которой пристегивались привязные ремни.

— Готов, товарищ инструктор!

— Не совсем, — спокойно ответил Астахов. — Соедините ухо с переговорным шлангом.

Курсант виновато улыбнулся и, нащупав под сиденьем резиновый шланг, присоединил его к шлему.

— Осмотритесь еще раз.

Теперь уже голос Астахова был суше, строже. Курсант оглянулся кругом, задержал взгляд на приборах и приготовился к запуску…

Через несколько минут самолет, подпрыгнув в середине разбега, отделился от земли и легко взмыл вверх. Астахов мягко держался за управление, привычным взглядом осматривал воздух. Самолет быстро набирал высоту.

Неуверенная рука курсанта и незначительная «болтанка» нарушали устойчивое положение в воздухе.

— Прекратите набирать высоту!

Голос Астахова в ушах Гаврилова прозвучал неожиданно резко, врываясь в однообразный шум мотора.

Повернув в сторону аэродрома, который был виден далеко внизу, Гаврилов осторожно накренил самолет, вводя его в вираж. Горизонт поплыл мимо, поднимаясь все выше и выше. Серой массой земля пошла навстречу. Увеличилась скорость.

Энергичным движением Астахов вывел самолет в горизонтальное положение.

Гаврилов весь сжался, ожидая резкого обвиняющего голоса. Но его не последовало. Самолет, набрав высоту, снова полетел в сторону аэродрома.

«Скорей бы домой! Что зря мучиться…» — Гаврилов уставился глазами в землю и решил больше не трогать управления. Но самолет не снижался. Он вновь вошел в глубокий вираж. Гаврилова сильно прижало к сиденью. Сердце забилось, но он усилием воли заставил себя следить за полетом. Самолет переходил из виража в вираж. Гаврилов считал фигуры — четыре!

— Делайте левый переворот.

В течение нескольких минут самолет беспрерывно то падал, то набирал высоту. Фигуры сменялись фигурами. Гаврилов понял, что ему придется отвечать, сколько и какие фигуры были сделаны, но считать ему было трудно. Страх охватывал все его существо. Земля скрылась совсем. Долго-долго самолет смотрит капотом в небо, сейчас будет самое страшное…

Самолет валится на крыло, сиденье уходит вниз… И снова земля…

Спокойный голос инструктора вывел Гаврилова из забытья:

— Выводите.

Гаврилов очнулся. Все ясно и просто. Учебный полет… На минуту стало легче, он потянул ручку. Земля медленно ушла вниз.

— Газ, газ не забывайте!

Мотор весело заработал. Ох, все! Домой! Но нет… Опять голос Астахова:

— Угол пикирования шестьдесят градусов, пикировать четыреста метров.

В голове легкий шум. Гаврилов убирает газ и отдает ручку. Самолет падает, опять земля… Он инстинктивно пытается вывести самолет из пикирования.

— Рано, — слышится голос, и снова нос опускается книзу. Земля рядом. Уже можно видеть то, чего не видно с высоты. Гаврилов пытается взять ручку, но инструктор из своей кабины прочно держит ее на месте.

«Нет, уж хватит, сейчас конец», — думает Гаврилов, потянув рули. На этот раз ручка свободно идет на себя. Вздох облегчения невольно вырывается из груди Гаврилова. А в шлеме опять знакомый голос:

— Посмотрите высоту.

Гаврилов смотрит на прибор: четыреста метров. Оказывается, еще много, а земля… земля была рядом. Гаврилов провел перчаткой по лицу — перчатка стала мокрой.

Около часа выслушивал Гаврилов подробное объяснение фигур, отвечал на вопросы. Чувство свободы, чувство сознания того, что он сегодня преодолели что-то большое, важное, жило, стучалось в сердце. Неожиданно инструктор закончил беседу словами:

— Совсем не волноваться в полете нельзя. Волнуются все. Но ни в каких случаях нельзя терять самообладания. У вас волнение переходит в страх. Вы боитесь самого полета, не доверяя машине. Если так будет и дальше — летать нельзя. Но если вы преодолеете этот страх, научитесь верить себе и машине, — вы будете летчиком. Понятно?

Гаврилов поднял опущенные глаза. Астахов увидел в них знакомый уже вопрос. Глаза молча спрашивали: а может ли он, Гаврилов, преодолеть этот страх, может ли он заставить свои мысли, руки, сердце… Может ли он летать?

Астахов улыбнулся:

— Будешь летать. Подумай обо всем, что я сказал, через два часа полетим по кругу.

Гаврилов вытянулся, приложил руку к шлему и, круто повернувшись, зашагал к товарищам.

Астахов не подозревал, что у Гаврилова в этот момент было такое же чувство, какое пережил сам Астахов, когда Фомин взглянул на него после первого полета и назвал его на «ты».

6

Начальник летной части Сенников в аэроклуб пришел из армии. Год назад он летал на боевых самолетах. Это был невысокий, резкий в движениях и словах мужчина лет тридцати пяти. Продолговатое, с крупными чертами лицо говорило о внутренней силе. Светлые, всегда прищуренные глаза. Несмотря на отличную технику пилотирования, он заработал дурную славу среди однополчан как недисциплинированный летчик, склонный к воздушному хулиганству.

— Летчика есть кому наказывать и без начальников, — говорил он. — Земля-матушка охотно принимает тех, кто спотыкается в воздухе.

Дважды Сенников привлекался к ответственности за полеты на малой высоте над населенными пунктами и лихачество в воздухе, приведшее к аварии самолета: колесами он зацепился за телеграфные провода и произвел посадку в поле на фюзеляж, поломав его.

Со смутной грустью слушал он, как люди младшего поколения да и его старшие товарищи с жаром спорили о теории полетов, разрабатывая новые методы грамотного обучения летчиков и обеспечения безопасности полетов. Аварии самолетов в мирное время расценивались как чрезвычайное происшествие. Виновники строго наказывались. Сенников этого не понимал. Он считал, что все полеты объективно связаны с риском для жизни и что отдельные случаи падения могут быть… «Ну, что же, это авиация», — думал он, но мысли свои перестал высказывать вслух. Молчал и о своих душевных переживаниях. Он чувствовал себя опустошенным и мечтал о каком-нибудь случае, который мог бы вернуть его к прежней жизни, вернуть ему былую привязанность к полетам. Нарушать задания и «хулиганить» в воздухе ему категорически запретили. Он признал свои ошибки, когда ставился вопрос о его пребывании в военной авиации, сам не веря в искренность этого признания. Порвать совсем с авиацией он все же не мог, но и летать по-новому не хотел. Он знал, что хоть и верят в его исправление, но постоянно за ним следят.

Товарищи от него отошли, хотя внешне отношения оставались приятельскими. Он чувствовал себя одиноким, и именно тогда, когда готов был просить о переводе куда-нибудь, хотя бы на Крайний Север, его вызвал к себе комиссар полка. Комиссара он недолюбливал. Самолюбивая, тщеславная натура Сенникова не могла простить того, что ему отказали в приеме в Коммунистическую партию (когда он после очередной «выходки» в воздухе и полученного взыскания подал заявление). Отказало ему партийное собрание, но главным виновником он все же считал комиссара.

Около двух часов длился разговор, во время которого Сенников в какой уже раз убедился, что комиссар хорошо знает его жизнь, но не разбирается в его психологии. Он не мог понять, почему этот рано поседевший коммунист, зная его дурной характер, продолжает с ним разговаривать по-хорошему, а не рубит сразу, сплеча. Во время этого последнего разговора Сенников почувствовал на минуту неприязнь к самому себе и сочувственно посмотрел на комиссара. Когда ему на следующий день сказали, что он увольняется из армии, он не удивился, а только криво усмехнулся, услышав напутственные слова комиссара: «Вы хороший летчик. Надеюсь, станете дисциплинированным человеком… Прививайте людям те качества, которые нужны советскому летчику, а не гастролеру».

Сенников понял: «гастролер» — это он. Наскоро простившись с людьми, он без сожаления покинул полк.

Для многих опытных инструкторов с первых дней стало ясно, что Сенников к аэроклубной авиации относится насмешливо, с оттенком пренебрежения. Очевидно, после боевого истребителя ему было скучно пересаживаться на легкий учебный самолет, проходить с курсантами азбуку летного дела. Сам он на учебном самолете летал с тем блеском, с тем особенным почерком, по которому узнаются опытные лихие воздушные «волки». Курсанты с восторгом и завистью смотрели, как Сенников часто на низкой высоте делал фигуры сложного пилотажа. Во всех фигурах была не только точность, дававшаяся опытом, но и красота, которая есть только у очень смелых летчиков, достигших высокого мастерства.

Но летать с Сенниковым боялись. Часто в воздухе за малейшую неточность в технике пилотирования по адресу ученика летели такие грубые, оскорбительные слова, что курсанты невольно терялись.

Первым поссорился с Сенниковым Витя Корнеев. Несмотря на свою молодость, маленький рост и щуплую фигурку, Витя оказался прекрасным инструктором. Он был терпелив, всегда спокоен, никогда не повышал голоса. Даже огромный и грубоватый курсант Павлюченко, из которого легко выкроилась бы пара Корнеевых, смотрел на своего инструктора с простодушной и любовной улыбкой.

Сенникову Корнеев не нравился за маленький рост, за голубые наивные глаза, за девичий румянец.

— Ему бы в куклы играть, а не летчиков учить.

Однажды в летный день, проверив в воздухе курсанта из группы Корнеева, Сенников вызвал к себе Витю и, сидя на раздвижном стартовом стуле на аэродроме, сказал:

— Ваш курсант болтается в воздухе, как щепка в проруби. Ему не летать, а гвозди дергать… Если не научите его летать должным образом — начну учить вас!

Витя, может быть, ничего и не ответил бы на эту грубость, но курсант, которого проверял начлет, был хорошим и грамотным курсантом, и если допустил в воздухе ошибки, то причиной мог быть и сам начлет. И Витя с горячностью возразил:

— Не могу согласиться с вами, товарищ начлет. Этот курсант через год или два будет летать получше нас.

Сказал и сразу же пожалел об этом: лицо Сенникова вдруг позеленело, глаза недобро сверкнули, и он сквозь зубы нехорошо выругался.

На следующий день Корнеев получил выговор в приказе за нарушение дисциплины.

Астахов испытывал двойственное чувство к Сенникову. До сих пор все старые летчики казались ему прекрасными людьми. Образцом был Фомин, о котором он не мог забыть. В Сенникове он хотел найти что-либо похожее на Фомина, но в конце концов понял, что этот человек совсем иной. Если он еще уважал начлета за отличную технику пилотирования, то очевидная несправедливость Сенникова к людям вызывала неприязнь к нему, особенно после того, как Николай услышал слова, сказанные начлетом инструктору Петроченко:

— Чем больше узнаю эту зеленую молодежь, тем больше презираю.

Отношения Астахова с начлетом не могли оставаться неопределенными после случая с Гавриловым. Николай решил во что бы то ни стало выпустить в самостоятельный полет курсанта Гаврилова, отказавшись отчислить его как неспособного. Он знал, что начлет ему этого не простит. Астахов продолжал летать с Гавриловым, готовя его наравне со всеми курсантами своей группы к самостоятельному вылету. К его удивлению, Сенников больше не спрашивал о Гаврилове.

На следующий день после объявления взыскания Корнееву Сенников пригласил Астахова и еще нескольких инструкторов к себе на квартиру, на ужин по случаю своего дня рождения. Астахов сказал об этом своему другу. Виктор нахмурился.

— И ты согласился? — спросил он.

Астахов помялся и развел руками.

— Представь себе, да! И знаешь почему? Уж очень мне любопытно, что он за человек. Неужели он и дома такой, как на службе?

Виктор был возмущен.

— Впрочем, как хочешь, потом расскажешь. Но прежде я должен рассказать тебе то, что я видел вчера, — и, понизив голос, продолжал: — Я летал с курсантом. Он далеко ушел от аэродрома, увлекшись пилотажем. Я не мешал: думаю, сам сообразит. И вдруг с высоты тысячи метров вижу внизу самолет, почти на бреющем. Приглядевшись, я заметил, что он делает срыв в штопор. Ты понимаешь: на такой высоте! И не один раз. С аэродрома самолета не видно — далеко. Курсанты еще самостоятельно не летают, значит кто-то из инструкторов. После посадки я пытался узнать, кто летал, но самолеты уже все были на земле, поэтому сейчас можно только догадываться.

— Ты никому не говорил об этом? — встревоженно спросил Астахов.

— Нет. Я хотел сходить к начальнику, но ведь я же не знаю, кто?

— А все-таки сходить надо. Это чертовски дрянная вещь. Недоставало только, чтобы кто-нибудь гробанулся, да еще почти накануне Дня авиации. Сходи, Витя, завтра, обязательно сходи, или я сам это сделаю.

— А ты попробуй узнать у Сенникова, кто это. Я понял: они тебя пригласили, чтобы придать этой пьянке приличную форму: как-никак член комсомольского комитета.

Астахов уже подумал об этом. Месяц назад он был избран членом комсомольского комитета аэроклуба. Чувствуя ответственность за состояние дисциплины, он, с присущей ему прямотой, выступил на собрании против пьянок, после того как Куракин с Петроченко однажды утром пришли на полеты с опухшими и сонными глазами.

— Кажется, ты прав, Виктор, но мы еще не знаем, что за вечер будет у начлета. В конце концов хорошие товарищеские встречи нужно только приветствовать. А в общем я знаю, как поступить. Думаю, что дурного не сделаю.

* * *

Уже перед освещенными, но занавешенными окнами, за которыми двигались тени, Астахов остановился. Хорошо ли? Но любопытство взяло верх, и он решительно открыл дверь. На столе стояли пустые бутылки, а гости говорили все разом. Два курсанта из группы Петроченко сидели в обнимку с начлетом и громко разговаривали.

Из соседней комнаты доносились пьяные мужские голоса и женский смех. Увидев Астахова, Сенников встал и протянул руку.

— Привет, будущий истребитель! Опаздываешь!

И повел Астахова к столу. Из соседней комнаты сейчас же вышли три женщины, которых Астахов не знал. С ними были Петроченко и Куракин.

— А, Коля… здорово… Приветствую тебя в этом райском уголке. Знакомься: наши подруги… по крайней мере, на сегодня… — И Куракин небрежно обнял одну из женщин. Но Сенников замахал рукой:

— Потом, потом знакомиться! Прошу за стол! Выпьем, по очередной. Астахову налить штрафную…

Николай сел рядом с Сенниковым. Петроченко поднял стакан; он заметнее других опьянел:

— Выпьем за жизнь! Настоящую жизнь!..

Сенников блеснул прищуренным, насмешливым взглядом и вдруг стукнул кулаком по столу.

— Ты, цыц! Что ты еще понимаешь в жизни! Сегодня тринадцатое число, чертова дюжина. В это число летчики пьют, но не летают. Закон! Да!.. Вы хоть не летчики… Вам еще молоко возить… Но… все равно. Все мы сыны Нестерова, Уточкина, Казакевича… И всех нас ждет… — Сенников, вдруг точно опьянев, замолк и опустил голову.

— Ну, Павел Петрович!.. — негромко воскликнул Куракин.

— Молчи! — вскинул голову Сенников. — Ты еще сопляк. Никто из вас не знает, сколько я потерял товарищей… Ты Воробьев меньше видел. Да! Все мы ходим по дощечке… Понял?..

Все притихли. Видно было, что Сенников говорил искренне, что он много думал об этом. Наступило неловкое молчание. Сенников, очевидно, почувствовал это и уже другим тоном сказал:

— А, все чепуха! Не слушайте меня, суслики… И вот что… Сегодня пьем, а завтра… Чтобы служба — службой. Субординацию помнить. Давайте выпьем за нашу традицию, за наш праздник, за День авиации!

Все оживились. Петроченко вскочил и воскликнул:

— И за нашу удачу!

Все выпили. Женщина заиграла на гитаре. Вино ударило Астахову в голову. Он взял жирный кусок мяса и торопливо начал жевать. Петроченко выбил у него из рук вилку и потянул из-за стола:

— Хватит, лопнешь!

Звуки гитары, резкие, беспорядочные, перемешались с выкриками и смехом.

Астахов, танцуя с какой-то женщиной, пытался разглядеть ее лицо и не мог. Мелькнула мысль: «Вот, черти, спирту налили»… Взвизгнула оборванная струна. Женщина прижалась к нему в дальнем углу комнаты и поцеловала его в губы.

На минуту стало стыдно…

Кто-то потянул его за гимнастерку:

— Хватит, успеете… Выпьем еще?

Не разбирая, спирт это или водка, Астахов большими глотками опорожнил стакан. И опять все закружились в танце. Он смутно помнил, что было дальше. Почувствовав приступ тошноты, вышел на улицу и, с трудом удерживаясь на ногах, побрел домой.

На следующий день Сенников, встретив его в аэроклубе, остановил:

— Ты что вчера смылся? — Он подозрительно поглядел на Астахова и добавил: — Смотри, не вздумай болтать… За дружеским столом можно обо всем говорить… Понял?

* * *

Открытая легковая машина пылила по дороге мимо пригородного села.

За рулем Петроченко, рядом с ним Куракин. Машина шла с большой скоростью. Колеса однотонно шумели, врезаясь в толстый слой мягкой пыли. Степан сжался, с трудом сохраняя спокойствие. Петроченко глядел вперед пристально, неотрывно… Куракин не выдержал:

— Мне надоела эта бешеная скорость. Убери газ, и так пропитались пылью.

— С похмелья полезно. Люблю такую прогулку, забываешь все, кроме необходимости вовремя притормозить. Ты слышишь, как ветер свистит?

— Не уменьшишь скорость, выключу зажигание! — почти крикнул Куракин.

— Ты чего психуешь? Не волнуйся, умирать будем не здесь.

Но угроза подействовала. Петроченко убрал газ. Пыль хлынула в кабину.

— Люблю бешеную езду, — продолжал Петроченко, откинувшись на спинку сиденья, — особенно вечерами, но в это время мне батя не доверяет машину. Однажды мы зацепили тачку и сшибли с ног старика… Еле распутались, деньги помогли.

Степан перевел дух. Проезжали мимо кустарника, росшего у самой дороги.

— Давай покурим, да и мотор остынет.

— Как хочешь.

Свернули с дороги и выключили мотор. Оба с наслаждением растянулись на теплой, пожелтевшей от жары и солнца траве. Небо медленно темнело. Солнце на закате не жгло, но духота стояла прежняя.

— Люблю батю, — мечтательно говорил Петроченко, дымя папиросой. — Большой чин, добраться бы нам до такого…

— Доберемся. Какие наши годы! Послушай, ты ведь здешний житель? — вдруг спросил Степан. — Родионову знаешь? Не как курсанта, а раньше, понимаешь?

— Да, я здесь вырос. Окончил аэроклуб, стал инструктором. Знаю всех выдающихся людей в городе, а вот Родионову не помню. Много их, смазливых.

— Понимаешь, одно время я был с ней в интимных отношениях, — нерешительно проговорил Степан, — а сейчас несколько раз пытался встретиться вечерком, не идет. Не могу понять, что бы это значило? Сегодня попытаюсь поговорить. Вероятно, побаивается меня. Инструктор все же…

— Смотри, как бы она у Астахова по всем статьям обучение не прошла, пока ты собираешься, — цинично заметил Петроченко…

Куракин вспыхнул.

— За это я не боюсь. Таким таежным вахлаком она не заинтересуется. — Он хотел продолжить разговор о Родионовой, но, видя равнодушное лицо товарища, отказался от этой мысли.

— Что-то мне не нравятся твои земляки. Горды не в меру. На прогулку приглашал Астахова — не поехал.

— Сенников на него зол. И за вечер, что ушел рано, и за Гаврилова. Астахов упорно хочет научить летать курсанта, которого ты выгнал.

— Я это знаю. Посмотрим, что выйдет, а с Сенниковым нам дружбы терять нельзя. Отчаянный человек, — Петроченко пытливо посмотрел на Степана и добавил: — Только не болтай. Я с ним летал несколько раз последнее время. Мы срывали самолет в штопор на малой высоте. Готовимся ко Дню авиации.

Степан не мог скрыть удивления. Сам он побаивался летать и никогда не ставил самолет в критические положения. Это замечали и курсанты. Он не мог разобраться в натуре Сенникова. И Петроченко был тоже загадкой. Сейчас Степан подумал не без злорадства: «Не жалко головы — летите в пропасть». А вслух сказал:

— Вряд ли вы удивите этой фигурой кого-нибудь. Только одним взысканием будет больше.

— Меня сейчас тревожит другое. На вечере у Сенникова были мои курсанты. Как ты думаешь, Астахов не проболтается? Мне этого не простят.

— Начальству он вряд ли скажет, а на комсомольском собрании при всех вспомнит, обязательно.

— Придется осадить тогда; у самого рыльце в пушку. Видел, как он пил? Ранний уход не оправдание.

— И все равно скажет. Он принципиальный.

— Хватит, поехали! — Петроченко порывисто встал. Он был выше ростом, здоровее, легко поставил на ноги и Куракина. — Часок побудем у меня, а там в парк. Есть «Золотая осень», чудесное вино.

— За рулем буду я, — сказал Степан.

— Нет уж! Если ехать с такой скоростью, с какой ты водишь машину, мы в городе будем к утру.

Через минуту прикрытая сзади пылью машина скрылась в направлении города.

Квартира отца Петроченко была хорошо обставлена, с мягкой мебелью, просторная. Степан любил бывать здесь, чувствовал себя свободно и непринужденно. Усевшись на тахте, ощущая приятную прохладу, они выпили бутылку вина, затем вышли на оживленную улицу и направились к городскому парку.

Противоречивые беспокойные мысли одолевали Степана. В школе он привык быть первым, привык считать себя выдающимся, привык ко вниманию. Но здесь, в аэроклубе, он не мог занять первого места ни по своему характеру, ни по знаниям.

Куракин чувствовал, что ему не подняться ни над Астаховым, ни даже над маленьким Корнеевым, не говоря уже о старых инструкторах, вроде Петроченко, покровительственный тон которого его порой даже возмущал. Сначала он пытался бравировать перед новыми товарищами своей независимостью, всем своим поведением давая понять, что то, что невозможно для других, ему ничего не стоит, внутренне гордился тем, что так быстро стал близким человеком, «стариком», даже Сенникову. И вдруг Куракин как-то сразу понял, что среди своих новых товарищей он самый заурядный, и все попытки заставить уважать себя вызывали только улыбки, а порой и саркастические замечания, хотя внешне все как будто оставалось по-прежнему. От Астахова с Виктором он отдалился, а ведь они неожиданно для него вошли в число передовых инструкторов. А начальник, комиссар аэроклуба и даже Сенников, все чаще говорят о них, и ни слова о нем, ни хорошего, ни плохого. Если бы только это!

Степан боится признаться себе, что учить летать ему трудно. Он не дает инициативы курсантам в воздухе, управляет самолетом сам, да и процесс полета уже не вызывает в нем прежнего удовлетворения. Курсанты, как всегда, шумно приветствуют его, уважают, и все же нет той задушевности в отношениях, как в других группах. С ним только почтительны. Степан все больше страдал от этого. А тут еще Таня. Первая девушка, которая пренебрегла им.

Кажется, именно это заставило его смотреть на Родионову совсем другими глазами. Нет! Девушки любят настойчивых и смелых. Он не отступит! Он знает, что им надо.

Петроченко дернул его за рукав:

— Найди Астахова, поговори с ним. Узнай его намерения.

— Ну его к дьяволу! Не хочу с ним разговаривать.

— Напрасно! Я больше тебя знаю, что такое пьянка с курсантами. А пока я пойду, меня ждут.

Петроченко свернул по дорожке в сторону. Куракин остался один. Обиженный, не зная, что делать, он пошел бродить по дорожкам. В глубине одной из аллей, на скамье он увидел Родионову. Подойдя ближе, узнал ее соседа — Астахова. Степан круто повернулся и зашагал к выходу.

На следующий день после вечеринки у Сенникова Астахов чувствовал себя отвратительно. Ему неудобно было встречаться с курсантами Петроченко, которые были там. Он готов был высказать начальнику аэроклуба свое мнение о поведении Сенникова и только ждал очередного совещания, чтобы сделать это. Стыдно было и перед собой, за то, что пошел на этот нелепый вечер.

Стремясь хоть немного «встряхнуть» Николая, Виктор потащил его в парк. В свободные часы они любили бывать там. Парк напоминал им родной город. Они стали разыскивать свободную скамейку.

— Коля, посмотри, наши девчата.

На скамье сидели Таня с Зиной. Рядом стоял парень в коротком пиджаке, в маленькой, лихо сдвинутой на одно ухо кепке и что-то, жестикулируя, рассказывал. Астахов сжал руку товарища. Они проходили мимо. Девушки приветливо улыбнулись.

— Добрый вечер!

Пробивающийся сквозь листву свет электрической лампочки слабо освещал светлые волосы Тани, лицо оставалось в тени, отчего глаза казались очень большими. Парень, покосившись на летчиков, ушел, бросив форсистое «пока». Николай с Виктором сели рядом с девушками, но разговор никак не завязывался. Все почувствовали себя неловко от затянувшегося молчания. Таня вдруг спросила, обращаясь к Астахову:

— Вы не испытываете желания поиграть в оркестре?

— Благодарю. Я еще и минуты с вами не сижу, а вы меня уже прогоняете.

— О!.. — В этом «о» было и удивление и упрек. — Как нехорошо вы меня поняли. Разве можно так!

Астахов заметил, что она искренне огорчилась.

— Я думаю, наоборот, — вмешалась Зина, — мы вам отчаянно надоели на аэродроме.

— На аэродроме, пожалуй, да, — улыбаясь, отвечал Астахов, — а здесь… совсем другое дело. — Николай смотрел на Таню и не узнавал ее. Она же просто красавица, как он не замечал этого раньше. И голос мягкий, ласкающий. А глаза… все видят и все понимают… У него вдруг стало так легко на душе, будто не было никакого Сенникова, не было этой поганой вечеринки.

— Пойдемте потанцуем, — предложил Виктор Зине.

Астахов подумал, глядя на Виктора: «Осмелел, дьявол».

— Подождите нас. Мы скоро вернемся, — на ходу крикнула Зина.

Николай в душе был благодарен Виктору за то, что он оставил его наедине с Таней, но он так растерялся от нахлынувших неожиданно чувств и мыслей, что не знал, о чем говорить. Ему хотелось просто сидеть рядом, молча и только чувствовать, что она здесь…

Как легко на аэродроме и как чертовски сложно здесь. И Таня почему-то выглядит смущенной. Астахов вспомнил рассказ Виктора, как он знакомился с Зиной раньше, и усмехнулся.

— Мне на самом деле кажется странным, что я могу быть в парке в качестве отдыхающего. Когда-то я играл в оркестре, а гуляли другие.

— Не могу вас, летчика, представить музыкантом. Однажды вас видела на эстраде, но тогда было совсем другое…

— И тогда я был летчиком.

— Откровенно говоря, вас я плохо запомнила. Вашего товарища лучше.

Николай старался говорить равнодушно:

— Вы говорите о Куракине?

— Конечно. Вы с ним учились вместе?

— Да! Мы были хорошими товарищами. У нас было много общего.

— Почему были?

Астахов почувствовал укор совести. Действительно, почему «были»?

— Да мы и сейчас товарищи, но… — он замялся.

Где-то рядом выстрелила ракета. На несколько секунд густые деревья парка приняли фантастический вид.

— Я давно хотела вас спросить, — сказала Таня, — почему вы не поверили мне тогда, сразу, помните?

— Вы что имеете в виду: не поверил вам как будущему летчику или…

— Господи, конечно же это… — поспешно перебила Таня.

— Стоит ли вспоминать? Зато потом я поверил вам больше, чем другим.

— Спасибо. Я это знаю.

Астахов смотрел на непривычно близкое лицо Тани, на ее блестящие глаза, и ему вдруг захотелось сесть ближе, прикоснуться к ней… Дотронуться до ее волос… Он еле сдержал себя и только пристально посмотрел на нее.

Таня опустила глаза и вздохнула. На аллее показалась знакомая фигура. Они узнали ее. Это был Степан. Таня выпрямилась. Куракин сделал несколько шагов по дорожке, постоял секунду, резко повернулся и зашагал обратно.

Неужели она здесь ждала его? Эта мысль остро и болезненно промелькнула в сознании Астахова. «Ну, конечно, так. И у него хватило такта уйти. Эх, Степан! Уйду лучше я».

Астахов мгновенно помрачнел. Таня это заметила. «Неужели он думает?..» Она встала.

— Что-то наши спутники не идут. Проводите меня, пожалуйста, к Зине.

— Вы без нее жить не можете?

Как ни старался он сказать это спокойным тоном, все же в его словах Таня уловила нотки какой-то мальчишеской обиды.

— Пойдемте. На самом деле, некрасиво инструктору скрываться где-то с девушкой, да еще с курсантом… Несолидно.

Как долго потом, лежа в постели, Астахов мучительно размышлял над тем, почему она обиделась, почти оскорбилась… До танцплощадки они не сказали ни слова. Так и расстались…

Когда Таня шла домой, ей было горько, досадно и радостно. Она думала о нем, думала давно, только боялась признаться себе в этом. Сегодня она узнала его ближе… «Какой он вспыльчивый… и хороший. Очень хороший… Но почему он решил, что я должна быть с Куракиным? Причем здесь Куракин? Как глупо получилось. Будет ли еще когда-нибудь такой вечер?»

* * *

Накануне Дня авиации Гаврилов вылетел самостоятельно. Контрольный полет Астахов сделал сам. На линии взлета сложил ремни в пустой инструкторской кабине. Гаврилов остался один.

— Два полета по кругу.

Самолет разбежался и плавно оторвался от земли. Астахов закурил, посмотрел на командный пункт, где внимательно следили за полетом курсанта начальники, И, стараясь казаться спокойным, пошел к посадочным знакам. С высоты доносился гул мотора.

Не успел Астахов дойти до посадочного «Т», как шум мотора резко оборвался… Он увидел, что самолет Гаврилова, круто снижаясь, скрылся за бугром в нескольких километрах от аэродрома. В глазах Астахова потемнело, в висках застучало. С минуту он стоял, не двигаясь: «Авария!»

Около него остановилась машина. Он вздрогнул от голоса начальника аэроклуба:

— Садись, Астахов!

Николай сел в машину и больше ничего не видел, кроме той полоски земли, где скрылся самолет. Сейчас должны показаться обломки…

Рядом в машине сидел начальник аэроклуба, но Астахов словно не замечал его и почти не слушал, что тот говорит:

— Не волнуйся, Астахов. Разберем, почему отказал мотор… В жизни всякое бывает.

Да, начальник, кажется, его хочет успокоить! «В жизни всякое бывает, — еле слышно повторил Астахов. — Но почему я повторил эти слова? Так просто!.. Да ведь не случилось ничего особенного: ну, разбит и разбит… Наша профессия связана с риском. А начлет? А его недоброжелательство? Черт с ним, лишь бы был жив Гаврилов».

Переехали мост, скошенные луга… Свернули влево, наскочили на мелкий кустарник, объехали. Впереди чистое поле. Через несколько минут показался самолет: слегка накренившись, он, невредимый, стоял на поле. Гаврилов ходил рядом. Еще не веря глазам, Астахов на ходу спрыгнул с машины и побежал.

Подбежал не к самолету — он цел, это видно, ни одной царапины, — он подбежал к Гаврилову, схватил его за руки, потом за плечи, притянул к себе и крепко поцеловал.

Вечером на разборе полетов был зачитан приказ, в котором курсанту Гаврилову за правильное решение при отказе мотора и отличную вынужденную посадку в поле объявили благодарность. Астахов ликовал: Гаврилов в сложных условиях справился с посадкой, показав, что в будущем будет прекрасно летать. «Одно это уже должно доказать Сенникову его неправоту», — думал Астахов.

Несмотря на то, что ругали его, ругали техника, Астахов чувствовал себя хорошо. Это было необычное чувство: он впервые в жизни боролся за человека, боролся и победил.

* * *

18 августа. В это утро не только люди, имеющие отношение к авиации, но и тысячи жителей города, проснувшись, прежде всего шли к окну, широко распахивали его, впуская в комнату свежий утренний холодок, и, улыбаясь, говорили: «Прекрасная погода! Лётная!»

Горожане привыкли считать аэроклуб своим, кровным. Они не говорили просто «аэроклуб», они говорили: «наш аэроклуб», «наши летчики». Едва ли была фабрика или завод, которые не посылали часть своей молодежи в летную школу. Постоянный шум моторов вверху стал привычным для горожан.

Из года в год все собирались в День авиации на аэродроме посмотреть, что вышло из тех здоровых ребят, которые по-прежнему стояли положенные им часы у станков, а затем парили в воздухе..

К одиннадцати часам на аэродром собрался почти весь город. На глазах у зрителей летали планеры, прыгали парашютисты. Большая группа самолетов взлетела, чтобы пройти в ровном тесном строю над гостями.

Для Астахова это был первый праздник, в котором он принимал участие как летчик. В строю самолетов он все забыл, что было на земле, — даже Таня отошла куда-то, точно растворилась в могучем реве десятка моторов. Как прекрасно ощущение полета!

Земля с высоты огромна и красива. На тонкой ленточке железной дороги точно замер поезд, над ним застыл клубок нетающего дыма. Все чисто, ровно, как будто чья-то гигантская рука расставила на пестрой равнине эти коробочки, ленты, цветные кустики садов и перелесков.

Слева и справа, слегка покачиваясь, идут ровным тесным строем самолеты. Иногда соседний самолет внезапно приближается к машине Астахова, он видит в кабине внимательное лицо товарища. Но в следующее мгновение самолет отходит на место. Стараясь не нарушать «пеленг», летчики неотрывно следят за строем, готовые в секунду предотвратить отклонение от заданных дистанций. Самолеты подбрасывает в нагретом полуденном воздухе.

Вспомнился далекий друг Федор Михеев. Может быть, и он летит в составе группы боевых машин и тоже вспоминает его, Астахова. Что-то давненько нет писем! Но думать об этом некогда. Астахов взглянул на землю. Широкие тени накрыли поле, и только там, где нет тени, можно заметить отдельные группы людей. Самолет командира покачался с крыла на крыло и резко отвалил в сторону, на несколько секунд показав голубую плоскость своих крыльев. Самолеты через равные промежутки один за другим последовали его примеру и вскоре приземлились в центре поля. Летчиков на земле окружили друзья и знакомые. На лицах праздничные улыбки. Астахов видит группу девушек-курсантов, одетых в чистенькие темно-синие комбинезоны. Девушки готовились к парашютному прыжку. Среди них Таня. С того памятного вечера они встречались только на аэродроме. Астахов был уверен: что-то не договорено. Кажется, тогда в парке он сделал глупость, явно показав ей свою обиду и сомнения. Он хотел подойти к девушкам, сказать что-нибудь напутственное, но не успел…

На небольшой высоте неожиданно показался самолет. Над серединой поля шум его мотора оборвался. Наступила внезапная тишина. Самолет плавно и бесшумно продолжал полет с заметно уменьшенной скоростью. Вдруг его резко подбросило кверху, и он, как бы нехотя, перевалился на нос и ринулся вниз. Улыбки застыли на лицах. Где-то послышались испуганные вскрики. У самой земли самолет вышел из крена и, с оглушительно взревевшим мотором, взмыл на прежнюю высоту. Люди облегченно вздохнули, захлопав в ладоши.

Кто-то в военной форме побежал к центру поля, к посадочным знакам. Астахов, Корнеев и другие инструкторы следили за полетом.

— Вот черт! — сказал Виктор, не зная, восторгаться или возмущаться фигурой. — Срыв в штопор на такой высоте!

— Ну и будет ему от начальства!

— А может быть, разрешили?

— Да нет! Выкладывают знак немедленной посадки.

Не спуская с самолета глаз, Астахов тихо проговорил:

— Дело плохо, Витя! Это Сенников с Петроченко… По заданию они должны были выполнять фигуры сложного пилотажа, а вместо этого…

Самолет вновь повис над аэродромом. Вновь наступила тишина… В уши проник свист рассекаемого крыльями воздуха. Перед землей самолет резко вышел из крена, но не успел выйти из угла… Сухой оглушительный треск… и на минуту густая стена пыли встала над полем.

Какой-то нестройный гул пронесся над аэродромом, по полю побежали группы людей.

Астахов почувствовал, как холодная испарина покрыла лицо… Дрожь прошла по телу. Ни секунды не раздумывая, он бросился к месту аварии, не чувствуя под собой земли.

Откуда-то вынырнула санитарная машина, он вскочил в нее на ходу. Около разбитого самолета остановились еще две машины.

Астахов с санитарами судорожно разбрасывал куски разбитого самолета. Вот Сенников… Лицо его обезображено. Губы несколько раз приоткрылись, заглатывая воздух, он стонал, но на руках совсем притих.

Из-под обломков извлекли тело Петроченко. Узнать его было нельзя. Вместо головы — страшная окровавленная масса. Астахов почувствовал головокружение, слабость подступила к ногам. Он поспешно отошел в сторону, лег на траву, закрыл лицо руками — и перед ним, как живое, встало хмурое, пьяное лицо Сенникова с холодными прищуренными глазами.

* * *

Куракин шел темной стороной улицы. Напротив — ярко освещенная панель. Степан не выходил на свет: несколько шагов вперед, несколько назад. Никогда он не испытывал такого мучительного состояния. Петроченко, друг… Как же это? Сенников! Черт с ним! Вылетавшийся, прожженный коршун… Куракину и сейчас страшно. До этого мертвые лица он видел случайно, на улицах, при похоронах. Но здесь погибли люди, которых он знал, в гибели которых сам в какой-то степени виноват. А Астахов? Зачем ему, Куракину, нужно было так подло и его втянуть в это дело?.. Он на самом деле ничего не знает. А, дьявол с ним! Степан сам удивился, до какой степени он сейчас ненавидит своего бывшего товарища.

Даже невольно скрипнул зубами. Он дождется Родионову здесь. Она ходит по этой дороге. Дождется, а там видно будет. Куракин взглянул на часы. Немного подумав, он перебежал дорогу и скрылся в подъезде кафе. Через несколько минут он вышел оттуда и стал на прежнее место. Несколько шагов вперед, потом назад… «Кажется, многовато хватил. Голова кругом ходит». Куракин пристально вглядывался в прохожих, и, когда показалась Родионова, он подбежал к ней сзади и притронулся к рукаву.

— Ой, напугали! — проговорила Таня.

Степан не мог понять, рада она или нет. Скорее — нет.

— Я должен с тобой поговорить.

Таня освободила руку.

— Извините, товарищ инструктор! Для разговора с девушкой не обязательно напиваться, а потом я не понимаю, почему «ты».

Степан настойчиво взял ее под руку.

— Не обижайтесь. Мне надоела эта неопределенность. Вы же знаете, я давно люблю вас.

Таня вздрогнула и остановилась. Она посмотрела широко открытыми глазами на Куракина и испугалась: губы его вздрагивали, щеки побелели. Он крепко сжимал ее руку. Она вдруг вспомнила, как когда-то он с силой прижал ее к себе и жадно, до боли, поцеловал. Сейчас, похоже, это повторится. Она отступила на шаг, почувствовав вдруг злость. Разве давала она повод так разговаривать с ней?

— Вы очень любезны, — голос у нее был резкий, вздрагивающий, — но я-то люблю не вас!

Таня почти бегом перебежала на другую сторону.

— Значит, Астахов? — крикнул вдогонку Куракин.

Таня не обернулась.

Потом Степан долго бродил по улицам, плохо соображая, где он. Добравшись до квартиры, он лег с закрытыми глазами, боясь открыть их: обезображенное окровавленное лицо Петроченко вырисовывалось где-то в темной и грозной ночи.

На другой день после аварии в кабинет начальника аэроклуба инструкторы входили, стараясь разговаривать о чем угодно, только не о гибели товарищей. Но каждый думал об этом.

За столом начальник аэроклуба. Внешне он как будто спокоен. Но едва ли кто не знает, сколько душевной муки испытывает сейчас этот пожилой человек. Астахову горько было сознаваться в том, что именно чрезмерная доброта начальника аэроклуба позволила Сенникову показать во всю ширь свою необузданную натуру.

— Мы должны разобраться в причинах катастрофы, — открыл Кубарев совещание. — Это тяжелое событие для нашего клуба. Мы потеряли двух товарищей, разбили самолет. Как это произошло? В чем наша вина? О ней надо сказать прямо, честно, как подобает коммунистам. Мы разрешили фигурные полеты Сенникову и Петроченко на положенной высоте, но есть слухи, что, тренируясь, они снижались на запрещенную высоту. Знал ли кто-нибудь об этом?

Начальник испытующе посмотрел на присутствующих.

Николай обернулся к Вите и, когда увидел, что тот готов встать, придержал его за руку и встал сам. В глазах Виктора появилась тревога, он понял товарища и перевел взгляд на Куракина: тот сидел, низко опустив голову. Астахов, чувствуя, как стучит сердце, решительно ответил:

— Я знал! — Все обернулись к нему. Он сказал, что видел, летая с курсантом в зоне, самолет на бреющем полете в районе соседнего села, но не знал, кто летал.

Астахов понимал, что Виктор возмутится этой неправдой: ведь видел он, Виктор, а не Астахов, но это его не смущало. В конце концов он тоже знал об этом и как один из комсомольских руководителей обязан был довести дело до конца.

— Больше ничего?

— Ничего.

— Почему вы не сообщили об этом никому? — сухо спросил Кубарев.

— Я собирался это сделать, но не успел: это было три дня назад, кроме того, я не знал, кто летал на этом самолете.

— А вы знали, что Сенников и Петроченко решили повторить эти полеты в День авиации?

— Нет, не знал.

— Куракин, что вы скажете?

Куракин вздрогнул и не спеша встал. Лицо его было бледнее обычного, он заметно волновался и молча смотрел в сторону.

— Вы знали, Куракин? — повторил вопрос начальник.

— Знал.

— И Астахов знал?

— И он знал…

У Астахова перехватило дыхание. Кровь бросилась ему в лицо. Куракин глухим голосом продолжал:

— Я и Астахов были на вечере у начлета. Там Сенников говорил об этом.

Астахов не мог больше молчать.

— Неправда! Они пили за какую-то удачу в День авиации, но я не мог знать, о чем идет речь.

От волнения у него дрожали руки, и, чтобы не сказать что-нибудь лишнее, он замолчал.

— У меня нет оснований вам не верить. Разберемся. Я хочу, чтобы вы поняли, как нужно поступать в будущем.

Астахов долго не мог уснуть в эту ночь.

Он видел, как тяжело переживают курсанты ничем не оправданную гибель Сенникова и Петроченко. Не мог понять, зачем Куракину понадобилась эта грубая ложь. Но, чувствуя себя до какой-то степени виноватым, готов был простить ему это, тем более, что Куракин в последние дни стал неузнаваем: разговорчивость его сменилась угрюмым молчанием, взгляд стал беспокойным. Казалось, что какая-то неотвязная мысль не дает Степану покоя.

* * *

— Тебе здорово повезло, друг! Одесса, Украина, галушки, вареники, а там, смотришь, и горилка добрая…

— А сады какие, а небо, а воздух! Видал ли ты когда-нибудь, как высоченные тополя острой вершиной упираются в звездное небо? Не видал? Значит, увидишь еще. Там сама земля — цветущий рай. А какие просторы! За неделю не облетаешь.

— Э, хлопцы, везде Родина. Я думаю, и на Севере не пропадем. По мне, жить там, где за весь год ни разу снег не скрипнет под ногами, — лучше вообще не жить. Я не видел твоих тополей, но зато я видел лес, укрытый толстым слоем снега, и ощущал такую тишину тайги зимой, когда за километр можно услышать, как белка шишку грызет…

В просторном зале аэроклуба курсанты-выпускники организовали отдельные группы, и каждый находил свою прелесть в тех местах, куда направляла их Родина; день выпуска совпал с призывом в ряды Красной Армии.

Курсанты уезжали в военные летные школы, с ними отбывала и часть инструкторов, фамилии которых были пока неизвестны.

Не скрывая чувства зависти к тем людям, которым они дали путевки, Астахов с Корнеевым смотрели на озабоченно-счастливые лица бывших своих курсантов и говорили:

— Ну что же, хлопцы, ни пуха вам ни пера. Ждите и нас, может быть, и мы приедем вслед.

В день выпуска прибыли делегаты от станкостроительного завода. Они принесли в подарок аэроклубу красиво сделанную модель самолета. Модель тут же подвесили к потолку. Выпуск прошел весело и оживленно.

Через два дня стало известно, что несколько инструкторов, в том числе Астахов, Корнеев и Куракин, направляются в школу летчиков истребительной авиации. Куракин опять стал самоуверенным и общительным; все было забыто, и установились прежние отношения. Все трое, как когда-то в родном городе, в возбужденном состоянии готовились к отъезду…

Вечер был по-осеннему холодный. Но Астахов не замечал этого. Он вышел из аэроклуба минутой позже Тани, ругая себя за свою нерешительность; давно следовало подойти к ней.

С утра в аэроклубе, на аэродроме, на волейбольной площадке они искали глазами друг друга…

Когда Тани не было видно, он беспокоился и каждую минуту ждал ее появления, а когда она, была рядом, к нему приходило глубокое счастье и прилив какой-то бурной веселости.

Скорый отъезд обострил чувства. Астахов не мог представить себе, что может уехать, не попрощавшись, не сказав Тане, как она дорога ему, как нужна…

Николай выбежал из ворот аэроклуба и почти столкнулся с Таней. Она стояла недалеко от выхода.

— Скажите, Таня…

— Да, я ждала вас.

Астахов мгновенно понял: она сильнее его. С какой решительностью это сказано! И кажется, что она совсем не волнуется… Нет, это только кажется. Ее руки дрожат, и какие они холодные, эти руки.

— Таня, вы знаете…

— Да, знаю…

Ее глаза светились радостью. Он нагнулся и неловко поцеловал Таню.

— Пойдем. Проводи меня.

У себя в комнате, перед тем как лечь спать, Таня записала в дневнике:

«Он уезжает. А я остаюсь… Я понимаю, это цель его жизни. Это нужно. Но как долго его не будет рядом! Страшно подумать».

На другой день, простившись с друзьями, Астахов, Корнеев и Куракин уехали в один из городов на юге.

Таня осталась работать инструктором в аэроклубе.

ИСПЫТАНИЯ

Без названия

1

Вот она, «большая авиация»!

Широкий, тупой нос, короткий, толстый фюзеляж с тесной кабиной и очень маленькие крылья. Истребитель! Недавний предел мечтаний.

Вот уж действительно и летчик и машина — одно целое, неразрывное.

Большая скорость, удивительно прекрасная маневренность и мощный звездообразный мотор, вращающий тяжелый металлический винт. Самолет строг, сердит; как дикий, необъезженный конь, он подчиняется воле только сильного человека, не прощая ошибок. Он подчиняется летчику, пока тот действует решительно и точно, но он может «сбросить его с седла», если почувствует неуверенную руку неопытного всадника.

Астахов хорошо помнит свой первый полет на истребителе, когда в воздухе завис на петле, растерялся на секунду, только на секунду, и самолет, задрожав, бросился вниз с огромной высоты, вращаясь в штопоре. Земля, как гигантская патефонная пластинка, крутилась перед глазами, угрожающе приближаясь… Астахов вывел самолет из штопора и, набрав потерянную высоту, с каким-то безотчетным упорством теперь уже сознательно срывал самолет в штопор и выводил из него. Фигуры сменялись фигурами. Тогда преобладала одна мысль: теперь или никогда! Эта мысль была противна здравому смыслу: к истребителю привыкают не сразу. Опыт дается опытом, но Астахов в те минуты ни о чем не мог думать: ему нужно было подчинить себе истребитель, понять его, а поняв, сдружиться с ним. Кажется, ему это удалось с первого же полета.

Много курсантов в училище, очень много и только двое не выдержали. Истребитель сам производит естественный отбор. Эти двое нашли в себе силы сказать своим инструкторам: «Не можем… Лучше легкомоторная…» Вовремя! Это было вначале…

Странное дело: стоило только курсантам совершить по десятку полетов на выполнение фигур сложного пилотажа, понять машину, себя, обрести уверенность, как истребитель словно бы притихал, успокаивался, и, кажется, уже не летчик каждое мгновение следит за самолетом в воздухе, а самолет настороженно и боязливо прислушивается к человеку. Он уже не теряет скорость и не срывается в штопор, а предупреждает об опасности мелким вздрагиванием, чувствуя силу и решительность летчика. Человек сильнее!

Курсант начинает смело бросать самолет с крыла на крыло, искать цель и атаковать ее. Он готовится к боям, и истребитель — его оружие, родное, близкое и уже привычное. Человек и самолет — одно неразрывное, целое. У них одна цель: уничтожить врага, если он появится в небе.

Может быть, раньше, чем другие, Астахов еще с первого полета понял, что нужно самолету. Его уже не устраивали обычные полеты. Он усложнял их…

Как это случилось, ему трудно было объяснить не только товарищам, но и себе…

Утро было такое хорошее, прозрачное, самолет так послушно покорялся его воле. Накануне Виктор с Николаем получили письмо от Михеева. Федор успел закончить школу и теперь в боевом полку в качестве летчика-истребителя. Астахов завидовал ему и торопился…

Пилотируя в зоне и увидев летевший на одной с ним высоте заводской самолет, он неожиданно атаковал его. Испытатель принял «бой», и летчики минут пять атаковали друг друга. Испытатель уже не раз залетал в зону аэродрома. И всегда Астахов чувствовал что-то вызывающее в его смелом и уверенном полете. Он знал, что самолет ведет первоклассный летчик, не раз с восхищением следил за его фигурами. Но тут… Астахову показалось, что тот летел как-то особенно, чуть накренившись, упрямо и насмешливо.

Астахов заново испытал давно забытое мальчишеское чувство, когда не хочется никому уступить дороги…

Он дал максимальный газ и крутым разворотом попытался пристроиться к хвосту испытателя. Но тот как будто только этого и ждал. Глубоким виражом он вышел «из-под удара» и молниеносно очутился за хвостом Астахова. Для Николая началось первое настоящее испытание.

Сколько продолжался «бой», он не помнил. Два раза он заходил в хвост испытателю. Он не слышал приказа руководителя полетов о немедленной посадке — чувство яростного задора и восторженной радости ослепило его, будто какая-то неведомая сила подняла его над всеми и толкала на новое, необычное, полное героизма и собственного величия. Только, когда испытатель отвалил, на прощание шутливо погрозив кулаком, Астахов опомнился. Первое взыскание…

Начальник училища полковник Богуш сидел в просторном кабинете. Большая, плотная, как будто никогда не сгибающаяся фигура, суровое сухощавое лицо, грубый голос. Богуш был молчалив, строг и требователен. В школе его побаивались. И у Николая перед дверью сердце сжалось. Постучав и получив разрешение, он вошел в кабинет.

— Курсант Астахов прибыл по вашему приказанию!

Начальник школы долго, испытующе смотрел на Астахова.

— За что получили взыскание?

Суровый голос и взгляд на минуту смутили Астахова. Было неловко стоять вот так, в качестве нарушителя, навытяжку и выслушивать справедливые замечания. Однако надо было что-то отвечать.

— За нарушение задания, товарищ полковник, — не совсем уверенным голосом произнес Астахов.

— В чем оно выразилось?

— В воздухе ко мне пристроился испытатель с завода, и мы атаковали друг друга.

— Это все?

— Все, товарищ полковник.

— Каковы же результаты?

Вот такого вопроса Астахов не ждал. Он смутился, но сейчас же поправился.

— Некоторое время я держал его в прицеле…

— Как смотрят ваши товарищи на этот поступок?

— Разрешите откровенно ответить на вопрос?

— Вы еще раз делаете ошибку. Начальнику надо отвечать только откровенно.

— Курсанты нашей группы осуждают меня как нарушителя, но одобряют как летчика.

— Вы разве уже летчик?

Астахов вспомнил, как мысленно осуждал Куракина за хвастовство, и еще более смутился.

— Виноват… Пока нет. Но надеюсь — буду.

— Ну, это решит комиссия.

Короткое молчание.

— Вы хотите скорее кончить школу? — неожиданно спросил начальник, и на его лице скользнула улыбка. Эта улыбка как бы приподняла Астахова от земли.

— Очень! — поспешно ответил он, еще не понимая, с какой целью задан этот вопрос.

— Все дело в том, что нарушение дисциплины не ускорит ваш выпуск. Вы забыли одно армейское правило: во время войны командование поощряет бойцов за количество уничтоженного врага и его техники, это естественно. Правда?

Он вопросительно посмотрел на Астахова. Николай твердо ответил:

— Так точно, товарищ полковник!

— Ну, а в мирное время отмечают и награждают за умение повиноваться и сознательно выполнять все, что указано в уставе. Я не собираюсь на первый раз вас строго наказывать, мне важно другое. Вы и ваши товарищи должны понять, что вы достойны осуждения и как нарушитель, и как летчик. Когда я говорю «осудить», я имею в виду больше общественное мнение, чем взыскание. Можете идти! — резко закончил разговор начальник школы.

Астахов вышел, постоял минуту за дверью, потом быстро побежал в общежитие.

Курсанты ждали его.

— Ну что, на всю защелку? — хором спросили несколько человек, как только он появился.

— Не знаю… по-моему, нет.

— Ты вроде веселый. Обошлось?

— Давай, не тяни!

Астахов присел на стул.

— Прежде всего: не советую никому попасть к полковнику. Дальше: никому не советую совать свой нос туда, куда я его вчера сунул…

— Значит, влепили по первое число! — воскликнул курсант Зайцев, которого все зовут «Зайчиком», быстрый, коренастый парень с темным пушком над пухлыми губами.

— Вот тут ты и ошибаешься, — улыбнулся Астахов, — ничего не дали! Во всяком случае, пока не знаю, но неприятно, ох, как неприятно! Когда смотришь в лицо полковнику, смотришь как нарушитель… Кажется, лучше сквозь землю провалиться. Скажу вам по секрету, — Астахов обвел всех внимательным взглядом, — если меня и не арестуют на несколько суток, то только потому, что я два раза зашел в хвост испытателю. От этого мне малость легче все-таки… Ну, вот ты, Вася, — обернулся Астахов к одному из курсантов, — ты тут кричал, что не пропустил бы истребителя. А вот летишь ты, а противник подошел к тебе сзади… Вот-вот пальнет. Погода ясная. Что будешь делать?

— Резким маневром уйду в сторону солнца, — не колеблясь, ответил Пуговицын, полный, румяный парень.

— Хорошо. А если ты гнался за ним, а он ушел на солнце?

— Дьявол с ним, все равно буду гнаться.

— И ничего не увидишь… В этом случае нужно отойти в сторону и подождать.

— Это все примитивно. Выходит, тебя за нарушение похвалили? — спросил Куракин.

— Нет, не похвалили… а только мы в полки поедем, и там спасибо скажут нашему полковнику, если будем готовыми истребителями. А что касается солнца, — снова обратился Астахов к Пуговицыну, — то оно для нас средство обороны, а не нападения… И если истребитель должен всегда нападать, так и солнце используй в самых крайних случаях, чтобы увернуться от противника и вновь напасть на него.

— А маскироваться чем будешь при подходе к противнику? — возразил Пуговицын.

— При нападении тоже солнцем, если его облака не закрывают.

— Все это теория, — с сомнением проговорил Степан… — Как-то все будет в настоящем бою? — вздохнул он.

— Хлопцы! — усмехнулся Зайчик. — Вы не слышали, как сегодня Вася отличился?

— Давай, рассказывай!

— Вася, не обидишься?

— А мне что… только ври поменьше, — лениво ответил Пуговицын.

Зайчик уселся поудобнее.

— Дежурили мы с ним в столовой. Надо было сходить на склад дополучить продукты. Получили — идем обратно. У меня сумка в руке. Весь хлеб в нее не вошел, так Вася два «кирпичика» под мышкой нес. Идем по гарнизону, и вдруг навстречу… комендант. Его в полном порядке встретишь, и то стараешься обойти — сами знаете… Придерется к чему-нибудь, и топай строевым два часа…

— Да, уж даст! — поддержал кто-то, смеясь.

— Ну, увидели его, — продолжал Зайчик, — приосанились, перешли на строевой шаг. Идти неудобно, размахивать руками нельзя — заняты. Походка получилась утиная. Только поравнялись с комендантом, как Вася вдруг оступился и — хлоп! — так, во всю растяжку! Одна буханка выскочила из рук и прямо под ноги коменданту. Тот остановился, смотрит на Васю (я предусмотрительно завернул за угол дома), а Вася до того обалдел — встал потихоньку, приложил руку к пилотке и говорит:

— Извините, товарищ комендант. Тут вот ямочка на дороге. И почему дворники до сих пор ее не заделали…

Комендант побагровел:

— Ямочка? А вот вы, товарищ курсант, и заделаете ее сегодня, немедленно…

— Врет он наполовину, — улыбаясь, сказал Вася, когда смех утих. — По крайней мере я, пока заделывал ямочку, стихи новые сочинил, — и, подмигнув товарищам, он запел:

Крутится, вертится наш самолет.

Крутится, вертится, мчится вперед…

И кто его знает, и кто разберет:

Откуда он мощность такую берет…

Тем временем Виктор, не принимавший участия в разговорах, молча положил перед Астаховым исписанный листок. Это было письмо Михееву.

«Друг Федя!

Помнишь, мы наблюдали за полетами истребителей над городом? Ты говорил, что ими, наверное, управляют боги — не люди. А теперь сам летаешь на таком самолете, да и мы не отстаем. Скорее бы в боевой расчет! Обстановка в мире что-то не очень нам нравится. Хотелось бы видеть тебя, поговорить. Знаешь, чем мы занимаемся сейчас, в эти свободные минуты, которые называют личным временем? Попробую рассказать. В одном углу поют, в другом бьют костяшками домино о стол (говорят, без стука игра теряет смысл), кто-то рассказывает анекдоты, и от веселого «детского» смеха дрожат стекла… а некоторые ухитряются не замечать ничего кругом, мыслят наедине с собой, как, например, Астахов. Он почувствовал себя настоящим покорителем голубых просторов и вчера в воздухе померялся силами с летчиком-испытателем, в результате — взыскание. Куракин говорит — тайга виновата. Она воспитывает у людей звериные инстинкты с детства, и они нет-нет да вдруг и проявляются. А вообще, веселый у нас народ, живем по правилу: мудр тот, кто постоянно бодр и весел. Порой эти качества доставляют неприятности, и, чтобы привести нас в норму, на помощь приходит старшина, и мы топаем по городку строевым шагом минут тридцать… Хороший моцион перед сном: и спишь крепко, и страсти утихают. Я думаю, и сейчас это может повториться: проигравшие игроки в домино лезут под кровати, а ползти нужно через весь ряд. Десятка два здоровых хлопцев с лужеными глотками смеются так, что собственного голоса не слышно.

Ну, пиши, друг! А то опоздать можешь — уедем…»

2

За широкими воротами городка — аэродром.

Начинается он огромными ангарами. Около них множество беспорядочно стоявших монопланов с обнаженными моторами. Техники в замасленных комбинезонах, сидя на стремянках перед двигателями, молча и сосредоточенно устраняют неисправности.

За ангарами длинная, теряющаяся где-то на границе аэродрома линия самолетов, готовых к полетам. Их тупые носы обращены вперед, в открытое пространство широкого квадратного поля, с трех сторон окруженного частым кустарником, темнеющим далеко впереди тонкой полоской. Густая трава блестит росой. Солнце только что взошло, разбрызгав косые лучи по блестящей поверхности крыльев. Тишину нарушают лишь редкие голоса механиков да мягкий шумок автомашин-бензозаправщиков.

Механики торопятся: их крылатые детища, отдохнувшие за ночь, вот-вот покинут свои стоянки.

Группами, строем пришли курсанты. Короткие, торопливые слова команды — и люди рассыпались по самолетам, поспешно усаживаясь в кабины. Запущены моторы. Кажется, вместе с землей дрожит и воздух. Клубы пыли мощными потоками уносятся назад за хвосты самолетов, увлекая за собой сухие травинки, стебли, веточки.

Временами, на несколько секунд, гул моторов резко усиливается; тогда слышно, как дрожат стекла ангаров. Момент взлета близок. Автомашины ушли колонной к центру поля. В воздухе появилась ракета, и самолеты звеньями, образуя косые линии, трогаются с места и рулят к взлетной площадке. Взлет! Шум мотора становится ровней и тише. Через минуту стальные птицы, круто набирая высоту, собираются группой над летным полем. Самолеты поднимаются все выше, постепенно стушевываясь, принимая форму чудовищных птиц, затем скрываются в задымленной солнечной дали.

Руководитель полетов, командир отряда Брагинский, проводив взглядом самолеты, обратился к инструктору:

— Как поступили с Астаховым?

— Начальник школы не изменил данного мной взыскания.

Брагинский сидел на раскладном стульчике около радиостанции. Инструктор стоял рядом.

— Дешево отделался, — в раздумье проговорил командир отряда, — за такие вещи обычно он сам наказывает.

Брагинский встал, взял в руки маленький флажок и поднял его над головой.

— Штиль! Хотя бы ветерок подул. Пыль до сих пор висит над взлетной.

Несмотря на ранний час, было жарко. На небе ни облачка. Брагинский снова опустился на стул, расстегнул ворот гимнастерки.

— Когда же выходной за сегодняшнее воскресенье? — спросил инструктор, присаживаясь рядом.

— Совсем забыл. Выходной во вторник. Приказ полковника. Нужно закончить маршрутные полеты. К двенадцати приготовьте машины.

Тишина. Сначала робко, нерешительно, но потом все громче зазвучали над землей нехитрые серебристые трели жаворонков. Они на границах аэродрома и, кажется, привыкли к самолетам: не уходят с облюбованных мест, но держатся от центра поля на почтительном расстоянии.

Брагинский достал портсигар, но закурить не успел: затрещал звонок полевого телефона.

— Капитан Брагинский слушает.

Через минуту Брагинский медленно положил трубку на место и некоторое время молча смотрел куда-то в пространство. Лицо его потемнело, слегка вздрогнули плотно сжатые губы. Инструктор торопливо встал, чувствуя, что случилось что-то неожиданное.

— Звонил полковник… — сделав минутную паузу, Брагинский тихо добавил: — Немцы перешли границу. Объявлена боевая тревога. Самолеты на посадку! Приготовить к боевому вылету. Боеприпасы на аэродром. Может быть, сегодня придется драться с немецкими бомбардировщиками.

* * *

Астахов вылез из кабины истребителя и, отстегивая лямки парашюта, прислушался: издали доносился протяжный вой сирены. Он уже привык к частым учебным тревогам и не волновался. Сбросив с себя парашют, он побежал к общежитию. Нужно было взять винтовку и занять место в группе боевого охранения аэродрома. Вылетать по тревоге он еще не имел права. Захватив винтовку и противогаз, Николай быстро спустился по лестнице и услышал позади себя громкий голос старшины отряда:

— Строиться на спортивной площадке!

«Вот еще новость! — подумалось Астахову. — А как же расписание? Никогда этого не бывало…»

Под густыми деревьями, окружавшими спортплощадку, Астахов увидел всех курсантов, не занятых в наряде. Сразу же бросилось в глаза, что нет почему-то обычных шуток; с винтовками в руках курсанты группами и в одиночку курили, тихо разговаривая; несколько командиров стояли в стороне.

— Вы не заблудились? — стараясь скрыть смутную тревогу, спросил Николай, но его сурово прервали:

— Война.

Как ни странно, но Астахов в первую секунду почувствовал что-то вроде облегчения. Он и впоследствии не мог объяснить этого чувства. Вероятно, потому, что война с фашистской Германией казалась ему, как и многим другим, неизбежной, он так привык к этой мысли, что известие не поразило его.

Единственный вопрос сразу же возник у него: что будет с курсантами первого отряда? Они почти выпускники. Не задержит ли война их выпуск? Сможет ли он немедленно уйти в полк, сесть в кабину боевого самолета и быть готовым выполнить долг воина?

Только бы скорее лететь — туда, на запад! Он представил себе почти всю Европу в руках Германии и подумал, что эта война будет тяжелой. Мысль его снова заработала в прежнем направлении: скорее бы в полк!

Один из командиров быстро выбежал на середину площадки:

— Становись!

Два ряда притихших курсантов, выровнявшись, внимательно смотрели на приближавшихся комиссара и начальника школы. Полковник Богуш громко приветствовал строй. Как всегда, лицо его было спокойно и сурово, а движения неторопливы. Внимательно осмотрев ряды, вышел на середину площадки. И если у некоторых еще за минуту до этого была мысль: «а может, случившееся — простая провокация на границе?» — то скупая, короткая речь полковника никаких сомнений не оставила.

Солнце по-прежнему ярко светило, легкий ветерок чуть шевелил листья на деревьях, воздух был наполнен свежестью, запахом трав; но и в природе появилось что-то новое, как будто она чувствовала тревогу людей.

…Астахов сидел в грузовой машине, которая отвозила его группу в дальний конец аэродрома, и разговаривал с товарищами, не давая воли мыслям, назойливо напоминавшим о Тане. Война по-новому определяла и устраивала то самое будущее, которое еще вчера, еще два часа назад, казалось таким ясным. Встреча с Таней откладывалась на самое неопределенное время.

Едва группа, к которой принадлежал Астахов, расположилась в густом кустарнике на границе аэродрома, как со стороны города послышался далекий, но все же ясно долетавший сюда продолжительный гудок. Через минуту к нему присоединились другие, затем — третьи… все гудки города слились в один сплошной, то затихающий, то возрастающий гул… Над головами, заставив Астахова и товарищей присесть от неожиданности, на бреющем полете пронеслись на запад восемь истребителей. Следом, также к западу, прошли еще несколько самолетов, но уже на высоте.

— Ну, вот, кажется, началось! — проговорил один из курсантов. — Они же, сволочи, начали бомбить сразу несколько городов. Могут и сюда пожаловать.

— Если уже не здесь! Воздушная тревога в городе. Слышишь?

— Этот звук из могилы услышишь: прямо душу на части рвет! — со злобой проговорил Виктор, прислушиваясь к гудкам.

— Хлопцы! Вы подумайте, что теперь делается на границе! — возбужденно произнес Зайчик. — Ведь такая лавина сразу нагрянула.

«А ведь Федор теперь в Бресте»! — мелькнуло у Астахова.

Голос младшего лейтенанта, руководившего группой, вывел Астахова из задумчивости. Двух курсантов послали за обедом. Гудки прекратились. Подошел посыльный и о чем-то доложил младшему лейтенанту. Он оставил Астахова старшим, сообщив ему, что в городке распространился слух, будто десант в сто человек сброшен в районе аэродрома с целью уничтожения самолетов, и вместе с посыльным ушел в сторону авиагородка.

Время от времени Астахов направлял в разведку по два человека. Они возвращались, ничего не обнаружив.

Принесли обед, но ели неохотно. Только Вася Пуговицын не изменил своим привычкам.

Младший лейтенант вернулся после обеда. Собрав всех, он сказал:

— Враг по всей границе перешел в наступление. Части нашей армии обороняются…

Его слова были прерваны вновь объявленной воздушной тревогой и оглушительными залпами зенитной артиллерии. В небе возникли маленькие облачка разрывов. Немецких самолетов, сколько ни искал глаз, не было видно, но взгляды курсантов не отрывались от неба — хотелось увидеть врага.

— Вот он, фашист! — закричал Зайчик, и ничего до этого не видевший Астахов по вспышкам разрывов вдруг нашел на большой высоте блестевший на солнце вражеский самолет-разведчик. Сделав вираж, он уходил на запад. Все облегченно вздохнули, но осталось чувство разочарования: самолет уходил безнаказанным.

— Эх, артиллеристы!.. Сколько шуму наделали, и все впустую, — досадливо произнес Пуговицын.

— Первый блин комом. Ничего. Пристреляются! — ответил Виктор.

— Теперь жди гостей, — произнес Куракин. — Готово, разведал… Будет шум! Вся артиллерия заговорит. Но почему не взлетают истребители?

Как будто отвечая ему, тройка истребителей появилась в воздухе. Провожая их взглядом, каждый подумал о своем.

— Пропали мои «пятерки»! — снова вздохнул Куракин после продолжительного молчания.

— Что еще за «пятерки»? — спросил Астахов.

— Да те, что я вчера получил по теории авиации и тактике.

Астахов удивленно поглядел на Куракина. Знакомое вот уже сколько лет лицо его показалось другим: так оно изменилось вдруг, осунулось, как-то посерело.

— Почему пропали?

— Выпустить-то нас не успели. Вот налетят эти — и топай в пехоту.

— И пехота — армия! — сухо заметил Астахов.

Тишина внезапно оборвалась нарастающим шумом моторов. Взвыла сирена.

— Тьфу, черт! Шум рядом, но где же самолет?

— Хлопцы! — громко закричал Пуговицын, указывая пальцем в сторону городка. — Вон идет бреющим! Похоже, наш транспортный.

Большой черный моноплан стремительно приближался к аэродрому. Он летел на малой высоте, и потому скорость его казалась огромной. Послышались десятки винтовочных выстрелов. Где-то застрочил пулемет. Раздалась громкая команда младшего лейтенанта:

— Когда подойдет на расстояние выстрела — стрелять по самолету! Приготовиться!

Бомбардировщик выпустил длинные пулеметные очереди по стоявшим на земле самолетам, прошел над всем аэродромом, развернулся и вновь ринулся сверху на аэродром. Целясь, чувствуя плотно прижатый к плечу приклад винтовки, Астахов увидел, как быстро вырастала на глазах ревущая темная машина. Самолет летел на них.

— Огонь!!!

Взяв примерное упреждение, Астахов нажал спусковой крючок. Кругом раздавались беспорядочные выстрелы. С самолета тоже стреляли. Вокруг засвистели пули.

Пули с самолета рассыпались по кустам. Срезанные пулеметной очередью сучья и листья сыпались На землю.

— А… а… а… — застонал кто-то рядом.

Огонь с земли усилился. Самолет на бреющем скрылся за лесом. В дальнем конце аэродрома горело несколько самолетов. К ним бежали люди. Астахов оглянулся кругом и только сейчас заметил раненого Пуговицына. Опустившись на одно колено, Вася держался правой рукой за плечо и тихо стонал. Младший лейтенант подбежал к нему и осторожно расстегнул гимнастерку, Астахов с товарищами поддерживали раненого.

— Вот тебе и «наш»! — зло сказал стоявший в стороне Куракин.

— Тише, тише, Васек, — говорил раненому Зайцев, — пройдет. Это тебе боевое крещение!

Рубашка курсанта пропиталась обильно сочившейся кровью. Рану наскоро перевязали, и несколько человек, бережно подняв Пуговицына, на руках понесли его к городку. Кругом снова били зенитки. Их залпы отдавались в ушах.

Виктор стиснул руку Астахова.

— Ты что, Витя?.. — Астахов глянул в лицо друга. Оно выражало испуг и удивление. Можно было подумать, что Виктор вот-вот скажет: «Что здесь происходит и почему вдруг Пуговицын упал окровавленный?»

Астахов понял состояние друга, он испытывал почти то же самое, только внешне старался ничем не выдать своих чувств.

— Ничего, Витенька, то была учеба, а теперь война. Чем быстрее привыкнешь, тем лучше. Смотри, что делается вверху.

По разрывам Астахов проследил еще один самолет врага. Резкими разворотами тот пытался выйти из зоны огня. Нервничая, Астахов мял в руках пилотку. Он никогда не испытывал ничего подобного: волнение было настолько велико, что он почувствовал, как лоб покрылся холодными каплями пота. Маленькое белое облачко от разорвавшегося снаряда появилось совсем рядом с бомбардировщиком… В ту же секунду зенитки прекратили огонь. Астахов недоумевающе скользнул глазами по небу и вздрогнул от неожиданности: к вражескому самолету приблизилось несколько наших истребителей. Он смотрел до режущей боли в глазах, боясь упустить малейшую деталь стремительно развертывавшегося воздушного боя, который он видел первый раз в своей жизни.

Все длилось несколько секунд. Маленькие и верткие истребители накинулись на врага одновременно с разных сторон. Бомбардировщик задымил и начал терять высоту. Астахов следил за падающим самолетом до тех пор, пока тот не скрылся за складками местности совсем недалеко от аэродрома.

— Подбили!.. Ура!.. Один есть! — закричал он в неистовстве.

Курсанты со всех ног бросились к стоявшей рядом машине. Она рванула с места, и с первого же увала, едва машина взобралась на его гребень, все увидели раскинутые на пшеничном поле черные крылья подбитого бомбардировщика. На боку — крест.

«Вот он враг!» — подумал Астахов, и только сейчас он до конца осознал, что это настоящая война.

Машина остановилась в двухстах метрах от самолета, и, выпрыгнув из нее, курсанты, рассыпавшись на ходу в цепочку, побежали к самолету. С противоположной стороны к нему уже бежали колхозники.

На ходу Астахов видел, как четверо немецких летчиков с пистолетами двинулись навстречу колхозникам. Он заметил и то, что люди, среди которых были женщины, не испугались, а словно ускорили свой бег… «На что они надеются?» — подумал он, видя, как немцы поднимают пистолеты. Но выстрелов не последовало: немецкие летчики, остановившись, побросали оружие. Вскоре они уже были в тесном окружении колхозников и подбежавших летчиков-курсантов.

— Ах ты, гадюка! Повоевать захотелось, паразит! — крикнул высокий тощий старик, вплотную приблизившись к немецкому обер-лейтенанту, который старался сохранять на бледном лице пренебрежительное выражение.

Трое других подражали своему начальнику и, заложив руки назад, исподлобья оглядывали толпу.

Люди шумели. Подъехала еще машина; из кузова выпрыгнули несколько красноармейцев, а из кабины вышел капитан с малиновыми петлицами.

Экипаж немецкого бомбардировщика посадили в машину. Капитан поблагодарил крестьян.

Старик колхозник вышел вперед и громко, чтобы слышали все, проговорил:

— Не беспокойся, товарищ командир! Стреляйте вы их побольше, а если тут нам попадутся — не сомневайтесь! Управимся!

При этом у старика от волнения заметно дрожала бородка.

Возвращаясь, Астахов почему-то вспомнил искаженное от боли лицо Васи Пуговицына и его широко открытые глаза… ненавидящие взгляды колхозников и наглые физиономии немецких летчиков. Не пойти ли к командиру и не попроситься ли в полк? Как ни мало шансов на успех, однако… Он принял твердое решение написать рапорт, если их выпуск по какой-нибудь причине задержится. И на душе стало спокойнее.

* * *

В этот день тревог больше не было. С наступлением сумерек расставили караулы.

Группа курсантов, в которую входил Астахов, расположилась в тех же кустах, где она провела весь день. Поужинали прямо на земле. Надвигалась теплая июньская ночь. Нигде никаких огней.

С наступлением темноты ожила пролегавшая у самого аэродрома шоссейная дорога. Неослабевающее рокотание моторов, гул и погромыхивание машин накатывались оттуда. Этот летевший из темноты шум бодрил и успокаивал. Там — угадывали курсанты — непрерывным потоком шли машины с войсками и вооружением. Шум не умолкал, он лишь немного и ненадолго замирал: одна колонна машин сменяла другую.

Первая военная ночь.

Астахов лежал на спине и широко открытыми неподвижными глазами смотрел в высокое чистое небо с редкими, по-летнему яркими звездами. Изредка где-то в отдалении возникал голубой луч прожектора, шарил по небу и так же внезапно гас.

Астахов прислушивался к звукам на земле. Еще тогда, когда они только мечтали об авиации, в сознании возникали настоящие воздушные бои. Война казалась каким-то беспрерывным подвигом. И главное — в мечтах никогда не думалось о смерти. А вот сейчас она где-то здесь, близко. Астахов словно чувствует ее дыхание. И на сердце от этого тревожно, смутно. Виктор лежал рядом, молча и неподвижно и, по-видимому, испытывал то же самое.

Что-то сейчас делает Таня? Он представил себе ее лицо, такое, каким всегда помнил его, — улыбающееся, с милым взглядом лучистых глаз.

Как она встретила известие о войне? Война — это разлука. Надолго. А может быть, они совсем уже не встретятся. Его охватило острое ощущение грусти.

Он порывисто поднялся и сел. В кустах мелькнул огонек.

— Кто курит? — крикнул Астахов, забыв, что младший лейтенант тут, и сложил с него командование группой. Но точка сейчас же погасла. К Астахову подошел Куракин.

— Не спишь? — тихо спросил он.

— Какой, к черту, сон, — проворчал Николай.

— А я задремал было… — каким-то незнакомым тоскливым голосом произнес Куракин. — Как его стукнули… Я думал — насмерть…

— Кого?

— Ну, этого… Пуговицына… Присел, рукой траву хватает, а с него… кровь.

Голос и тон, каким были произнесены эти слова, поразили Астахова. Он быстро вскинул голову и пристально поглядел на Куракина. В сумеречном свете лицо его казалось совсем белым, в темных провалах светились большие глаза.

«Да ведь он боится!» — пронеслось в голове Астахова. Ему вдруг стало и жалко товарища, и больно за него. И в то же время противно. «Но ведь и я, наверное, испугался», — подумал он, вспомнив свои мысли. Он пересилил себя и дотронулся до руки Степана.

— Не надо, Степа… — тихо сказал он. — Не надо…

Внезапно небо осветилось десятком прожекторов. Ухо уловило далекий прерывистый звук чужих моторов, видимо, самолеты шли на очень большой высоте. В следующую секунду часто застучали зенитные орудия.

Астахов почувствовал, как рядом судорожно вздрогнул Куракин. Ночной воздух дрожал от грохота. Стреляли, казалось, всюду: впереди, сзади, с боков. Снаряды с пронзительным свистом рассекали воздух. Залпы сменялись залпами. Несколько орудий тяжело ухали где-то совсем рядом. Дрожала земля. Было жутко, и в то же время хотелось не отрываясь смотреть на освещенное разрывами снарядов и прожекторами небо и слышать беспрерывные близкие залпы. Откуда-то появился Зайчик и возбужденно закричал:

— Видал! И где только батареи упрятаны? А мы и не знали!

Астахов стоял, широко расставив ноги. Руки невольно сжались в кулаки. Какое-то бурное, неизведанное чувство охватили его:

— Бей! Бей! Еще разок! Смотри, Витя! Видишь вспышки! Там самолеты!

Виктор кричал вместе с ним:

— Вижу! Вот так иллюминация!

Выстрелы прекратились так же внезапно, как и начались. Снова наступила тишина. Но теперь тишина не угнетала: лица повеселели, всюду слышались возбужденные голоса. Кто-то с увлечением рассказывал:

— Когда налетел самолет и начал бить по городку, я был там и побежал в щель вместе со всеми. Из санитарной части вдруг выбегает наш фельдшер, ноги длинные, как у Мюнхгаузена, а лицо синее от страха. До щели метров двести. Это расстояние он пробежал в несколько прыжков и с ходу — в щель, чуть на штыки не напоролся: там уже было несколько человек. Ты понимаешь, кругом такой ужас, а меня смех берет. Я высунул голову из щели и вижу: несут Пуговицына — раненого. Под пулями несут, понимаешь? Немец делал последний заход. Я закричал: «Фельдшер, там раненый!» Черт возьми! Молодец парень. Страх свой он, наверное, в санитарную сумку спрятал и бегом к Васе. Тут же на земле сделал ему перевязку и ни разу вверх не глянул.

На следующий день группе, в которой учились Корнеев, Астахов и Куракин, было объявлено, что выпуск произойдет вовремя и все они направятся в строевую часть в качестве летчиков-истребителей.

3

Война! Никогда бы Таня не подумала, что ее родной город может до такой степени измениться. Ей кажется, что город, как и тысячи людей, снял гражданский костюм и надел военную гимнастерку. Как будто все осталось прежним: дома, заводы; так же ходили трамваи, менялись рекламы городских кинотеатров, но откуда-то появились танки и артиллерия. Люди спешили на вокзалы, садились в вагоны, грузили в эшелоны технику и отправлялись на запад.

Большими группами собирались жители у репродукторов на улицах, выслушивая сводки с фронтов.

В первый военный день, смешавшись с толпой, Таня слушала внимательно, стараясь вникнуть в происходящее.

«Что же делать?»

Таня всматривалась в лица горожан и не узнавала их: пропали улыбки, что-то сосредоточенное появилось во взглядах и сжатых губах…

«Надо что-то делать! Но что?

Быть такой, как вон та женщина с растерянным и испуганным лицом: кажется, она боится собственной тени… Нет!»

Таня забежала на почту и, не обращая внимания на непоследовательность изложения своих мыслей и чувств, написала Николаю о том, что она не хочет и не будет оставаться в тылу, что в армии и для летчиков спортивной авиации найдется работа, что она не трусливый человек и… любит его, летчика-истребителя. Она просила его быть смелым, сильным, просила беречь себя и обязательно жить…

В военкомате с Зиной они настойчиво убеждали пожилого майора отправить их в военную авиацию. Запросили Москву. Ответ пришел неожиданно быстро. Девушек направили в учебный отряд легких ночных бомбардировщиков, формирующийся где-то под Москвой. Подруги не знали характера будущей работы и сколько им придется учиться, но знали одно: они в армии.

В приемной райкома комсомола толпились люди. Они нетерпеливо ждали вызова в кабинет секретаря, возмущаясь, если кто-нибудь слишком долго там задерживался. Временами из кабинета доносились возбужденные голоса, кто-то нервничал, что-то доказывал, потом дверь открывалась, красный от волнения юноша громко хлопал дверью, ни на кого не глядя, поспешно пробирался к выходу.

Но выходили и другие: широкая улыбка, веселое подмигивание сидящим в ожидании, и тогда всем становилось ясно: этого берут в армию.

Таня волнуется меньше других. Ее судьба решена. Вместе с Зиной они ждут своей очереди, чтобы выслушать напутственное слово секретаря райкома комсомола.

Секретарь райкома подвел их к дивану и сел рядом.

— Ну что же, дорогие мои, тяжелую службу выбрали вы себе. Но тем она и интересна. Мне остается только пожелать вам удачи.

— Мы не знаем, когда попадем в действующую и попадем ли, — сказала Таня, — сколько еще учиться надо, можем не успеть…

Таня заметила, что по лицу секретаря как бы прошла мрачная тень.

— Нет, дорогие, вы сами поймете, что соотношение сил и боевой техники пока не в нашу пользу. Враг силен… Ну, что же… — Он встал. — Несколько минут назад шестнадцатилетний комсомолец назвал меня бездушным чиновником только за то, что я отказался дать ему направление в военкомат. Я был прав, конечно. Но до чего же хороший парень! Родись он хоть на годик раньше — я бы рискнул. Теперь пошел по другим инстанциям. Или завтра опять будет здесь, или сбежит на фронт, пока не перехватят где-нибудь по пути… Я эту публику знаю.

Секретарь дружески и щедро улыбался. Таня почувствовала, что ее охватывает общее с ним чувство гордости за своих ребят, за молодежь, выросшую в обыкновенном советском городе.

— До свидания, Таня, до свидания, Зина, до встречи там, в действующей.

Поздно вечером вернулась Таня домой. В квартире было тихо, в комнате отца темно. Тане не хотелось спать. Она сняла туфли, села на диван, поджав под себя ноги, и задумалась: еще совсем недавно все было ясно — было счастье, была любовь, была твердая уверенность, что жизнь ее ровной, сверкающей дорожкой будет проходить по родной земле, среди хороших людей, и дорожка эта с каждой поступью, с каждым шагом приятней, желанней, и там, впереди, она шире, светлее, с ясной далью.

Война! Когда она услыхала это слово, ей стало страшно. Зачем это? Разве плохо людям жилось на земле? Неужели не нашлось силы предотвратить войну? Потом она ко многому прислушивалась, о многом думала… Страх прошел. Она как бы выпрямилась, окрепла и, слушая радиосводки, ощущала прилив нового, незнакомого ей раньше чувства, — ненависть. Это чувство крепло, росло, меняло всю ее жизнь, меняло ее самое и привело к единственному решению: раз война, значит нужно воевать. Она имеет на это православное право с другими, со всеми. Вспомнила Николая и уже не просто любовь испытывала при этом, а другое, что было подчинено все тому же чувству: защити Родину! Убей врага!.. Она долго всматривалась в задорное мальчишеское лицо на фотографии и думала: хоть бы увидеть его еще разочек, один только разочек…

Таня оглядывает комнату, всматривается в каждый предмет, знакомый с детства… Завтра этого она уже не увидит. Будет другое, совсем другое…

Прощание с отцом было тяжелым.

— Береги себя Танюша, — повторял отец слабым и тихим голосом. — Береги…

— Родной мой, — она гладила его жесткие, редкие волосы, — не беспокойся, все будет хорошо. — Таня старалась говорить уверенно, легко, как будто речь шла о поездке в отпуск, но она знала, что отец все видит, все понимает и тоже старается унять внутреннюю дрожь…

Красный огонек последнего вагона давно скрылся за поворотом, а на платформе все еще стоял старый человек и, опираясь на палку, смотрел вдаль, с трудом веря своему одиночеству.

4

…Поезд медленно подходил к большому городу. Раннее утро. Город, затянутый туманной пеленой, было трудно разглядеть. Не сразу Астахов понял, что это не туман. Да и откуда ему быть в такое утро, сухое, теплое, летнее! Это не туман, это дым! Вон там, справа, сквозь мглу еще блестит пламя. Пожар! Город бомбили!

— Идите, посмотрите на эту картину. Такого нам еще не приходилось видеть, будь они прокляты! — крикнул он товарищам.

Виктор и Степан, еще лежавшие на полках, подскочили к окну:

— Что наделали!.. — взволнованно проговорил Виктор, показывая на развалины многоэтажного дома.

Одна половина дома была совсем разрушена, превращена в груду щебня, другая — без крыши, в изломах стен, с пустыми впадинами окон — вся курилась синеватым дымом.

Пассажиры приникли к окнам.

— Кажется, школа, — проговорила какая-то женщина, — а может быть…

Она не договорила… Николай смотрел на разрушения, чувствуя, как глухая злоба жжет сердце. Что им нужно было в этом мирном городе? Неужели убийство ради, убийства? Может быть, и его город вот в таких же развалинах?

— Война… вот она, рядом… — глухо проговорил Куракин.

Астахов молча отошел от окна и стал укладывать вещи. С той первой ночи, что они провели на аэродроме, Астахов постоянно, порой невольно, приглядывался к Куракину, и какое-то новое чувство настороженности и отчужденности, не осознанное еще до конца, росло в нем. То ли сам он стал смотреть на Куракина другими глазами и поэтому увидел в нем то, чего раньше не замечал, то ли в Куракине стали резче проявляться действительно новые, ранее скрытые черты, только Астахову все чаще и чаще казалось, что перед ним — другой Куракин. Какая-то раздражительность, нервная напряженность, беспокойный взгляд. Ни прежней самоуверенности, ни былого щегольства. Казалось, Степан все время поглощен своими тайными мыслями, и они жгут его, не давая ни минуты покоя.

Были случаи, когда Куракин подходил к нему, словно желая что-то сказать, но сколько-нибудь значительного разговора так и не состоялось.

До вокзала поезд не дошел — путь был разрушен. В городе пахло дымом, лица встречных были суровы.

Седоусый железнодорожник, случайный попутчик, рассказал Астахову, что произошло: ночью налетели самолеты и около часа сбрасывали бомбы. Много ли разрушено, он не знал. На тех улицах, где они шли, разрушений было не так уж много. В центре города только кое-где попадались дома с выбитыми стеклами. Ходили трамваи, машины, на рынке шумел народ, около военкомата сидели группы красноармейцев и завтракали. Жизнь!

Виктор оживился и как-будто забыл о только что виденном ужасе.

— Ты, Коля, насчет машины не забудь, — напомнил он Астахову, без уговора принявшему на себя командование. — А то, черт его знает, где аэродром… Может быть, вместо него осталось только географическое место? Не могли же они пройти мимо!

Все устроилось как нельзя лучше. Через час летчики на попутной грузовой машине пылили уже далеко за городом. У самого края дороги колыхалась густая желтеющая пшеница. Пестрели платки и платья женщин. Жизнь шла своим чередом. Мелькали села с чистенькими домиками, укрытыми зеленью, и опять начиналась пшеница… Здесь были тишина и мир и ничего, что напоминало бы о войне, по крайней мере если смотреть на землю с борта быстро идущей машины.

Уже второй месяц ежедневно сводки Информбюро передают тревожные сведения. Враг продвигается вперед, не считаясь с громадными потерями; Красная Армия отступает. Немцы уже рядом с городом, где живет Таня. Последнее ее письмо было бодрое и спокойное, но Астахов знал, что за этим спокойствием скрывается чувство, которое испытал и он в первые дни войны. Она писала, что уходит в учебный полк ночных бомбардировщиков. Кажется, летать будут на тех же У-2, и все же Николай не мог представить себе Таню в кабине военного самолета. Он верил, что она добьется своего, если решила. Таня почти ничего не писала о любви, а только о войне и о своем долге, и оттого, что она не писала о чувстве, которое их соединило, было чуточку грустно… А может быть, она и права…

Резкий удар грома вывел Астахова из раздумья. Он взглянул вперед, увидел большое, скрывавшееся в садах село, а чуть правее стояло деревянное здание и рядом с ним еще несколько строений, меньших по размеру. Над всем этим нависла быстро надвигавшаяся черно-грифельная туча; полнеба уже было закрыто ею. Она приближалась к солнцу. Внезапно посерело, как в сумерки. Огненная стрела мелькнула в туче, и на землю обрушился второй удар грома.

— Вот это дальнобойная! — засмеялся Корнеев. — Держись, Степа, сейчас еще стукнет, — крикнул он Куракину, который сидел, прижавшись к кабине.

— Сейчас довезем, — крикнул высунувшийся из кабины шофер. — Считай, что приехали! Вон вам куда! — показал он рукой на группу тех домов, которые только что видел Астахов и которые в этот момент затягивало полосой ливня.

Едва Астахов успел пригнуться, как хлынул дождь, крупный и частый. Все скрылось за его завесой. Плечи и спины в одну минуту стали мокрыми. Машина свернула с дороги и подъехала к большому деревянному зданию. Они были у цели.

Поблагодарив шофера, летчики схватили чемоданы, спрыгнули с машины и вбежали в подъезд. Кое-как отряхнувшись и приведя себя в относительный порядок, летчики доложили о своем прибытии. Дежурный с красной повязкой на рукаве взял документы и поднялся по лестнице, на второй этаж. Дождь с остервенением бил о стены и крышу здания. Мокрые гимнастерки неприятно липли к телу. Куракин проворчал:

— Сейчас, наверное, санобработка или еще какая-нибудь ерунда. Теперь бы грамм по сто и отдохнуть.

— Согласен на двести! — отозвался Астахов.

Прошло минут пять. Дежурный не возвращался. Степан устало опустился на скамью у стены. За окном стало тихо. Гроза ушла на запад.

— Что-то не похоже на военный аэродром. Я думал, полк — это беспрерывный шум моторов, беготня, стрельба…

— Шум мы еще услышим, Степа, раньше, чем хотелось бы.

В глубине коридора за столиком сидел красноармеец и писал. Виктор подошел к нему и спросил:

— Что там сегодня на фронте? Мы два дня сводки не слыхали.

Красноармеец вскинул мальчишеское курносое лицо с узенькими, с косинкой, глазами и сердито отозвался:

— Прет, стерва, вовсю! Тыщами гибнет, а прет! — и, принимаясь опять за свою бумагу, сухо добавил: — В общем, отступаем.

— А тут как, спокойно?

— Живем, как дома, — с ухмылкой ответил красноармеец. — Вчера три раза «юнкерсов» отбивали. Аэродром ищут. Ну, шалишь. А город рядом разбомбили, гады.

— Видели, — вздохнув Виктор.

В небольшом кабинете с картой во всю стену летчиков встретил пожилой майор с усталым лицом и редкими седыми волосами.

Он тяжело поднялся из-за стола.

— Пополнение? — хрипловатым баском проговорил он. — Очень рад. Прошу. — Он указал на стулья и внимательно поглядел на молодые загорелые лица прибывших.

— Где учились? Ага… Богуш? Слышал. Ну… Обстановку увидите сами. Направляю всех троих в эскадрилью старшего лейтенанта Губина. Наш лучший командир. У него скоро научитесь. Всего хорошего.

Командир пожал им руки.

— Здравствуй — прощай! — недовольно проговорил Куракин, когда вышли из кабинета.

— А ты ждал, что он целоваться с тобой будет? — засмеялся Виктор.

— Да хоть бы спросил, как доехали…

— Война, Степан, придется привыкать. Сейчас чем меньше слов, тем лучше. Здесь с нами нянчиться, как в школе, не будут.

Но командир эскадрильи старший лейтенант Губин встретил молодых летчиков по-другому. Коротким, энергичным движением он пожал каждому руку, просто и непринужденно сел рядом. Друзья как-то сразу почувствовали, что это человек, к которому привыкаешь с первых слов. Он был невысок, коренаст. Серые глаза на крупном лице смотрели пристально, строго. А в глубине зрачков теплилось что-то веселое, чуть-чуть насмешливое.

— Так, — протянул он, узнав, где и у кого они учились. — С койками устроились? — и, выслушав в ответ, что с устройством на аэродроме все в порядке, коротко кивнул и весело закончил: — Загорать вам здесь не придется. Завтра же начнем летать.

Вечером, набив матрацы еще не просохшей после дождя травой, они поставили рядом три койки и вскоре спали крепким солдатским сном. Во сне был другой мир, мир тишины и спокойствия, где нет бомб, где не слышно тяжких ухающих залпов артиллерии, где нет войны. Их не будили. Кто-то прикрыл курткой Куракина. Во сне Степан спрятал голову под одеяло. Летчики думали: может быть, это их последняя спокойная ночь. К будущему сразу привыкать трудно. Они не проснулись даже тогда, когда на рассвете взревели моторы взлетавших дежурных истребителей. Спали, когда истребители вернулись, потеряв в бою двоих товарищей, чьи самолеты на глазах всей эскадрильи взорвались от прямых попаданий зенитных снарядов.

Первым проснулся Астахов. Минуту лежал неподвижно, затем приподнял голову с подушки и огляделся. В комнате было тихо. Он растолкал друзей. Наскоро умывшись, они почти бежали к аэродрому, испытывая смутную тревогу и стыд оттого, что так долго спали.

В притихшем городке сам воздух был пропитан чем-то тревожным, непонятным… У ангара курили летчики. В шлемах, с планшетами, они были готовы по первому сигналу сесть в кабины самолетов.

Астахов попробовал изобразить на лице спокойную улыбку, когда обратился к своим новым товарищам:

— Это что же выходит, кому война, а кому мать родна?

Виктор понял настроение друга и тоже вставил с ухмылкой:

— Такая привилегия нас не устраивает. Это даже неприлично: вы воюете, а мы в это время спим, как верблюды в полдень.

Летчики на шутку не отвечали, но лица их просветлели. Эти трое новичков были приятны. От их свежих, молодых лиц, от чистеньких гимнастерок веяло миром.

Механики из ангара вынесли два пустых, выкрашенных в красный цвет гроба, для которых на краю аэродрома уже была вырыта одна общая яма. Улыбки сбежали с лиц. Степан притронулся к рукаву летчика и с трудом выдавил из себя:

— А где же… — Он хотел спросить: «где мертвецы?», но слово «мертвецы» застряло у него в горле.

Летчик обернулся, показал рукой вверх в неопределенном направлении:

— Там. Чаще всего хороним так.

— Зачем же гробы?

Степан еле узнал свой голос. Ему не хотелось ни спрашивать, ни, вообще, разговаривать, но он невольно задал этот наивный вопрос.

— Так. По традиции. Не класть же в могилу одну фотографию. Да какая разница в конце концов! Нет их — и все!

Астахов глухо сказал Виктору:

— А мы с тобой в это время спали! Летать! Скорей летать!

Куракин жадно курил. Ему казалось, что трагическое начало этого дня — первого дня в части — определит всю его дальнейшую судьбу.

Если бы хоть была возможность забыться, отвлечься на время! Может быть, он и оправился бы от этого проклятого страха! Но едва стали тускнеть в его памяти изуродованные тела Сенникова и Петроченко, как появился Пуговицын с искаженным от боли лицом, а теперь эти, от которых не осталось ничего, ни кусочка. Ему не стало лучше и тогда, когда гробы опустили в могилу. Он только трижды вздрогнул от трех залпов десятка винтовок…

Вечером в общежитии Губин отвел в сторону Астахова и его товарищей, спокойно, с грубоватым юмором говорил о войне, о тактике немецких летчиков и о том, как надо летать.

К летчикам вернулось прежнее настроение, как будто ничего не произошло. Были рассказы о проведенных боях, вспоминали веселые случаи, говорили о других летчиках, но не о погибших.

Виктор и Николай быстро освоились с обстановкой. И только Степана не покидали мрачные мысли.

Раньше он думал, что страх, который растет в нем, — это чувство, притаившееся в каждом человеке. Но он с удивлением видел, что и Астахов, и маленький Корнеев, и многие другие по-прежнему шутят, радуются, мечтают о боях, о полетах.

Он убеждал себя, что они проще, примитивнее, чем он, что у них не такие тонкие нервы, как у него. Но это не утешало.

* * *

Астахов «прилип» к командиру. Ему все нравилось в Губине: твердая походка, скупая усмешка на загорелом, словно из камня высеченном лице, грубоватая речь.

С первого же вылета он понял, что Губин — прекрасный, прошедший большую школу летчик. Губин действительно имел большой опыт воздушных боев. Он воевал на Халхин-голе, участвовал в финской войне. С новичками командир обращался просто, с грубоватой ласковостью, оберегая их в полетах, как наседка цыплят.

— Главное — никогда не теряйся, — говорил он после полетов. — Держи себя всегда в руках, не отвлекайся… Вот ты, — обратился он к Виктору. — За одним смотришь, другое не видишь. Летаешь, как в школе, в тылу. Надо видеть не только то, что относится к безопасности полета, но прежде всего — врага. Если ты не видишь противника, это не значит, что его нет. Продолжай искать, он где-то рядом. Не увидишь первый — собьют. Это — война.

Было относительное затишье. Немцы, разбомбив город, как будто успокоились. На аэродроме жили размеренной, подчиненной строгому порядку жизнью. Рано утром эскадрильи штурмовиков и истребителей поднимались в воздух и уходили на задание. Молодые летчики, не бывавшие в боях, тренировались над аэродромом, который был почти неразличим с воздуха, — так тщательно его замаскировали. Недалеко был устроен ложный аэродром. Жили в небольших домиках, также замаскированных. После полетов собирались группами, резались в домино, ходили в село, скрытое в садах, у самого аэродрома, или на «женскую половину», как называли домики, в которых жили укладчицы парашютов и связистки. Астахов быстро подружился с летчиками, жившими в одной с ним комнате.

Особенно нравился ему молодой, черноволосый, смуглый и белозубый лейтенант Широков. Нравился, может быть, потому, что и Широков был влюблен в Губина и подражал ему во всем. Нравился горячий, шумный и вспыльчивый младший лейтенант Абашидзе. С полетов он всегда возвращался с горящими глазами, с румянцем, игравшим на смуглой тонкой коже.

Абашидзе любил музыку, песни, пляску, но больше всего свой самолет и своего механика, тоже грузина, уже немолодого, хмурого, молчаливого человека, с орлиным носом и такими густыми черными бровями, что лоб напоминал выступ скалы, обросшей кустарником.

Абашидзе звал его Вано и, осматривая самолет перед вылетом, обычно долго толковал с ним на родном языке.

Астахов всегда с завистью смотрел, как его новые товарищи улетают на боевые задания, и так же нетерпеливо ждал их возвращения, как ждали его их механики, эти молчаливые друзья летчиков.

Несколько раз он просил Губина назначить его в боевой полет, но тот, как бы не понимая состояния Астахова, отмалчивался или отшучивался. Он, видимо, приглядывался к новичкам, изучая их, как может изучать человека только военный летчик, который должен быть уверен в летящем рядом товарище, как в самом себе.

* * *

Наконец наступил долгожданный день.

Утро занималось лениво. Порозовели на какое-то время высокие облака, порозовели и погасли. Пробился скупой солнечный луч, улыбнулся земле и тоже погас; солнце поднималось за облаками.

Губин, в комбинезоне, но еще без шлема, оглядел небо, хлопнул перчатками по ноге и кивнул своей группе, стоявшей на линейке. В тонких сжатых губах его нетерпеливо ерзала папироска. Сделав несколько затяжек, быстрых и глубоких, он бросил ее и окинул взглядом собравшихся летчиков.

— Штурмовики летят уничтожать скопление вражеской техники. Мы сопровождаем их до линии фронта. Берегите друг другу хвост… Моим ведомым летит Астахов. Действовать по моей команде. Ясно? По самолетам!

Тупорылый «ястребок» с цифрой «8» на хвосте стоял рядом с таким же самолетом, на хвосте у которого белела двойка. На двойке летал Губин, восьмерка ждала Астахова. Последние секунды приготовлений — взревели моторы, и самолеты один за другим стали отрываться от земли.

Дождавшись своей очереди, Астахов дал полный газ, «ястребок» рванулся, слегка подпрыгивая, разбежался и послушно, ревя мотором, взмыл в воздух. Заняв свое место рядом с Губиным, Астахов успокоился.

Вот она, та минута, о которой он мечтал годы! Первый боевой вылет!.

Штурмовики шли компактной группой несколько ниже и впереди истребителей. Разбитая на пары шестерка самолетов сверху прикрывала их.

Глаза Астахова часто и быстро перебегали от летящих впереди штурмовиков к земле. Там, далеко внизу, клубились частые артиллерийские разрывы. По облачкам разрывов Астахов догадался — передний край.

Дальше, на серой массе поля, виднелись маленькие, темные, двигающиеся точки — танки. Пехоты не было видно. Или просто он еще неопытным взглядом не мог заметить ее?

Его размышления прервала команда ведущего штурмовиков: «Дальше иду один». «Быстро», — подумал Астахов. Он почувствовал себя неудовлетворенным. Хотелось идти дальше, до цели. Губин собрал свою шестерку в одну группу, и, развернувшись, истребители пошли обратно. В том тесном строю, которым вел теперь Губин свою группу, все окружающее показалось Астахову неожиданно знакомым: и плавное покачивание соседних самолетов, и сам строй, и спокойный, однообразный шум моторов, и это небо, закрытое высокой сплошной облачностью, и земля…

Нет, земля была не та.

Самолет. Губина вдруг круто развернулся вправо и стал набирать высоту. Астахов, стараясь удержаться рядом, осмотрелся кругом и в следующую секунду заметил темные остроносые силуэты откуда-то внезапно появившихся вражеских истребителей.

Четыре… шесть… нет, в стороне еще два… Восемь!

Сердце Астахова забилось чаще.

Торопливо снял он предохранители с пулеметных гашеток и, не выпуская из глаз самолет командира, полетел навстречу врагу. Вот они!.. Первая встреча!.. Сейчас!.. «А вдруг собьют?» — вспыхнула мысль. Но она появилась на одно лишь мгновение. Астахов забыл об опасности и весь слился с самолетом.

Расстояние между двумя идущими одна навстречу другой группами самолетов молниеносно сокращалось… Вдруг Губин, накренив самолет, ринулся на первую пару «мессеров». Астахов, не предусмотрев этого маневра, скорее почувствовал, чем увидел, совсем рядом пикирующий на него самолет. Он резко взмыл вверх. Вовремя!.. Огненная линия трассирующих пуль пронеслась где-то внизу. Развернувшись, Астахов заметил группу атакующих друг друга самолетов. Сквозь шум мотора слышались частые пулеметные очереди. Ему казалось, что он охватывает сразу все поле боя, видит все самолеты. Вот пара «мессеров» заходит на большой скорости в хвост к нашему самолету. Астахов не мог разобрать, кто это… Может быть, Губин… Он дал газ и помчался наперерез.

Им овладела одна мысль, одно стремление — только бы успеть! Забыв про прицел, он направил нос самолета на капот вражеского истребителя и нажал кнопку. Первая очередь по врагу! Один из «мессеров» сразу пропал из виду, другой дал очередь и ушел вниз. Тут же Астахов увидел падающий истребитель и успел заметить цифру 10 на фюзеляже. Ведомый Калмыкова. Бедняга… Черный дым кривой линией тянулся сзади самолета, а самолет плавно перевалился на нос и вошел в свое последнее пикирование…

Впервые Астахов почувствовал внезапно острый приступ злости. Развернувшись в сторону уходившего врага, он увидел еще один беспорядочно падающий горящий самолет, и к злости присоединилось чувство радости: падал подбитый «мессер».

Треск разбитых приборов в кабине не испугал, а скорее удивил Астахова. Только через секунду он сообразил, что на него «насели». Самолет вздрогнул, мотор фыркнул несколько раз, но продолжал работать. Инстинктивно Астахов направил самолет вниз. Левый глаз почему-то стал плохо видеть, он протер его пальцем левой руки, — палец стал липким и красным… Но боли не было.

Драться, драться, во что бы то ни стало! Астахов вывел самолет из пикирования, попробовал набрать высоту, но раненый мотор перестал слушаться. Далеко внизу падал еще один самолет, судя по размерам — «мессер». Выстрелов больше не слышно. Вражеские самолеты исчезали. К Астахову приближался свой. На фюзеляже цифра «2» — самолет старшего лейтенанта Губина. Командир покачал с крыла на крыло и пошел в сторону своего аэродрома.

Только тут возник страх: не дотяну, придется сесть.

Но где? Напряженно прислушиваясь к работе мотора, Астахов старался не отставать от командира, а мотор работал все хуже и хуже. Высота терялась. Еще минут десять — и аэродром. Губин держался рядом.

Астахов с благодарностью подумал: «Оберегает. Спасибо, командир!» На душе стало как-то легче от его близости. Теперь не страшна вынужденная посадка. Внизу своя земля. Захотелось пить. Сознание немного мутилось, появилось недовольство собой: всего одну очередь выпустил, и ту впустую, потом вспомнился самолет ведомого Калмыкова. «Что с летчиком? Неужели погиб? А парашют? Но ведь это было над территорией врага!»

Впереди показались знакомые ориентиры. Почти на бреющем подошли к аэродрому. Астахов, планируя на посадку, заметил, как несколько ранее севших самолетов закатывали в укрытие.

После посадки, отстегнув лямки парашюта, он почувствовал страшную усталость, хотел приподняться, но тело не слушалось. Кто-то открыл фонарь, и знакомый голос Губина прокричал: «Молодец, Астахов! Ты что это? Да он ранен, черт возьми!.. Эй, помоги вытащить!» Потом все исчезло.

5

Звено Широкова патрулировало в воздухе. Виктор летел в паре с ним, Куракин — с летчиком Тихоновым. Это был первый вылет, когда звено выдержало жестокий бой. Широков по радио получил приказ идти на перехват бомбардировщиков, летевших к городу. Скупо и четко он передал приказ ведомым: «Приготовиться к бою!» — и мягко: «Вперед, соколики!»

Звено на максимальной скорости полетело на запад. Корнеев «прилип» к своему ведущему, готовый в любую секунду поддержать его огнем своих пулеметов. Он хотел боя. Виктор рад был за своего друга Астахова, уже несколько раз участвовавшего в тяжелых боях, и сам с нетерпением ожидал боевого крещения.

Сейчас он мечтал только об одном: чтобы его командир сказал ему — «молодец», как это было сказано Николаю после первого вылета.

В стороне и ниже показались темные силуэты бомбардировщиков. Они шли тесным строем, прикрывая один другого. Куракин насчитал шесть. Он сжался в кабине, пристально всматриваясь в «хейнкелей».

«Вот они — черная смерть! Почему Широков не вызывает еще группу истребителей?» — нервничал Куракин. Через минуту атака. Звено истребителей, круто развернувшись, пикировало на бомбардировщиков. Треск пулеметных очередей полоснул по сердцу Куракина. Он не стрелял. Он не мог стрелять. Бессознательно, не давая себе отчета в своих действиях, он вывел самолет из пикирования и выключил зажигание в кабине. Мотор прекратил работу, и только винт, как ветрянка, продолжал вращаться. Не видя ни своих, ни врагов, Куракин быстро снижался. В телефон услышал резкий, отрывистый голос командира звена: «Молодцы, хлопцы! Одного бомбовоза нет. Еще атака, и они повернут обратно. Тихонов, следи за ведомым, его подбили».

Куракин понял, что командир считает его подбитым.

Теперь ему стало страшно не смерти, а вот этих людей, которые вторично атакуют «хейнкелей». Вдруг он увидел, как неуклюже, объятый огнем, падает бомбардировщик, и поспешно включил зажигание. Мотор снова заработал. На секунду стыд стал сильнее страха: Куракин пошел кверху. Прямо перед ним развернулась картина боя: три «ястребка» носились вокруг бомбардировщиков. Еще один из них рухнул вниз.

Виктор, не имея больше сил сдерживать себя, кричал:

— Так и надо, гады! Теперь я знаю, как бить вас!

Четыре «хейнкеля», круто снижаясь, удирали. Куракин, потный от напряжения, отыскал глазами своего ведущего и пристроился. В эту минуту он испытывал тысячи противоречивых чувств: неприязнь к самому себе, стыд, облегчение от того, что бой закончился и он жив, и по-прежнему мучительную тревогу — а вдруг появятся истребители врага?..

На аэродром вернулись благополучно. Стараясь сохранить непринужденную походку, Куракин смело смотрел в глаза товарищам. Волнение улеглось.

— Ты почему падал? Влепили? — Широков посмотрел на Куракина в упор.

— Да черт его знает. Мотор обрезал сразу, а потом разработался. Я не успел ни одной очереди дать.

— После осмотра самолета доложить, где пробоины.

— Есть!

Пробоин в самолете не нашли, в моторе также.

В этот вечер Широков докладывал Губину:

— Я не понял действий Куракина. По-моему, он увернулся от боя, а впрочем, я послежу еще за ним. Корнеев горяч, но за него я спокоен — не подведет.

* * *

Шли дожди, перемежающиеся с мокрым снегом. Земля размокла, на дорогах стояли болота жидкой грязи. Гитлеровцы приостановили движение, перегруппировывали и пополняли свои потрепанные части. Они готовили новое наступление, заявляя, что это будет последний рывок на Москву.

На передовой — временное затишье. Только одинокие редкие выстрелы. В окопах сыро и холодно. На дне окопов лужи, в которых мокнет грязная измятая солома.

Бойцы сидят в одиночку и группами, кутаются в мокрые шинели, перебрасываются изредка словами. Тишина томит; махорочный дым синей струйкой ползет по мокрой глинистой стене окопа и, выбравшись наружу, расплывается в сыром холодном воздухе.

А дождь сыплет и сыплет. Тихо на земле, еще тише в пасмурном небе, спустившемся к самой земле.

И вдруг…

— Воздух!

Неприятное слово! За ним сейчас же возникает вой бомбардировщиков, глухие тяжелые взрывы, от которых осыпается земля в окопах.

Прижавшись к стенкам, бойцы вглядываются в мутное серое небо, прислушиваются к нарастающему шуму моторов.

— Нет, не похоже на фрица. У них звук неравномерный, металлический.

Рев моторов приближался. Неужели немец, в такую погоду? Четверка истребителей на небольшой высоте ураганом пронеслась в сторону запада.

— Наши! Ей-богу, наши! Красные звезды видел?! Это тебе, брат, не фриц! Молодцы ребята.

Бойцы машут вслед улетевшим птицам. На лицах появляются улыбки. Летите, орлы!

Частые выстрелы на немецкой стороне возвестили, что истребители уже над врагом.

Четверку самолетов, пролетевшую в это дождливое утро над линией фронта, вел старший лейтенант Губин. Еще с вечера был получен приказ: утром штурмовать войска противника на шоссейной дороге. Губин лег рано, но спал плохо. Ночью он вставал и долго вглядывался в черную густоту ночи, раздувал ноздри, нюхал влажный воздух, точно хотел по запаху угадать летную погоду. Ничего хорошего не было, только дождь да редкие вздохи ветра в голых мокрых деревьях. Губин зло чертыхался и уходил спать. К утру погода не только не прояснилась, а стала еще хуже. Сырой туман осел на землю. Видимости — никакой.

Астахов вскочил до сигнала и, не одеваясь, выбежал на улицу. Так и есть — летать нельзя. Расстроенный, он ушел умываться. С неохотой позавтракал, есть не хотелось.

— Ты не заболел? — участливо спросил его Широков.

— Всегда можно найти способ пристукнуть фрица, а попробуй бороться с этой мутью. Зубами ее не разорвешь, как бы ты этого ни хотел, — пошутил Абашидзе.

— Ты же сам знаешь, как нужен нам этот полет. Именно этот. Прикрываясь моросью, они протащат сотни машин, да еще посмеиваться будут, — отвечал Астахов.

Широков сказал, усмехнувшись:

— Ничего, друг, не каждый день пировать, и отдохнуть надо.

Не зная, чем заняться, Астахов пошел к самолетам. Два дежурных истребителя стояли под открытым небом, на них не было даже обычной маскировки. Кто полетит в такую погоду? В укрытии около его восьмерки возился механик Опанас Колесник, простоватый парень, с таким широким лицом, что, видя Колесника, Астахов всякий раз задавал себе вопрос: по ремеслу или по такому же лицу Опанасову прадеду дали фамилию?

— Здравствуйте, товарищ младший лейтенант, — широко улыбаясь, приветствовал он Астахова.

Астахов недовольно махнул рукой.

— Ну, как машина? — спросил он, поглаживая холодное влажное крыло истребителя.

— Як часы, товарищ командир, — улыбаясь, ответил Колесник. — Тильки б летать.

— Полетишь тут, — мрачно вздохнул Астахов.

За короткую службу в полку он успел привыкнуть к своему механику. Колесник нравился ему за веселый характер, за расторопность и аккуратность… Машина у него была всегда в идеальном порядке. Разбитые в первом боевом вылете приборы Колесник сменил раньше, чем Астахову в медсанбате перевязали лоб. (Осколок стекла рассек ему надбровье.)

— Сводку не слыхали? — спросил механик.

— Прет… Похоже, Гжатск взяли.

— Значит, ваш город, где дивчина с теткой, тоже пид немцем? — сочувственно спросил Колесник.

Астахов рассказал однажды о себе. И даже про Таню сказал. И карточку ее показал.

Механик осторожно взял фотокарточку огрубевшими коричневыми пальцами, покачал головой и сказал:

— О, це гарна краля!

Этим он еще больше понравился Астахову.

— Собиралась на фронт… тоже…

Опять тоска… Она находит минутами, быстро… Где же ты сейчас, моя дивчина?

— Ничего, товарищ младший лейтенант, як ворог ни лютуе, а смерти не минуе…

Астахов вышел на взлетное поле. Дождь все сыпал, но туман поредел, обозначились даже елочки по краям аэродрома. От жилого дома бежал какой-то человек: Это был боец из команды обслуживания.

— Товарищ младший лейтенант, вас комэска ищет… Приказано машины готовить.

Не замечая луж, Астахов со всех ног кинулся к дому. «Неужели летим? — билась тревожная и радостная мысль. — Раз машины готовить — значит, летим».

Из домика летного состава появилась группа летчиков в боевом снаряжении. Еще издали Астахов узнал Губина, Широкова, Абашидзе и понял: четвертым будет он, Астахов.

— Ты где пропадаешь? — накинулся на него Губин. — Одевайся живо — и к самолетам. Летим!

Когда, торопливо одевшись, Астахов прибежал на линейку, самолеты уже стояли на взлетной площадке и летчики заканчивали последние приготовления.

Губин быстро объяснил задание: лететь до шоссейной дороги; там движется большая колонна машин с горючим и боеприпасами. Бомбить невозможно, надо обстрелять колонну с бреющего. Немцам, конечно, и в голову не придет, что в такую погоду на них нападут с воздуха.

— Майор разрешил, — весело блеснул глазами Губин. — По самолетам, хлопцы. Держаться тесным строем. Ни в коем случае не терять друг друга!.. Ясно? Если собьют и погибнешь — дурак будешь. Это раз. А во-вторых, тогда лучше не возвращайся на аэродром, — засмеялся Губин.

Губин не сказал, каких трудов стоило ему получить разрешение майора на полет. Походив после завтрака с полчаса по аэродрому и раз сто выругавшись, он не выдержал и пошел к командиру полка.

Майор Евсеев по случаю сырой погоды был одет в теплую шинель, на шее шарф: он боялся простуды.

«Ты бы еще с зонтиком ходил», — зло подумал Губин, разглядывая желтое лицо майора.

Услышав просьбу Губина разрешить полет, майор широко открыл глаза:

— Да ты в уме? Не видишь, что делается? — кивнул он на окошко с мутными потеками на стеклах. — К черту в зубы хочешь лететь?

— Но вы поймите, товарищ майор. Есть приказ. Немцы к передовой технику продвигают… Ведь это с ума сойти можно! Ну, опасно…

— Что там — опасно! — закричал майор. — На верную смерть хочешь лететь.

— Но ведь приказ есть, — напомнил Губин.

— В приказе сказано: в случае улучшения погоды. Нет, Губин, не проси. Хватит с нас пяти погибших.

Губин встал. Лицо его стало жестким, глаза засветились холодным блеском.

— Товарищ майор, — резко сказал он. — Я считаю, что полет возможен, и мы должны выполнить приказ. Всю ответственность я беру на себя. Понимаете? Будем считать, что вас не было на аэродроме, что я… на свой риск вылетел. Хорошо?

Комполка поглядел Губину в глаза и отвернулся.

— Ладно… Сядь, Губин. Я не ответственности боюсь… Вас жалко.

Он снова повернулся и уже тише произнес:

— Только не подведи. Если высота меньше ста метров — возвращайся. Это приказ! Слышишь? Ну… будь здоров. Ни пуха ни пера.

Еще на аэродроме, садясь в кабину и ожидая сигнала, Астахов с неприятным чувством посмотрел на запад. Он понимал, что в такую погоду не летают, — это был его первый полет в «муть». Но он поглядел на сосредоточенное лицо Губина, и что-то теплое прошлось по сердцу. «Ничего, с ним все будет благополучно».

Напряженно вглядываясь в летящий навстречу туман, Астахов думал только о том, как бы не оторваться от остальных, не остаться одному. Он даже не заметил, как пролетели линию фронта. Только легкое покачивание крыльев командирского самолета подсказало ему, что фронт уже позади, что под крыльями враг.

Где они? Астахов внимательно вглядывался в быстро летящую под ним землю: поля, темные пятна леса, смутные очертания дороги. Может быть, это та самая дорога? Земля молчала. Не видно ни машин, ни людей. И вдруг снова покачивание крыльев командира. Астахов подтянулся на ремнях, уселся поудобнее и снял предохранители с гашеток — внизу двигались машины, копошились маленькие фигурки. Колонна! Немцы!

Губин спикировал прямо на колонну. Астахов последовал его примеру. Земля помчалась на них. Астахов видел, как немцы в панике прыгали с машин, разбегались в стороны, падали по краям дороги. Вот оно, впервые изведанное сознание своей силы. Не было ни малейшего страха. Одно желание — стрелять, стрелять по врагу! Видеть поверженного врага, чувствовать себя победителем!

Промчавшись над самой колонной и выпустив несколько очередей зажигательных снарядов, истребители развернулись и снова пронеслись вдоль дороги. Горели цистерны, сквозь шум мотора донесся сильный взрыв. Самолет слегка качнуло. Астахов снова нажал гашетки. Автомашины сворачивали с дороги, налетали одна на другую. Желтое пламя охватывало все новые и новые цистерны. На третьем заходе Астахов, нажав на гашетки, не увидел трассирующих струй — снарядов больше не было.

Самолет Губина снова качнул крыльями. Четверка скрылась в тумане так же быстро, как и появилась.

…Николай ничего не узнавал на быстро проносящейся под ним земле, да и не мог узнать: они потеряли ориентировку. Далеко ли до аэродрома? За ними или еще впереди линия фронта? Мутный туман и низкая облачность прижимали самолет к земле.

Только что он готов был кричать от радостного чувства победы, от сознания, что после такого полета он войдет в число опытных летчиков, а теперь… стоит ему на секунду потерять из виду самолет ведущего, как он может остаться один, а там — вынужденная посадка, если не хуже… Он летел вплотную к Губину, неотрывно следя за ним. Рассчитанное время полета вышло. Бензин на исходе. Астахов заметил, что старший лейтенант несколько раз менял курс.

Нехороший признак! Он еще плотнее прижался к самолету командира. Самолет Губина развернулся и опять пошел новым курсом. Внизу блестела река. Не теряя ее из виду, быстро осмотревшись, Астахов облегченно вздохнул: знакомая местность. Через минуту аэродром.

«Вот бы так научиться водить самолеты! У него какое-то птичье чутье», — восхищенно подумал он о Губине. Его возбужденное состояние чуть не привело к аварии. Внимание отвлеклось от главного, и, заходя на посадку, Астахов не выпустил шасси. Взвившаяся ракета напомнила ему об этом.

Улыбаясь, механики торопливо отстегивали лямки парашютов летчиков. К машинам почти бежал командир полка. Все тот же шарф вокруг шеи и почему-то виноватая улыбка.

— Товарищ майор, задание выполнено! Уничтожено не меньше двух десятков автомашин и цистерн. Погода не дала возможности установить количество… — Голос Губина был спокоен.

«Вот человек! Как будто слетал на поверку техники пилотирования при безоблачном небе», — подумал Астахов, смотря на Губина.

Майор счастливо улыбался:

— Рад, очень рад! Представлю к награде.

Астахов, когда подошла его очередь, пожал мягкую руку майора. Осталось ощущение, что в руках у него побыло что-то слабое, хрупкое, что может сломаться, если сжать как следует.

— Ну, идите отдыхайте, — продолжал майор. Голос его снова стал озабоченным. — Завтра перелетаем. Приказ! Будем действовать с нового аэродрома. Приготовьтесь. Ваша эскадрилья пойдет первой. Там перейдем на новую материальную часть.

По дороге в столовую Губин, убедившись, что они одни, засмеялся.

— Видите, как папаша обрадовался? «К награде представлю». И сам, дескать, получу. Ну, как воевать с таким человеком? Всего боится. Просто дышать не дает. А летали, хлопцы, здорово! Молодцы! И ты, Астахов, молодцом держался. Так и надо. Смелей! Побольше злости и решимости. Только не зазнавайся — хуже этого ничего не может быть.

— А ориентировочку потеряли? — засмеялся он и озорно подтолкнул Астахова. — Знаю! Запоминать надо лучше. Это тоже учтите. У летчика должны быть десятки глаз. Всюду! И на лбу, и на затылке…

— По правде сказать, — произнес Широков, — я думал…

— Что ты думал?

— Я думал, падать где-нибудь будем.

— Ну, падать мы погодим, — улыбнулся в ответ Губин и крепко топнул ногой о ступеньку крыльца, — нам еще летать надо, хлопцы. Летать и драться!

* * *

Полк, в соответствии с приказом, перебазировался.

Если бы не ракета, неожиданно взлетевшая с земли, Астахов не разглядел бы новый аэродром. Внизу лежала обычная осенняя земля — перелески, длинный глубокий овраг, две деревушки, прижавшиеся к перелескам, узенькая проселочная дорога, похожая на змею.

Губин качнул крыльями. «Надо заметить подходы», — привычно подумал Астахов и стал искать глазами заметные ориентиры… Но сделать это было не так просто. Лишь снизившись до высоты четырехсот метров и внимательно следя за самолетом Губина, он ясно увидел очертания замаскированного аэродрома. Три одиноких деревца — не то сосны, не то ели — стояли на дальнем конце. Они запечатлелись в его памяти, как приметные ворота дома.

Круг над аэродромом. Губин пошел на посадку. Откуда-то появились люди, бегущие к его самолету…

Астахов убрал газ и приземлился точно у посадочных знаков. Большая группа летчиков, механиков, бойцов встречала прибывшую эскадрилью. Астахов отстегнул ремни, лямки парашюта, вылез из машины, с удовольствием потянулся, сделал несколько шагов по твердой земле, чувствуя привычное успокоение после полета. Вдруг до него долетел знакомый громкий голос:

— Коля! Астахов!

Размахивая на ходу руками, к нему бежал высокий, широкоплечий летчик в коротенькой кожаной курточке.

— Колька!

Астахов, растерявшись, стоял на месте. Верить или не верить?! Да, это был Михеев. Федор Михеев. Он казался еще выше, еще плотнее. Федор стиснул Астахова в объятиях, крепко по-мужски поцеловал.

От волнения он не мог говорить и только до боли тискал руки товарища.

— Нет, это, знаешь, как здорово. А Витя где?

Виктор уже бежал «сломя голову», узнав издали старого друга. Федор провел рукой по лицу Виктора.

— Друг ты мой, я мог бы тебя и не узнать сразу.

Астахов улыбнулся и тоже посмотрел на Витю: «А я как-то и не замечал, что он стал совсем другой».

Как будто впервые он рассмотрел заметные мужественные складки около пухлых губ. Новым, недетским огнем светились голубые глаза.

— Бросьте, друзья, меня рассматривать, я не девушка.

— Расскажи, как ты попал сюда, где воюешь.

— Вот уже месяц, как я под Москвой. Сейчас мы улетаем на новое место по соседству с вами. А на этом аэродроме мы пролетом. Воюю, говорят, неплохо. Вы-то как?

Николай посмотрел на орден Красного Знамени на груди друга и крепко сжал ему руку.

Федор продолжал:

— Один раз падал, друзья, чуть не поджарился. Трое немецких асов зажали меня на высоте пяти тысяч метров; двоих я успел угробить, ну, и меня полоснули…

Астахов на минуту представил картину боя. Он мог бы теперь сам рассказать, как дрался Федор, как знакома была ему эта обстановка.

— Ну, а дальше? — нетерпеливо спросил Витя.

— Самолет загорелся. Я выбросился из кабины и тянул, не раскрывая парашюта, почти до земли. Расстреляли бы, сволочи, болтайся я у них на глазах…

Кто-то рядом прокричал: «По самолетам!»

Федор порывисто сжал руки товарищей.

— Улетаю, дорогие. До следующей встречи. Проводите меня до самолета.

Когда Федор сидел уже в кабине своего истребителя, друзья стояли на крыльях рядом. Федор пригнул головы Николая и Виктора ближе к себе и проговорил:

— Самого главного не сказал. Я член партии теперь. Принят единогласно.

Через минуту группа истребителей, где Михеев командовал звеном, скрылась за горизонтом.

Совершенно неожиданно они в этот день встретили еще одного человека, наставника их ранней юности.

6

Еще до войны, закончив обучение очередной группы планеристов, Михаил Кондик решился на последнее средство, чтобы попасть в авиацию. Постучав в дверь кабинета военного комиссара, он энергично открыл ее и вошел не робко, как раньше, а решительно, со злым огоньком в глазах.

— Опять?

У седоватого подполковника суровый вид и густой, резкий голос. Ни то, ни другое на этот раз не смутило Кондика.

— Опять, товарищ комиссар! Но теперь вы не откажете. Я прошу направить меня не в летную школу, а в техническое училище. Я буду техником. Этому гипертония не помешает.

— Но ведь вы не годны к строевой службе. Право, неразумно, молодой человек. Уважая вас, вашу любовь к авиации, вам разрешили полеты на планерах. Техника растет, и планеры будут летать, как самолеты.

— Простите. Я уже знаю об этом. Я почти здоров. Давайте снова комиссию.

— Это в какой раз?

— Неважно. Мне двадцать три года. В таком возрасте человек побеждает любые болезни.

Кондик стоял и в упор глядел в лицо комиссара. Усы подполковника шевельнулись. Он нахмурил лоб, о чем-то раздумывая.

— Помогите, товарищ комиссар! — Кондик поймал себя на том, что невольно опять начал взывать к сочувствию.

— Ну, вот что. Пиши в Наркомат Обороны. Я буду ходатайствовать насчет технического.

Кондик выбежал из кабинета. Письмо он писал долго, тщательно подбирая слова. Крупными буквами вывел на бумаге: «Народный Комиссариат Обороны».

Через месяц Кондик подъезжал к городу на Волге в качестве курсанта военного технического училища.

Кондик изучал технику, часами копаясь в моторе. Он редко пользовался конспектом. Ему нужно было видеть, трогать, разбирать и собирать… Сложная автоматика двигателя увлекла его. В конце учебы он знал столько же, сколько знали старые техники. Однажды он предложил изменить форму клапанов в цилиндрах мотора, что должно было, по его расчетам, увеличить срок их работы без изменения мощности двигателя и расхода горючего. Его предложение было проверено и принято.

В день выпуска из училища началась война. Кондик прибыл в истребительный авиаполк, защищавший небо Москвы, и уже через месяц не было человека ни среди техников, ни среди летчиков, который не знал бы этого «трудягу». Но сам Михаил Кондик был молчалив, часто задумчив… Старое проснулось с новой силой. Он хотел воевать, воевать в небе.

Когда враг рвался к Москве, их часть перебазировалась на другой аэродром, а на прежнем оставили несколько техников, в том числе и Кондика для встречи летчиков нового полка. Говорили, что в этом полку погибло несколько техников и что их надо заменить. Кондик получил приказание принять самолет с цифрой «8» на фюзеляже. Он неторопливо шагал к капониру, где стоял самолет. Навстречу шли два летчика. Он хотел пройти мимо, мельком взглянув в их сторону, но остановился. Остановились и летчики. Минуту никто не говорил ни слова. Виктор бросился к нему первый, споткнулся и почти упал на руки Кондику.

— Такие встречи бывают только на войне! Давно в армии? — тряс руку Кондика Астахов.

— Нет, позже вас ушел.

— Летаете? — возбужденно спросил Виктор.

— Техник… пока!

Кондик слегка смутился. Это заметили друзья. Астахов понял настроение своего первого инструктора.

— Сейчас это не имеет значения. Мы вместе, а это главное, вместе и воевать будем.

Кондик заметно волновался. Он не скрывал, что рад встрече, рад тому, что есть люди, которые помнят его, уважают и даже гордятся дружбой с ним.

— Вы не знаете, кто командир восьмерки?

Астахов ответил.

— Значит, действительно воевать будем вместе, — сказал Кондик. — Иду принимать.

— Везет же ему, — шутя говорил Виктор, кивая на Астахова, — и в воздухе, и на земле.

— Помните, вы говорили: хочу видеть вас в будущем военными летчиками… Летчики на всю жизнь. Вот теперь смотрите, какую путевку вы нам дали.

Астахов, как бы между прочим, спросил:

— Как здоровье?

— Было 170, стало 150. Один черт. Стоит ли говорить об этом! За давлением следить будем после войны.

Вечером они сидели в тесной жарко натопленной комнате и рассказывали друг другу о своей жизни, вспоминали все, что сохранила память.

* * *

В эти напряженные дни в жизни Астахова произошло важное событие. Однажды, вернувшись из полета, он увидел около штаба забрызганный грязью «виллис», Когда он пришел в комнату, ему сказали, что за ним приходил посыльный из штаба и что ему приказано немедленно явиться туда.

Вызывал его замполит. В кабинете сидело много народу. За столом Астахов увидел незнакомого полковника, приехавшего, как оказалось, из парткомиссии дивизии.

Шло собрание. Замполит, увидев Астахова, кивнул ему и жестом указал на свободный стул.

— Товарищи, лейтенант Астахов только что вернулся с боевого задания.

Незнакомый полковник поднялся, достал красную книжечку.

— Подойдите сюда, товарищ Астахов.

Николай подошел.

— Будьте всегда достойны доверия партии, товарищ Астахов. Поздравляю! — сказал полковник, передавая Николаю партийный билет. — Сколько сегодня сделали вылетов?

— Два, товарищ полковник, — ответил Астахов.

Он хотел сказать еще, что вся жизнь его, мысли, чувства, кровь до последней капли принадлежат партии, народу, Родине, но от волнения смог сказать только: «Спасибо, постараюсь оправдать».

С собрания он шел вместе с Кондиком.

Перед общежитием присели на скамейку под деревом и закурили.

— Ты вроде бы чем-то недоволен? — спросил Николай.

— Нет, я рад за тебя. Ты — достоин. А вообще — хочется сделать что-нибудь настоящее.

— Опять тоскуешь? — глядя в задумчивое лицо товарища, спросил Астахов.

— Опять, — тихо и откровенно признался Кондик.

— Не надо. Не все потеряно: поправишься, еще будешь летать. А если и нет, так ты же все равно в авиации.

— Пойми, сколько длится война, а я еще немцев видел только пленных да в кино.

— Да ведь без тебя я не боец. Исправные самолет и оружие — это уже половина успеха в бою.

— Не агитируй, все это я прекрасно знаю. Как-то Губин облетывал двухместный самолет. Я уговорил его взять меня с собой. Я и радовался, как мальчишка, и мучился от сознания, что я только груз в кабине, случайный человек, а кажется, взял бы управление и летал бы… летал бы не хуже… — Кондик, не договорив, умолк.

Астахов тронул его за рукав; в такие минуты он особенно сочувствовал товарищу. Он рассказал Губину о Кондике. Командир эскадрильи уже приметил этого скромного, трудолюбивого техника, он вообще не мог равнодушно относиться к людям, любящим авиацию.

Чтобы как-нибудь отвлечь товарища от его мрачных дум, Астахов потащил Кондика к столу, где стукали костяшками домино.

А через два дня случилось то, чего невозможно было предусмотреть.

* * *

В этот день ненадолго прояснилось небо. Полчаса назад летчики прилетели с разведывательного полета и обедали тут же на аэродроме в замаскированном домике, вблизи стоянки самолетов. Техники осматривали самолеты; от капонира к капониру ходила машина с бензином: вместительные баки заполнялись горючим; другая машина развозила боеприпасы. На аэродроме тишина. В воздухе спокойно, только ветром доносит дальние отзвуки артиллерийской перестрелки. Так спокойно бывало все реже. Непривычная тишина волновала больше, чем тревожный вой сирены.

Кондик торопился. Он закрыл последний капот на моторе, проверил, заряжено ли оружие, надел шлемофон и сел в кабину с целью опробовать радиостанцию. Все исправно. Он сидит в кабине и глядит через светлый козырек на взлетную дорожку. Мучительная мысль тревожит ум. Он берет ручку управления и отклоняет ее во все стороны; плавно, чуть сопротивляясь, она послушно поднимает рули.

Кондик бледен. Он уткнулся в приборную доску и так неподвижно сидит несколько минут. «Боишься… боишься чего? Смерти, ответственности? Решать надо: или сейчас, или никогда». Он поднял голову. Лоб был мокрый, он вытер его ладонью и снова посмотрел на взлетную дорожку. «Простите, товарищи, не могу больше!»

Он быстро вылез из кабины, надел парашют, убрал колодки из-под колес, снова сел, тщательно привязавшись ремнями, и запустил мотор. С соседнего самолета ему кивали, указывая на то, что под колесами нет колодок…

Кондик резко увеличил обороты винта и вырулил на взлетную полосу…

Вместе с летчиками обедали командир полка и начальник штаба. В первую минуту никто не обратил внимания на шум заработавшего мотора: техники часто их пробуют на земле, но когда шум стал ровней, командир полка удивленно прислушался.

— Кто летает?

— Я думаю, что Кравченко облетывает самолет с новым мотором. По моему разрешению, — ответил начальник штаба. Все успокоились. Где-то высоко продолжал гудеть истребитель. Временами шум обрывался: это было непонятно.

Командир полка снова прислушался.

В эту минуту, гулко хлопнув дверью, вбежал командир звена Кравченко. Лицо его было испуганным, он торопливо доложил:

— В воздухе Кондик!

Так выбегали только по тревоге. Командир подбежал к радиостанции и взял микрофон. Летчики с побледневшими лицами смотрели вверх. Истребитель виражил над полем. Неторопливо, отчетливо командир говорил в микрофон:

— Отвечай для связи, я старт!

Летчики затаили дыхание. Сквозь слабое потрескивание и шум, из-под рябоватой шторки приемника донесся голос:

— Вас слышу. Разрешите идти на посадку.

Кто-то усмехнулся. Улыбки сошли с лиц так же быстро, как и появились.

— Приказываю выброситься с парашютом!

Астахов с похолодевшим сердцем подумал: «Это единственное, что можно приказать Кондику в такую минуту. Управлять самолетом в воздухе он умеет, это видно, но произвести расчет и посадку истребителя человеку без специальных навыков — немыслимо». Кондик срывающимся голосом ответил:

— Прошу разрешить посадку. Не беспокойтесь.

Едва ли что-либо было способно в ту минуту отвлечь внимание летчиков от истребителя.

Делая резкие, неуверенные развороты, Кондик заходил на посадку. Крылья подбрасывало и качало. Иногда обрывался, шум мотора и самолет резко снижался, но тут же выравнивался и продолжал полет. Астахов с внутренним трепетом прислушивался к голосу командира, по-прежнему спокойному. Это было необходимо сейчас: или Кондик сохранит спокойствие при виде надвигающейся земли и сумеет с помощью команд по радио выровнять самолет, или…

— Прибери газ!..

Истребитель приближался к земле. До земли оставалось несколько метров…

— Прибери газ! Не дергай ручку!

Последние слова прозвучали резко, отрывисто.

Готовая удариться мотором в землю машина легко взмыла кверху.

— Задержи ручку!..

Самолет с «плюхом» приземлился на одно колесо, отскочил от земли, вторично стукнулся двумя колесами, круто развернулся и остановился на середине поля.

Астахов успел заметить, как командир перчаткой на ходу вытер лицо. «Жив и невредим…» Добежав до самолета, Астахов увидел суровые лица Губина, командира полка и вдруг разом понял, что радоваться нечему — такие вещи не прощаются, тем более в условиях тяжелых боев, когда и люди и самолеты представляют для армии величайшую ценность…

Что же будет?

Кондик стоял около самолета перед командиром. Ни следа растерянности на его лице, оно было отчаянно решительным, настойчивым.

Сигнал тревоги заставил летчиков разбежаться по самолетам, но вылета не было.

Когда спустились сумерки, все возвратились в общежитие, Кондика там не было. Не было его и ночью. Утром перед строем был зачитан приказ об отдаче техника Кондика под суд Военного трибунала. Только здесь Астахов увидел Кондика. Он стоял рядом с командиром и помутневшими глазами смотрел на строй. И видно было, что только сейчас он понял, что наделал. Жизнь его станет другой, и он, Кондик, так любивший авиацию, должен будет уйти от всего… Летчикам было жаль этого «самоубийцу», как в шутку они называли его между собой, но они ничем не выдавали своего сочувствия…

Астахов просил Губина помочь ему увидеться с Кондиком, но Губин ничего не мог сделать. Кондик тут же уехал на машине в сопровождении офицера в штаб армии.

Погода резко изменилась. Внезапно с полей повеяло стужей, в воздухе носились колючие снежинки. Наступила зима. Астахова томила неизвестность… Сейчас, когда Кондика не было рядом, он стал для него во много раз ближе, роднее…

Через два дня Губин рассказал летчикам, что в беседе с командующим Кондик не изменил своей привычки быть немногословным: вместо оправдания он сказал — «простите!» И когда от него потребовали объяснить причину совершенного им безрассудного поступка, то и тут он был немногословным: «Летать хочу… Бить врага в небе!» Ему простили. После десяти суток ареста Кондик был отправлен в школу летчиков.

Губин тогда же сказал Астахову:

— Для таких людей авиация — смысл их жизни!

7

Группа механиков стояла на аэродроме и пристально вглядывалась в небо. На аэродроме тишина. Только что вернулись штурмовики, прилетела эскадрилья Громова, в воздухе оставалась одна эскадрилья Губина.

Темнело. Небо подернуто густой синевой, мрак ложился на землю, скрадывая очертания окружающих предметов. Резкий холодный ветер обжигал лицо; несмотря на теплую обувь, стыли ноги.

— Разве тут сто лет проживешь, — проворчал один из механиков, круглый, как шар, молодой парень с усиками. — Улетели — и ладно. А ты вот стой, переживай… Часто стали опаздывать. Нет, лучше летать. Смерть — так с музыкой, а здесь жди, пока тебе на башку кусочек килограммов на сто не свалится.

— Чтобы тебя пристукнуть, нужен кусочек не в сто, а в тысячу килограмм, — послышался насмешливый голос.

— До войны шум мотора мне на нервы действовал. Я его выносить не мог. А сейчас за этот звук пять лет жизни отдал бы, — сказал третий механик. — Вот в ком я уверен, так это в Куракине. Всегда домой придет.

Все засмеялись. Только Вано, механик Абашидзе, стоял молча, не спуская глаз с той стороны, откуда должны были показаться самолеты. Наконец он проговорил:

— В такую погоду только чертям летать…

— Да нашим летчикам.

— Нет, братцы, трудно им. Сегодня утром прилетели, еле на ногах держатся, а в небо поглядывают. Что это, привычка или уж натура такая?

Механики замолчали. Каждый думал о своем.

— А ведь хороши новые самолеты, братва, а? — послышался новый возглас. — Как снаряд летят.

— Тише, начальник штаба из КП выбежал. Значит, летят.

Действительно, из-за леса вынырнула группа истребителей и с ходу пошла на посадку. Механики бросились к самолетам. Колесник хлопотал над Астаховым. Здоровый насмешливый парень-механик командирской машины с почтительно-грубоватой интонацией спрашивал Губина:

— Хорошо ли слетали?

Губин не ответил. Двух истребителей не было. Прилетевшие самолеты закатили в укрытия, накрыли маскировочной сеткой. Летчики и механики разошлись. Только двое остались на поле: механики с машин летчиков Тихонова и Калмыкова. Они стояли и с надеждой смотрели в небо. Но тьма наступила: потонул во мраке ближний лес, деревья пропали, словно растворились в этой темноте аэродромные здания… Только узкая полоска неба еще тлела на западе. Но вот и она погасла.

— Значит… — тяжело вздохнул механик Тихонова и, втянув голову в плечи, побрел к зданию. Глухой всхлипывающий звук донесся до него. Он обернулся. Закрыв лицо руками, его товарищ судорожно вздрагивал.

— Не надо, друг! — он подошел и обнял его за плечи.

Вечером у командира полка было совещание. Командир кратко подвел итоги минувшей недели.

— Немцы любой ценой хотят взять Москву. Но я думаю, все видели — вам с воздуха виднее, — немец застопорился. Каждый вершок земли им дается с чудовищными жертвами, по существу фронт стабилизировался. Значит, наша ответственность возрастает еще больше. Мы должны ни на минуту не оставлять врага в покое, бомбить, штурмовать, бить всеми средствами и способами. Чтобы враг чувствовал нас всегда, днем и ночью. Наш полк неплохо поработал эту неделю… Но у нас большие потери… Причем, есть потери неоправданные…

Командир помолчал и тут же резко сказал:

— Старший лейтенант Губин!

Губин встал.

— Вы жаловались на моего предшественника Евсеева, что он связывал вашу инициативу. Я предоставил вам относительную свободу действий. Но я вынужден требовать, чтобы вы не злоупотребляли ею. Вы слишком рискуете. Со своим ведомым Астаховым иногда занимаетесь спортом. Внезапные атаки на бреющем хороши в группе и когда есть на это приказ. Но такие фокусы, как ваш налет на аэродром, в котором вы чуть не погубили и себя, и самолеты, — ничем не оправданы. Бочка над головой противника — это, конечно, смелый маневр. Мы знаем вашу отвагу. Но все до случая. Я думаю, вы не обидитесь, если я скажу, что три боевых ордена вы получили за сбитые самолеты врага, но не за высший пилотаж.

Губин стоял навытяжку, не двигаясь.

— Я бы предложил вам не только проявлять личную храбрость, — продолжал подполковник Лебедь, — но и учить своих подчиненных. Сегодня вы потеряли двух хороших летчиков Калмыкова и Тихонова. Калмыков погиб геройски. Мы можем гордиться его смертью. Но гибель Тихонова ничем не оправдана. Его ведомый Куракин отстал, Тихонов оказался один против двух истребителей врага. Его никто не защищал. В чем дело? Где был Куракин во время боя?

Под испытующим взглядом командира ни один мускул на лице Губина не дрогнул, оно точно застыло:

— Разрешите об этом доложить вам завтра! Я должен проверить…

— Хорошо, — чуть помедлив, согласился командир, И, заканчивая совещание, дал задание на утро: кому сопровождать штурмовиков, кому лететь в разведку, кому патрулировать над аэродромом.

…В столовой за ужином была тишина. Потеря двух товарищей подавляла. Так же молча разошлись по своим койкам в общежитии. Еще не успели заснуть, пришел Губин. Он отозвал Астахова в сторону и, передав ему то, что говорил командир полка, спросил:

— Ты видел Куракина в бою?

— Нет!

— Н-да, — крякнул Губин. — Ну, это я выясню.

Он ушел.

— О чем он? — спросил подбежавший Виктор.

Астахов рассказал.

— Знаешь, не люблю водку, а сейчас напился бы, кажется… — мрачно проговорил Виктор.

Астахов не ответил и вдруг решительно направился к койке Куракина. Тот сидел, склонившись над гимнастеркой, — пришивал чистый подворотничок. Он вскинул на Астахова встревоженный взгляд и оживленно спросил:

— Ты писем не получал сегодня?

Астахов хотел зло выругаться, но сдержался. Глядя Куракину прямо в глаза, он, не отвечая на вопрос, сказал:

— А как ты думаешь, Степан, сумел Тихонов выпрыгнуть с парашютом?

— Н-не знаю.

— А ты разве не видел, как его подбили? Ты же его ведомый?

— Я видел сзади… Он спокойно набирал высоту, а затем его, вероятно, ударили спереди, и он сразу задымил. Потом я ничего не видел, так как меня тоже могли атаковать, и я принял меры.

— Какие?

Лицо Куракина дрогнуло. Он отложил гимнастерку.

— Это что? Допрос?

— Нет, просто хочется разобраться, почему Тихонов погиб. Сегодня, говорят, на командирском совещании спрашивали…

— Что? — поспешно спросил Куракин.

— Вот что, дорогой, — еле сдерживая злость, отвечал Астахов, — Тихонов остался один, его не выручили, он из-за нас погиб! — выкрикнул он уже громко.

Около них собрались летчики, прислушиваясь к разговору. В Куракине сомневались многие. В боях самолета Куракина никто не видел. Где он был, не знали. Но Степан прилетал всегда на аэродром вместе со всеми и без боевого комплекта снарядов. На вопросы отвечал одно и тоже: дрался в стороне. Случалось, говорил и о том, что сбивал вражеские самолеты. В сегодняшнем бою он снова, очевидно, не был, иначе он мог бы объяснить гибель своего ведущего.

— Степан, — еле сдерживая себя, продолжал Астахов, — я не спрашиваю тебя сейчас, где ты бываешь во время боев, но ответь, куда ты расходуешь снаряды? Это ты скажи, а то, знаешь, всякое бывает!

— Ты что, грозишь?

— Пока нет.

— Ну, так если хочешь меня опозорить, — продолжай свое грязное дело. Я дерусь, как все! А если не могу держаться около своего ведущего, так в этом виновато отсутствие достаточной тренировки, опыта… Неужели мне не жалко Тихонова! Но разве я виноват? Я видел, кто-то горит, а кто…

— Вот что, Куракин, — Астахов встал, — я буду рад, если мы ошибаемся. Поверь этому.

Астахов отошел. Разошлись и летчики. Но в их молчании чувствовалась глухая вражда к Куракину.

Куракин огляделся. Никто на него не смотрел. Он резким движением откинул на койке одеяло, лег, не раздеваясь, и затих.

* * *

Утром группа в составе восьми самолетов вылетела по тревоге на перехват немецких бомбардировщиков.

По тону, каким командир полка отдавал приказ «любой ценой предотвратить бомбардировку», Губин и его семь летчиков поняли, что дело «пахнет керосином».

Летели на юго-запад. Воздух был чистый, прозрачный. Встреча должна была произойти над своей территорией. Внизу расстилались ослепительные снежные пространства, кое-где темнели леса и редко разбросанные деревушки.

Перед самым вылетом Губин, отведя в сторону Астахова и Корнеева, тихо и быстро проговорил:

— Последите за Куракиным, поручаю его вам.

Еще не вышло расчетное время, как появился противник. На пересекающих курсах, километрах в шести от них, в боевых порядках шло около двадцати «юнкерсов».

В стороне и выше Астахов заметил четверку истребителей прикрытия.

Астахов мгновенно оценил обстановку: сложное дело… Были бы одни пикировщики. А с истребителями будет трудно, очень трудно!..

Но Губин, маскируясь облачностью, уже уверенно шел на сближение. Его решительные действия разогнали сомнения Николая.

Астахов посмотрел в сторону Куракина. Тот был на месте. Губин скомандовал: «Первая атака всей группой». Самолетов было слишком мало, чтобы их делить, требовался мощный удар. Немецкие истребители не могли предотвратить внезапного нападения из-за облаков, и два головных «юнкерса», обволакиваясь черным, как нефть, дымом, неуклюже перевалились на нос. Третий тоже задымил, но продолжал лететь. Строй бомбардировщиков рассыпался.

Выйдя из атаки и осмотревшись, Астахов резко увеличил обороты мотора: он снова пошел на сближение с бомбардировщиками, которые упрямо шли по заданному курсу.

Внезапно на левой плоскости появилось несколько рваных отверстий. С предельно близкой дистанции он ударил по моторам «юнкерса» и резким маневром ушел вверх.

«Счастливчик пока». Астахов плотнее прижался к спинке сиденья. Он не мог видеть, как падал подбитый им «юнкерс», но впереди себя внизу он заметил круто снижающийся истребитель с яркой звездой на фюзеляже. Не раздумывая, Астахов пошел за ним, чтобы обеспечить ему безопасность посадки. Но истребителя не преследовали, — очевидно, было не до него. Без труда догнав подбитую машину, Астахов узнал по номеру самолет Вити Корнеева. На секунду он забыл обо всем, не в силах оторвать глаз от падающего друга. Мотор и кабина были в огне.

— Витька! Дорогой! — кричал Астахов. — Парашют, парашют скорее!

Белый купол парашюта оторвался от горящего самолета далеко внизу. Дышать Астахову стало легче. Крутой спиралью он повел самолет вверх.

Внизу горели еще два самолета. Чьи? Раздалась беспорядочная серия бомбовых взрывов; бомбардировщики уходили, бесцельно сбросив груз.

К хвосту последнего «юнкерса» вплотную подошел советский истребитель, и широкие черные крылья бомбардировщика вяло качнулись. От его хвоста полетели крупные клочья обшивки, и, секунду спустя, он начал падать вместе с истребителем.

«Таран», — молнией пронеслось в голове Астахова. Одновременно он ощутил тупую боль в плече. Резко развернувшись, он увернулся от следующей очереди вражеского истребителя, и тот, не повторяя атаки, ушел на запад.

Астахов осмотрелся. Кто уцелел из наших? Сколько сбито? Одно ясно: задание выполнено, до цели бомбардировщики не дошли. Кругом чисто. Далеко впереди, курсом на свой аэродром, летели три «яка». И только тут Астахов вспомнил про Куракина. Где он? Мотор несколько раз фыркнул. Снижаясь, Астахов также взял курс на свой аэродром. Внизу на снежном поле виднелся, казалось, невредимый «як». Рядом остатки разбитого «юнкерса». Отметив на карте место, Астахов продолжал полет. К нему в хвост кто-то пристроился. С удивлением он узнал самолет Куракина. Это вызвало какое-то неприятное чувство. Плечо болело, но сознание работало хорошо, — очевидно, рана пустяковая, — обрадовался Николай.

С перевязанным плечом Астахов просидел на командном пункте до полуночи. Мысль о товарищах мучила его сильнее, чем боль. На аэродром из восьми самолетов возвратились пять. Не было Губина, Корнеева и Мурашкина.

Ночью сообщили, что Губин, таранивший самолет, удачно приземлился в поле и прибудет на следующий день. Мурашкин сгорел вместе с самолетом. Корнеев спасся на парашюте и находится на пути в часть.

Губин прилетел на связном самолете днем. От командира он пошел к летчикам эскадрильи. Еще никто не видел его таким. Он как-то сразу похудел, губы были плотно сжаты, глаза сверкали яростью.

— Где Корнеев? — Губин посмотрел на Астахова.

— Жив, товарищ старший лейтенант, скоро приедет. Он добрался до наших артиллеристов. Его скоро доставят на машине.

Губин нагнулся к Астахову и прошептал:

— А Куракина видел?

— После боя пристроился.

— В бою его не было, — с трудом выдохнул Губин, — никто его не видел. А наши саперы видели, они в поле работали. Знаешь, что мне сказали? Когда мы дрались, какой-то истребитель, наш советский истребитель… Ты понимаешь?! Летал бреющим и стрелял в лес.

Губин вынул пистолет, проверил обойму и положил его обратно в кобуру.

Астахов не думал, что можно бояться человека, которого любишь. Сейчас он испугался Губина. Он испугался и еще чего-то, что должно произойти. Не трудно было понять ему состояние командира. Мог бы он сам убить Куракина? В эту минуту — да! Астахов с трудом владел собой. Это была не только злоба, а что-то большее… Из-за какой-то сволочи могут умереть честные люди, которые только что были готовы совершенно сознательно отдать жизнь за Родину. Вряд ли Губин рассчитывал жить, когда врезался своим мотором в хвост бомбардировщика… Почему же Степан, еще не начав как следует жить, оказался больше чем негодяем?..

Астахов пришел в общежитие, глянул на койку, где лежал Куракин.

Спал тот или только притворялся, что спал, но он не шевельнулся.

* * *

…Куракин, спотыкаясь, бежал по лесу. Где-то в пути он потерял шапку, мокрые волосы липли к глазам. Бессознательно он отбрасывал их назад и продолжал бежать, чувствуя глухие и неровные удары сердца.

Зачем он бежит? Он помнит, как встал с койки, как медленно, стараясь сохранить спокойствие, вышел из комнаты. Если бы Губин раньше не вышел куда-то, он, может быть, и остался бы на своем месте; и если бы не глаза летчиков…

Что делать? Его скоро начнут искать. Найдут. А тогда что? Ревтрибунал? Расстрел? Да нет… Летчики готовы сами убить его, и они могут сделать так. Это он видел по их глазам. «Боже мой, почему я не признался во всем раньше? Рассказал бы все… оставил бы комсомольский билет, а там куда-нибудь… Нет, не могу».

Пробудилась обида на отца: «Почему не помог уйти в тыл?» Степан писал об этом, просил… ведь раньше отец всегда выполнял его желания…

Сколько времени — он не знал. Стало темно. Значит, в пути не меньше трех часов. Дважды он натыкался на расположение воинских частей и дважды уходил стороной.

Что же ему делать теперь?.. Как быть?.. И он принял решение выйти на дорогу и на попутной машине добраться до любого города, а там будь, что будет. Выйдя на открытую маленькую поляну, он в темноте заметил две фигуры, мелькнувшие между деревьями. Сначала он подумал, что это патрули или разведка, но, услышав окрик «Хальт!», остановился, как вкопанный, задрожав от внезапной мысли: «Немецкие лазутчики». Дикая, отчаянная решимость, как налетевшая буря, всколыхнула душу, и он схватился за кобуру. Кобура была пуста. Он не взял пистолета с собой или потерял его по дороге. Прятаться было поздно.

Два немецких солдата, прикрываясь деревьями, вплотную подошли к нему. Он их не видел, но чувствовал рядом. Плен? А кто поверит, что это плен, а не перебежка? Какую-то секунду он хотел драться, хотя бы зубами, но темнота и страх парализовали его.

«Уйти, уйти от немцев во что бы то ни стало». Он круто повернулся и хотел бежать, но наткнулся на немца, который в темноте незаметно подошел сзади. Собрав всю силу, он резко двумя руками ударил в грудь солдата и побежал.

Страшная боль на долю секунды успела дойди до сознания. Выстрела он не слышал.

Вечером следующего дня командир взвода разведчиков сообщил в часть, что убитого Куракина разведчики нашли в лесу.

— Чем жить так, как он жил, лучше умереть от любой пули, — громко сказал Губин, глядя на помрачневших летчиков.

8

Готовность номер один. Летчики сидят в кабинах и поглядывают в сторону командного пункта, откуда должна появиться серия ракет — сигнал на вылет. Второй час длится необычайно напряженная стрельба зениток. Летчики знают: на Москву брошены большие группы бомбардировщиков; с короткими интервалами во времени они пытаются пробиться к городу.

Отдельные тяжело нагруженные бомбами машины проходят заслоны из истребителей и зенитных снарядов и прорываются к Москве. Вступают в бой истребители, поднявшиеся непосредственно с московских аэродромов.

Эскадрилья Губина в резерве. Томительны минуты ожидания. Сейчас там, в воздухе, отчаянные бои. Лучше бой, чем ожидание его. Помимо обиды и злости, есть еще чувство собственной вины от того, что над Москвой враг. Они, летчики, обязаны перехватить противника еще на подступах к городу.

«Пора», — мысленно торопят летчики офицеров командного пункта.

Ракеты! В первые секунды слышны частые, неравномерные выхлопы и вдруг гул десятка моторов. Вздрагивают крылья, сзади за мотором ураганная снежная пыль. Еще минута. Самолеты парами срываются с мест и, набрав скорость, плавно отделяются от земли.

В этот час московское небо, задымленное и серое, как земля, было покрыто крупными белыми шапками от разорвавшихся снарядов. Обойдя зону зенитного огня, Губин повел группу на юго-запад города: так было приказано наводчиками с земли. Через несколько минут полета силуэты тяжелых машин вырисовываются в морозной дымке. Прорвавшихся «хейнкелей» — четыре.

— Атака! — командует Губин.

В плотном строю сверху истребители предельно сближаются с противником и открывают огонь.

Кругом светлые нити трассирующих пуль. Вражеские стрелки бьют по крыльям, по мотору. Это не может остановить внезапной атаки. Астахов приник к прицелу… Еще очередь. Бомбардировщик качнул крыльями и повалился набок… Немного в стороне падал еще один. От оставшихся двух отделились бомбы: маленькие, хвостатые, они скрываются внизу. Машины, освободившись от груза, резко разворачиваются и, снижаясь, уходят назад. Звено Широкова летит следом. Группа Губина ищет новую цель. Вдруг мотор на самолете Астахова начал вздрагивать вместе с приборной доской в кабине. Запахло гарью.

«Перебили маслосистему», — мгновенно понял Астахов и выключил зажигание. Если этого не сделать, сгорит мотор вместе с самолетом. Лишенный тяги винта, самолет круто снижался. Астахов, чувствуя легкую дрожь в коленях, среди разбросанных домов, рытвин и перелесков отыскивал место для посадки. Первая вынужденная посадка на боевом самолете. Когда летали вокруг снаряды, он не испытывал страха. Было некогда, да и привык, а сейчас было страшно… Земля все ближе…

— Слева аэроклубная площадка! Смотри внимательней.

Он слышит Губина. Тот где-то рядом, следит за ним.

«Опять выручил командир. Спасибо». Астахов слева увидел ровный кусок поля. Он рассчитал на него. У самой земли выпустил шасси и приземлился на край маленького аэродрома.

Когда самолет остановился, Астахов спрыгнул на землю и посмотрел вверх. В небе тихо. Земля тоже умолкла.

«Как все быстро… Сколько событий за несколько минут!» Астахов присел на плоскость и жадно закурил.

По полю бежало несколько девушек в солдатской форме, без оружия.

Астахов чувствовал большую легкость в теле оттого, что опасность позади. Хотелось похвастаться видимым спокойствием: вот, мол, мы какие. У смерти в лапах побывали, и ничего…

— Куда торопитесь, красавицы? — спросил Астахов подбежавших девушек.

Чернявая девушка сказала строго:

— Во-первых, мы не красавицы, а воины Советской Армии, а во-вторых, не курите около самолета и давайте документы!

Астахов смутился. Только сейчас он заметил на их голубых петличках авиационные знаки различия.

— Что вы набросились на меня? Вместо того, чтобы приласкать, сказать что-нибудь доброе, вы…

— Хватит! Давайте документы, — не унималась чернявая. Астахов улыбнулся и нарочно долго доставал удостоверение личности. Потом он мельком посмотрел на них, и вдруг все разом засмеялись. Подошел командир с погонами старшего лейтенанта.

— Документы ему показывайте. А нам разрешите осмотреть самолет.

— Не возражаю, смотрите.

Девушки взобрались на крылья, влезли в кабину.

Астахов пожал руку старшему лейтенанту.

— Что это за часть?

— Отряд легких ночных бомбардировщиков, — охотно ответил старший лейтенант после того, как проверил документы. — Тренироваться стало нельзя. Три дня назад основной состав отправили на восток, а это остатки. Сегодня отбываем.

Внезапная мысль встревожила Астахова. Сдерживая волнение, он спросил:

— Родионова… Татьяна… Она здесь?

— Была. Улетела с основной группой. Вы ее знаете?

Астахов прислонился к плоскости, зачем-то посмотрел вверх, снова закурил. Девчата о чем-то спорили. Что-то говорил старший лейтенант. Астахов плохо слышал.

Из-за леса вынырнул ПО-2, с ходу приземлился и подрулил к истребителю. Не останавливая мотора, Виктор вылез из кабины и подбежал к Астахову.

— Молодец ты какой! Хорошо посадил. Поехали обратно, Губин беспокоится. Мы еще двоих грохнули. Упали где-то около Голицына. — Поглядев на Николая, он спросил:

— Что с тобой? Ты не ушибся?

Астахов рассказал.

— Пиши записку. Передадут. Скажи спасибо, что теперь адрес знаешь. Это даже хорошо, что не встретились, а то ходил бы как чумной несколько дней.

Как ни странно, Астахову легче стало от этих простых слов. Он написал на листе бумаги из блокнота:

«Был на твоем аэродроме. Смотрел на землю, по которой ты ходила три дня назад. Мысленно целовал тебя тысячу раз.

До встречи, любимая».

…Над городом летели низко. Заснеженная Москва казалась немноголюдной, настороженной и суровой. Внизу летчики видели баррикады, стальные ежи на уличных перекрестках, забитые и заваленные мешками… Но город, как всегда, был полон жизни: дымились заводы, ходили трамваи. По широким улицам двигались колонны солдат. Николай успел разглядеть: они были в полушубках.

— Виктор, посмотри! — прокричал Астахов сквозь шум мотора. Виктор глянул вниз.

— Сибиряки, понимаешь!

— Понимаю! — кивнул Виктор.

Да, это был один из тех многозначительных признаков, которые за последнее время чаще и чаще подмечали летчики с воздуха, наблюдая передвижение войск, техники. Все больше и больше самолетов подтягивалось к подмосковным аэродромам.

Готовилось что-то значительное. Как близкая гроза, это уже чувствовалось в воздухе. У всех росла надежда и уверенность.

Через полчаса полета они были на своем аэродроме.

* * *

…6 ноября вечером по аэродрому разнеслась волнующая весть: через час будут транслировать по радио торжественное заседание Московского городского Совета.

Трудно было поверить. Почти невероятное становилось фактом. Немцы у самой Москвы, еще слышатся в ушах ухающие взрывы снарядов, пулеметная трескотня и гул моторов. Враг готовится к новому прыжку. Посмеет ли он сейчас нарушить торжественную тишину предпраздничного вечера?..

В окопах, в блиндажах, в кабинах танков и самолетов и там, в Кремле, одна мысль, одни думы: годовщина Великого Октября (о чем можно было думать еще в эти часы морозной ночи!).

За окном низкого домика темень. В домике полно людей, говорят вполголоса. Слышно легкое потрескивание в репродукторе. Виктор тихо говорил Николаю:

— Ты подумай, какие дни переживает страна, а нам новые самолеты дают. Вчера перегонщики рассказывали: когда они улетали с заводского аэродрома, инженеры просили их передать начальникам, чтобы еще присылали летчиков. Самолеты ставить некуда, весь аэродром забит. Ума не приложу, когда они успевают… А самолеты какие!.. Признаюсь, месяц назад была у меня мыслишка: пошли по дороге Кутузова. Сдадим Москву да еще и сожжем ее. А вот теперь, понимаешь, стыдно, И немцы рядом, а стыдно за эту мысль. Последние дни летаю и вижу: застопорились фрицы. А у нас уже полно людей, танков… пора начинать. За каждый лишний день, час зло берет. По-моему, торжественное собрание в Москве — это начало. А ты как думаешь?

— Думаю, что да… Начало…

* * *

5 декабря эскадрилья Губина из полета вернулась поздно. Почти стемнело, когда они сели. Но, летя над своей землей, летчики даже и в сумерках там и сям видели колонны танков, прятавшихся в перелесках, вереницы орудий с тягачами, машинами, двигавшиеся по проселочным дорогам тысячи людей.

— Видал? — таинственно спросил Губин Астахова, как только они вылезли из машины.

Астахов сразу понял, о чем идет речь, и кивнул:

— Видел. Думаете, начинается?

— Уверен в этом…

После ужина Губин собрал своих летчиков:

— Хлопцы! Рекомендую спать не ложиться пока. В воздухе носится что-то необычное.

Астахов старательно натянул унты, комбинезон, пристегнул карту к планшетке и пошел к машине, стоявшей в укрытии. Около нее, подсвечивая карманным фонарем, возился Колесник. Он не удивился: за последнее время Астахов частенько часами сидел в кабине самолета в первой готовности.

Окончив работу, Колесник подошел к фонарю самолета. Астахов дремал. Руки, точно приготовившиеся стрелять, лежали на гашетках пушек.

Колесник чуть кашлянул. Астахов сейчас же поднял голову.

— Ты чего? — спросил он.

— Ничего… Вы поспите… Мабуть, ще не скоро тревога буде.

— А ты откуда знаешь, что тревога будет?

Колесник смущенно хмыкнул, потом зашептал, приблизив лицо к самому борту кабины:

— Хлопцы гуторят, товарищ лейтенант. Чи правда, чи неправда будто наступление вот-вот начнется.

— Какое наступление?

— Ну, звистное дело — наше. Ох, как сердце тоскует… Поскорее бы вдарили им, гадам…

В голосе механика слышалась такая страстная ненависть, что Астахов невольно наклонился к нему, чтобы взглянуть в лицо. Он положил руку на плечо Колеснику и так же тихо, но убежденно сказал:

— Вдарят! И, может быть, скорее, чем мы думаем.

— Пора бы…

Ночь была холодная, мглистая. Сквозь маскировочную сетку Астахову видна смутная полоса неба.

«Как тихо сегодня», — подумал Астахов.

Вдруг он услышал ровный рокот мотора. Прислушался. Где-то на небольшой высоте летел ПО-2. Казалось, по спокойной глади огромного озера не спеша плывет моторная лодка и своим рокотом будит тишину ночи.

Кто там летчик? Может, одинокий легкий ночной бомбардировщик тащится на выполнение боевого задания? В памяти Таня. А вдруг это она летит сейчас на своей «керосинке», одинокая, как утлая лодочка в безбрежном океане. Астахов представил себе Таню в кабине: ее лицо в овале шлема, глаза, внимательно вглядывающиеся во тьму ночи… Писем нет. Слишком быстро меняется обстановка, слишком часто меняются аэродромы, да и жизнь какая! До писем ли! Хотелось бы ему знать, что делают, о чем думают девчата в боевом полку, и хватит ли у них сил бороться не только с врагом, но и с собой… Теперь он уже примерно знает, что они далеко не «слабый пол» и, может быть, их мужеству не грех позавидовать и многим мужчинам на фронте…

ПО-2 пророкотал где-то близко и постепенно затих; летел он на запад. Значит, действительно бомбардировщик. А может быть, кто-то полетел в тыл врага, чтобы к рассвету спуститься где-нибудь на лесной полянке, где его с нетерпением ждут партизаны.

Астахов представил себе картину: засыпанный снегом лес, неподвижные ели с тяжелыми хлопьями снега на ветвях, дымные костры на поляне, самолетик на сизом от утреннего сумрака снегу и люди, бегущие к нему.

Сколько существует таких полян? Николай как бы воочию увидел беспредельные равнины родной земли, леса, деревни, города, Москву, шагающих по Садовой сибиряков и дальневосточников. Великая Родина! Она не спит, как не спят они, ее защитники. Она борется… Два дня назад ему и Виктору удалось побыть в Москве один час. Они успели разглядеть только Красную площадь, где совсем недавно был парад. На Москву спускались ранние зимние сумерки. В пролетах улиц сгущался сизоватый морозный туман. Холодная мгла скрадывала очертания неосвещенных зданий-громад. Темнеющая Манежная площадь казалась пустынной. Но в московской приглушенности было уже что-то новое, спокойно радостное. Величаво уходили в вечернее, густо синевшее небо высокие башни Кремля. Над шпилем Троицкой башни на фоне вечерней синевы крупно выделялось какое-то темное массивное пятно, похожее на шапку. Такие же пятна виднелись над шпилями Спасской и Никольской башен, мимо которых проходили друзья. Это были маскировочные шапки из досок, укрывшие собой светоносные рубиновые звезды.

Глядя на темневшую в небе шапку Троицкой башни, Астахов думал тогда: там скрыта звезда. Придет день, и она снова загорится над Москвой, над миром. Война не окончена, впереди много тревог, много боевых вылетов, много опасностей, и, может быть, их жизнь оборвется где-нибудь в небе, но звезды Кремля не погаснут. Они зажжены навечно…

Глухой залп заставил его вздрогнуть. Астахов прислушался. Грохот нарастал…

Была еще ночь. Только на востоке чуть-чуть брезжило. На западе в темном лиловом небе вздрагивали яркие, вспышки огня, охватившие весь горизонт. Летчики, пристегивая на ходу планшеты, бежали к самолетам. Виктор кричал на ходу:

— Коля, слышишь музыку? Вот, брат, героическая симфония… — он задыхался от волнения и бега. Шумно дыша, прибежал Губин.

— Готовь самолеты! — кричал он на ходу.

— Самолеты готовы, товарищ капитан, — откликались механики.

Народу на аэродроме становилось все больше. С напряжением вглядывались в далекие вспышки. Оттуда над снежными полями могучей непрерывающейся лавиной катился тяжелый грохот тысяч орудий, выбрасывающих снаряды на немецкие укрепления. Наступление началось.

Пришли подполковник Лебедь, замполит, начальник штаба.

Рассвет на востоке разгорался. Уже видна стала зубчатая кромка далекого леса, ясно обрисовывались на светлом небе три дерева на краю аэродрома.

Лебедь взглянул на часы и громко произнес:

— Товарищи!

Все притихли мгновенно.

— Товарищи! — еще громче повторил командир. — Дан приказ начать генеральное наступление по разгрому врага. Сейчас наши самолеты вылетят на помощь наземным армиям, которые начали гнать немецкие дивизии от стен священной для нас столицы, гнать с нашей земли. Бейте врага с еще большей яростью, не давайте ему пощады. Здесь, под Москвой, будет для него начало его конца… Поехали, друзья!

Оглушительное «ура» на минуту было сильнее артиллерийского шквала.

Еще минуты, и самолеты один за другим поднялись в посветлевшее небо и, построившись, полетели туда, где все еще грозно бушевал артиллерийский гром.

СКВОЗЬ ГРОЗЫ

Без названия

1

В доме сбежавшего немецкого фабриканта сохранилась какая-то особенная, довоенная чистота; по паркетному полу страшно было ходить: в глубине его возникали мерцающие красновато окрашенные отражения людей; массивная дубовая дверь с невероятной решительностью отстаивала независимость этого домашнего мирка от всего, что делалось снаружи, будь то дождь или вьюга или даже война со всеми ее разрушениями. Однако война все же вошла в этот дом: хозяин сбежал.

Девушки-летчицы, вытянувшиеся строем по комнате, кажутся здесь воплощением жизни, а не войны. Ни солдатские сапоги, ни выцветшие гимнастерки не в состоянии скрыть от внимательного взгляда миловидных девичьих лиц, а кое-где припудренных носов и даже наскоро подвитых локонов.

Они тщательно готовились к встрече нового командира, а теперь стоят, словно в чем-то провинились. Высокий, худой капитан с усталым лицом словно бы и не замечает всего этого. Между тем, именно усталость на его мужественном лице сразу привлекла к себе, насторожила и сделала особенно нелепыми бесхитростные приготовления девушек. Поймет ли он теперь и поверит ли, что они воюют по-настоящему, умеют по-мужски бить врага и именно тогда, когда враг меньше всего ожидает удара: ночью, на легких, бесшумных самолетах.

Едва только капитан появился в дверях, как все насторожились, а Зина Торопова шепнула Родионовой:

— Ой Татьянка, Фомина из аэроклуба помнишь?

Капитан Фомин, должно быть, услышал. Он скользнул по Тороповой неузнавающими глазами. Потом перевел взгляд на Родионову, и вдруг его худощавое лицо чуть порозовело и весь он как-то подобрался. Впрочем, капитан тут же отвел глаза и начал ровным голосом рассказывать, как полагалось для знакомства, свою биографию.

О себе он сказал немного: летчик, в армии с начала войны. Раньше был начальником аэроклуба. После тяжелого ранения запретили летать на истребителях и назначили командиром отдельной группы легких ночных бомбардировщиков. Затем он заговорил о боевых, задачах и воздушных боях. Таня не могла сдержать улыбки, слушая его «биографию», и все же такая манера знакомства пришлась ей по душе. Она знает характеры своих подруг — летчиков, штурманов, техников: им подавай настоящего человека сегодняшних и завтрашних дел, а о прошлом они будут судить потом! Оглянувшись, она проверила настроение девушек: всем, видимо, нравится свободная, непринужденная поза командира, его мужественное лицо и простая беседа.

Когда дело дошло до вопросов, кто-то спросил:

— А вы… женаты?

Легкий смешок прошел по рядам девушек и тут же смолк.

Таня с любопытством следила за капитаном, который, казалось… не удивился вопросу.

— К сожалению… — сказал он и развел руками, — не успел. Война помешала. Еще будут вопросы?

После минутной паузы сурово и кратко закончил беседу одним словом:

— Свободны.

Когда дубовая массивная дверь захлопнулась за командиром, комната наполнилась шумом никогда не унывающего коллектива.

— Девочки, а ведь командир наш того… старый бобыль. Не очень любит нашу сестру. Сразу видно.

— А за что нас любить? — Нина Коробова, маленькая, с бледным лицом в окружении темных густых кудряшек, старалась изобразить что-то похожее на отчаяние. — Вместо панбархата — солдатская гимнастерка, в голове — бензин, пулеметы, крылья с пропеллером. И перед человеком-то стоять неудобно, конфуз один.

— Тоже мне нашла кавалера! Держу пари, что он сейчас поминает недобрым словом не только тот день, когда был сбит в бою, но и тех начальников, которые направили его к нам. Думает, наверно: прислали девчонками командовать. Да и то сказать — на вид мы не очень-то воинственно выглядели… хотя и на своем счету имеем несколько сот загубленных вражеских душ да сколько техники!

— Воюем неплохо и нас хорошо знают, — вмешалась в разговор Маруся Левченко, командир звена, стройная девушка с погонами старшего лейтенанта. — Какого-нибудь не пришлют. Видели, сколько у него орденских ленточек? Значит, стоящий человек, — решительно заявила Левченко, как бы подводя итог мнениям фронтовых подруг о новом командире.

Скоро девушки вышли из комнаты. Одна только Таня Родионова осталась молча сидеть у стола. Подруги давно знали ее склонность поразмыслить наедине и обычно не мешали этому. А лист почтовой бумаги, очевидно предназначенный для письма, обеспечивал ей полную неприкосновенность. Но карандаш так и не прикоснулся к бумаге. Куда посылать письмо? На этот вопрос никто не может ответить: ни подруги, ни штабы различных полевых почт. Ей неизвестно ничего о Николае: где он, какой он теперь, жив ли. Они успели обменяться только несколькими письмами, потом связи не стало. Таня верила в счастливый случай и ждала, надеясь в душе на то, что Астахову легче ее найти: девушек-добровольцев, бывших спортсменок аэроклубов, не так уж много; они собраны в отдельные полки, о работе которых знает армия.

Как много осталось нерассказанного за все эти годы! Даже трудно представить себе, что когда-нибудь можно будет все рассказать любимому человеку. Вот теперь их самолеты все чаще используются для связи и по другим заданиям без взрывов бомб и пулеметного треска. Нет надобности этому «аэроклубу» решать сложные боевые задачи, когда грозные «илы», «яки», «туполевы» застилают все небо днем и ночью. А ведь был 1942 год, когда Гитлер награждал железным крестом за каждый сбитый У-2! Ведь именно их немцы называли «летучей смертью»! Да, многое изменилось в ходе военных лет. Иногда Тане казалось, что она позабыла лицо Николая, не может его мысленно представить себе. Это грустное чувство владело ею и сейчас. Она попыталась, как делала и раньше, припомнив, нарисовать лицо Николая на бумаге, его губы, вздрогнувшие от улыбки. Нет, это совсем не те губы. Пожалуй, в их сомкнутых линиях ощущается скорбь и усталость. И глаза получились совсем не те: без мальчишеского лукавого света. Потом под ее рукой круглое лицо неожиданно удлинилось, суровые тени легли на него и сделали щеки впалыми, глаза смотрели с какой-то упорной силой из-под приспущенных век, и Таня растерялась, поняв, что она нарисовала лицо капитана Фомина. Она скомкала и изорвала листок. «Николай, Коля». Может быть, и он теперь стал таким?.. И Фомин ведь был другим в аэроклубе. Что ж, если у Николая теперь такое лицо, сильное, но усталое, она будет любить его еще больше. На этом мужественном лице словно запечатлелась трудная повесть войны… И все-таки письмо решительно не получается. Да и некуда писать. Пожалуй, надо идти к подругам.

На земле девушки удивительно быстро приспосабливались к фронтовым условиям, превращая свои землянки в неожиданно уютные комнатки с занавесками, накидушками и туалетными столиками.

Бегство немецких «завоевателей» было настолько быстрым, что девушки в брошенных домах находили обстановку, которая позволяла со всеми удобствами отдыхать. Но Зина часто увлекала подруг на аэродром, к самолетам, проклиная и немцев, и их кровати с мягкими перинами, уверяя, что от этих перин пахнет потом.

Здесь, на аэродроме, их и застала Таня. Дул холодный ветер. Временами он забирался под моторные чехлы и стучал ими о сталь цилиндров. Ночь обещала быть ясной и пронизывающе холодной.

— Подумать только, у нас на Смоленщине еще снежок хрустит под ногами, а здесь дрянь какая-то. И вроде есть снег, и нет его. — Зина недовольно нахмурила темные брови и прижалась к подругам.

— Никогда не согласилась бы здесь жить. Вот прилетим в свои города и начнем устраиваться. — Нина Коробова вздохнула и мечтательно продолжала: — С чего начнем? Во-первых…

— Замуж выйдем, — прозвенел чей-то голос.

— Кто как сумеет, — невозмутимо продолжала Нина. — Во-первых, оденемся в светлые платья с воланчиками; во-вторых…

— Детишками обзаведемся, — перебил тот же насмешливый голос.

— Да брось, Вера. Это мы всегда успеем. А как ребята очерствели…

— А ведь и правда, девушки. Помните, мы перегоняли самолеты. На Кузнецком аэродроме встретила я своего штурмовика. Думала, он упадет от радости, а он посмотрел на меня каким-то тоскливым взглядом, поцеловал и говорит: «Спешу, Веруся, на фронт. После войны наверстаем все». А теперь затерялся где-то… — Вера Слуцкова грустно улыбнулась. Легкая тень прошла по ее лицу.

— А вы меньше думайте о своих благоверных, — наставительно проговорила Нина, — на своей земле что-то вы не говорили так часто об этом.

— Там другое дело: земля веселила — своя ведь.

В стороне от аэродрома прошли на малой высоте штурмовики. Они промчались с металлическим гулом, и девушкам показалось, будто всколыхнулся воздух. Этот звук вдруг слился с грозным пением тяжелых бомбардировщиков, идущих на Запад. Земля наполнилась радостным гулом, и небо, казавшееся до этого пустынным и равнодушным, стало живым и близким. Девушки попрыгали с мест и прислушались.

— С утра шли свежие войска и танки. А теперь авиация. Через несколько часов услышим снова: «Говорит Москва». Красота какая, подружки!

— Эх, как увижу эту картину, страшно хочется лететь туда, за линию фронта.

— Теперь жди приказа. У нас всегда так: к концу операции добивать летаем. А в общем здорово! Довоевались фрицы.

* * *

— Сегодня последовательно произведем три вылета, — сказал капитан Фомин. — Самолеты пойдут с получасовым интервалом. Общая задача: разведка с применением бомб и бомбардировка железнодорожной станции, через которую немцы возят боеприпасы к фронту. Конкретные задания — на командном пункте. Я лечу в качестве штурмана на самолете лейтенанта Родионовой. Вопросы есть?

Ночь. Мглистое небо. Где-то далеко внизу земля, тоже закрытая мглой. И только с трудом различимый горизонт да ровный привычный шум мотора дают возможность ощущать полет. Синеватые живые огоньки вспыхивают в патрубках мотора.

Тане кажется, что она висит в спокойном ночном воздухе. Она привыкла к этому ощущению. Раньше одиночество в темном пространстве, когда нет ни земли, ни неба, когда не видно крыльев своего самолета, пугало ее, но теперь фосфорический свет приборов открывал перед ней целый мир, как ночная настольная лампа в кабинете ученого способна осветить всю вселенную. В задней кабине самолета — капитан Фомин. Таня не может видеть его, но слышит голос в шлемофоне:

— Курс двести… под нами дорога.

Она выполняет команду и смотрит в черноту ночи. С трудом ей удается увидеть слабое мерцание полузакрытых машинных фар на дороге. Это последний ориентир, который приведет к цели. Просыпается знакомое чувство тревожного ожидания, и ей хочется быть скорее над целью.

Когда прошли линию фронта, Таня убрала газ. Винт слабо всхлипывал. В ушах мягкий шум рассекаемого крыльями воздуха да потрескивание в телефонах. Самолет планировал в сторону еле заметной группы огней на железнодорожной станции, откуда враг днем и ночью подвозил к передовой боеприпасы.

Таня удовлетворенно думает, что капитан опытный, осторожный штурман: точным подбором курса он выводит самолет на заданную сторону станции. Высота четыреста метров. Самолет не должен больше терять ее: слишком опасно. Таня увеличивает обороты мотора и вдруг видит рядом с самолетом светлые нити трассирующих пуль. В ту же секунду беспокойно и судорожно зашаркало по небу несколько прожекторов, они на бешеной скорости покрывали огромное пространство темного неба.

— Держать так, сейчас бросаю! — слышит Таня голос Фомина.

Это нелегко — держать так! Стоит самолету попасть в луч, как пули застучат по плоскости, по мотору, и тогда — смерть.

Самолет вздрагивает несколько раз, и взревевший мотор дает возможность резким разворотом выйти из зоны обстрела.

Бомбы сброшены. Земля осветилась зловещим пламенем. Отблески его прошли по крыльям. На секунду показался светлый круг винта.

— Идем по старому пути, лейтенант. Не торопитесь. Им сейчас не до нас. А вы знаете…

Таня внимательно прислушалась, ожидая конца фразы.

— С вами весело летать, ей-ей весело! Вот чертова работенка!

Таня усмехнулась. Ей было приятно и от слов капитана, и от сознания выполненной задачи. И темнота стала совсем не страшной.

Опасный огневой рубеж остался позади. Вздох облегчения. Она уверенно продолжает вести самолет на свой аэродром. На земле Таня умышленно держит себя спокойно, всем своим видом стараясь показать капитану, что к таким полетам она привычна. Но исподлобья наблюдает за командиром. Фомин неожиданно проговорил:

— И вы думаете — большего сделать нельзя? А почему нельзя пустить если не всю группу, так, по крайней мере, звено по одной цели? Как вы думаете?

Тане показалось, что глаза капитана сверкнули молодым задорным огоньком. Она неторопливо ответила:

— Я думаю, нет смысла. В группе самолет сбить легче, да и сам полет ночью в группе представляет определенную трудность.

— Хорошо. А если заходы на бомбардировку производить с разных направлений? При этом временной интервал не более двух-трех минут. Мне кажется, нужно не дать немцам опомниться. В общем, соберемся вместе и подумаем.

— Мне можно идти?

— Нет, зачем же! Поужинаем вместе.

За столом Таня с любопытством украдкой посматривает на сосредоточенное лицо капитана. Сейчас его глаза не задумчиво строги, а по-юношески быстры и внимательны. Постоянное выражение усталости сменилось оживлением и бодростью.

— Я должен вам сказать, что после госпиталя успел побывать в нескольких частях. Хотелось более основательно познакомиться с общей обстановкой, и мне сейчас пришла одна мысль: мы своими самолетами можем сделать в десять раз больше, но для этого нужна группа истребителей.

Капитан на минуту задумался. Увидев заинтересованный взгляд Родионовой, он продолжал:

— Малая скорость — значит наибольшая точность бомбардировки. Отличная маневренность ПО-2 обеспечит прямые удары с малых высот. Мы сможем более основательно заняться уничтожением немецких командных пунктов, скопищ войск в городах, да и мало ли чего еще. Сейчас мы это делаем преимущественно ночью, но сможем и днем. Для этого нужно хотя бы звено истребителей. Они отвлекают на себя зенитный огонь и связывают боем истребителей врага.

— Кто даст нам истребителей? — Таня с сомнением покачала головой.

— Ну, это уж дело командования. Предложу, а там увидим…

2

Назначение Губина командиром полка Астахов воспринял как одно из значительных событий в своей жизни.

Не часто удается пройти войну под началом одного командира, а если, к тому же, в командире души не чаешь, тогда это уже счастье.

Астахов с чувством глубокого удовлетворения прослушал приказ и, радостно улыбаясь, взглянул на Губина, стоявшего с чуть побледневшим лицом. Затем он перевел взгляд на полковника, который читал приказ командующего.

Что это — случайность? Или это то, о чем обычно говорят: чего только на войне не бывает!.. Бывший командир этого же полка майор Евсеев, теперь в чине полковника, подтянутый и моложавый, со свежим красным лицом, неторопливо вложил приказ в объемистую папку и коротким шагом подошел к члену Военного Совета. Приняв почтительную позу, он что-то сказал ему.

Член Военсовета поздравил Губина с назначением, энергично тряхнув ему руку, и только тогда в сопровождении полковника Евсеева направился к командному пункту. Губин еще минуту молча смотрел на летчиков и, как бы вдруг очнувшись, вскинул голову и с металлическими нотками в голосе проговорил:

— Я думаю, историю моей жизни вам рассказывать нет смысла.

Летчики зашумели, заулыбались. Астахов забыл о Евсееве, прислушиваясь к словам Губина.

— До этого назначения я замещал командира, уехавшего в академию, вы это знаете. Воюю с вами давно. Угробил тридцать шесть самолетов германской армии.

И опять на лицах широкие улыбки. Кто-то не сдержался и торопливо проговорил:

— Вас Геринг помнит еще с сорок третьего…

— Наш полк ни единым проступком не запятнал честно добытого в боях гвардейского знамени. Даю вам слово советского офицера, что, во имя доброй славы Родины и полка, жизни не пожалею. Верю себе и верю вам, с которыми дошел до стен фашистской столицы! Перед нами одна задача: окончательно очистить небо от самолетов с черной свастикой.

Никогда еще Астахов не видел Губина в таком возбуждении. Ему захотелось оглянуться и на свою собственную жизнь. С гордостью подумал Николай, что за каждый день войны он может отчитаться перед людьми и своей совестью. На его груди четыре боевых ордена и на кителе погоны старшего лейтенанта. Ему доверено командование эскадрильей. Одно только скверно: давно не видел родных краев. Чужая земля ему кажется серой и мрачной, и он, изучая районы полетов, с трудом укладывает в голове названия городов и поместий, все эти «берги» и «бурги», которые так же скучны на земле, как и на карте.

Астахов не сомневался в том, что Губин ознаменует вступление на новую должность вылетом всего полка. Думая об этом, он медленно шагал к самолетам своей эскадрильи. На полпути его перехватил посыльный с приказом явиться к командиру. Астахов торопливо побежал на КП. Губин, не ожидая доклада о прибытии, подошел к Астахову и слегка сжал ему локоть.

— Вот что, батенька, поедешь в штаб и немедленно. Получишь документы и отправишься к танкистам на совещание. Не таращи глаза, сам знаю, что командировка необычная и очень ответственная. Там будут, кроме тебя, истребителя, бомбовозы и штурмовики в качестве представителей авиации. Записывать ничего не дадут. Запоминай лучше.

Губин сел, дал папиросу Астахову, и оба закурили. С наслаждением затянувшись, он продолжал:

— Наши войска держат в мешке армию генерала фон Крейца, отказавшегося капитулировать. В центре мешка город, будь он неладен, с мирными жителями. Нужно ликвидировать армию Крейца, но сохранить город и население. Для этого должно быть хорошо продуманное взаимодействие всех видов оружия. Узнаешь обстановку, получишь данные — и назад. Имей в виду, там будут в основном полковники и генералы. Как бы ты не оказался самым маленьким. Держи себя как представитель истребителей и не робей. Понятно?

— Кажется, да, товарищ майор.

— Ну, езжай. Машина у штаба? Ни пуха ни пера.

Астахов знал, что представителями авиации в наземных войсках, как правило, бывали старшие офицеры, поэтому он был немало польщен доверием.

Через день из штаба танкового соединения он вышел с покрасневшим, разгоряченным лицом. Его неожиданно и глубоко взволновала планомерность, с которой двигались войска. С тех пор как перешли границу Германии, ему часто казалось, что войска идут «напролом», идут, пока какое-либо препятствие, вроде скопления мощных огневых точек, не остановит их на короткое время для учета обстановки и выработки маневра.

Астахов вспоминает о том, как в его полку летчики недоумевающе пожимали плечами: почему армия, завершив окружение немецкой группировки, вдруг остановилась, и они третий день патрулируют над аэродромом, не вылетая на прикрытие своих, наступающих войск. Теперь Астахов понял, почему.

— Ни сила фашистской армии, ни их укрепления не могут остановить наших людей. Это совершенно ясно, но командование, как всегда, предлагает капитуляцию окруженным войскам, чтобы избежать кровопролития, и если от этого отказывается выживший из ума гитлеровский генерал, мы заставим его сделать это силой, но необходимо сохранить город и его жителей. Мы не можем отнестись безучастно к судьбе простых немецких людей.

Командующий сказал это спокойно и торжественно.

— Такова была и остается миссия нашей армии-освободительницы.

Это было так просто и так неожиданно для Астахова, что он несколько раз оглянулся на соседей: испытывают ли они такое же чувство волнения и гордости, какое бывает только при встрече с чем-нибудь прекрасным, с самым лучшим на свете?

По пути в полк Астахов вспомнил встречу с Евсеевым и усмехнулся.

На совещании он чувствовал на себе взгляд бывшего командира. В перерыве полковник подозвал его.

— Где я вас видел, лейтенант? — морщил он лоб.

— Старший лейтенант, товарищ полковник, — вежливо поправил Астахов и, испытывая неловкость, поспешно ответил: — В начале войны прибыл к вам в полк. Астахов — моя фамилия.

— Ну вот наконец-то, — и на лице полковника отразилось такое облегчение, будто он решил сложную тактическую задачу.

— Ведомый у Губина. Помню и хвалю. Смелый летчик. А вот я с летной работы ушел. Говорят, стар стал.

Астахов невольно посмотрел на моложавое полное лицо полковника.

— Ну, что ж, — после минутной паузы продолжал он, — передавай привет старикам, которых я знаю, с которыми вместе принимал первые удары врага. Заходите, рад буду.

— Благодарю, товарищ полковник.

Астахов хотел спросить, куда заходить, но раздумал. Глядя вслед удалявшемуся молодцеватым шагом полковнику, он невольно вспомнил, как жалко и беспомощно выглядел Евсеев на аэродроме, закутанный в шарф… «Как расцвел вдали от огня!»

3

В пасмурный, туманный день, когда летчики вынуждены в бездействии стучать костяшками домино и ждать, Виктора Корнеева привели в общежитие в состоянии полнейшего опьянения. Помутневшими голубыми глазами он посмотрел на товарищей, стараясь держаться прямо, но голова качнулась, поискала в воздухе точку опоры и, не найдя ее, опустилась на плечо Абашидзе, который привел его черт знает откуда.

Все вскочили с мест. Пожалуй, это было впервые не только в эскадрильи, но и в полку. Летчики выпивали в меру, не превышая фронтовых норм в праздники и зимой или во время отдыха в полевых условиях. Кое-кто пробовал «прикладываться» за освобожденные города, но это было осуждено: города освобождались почти ежедневно.

Необычное зрелище развеселило летчиков.

— Посмотрите, какого красавчика я привел вам, — Абашидзе все еще поддерживал Корнеева, пытаясь поставить его прямо для всеобщего обозрения. С комичной вежливостью он провел рукой по Витиным взлохмаченным волосам.

— Нет, милый, стой! Фу, какая идиотская улыбка. А ну, улыбнись еще, это к тебе страшно идет. Где нализался?

Корнеев пробормотал что-то невнятное. По лицу его блуждала виноватая улыбка.

— Положи его спать и укрой получше, — сказал кто-то.

— Верно! А выспится, мы ему устроим похмелье, — и Широков добавил с ухмылкой: — Не иначе, его Олеся довела.

Через минуту, тихо посапывая, Виктор спал. Ребята притихли.

Абашидзе прервал минутное молчание:

— Говорят, жизнь без любви — все равно, что холодец без хрена. Нелепость… Вообще, может быть, это и правильно, но как любить в такой обстановке? Можно размазней стать, тем более, если попадется такая недотрога, вроде Олеси Шевчук.

— С тобой трудно согласиться, — в тон товарищу ответил Широков. — Настоящая любовь требует борьбы. Тогда она крепче. Такую дивчину, как Олеся, надо завоевать. Она себе цену знает. Я иногда смотрю на нее — душа радуется, до чего красива! Виктор влип не на шутку.

— А Виктор-то может выйти из строя на несколько суток, если о попойке узнает Губин. В таких случаях он меньше пяти суток ареста не дает.

Летчик Дорошенко, невысокий, не по летам полный, посмотрел на Астахова.

— Пожалуй, верно, — Астахов невесело улыбнулся, поняв, чего хотят летчики. — Если до командира дойдет, Корнееву пощады не ждать, а если я немного поменьше дам, то… за один проступок два взыскания не дают. Может, простим, а?

Астахову принять решение было не очень просто: Виктор — его старый друг, но и проступок был из ряда вон выходящий Он должен быть наказан.

«И как это его угораздило напиться? — размышлял Николай. — Один он этого сделать не мог. Кто-то ему помог».

Николай снова посмотрел на безмятежно спящего друга и не мог сдержать улыбки: первый раз за все годы видел он товарища в таком состоянии. Спохватившись, он сказал Широкову, непосредственному начальнику Виктора:

— Трое суток ареста. Когда проснется — принесите молока в бутылочке, желательно маленькой. Доигрывайте в домино без меня. Я скоро вернусь.

Когда он вышел, Широков подошел к койке Корнеева и, смотря на его бледное лицо, сказал:

— Трое суток, дорогой товарищ. Трое суток будешь ходить по земле и с тоскою глядеть в небо.

Виктор в это время неожиданно зашевелился, приподнялся на локте, совершенно очумело спросил: «А?» — и тут же снова повалился на койку и заснул.

— Спи, младенчик, — ответил Широков. — Записка об аресте будет готова к твоему пробуждению.

* * *

В Олесю Шевчук Виктор влюбился сразу, «с первого взгляда».

В ранней юности в школе он с тайным восхищением смотрел на одну девочку с тонкими белыми косичками, умевшую хорошо танцевать. Он краснел и терялся, когда был рядом с ней. Дома он рисовал ее имя большими буквами и потом прятал этот листок себе под подушку и мечтал, как он становится знаменитым и она протягивает ему свою руку; или он спасает ее ценой своей жизни и она бросается к нему мертвому на грудь, плача от горя и любви.

Никогда никто не заставил бы Виктора признаться тогда в своих чувствах, тем более ей — его первой отчаянной любви. Это чувство с детских лет глубоко и надолго запало ему в сердце.

Что-то похожее он испытывал и теперь. Только сильнее. Не было дня, когда бы Виктор не думал об Олесе. Много раз он проходил мимо общежития девушек с деловым видом в надежде на случайную встречу. Но Олеся, казалось, не замечала его, и он перестал появляться там. Встречая ее на аэродроме, Виктор старался быть спокойным и даже равнодушным. Однако это плохо ему удавалось: как только она появлялась, в душе у него поднималась целая буря — тревожная, сильная, радостная… Он украдкой поглядывал в ее сторону, и ему, как в юности, хотелось совершить что-то большое, героическое.

О прошлом Олеси Шевчук долго никто не знал.

Она появилась, когда полк, базировавшийся в предместьях освобожденного Харькова, покидал Украину. В последний день перед отлетом летчики вдруг увидели необыкновенно красивую девушку. Твердой походкой, без тени смущения она шагала от самолета к самолету, проверяя парашюты летчиков.

Черные густые волосы из-под пилотки колечками небрежно падали на плечи. Они обрамляли милое смуглое лицо с большими, такими же темными, как волосы, глазами. Солдатская гимнастерка так красиво облегала стройную фигуру девушки, что, казалось, и нежный шелк не был бы на ней так хорош.

Невольно каждый следил за неторопливыми движениями девушки, не смея сказать ей ни одного слова, ни одной шутки. И только Виктор Корнеев, забыв обычную свою стеснительность, задорно спросил:

— Девушка, укажите мне место, где цветут такие прелестные создания, и я после войны проведу там остаток дней своих.

Легкий смешок возник в группе летчиков, но девушка так строго сверкнула глазами в сторону Виктора, что он застыл с бессмысленной улыбкой на лице. Именно в этот день Виктор вынужден был безуспешно отбиваться от словесных атак друзей, признать свое полное поражение и вдобавок ко всему влюбиться.

Вскоре летчики узнали, что Олеся была дочерью харьковского врача. Отца и мать немцы расстреляли за то, что они оказывали помощь раненым советским бойцам. С тех пор никто из летчиков не сказал ей ни одной обидной шутки. Она воспринимала это, как должное, и относилась ко всем совершенно одинаково, ни жестом, ни взглядом не показывая своего особого расположения к кому-нибудь. От этого всем было хорошо, и только Виктор мучился, с трудом скрывая свои чувства.

Однажды эскадрилья провела два тяжелых боя с немецкими истребителями. В последнем бою Астахов с Корнеевым оказались оторванными от группы. Связанная боем эскадрилья на какое-то время вышла из поля зрения. Они были атакованы истребителями врага. Хорошая слетанность и отвага позволили им вырваться из кольца. На свой аэродром прилетели на последних каплях горючего, с пустыми снарядными ящиками. Вечером, в разгар боевых воспоминаний, к Корнееву нагнулся Дорошенко и, как бы между прочим, проговорил:

— Я сейчас видел Олесю. Она спрашивала про тебя и про Николая, не ранены ли? Просила никому не передавать. Как видишь, я честно выполняю ее просьбу. А девчата говорят, когда вас не было, она очень нервничала.

— Кто нервничал? — глухо переспросил Виктор. Ему трудно было в эту минуту спокойно дышать.

— Да Олеся, будь она неладна!

— Спасибо за сказку. Красивых ты рассказывать не умеешь, а эта пахнет таким враньем, что слушать тошно.

Дорошенко сочувственно улыбнулся.

— Не притворяйся. Ты же знаешь, что я никогда не вру.

Да, Виктор знал это. Олеся беспокоилась?! О ком же? Может быть, о Николае? Эта мысль поразила его, как гром. Он решил сейчас же все выяснить.

Что произошло на девичьей половине, никто не знал, только Виктор вернулся мрачнее тучи и сразу лег.

Он притворился спящим, но картины одна страшнее другой проходили перед глазами. Итак, она не пожелала с ним разговаривать. Все ясно. Он мысленно подчеркнул жирной линией слово «конец», пытаясь успокоить себя тем, что чувство Олеси к Астахову можно одобрить. «Для хорошего человека не жалко», — невесело пошутил он про себя.

Всю неделю Виктор ходил хмурый и неразговорчивый, а летчики добродушно посмеивались над его любовью. Поэтому никто не объяснял его странного опьянения чем-нибудь иным, кроме страданий неразделенной любви. Но справедливость требует признать, что Олеся Шевчук не имела к этому случаю ни малейшего отношения.

Утром этого дня Корнеев с досадой посмотрел на туманную морось и про себя выругался: в такую погоду летать нельзя. Он направился к аэродрому, решив вместе с техником готовить самолет к вылету, в надежде на улучшение погоды.

Полдня они осматривали машину, устраняя дефекты. Все еще чувствуя глухое раздражение и непонятную тоску, он направился в общежитие, по пути забежав в маленький, чудом уцелевший домик на границе аэродрома, служивший столовой. За столом Виктор увидел двух офицеров из батальона обслуживания. Перед ними стояла объемистая фляга со спиртом.

— Выпьем, летчик, по маленькой.

Корнеев не любил водки и почти не пил ее, но в эту минуту, не давая отчета своим действиям, он выпил стакан спирта. Виктор не думал, что этого будет достаточно, чтобы свалить его с ног. Он смутно помнил, как кто-то довел его до общежития… Вечером вызов в комсомольское бюро и трое суток ареста от командира. Вполне достаточно, чтобы провалиться сквозь землю. К тому же попробуй, убеди теперь хотя бы этого Дорошенко, что, когда пил, он совсем не думал об Олесе Шевчук.

* * *

Аэродром, на который полк майора Губина перелетел неделю назад, тупым клином упирался в позицию советских войск. Непосредственная близость к фронту мало смущала летчиков. Обычно не проходило и двух дней, как посадочная площадка оставалась в тылу и возникала необходимость менять место, следуя за войсками.

Утром, едва просветлела серая мгла, две эскадрильи были подняты в воздух. Через несколько минут по тревоге ушла и последняя группа самолетов.

Истребители должны были очистить небо над тем клочком земли, где в этот день войскам было приказано ликвидировать немецкую группировку между Берлином и Франкфуртом-на-Одере. Последняя группа улетела прикрыть пехоту непосредственно над полем боя.

С тяжелым сердцем, лишенный на время ареста права летать, бродил Виктор по опустевшему полю.

Вытерпит ли он эти три дня? У своего самолета, укрытого в капонире, Виктор наблюдал за торопливыми движениями девушек, готовящих снаряды для следующей зарядки, за тревожными выжидающими лицами механиков. Вдали, на границе поля, расчеты зенитных пулеметов следили за воздухом. Небо чисто. Воздух прозрачен. Виктор влез на крыло и тоскливо смотрел сквозь прозрачную дымку на горизонт. Издали доносился гул артиллерийских залпов.

Где-то рвались бомбы. Что-то нужно делать, но что?

Виктор хотел пойти к механикам, но не решался: неминуемо он увидел бы осуждающие лица, а это было трудно вынести. Группа девушек двигалась к его самолету. Их лица были веселы и приветливы. Он увидел стройную фигуру Олеси, и давно знакомое, мучительное чувство вспыхнуло с новой силой. Оружейник Тамара Васильцева, рослая смуглая девушка, подойдя к самолету, с деланной серьезностью проговорила:

— Вы бы, товарищ старший лейтенант, прогулялись, а мы проверим пушки на вашем истребителе. У вас ведь, кажется, выходной сегодня.

«Чертова девка, знает, а представляется…» — с неприязнью подумал Виктор. Он старался говорить равнодушно:

— Проверяйте, я вам не помешаю. Только почему вас так много?

— Я буду проверять, а девушки вас развлекут. Что-то ваше лицо нам не совсем нравится. Вы не больны?

Девушки усмехнулись лукаво.

— Товарищ старший лейтенант, в самом деле, дайте механику команду снять капоты, а мы вместе переуложим парашют, срок подошел.

Виктор невольно глянул на Олесю. Она улыбнулась, и он увидел в этой улыбке больше сочувствия, чем осуждения. Он не догадывался еще, что они действительно пришли отвлечь его от тяжелых мыслей, но он знал другое: ничто не могло укрыться от любознательных и лукавых девичьих глаз.

— Эх, девушки, не знаете вы, что это такое: тело здесь, а душа там, — Виктор рукой показал вверх.

Чувствуя, что не сможет приобрести душевного равновесия до прилета товарищей, он посмотрел на часы: еще ждать не менее часа. Открыв фонарь кабины, он вытащил парашют, взвалил его на плечи и, не глядя на Олесю, сказал:

— Пойдемте переуложим…

Мельком Виктор заметил, что девушки с любопытством наблюдали за ним. Направляясь к раздвижному парашютному столу, намеренно замедлял шаги, чтобы подольше побыть с Олесей, но Олеся, убежала вперед. Они только успели разложить ослепительно белые волны парашюта на столике, как раздалась пулеметная трескотня, вдруг разорвавшая тишину. Виктор быстро взглянул туда, где стояли пулеметы, и от удивления присел: спарки пулеметов стреляли не вверх, а по горизонту, туда, где виднелись кусты на западной стороне летного поля. Страшная догадка мелькнула в сознании. Он вспрыгнул на стол и, не замечая того, что топчет ногами мягкую чистую ткань, посмотрел в направлении стрельбы. Чей-то высокий голос прокричал: «В ружье!»

Виктор увидел вдали две цепи касок. Пригнувшись, немцы бежали к аэродрому. Не было сомнения — диверсионная группа решила овладеть аэродромом, уничтожить оставшуюся материальную часть и подорвать поле.

Виктор знал, что такие попытки были уже на других аэродромах. Он торопливо осмотрелся: механики выбегали из каптерок, на ходу щелкая затворами винтовок.

Девушки торопливо закрывали капоты. На западной границе поля немногочисленный отряд обслуживающих аэродром людей дружными залпами заставил немцев залечь. Надолго ли? Что делать? Виктор, чувствуя частые удары сердца, мучительно думал. Немцев, видимо, много… На аэродроме два спаренных пулемета и винтовки механиков. Слишком мало. Но аэродром нужно было сохранить во что бы то ни стало. Он побежал к своему самолету и, видя, что девушки бегут к месту перестрелки, закричал на ходу:

— Назад! Выкатывай самолет!

Девушки нерешительно остановились.

— Кто вас учил так выполнять приказы? Назад, говорю.

Они увидели суровое, решительное лицо летчика и опрометью бросились к самолету. Через минуту самолет Виктора был повернут в сторону боя. Девушки недоуменно поглядывали друг на друга: они были уверены, что Корнеев хочет взлететь, но самолет катили в сторону от взлетной полосы. Толкая истребитель, Виктор крикнул Васильцевой:

— Несколько боекомплектов к самолету, живо!

Девушки испуганно и растерянно смотрели на Корнеева.

— Что вы хотите делать?

— Сейчас увидите. В воздух нельзя, так на земле поработаем, — и громко скомандовал: — Стоп!

Одним прыжком он вскочил в кабину, приник к прицелу, продолжая командовать:

— Поднять хвост! Вправо по ходу… Стоп!

Когда самолет поставили в линию горизонта, девушки поняли, что будет дальше, и с готовностью выполняли команды. Острый нос истребителя смотрел на наступающих немцев, которые, пригнувшись, уверенно двигались вперед. До аэродрома им оставалось около двухсот метров.

Захлебывались пулеметы. Беспорядочно трещали винтовочные выстрелы.

Виктор нажал на гашетки. Самолет задрожал. Пушки выбросили сноп огня. В самой гуще наступающих немцев взвилось несколько десятков земляных фонтанов. Через стекла прицела Виктор видит: немцы остановились. Еще залп — и они побежали назад.

Дрожащим от злобы голосом он закричал:

— А, сволочи… подловить хотели! А ну, красавицы, пятнадцать градусов влево по ходу!

Новая очередь — и снова немцы попадали на землю. Виктор слышит громкое «ура» механиков. Девушки поднесли снарядный ящик.

— Даю вам три минуты — зарядить пушки. Они раньше не опомнятся. А ну, живо!

Виктор вытер вспотевший лоб и вдруг увидел Олесю. Девушка смотрела на него тревожными глазами, и, кажется, впервые он почувствовал мигом взволновавшую его близость к ней. Ему вдруг стало тесно в кабине. Хотелось чего-то большого и до безумия смелого.

— Я думала, вы лететь собираетесь, а парашют забыли. Вот он, — проговорила Олеся.

Не раздумывая, Виктор решительно выпрыгнул из кабины на землю, быстро пристегнул лямки парашюта и, сев в кабину, захлопнул фонарь.

— Спасибо! Напомнили.

— Пушки готовы, товарищ старший лейтенант.

— Хорошо.

Взревевший мотор чихнул несколько раз, выбрасывая дым из патрубков, и затрещал. Самолет напружинился, присел, готовый к прыжку, затем рванулся с места. Олеся видела, как в воздухе спряталась колеса и истребитель «свечой» ушел вверх, разворачиваясь в сторону немцев, снова хлынувших на защитников аэродрома. Свист рассекаемого воздуха слился с пушечными залпами. Самолет пикировал на головы врагов. У самой земли он вышел из пикирования. Механики с криком «Ура! За Родину!» схватились врукопашную с остатками отряда диверсантов.

Когда на горизонте появились возвращающиеся на аэродром истребители, все уже было кончено. Отряд немцев был уничтожен: семерых пленных направили под конвоем в штаб. Виктор был почти уверен, что реабилитировал себя. Если бы не он, немцы, может быть, и ворвались бы на аэродром. Мысль, что он славно поработал, радовала его, и все же предстоящий разговор с Губиным вызывал легкую тревогу. Вдруг он не отменит взыскания и придется еще двое суток «загорать», как говорят девчата. По привычке он начал считать приближающиеся самолеты. И когда последний подрулил к своему капониру, он подумал: «Двое опаздывают».

Он побежал к Астахову, который с группой летчиков своей эскадрильи медленно двигался вдоль стоянки самолетов, увидел их лица и понял: двое никогда не вернутся в полк. Среди летчиков не было Дорошенко.

— Кто еще? — Виктор обратился с этим к Астахову, в душе вспыхнула обида за наказание. Если бы он сам был там, с ними, кто знает…

Астахов старался быть спокойным, но с легкой дрожью в голосе ответил:

— Комэска Сафронов… взорвался еще в воздухе.

Молча прошли несколько шагов.

— Здесь будем ждать командира. Он приказал, — проговорил Астахов. — Ну, рассказывай, что здесь творилось. Говорят, целый бой был. — Астахов и остальные пытливо смотрели на Виктора.

Летчики уже знали от механиков, что произошло на аэродроме, но не в подробностях. Корнеев небрежно указал на западную сторону поля.

— Около ста автоматчиков, как только вы улетели, набросились на аэродром. Еле успели отбить, а то пришлось бы вам скакать по ямкам да еще под пулями.

— Ну, уж знаешь, мы из тебя тогда лепешку сделали бы.

— Боюсь, что лепешку вы бы нашли готовой, — шуткой на шутку ответил Виктор.

— А ты что делал, когда фрицы в атаку двинули? — задал прямой вопрос Абашидзе.

— Да так, — неопределенно отмахнулся Корнеев.

— Ты все же ответь на наш вопрос, не увиливай.

— Я же говорю: стрелял, как все.

Астахов посмотрел в сторону самолета Виктора, к которому в капонир протянули длинный шланг бензозаправщика.

— Разве твой самолет не был заправлен? Ты куда бензин дел?

Все притихли и удивленно посмотрели туда же, а затем с нескрываемым любопытством на Корнеева.

— Сжег.

— Как сжег?

— Я летал.

— Объясни точнее!

— Летал… расстреливал немцев на границе поля. Они же, сволочи…

— Тише, командир идет.

Подошел Губин с начальником штаба. Летчики встали. Виктор смотрел на командира прямо и смело: он сделал свое дело здесь, как они свое — там, в воздухе, и только не совсем осознанное чувство обиды невольно заставляло его скупо отвечать на вопросы. В голосе и движениях Губина чувствовалась, как всегда, сильная, неисчерпаемая энергия.

— Разбор боя по эскадрильям. По графику вылетов сегодня нет.

Виктор почувствовал взгляд командира на себе.

— Вот, дорогой, чего на войне не бывает! Все специальности перепробуешь. Значит, артиллеристом побыл?

И случилось неожиданное: Губин безудержно и заразительно рассмеялся. Смеялись все. Виктор тоже заулыбался. Губин дал людям эту минутную разрядку и продолжал:

— Мне доложили, что ты один уложил не менее двух десятков. За находчивость благодарю, — серьезно и скупо добавил Губин и пожал руку Корнееву. Летчики привычно выпрямились. — Взыскание с него снимите, — последние слова он проговорил, обращаясь к Астахову. Для Корнеева это было высшей похвалой.

Через час Виктор слушал рассказ Широкова о гибели товарищей.

— Бой шел в двух ярусах. На высоте семи тысяч, где «юнкерсы» летели под сильным прикрытием к нам в тыл, — эскадрилья Сафронова. На четырех тысячах — наша группа. Мы дрались с десятью «фоккерами», которые пытались отогнать нас от своих бомбардировщиков. Это были специализированные асы «Геринг» и «Гинденбург». — Широков криво усмехнулся и продолжал: — Мы навязали им свою боевую вертикаль, и через пару минут исход боя был предрешен. От длинной очереди одного из «фоккеров» самолет Дорошенко загорелся. Он выбросился с парашютом. Мы не успели прикрыть его: немецкий истребитель расстрелял его в воздухе.

Широков умолк. Видно было, что ему тяжело говорить. Как бы очнувшись, он добавил:

— Я пролетел около мертвого, повисшего на стропах Дорошенко и увидел в его руке пистолет. Ты знаешь, в эту минуту так хотелось встретить еще десяток немцев, но их в небе не стало. По пути на аэродром мы получили по радио предупреждение, что здесь не все благополучно. Передавал начальник штаба, вероятно, когда еще не был ясен исход боя. Вот и все.

— А Сафронов?

— Погиб в воздухе от прямого попадания снаряда.

История на аэродроме как-то сама собой отошла на задний план. Горечь потери усиливалась еще тем, что она была перед близкой победой, о которой все думали каждый час.

* * *

Вечером Виктор зашел в общежитие девушек. Длинный ящик, в котором когда-то транспортировались самолеты, превратился в уютную квартиру. Виктор заметил: девушки рады его приходу. Может быть, этому способствовал утренний бой на аэродроме?

— Как, красавицы, вам понравились эти долговязые черти? У вас, кажется, еще до сих пор холодок по спине бегает.

— Холодок у нас был, это правда, только не немцы виноваты в этом. — Тамара Васильцева переглянулась с подругами.

— Любопытно. А кто же?

— Боялись, что ваши снаряды упадут по ошибке на наши слабые головы.

— Ну, что вы, девушки! Этого вам бояться нечего. Если бы какой дурной снаряд и направился к вам, он неминуемо свернул бы в сторону.

Укладчица парашютов Оля Горбунова, накручивая на пальцы белокурые, пушистые волосы, как будто между прочим проговорила:

— Это надо Олесю благодарить. Вы ее отличите среди тысячи с любой высоты. — В синих глазах блеснула хитрая искорка. Олеся вспыхнула, укоризненно посмотрела на подругу. Виктор тоже смутился, но ему стало неожиданно хорошо от ее смущения.

— Ладно, девушки, хватит шутить. Человек пришел умных речей послушать, а вы хиханьки да хаханьки. — И не поймешь, сказала это Тамара, чтобы вывести Олесю из неловкого положения, или на самом деле ей надоело.

— Товарищ старший лейтенант, как вы думаете, скоро приказ Берлин брать? Надоела эта чертова земля, — добавила она, обращаясь к Виктору.

— Видишь ли, Тамара, земля — не плохая. На ней хорошую жизнь устроить можно. Очевидно, после войны так и будет.

— Что-то не верится. Мне кажется, здесь все пропахло фашизмом.

— А я думаю, в это можно и нужно верить, иначе какой смысл нам был идти сюда! Я расскажу вам один случай…

Виктор уселся поудобнее, мельком взглянул на Олесю, мгновенно покраснел и тут же, обратившись к Тамаре, продолжал:

— Это было в сорок третьем году. На нашем аэродроме приземлился немецкий бомбардировщик, совершенно целый, со всей аппаратурой. Экипаж из трех человек. Командовал экипажем подполковник. Все трое с готовностью сдали оружие и потребовали, чтобы их отправили в штаб армии. Наш командир полка тут же на аэродроме спросил немецкого подполковника о цели их прилета. Заметьте, это было в тот год, когда немцы на многих фронтах имели значительные успехи. Подполковник на чистом русском языке ответил нашему командиру: «В наше время единственное, что должен сделать здравомыслящий немецкий солдат, это прекратить бессмысленную войну». Тогда я впервые понял, что не все немцы одинаковы. Вы подумайте, вот сейчас у них на земле сколько военных операций можно было завершить в более короткие сроки, если бы мы сравнивали с землей все, что есть на ней, без разбора.

— Так и надо было делать, как они на нашей земле, — неожиданно и зло перебила Олеся.

Виктор заметил на ее лице давно знакомую недобрую усмешку и понял, что ее, потерявшую отца и мать, видевшую, как жестоко разрушили родной Харьков, сейчас не переубедишь.

— Я думаю, — осторожно ответил Виктор, — жизнь покажет, Олеся.

— Жизнь уже достаточно многое мне показала. Я не верю ни одному немцу. — Тон Олеси по-прежнему оставался злым.

— А Тельман? А сотни и тысячи других коммунистов, боровшихся с фашизмом? — Казалось, этого вопроса достаточно, чтобы смутить девушку, но Олеся еще резче ответила:

— Они были, и когда были — боролись. Теперь их нет. Они уничтожены, как уничтожены тысячи наших людей.

Она замолчала. Тамара подошла к ней сзади и обняла ее за плечи.

Виктору до боли жалко стало Олесю. Как бы ему хотелось вот так же подойти, обнять ее и сказать ей что-нибудь необыкновенно ласковое. Он знал, что Олесей руководит сейчас чувство ненависти к врагу, а не здравый смысл. «По-своему она права, — подумал он, — слишком много ей пришлось видеть горя».

Виктору не хотелось уходить так просто. Он задержался у двери и посмотрел на Олесю: «А, будь, что будет», — подумал он и вдруг решился:

— Олеся, я могу с вами поговорить?

Она удивленно подняла брови, но ответила без замешательства:

— Попробуйте!

— Проводите меня немного.

Они вышли. Кругом было темно. Только в стороне фронта не угасало зарево. Где-то рядом ступали тяжелые неторопливые шаги патрулей. Виктор никак не мог найти нужное слово.

— Я хочу вам задать честно один вопрос и получить на него честный ответ.

— Вы предупреждаете меня, как будто заранее знаете, что я могу и нечестно ответить. Это несправедливо.

Виктор смутился.

— Так о чем же вы меня хотели спросить, Витя?

Оттого ли, что она впервые назвала его по имени, или еще чего-то, но Виктор решился:

— Почему я вам неприятен? Ваше отношение ко мне настолько плохое… обидно плохое…

— Неправда! — поспешно перебила Олеся и неожиданно замолчала.

Он не мог видеть лица девушки и, может быть, поэтому взял ее руку и сжал.

— Я не буду навязчив, только не отворачивайтесь от меня. А то ведь я черт знает что могу наделать. Вы же знаете, что с первого дня я не могу спокойно слышать ваше имя, не только видеть вас.

Олеся молчала. Она стояла, как ему показалось, бесстрастная и скучающая, а может быть, его порыв вызвал у нее даже усмешку. Виктор резко освободил ее руку и произнес очень сухо:

— Я говорю так первый раз в жизни и, кажется, последний. Желаю удачи. До свидания! — и, круто повернувшись, пошел в темноту.

Он хотел бы остановиться, вернуться, но что-то толкало его все дальше, пока неожиданно не раздался где-то сзади мягкий голос Олеси:

— Витя, куда же вы?

Он сразу остановился, Олеся подошла.

— Не надо сейчас говорить об этом. Там, в Берлине…

— Так он же рядом!

— Все равно! Сейчас не надо.

На секунду девушка прижалась головой к его плечу, порывисто поцеловала в щеку и убежала.

Горячая волна счастья нахлынула так неожиданно, что Виктор чуть не захлебнулся в ней… Долго стоял он, глядя вслед Олесе, скоро скрывшейся в домике.

4

Рассвет застал Родионову в воздухе, на высоте трехсот метров над расположением вражеских войск. На этот раз с ней летела штурман Надя Чесных, строгая и смелая тридцатилетняя женщина.

Дочь и мужа, рабочего металлургического завода, она оставила в тылу и сама, в полном смысле этого слова, удрала на фронт. В своем родном городе работала в аэроклубе. Надя Чесных — первая в полку — получила орден Ленина за образцовое выполнение ответственного задания.

В 1942 году зимой, в качестве связной, она прилетела в партизанский отряд, но в течение двух недель не могла вылететь обратно из-за поломки лыж самолета на плохо укатанной полосе. Пока происходил ремонт лыж, Чесных несколько раз с автоматом в руках принимала участие в партизанских вылазках. В бою с немецкими карателями вражеская пуля ранила ее в плечо. Добравшись до партизанских землянок, она перевязала рану и на следующий день улетела. О ранении так никто и не узнал в отряде, и только у себя в полку она несколько дней пролежала в лазарете.

После выхода из лазарета ей запретили летать в качестве летчика и предложили ехать в тыл. Она категорически отказалась и перешла на работу штурмана.

Когда внизу показалось чистое поле, Родионова услышала голос Нади:

— Переходи на бреющий…

Они снизились до высоты двадцати метров и, прикрываясь складками местности, продолжали полет. На высоте лететь невозможно: от немецких истребителей днем «небесному тихоходу» не уйти.

Пролетая над мелким кустарником, Таня успела увидеть впереди колонну плохо замаскированных танков, и в ту же секунду мотор развил бешеные обороты. Она никогда не думала, что маленький звездообразный мотор может вдруг так оглушительно, с режущим металлическим звуком взреветь. «Раздробило снарядом винт», — пронеслось в голове. В кабине появился острый запах гари. Таня выключила зажигание. Без винта мотор неизбежно сгорит.

— В лес. Планируй в лес, Танюша, иначе найдут. — Тане голос подруги показался удивительно спокойным. В первую секунду она почувствовала, как будто вместе с винтом оборвалось что-то и у нее внутри; сердце заколотилось громко, тревожно.

Наступившая тишина была страшной. Лишенный тяги винта, самолет падал в лес. Колеса чиркнули по макушкам деревьев. Таня подобрала ручку управления. Еще несколько сот метров такого полета — и вот уже звук ломающихся сучьев и рвущейся обшивки самолета заставил ее втянуть голову в плечи и сжаться в кабине.

Один за другим последовали два удара. Тело рванулось на ремнях; стало больно. Таня слегка пошевелила ногами: целы. Судорожно отстегнув привязные ремни, она обернулась назад: Надя Чесных спокойно и неторопливо вылезала из кабины.

— Молодец, Танюша! Лучшего места для посадки и не найдешь. Это не лес, а ерунда какая-то. В наших лесах мы бы так легко не отделались.

Надя, казалось, была абсолютно спокойна. Тане было стыдно показать подруге свое волнение, и она постаралась сказать как можно равнодушней:

— Без мотора мы больше пяти километров протянуть не могли. Значит, немцы кругом.

— Знаю. И сколько пролетели, знаю. Смотри на карту. Крестики — это немцы, а вот крестик — мы. Нет, постой, там, где мы, поставим не крестик, а птичку. Вот так. Шесть с половиной километров.

— Надя… — голос у Тани слегка дрогнул. — Живыми нам попадаться к немцам нельзя.

— Ну, умереть мы когда-нибудь умрем, но только не в этой проклятой стране. Бери планшет.

Таня молча повиновалась.

— А теперь отойди в сторону.

— Что ты хочешь делать?

— Сейчас увидишь.

Таня поняла. Она видела, как Надя торопливо срезала несколько веток, открыла бензиновый бак, обмакнула их в бензин, затем чиркнула спичкой… Огонь быстро лизнул крылья и фюзеляж.

Они побежали на восток. Через несколько минут донесся звук взрыва, вздрогнула земля.

Этот звук острой болью отозвался в сердце Тани. Она остановилась и, как завороженная, посмотрела в сторону, где был горящий самолет, но Надя с силой дернула ее за рукав и потянула за собой.

— Не отставай. Будем следы заметать. Впереди есть речушка. Немцы могут искать нас с собаками.

Лес сменился мелким кустарником. Меховые куртки и тяжелая обувь мешали бежать. Было жарко. Таня в изнеможении опустилась на землю.

— Чуть посидим, Надя.

— Нельзя. Куртки в руки, а отдыхать на ходу.

Земля стала болотистой и сырой. Надя посмотрела на карту.

— Сейчас кончается лес…

Впервые в голосе подруги Таня услышала тревожную нотку.

— …А там поле с речушкой и несколько хуторов. Доберемся до них и подумаем. — Глянув на часы, Надя добавила: — Уже час в пути… Как быстро прошло время.

Скоро впереди открылось поле с невспаханной мокрой землей. Снега нет, но земля под ногами липкая и тяжелая. В стороне они увидели деревянный, с двумя остроконечными крышами дом с пристройками. Дом казался пустым.

— Теперь давай подумаем, что делать дальше. — Надя устало присела на пенек. Ее лицо по-прежнему было спокойным, но во взгляде чувствовалась тревожная озабоченность.

Таня готова была подчиниться любым решениям. К ней вернулась уверенность. Она уже не думала о том, что они обречены, но надо было искать выход. Фронт, по крайней мере, в тридцати километрах от этого места. Судя по карте, до линии фронта преимущественно поля с разбросанными хуторами и кое-где небольшие леса, в которых, конечно, маскируются немецкие части. Все же Таня сказала:

— Если в доме никого нет, просидим в нем до вечера, а там двинемся дальше. Видимо, немцам сейчас не до погони, иначе они были бы здесь.

Надя, подумав, ответила:

— У нас в пистолетах по восемь пуль. Это уже неплохо… на всякий случай. — И добавила: — Решено. Если он пустой, проживем до вечера. Ты сейчас останешься здесь, а я пойду — на разведку. Вдвоем погибать нет смысла. В случае чего, не бросайся сломя голову, а с умом. Если все в порядке, я выйду и махну три раза перчаткой.

Чесных оставила планшет, документы, перезарядила пистолет и двинулась к ферме.

Таня, волнуясь, неотрывно следила за подругой, пока та не скрылась за забором. Условленное время прошло. Таня прижалась к тонкому стволу молодого дубка, чувствуя холодную испарину на лице. Не в силах больше оставаться на месте, она уже решила сама бежать туда, к ферме, но в это время показалась Надя. Таня дрожащими от волнения руками схватила планшеты и быстро пересекла поле. Они бегло осмотрели расположение пустых комнат. Обрывки бумаги, куски рогожи, несколько пустых банок, валявшихся на полу вместе с разбитым стеклом, — все это говорило о торопливых сборах. В глубине видна была широкая лестница, упиравшаяся верхним концом в квадратное отверстие на потолке. Таня с опаской стала подниматься по этой лестнице, ей все время казалось, что вот-вот сверху выглянет ствол автомата.

— Я была там, — сказала Надя, — что-то вроде мансарды. Там нам будет очень удобно.

Получердачное помещение было завалено мебелью. Снятая с петель крышка люка валялась тут же. Отсюда, сверху, была видна большая часть комнаты, а в просветы двух узких, матовых от пыли окон можно было разглядеть и улицу.

— До чертиков пить хочется! Говорят, в подвалах брошенных ферм — склады вина. Немцы — запасливый народ. Может, разведать?

Таня, подумав, что Надя шутит, ответила шуткой:

— Будто бы и закуска хранится, так сказать, по северному варианту.

— А что ты думаешь? Разведаю, а ты тем временем смотри внимательней. — И она встала. Таня порывисто удержала ее за руку.

— Не надо. Потерпим.

— Не понимаю, почему мы должны терпеть? Вечером еще больше захочется есть и пить… Ба! — Надя хлопнула себя по лбу. — Таких растяп, как мы с тобой, бить надо: бортовой паек сожгли…

Таня только сейчас вспомнила, что они забыли в самолете два бортовых пайка, по меньшей мере, продуктов там на неделю.

— На бедного Макара все шишки валятся. Все же я пойду. Это недолго. А ты посматривай.

Надя осторожно спустилась по лестнице вниз.

«Второй раз волнуйся за нее». Таня приникла к окну. Минут через десять появилась Надя с двумя головками сыра и с бутылью мутноватой жидкости.

Ели торопливо, хотя спешить было некуда, До наступления темноты еще много времени. Весенний ветер доносил ухающие залпы артиллерии. Недалеко линия фронта и свои войска, но как добраться до них? Тщательно изучали карту. Ферма в стороне от главных дорог, кажется, и войск врага поблизости нет, но они могут быть здесь каждую минуту.

Когда сумерки начали скрадывать очертания леса, девушки услышали шум автомобильного мотора. Сквозь матовое окошечко видно было, как из подъехавшей машины вылезли четверо немецких солдат. Таня прижалась к подруге, с трудом сдерживая дыхание. Надя не шевелилась. Немцы о чем-то поговорили, что-то доказывая друг другу, что видно было по резким движениям рук, затем вновь уселись в машину и поехали обратно.

Таня поняла, что ехать вперед им было нельзя: машина могла застрять в вязком грунте непросохшей земли. Это успокоило подруг. И все же оставаться здесь они не могли. Когда темнота прикрыла землю, летчицы вышли из дома и направились на восток к лесу. Судя по карте, он был недалеко, но они долго шли, пока лес не прикрыл их, и только тогда почувствовали облегчение: ночь и лес — надежная естественная маскировка. А что же дальше? За ночь они могли пройти километров десять, не больше, если их ни что не остановит. Кроме того, они не знали обстановки на этом участке фронта. Проблема перехода линии фронта в данную минуту казалась неразрешимой, поэтому они шли, надеясь на удачу, не думая, что будет дальше.

— Огонь усилился, слышишь? — сказала Надя. — Наступают и ночью. Мы идем навстречу. Может быть, отсидимся где-нибудь в землянке… В общем, у нас другого выхода пока нет, только идти.

Таня тоже подумала об этом. К рассвету нужно найти надежное укрытие и ждать. Фронт переместится. Может быть, немецкие части в эту ночь отойдут, и они окажутся у своих. Кроме того, усталость валила ее с ног. Надю тоже. Таня старается выглядеть бодрой, но ей это удается плохо.

— Надя, у меня ноги точно налиты свинцом. Ты знаешь…

— Ладно, ладно! До рассвета прошагаем, не все время летать. А то за войну так и не узнаем, что такое пехота-матушка.

Хуже всего, что, когда усталость чувствовалась особенно остро, у Тани появлялось безразличие ко всему решительно, только бы укрыться где-нибудь и полежать хотя бы часок.

Так шли они в темноте, натыкаясь на деревья, навстречу к линии фронта и, когда порозовело небо над их головами, нашли большое углубление у вырванного с корнями дерева, забросали яму сверху сучьями и прошлогодними листьями, влезли в нее и притихли…

* * *

Капитан Фомин волновался… Тоска, заполнившая душу, заставляла ходить из угла в угол или выбегать на аэродром и смотреть в мутное небо, хотя ждать было уже нечего. Второй самолет, посланный на поиски пропавших летчиц, давно вернулся. Не в силах более оставаться в неведении, Фомин позвонил в штаб армии, прося разрешения вылететь самому. Просьбу его удовлетворили.

Через полчаса, взяв на борт штурмана Зину Торопову, Фомин был в воздухе. В задней кабине — два спаренных пулемета, под крыльями — фугасные бомбы. Перелетев позиции своих войск, он снизился до бреющего и пристально всматривался в каждое пятно внизу. Самолет летел над оврагами, порой над макушками деревьев. Дважды Фомин наталкивался на немецкие части, но, круто сворачивая в сторону, успевал увернуться от свистящих пуль. До боли в глазах Фомин рассматривал мелькавшую внизу землю. Иногда над полями летели выше, и тогда открывалась ширь. Но там, где поля были с клочками лесов и кустарников, они снова снижались до бреющего. Никаких следов пропавшего самолета.

— Товарищ капитан, кажется, немцы на краю леса… Я видела ракеты.

Фомин не сразу ответил на предупреждение Тороповой. Он набрал высоту двести метров.

— Не волнуйтесь, лейтенант. Держите пулемет наготове.

Подлетая к опушке леса, они натолкнулись на заградительный пулеметный огонь. К этому Фомин был готов. Резким разворотом он опять улетел к середине леска. Мелькнула выгоревшая полянка, и в ту же секунду Фомин закричал:

— Смотри лучше! Самолет вошел в вираж.

На потемневшей от огня поляне Зина увидела металлические остатки сгоревшего самолета. Ей стало не по себе. Сердце болезненно сжалось. Она прислонила голову к холодному стеклу козырька. С трудом заглушая растущий внутри крик, Зина проговорила в телефон:

— Домой, товарищ капитан… Я не могу больше.

Она была уверена, что теперь курс их — только домой, но неожиданно услышала спокойный голос командира:

— Нет, лейтенант, домой рано. Самолет сожгли они сами и ушли лесом. Следов немцев не видно вокруг, а взорваться от удара наш самолет не может. Таких случаев я не помню. Продолжай смотреть в оба. Идем, стукнем фрицев. Не возвращаться же с бомбами!

Зина успокоилась: неужели это не все? Вдруг они увидят сейчас где-нибудь рядом сигналы подруг!

Самолет развернулся, и через несколько минут Зина строчила из пулемета по торопливо убегающим в лес немецким солдатам. Она видела, как немцы прикрывали головы руками, словно это могло спасти их от свинцового дождя.

— Бомбы! — неожиданно громко приказал Фомин. Зина нажала на спуск, и самолет качнуло от взрывной волны. Только тогда они взяли курс домой на восток…

В эту ночь Фомин спал тревожно, неспокойно, часто просыпаясь. Еще вечером им была послана телеграмма в штаб наступающей армии, в которой он просил предупредить все части, вплоть до подразделений, что вблизи линии фронта на территории врага — летчики сбитого советского самолета.

В гибель Родионовой и ее подруги он не верил. Столько пройдено пути, сколько смертей пронеслось мимо за годы войны, и неужели сейчас не станет человека, который дорог ему, как жизнь, которого он любит и давно любит… Таня! Нет, он не говорил ей о своих чувствах, хотя порой замечал и ее взгляды на себе, взгляды не просто любопытные…

Рано утром его самолет опять был в воздухе.

Выполняя боевое задание, он ни минуты не забывал о девушках и постоянно всматривался в изрезанную снарядами и бомбами землю. Половина самолетов его полка тоже в воздухе, и их экипажи тоже не забывают: неизвестность болезненно волновала всех. Фомин это знал.

К полудню все самолеты были на аэродроме. Наступающая армия шагнула далеко вперед, и им, летчикам, предстояло менять место, но пока штаб армии разрешил продолжать поиски. Он вновь хотел вылететь, но его неожиданно вызвали к телефону. Говорили из оперативного отделения штаба:

— В двадцати километрах к юго-западу (Фомин волнуясь, отметил карандашом координаты.) экипаж одного из передовых танков обнаружил двух женщин. Одна ранена. Площадка пригодна для посадки легкого самолета с опытным летчиком. Самолет необходим… Транспортировать обычным способом невозможно.

Фомин не дослушал конца фразы и побежал на аэродром…

Задымленная земля плохо просматривалась. Фомин летел бреющим, отыскивая место, обозначенное на карте. Он с трудом нашел его. Опушка леса, костер и красный флажок в руках одного из бойцов. На малой скорости он приземлил самолет на краю леса. Не выключая мотора, Фомин выпрыгнул из кабины и побежал навстречу Нади Чесных. Вместе с бойцом танкистом она несла Таню. Таня была без сознания.

Надя села в заднюю кабину. Таня полулежала у нее на коленях. Она очнулась и болезненно застонала. Фомин спросил Чесных:

— Рану перевязали?

— Да, да… помощь оказана, — торопливо отвечала Надя и тихо добавила: — Осколком в грудь, когда бежали к своим…

Фомин своей курткой прикрыл Таню, сел в кабину и дал мотору полный газ.

— Вытяни, дорогой, вытяни… — шептал он, мысленно обращаясь к мотору.

Мягкий грунт сопротивлялся, но скорость росла, наконец самолет подпрыгнул несколько раз на выбоинах, тяжело оторвался от земли и на малой высоте скрылся за лесом.

5

Последний отрезок пути в действующую часть Михаил Кондик летел на транспортном самолете. Внизу чужая земля. Его она интересовала мало: здесь не было боев. Война там, впереди. Еще несколько десятков минут полета.

Три года в школе истребителей Михаил Кондик жил только одной мыслью: на фронт! Война заставила училище перебазироваться в район Средней Азии. На это ушло значительное время. Кондик торопился. Он не мог забыть прошлое, когда чуть не попал под военный трибунал. Ему простили. И этого он не забудет. Суровое лицо командующего и по сей день стоит у него перед глазами.

«Надеюсь, не заставите меня пожалеть о том, что направляю вас в школу истребителей!» — Эти напутственные слова генерала глубоко запали ему в сердце.

«Нет, не пожалеете!» — в какой уж раз он говорит себе это, мысленно обращаясь к командующему, хотя знает, что генерал убит год назад.

Самолет приземлился на фронтовой аэродром. Кондик поблагодарил пилота и поспешил в штаб полка. Оттуда в эскадрилью Михеева. «Не земляк ли? Может быть. На войне все может быть».

Вечерело. Он вошел в палатку, где жили летчики, и минуту глядел, как двое пролезали под столом, под шумный смех игроков в домино.

«Он! Конечно он. Хорошо получается: быстрее воевать начну».

Кондик пристально смотрит на Михеева и невольно задерживает взгляд на морщинках под глазами, похожих на отпечатки лап маленькой птички. Мигом вспомнилось: разбитый планер и окровавленное лицо большого парня… Кондика заметили и с любопытством рассматривали его новенькую офицерскую форму. Все молчали. Михеев выжидательно посмотрел на него, потом вдруг улыбнулся широко, приветливо и бросился навстречу старому инструктору.

— Михаил Петрович! Ей-ей, не верю! Гора с горой не сходится…

— Здорово, Федя! Черт возьми, бросить меня хотели! Возись с планеристами, пока мы воюем… Не вышло… Может быть, продолжим в будущем, когда борода седая станет. Этот спорт пока не для меня.

Расцеловались искренне, горячо, как только могут мужчины на фронте. Кондик мягко отстранил от себя Михеева и, одернув китель, приложил руку к пилотке.

— Товарищ капитан! Лейтенант Кондик прибыл для прохождения службы.

Вечер провели в воспоминаниях и рассказах.

Кондик смотрел на два ряда орденских ленточек на груди Михеева, и что-то горькое шевельнулось в груди… Михеев перехватил его взгляд.

— Дел еще много. Сейчас так же жарко, как когда-то в Подмосковье, только веселее. Хочешь туда?

Михеев указал рукой вверх.

Кондик закурил. Рука его заметно вздрагивала, когда он подносил спичку к папиросе. Немного помолчав, он сказал:

— Летать я умею. Воевать научишь. За меня не беспокойся. Я буду на своем месте. Мне бы только быстрее…

— С одним условием, — отвечал Федор, — не лезь напролом. У немецких летчиков сейчас одна цель: уничтожать наши истребители. Дерутся они отчаянно. Мелкими группами мы почти не летаем. Они также. Порой в воздухе такая карусель, что трудно разобраться, где свои, где чужие. Недавно мы разговаривали с одним немецким летчиком с «фоккера». Подбили его в районе нашего аэродрома. Когда его спросили, на что они, офицеры-летчики, рассчитывают, продолжая бессмысленную войну, он ответил: «Мы знаем, что война проиграна, но Берлин вы возьмете только тогда, когда упадет мертвым последний немецкий солдат». Громко сказано. Правда, их солдаты думают иначе, однако бои на земле и в воздухе принимают с каждым днем все более жестокий характер…

* * *

Несколько боевых вылетов в паре с Кондиком заставили Михеева испытать самые противоречивые чувства. Кондик стрелял по вражеским самолетам с таких близких дистанций, что временами едва успевал выйти из атаки, не столкнувшись с противником. Дважды ему меняли парашют, простреленный в нескольких местах пулями. Один раз поменяли самолет: в бою крылья и фюзеляж были изрешечены снарядами и осколками. Летчики видели, что Кондик в совершенстве владеет техникой пилотирования, но не могли понять, как может этот скромный, тихий на земле человек так преображаться в воздухе. Видя, с какой дерзостью он атакует противника, Федор опасался за его жизнь. Много раз он хотел по-товарищески внушить Кондику, что необходимо быть более осмотрительным и осторожным, но боялся, как бы Кондик не счел это обидной опекой со стороны бывшего ученика, ставшего командиром. Все же однажды он решился: после очередного вылета на разборе полетов Михеев сказал Кондику резко и настойчиво:

— У вас есть храбрость и умение. Теперь надо научиться владеть собой. Сегодня вы оторвались от группы в погоне за истребителем. Появись откуда-нибудь еще враг, вас бы сбили. Нет ничего легче уничтожить одиночку. — Михеев сделал паузу, затем мягко, по-дружески добавил: — Пойми, Миша, это была бы глупая смерть.

Кондик молча выслушал упрек. Когда они остались одни, он сказал:

— Ты знаешь, я не лихач. В недисциплинированности меня тоже упрекнуть нельзя, но в такое время врага нужно бить наверняка. Почему его нельзя расстреливать с дистанции сто метров? Ведь летчики часто оставляли безнаказанными вражеские самолеты, давая им уйти, только потому, что стреляли с больших дистанций и мазали.

— Ты неправильно меня понял. Я говорю не о больших дальностях, а о безопасных.

Кондик бросил на Федора удивленный мимолетный взгляд и задумчиво проговорил:

— И все же человек, защищающий Родину, всегда имеет право умереть.

— Если в этом есть необходимость, — возразил Михеев. — Видишь, мне приходится наставлять тебя.

— Это хорошо. Спасибо. Скажи, Федор, — внезапно спросил Кондик, — что за самолет летает над нашими аэродромами? Я много о нем слышу.

— Это старая история, — отвечал Михеев. — Около месяца назад мы базировались на площадке рядом с шоссейной дорогой. Нам приходилось часто прикрывать свои войска, передвигавшиеся по этой дороге. Немцы пытались обстреливать магистраль, мы препятствовали этому, но иногда они все же прорывались. Четверка «мессеров», как ураган, появлялась на бреющем над дорогой и расстреливала все, что попадалось. И так было несколько раз. Одного нам удалось подбить. Он упал рядом с дорогой и взорвался. Командование усилило воздушный патруль. Тогда стал летать только один. Нет слов, отчаянный смельчак. — Федор сбоку глянул на Кондика. Михаил сидел молча и смотрел в землю. Федор продолжал:

— Позже он начал появляться над аэродромами. Летчик точно знал, когда наших самолетов не было в воздухе. Дерзко, на бреющем, он в общей сложности в нескольких местах поджег шесть самолетов, расстрелял десятки людей, а в воздушном бою, когда его однажды прижали два наших истребителя, он сумел сбить одного и уйти…

— Подожди, — перебил Кондик, внезапно оживившись: — каким маневром он ушел?

— Я знал, что ты задашь такой вопрос. В том-то и дело, что он в совершенстве владеет техникой пилотирования. Маневры у него разные и совершенно неожиданные. В тот раз он отвесно пикировал и улетел бреющим, над самой землей. Неделю он не показывался. Недавно появился снова. Ты его видел. Сегодня сообщили, что вчера немец летал над лесом, где стояла наша танковая колонна, и обстрелял ее. Потери небольшие, но если бы ты знал, как ругают нас, истребителей! Один пехотный командир на совещании докладывал генералу, — там был и наш командир полка, — что какой-то немецкий истребитель тревожит неожиданными налетами и главное — почти ежедневно, ну, и недвусмысленно добавил, что неужели нет среди нашего соединения летчика, способного вогнать в землю этого аса? Ты понимаешь, это про нас. И возразить ему нечего. Обидно!

— А как ты думаешь, где он будет в следующий раз?

— Трудно сказать. Положение такое, что скорее всего будет там, где стоят наши наземные резервные части. — Федор постучал папиросой о портсигар и добавил: — Если бы он летал в группе, мы бы давно подловили. Группой не сманеврируешь. В общем, посмотрим, что будет дальше. Долго он не налетает. Кто-то из разведчиков говорил, пользуясь достоверными источниками, что это старый инструктор одной из центральных немецких школ. Личный друг Геринга.

— Когда ты меня возьмешь на «свободную охоту»? — спросил Кондик, внезапно переменив разговор.

— На днях слетаем… парой.

Михеев знал, что делалось сейчас в сердце товарища. За внешним спокойствием он угадывал скрытое желание схватиться с этим асом, схватиться не на жизнь, а на смерть. Он давно и сам хотел этого.

— Подловить бы черта, — проворчал Кондик.

— Подловим! — решительно ответил Федор.

* * *

Разведка воздушного пространства северо-восточнее Берлина выполнялась по приказу наземного командования. Четыре самолета летели на высоте пяти тысяч метров. По радио сообщили: на других участках ведутся воздушные бои. В телефонах слышны были резкие, торопливые команды атакующих истребителей. Кондик летел несколько выше Михеева, справа.

Солнце еще не взошло, земля снизу была темной, однообразной, без четких ориентиров. Перелетать линию фронта им запретили. Михеев взглянул на карту, затем плавно развернулся на обратный курс. Встревоженный голос наводчика с земли едва успел прозвучать в шлемофоне, как Федор увидел шестерку немецких истребителей, падающих на них сверху.

«Выследили, сволочи», — успел подумать он и энергичным маневром вошел в крутой вираж, не дав возможности противнику нанести прицельный удар; «фоккеры» прошумели где-то сбоку.

Михеев скомандовал:

— Атакуем парами. Идем на высоту!

Он передал на землю, что вынужден принять бой. Четверка, не имея возможности маневрировать группой, рассыпалась в небе. Каждый выбирал себе цель, одновременно следя за товарищем. Один из «фоккеров» задымил и стал падать. Кондик сделал переворот через крыло и пикировал на другой самолет. Федор резко, до боли в глазах от перегрузки, взмыл кверху и на одну секунду взял в прицел немецкий самолет. «Фоккер» вспыхнул.

«Красиво горит», — только успел подумать Федор, и тут же в его кабине раздался треск разбитых приборов. Воздух, прорвавшийся через разбитый фонарь кабины с ужасной силой ударил в лицо. Мотор сначала взревел, но в следующую секунду послышался металлический скрежет и — тишина…

— Миша, прикрой! Иду на вынужденную!

Федор впился глазами в землю, круто снижаясь. Кондик виражил над ним. Вторая пара продолжала бой вверху, оттягивая истребителей от подбитого самолета. Михеев знал, в этом районе громадное ровное поле. Кругом свои войска. Можно будет сесть без особого риска…

Федор отстегнул лямки парашюта, спрыгнул на землю и глянул вверх: освободившийся Кондик, круто набирая высоту, шел к облакам.

Михеев полез за папиросой, но достать ее не успел: немецкий истребитель бреющим полетом пролетел над самой головой. Через минуту он появился снова, острый нос с высоты был направлен в землю. Федор узнал этот самолет и в бессильной ярости стиснул зубы: «А, чтоб тебя!» Сейчас немец займется своим излюбленным делом: подожжет незащищенный самолет, убьет летчика. Кругом чистое поле, скрыться негде. Он услышал разрывы снарядов. Самолет загорелся с первой же очереди. Михеев побежал. «Попался бы ты мне в воздухе, ас!» Злоба вдруг обожгла душу. Остановился и заблестевшими от ярости глазами смотрел на истребитель, который вновь пикировал, теперь уже на него…

— На́, бей, бандит! — закричал он истошно. — Бей! Предательски, по-воровски, в спину!

В эти секунды он думал не о своей гибели. Он думал, что целый месяц безнаказанно летает этот воздушный волк. Федор в отчаянном порыве рванулся вперед, навстречу пикирующему истребителю… Звук родного мотора заставил его присесть от волнения. Летит Кондик!

Сквозь гул двух моторов прорвалась длинная пулеметная очередь, в следующую секунду еще одна. Истребитель Кондика промелькнул перед носом немецкого самолета.

«Береги снаряды, Миша… Тащи его на высоту», — советовал вслух Федор, словно Кондик мог его слышать.

Высота около трех тысяч. Немец дальше не идет. Он делает резкий рывок в сторону и на крыло… Сноп трассирующих снарядов проносится впереди истребителя Кондика. Федор видит темные полоски в небе, сжимает кулаки. Истребители петляют на громадных скоростях, пытаясь зайти один к другому в хвост: Наконец, Кондику это удалось. «Бей… бей! Пора, друг!» Но очереди не слышно. Страшная мысль поразила Михеева: «Нет снарядов». Теперь самолет Кондика под ударом. Но выстрелов немца тоже нет. Значит, и тот с пустыми патронными ящиками. Что же дальше? Федор хрустнул пальцами. Он понимал состояние друга. Оба самолета разошлись в стороны, затем круто одновременно развернулись… Они летят навстречу, в лоб. Моторы истошно ревут на полных оборотах. Расстояние пожирается ими.

— Что ты делаешь? — кричит Федор, не узнавая своего голоса.

На сумасшедших скоростях истребители несутся навстречу друг другу… Мгновение — и от страшного треска вздрогнула земля. Чудовищный фейерверк горящих осколков рассыпался в небе…

Федор упал на землю, уткнулся лицом в сырую траву и, кусая губы, глухо застонал.

6

Командир полка Губин летал часто и много. Кто-то из руководителей штаба писал приказы о нецелесообразности принимать участие в вылетах командиру полка, когда в полет идут эскадрильи, а не полк в целом. Губин оставался прежним. Он знал, что прямые командиры не могут осудить его за это, хотя бы потому, что его полеты не были неоправданным риском: они учили молодых воевать, а ему давали возможность ближе узнать людей в воздухе, в бою. Да и сам он не мыслил себе жизни без полетов.

Вот и сейчас он поведет не полк, а звено на «свободную охоту». С ним трое испытанных летчиков: Астахов, Корнеев и Абашидзе. Хорошо слетанные две пары будут готовы к бою в любой обстановке.

Кто из опытных летчиков не мечтает о таких полетах! Нет заданной высоты, нет заданного маршрута, молчит и пункт наведения. Воздух чист. Над передовыми позициями тает дым, и земля проглядывает осторожно, нерешительно… В эти часы армейские части обеих сторон сжимают кулак для нового удара: скрытно меняют позиции войска, подтягивается техника, подвозятся боеприпасы. На аэродромах к широким крыльям подвешиваются бомбы. Самолеты-разведчики рыскают в небе, оценивая обстановку. «Свободная охота!» Смотри, выискивай. Если не нашел, продолжай искать, и когда увидел — бей. Самолеты ли в воздухе, или танки на земле, составы с боеприпасами, или замаскированные войска. Налетай внезапно и так же внезапно исчезай. Летчики сами придумали этот новый тактический прием. Враг боится летчиков «свободной охоты». Это — смелые, решительные люди. Они улетают в глубокий тыл врага, прочесывают аэродромы, разведывают коммуникации и, когда надо, дерутся не на жизнь, а на смерть. Их трудно обнаружить, трудно уничтожить. Это — полет с неограниченным полем действий. Сведения, полученные наземным командованием от летчиков «свободной охоты», часто обеспечивают победу в более короткие сроки и с меньшим числом жертв. Давно летая с Губиным, полюбил Астахов эти смелые полеты маленькими группами. Первое время его пугала неизвестность: куда летим, кого встретим… Сколько бы ни было врага в воздухе, летчики не уклонялись от боя, — наоборот, навязывали бой и этим срывали замыслы противника. Это было важно. Теперь Астахов гордился тем, что он в числе летчиков, способных на такие полеты. Он привык к ним, желал их.

На этот раз Губин ставил перед собой особую задачу. Несколько дней назад в небе появились немецкие реактивные истребители. Их видели летчики соседних полков. И не только видели, но и сбивали.

Губину очень хотелось самому вогнать очередь снарядов в эту «немецкую новинку» и посмотреть, как она горит.

С легким волнением, которое летчик всегда испытывает перед полетом, Губин размышляет над предстоящей операцией. Его ведомые поспешно выкатывают самолеты из укрытий.

— Астахов… Корнеев… Абашидзе… быстро ко мне!

Губин поздоровался с летчиками, проверил карты, уложенные в планшеты, и коротко дал последние указания:

— Может случиться, что работать придется не звеном, а парами. Командую по радио. Ты, батя, своей парой будь готов, как пионер, прикрыть меня в бою. Не теряй высоты, — обратился он к Абашидзе.

Тот молча кивнул головой.

— Ну что же, поехали?

— Поехали, товарищ командир!

— По самолетам!

Четверка восходящей спиралью набирая высоту, скрылась в светлой, слегка задымленной дали. Всматриваясь в бескрайнюю пустоту чужого неба, Астахов представил на минуту свою четверку, затерявшуюся на высоте семи тысяч метров, в мертвом пространстве, и ему не верилось, что где-то рядом может появиться противник и начнется головокружительная карусель с ревом моторов и с треском пулеметных очередей.

Далеко внизу виднелась земля, которая казалась отдельным миром, не связанным с голубым простором.

Астахов вспомнил слова Губина: «Несмотря на то, что у летчика нет глаз на затылке, он должен видеть все, что делается позади. Глаза должны быть всюду».

Он давно приучил себя не только видеть, но и чувствовать врага. Численно превосходящий противник не страшен, если его своевременно увидеть и первым атаковать. Такое правило давно известно Астахову. Он готов сейчас заметить любую точку на горизонте. Самолеты кажутся неподвижными в спокойном утреннем воздухе.

Астахов взглянул на карту: они над расположением противника в районе ПВО Берлина. Воздух по-прежнему чист. На такую высоту немецкие истребители залетают редко, а теперь, когда фронт продвинулся к окрестностям Берлина, немецкие бомбардировщики последними отборными силами пытаются бомбить наступающие советские части, почти перестав летать по тылам. Такая тактика не допускает больших высот. Да и тактика ли это?

Астахов услышал команду по радио: «снижаемся», и вздохнул с облегчением — эта тишина кругом становилась томительной. На высоте трех тысяч метров они взяли обратный курс, чтобы не попасть в зону зенитного огня, и через несколько минут полета Астахов вдруг увидел приближающийся на пересекающих курсах незнакомый, причудливой формы самолет.

Он знал конструкции всех немецких самолетов, но то, что он увидел сейчас, было совсем непонятным. Напряженно всматриваясь в тяжелую неуклюжую машину, Астахов одновременно следил за действиями командира, идущего наперехват.

«Что они еще придумали?» — подумал Астахов и приготовился к встрече. Расстояние быстро сокращалось. Появилось еще несколько машин, летящих тем же курсом. Астахов замер от удивления. На «юнкерсе» сверху «сидел» истребитель «фокке-вульф». При виде такого сооружения Астахов подумал: «Вот она — крайность…» Он понял, что истребитель в любой момент мог отцепиться от бомбардировщика и вступить в бой, что «юнкерсы» летели сбросить бомбы на наступающие части.

Четверка истребителей оставалась незамеченной в стороне солнца; двухэтажный бомбардировщик продолжал лететь, не меняя курса.

— Вано, прикрой… атакую парой.

Губин с Астаховым, круто пикируя, ударили по бомбардировщику, и Астахов заметил, как истребитель пытался освободиться, его крылья качнулись, и он готов был отскочить в сторону, но огонь нескольких пулеметов пришил его к месту. «Юнкерс» неуклюже перевалился на нос. Вероятно, был убит летчик, моторы работали, огня не было видно, а тяжело нагруженная машина беспорядочно падала. Истребитель так и остался на фюзеляже, не сумев освободиться от креплений, а может быть, и его летчик тоже был убит.

Абашидзе резко и встревоженно передал по радио:

— «Фоккеры» сверху.

Губин резко взмыл вверх, Астахов еле успел последовать за ним. С двух сторон на них пикировали две группы немецких истребителей. Абашидзе и Корнеев вступили в бой, увернувшись от неожиданной атаки.

«Увлеклись этим чертовым сооружением…» — с досадой подумал Астахов, с трудом удерживаясь рядом с Губиным, самолет которого «свечой» шел кверху. Что будет дальше, Астахов знал. Он давно привык понимать каждое движение командира. Самолет Губина резко перевалил в сторону, упал на крыло и мгновенно очутился рядом с одним из «фоккеров». Язык пламени лизнул крылья немецкого истребителя, и самолет вспыхнул. В стороне падал еще один, там Абашидзе с Корнеевым связывали боем шестерку истребителей, увлекая их в высоту.

С первой атаки преимущество в высоте и скорости немцы потеряли, и четверка Губина парами — одна ниже, другая сверху — заставили их стать в оборонительный круг.

Астахов перевел дух. От резкого маневра все еще стучало в висках. Он быстро осмотрелся. Бомбардировщиков не стало видно. Во время атаки Губин передавал по радио на землю о численности противника, улетевшего к линии фронта. Там их встретят.

Немцы, убедившись, что у противника всего четыре истребителя, начали круто набирать высоту и вслед затем снова накинулись на пару Абашидзе. Все это произошло настолько быстро, что Абашидзе с трудом успел выйти из-под удара. С максимальной скоростью они с Виктором, в свою очередь, ударили по двум «фоккерам»: немецкие истребители задымили.

В стороне солнца Губин с Астаховым набрали высоту и со своей удобной позиции внезапно врезались в группу вражеских самолетов. Еще один вспыхнул, оставляя в небе черную, с кровавым оттенком полосу. Остальные скрылись с такой быстротой, что Астахов не мог заметить их курс. Последний «фоккер» он сбил последними снарядами. «Вовремя удрали!» — подумал он и вдруг увидел теряющий высоту самолет Абашидзе. Самолет почему-то неуверенно покачивался, временами задирая нос кверху, готовый сорваться в штопор.

Корнеев неотступно летел рядом, следя за своим ведущим. Ничего не понимая, Астахов спрашивает себя: «Что с ним?». Они с Губиным подлетели вплотную к самолету Абашидзе, все еще не понимая, почему истребитель неожиданными бросками мечется в стороны.

— Быстрее домой. Он ранен…

Голос Губина в телефонах прозвучал тревожно.

— Вано, что с тобой? — вопрос командира остался без ответа.

— Тяни, батя, тяни. Через несколько минут будем дома.

Три самолета повисли над истребителем. Губин вышел вперед, ведя звено на аэродром. Вдруг самолет Абашидзе начал круто падать. От неожиданности Астахов растерялся. Не зная, чем помочь товарищу, он закричал по радио:

— Выводи, Вано… Выводи. Высота пятьсот метров.

С облегчением он увидел, что истребитель вновь выровнялся и с полным газом рванулся вперед.

«Самолет исправен, это видно, — значит, с летчиком беда. Только бы дотянул… еще немного», — и когда впереди показался аэродром, Астахов услышал команду Губина:

— Вано, садись с прямой. Не забудь выпустить шасси.

У самой земли колеса на самолете Абашидзе выскочили из своих гнезд. Самолет неуклюже стукнулся ими о землю, несколько раз подпрыгнул и, круто развернувшись, остановился на середине поля. Астахов вздохнул, как будто чьи-то пальцы, сжимавшие до этих пор горло, разжались, и ему стало легче от прилива свежего воздуха. Но тревога за друга не уходила. После посадки он и Виктор догнали Губина, бежавшего к самолету. Их опередила санитарная машина. Абашидзе лежал на носилках, и врач тщетно искал пульс. Недоуменно пожав плечами, он приник к груди летчика, затем приказал снять с него гимнастерку и стал массировать левую сторону груди. Наконец с невыразимым удивлением на лице проговорил, обращаясь к Губину:

— Мертв… Невероятно, как он мог посадить самолет?!

Губин, стиснув зубы, молча смотрел на смуглое, красивое лицо. После слов врача он нагнулся, прижал холодную руку Вано к своей груди и тихо проговорил:

— Вано, родной мой, ты победил смерть.

Астахов видит блестящие от слез глаза командира, видит Виктора, обхватившего голову руками, и чувствует, как страшная, неудержимая сила зовет его туда, в небо, бить, бить гадов, пока последний из них не упадет на землю мертвым.

7

Проснувшись Таня почувствовала себя в каком-то удивительном мире, знакомом, виденном раньше, но давно позабытом ею. Как странно, что кто-то снова сумел подарить ей этот мир, такой разноцветный и яркий, каким он бывает лишь в детстве. Перед кроватью на тумбочке стоит вихрастый букет сирени, и Тане казалось, что он сунул свои стебли в зеленоватую воду графина с таким же удовольствием, с каким мальчишки суют босые ноги в прохладный весенний ручей.

В открытое окно палаты врывается смягченная расстоянием многоголосица уличных звонков, погромыхиваний и голосов. Это — жизнь. Воздух наполнен множеством разнообразных запахов, от которых кружится голова.

Свободной рукой Таня дотянулась до маленького зеркальца на тумбочке, оттуда на нее глянуло худое лицо с блестящими и почему-то очень большими глазами. Несколько минут она лежала так, стараясь ни о чем не думать, наслаждаясь спокойствием и какой-то необычайной легкостью…

Война ушла далеко… к Берлину. Что делают теперь подруги? Может быть, перелетели на новое место и больше не зайдут к ней? Сегодня особенно хочется всех повидать: первый день ее не мучает боль в груди. Таня начинает вспоминать всех, и мысль о Фомине тревожит ее. Ей хочется видеть его, и в то же время она боится чего-то. Был ли он в госпитале? «Конечно, был», — отвечает сама себе Таня. Слишком неумело он старался изображать равнодушие. От этого ей было смешно и радостно.

Таня снова закрыла глаза и, успокоенная, с ощущением неповторимой радости, баюкающей ее, как в детстве, задремала. Неясные тихие голоса разбудили ее. Сквозь стеклянную дверь она увидела людей. Широкий яркий луч солнца, как прожектор, прорезал комнату и осветил капитана Фомина. Накинутый на плечи халат едва доставал до колен, стесняя его движения. Улыбаясь, Фомин присел рядом с койкой на табурет.

«Почему она так радуется его приходу? Почему ей так хочется видеть его лицо? И разве это только сейчас? Разве раньше она не испытывала чувства радости, когда видела его рядом! Испытывала. Только боялась признаться себе в этом. Не криви душой: испытываешь и сейчас…» Таня закусила губу и, не в силах погасить свет в глазах, смотрела на капитана. Очевидно, Фомин не мог понять ее состояния в эту минуту. Он весело проговорил:

— Вы сегодня похожи на прежнюю Таню.

— Здравствуйте, товарищ капитан! — Таня произнесла это еще слабым, неуверенным голосом, но с легким упреком.

— Простите. Совсем забыл. Здравствуйте, Таня.

«И почему это вы забыли? Волнуетесь, но хотите скрыть. Разве это не видно?» — думала про себя Таня и улыбалась ему.

Фомин опустил голову.

— А я знала, что вы придете. Рассказывайте быстрее, что делается у вас, где девушки? Почему не пришли?

— Сейчас им нельзя. Письмо написали, вот оно.

Таня спрятала конверт под подушку.

— Говорите быстрее, не томите.

— Я должен сообщить вам приятную весть: вчера получен приказ: на Берлин! Если бы вы видели, что делается в войсках! Ведь это последний бой, понимаете, последний, а там мир, счастье!

Да. Так оно и должно быть. Для нее это уже не новость. Она знала, что так и будет. Теперь мир действительно рядом. Таня вдруг по-новому ощутила близость победы. Успеет ли она принять участие в последних боях?

— Завтра мы перелетаем на новое место и уже теперь встретимся в отряде. Мы будем ждать вас.

В голосе Фомина Таня слышит осторожные, успокаивающие нотки. Она поняла, что к ней больше никто не зайдет.

— Честное слово, я убегу из госпиталя. Вот чуть окрепну и убегу.

— Тс-с… — капитан заговорщически посмотрел на дверь, затем на Таню. — Врач услышит, он вам устроит такой побег, что еще месяц проваляетесь. Вы знаете, вас хотели поместить в полевом лазарете.

— Нужно было так и сделать. Там я быстрее встала бы.

— Я и не знал, что вы такая неблагодарная. Учту на будущее.

— Не будем ссориться. Я действительно неблагодарная, — примирительно ответила Таня, — я даже не поблагодарила вас за свое чудесное спасение. Каким образом вы нашли нас?

— Об этом в другой раз. Слишком мало у нас времени на такие разговоры, а мне хочется поговорить о многом…

Таня видела: ему трудно, он хочет что-то сказать необычное, что-то томит его… Ей стало на минуту страшно, а что если?.. Нет, не сейчас, потом как-нибудь.

— Расскажите, что делается на передовых. Земля гудит, вероятно, вовсю. Я даже отсюда слышу.

— Гудит. И небо тоже. — Фомин помолчал немного, задумчиво глядя в окно, и, как будто поняв ее, энергично продолжал: — Немцы придумали специальные спарки. Нагружают «юнкерс» взрывчаткой, сверху на фюзеляж сажают истребитель; летчик, управляя этим сооружением, в нужный момент отцепляется, и нагруженный бомбовоз падает вниз. Затея в общем кровавая, но пустая. Наши истребители с ними справляются. За успешную борьбу с этими новинками многих уже наградили в приказе командующего. Один только гвардейский полк Героя Советского Союза Губина…

Таня вздрогнула. Фомин умолк, удивленно посмотрев на ее так неожиданно изменившееся лицо.

— Вы знаете этот полк? Где он?

— Какой полк?

— В котором Губин. Мне об этом человеке писали раньше, в начале войны.

— К сожалению, не знаю. Но это легко узнать. Если нужно…

— Товарищ капитан! Дорогой, обязательно узнайте. Если бы вы знали, как это мне нужно.

Таня, сама не замечая этого, вытянула руку из-под одеяла и сжала своими пальцами широкую ладонь Фомина. Она так умоляюще посмотрела на него, что он поспешил успокоить ее.

— Узнаю. Адрес вышлю сюда, если к тому времени вы не вернетесь к нам.

Он не понимал, почему его слова о полке Губина взволновали Таню. Он не стал расспрашивать, но в эту минуту понял, что его чувству к Родионовой что-то может угрожать. Боясь выдать себя, Фомин встал и протянул руку:

— Пора. До скорого свидания.

— Я очень вам благодарна за все, что вы сделали для меня. Мне будет трудно без вас. Я обязательно скоро вернусь.

Фомин был тронут искренним благодарным взглядом утомленных больших глаз. Он видел ее рассыпанные по подушке волосы, печальное бледное лицо, тонкую шею и, с трудом владея собой, нагнулся, бережно, но настойчиво взял ее руку и поднес к губам.

— Прощайте, Таня… — И в дверях добавил: — До скорой встречи!

Таня смутилась, чувствуя необъяснимую тревогу в сердце. «Нет!.. Коля… жив, жив мой истребитель! — Она по-детски всхлипнула: — Я люблю тебя и только тебя. Разве я могу думать о ком-нибудь еще… — Почему-то все больше хотелось плакать, и она бормотала, по-детски вздрагивая всем телом: — Скорей видеть тебя, мой самый дорогой…»

Наконец она вспомнила про письмо и распечатала конверт. Писала Зина:

«Милая Танюша! Привет тебе от всех нас. Ждем. Сами приехать не можем, готовимся к вылету, но зато у нас надежный посыльный. Наш командир ходит без тебя сам не свой. Наверно, влюбился, мы так думаем. Все же он у нас чудесный, храбрый и даже чуть-чуть красивый.

Целуем крепко. Мы поручили капитану сделать это за нас».

На обратной стороне была маленькая грубоватая приписка:

«Вот что, Родионова, валяться долго не смей. На свежем воздухе раны быстрее заживают. Приезжай. Надя».

«Милые подружки! Как мне недостает вас!» Горячая волна нежности к этим милым девушкам поднялась в груди. Она прочитала письмо еще раз, и теперь мысль о Фомине встревожила ее снова. Она ведь знала, что он ее любит. Почему же раньше не сказала ему, что у нее есть друг, любимый! Для этого было много удобных случаев. Впервые она с укором подумала о своих противоречивых чувствах. Ей нравился Фомин. Не думая, что делает ошибку, она слишком заметно искала его общества. И в то же время Николай оставался для нее по-прежнему дорогим.

В окно видна прозрачная даль неба. Где-то рядом посвистывают птицы. Над окном повисла зеленая ветка, чуть-чуть колышущаяся от ветерка. Но вот где-то рядом прогудели моторы. Это вернуло Таню к действительности: продолжается война. Усталая и еще слабая, она прижалась к подушке.

8

Губин давно научился среди вздыбленной земли, прикрытой густым расползающимся дымом, находить позиции своих войск, но сегодня это оказалось невозможным: внизу бушевал артиллерийский огонь. Где-то в ожидании конца артподготовки притаились, готовые к прыжку, танки. Людей не видно. Темно-серый дым и пепел прикрыли землю.

Там, на земле, двое суток крупные соединения Советской Армии не могут сломить упорное сопротивление врага, защищенного броней. Сегодня, на третьи сутки, в этот час, в эти минуты сотни тонн металла обрушились на последний укрепленный район на подступах к столице Германии.

«Ни одна бомба не должна помешать наступлению танков. В прорыв хлынет пехота… ее прикроет другой полк истребителей. Поймите, ни одна бомба…» Вспомнив последние слова командующего, Губин подумал не столько о содержании этих слов, сколько о тоне, каким они были сказаны: необычно суровом, требовательном. Это был приказ, который должен быть выполнен любой ценой.

В воздухе все летчики полка. Передовая эскадрилья с Губиным во главе шла вдоль линии фронта, другая (ее вел Астахов) — за ним. Группа Широкова прикрывала обе эскадрильи сверху. Когда артиллерия перенесла огонь в глубину немецкой обороны и на земле зашевелились сотни танков, Губин развернул истребители, повиснув над железобетонными сооружениями немцев на высоте трех тысяч метров. Он не сомневался, что бомбардировщики противника будут пытаться пройти сквозь заслон истребителей, чтобы сорвать наступление. До сих пор им этого сделать не удавалось. «Неужели и сейчас немцы не изменят тактики? — думал Губин. — Не может быть. Это на них не похоже. На этот участок они бросят все, что могут из авиации, как бросили против наших войск все на земле. Об этом предупреждал командующий». Губин пристально смотрел на запад: оттуда должен появиться враг. Усилился зенитный огонь. Разрывы появились кругом, образуя светлые вспышки, похожие на облачка. Губин маневрировал полком, пытаясь уйти из-под обстрела, который усиливался с каждой минутой. Он с надеждой посматривал на горизонт. При появлении своих самолетов, немцы обычно обрывали зенитный огонь. Во всяком случае лучше воздушный бой, чем эти проклятые рвущиеся снаряды, которые могут «вмазать» в брюхо самолета, и он запылает, как факел. Голос в шлемофоне, настойчивый и резкий, заставил Губина последний раз глянуть на землю, где уже началась кровопролитная битва. «Держитесь, танкисты, и мы начинаем». С северо-западной стороны двумя эшелонами, быстро увеличиваясь в размерах, приближалось около двадцати вражеских бомбардировщиков. Хотя истребителей прикрытия и не было видно с ними, Губин знал: они где-то за перистой облачностью выбирают момент для удара. Губин передает по радио на землю:

— Противника вижу. Начинаю бой!

…Пара «фоккеров» прорезала вдруг небо, упав, как и предполагал Губин, откуда-то сверху. За ними еще несколько пар. На секунду оторвавшись от прицела, Губин вскинул голову: группа Широкова завертелась в сумасшедшей карусели с истребителями противника. Он вновь припал к прицелу.

Предохранительные защелки откинулись с гашеток, пальцы легли на кнопки пушек, готовые нажать их, как только широкие крылья врага вместятся в кольцо прицела. Дальше события развернулись с быстротой, которую трудно определить земным временем. Такая скоротечность боя может быть только в воздухе, когда суммарные скорости своих и вражеских самолетов превышают тысячу километров в час. Фашистский бомбардировщик на одну секунду появился в прицеле Губина, и десяток снарядов прошил его. Тяжелый самолет перевалился на нос, упал на крыло и, сопровождаемый языком яркого пламени, рухнул вниз… Выходя из атаки, Губин успел заметить еще двух падающих «юнкерсов». Строй бомбовозов нарушился, первая атака удалась. Немецкие истребители не могли помешать ей: там вверху эскадрилья Широкова сковала их боем. Летчики услышали взволнованные слова командира:

— Молодцы, широковцы! Не пускайте «фоккеров», мы атакуем еще.

И тут же в ответ:

— Вас поняли. Не пустим!

Секунду телефоны молчали, а затем снова слова команды и возбужденные голоса летчиков Широкова:

— Пара ушла вниз. Догоним. Бей эту сволочь!

— Одиннадцатый, сзади противник, берегись!

— Прикрой, атакую!

Губин не пытался понять, кто говорит, да и незачем: он сам готов был каждую очередь из пушек сопровождать острым словом. В бою он преображался, чувствуя помолодевшее крепкое тело с натренированными мускулами и душу, полную азарта и ненависти… Еще атака. «Поспешили», — раздраженно думал Губин. Его напарник справа попал под перекрестный огонь двух бомбардировщиков и мгновенно загорелся.

— Выходи из боя вниз. Парашют!

Снаряд ударил по капоту и его истребителя, зацепил стекло фонаря. Губин инстинктивно пригнулся, но в следующую секунду уже стрелял сам. «Посмотрим, сколько вас останется после следующей», — выходя из атаки вверх, подумал он зло.

Голос командира эскадрильи Астахова прозвучал резко, почти испуганно:

— С юга противник!

Почему с юга? Губин впился глазами в небо на юге и в первую секунду не мог поверить своим глазам. Несколько звеньев тяжелых бомбардировщиков врага шли к району боевых действий с юга. Он мгновенно сообразил: налет «звездный». Второй полк наших истребителей должен быть направлен на северо-западную часть, откуда предполагалась новая волна бомбардировщиков. Очевидно, немецкие летчики знали это и пошли другим маршрутом. Наводчики на командном пункте «проворонили» их маневр… Так оно и есть — с земли команда ему, Губину:

— С юга крупная группа противника. Атаковать! Второй полк будет через пять минут.

Пять минут! Этого времени хватит бомбардировщикам, чтобы дойти до цели и сбросить бомбы. Хватит, если их не задержать. Губин огляделся: эскадрилья Широкова завязала бой еще с одной группой истребителей. Летчики Астахова вышли из атаки и готовятся к новой… Атакованные бомбардировщики продолжают полет с запада. Около двух десятков — с юга. Более критического положения он не помнил. Решение пришло мгновенно: он останется здесь, Астахова — туда, на юг. Слишком много врага в небе. Удержать две эскадрильи в кулаке нельзя.

— Двенадцатый, не допустить, идти наперехват… разгоню этих — помогу!

Двенадцатый — Астахов. Может быть, его эскадрилья сдержит движение фашистских бомбардировщиков, которые пока еще были дальше от района боев на земле, чем упрямо идущие с запада «юнкерсы» первой группы.

Астахов развернул эскадрилью на юг. «Трудно будет… ничего, выдержишь», — только и успел подумать Губин, как снова атака. Еще очередь из всех пушек всех истребителей; еще несколько тяжело нагруженных машин шарахнулись в сторону и задымили. Сквозь гул моторов пробивался пулеметный треск. Самолеты на ураганных скоростях мелькали перед глазами…

Астахов вел свою эскадрилью наперехват нового противника. Секунда, еще одна… и в воздухе засверкали огненные хвосты трассирующих пуль. Астахов на всю жизнь запомнил этот миг, не секунду, а миг: слева сверху два истребителя неслись навстречу друг другу — один свой, другой «фоккер» Светлые нити снарядов как бы соединили их. Истребители успели увернуться от удара в лоб, но, подожженные снарядами, взорвались.

— Прощай, друг.

Всей группой истребители, ведомые Астаховым, врезались в строй бомбардировщиков, расстреливая их с предельно близких дистанций. Три грузные машины, летящие в голове колонны, начали покачиваться… Два истребителя задымили, перевернулись на спину и скрылись внизу. Выходя из атаки с разбитой приборной доской и с сорванным кабинным стеклом, Астахов, с трудом сдерживая волнение, командовал:

— Деремся парами, выбирайте цели самостоятельно…

Еще атака!

И снова он бросил самолет на крайний бомбардировщик, пулеметы которого захлебывались огнем. «Юнкерсы» на полных оборотах со снижением продолжали полет к цели.

Как много их… часть пройдет, не удержишь. Виктор Корнеев со своим напарником Костиным подожгли еще два бомбардировщика. Астахов, оставшись без ведомого, сбил третьего; двух летчиков его звена сбили в первой же атаке стрелки бомбардировщиков. Последнее звено его эскадрильи атаковало «юнкерсов», идущих сзади. Больше половины бомбардировщиков продолжали полет. Через две-три минуты они будут над целью. Чтобы удержать их, сил слишком мало. Астахов слышит по радио: «Широков выдыхается». Его летчики рассыпались по всему небу, не подпуская «фоккеров» к атакующим истребителям. Губин продолжал бой у самой линии фронта. Ему было не легче: с западной стороны подошла еще группа «хейнкелей». Астахов мог рассчитывать только на себя. Снаряды кончаются. Третий раз Астахов ведет своих истребителей в атаку. По радио сообщают: новый полк своих истребителей на подходе. Где же они? Еще две минуты — и все будет кончено, немецкие бомбы полетят на наших танкистов. Там тысячи людей, они видят, они верят… «Ни одна бомба, слышите, истребители, ни одна…»

Астахов не помнил, чтобы мысли его работали когда-нибудь с такой быстротой. Эх, были бы снаряды! Но их нет. У ведомых, кажется, — тоже. Если он не мог видеть всего, что делается в небе, то знал: обстановка крайне тяжелая. Раздумывать было бесполезно и некогда. Виктор с Костиным — рядом. Второе звено продолжает атаку прорвавшихся бомбардировщиков. Очередей из пушек не слышно — значит, атаки у них демонстративные. Астахов поспешно передает Губину:

— Снарядов нет. Идем на таран!

Ответ Губина рассеял сомнения:

— Бить по хвосту винтами. Не пустить! После удара — прыгать.

Голос его злой и решительный. Астахов узнавал этот голос из тысячи других. Он никогда бы не осмелился и подумать не выполнить то, что сказано его командиром. Верил ли он сам в возможность спасения на парашюте? Вряд ли он будет полезен. Только теперь, в эти секунды, Астахов понял, как умирают, не думая о смерти, не боясь ее. Не отступать, не менять решения, иначе можно смалодушничать. В сознании только одна горькая мысль: собственная гибель не спасет десятки людей там, внизу. Его, истребителей осталось шесть, — бомбардировщиков более десятка. Вот они идут ниже, темные, зловещие, продолжая огрызаться пулеметным огнем. Бомболюки уже готовы выбросить из своих гнезд десятки бомб.

— Тараним головных, — передал Астахов по радио. Ему очень хотелось еще сказать Губину: «Прощай, командир!», но он не произнес этих слов. Астахов довел обороты мотора до полных и направил нос своего самолета на хвостовую часть бомбардировщика, успев с ужасом заметить, как Виктор, оказавшийся ближе всех к своей цели и не рассчитавший увеличенной скорости, перевалил свой самолет на нос… трехлопастный винт истребителя разнес переднюю часть тяжелой машины, и оба они, истребитель и бомбардировщик, на миг сцепившись в мертвой схватке, рухнули… «Витька… Что ты наделал!..» — беззвучно прошептал Астахов. Костин ударить не успел: его сбил немецкий стрелок с борта самолета. Острая боль прошла по сердцу… Астахов подвел самолет к хвосту бомбардировщика, резко нажал на педаль… От страшного удара потемнело в глазах, тело рванулось в сторону. Обломки хвоста бомбардировщика рассыпались в небе веером. Тяжелая машина падала вместе с истребителем. Астахов, цепляясь за борта кабины, подтянулся на руках, перекинул одну ногу, другой ударил по ручке управления. Самолет, падая, вздрогнул, и в ту же секунду Астахов почувствовал свободное падение… Парашют раскрылся у самой земли. Несколько черных, как сажа, шапок метнулись в стороне внизу — несколько взрывов, и Астахов машинально отметил про себя: от взрыва бомбардировщиков «шапки» вдвое больше, — значит, наши… Недалеко от него висели еще два белых шелковых купола… Там Виктора нет… Это он знал. Приземлился на израненную землю и тут же глянул в небо: бой продолжался. Подоспевшие истребители преградили путь бомбардировщикам. Они были всюду: вверху и ниже. «Юнкерсы» не пытались разворачиваться обратно. Они горели, падая над линией фронта, прочерчивая небо темно-кровавыми полосами.

Астахов глянул на часы: бой длился шесть минут. И только? Это было почти невероятно. «Витька… Витька… — шептал он. — Друг мой!» Плохо соображая, Николай отстегнул лямки парашюта, притронулся рукой к горячему лбу, потом сел и долго смотрел на пахнущие гарью комки чужой земли. Что, если бы вчера ему сказали, что Виктор убит! Это было бы дико, неправдоподобно…. а сейчас это кажется так просто. Гибель в бою. Борьба не бывает без жертв. А вот Виктор не думает сейчас ни о жизни, ни об ее законах. Виктор…

Боялся ли он сам смерти? Астахов вдруг вспомнил: в детстве, пригретый июльским солнышком, он сладко задремал на скошенной отцом траве. Еще не прошел сон, еще слышался ритмичный звук бруска, точившего косу, как он почувствовал острый укол в ногу. Очнувшись, он успел увидеть только мелькнувший хвост медянки, маленькой ядовитой змеи. Смахнув каплю выступившей крови, он с криком бросился к отцу. По дороге в поселок его тошнило; встревоженное лицо отца закрывало туманом. Отчаянный страх смерти холодил тело, заставлял безудержно плакать и умолять отца спасти его. Смерть, как что-то смутное, страшное, настолько испугала его, что он от одной мысли о ней терял сознание. Через неделю, выйдя из больницы, он все еще испытывал дрожь при мысли о смерти.

Думал ли он о ней теперь, когда падал на бомбардировщика? Нет. На это не было времени. И сейчас, здесь, на земле, вдали от взрывов и пуль, смерть не страшит, а волнует. Если бы можно было вернуть жизнь Виктору ценой своей жизни, он это сделал бы без раздумья. Астахов прислушался к залпам орудий. Он рывком вскочил на ноги и побежал туда, где шел бой.

* * *

После приземления последнего самолета летчики все еще ждали. Не вернулось девять истребителей. Если через две-три минуты не покажутся, их больше никто никогда не увидит. Губин стоял молча, прислушиваясь к разговорам.

— Искромсали самолет, паразиты. Ты посмотри, что наделали! — говорил Широков, указывая на крылья своего истребителя. Там было не менее двадцати пробоин, разорванная обшивка кое-где висела клочьями, обнажая скелет фюзеляжа. Мотор дымил, и в одной из трех лопастей воздушного винта зияло два широких отверстия от снарядов.

Не возвратилось девять летчиков… Губин думал сейчас о них. Костин, недавно окончил школу, прибыл к нему в полк. Скромный, тихий паренек, с веселыми глазами-пуговками… Корнеев Витя! Почти всю войну в боях, рядом. Он перебрал в памяти всех, и они становились дороже. Он знал их привычки, изучил их жесты, понимал их настроения, он любил их, и они платили ему тем же. «Астахов, а ты где? Мы столько раз встречались со смертью еще в первые, трудные годы войны. Неужели нет и тебя, моего старого, хорошего друга? Что сделать, чтобы сердце перестало ныть, как забыть отчаянные минуты боя и не видеть перед собой горящие истребители, которыми управляли его ученики, его друзья. А как они дрались!.. За этот бой, который длился несколько минут, было сбито столько вражеских самолетов, сколько не уничтожалось и за целый день. Задание командования летчики выполнили. Ни одной вражеской бомбы не упало на головы танкистов. Они слышали взрывы самолетов там, далеко в небе… Еще час томительного ожидания, и, когда сообщили, что трое, в том числе Астахов, к вечеру на машине прибудут в часть, летчики увидели, как слегка разгладились складки на суровом лице командира.

Вечером Губин смотрел в бескровное, осунувшееся лицо Астахова и, стараясь отвлечь его от тяжелых мыслей, говорил:

— Час назад я разговаривал по телефону с одним авиационным командиром. Некий капитан Фомин. Он передал адрес Родионовой. Она лежала где-то в госпитале, сейчас вернулась в свой отряд, работает на ПО-2 в семидесяти километрах от нас. Завтра слетаешь туда на связном, но при одном условии: если приведешь себя в норму. А сейчас спать. Нам нужно быть бодрыми, друг.

— Благодарю. Мне очень дорого все, что вы сказали. Разрешите идти?

Губин кивнул и, проводив его глазами, подумал: «Как согнуло тебя, бедняга! Ну, ничего, выпрямишься».

9

Немецкий ас Отто Грюнтер с трудом вывел «фоккер» из продолжительного пикирования и глянул на высотомер: сто метров.

Всего минуту назад он дрался с русскими «яками», пытаясь защищать свои бомбардировщики, он видел, как погиб его напарник от взрыва собственного самолета, и в этот миг бешенство затуманило ему глаза, земля расплывалась, своя земля, оказавшаяся беспомощной в эти роковые дни. Все летит к чертям! Русских самолетов слишком много в небе. Когда-то говорили, что над Берлином нет ни одного метра незащищенного воздуха, что зенитные радиофицированные установки бьют без промаха, и берлинское небо — это броня… В этом он разуверился давно, еще тогда, когда русские бомбардировщики и эти янки на своих крепостях висели над Берлином, сбрасывая десятки бомб. А земля! По городу бьет дальнобойная артиллерия, бьют пушки, — русские почему-то зовут их «катюшами». Было время, когда он, Отто Грюнтер, капитан великой германской армии, старательно изучал русский язык, мечтая о необозримой, легко доступной земле, на которой он будет хозяином. Сейчас он с трудом разбирается в своих чувствах. Что случилось? На центральном аэродроме он видел самолет, ожидающий Гитлера, готовый увезти его куда-то «к чертям на кулички», как говорят русские, видел личного шеф-пилота фюрера в генеральском звании, дежурившего у самолета, и тогда впервые подумал: зачем мы деремся? Разве не ясно, что конец неизбежен? Недавно им говорили, что нет ничего легче, как натравить американцев на русских или заключить с ними союз, выгнав русских из Германии… Все пошло прахом! Русские через день-два будут в центральной части города. Он умеет оценивать обстановку, наблюдая за землей. Там такие же фанатики, как и он, дерутся и умирают, не видя другого выхода, цепляясь за последнее, что еще есть: Берлин.

Отчаяние мешало Грюнтеру привести в порядок мысли. Он удирал, спасаясь от истребителей, и чуть в землю не врезался. Прикрываясь знакомыми ориентирами, он поспешил взять курс на свой аэродром, все еще испытывая глухую злобу.

Он бежал, как трус, он, имеющий десяток орденов за сбитые десять американских и двенадцать русских самолетов. Ас, летавший столько лет безнаказанно в небе Европы, летавший, как на прогулку, пока не прибыл в Россию в 1942 году и не наткнулся на русских истребителей! Советские летчики их внезапными, продуманными атаками, губительным огнем и тараном оказались сильнее, чем он думал.

Скованная морозами русская земля страшила его. Он начал понимать, что здесь смерть ходит за ним по пятам. Вот тогда-то он и использовал свои связи, чтобы попасть к Герингу, в его резерв, на защиту Берлина. Разве мог он подумать, что ему придется спасаться от противника над собственным городом?

«К черту! Хватит с меня!..» — мысль он не докончил: в стороне промчались советские штурмовики. Его самолет остался незамеченным. Увеличив обороты до максимальных, Грюнтер спешил уйти от этого места, как вдруг увидел на встречных курсах летящий над землей самолет ПО-2.

«Чертова трещотка, и тебе Берлина захотелось! Ну, это твой последний полет!» Грюнтер круто развернулся и, как коршун, свалился на маленький связной самолет. Он готов был выпустить очередь из пулеметов, но крылья ПО-2 в последнюю секунду метнулись в сторону и вышли из прицела. Следующий заход тоже был безрезультатным. ПО-2 вошел в крутой вираж, и истребитель промчался мимо. Злоба в душе вспыхнула с новой силой. Грюнтер перестал следить за высотой и, круто спикировав в третий раз, направил нос истребителя в центр биплана.

«Хорошая русская пословица — «бог троицу любит», — злорадно подумал он и нажал на кнопку пулеметов. ПО-2 рванулся вверх и в сторону. Трасса пуль прошла рядом с ним, рассыпавшись по земле. Грюнтер дернул ручку управления и в этот миг с ужасом понял — поздно! Слишком велик угол пикирования и мала высота. Он дико закричал и сумасшедшими глазами впился в страшную массу земли.

Тяжелый звук взрыва, и огненный клубок рванулся вверх. ПО-2 низко пролетел над горящими остатками «фоккера» и скрылся за горизонтом.

* * *

Выключив мотор, девушки спрыгнули с плоскости самолета на землю. Усталые, но счастливые, они обнялись.

— Машенька, как он взорвался, — взволнованно проговорила Зина Торопова, — ужас один. Так и надо, черт паршивый!

— А признайся, здорово испугалась? — Маруся Левченко лукаво посмотрела в лицо Зины.

— Сначала немножко. Сама понимаешь, что осталось бы от нашего ПО-2, если бы… подумать страшно! Но ты молодец, вовремя увернулась.

Радуясь, они гладили крыло своего самолета.

— Спасибо, старичок, не подвел.

Докладывая капитану Фомину о местах расположения немецкой танковой части, они предложили немедленно послать штурмовиков, а лучше бомбардировщиков, так как танки, врытые в землю, превратились в огневые точки. О гибели немецкого истребителя Фомин приказал подробно написать в письменном донесении и с данными разведки отправить в штаб авиационного соединения на связном самолете.

Зина вышла из палатки и вдруг увидела Таню Родионову. Исхудавшая, все еще бледная, она бежала навстречу. Подруги обнимались, тормошили друг друга, наперебой говорили.

Таня час назад вернулась в отряд и разом окунулась в его боевую жизнь. Ее радовало все: подруги, самолеты, весенняя земля и небо, и то, что она вернулась в строй. Разговаривая с Фоминым, она видела, что он ничем не выдает своих чувств. Его слова были просты, сдержанны, и она в душе была благодарна ему. Узнав от него адрес Губина, Таня, волнуясь, исписала маленький листок бумаги, сложила его треугольником и отправила. От мысли, что Николай где-то близко, Таня испытывала пьянящее головокружение. Радостно улыбаясь, она мечтательно смотрела в небо.

Покусывая травинку, Зина обиженно проговорила:

— Таня, чему-то ты радуешься, улыбаешься и молчишь.

— Прости. У меня сейчас такое на душе, что хочется обнять весь мир… или лучше так — сесть в самолет и взлететь вон к тому одинокому облачку, долго летать рядом с ним.

— За чем же остановка? Садись и лети. Ой, смотри, Таня, а облачка уже нет!

Ослепительно чистое, голубоватое небо лучилось ласкающим светом, пробуждая забытое чувство неги и беспечного спокойствия.

Порой появлялось маленькое облачко, неизвестно откуда взявшееся, и, повисев немного, исчезало, растворившись бесследно в чистом воздухе. Девушки всматривались в манящее небо. Таня прижала Зину к себе.

Они готовы были чуть ли не расплакаться от избытка нежности, но вдруг прислушались: недалеко начала бить артиллерия. Звуки выстрелов отчетливо доносились до прифронтовой площадки, где в эти дни базировался авиаотряд. Зина взглянула на часы.

— Теперь будут ухать часа два. Сейчас бомбардировщики пойдут.

— Я как-то отвыкла от этих звуков, пока была в госпитале, и теперь не знаю, радоваться или пугаться.

— Радуйся: скоро конец. Ты понимаешь? Конец!.. Смотри, — Зина указала на посадочную площадку. — ПО-2 садится. Кто бы это мог быть? Вроде все наши девушки на земле.

Они привычно смотрели, как самолет мягко приземлился в начале полосы и подрулил к командному пункту, рядом с которым стояли девушки.

Из палатки вышел Фомин.

— Слышите, как бьют, — сказал он, приближаясь к девушкам: — чудесная музыка. Только что я получил приказ: вы обе завтра утром улетите в штаб соединения и останетесь там.

Таня не могла понять сразу, что больше взволновало ее: приказ, выполняя который она расстанется с подругами, или глухой взволнованный голос Фомина. Его лицо выглядело усталым и болезненным. Она вдруг поняла, что чувство его к ней не угасло и что ему трудно скрывать это.

— Вы будете летать для связи, — продолжал он, обращаясь к Родионовой. — В бой вам нельзя, пока не поправитесь окончательно. Пойдемте, я вручу вам приказ…

Таня кивнула вслед убежавшей в общежитие Зине и пошла рядом с командиром. Фомин придержал ее за руку.

— Слушайте, Таня, я должен сказать вам. Я давно люблю вас. Как-то получилось, что в своей жизни я полюбил впервые.

Тане кажется, что голос до нее долетает откуда-то издалека, и она не сразу воспринимает смысл слов, мучительно прислушиваясь.

Они не заметили, что летчик, прилетевший на ПО-2, направился к ним.

— Возьмите это письмо, — продолжал Фомин, — там адрес. Может быть, ответите, но только читайте, когда будете на месте.

Скользнув невидящим взглядом по фигуре остановившегося в нескольких шагах летчика, Таня слабо и неуверенно придержала за руку Фомина, сделавшего движение уйти.

Фомин вздрогнул, притянул ее к себе, поцеловал в губы и торопливо зашагал к командному пункту. В руках Тани остался конверт. Она видит упрямо шагающего Фомина и боится признаться себе, что обижена его быстрым уходом. К действительности ее вернули чьи-то быстрые удаляющиеся шаги. Она обернулась. Незнакомый летчик бежал к самолету, почти прыгнул в кабину и махнул рукой технику. Мотор, чихнув несколько раз, заработал. Таня, испытывая смутную тревогу, смотрела в ту сторону, пока самолет, взлетев, не скрылся за лесом. Она удивилась этой торопливости; вот и Зина бежит к ней, и почему-то лицо у нее испуганное.

— Что же это он улетел? — подбежав, еще задыхаясь, спросила Зина.

— Откуда же я знаю?

— Ничего не понимаю. Дежурный по аэродрому сказал, что это истребитель из соседней части, просил помочь найти Родионову… Дежурный указал ему на тебя, ты стояла с командиром… Таня!.. Это же Астахов.

Лицо Тани побелело: она поняла все.

…На следующее утро, простившись с подругами, Таня сидела в кабине, но не торопилась со взлетом в надежде увидеть командира. Фомина не было. Ей казалось, что он где-то рядом, что он не может не прийти проститься. Или он узнал все об Астахове? Нет. Об этом знают только она и Зина.

Не давая разрастись тяжелому чувству, Таня вырулила на взлетную полосу, оглянулась последний раз и взлетела.

10

— Почему ты вылетел назад без разрешения командира? Ты его даже не видел. Мне сообщили об этом, когда ты был еще в воздухе…

Астахов стоял перед Губиным и всеми силами старался сохранить на лице спокойное и невозмутимое выражение. Но Губина трудно было обмануть.

— И еще вопрос: почему так рано вернулся? — мягко спрашивал Губин. Он чувствовал, что-то неладно. Слишком давно знает он Астахова: из душевного равновесия его вывести трудно, и уж если это случилось, значит должна быть основательная причина.

— Все это можно объяснить двумя словами, — ответил Астахов: — была любовь и нет ее. Вы только поймите меня правильно. У меня неприятность, ни больше, ни меньше.

«А почему бы мне не рассказать Губину всей правды?» — подумал про себя Астахов. Ему захотелось высказать все, как-то сбросить с себя часть этой мучительной тяжести… и он, смотря в одну точку где-то в стороне от Губина, заговорил:

— Я нашел ее быстрее, чем думал… Мы давно не виделись… годы… Меня поразила не так ее любовь к другому, как то, что она была рядом и не узнала меня…

Астахов попросил разрешения закурить.

— Помните, я говорил вам о Фомине?

— Так это все же он?

— Да. Я его уважал и… всегда буду уважать. И если я не разговаривал с ним сейчас, так это к лучшему. Они не знают, кто к ним прилетал, да и не узнают никогда. Мне это стоило немалых трудов: там, на аэродроме, я пережил бессильную ярость. Мне было и обидно и жутко. Сейчас прошло. Один раз в жизни ошибиться можно, а может быть, и нужно.

Астахов замолчал. Молчал и Губин.

— Может быть, ты и прав. Только вот что, друг. Увидеться и поговорить с ним при случае надо. Может быть, что-нибудь здесь не так. Поцелуи бывают разные… В общем, отдохни сегодня, успокойся. Завтра рано улетаем. И вот еще что, — Губин дружески похлопал его по плечу, — в жизни, как ты говоришь, можно сделать ошибку, а в воздухе — нельзя, иначе…

— Не беспокойтесь. Все будет в порядке.

— Ну, иди. Завтра еще поговорим.

Шагая в общежитие, Астахов вновь почувствовал душевную пустоту. Как долго он ждал свою Таню!

Фронтовые рассказы о временных утешительницах, которых презрительно называли «походными», проходили мимо его ушей. Сомнений в прочности Таниной любви не было. Фомин! Образ его глубоко запал в сердце! Он еле узнал его сейчас, после стольких лет. Бледный, необыкновенно худой, Фомин выглядел старше не на пять лет, а на много больше. Что это? Результат ранения? Да, конечно… Поэтому он сейчас в легкомоторной. А Таня? Таня тоже стала старше и тоже похудела. Лицо бледное, но по-прежнему красивое, милое. Таня! Таня! — Астахов ускорил шаг. И Виктора нет… Кажется, впервые так ясно и определенно Николай почувствовал, что Виктор был для него самым близким другом.

* * *

Губин с восьмеркой истребителей прикрыл штурмовиков, летящих на малой высоте к Берлину. Их слегка горбатые спины поблескивали внизу на фоне освещенной солнцем земли. Через несколько минут — Берлин, Там, на узких многочисленных улицах, кровавые схватки танков, пехоты с последними силами отчаянно сопротивляющегося врага. Южная часть города свободна от противника полностью.

Приказ прост и ясен: очистить берлинское небо от врага, прикрыть войска и штурмовать вражеские позиции.

Летчики-штурмовики упрямо носились над городом на малой высоте, помогая пехоте и танкам выкуривать немцев не только с укрепленных позиций, но и из отдельных домов. Вражеские бомбардировщики, прикрытые многочисленными истребителями, встречали боевые порядки советских «лавочкиных», «яковлевых», и тогда разгорался бой.

В эти дни истребители работали двумя эшелонами. Одни были вверху — преграждали путь бомбовозам врага, другие внизу — прикрывали своих штурмовиков. Когда показались задымленные улицы, Губин услыхал по радио голос командира штурмовых самолетов:

— Истребители! Начинаем! Смотри в оба!

Штурмовики, развернувшись, заходили на атаку. Наблюдая, как уверенно они прочерчивают небо, с каким хладнокровием пикируют на врага, Губин удовлетворенно думает: «Как на учебном полигоне. Ну и черти!»

Он развернул группу над атакующими самолетами и осмотрелся: вверху десятки зенитных разрывов. Облачка их подползают все ближе. Он приказал Астахову взять превышение над его звеном и быть готовым к интенсивному зенитному огню. Но обстрел прекратился. Выше прошли две немецкие «рамы», затем около десятка «фокке-вульфов» набросились сбоку, надеясь подойти к штурмовикам. Обеспокоенные наводчики с земли кричали по радио об опасности, но Губин сам уже оценил обстановку и, пытаясь оттянуть бой в сторону от штурмовиков, приказал Астахову быть на своем месте — сверху, а сам рванулся в сторону, увлекая за собой пару «фоккеров». Те гнались за ним, пока он не применил свой излюбленный прием: когда его пытались атаковать сзади, он резко взмыл кверху и стремительным разворотом бросил свой истребитель на врага. Немецкий пилот одну секунду нерешительно продолжал полет по прямой. Этой секунды было достаточно: прикрытый своим ведомым Широковым — на этот раз он летел с ним, — Губин пустил короткую, но верную очередь — «фоккер» вспыхнул. Второй загорелся от смелой атаки Широкова.

«Удачно», — подумал он и взглянул туда, где дрался Астахов. Там было тяжело. Четверка образовала круговорот с шестеркой «фоккеров».

Губин, убедившись, что штурмовики продолжают работать с тем же спокойствием, поспешил на помощь. Астахов заметил почти рядом с собой горящий истребитель своего ведомого.

Впереди круто развернувшийся немецкий истребитель шел к нему в лоб.

«А ну, попробуем, такое ли у тебя крепкое сердце, как ты хочешь показать», — и он довел мотор до полных оборотов, летя с максимальной скоростью навстречу. Расстояние молниеносно сокращалось. Астахов, не сворачивая, выпустил короткую очередь. Трасса пуль ушла выше. Немец стрелял тоже, но Астахова это уже не беспокоило. Еще секунда — и от его самолета и от него самого останется только пыль, но и немец рассыплется в прах.

Дальше все произошло настолько мгновенно, что он даже не понял, когда успел свернуть немец; его широкие крылья в последний миг сверкнули в стороне снизу, и Астахов, в каком-то диком возбуждении, чувствуя холодную испарину на побледневшем лице, закричал:

— А-а-а, фриц, испугался! Смерти испугался!.. Ты уже мертвец и так! Не захотел лобовой, так я тебя добью все равно!

Астахов видит, что звено Губина врезалось в гущу боя и немцы готовятся удрать. Не упуская из виду «фоккера», который секунду назад свернул в сторону, он бросил самолет за ним и, догнав, всадил в черное брюхо «фоккера» длинную очередь. Самолет взорвался, подбросив истребитель Астахова кверху.

В стороне горели еще два немецких самолета. Воздух мгновенно опустел. Гитлеровцы, потеряв пять истребителей, поспешно улетели.

Астахов, все еще чувствуя, как глухо стучит в висках, со звеном пристроился к Губину. Ведомый летчик Астахова погиб на глазах, но Николай заставил себя не думать об этом, по крайней мере сейчас. Штурмовики передали по радио, что задание выполнено, и тут же скрылись в дыму пожарищ. Истребители вернулись на аэродром. Губин подробно провел разбор боя и ушел на командный пункт. Впервые после боя Астахов не чувствовал того возбуждения, которое всегда царит в кругу летчиков в такие часы. Тоска снова легла на сердце. Широков все время пристально посматривал на него и, когда Астахов, явно желая остаться один, пошел не в общежитие, а куда-то в сторону, догнал его.

— Я видел твой трюк в воздухе и, признаюсь, впервые подумал о тебе дурное. Сейчас это выглядело бы неразумным, если ты хочешь знать.

— Ты о чем? — Астахов делал вид, что не понимает. Широков усмехнулся:

— Будто бы ты не знаешь? Я говорю о твоей атаке в лоб. Ведь фриц мог просто не успеть отвернуться — и тогда…

— И тогда ты помянул бы меня добрым словом, и в день победы принес бы на могилку несколько цветиков.

— Могилка твоя была бы очень высока, не доехать.

Астахов грустно улыбнулся:

— Неужели ты подумал, что в этот момент мною руководило желание умереть? Нет, брат, я не настолько глуп. Я хотел расплатиться за Виктора. И потом — погиб Таращенко, ты знаешь. В такие моменты думают о мести. — Астахов ничего не сказал о Родионовой, но, очевидно, Широков сам откуда-то узнал об этом, потому что он с облегчением вздохнул и признался:

— Извини, Коля, был грех, подумал, что ты ослаб от всяких там личных неурядиц. И все же я не дам тебе быть одному. Я еще не успел наговориться. Пойдем, поболтаем.

— Ну что ж, идем.

Где-то за перелеском на горизонте продолжали тяжко ухать орудийные залпы. Свежий ветерок принес еле ощутимый запах гари, которая ежеминутно напоминала о боях там, в Берлине.

* * *

В этот день маленькому связному самолету нельзя было показаться над центральной частью города: слишком большой риск. Таня, внимательно оглядывая южную сторону города, летела вдоль какой-то улицы, испытывая глубокое волнение при виде многочисленных живых точек, двигающихся сквозь удушливый дым, туда, к рейхстагу. Запах гари долетел в кабину. Перемешанный с легкими парами бензина, он щекотал горло. В задней кабине удобно устроился офицер разведки, который что-то чертил на бумаге, часто поглядывая на землю. Такие полеты Таню злили. Она не имеет права выходить из безопасной зоны, она возит пакеты, офицеров связи или разведки, фотокорреспондентов и реже больших начальников, которые хотят лично убедиться в правильности нанесения на карту крестиков и кружочков, обозначающих расположение вражеских войск.

Таня пытается взглянуть туда, где центр города, но, кроме отчетливо видимых с этой небольшой высоты разрушенных и полуразрушенных, темных, еще дымящихся зданий, не видно ничего.

Еще вчера в этом районе шли бои, а сегодня уже тихо. Вчера она видела штурмовиков, которые атаковали позиции немецких войск, видела высоко в небе дерущихся истребителей.

Сейчас Таня вдруг вспомнила одну деталь вчерашнего боя: два самолета неслись навстречу, в лоб. Они вот-вот должны были столкнуться, и это было так страшно, что Таня застонала, чем очень напугала Зину (они летели вместе). Та подумала: «Уж не шальная ли пуля?»

Вспоминая это, Таня и сейчас испытывает волнение. Какой силой должен обладать человек, идущий на такой шаг!

За этими мыслями незаметно вставал образ Николая, и она мучительно пыталась успокоить, убедить себя, что не виновата перед ним. Ей было хорошо с Фоминым; она хотела быть с ним, она очень хотела, да и сейчас очень хочет счастья этому человеку. Чем она могла ответить ему на его любовь? Сказать: уйди? На это у нее никогда не хватило бы духу. Но, кажется, в тот день когда они расставались, она любила его, любила самым настоящим образом. А что, если бы она знала, что рядом стоит Астахов? Все равно, поцеловала бы его и в этом случае! И все же Николай был рядом… После стольких лет разлуки они могли увидеться — и не увиделись.

«Хватит, раскисла!» — обругала она себя и энергично развернула самолет в направлении своего аэродрома. Обернулась к офицеру, тот кивнул головой — задание выполнено.

После посадки Таня медленно шла к своей палатке, и невольно мысли возвращались все к тому же. Жизнь вдали от своего отряда, вдали от подруг была для нее и Зины непривычно тоскливой. Правда, они с Зиной всегда были вместе. И на земле, и в воздухе. В те редкие часы, когда Таня летала без нее, она знала, что Зина ходит по аэродрому и скучает. Она и сама скучала, не видя милых взлохмаченных кудряшек, восторженных больших глаз, не слыша звонкого смеха. Каждый день они имели возможность с высоты птичьего полета видеть охваченный огнем город и стремительное наступление войск, двигающихся беспрерывным потоком по дорогам к Берлину. В свободные часы, усталые и довольные, они, обнявшись, шептались о новой жизни после войны, о новом счастье. Было бы все хорошо, если бы не эта мрачная мысль: почему судьба так жестоко поступила с ней.

Навстречу ей из палатки выбежала Зина. Таня не обратила особенного внимания на ее расстроенное лицо, но все же участливо спросила:

— Что с тобой, Зинок? Ты, верно, скучала без меня. Улыбнись, нам скоро лететь, — она ласково провела рукой по светлым волосам подруги.

— Я была в штабе. Сегодня утром не вернулся с задания капитан Фомин.

Таня вздрогнула.

Зина испуганно смотрела на ставшее в одно мгновение каменным лицо подруги, и, когда Таня, ослабевшая и беспомощная, уткнулась в ее плечо, она, впервые так остро испытывая чувство жалости, прижала к себе вздрагивающее тело подруги.

11

Осколок зенитного снаряда ударил по консоли крыла. Начала рваться обшивка. Истребитель все больше кренился на поврежденное крыло. Пытаясь удержать хотя бы еще немного самолет в горизонтальном положении, Михеев левой рукой сорвал потускневшую маленькую фотокарточку Кондика с приборной доски и сунул ее за борт куртки. Раскрыв замки привязных ремней, он открыл фонарь кабины и в тот момент, когда самолет лег на спину, вывалился из кабины. Захлебываясь воздухом, вертясь как волчок, Михеев рывком выдернул вытяжное кольцо парашюта и в ту же секунду повис на спасительных стропах. «Третий вынужденный прыжок за войну», — подумал Федор. Высота не более трехсот метров… Вовремя! Внизу немецкий аэродром. В воздухе он вынул пистолет, перезарядил его и впился глазами в землю. В стороне ухнул взрыв. Кажется, от удара взорвался его самолет. Федор приземлился на взрыхленную от бомб землю в одном-двух километрах от аэродрома. Кое-где виден был выжженный желтый кустарник, так и не успевший позеленеть в эту весну. Слышны звуки пулеметных очередей. До города тридцать-сорок километров. Аэродром рядом. Он знал его раньше. Не один раз они пролетали здесь, а сегодня блокировали, не давая взлететь немецким истребителям.

Все же звено истребителей пронеслось над головой.

— Подбили, дьяволы! Как не вовремя! Куда идти? Каким образом, минуя огни и тысячи пуль, пробраться к своим?

Михеев свернул парашют и втащил его в воронку от бомбы. Еще звено промчалось, набирая высоту. Михеев посмотрел вверх: над головой чисто; немного в стороне — трассы зенитных разрывов и черные полосы от горящих машин. Он прижался к сырой стенке воронки. Ему ничего не оставалось делать, как ждать. Скоро стемнеет, тогда он что-нибудь придумает. Очевидно, немцам не до него сейчас, а может быть, в задымленном воздухе они не видели парашюта, раскрывшегося почти у земли.

Так просидел он несколько часов с зажатым пистолетом в руке. Стало темно. Прямые, беспокойные прожекторные лучи шарили по небу. Михеев вдыхал пропитанный дымом воздух, прислушивался к орудийным залпам и думал: «Попробуем. Будь, что будет…» Он вылез из воронки, потянулся и осторожно, всматриваясь в темноту, пошел к аэродрому, где стояли немецкие «мессершмитты».

Миновав караульные посты, он был уже непосредственно на границе аэродрома, когда внезапно услышал рядом шаги. Прятаться было поздно и негде. Чувствуя холодок в спине, он выпрямился и, не скрываясь, пошел к темным силуэтам двух самолетов, видневшимся недалеко впереди. Трое немцев с автоматами прошли рядом, что-то крикнув на ходу в его сторону. Михеев кивнул головой и продолжал идти непринужденно, чуть вразвалку. Кое-где появились еще фигуры людей, очевидно механиков — с карманными фонариками. Небо на востоке посветлело. В его распоряжении не более получаса. Лучше бой, лучше отказ мотора над лесом, лучше десяток вражеских самолетов в небе, чем это мучительное состояние.

Наконец он дошел до самолета и взялся за холодное крыло рукой, чтобы перевести дух. Расставленные по всей границе поля самолеты не были замаскированы. Значит, с рассветом они должны были взлететь.

Он взобрался на плоскость, открыл фонарь кабины. Приборы светились фосфорическим слабым светом. Без парашюта в кабине сидеть было неудобно. Федор прижался к спинке сиденья, уперся ногами в педали и, включив аккумулятор, проверил по приборам заправку горючим и воздухом. В порядке. Свет на концах крыльев горел ярко, демаскирующе. Черт возьми, он забыл, где у этих самолетов кнопка выключения ночных огней! «Э, все равно пропадать!» Один из механиков вынырнул из темноты и что-то сказал.

В эту минуту Михеев ничего не видел, кроме кнопки запуска мотора и трехлопастного винта на носу. Человек что-то кричал, сильнее дергал за крыло. Федор глянул туда, лица не было видно в темноте. Мотор загудел. Струя воздуха сбросила на землю пытавшегося влезть на плоскость механика. «Не догадался подложить колодки под колеса. Растерялся… А то бы мне крышка!» — молнией пронеслось в мозгу. Михеев отпустил тормоза, самолет рванулся с места и еще до середины поля оторвался от земли.

…На юго-западной окраине Берлина, где готовился штурм еще одного квартала, самолеты ПО-2 в условиях полной темноты сбрасывали бомбы на артиллерийские установки немцев. После выполнения задания один самолет не вернулся на свой аэродром. На розыски в светлое время пускать самолет ПО-2 бессмысленно: его собьют пулеметным огнем, как только он покажется над расположением врага. Для этой цели было приказано поднять немедленно два истребителя.

Едва наступил рассвет, Астахов с Широковым получили этот необычный приказ. Они знали: полет опасный. На малой высоте их самолеты будут обстреливать шквальным пулеметным и автоматным огнем. Тем не менее, летчики думали только о том, как выполнить этот приказ.

На высоте двухсот метров они летели к отмеченному на карте району. Первая половина маршрута проходила над расположением своих войск, вторая часть пути — над противником.

Земля просматривалась плохо: мешал дым и тусклый рассвет. Непривычная обстановка затрудняла полет. В этот ранний час небо было спокойным, и это спокойствие тревожило больше, чем бой.

Над городом им было запрещено появляться, да поиски там ни к чему бы и не привели. В районе предполагаемой посадки ПО-2 земля была пустынна: часть строений сгорела, оставались кое-где разбросанные груды металла и кирпича.

Астахов и Широков пристально, насколько позволяла скорость полета, всматривались в землю. Они вынуждены были каждую минуту маневрировать, меняя курс.

На земле, перед вылетом, Астахова предупредили: если летчик жив, он даст ракету. На ПО-2 без ракет и ракетниц не летали.

На двенадцатой минуте полета они увидели ПО-2 в овраге, рядом с редким кустарником. В воздухе по-прежнему спокойно: ни истребителей врага, ни выстрела с земли, ни ракет. Где летчик? Может быть, он убит в воздухе? Нет, самолет при посадке управлялся: очевидно, в конце пробега он просто скатился в овраг. И теперь стоит на носу, с поломанным крылом, упершись винтом в землю.

«Вот и все», — думал Астахов. Вместо опасного положения они «прогулялись» по маршруту на малой высоте и почти безрезультатно.

Где же летчик? Астахов тщательно запомнил ориентиры и подходы к месту посадки самолета и повернул на обратный курс. В пятнадцати километрах от поломанного ПО-2, над небольшим парковым лесом, Астахов заметил две зеленые ракеты. Было уже светло. Лес выделялся темным пятном на сером фоне земли. Кажется, здесь когда-то были дачи, об этом говорили два чудом уцелевших домика с остроконечными крышами. Рядом с лесом ровное поле. По всей вероятности, летчик с ПО-2 добрался именно сюда, где есть место для посадки, не сомневаясь в том, что его будут искать.

Кругом враги, но их не видно. Астахов снизился почти до бреющего полета. Мелькнула еще одна ракета, человек внизу выбежал на поле. Нет, это не немец. В одну секунду было принято решение: Астахов решил садиться. Это было необычайно рискованно. Если поле окажется неровным — самолет будет подломан на пробеге.

— Прикрывай сверху! Иду на посадку.

Команда была короткой и понятной. Широков набрал высоту тысячу метров и продолжал виражить над лесом. Астахов еще раз пролетел над местом предполагаемой посадки и, убедившись в том, что поля хватит для взлета и посадки, убрал газ. На пробеге Астахов резко затормозил и, когда самолет остановился, не выключая мотора, выскочил из кабины. Истребитель Широкова пикировал на западную сторону леса. Короткая очередь, и Астахов заметил несколько земляных фонтанов в километре от места его посадки. Только сейчас он понял, в каком отчаянном положении оказался. Немцы следили за ним и, когда увидели ракеты из леса, поняли, что будет делать советский истребитель. Теперь их бегущие темные фигуры хорошо видны. Успеют ли? Летчик упал в ста метрах от самолета и не поднимался. Астахов с быстротой, на какую только был способен, подбежал к нему. Человек лежал в разорванной гимнастерке, уткнувшись лицом в землю. Никогда в своей жизни, никогда за всю войну Астахов не испытывал такого безумного желания спасти человека. Он узнал Фомина. Это удесятерило его силы.

С тяжелой ношей Астахов, согнувшись, добрался до самолета. Торопливо, дрожащими от напряжения руками он открыл металлический капот самолета сбоку, втащил в фюзеляж бесчувственное тело и закрыл замки. За это время он ни разу не оглянулся в сторону немцев. Слышал только резкий, прерывающийся гул мотора. Истребитель сверху в третий раз пикировал, стреляя длинными очередями. Немцы вынуждены были снова залечь. Астахов прыгнул в кабину и дал полный газ мотору. В утреннем туманном воздухе два истребителя мгновенно исчезли из глаз.

Последнее, что отчетливо помнил Астахов, это несколько десятков пуль, рассыпавшихся по крыльям. «Только бы не попали в фюзеляж». Эта мысль стала тревожить его еще больше, когда с земли открылся огонь пулеметных спарок. Истребители маневрировали, избегая опасных положений.

Астахов скорее почувствовал, чем увидел двух немецких «фоккеров», пикирующих сверху.

— Прикрой! Драться не могу.

Широков знал это без команды: от резких маневров непривязанное тело Фомина будет ударяться о стенки фюзеляжа.

Первая атака немцев была безрезультатной: Широков успел отбить ее. Когда немецкие истребители вторично заходили на атаку, на пересекающихся курсах стремительно и внезапно появился «мессершмитт». Астахов видел это, и еще ниже прижал самолет к земле.

— Друг, дорогой! Держись, не подпускай!

Астахов перестал смотреть в стороны. Он смотрел только вперед, ожидая удара. Одному с тремя Широкову не справиться.

Неожиданно Широков увидел, как третий немецкий истребитель меткой очередью подбил «фоккера»…

— Я ничего не понимаю! — передал он по радио Астахову. — Немец сбил немца и атакует второго.

Бой шел на высоте трехсот метров. Подбитый «фоккер» упал на землю. Второй, не успев ударить по самолету Астахова, рванулся в сторону: Широков промелькнул у него перед самым мотором. Стрелять он не мог: снаряды кончились. Так неожиданно прилетевший «мессершмитт» пристроился вплотную к «фоккеру» и с предельно близкой дистанции выпустил очередь по мотору. Второй «фоккер», дымя, начал круто спиралить вниз.

Астахов видел все это и ничего не понимал. Немецкий истребитель летел спокойно параллельным с ним курсом, не делая маневра для атаки. Широков неотрывно следил за ним, и если бы немец попытался пикировать на самолет Астахова, он вынужден был бы идти на таран. Но немец продолжал лететь по-прежнему. Это казалось совсем странным.

«Может быть, добровольно в плен… — думал Астахов. — Во всяком случае, спасибо. Без твоего очень странного вмешательства было бы трудно».

Подлетая к своему аэродрому, Астахов зашел на посадку, не делая круга, с прямой. Вторым планировал немецкий истребитель… Широков висел над ним, готовый к любой неожиданности, и, только когда немецкий самолет побежал по полю, он выпустил шасси у своей машины. Из кабины «мессершмитта» уже высовывалась большая голова и огромные плечи. Такие плечи могли быть только у Федора Михеева. Это и был он.

Разговаривали в маленьком, прилепившемся к границе аэродрома домике, где располагалась санитарная часть. Фомин, лежа на койке, слабо улыбался. Одна рука его от локтя до плеча забинтована. Он смотрел на своих бывших учеников и радовался самым искренним образом. Наблюдая, как они стараются развеселить его, рассказывая всякие веселые истории, понял: эти двое любили его с тех пор, как узнали в аэроклубе.

Михеев почти тот же, только упрямые складки на лбу резче и глубже да кожа темней. Глаза по-прежнему мягкие, добродушные.

Астахов стал выше, стройнее, но такой же решительный. Фомин помнил все ясно, но странное дело: ему казалось, что прошлая жизнь в аэроклубе была не пять лет назад, а месяц-два, и он, Фомин, не израненный сорокалетний мужчина, а молодой, полный энергии и сил.

Вот они, его спасители. Чего только на войне не бывает! Второй раз он собирался умирать, когда, сбросив бомбы, почувствовал удар в плечо, потом — посадка в полубессознательном состоянии в поле, бегство в лес, стрельба из ракет… Как он бежал к истребителю и упал — прошло мимо его сознания…

Через час-два его увезут на санитарном самолете в тыл. Опять — госпиталь; но это уже не то, не то, что было. Воевать ему больше не придется, это ясно. Он был почти уверен, что и Таню больше не увидит, но думать о ней не переставал…

— За все время мы один раз с ним повздорили, — кивнул Астахов в сторону Михеева. — Отчаянный рыболов! Однажды я сказал ему про удочку: к одному концу привязан червяк, а к другому… Он со мной неделю не разговаривал. Оказывается, я задел его чувствительную струнку…

— Ты лучше вспомни другое, — басил Федор, — помнишь, мы говорили о том, что забудем свои специальности. Не позабыл ли ты свою музыку?

— Видишь ли, Федя, музыкантом меня хотела сделать тетка, а сам я всегда думал стать только летчиком.

— Товарищ капитан! Не у вас ли там наша Родионова служит? — неожиданно спросил Федор, кося глазами на Астахова.

Николай мгновенно смутился. Ни при каких обстоятельствах он не упомянул бы этого имени сейчас. У жизни свои законы. Он понимал, почему Таня выбрала именно Фомина. Этот человек был достоин любви. Но в сердце Николая жила еще и любовь к Тане, и обида, горькая обида, и он не в силах был избавиться от этих противоречивых чувств. Но он был рад видеть Фомина живым и радовался тому, что именно он вытащил его из-под самого носа немцев…

— Родионова? У нас. Хорошая девушка. Хороший летчик. Ей было трудно последнее время. Она была ранена, ее с трудом спасли… Сейчас она на связном самолете летает…

В спокойном тоне Фомина ничто не выдавало его чувства к Тане, и это удивляло Астахова.

— Если вам не тяжело, расскажите подробнее. Все же близкий она нам человек, особенно вот этому, извините за выражение, музыканту, — Михеев с ухмылкой кивнул в сторону Астахова.

Астахов нервно закурил.

Фомин внимательно, посмотрел на него, затем по-прежнему спокойно стал рассказывать, при каких обстоятельствах была ранена Родионова. Друзья были поражены рассказом и несколько минут молчали. Михеев знал о Тане только со слов Николая, сам никогда ее не видел, но его тронула эта история. Астахов неожиданно, чувствуя, как заныло в груди, подумал: все эти годы, вспоминая Таню, он вспоминал их любовь и совсем мало думал о том, что Таню окружает та же фронтовая действительность, как и его, что она живет той же жизнью, встречаясь с горем и радостью, с удачами и разочарованиями, со смертью. И сейчас еще Таня здесь, рядом, на фронте.

Астахов поразился внезапной догадке и пристально глянул в лицо Фомина:

— Кто ее спас? Только скажите правду… — Николай проговорил это запинаясь, порывисто.

Фомин молчал, только улыбка скользнула по его губам.

Вошел дежурный врач.

— Самолет ждет. Я помогу вам, — обратился он к Фомину.

— Да, да. Я сейчас. Вы вот что, друзья, идите к самолету, простимся там, а я пока соберусь.

Теперь Астахов не сомневался: Таню спас Фомин.

— …Значит и ты, Федор, сегодня отправляешься! Когда встретимся и где?

Федор обнял его за плечи.

— Встретимся! Сегодня утром мы же встретились самым неожиданным образом… Иногда мне кажется, что это вроде судьбы. Просто мы не могли не встретиться. И помнить об этой встрече будем всю жизнь. Такие вещи не забываются. Провели полдня вместе, а это уже счастье. Только вот Вити нет, и Миши Кондика нет… Но у меня такое чувство, как будто они вместе с нами. И всегда, пока мы будем жить, они будут живыми для нас.

— А жить-то как хочется! Домой, в Россию…

— Нам поставлена задача: блокировать центральный берлинский аэродром. Последний в Германии аэродром, ты понимаешь?!

Астахов кивнул головой.

— Ты не обидишься, если я скажу, что единственное место, где я хочу сейчас быть, это у себя в полку. Душа рвется туда. Самолет должен за мной вот-вот прилететь. Но мы еще встретимся, — Федор мечтательно провел рукой по гладкой поверхности крыла ПО-2. От мотора исходило тепло и легкий запах бензина. Оба они облокотились на плоскость. Вот так когда-то в аэроклубе этот бесконечно родной ширококрылый биплан не давал спокойно спать по ночам, а днем они садились в его кабину и уходили в другую жизнь, полную заманчивых надежд и опасностей. Как все это далеко в прошлом!

— Эх, старина, — с легким юмором говорил Федор, разглядывая ребристые стенки цилиндров мотора. — Годы войны и эти летающие пушки не могут уничтожить любви к тебе, наш мирный самолетик. Видно, и в глубокой старости, если смерть не преградит дорогу к ней, мы будем все так же любить тебя.

Опираясь здоровой рукой о плечо врача, подошел Фомин.

— Спасибо, друзья. Я уверен — увидимся еще. Вы навестите меня после победы? — Фомин вопросительно поглядел на летчиков.

— Конечно! — в один голос ответили они. — Приедем вместе. — Астахов осторожно обнял Фомина.

Когда самолет растаял в мутной дали, они увидели с противоположной стороны еще ПО-2, который заходил на посадку. Этот прилетел за Михеевым.

12

Родионова получила приказ вылететь в истребительный авиационный полк и привезти оттуда в штаб армии летчика Михеева. Тане вручили маршрут, и она вылетела в полдень одна. Она знала, что летит в полк Губина. Там Николай. Может быть, она увидит его. Надо, непременно надо все выяснить. Таня знала также, что раненого Фомина вывезли истребители этого же полка и что Фомин должен улететь в тыл, в госпиталь. В штабе говорили о награждении Фомина орденом Ленина и о том, что он уже не капитан, а майор. Она торопилась с вылетом, потому что надеялась застать его на аэродроме истребителей. Теперь не было сомнений ни в чем. Фомин высказал в письме все… «Любовь и сочувствие — вещи разные, — вспоминает Таня строчки из его письма. — Я и раньше не верил, что Вы сможете полюбить меня, поэтому и молчал. Я счастлив, что узнал Вас. И Вы знаете, что я люблю и буду любить всегда… Астахов в полку Губина. Когда будете вместе, передавайте ему привет. После войны вспомните и напишите. «Об огнях-пожарищах, о друзьях-товарищах где-нибудь, когда-нибудь будем вспоминать».

Чем старательнее перебирает она в памяти слова письма, тем острее чувствует: она любит этого человека. Она видит его сильное, мужественное лицо и мысленно гладит непокорные волосы; она говорит ему, раненому и усталому: «Мы вместе, мы теперь всегда будем вместе. Я найду тебя, потому что люблю…» Это было не просто решением. Это было чувство глубокое, прочное, испытанное, и оно пришло не вдруг, а раньше, давно… Она готова была увидеть сейчас Астахова и сказать ему обо всем. Она верила, что они останутся друзьями и что Астахов поймет ее и не осудит. Ушла юность… Может быть, и он, Николай, давно перестал думать о ней по-прежнему. Сколько лет прошло, да и каких лет!

Тридцать минут полета прошли спокойно. Таня не сразу обнаружила аэродром и несколько минут сличала карту с местностью, пока не увидела замаскированное поле с разбросанными капонирами. Она посадила самолет в центре поля. Ей показали направление флажком, куда рулить.

Выключив мотор вблизи капонира, она не торопясь вылезла из кабины и вошла в домик, испытывая смутную, неясную тревогу. Дежурный сообщил ей, что Фомина увезли. Да, так она и предчувствовала. Таня позвонила командиру полка. С командного пункта ответил Губин:

— Очень рад, что именно вы прилетели. Сию минуту подъеду.

Таня удивилась: почему она была нужна командиру? Ей, конечно, хотелось увидеть этого прославленного на весь фронт человека, о котором Астахов писал еще в хамом начале войны, но чтобы она, Таня, была нужна Губину?..

Таня волновалась. Она не застала Фомина, и это было для нее самым мучительным сейчас.

Протарахтел «газик», потом шумно открылась дверь, и в комнату быстро вошел невысокий и энергичный в движениях военный.

Таня встала.

— Садитесь, пожалуйста. Поговорим немного.

К Тане вернулись прежняя решимость и спокойствие.

* * *

Астахов стоял с Михеевым за зелеными ветками капонира и молча наблюдал, как Таня прошла почти рядом. Он успел ее разглядеть. Суровая, повзрослевшая, с печальными глазами и очень худым лицом.

Странно, за все годы войны сейчас была минута, когда он не хотел ее видеть, не хотел встречи, и эта минута была тогда, когда он увидел ее… Посторонняя, чужая женщина?.. Да нет же, надо, надо пойти ей навстречу и просто, по-дружески пожать ее руку и говорить так, как разговаривают с друзьями при встрече после многих лет. Он ругал себя, что не сделал этого, может быть потому, что Федор был рядом. Пожалуй, вчера он еще был способен злиться, но сегодня, сейчас он как бы освободился от груза, и все стало на свои места.

— Ты знаешь, я ее совсем другой представлял.

Это сказал Федор.

— Я тоже.

Федор удивленно и пристально глянул в лицо друга. Астахов выдержал паузу. Улыбка его казалась искренней. Федор хлопнул его по плечу.

— Ну, вот и правильно! Черт возьми, Колька, ты совсем молодец! Жизнь-то оказывается, проще?

— Не совсем, друг. Жизнь проще, но человек сложней. Я испытываю сейчас какое-то бессознательное чувство благодарности к ней за то, что она всю войну для меня была как бы огоньком, к которому я стремился.

— Плохо, если теперь огонька не стало.

— Я не сказал этого. Он есть и по-прежнему светит, может быть, еще ярче. Впереди жизнь, счастье.

— В твою душу мне заглянуть сейчас трудно, но кажется мне, что мыслим мы с тобой одинаково. Ее любовь к Фомину я, например, могу оправдать. Ты уж извини…

— Ты думаешь, я не оправдываю? Только бы это была любовь, о которой говорят, пишут. Мне теперь кажется, что такой любви мы еще не испытывали.

— Тем лучше. Значит, она еще впереди у нас.

Федор оторвал веточку, откусил листочек, подумал о чем-то.

Таня с Губиным вышли из домика. Губин сел в машину и уехал. Таня направилась к самолету. Федор сделал несколько шагов к ней навстречу. Астахов стоял у самолета.

— Капитан Михеев! Ваш пассажир и даже земляк. Я не ошибся?

Лицо Тани оживилось. Она протянула ему руку.

— Вот вы какой, Михеев! — улыбаясь, ответила Таня. — Я теперь не удивляюсь тому, что вы сумели стащить самолет у немцев. Они просто не рискнули с вами связываться.

— Ну, вы преувеличиваете… — Михеев заговорщически склонился к ней. — Тут есть еще один наш земляк. Мотор проверяет на вашем стареньком биплане.

Улыбка исчезла с ее лица. Она подошла к самолету. Астахов спрыгнул с плоскости. Сердце его бешено колотилось, За минуту до этого он думал, что останется спокойным.

— Здравствуй, Таня!

Секунду они молча смотрели друг на друга, потом Таня подошла к Николаю, обняла его и несколько раз торопливо поцеловала. Николай заметил на ее глазах слезы. Никогда до этого он не видел их, даже когда расставались. Он хотел что-то сказать, но ничего не мог придумать. Молчание нарушила Таня. Она успокоилась, провела руками по глазам.

— Тебе не нужно было улетать тогда, с нашего аэродрома. Я очень хотела тебя видеть.

— Видишь ли, Таня, есть такая игра «Третий лишний»…

— Игра? Почему ты вспомнил игру?

Николай пожалел о сказанном. Ведь не хотел он этого сказать…

— Я и летел к тебе.

— А разве ты не хотел видеть Фомина?

— Я сделал глупость и хотел бы ее исправить… Я, кажется, ее исправил.

— Ты не обижаешься на меня? Я очень люблю его, давно люблю, но узнала об этом совсем недавно…

Астахова на секунду смутили ее слова, только на секунду. Таня, волнуясь, держалась за конец плоскости. Николай видел ее осунувшееся лицо, с морщинками около нервных бровей и подумал: «Не легко тебе жилось… Да и я другой стал. Мы оба стали другие…»

— Поверь, — тихо, но спокойным голосом проговорил он. — Тебе и Фомину я желаю большого счастья, и еще поверь, что я люблю вас обоих, по крайней мере достаточно сильно, чтобы оставаться вам другом.

— Спасибо… Прощай. Нам пора…

Она вскочила на крыло и влезла в кабину, крикнув Михееву, стоившему несколько в стороне:

— Летим!

Федор влез, кряхтя, в заднюю кабину.

Астахов постоял немного, не двигаясь, затем подошел к винту, провернул его и скомандовал к запуску. Мотор поворчал, два раза кашлянул и заработал на малых оборотах. Астахов влез на плоскость, обнял в кабине Михеева, пожал протянутую Таней руку и быстрее, чем следовало бы, спрыгнул на землю. Он все еще не мог поверить, осмыслить, что все, что происходило сейчас, — действительность… Как, действительно, все просто…

Самолет легко оторвался от земли и, развернувшись над аэродромом, скрылся.

Астахов успел последний раз увидеть в кабинах маленькую головку Тани и машущего руками Михеева.

…В предвечерний час Губин вышел из командного пункта, постоял в раздумье и медленно направился на восточную границу аэродрома. Еще издали он увидел одиноко сидящего человека.

Испытывая жалость к своему молодому другу, Губин хотел что-то сделать, сказать, чтобы вернуть Астахову его душевное равновесие, и в то же время понял — таких слов сейчас не найдешь. Оставаясь незамеченным, он повернул обратно и подумал: «Сам во всем разберется».

13

Разноцветный пучок ракет рассыпался в небе, и еще не успели на лету погаснуть огни, как воздух задрожал от взревевших моторов. Истребители рванулись вперед, легко оторвались от земли и, круто набирая высоту, скрылись в направлении Берлина. Полк опять переменил посадочную площадку. До города рукой подать. Астахов знал, что победное знамя установлено над рейхстагом, его пронесли в этот день смелые люди сквозь огонь и тысячу смертей. Он до боли в глазах всматривался в мутную землю, отыскивая среди разрушенных кварталов куполообразное здание с красным флагом.

Бои на земле и в воздухе продолжались с прежним напряжением.

Эскадрилья, которой в этом вылете командовал Губин, промчалась на высоте тысячи метров над центральной частью города. Николай облегченно и радостно вздохнул: он успел заметить над серым огромным зданием трепещущий красный флаг. Открывшееся глазам летчиков впереди внизу поле — берлинский аэродром — было во многих местах изрыто бомбами. Пытавшиеся взлететь с него вражеские самолеты прижимались к земле пулеметным огнем истребителей. Пилоты тяжелых машин, которые должны были увезти соратников Гитлера, разбежались. Шеф-пилот самого Гитлера сдался в плен со словами: «Это самое лучшее, что я теперь могу сделать!»

Сверху хорошо видно: город со всех сторон окружен войсками. В воздухе, как молнии, мелькают самолеты различных конструкций, часто оставляя за собой черные зловещие полосы. В этот день бои в берлинском небе достигли наивысшего напряжения. В эфире беспрерывно раздаются разноязычные звуки команд и возбужденные голоса летчиков.

На высоте двух тысяч метров Губин со своей эскадрильей ринулся в самую гущу боя, который происходил над центральным полем. Одно звено он направил вниз, чтобы препятствовать взлету вражеских машин.

Николай забыл про землю. Кругом немецкие «фоккеры», «рамы», «юнкерсы» и всё, чем фашистская армия располагала на этот день. Годы войны приучили Астахова к выдержке и, чувствуя свое превосходство, он умело уходил из-под удара немцев и смело нападал сам. За пять минут боя он успел «свалить» два самолета противника. Его звено вело бой на средней высоте, Губин с Широковым дрались где-то сверху, прикрывая Астахова, не допуская неожиданных ударов. «За ними, как за каменной стеной», — думал Николай, стиснув зубы от страшного напряжения и выбирая новую цель для удара наверняка.

Немцы стреляли длинными очередями. Один истребитель вверху вспыхнул, и маленькая темная фигура летчика, отделившаяся от горящего самолета, долго падала, не раскрывая парашюта. Белый купол мгновенно вырос почти у самой земли, как разрыв снаряда, и скрылся между домами той части города, которая была в руках советских бойцов. Астахов осмотрелся. Не увидел самолета Широкова. Значит, это он выбросился. «Чертова выдержка у человека. Так затянуть прыжок!.. Не стукнулся бы только о камни в развалинах».

Откуда-то пришла еще группа истребителей, прямо с ходу вступила в бой, и через несколько минут воздух опустел. Немцы удрали. Эскадрилья Губина повисла над аэродромом. Другая группа ушла дальше, к западной части города. Очевидно, это истребители «свободной охоты».

Астахов удивился, что бой так быстро кончился.

* * *

…Широков услышал команду:

— Атакую… Прикрой!

Он повис сзади Губина, обеспечив ему безопасность атаки. Когда «мессер» перевалился на спину и начал падать, Широков заметил сбоку «фоккера», пикировавшего на последний самолет в звене. Широков полетел наперехват и выпустил короткую меткую очередь. Почему-то у «фоккера» отвалился хвост. Он не горел, но беспорядочно падал. Широков глянул назад. Увернуться от удара немецкого истребителя он уже не успел.

«Сволочи, подожгли…» — только и успел подумать он.

Пламя вырвалось с обеих сторон мотора, прошлось по капотам и, лизнув стенку кабины, закрыло все впереди. Медлить нельзя ни секунды. Он с силой дернул за ручку аварийного сброса фонаря, и в кабину ворвался дым вместе с ураганным потоком воздуха. Отстегнув привязные ремни, летчик подтянулся на руках и, отворачиваясь от огня, чувствуя, что задыхается, с усилием перебросил тело за борт. Он отлетел от горящего самолета, завертевшись волчком. Открывать парашют рано — могут расстрелять в воздухе или, что еще хуже, занесет ветром в лапы врагов. Огромным усилием воли решил дернуть кольцо на минимальной высоте. Тело вошло в штопор.

Земля кружилась перед глазами. Широков выбросил руки в стороны — тело перестало вращаться и, когда до земли оставалось не более двухсот метров, рванул кольцо.

В первую секунду ему показалось, что он остановился в воздухе, и только спина и плечи ныли от тупой боли. Но он посмотрел вверх: небо закрыто белым шелком. Переведя взгляд на землю, он вскрикнул от радости: бойцы, родные бойцы махали ему руками.

Его подхватили под руки, отцепили парашют и чуть ли не на руках отнесли в укрытие. Широков слышал их возбужденные голоса и, гордый за этих простых людей, за свою авиацию, за себя, чуть не плакал от счастья.

— Здорово дрались! Мы наблюдали ваш бой.

— Ну и хватили одного, у него аж хвост к чертовой бабушке отлетел.

— Молодцы, истребители! Деретесь не хуже нас, пехоты.

Широков подумал об аэродроме, о друзьях и заволновался.

— Хлопцы, укажите командира. На аэродром надо. Ведь война не кончилась.

— Вон идет капитан.

Широков заторопился к нему навстречу.

* * *

«Капитан Астахов… капитан… кавалер шести орденов. Спасибо, Родина».

Стоя в строю, глубоко взволнованный Николай взглядывает то на свою только что полученную новую награду — орден Красного Знамени, то на новые погоны.

Он видит смущенное лицо Широкова — ему присвоено звание Героя Советского Союза. Видит чуть-чуть растерявшегося подполковника Губина рядом с членом Военного Совета, который приколол к его груди вторую золотую звездочку. Астахов пробегает глазами по строю однополчан, на груди которых блестят ордена и гвардейские значки, и замечает: у всех почему-то неожиданно появился насморк, слишком часто они прибегают к помощи носовых платков. Привыкшие смотреть смерти в лицо, загрубелые, пропитанные военной гарью, эти люди, у которых, казалось, слезы луком не выдавишь, стояли сейчас притихшие. Они еле сдерживали готовые прорваться наружу чувства любви к родной земле, к своему гвардейскому знамени, которое шелестит на правом фланге, обдуваемое теплым, нежным ветерком.

Вот стоят девушки — укладчицы парашютов. Горят скорбным и торжественным пламенем черные глаза Олеси Шевчук. Астахов смотрит на нее, и ему хочется сказать: «Да, Виктора нет, но мы с тобой всегда будем знать, что для нас он бессмертен!» И еще ему хочется сказать: — «Мы отомстили, Олеся. Мы победили!»

Член Военного Совета осмотрел строй, улыбнулся и густым баском проговорил:

— Родина благодарит вас, гвардейцы-летчики, техники, мотористы, за то, что вы, не щадя крови и жизни, не только защитили ее от врага, но и освободили народы от кровавого фашизма. Вы не просто воины: вы — освободители. Народ благодарит вас за те беспримерные подвиги, которыми вы прославили свою армию…

Голос члена Военного Совета чуть-чуть дрожал от волнения, и люди ловили каждое его слово.

Как залп из сотен автоматов, грохнули аплодисменты. Солдатское «ура» разнеслось по аэродрому.

Губин что-то сказал члену Военного Совета, тот кивнул, и, сделав два шага вперед, Губин вытащил из кобуры пистолет.

— Слушай команду! Во имя Родины, во имя победы — трехкратный залп из личного оружия. Приготовиться!

Пистолеты, автоматы, ракетницы мгновенно вскинуты кверху.

— Огонь!

Десятки ракет рассыпались в воздухе.

— Огонь!

Еще залп.

— Огонь!

И звуки выстрелов слились с голосами людей:

— Ура-а-а!

Потом из строя выходили гвардейцы и клялись и в будущем честно служить Родине, как они служили ей до сих пор.

Сияло голубое весеннее небо, свободное от пулеметной трескотни и падающих самолетов, и весна, победная весна, пропитанная запахами трав, ласкала разгоряченные лица победителей нежным ветерком. И долго еще не смолкали голоса. Наконец Губин скомандовал:

— На отдых!

Люди рассыпались по аэродрому, побежали к самолетам и, сорвав маскировочные сети, нежно смотрели на стальных птиц, притихших и успокоенных.

Опережая Астахова, маленькая пестрая птичка села на лопасть стального винта его машины, пропела какую-то сложную музыкальную фразу, встрепенулась и юркнула в зелень капонира. Астахов проводил ее глазами и одобрительно сказал вслух:

— Правильно! Жить — так с песнями.

Проходившая мимо девушка улыбнулась ему и проговорила:

— До чего же день хороший!

«Хороший день». Когда предстоял полет для поражения вражеских бомбардировщиков и небо при этом было безоблачно, а воздух чист и прозрачен, говорили: «Хороший день!» Когда нужно было перелететь линию фронта для штурмовых ударов с бреющего полета, перелететь так, чтобы на земле не успели повернуть стволы пулеметов, а небо в этот час было закрыто мохнатыми темными заплатами облаков и воздух был влажный, мутный, — говорили: «Хороший день!»

Если возвращались на аэродром без потерь, угробив несколько самолетов врага, говорили: «Хороший день!» И когда диктор внушительным басом отправлял в эфир: «Приказ Верховного Главнокомандующего…», — люди обнимали друг друга и говорили: «Хороший день»… Но тогда в эти простые слова вкладывалась только часть большого человеческого сердца; остальное, что было в сердце, отдавалось страшным дням, когда свежие потоки крови продолжали омывать землю, когда ежесекундно обрывалась чья-то жизнь, когда от чудовищных залпов дрожала земля, когда и в чистом небе таилась смерть…

Нет. Сегодняшний хороший день не похож ни на один прошлый. Его ждали, за него умирали, и он пришел. Он и должен быть таким: чистым, с весенними запахами, с бескрайним прозрачным небом, с зеленеющей землей, с пробуждающейся жизнью, — день Победы.

Астахов вдруг всем существом почувствовал, что его жизнь только еще начинается.

ЗА ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ

Без названия

1

Прибор, установленный в кабине пассажиров, показывает высоту четыре тысячи метров. Курс — север. Пока внизу проплывали темно-зеленые массивы таежных лесов, все казалось Николаю привычным, не волновало остротой перемены, но, когда на полпути лес как бы внезапно оборвался и под крылом самолета раскинулась бесконечная, пустынная равнина, тревожное чувство охватило Астахова.

— Так вот он — север!

Сотни километров — тундра, тундра, серая, безмолвная, таинственная, и даже яркие лучи полярного солнца не меняют мрачного однообразного пейзажа. Земля внизу кажется мертвой, неуютной, и не хотелось смотреть на нее, чужую, незнакомую, но Астахов смотрел, как бы пересиливая себя, чтобы привыкнуть к новой ожидающей его обстановке. Глухой голос соседа доносился словно бы издалека. Речь медлительна, но в словах спокойствие, уверенность и убежденность.

— Местами будет снег, затем море, плавающие льды. Если бы не ветры, они не так скоро начали бы плавать. Странно, не правда ли? Конец июня.

На минуту Николай закрыл глаза и в воображении своем представил другую землю, над которой летал много лет, родную, близкую, привычную: на пестрой, изрезанной плоскости разбросанные села, квадраты лесов. Вон там, в стороне, глубокий овраг, а рядом крестьянские домики, водоем, дымы множества костров… Он так ясно представил себе все это, что тут же открыл глаза. Нет, земля пустынна: ни домов, ни деревьев. Озера, сопки, холодный камень, голая тундра. А вот и снег стелется, как дым, где-то в низинах, потемневший от солнца. Растает ли?

— Растает, — словно бы угадывая мысли Астахова, говорит сосед. — С июлем трудно бороться даже Арктике. Ненадолго, но растает. Еще цветы увидишь. Среди камней, на вечно мерзлой почве, но цветы самые настоящие.

Николай глядел на землю и не видел ее. Не думал он, что мысли могут быть такими тяжелыми, цепкими, а настроение отвратительным. Пытаясь успокоиться, он взглянул в небо: ясное, голубое, прозрачное, но и оно здесь кажется чужим и мертвым, как земля. Плохо доходил до сознания и смысл слов попутчика. Сосед, плотно придвинувшись к Астахову, продолжал что-то рассказывать о севере. Николай посмотрел на его оживленное лицо. Настроение соседа ему непонятно. Что хорошего в ветре, несущемся со скоростью тридцать метров в секунду, в пурге и снежных заносах? Может быть, и красива по-своему природа Крайнего Севера и великолепны его сияния в полярные ночи, но сейчас Астахову не хотелось ни видеть, ни слышать. Не хотелось и думать. Успокоение не приходило. То, что он летит на север, — не туристский поход, не прогулка. Здесь ему нужно будет жить и работать много месяцев, может быть лет. Во рту было горько от табака, но он продолжал курить, стряхивая пепел в пустую консервную банку. Четыре тысячи метров. На высоте спокойно, внизу, может быть, тот ветер, о котором говорил старый полярник. Трудно в это поверить, еще труднее почувствовать: так спокоен воздух в полярном небе. Все кажется неподвижным, холодным, только моторы гудят, не меняя режима работы, да слегка дрожат концы крыльев. Астахов глядит туда, где небо сливается с тундрой. Вид резко очерченного горизонта несколько успокаивает его.

«Пройдет, — успокаивал себя Николай. — И здесь люди. Они испытали этот острый момент, перешагнули незримую границу и привыкли, судя по настроению соседа».

Попутчик Николая умолк, вобрал голову в плечи и закрыл глаза. А он, Астахов, не мог сейчас вот так же дремать и не думать о прошлом. Оно в памяти. Давно ли кончилась война?! И полной жизнью и счастьем дышала земля, воздух. Обновилась весенней свежестью природа, и столько было радости в сердце человека, прошедшего через войну и ненависть. Хотелось спокойствия и отдыха тогда, в первые дни… только в первые. Многие уехали по домам: одни по собственному желанию, у других желания не спрашивали. Уйти из армии, бросить летать. Этого Астахов сделать не мог и не хотел. Да ему, старому фронтовику и зрелому летчику, такого предложения и не делали. Было другое. Учиться. Год. Стать полноценным командиром. Сначала он думал, что мир может прекрасно обойтись без армий. Человечество, казалось, научено горьким опытом. Не повторятся кровавые годы, бессмысленно и думать об этом. Может быть, поэтому он радовался, провожая взглядами уходившие на восток поющие эшелоны с демобилизованными солдатами. Не о темных суровых военных ночах пели люди в потрепанных фронтовых шинелях: пели о любви, о свадьбах, о счастливых встречах. Ехали строить, восстанавливать и жить, жить… Вид разрушенных городов, сожженных сел пробуждал острое желание сделать их лучше прежнего, красивее. Закономерно, неизбежно! Перегоняя истребители к центру России, Астахов мысленно прощался с ними, чувствуя легкую тревогу за свою судьбу, за свое будущее, новое, еще не известное. Спокойная жизнь? Отдых? Он отдыхал месяц, шатаясь по улицам немецкого города, и ему осточертел такой отдых. Потом родная земля. И там месяц жизни без забот и волнений. Тогда он и Широков, его старый фронтовой друг, подумали: хватит! Надоело. Такая жизнь не для них. Наивными стали казаться мысли, что в армиях нет нужды. Не так просто решаются вопросы войны и мира. Война окончилась, но мир не устроен или устроен не так, не прочно. Именно тогда, во время ничегонеделания, может быть, впервые в жизни они так глубоко думали, читали, спорили о сущности жизни. Фашизм был, его нужно было уничтожить. Это было нелегко сделать, но это было сделано. Но разве конец борьбы? Разве все население земного шара руководствуется только верой в мощь и силу человеческого разума? Разве все люди стремятся к обществу, при котором будут установлены простые и разумные человеческие отношения? Нет, различные идеологии остались, непримиримые, враждебные и, очевидно, не через все испытания прошли люди на пути к миру. С таким трудом и жертвами завоеванное берегут. Тогда у Николая возникла мысль: не много он еще знает. Слишком резко изменилась жизнь, и это закономерно. Последний месяц отдыха был без забот, это верно, но не без волнений. Астахов не мог представить себя в роли созерцателя, и если он много думал, размышлял, то это просто свойство человеческой натуры и, кроме того, уж очень неопределенной была тогда у него жизнь. Друзья узнали, что на подмосковных аэродромах летают реактивные истребители, и как когда-то душа их рвалась в воздух, так и теперь, с неменьшей силой они начали стремиться к тому новому, почти невероятному, что создано человеческими руками. Вспоминали Губина, своего командира. Он ушел в академию. С ним они простились еще там, в Германии. Только тогда они по-настоящему поняли, что война окончилась, когда простились с ним. Добраться бы до Москвы, до отдела кадров. Их полк расформировали, и они пока «не при месте», но в кадрах армии, это они знали наверняка.

Наконец Москва! Еще несколько дней, несколько встреч с боевыми друзьями и их развели: Широкова направили в полк, Астахова — на курсы. Сначала такая перспектива его не радовала. Сесть за стол, за книгу и год слушать лекции о тактике воздушных боев, о той тактике, которую он сам создавал все годы войны. А Губин? Его он видел дважды в общежитии академии. Губин учился упорно, настойчиво и среди книг был больше похож на студента, чем на боевого командира. История войн, математические выводы, тактика… Встречи с командиром заставили Николая утвердиться в решении: учиться. Было желание съездить в родной город, где прошла юность, где он учился жить и летать, где любил когда-то, но ехать туда почему-то показалось неразумным, по крайней мере в те дни: он знал, что Таня и Фомин там, они нашли друг друга. Сейчас-то Николай думает об этом иначе. Ну что ж, и это закономерно. В своих чувствах к Тане Астахов словно переродился. Где грань между любовью и дружбой? Когда-то он любил Таню, за годы войны видел ее однажды, и та встреча вызвала в нем скорее сочувствие, чем огорчение. Его юношеская любовь к Тане не переросла в обиду. Таня полюбила Фомина, его самого большого друга и учителя, и ее новое большое чувство оправдано и жизнью и обстоятельствами. В воспоминаниях он возвращался к той поре жизни, когда ухаживал за Таней. Сейчас прежний Астахов казался ему слишком юным и наивным. И все же почти все годы войны Таня была для него единственная женщина, о которой он постоянно думал. И теперь он думает о ней, вспоминает, но уже не сердцем. Любви нет, но дружба осталась, и она будет всегда, всю жизнь. Когда все станет прочно на свои места, они встретятся как добрые друзья, с прежним доверием друг к другу. Астахов не настраивал себя на философский лад. В конце концов жизнь проще, хотя и не во всякое время он думал так.

Перед отъездом на курсы Николай писал своему другу Федору Михееву. Федор прямо с фронта попал на один из авиационных заводов летчиком-испытателем.

«…Нисколько не удивился узнав, что ты по-прежнему решительный, отчаянный человек. Рад, что ты попал в число избранных. Испытатель! Сильно звучит! Еще сильнее смысл этого слова. Для тебя всегда было все ясно, все естественно и определенно. Такой ты для себя и для людей. Такой был и я. Был. Не тревожься. Во мне немногое изменилось. Просто не могу найти себе прочного пристанища. Год учебы. Нужно ли это мне сейчас? Все чаще думаю, что да, нужно, хотя душа рвется к большому, настоящему делу. Очевидно, годы войны изменили наши наклонности и навсегда отобрали желание покоя. Не хочешь ли спросить о Тане? Она с Фоминым. Это серьезно. Ты ее знаешь. Хуже всего, что она, Таня, так долго скрывала от меня свою любовь к нашему общему другу. Зачем? Мне это непонятно, но думаю, что не только она в этом виновата.

Друзья рассыпались по свету. Прошлого не стало, есть будущее, но как свежо все в памяти! Не думал я, что так тревожно будет на сердце. Мне казалось, что, вернувшись с фронта, на каждом шагу буду видеть счастье, мир и спокойствие. Нет, не мещанские у меня замашки! Я не хочу ни спокойствия, ни тишины, и рад этому. Люди заняты, как в войну. Мы их мало видели раньше, но и того, что видели, достаточно, чтобы понять: человек тот же. В войну он не жалел себя для победы и сейчас торопится наладить жизнь. Как было? Нет. Лучше! И я хочу того же. Летать! Не раз задавал себе вопрос: где? зачем? Мне говорят: учиться. Я того же мнения. А что дальше? Не о новой войне я мечтаю (даже дико подумать об этом) и не о мести за погибших товарищей. Мечтаю о другом, большом и значительном. Пока не могу дать себе ясного отчета в своих желаниях. Еду на курсы, а там видно будет. Легкого для себя искать не буду. Отвечай. Обнимаю.

Студент Астахов».

Порой дни учебы были похожи на фронтовые будни: ни часа покоя, ни минуты лишнего сна. Может быть, поэтому Астахов быстрее, чем думал, вошел в новую для него жизнь, в среду по-новому деловых людей. Его упорства хватило быстро восстановить в памяти физику, механику. И даже не в тактике дело. Он это понял, к счастью, своевременно. Жизнь продолжается, будущее стало почти ясным и, во всяком случае, не тревожило, как прежде. Переучились на новых реактивных истребителях. Скорости звука. Астахов сожалел, что не было их на фронте. Тогда такая «ракета» одна могла бы сделать больше, чем два десятка обычных истребителей. Снаряд только одной пушки, установленной на новом самолете, мог сбить многотонную массу бомбардировщика, а пушек на истребителе — не одна. Возросшие, немыслимые ранее скорости, высота, маневр… Почти все полеты в стратосфере, о которой раньше летчики имели только теоретическое представление. Каждый раз Астахов испытывал чисто физическое удовлетворение, когда на взлете его тело прижимало к сиденью от стремительного нарастания скорости. Новый самолет давал почти неограниченные возможности в руки смелого и решительного летчика, но он требовал большой физической выносливости, закалки. Летчики прекрасно понимали, что на этом техника не остановится, что год-два — и скорости еще возрастут, и высота тоже, и человек должен быть сильнее. Эта мысль заставляла следить за собой, как в юности пробовать крепость мышц, тренировать сердце. В свободные дни отдыхали на Волге. Маленький город на огромной реке был красив, уютен. Ходили рыбачить, купаться или просто смотреть на медленно ползущие баржи и сверкающие огнями теплоходы. Хуже было зимой. Тогда дни отдыха казались длиннее занятых недель.

Конец учебы. Снова Москва, и вот он летит на север, туда, куда, по существу, пожелал сам…

Что это? Если смотреть сверху на льдину, которая своей боковиной не отражает солнечного спектра, она обычна: пластина, как светлая заплата на темной, слегка волнистой поверхности воды. Но рядом льдина изумительной расцветки: ярко-голубая, местами чуть розоватая. Цвет переливался на глазах, и видна не плоскость, а массивная толщина цветастой глыбы. Николай вспомнил, как в детстве к нарисованным буквам подкрашивал оттенки. Буквы тонкие, а оттенки втрое больше. Вот они, летние льды полярных вод. Много их плавает, но с большой высоты они кажутся неподвижными, как и море, как все кругом. Кое-где на льдинах темные пятна. Откуда они? Может быть, солнце выжгло?

— Друг, посмотри: что за чернота?

Сосед открыл глаза, равнодушно глянул вниз.

— Тюлени. Ближе к берегу будут медведи, но с высоты их не увидишь. Тюлени хорошо видны. Загорают. Любят, лентяи, солнышко.

Астахов наблюдал за морем, не понимая, почему тюлени лентяи. Скоро ли берег? Он взглянул на часы. Вечер. Около десяти часов. Он вдруг подумал: как в сказке. Ослепительно яркое солнце врывалось в окно самолета, рассыпало светлые лучи по морю, окрашивало льды цветами радуги, заливало небо голубизной, и все это радовало, веселило. Там, на родине, таким ярким оно могло быть только по утрам, хорошим летним утрам. Впереди по курсу самолета показалась земля, и вместе с ней рваные облака внизу. Как льдины на море, они прикрывали заплатами землю, все более уплотняясь. Не верилось, что окружающая красота померкнет вдруг. Еще несколько минут полета — и крылья окунулись в сырую мглу. Сквозь запотевшее стекло были видны мутные очертания влажных плоскостей самолета. На кромке их появилась тонкая полоска льда. Винты моторов взревели, сбрасывая с лопастей лед. Все стало мрачным, тревожным. Ни одного проблеска.

— Знакомая картина, настоящая, северная. Внизу то же самое.

— Что-то быстро очень…

— Циклоны здесь врываются без стука. Сейчас экипажу жарко. Смотри в оба.

— А метеорология? Экипаж знал ведь о тумане в этом районе?

Астахову самому вопрос показался наивным.

— Ерунда. Неуправляемые элементы. В одном им надо отдать справедливость: фронтовые разделы в Арктике их не обманывают, и силу ветра подскажут, и направление, а вот туманы и перепады давления для них в большинстве случаев темная штука. Путают. Кто знал, что в облаках будет такое обледенение? А ведь знать надо. Стихийно в природе ничего не возникает. У наших метеорологов не хватает местного опыта, да и творческого подхода к делу нет.

Невольно у Астахова мелькнула мысль: не в большом почете метеорологи на Большой земле у летчиков, а здесь, в Арктике, тем более.

— Я могу согласиться, что наука пока не совершенная…

— Это нежно выражаясь. Местные старики за сутки вперед не только подскажут начало пурги, но и ее конец.

— И туманы тоже?

— Если бы они плавали в море, то и туманы тоже. Смотри, что делается…

Самолет вошел в плотную моросящую облачность так внезапно, что всякое понятие о закономерности такого явления стало как бы несуществующим, хотя, конечно, наука и знает причины возникновения столь разительных перемен. Астахову было известно, что подобного рода облачность и туманы обычно распространяются на большие площади. Посадка самолета в таких условиях может производиться при отсутствии видимости не только естественного горизонта, но и земли. Опасность при этом велика. Он подумал об экипаже. Сильные летчики. Пока самолет летел в хорошей погоде, Николай не менял своего мнения о работе на транспортных самолетах: спокойная, сравнительно тихая профессия, можно летать до седой бороды. Сейчас он думал иначе. Чертовски трудно летать в таких условиях. На истребителе будет еще сложнее. Ему захотелось узнать, каким методом заходят гражданские летчики на посадку при плохой погоде. Николай встал, приоткрыл дверь в кабину летчиков и взглянул издали на приборы. Самолет снижался. Радиолокационные и приводные станции выводили тяжелую машину на посадочный курс. Приборы и только приборы. Астахов мельком поглядывал на первого летчика: спокойное сосредоточенное выражение лица. Николай протиснулся между штурманом и радистом и нагнулся к лицу командира экипажа, с которым успел познакомиться еще до вылета.

— Скоро?

— Вышли на посадочный.

— Я постою рядом, не возражаешь?

Летчик на мгновение перевел взгляд на Астахова. Губы его дрогнули в улыбке.

— Стой. Только не мешай технику выпустить шасси.

Колеса выскочили из своих гнезд и с легким толчком стали на замки. Высота сто метров. Земли пока нет. Пятьдесят метров… Впереди мелькнула земля с отблесками красных огней на посадочной полосе. Астахов с трудом определил момент выравнивания. Толчки. Скрип тормозов. Он невольно вздохнул. «На истребителе будет трудно. Чертова погода. Неужели часто здесь эта прелесть?»

— Не плохо для первого знакомства с севером. Спасибо за благополучную доставку.

— Привыкай. Пока работают приборы и голова, все будет в порядке.

И не раз позже Астахов вспоминал эти справедливые слова первого летчика, которого он встретил на севере.

На земле сыро. Порывы холодного колючего ветра. Сумрак. Конец северного июня…

До поселка несколько километров берегом моря. Тяжелые волны с шумом пенились, выбрасываясь на землю. Холодные, угрюмые, они бились о камни и с глухим рокотом откатывались назад. Бывает ли море когда-нибудь спокойным? Оно не манило, скорее отталкивало суровостью и холодом. Астахов не сожалел, когда море скрылось на повороте, и с удовольствием всматривался в короткие улицы и немногочисленные деревянные дома поселка. В центре его массивное, двухэтажное здание, самое большое в поселке. Клуб. Очевидно, только что окончился сеанс кинофильма: пестро одетая толпа выходила из широких дверей. В толпе мелькали и военные шинели. Астахов на минуту забыл, где он. Люди те же, но одеты, как глубокой осенью: пальто, куртки, свитера. На оживленных лицах улыбки, смех. И здесь жизнь! От прошлого волнения не осталось и следа. Впереди новое, значительное, может быть неспокойное, но это не шло вразрез его желаниям, и Николаю вдруг стало чуть-чуть стыдно настроения, которое тревожило его в самолете. Подъехали к длинному, барачного типа, дому. Стены дома покрашены светлой краской. Гостиница. В одной половине летчики, в другой — инженерный состав. В комнатах на три человека тепло, уютно, сравнительно просторно. Астахова ждали. Познакомились просто, как знакомились в годы войны. Ягодников Степан Иванович, высокий, худощавый, с землистым лицом, заметны морщины под глазами и по краям бледных губ. Сидя на кровати, он читал книгу. На глазах очки. Это удивило Николая: зачем? У летчиков зрение не выходит из пределов норм. Пожав Ягодникову руку, он не удержался от вопроса. Ягодников густым баском ответил:

— Легче будет привыкать к старости. Не за горами. — Впрочем, очки он тут же снял.

Другим соседом по комнате был Крутов Василий Васильевич, офицер с добрыми голубыми глазами и красивым пухлым ртом на чистом, свежем лице. Ягодников закрыл дверь на ключ, достал из ящика стола крупную, жирную рыбину. Привычные движения ножом, и отрезанные куски веером расположились на тарелке.

— Свежепросоленная. Ловили сами на озерах. Это, так сказать, первое удовольствие, которое получаешь в этой ледяной цитадели.

— А еще какие есть удовольствия?

— Есть… Так, по мелочи. Поживешь, увидишь.

Пока Степан готовил закуску, Крутов поставил на стол бутылку со спиртом. Николай не успел заметить, из каких тайников извлек ее Крутов.

— Осталась от праздника. Нужна конспирация. Здесь это не поощряется.

Астахов улыбнулся, подумав: а где же поощряется? Он отбросил сомнения в сторону (беспокоила мысль: они до некоторой степени подчинены ему по службе) и сказал:

— Можно подумать, вы берегли ее для меня. Очень трогательно, ничего не скажешь.

— Что ж, верно. Второй день ждем. Еще бы немного…

Ягодников покосился на бутылку. Астахов вспомнил, что задержался на день в Архангельске. Лететь не позволяла погода. Он посмотрел на третью койку, предназначенную ему. На постели чистые простыни. Спрашивать было не к чему: они действительно его ждали.

Подняли стаканы. Астахов выпил с удовольствием, хотя бы потому, что это уже было доверием, так сказать, всего коллектива. К нему присматривались деликатно, незаметно. Очевидно, первое впечатление у всех троих было благоприятным.

Вспоминали о многом, перебивая друг друга. Кстати и некстати говорил Степан об ушедшей молодости и что недалек день, когда ему скажут: «Ограниченно годен к нестроевой…» Дома на юге жена и сын. Когда он говорил о них, лицо его становилось мягче, а глаза — светлее.

— Хорошая жена, и сын, сорванец парень, но славный. После войны год с ними жарился на юге, там, где и воевал. Пора остынуть. Ночь на севере уже за плечами, полгода. Акклиматизировался…

— Сложная штука, прожить здесь ночь, — добавил Крутов. — Бывало, по двое суток не вылезали из хибар, когда задует. Неплохо для нравственной закалки. Чего мы только ни делали с этим «стариком»! — он кивнул на Ягодникова. — Степан даже музыку сочинил и все мурлыкал себе под нос какие-то дикие мелодии. За сутки по двадцать партий в шахматы играли, и столько же раз Степан путешествовал под стол.

— Брось хвастаться. Я в шахматы играю не лучше Остапа Бендера. Вот преферанс…

Степан даже чмокнул губами. Крутов съехидничал:

— Безыдейная, глупая игра, но чему только не научишься с тоски. Трудновато без жен. Хоть поругаться было бы с кем…

У Крутова тоже жена и сын. Живут под Ленинградом. По словам Степана, «Вас Вас» (так звал Крутова Ягодников) любил поспорить, но всегда пребывает в состоянии бодрости и веселья.

— Хорошее настроение определяет незаурядные умственные способности человека.

Говорилось это Крутовым в шутку. Астахов удовлетворенно подумал, что его новые товарищи — закаленные в прошлых боях офицеры и что все они трое почти одного возраста. Может быть, поэтому ему так легко с ними с первого часа знакомства. Теперь он знает, что и другие летчики не старожилы здесь. Съехались они из различных мест, многие воевали с ним на одном фронте, в одной армии. Исключение составлял командир, прибывший на север около двух лет назад, но с ним еще предстояло познакомиться.

В комнате стало жарко. Николай вышел на улицу и почувствовал пронизывающий до костей холод. Ветер дул с моря. Ни капли тепла. В просветы туч низко над горизонтом проглядывало солнце. «Светит, но не греет». Старая детская загадка. Нет, это не луна. Полярный день. Время — полночь. Николай скоро вернулся в комнату и потрогал руками батарею отопления: горячая. Север. Дикий, холодный, скалистый и яркий в полночь. Товарищи уже лежали на койках. Как же ему уснуть? Николай долго ворочался с боку на бок. Храп Ягодникова действовал на нервы.

— Не уснешь сразу. Так будет с неделю, потом привыкнешь.

Это сказал Крутов и, повернувшись на другой бок, мгновенно уснул.

«Ну что ж, будем привыкать…» Астахов курил, читал, старался ни о чем не думать, но только к утру задремал.

2

— В нормальных условиях — ошибка, а здесь — преступление. Приборы и самолет должны быть исправны при любых обстоятельствах. Море, тундра, особенно зимой, не подходящее место для приземления, и парашют не гарантия к спасению. В море больше пяти минут не проплаваешь, а в тундре, в ледниках, найти человека не так просто. Сам можешь не выбраться. Так что ушки на макушке. Доходит?

— Так точно, товарищ полковник!

Астахов внимательно слушал командира и тут же по-озорному подумал, глядя на чрезмерно располневшего Ботова: если мне парашют не спасение, как же тебе?

«Прекрасный человек. Душа. Но, кажется, отлетался. Скоро на покой», — говорили Николаю товарищи о командире части. Он и сам уже знал, что командир умный, энергичный старый летчик, но фигура… Это же самоубийство! Ему ходить трудно, не только летать. Впрочем, как бы там ни было, а сегодня первый полет за полярным кругом Николай сделает с командиром, полковником Ботовым. Первый полет в Арктике! Астахов знал, что летчик тогда почувствует себя здесь, «как дома», когда полетает в полярном небе, увидит суровое море, землю, почувствует дыхание полюса, несущее ураганные ветры и плотные туманы. Он вспомнил, как однажды, вскоре после своего приезда в поселок наблюдал на аэродроме за самолетами, летающими на больших высотах. Небо изрезано следами — восьмерками, оставленными истребителями. Белые ленты следов медленно расползались в небе, образуя размытую облачность. Внезапно рваные низкие облака подплыли к берегу со стороны моря, полчаса висели неподвижно, как бы упираясь в землю, затем разом хлынули к аэродрому. Подул ветер. Самолеты успели приземлиться до прихода арктического циклона. Астахов слышал о том, что здесь погода меняется внезапно, но видеть этого ему не приходилось. Раньше он был склонен сомневаться в точности и быстроте этих превращений, зная привычку людей к преувеличениям. Нет, здесь привыкли говорить о фактах. Вряд ли есть необходимость в домыслах. Только что небо было открытым, голубым, бескрайним, а воздух сухим и легким, как вдруг все изменилось за минуту. Соленый воздух, намокший и серый, напоминал пропитанную влагой вату. Небо стало тяжелым, грузным, низким. Земля, как маленький островок, берега которого скрыты мутной пеленой, желанный островок. Она тверда, прочна, и на ней жизнь. Летать в такую погоду невероятно трудно и опасно. Этот первый урок, который Астахову преподала Арктика, был нужен. Природа севера как бы торопилась показать себя и предупредить: смотри, порой я бываю сильнее человека, и со мной бороться невозможно. Впрочем, это уже не первый урок. Нечто подобное он уже видел, когда летел сюда на транспортном самолете, но он был тогда пассажиром. До вылета Николай волновался, но после взлета он обрел то необходимое спокойствие пилота, которое приходило к нему всегда в воздухе. Машина, приборы и он. Самолет круто уходил в небо. Шум двигателя едва пробивался в изолированную от внешних условий кабину. Ушли в сторону моря. С такой высоты Николай видел море впервые. На горизонте темное оно словно бы поднималось вверх и, сливаясь с небом, как бы окрашивало и его в свой мрачный цвет. Николай управлял самолетом, наблюдая за приборами, прислушиваясь к работе двигателя. Он забыл о командире, который молча сидел в задней кабине, не трогая управление. Море скрылось, когда пробили облака вверх и все стало на свое место. Заоблачная картина была Николаю хорошо знакома: внизу белые волны неподвижных облаков, вверху голубоватое небо, хорошо видимый горизонт.

Когда время полета вышло, Астахов развернул самолет безошибочно в сторону аэродрома. Сказывался опыт летчика. Достаточно было Николаю после взлета внимательно присмотреться к земле, чтобы ее в районе аэродрома запомнить навсегда. При заходе на посадку земные ориентиры уже не были для него чужими, аэродром тоже.

Вечером Астахов и Вас Вас пошли в клуб. Степан остался в комнате с книгой. Он любил читать и в клуб ходил редко, хотя клуб был рядом, «рукой подать». Можно было идти без шинели.

В одном зале шло кино, в другом танцевали под звуки примостившегося в углу небольшого духового оркестра. Казалось, весь поселок вместился в клубе. Было живо и весело.

— Мне говорили, что на севере здорово пьют. Что-то не видно.

Крутов минуту подумал, наблюдая за танцующими, прежде чем ответить.

— Пьют иногда. Только не здесь. Отучили. Сами люди отбили охоту. Были любители, не умеющие ни пить, ни вести себя, но более двух-трех минут в зале не удерживались. Выбрасывали по методу: раз-два, ухнем! Крыльцо высокое, сам видел. Милиция здесь, собственно, не нужна. Суровые законы, неписаные и очень полезные, стихийно возникли они, но прочны, как льды Арктики. Хочешь выпить? Пожалуйста, на квартире, но в клуб не появляйся. — После минутной паузы он добавил: — Иногда бывает, конечно, помаленьку… Но заметить это трудно. Как бы трезвеешь, переступая порог клуба. Взгляни на надпись там, наверху!

Николай увидел высоко на стене ярко раскрашенные буквы: КЛУБ ТВОЙ — БЕРЕГИ ЕГО. Простые доходчивые слова. Они острее десятка других призывных слов. Невольно думаешь о том, что это действительно все твое, самое лучшее, что есть в этом суровом краю: люди, смех, жизнь и отдых после трудового дня. Астахов поглядывал на кружащиеся в вальсе пары, на молодых женщин, видел их нежные, зовущие взгляды, обращаемые к любимым. И чувство одиночества снова приходило к нему. Была у него любовь, и не стало ее. Ушла, как юность. Женщин он чуждался и, когда случалось знакомиться с ними, испытывал смущение и нерешительность. Потом злился на себя. Один. Хотелось любви, ласки. Подвижные девичьи фигуры необычно волновали его сейчас. Почему бы и ему вот так просто, как все, не подойти, не пригласить на танец, и чувствовать себя свободно, непринужденно! Он поймал на себе быстрый, как луч света, взгляд девушки в светлой блузке. У нее было тонкое, грустное лицо с живыми темными глазами. Танцевала она легко, только чуть-чуть равнодушно, так ему показалось. Невольно он следил за ней, но, когда она оборачивалась в его сторону, быстро отводил глаза. Много здесь девушек, но почему-то только она, бросившая на Астахова взгляд, взволновала его. Он не мог сказать, почему. На ней не было модного платья, скорее наоборот: слишком простенькое, не вечернее, и вид ее был скучающий, безразличный, казалось, ко всему и ко всем. Она хорошо танцевала, немного склонив голову в сторону. Может быть, в этом и была своеобразная прелесть? Она не показалась Николаю красивой, и все же Астахов следил за ней и не мог не делать этого. Что в ней привлекло его? Может быть, ее равнодушие к партнеру, молодому парню с кричащим галстуком? Или ее глаза, большие, грустные и очень красивые? Девушка поймала его взгляд, но он набрался духу и не отвел свои глаза… Некрасиво. Она может обидеться.

— Послушай, Вася, — обратился он к Крутову. — Видишь, девушка со светлыми кудряшками…

Тот вопросительно глянул на Николая, потом на девушку.

— А, Полина!

— Немного сообщено, — стараясь казаться безразличным, отметил Николай. — Может быть, еще что-нибудь добавишь к ее характеристике?

— Как тебе сказать… Говорят, был муж или любовник, черт их разберет, но уехал. Скоротечная любовь, так сказать. Говорят, были еще, но утверждать боюсь. Красивая девка. Потанцуй. Ты холостяк, тебе можно.

Астахова неприятно кольнули слова товарища. Девушка так не похожа на легкомысленную, легко доступную.

— А разве женатым это противопоказано?

— Видишь ли, поселок маленький, а сплетен на целый город. Многие ожидают жен, ко многим приезжают периодически. Потанцуешь с одной два-три вечера и готово: разговоров хоть отбавляй, хотя у тебя и в мыслях подобного не было.

В перерыве между танцами он подошел к темноглазой девушке и пригласил на танец. Полина согласилась, и они танцевали весь вечер. Николай не заметил, когда ушел Крутов. Когда все стали расходиться, Полина попросила проводить ее.

По улице шли медленно. Полина прижимала руку Николая к себе и молчала, поглядывая вперед. Иногда мельком бросала взгляд на него с легкой улыбкой. Близость женщины и ласковое пожатие руки волновало Астахова. Было приятно чувствовать, знать, что ты, очевидно, нравишься. Ему откровенно (и Николаю казалось почти бесстыдно) намекали на это. Не отвечать Полине тем же он не мог и все крепче сжимал ее тоненькую руку. Давно он не испытывал ничего подобного… И в то же время что-то обидное, тяжелое тревожно проносилось в сознании. Кажется, Василий прав… Хотелось бросить ее и уйти. Сколько лет он мечтал о любви, только о любви. Нет, не о такой, случайной. Это не любовь. Может быть, завтра она отбросит его в сторону, чтобы прижаться к другому. Сколько же их было? Потом тут же ругал себя. Какое он имеет право копаться в чужой душе? Разве она что-нибудь требует от него? «Дьявол с ней! Один не проживешь… В конце концов и так бывает…» Перешли овраг, вышли на гору. Длинный, низкий дом.

— Я войду первая. Очень светло, а ты минутой позже. Дверь будет открыта. Соседи, сам знаешь.

Сам знаешь! Откуда ему знать? Разве было раньше что-либо подобное? И еще была минута, когда он почти решил уйти, но мысль: она будет ждать и что может подумать о нем, если он не войдет, — толкнула его пойти за ней. И не только мысль…

Полина тихо прикрыла дверь.

— Выпить хочешь?

Полина испытующе глядела на него. Не в силах бороться с собой, Астахов ответил:

— Хочу!

Он выпил, попробовал шутить. Полина к спирту не прикоснулась. Он не настаивал, желая, чтобы быстрее все кончилось.

Когда Николай почувствовал рядом женское тело, он вдруг понял, что не сдвинется с места. Стыд и отчаяние сжали бешено колотившееся сердце.

Он уткнулся лицом в подушку. Полина резко отодвинулась. Николай не видел, но представил злое, брезгливое лицо ее. В молчании прошло несколько минут. Николай попробовал успокоиться. Теперь уже был не стыд, а злоба на самого себя, на нее, так легко предлагавшую себя. Он рывком приподнялся. Полина сидела рядом и пристально глядела ему в лицо. Он не увидел ни злости, ни усмешки. Ее лицо преобразилось: оно не было таким там, на танцах, и здесь до этого. В глазах мягкий свет, губы улыбались, и это была не усмешка, и даже не сочувствие, а улыбка друга.

— Успокойся, милый.

Она провела рукой по его взлохмаченным волосам, осторожно притянула к себе. Голос ее был тихий, вздрагивающий. Николаю показалось, что она вот-вот заплачет.

— Сначала я подумала, что ты избалован женщинами… Устал. Прости, я ошиблась. Таких я не встречала, не знала, не видела. Хороший мой… — Она говорила, лаская, и смысл ее слов медленно доходил до сознания Астахова. Ему стало лучше, спокойнее, и хотелось слушать ее долго и лежать вот так, прижавшись к ней.

— Не скрою, я знала мужчин. Я хотела любить, а любви нет, милый. Ты сам не знаешь, что наделал. Я хочу тебя и боюсь тебя.

Она говорила быстро и возбужденно, и он не сомневался в искренности ее слов. Какое-то внутреннее чувство подсказывало ему, что она много страдала, что жизнь ее сложна и что в эту минуту она требует простой человеческой ласки. Ведь и он этого хотел, только она не знала. Теперь он успокаивал ее, целуя влажные от слез глаза, вздрагивающие мягкие губы. Они вдруг стали совсем рядом и душой и телом. Он слышал стук ее сердца и верил ей, и уже ничто не пугало. Неизбежное стало желанным…

3

Этот час Николаю казался фронтовым, и он ощутил давно знакомое состояние напряженности, легкой тревоги, ожидания, когда преобладает только одна мысль: противник рядом и должен быть атакован. Всматриваясь в потемневшую синеву неба, туда, где горизонт, он зорко искал в этом необозримом воздушном океане ту маленькую точку, что должна возникнуть в небе. Самолет. Он где-то рядом. Его нужно атаковать и сфотографировать. Минутами он забывал, что это не противник, а только цель, проверяющая бдительность истребителей.

Много часов проводят в воздухе самолеты без посадки, без отдыха. Старое чувство уважения к экипажам тяжелых машин здесь стало более острым. Терпеливые люди, выносливые, спокойные, воздушный корабль для них второй дом. Много часов они проводят в небе, в стратосфере. Но где бы самолет ни летал, на земле его видят. Антенны радиолокаторов, ощупывая небо, ловят отраженные от самолетов сигналы и посылают их на экраны в виде световых импульсов. За ним следят на земле операторы и штурманы на командных пунктах. Такие же сигналы идут и от истребителя, которого по радио наводят на цель. Не раз в полетах у Николая возникала мысль: после войны он, Астахов, и друзья его думали, что все кончилось, что в небе огонь теперь будет только от горящего керосина в двигателях транспортных самолетов, и ни одной бомбы, ни одного снаряда. Но там, за рубежом, кое-кто не думал о мире. И вот родное небо по-прежнему под охраной, и земля тоже, и он, Астахов, один из тех, кто делает эту охрану более прочной, чем она было в сорок первом.

Внизу светлые дорожки облаков. Истребитель Астахова в стратосфере. Небо стало темнее, видимость хуже. С такой высоты кажется, что и косые лучи солнца тоже где-то внизу. В небе два самолета, как затерявшиеся в океане лодчонки. В тяжелой машине несколько человек, им веселее. Истребитель один, и чувство одиночества порой вынуждает чаще смотреть на часы. Скорее бы цель!

— Справа, впереди по курсу!

Голос в телефонах требовательный, торопливый. Астахов приник к прицелу. Самолет покачивался в разряженной атмосфере: воздух здесь слишком слабая опора. Еще секунды, и широкие крылья настигнутой Николаем тяжелой машины заполнили кольцо прицела. Завертелась пленка в кассете фотопулемета. За хвостом условного противника светлый след и вихрящийся поток раскаленного воздуха. Истребитель качнуло. Его зацепило этим потоком. «Близко. Пора выходить из атаки. Перевернет, дьявол!» Астахов юркнул вниз.

— Опасная дистанция, истребитель. Иди домой. Порядок! — говорил по радио кто-то из экипажа встреченной им машины. Астахов подумал: когда будет реальный противник, таких слов он не услышит. Будет ли? Домой. Истребитель летел к расчетному месту, откуда до береговой черты и до аэродрома недалеко. Сейчас Арктика не беспокоила Астахова. Он хотел смелого, свободного и отчаянного полета, как в годы войны, но понимал, что опыт, положение да и возраст заставляют руководствоваться здравым смыслом и правилами полетов, а не минутными настроениями.

— Будьте внимательны! Заход по приборам. С моря туман. Увеличьте скорость!

Смысл команды руководителя полетов с земли не сразу дошел до сознания. С моря туман! А как хорошо за облаками, в небе, и облачность сверху спокойная, ровная, без признаков шторма. Неужели так плохо внизу? На секунду Николай представил резкие порывы ветра, прикрытую туманом посадочную полосу, и все уплыло в сторону, исчезло. Только приборы, земля и приборы.

— Передайте горючее!

Уж если командир открытым текстом запрашивает горючее и не боится предупредить об опасности, дело дрянь. Он давно в воздухе, горючего осталось мало. Ошибки в расчете допустить нельзя. Ни одной лишней минуты в воздухе. Астахов волнуется, но тут же берет себя в руки. Неужели для него это ново? Здесь — да, а вообще — нет. Посадки при плохой погоде и раньше он производил много раз. Спокойствие, только спокойствие! Он торопливо отвечает, что ему все ясно, что да запасного аэродрома времени на полет не хватит. Слишком торопливо. Все же он волнуется. Командир, наверно, понимает его состояние.

— Не психуй! Выполняй команды, следи за высотой.

На земле он виден на экранах. За ним следят те же операторы, которые только что наводили его на цель. Включены посадочные огни. Они прокалывают туман, указывая направление посадки. Их нужно увидеть вовремя. Не терять самообладания ни на секунду. Астахов направил самолет вниз, в облачность. Резко болтало. Стрелки приборов дрожали. Земля рядом, но он ее не видит. Выполняя команду, Астахов поворачивает самолет в створ посадочной полосы. Появляется инстинктивное желание глянуть вниз, на землю, но этого делать нельзя. Взгляд уйдет от приборов, и истребитель останется бесконтрольным. Земля все ближе. Одно неверное движение, и столкновение с ней неизбежно. Земли не видно, и поэтому она пугает, пугает своей близостью. С каждым метром потерянной высоты ее чувствуешь напряженными до предела нервами. Взгляд на приборах. Стрелки судорожно бросаются в стороны, когда слишком болтает в неспокойных облаках, но не уходят от посадочных «нулей». Красные отблески забегали по фонарю кабины. Пора… Николай уменьшает обороты двигателя и мгновенно переводит взгляд на землю. Сейчас она видна. Еще секунда, и колеса истребителя чиркнули по металлу.

Техник помог Астахову вылезти из кабины. Николай казался спокойным, чуть равнодушным. «Знай наших…» Техник подумал: «Хорошая выдержка у человека». Астахов медленно шел по стоянке и жадно курил. Холодный ветер сквозь кожаную куртку проник до вспотевшего тела. Север!..

…— Первый раз я вылетел на перехват воздушной цели, когда солнце освещало южную половину нашего шарика, — вспоминал Ягодников, вернувшись с полетов. — Оно гуляло где-то глубоко за горизонтом, не желая мерзнуть во льдах. Все же ничтожная часть света пробивалась на час, не больше. Да и какой там свет! Ерунда. Сумерки. Облаков не было. Одни звезды. Море и звезды, а когда взлетел и набрал высоту, только звезды, и вверху, и внизу, и не поймешь, где ярче. Они искололи море, мерцая тем же светом. Меня такая красота не устраивала. Я уткнулся в приборы, меньше всего желая любоваться звездами. Перепутаешь к чертям все на свете и будешь набирать высоту, падая вниз. Однажды такой номер был проделан, только, к счастью, не мною. «Противник» где-то прошумел мимо, и, как ни разрывались наводчики с земли, я так и не видел его: боялся оторвать взгляд от приборов. Это было мое первое знакомство с севером в воздухе. — Степан на минуту умолк, продолжая выковыривать из очищенной картофелины темные пятна. Николай и Крутов ножами обрабатывали на куске фанеры две здоровенные рыбины.

— Когда возвращался домой, — продолжал Степан, — в кабину брызнул свет. Он мелькал перед глазами, то пропадая, то опять появляясь, как в сказке, только тогда мне было не до сказок. Я глянул туда, где по идее должно было быть небо, и не узнал его. Светлые полосы, сосульки, ленты, цветастые, причудливо переливались красками, перескакивали с места на место. В эту секунду я испытал то же самое, что испытывал в детстве, глядя на молнию, когда по небу будто кто спичкой чиркал. Может быть, с земли и красиво, но мне было не по себе. Вспомнились фронтовые ночи, прожекторные поля, но только все было не так. Говорят, ионосфера сто километров вверху. Может быть, теоретически, но мне это сияние показалось рядом, в кабине, на плоскостях, на приборах, и невозможно было из него выбраться. Я был как в тисках. Хотелось облаков, укрыться в них, но в небе ни одного облачка, внизу ни единого светлого пятна. И все же сияние имеет одну хорошую особенность: оно так же быстро пропадает, как и появляется. Работает, так сказать, с перерывами. Когда оно погасло на несколько минут, у меня мышцы ослабли и стало спокойно, насколько может быть спокойно в полярном небе. Ночь меня не пугает, а вот причуды природы выводят из равновесия. После и с земли я не мог равнодушно смотреть на пожар небесный. Начнешь «ночевать» — увидишь сам, — добавил он, взглянув на Астахова. — Привыкай. Еще будет много любопытного. Туман, он везде туман. Бывает хуже.

Слышно было, как взвизгивает ветер, как скрипит форточка в петлях. За окном хлопья тумана цепляются за стекла, напротив чуть видны домики, вросшие в землю и укрытые мокрой, грязноватой массой. Ни одного лучика солнца: не пробиться сквозь толщу тумана.

— И надолго такая красота?

— Может быть, час, может, день-два. Ветерок подует с востока, разгонит. Во всяком случае, до Полины дойдешь, не заблудишься. Тут все дело в инстинкте. — Крутов дернул плечом, пристраивая на плите кастрюлю с рыбой. Хотя они и успели сдружиться, Крутов еще не был уверен, обидится Астахов на «шпильку» или ответит в том же духе. Что за парень? Умеет ли войти в коллектив как свой человек, без обид на шутки? Астахов умел.

— Думаю, что дойду. На инстинкт не рассчитываю. Разум поможет.

— Не пора ли бросать?

Астахов не знал, как оценивают товарищи его поведение. Трудно понять истинное содержание этого вопроса, может быть, заданного в шутку.

— Зачем бросать? Не все ли равно!

Нельзя сказать, что ему понравился вопрос Крутова: «Не пора ли бросать», но он понимал неизбежность его. До этого несколько дней в разговорах, подшучивая друг над другом, новые товарищи Николая ни словом не обмолвились о Полине. Отношения, как и следовало ожидать, сложились простые, задушевные. Это было естественно. Летчики, недавние фронтовики, единство взглядов, но главное — желание дружбы и готовность к взаимным уступкам, особенно здесь, на краю земли. Так в большинстве случаев бывает вначале, когда нового человека видишь прежде всего в его поведении, а затем постепенно познается глубже существо. Оно проявляется во всем, даже в приготовлении ухи, в уборке комнаты и, конечно, в работе, в полетах, в мыслях. И, если все хорошо, в отношениях наступает следующая грань: дружба и откровенность. Эту грань перешагнули Крутов с Ягодниковым. Различные по натуре, они чувствовали себя прекрасно вместе. Несколько по-разному оценивая Астахова, они, не сговариваясь, решили, что надо действовать, когда узнали о связи Николая с Полиной.

— Я не привык осуждать женщин, — грубовато, но наставительно говорил Степан. — Они для меня загадочные натуры в некотором отношении, конечно. Знаешь, порой некоторые отвратительно ведут себя. — Степан мельком глянул на вспыхнувшее лицо Астахова и поспешил продолжить: — И когда им попадается хороший человек, они ни черта в нем не видят хорошего. Зачем нужно было твоей Полине трезвонить по телефонам, разыскивая тебя? И это буквально через несколько дней знакомства. Пойми меня правильно, говорю как товарищ, так сказать, единомышленник.

Астахов молчал. Ему хотелось многое сказать, но не рано ли? Вряд ли они поймут. Товарищи не знали, что после первой встречи несколько дней он не видел Полины и, по существу, избегал, испытывая стыд от чего-то непоправимого. Он боролся с собой сколько мог, чувствуя, что все равно потерпит поражение, так как, кроме всего, испытывал и чувство радости, сознавая, что он любим и что готов любить сам. И все же опять встретились случайно (а может быть, нет?) на улице. Разве можно ее обвинить в том, что тогда она, не скрывая, не кокетничая, не прибегая к искусственным фразам, движениям, подошла к нему, зло сверкнула глазами, в которых было все же больше любви, чем ненависти, и выпалила ему одним духом: «Кобель, как все…» — и хотела уйти. Он удержал ее. Она не играла, не заставляла себя упрашивать, хотя он был твердо уверен, что не удержи ее в тот момент, она ушла бы навсегда. Не может он забыть ее плотно сжатых губ в ту минуту, недобрых глаз… Она готова была заплакать и только усилием воли сдерживала себя. Ему уже было стыдно не от того, что произошло, а от мысли, что избегал ту, которой признавался в любви. Трусость, малодушие.

— Поступай, как знаешь, — вставил Крутов, — только не афишируй. Ты холостяк, хороший парень. Полина… красивая, но ходит по поселку, как голая. Ее видно насквозь.

— А кто ее раздевает?! — слова Астахова неожиданно прозвучали грубо, с обидой. — Мы сами так относимся к этой женщине. Каждый смотрит не на платье. Каждому хочется ее обнять, но чтобы признаться в этом, шалишь! Неудобно. Засмеют. Я не раздевал ее, она сама это сделала. И, может быть, это даже честнее, чище по чувствам! Я мало знаю женщин. Можете осуждать меня, не возражаю.

Степан подумал: «Пожалуй, на сегодня хватит», тем более, что в словах Николая что-то казалось ему справедливым.

— «По нулям!» Считай, что все в порядке. Мне кажется, ты нас и мы тебя понимаем…

— Мне не совсем нравится… Ты нас… я вас. Нам нечего делить. У вас семьи, а я один, поймите, один, черт возьми!

Вот чего бы он не хотел — этой дурацкой сентиментальности! Расчувствовался. Он мгновенно взял себя в руки, заметив, как Крутов удивленно дернул плечом.

— Брось, Коля. Все чепуха. Не обижайся на нас. В конце концов есть два рода женщин… — и это говорил Крутов, скромный человек. Степану это бы больше шло. Астахов резко обернулся к Крутову. Опять провал. Что-то не так… Степан застыл с вилкой в руке. Вас Вас выглядел смущенным, почти испуганным. Астахов минуту пристально смотрел на него и вдруг вместо оскорбленного самолюбия и обиды взрыв смеха. Пронесло. Смеялись все. Щекотливая тема. И Астахову нужна была разрядка. Он убедился, что они совершенно не знают Полины и не могли знать. Кроме того, он верил в их доброжелательность. Смеялись долго. О Полине больше не говорили. После ужина Астахов надел куртку.

— Я вернусь скорее, чем вы думаете.

— Передавай привет. Всех вам благ…

…Не испытывала Полина раньше такого странного и мучительного состояния: любовь и сомнения, неизвестность, желания большого счастья и непрочность ее положения, ее жизни. Она всегда верила людям, верила слепо, и вдруг оказывается, только ей нет доверия со стороны тех же людей. Жизнь когда-то казалась ей легко доступной и не было необходимости завоевывать свое счастье. Оно кругом, рядом, позови только. Она не знала его, когда оно действительно было рядом. Жизнь многообразна. От всего по кусочку и всегда будешь сыт. Всюду хорошие люди. А разве бывают совсем плохие? Разве каждый не старается жить, как она сама, и поступать так же? Однажды ей говорили: катишься по волнам, да еще от земли, от берега. Утонешь. Сейчас она по-новому вдумывается в смысл этих слов. Двадцать восемь лет, а берега не видно. И почему беспорядочные болезненные мысли мучают ее, когда она ждет его, Николая? И прошлое всплывает в памяти более отчетливо, беспорядочное прошлое… В двадцать лет она успела изъездить полстраны. Рано бросила учебу и ринулась в гущу лесов, сначала в Сибирь, потом на Дальний Восток. Привыкнув выслушивать упреки родных, жизнь с которыми последние годы была для нее невыносимой, она не придавала им значения и вырвалась на волю, чувствуя себя свободной и абсолютно независимой. Об этом она всегда мечтала. Независимость! Нельзя сказать, чтобы она не любила своих родных. Они были добры к ней, по-своему добры, но держали ее с ранних лет в таких рамках, что ей было душно. Отец и мать, перебивая друг друга, почти ежедневно внушали ей свою точку зрения на жизнь. Эта точка зрения была ограниченной, отталкивающей: учиться, чтобы много заработать, быть обеспеченной… Выйти удачно замуж, чтобы… и опять это противное слово — обеспеченность. Часто Полина слышала, как отец поругивает порядки в стране, возмущался какой-то несправедливостью. Старый человек, что с него возьмешь! Тогда она уже чувствовала, видела, что отец ничему ее не научит и что он не такой, как все. Комсомол учил другому, и это другое было для нее ближе, понятней, роднее. Хотелось на простор, подальше от материального благополучия, к жизни, к свету, к свободе. В райкоме комсомола ей говорили: шагай туда, где трудно. Дерзай, строй, учись! Почему же так получилось? Не одна она дерзала, много было с ней подруг, ребят: кто остался в Сибири, кто на Востоке, кто на центральных стройках, а она нет. Год, два, не больше.

В начале войны их дом сгорел, рухнул. Родные остались под пеплом. В то время она была в Сибири. Тогда она впервые почувствовала одиночество, страшное, внезапное. Но это длилось недолго. Жизнь толкала вперед. Люди помогли успокоиться, забыть. Война, лишения, тревожные вести с фронта. Она хотела в армию, но попала на Дальний Восток. Их было много, комсомольцев, там, на новостройке. Вспомнился далекий юноша. Он был рядом с ней долго. Он любил ее, успокаивал, защищал. Когда он просил ее любви, она любила, как он хотел. Чудак человек! Она ему отдала все, что имела, но не могла рисковать свободой. Он остался в тайге, остался в качестве друга, но не мужа. Нет, это была не любовь, и он не чудак. По крайней мере, теперь ей это понятно. Ему хотелось вечной любви, а она не знала, что такое любовь вообще.

Теперь север, да еще крайний. Вернуть бы свои двадцать! Может быть, она не рвала бы свою жизнь по кусочкам, и размышления не были бы так тягостны. Колеса продолжали крутиться, пока не заскрежетали. Даже писем подруг не стало. Но они живут, и они счастливы, в этом у нее была обидная уверенность. Почему ей постоянно хотелось нового, необычного, и новых людей, и новой природы?! Она хотела, чтобы и солнце когда-нибудь вдруг разом засветило бы по-новому. Еще год назад, сидя в самолете, который увозил ее на край земли, нет, на край ледяного царства, она почувствовала, что «колеса скрипят», но отступать было поздно, да и не в ее характере. На севере ей предложили медпункт какого-то оленеводческого колхоза. Единственная прочная специальность: в годы войны она окончила курсы медсестер и работала в поликлинике таежного города. Ехать к ненцам она не решилась, испугалась, впервые по-настоящему. Почувствовала возраст: молодость уходила. Срок по договору можно было отработать и здесь. Так она и осталась в поселке, по-прежнему равнодушная к своей судьбе: сегодня здесь, а там видно будет. Опять то же самое. Порой появлялась мысль о замужестве, но теперь этого никто ей не предлагал, хотя по-прежнему не было недостатка в ласковых, умоляющих словах. Они начинают злить ее. Она не привыкла быть одна, а когда это случилось, появился страх ожидания чего-то еще не осознанного до конца. Полина подбирала подруг, которые не торопились уходить от нее, но у них в конце концов складывалась своя жизнь, и она оказывалась лишней. Так было и с ребятами… Но все это не то, что сейчас. И в ней крепла вера: не все потеряно. Можно вернуться к берегу.

Новое, не изведанное раньше пришло неожиданно, всколыхнуло душу, и жизнь стала запутанней, сложнее. Когда она впервые увидела Астахова, прикоснулась к нему, подумала: здесь счастье. Она боится его и любит, впервые любит. После первой встречи она бродила по поселку, и жажда видеть его была нестерпимой. Потом поняла: он избегает встреч. Тогда она решила бороться, так как знала, что борьба последняя и любовь тоже. Она уже не думала о замужестве, нет. Она любила! Николай вернулся, и с каждой встречей она теряла голову от счастья. Ее чувство становилось острее, чище. Все преобразилось: жизнь, думы, настроение и если бы только не сознание, что все может кончиться, как бывало… Тогда жизнь для нее потеряет всякое значение. Вот и сейчас он войдет, она обнимет его, заласкает, разгладит морщины на его лбу, и опять они будут вместе…

Она чуть не вскрикнула, услышав стук в дверь, но, когда Николай вошел, нашла в себе силы остаться на месте и быть спокойной, насколько могла. Молча и настороженно с минуту они глядели друг на друга.

Почему у него такой взгляд? Может быть, сомнение или, что еще хуже, равнодушие? Тогда зачем он пришел?

Но обида не успела дойти до сознания. Николай подошел к ней и ласково обнял, прильнув лицом к ее плечу. И была в этом его движении такая — словно детская — робость и растерянность, что Полина поняла: ему трудно. И тут же подумала: а мне? И мне трудно, но я сильнее, и любовь моя сильнее, и я буду защищать его и свою любовь.

— Я ненадолго… — Николай смутился. Полина молча прислушивалась.

— Пойми меня правильно, — уже решительней продолжал он, слегка отстраняя ее от себя. — Я никогда не спрашивал тебя о твоих прошлых связях и, пожалуй, не спрошу, но в поселке болтают всякую чушь. Ты должна отойти от тех, кого знала раньше. Ты никого не любила, и не любишь, я знаю. Тем лучше для меня… для нас. Пройдет какое-то время, и языки приутихнут, и товарищи привыкнут. Почему ты не согласилась, когда я предлагал…

— А какое дело твоим товарищам! — Полина сама не ожидала, что обида с такой яростью прорвется наружу. Нервы ее были напряжены до предела, и она чувствовала себя измученной, но не побежденной. — Разве они знают, как я люблю тебя? Тебе стыдно признаться им в своих чувствах ко мне. Ты даже стыдишься и мне лишний раз сказать об этом.

— Поля, я люблю тебя!

— Спасибо. Тогда чего ты хочешь? Я не понимаю.

— Я говорил.

— Я сделаю так, как ты хочешь. Меня больше не увидят, разве что в бане и на работе. — Последнюю фразу она высказала со злой иронией. — Еще чего?

Николай замялся, заметив воинственные огоньки в глазах Полины. Он не хотел скандала.

— Я помогу тебе, — заметно успокоившись, но все еще с чувством обиды говорила Полина, отойдя от Николая к окну. — Ты не придешь ко мне неделю, две, может быть, месяц. Так лучше. Проверим себя. Может быть, и любви-то нет? Делай, как знаешь, только не криви душой.

Если бы Николай знал сейчас, о чем думает эта женщина! Полина еле сдерживала себя, чтобы не броситься к нему. «Неужели уйдет? Нет, не пущу. Милый, ты нужен мне. Я не в силах больше… Только бы не заплакать».

— Я хочу, чтобы мы не боялись смотреть людям в глаза. Я предлагал тебе узаконить наши отношения. Почти месяц ты обидно молчишь.

— Но я не сказала «нет»?

— Ты не сказала и «да»!

Полина, все еще бледная, неотрывно смотрела на Астахова.

— Ты это предлагал тогда, когда этого делать не надо было. Подожди, проверь себя, меня тоже, чтоб ни одной дурной мыслишки, чтобы только любовь. Разве в бумаге дело?

— Вчера тот парень, с полярной станции… Он слишком вольно себя держит с тобой. Мне неприятно, и это не только ревность. Согласись…

— Ты неправильно понимаешь мои отношения с людьми. Я не знаю, о чем ты думаешь. У меня с этим парнем не могло ничего быть ни раньше, ни теперь тем более. Пойми, не могло быть. Может быть, ты хотел, чтобы я при всех ударила его. Но за что? Я сказала, мне никто не нужен. Я люблю тебя. Неужели это так трудно понять?

— Тогда почему он пытался обнять тебя?

— Потому, что ты был здесь. Он дурак, причем злой дурак. Я не хотела скандала, и прекрати этот допрос. Не могу больше. Жизнь сложнее. Я сама не знаю, что делать. — Еле сдерживая слезы, она отвернулась.

Николай не знал, как продолжить разговор, чем заполнить угрожающую паузу. Полина стояла у окна. Плечи ее вздрагивали. Николай присел на край стула. Ему захотелось уйти. Не о любви он думал в эту минуту. В чем его вина? Почему так болезненно она воспринимает его слова? Разве он виноват в том, что слишком много грязного, несправедливого в словах людей! Уйти?! Против этого восстает и разум и сердце. Очень близкой стала она ему. Все в ней красиво: и волосы, и губы, и маленькие руки, и вся она, полная желанием жить и любить. Почему ее прошлая жизнь не волновала его до такой степени раньше и только сейчас он думает о ней с неприязнью. Потом вдруг понял окончательно, что не уйдет от нее. Любовь к Полине и ненависть к прошлому ее переплелись и породили в нем вот это мучительное чувство. С какой радостью он уехал бы с ней куда угодно, еще дальше на север, к полюсу, только бы избавить и ее и прежде всего себя от наглых глаз ее бывших поклонников. Маленький, с виду тихий поселок, но ходишь в нем действительно, словно голый. Николай сидел, погруженный в свои раздумья, не замечая, что Полина давно глядит на него с тоской и нежностью.

— Коля, я понимаю, о чем ты думаешь. Уходи. Придешь, когда можно будет, когда найдешь нужным.

— Полина…

— Я очень прошу тебя: уходи.

— Я останусь.

Николай встал и притянул ее к себе. Она не отстранилась.

— Ты должен уйти сейчас. Я люблю тебя.

Полина целовала его порывисто, до боли, провела рукой по его лицу и решительно подтолкнула к двери.

Астахов вышел. По пути в общежитие он пытался привести в порядок неразбериху в мыслях. Почему она настояла на том, чтобы он ушел? Чего хочет эта женщина и как понять ее? Она любит его. Эта мысль успокаивала. В последние дни он дважды заходил в поликлинику, где Полина работала медсестрой. Там она смущалась, разговаривая с ним в приемной на виду у всех, но вместе с тем и не могла скрыть радости. Эти встречи среди знакомых людей как бы устанавливали простые, человеческие отношения между ними. Они не скрывали своей любви, и от этого обоим было легко и радостно, и все же, когда Николай оставался один, он невольно представлял себе ее прошлую жизнь, о которой немало говорили, и того, который уехал… Что за отношения были у них, была ли любовь? Почему она не уехала с ним? Хуже всего, что Николай не может задать такого вопроса Полине, ни при каких обстоятельствах, и не задаст его, а Полина никогда не делала попытки рассказать об этом. Ему хотелось знать правду, но только не из уст Полины, а как-нибудь случайно и чтобы эта правда была бы не очень жестокой. А, собственно, какую правду он хочет знать? Разве Полина не вольна была поступать так, как хотелось ей? Она не бесхарактерная женщина и вряд ли ее можно было бросить, скорее наоборот. Значит, любви не было… Стоит ли копаться в прошлом? Подсознательно он чувствует, что несправедливо относится к Полине. Тогда он готов оправдывать ее и осуждать себя. Но ведь бывает и по-другому… Когда он предложил ей жениться, она уклонилась от прямого ответа, и сейчас еще ничего определенного. Кажется, она права. Не в бумаге дело, и он не так уж решительно настаивал на этом. Надо очиститься от всего, что мешает, и чтобы ни одной обидной мысли. Она права, черт возьми! В конце концов у них будущее, и совсем не трудно понять, почему она сегодня захотела быть одна. От нее ничего не скроешь. Она умнее и сильнее, чем он думал о ней раньше. Вот если бы утвердиться в этой мысли! Была минута, когда он хотел вернуться, но, постояв немного в раздумье, он зашагал дальше. Николай чувствовал, что в эти минуты в его душе совершается один из тех переломов, которые скажутся на его отношениях с Полиной, а может быть, и на его жизни.

Туман оседал на лице холодными каплями. Дома серой массой вдруг вырисовывались в белой гуще. Лампочки на вышках превратились в красные пятна. Скользкие мелкие камни шуршали под ногами, нарушая тишину белой полярной ночи. Николай осторожно приоткрыл дверь комнаты. Товарищи спали. Под одеялом, чувствуя приятную теплоту, он прислушивался к шуму усиливающегося ветра: если туман разгонит, завтра полеты.

4

Впервые за год Фомин остался один, без Тани. Он знал, что так будет. Разве могло быть иначе? Конечно, нет. Для нее и для него тоже. Родной город, уютная квартира. Его берегут, сочувственно берегут. В конце войны он был списан «под чистую». Вторично он миновал смерть, а ведь настолько был слаб и измучен, когда самолет доставил его в Москву, в госпиталь, что смерть была бы избавлением. Так ему казалось тогда, минутами. Слишком острой была боль в груди, в сердце, и все же желание жить никогда не ослабевало, наоборот, росло с каждым уходящим днем, с каждым приходящим утром, и это желание было настолько сильным и целебным, что пребывание его в госпитале не затянулось. Он вновь вернулся к жизни, но уже никогда не вернется в строй. Отставка. Пенсия и звездочка Героя Советского Союза. Награду ему принесли прямо в госпиталь. Это было в мае сорок пятого. Как ярко нарисованная картина, тот день у него перед глазами, картина, которую он будет вспоминать всю жизнь…

Просторная палата с необычно высоким потолком, кресла, диваны, мелькание белых халатов, яркий весенний свет, зелень за широкими окнами. Кто мог двигаться, пришли сами: с перевязанными руками, на костылях, с обожженными лицами, или без внешних признаков увечья, но слабые, исхудавшие. Кто не мог — привезли на колясках. Последние жертвы войны. В тот весенний день жизнь впереди казалась настолько прекрасной, что даже люди, стонущие от беспрерывной боли, находили в себе силы думать: нельзя жить так, будто ты уже мертв. Жизнь и смерть непримиримы. Чувствуя что-то необычное, Фомин устроился в кресле, вытянув больную ногу: в кости, ниже колена, вставлен металлический стержень. Он останется там навсегда. Вошли врачи госпиталя, офицеры, генерал армии. Генерал не вызывал, а подходил сам и вручал ордена. К груди Фомина, на пижаму, он прикрепил звездочку Героя, горевшую золотым пламенем. Фомин, как мальчишка, шмыгнул носом, стесняясь поднести платок к глазам. Широкие улыбки, посветлевшие лица… Потом юг, курортный городок. Горы и море. Он любил вечерами бродить по набережной, прислушиваться к ритмичному шелесту волн, любил укрыться на скамейке за зеленью и мечтать. Порой тоска вползала в душу, и было мучительно трудно от одиночества, а где-то рядом дрожащий от волнения голос, звук поцелуя. Тогда он спешил на берег, к самой воде и молча смотрел в море: огромное, синее, ласковое. Чтобы разговаривать с морем, надо уметь молчать. Море ему было другом, и оно казалось ему тоже одиноким, рвущимся на живую землю, к людям, к свету, к жизни… Так проходили часы, потом, успокоенный, он уходил опять на набережную. Улыбки женщин его не смущали. Даже любопытства не было. Таня!.. Единственная, неповторимая любовь. Она пришла, и это случилось так неожиданно. Поздно вечером, хромая, он шел в свой корпус. Массивная дверь не успела захлопнуться, как она обняла его, усадила на диван. Тесно прижавшись, они сидели счастливые, успокоенные. Ему казалось, что весь мир был его, мир и счастье. Как долго тебя не было, счастье! Снова шум волн, и она рядом, любовь и жизнь.

— Ты не забыла, мне сорок…

Она зажала рукой его рот, потом поцеловала.

— Я искала тебя. Я люблю тебя….

Сейчас, думая о Тане, он не тревогу испытывал, а что-то другое, более сложное. Боязнь, что счастье уйдет? Малодушие? Может быть, немного того, и немного другого. Он вспоминает ее улыбку, чуть заметные складки в уголках губ, тепло ее рук — и ему хорошо. Когда она рядом, сомнений нет, и ни одной дурной мысли; когда ее нет, его мучают отвратительные вопросы: что ее удерживает с ним — большая любовь или просто жалость? Он вспомнил, однажды она настойчиво, в категорической форме напомнила ему о необходимости больше быть на воздухе, следить за собой, за своим сердцем, а когда он обнял ее, она сделала слабую попытку отстраниться… Может, ему показалось, что она отстраняется? Стало обидно и горько. Может быть, болезненная впечатлительность делала его чуть-чуть эгоистом и он ничего не значащим вещам придавал значительность? Целый год они, по существу, отдыхали, медленно, насколько позволяла рана в ноге, бродили по горам, забирались в густую южную листву, загорали под жарким солнцем или уплывали в море на лодке. О годах войны говорили редко, хотя многое напоминало о ней. Когда раздевались, он видел глубокий шрам под ее грудью, чуть ниже сердца. Оттуда извлекли осколок от немецкого снаряда. Его тело, еще по юношески подвижное, в нескольких местах хранило следы ран от пуль. Им тогда было хорошо вдвоем, только вдвоем. А потом пришло неизбежное. Он должен был привыкать к тому, что однажды сказала Таня:

— Я была в порту. Буду летать на транспортном, но ты не беспокойся. Учиться здесь, на месте, понимаешь?

Да, он понимал. Она должна жить, и он должен жить, но как? Она проводила рукой по его волосам, прижимала голову к себе, целовала, а он молчал. Что он мог сказать?

Таня летала вторым пилотом на транспортном самолете, порой неделями не бывая дома. Фомин уходил к друзьям, ловил рыбу или отвечал на письма, в которых неизменно вспоминался фронт, и ждал. Ожидание было трудным. Пробовал просить работы в местных организациях, связанных хотя бы косвенно с авиацией, но врачи неумолимо исключили всякую возможность не только работать в авиации, но и вообще работать. Были только встречи со школьниками, президиум на торжественных собраниях и отдельные партийные поручения. Это не может продолжаться бесконечно. Сорок один год. Выглядит он старше. Под глазами морщины, в волосах седина, захлебывающиеся, неровные удары сердца… Таня получила диплом летчика гражданской авиации и впервые улетела в глубь страны. «Приготовься жить по формуле, товарищ майор в отставке: ожидание — встреча — короткое счастье — ожидание. И к этому можно привыкнуть». Фомин открыл альбом. Десятки фотографий с юга. Она и он. Они были откровенны всегда, и на фронте понимали друг друга. Не было разговоров о ее первой любви. Астахов, его друг и бывший ученик, ушел из ее сердца. Фомин не мог предъявлять никаких прав на ее любовь. Пусть будет так, как хочет она, как должно быть. После войны она нашла его, значит любила. Фомин начинал злиться: сам настраиваешься не на ту волну. Все по-прежнему. Их чувства испытаны временем, войной. Надо найти дело и не превращаться в слезливого мальчишку. В его возрасте не делают ошибок и не строят иллюзий. Еще немного, и она будет опять дома. Они уедут в луга, в деревню. Несколько дней счастья в месяц и хватит на его долю. Так успокаивал себя бывший летчик. Бывший. Но отделаться от неприятного чувства, когда он думал о пилотском свидетельстве в руках жены, все же не мог. Когда-то он радовался появлению нового летчика. Это был его труд, и Таня получила право на вождение самолета в аэроклубе еще до войны из его рук. Тогда он был доволен, жизнь раскрывалась перед ним широкой панорамой, и не было мысли о бесцельности существования. А теперь… Нет, он не философствовал, а, разобравшись в своих мыслях, начал видеть окружающее глазами пожившего на белом свете человека, без томящей горечи, но и без розовых иллюзий. Несколько дней бродил Фомин по загородному лесу, подолгу сидел на берегу реки, прислушивался к чудесным голосам природы. К нему вернулось душевное равновесие. Как-то он подумал, что никогда раньше не был наедине с природой, не видел по-настоящему ни весны, ни лета. Годы пролетели в труде, в заботах, в войне, и всегда он торопился; в довоенные годы вместе с товарищами, работавшими в аэроклубах, спешил подготовить и дать стране тысячи летчиков спортивной авиации, в войну спешил к победе, и вот отдых. Делай, что хочешь. Ни обязанностей, ни забот. Если не потерял способность мечтать — мечтай. Если хочешь творить — твори. Мысленно он несколько раз повторял слово: твори! Да, да! Именно твори! Его не устраивает вынужденная свобода и такой отдых. Всю жизнь он был беспокойным человеком, таким и будет, пока дышит. Как это раньше он не подумал об этом! Желание делать совсем необычное было внезапным и прочным. Не пропадет ли? Нет. У него хватит терпения, и настойчивости хватит, вот если знаний будет маловато, он будет учиться. С книгами у него дружба не терялась. Он думал, ощущал прилив свежих, здоровых сил. Таня часто присылала короткие письма. Вчера из Горького, сегодня из Казани, а завтра — откуда-нибудь с Урала. Приличная скорость у их самолета! И где бы она ни была, они вместе. Он будет работать, и этот труд еще больше сблизит их. Два дня он ходил по комнате, раздумывал, плохо спал, больше обычного принимал бром, забывая о больном сердце. Не хотелось о нем думать. Два раза пропустил сроки явки к врачу, но это его уже мало беспокоило, да и сердце стало стучать ровнее, не так часто кололо в груди при глубоком вдохе, вот только сон по-прежнему тревожный, но и это пройдет. Вечером вспомнил: его настойчиво звали в аэроклуб, побыть на полетах, поговорить с людьми, в тот самый аэроклуб, которым он руководил много лет назад, где прошли его лучшие годы.

Ему хотелось к людям, к новым людям. Он их не знал. Но, как и в его время, в аэроклубы шли юноши и девушки с заводов, из школ, молодежь, рвущаяся в небо. Те же люди, только возраст не позволил им принять непосредственное участие в войне, но они испытали, как и он, войну, лишения, а многие видели и смерть. Утром за ним прислали машину. Слегка прихрамывая, в сопровождении одного из инструкторов, Фомин ходил по классам, осматривал макеты планеров, самолетов, многочисленные плакаты. Внешне все как будто выглядело по-старому, но учебный процесс, показалось Фомину, стал более четким. Фомин нашел этому объяснение: руководили аэроклубом бывшие кадровые офицеры, они и занесли новые порядки, свои привычки, да и война закончилась совсем недавно. Так надо. Учить чему-нибудь, тем более летать, и не думать о необходимости защищать Родину — бессмысленно, если не сказать больше. Об этом и говорил он с людьми, почти не касаясь личных переживаний в военные годы.

— Расскажите о новых реактивных истребителях.

Вопрос поставил его в тупик. Вероятно, они знают не меньше его самого. Что рассказать? Фомин говорил о теории Циолковского, объяснял, как умел, принцип реактивной тяги и чувствовал, что курсанты об этом прекрасно осведомлены и только из вежливости слушают со вниманием.

Проводили его тепло, но Фомин был удручен и досадовал на самого себя. Как же он отстал за последние годы! Вот пришел к молодым людям, они хотят все знать, заглядывают вперед, в будущее, строят будущее, и они вправе требовать от тебя помощи, Фомин. А что ты им дал сегодня? Рассказал, как погиб Виктор Корнеев, как четыре года в жестокой схватке с врагом ковалась победа! Но жизнь неумолимо идет вперед и надо бы говорить, что делается сегодня, что будет завтра. Учиться, не отставать! Давно не испытывал ничего подобного Фомин, и он был рад этому. Он будет ходить к людям. Они нужны ему больше, чем он им, и то дело, которое он думает начать, немыслимо без людей.

5

Дорога на аэродром петляла по тундре, огибая мелкие озера, каменные глыбы, болотные низины, и не было видно ни одной ровной площадки, годной для вынужденной посадки самолета, если, не дай бог, случится такое. И так на протяжении сотен километров. Море и тундра. Астахов и Ягодников, сидя в автобусе рядом, смотрели на голый пейзаж и, кажется, подумали об одном и том же.

— Уж лучше снег, чем эта сырость и камни. Неуютная земелька. Зимой, надо думать, вид приятней.

Степан помедлил с ответом. Последнее время он часто был задумчив, и мысли его, очевидно, были неспокойны. Особенно это было заметно накануне полетов. Они много раз вместе готовились к полетам, летали, и настроение товарища не могло не беспокоить Николая, но спросить об этом прямо Астахов пока не решался. И сейчас Степан отвечал неохотно, растягивая слова, как бы не договаривая чего-то…

— Зимой хуже. Ночь, мгла. Все под снегом… Как могила.

Трудно было Астахову разобраться в настроении товарища. В гостинице Степан был весел, остроумен, а на аэродроме его как бы кто подменял.

— И все же хочется посмотреть зимний север и сияние в небе.

— Еще увидишь. Не долго ждать. Не так просто жить без солнца.

Дни стояли с устойчивой погодой, с мягким прозрачным светом. Хорошо просматривался резко очерченный горизонт, сопки. Море спокойно. Редкие дни в Арктике. Но становилось заметным, как кончался полярный день. Солнце с каждым днем опускалось все ниже, и, когда скрывалось за горизонт, воздух тускнел.

— Степан, ты когда кончил воевать?

Ягодников удивленно взглянул на Астахова.

— Чего это тебе, вдруг?

— Так. Собираюсь писать мемуары. И название придумал: «Отзвуки прошлого».

— Брось, старик! Надоела не только война, но и само слово. Забыть надо, к чертовой бабушке, и чем скорее, тем лучше.

— Зачем же мы едем на аэродром?

— Задай этот вопрос кому-нибудь на Аляске. Там американцев больше, чем у нас тараканов.

Астахов умышленно не обращал внимания на легкую раздраженность Степана, сквозившую в его тоне.

— Так, так! Значит, все-таки нельзя забывать о войне! Север. Первый эшелон. Удобный и короткий путь к центру нашей страны…

— Слушай, Николай, я люблю поговорить, ты знаешь, но мне не нравятся сейчас такие вопросы. Чего ты хочешь? Получить еще несколько орденов? И вообще ты что-то часто поговариваешь о войне. Надоел…

Да, тема не новая. Астахов много говорил о войне, и, когда полеты срывались в связи с неустойчивой погодой, он возражал против такого решения. Противник для нападения будет использовать сложную погоду, значит летать надо уметь в любых условиях, даже при тумане, черт возьми.

— Я говорю о войне, Степан, потому что хочу мира, но его нет, прочного, настоящего, и в этом не наша вина. Это не война и не мир. Бочка с порохом, и там кое-кто сидит на ней с горящей сигарой. И мы обязаны учиться воевать, учить вот этих мальчиков.

Астахов кивнул в сторону летчиков, сидевших в автобусе.

— Давай эту милую беседу продолжим в другой раз. Сейчас я думаю о полете. Ты пойдешь за цель, я — на перехват твоего истребителя. Над морем сплошная облачность. Постарайся быстрее набрать высоту и не растягивай маршрута.

Степан прибегал к назидательному тону. По сравнению с Астаховым, он уже «старый полярник», и ему известно больше, особенно когда речь идет о полете по длительному маршруту.

Астахов согласно кивнул головой.

— Но учти, так просто тебе не удастся меня атаковать. Я буду настороже.

— Учтем…

На стоянке они улыбнулись друг другу и разошлись к своим истребителям.

В кабине Астахов плотно подтянул к телу привязные ремни, одел кислородную маску, запустил двигатель. Поурчав немного, турбина развила огромные обороты, отчего задрожал воздух. В порядке! Приятное волнение от сознания, что вот-вот будешь в небе. Как и много лет назад, желание летать оставалось неизменным: большим, глубоким. Хорош новый истребитель! Сквозь стекло уютной кабины можно видеть все, что делается кругом. Летая на нем, Астахов чувствовал все больше сил, уверенности. Он отпустил тормоза и вырулил на взлетную полосу. Минута — и самолет круто набирает высоту. Облаков пока не видно, они далеко, где-то над морем. Когда-то они для летчика были неприятным явлением: из облаков можно было вывалиться, потерять пространственное положение и беспорядочно падать. Сейчас приборы позволяют летать когда угодно, в любых облаках, только с ними, с приборами, нельзя терять дружбу: их нужно постоянно видеть и понимать. Но бывает и так…

Установив курс полета в сторону моря к первому поворотному пункту, Астахов взглянул на землю. Стрелка компаса смотрит на север, но нос самолета направлен на северо-запад. Это направление он определил по земным ориентирам, пока еще не закрытым облаками. Астахов попробовал установить причину явного несоответствия и тут же убедился, что компас неисправен. Маршрут полета был ему знаком. Пользуясь часами и радиостанцией, он продолжал лететь в сторону открытого моря, набирая при этом высоту. Была мысль вернуться на аэродром, но он не сделал этого. Степан уже в воздухе и летит к месту встречи на маршруте. Если встреча не состоится, полет будет бесцельный. Кроме того, неисправный компас могут заменить другие приборы, да и за самолетом следят с земли с помощью радиолокатора. В крайнем случае вернется с Ягодниковым, который его будет атаковать…

Под крыльями появились облака. Плотные, с темноватым оттенком, они закрывали землю на север, запад и восток. Истребитель в стратосфере. Стекла кабины покрылись инеем: за кабиной пятьдесят пять градусов ниже нуля. Горячий воздух от двигателя быстро остывает, и Николай чувствует, как холод проникает к ногам. По радио передали первый поворотный. Астахов довернул самолет на приводную радиостанцию, установленную на аэродроме и посылавшую свои импульсы на стрелку прибора. О неисправности компаса он на землю не сообщил. «Лишнее. Прилечу, посмотрим… Чертов техник!»

Ягодникова по радио наводили на истребитель Астахова. Выполняя команды, Степан достиг стратосферы и оглядывал воздух в поисках светлого силуэта «противника». Астахов где-то рядом. Его нужно обнаружить и атаковать. Степану хотелось по-фронтовому подойти к истребителю Астахова незаметно и красивым броском сверху атаковать с близкой дистанции. Боевой азарт. По крайней мере он покажет этому вояке, что и им, Степаном, не забыты годы войны… Стрелка прибора скорости дрожит около тысячи километров в час. Светящееся кольцо прицела висит в небе, в пространстве перед глазами. Стреловидные крылья показались впереди. Степан уменьшил скорость, чтобы не проскочить цель, и приник к прицелу. Еще секунда… Он готов был нажать на кнопку фотопулемета, внутренне радуясь победе, но истребитель Астахова вдруг взмыл кверху, тут же опустил нос и, оставляя за хвостом белый след от работавшего на малых оборотах двигателя, вошел почти в отвесное пикирование. «Раньше заметил, черт глазастый. Не упустить бы!» Степан бросил свой самолет вниз, за истребителем Астахова с одной целью: атаковать первым во что бы то ни стало! Когда скорость достигла угрожающего предела, Степан, морщась, от острой боли в ушах и чувствуя, как дрожит самолет, потянул ручку на себя. Астахов сделал то же самое секундой раньше, и два самолета круто взмыли кверху. Истребитель Ягодникова сзади. Стрелять рано: большая дистанция. Степан увеличил мощность двигателя, сокращая расстояние. Он знал: Астахов видит его в перископе. Что он еще придумает, чтобы выйти из-под удара? Самолет Астахова теряет скорость, валится на крыло и вновь бросается вниз. Степан продолжал те же действия, и смысл команды с земли едва доходил до сознания, увлеченных «боем». По радио требовали сообщить действия и обстановку. Летчики не имели права менять высоту, тем более снижаться почти до бреющего полета. Они не имели права и отклоняться от маршрута. Степан не думал, что Астахов будет действовать столь безрассудно, и сам поддался азарту товарища… Внизу облачность. Истребители неслись навстречу рваным клочьям, застилавшим море. Степан вновь приник к прицелу. Теперь это уже казалось ему не нужным, но отступать было поздно. Хватит ли высоты? И вдруг понял: Астахов не даст себя атаковать. Он уйдет под облака. Там море. Астахов мало летал над ним, а облачность низкая. Предупредить по радио — значит, передать на землю о нарушении задания, значит, еще раз увидеть ироническую улыбку на лице Астахова… «Все для войны!» И все же Степан передал, когда увидел, что истребитель Астахова уменьшил угол пикирования и скрылся в облаках:

— Будь внимательным. Облака низко над морем. Иду за тобой!

Почему он решил идти за ним? Это противоречило здравому смыслу, не говоря уже о правилах полетов, запрещающих без особой надобности отклоняться от задания в воздухе. Их самолетов уже не видно на экранах радиолокаторов. Прекратилась радиосвязь: мала высота, и они далеко от аэродрома. Степан искал Астахова уже не для атаки. Может быть, ему нужна будет помощь. Зачем он затеял этот «бой»? Поиграть на самолюбии товарища? Но больше он злился на Астахова. Мальчишество и глупость. Степан установил скорость и вошел в облака. Темная серая масса прикрыла самолет, только стрелки приборов блестят голубоватым огоньком. Восемьсот метров. Облака остались выше. Внизу море. Ему казалось, что он слышит шум волн.

— Где находишься? Передай курс?

Ответ Астахова усилил тревогу за него.

— Курс не знаю. Не работает компас. Иду на привод!

— Понял. Продолжаю искать.

Напряжение уменьшилось, когда он увидел низко над морем истребитель. Сверху казалось, что он касается волн. Море было неспокойное, волнистое. Степан пристроился к самолету Астахова справа и передал по радио:

— Астахов! Пошли вверх, иначе будут подняты истребители!

— Красота какая!

— Немедленно вверх! Иначе уйду один.

— Понял! Держись плотнее.

Набрав высоту, установили связь с аэродромом. В эфире раздавались тревожные голоса наводчиков с командного пункта и руководителя полетов. Астахов торопливо передал:

— Идем домой. Все в порядке. Сообщите удаление!

— Вам посадка!

Пока были далеко от аэродрома, Астахов не придавал большого значения отклонению от задания в полете. У него и Ягодникова есть опыт, и лишняя опека им вредна. Так думал он, пока не увидел посадочную полосу. Тогда мысли приняли другое направление. Придется выслушать много обидного. Или он согласится с мнением командира, или его отношения с ним примут другую, нежелательную форму. Астахов приземлился первым, зарулил на стоянку. Никого, кроме веселого, трудолюбивого техника. Умышленно не торопясь, Николай подошел к командному пункту, присел на скамью, закурил. Ему не хотелось сейчас видеть командира, но Ботов не заставил себя ждать. Его маленькие глазки сверкали гневом. Астахов встал, доложил:

— Задание выполнил!

Он не думал, что в этой грузной фигуре может быть столько злости и в то же время выдержки. После утомительно долгой паузы Астахов услыхал слова, смутившие его. Была бы куда лучше ругань, разговор «на басах», но ни того, ни другого.

— Я просил Москву дать мне заместителя, способного воспитать, научить. Мне не долго осталось носить эту форму. Очень жаль, что моя просьба осталась невыполненной.

Командир ушел так же быстро, как появился. Ни слова больше. Астахов сидел и курил. Подошел Степан, но и он не присел рядом, а медленно проговорил:

— Все же это не война. Думаю, что сегодня ты был бо́льшим глупцом, чем я. По крайней мере теперь буду знать, с кем имею дело.

И он тоже ушел, не сказав больше ни слова. Астахов остался один… «Все же это не война». Рано стареешь, Степан, — думал Астахов. — Не война, это правда. На фронте все казалось проще; быстрее узнавали друг друга, и если что было не так, рубили сразу, сплеча. Все было подчинено одному закону: победить. Так было, и это «было» прошло, и сейчас ему не всегда понятна размеренная и планомерная жизнь летчиков, стремившихся прежде всего следовать букве закона, инструкции. Затишье. Нет больше отчаянных порывов, стремительных и опасных полетов в тыл врага, после которых радость от сознания собственной силы, победы, радость, толкавшая на новые подвиги. Не всегда летчики охотно садятся в кабину истребителя, и это бесило Астахова, он не сдерживал себя в разговоре с ними, порой был груб, и люди с ним держали себя как-то настороженно и уж, конечно, не откровенно. Вспомнился случай в детстве…

После занятий в школе вдвоем с товарищем шли домой. На пути затеяли борьбу. Трава была скользкая после недавнего дождя. Оба упали, но товарищ при падении сильно повредил ногу. Николай тащил его на спине, выбиваясь из сил, почти два километра. А когда донес пострадавшего до дому, тот обвинил Николая в умышленной подножке. Несправедливость сначала удивила Николая, а потом возмутила до глубины сердца. Почему товарищ оказался таким предателем? Они же боролись, как всегда. Зачем была нужна эта ложь, жалоба отцу, в школу. И взрослые не только возмущались «поступком» Николая, но и настроили против него детей. Началось самое мучительное: с ним не разговаривали. Один. Он слышал: так надо. Это исправит ребенка. От чего исправит? Что он сделал? В школу он больше не ходил, скрываясь днями в тайге, пока его силой не привели и не посадили за парту. Мальчики держались в стороне, а девочки с любопытством поглядывали на него исподлобья. Кажется, только они сочувствовали ему. Отца не было, он уехал на много дней в лес. Хотел бежать к отцу, но его убедили, что отец поступит с ним еще хуже, и держали чуть ли не под замком. Приехала родная тетка. Тогда он заплакал, и плач был похож на крик. Тетка, не скрывая возмущения, грубоватым басом отчитывала вернувшегося из лесу отца, не оставила и родителей слабовольного паренька. Никогда не забыть ему ее слов: «Дикари! Таежные вахлаки! Нашли забаву издеваться над мальчонкой, который ни в чем не виноват. Воспитывайте лучше своего Гришеньку (к тому времени нога у него поправилась). Таких слюнтяев учить надо, и палкой, палкой, чтоб не брехал. А ну позовите его!» Ей не посмели возражать. Привели испуганного Гришу. Тетка глядела ему прямо в глаза, и этот взгляд был для него страшен. «Говори, нарочно он тебя? Только не ври смотри». Гриша всхлипывал, но сквозь слезы выдавил из себя: «Мы баловались… Я нечаянно». Дома отец, обняв Николая и взъерошив его волосы, говорил: «Прости, брат. Попутали меня чертовы бабы, да и некогда было разбираться».

Последнее время Николай часто вспоминает тетку, уехавшую к отцу в годы войны. Давно он их не видел, а надо бы… Потом вспомнился аэроклуб. Он всегда пользовался уважением у летчиков, которых учил летать. Где-то он слышал, если хочешь иметь хорошего друга, будь сам другом. Черт возьми, если все так нелепо получается, так в этом прежде всего он виноват сам. Зачем ему нужно было летать сегодня при таких рискованных обстоятельствах? Неужели он утерял свои инструкторские навыки, а вместе с ними и способность понимать людей? Нет, хватит у него сил вернуть расположение товарищей. И прав Степан, что назвал его глупцом, вот только Ботов… Хороший урок он ему преподал. Кажется, впервые в жизни Астахов так остро понял сегодня, что остаться одному хотя бы на день чертовски трудно.

6

Командир экипажа Шамин наклонился к уху Родионовой:

— Запоминайте ориентиры. Тридцать минут над Волгой. Надо хорошо знать район трассы.

Таня мягко держалась за штурвал правого управления самолетом, поглядывала на землю, прислушивалась к радиосигналам, к шуму моторов. Первый раз она в таком продолжительном полете в качестве летчика гражданской авиации. Таня вспомнила: когда проходила пассажирским салоном, некоторые из пассажиров провожали ее настороженными взглядами: самолетом будет управлять женщина. Это немного волновало ее, но в свою кабину она вошла спокойно, уверенно, чуть-чуть небрежно. Да, женщина будет вести самолет несколько часов без посадки до города на Волге. «Можете не бояться, — хотелось бы сказать пассажирам. — Пока я не одна. Пока. Но скоро вы будете доверять свои драгоценные жизни только мне. И это будет не менее надежно».

Первые два часа она была занята настолько, что не ощущала неудобства от неподвижного сидения в кресле пилота: контроль курса, пролет промежуточных радиостанций на маршруте, пилотирование самолетом и чувство большой ответственности уже не за свою судьбу, а за благополучие всего полета и, следовательно, за благополучие пассажиров, удобно расположившихся в мягких креслах. Впрочем, они, вероятно, уже забыли, что в экипаже женщина. К исходу третьего часа заныла спина, и хотя была возможность встать и чуточку отдохнуть — командир экипажа рядом, слева, — Таня оставалась в кресле, ей хотелось другого. Вот если бы командир вышел, ну на минуту, на две и она действительно одна отвечала бы за управление самолетом! И Шамин, словно бы читая ее мысли, слегка кивнул ей, неторопливо встал и с равнодушным видом вышел. Она услыхала, как хлопнула дверца кабины. Таня постаралась ничем не выдать своего волнения. За ней, надо думать, наблюдают еще штурман и радист. Они сзади на своих местах. Усталость исчезла. Горизонт — приборы. Приборы и горизонт. Таня внимательно следила за ними. По-иному уже прислушивалась к работе моторов. Тяжелая машина по-прежнему, слегка вздрагивая в нагретом воздухе, устойчиво продолжала полет. Таня была вся во власти огромной ответственности, и за это была благодарна командиру, который не спешил возвращаться. Мощный восходящий поток воздуха резко подбросил самолет, затем еще рывок вниз. Таня вздрогнула, но мгновенно выровняла машину, и крылья опять стали неподвижны. Эти броски, знала она, встревожили пассажиров, и многие, наверно, испуганно вглядывались в окна.

Она ждала, вот-вот придет командир и поторопится взять управление в свои руки, но Шамина не было. Опять началась «болтанка». Таня вспомнила описание трассы: на этом участке, как правило, почти всегда так. Граница теплого воздуха и холодного. Теплый — над полями, пашнями. Холодный — над лесом. Там, где они встречаются, возмущенный воздух достигает внушительной высоты. Значит, командир умышленно оставил ее одну именно здесь, на сложном отрезке пути. (Она не могла видеть, что Шамин тихонько открыл дверь в кабину и молча наблюдал за ее действиями.) Таня продолжала вести самолет прежним курсом, готовая в любую секунду к любым броскам, но и уже не было. Воздух спокоен, прозрачен, чист. Когда Шамин занял свое место, Таня уже была достаточно спокойна и даже не обернулась в его сторону. Волга под яркими лучами солнца поблескивала внизу серебристой сверкающей лентой. Командир взял управление. Усталость вернулась к Тане. Она чувствовала на себе короткие взгляды Шамина и его еле заметную улыбку. Она уважала Шамина: первый командир на новой работе, с кем придется летать, может быть, много месяцев. Появились облака: ровные, мелкие грядки, светлые, тихие. Десяток минут полета, и облачность оборвалась, как бы обрезанная гигантскими ножницами, перед городом, раскинувшимся на берегу широкой реки. Прикрытый прозрачной дымкой, он манил зеленью, площадями, сотнями домов, жизнью.

— Рассчитывайте на посадку сами!

Та же мимолетная улыбка на губах командира. Таня кивнула и, увлеченная управлением, ничего не видела больше, кроме посадочной полосы. Шамин помог отрегулировать обороты моторов на снижении. Когда колеса коснулись бетонной дорожки, Таня испытала счастье, как когда-то в аэроклубе, после первого самостоятельного полета. Усталые, но довольные пассажиры торопились к выходу. Шамин и Таня молча стояли у первых кресел. На них ни малейшего внимания. Шамин равнодушен. Таня взволнована и обижена: хотя бы одно слово, уж если не благодарности, то хотя бы «до свидания».

— Не понимаю этой бесчувственности.

— Привыкайте. Мы вызываем любопытство перед вылетом и в воздухе. После посадки нас нет. Разумеется, дело не в бесчувственности. Просто в такие минуты у пассажиров слишком много всяких забот, и все они торопятся на землю. Согласитесь, что такие перелеты для них не совсем обычное дело.

— Тем более. Мне кажется, дело не в заботах, а в воспитанности. Говорю же я спасибо, когда мне подают пальто или оказывают другие знаки внимания. Тридцать человек, и хотя бы один…

День был жаркий, но не душный. Над землей стояла легкая дымка, застилавшая солнце. Шамин и Таня отказались от автобуса и шли пешком по выгоревшей, запыленной траве к вокзалу. Тане и раньше после полетов хотелось ходить, чувствовать под ногами прочную опору. И на фронте так. Они шли молча, и это молчание было естественным, непринужденным. Внутренне она была благодарна командиру за его внимание, предупредительность и уважение к ее молчанию. Рядом с ним Таня казалась хрупкой, слабой, хотя была не ниже его ростом, фигура Шамина не высокая, но широкая, плотная. Он шел без фуражки, подставив лысеющую голову теплому, слабому ветерку. Таня думала о муже, вспоминала его энергичное лицо, но перед ее вылетом в рейс оно было грустным. «Тебе тяжело, я знаю, но верь, мы всегда вместе, сердцем вместе». Если бы можно было сейчас выразить это словами, громко, чтобы он слышал! Она счастлива. А он? Может ли такому человеку дать счастье только любовь женщины, даже если эта любовь чистая, прочная и глубокая? Почему так тревожно без него? Ответ для нее один: ему нужна ее любовь, нужна, как жизнь. Она это прекрасно понимала, и в свободные часы, как сейчас, ей хотелось домой, к Фомину.

— Мы свободны весь вечер. Прекрасный театр. Или в парк, если хотите.

— Мне все равно.

Ей действительно было все равно, только бы туда, где люди. Ей хотелось многого и ничего определенного. Пожалуй, больше покоя. Пообедали в буфете. В гостинице аэропорта привели себя в порядок. Вечером шли по улице незнакомого Тане города. Много света, людей. Война не тронула город. В вечернем освещении он казался очень приветливым, тихим и спокойным.

— Вы давно замужем?

Таня ответила не сразу, но не потому, что вопрос ее смутил.

— Около двух лет. Но мне кажется, давно.

— Молодость… Сколько вам еще жить!

— Не рано ли вам сожалеть о молодости?

Быть может, в другое время такая тема была бы ей неприятна, но сейчас она казалась естественной, немного будничной. У нее было желание узнать Шамина ближе.

— Как вам сказать… Сорок четыре года. Женат около двадцати лет. Трое детей. Облетал полмира, знаю многих людей, привык чувствовать себя на земле, как и в воздухе: везде свое, родное. Кажется, все испытано и ничего больше нового. С годами поэтическое настроение меня посещает все реже.

Таня с любопытством прислушивалась, и ей нравилась его откровенность.

— Любопытно, а какое у вас сейчас настроение? — и, не давая ему ответить, добавила с искренним чувством: — Жизнь кругом какая! Весь город обняла бы!

— Это мне знакомо. Мне нравится ваша жизнерадостность и вы тоже… Только, ради бога, не пугайтесь, — поторопился добавить Шамин, заметив, как Таня насторожилась. — Уверен, что мы будем друзьями, хорошими сослуживцами. Вот так меня и поймите. По правде сказать, я не способен к красивым, искусственным словам, даже в разговорах с женщиной.

— Не так уж плохо, когда женщине говорят приятные, красивые слова, — чуть-чуть лукаво ответила Таня.

— Если они искренни, а это, согласитесь, бывает не часто.

Шамин предложил поужинать в ресторане. Таня не возражала. Она доверяла ему. Люди уважали Шамина за прямоту и откровенность, за то, что с ним собеседник чувствует себя независимым. За ужином Шамин пил только шампанское. Таня несколько удивилась этому, зная привычки знакомых летчиков и, улыбаясь, заметила:

— Я как-то привыкла видеть, что мужчины предпочитают напитки более существенные или, во всяком случае, не шампанское.

— Далеко не все, Татьяна Васильевна. Я не люблю, не вижу смысла подбадривать себя спиртом, вот пью еще иногда пиво. Оно хоть жажду утоляет.

— В войну мужчины выпивали фронтовые нормы, и мой муж тоже, я не думаю, чтобы это делалось с целью подбадривать себя, и не находила в этом ничего плохого.

— Там это бывало иногда просто необходимо. Впрочем, что это мы с вами, Татьяна Васильевна, скучноватый разговор завели. Выпьем за удачи в нашей работе.

Таня кивнула головой и протянула свой бокал.

После минутной паузы, как бы в раздумье, Шамин сказал:

— Вы любите своего мужа? Очевидно, он сильный человек?

— Он прошел все этапы в жизни. Для одного человека даже слишком много этих этапов.

— Как он относится к вашей профессии?

Таня задумалась. Что он делает сейчас, ее муж? Она здесь, в ресторане, с посторонним, по существу, человеком. Нет, он не обидится. Шамин скромный и очень порядочный. Ей хотелось рассказать Шамину о муже, о прошлой жизни, и она попыталась это сделать, хотя знала, что всего, что ее волнует, она выразить не сможет.

— Он летчик, бывший истребитель. Мы были на фронте вместе. До войны я училась у него в аэроклубе. Как видите, я знаю его почти всю жизнь.

— И всю жизнь так любили?

— Нет. Любила я другого человека, его бывшего ученика. И этот человек жив, здоров и продолжает летать где-то на севере, но я ему была не нужна… Это все очень сложно, может быть, драматично. Тогда была любовь молоденькой девушки, почти девчонки к юноше… Мы много лет не виделись… Сейчас — любовь женщины, жизнь которой была трудной и опасной. Я встретила другого человека, воля к жизни которого была поразительной. Он воевал тогда, когда ему трудно было ходить, не только летать и воевать, и он побеждал. После войны я нашла его израненного и больного. Можно подумать о жалости, о жертве. Ни того, ни другого. Это любовь…

— Я понимаю вас, очень хорошо понимаю. Не надо грустить. Пойдемте на воздух.

В ресторане стало душно и шумно. Таня торопилась к выходу, чувствуя на себе взгляды подвыпивших людей. Вышли на набережную. Воздух был теплый, спокойный. Пахло зеленью. Какое-то время шагали молча. Таня думала, почему нет рядом единственного, с кем она хотела бы быть в такой вечер в этом городе. Он Дмитрию понравился бы. Неужели и дальше так? Только в отпуске они будут вместе, где-нибудь на море, в лесу, а другие дни — разлуки, ожидания. Как сделать, чтобы и его жизнь была полной, содержательной! Никаких жертв с ее стороны он не примет. Однажды она сделала попытку, заявив, что бросит работу, чтобы быть с ним, но он восстал… Он шутил: «Плохо видеть больного мужа раз в месяц, но еще хуже видеть его каждый день», — улыбался. Другие могли бы поверить этой улыбке, но не она, так понимающая любое его настроение. С ней Фомин счастлив, спокоен, но сейчас он один! Сколько новых морщин появится на его лице, пока ее не будет с ним рядом!

Они прислонились к перилам набережной. Далеко внизу огни бакенов и судов на рейде отражались в темной ночной воде, как звезды. Таня представила уютные салоны на пароходах, плеск Волги за бортом, мирные беседы пассажиров, расположившихся в плетеных креслах. Неизъяснимая красота покоя, отдыха, и на мгновение ей показалось, что она тоже там, с Фоминым.

— Герасим Родионович! Вы скучаете без жены, без семьи? Я не настаиваю на ответе, разумеется. Мне нужно кое-что понять для себя.

Почему она задала такой вопрос? А почему бы нет? Она была благодарна Шамину и за то, что он умеет молчать, и за то, что говорит просто, человечно, говорит с ней, как с другом.

— Человек порой бывает удивительно противоречив, — не отвечая прямо на вопрос, говорил Шамин. — Когда меня нет дома, мне хочется видеть жену, скучаю без нее, вспоминаю мелкие обиды, которые я причинял ей, обвиняю себя в этом и ничуть не думаю о тех, которые она мне доставляла. В такие минуты настроение бывает настолько тревожным, что я бегу на почту и пишу письмо, случается и телеграмму, при этом чувствую только любовь и тоску. Много лет я не задаю себе вопроса, люблю ли я жену? Это что-то большее. Она мне необходима, и жизнь без жены, без детей была бы бессмысленной. («Без детей… Да, конечно», — подумала Таня, и грустинка царапнула сердце.) Теперь представьте, — продолжал Шамин, и Таня не сомневалась в искренности его рассказа, — когда прилетаю домой на месяц-два, я начинаю испытывать чувство другого рода. Откуда-то появляется раздражительность, беспричинная, нелепая, проскальзывают грубые слова. Конечно, так не всегда. И сам знаю, что это несправедливо, неумно, хочется вернуть сказанное грубо, но поздно. Слово не воробей. Жена отвечает тем же. Она простит все, что угодно, только не грубость и не отсутствие внимания. В ее отношениях нет середины: то она слишком нежна и ласкова, при этом ее доброта не имеет границ, то бывает настолько оскорблена, хотя для этого как будто и причин основательных нет, что успокоить ее трудно и удается не сразу. Нужно время. Бывало, что я улетал, не примирившись. Мы оба страдали. Уже не было обиды, и самолюбие в кулаке. Каждый готов признать вину за собой, но этого сделать нельзя. Нас отделяло пространство и время. Тогда прибегаем к письму, телеграмме. Мы оба впечатлительны, иногда болезненно мнительны. Для того чтобы нам поссориться, достаточно одного взгляда, чужого взгляда, не только повышенного тона.

— Это непонятно и, простите, ужасно глупо. Неужели после стольких лет жизни вместе, все еще не проходит стремление подчинить себе волю другого? Зачем она, такая воля, если есть любовь? Разве нельзя не обращать внимание на маленькие обиды, слабости, не опасаясь за свое самолюбие, если эти слабости любимого человека и если они кратковременны, непостоянны, прощать их.

— О, до этого люди еще не дошли, да и вряд ли дойдут. Мне кажется, если бы кто-то из супругов был постоянно покорным и безответным, было бы хуже. В таких обстоятельствах и любовь может потускнеть.

Таня засмеялась:

— Мне не совсем понятна такая теория. Выходит, сердясь, вы поддерживаете друг в друге любовь или огонек, что ли?

— Это не теория. Иногда мне кажется, такие отношения бывают у людей с одинаковыми характерами. Но как бы горьки ни были часы размолвок, жизнь в целом целеустремленная, содержательная и не скучная, во всяком случае. Мы независимы и, можем быть, поэтому подходим друг к другу.

— И верите друг другу?

— Верим, потому что любим.

Мимо прошли два офицера в форме военных летчиков. Таня проводила их быстрым взглядом. Обрывки воспоминаний… Юность, первая любовь, которая жила в ней годы. Когда пришла другая любовь, ушла юность?..

— Пойдемте отдыхать, я очень устала.

В гостинице на аэродроме, засыпая, Таня продолжала думать о муже, и образ Фомина вдруг становился похожим на задорное, мальчишеское лицо Астахова. Потом опять родное лицо Дмитрия. Нет, все в прошлом. Жизнь здесь, беспокойная, требовательная. Завтра в путь, дальше на восток к степям, потом домой. Ее ждут. Ее всегда будут ждать. За окнами слышен шум моторов, ровный, слабый, привычный, но иногда моторы ревут, сливаясь в один мощный гул, но тут же гул тает в воздухе, уходит совсем… Взлетел очередной самолет, ушел в ночь, к звездам. Рассвет его застанет в воздухе…

7

Трудно было Фомину работать над задуманной книгой. Он зачеркивал слова, предложения, писал снова, в конце концов отбрасывал лист в сторону и брал чистый. Он слышал: важно отправное начало, потом легче, но начало действительно не ладилось. Мысли в хаотическом состоянии, и точные слова никак не ложатся на бумагу. Он перебирал исписанные листы и думал, как связать героев повести с событиями, с жизнью, друг с другом. Он перебирал в памяти события прошлого, людей, убеждал себя, что торопиться не следует. Думай, думай, и когда мысли станут стройными, последовательными, логически осмысленными, — бери карандаш. Почти месяц упорного труда. Исписаны десятки листов. Не задумываясь над стилем, не имея определенного сюжетного плана, он писал о том, что чувствовал, чем жил много лет. Он как бы вновь встречался с друзьями в суровые годы испытаний. Сначала на страницах мелькали разные люди, возникавшие в памяти по мере того, как писал. Очень много их, не по плечу ему. С сожалением он вынужден был расставаться с ними, с хорошими людьми, которые окружали его в трудное время. Как сделать своих героев цельными, как рассказать о них, чтобы и на страницах они были живыми, во плоти, как в памяти. Девушки из аэроклубов, ночные бомбардировщики, полеты в тыл врага. Истребители, спасавшие его дважды от гибели, жестокие бои в воздухе, смерть и победа, и всюду люди и одно желание: победить, хотя бы ценой собственной жизни. Сначала он думал писать больше о себе, о своем пути, о своей жизни, но после первых же страниц отбросил эту мысль. Что можно рассказать только о себе? Говорить о своих ощущениях в боях, о сбитых самолетах, о том, как он умирал, продырявленный вражескими пулями? Об этом написано много за годы войны, ничего нового он не расскажет, а вот люди, с которыми он жил и боролся, живые и мертвые, и все разные, но замечательные люди, вечно живые… о них писать легче и проще. Он и себя видит только с ними. Их действия — это его действия. Ему всегда было трудно рассказывать о себе, и сейчас так же. Другие ему более понятны, чем он сам, и не потому, что он не знает себя, а от уверенности, что его жизнь была правильна или почти правильна, и говорить об этом было бы нескромно, и страницы были бы неубедительны. Несколько дней он намечал композицию повести, приводил в порядок исписанные листы, заменял слова, искал новые, свежие и, когда было трудно, читал книги, пытаясь понять секрет мастерства, секрет умения рисовать природу, людей. С природой ничего не получалось. Он слышал взрывы бомб, гул моторов, пулеметную трескотню и свист пуль. Видел исковерканную землю, изрезанное темными полосами небо и писать об этом мог часами. Но это же не все! Хотел представить себе природу: весна, свежая зелень лесов, травы, оживающую землю и тысячи звуков, носящихся в воздухе, но все это оставалось как бы в стороне и не откладывалось в памяти, но это было, было… И все же писал он о войне и ничего, кроме войны, так ярко не видел, и еще писал о любви. Она родилась среди пожарищ, под грохот боев: не было ни соловьев, ни весны, ни цветов. Он любил, и эта любовь была новой жизнью. Месяц он жил образами, был снова на фронтах. Повесть приобретала форму, он это видел, чувствовал, упорно искал свой язык. Досадовал, когда страницы бегло рассказывали о главных событиях, бегло и неубедительно. Так хотелось вложить душу в строчки, но разве может она вместиться в обыкновенную страницу! Что нужно сделать, чтобы в словах был и крик души, любовь и ненависть, чтобы вставали картины великой битвы за свободу родного народа и победа?! Фомин жадно курил, ходил по комнате, восстанавливая в памяти былое, затем бросался опять к столу и писал. Так было, пока не упал… Как и когда это случилось, он не знал, но хорошо помнит, что очнулся на полу мокрый от пота, слабый и безразличный ко всему решительно. Тогда он пошевелил пальцами рук, радуясь этому движению. Это была жизнь. Потом стало холодно, и он добрался до кровати и еще лежал, не двигаясь, час, может быть больше, и вдруг страх, до такой степени никогда не испытанный им, сжал сердце. Неужели так плохо? В санатории говорили: «Бросьте курить. Спокойный образ жизни. Не злоупотребляйте ходьбой». Тогда он не придавал этому значения. Привык. Почему же сейчас такой страх? Может быть, смерть была рядом? А Таня, повесть? Он не сделал и половины того, что должен сделать. Мало прожито. Годы прошли обидно быстро.

Вечером он пошел к Шаталову — врачу, которого знал еще до войны, знал не как больной, а как друг юности. Они часто встречались до последнего времени, пока Фомин не начал писать. Случившееся сегодня испугало, и Фомин решил быть покорным, на все согласным. Может быть, опять юг? Там, на войне, когда смерть была бы оправданной, она щадила его. Теперь он по-иному чувствует ее близость. Стараясь унять внутреннюю дрожь, Фомин постучал в дверь, забыв о кнопке звонка. Квартира с мягкой мебелью. Много книг в различных переплетах, старые и новые. Фомин пользовался ими, когда хотел. Книги помогали ему в новой работе. Только он имел право копаться в бесчисленных томах, да еще взрослая дочь Шаталова. На этот раз Фомин прошел мимо книг, не задерживаясь у полок. Василий Зиновьевич, худой, высокий, стройный, поспешно встал ему навстречу. Возраст почти не тронул его лица: ни морщин, ни седины. С добродушными, пытливыми глазами, улыбаясь, он пожал руку Фомину. Но в его улыбке Фомин заметил тревогу.

— Прошу тебя, без методических приемов. Я не обычный больной, и ты для меня не обычный врач. Пришел как к другу. — Фомин отодвинул в сторону предложенное кресло. Своего сильнейшего волнения он не скрывал. — Давно я не беспокоил тебя.

— Было? — Василий Зиновьевич больше не улыбался. Задавая вопрос, он настойчиво усадил Фомина в кресло у стола и сел напротив, почти упираясь своими коленями в его колени. Старая привычка.

— Было.

— Давно?

— Утром. Сегодня.

— Разденься!

Фомин наблюдал за прыгающим ртутным столбиком сфигмоманометра. Молчание было утомительным, напряженным.

— Опять скажешь, все в порядке? Не финти, дорогой мой. Я уже вижу твое лицо. И не улыбайся, пожалуйста. Ты знаешь другое, там, в моем сердце.

— Куришь?

— Курю.

— Брось!

— Ну, брошу. Еще что бросить?

— Не ершись! Будем говорить без обиняков. — Василий Зиновьевич секунду-две как бы боролся с собой. Ему трудно было оставаться спокойным. — Мы, врачи, знаем тебя давно, я уже не говорю о себе. Из санатория ты приехал в лучшем виде. Сейчас сдал, видишь, не скрываю. Начни с того, что избавь себя от собственных умозаключений в отношении своей болезни. Они ошибочны. Это главное, уясни! Теперь дальше. Все пишешь?

— Пишу.

— Не возражаю. Одну-две страницы в день. Сон — восемь часов, покой, прогулки и обязательно режим. Ты не являешься исключением. Мы это говорим всем — и больным, и здоровым. Мы призываем, так сказать, к здравому смыслу, а ты для нас труднобольной: из госпиталя, бежишь, моими советами пренебрегаешь и очень много думаешь о своем сердце. Лучше думай обо мне, о себе, о Тане. Кстати, где она? Скоро прилетит?

— На днях.

— Твоего сердца тебе на век хватит, но этот агрегат нужно беречь. Говорю тебе не как больному, а как человеку, которому перевалило за сорок. У нас запасных нет, не делаем. Слабы пока. А затем есть заманчивое предложение: поедем на рыбалку!

Угрюмое выражение лица Василия Зиновьевича сменилось приветливым, обнадеживающим.

— На рыбалку?! Что это вдруг потянуло тебя? За мной последить хочешь?

— Возраст, дорогой! В старости к природе тянет.

— Ты моложе своих лет.

— И все-таки ни что так не старит, как возраст. С этим ничего не поделаешь, только сдаваться не надо. Забыть о возрасте и никогда не думать о нем. В этом секрет молодости. Подожди минуту…

Василий Зиновьевич вышел в смежную комнату. Фомин бесшумно подошел к двери и слегка приоткрыл ее. Ему было видно лицо Василия Зиновьевича в профиль, сосредоточенное, взволнованное. Он что-то искал в шкафу. Фомин вернулся к столу. Василий Зиновьевич вошел с прежним видом.

— Вот это пей, когда появится слабость… Если появится. Понимаешь, нельзя допустить, чтобы повторилось.

— Понимаю… Можно не встать.

— Умный ты человек, а говоришь глупости. Когда речь идет об авиации, я воздерживаюсь от спорных замечаний, так как не компетентен. Будь и ты поскромнее.

Василий Зиновьевич говорил горячо, но Фомин хорошо его знал, и обида в его голосе только рассмешила его. Он не мог объяснить себе своего чувства в эту минуту, но ему стало гораздо легче и спокойнее. Все-таки Василий прав: признаки моральной слабости налицо. Зачем думать о болезни, если эти размышления только вредны!

— Прилетит жена, уйдем на рыбалку. Следи, если так нужно. Верю, что будет все в порядке.

— Вот это дело! Приготовь снасти. Я не очень разбираюсь в лесках, крючках. Хочу найти подтверждение словам Чехова: «Кто поймал хотя бы раз ерша, тот на всю жизнь пропащий человек».

Перед уходом Фомин задержал руку Василия Зиновьевича в своей.

— Поправь меня лет на пять… хотя бы!

Василий Зиновьевич уловил легкую дрожь в голосе друга и ответил искренне, с тем же чувством доверия:

— Не думай о крайностях, даже если плохо будет. Слетаем в Москву, в институт. Только пойми меня правильно: не от смерти тебя спасти хочу, а вернуть прежние силы. Проживем двадцать, тридцать лет.

Когда дверь за Фоминым закрылась, Василий Зиновьевич набрал номер телефона в госпиталь.

— Иван Андреевич? Был Фомин. Еще приступ. Да!.. Хорошо… Буду!.. — Лицо его оставалось мрачным, тревожным… Но этого Фомин не знал. У себя дома он долго стоял у окна, затем сел к столу, взял карандаш… «Жизнь — движение! Вечное, осмысленное. Жизнь — радость бытия, борьба. Нет борьбы — нет движения, и нет жизни. В стоячей воде — яд. Жизнь — счастье». Фомин писал, не чувствуя усталости. Каждая строчка была пропитана глубокой, содержательной жизнью, борьбой, и люди, о которых он писал, не боявшиеся ни бога, ни черта, творившие историю, были близки ему, как часть собственного Я. Когда точка в конце главы была поставлена, он почувствовал головокружение. Выпил стакан холодной воды, привычным движением взял папиросу, пожевал мундштук зубами, но курить не стал. Лег на кровать, мысленно продолжая писать. Память подсказывала все новые и новые подробности, более острые конфликты, но сесть к столу Фомин больше не решался. Спать! В репродукторе знакомый бой часов: Москва посылала миру полночные сигналы, мощные, густые и очень мелодичные. Фомин подумал: они могут быть только такими. В них звучит призыв. Они будут всегда такими. Пройдут сотни лет, и московская полночь закономерно, как восход солнца, будет посылать в эфир удары своего сердца. Фомин заснул успокоенный…

Последний день перед прилетом Тани Фомин провел на заводе. Его там знали. Он не отказывался от встреч с людьми и говорил с ними, не прибегая к запискам, довольный вниманием, с которым его слушали. Он рассказывал о революции в авиации с появлением реактивных двигателей, о скоростях звука, о боевой работе летчика, но все меньше о войне. Постепенно забываются годы лишений и ужаса. Война уходит в историю. Кругом молодежь. Такие, как он, Фомин, не забудут. Война оставила следы, она напоминает о себе болью, по-прежнему смерть где-то недалеко от него, но раньше о ней не думалось с такой тревогой. А вот они, тысячи, миллионы, здоровые, строят будущее, новое, идут крупными шагами вперед, и сами не понимают, насколько крупны их шаги! Перед концом смены Фомин был в литейном цехе. Беседовали во дворе рядом с цехом. Чахлые деревья шевелили почти голыми кустами. Не прижиться им здесь. Очень много гари, слишком тверда и высушена земля. Потом следующий цех, инструментальный. Здесь чисто. Много станков. Он не знал их конструкции, не знал, что они производят, не приходилось раньше быть на производстве, но у него было желание стать около одного из станков и работать, слышать постоянно шум цеха, перемигиваться по-мальчишески с соседом, работать, создавать, жить. Многие на заводе знали Фомина, а кто не знал еще, замечал золотую звездочку и мгновенно становился другом. Свободно Фомину дышалось этим воздухом, пускай он и с запахом металлических стружек и масла. И здесь те же вопросы, те же улыбки, то же внимание. После завода Фомин торопился домой, все еще ощущая запах цехов, и думал о Тане. Может быть, ночью, может быть, утром. Кто ее знает, когда она прилетит! Звонить в порт не хотелось. Он встретит ее улыбкой и ни слова о приступе, о бессонных ночах. Он был для нее сильным человеком, неунывающим, таким и останется. О своем страхе за жизнь он вспоминал с обидой и злостью. Больше этого не повторится. Сегодня он устал, писать не будет. Книга — и спать. У двери он попытался вставить ключ в замочную скважину. Ключ не входил. Фомин торопливо сунул его в карман и открыл дверь… Минуту они смотрели друг на друга молча. Он чувствовал, как глухо и часто стучит сердце… Все забыто, все! Ее руки находят его лицо, шею, плечи. Он боится поднять глаза.

— Поцелуй меня, родной!

Облака прикрыли заходящее солнце. Они сидели в полумраке, и Фомину казалось, что в своих руках он держит не руку жены, а ее сердце.

8

— Как думаете, товарищ Ботов, не пора на отдых? Выслуги больше чем достаточно, пенсия в порядке!

Странно и обидно было ему слышать убийственно короткое, но вполне определенное предложение члена Военного Совета в Москве два года назад. В ту минуту решалась его судьба, судьба человека, выросшего на аэродроме, и эта судьба была в его собственных руках. Погорячись он, и обстоятельства для него были бы крайне неблагоприятны. Вот как, оказывается, просто решается вопрос: жить или существовать. Сорок пять лет. Расцвет творческих и духовных сил. Так говорят в литературе. А разве в жизни иначе? Почему запас? Или сил не стало? Может быть, аттестации дрянь? Ни то, ни другое. И сейчас он делает по два-три вылета в день на выполнение сложных вертикальных фигур, не чувствуя при этом болезненной усталости. Потом на земле долго держится шум в ушах, и нервы немного… Но все в пределах нормы. Он умел воевать. Он хороший летчик, воспитавший десятки людей на фронте, в боях за Родину. Всю жизнь в авиации: летал над своей страной, над Европой, сбил десять вражеских самолетов, учил летать других и не думал ни о чем другом, и ничего другого у него не было, нет и сейчас. Нет, запас ему не подходит! Думал он не более минуты, всматриваясь в лицо генерала — моложавое, покровительственно улыбающееся. Ему не нравилась эта улыбка. Он знал генерала раньше, встречался с ним в годы войны, только не в боях. Генерал был в Москве. Когда-то летал, потом бросил. Почему? Не поймет он! Если бы понимал, не посмел бы предложить увольнение, звучавшее в его устах, как оскорбление. Разве он о пенсии думает? И думал ли о ней, когда летал?

— Я привык выполнять приказы, которые мне дают. Если вопрос обо мне уже решен вами, тогда зачем я здесь?

Он понимал, что отвечает генералу в неподобающем тоне, но не жалел об этом. Пока он ждал своей очереди в приемной, в кабинет входили и выходили офицеры, такие, как он, или почти такие по возрасту и званию, прошедшие суровую школу войны и жизни. Подтянутые, в парадном обмундировании, они выходили из кабинета, чтобы больше туда никогда не возвращаться. Ботов не понимал, почему вместе с неспособными продолжать летную службу (такие были, забракованные врачами или желающие пожить спокойно) увольняют и старые кадры авиационных командиров. Кто будет воспитывать молодежь из училищ? Чтобы летать на современных самолетах, нужны годы тренировки, нужны сильные, умеющие научить, показать начальники, инструкторы. Или, может быть, его «колокольня» слишком низка, чтобы увидеть истину? Может быть. Сверху виднее. Но за себя он решил бороться. Генерал, казалось, не удивился такому энергичному ответу и не обиделся. Значит, были у него еще такие, как Ботов, говорившие не по уставу. Привык. Генерал продолжал уж не так официально.

— Поймите, Ботов, возраст! Много вы еще пролетаете?

— Может быть, год, может быть, десять… Не знаю.

Ботов начинал злиться, уже теряя веру в положительный исход переговоров.

— Как семья?

— Живет и здравствует.

Пауза. Генерал листал страницы его личного дела, не обращая внимания на остальных членов комиссии, офицеров-кадровиков, которые не торопились высказывать свое мнение. «Сидят так, для формы. Угодники», — думал Ботов. Или он раздражен и несправедлив к ним? Может быть. У него не было ни желания, ни времени контролировать ход своих мыслей.

— А если пошлем вас далеко… очень далеко?

— Могу только повторить: привык выполнять команды.

Еще пауза. Кажется, последняя. Ботов насторожился.

— Хорошо! Свободны. Ждите приказа.

Ботову словно стало легче дышать. Четко повернувшись, он торопливо вышел из кабинета, слишком торопливо, почти невежливо, будто его могли вернуть и изменить решение…

Приказ пришел раньше, чем он думал. День на сборы. День — визиты к друзьям и — «здравствуй, север!» И вот уже два года без семьи. Часто он вспоминал слова жены перед отъездом: «Куда тебя несет, медведь? Не налетался еще? В твоем возрасте уже на печь поглядывают. В войну врозь и после тоже. Когда же жить?»

Когда жить?! А что такое жить? Поймет ли она? За два года он ни разу не пожалел о принятом решении, хотя скучал без семьи порой остро, болезненно.

Ботов летал с молодыми летчиками, дружил со «стариками», отвечал за боевую готовность полка в новых суровых условиях, к которым привык сразу, с первых дней. Он летал, жил, не замечая лет, вот только полнота… Он округлился за один год, последний. Раньше ему говорили: склонен к полноте, но лишнего жира не было — характер не позволял. А вот здесь, на севере, позволил. Давно забросил гимнастику, а когда попытался встать на лыжи, понял: поздновато. Приличного стиля хватило на километр, да и то сердце стучало громко, и его удары словно отдавались во всех частях тела. Да, поздновато, черт возьми! Думал об отпуске, о горах, о море. Он приведет себя в порядок, но летать уже становится трудновато. Скоро конец. Теперь уж, наверняка, в отставку. Больше ничего не остается. Прибыл заместитель. С виду хороший парень, скромный и в войну поработал не плохо, но как он будет выглядеть воспитателем, командиром? Ботов изучал личное дело Астахова. Порядок! Старый инструктор. Заместитель по политической части говорил ему: «Трудно привыкает, держит себя особняком, иногда разговаривает покровительственным тоном. Кажется, самолюбив, кроме того, связался с этой…» Нет, Ботов не согласился с ним. Рано. Не так просто привыкнуть сразу. Астахов хороший летчик, а в настроении человека трудно разобраться, пока не поживешь с ним бок о бок. Черт его знает, что он оставил там, в центре России! И теперь Ботов не торопится менять своего первоначального мнения, но эти фокусы над морем… Что он хотел показать? Характер? Старые фронтовые привычки? Тогда дело дрянь. Но если это сделано летчиком в порыве азарта, летчиком, который еще не научился в достаточной степени владеть собой и летать в новых условиях, придерживаясь строгих правил, не совместимых с относительной свободой военных лет, то это еще полбеды. Ботов неважно разбирался в людях вообще, и никогда не ставил перед собой такой задачи, но летчиков он знал хорошо. К ним он присматривался всегда: и до войны, когда учил летать, и в годы войны, когда воевал с ними, и сейчас, в обстановке тревожного мира, когда каждую минуту нужно быть готовым вылететь на перехват возможного воздушного противника.

Но как же быть с Астаховым? Как понять его?

И Ботов решил все же попытаться найти доступ к душе Астахова. И, кажется, нашел…

Вечером, на разбор полетов, Ботов собрал весь летный состав. Астахов, Ягодников и Крутов, его помощники, сидели впереди. Ботов говорил о том, что, на первый взгляд, непосредственного отношения к прошлым полетам не имело:

— В авиации встречаются две нежелательные категории летчиков: одни отчаянны до безрассудства, бравируют своей храбростью, в полете создают для себя такие условия, с которыми не всегда можно справиться, в результате или бессмысленная гибель, или, в лучшем случае, потеря дорогостоящей материальной части. Другие слишком осторожны, и эта осторожность может стать трусостью. Они боятся самого процесса полета, и, если самолет попадает в сложную обстановку в воздухе, теряют способность соображать и управлять им. Который из них лучше?

Ботов молча всматривался в лица летчиков. Кто-то сказал: дрянь и то и другое. Ему возразили, предпочитая храбрецов. Вспомнили войну. Ботов мельком взглянул на Астахова. Астахов казался спокойным, равнодушным. Прекратив спор, Ботов продолжал:

— Трудно остановиться на какой-нибудь из этих крайностей: действительно, и то, и другое плохо, так как приводит в конце концов к одному. Но, если бы мне сказали: «выбирай», я бы пожалуй, выбрал последних. Постепенно в них можно выработать и уверенность, и смелость, не отчаянную смелость, заметьте, а разумную, осмысленную. Для этого нужно время и тренировка. Хуже с безрассудными. Их не приведешь в порядок, пока случай не поможет им стать на место. Но, к сожалению, такие случаи нередко кончаются взрывом самолета от удара о землю. Я помню одного летчика. В его храбрости никто не сомневался. Летал отлично, но беспорядочно, любил неоправданный риск, много раз был наказан. Однажды полетел бреющим полетом над стартом, затем ввел самолет в восходящую «бочку», не рассчитав своих возможностей. Истребитель вместо набора высоты пошел вниз и скрылся за домами. В ту секунду никто из нас не сомневался, что вслед за этим появится черная шапка от взрыва, но, к счастью, самолет вынырнул из-за крыш, торопливо набрал высоту и долго летал над аэродромом. Мы понимали состояние летчика, он не мог зайти на посадку, не успокоившись. Мы были возмущены поступком товарища и тем, что он так бездарно выполнял довольно сложную фигуру на очень малой высоте. После посадки летчик с бледным лицом и трясущимися руками предстал перед командиром. Нас поразил страх на лице этого «акробата», и мы понимали: только чудо спасло его от верной гибели. Командир разрядил обстановку: «Хотел тебя примерно наказать, но вижу, что нет смысла. Сам не повторишь больше ничего подобного». Я летал с ним еще много лет, но подобных вещей он больше действительно не повторял. Хватило одного раза, чтобы образумиться. Этот случай не сделал его трусом, но он стал средним между двумя категориями летчиков. Мы не можем воспитывать людей только на таких примерах, они слишком дорого нам обойдутся, но все должны прекрасно представлять последствия тех или иных действий. Мне кажется, что вчера мы были свидетелями подобного…

Ботов испытывал большое искушение. Хотелось высказать свое мнение так, как привык высказываться: резко, грубо, но пощадил самолюбие Астахова. Он опять незаметно бросил взгляд на него. Астахов сидел спокойно, не возмущаясь, не удивляясь, и только слушал. Летчики притихли. Они знали, о ком говорил командир.

— Как думаешь, Николай Павлович?

Астахов встал и решительно ответил на вопрос командира:

— Согласен с вами, товарищ командир. И то и другое дрянь. Но того акробата, как вы выразились, я бы все же наказал.

«Выдержан. Это хорошо. Его голыми руками не возьмешь», — подумал Ботов удовлетворенно. Ему хотелось видеть своего заместителя именно таким при этих необычных обстоятельствах, способным держать себя в кулаке и хитрым. Больше к этому вопросу не возвращались. Когда разбор полетов закончился, Ботов задержал Астахова:

— Я последую твоему совету: на первый раз выговор. В другой раз это будет стоить должности, если не больше. Доходит?

— Так точно! Но почему так неофициально? Можно было и при всех. Я не боюсь — за дело.

— Успею. Выговор — это цветочки.

— Ягодки уже были раньше.

Ботов не скрыл удивленного взгляда:

— Что-то не помню.

— Ваша просьба, которую не удовлетворили в Москве…

— Ты думаешь, это хуже?

Вот когда он увидел, как волнуется этот человек и что чувствовал он на разборе полетов. Огонек в глазах, дрогнувшие губы, побледневшее лицо…

— Ладно, не будь этим… Как бы тебе сказать…

— Дураком.

— Вот именно. Ты большой командир. Думать надо. Отдыхай.

Не ожидал от себя Ботов такого мягкого тона. Нравился ему Астахов, пока безотчетно, но нравился. «Сработаемся…»

* * *

В гостинице Степан перелистывал страницы журнала. Крутов к Астахову был предупредительно вежлив.

— Это самое… Николай Павлович, на ужин в столовую пойдем или здесь что-нибудь придумаем?

Почему-то на лице его застенчивая улыбка. Впрочем, он почти всегда такой: уж очень хочет мира в комнате. Замечательный человек, и что его симпатии в данном случае на стороне Степана, Астахова не обижало. Их связывает более тесная дружба. Сегодня Крутов настороженно приглядывался к обоим и поджидал удобного момента как-то ликвидировать натянутость. Астахов помог ему:

— Подожди, Вас Вас, вместе поработаем. Надо выяснить один вопрос. Степан, — Астахов подошел к Ягодникову, — весь день ты делаешь вид, что не замечаешь меня. Допустим, я ошибся, но я не хочу конфликтов между нами… Не понимаю твоих действий.

Степан резко поднял голову.

— Недавно мы понимали друг друга лучше. Я тоже не хочу конфликтов, но он есть, и в этом виноват ты. Строишь из себя черт знает кого…

— И все из-за полета?

— Нет! Ты всю вину взял на себя, хотя виноваты мы в одинаковой степени. Я не мальчишка и плевал на твое великодушие.

Астахов оставался спокойным, несмотря на грубость Степана. На его месте он, пожалуй, поступил бы так же.

— Подожди, не горячись. В этом полете старшим был я, и поэтому все шишки…

— Ты забываешь, что я не рядовой летчик и имею право отвечать за свои действия как начальник, а не подчиненный.

— Допустим, это было не совсем правильно с моей стороны, но ведь это было сделано из товарищеских побуждений!

Вас Вас встал между ними:

— Хватит, душа из вас вон. Оба хороши. Что вы, на самом деле…

И такое сильное желание помирить обоих было в его словах, в фигуре, на лице, что Астахов невольно улыбнулся. Разгладились морщинки и на лице Степана. Не все еще стало на свои места, что-то не было договорено, но напряженность отношений исчезла, и в этот вечер им было хорошо втроем, как и раньше.

На следующий день Астахов разговаривал с заместителем Ботова по политической части майором Пакевиным. Молодой, добродушный человек, с маленькими прищуренными глазами и веселым характером, он начал без предисловий, и это понравилось Астахову.

— Брось фронтовые привычки. Пойми, люди те же, только моложе, и прекрасно понимают, что в мирное время поощряют за исполнительность и умение повиноваться. Надо научить людей повиноваться. В этом подвиг мирного времени. В войну награждали за уничтоженного врага, сейчас тоже награждают, только за другое. Ты фронтовик, должен научить молодежь бить врага, как бил его сам, но научить без жертв. Их было достаточно в военные годы, может быть, будут и еще, но сейчас их не должно быть.

Николай вдруг почувствовал интерес к этим немудреным словам. Хотя в них ничего нового не было, но высказывались они от души человеком, который и на другой работе, куда был выдвинут, оставался все тем же летчиком, своим. Грубовато, но осторожно с ним разговаривал замполит.

— Чего тебя черти носили бреющим над морем без задания? Почему продолжал полет с неисправным прибором? Ведь это же прямая дорога к гибели, понимаешь, к гибели! Не равняй всех с собой. Ты справишься, другие нет. Из десятка один найдется, который последует твоему примеру, и кто знает, что будет с ним. Не тебе рассказывать об этом, бывшему инструктору-методисту.

Астахов вспомнил училище. Тогда он, совсем мальчишка, в учебном полете атаковал без задания появившегося в небе заводского летчика-испытателя. Потом кабинет начальника школы и почти те же слова. Если бы замполит был не летчик, было бы легче возражать… Все же учить надо на опыте прошлых боев и воспитывать в людях отвагу. Нужны примеры. Ничто так не действует на молодых летчиков, как примеры. Так было всегда в авиации, а возможные жертвы… впрочем, он согласен, их допускать нельзя.

— Через пару дней поедем на охоту, на гусей. Ни разу не был? Красота! Ружьишко у меня возьмешь.

Хоть и знал Астахов, что замполит нарочно переменил тему, он все же почувствовал удовлетворение. Оказывается, ему совсем немного надо, несколько слов, только доброжелательных, искренних.

— Бывай здоров! Отдыхай!..

К ним в комнату поселили четвертого жильца — инженера Половинкина, полнеющего, сорокалетнего мужчину, с круглым, хитрым лицом. Придирчивый, вечно чем-то недовольный и ворчливый, он был способен поднять шум из-за мелочей — брошенной на пол спички или куска бумаги. Может быть, именно эти качества и натолкнули командира на мысль сделать его ответственным за порядок в общежитии, и, если говорить честно, командир не ошибся: чистота поддерживалась, распорядок выполнялся, после отбоя шуметь не решались. Это, в общем-то, устраивало всех, хотя Половинкин и был как бельмо на глазу. В его словах, поведении и поступках находили много смешного. На аэродроме он был требователен и педантичен. Летчиков он делил на две категории. Одни летали и приземлялись без происшествий. Это были «классники». На таких Половинкин одобрительно и молча поглядывал. Но если кто приземлялся с «козлами», на рулении «сжигал» тормоза или сталкивался с препятствиями (бывало и такое!), то такие зачислялись в «пилотяги». Половинкин нещадно ругал их, не обращая внимания на солдат, на подчиненных, что противоречило уставу, при этом саркастически улыбался. Его предупреждали, доказывали недопустимость подобного поведения, но безуспешно. Вселение Половинкина — прибыли новые офицеры, и живущим в гостинице пришлось уплотниться — не вызвало восторга у друзей, но встретили они инженера подчеркнуто вежливо:

— С новосельем, Пал Палыч!

Койку установили у окна по его просьбе. Он сослался на возраст, на пошатнувшееся здоровье (на самом деле был здоров и крепок не по годам), но истинная причина выбора места заключалась в отопительной батарее, установленной под самым окном. Половинкин накрывал постель голубым ватным одеялом с белоснежным пододеяльником, резко отличавшимся от казенных грубых и темных одеял на других кроватях. И вдруг заметил стоявший на подоконнике ящик с луком.

— Хорошая вещь зеленый лук, но придется его вышвырнуть вместе с ящиком. Там тараканов чертова тьма.

«Началось», — подумал Астахов. Половинкин с брезгливой гримасой протянул руки к ящику, откуда тянулись к солнцу зеленые перья лука.

— Лук не трогай. Он общественный, значит неприкосновенный.

Это сказал Ягодников и провел рукой по верхушкам стрелок.

— Тараканы тоже общественные? Расплодили дрянь всякую. Я лук не трону, но имейте в виду, к утру не должно быть ни одной желтой сволочи. Включай плитку, готовь кипяток!

— Это другое дело, — поддержал Крутов.

Астахов подумал: на самом деле, тараканов многовато и не только в их комнате. Правда, в соседних комнатах с ними боролись, но вывести окончательно не удавалось, так как тараканы во время «аврала» куда-то разбегались и отсиживались, пока не наступала тишина. Тогда в их распоряжении была вся гостиница. Ночью они ползали по кроватям, по стенам, забирались в тумбочки, а когда снова надвигалась опасность, прятались в ящик с луком, в расщелинах сухой земли. К ним привыкли, не обращали внимания, а если случалось, что находили их завязших в банках с кофе и сгущенным молоком, просто вытаскивали ложкой и выбрасывали в таз с водой. Степан даже говорил, что приятно в минуты грусти и одиночества наблюдать, как деятельно и нахально, без признаков страха они бегали по столу, хозяйничали в посуде.

— Ты должен понять, Пал Палыч, — говорил Степан, перемывая тарелки, — из всех живых существ на земле только муравьи и тараканы достойны настоящего уважения. Оригинальные существа и как приспособлены к жизни! Исключительно трудолюбивый народ.

— Паразиты, сволочи!

Астахов с друзьями не мог удержаться от смеха, видя, с каким ожесточением Пал Палыч неожиданно снял с ноги теплую тапку и замахнулся на таракана, оказавшегося на столе…. Таракан один миг глядел на инженера дружелюбно, деловито вращая усами, затем рванулся с места и исчез с невероятной скоростью где-то за столом. Тапка осталась висеть в воздухе.

— Паразиты! Я им устрою варфоломеевскую ночь!

Чайник на плитке закипал.

— Пал Палыч! — не унимался Ягодников. — Все от бога. Жизнь заставила тараканов приспособиться к людям, и, я бы сказал, они создают определенный уют, только привыкнуть надо. Если в хате нет тараканов, это не хата, и жизни там настоящей нет.

— Это в той хате, где живут такие лодыри, как ты. Хватит трезвонить! Начинай!

Мебель сдвинули на середину комнаты, открыли ящики стола, дверцы тумбочек. Кипяток лили изо всех кружек. Тараканы, большие и маленькие, ошалело выбегали из щелей, чтобы через секунду сжаться в кипятке и притихнуть.

— Паника! Тревога!

Это был охотничий азарт. Казалось, ничего живого не могло остаться в комнате. Осмотрели все щели. Пусто. Легли спать. Было приятно от чистоты. И воздух посвежел.

— Пал Палыч! Погляди! — Крутов указал на стол. Несколько тараканов пронеслись с бешеной скоростью по столу и юркнули в ящик. За обувь хвататься поздно.

— Мышьяку им, паразитам, кислоты какой-нибудь.

Выражение лица Половинкина было злым и отчаянным.

— Черт дернул меня перейти к вам. Я думал, здесь люди нормальные. Что тараканы, что вы…

Смеялись безудержно, громко.

— Ты думаешь, это впервые? Почти каждую неделю мы устраиваем им такую баню, но, удивительное дело, после нее их становится только вдвое больше. Поразительное явление. Почти мистика. Говорят, каждая семья тараканов насчитывает…

— Если не замолчишь, сапогом запущу!

Наконец тишина. Засыпая, Астахов подумал, что следует поближе познакомиться с инженером. Несмотря на сварливый характер Половинкина, он почему-то считал его добряком или, во всяком случае, неплохим человеком.

…В выходной — на охоте. День пасмурный, но тихий. Солнце за облаками. Ровным матовым светом окрашен воздух и тундра. Безбрежный простор. Сырой мох, камни, остро отточенные ветрами, сопки с белыми пятнами снега. Холодное безмолвие, вечная мерзлота. Над озерами чайки, громадные, темные, с загнутым клювом и жадным тоскливым взглядом на землю. Тяжело взмахивая крыльями, в поисках полярных мышей, бреющим летали над тундрой бесшумные совы. Разноцветные пушистые комочки — любимое лакомство северных хищников. Где-то рядом песцы, но их трудно встретить в это время года. На вездеходе переехали гряду скал. За ними гуси, сотни, тысячи. В новом оперении, они готовятся к далекому перелету.

— Держи меня в поле зрения. Здесь ориентироваться не просто.

Крутов дружески кивнул Николаю. Ягодников с командиром скрылись за скалистым бугром. Астахов с любопытством оглядывался кругом. Жизнь и здесь, деятельная, цепкая, но скрытная. Мох, местами сухой, местами сырой, но с зеленоватым побегом. Цветы. Николай наткнулся на них внезапно. Целая площадь. Маленькие, тихие и очень нежные, они словно ковром изумительной расцветки украшали землю, прикрывая мох, мелкие камни. Астахов забыл о гусях, не слышал, что кричал ему Крутов. Он присел, не в силах оторвать глаза от зеленых, желтых, красных лепестков. Среди цветов Николай заметил и листья тундровой березы, миниатюрные, как нарисованные на детской картинке. Астахов потянул кустик. Тонкий, длинный стебелек зашевелился в редкой морошке. Он потянул еще… Нет, не вырвешь: березка расползлась по земле и где-то корнями вцепилась в твердый грунт, вцепилась намертво. Можно ураганом сорвать листья, они успеют вырасти еще, но вырвать корень… Астахов потянул еще сильнее. Только длинный стебелек — зеленая струнка — осталась у него в руке. И снова цветы, цветы… Он вспомнил две строчки из стихов, написанных кем-то из солдат-северян:

Нет ничего красивее на свете,

Чем севера цветы в арктическом букете.

И тут же память подсказала другие стихи, ответившие его настроению:

Чтоб лето даром не прошло,

Оно им отдало последнее тепло.

Астахов уже пожалел, что напрасно оборвал березку, и, собрав нежные поникшие листья, бережно спрятал их в карман куртки. Выстрелы заставили его вспомнить о ружье. Гулко хлопая крыльями, низко в небе появились острые, длинные тела гусей. Он торопливо зашагал, не меняя направления: вдали поблескивала вода озера. Раза два наткнулся на скелеты оленей. Зрелище неприятное, и он поторопился уйти от этого места, где побывала смерть. Астахов притаился за большим острым камнем и, когда стая гусей прошумела над головой, нажал сразу на оба спусковых крючка. Одна из птиц шарахнулась в сторону от стаи, часто захлопав крыльями, и упала. В руках птица вздрогнула и притихла с помутневшими глазами. Он засунул ее в сетку. Стрелять больше не хотелось. Еще два часа Николай бродил по тундре. К полудню собрались у машин. Гусей уложили в кузов. Несколько штук живых пристроили в корзине. (Ягодникову удалось поймать целый выводок.) Гуси испуганно крутили маленькими головками, поглядывая в открытую дверцу кабины.

— Возьми одного. Это тебе первый дар севера после гольцов.

Степан протянул Астахову солидного живого гуся. Домой ехали долго. Гусеницы осторожно ощупывали грунт, перебираясь через камни или шурша по мху.

В гостинице живых птиц устроили в котельной. Пал Палыч был весел, обещая руководить приготовлением супа. На охоте его не было. Он ненавидел все, что связано с выстрелами, да для его 85-килограммового веса движение по тундре было бы весьма затруднительным. Пировать решили на следующий день. Утром, перед тем как уйти на работу, Астахов взял своего гуся из котельной и принес в комнату, что вызвало недовольство Половинкина.

— Гони его к чертям на чердак!

— Я пристрою его в углу, за чемоданами, а вечером сделаю клетку.

Астахова поддержали товарищи:

— Пусть откормится сначала, а потом по горлу.

С этим аргументом инженер согласился, но добавил:

— К моему приходу его не должно быть здесь.

Перед концом занятий Астахов пораньше пришел в комнату, открыл дверь и остановился пораженный. Случилось непоправимое: очевидно, днем гусь перемахнул через чемодан, предварительно сожрав полбуханки хлеба и около килограмма крупы, положенной для него щедрой рукой, и забрался на кровать Половинкина, пытаясь вылететь в открытую форточку. Эта задача оказалась для него непосильной: слишком мала форточка, к тому же высоко над кроватью. Как долго птица пыталась вырваться на волю, было видно по следам, которые она щедро оставила на ватном одеяле и подушках инженера. Голубое одеяло перестало быть голубым, подушки все в пятнах, то зеленых, то белых. Пораженный Астахов смотрел на кровать Половинкина и машинально, почти бессмысленно отметил про себя: местами белые, местами зеленые… Почему так? Обожрался, черт! Утомленный гусь, вытянув тонкую шею, полулежал на подушке и равнодушно поглядывал на Астахова, не двигаясь с места. Николай схватил сапожную щетку — первое, что попалось ему в руки, и с силой швырнул ее в птицу. Гусь рванулся с места, пробежал по кровати, на ходу с испугу, оставив еще следы, и шмыгнул в свой угол за чемоданы. (Очевидно, таким образом он путешествовал за хлебом не один раз.) Астахов был бы рад, если бы и на его постели были пятна, но она была чиста, как и кровать Крутова и Ягодникова. Он хотел посадить птицу умышленно на свою койку, но, надо думать, гусь был пуст, да и Пал Палыч вот-вот подойдет. Раздумывать было поздно. Нужно было спасать гуся. Астахов снес его в котельную и вернулся в тот момент, когда Половинкин открывал дверь. «Черт с ним! Не удирать же? Гуся нет, а там видно будет». Он вошел в комнату следом за инженером, но предусмотрительно остановился у порога. Пал Палыч молча смотрел на кровать. Сколько в молчании прошло времени, Астахов не мог сказать. Сцена была немой, но глубоко содержательной. Наконец Пал Палыч глухо спросил, не оборачиваясь:

— Где гусь?

Такого вопроса Астахов не ожидал.

— Не знаю, Пал Палыч. Надо думать улетел в форточку. Все дело в том, что кровать твоя рядом… — он не договорил.

— Где гусь?

Повторный вопрос был похож на рычание. У Астахова промелькнула мысль: пора уходить!

— Ей-богу, не знаю! Может быть, вынес кто-нибудь?

Пал Палыч круто повернулся и, ни говоря больше ни слова, бешено сверкнув глазами, хлопнул дверью. «Прощай, тега! Будет тебе сейчас!»

Половинкин направился прямо в котельную.

По истошному крику птиц и по наступившей вдруг тишине Астахов понял: за действие одного жизнью поплатились все.

9

Группа летчиков стояла в конце заправочной линии, наблюдая за выруливающими на взлет истребителями. Когда последний взлетел, оставляя за турбиной легкий дымный след, и звук двигателя растаял в воздухе, летчик Орлов, высокий, смуглый офицер с упрямыми, живыми глазами, возбужденно говорил:

— Последний раз с Астаховым я летал на «спарке» по приборам в закрытой кабине. Заработал «тройку». Почти плохо. Придирается к каждому градусу, к каждому километру скорости. Потом еще полет, и тоже в закрытой, а он мне нужен, как зайцу стоп-сигнал. Вроде старый боевой летчик, а привычки школьные. Сейчас полечу в паре с ним на перехват цели, и уж, конечно, «отлично» не будет. Найдет, к чему придраться. И зачем этот педантизм?

Не все думали так же, хотя для многих майор Астахов оставался загадкой: в обращении прост, грубоват, но ни тени заносчивости. В большинстве случаев держит себе как равный, особенно в беседах на «свободные» темы, и только смущала его требовательность к качеству полетов. Двое получили взыскание за ошибки в воздухе (в том числе Орлов), одного летчика Николай отстранил от полетов за плохое знание инструкции по полетам. Старые школьные привычки? Может быть, но требования его были справедливы, и это понимали все, но говорить об этом громко пока воздерживались. Первое время часто вспоминали его полет над морем, и тогда была мысль: самоуверен, нескромен, но потом мнение изменилось. Астахов любил летать и летал хорошо, а это главное, что в коллективе летчиков любых возрастов создает и авторитет. Астахов требовал смелости и уверенных действий, не боялся посылать летчиков в воздух при сомнительной погоде, при которой раньше, до него, летать воздерживались. Это многим нравилось, но не всем. Орлов — молодой летчик, послевоенный, но на севере уже год, и ему казалось, что именно это обстоятельство дает ему право не стесняться в выражениях, впрочем в кругу товарищей. Характер у него был вспыльчивый, избалованный, не в меру «свободолюбивый», однако Астахова он побаивался, видя в нем качества, которыми еще не обладал сам. Совсем недавно он готов был считать себя чуть ли не совершенством в технике пилотирования. Оказалось, далеко не так, и это «далеко не так» внушил ему Астахов. Все-таки требовательность — признак, прежде всего, силы. Постепенно он пришел к выводу, что лучше держать язык за зубами, но это не всегда у него получается, как, например, сейчас…

— За полярным кругом можно вести себя несколько иначе, не нарушая устава, а, так сказать, дополняя его. У всех одна жизнь, одна судьба. Стоит ли «тянуться», и зачем такая требовательность?

Орлова Астахов понял сразу. Бывали такие. Летают хорошо, но небрежно, грубо, подчеркнуто самоуверенно. Он встречал таких на фронте, но там они быстро менялись, после одного-двух вылетов. Здесь сложнее. Ботов прощал многие вольности и в процессе подготовки к полетам и в полетах. Но он, Астахов, заместитель командира, не может согласиться с этим. Ему не были чужды свободные темы (они нужны и неизбежны в любом коллективе), но устав Николай понимал так, как он написан, и возражений не терпел, когда дело касалось службы, полетов. Проверяя летчиков в воздухе, Астахов стремился узнать в них главное, что помогает летать или тормозит их выучку. Это ему удавалось. Помогали старые навыки. Во всяком случае, с молодыми летчиками ему было легче, чем со «стариками», которые избегали разговоров о своих недостатках. Было время, когда Астахов нервничал, замыкался в себе, особенно после полета с Ягодниковым, но постепенно замкнутость прошла, и этому помогли не только его усилия, но и сами летчики…

На большой высоте бомбардировщик. Он где-то разворачивается и летит обратно. Его нужно перехватить на заданных рубежах. Истребители Астахова и Орлова оторвались от земли и окунулись в клочкастую облачность. Круто набирая высоту, они летят навстречу цели. Пока она далеко, за сотни километров. Земля ее видит на экранах локаторов, летчики — пока нет. Орлов следит за ведущим. Маленькие стреловидные крылья, сверкая отраженными косыми лучами полярного солнца, покачиваются в разряженном воздухе стратосферы. Потемневшее небо давит сверху: двигателю трудно на такой высоте. Наводчики предупреждают: цель недалеко. Полосатые морозные кристаллики изрезали стекла фонаря кабины, затрудняя обзор.

— Атакуйте первым. Прикрываю!

Голос ведущего. Орлов не воевал, настоящего боя не знает, но чувствует: так было и в войну, и так же звучала команда командира. Он прибавляет обороты двигателю и выходит вперед. На пересекающихся курсах, оставляя далеко тянувшийся мохнатый белесый след от мощных двигателей, бомбардировщик открылся сразу с громадными крыльями и длинным фюзеляжем. Орлов подворачивает истребитель и сближается с целью. Помимо его воли, самолет тянет к хвосту бомбардировщика. Он увеличивает обороты до максимальных… Ближе, еще немного… Ему хотелось сфотографировать цель с предельно близкой дистанции. Астахов увидит фотопленку и скажет что-нибудь хорошее. Но этого Орлов сделать не успел: мощная струя от двигателей тяжелой машины качнула истребитель, бросила его на крыло и вниз. Орлов с досадой выровнял самолет и вновь рванулся кверху. Поздно! Истребитель Астахова снизу как бы слился с бомбардировщиком, «расстреливая» его спокойно и уверенно. На такой высоте раньше Орлов атак не производил и поведение собственного самолета для него было новым. Ему больше ничего не оставалось делать, как догнать самолет ведущего, который уже вышел из атаки и ждет его. Бомбардировщик с большой скоростью скрылся.

После посадки они шли вдоль стоянки. В ушах еще гудело от продолжительного полета на большой высоте.

— Дистанция атаки мала!

Астахов говорил спокойно, что до какой-то степени радовало Орлова.

— Я понял это поздно.

— Почему не выгодна близкая дистанция?

Астахов задал вопрос, не глядя на Орлова. Его состояние ему было понятным.

— Струя от двигателей. Опасно.

— Не только. Современный бомбардировщик может не подпустить, собьет. Такая дистанция может быть только как крайность. У них оружие и сильное оружие, и людей побольше, и все следят за тобой, а ты один. Наш прицел и пушки позволяют открывать огонь раньше. Надо уметь пользоваться этим преимуществом.

Орлов слушал спокойные слова командира и уже не казался смущенным, но было недовольство собой за неудачную атаку.

— Имей в виду, будешь летать в паре со мной, пока не научишься воевать на практическом потолке нашего самолета. А он не маленький. До него мы еще недобрали с тобой, а нужно быть выше цели.

— Слушаюсь!

На этот раз Астахов не ругал, и это уже было для Орлова похвалой. У него появилось желание летать именно с ним, с Астаховым. Теории ему было мало. Нужен практический показ, а Астахов это умел делать как никто другой из известных ему командиров.

После полетов в ожидании машины на аэродроме Ягодников рассказывал летчикам:

— В сорок первом немцы летали демонстративно, нагло, вплоть до бреющего полета над русской землей, настраивались на нашу волну и при встрече злорадно бросали в эфир: «Иван, на бревне летишь! Держись, сейчас бить буду!» И били… Мы ненавидели, и эта ненависть стала их пугать: «бревна», когда не хватало снарядов, начали бить немецкие самолеты по хвосту. Командир «хейнкеля», сбитого тараном под Смоленском (сам он спасся на парашюте), не скрывая удивления, говорил в штабе: «Это безумие… Таран. Вы не бережете людей и самолеты». Кто-то из летчиков ответил: «Скажи спасибо, черт белобрысый, что по кабине не ударили. Чтобы с твоей головой тогда стало…»

Немцы готовили очередной бросок на Москву. Однажды мы отправили звено истребителей сопровождать своих бомбардировщиков глубоко в тыл. Пока самолеты были в воздухе, нам было приказано оставить аэродром. Немецкий десант занял его быстро, с ходу. Мы едва успели подорвать аэродром в двух местах и вовремя взлетели. Связь со звеном была потеряна, и мы не могли передать летчикам о сложившейся обстановке. Четверо наших товарищей возвращались на занятый врагом аэродром. Горючее на исходе. Пройдя над стартом, они поняли, что аэродром в руках противника. Можно было лететь в свою сторону, произвести посадку хотя бы в поле, но на своей территории. Они поступили иначе. Пока было горючее, успели сделать два захода, расстреливая автоматчиков, машины, танки. На краю аэродрома стоял вместительный ангар, и вокруг него десятки танков. Командир звена на полной скорости ворвался в распахнутые настежь ворота ангара, его ведущий — в скопление танков. Два других летчика сели с остановившимися моторами в нескольких километрах от аэродрома, но уйти не успели. Они отстреливались, оставив для себя по одной пуле… И, очевидно, это мужество и бесстрашие так поразило и врагов, что немцы похоронили наших летчиков с почестями, отсалютовав из автоматов. Потом разведчики докладывали: командира немецкой части, занявшей аэродром, разжаловали и отправили в тыл как ненадежного. В воздухе уже не было слышно: «Иван… Бревно!»

Летчики молчали, взволнованные рассказом Ягодникова. Они представили себе тех далеких, таких же, как они сами, парней, плевавших в лицо смерти, победивших смерть. Эти парни могли быть сейчас рядом, могли жить, радоваться. Орлов подумал: как бы поступил он на их месте? Кто мог упрекнуть летчиков, тех, четырех, если бы они сохранили себе жизнь и самолеты, перелетев к своим? Никто. Велика же была ненависть.

— И все же не могу понять, зачем умирать вот так? Мы же не самураи! В бою понятно, на то война…

— Тогда в первый день, — ответил Орлову Крутов, — многие так думали, даже возмущались, и я в том числе, а потом, когда каждый остался наедине с собой, со своей совестью и представил, что делается в стране, сомнений не было. Бить врага! Только бить! Любой ценой…

— А потом, — добавил Степан, — так человек устроен. Порой ему нужен сильный внешний эффект, который заставляет его забывать об опасности, забывать на какое-то время о собственной жизни. Помню одного летчика, которого из равновесия вывести было трудно: спокойный, почти безразличный ко всему, он и в боях был больше осмотрительным, чем храбрым. Мы уже думали, не трусит ли? Нет. Таких признаков не было. Однажды он был ранен в воздухе. Пуля пробила стекло фонаря, царапнула по очкам и зацепила лоб. Кроме того, он видел, как сбили его ведущего. В ту же минуту его как будто кто подменил. Он оторвался от нашей группы, где-то разыскал «фоккеров» и завязал с ними бой. В небе творилось что-то невообразимое. Нападал один, а защищалось несколько. Двоих он сбил и, когда кончился боеприпас, норовил бить винтом, крылом, чем угодно, только бы бить. «Фоккеры» ушли от этого «безумца», не понимая его действий. Он не применял ни одного известного тактического приема и, казалось, искал смерти. Немцы с трудом оторвались от него, используя некоторое преимущество своих истребителей в скорости. Нам было ясно, что делалось в душе товарища. На земле он был внешне спокоен, только глаза стали гореть да губы дрожали, когда он слышал гул чужих моторов…

Молодые летчики, никогда не встречавшиеся с врагом лицом к лицу, жадно слушают рассказ Степана и в их воображении встают картины прошлых боев и образы тех, кто в жестокие годы отстояли их молодость, счастье, и жизнь.

Воспоминания боевых летчиков — седеющих командиров-воспитателей — сближают, как бы роднят молодых воинов.

Ну что ж, и они, выбравшие себе опасную профессию, не из робкого десятка и во всяком случае будут готовы сделать все, что от них потребуется, чтобы выполнить свой долг так, как выполнили его солдаты войны, живые и мертвые. Они будут летать, много летать, чтобы обрести силу, которая даст им ключ к победе, если вновь вспыхнет небо, если…

Возвращались домой, как всегда, шумно, о войне больше в этот день не говорили, но рассказы старых фронтовиков оставили неисчезающий след в памяти, в сердце…

…Вечером замполит Пакевин опять попросил Астахова к себе.

— Николай Павлович, ты знаешь, я далек от пустословия и кляуз, поэтому поверь в искренность моих советов. Ты думал о своих взаимоотношениях с Полиной? Она женщина… как бы тебе сказать… на пределе, что ли! Сам ты останешься прежним, но ее можешь искалечить. Ей не просто было жить здесь. Я кое-что знаю, поверьте мне, дружески говорю.

Астахов слушал Пакевина, не думая возражать. Как-то получилось, что замполит единственный человек, с которым ему легко, спокойно говорить даже на такую тему. Разве он сам не думал раньше об этом? Особенно последние дни. Пакевин понимал. «Женщина на пределе». Этих слов было достаточно.

— Мне не в чем упрекнуть себя. До сих пор мы не узаконили наших отношений только потому, что она возражает. Боится людей, боится меня. Но это пройдет. Мы любим друг друга, и это главное. Чтобы все стало на свое место, нужно время.

— Время и место…

Да, конечно. Астахов и об этом думал. Пакевин осторожно добавил верное слово: место. Умница замполит! Но что он, Астахов, может сделать? Ждать отпуска, только.

— Предложи ей уехать. Я понимаю, это не просто, но, мне кажется, это нужно. Подумай сам. Сложная у нее жизнь здесь. Много несправедливого говорят о ней, а вот о хорошем забывают. Тебе рассказывали, что сделала она однажды, еще до твоего приезда сюда?

Астахов знал. Рассказал Крутов… В поселке школа-интернат, где учатся ненецкие дети. Тогда Полина работала там в медпункте. Она привыкла к детям и часто проводила с ними вечера, помогая воспитательнице. В конце зимы, когда солнце вернуло день Арктике, две девочки ушли в тундру. Пурга застала их в километре от поселка. Спасательная бригада бродила где-то у скалистого берега моря. Полина нашла детей в тундре, полузамерзших, неспособных даже кричать.

…Почти ползком она притащила их на себе в школу. Дети поправились за неделю. Полина лежала в больнице месяц. Воспаление легких, плеврит. Больше в школе она не работала: в крови были обнаружены туберкулезные бациллы. Сама Полина об этом рассказывать не хотела даже ему, Николаю. Так, было и все… Астахов молча сжал руку Пакевина и ушел. Они поняли друг друга. Если бы можно было говорить так с Полиной! Почему в их отношениях все еще остается какая-то недоговоренность, чего-то не хватает. Последний раз они долго были вместе, бродили по тундре. Ему казалось, что она счастлива. Полина собирала цветы и складывала их в плотный букетик, при этом что-то напевала. У нее верный слух, приятный, чуть вибрирующий голос, и вся она, ласковая, красивая, как дикий цветок. И знал он, что не вовремя, может быть, некрасиво, неудобно… Яркое солнце, сырой мох, тишина. В ту минуту ничего не хотел он видеть, слышать. Бороться со своим чувством было невозможно. Оно вспыхнуло сразу, неожиданно… Может быть, грубо, он не помнит, целовал ее глаза, губы, шею… На одно мгновение перед ним мелькнул удивленный взгляд Полины, только мгновение, но его страсть передалась ей. Он любил это ответное чувство. Оно так же было внезапным, безудержным. Легкий стон звучал в его ушах, как сладкая музыка. Такие минуты в их жизни были самыми искренними… Обратно шли молча. Полину как бы кто подменил: не стало смеха, не было песни, и цветы она оставила там, на том месте. Он пытался говорить прежним тоном, целовал ее. Она сдержанно отвечала на его ласки, но не выходила из своей скорлупки. Потом сказала:

— Не то, милый, не то. Будь искренним до конца. Не неволь себя. Я благодарна тебе и за минуты. Может быть, это и закономерно…

Неужели она не видит, не понимает, что он любит ее, что и ему порой бывает трудно, что он старается забыть, почти забыл! Кажется, все дело в этом «почти». Как будет сегодня? Он сделает все возможное, чтобы было ясно и ничего искусственного. Он хочет ее видеть и любит, и в этом уже сомнения не было…

Полина ждала. В комнате было чисто, уютно. С раскрасневшимся лицом, не дав ему снять шинели, она прижалась к его груди. Целуя ее, он почувствовал запах вина и посмотрел на стол: свежие помидоры и чуть начатая бутылка красного вина. Николай слегка отстранился от нее.

— У тебя были гости?

— Какие гости? — она перехватила его взгляд. — Ждала тебя. Ты обещал прийти раньше. Мне тяжело было ждать, и я немного выпила. Я люблю тебя.

Ее глаза горели, и необычное возбуждение было тревожным, непонятным. Одно было достоверным: Полина радовалась. Чему? Не мог он знать в тот день, что́ она узнала, что́ поняла…

— Ты никогда больше этого не сделаешь?

— Не буду. Так, взгрустнулось немного. Нет, нет… Это даже не грусть, это что-то другое, очень приятное… Выпей и ты, чтобы мне было легче.

Странным и настороженным был ее взгляд. Николай не сразу ответил. Он любил ее вот такую, с горящими, влюбленными глазами, готовую ответить на его ласку, но мысль, обидная, неприятная…. Неужели она «подбадривала» себя вином, не надеясь на искренность своих чувств? Может быть, и раньше она поступала так, когда хотела любви, а ее не было? В глазах Полины мелькнули беспокойные огоньки. Она готова была вот-вот уйти в себя, и тогда опять чужая, непонятная… Николай притянул ее к себе, поднял на руки.

— Мой, мой! Я знаю, у тебя все еще… Ты думаешь о моем прошлом. Я вижу тебя насквозь и не обижаюсь… Так, иногда. И вино тоже. Мне хотелось сказать тебе об этом, и еще о другом.. Господи, пойми же ты! Всякая мысль о других приводит меня в ужас. Неужели не видишь! Все, что у меня есть в жизни, это ты.

Полина заплакала. Николаю стали понятными вдруг и ее замкнутость и ее любовь. Она страдала от прошлого больше. Его мысли она верно угадывала. Они выводили ее из равновесия и омрачали радость даже в те минуты, когда он ничего не помнил и ни о чем не думал.

— Прости. Тебе легко это сделать. Я люблю тебя, и ты это знаешь.

— Знаю. Но я хочу, чтобы ты был мой каждую секунду. Каждый день. Всю жизнь я искала тебя. Ты часто уходишь и не появляешься несколько дней, а я думаю: «А если это был последний раз?» С ума можно сойти.

10

Последний рейс затянулся. В Прибалтике несколько дней был туман. Вылет в условиях тумана — неоправданный риск. Шамин не очень переживал вынужденное бездействие, по крайней мере, внешне, но для Тани эти дни были мучительны. Она не скрывала этого, да и стоило ли скрывать? Шамин понимал ее состояние. Командир умный, осторожный человек и в беседах уводил ее от тревожных мыслей, но на этот раз это было невозможно. Предчувствие чего-то рокового, неотвратимого преследовало ее настойчиво, постоянно. Домой, к Дмитрию! Он опять один. Когда погода улучшилась и они в воздухе стали на курс, она подумала, что скорость их самолета не так уж велика.

И вот наконец она дома. Дмитрий днями пишет, пишет торопливо. На лице тяжелая сосредоточенность. Теперь у Тани как бы две жизни. Когда они рядом, она прежняя, ласковая, веселая, ни одного беспокойного взгляда. Только такой он и видит ее. Но, когда он занят или задумчиво смотрит в пространство, не замечая ничего кругом, Таня с отчаянной тревогой наблюдает за ним. Ей страшно… Она была у Василия Зиновьевича, была одна и узнала то, что должна знать жена. Не санаторий ему нужен, и ни к чему стали десятки пленок кардиограмм. Нужна спокойная жизнь, на которую он, Дмитрий, неспособен. «Лучше сгореть за день, чем тлеть годы».

Тане хотелось крикнуть громко, не сдерживаясь… «Димка, что же делать? Помоги мне!» Этот крик звучал в ней и только для нее. Вчера она разговаривала с Шаминым и начальником порта — летать пока нельзя. Ей предложили другую работу, временно, на месте, пока не поправится муж. Как сказать об этом Дмитрию? Как объяснишь ему причину, почему она на новой работе? «Смотрите за ним. Будьте рядом. Создайте ему покой. Может быть, рискнем на операцию… Если разрешат». Об этом говорил Василий Зиновьевич. О, она прекрасно понимала, что операция невозможна и что жене тоже не все можно говорить. Доктор часто навещает их. Говорят обо всем, только не о болезни. Шамин тоже приходит. Сегодня они придут с женами. Таня любила эти маленькие семейные вечера. Хорошие друзья у них. Шамин, со своей грубоватой откровенностью, убежденный материалист, и Шаталов, всегда оптимистически настроенный, начитанный и любопытный ко всяким проявлениям жизни, знающий и любящий жизнь. Два разных человека, они чем-то походили друг на друга. Фомин тоже любил такие встречи, и Таню это радовало. Вся ее жизнь теперь была подчинена одному желанию: все, что угодно, только бы Дмитрию было хорошо. Сказать ли сейчас, что она бросила работу, или потом, позже? Таня посмотрела через плечо мужа на исписанный неровным, торопливым почерком лист бумаги, прикоснулась губами к его щеке.

— Не могу понять, каким образом в наше время существуют люди, равнодушные к окружающему, к природе, к человеческим судьбам, к их горестям и радостям?.. Мне трудно объяснить их внутренний мир.

— А ты подальше от них. Описывай жизнь живых людей, а не живых покойников. Вряд ли на фронте ты видел равнодушных.

— Но они существуют. Мы их порой не хотим замечать, но ведь они есть, есть как проклятие, как что-то противоестественное… Недавно я видел человека с протезом вместо ноги. Учился ходить. На улице зацепился за угол дома и еле удержался от того, чтобы не упасть. Он страдал, но не от физической боли. Он глядел на здоровых людей, которые проходили мимо, не останавливаясь, лишь бросая сочувственные взгляды; они готовы были прийти на помощь, но в этом не было нужды. Двое, проходя, засмеялись… Я не знаю причину их смеха, но любой смех в ту минуту был оскорбителен. И это представители молодежи. Эти даже на помощь не пришли бы…

— Такие выведутся со временем.

— Нет смысла ждать. Их надо выводить. Помнишь? «Не бойся врага. В худшем случае он может тебя убить. Бойся равнодушных. Они не убивают, не предают, но своим молчаливым согласием способствуют, чтобы в мире было и убийство и предательство».

— Я думаю, ты преувеличиваешь, дорогой. Даже если человек дурно воспитан, его воспитает сама действительность.

— А пока будет длиться это воспитание, они будут портить жизнь!

— Скажи, Дима, тебе всегда хорошо со мной?

Таня внезапно переменила разговор, заглядывая ему в глаза. Фомин, казалось, не удивился вопросу.

— Всегда.

— Мне тоже. Я решила больше с тобой не расставаться ни на один день.

Тане в эту минуту казалось, что он слышит тревожный стук ее сердца.

— Я знаю. Решила давно, но зачем молчала? Мне, на самом деле, трудно без тебя. Напрасно ты скрывала свои визиты к Василию Зиновьевичу. Знаешь, Танюша, когда у человека что-то не так там, внутри, когда он, скажем прямо, неизлечимо болен, он делается настороженным, мнительным, до предела любопытным. Трудно что-либо скрыть от него. Я же отлично тебя знаю и мысли твои тоже. Но я сдаваться не собираюсь. Меня так просто не опрокинешь на спину. Дважды судьба пыталась это сделать и дважды терпела поражение.

Какая сила вывела ее из равновесия, она не могла бы этого сказать! Еле сдерживая слезы, Таня уткнулась лицом в его плечо… Потом прошло, и она вдруг обрела уверенность, что он будет жить, жить долго. Как она могла бросать его одного на недели? Его жизнь — это ее жизнь. Она будет делать все, чтобы он был здоров.

— Жаль, у нас нет детей…

Таня зажала ему рот рукой, с обидой глянула на него.

— Обещай никогда не говорить об этом. Мне нужен ты, и только ты…

Тревожное чувство исчезло. Они наслаждались покоем. Потом Фомин из ящика стола достал конверт.

— Ты Михеева помнишь?

— Федю? Конечно. Он работает испытателем. Почему ты его вспомнил?

— Письмо от него. Почитай.

В памяти возникло доброе, крупное лицо Федора. Он и Астахов спасли ее мужа там, на фронте, его бывшие ученики, друзья. Таня читала письмо и вспоминала годы юности…

«…По-прежнему летаю… испытываю новое, что дает наука. Люблю свой труд и радуюсь. Как сильно шагнула авиация вперед! Уверен, что скоро будет проложена дорога к планетам. Бывают и горькие дни. Недавно хоронили товарища. Он был вдов. Жена умерла в последний год войны. Остались двое пацанов. Хорошие ребята! Теперь это мои сыновья. Если бы вы знали, как я привязан к ним! Не знаю, что такое собственные дети, но они не могли бы быть для меня дороже вот этих маленьких «сирот». Я поставил слово «сирот» в кавычки, не люблю его. Я бы выкинул его из русского языка к чертовой бабушке (извините за выражение). Унижающее, отвратительное слово! У моих ребят нет матери. Говорят — надо жениться. Не могу. У меня много друзей среди мужчин, а вот женщины нет. В любовь молодой не верю, да и вряд ли она сможет быть матерью  м о и х  детей, а женщина примерно моего возраста еще не пересекала моего пути, иначе я ее перехватил бы. Не считайте меня нравственным уродом. Уж так получается.

Великий привет Тане! Помню ее задиристой, гордой и страшно независимой. Не имею представлений, как вы живете! Нужно ли писать о своем желании видеть вас? У меня нет никого на этом свете, кроме моих пацанов. На днях в отпуск. Предлагают санаторий, но не с моим характером ехать туда. Не нахожу никакого удовольствия валяться на пляже и греть живот, а вот посетить старый город, где вырос, где учился, — с удовольствием! Вы чувствуете, к чему я клоню? Ну и нахал! Я даже не спрашиваю, можно ли приехать к вам, а просто выезжаю. Забираю хлопцев, и — айда! К вам!

Встречайте. Ваш Федор».

Чтобы скрыть волнение, Таня еще раз перечитала письмо. Она помнит Федора так же хорошо, как и Витю Корнеева, как Астахова. Друзья юности… Федор на заводе, Виктор погиб, Астахов где-то за полярным кругом, в Арктике. Дала ли ему эта дикая пустыня успокоение!? Друзья юности! Очевидно, их никогда не забудешь. Разве можно забыть, как начиналась жизнь, забыть пору больших и сложных переживаний, пору первой любви…

Таня мельком взглянула на Дмитрия. Он умеет молчать, когда нужно молчать. Только брови насуплены… В такие минуты он чуть-чуть в стороне. Она рядом, но что-то уходит на минуту, не больше, затем возвращается с обостренным чувством.

— Это же чудесно! Ты ведь тоже хочешь его видеть?

— Очень. Я буду ждать его приезда, как праздника.

Вечером, когда пришли Шамин и Шаталов с женами, Таня часто возвращалась мысленно к Федору и радовалась близкой встрече. Мужчинам она приготовила коньяк, закуску, а женщин увела в соседнюю комнату, где пили чай. Таня чувствовала себя спокойно, когда была рядом с этими людьми. Тревога растворялась где-то в сознании, и крепла уверенность, что все будет хорошо, и Дмитрий поправится, и впереди у них много лет здоровой жизни, много встреч с друзьями, много радости.

Разошлись часам к одиннадцати. После ухода друзей Фомин сел на кушетку и опустил голову на руки. Таня заметила, как изменился цвет его лица: побелели губы, на бледных щеках резко обозначились красные прожилки. Глаза усталые, грустные и тревожные. Таня опустилась перед ним на колени, взяла его руки в свои.

— Тебе плохо? Может быть, вызвать Василия Зиновьевича?

— Не надо. Обойдется. Утром завтра…

Он говорил нерешительно, словно выжимая из себя слова. Достал нитроглицерин. Таня продолжала наблюдать за ним и, когда он улыбнулся, успокоилась тоже.

— Ничего, Танюша. Немного опять… Чудесное средство…

— Скорее в постель. Ты устал!

Ночью Таня вызвала скорую помощь и Василия Зиновьевича: Фомин потерял сознание.

…Неделя. Таня перестала замечать, как день уходит в ночь. Окружающее не имело для нее никакого смысла. Она жила как бы вне времени и пространства, не думая, когда нужно спать, когда есть. Иногда проскальзывала мысль, что счастье, о котором она мечтала много лет, только коснулось ее и теперь уходит, уходит… Тогда она бежала к мужу. У нее была только одна дорога, дорога к комнате в госпитале, к их комнате. Сначала она не поняла, почему отдельная и почему ей разрешено быть там сутками. Перед тем, как допустить ее к Фомину, Василий Зиновьевич напомнил ей: «Он не должен видеть вас расстроенной… Я сказал то, что должен сказать жене…» И эти слова были как укол в сердце. Она тогда почти крикнула: «Дайте ему жизнь!..» Ей казалось, еще немного — и она не выдержит, но в палату к Фомину входила всегда внешне спокойная и только потом, дома, забившись в угол, без слез стонала. Сегодня утром он что-то писал и, когда она вошла, торопливо спрятал лист под подушку. Худое с синеватым оттенком лицо, плотно сжатые губы, вымученная улыбка и слабый голос:

— Ты видишь, я в полном сознании и, поверь, спокоен. Не мучай себя. Я много раз умирал… Привык. Но бороться уже не могу. Мои золотые часы, помнишь… подарок командующего. Найди Астахова, передай часы ему… обязательно передай. Адрес у Федора…

Его слова с трудом доходили до ее сознания.

— Ты будешь здоров, милый, будешь… Поверь, что все будет хорошо.

— Мне трудно говорить. Записка Астахову… Передай Федору…

Бледное лицо стало мокрым. Он широко открыл глаза, пытаясь что-то увидеть, и притих. Опять потеря сознания, в какой уж раз. Таня побежала за врачом, за сестрой, что-то кричала на ходу…

Потом белое каменное лицо, ставшее вдруг далеким, неземным и страшно спокойным. Она упала, ударившись лбом об угол кровати, но боли не было…

Сколько длилась ночь, Таня не знала. Когда она открыла глаза, увидела живое, крупное и очень доброе лицо, но не могла вспомнить, понять, кто это. В теле страшная усталость и желание лежать вот так, не двигаясь, ни о чем не думая. Домой ее привезли на машине. Кто-то поддерживал ее сильной рукой, но это рука не мужа… не мужа. В комнате два мальчика. Она машинально отметила про себя: один уже в школу ходит, другому рано. Вдруг порывисто обернулась и, как бы вспоминая что-то, остановила взгляд на молча стоявшем рядом с ней человеке в кожаной куртке. На его приветливом лице светлые глаза и беспокойная улыбка…

— Федя… Дорогой мой!..

Это разрядка. Федор знал, что она наступит. Об этом предупреждал врач, и в этой разрядке ее спасение. Кто знает, не будь его в тот трагический день рядом с ней, что было бы? Сознание Тани было напряженным, она была на краю пропасти… Федор слегка прижимал ее вздрагивающие плечи и с болью в сердце слушал, как глухо рыдает эта женщина, жена его друга. Слезы, молчаливые, крупные, лились у нее по щекам и падали на его рукав… Когда Таня несколько успокоилась, он усадил ее на диван и ушел. Таня осталась с детьми. Они, дети, вернут ее к жизни скорее, чем он. Старшему сказал тихонько в коридоре: «Тетя Таня больна, расстроена. Рассказывай ей что-нибудь и не оставляй одну».

Несколько минут Таня молча смотрела на притихших ребят. Федор ушел к Дмитрию. Сейчас он там нужнее, чем она. Что-то надо делать… Она встала и перетащила матрац на диван. Матрац широкий, и она не могла понять сразу, почему вдруг диван стал таким узким.

— Тетя Таня, спать рано. Мы не хотим. Будем ждать папу.

Ах, да! Действительно еще день. Это она хотела лечь и как-нибудь уйти от страшной действительности. Надо накормить детей. Она пошла на кухню вместе с ними, нарезала маленькими ломтиками картофель, налила на сковороду масла и ждала, пока оно не стало потрескивать, а кусочки картофеля не начали покачиваться в кипящей жидкости. Много масла. Где-то было молоко, хлеб. Только бы ребята не обиделись. Вдруг не понравится! Она смотрела, как маленькие рты раскрывались, втягивая в себя кусочки горячего картофеля и смешно чмокали губами, особенно тот, поменьше который…

— Тетя Таня, можно немного соли и помидор? Они на окне.

Боже мой! Она забыла соль и помидоры, свежие. Они привезли с собой. Таня подала соль, вымыла под краном помидоры и опять смотрела на маленьких людей. Их настороженные глазки неотрывно устремлены на нее тоже. Они не понимают, ничего не понимают! «Таня, милая, у нас нет детей…» Какую жизнь ты прожил, дорогой мой! Не перед тобой ли нужно стоять на коленях и мне и людям, которым ты отдал все, что у тебя было: сердце и жизнь. Какую жизнь! Вот они, маленькие человечки, отец которых погиб за них. Они будут строить новую жизнь, но пока ничего не понимают. Старший что-то говорит, губы его улыбаются, а глаза… В них страх и еще что-то. Таня отворачивается и видит кожаную куртку на спинке стула перед письменным столом. Все на своем месте, все, только его нет и никогда не будет. Она провела рукой по холодной щеке и застонала… Нет, нет, нельзя! Ребята бросили есть. Маленький прижался к руке брата и вот-вот заплачет. Таня села на стул, взяла их руки в свои и ласково притянула к себе. Может быть, два детских сердца почувствовали большое горе этой взрослой женщины, а может быть, это уже были люди, способные страдать при виде страдания других. Они не отвернулись испуганно, не отняли своих рук и не плакали даже, только тихонько прижимались к телу женщины, вдруг ставшей им близкой…

…В последние минуты траурного митинга Федор боялся за Таню, боялся ее глубокого молчания, ее равнодушия. Пустой, безжизненный, неестественно спокойный взгляд, и, казалось, нет живых черт на постаревшем белом лице и ни одной слезы, только дрожащие губы. Залп десятка карабинов. Для нее и этого звука не существовало: он не доходил до сознания. Федор последний раз всматривался в лицо Фомина и вспоминал; почти таким же оно было на фронте, когда санитарный самолет увозил его раненого в тыл: спокойная сосредоточенность, две глубокие морщины у губ. Нет смерти на этом лице. Оно осталось живым, и только усталость… Много видел Федор мертвых лиц, они были мертвыми, именно мертвыми, только с одних не успела сойти ненависть, на других оставалась мучительная боль и удивление на многих. Они, казалось, не могли понять, поверить, что смерть рядом, как что-то чужое, противоестественное, совсем не нужное. Но вот лицо, выражающее спокойную умиротворенность, лицо человека, у которого смерть не вызвала ни чувства ненависти, ни страха, ни удивления… Лицо человека, который жить уже больше не мог. Смерть его не застала врасплох. Он знал, что она придет. Знал еще врач, но врача она пугала, а человека, который должен был умереть, — нет. Еще минуты. Звуки оркестра. Невольно Федор подумал: ненужная традиция. Траурная мелодия рвет сердце на части, сердце, которое и так надорвано. Таня опустилась на землю, прильнула к гробу, провела рукой по волосам мужа, поцеловала мертвые губы. Звуки Гимна Советского Союза. Последний ком земли…

В машине друзья мужа, ее друзья. Шамин, Василий Зиновьевич, Федор. Ехали молча. Таня не нуждалась больше в физической поддержке. Она хотела быть одна, только одна. Дома она ушла в спальную комнату. Ее не удерживали.

— Так лучше. Пройдет. Она сильная женщина. Не надо трогать ее до утра. — Василий Зиновьевич придержал за руку жену, пытавшуюся войти вслед за Таней.

— Помянем тихо. Садитесь, друзья.

Выпили по стакану вина, чокнувшись со стопкой, поставленной в центре стола.

— Сгорел… сгорел… — Шамин вглядывался в портрет Фомина. — Напишут люди о такой жизни, о такой смерти, поверит ли молодежь будущего, какой ценой добывалась для них жизнь, счастье?

— Как написать! Поверят. Не имеют права не поверить, — Федор повернул голову на диван, где спали дети погибшего летчика-испытателя, его дети.

— Поверят. Может быть, не смогут понять всей глубины чувств, но поверят, иначе не было бы смысла так умирать, умирать за их будущее.

11

Солнце последний раз всплыло над горизонтом, повисело над краем земли, окрасило на короткое время тусклым бледным светом темную облачность и скрылось. Полярная ночь. Безмолвная, холодная земля укрыта бугристым снегом и мраком. Только в полдень, не показываясь, солнце напомнит о себе: посереет темень, как бы предвещая начало рассвета, но вместо рассвета — опять мгла. Закрыто небо, притихла земля, и только ветры, порывистые, злые, поднимают снег с земли, перекатывают его с места на место, засыпают домики до крыш плотной толщей и по-звериному воют, рычат, свистят в окна. Вчера еще здесь было ровное место, а сегодня скала из снега. Когда беснуется ветер, все живое прячется. Свет электрических ламп на вышках не может пробить вихрящуюся снежную завесу, и только видны слабые светлые пятна. Пока длится пурга, север превращается в ледяной ад. Сутки, двое, порой неделю продолжается жизнь под снегом, и вдруг истощенный, усталый зверь затихает. Непривычная тишина волнует, радует, и все меняется со сказочной быстротой. Тихо, морозно. Небо усыпано звездами и сияет яркими красками. Там, где люди, земля перестает быть безмолвной. Она оживает. Десятки громыхающих машин, тракторов, бульдозеров разрывают снег, разламывают его и тяжелыми глыбами увозят, оттаскивают в стороны. Дороги похожи на туннель. Взлетная полоса на аэродроме поблескивает снегом, отражая свет посадочных огней. Гудят двигатели истребителей, моторы спецмашин; прилетают и садятся транспортные самолеты.

Красив север в такие ночи. В жизни Степана Ягодникова это вторая ночь в Арктике. Год назад ему было легче жить, легче, потому что в полетах он оставался прежним: уверенным, спокойным, физически сильным. Настроение было постоянным, уравновешенным, ничто его не смущало. Разве сейчас стала страшна полярная ночь? На земле нет. Если бы не летать… Когда это пришло? Все чаще он вынужден бороться с собой, с собственными чувствами, с психической подавленностью. В полетах на больших высотах он прислушивается к работе своего сердца внимательнее, чем к работе двигателя; временами он ощущает беспокоящие сердце болезненные удары, торопливые, гулкие. Тогда ему тяжело дышать, он плотнее прижимает к лицу кислородную маску и глубже вдыхает поток свежей, прохладной струи. Вместе с физическим недомоганием приходит страх, почти панический: потеря сознания, хотя бы кратковременная приведет к беспорядочному падению. Боясь этого, Степан немедленно теряет высоту, торопится домой, на посадку, и только на посадочном курсе приходит успокоение, а вместе с ним стыд и обида на самого себя. После посадки он слегка возбужден, но сомнения исчезают, появляется уверенность в своих прежних силах, а сердце… так, самомнение, болезненная чувствительность. Мысль о полетах больше не беспокоит его, пока полеты не наступают. Тогда повторяется все сначала… Рассказать о своем состоянии врачу или командиру, высказать им, какая тревога охватывает его в полетах, значит уйти совсем из авиации, навсегда потерять то, чем жил много лет. На это Степан не решался… Пока. Может быть, до комиссии, и то, если он сам скажет, что беспокоит его. Скажет ли он? В этом уверенности не было. В прошлом никаких ограничений, с врачами он шутил, мало доверяя их знаниям. Но тогда это было понятным: он был действительно здоров. Что же делать? Летать трудно. В полетах нервы, как угрожающе натянутые струны, готовые вот-вот лопнуть. На земле он тщательно скрывает свои мысли, настроение и продолжает летать. Точно ли это болезнь? Может быть, внушение? Возраст? Или он устал, и в полетах весь его организм переходит на «трясучий режим»? Он начинает обвинять себя в нерешительности. Есть выслуга лет, он немолод, хорошая пенсия… Можно еще летать в легкомоторной авиации. Уходить надо. Хватит! Но другое его Я где-то в глубине сознания подсказывает: подожди, полетай еще, а там видно будет. Когда же пришло это раздвоение и откуда оно? Начал летать еще до войны, летал на всех типах отечественных истребителей, воевал, учил других, один из первых получил право летать в любых метеорологических условиях, и он не помнит, чтобы в душе возникал страх за свою жизнь. В облаках, ночью он никогда не терял спокойной уверенности, и только вот в последние месяцы ему часто кажется в полете, что летит вниз головой или круто спиралит, при этом в голове шум, слабость в теле и нет необходимого внимания приборам, нет желания продолжать полет. На земле никаких признаков болезни, ничего, что заставило бы его решиться, только нервная напряженность, шум в ушах и беспокойные мысли. Так и сегодня…

В автобусе Степан часто поглядывал вверх через окно: ветер стих, но плотная низкая облачность выглядела мрачной, зловеще темной. Летчики довольны: «отличный сложняк»! Их волнение здоровое, полезное; они уже мысленно готовы к выполнению задания в воздухе, готовы летать без сомнений. Ему было отлично известно такое состояние перед сложными полетами, потому что испытывал его всю жизнь. Было!

Астахов сидит рядом и перебрасывается шутками с летчиками. Он весел. Летчики привыкли к нему, и сам он переменился на глазах: стал более общительным, деятельным, а главное, летает отлично, смело, грамотно. Он действительно хороший летчик, а в авиации это очень важно.

Степан тоже хорошо летает, но уже не смело, и, странное дело, летчики это начали чувствовать. Он знал по опыту: такие вещи от них скрыть трудно. Они узнают летчика по его «почерку» в небе и замечают малейшую настороженность его на земле. Хуже всего, что он, Степан, перестал обращать внимание на то, как оценивают его полеты товарищи, думая, что они ничего не замечают. Сейчас его занимает другое: может быть, не летать сегодня? Тогда законный вопрос: почему раньше не сказал о плохом самочувствии? Да и неестественно будет выглядеть подобный шаг со стороны старого опытного летчика. Кроме того, он летит по маршруту в качестве цели, и, если его вылет сорвется, будет исключен из плана полетов еще один экипаж самолета-перехватчика.

— Важно, чтобы ты прошел по маршруту и ни звука о высоте полета, — предупреждал Ягодникова Астахов. — Перехватчик не должен знать твоей высоты, расчет на командном пункте тоже. Пускай сами определяют. Враг не будет предупреждать о своих действиях. Можешь маневрировать, только не увлекайся. Ты почему такой хмурый? Опять?

— Надоело все, — отмахнулся рукой Степан, не глядя на Астахова.

— И все же?

— Так… Что-то нехорошо на душе, — он хотел сказать в сердце, но вовремя удержался.

— Может быть, не здоров?

— Не то. Настроение.

— Ты меня извини, Степан, но это не только сегодня. Откуда подул ветер?

— Говорю тебе — ничего. Полный штиль.

— Бывает. Тебе виднее, только не забудь, мы едем не в Дом офицера, а на полеты. Если что не так — не летай сегодня. — Астахов испытующе взглянул на Степана. Ему показалось, что тот смущен.

— Такого у меня еще не было: ехать на полеты и не летать. Все в порядке!

Николай сжал ему руку. Как бы там ни было, но этот разговор несколько успокоил Степана.

На аэродром прибыли в полдень. Только что воздух был серым, предрассветным, и опять темень. С моря дул влажный ветер, но без признаков тумана. Летчики приняли самолеты, прослушали метеосводку. Последние указания командира, и самолеты поднялись в воздух, в ночь.

Едва успев убрать шасси, Степан окунулся в плотные облака. Верхний край их далеко, но и за облаками полет возможен только по приборам — ни земли, ни неба… В таком полете приборы заменяют разум. Пока Степан пробивал облака вверх, он не следил за часами. За облаками, когда напряжение ослабло, стал часто поглядывать на циферблат, и от этого время, казалось, шло медленнее. Чем полет по маршруту в такую ночь, уж лучше перехват и воздушный бой. Тогда время бежит более стремительно, да и некогда смотреть на часы. На заданной высоте Степан почувствовал легкое головокружение и неровные удары сердца. Он заставил себя думать только о приборах и не давал разрастаться тревожному чувству.

По радио передали, что перехватчик атаковал его на полпути к аэродрому. Невидимый, стремительный, он где-то прошумел рядом, не оставляя следа. Было досадно, что не заметил атаковавшую машину, но от сознания, что где-то в темном мрачном пространстве есть еще самолеты, пропало чувство одиночества. Степан снизился до средней высоты. Двигатель и сердце работали хорошо. Двигатель лучше. Он почти никогда не отказывает, выбрасывая за одну минуту десятки килограммов горючего: сзади беспрерывный огненный поток вырывается из двигателя с огромной скоростью и с той же скоростью мчит самолет вперед.

Пока истребитель был в горизонтальном полете, Степан не испытывал болезненных ощущений, но после разворота на посадочный курс в облаках почувствовал, как тошнота подступила к горлу, в голове опять появился шум, а охватившая все тело слабость мешала видеть, соображать… Казалось, на голову сверху давит что-то огромное и тяжелое, что нельзя увидеть. Степан торопливо открыл аварийную подачу кислорода. Стало легче, но головокружение не проходило. На секунду он прикрыл глаза, но тут же открыл: показалось, что, помимо его воли, самолет начало кренить. Инстинктивным движением хотел выровнять самолет, но приборы убедили в том, что истребитель летит без крена. Иллюзия. Вестибулярный аппарат. Как много слышал Степан раньше обо всем этом! Верь только приборам, но видеть их становится все труднее. В глазах темнеет, стрелки уже не голубые, а зеленые, и он не может распределить на них своего внимания. Появилась боль, она охватывала лоб, зубы. Степан перестал чувствовать самолет. По радио запрашивали высоту полета, но он молчал, и голос в телефонах был для него только голосом, звуком из какого-то отдаленного от него мира. Волнение болезненно сжало сердце, и гулкие удары его словно били в мозг… Истребитель переваливался с крыла на крыло. Нет, это только ощущение. Самолет по-прежнему устойчив. Только бы не потерять способность управлять, видеть. Облака кончились, внизу берег моря, скалистый, с торосами, впереди огни аэродрома. Земля не видна, море тоже, только огни. Степан взглянул на высотомер: стрелка около нуля. По радио настойчиво требовали не терять высоту. Голос был грубый, резкий и тревожный. Руководитель полетов по-разному действовал на его психику, совершенно не зная, что с ним. На этот раз он уже приказывал настойчиво, неумолимо… И вот смысл команды дошел до сознания, и Степан взмыл кверху. Вовремя! Земля под ногами, и прикоснуться к ней сейчас колесами — значит погибнуть, сгореть! Теперь он дотянет до аэродрома, несмотря на острую боль уже в глазах. Огни… Еще немного… Луч прожектора мелькнул в стороне, впереди светлый «пятачок». Дотянуть до него! И, когда освещенная полоса зарябила в глазах, Степан судорожно убрал газ. Истребитель отскочил от земли, на малой скорости покачался в воздухе, затем резко накренился… Колесо и крыло одновременно ударились о бетонную дорожку. Степан сжался в кабине. Он плохо видел землю и не мог предотвратить грубой посадки. Самолет бежит — значит шасси целы. Он облегченно вздохнул. Когда истребитель кончил пробег, Степан срулил с посадочной полосы, остановил двигатель, не спеша, дрожащими руками отстегнул ремни, вылез из кабины и подошел к концу плоскости: консоль крыла была исковеркана, поломана. Клочьями висела обшивка. И нервы Степана сейчас напоминали разорванную плоскость самолета, когда-то его самолета. Когда-то… Не дожидаясь техника с машиной, чувствуя страшное безразличие ко всему решительно, Степан медленно ушел в черноту ночи, подальше от огней…

И еще один случай в этот злосчастный день: через несколько минут после посадки Ягодникова Орлов приземлился с большим перелетом, почти на середину полосы и резким торможением сорвал покрышки колес шасси. Что было с Ягодниковым, летчики не знали. Ботов прекратил полеты и приказал построить летный состав. Темнота скрывала его лицо. Массивная фигура была неподвижной. Говорил он, с трудом сдерживая готовую вырваться наружу злость.

— Вы к чему готовились: на полеты или за гольцами на озеро? Я спрашиваю, к чему вы готовились?

Пауза. Тишина. Астахов понимал командира и испытывал неприятное чувство от сознания, что он, его заместитель, тоже повинен в плохой подготовке к полетам.

— Орлов! Выйти из строя!

Орлов знал, что так будет. Он вышел на середину и понуро стоял, готовый провалиться сквозь землю. «Чертова самонадеянность! Ведь он же отлично мог рассчитать и сесть. Так тебе и надо!» — ругал он себя.

Ботов продолжал, не меняя тона:

— Может быть, половину тундры заставить прожекторами? Полярная ночь не для тебя? Летать будешь, когда наступит день? Солнышко над головой, светло… — в его голосе слышались саркастические нотки. — Отстраняю от полетов! — вдруг взревел он, повышая голос до хрипоты. — Весь полк отстраняю. Завтра буду проверять каждого. Можете идти спать.

Ботов влез в машину, которая мгновенно растворилась в темноте. Астахов подумал, что завтра он отойдет и изменит решение в отношении к Орлову, но накажет и здорово. Хуже со Степаном. Командир не говорил о Ягодникове, понимая, что здесь торопиться с выводами нельзя. Астахов всматривался в лица летчиков: Степана в строю не было. Техники закатывали самолеты на свои места. Николай спросил у Крутова:

— Не видел?

— Нет. Техник передал, что самолет был без летчика, когда он буксировал его на стоянку.

Освещая путь карманным фонарем, они шли по рулежной дорожке. В ста метрах от последнего зачехленного уже самолета, на снежной насыпи, сидели Пакевин и Степан.

— Полетам конец. Поехали домой!

Пакевин говорил Степану:

— Отдыхай. Завтра побеседуем. Подумай над тем, что я говорил. Не скрывай ничего от летчиков. Они должны знать, чтобы не повторилось с другими. — Пакевин слегка похлопал по плечу Степана. Даже сквозь темень проглядывала бледность на лице Ягодникова.

— Что-то нехорошо мне…

— Может быть, врача?

— Нет. Спать хочу.

По пути домой Степан молчал, и друзья ни о чем его не спрашивали, понимая, что, пока он сам не заговорит, от него сейчас ничего не добьешься.

Когда ложились спать, Степан проговорил как бы про себя:

— Может ли быть живое бесчувственным? Жаль, что мне от этой чувствительности никогда не было так противно, так отвратительно, как сейчас, сегодня…

Астахов с Крутовым удивленно переглянулись:

— Что с тобой? Может быть, ты расскажешь?

Степан долго молчал, потом криво улыбнулся.

— Говорят, умные живут за счет дураков, а за чей счет живут дураки?

Неуместными показались эти шутки Астахову и Крутову. О чем он думает сейчас? Чем живет в эти трудные для него минуты?

— И долго ты будешь искать ответ на свой вопрос? Не валяй дурака. В чем дело, Степан?

— Я думаю, за чей счет я жил сегодня.

За закрытым снегом окном слабо взвизгивал ветер. Крутов включил приемник ручной настройки, «походил» по коротким волнам. Чайковский… Осенняя песня. Степан сначала слушал внимательно, потом заулыбался. Друзья наблюдали за ним. В его улыбке было что-то непонятное, тоскливое, и вдруг он уткнулся лицом в подушку, прикрыв голову руками…

— Трудно тебе, Степан, верим, но бывает хуже. Вспомни войну…

«Нет, ты не дурак, Степан, — подумал Астахов. — Просто вылетался… Устал. Пора!..»

12

На партийном собрании выступал представитель политического отдела полковник Коротков. Астахову приходилось слушать его выступления и раньше.

Ему нравились точные, продуманные и подчас вдохновенно звучащие речи полковника, но чаще он думал при этом: слишком многословно и грубовато. Пожилой, но подвижный, маленького роста, с круглым лицом и гневными глазами, взгляд которых почему-то всегда скользил мимо людей. Говорил он, не торопясь, отчеканивая каждое слово.

— Безаварийная летная работа — дело государственной важности, и если бы все поняли и глубоко прочувствовали это, были бы исключены не только подобные происшествия, но и всякие предпосылки к ним. Есть необходимость разобраться в последнем случае с Ягодниковым. Коммунист, летчик, заметьте, старый летчик, руководитель и вдруг оказался на много ступеней ниже самого отсталого рядового летчика. Думал ли он, когда шел на полеты, сколько сил и средств ушло на создание самолета, как дорог нам аппарат, созданный руками рабочего человека! До какой степени нужно докатиться в своей недисциплинированности, и мы не видели, не хотели видеть этого превращения. Это халатность, граничащая с преступлением, товарищи коммунисты! Иначе мы не можем расценивать подобные действия.

Астахов внимательно слушал, испытывая досаду: О том, что Ягодников мог погибнуть, об этом не было в речи полковника ни слова. Почему преступление? И откуда эта холодная категоричность оценок? Нужно знать не только обстоятельства, но и человека, прежде всего человека. Ягодников после происшествия рассказал все, ничего не утаивая от летчиков, ничего не скрывая: вся жизнь в авиации, прекрасные аттестации, после войны добровольно уехал на Крайний Север с постоянным желанием летать. Около трех тысяч часов на истребителях… Вылетался, заболел, но понять этого вовремя не хотел, не мог. Он ругал себя, но это было не самобичевание. Он рассказывал людям, которым предстоит летать еще много лет, рассказывал правду о себе, не скрывая, что говорить ему об этом страшно тяжело, — это было заметно по его лицу. Астахов пытался согласиться с Коротковым: то, что случилось с Ягодниковым, оправдывать нельзя. Не уверен в полете — не садись в кабину, научись бороться прежде всего с собой, подчини все разуму… И все же, думал Николай, человек с его сложной психологией остается человеком. Авиация для Ягодникова дело всей его жизни, и мог ли он просто, закономерно, как говорит Коротков, бросить то, что стало для него необходимостью? Можно согласиться, что да, может и должен, но не так это просто. Астахов сочувствовал Степану и в то же время не оправдывал его действий.

— Нет, товарищи, мы не можем проходить мимо таких безобразий, — бросал в зал последние слова полковник Коротков. — Поймите это! — Коротков сел, внимательно вглядываясь в лица сидящих в зале.

В зале тишина, но чувствовалось, что она продлится недолго. К трибуне, не торопясь, вышел Ботов и стал рядом с ней, весь на виду. Прежде чем говорить, он немного помедлил, как бы раздумывая.

— Конечно, проходить мимо безобразий нельзя. Мы и не проходим мимо, товарищ полковник, — он не оборачивался в сторону сидящего в президиуме полковника, обращаясь прямо в зал. — Партийное собрание проводится по нашей инициативе, хотя сначала было предложено разобрать этот вопрос на заседании партбюро. Мы подумали: лучше уж сразу на собрании. Как-то полнее, знаете… И не о наказании нужно говорить прежде всего, тем более, на мой взгляд, сейчас наказывать некого. Это предупредительное собрание, так сказать с целью профилактики. У нас почти все летчики коммунисты, вот мы и будем говорить откровенно обо всех наших делах и о Ягодникове, разумеется… Не только аварии, но и всякая мысль о них должны исчезнуть из нашего быта, из нашей жизни. Надо найти способы решить эту задачу. — Ботов говорил, все более воодушевляясь. Он не волновался, не повышал тона, и слова его были ближе, понятней. — Кто действительно достоин наказания, так это летчик Орлов. В дисциплинарном порядке он наказан, и это послужит уроком и для него и для других. Сейчас в центре внимания Ягодников, наш старый боевой товарищ. Позволю себе напомнить вам: одни ломают самолеты по недисциплинированности, как Орлов, другие по недоученности или от излишней самоуверенности, без оценки обстановки; еще бывают несчастья от резких изменений погоды, отказа техники, приборов… К какой категории отнести случай с Ягодниковым? Полковник Коротков говорит — недисциплинированность. Позвольте вам возразить. Ягодников за двадцать лет в авиации не имеет взысканий, он кавалер четырех орденов. Обвинять его в недисциплинированности мы не можем. Сказать, что Ягодников недоучка в авиации, что он не владеет техникой пилотирования в облаках тоже нельзя. Он превосходно обучил около сотни летчиков. Причина случившегося с Ягодниковым в другом, и вопрос о нем пусть решают врачи. Но я обвиняю Ягодникова в пренебрежении к священной для каждого летчика заповеди: не лети, если не уверен в себе. Он не хотел верить в то, что летать ему больше нельзя. Я обвиняю его не в том, что он мог разбить самолет, а в том, что мог погибнуть сам, и это была бы неоправданная жертва. Мы, не зная его состояния в полете, копались бы в обломках истребителя в поисках причин аварии, может быть, обвинили бы наших техников в плохой подготовке к полетам. Он виноват в том, что не проявил достаточной воли и здравого смысла в тот день. — Ботов на минуту умолк, пригладил седеющие волосы и продолжал:

— Существует ли наука, сложнее науки познания людей? По-моему, нет, не существует. И вот этой наукой нам надо овладевать. Мы слишком много говорим о технике, и наши выводы сплошь забиты техническими терминами. Мы хорошо разбираемся в приборах, в автоматике, изучаем метеорологию, быстро определяем, что и как сломано в результате происшествия; до сантиметра вымеряем место аварии и составляем объемистый акт с десятком подписей и в то же время от человека, допустившего аварию, находимся на расстоянии километров и не хотим приблизиться — вот что страшно! Если бы мы в людях разбирались так, как в технике! Но оказывается, на это не всегда нас хватает.

В зале одобрительный шум. Астахов не узнавал Ботова и смотрел на этого грузного человека с восхищением.

Не торопясь, Ботов пошел к своему месту и сел. Полковник Коротков неожиданно миролюбиво улыбнулся.

— Не хотел бы я, товарищи коммунисты, чтобы наше партийное собрание шло однобоко. Высказывайте свое мнение! Мы не противники критики, и вы это знаете. Но должен напомнить о необходимости критиковать не только других, но и себя тоже.

Поднял руку Ягодников. Председатель собрания кивнул головой. Степан казался спокойным, и начал он тихо, задумчиво:

— Помню, в детстве я спал на сеновале. Однажды услышал рокот над головой. Перепуганный, я выскочил из сарая. Солнце только что взошло. Низко летел самолет. Он сделал круг, всколыхнул травы, закачал кусты деревьев, стряхнул с крыши сарая пук соломы и скрылся за лесом. Видел я его впервые, но так видел, что жить уже спокойно не мог. Позже, в аэроклубе, я часто спал в кабине учебного самолета, с удовольствием вдыхая запах бензина, трогая приборы, ручку управления, как что-то священное для меня и очень дорогое. Потом летчик… много лет. Падал на фронте подбитый. Тогда врачи говорили: долго не пролетает. Я не верил до последнего года. И вот все… больше не могу… — Степан еще хотел что-то добавить, но махнул безнадежно рукой и пошел к своему месту.

Астахов попросил слова и направился к трибуне, еще не зная, что скажет. Еще на первом партийном собрании, когда он только прибыл в эту часть, он подметил, что здесь на партийном собрании люди привыкли держать себя как-то особенно непринужденно, откровенно. Каждый говорил о том, что его волнует, беспокоит, не боясь ошибочных толкований: поправят, если неправ, одобрят, если дело говоришь.

— Я тоже вырос на аэродроме, — начал Астахов, — и не могу представить, что буду делать, когда врачи скажут и мне свое «нет». Я — это отдельный человек, товарищ Ягодников, но здесь «мы», а не «я», и за нами Родина, интересы которой мы защищаем в этом суровом краю. Обращаясь к Ягодникову как к коммунисту, я спрашиваю его: имел ли он право так замкнуться в себе, уйти от товарищей, от коллектива и самому бороться с собой! Такая борьба в одиночку ни к чему не приведет. Хорошо, что хорошо кончается, а в авиации «чуть-чуть» не считается. По этой формуле нам жить нельзя. Я присоединяюсь к мнению коммуниста Ботова: Ягодников не думал о нас, о коллективе, когда ехал на аэродром, да не думал и о том, что его жизнь должна в любых обстоятельствах быть полноценной и содержательной. Для этого не обязательно летать, раз уж нельзя летать. Я против того, чтобы наказывать коммуниста Ягодникова, он уже сам себя наказал. Но я за то, чтобы по-настоящему знать людей, изучать их не только в воздухе, а прежде всего на земле. Воспитывать в них чувство ответственности за судьбу всех. Надо знать Орловых… — Астахов вдруг вспомнил свой лихаческий полет над морем. — Есть Орловы в разных званиях (в зале кто-то хихикнул). Предлагаю ограничиться разговором с Ягодниковым.

Выступало еще несколько человек, в том числе и Орлов, ругавший себя за плохую подготовку к полетам (это понравилось коммунистам: раньше Орлов избегал говорить о своих слабостях).

Решение было единогласным. Полковник Коротков снисходительно улыбался.

Когда выходили, на улице начиналась пурга, по поселку метался дикий, стонущий ветер. Пригибаясь чуть не до земли, закрыв воротниками лица, двигались ощупью, на огни. До гостиницы добрались с трудом. Половинкин быстро уснул. Летчики не спали. Страшный порыв ветра ударил в прикрытые снегом стены домика, и от этого удара качнулись лампочки. Сидели долго, вспоминая прошлое, и в этот вечер впервые Астахов задал себе вопрос: жизнь перешагнула на вторую половину, а где же был кульминационный момент ее? На фронте? Здесь? Или он ошибается, и та вершина, с которой начинается спуск, еще только будет для него.

13

Двое суток бушевал ветер. Из квартир не выходили. Питались консервами, колбасой, рыбой. Рассказывали, будто кто-то, не выдержав одиночества, пытался дойти до соседнего домика. Спасательная аварийная команда, связанная цепочкой, обнаружила его, полузасыпанного снегом, в нескольких метрах от собственной квартиры. Блуждал около часа. Могли бы и не найти, тогда гибель в снегу. На третий день пурга оборвалась. Небо заискрилось звездами и заполыхало сиянием: гигантские переливающиеся яркими красками ленты плясали в небе, ежесекундно меняя цвет и место; то они низко над горизонтом пошевеливают оранжевыми краями, то стремительно срываются и в центре, над головой, образуют ядро, воронку и тут же вновь рассыпаются голубыми, зелеными, красными полосами, причудливой бахромой и вдруг гаснут… Минута темноты, и снова небо в ярком огне, опять смена красок, как в калейдоскопе. Морозно. Плотно сжатый снег, твердый и скользкий, неподвижен. Дорог нет. Шумят моторами вездеходы. Около двух часов грохотали машины, стаскивая с посадочной полосы снег. Техники осматривали кабины, проверяли керосин в баках. Мощная струя сжатого воздуха вырывалась из баллона через резиновый шланг и выметала снег из расщелин лючков, стоек шасси, рулей. В середине дня, перед началом полетов, Астахов с Крутовым на двухместном самолете вылетели на разведку погоды. В кабине самолета тепло, уютно. Стрелки приборов горят голубоватым огоньком. На небе ни облачка. Воздух чист и прозрачен. Земля белая, притихшая. Через несколько минут полета — море, обсыпанное отраженными звездами. Хочется лететь выше, дальше от прибрежных льдов, торосов. Ни одного огонька, кроме звезд. Астахов передавал по радио на землю: погода отличная!

Но остальным в этот день летать не пришлось: в керосине обнаружили воду и в трубопроводах лед.

Ботов принял решение осмотреть все самолеты и баки с горючим, снять анализ. Спешно заменяли горючее на самолетах. Истребители должны быть готовыми взлететь в любых условиях, при любой погоде…

Когда летчики настроены на полеты, но их отставляют, нет желания уходить с аэродрома, тем более в хорошую погоду. Собрались в дежурном домике. Капитан Семенов, чуть лысоватый, со смеющимися глазами и вечно блуждающей на губах улыбкой — «душа парень», что-то рассказывал. Ботов и Пакевин снисходительно прислушивались, играя в шахматы.

— …Обычно мы делим гольцов по квартирам, если улов приличный, а вот доктор (Семенов кивнул в сторону сидевшего тут же врача) феодал, нежно выражаясь, десятка два отправил домой и хоть бы единую рыбину товарищам. Последний раз он засолил несколько штук и повесил вялить в котельную. Кто-то ночью снял гольцов, а отрезанные хвосты разложил на плите. Запах был страшнейший на весь дом. Так был наказан за жадность «феодал» в назидание потомкам.

Врач сидел, меняясь в лице. Семенов лукаво взглянул на Ботова:

— Как раз это случилось накануне того дня, когда вы, товарищ полковник, получили в подарок свежепросоленного гольца.

— Уж не из этой ли партии вы подарили мне гольцов, чертовы рыболовы? — удивленно спросил Ботов.

Семенов развел руками:

— Чего не знаю — не знаю, товарищ полковник.

Врач гневно встал:

— Я знаю, чья это работа. Следующий раз эти хвосты по твоей физиономии пройдутся. Это уж слишком! Рыбу уничтожили, перед отъездом в отпуск кирпичи кладут в чемоданы, не себе, конечно, другим. А еще армейская интеллигенция!

Семенов украдкой поглядывал на Ботова, и, когда увидел, что командир засмеялся громко, с присвистом, у него отлегло от сердца.

— С вами хватишь горя, — сквозь смех сказал Ботов к всеобщему удовольствию. Он дружески кивнул доктору и решительно добавил: — Хватит! Всему свое время. Прошу в классы!

* * *

Пока бушевала пурга, непосредственная связь с внешним миром была только по радио. Сегодня приземлился транспортный самолет. Тысяча килограммов почты! Ее ждали, о ней думали. После занятий ринулись к алфавитному почтовому ящику, разбирали письма, тут же вскрывала конверты и жадно читали. Лирический час. Тишина. Потом взволнованные разговоры о детях, о женах, о новостях. В грубоватых словах любовь, нежность, тоска. Никто не говорил «моя любимая! Как люблю тебя и скучаю!» Не говорили, но думали и долго будут думать в ночной час.

— Мой разбойник получил «двойку» по алгебре. Мать не знает, что с ним делать. Он не боится ее. Пишет, что все в порядке, но я-то знаю! Жена умеет так отругать меня, что не находишь слов ответить. Попробуй прийти с работы поздно или под «газочком», а вот сын ее в руки забрал. Хитрый парень!

— Мы прожили с ней десять лет. Красивая! Когда-то я здорово ревновал. Вокруг нее хлопцы вились, как петухи.

— А теперь нет, не вьются?

— Пишет, что нет. Когда уезжал — меточку оставил… Узнаю.

— Как не говорите, а женщина умнее нас, грешных, выдержаннее. Я знал ее год. Перед отъездом на этот «курорт» хотел жениться, но она уговорила подождать. И знаете, чем мотивировала свой отказ? Тебе, говорит, спокойней будет на севере. Буду ждать. Найдешь меня такой, какой оставил. Я уехал надутый, но теперь вижу, что она была права. Какие письма пишет!

— Приеду в отпуск, прежде всего схожу в баню с сыном. Я люблю с ним ходить в баню. Потом пивка кружку. Дома ужин, телевизор…

— Что ты сделаешь, когда приедешь, мы знаем. Не болтай!

За нарочитой грубостью не спрячешь истинных чувств. Они в голосе, в глазах, в бессонных ночах. Астахов получил письмо от Федора Михеева. Еще не разорвав конверта, он обратил внимание на штамп и удивился: письмо не оттуда, где работает Федор, а из города, где Фомин и Таня, где они когда-то все вместе учились, росли. Что он там делает? Вскрывая конверт, он чувствовал приближение чего-то нового, необычного. Николай читал, уйдя в себя, уже не слыша ни голосов товарищей, ни их смеха…

«…Он умер не потому, что устал бороться. Смерть оказалась сильнее. Коронаросклероз. Я не очень разбираюсь в этой науке. Что такое смерть в бою, мы знаем. Порой и сейчас хороним. Новое все еще требует жертв. Но, когда убивает человека болезнь, я готов кричать, возмущаться тем, что мы, люди, покоряющие космос, проникающие в тайны материи, оказываемся еще не способными сохранять дорогую жизнь человека, к которому смерть пришла не вовремя.

Я не удивляюсь силе чувств Тани к Фомину. Такого человека не любить нельзя. Я боялся за Таню. Неделю она молчала. Отчаяние сменилось тоской, потом безразличием. Это хуже, чем смерть. Я напустил на нее моих пацанов. Они напомнили ей, что жизнь продолжается, что рядом люди, труд, счастье и память о друзьях. Не слезы, а память. Не знаю, поймешь ли ты меня. Вспоминая прошлую жизнь, нашу дружбу, думаю, что поймешь. Я, кажется, люблю. Может быть, ты улыбнешься: Федька, и вдруг заговорил о любви! Я никогда не любил по-настоящему и не верил в ту любовь, о которой пишут в книгах. Даже не представляю, как можно описать любовь. Для этого нужно показать свое сердце, душу надо вывернуть наизнанку, а рассказать невозможно. Если бы меня полюбила такая женщина, как Татьяна, я был бы счастлив. Тебе знакомо это чувство, и ты не имеешь права осудить меня… Весь отпуск я здесь, с моими ребятишками, с Таней. Ребят и ее вижу мало. Ежедневно Татьяна забирает детей и уходит. Возвращаются усталые, но довольные. Где они бродят, мне не всегда удается узнать, да это и не важно, в конце концов. Важно, что все приходит в норму. Меня с собой не берут, и я не настаиваю, только думаю, что дружба этих трех «человеков» перестает быть просто дружбой. Скоро она снова на самолет! Правильно! Жизнь для живых. Как бы ни велико было несчастье, горе, но человек находит в себе силы оставаться живым, радоваться и бороться за свое счастье.

Ты много писал мне о севере и очень мало о себе. Может быть, ты нашел свое счастье? Тогда будь со мною откровенным, как раньше. На днях я уезжаю. Верю в нашу с тобой дружбу. Хочу тебя видеть. Что-то неспокойно у меня на сердце, и ты догадываешься почему… Но об этом потом. Будь здоров! Обнимаю и жму лапу…»

Вот и все! Федя прост и краток, как всегда. Фомин… Командир, наставник, друг. Первая мысль, мелькнувшая в сознании: поехать туда, к ним. Трудно было представить, что Фомина нет, что смерть все же настигла его. Он ничего не знал о жизни Фомина после войны, и от этого было тяжело на сердце. Почему не знал? Не потому ли, что слишком много думал прежде о себе, о своем личном, и ни разу не нашел времени, чтобы повидать того, кого чтил всю жизнь… Да, ехать туда поздно и уже незачем. Поздно… Ушла юность, заметно уходит молодость. Вот она, граница, рубеж. Раньше, чтобы ты ни делал — знал, все можно изменить, все. Можно сделать ошибку и исправить ее. На это хватит сил и лет. Даже если ошибку делает сердце, разум еще способен ее исправить. Может быть, поэтому так легко ошибаются в молодости. Сейчас нет. Граница позади. Житейская мудрость заставляет все взвешивать, думать, не торопиться. И все же прошлое рядом, и молодость тоже, и сейчас она в тебе еще.

И Таня. Она тоже его юность. Но прочность ее большого чувства к Фомину не вызывает обиды. Это жизнь. Молодость немыслима без любви. Милая, далекая Таня! Если мы никогда не были вместе, то в этом виновата жизнь, наша нелегкая жизнь! Ты была женой Фомина, потому что любила его и потому что он имел право на счастье в тысячу раз больше, чем я… К юности возврата нет! Нашел ли он, Астахов, свое счастье? Он любит Полину, но какая разница между ней и Таней! Иногда он счастлив, но бывают часы, дни, когда он остро чувствует, как что-то неотвратимо отделяет их друг от друга, и тогда счастье кажется вымученным, выстраданным… В сердце пробудилась острая жалость к Тане. Одна! Зачем умер Фомин? Все было естественно, вполне закономерно, все было на своих местах. Теперь его нет и трудно представить, как сложится жизнь Тани в будущем, когда она сможет обрести покой, которого у нее, по существу, не было никогда. На что намекает Федор? Он любит Таню? Ему, Астахову, он мог бы сказать об этом прямо, без намеков. Но разве сам Федор когда-нибудь скажет Тане о своей любви? Трудно, все очень трудно…

Николай хотел было писать ответ Федору немедленно, но тут же отложил эту мысль. Письмо Михеева, думы о Тане слишком возбудили его, и он понял, что неспособен выразить в своем ответе к другу все, что волновало, и в чем он по-настоящему еще не разобрался сам. Полина не знает о его старой любви. Он молчал и не говорил об этом не потому, что хотел скрыть. Просто не было смысла рассказывать. Это дало бы право Полине рассказать о себе в минуты откровенности, но такие воспоминания не нужны ни ему, ни Полине, они опасны. Можно все простить, если любишь, но как забыть!.. Уж лучше не знать вовсе. Николай торопился к Полине. Ему вдруг стало тоскливо и беспокойно, как будто Полина может уйти, если он не прибежит сейчас к ней…

Она встретила его с ясной, ласковой улыбкой.

— Ты рада, что я так рано?

— Еще бы! Я знала, что ты придешь раньше. В воздухе не гудят самолеты, значит полетов нет. Я очень боюсь за тебя, когда полеты… Поцелуй меня.

Она всегда ждала его ласки. Николай обнял ее:

— Я всегда с тобой!

— Знаю, и все равно страшно. Господи, когда ты станешь стареньким! Мы будем жить где-нибудь в домике около речки, и я не буду бояться, что ты уйдешь, улетишь. Старей быстрее, ну, пожалуйста.

Полина шутила, но Николай знал, что за шуткой у нее серьезные думы и желания. И она становится другой, и у нее уходит юность. Он ответил шуткой же:

— И будут у нас куры, поросята, а мы, маленькие кулачки, отгородимся от всего живого, от мира…

— Нет, не этого я хочу. У нас будет машина, и мы будем ездить много, всюду… Но будут и куры, и поросенок, один только. Я умею вести хозяйство. Вот увидишь, как хорошо будет. В детстве я все видела и даже пасла коров, гусей. Я была очень любопытной.

«Не это ли любопытство исковеркало твою юность?» — невольно подумал Николай.

— Твое желание, Полина, не практично, главное, не в твоем характере. Жизнь хороша в движении, в борьбе. Нам еще далеко до покоя. Ты сама всю жизнь на колесах.

— Да-да… на колесах… — задумчиво проговорила она, глядя в окно, ничего не видя. — Вот этого-то я и боюсь теперь. Чем больше живу, тем больше боюсь…

И опять то, чего Николай не понимал. Ее настроение менялось мгновенно. Полина повернулась к нему. Лицо ее помрачнело, глаза заблестели, и она казалась беспомощной, маленькой и очень одинокой. Неужели пока его нет, она так мучается сомнениями? Тогда как же ей тяжело одной, с такими мыслями, с таким настроением. Он не оправдывал их, но они есть, и с этим не считаться он не мог. Может быть, все женщины таковы, когда любят? Ей необходима работа — интересная, увлекательная, но только не здесь.

— У тебя пропадает интерес к деятельной жизни. Нельзя ждать сложа руки ни хорошего, ни плохого. Надо жить и верить, жить бодро, улыбаясь, и думать не только о своем благополучии.

— Прописные истины. Тебе хорошо их говорить. Ты ушел к своим летчикам — и ладно. Там все живо, весело, а я не могу быть спокойной…

Николай мягко прикрыл ее губы ладонью:

— Ты просто не замечаешь, что делается на земле сейчас. Какую жизнь строят люди! Сколько жизней отдано за нее! А ты, как в скорлупке. Подожди немного, придет время, уедем в город и начнем новую жизнь. Поженимся… Тебе спокойнее будет. Ты любишь меня и веришь!

— Люблю очень, но понимаешь… я хочу, чтобы это было, где угодно, только не здесь. Пойми меня, мне хорошо с тобой, слишком хорошо…

Она говорила, и сейчас он боялся ее рассказа. С таким чувством она еще никогда не рассказывала.

— Не все я не вижу. Когда тебя нет, я читаю, слушаю радио, хочу понять жизнь и свое место в ней. Я видела и знаю, что такое война. Много страдала, много ошибалась… Потому мне и хочется жить, потому я и боюсь своего счастья — вдруг оно уйдет! Не думай, что я так слаба. Иногда мне хочется бросить все и уехать, начать все сначала. Ты пробудил во мне такое желание. Я и сейчас не отказываюсь от этой мысли. Вчера я вспомнила войну, одну женщину с ребенком… Тогда как-то все быстро забывалось, может быть, по молодости, а сейчас все думаю, думаю… Недалеко от Красноярска с девчонками мы помогали ремонтировать железную дорогу, а жили в поселке на частной квартире, по нескольку человек в комнатушке. Был один дом на краю поселка, большой, просторный. В нем старая сварливая баба, до ужаса скупая, настоящая зверюга. К ней привыкли. Все работают, живут кое-как, много беженцев и всех расселили, и только одна эта никого к себе не пускала.

Однажды зимой в лютый мороз ночью прошумела машина по дороге через поселок. Шофер подвез женщину с ребенком до поселка и поехал дальше. Одета женщина была в осеннее пальто, девочка укутана большим платком. Долго стучала она в дом этой скряги. Поднялся ветер. Старуха, конечно, слышала умоляющий голос женщины и плач ребенка, но двери не открыла. До других домов женщина дойти уже не могла. Утром ее и девочку нашли мертвыми на крыльце. Я видела белое худенькое лицо девочки и не могу теперь забыть его… Потом я узнала, каким может быть человек в ненависти… Почти весь поселок поднялся против старухи; ее могли безжалостно убить, если бы несколько человек не оттащили старуху от толпы. И я била, девчонки тоже… камнями…

Полина зябко передернула плечами, словно от холода. На глаза ее навернулись слезы.

— Почему вы здесь? Почему опять говорят о войне? Кому она нужна? Неужели опять жестокость, ненависть людей друг к другу?..

Полина вскинула голову и посмотрела в упор на Николая. В ее глазах были упрямые огоньки. Николай взял ее руки в свои.

— Успокойся, Полина. Что волнует тебя — беспокоит и миллионы людей. И мы здесь только потому, чтобы больше не допускать войны. Как-нибудь и я тебе расскажу о войне, а сейчас прочти вот это письмо. Только не торопись с выводами. Я хочу, чтобы ты знала меня всего.

Он наблюдал за ее лицом, но она умела владеть собой.

Полина прочитала письмо, но долго еще смотрела на листок почтовой бумаги. Потом отложила его в сторону.

— Ты знал Таню… жену умершего друга?

Вопрос спокойный, но где-то горел шнур…

— Я любил ее раньше… давно.

Полина слегка улыбнулась, еле заметно, одним уголком плотно сжатых губ. «Как же ты теперь поступишь?» — подумал Николай. Они долго молчали.

— Ты очень любил ее?

— Любил. Кажется, очень…

— Она лучше меня?

Вопрос смутил Николая. Полина не смотрела на него, но настороженно ждала.

— Понимаешь, она совсем другая… И жизнь ее была другая. Пойми меня правильно; мы росли вместе, учились, потом война. Мы много лет не виделись. Она полюбила хорошего человека, моего старого друга, и я никогда не осуждал ее, наоборот… Он был очень хорошим человеком.

— Ты не ответил на мой вопрос, — перебила его Полина. — Она лучше меня?

— Ответить на твой вопрос нелегко, — решительнее проговорил Николай. — Вы по-разному жили и по-разному смотрели на вещи. Может быть, Таня в то время казалась мне лучше, но сейчас я хочу быть с тобой, и давай не будем ворошить старое.

Опять молчание. Полина смотрела на письмо, думая о чем-то, потом вздохнула.

— Как все трудно и непонятно, — проговорила она тихо, слегка отстраняясь от Николая. Вид ее был смущенный, заплаканный. Ему стало жаль ее, но ласковый взгляд Николая не растопил похолодевшую душу Полины, как короткий луч дневного света не может растопить полярную ночь..

— Мне хотелось бы видеть ее, Таню…

Кажется, бороться с собой она перестала и снова улыбнулась.

— Мы ее увидим, и Федора увидим. Скоро отпуск. Я уверен, мои друзья понравятся тебе.

— Теперь Таня одна… Ей очень трудно…

— Полина, перестань! Я люблю тебя.

Полина прижалась к нему, но Николай чувствовал: что-то было недоговорено…

Утром он ушел с безотчетно тревожным чувством.

14

Люди. Много их в памяти Астахова. Люди — это жизнь. Интересы отдельного человека — это интересы прежде всего всех. Никогда Николай не мыслил иначе, да и можно ли думать по-другому? Он знал людей, потому что вырос среди людей и жил с ними. Были грустные и веселые, стремительные, как порыв ветра, и тихие, спокойные, с «тугим фитилем». Знал он добрых, сентиментальных, впечатлительных и робких, знал и злых, вспыльчивых, плохо владеющих собой, и все они составляли одно целое, без которого немыслима жизнь: людей. Не о врагах он думает. Они были, их уничтожили. Есть и сейчас, скрытые, на первый взгляд незаметные. Он не думает о них, как о людях. С детства он хотел верить людям, всем без исключения, потому что верить хорошо и естественно. Какие условия заставляют человека быть плохим? Почему существуют причины, толкающие на подлость? Могут быть не очень грамотные, дурно воспитанные, грубоватые в отличие от других, но все это далеко от подлости. Он и сам понимает, что такие рассуждения наивны и что есть люди, в совершенстве овладевшие способностью приспосабливаться.

«Кем ты был в годы войны, что делал? Как удалось тебе так искусно прятать от людей то подленькое, что было у тебя всегда, всю жизнь? Да и знаешь ли ты, что такое война? Не прятался ли за широкие спины живых и мертвых, отстоявших Родину?»

Астахов давно прочитал исписанные страницы. Неторопливый, ровный, равнодушный почерк. Может быть, ошибка, шутка? Когда он понял, что пауза затянулась и что нужно что-то отвечать, он попробовал успокоиться, но не мог скрыть легкой дрожи в голосе:

— Я признателен вам за то, что вы дали мне почитать этот «труд». Спрашивайте, я буду отвечать, если смогу.

Полковник Коротков наблюдал за Астаховым, давая ему время привести в порядок свои чувства, потом сказал:

— Давайте по порядку. Здесь написано, что Ягодников систематически пьянствовал и что по существу на этой почве чуть не врезался в землю, и вы, его друзья, знали об этом.

— Были случаи, выпивал, но очень ограниченно и ни в коем случае не накануне полетов.

— Мы мало еще знаем друг друга, поэтому не обижайтесь на вопрос: вы, лично, любите выпивать?

Астахов почувствовал, что полковник все еще не знает, какого тона держаться ему в этом разговоре. В его вопросах была заметна нерешительность, неуверенность.

— Особого удовольствия не испытываю; но по традиции иногда выпиваем, фронтовые нормы, не больше.

Полковник улыбнулся, и эта улыбка показалась Астахову обидной.

— А как вам нравится вторая часть этого «труда», как вы его определили?

Астахов ожидал этого вопроса. По существу, он-то его и волновал, клевета насчет пьянства его не беспокоила: эта явно неумная информация открыто выдавала намерение автора. Доказать обратное не составит труда. Но Полина… Как объяснить, как сделать, чтобы не оставалось сомнений у полковника и коммунистов? Полковник прочитал вслух несколько строчек: «Связь с этой женщиной ставит офицера Астахова в один ряд с морально неустойчивыми…» и т. д.

Чего добивался инженер Половинкин? Или это выработанная годами потребность сеять зло в среде здоровых людей?

— Может быть, с юридической точки зрения это не будет звучать убедительно, тем более, что я не намерен распространяться на эту тему. Полина — моя жена. Ни о каком распутстве не может быть речи. Чтобы иметь право судить женщину, надо знать ее.

Очевидно, полковник Коротков не ожидал такого энергичного ответа. Ему казалось, что этот вопрос поставит Астахова в тупик. В какие-нибудь серьезные намерения Астахова по отношению к Полине он до сих пор не верил.

— Тогда почему вы не узаконите ваши отношения?

— Мне трудно ответить на этот вопрос. В этом виноват не я, и даже не она. По крайней мере, теперь я это знаю наверняка. — Астахов не помнил, чтобы когда-нибудь волновался до такой степени. — Не хотелось бы думать, что вы поверили этому злопыхательству, товарищ полковник.

— Я не сказал, что верю, но выяснить, поговорить должен. Все же есть какие-то факты, которые могут оказаться вскрытыми… Вы сами их подтверждаете. Пускай в письме десять процентов правды, и этого достаточно, чтобы говорить…

Астахов с упрямством ответил:

— Могут подтвердиться или не подтвердиться факты, но клевета, как вам известно, подтвердиться не может.

— Вы должны знать, Астахов, что не все люди одинаково мыслят.

Коротков встал из-за стола, за которым сидел, прошелся по кабинету и подошел к поднявшемуся со стула Астахову:

— Вы говорите — злопыхательство, клевета… может быть, и так. Но, Половинкин-то — коммунист. Правда, в прошлом он имел партийное взыскание за бытовую распущенность, но это было в прошлом. Взыскание снято, и последние годы он имеет прекрасные аттестации. Вы все часто его разыгрываете, не учитывая особенностей его характера.

— Товарищ полковник! Я прошу вынести обсуждение этого вопроса на партийное собрание.

Полковник помедлил с ответом, затем встал.

— Хорошо. Я передам это письмо вашему партийному бюро. Это будет против воли автора… Пожалуй, в этом его ошибка. Коммунистов не обманешь. Вы свободны, Астахов. До свидания.

Астахов пожал протянутую полковником руку и, все еще волнуясь, вышел из кабинета.

Что толкнуло Половинкина на грязное письмо? Астахов начал припоминать мелкие события, которым раньше не придавал значения: уход Половинкина из их комнаты, его грубые критические выражения по адресу летчиков, особенно после случая с Ягодниковым. Может быть, историю с гусем он воспринял как личное оскорбление? Зная скупость Половинкина во всем, что касалось денег (в комнате было заведено по очереди покупать сладости, фруктовый сок, печенье, что разнообразило питание; инженер в этом участия не принимал, но «откушать» не отказывался), друзья недвусмысленно намекали на это в кругу товарищей. Половинкин был неравнодушен к женщинам. Эта его слабость была известна даже полковнику Короткову. Ему в шутку говорили: «седина в голову, бес в ребро» или «старый ловелас», но он не реагировал на это болезненно, по крайней мере внешне. Не может же быть, чтобы шутки, пусть грубоватые, послужили поводом к клевете? Не любили Половинкина в коллективе, и об этом Николай знал, знали все, и сам Половинкин, но внешне отношения между ними до последнего времени оставались хорошими. В разговоре с полковником Астахов не упоминал об этих подробностях, так как это звучало бы оправданием, да и натура его не позволила бы это сделать. Зачем? Пускай лучше люди скажут.

Разговор с полковником состоялся через два дня после его последней встречи с Полиной.

Астахов начал думать о Полине с обидой. Зачем она усложняет отношения? Почему нельзя проще смотреть на вещи? Сейчас он, по крайней мере, пришел к определенному решению: он пойдет к ней, успокоит, убедит, что незачем ждать отпуска, чтобы жить вместе. И никакие Половинкины не откроют рта с целью унизить, оскорбить. В конце концов он тоже виноват в том, что прибалтывали к правде в небольшом уединенном от мира поселке.

Астахов вошел в комнату без стука и, пораженный, остановился у порога: обстановка в комнате стала другой. Незнакомая женщина что-то готовила на плите. В детской кроватке спал ребенок.

— Простите… Где Полина?

— Вы Астахов?

— Да!

— Она уехала. Просила передать вам.

Женщина протянула конверт. Астахов сунул его в карман и вышел, забыв поблагодарить. В первую минуту он хотел разорвать конверт не читая, выбросить в снег, затоптать… А может быть, выехала временно по какому-нибудь случаю? Он хотел, чтобы было так (врачи часто забирали медсестер с собой в местные колхозы), но читать боялся. «Что ты мне еще приготовила? Чего ты хочешь в конце концов?» — подумал Астахов, вскрывая конверт.

«…Оставаться здесь не хочу ни одного дня, ни одного часа. Видеть тебя перед отъездом не могла: ты убедил бы меня ждать. Уезжаю, потому что слишком сильно люблю тебя. Пока мы оба здесь, покоя не будет. Ты это и сам понимал, только молчал. Даже если ты не захочешь меня больше видеть, я найду в себе силы начать жить сначала, тем более, я не одна. Его еще нет, но в нем будешь и ты. Может быть, поэтому мне хорошо сейчас. Я знаю твой город. Знаю, где живет Таня. С места напишу.

Прости. Полина».

15

Люди, здоровые, сильные — авиационные техники, инженеры части, где служил Астахов, привыкли трудиться и меньше всего были склонны к жалобам на тяжелые арктические условия. Самолет должен быть всегда готов к вылету при любых обстоятельствах, при любой погоде, даже если для этого нужно было работать, устраняя неисправности при штормовом ветре, при холоде, когда дышать трудно, и не потому, что это приказ, а потому, что нужно. Простота в отношениях между летчиками и техниками помогала созданию деловой дружбы. Летчики с уважением относились к труду техников, в равной степени техники уважали труд и жизнь летчиков. Эти две центральные фигуры в боевой авиации как бы составляли то целое, что живет и дышит одним воздухом, одним стремлением, одной целью.

И только инженер Половинкин в дружной семье летчиков выглядел каким-то исключением, равнодушным ко всему чинушей, а не руководителем. Люди не выносили его грубости, постоянных придирок и его мрачного вида, будто «выпил и не закусил». Половинкин об этом отношении к нему окружающих знал. К тому же в поселке скоро всем стало известно о его письме в политотдел, в котором он обвинял не только летчиков, но и офицеров штаба, командира, по существу всю партийную организацию.

Половинкин был уверен, что как автор письма он останется для всех, кроме Короткова, лицом неизвестным и, когда этого не получилось, был взбешен. Он уже осуждал и полковника, потому что по вине последнего усложнилась его, Половинкина, жизнь. Ему казалось, что после партийного собрания Коротков разделит его точку зрения и уж во всяком случае о письме-то никому не скажет, как и просил Половинкин, когда передавал письмо лично в руки, так сказать строго конфиденциально, в порядке партийной информации.

«Кажется, переборщил! — досадно подумал Половинкин. — Какой черт дернул меня за язык!? Тут еще эта женщина, Полина… Вероятно, она уехала, не простившись с Астаховым. Значит, Астахов не знает, что я был у Полины за день до ее отъезда. Вот ведь как получилось. Нехорошо…»

Половинкин не представлял, что Полина так отнесется к его словам! Он сказал, что Астахова могут исключить из партии, если тот не порвет с ней. Трезвый, он, пожалуй, не сказал бы этого. Красивая женщина… Он и шел к ней тогда, рассчитывая на другое, но, когда попытался протянуть руки… «Плохо, очень плохо».

Без определенной цели бродил Половинкин по стоянке. Настроение отвратительное. Офицеры, техники его избегают, не уважают и не скрывают этого в разговорах между собой. Даже его ближайшие помощники, оставаясь внешне почтительными, настроены к нему критически. По существу, он чужой не только среди техников, но и летчиков. Насколько он себя помнит, всегда так. Может быть, исключение составляла академия, где он учился старательно, блестяще ее закончив в послевоенный год. Половинкин злился на себя, на людей, на полярную ночь с усилившимся ветром и тут же придумывал различные варианты самозащиты, если его письмо будет центральным вопросом на партийном собрании, но ничего определенного придумать не мог: на этот раз варианты слабые и совершенно не убедительные.

С такими мыслями он дошел до командного пункта, когда вдруг услыхал сигнал тревоги. Он побежал обратно на стоянку самолетов. Истребитель выруливал на взлетную полосу…

«Тренирует своих мальчиков. Не сидится в покое…» — с досадой подумал Половинкин о Ботове. Он не переставал удивляться энергии этого человека и никак не мог понять, почему Ботов, имея право уйти на отдых с хорошей пенсией, продолжает не только командовать, но и летать. Что это, честолюбие, ожидание генеральских погон? Или на самом деле такая влюбленность в авиацию, что не может без нее! Половинкин знал, что именно держит Ботова на севере. Да, Ботов не уходит потому, что любит авиацию и этого он, Половинкин, никогда добровольно не летавший даже в качестве пассажира, не понимает, и ему неприятно, что Ботов иной, чем он.

«Пора убираться отсюда». Это не внезапное решение. Желание уехать в глубь России становилось более настойчивым, а порой и невыносимо острым. Надо уйти, но это не просто сделать. Он здоров и время замены еще не подошло. Ждать. Больше ничего не остается, но если подвернется возможность, он не упустит ее. Иногда появлялась мысль: поговорить начистоту с Коротковым, рассказать, что ему трудно с людьми, покаяться?! Нет, не годится. Его удерживать не будут, и в этом была обидная уверенность. Может быть даже рады будут его уходу, и Коротков тоже, особенно после письма…

Истребитель вернулся, лихо промчался над аэродромом (круг почета, как бы…) и приземлился на полосу. Половинкин видел, как из кабины вылез Орлов, как он улыбнулся технику и вразвалку зашагал к командному пункту. Чему улыбается этот юнец? Этого тоже Половинкин не понимает… Полет, в стратосфере над безжизненной тундрой, вспотевшее лицо и красные от перегрузок в воздухе глаза… Немного удовольствия, а вот он рад, этот начинающий летчик. Фанатики…

Половинкин внезапно остановил Орлова окриком, так просто, без нужды, повинуясь скорее долгу.

— Как работала матчасть?

— Отлично, товарищ инженер!

— Цель перехватил?

— Порядок! Сейчас пленку посмотрим. Разрешите идти?

— Пожалуйста.

Орлов зашагал дальше, почти бегом. Половинкин оставался на стоянке до конца рабочего дня. На КП ему больше не хотелось.

…Несколько дней было тихо. В жизни Астахова за это время произошло еще событие: на его имя неожиданно пришла посылка. В маленькой коробочке из-под духов — золотые часы с надписью на крышке:

«За мужество, волю и храбрость от Военного Совета Западного фронта Фомину Д. З.»

Вместе с часами несколько строчек на обычном листке из ученической тетради:

«Мой молодой друг! Они будут напоминать обо мне. Часы будут жить! Последний раз жму твою руку. Спасибо за жизнь, которую ты сохранил мне в годы войны. Будь таким, каким был всегда. Прощай!»

Кто выполнил последнюю волю Фомина? Таня? Федор? В конце концов это неважно. Вот он — подарок Фомина в руке Астахова, последняя весть от друга, а все остальное для Николая сейчас потеряло всякое значение. Николай испытал то же, что в войну, когда терял лучших друзей, только тогда слез не было…

Астахов шел по поселку, чувствуя потребность быть одному. Сравнительно теплый вечер, без ветра и стужи. На небе светлые, спокойные полосы потухшего сияния. Дома поселка как бы потонули в снегу; освещенные окна бросали свет на искристый снег, оживляя улицу. Встречались люди, в одиночку и группами, спешившие в клуб. Там музыка, танцы… После отъезда Полины он еще не был в клубе… Астахов как бы перелистывает страницы своей жизни, вспоминая все, что связывало его с Фоминым. Чувство большой дружбы к нему Николай хранил в кристальной чистоте. Может быть, в последние послевоенные годы он невольно в мыслях разменивался на мелочи, принимая второстепенное в жизни за что-то очень важное, может быть, но он никогда не забывает о главном и всегда помнил о нем, о Фомине. Таня? Она ничего не меняла в их отношениях друг к другу, скорее наоборот, подчеркивала, сама того не зная, силу их дружбы… Потом мелькнула обидная мысль: почему Таня не сделала всего, чтобы сохранить мужа? Зачем ей нужно было идти в гражданскую авиацию? Думая так, он пытался уверить себя, что им руководит чувство справедливости. В записке к нему Фомин ни словом не обмолвился о ней.

Позже, в общежитии, он снова перечитал письмо Федора и иначе подумал о Тане: трудно ей. Даже Полина, не зная Тани, говорила об этом. Тогда он думал, что это идет не от сердца… Он ошибался. Женское сердце более чутко к несчастью других. Таня для Полины стала не соперницей, а женщиной, потерявшей любимого человека, одинокой и глубоко несчастной. А Полина?.. Зачем она уехала так внезапно? Проверить себя, его? Она даже не говорила, что будет матерью. Почему? Астахов не мог понять этого, но то, что Полина, уезжая, все же сообщила об этом в записке, успокаивало Николая. Значит, между ними уже не только любовь и не просто любовь, а есть — будет тот маленький человечек, само существование которого вносит совершенно новое в их отношения, он создает семью.

…Эти дни Астахов много работал, занимался с людьми, испытывал желание беспокойной деятельности. После занятий с летчиками он ходил в казармы солдат, рассказывал о жизни, о войне, о полетах. Часто находился вместе с Орловым. Астахов был доволен, видя, как изменился Орлов, который перестал щеголять пошловатой развязностью в разговорах, готовился к полетам, к поручениям с особой тщательностью. Астахов не выпускал его из-под своего влияния.

Однажды утром они выехали на аэродром в дежурный домик.

Скрытое за краем земли солнце еще не показывается над горизонтом, но небо над землей уже по-дневному светло. Рваные облака несутся с большой скоростью. Воздух влажный, но прозрачный. Ветер порывистый, неровный. Вершины белых сопок, окрашенные мягким светом, прикрыли горизонт.

В дежурном домике тепло, уютно, только что принесли свежие газеты с транспортного самолета. На второй странице «Комсомольской правды» карикатура на стильно одетого парня с наглыми глазами и выхоленным лицом, неприятным и глуповатым. Тут же статья о поведении и нравах некоторой части «ресторанной» молодежи. Вспомнили Михалкова и его басни. Орлов говорил, глядя на рисунок:

— На север бы его, в этих брючках…

Телефонный звонок прервал слова Орлова. Астахов снял трубку. Звонил Пакевин:

— Вот что, Николай Павлович, звонили нам из колхоза… просили товарища послать к ним, из фронтовиков. Очень просили. Никогда не видели боевого летчика… Выбор пал на тебя, Николай Павлович. Утром упряжка оленей будет ждать у клуба. Довезет до колхоза. Поговори с народом. Вспомни войну, расскажи об авиации. Как думаешь, а?

Астахов не сразу ответил. Заманчивое предложение: есть возможность увидеть коренных жителей севера, поговорить с ними. Сильный народ. Глубокой полярной ночью носятся по тундре на собаках, на оленях; сутки, двое, иногда трое среди снегов, под северным сиянием, в сопках, у берегов моря; и когда север бушует с неистовством неукрощенного зверя, он не пугает людей. Много слыхал Астахов рассказов о рыбаках и оленеводах Крайнего Севера, а вот близко встречаться не доводилось.

— Добро! Поеду.

— Вот и отлично! Ни пуха, ни пера. Прихвати ружье, ракеты, бортпаек. Ботов приказал. Север есть север…

— Хорошо, только охотник из меня…

— Тут, брат, обычай такой. В тундре без ружья, как в море без лодки. Действуй. Это тебе партийное поручение.

Вот так и случилось увидеть Астахову еще один север, жестокий, неумолимый, страшный для того, кто не научился еще противопоставить себя, свою силу силе стихии.

Тридцать километров. Они промелькнули быстро, почти незаметно. Нарты, поскрипывая, легко скользили по утрамбованному снегу, изредка подпрыгивая на торосистых местах. Астахов не мог даже в своем воображении представить себе белую до боли в глазах тундру какой-нибудь другой… Снег, снег, снег… Тусклый свет, тусклого короткого дня не успокаивал, а тревожил, и эта жуткая белизна… Нет, она уже не пугает. Снег искрится, переливаясь нежными, морозными красками, и тишина убаюкивает, ласкает.

Укутанный в оленьи меха хозяин нарты, молодой парень, почти всю дорогу молчит, только часто причмокивает губами. Но его молчание не казалось обидным. Он с таким восторженным любопытством поглядывал на Астахова, и столько было доброты в этих коротких, пристальных взглядах, что Астахов невольно улыбался… Сколько ему, двадцать, двадцать пять? Трудно понять. Губы тонкие, упрямые, «пожилые», и щеки смуглы, обветрены, а вот глаза, светлый чистый лоб, как ночь, черные волосы, совсем молодые.. Он иногда откидывает капюшон, подставляя ветру лицо и голову. Нет, это не лихость, скорее привычка, трудно доступная пониманию: мороз за тридцать градусов… Хорошо, что нарты иногда потряхивает на жестких складках слежавшегося снега, иначе клонит ко сну. Молчит Вася, хозяин нарты. На севере больше говорят глазами. Кажется это действительно так. Но вот и маленький тундровый поселок. Добротные домики, по северному варианту. Один домик на четыре квартиры. В квартире комната и кухня. В коридоре своя котельная, топится углем. Тепло. Слышен стук движка, дающего свет. Лампочки в коридоре, где стоит огромная бочка с водой, в кладовой, в котельной. Все это Астахов увидел в квартире бригадира, пожилого, добродушного человека. Его сын и был тот юноша, который доставил Астахова.

Не сразу Николаю пришлось встретиться с жителями поселка. Ночь, отдых, и только на следующий день собрание. Так распорядился бригадир С дороги выпил и «по-рыбацки», закусили копченым омулем. Потом пили пахучий чай.

Бригадир рассказывал о жизни людей северного колхоза. Пока дорог мало, но со временем потекут богатства севера в глубь России нескончаемым потоком не только из шахт и рудников. Мало пока вот таких селений, а пространство Арктики огромно. И здесь, в поселке, в бескрайней тундре, как-то ощутимее почувствовал Астахов величие этого сурового края. С высоты не видишь жизни, а жизнь вот, рядом, жизнь людей, покоряющих природу. Романтически настроенному Астахову захотелось в тундру, в море, увидеть как добывается рыба, зверь, как дикий олень становится и помощником и спутником человека…

…Через день обратно ехали тем же путем, с тем же Васей, может быть, на тех же нартах. Астахов испытывал чувство глубокого удовлетворения, вспоминая свою встречу с людьми. Он рассказывал о летчиках, вспоминал фронтовые годы, отвечал на десятки вопросов. Долгим и интересным был разговор. Летом он опять приедет сюда как свой человек. Его просили об этом. Ему подарили лыжи охотничьи, тундровые. Он решил сойти с нарт, не доезжая нескольких километров до поселка, и пройти этот путь на лыжах, а Вася вернется обратно. Это будет здорово, а главное он почувствует себя настоящим северянином на этой земле. Не все же летать. Теперь он воочию убедился, как можно любить этот дикий край. Эту любовь он видел на лицах одетых в меха людей. Где бы ни был житель севера — в лесах Брянщины, или на полях Украины, на Волге, или на Черном море, — он вернется в тундру, где его дом, где могилы дедов, и там будет добывать богатства севера и будет делать жизнь, как повсюду в стране… Астахову хотелось побыть одному в тундре, с глазу на глаз, «поговорить» с ней, как говорят с ней вот такие Васи…

Когда выехали, было совсем темно, а сейчас воздух посерел. Стали видны горизонт и сопки. Он будет очень коротким, этот рассвет, но его хватит, чтобы дойти до поселка на подаренных ему лыжах.

— Вася! Вертай обратно. Дойду на лыжах. Тут уже рукой подать.

— Может не надо? Не нравится мне воздух. Тянет с моря.

— Я мигом. Хочу размяться, — и, чтобы задобрить Васю, добавил: — Сильный вы народ. Вот и я хочу быть таким.

Вася остановил нарты, улыбнулся.

— Тундра любит сильных. Слабый здесь не проживет. Приезжай к нам, когда солнце выйдет. Тогда будет праздник. Мы рады тебе.

— Так уж и рады!

— Так все говорят, и я тоже.

— Ну, прощай, Вася! Обязательно приеду.

Вася задержал руку Астахова в своей, посмотрел на восток, на запад.

— Идти будешь два часа хорошим шагом. Не торопись, береги силы. Подует ветер если, не меняй направления. Дом твой вон там, скоро покажется. Бывай здоров.

Вася помог ему приладить лыжи. Астахов вскинул ружье на плечо, ранец на спину, одел перчатки…

Когда нарты скрылись в сумраке, Астахов заскользил на лыжах. Местами попадались снежные выступы, как зубцы, тогда идти было труднее. Много их, зубцов, острых и твердых. Астахов свернул влево, чтобы обойти их, и тут же подумал, что, если идти влево, выйдешь к морю. Этого делать нельзя. Васи с оленями нет, одному опасно. Небо было не ярким, прикрытое морозной дымкой, но без облаков. Тихо, морозно, и только скользящие полозья лыж нарушали мертвую тишину. Ничего живого. Все живое скрыто от его глаз. Нет, вон там в стороне острая мордочка с черными круглыми глазами мелькнула и скрылась за снежным выступом. Ружье Астахов держал наготове, но оно не понадобилось.

Двигался Астахов медленно, стараясь запомнить малейшее изменение направления. Нельзя терять ориентировку в тундре. Ветра нет, а след плохо виден. Попробуй, определи направление, когда ни одного ориентира, ни одного темного пятна. Легко дышалось чистым воздухом и думалось легко. Какой простор! Астахов шел, всматриваясь в горизонт: там должны показаться дома поселка и дым. Пока их нет. Он двигался дальше и вдруг увидел дома. Они выплыли неожиданно, вдали, ясно очерченные, только почему-то гораздо правее того направления, в котором он ожидал их увидеть Может быть, это потому, что он сворачивал влево, а сейчас не определил точного направления? Значит скоро будет дома. Но до полной темноты еще не менее часа, и Астахову стало жаль расставаться с тундрой. Он остановился, снял рукавицы, освободился от лыж и присел на снежный выступ, закурил. Почему-то стали отчетливо видны массы кристалликов в потемневшем воздухе. Со стороны моря плыли низкие облака. Потеплело. Астахов взглянул туда, где были видны дома поселка, и удивился: домов уже нет, хотя темнее не стало, по крайней мере он не заметил этого. Он осмотрелся вокруг. Где же дома? Ничего. Только белая тундра. Чувство одиночества в этой ледяной пустыне пришло неожиданно и было тревожным. Астахов вновь стал на лыжи и теперь уже пошел вправо, туда, где были только что видны дома поселка.

Неожиданный порыв ветра ударил сначала в спину, и Астахов ускорил шаг, но вдруг снежный вихрь бросился в лицо. Николай наклонился вперед, рукавом прикрыл глаза. Дышать стало труднее. Он всматривался вперед в надежде увидеть знакомые очертания домов, но ничего не видел. Крутящаяся снежная стена встала перед ним. Ветер стонал, трепал полы кожаной шубы, больно бил в лицо. Идти против ветра становилось все труднее, но держаться нужно было только так: ветер, как ему казалось, дул со стороны поселка. Здравый смысл подсказывал ему переждать, забраться куда-нибудь в снежное укрытие, способное защитить от холодного ветра. Но где найдешь такое укрытие, и есть ли оно в этом ледяном аду! Каждый шаг давался с трудом, а ведь это только начало пурги. Ему рассказывали, что с таким ветром трудно бороться даже автомашине. Астахов начинал верить этому. Пурга может разыграться на несколько часов, может быть, суток… «Вася, Вася! Ох и попадет же ему от отца! Да и сам он, наверное, ругает сейчас себя, а может быть, и его, Астахова, что уговорил, убедил… Нет, ругает он только себя…» Надо сберечь силы. До поселка, по всему видать, недалеко; в крайнем случае будут искать, но трудно найти человека при этой свистопляске.

Астахов двигался, пока это было возможно, против ветра. Ему казалось, что он не меняет направления, но порывы ветра порой хлестали в бок, в спину, и он понял, что запутался окончательно и продолжать движение наугад бессмысленно. Тупым концом лыжины Николай попробовал выкопать углубление, но яму тут же засыпало снегом. Кажется за минуту он и сам превратился в снежный ком, который вот-вот сравняется с поверхностью тундры. Сначала холод начал пощипывать ноги, затем проник к телу, и он почувствовал дрожь. Надо идти, двигаться. Чтобы поправить крепление лыж, он снял меховую перчатку, порыв ветра вырвал ее из рук. Может быть, перчатка рядом, но ее уже не найдешь. Астахов стал по ветру, с трудом удерживаясь на ногах, и сделал несколько шагов в плотную завесу. Поднял ружье. Звуки выстрелов почти не слышны в реве пурги. Перекинув ружье на спину, он стал против ветра. Нет, на лыжах не сделать ни одного шага, а без них он оказался в снегу по пояс. Подобрав под себя ноги и закутавшись шубой, насколько позволяли ее размеры, Николай притих, тяжело дыша. Кажется, ветер стихает. Да, да стихает. Астахов лыжами начал рыть углубление в снегу, но быстро устал, присел. Только что стыли ноги, а сейчас тепло. А может быть?.. Астахов начал шевелить пальцами ног. Надо идти. Он попробовал встать. Это ему удалось, но против ветра он даже стоять не мог. Глаза залепило снегом. Брови, ресницы тяжелые, снежные. Порывом ветра его бросило на снег, и он ударился головой обо что-то твердое, наверное о снежную глыбу. Астахов снова начал рыть углубление. Кажется, теперь можно будет укрыться от ветра. Он забрался поглубже, приоткрыл воротник. Да, пурга, кажется, тише, хотя кругом свист и вой. Кругом мрак. Тоскливо, одиноко, жутко. Астахов поднял руку к уху: тик… тик… и успокоился. Часы стучали, как сердце. Золотые часы друга. Живут! И он живет. Ждать…

* * *

В кабинете Ботова Пакевин докладывал:

— Только что я разговаривал по радио с бригадиром. Астахов пятый час в тундре один. Пурга…

— Почему один?

— Не доезжая поселка он сошел с нарт. Видите-ли ему захотелось одному…

— Мальчишка! Романтики ему захотелось, вот что! Кто вез его?

— Сын бригадира, парнишка.

Ботов подошел к самому окну. Мгла. От ударов ветра вздрагивал домик.

— Дальше?

— Из колхоза выехали на поиски. Ботов резко повернулся к Пакевину:

— Трудно при этой вьюге отыскать след.

— И все-таки…

Ботов не дал договорить замполиту:

— Вот, вот… Все-таки! Подготовьте вездеход, десять человек с лыжами. И чтобы мигом! Кто возглавит?

— Позвольте мне!

Ботов видел умные, устремленные на него глаза. «Найдет! Молодой, энергичный…»

— Разрешаю! Проберитесь сначала в колхоз, а там с собаками. Понял?

— Так точно!

* * *

Пятьдесят движений левой ногой, столько же правой. Затем необходимо разгребать снег руками, иначе засыплет, не выберешься. Движения быстро утомляют. Начинает болеть голова. Ноющая боль возникает во лбу, в висках. Через несколько минут, когда лежишь неподвижно, боль всюду утихает, хочется спать. Тогда Астахов вылезает из-под снега, подставляет тело ветру. Бороться со сном все труднее. Пока длится пурга, надежды на спасение нет. Прикрытый снегом, он спал четыре часа. Так делают северяне, когда в тундре их настигает буря: ложатся олени и они между ними. Олени и снег — тепло. Сутки-двое… они терпеливы, привычны и, конечно, нет тревожных мыслей. Астахов без оленей, но он тепло одет. Пока сон не страшен. Температура воздуха примерно минус двадцать, не больше. А если будет минус сорок? Так бывает, когда стихает ветер и прекращается снег. Тогда надо ходить, двигаться и не спать, только не спать. Ждать. Уже много часов пурга.

Боль в голове утихла, но неожиданно появилась тошнота. Обильная слюна скапливалась во рту, в горле, мешала ровно дышать. Потом колющая боль в животе. Что это? Отсутствие тренировки, изнеженность или болезнь?

Почти сутки он здесь. Мороз становился жестоким. Астахов ходил медленно, стараясь дышать ровнее и неглубоко, чтобы не застудить легких. Вспомнились рассказы Джека Лондона. Что-то сближало сейчас Николая с героями любимого писателя. Лондон знал север, знал и людей его. В его рассказах мужественные люди борются с суровой природой за существование, за жизнь. Астахов сравнивал свое положение и север Лондона с тем севером, который знал и видел сам. Мало общего, но сейчас и он, Астахов, должен бороться за себя, и ему, пожалуй, труднее. Герои Лондона почти всегда разводили костры, натыкались на хижины или на охотников, но они не были здесь, в этой части Арктики, где нет растительности, где ветер достигает силы в пятьдесят метров в секунду…

Что делать? Выстрелить ракету? Но это ничего не даст, никто ее сейчас не увидит и не услышит. И все же он выстрелил из ружья, чтобы хоть чем-нибудь нарушить угнетающую тишину. Искушение, владевшее им, было слишком велико. Сухой щелчок мгновенно растаял. Далеко ли унесет его воздушная волна?

Ходить стало трудно. Мороз добрался до пальцев ног. Астахов беспрерывно шевелил ими, потом забрался в свою снежную яму. Часы… Никогда ему раньше не приходило в голову, что часы в одиночестве могут заменить живого друга, только бы ходили, не останавливались. Он часто, порой механическим движением, прислонял часы к уху. Живут! Как хорошо сказал Фомин: часы будут жить! А ведь правильно, черт возьми! Они будут жить, даже если он, Астахов, превратится в ледяной комок. Его найдут в конце концов, а с ним и часы; их заведут, и они снова будут отстукивать свое «тик… тик…» Астахова начинало беспокоить, что мысли у него не последовательны, хаотичны. Это, наверно, от ощущения одиночества?

Тревога была, но не страх еще…

Движение приглушило головную боль, исчезла тошнота. Пурга, показалось ему, стихала. Еще несколько часов… Он снова вышел из пещеры, отошел было немного от своей снежной постели, но ему вдруг показалось, что он больше не найдет ее. Крупным шагом обратно… Нет. Десять шагов в сторону… Нет. Тревога переросла во что-то давно забытое, когда была рядом смерть…

Он убедил себя, что нужно успокоиться. Низко пригнувшись, пошел по следу. Вот яма. Стоя на краю ее, Николай почувствовал снова приступ боли. В глазах потемнело, и ему показалось, что это не яма, а темная пропасть, в которую он вот-вот свалится… Нет, так нельзя! Николай осторожно прилег. Все в порядке, это не пропасть, а его дом, постель, убежище, его жизнь. Несколько минут без движения. Кажется, шум мотора. Астахов судорожно схватился за ракетку, нащупал шнурок… Тишина. Иллюзия. На севере это бывает. Разве когда-нибудь, что-нибудь ело волновало? Таня… Полина. Его нескладная личная жизнь. Вот сейчас, в эту минуту, о Полине он думает последовательно, более осмысленно. Она хотела, чтобы он был всегда с ней, в ее скорлупке, и к чертям все, что делается вокруг. Устала? Хочется покоя? Нет, раз уехала, значит не устала жить, бороться. Это хорошо! Он готов быть с ней, но он будет и в гуще жизни. И она будет жить, как надо. Сейчас нет обиды на нее, а есть что-то совсем необычное, возбуждающее, радостное… Да… Ребенок… как писала Полина… Если бы Полина знала, милая, родная, как не просто ему сейчас!.. Вспомнил он и других людей, и ему было хорошо испытывать какую-то умиротворенность и благодарность ко всем решительно. Ботов, товарищи! Они существуют и, конечно, ищут его. Пора бы уже! Он чувствовал, что не сможет дольше оставаться на одном месте, что от бездействия можно с ума сойти. Бороться с собой все труднее. Пока есть продукты, есть еще уверенность и надежда. Кажется, уверенности уже нет, но надежда… А если опять усилится пурга? Надо уйти от этих мыслей. Они мешают, они всегда мешают… Болит голова. При падении он ударился о снежный выступ. В Арктике ветры прессуют снег, и он не уступает по прочности льду. Лицо горит, но не от мороза. Внутри жарко. Глотать больно. Когда он прислушивался к часам, пальцы дрожали. Есть не хотелось, но Николай заставил себя проглотить шоколад. Желудок его не принял. Потом стало легче, только слабость и желание спать. В полудремоте он услышал ритмичный шум мотора, но звук уже не вызвал в нем никакой реакции. Сейчас ему нужна тишина. Больно дышать… Какую он последний раз читал книгу? Кажется, о Паганини. Великий скрипач. Тяжелая жизнь, как у всех гениев. Люди не любили тех, кто умнее их, сильнее, одареннее. Закономерно. Идиотская закономерность, но ведь это было давно. Кое-где и сейчас так. С этим надо жестоко бороться, и это вовсе не закономерность… Опять звук мотора. Громче, громче… Сознание вернулось к Астахову. Все стало ясно-ясно. Он рванулся к ракете, со стоном вылез из ямы, рывком дернул за шнур патрона. Мгновенно все окрасилось фантастическим светом. Воздух — как северное сияние. Красиво! Ракета повисла в воздухе, горя красным огнем. Горел снег, воздух, небо. Когда ракета погасла, в глазах все еще огонь. Страшно кружится голова. Опять тошнота и боль в горле. Еще ракету. Опять свет, но уже синий. Астахов закричал, но тут же схватился руками за горло. Что-то прорвалось там, внутри. Холодные руки, холодная слюна и острая боль. Мотор где-то рядом. Где, где!? В какую сторону идти? Откуда белый свет, ровный, прожекторный? Длинный луч разрезал мрак и впился в глаза. Астахов прикрыл лицо руками и пошел в луче, в белом луче. Лязг гусениц прекратился, только ровный, урчащий стук мотора. Еще два шага в белом луче… Он упал и больше не поднимался… Горячий воздух с запахом рыбы и еще чем-то домашним, уютным пахнуло в лицо. Пофыркивание и рычание, но это не пурга. Кто-то тянет за воротник, повизгивая. Астахов встал на колени и резко, в страхе махнул рукой. Собаки зарычали, но не ушли…

— Вставай, друг…

Знакомый голос, совсем знакомый…

— Вася…

— Вставай! Ваш трактор совсем рядом. Порядок…

Сильные руки подняли его и втащили в вездеход. Еще голос… Кажется, Пакевин. До колющей боли растерли пальцы ног и рук чем-то горячим… Остальное прошло мимо сознания.

16

Сегодня уже лучше. Прилично, во всяком случае. Сердце стучит часто, но не от болезни. Жить хочется. Радость таилась, пряталась где-то, а теперь нахлынула с удвоенной силой, вызывая беспричинную и, надо полагать, глуповатую улыбку. Он не пел раньше, разве что в компании. А жаль! Наверно, получится здорово, если в песне выразить рвущееся чувство радости. Астахов попытался запеть, импровизируя, усложняя мелодию. Получилось до ужаса смешно, и Николай быстро повернул голову в сторону двери. Вдруг услышат. Подумают, свихнулся парень. Что сейчас делается за окном? Оно закрыто шторой изнутри и снегом снаружи. Черт с ним, с бесполезным окном, но почему затемненный свет? Красноватый, как в дежурной комнате на аэродроме. Николай дотянулся до выключателя. Свет брызнул в глаза, и комната мигом преобразилась. Больно. Надо побыть под одеялом. Закрывать глаза не хотелось, они и так были закрыты слишком долго. Еще вчера его не волновало почти ничего, даже собственная болезнь, которая, казалось, отнимала последние силы, а вместе с этим и желание бороться с ней. Он как бы находился вне жизни, вне сознания. Почему вдруг сейчас такое жадное любопытство решительно ко всему, что видит, что чувствует, и все содержит в себе глубокий смысл и ничего второстепенного. Товарищи… Крупное лицо Ботова, Пакевин, Вася и бригадир из колхоза. Они были в поселке и тоже искали. Им пурга не страшна. Недавно лица мелькали, не оставляя следа в памяти, а сейчас всплыли. Залитая светом комната, веселые обои, коврик на полу. Но почему он один в комнате? Нет больных больше? Или он был так плох? Это кабинет, а не палата. Сдвинутый в угол письменный стол, лампа с громадным абажуром, книги, карандаши и толстое стекло. Портрет Ленина, маленький, скромный; и очень хорошо, что он здесь, в госпитале. Портреты висят и в клубе, и в столовой, но там они не вызывали у Астахова такого острого чувства. Астахов смотрит на портрет долго, пристально и, может быть, впервые так внимательно: глаза Ильича улыбаются и глядят в упор, умные, выразительные, чуть прищуренные.

Лицо Ленина на портрете удивительно спокойное, даже задумчивое, но сколько жизни, энергии в нем. И Астахову кажется, что вот-вот Ленин скажет: «Не теряйте ни минуты! В этом вся жизнь, вся радость жизни. Не теряйте ни минуты!» Захотелось встать и подойти ближе.

Астахов порывисто поднялся и сделал несколько шагов, но вынужден был ухватиться за спинку кровати: закружилась комната, портрет. Он глубоко вдохнул воздух, еще раз, потом освободил руки. Добро! В норме! Только слабость, но она не уменьшает острой радости: жив… жив и здоров. Не торопясь, он подошел к окну. Скрипнула дверь. Широко улыбаясь, Астахов глядел на сестру, потом инстинктивным движением рук подтянул кальсоны… До чего нелепо! Ужасный вид! Он бросился на кровать, укрылся одеялом.

Сестра смеялась без смущения:

— У нас к больным входят без стука. Кто разрешил вам встать с кровати?

Приятно было видеть, как маленькое круглое лицо пытается быть сердитым, серьезным.

— Но мне никто и не запрещал этого! Уверяю вас, сестрица, я здоров, совсем здоров.

— Сейчас увидим!

Сестра измерила температуру, пульс. Астахов молча наблюдал за ней, настойчиво, внимательно, чувствуя, что она вот-вот не выдержит его взгляда и этой паузы…

— Ну и…

— Поглядели бы вы на себя два дня назад!

— А что со мною было?

— Я бы не советовала вам еще раз приходить в госпиталь с таким диагнозом. Не вставайте! Сейчас придет с осмотром врач, потом друг ваш… Он нам всем здорово надоел.

— Кто? Врач?

— Друг, конечно! Мало дня, так он ночами звонит.

— Кто же это?

— Крутов, майор. На вид скромный, а нахальный…

Чудесный Вася! Много же надо времени, чтобы узнать человека! В памяти вдруг прозвучал далекий, наивный детский стишок:

Коль горе настанет и слезы польются,

Тот друг, кто заплачет с тобой.

…Прошло еще несколько дней возврата к здоровой жизни. Астахов уже знал все, что делается за стенами госпиталя. Его посещали товарищи, командир, подшучивали над его болезнью. Ангина. Заглоточный абсцесс. Легкое сотрясение мозга. Не много ли для одного человека.

Накануне выхода из госпиталя долго сидели вдвоем с Крутовым. Астахов по-новому присматривался к товарищу. Скромный, незаметный человек и очень честный, откровенный. Старый фронтовик, смелый, решительный в воздухе, прекрасный летчик, но неузнаваем на земле: мягкий, застенчивый, скромный. Но бывает вспыльчив… Впрочем, два-три резких слова и он опять спокоен. Очевидно, его жене легко с ним жить. Какая она, его жена? Может быть, совсем другая? Говорили о многом, о личном, интимном. Глубокое доверие питал Астахов к нему с первых дней пребывания на севере, только раньше они не были откровенны до такой степени, как сейчас. Астахов говорил о своих сложных чувствах к Полине, не скрывал прошлых сомнений (а, может быть, они еще и сейчас не совсем…), при этом старался быть объективным, насколько мог. Крутов слушал, заметно волнуясь, но Астахов не сразу понял причину его волнения.

— Верность, привязанность, взаимное уважение, — говорил Николай. — Черт возьми, когда-то я все это соединял в одно слово: любовь. Я любил и люблю и все же не знаю, что такое настоящая любовь! И можно ли любить не сомневаясь? Может быть, в старости? Вот ты женатый человек, и я не сомневаюсь в прочности ваших отношений, ваших чувств. Но не всегда же бывает так просто, как у вас. Вы оба хорошие люди и, очевидно, никогда не усложняли своей жизни и не упрощали ее. Ты упрекаешь меня в том, что я не умею бороться за свою любовь, не умею прощать, забыть. Может быть, ты и прав, но я в этом пока еще не разобрался. Думаю, что это не всегда так.

— Тогда почему ушла Полина? Ты сам говоришь, что любишь ее. Но этого мало: нужно забыть о ее прошлых ошибках и никогда, ни одним словом, ни одним жестом не упоминать об этом.

— Говорить проще, но попробуй пережить!

С этого и началось. Слушая друга, Николай увидел, именно увидел еще одну жизнь, еще одну любовь, которая оставила глубокий след в душе. Сколько таится в человеке своего, тайного, не известного другим и очень сложного! Ведь могло случиться, что еще год они летали бы вместе, жили и не знали бы столько друг о друге.

Вот почему Крутов избегал или во всяком случае не принимал участия в разговорах о женщинах! Оказывается не потому, что он уже скоро «оторвет средний лист своего календаря», что он отец семейства, или потому, что скромен (это, разумеется, тоже), а просто об этом трудно рассказывать, и трудно найти кому рассказывать. Астахов понял, что сейчас, рядом с ним, Крутов ощутил потребность быть откровенным (как и он сам), и не потому, что это «услуга за услугу»… Война. Следы прошлых лет. И долго они еще будут. Василий рассказывал, иногда смущенно улыбаясь, как бы стесняясь своих слов, своих чувств…

— Мы знали друг друга почти с детства. Учились в разных школах, но это не мешало нам быть вместе: самодеятельность, школьные вечера, танцы, лыжи и просто вечера. Родители были снисходительны, они не хотели замечать нашего возраста. Юность! Сколько еще будет такой любви! Наши родители ничего не знали, пока нам не стукнуло по восемнадцать. Я заканчивал аэроклуб, она техникум. Никогда мы не спрашивали ни у себя, ни у других, что такое любовь. Она была рядом, в нас. Когда случалось не видеть ее день или вечер, я страдал. Она тоже. Мы бежали друг к другу, забирались в глухие места и просиживали до рассвета, мечтая, целуясь. Подумать только! Когда она, бывало, взглянет на кого-нибудь другого, как мне казалось, с большим вниманием или станцует с другим, у меня сердце сжималось от ревности; впрочем, я знал, что она тоже страдает, если я не был с нею. Да мы не могли и думать о ком-нибудь еще. Это казалось нам не только преступлением, но вызывало чуть ли не отвращение.

Помню, однажды я вынужден был проводить одну девушку, которая была в числе заводской делегации в аэроклубе. Ночь. Она привела меня в садик около ее дома, целовала как-то непонятно, задыхаясь, и все твердила: «Ну же… ну!» Я ушел, испугавшись того нового и оскорбительного, что мною еще не было испытано. Целый день я ходил с виноватым видом, хотя вины моей не было, но она могла бы быть, будь девушка чуть повзрослей, поопытней. Эта мысль выводила меня из равновесия.

Как-то мы были в деревне на свадьбе у подруги Веры. Когда кончилась пляска, нас положили в одну кровать в отдельной комнате. В деревне все просто. Мы лежали притихшие, боясь прикоснуться друг к другу. Ощущение необычного, страшно волнующего кружило нам голову, и в то же время мы оба были полны неведомого счастья. Мы шептались, ни на секунду не забывая о близости наших тел. Честное слово, мы были детьми, в руках которых было что-то хрупкое, очень дорогое, к чему нельзя грубо прикасаться… К утру мы вздремнули, но, кажется, я тут же проснулся, почувствовав под своей рукой тепло ее ноги. Мы лежали, не раздеваясь. Знал бы ты, как осторожно я убрал руку, чтобы не разбудить, не оскорбить. Она не открыла глаз, хотя я чувствовал, что она не спит и только боится пошевелиться… Потом все было по-прежнему, но мы уже не могли забыть этой ночи, и нам казалось, что она связала нас навек. По существу так оно и было. Жить друг без друга мы не могли. Я окончил школу инструкторов летчиков и уехал. Рассказать, что я чувствовал один, без нее, невозможно. Ты поймешь, когда я скажу, что через месяц она приехала ко мне совсем. Не существовало в природе силы, способной разъединить нас. Мелкие ссоры не в счет. Желание подчинить себе волю другого порой было до нелепости велико, и у нее это проявлялось в большей степени. Как правило, я уступал, и эти раздоры только увеличивали нашу любовь и веру в нее. Подчеркиваю это слово: веру. Это чувство должно быть не в меньшей степени, чем любовь, но это я понял гораздо позже.

Родился сын. Он не мешал ей окончить институт иностранных языков, а мне летать. Появилась новая жизнь, новые заботы, которыми я гордился. Жизнь была в наших руках, и наши мечты не были бесплодными. Нас ничто не пугало, и мы верили в свою жизнь, как в самих себя. Заметь, ни одной мысли о непрочности наших отношений, наших чувств и ни капли сомнений. С течением времени я больше любил ее, если это было еще возможно, и постоянно испытывал все возрастающее счастье от ее ответного чувства. Так было… Потом война. Первая разлука. Страшное состояние. Я помню ее лицо в последнюю минуту перед отходом поезда: тоска, страдание и в то же время решительность и глубокая вера в счастье, в победу. Она уехала с сыном к отцу, а я в армию. Авиашкола, ускоренный курс, потом истребитель и фронт. Вера оставила сына у матери и тоже в армию, в штаб какого-то соединения на Западном фронте в качестве переводчицы. Мы почти не теряли связи, ее письма были полны любви и ожидания. Я думал о ней постоянно и только испытывал тревогу за ее жизнь. Моя собственная смерть не казалась мне противоестественной, но не казалась и неизбежной. Летая, я просто приучил себя не думать о ней, как и все мы. Я солдат, летчик и должен победить хотя бы ценой своей жизни, но она, Вера, должна жить ради сына. Я по-прежнему верил в наше счастье и мечтал о встрече. Мы не виделись более двух лет. Однажды после тяжелого воздушного боя с подбитым мотором я еле дотянул до аэродрома и упал на границе его. Самолет скапотировал, меня без сознания вытащили из кабины. Госпиталь, потом несколько дней отпуска. Я помчался к ней в только что освобожденный город. Без труда разыскал штаб. Мне указали частную комнату, где Вера жила с подругой. Ты когда-нибудь ходил, словно не чувствуя своего веса и земли? Вот так бежал я… Она не удивилась моему неожиданному приезду. Мы опять были счастливы и любили друг друга, как все прошлые годы. Два дня полной жизни… полной, и только в глазах ее подруги я замечал еле заметный насмешливый взгляд, которому я не придавал значения. На третий день я был один в комнате. Хозяйка дома, неприятная женщина, со злым лицом, вошла без стука.

— Все же кто муж, вы или…

Хозяйка многозначительно хмыкнула себе под нос и вышла. Кажется, мой вид ее испугал. Я еле дождался Веры. Она пришла, увидела меня и, очевидно, сразу догадалась, в каком я состоянии. Она устало присела на кровать и закрыла ладонями лицо.

— Ты знаешь?.. Прости. Мне нужно было сразу сказать об этом, но не могла, пойми, не могла!..

Крутов встал, нервно и глубоко затянулся папиросой, постоял, глядя в окно. Астахов молчал. Сказать, что он думает сейчас? Это было бы жестоко. Астахов почти знал наверняка, что последует дальше.

Крутов успокоился, только лицо несколько жестче, с суровыми морщинами на лбу, задумчивое. Видно, он хотел разобраться в своих мыслях, как бы припоминая что-то…

— Я не обратил внимания на ее слезы, — продолжал Крутов, дернув плечом, — ничего не слушал, что она говорила. Я высказал ей все грубые, оскорбляющие женщину слова, какие знал, и ушел. Моросил дождь. В городе меня задержал комендантский патруль: подумали, что я пьян. И потом, в поезде, я почти ненавидел ее, вспоминая, как она пыталась удержать меня…

Все, что говорил Крутов, казалось Астахову невероятным, хотя подобные истории за годы войны ему были известны и раньше, но здесь все это он воспринимал, как что-то свое, неприятное, тревожное. Он верил Крутову. Ему не верить нельзя. Рассказывал он не о случайной женщине, а о жене, и, может быть, впервые в жизни и первому человеку ему, Астахову. Он ждал, что еще скажет Крутов, чтобы понять главное. Это было не просто любопытство мужчины. То, что случилось с Круговым, с его любовью и чувством, Николай как бы «примерял» к себе, искал сопоставлений со своими сложными отношениями к Полине. Чертовщина какая-то! Война многое изменила и людей тоже. Но разве люди стали хуже? Нет, наоборот: все лучшее в людях укрепилось, развилось. И любовь и ненависть стали ярче, осмысленнее. Ведь борьба была за чистоту жизни, за справедливые человеческие отношения, за лучшее, к чему ведет история, неминуемо, неизбежно, и эта борьба продолжается. В жестокие годы великих и справедливых битв чувство дружбы, любви и счастья сливалось в единое, что привело к победе. Почему же порой человек бывает несправедлив, поддаваясь минутным настроениям, размениваясь на мелочи? Если трудно справиться с собой, то имеет ли право человек забывать при этом о другом, близком, обрекать его на страдания из-за случайной и подчас грязной прихоти, слабости, которая нет-нет да и проявит себя, вместо большого, хорошего, что в природе человека наших дней.

Крутов прервал ход мыслей Астахова и внешне невозмутимо продолжал:

— В то время стремительно менялась картина на фронтах. Мы часто меняли аэродромы. Я был в своей среде, и она помогла мне не поддаваться тяжелому настроению. Я стремился к концу войны, к победе, а все остальное, даже это… было второстепенным. Я получил несколько писем от Веры, но не отвечал на них. Письма ее были по-прежнему ласковы, полны любви и желания встречи. В ее словах была отчаянная тоска. Она призывала к здравому смыслу, писала об офицере из их штаба, который преследовал ее своей любовью, и что она не настолько виновата… По крайней мере сердцем не виновата. Тебе трудно понять, но я продолжал любить ее и начинал находить тысячу оправданий ее поступку… сочувствие, жалость, минутный порыв, который заставил ее позже раскаиваться, и все это, думал я, не имело отношения к ее любви ко мне. Попробовал и я чужой любви и очень легко забывал о ней. Как бы там ни было, но ее письма тронули меня. К концу войны я написал ей. Она ответила, благодаря судьбу за то, что она сохранила меня, мою любовь. Мы встретились в последний месяц войны. Она приехала ко мне, прежняя, ласковая, любящая, и я… я сделал то, что считал самым разумным: ни одним словом не напомнил ей о прошлом.

— И ты был всегда уверен, что она любит тебя?

— Позже, когда я мог спокойнее разобраться в наших отношениях, во всем случившемся, мне думалось, что я нашел ответ. Война разлучила нас. Ей нужен был я и не где-то далеко, а рядом. Но меня не было, а появился новый человек… Мне кажется, ей нравилось, что ее так самоотверженно любят, нравилось чувствовать свое превосходство, свою силу. Стоит ли призывать здравый смысл, когда рядом человек клянется, что жить без нее не может и что сделает с собой что угодно, если она не ответит тем же. И к чертям воля. А уж тот офицер постарался вовсю, чтобы вызвать к себе чувство, после которого он будет хозяином положения. Зачем прятаться от него, если завтра, может быть, его убьют! Я не оправдываю таких вещей, но они существуют, по крайней мере существовали, и я с этим вынужден был считаться. Я не верю, чтобы она любила того, любила, как меня, но все же в какой-то период чувство было, а вместе с ним и жалость, любопытство, а скорее всего желание мужской ласки. Может быть, это слишком просто, но факты упрямы, и я пытался им найти объяснение. Мучительная работа и беспомощная. А что прикажешь делать? Любила ли она меня? Не только любила, но была совершенно уверена, что я никуда от нее не денусь и что даже ее измена (вряд ли она называла это изменой в полном смысле этого слова) не уничтожит нашей любви, моей любви.

— Извини, но я не понимаю такой любви. Война может списать многое, но только не это. Любить одного и в то же время оказаться с другим случайным человеком, какой бы он ни был, похоже на предательство. Я согласен, можно забыть ошибки женщины, если она никому и ни в чем не была обязана, но в данном случае… Извини, Вася, жена ведь!..

Астахов умолк на полуслове. На кой черт он лезет со своим мнением? Крутов, может, искал у него поддержку, а услышал то, от чего сам пытался мучительно освободиться. Астахов сделал попытку смягчить сказанное так резко:

— Я думаю, Вася, никто не может быть судьей между вами. Извини, я нелепость сказал, но ведь я знаю слишком мало. Ты добровольно уехал на север, потому что все-таки до конца не мог забыть?

— Не совсем так. Мне было приказано выехать к новому месту службы, и я никогда не решился бы придумывать причины… Я выполнил приказ, а что касается Веры… Да, забыть не могу, особенно, когда ее нет рядом. Не жалуйся на свою судьбу, на свою любовь. Если моя история поможет тебе найти Полину, не отталкивай ее, найди в ней человека, который тебе будет всю жизнь другом. Не просто женой, а другом. Пошли к чертям все плохое, что было в прошлом, и думай о будущем. Может быть, Полина в какой-то период своей жизни вела себя легкомысленно, но ты попробуй найти для нее оправдания. Помоги ей обрести свое счастье. Не всякая способна сделать то, что сделала она: уехать. Мне кажется, я понимаю ее.

— Тебе трудно сейчас здесь одному?

— Трудно. Я люблю жену, люблю сына. С ними у меня нет тяжелых мыслей. Но оставим любовь. Выбирайся отсюда скорее. Нам еще жить, летать, и кто знает, что еще может быть в будущем. «Душа, увы, не выстрадает счастья, но может выстрадать себя».

Крутов сделал несколько шагов по комнате и уже веселее продолжал:

— Меня больше занимают сейчас другие мысли, другие желания: хочется полетать над городами, над своей землей и видеть, как страна поднимается из развалин обновленная, еще более красивая, и везде видеть жизнь, труд… Здорово тянет туда.

Неужели он может так владеть собою и действительно стоит выше всякого мелкого, пошленького, что другим мешает видеть главное в жизни? Тогда он, Астахов, «снимает перед ним шапку». Он видит сейчас сильного человека, способного страдать, не лишенного простых человеческих слабостей, но победителя в конце концов во всем: в жизни, в любви, в труде. Крутов улыбается искренне, и его улыбка не вымученная, а здоровая, уверенная…

И Астахов, довольный, жмет ему руку:

— Пойдем вместе. Я здоров. Уговорим врача. Ты меня, так сказать, будешь морально поддерживать. Мы скажем врачу: «Увы, душа не выстрадает счастья…» и этого, по-моему, будет вполне достаточно.

* * *

Ягодников увольнялся в запас. Приказа долго не было, и вынужденное бездействие было хуже любой напряженной работы. Днями он был предоставлен самому себе. Много читал, бродил по поселку, в мыслях был дома с семьей. С каждым уходящим днем настроение его становилось сложнее и мысли мрачнее. Он думал, что в таком состоянии не следует долго держать человека, и если бы там, наверху, вникали в психологию людей, так резко меняющих жизнь, к тому же оторванных от семьи, приказ на увольнение поступал бы гораздо быстрее. Аэродрома он избегал. Шум двигателей раздражал его теперь; будущее существование рисовалось Степану лишенным ясной цели.

Работать. Но где работать? И кем? Он всю жизнь летал — это ушло безвозвратно. В его возрасте труднее начинать все сначала. Пенсия приличная, но разве дело в деньгах? Специальности никакой. Война — в народном хозяйстве не специальность, а он умел только летать и воевать. Может быть, в будущем Родина опять позовет его, но «ограниченно годен к нестроевой» — резолюция на его военных документах — звучит как приговор. Точка. Нуль без палочки. И знал он, что напрасно так сурово обвиняет свою судьбу, что недаром жизнь прожита, но минуты, когда он плохо руководил собой, своими мыслями, были, есть, и ему трудно, и он, нервничая, уходил от логики в своих определениях действительности. В более спокойные часы одна мысль его успокаивала: армия явно идет по пути сокращения. Увольняют не только его. И все находят место в новых условиях жизни.

Новая жизнь! В город его не тянуло. Было желание уехать ближе к селу и работать где-нибудь в механических мастерских. В конце концов он все же знает технику. Только бы скорее! Жена пишет хорошие письма. Пока он служил, летал, письма были не очень часты и более сдержанны, хотя жена никогда не была скуповата на ласки, а сейчас почти через день, и каждая строчка требует, зовет, ласкает и дышит такой любовью, что у него сердце от тоски сжимается. Никогда раньше жена не была ему так нужна и дорога, как сейчас, в эти дни. Он и не подозревал, что способен на такую любовь к жене после двадцати лет совместной жизни! И ему кажется, что в молодости он любил ее меньше. Степан ложился спать с мыслью о жене, о сыне. Они помогали ему уснуть. И, пробуждаясь, думал о том же. Вот он наконец дома. Уютная комната, семейный стол, он рассказывает о севере, и рядом жена, преданная, чуткая… Счастье!

Когда все же пришел приказ, ему вручили обходной лист. Материально ответственные лица должны своей подписью подтвердить, что он никому и ничего не должен. Нервы Степана были взвинчены, и он не скрывал возмущения: зачем нужен обходной лист? Кто его выдумал? Проделки работников тыла и только. Эти подписи казались ему оскорбительными: не доверять человеку, который лучшие годы свои отдал службе, родине и не раз был готов лишиться жизни… Старший офицер и вдруг — распишитесь в том, что вы не должны ни одной пары кальсон! Что он — расхититель какой, пытается урвать у государства? Глупо до невероятности! Его пытались успокоить: так нужно, пока. Общее правило.

Ягодников торопился домой, чувствуя, что желание поскорее покинуть часть могло показаться обидным для товарищей и командира, которым трудно было понять, как он устал. Нет, они понимали и были сдержанны и снисходительны.

Когда все было готово к отъезду, его вызвали в штаб. Он не знал, зачем.

Во всю длину коридора в строю офицеры, строгие, подтянутые, в парадной форме. Около штаба он видел машину командира соединения, но не мог подумать, что командир прибыл проводить его в новую жизнь. Ему стало немного стыдно за свой костюм. Парадный в чемодане, на нем повседневный и заметно помятый, но этого никто не замечал. Он стоял перед строем и смущенно поглядывал на лица друзей: Крутов еле заметно кивнул ему, прищурил глаз Астахов, Орлов смотрел на него сосредоточенно и сочувственно, полковник Ботов — прямо и дружелюбно, только Семенов лукаво, с неизменной улыбкой, впрочем он всегда такой. Приятно было смотреть на молодое лицо Пакевина, в выражении которого спокойствие и уверенность, честное, с еле заметной улыбкой, улыбкой большого, все понимающего друга.

Полковник Ботов, не торопясь, зачитал приказ, в котором за долгую безупречную службу в Вооруженных Силах ему, Ягодникову, объявлялась благодарность. Крепкие пожатия рук и пожелания всех благ.

Степан волновался. Опять вспоминалась война, фронт… Те же люди и знакомое чувство благодарности за дружбу, за поддержку в трудные минуты, за то, что они понимают его. Хорошие слова в приказе:

«Мы стремимся к такому миру, при котором между всеми людьми будут простые, разумные, человеческие отношения, и уверены, что офицер запаса Ягодников будет в первых рядах строителей такой жизни».

Ценный подарок от всего коллектива. Купили на свои деньги товарищи, на память. Скрывать свои чувства Степан уже не мог. Что сказать в ответ? Где найти такие слова, чтобы обнажить перед товарищами свое сердце? А нужны ли эти слова? Разве не видно, что он готов вот-вот прослезиться, как мальчишка? Солидный мужчина, старый боевой летчик стоит расслабленный, чуть растерянный… «Спасибо, друзья…» Вот и все!

Автобус. Аэродром. Последнее пожатие рук. Транспортный самолет, лавируя между огнями, вырулил на взлетную полосу, поурчал моторами, прогревая масло, и рванулся с места. Последний пучок северных огней, смутные очертания сопок, моря, тундры. Курс на юг. Север уходит назад. Прощай, север! В твоих льдах я оставляю кусочек своего сердца и хороших друзей! Я любил тебя, север!

17

После полетов Федору Михееву нравилось бродить по заводу, по его цехам, вдыхать пропитанный запахами металла, масла, нагретой резины заводский воздух, прислушиваться к шуму, который давно не кажется ему беспорядочным: там сваривают силовые узлы фюзеляжа, а рядом автоматические сверла готовят сотни отверстий для заклепок; гудят электромоторы, вырываясь из баллонов, шипит сжатый воздух, стучат молотки. Порой в цехи доносится мощный гул испытываемого на стенде двигателя, тогда исчезают все остальные звуки.

Федор проходит по цехам и видит, как формируется крылатое оружие. Из цеха сборки стреловидная птица с высоким хвостовым оперением выкатывается на простор и попадает в руки летчиков: последний этап производства. Летчики заканчивают то, что начато умом конструктора и сделано руками рабочего человека. Готовую машину провожают сотни глаз, эти же глаза смотрят на летчика: не подведи! Испытатель на заводе свой человек и похож он больше на заводского техника, чем на летчика. В короткой кожаной куртке, он осматривает самолет, вникает во все детали производства, интересуется решительно всем: и качеством заклепок, и окраской самолета, и смотрит, нет ли царапин на плоскости. Летчик обязан знать все, и только при этом условии в кабине он спокоен, уверен в себе и в машине, когда поднимает ее на огромную высоту.

Непосредственно перед полетами Михеев на заводе не бывает. В такие часы он мысленно в кабине, в воздухе, ставит самолет в различные сложные положения, из которых нужно выйти при любых обстоятельствах… В такое время для него не существует ничего, что не имеет прямого отношения к машине, ждущей его на старте и к полету.

Когда полеты закончены и он чувствует приятную усталость, тогда он вновь готов часами наблюдать, как вырастает реактивный аппарат, снабженный пушками и снарядами, несущими гибель врагу, если враг появится в небе.

Федор пришел на завод тотчас же после войны, пришел в качестве летчика-испытателя. Другого для него ничего не могло быть. Другое было бы несовместимо с его натурой, с его желаниями.

Кончилась война, друзья рассеялись по стране. Но слова «один» для Федора не существовало. На заводе его любили, уважали, как на фронте, всегда, везде. Случайно он слышал сказанное про него: «удивительное сочетание в одном человеке стольких положительных качеств…», и это его смутило. В себе он не находил ничего особенного, просто всегда мечтал прожить жизнь честным человеком.

Был у него друг на заводе, летчик. Друг напоминал ему Астахова. Жили и летали вместе. Он погиб при испытании нового самолета. Полет на сверхзвуковой скорости… первая жертва на заводе, первый траурный день после войны. Министерство запретило летать, пока не выяснится причина гибели летчика. Это было нелегко сделать: от человека и самолета ничего не осталось, почти ничего… Конструкторы жили на заводе, прощупывали каждую деталь разбитой машины… Причина была найдена: сверхзвуковой волной сорвало фонарь кабины, летчик потерял сознание, истребитель взорвался от удара о землю. Еще один конструктор стал жить на заводе: нужна новая кислородная маска для человека, новый высотный костюм, гарантирующий безопасность. И то и другое было сделано раньше, чем можно было предположить… И опять полеты.

Теперь Федор не один: двое детей погибшего летчика с ним навечно. Была женщина… К счастью, не успел жениться. Студентка технологического института, практикантка на заводе. Он познакомил ее со своими детьми. Она прочитала ему лекцию о любви, о дружбе, о счастье и, между прочим, о великой ответственности, которую берут на себя лишенные здравого смысла люди, воспитывая чужих детей, вместо того, чтобы отдать их в более надежные руки, в руки государства. Когда она говорила, три существа, два маленьких и один большой, смотрели на нее широко открытыми глазами и ни один из них не понимал, о чем говорит эта красивая женщина. Большой все же понял и мог только сказать: «У ваших детей будет отвратительная мать. Я им сочувствую, так сказать, авансом». Больше эта мужская семья не видела женщины, ушедшей разгневанной.

Прошло полгода, как Федор с детьми вернулся из города, где похоронил фронтового друга. Полгода… Ему казалось, что это было вчера. Если бы не ребята, познавшие ласку матери, может быть, он и попытался бы бороться с собой. Может быть, но в этом уверенности не было. Как же это случилось? Он даже не может сказать, когда это началось. Два месяца отпуска провел он вместе с Таней, а вернее сказать, в ее квартире. Таня рано уходила с детьми надолго, и он, Федор, оставаясь один, перелистывал страницы альбома, долго всматривался в задумчивое лицо женщины, которая так много стала значить для него. Он вспоминал слышанные им раньше рассказы старых летчиков тридцатых годов про то, как жены погибших выходили замуж за их друзей летчиков, и это было чуть ли не традицией. Тогда эти рассказы вызывали у него улыбку, и все-таки в них было что-то волнующее, естественное и новое-новое. И это не казалось самопожертвованием ни с какой стороны. Это было похоже на великую дружбу людей опасной профессии.

Черт возьми, он начинает понимать, что так могло быть. Побеждала жизнь!

Когда в квартире не было Тани, он мысленно говорил с ней, не таясь, и ему было хорошо, пока другие мысли не возвращали его к действительности. Надо молчать и ни одним словом… Кто знает, не будет ли его признание и такое внезапное оскорбительным для Тани. Нет, совесть его была чиста. Он брал в руки другую карточку, ее мужа, Фомина. Умерший друг смотрел на него, как смотрел всегда живой: откровенно, прямо, с еле заметной доброжелательной улыбкой. Это был его друг, настоящий друг, и мертвый он призывал к жизни. Он всегда призывал к жизни! Мог ли он осудить его чувство? Никогда! Федор верил в это.

Когда Таня возвращалась с детьми с прогулки, Федор в разговорах с ней старался избегать всего, что могло походить на признание… Однажды он тихо подошел к открытой на кухню двери и смотрел на Таню, когда она готовила ужин, долго, пристально. Таня почувствовала этот взгляд и резко обернулась.

Федор вздрогнул, и она видела это… Секунду, две они смотрели друг другу в глаза, но за этот ничтожный промежуток времени одним взглядом Федор высказал ей все, о чем думал долго, что чувствовал, чем жил. Ему казалось, что Таня услышала его голос, увидела его душу, прочитала его мысли. Губы ее задрожали, и лицо стало вдруг испуганным, и только в глазах была мольба и немой укор и еще обида. Она выбежала в коридор, и ее отчаянный голос поразил Федора:

— Не надо, Федя. Слышишь, не надо…

Федор хотел бежать за ней, успокоить, что-то сказать, но он остался неподвижно стоять в немом оцепенении. Между ними как бы протянулась нить. Или она оборвется, или будет настолько прочна…

Таня вернулась через минуту и выглядела внешне спокойной.

— Извини, Федя. Я как-то все еще не понимаю себя и… и тебя тоже.

Она подошла к плите, отвернувшись от него. В голове Федора был спутанный клубок противоречивых мыслей, и, возможно, именно этот мысленный хаос привел его к решению действовать, действовать смело. Отбросить осторожность, благоразумие, сомнения, колебания… Жить, жить! Они имеют право на жизнь, черт возьми! Но тут же Федор отбросил эту мысль. Нет! Все что угодно, только не оскорбить Таню, не усложнять ей жизнь. Все это не просто, ох, как не просто!

Федор ругал себя, проклинал, страдал. Его натуре была чужда скрытность, искусственность, тем более ложь. Ему хотелось высказать ей все, что чувствует, о чем думает, чем живет в эти дни, и в то же время он знал, что не скажет, не посмеет, да и вряд ли Таня поймет сейчас, когда только что не стало любимого человека, насколько велико чувство Федора к ней.

До конца отпуска оставался один день, последний. Он прошел в сборах в дорогу. В этот день Таня была возбужденной, деятельной, но Федор видел, что это только внешне. Она часто обнимала детей и в этих порывах он угадывал ее истинное настроение: ей было тяжело расставаться. Он думал, что причиной этому могло быть только предстоящее одиночество. Она привыкла к детям, полюбила их, может быть, привыкла и к нему, как привыкают к любому живому существу, когда человек остается один…

Последний час на вокзале. Дети рассматривали картинки в журналах. Федор и Таня стояли рядом. Оба понимали, что, не сказав каких-то слов, они не расстанутся. Эти слова, еще неопределенные, волнующие и пугающие, как бы висели в воздухе…

— Я понимаю, есть известные принципы морали, чести, такта, которыми нельзя пренебрегать, но не могу я скрывать от тебя своих мыслей и чувств. Ведь ты мне друг, Таня?

Федор нервно мял в руках незажженную папиросу. Таня, растерянная и смущенная, стояла молча, как бы раздумывая… Вдруг она заметила на кисти руки Федора около большого пальца бледно-голубую татуировку: крылья, соединенные между собой пропеллером. Она не замечала этой татуировки раньше. «Господи, как мало я его знаю! — пронеслось у нее в мыслях. — Но разве мало? Он же весь на виду. Вот он, большой, сильный, с нежным сердцем и доброй душой, друг Дмитрия, ее Дмитрия… Что сказать, что ответить? Потом, потом. Может быть. Тогда почему не сказать это «потом?» Она нашла в себе силы улыбнуться.

— Такт и честь здесь ни при чем. Ты задал мне лишний вопрос: друг ли я тебе? Как ты сам думаешь?

— Извини. Если бы не мой отъезд, мы говорили бы о другом или во всяком случае было бы время… Поверь, мне нелегко…

— Ты уверен, что говорили бы о другом?

— Не знаю… Нет, не уверен.

— Друг ты мой! Мне труднее. У тебя дети, а у меня теперь ничего нет… Никого нет. Я одна, понимаешь, одна!

Она готова была заплакать, и ее слова доставили Федору невыносимую горечь, почти страдание.

— Ты не одна. Неужели не видишь, не понимаешь?

— И вижу, и понимаю. Дружбы у нас не получилось, Федя. Успокоимся оба. Я буду ждать ваших писем. Обещай писать чаще.

Ребята не могут понять, почему с ними не едет тетя Таня и почему она плачет, обнимая их. Она может обнимать их когда угодно и сколько угодно, ведь им тоже этого хочется!

Федор был молчалив, и это молчание ему удавалось с трудом.

— Тетя Таня! Приезжайте, будем ждать.

— Я обязательно приеду… До свидания, мои маленькие друзья.

Она улыбнулась и впервые в этот день не отводила откровенного взгляда от Федора.

— До свидания, Федя!

— До свидания, Таня!

Еще минута. Он широко улыбнулся, слегка встряхнул руку Тани, и это был тот миг, когда для обоих все стало понятно, проще, откровеннее, и этот миг как бы вдохнул в них веру в будущее…

— Когда бы ни было, в любой час, в любую минуту, есть человек, нет, человеки, которые…

— Я знаю Федя… Не забуду.

Скрылся перрон. Замелькали столбы, огни. Маленький Гриша уткнулся носом в стекло и всхлипнул, все еще махая рукой. Старший сосредоточенно смотрел в ночь за окном. Федор курил…

Прошло уже сколько месяцев, а покоя нет. Он писал Тане о том, о чем не мог говорить раньше. Она отвечала ему сдержанно, когда речь шла о нем, и с отчаянной любовью, когда обращалась к детям. Она писала, что хочет видеть их и что это несправедливо не видеть тех, кто вернул ее к жизни, кто был с ней в самые тяжелые минуты и кого она полюбила…

Федор понимал ее. Жить без его детей Тане трудно, ей хочется быть с ними, но в то же время она знает, что он любит ее, и должна решить, будет ли она с ним. Тогда что же делать? И Федор решился на крайность. На его последнее письмо ответа долго нет. Откровенное письмо. Он не перечитывал его, когда отправлял, но хорошо помнит, что в нем сказал: он писал о своей любви. Она знает его. Он далеко не молод, и в его чувство она может поверить. Кажется, он писал еще: если она не решится приехать к нему, он приедет сам. Федор не делал упора на детей, это было бы не честно. Он не мог сказать определенно, но что-то подсказывало, что Таня не безразлично относится и к нему. Если бы не было этого «что-то», он не был бы так решителен в своих признаниях.

Ответа нет. Может быть, она много дней в рейсе? Или заболела? А может быть… Никаких «может быть»! Ее-то он хорошо знает. На полпути она не остановится. Дети хранят открытки и письма с рисунками к ним и не забывают. Иногда у него проскальзывает ревнивое чувство, тогда он беспощадно ругает себя. Говорят — дети легко привыкают к новым обстоятельствам и легко забывают свои привязанности, особенно в разлуке. Оказывается, не всегда так. Двух месяцев, проведенных с Таней, было достаточно, чтобы его ребята до сих пор помнили и ждали, именно ждали ее. Он не говорил им, что «мама Таня» (так дети стали звать ее) приедет, но не говорил, что и не приедет.

Детский сад, маленькие друзья, вагон игрушек и большая привязанность к нему, к их новому отцу, не выветрили из памяти и из сердца грустную, ласковую женщину, женщину-мать.

Недавно вечером они сидели за столом, играя в новую китайскую игру. Увлекшись, Гриша напустил в штанишки. Лужица растеклась по полу. Брат щелкнул его по носу. Гриша сквозь слезы оправдывался: «Это я вспотел». На эту уловку брат сообразительно ответил: «Тогда почему по вспотелому ходишь?» Гриша еще громче заголосил, дуясь на брата, а заодно и на отца: «Вот приедет мама Таня, она вам задаст…» Федора больно кольнули слова ребенка. Он поторопился успокоить Гришу, и игра возобновилась.

Если еще несколько дней не будет письма, он пошлет телеграмму. Это не минутное решение. Он будет бороться за свою любовь.

* * *

Перерыв в летной работе оказался настолько значительным, что Тане по существу нужно было начинать почти все сначала в качестве второго летчика на транспортном самолете. Сначала ей предлагали диспетчерскую службу в порту. Она отказалась. Шамин помог ей вновь занять место второго пилота в своем экипаже.

И опять та же трасса, привычные лица пассажиров и долгие часы пребывания в воздухе. Теперь торопиться некуда. Она упросила тетку, которая воспитывала ее с детства, приехать к ней и жить вместе. Больше у нее никого не было. Отец умер в годы войны в эвакуации. Матери не помнит. Всю жизнь тетя заменяла ей мать. Старенькая, седая женщина понимала состояние Тани и как могла создавала в квартире обстановку, которая уводила Таню от мрачных мыслей в первые месяцы после смерти мужа. Осторожно, с мягкой настойчивостью, она говорила Тане, что пора бросать летать и найти специальность более прочную. Летать — не женское дело. Еще год-два, и все равно придется бросить, а годы уходят, и жизнь уходит. Таня понимала логичность ее рассуждений, но своего решения не меняла. Шамин по-прежнему оставался для нее хорошим, прекрасно понимающим ее другом. Они иногда вспоминали прошлые вечера, когда был жив Дмитрий и когда все были вместе, но теперь эти воспоминания не отзывались острой болью, только чувство одиночества держится прочно. Федор… Нет, дружбы с ним не получилось. Она это инстинктивно поняла на второй месяц пребывания Федора с детьми в ее доме. Тогда она думала, что бросит все, только бы эти двое мальчишек были с ней. Если бы они имели мать или были бы меньше привязаны к ней, за два месяца ни на минуту не расстававшейся с ними, может быть, было бы легче и не было бы такой отчаянной любви к маленьким существам, потерявшим отца и мать.

Таня не знала, насколько может быть велика любовь матери к собственным детям, но ее любовь к мальчикам Федора пробудила в ней такое чувство материнства, с которым она справиться не могла и не хотела. Она написала об этом Федору и ничего не требовала, просто писала, и ей было легче от этого. Федор любит ее, она это знает. Прямой, откровенный и честный человек — она всегда его знала таким — требовал простоты и ясности в отношениях. Его письмо… Она думает о нем все чаще и помнит каждую строчку… «Я не любил и не страдал раньше. Жизнь моя была всегда заполнена осмысленными делами (в этом месте Таня невольно улыбалась: разве любовь не осмысленное дело?). Живя, я улыбаюсь! Мне хочется видеть такие улыбки на всех лицах и на твоем лице, милая Таня! Приказать себе не любить тебя — не могу. Говорить, как мои пацаны ждут тебя, будет похоже на что-то обидное, к чему я прибегаю, чтобы поторопить тебя. Будем откровенны: из меня получится хороший муж, а плохой женой и матерью ты быть не можешь. Говорю о своей любви потому, что сердце подсказывает: это — настоящее. Может быть, сейчас ты уже понимаешь это сама и если так, то приезжай! Нашему маленькому колхозу недостает хозяйки».

Еще не было сказано ни одного слова, не написано ни одной строчки, а она знала, что Федор любит ее, и верила в эту любовь. Было хорошо на сердце от сознания, что ты не одна, что есть человек, готовый протянуть руку, и этот человек способен на любовь, о которой может только мечтать женщина. Если бы не дети, которые стали частью ее самой, может быть, у нее и не проснулось бы ответное чувство к нему, к Федору. Он усыновил детей своего друга, и этот поступок взволновал ее и заставил смотреть на Федора совсем другими глазами. В тяжелые для нее два месяца после смерти Дмитрия, она отобрала у него мальчиков и была ему бесконечно благодарна за его молчаливое согласие, за то, что он не мешал этому сближению и молча, со снисходительной улыбкой предоставил ей право делать с ними все, что угодно. Найдет ли она в себе силы быть не только матерью? Все ли будет ясно и просто в их отношениях? С Федором невозможно быть не откровенной, но ведь и с ней тоже! Много дней она молчит, не отвечает. Несколько месяцев после их встречи ничего не меняли и только чувство стало острее и близилась развязка. Иногда она испытывала недовольство собой. Разве она не любит этого сильного человека? Разве уже решение не принято? Тогда почему кривишь душой? Ищешь оправданий, пытаешься бороться с собой, когда борьба, по существу, закончена? Эгоистически принимаешь любовь Федора, а сама ничем не отвечаешь на большое чувство. Иногда она вспоминала Астахова — свою первую девичью любовь, и тогда появлялись сомнения, неясные, неопределенные, и жизнь казалась сложной, и трудно было ей в такие дни приходить к какому бы то ни было решению…

…Экипаж Шамина получил серьезное задание: полет за границу с ценным грузом. Командировка длилась неделю. Таня знала страну, куда они летели, и знала аэродром, где производили посадку. В конце войны она была здесь с Дмитрием. Тогда на маленьких ПО-2 они летали, выполняя задания наземного командования. Она с воздуха узнавала эту землю. Когда-то здесь все было изрыто снарядами, бомбами и земля была прикрыта дымом пожарищ. И парковые леса выглядели тогда тревожными, зловещими: в них маскировался враг, обстреливая шквальным огнем небо. Кажется, совсем недавно это было. Здесь, с этого аэродрома, увезли тяжело раненого Фомина в Москву. Это была последняя встреча в последний военный год. Нет, эту землю сейчас узнать трудно. Выросли хутора, поселки, трубы заводов, и лесные массивы не пугали, а манили свежей и новой зеленью. Город чистый, уютный, с множеством остроконечных крыш, и ни одного разрушенного дома. Убрали, подчистили, построили новые. Ей хотелось видеть людей, походить по городу, но такой возможности не было. И все же, когда возвращались и пересекли границу, она поняла: легкое тревожное чувство не покидало ее, когда они были над соседней страной. Оно исчезло, когда под самолетом показались поля родной земли. Это чувство напоминало войну…

В первый же день после возвращения в родной город Таня пришла к давно созревавшему в ней решению, и этот день был для нее совершенно новым днем. Все то, что казалось ей противоречивым, мучившим сомнениями, стало вдруг ясным, определенным: она должна ехать к Федору. Тетя не удивилась ее поспешным сборам в дорогу, только, заметив отпускной билет, сказала:

— Мне казалось, что ни один здравомыслящий человек не едет в отпуск куда-то почти на север. Ты мечтала о море, о солнце.

Таня, помолодевшая, возбужденная, обняла худенькие плечи тети:

— Приеду, все объясню, не обижайся! До сих пор не говорила, потому что сама не знала.

— К ним?

Тетка показала рукой на фотографию мальчиков. Таня молча кивнула. Милая, умная женщина, тетя никогда ни о чем не спрашивала, но всегда безошибочно заглядывала ей в сердце. Нет, конечно, она не возражает и прекрасно понимает, что в их жизни будут перемены и эти перемены связаны как-то с двумя смуглыми мальчуганами. Только бы это было счастье!

Все было необычным в тот вечер накануне ее отъезда: и разговоры с тетей, и настроение, и неожиданное посещение незнакомой женщины, которая помогла Тане избавиться от последних сомнений…

Пили чай, когда постучали в дверь. Таню сначала смутил взгляд молодой женщины с усталым, красивым лицом, пристальный и как бы назойливый. Но что-то было в фигуре, в выражении лица гостьи, что заставило Таню приветливо отнестить к ней.

— Прошу вас!

— Благодарю!

— Хотите чаю?

Таня готовилась услышать вежливый отказ, но женщина ответила согласием. Выглядела она смущенно. Тетя деликатно удалилась.

— Вы не удивлены?

— Чему?

— Тому, что я вошла в дом на правах знакомой в все еще не говорю о цели своего посещения.

Что ответить ей? Конечно, она удивлена, но решила не торопить эту женщину своими вопросами:

— Нет, я не удивлена, ничуть. Мы, правда, не знаем друг друга, но, очевидно, кто-то знает меня из ваших знакомых.

— Я знаю вас, хотя вижу впервые. Я работаю в вашем городе на заводе. Приехала с Крайнего Севера.

Таня оставалась спокойной, испытывая скорее любопытство, чем волнение, хотя почти была уверена, что женщина приехала не за тем, чтобы передать привет. Что-то другое.

— И вы не спрашиваете, кто вас еще знает на севере?

Опять тот же взгляд, но сейчас он вызывал уже досаду.

— На севере? — переспросила Таня. — У меня там есть друг, старый фронтовой друг. Если вы от него… — Она уже начинала догадываться, с чем связано посещение этой незнакомки. — Тогда вам не следует так осторожно подходить к вопросу, который вас волнует больше, чем меня, поверьте.

— Извините. Мне нелегко было найти вас, как нелегко было уехать оттуда.

Женщина редко обманывается в своих инстинктивных догадках, и Таня, обратив внимание на располневшую талию гостьи, поняла, в каких отношениях посетительница с Астаховым, и вдруг почувствовала, что эта женщина будет близка ей.

— Давайте пить чай. Мне кажется, мы быстро поймем друг друга.

— Спасибо! Вы очень добры, и теперь я не удивляюсь, что он…

Таня торопливо взяла фотографию детей и протянула карточку женщине.

— Вам остается сказать свое имя. Давайте познакомимся!

— Простите! Полина.

Она как будто успокоилась, всматриваясь в карточку.

— Ваши? Племянники?

— Мои дети!

Полина не поднимала глаз от карточки.

— И они…

— Кроме меня, у них есть отец, мой муж. Теперь вы видите, что мы можем быть откровенными.

Слезы в глазах Полины смутили Таню. Она не знала, чем заполнить паузу.

— Николай знает, что вы здесь?

— Нет, конечно. Я пойду, извините.

Таня видела, что удерживать сейчас Полину нет смысла, хотя было желание узнать все о жизни Астахова, о его любви к этой женщине. Она удивилась собственному спокойствию, когда думала об Астахове, и только волновала мысль, что жизнь человека, которого она любила в юности, сложна и не понятна ей.

— Я хочу, чтобы в будущем мы были друзьями. Я уезжаю к мужу, но скоро вернусь. Буду ждать. Напишите ему о моих детях и еще напишите, что я и его друг Федор Михеев, запомните, пожалуйста, это имя, будем ждать его… вас.

— Напишу. Спасибо!

Полина торопилась уйти. Чай на столе остался нетронутым. Мысли Тани перестали быть тревожными, и непонятное настроение исчезло, когда она всматривалась в лица детей на фотографии, теперь уже ее детей.

18

Невидимый звуковой барьер. Он рядом. Стрелка приборов скорости осторожно подбирается к предельной цифре. Пока она слегка вибрировала еще далеко от нее. Михеев уточнил линию своего пути: полет в стороне от населенных пунктов.

Нарастает скорость. Воздушный поток, срываясь с плоскостей самолета, взрывается где-то далеко, сзади, и этот гром заставляет вздрагивать людей на земле. Несколько таких хлопков, но они сливаются в один мощный звук, как взрыв тяжелой бомбы, и, кажется, будто атмосфера возмущена вторжением человека в неведомое.

Самолет вырывается вперед со скоростью, при которой взрывная волна не в состоянии догнать, дойти до слуха летчика или помешать полету. Истребитель перешагнул звуковой барьер! Крылья слегка качнулись, и только Михеев прочно держит ручку управления. Кто знает, как поведет себя самолет дальше, в еще не испытанных условиях. Скорость продолжает расти. Истребитель делает попытку уйти вниз. Федор тянет ручку, препятствуя этому опасному стремлению. Память его хорошо натренирована, и он отмечает показания приборов, поведение самолета, малейшие отклонения от нормы. Самолет продолжает полет с установившейся сверхзвуковой скоростью. Михеев изредка взглядывает на землю: еще одна область позади. Несколько обширных областей — за несколько минут полета. Последний ориентир. Федор плавно вводит самолет в разворот. На обратном курсе нужно увеличить скорость до заданной. Легкие вдыхают чистый кислород; тело прижимает к сиденью; веки тяжелеют, руки и ноги тоже, будто на них груз; за кабиной необъятное голубое пространство. Земля плывет внизу: далекая, как бы оторванная, ничем не связанная с безбрежной атмосферой, и только горизонт, сливаясь с небом, покачивается вместе с крыльями самолета.

Федор не следит за своими физическими ощущениями: в эту минуту их нет. Только полет, только приборы. Самолет в пространстве, как метеор. В сердце легкая тревога: будет ли дальше истребитель вести себя так же или он выкинет какую-нибудь штучку, которую трудно будет понять сразу? А понять надо, чтобы не допустить ошибки. Конструктор на земле должен все знать; летчик в воздухе должен подтвердить его расчеты…

Скорость растет. Горизонт — приборы. Приборы — горизонт. Если не хватит двигателя для заданной скорости, тогда Федор пойдет со снижением. Еще двести километров… Теперь уже самолет стремится уйти вверх. Не менее опасно. Только бы самолет остался управляемым. Ручка управления становится тяжелой. Федор готов в любую секунду погасить скорость, если удержать ее будет невозможно. Двигатель работает на полной мощности. Скорость подходит к заданной. Крылья мелко дрожат, приборная доска в кабине тоже. Еще немного… Самолет резко вздрогнул, предупреждая об опасности. Удержать ручку почти не хватает сил… Федор, стиснув зубы от напряжения, заставляет себя еще несколько секунд продолжить полет на заданной скорости, и, когда самолет вот-вот готов потерять управление, убирает газ и выпускает воздушные тормоза. Стрелка медленно поползла вниз. Прекратилась опасная тряска, но истребитель, казалось, продолжает быть настороженным и неохотно теряет скорость. Теперь есть время подумать о результатах проведенного испытания: необходимо сказать конструкторам, что следует облегчить давление на ручку, найти причину тряски — она может разрушить конструкцию и привести к аварии, и надо усовершенствовать противоперегрузочный костюм: на такой скорости вертикальный маневр может привести к потере сознания. Стрелка указателя скорости за звуковым барьером вибрирует, что тоже нежелательно.

Его предложения и замечания будут изучать. Конструкторы вновь вернутся к расчетам…

Завтра на высоту! Как будет вести себя самолет в разреженной атмосфере? Где пределы двигателя и планера?

К району аэродрома истребитель подходил на обычной скорости и высоте. Притихший, успокоенный, Михеев плавно выходил на посадочный курс…

Около двух часов Михеев разговаривал с инженерами. Истребитель зачехлили, опломбировали. С утра его будут ощупывать, проверять, брать детали на исследование. Истребитель способен летать на такой скорости — это уже бесспорно. Федор вспоминает фронт, воздушные бои и не раз думал при этом: появись такие самолеты тогда, скольким летчикам они сохранили бы жизнь. Наивные рассуждения «если бы»!

Федор спешил домой после полета. Раньше такого желания не было. Старый холостяк превратился в семейного человека. Ждут дети. Федор едет домой и знает, что они с ватагой мальчишек встретят его. Маленький автомобиль, на котором Федор подъедет к дому, будет заполнен доверху, и дядя Федя будет делать «круг почета» с орущими от восторга детьми. Эти прогулки доставляли Федору удовольствие не меньше, чем ребятам…

Почему-то сегодня их нет. Из детского сада должны уже вернуться. Может кто из соседей забрал в кино? Он подъехал к дому. Несколько мальчишек не торопились влезть в машину. Его детей с ними не было.

— Дядя Федя! Приехала какая-то тетя и увела их с собой.

Такого волнения он не испытывал никогда, пожалуй. Он не сразу открыл дверцу автомобиля. Пока Тани не было, Федор знал, что будет говорить, а сейчас в голове что-то невообразимое. У дверей квартиры он перевел дух. Черт возьми! Ты же хотел этого! Она любит, раз приехала, и ты просто не можешь понять, каким образом любовь проявляется у женщин.

Федор открыл дверь своим ключом. Тишина. Он открыл другую, в комнату. То же самое. На диване женская шляпка. «Не успели спрятать».

— Ну вот, что, сорванцы! Где вы прячетесь, я знаю. Но где скрывается мама?

Гришка выглянул из-под дивана и кивнул в сторону шкафа, но тут же спрятался, получив шлепок невидимой рукой.

— Эх, предатель!

В ту же минуту дети повисли у него на шее, потом Гриша соскочил и бросился к шкафу… Спокойная, улыбающаяся, но неестественно бледная, Таня села на диван, обняв ребят. Федору показалось, что она умышленно отводит свой взгляд от него в сторону.

— Где же мне пристроиться?

— Давай сюда, к нам! Мама Таня, сядьте к нему на колени, а то он большой и вам больно будет.

Впервые Федор на минуту забыл о существовании детей. Он приподнял от пола всех троих, чувствуя только одно тело, тело любимой женщины!..

«…Дорогой друг! Сожалею, что долго не получаю твоих писем. Что случилось? Я довольно обстоятельно писал тебе о своей жизни, о работе, но о тебе знаю обидно мало. Не пора ли нам встретиться? Моя жизнь сделала боевой разворот в сторону счастья. У моих ребят есть мать. Ты, конечно, догадываешься, кто?.. Она приехала. Это на всю жизнь! Не так это было все просто, но вполне закономерно. Иногда я думаю: был бы ты рядом и, кто знает… Ведь вы много лет любили друг друга! Надеюсь, ты не обидишься за откровенность! Между нами она существовала всегда. Стоит ли говорить сейчас о том, что было! Мы делаем будущее и ради этого живем. Я ничего не хочу усложнять. Жизнь проще! Если порой она бывает сложной и даже очень сложной, мы сами в этом виноваты. Так просто и естественно любить, верить, чувствовать рядом человека, который для тебя и жена и друг, знать, что ты для нее не только отец детей, не только муж, а человек… Только дети меня беспокоят: до сих пор для них я был кумиром, а теперь отошел в сторону, как что-то второстепенное. «Моя любовь» так прибрала их к рукам (кстати, и меня тоже), что они цепляются за ее юбку, не отпуская от себя. Великая сила — женщина! Ты подумаешь: какой пафос! Извини, тебе не очень приятно слушать бред влюбленного человека.

Отвечай! Не забудь приветствовать Таню, как она это делает сейчас. Мой «колхоз» желает тебе счастья!

Едва не забыл: в нашем стареньком городе работает на заводе женщина Полина. Она заходила к Тане. Была страшно расстроена и выглядела несчастным человеком. Если бы ты знал, как я хочу твоего благополучия! В конце концов мы имеем на это право, черт возьми!

Твой Федор».

Многое еще написать хотелось, но Федор решил подождать ответа… Таня спокойна, он уверен в этом, но будет ли спокоен Астахов? Нет, не все в жизни просто. Пути Астахова и Тани разошлись еще в годы войны и сойтись уже не могли. В жизнь Тани вошли дети и он, Федор. И для него она оставила кусочек своего сердца, потому что это не его дети, но он им стал отцом так же, как она матерью, и это связывало их. Глупыми и наивными кажутся ему сейчас его действия в первые двое суток после ее приезда, когда он оставался на заводе, давая возможность Тане привыкнуть, обдумать все… На третьи сутки он пришел домой. Таня весело и непринужденно смеялась. Тогда он понял, что она взрослее, умнее его.

— До чего же я напугала тебя своим приездом, ребенок! Хорошо выглядит жена, у которой муж сбежал в первый же день ее приезда! Отчитывайся перед соседями сам. Надеюсь, сегодня ты не уйдешь?

И сейчас еще ему бывает стыдно при одном воспоминании, как он стоял тогда перед ней, провинившийся, беспомощный… Нет, конечно, больше он не уходит и не уйдет. Они скоро поедут вместе в ее город, а затем вернутся обратно сюда, семьей.

Федор начинал новую жизнь…

19

После отъезда Ягодникова отсутствие его стало неожиданно заметным. О чем бы ни говорили в долгие вечера, неизменно вспоминали его. Когда-нибудь и им предстоит круто изменить жизнь, и это неизбежно. Когда-нибудь! И все же думали не о себе, а о Степане. Не превратился ли он в одного из тех, кто, получив пенсию, словно отгораживается от жизни покоем, или, бывает и так: вдруг превращается в поборника личных благ, заразившись страстью стяжательства! И, хотя Астахов видел, с каким тяжелым настроением Степан покидал север (это казалось естественным), он был склонен думать, что нет, Степан не отгородится. Полгода, год отдыха, и он найдет работу, которая хотя бы до какой-то степени заменит ему авиацию или, во всяком случае, даст ему возможность чувствовать себя не посторонним среди людей.

Письмо от Степана пришло быстро. В нем не было намека на разочарование, но будущее казалось Ягодникову туманным. Но он писал, что у него хорошая семья, а это одно уже очень много значит. Как ни странно, но, убедившись, что жизнь Степана в общем-то устроена, все успокоились и вспоминали о нем с легким чувством.

Несколько дней много летали. Летчики забывали, что это учение. Северное ночное небо гудело, и, когда наступала кратковременная тишина, никто не знал, когда она вновь оборвется шумом взлетающих истребителей. Летали на перехват учебных целей. «Противник» появлялся внезапно и в неожиданных местах. Спали урывками, больше сидели в кабинах в готовности к взлету. В перерывах между вылетами — в дежурном домике. Воспоминания, шутки, смех. Отдых. Минутные разрядки. С появлением сигнала очередные летчики, техники бежали к самолетам. Остальные были готовы в свою очередь принять сигнал и взлететь, чтобы преградить путь «противнику» — учебной цели. В минуты отдыха, как всегда, Семенов не умолкал, рассказывая о каком-то знакомом летчике:

— Сорок шесть лет. Почтенный возраст для истребителя. Рефлексы уже не те. Ему предлагали уйти с летной работы, но он злился и грубо отвечал: еще полетаю пяток лет. И все же пришел день, когда врачи ему категорически сказали: хватит. Это было в первый год после войны. Для примера ему привели слова одного трагика: «надо уметь уйти из искусства раньше, чем искусство покинет тебя». Лучше вовремя и по-хорошему. Это он понял наконец, но не понял другого: взлетая, не думай, что это твой последний полет. Такие вещи не планируют. Перед вылетом он был заметно возбужден и говорил: последний раз. Выполнив задание, он заходил на посадку, забыв выпустить тормозные щитки. Руководитель полетов по радио напомнил ему об этом. Щитки тут же вышли, но расчет оказался с перелетом. Команду уйти на второй заход он не выполнил и приземлился на середину полосы. Резкое торможение, разворот на грунт… сбил несколько флажков, сломал винт и перевернулся на спину. Полный капот. Минут пятнадцать он висел на ремнях, прижатый между кабиной и землей. Когда его вытащили, он походил вокруг самолета, потом присел, закурил. «Первый раз в жизни сломал самолет», — проговорил он с кислым видом. Командир дивизии, прибывший на место аварии, добавил: «И последний». Сейчас работает заместителем директора мебельной фабрики. Сильный мужик. Кулак вот с этот стол. С пацанами делает авиамодели и выходные дни проводит с ними за городом. Закономерно. Говорят старость — второе детство. Астахов глянул на часы:

— Через десять минут взойдет солнце. К нашему счастью, облаков нет. Советую посмотреть.

Все, кто был на земле, пристально всматривались в этот предвесенний день в покрасневший восток. Кончалась полярная ночь. Впервые за долгое отсутствие на несколько минут покажется кроваво-красный диск светила, возвещая наступление полярного дня. Тишина. Мягкий сумеречный свет похож на раннее предрассветное утро. Сопки прикрыты легкой морозной дымкой. Земля еще спит, но снег уже улавливает лучи скрытого солнца и блестит. Как долго тебя не было, солнце! Еще холодное, пока бессильное в борьбе с ледяным царством, ты светишь, и твой свет согревает сердце человека и все живое, что существует в этой холодной стране. Вот почему твой приход, солнце, ненцы отмечают как радостный праздник. Еще месяц, и сотни тысяч птиц устремятся сюда откуда-то с юга. Они преодолеют тысячи километров над сушей и над холодными водами северных морей, опустятся здесь, на ледяных просторах, и будут терпеливо ожидать, пока окончательно не обнажится тундра и не наступит полярный день, и ты, солнце, не покинешь эту землю ни на минуту.

Почему птицы так любят летний север? Что они находят на вечно мерзлой земле приятного для себя? Их сотни тысяч, и чувствуют они себя здесь превосходно. Им не страшна пурга, снежные заносы. Откроется тундра, и начнут появляться птенцы. Не потому ли они так быстро растут, оперяются, что ты, солнце, двадцать четыре часа в сутки покрываешь их своим светом?! Коротко северное лето, но оно полно жизни, деятельной, неутомимой… Горит восток! Забудь на минуту, что это солнце, и ты представишь громадное зарево пожара. Огненные языки лижут горизонт, разрастаются и вот-вот подпалят все небо.

Могучий шар медленно и торжественно всплыл над горизонтом. Сопки мигом порозовели, снег заискрился, загорелись окна домиков, стеклянные фонари кабин самолетов. Однообразно белые крылья покрылись нежными красками. Не торопись уходить, солнце! С тобой возвращается жизнь! Без тебя опять унылое, тяжелое однообразие…

Огненный шар проскользнул над горизонтом и скрылся. Исчезли краски, потускнело небо; вспыхнувшая земля потонула во мраке и опять мерзлота, помутневший снег и мрачный воздух. Но ты было, солнце, и с этого дня тебе всегда будут готовить встречу: здравствуй, солнце! Ты победишь!..

Когда восток погас, Астахов все еще смотрел туда, где только что был свет. Ему захотелось взлететь и с высоты еще раз проводить солнце. Кто сейчас в воздухе, еще видит его. В небе тишина. Самолеты не торопились домой. Незабываемые минуты. Отступила полярная ночь. Первая в жизни Астахова на севере… По сигналу Астахов взлетел, чтобы атаковать последнюю цель на этих учениях… Высоко в небе бомбардировщик. Разноцветные аэронавигационные огни на крыльях, хвостовом оперении подчеркивают его величавый профиль в темном небе. Они вспыхивают, когда скрываться уже нет смысла: истребитель обнаружил его и атаковал… С громадной скоростью плывет бомбардировщик в бесконечном просторе, и его огни напоминают Николаю огни парохода на Волге в темную августовскую ночь. После атаки Астахов развернул истребитель в сторону своего аэродрома. Контрольная цель продолжала полет в глубь страны…

…На разборе учений полковник Ботов отметил успешные действия истребителей. Отличились Орлов и Семенов, летавшие на полный радиус действия своих истребителей с посадкой на другом аэродроме, при этом были «уничтожены» две контрольные цели.

В словах и оценке полковника звучала уверенность, что арктическое небо на этом участке истребителями освоено. Летчики были возбуждены, довольны. Такую же оценку получил и технический состав: самолеты летали безотказно.

Несколько дней прошли в спокойной обстановке. Погода установилась хорошая. Небо чистое. Ветер слабый. Сильные морозы. Не часто балует Арктика такой тихой погодой. День прибавлялся. Солнце, с каждым днем поднимаясь выше, все дольше задерживалось над этим суровым краем. Летчики использовали каждый свободный час для прогулок на лыжах. На ослепительно белом фоне тундры сотни темных движущихся пятен. Лыжники в защитных очках: солнце и снег радовали сердце, но портили глаза. В эти дни, казалось, ничто не может огорчить людей, но неприятность была рядом…

Вернувшийся с последнего полета Семенов сообщил технику самолета Коновалову, что в двигателе он слышал посторонний металлический стук. Двигатель осмотрели, опробовали, но дефекта не нашли. Инженер Половинкин дважды запускал его, испытывая на различных режимах работы. Двигатель казался здоровым.

— Слетает еще раз над аэродромом.

Техник неуверенно возражал:

— Самолет в воздух пускать нельзя. Двигатель нужно заменить.

— Почему?

Техник раздумывал. Действительно, почему? На земле двигатель на проверке наработал около часа и ничего, что вызвало бы сомнение, но Коновалов знал, что по инструкции положено, если летчик сообщает о каких-то — даже предположительно — неполадках в работе машины, а неисправности не обнаружено, двигатель должен быть снят и отправлен в мастерские для более тщательного осмотра. Может быть, дефект где-то притаился и на земле ничем не выдает себя, но в воздухе, в иных условиях, он может стать опасной угрозой для летчика. Коновалов молчал. Половинкин сам ответил на свой вопрос:

— Если менять двигатель только потому, что этого захотел летчик, у нас двигателей не хватит. После облета видно будет.

— Товарищ старший инженер, Семенов не молодой летчик, он зря не скажет.

Инженер нахмурился.

— Приготовьте самолет к облету. Я двигатели лучше знаю, чем вы себя!

— Слушаюсь!

Об этом разговоре больше никто не знал. Не знал и Семенов, готовясь к вылету в первый летный день после учений. Молодой техник мог не обнаружить неисправность, но мысль, что двигатель проверял сам инженер, успокаивала.

После взлета Семенов только набрал высоту, как вдруг двигатель внезапно умолк и истребитель, лишенный тяги, круто пошел вниз. Сохраняя скорость полета, так нужную сейчас для безопасной посадки, Семенов развернул истребитель на аэродром, на посадочном курсе выпустил шасси и приземлил самолет в начале спасательной полосы. Внешне он казался спокойным, но когда пытался записать в рабочую тетрадь техника о вынужденной посадке, пальцы руки с трудом удерживали карандаш…

К истребителю подбежали Ботов, Половинкин, летчики. Семенов докладывал командиру о своих действиях при необычно опасных обстоятельствах, связанных с отказом в работе двигателя. Остальные молча слушали. Немногое сказал Семенов, только то, что произошло. Закончились учения, и тот же Семенов на этом же истребителе много раз летал глубоко на север, и эти полеты не вызывали сомнений. К ним готовятся, не упуская ни одной мелочи, и чем сложнее задание, тем продуманнее каждая деталь полета. Нет ничего случайного в авиации, и отказавший в работе двигатель — доказательство этому правилу. Техник Коновалов… Недавно окончил училище. Первый практический опыт самостоятельной работы на самолете. Разве это может хотя бы в какой-то степени служить оправданием? Ведь могло случиться непоправимое, будь летчик менее опытный. Скалистая тундра не место для вынужденных…

— Товарищ инженер! Разрешите обратиться? Половинкин внутренне сжался под прямым и решительным взглядом техника.

— В чем дело? Слушаю!

— Вы сами доложите, или мне это сделать?

— О чем?

— О причине вынужденной посадки командира экипажа капитана Семенова.

— Причину установит комиссия. Советую не торопиться с выводами, — с трудом сдерживая раздражение, глухо отвечал инженер.

Командиры стояли рядом. Коновалов заметил, что полковник внимательно прислушивается к его разговору с Половинкиным, и сказал, обращаясь уже к командиру:

— Вынужденная посадка произошла по моей вине. Двигатель был неисправен. Об этом докладывал летчик Семенов после вчерашнего полета.

— Какая неисправность?

— В воздухе был посторонний звук и неустойчивые обороты на номинальном режиме.

— Почему выпустили самолет в воздух?

— На земле дефект не обнаружили. Инженер осматривал двигатель лично.

— Я спрашиваю, почему выпустили самолет в воздух? — Было заметно, что Ботов плохо владеет собой.

Перед людьми открывалась завеса, за которой пряталась истинная причина вынужденной посадки.

— Я предлагал заменить двигатель. Старший инженер запретил и приказал мне выпустить самолет для облета.

Ботов резко повернулся к Половинкину. Тот порывался что-то сказать, побелевшие губы его дрожали, но Ботов не стал его слушать.

Когда рванувшаяся с места машина увезла командира к штабу, Астахов подтолкнул Семенова:

— Молодец, батя! В тундре было бы ох, как плохо…

Через несколько дней, незаметно, сторонясь людей, Половинкин убыл. «Воздух стал чище», — поговаривали техники.

20

Ночь. Огромная полная луна повисла над горизонтом. Земля, притихшая, светилась ровным желтоватым светом. Золотом поблескивал снег. Укрытые толстым слоем его, спали глубоким сном сопки. Ледяное безмолвие, покой, тишина. Темная фигура часового медленно двигается вдоль стоянки истребителей, но так тихо и спокойно кругом, что и это движение лишь подчеркивает торжественную тишину спящего севера. Часовой вдруг остановился, замер. «Стой, кто идет!» Окрик разнесся по аэродрому, как бы всколыхнул наполненный невидимыми морозными кристалликами воздух. Эхо его застыло где-то в море, во льдах. Человек, медленно идущий навстречу часовому, сделал еще несколько шагов и остановился. В руках часового блеснул луч карманного фонарика. Вряд ли он был нужен: луна хорошо освещала крупную фигуру. Часовой прижал автомат к груди, принял положение «смирно», провожая глазами человека, продолжавшего путь вдоль стоянки…

Отставка! Уж лучше бы в запас! Есть что-то обидное в этом слове «отставка», отрешающее от жизни, безвозвратное. В его возрасте в отставку не уходят, разве что по болезни, и все-таки — это отставка. Назойливое слово вертится неотступно, и Ботов повторяет его десятки раз, повторяет невольно. Нет, это не волнение, а что-то другое, более сложное, никогда не испытанное. За долгие годы в авиации, пролетевшие быстро, как юность, он много раз волновался, и это было естественным. Он давно научился руководить своими чувствами, и это помогало ему всегда действовать осмысленно. Говорят, в минуту опасности человек мысленно пробегает по своим годам, вспоминает всю свою жизнь. Ерунда! В минуту опасности человек думает, как победить смерть и выйти из поединка еще более сильным и неприступным. Человек видит свою жизнь отчетливо, ярко, как нарисованную картину, когда он сравнительно спокоен, когда к прошлому возврата нет, а будущее еще не совсем ясно, когда жизнь круто поворачивает к чему-то новому, резко отличному от всего, что ранее составляло существо бытия. Вот и у него, Ботова, сделан последний полет. Последний! Он не знал этого, пока не произвел посадку, и это лучше. Взлетая, не думай, что это последний полет. У летчиков так не принято. Много месяцев на севере… Небо Арктики под охраной. Новая техника, новые силы, новые люди, молодые, обогащенные опытом прошлых лет, событий. Последний день в армии. Так надо! Он честно воевал и после войны продолжал жить боевой жизнью военного летчика, командира. Нет покоя в душе, в мыслях и никогда не было. Тревожное чувство толкнуло его к стоянке самолетов, туда, где он еще свой человек, по крайней мере сегодня. Кончено с полетами! Теперь он может летать только в качестве пассажира, только на транспортном! Уж лучше поездом, отдельное купе. Почему отдельное? Начинаешь искать покоя? Обернись на свою жизнь, прошагай по ней. Разве ты когда-нибудь останавливался? Все годы шагал крупными шагами. Было время, хотел остановиться, перевести дух, но жизнь толкала вперед, и он шел, не мог, не хотел не идти… В четырнадцать лет ФЗУ, потом завод, аэроклуб, армия. Первые полеты на истребителе, бои на востоке. Первая японская пуля — и началась боевая жизнь! Рвался в Испанию, но там к тому времени уже делать было нечего. Опоздал в Испанию, но вовремя успел на запад Украины. Тогда захотелось остановиться. Женитьба. В первый год двое детей. На всю жизнь он запомнил их любопытный, жадный взгляд на мир. Два маленьких существа, как капли дождя похожие друг на друга, едва прожили два года. Страшное июньское утро… Брест. Больше он не видел своих детей, даже мертвыми. Только через год он нашел жену. В двадцать восемь лет седая, измученная женщина долго всматривалась в лицо мужа. Потом слезы и нечеловеческий крик: столько было муки в ее помутневших глазах и вздрагивающем теле, но это уже была жизнь. Она продолжала звать вперед, бороться, мстить. Еще год разлуки. Бои над Берлином… Поход окончен. Смерть не нашла его. Затянулась рана. Родился еще человек, маленькая Ботова, и на лице жены появилась улыбка, и на его лице тоже. Живут на евпаторийском берегу и ждут большого Ботова. Семья опять есть, спаянная испытанной любовью навечно…

Отставка. Так прошла жизнь. Остановись, отдохни! Тебя ждут. Жена ежедневно с надеждой встречает почтальона, долгим взглядом провожает пролетающие самолеты и ждет… Ботов почувствовал прилив глубокой нежности, представил усталое лицо жены, почти физически испытал прикосновение маленьких ручек девочки, и слово «отставка» перестало быть отвратительным. Жизнь не кончилась! Он последние годы плохо следил за собой, «барахлит» сердце, тело ожирело, это, вероятно, от сердца, но у него хватит еще времени привести себя в порядок. И опять труд, может быть, на завод, к станку. Когда-то он был токарем по металлу. Восстановить, воскресить и жить, как жил, не останавливаясь… Часовой, неотрывно наблюдавший за фигурой командира, успокоился, когда полковник, постояв у плоскости истребителя, крупным шагом направился в сторону поселка…

21

Самолет вырвался из холодного мрака и продолжал полет в посветлевшем небе. Отпуск. Астахов думает о письме Михеева, в котором Федор сообщал о встрече Тани с Полиной. Астахов тогда долго не отвечал на письмо. Почему? Вряд ли он может ответить на свой собственный вопрос. Если бы Полина была рядом! Найдет ли он ее? Не подалась ли ее беспокойная душа куда-нибудь еще, подальше от своей любви? Нет, теперь она не одна и любит его. Федор прав: мы сами себе усложняем жизнь. Около двух месяцев Астахов не видел Полины и до последнего времени не знал точно, где она. Вместе с письмом Федора пришло письмо и от нее: коротенькое, вымученное, спокойное. Работает на заводе, живет в общежитии. О своем положении ни слова, о посещении Тани тоже. Полина, милая! Жизнь трепала тебя много лет, но и обновила. Ты и уехала от меня, чтобы перешагнуть рубеж, и решительно стала на новый путь. Легко сейчас думалось Николаю, только уж очень время медленно тянется. Перед отлетом в отпуск, он послал телеграмму Федору «Найду «несчастную» женщину (слово «несчастную» он вставил в жирные кавычки… не перепутал бы телеграф) и еду к тебе». Два месяца отпуска! В кармане много денег. В планах несколько маршрутов: к Федору, на юг к морю. Пароход «Россия». Он давно о нем мечтал. Потом в тайгу к отцу, женатым человеком.

Последняя посадка на промежуточном аэродроме, последняя заправка горючим. Спать Астахов не мог. Впереди еще несколько часов пребывания в воздухе. В буфете он выпил рюмку коньяку, купил конфет и в порыве лирического настроения хотел купить детскую соску, но ее не оказалось. В городе найдет.

В городе, сидя в такси, он торопил шофера. Одна мысль, что он увидит ее сейчас, делала Николая счастливым и необыкновенно возбужденным… «Чертов характер, — беззлобно думал он. — Адреса не сообщила. Общежитие и только, хотя знала, что искать буду».

Родной город! Детство, юность! Он почти заново отстроен, но город сейчас Астахов видел плохо…

На заводе сообщили: работала в ночной смене, сейчас отдыхает. Работала ночь! Черт возьми, она же беременна! Почему ночь? Общежитие недалеко от завода. Астахов обошел несколько комнат, пока ему не сказали: недавно перешла с подругой на квартиру. Подруга есть. Это уже хорошо.

Еще десяток минут в поисках нового адреса. Небольшой деревянный домик, чудом уцелевший в годы войны. Маленькая комната, металлическая кровать, цветное одеяло… Подруга с хозяйкой вышли. Он почти не видел их. Широко открытые немигающие глаза, пожелтевшее лицо, простая сорочка…

— Я думала, ты приедешь к лету. Тогда бы был маленький. Я не хотела, чтобы ты видел меня такую…

Астахов целовал ее, осторожно прижимая к себе: в ней жизнь, новая жизнь, его жизнь…

— Боже мой, как я люблю тебя!

И в этих словах было столько счастья, счастья матери!

— Мы успеем съездить к Федору. Ты ведь знакома с Таней, с его женой?

Не поднимаясь с постели, Полина все еще прижимала голову Николая к себе.

— Не надо ехать. Они здесь. Вчера были у меня. И Федор, и Таня, и еще доктор Василий Зиновьевич. Звали к себе жить. У них свободная комната… Я не пошла.

— Почему?

— Тебя ждала.

Как просто и хорошо жить!..

* * *

Николай с Федором стояли у могилы Фомина.

Они задумчиво смотрели на скромную пирамиду с пожелтевшей уже фотографией.

— Иной проживет около сотни лет, — говорит Николай, — проживет и исчезнет бесследно, растворится в памяти. Тихо жил, тихо ушел, и вся его долгая жизнь, как протяжный замирающий вдали гудок, не оставляет отзвуков, уходит в ничто. Фомин прожил половину жизни… И в своей глубокой старости мы будем видеть его живым, молодым, зовущим к жизни, к труду во имя счастья на земле…

Высоко в небе истребитель. Звук двигателя вырос внезапно и так же быстро растаял в чистом, прозрачном воздухе. Увидеть самолет невозможно: он уже далеко, за звуковым барьером.

— Когда я вижу новое, что создано руками советского человека, и это новое дает мне возможность подниматься все выше, я думаю о звездах, о космосе. Я хочу верить: и там, в неведомых мирах, есть жизнь и, может быть, пытается протянуть нам руку, как это делаем мы ей навстречу. И не когда-нибудь, а скоро, я верю, руки соединятся. Жизнь победит. Жизнь бесконечна!

1958—1962 г.

Арктика.