Без названия

РАССКАЗЫ, МОНОЛОГИ, СЦЕНКИ

Без названия

Об искренности

Надо стремиться к искренности. Всегда и во всем. Право, это пойдет вам только на пользу.

Среди ночи вас будит телефонный звонок. Вы узнаете голос своего старого друга.

— Ты не сердишься, что я тебя разбудил? — спрашивает он. — Я, понимаешь, заблудился. С одной стороны — какой-то бассейн, с другой — река. Где я, по-твоему, нахожусь?

Будьте искренни. Не бойтесь его обидеть. Отвечайте:

— Я сержусь. Я устал. Ты бесцеремонен. А находишься ты возле «Кропоткинской».

Начальник вызывает вас и, фамильярно похлопывая по плечу, интересуется:

— Старик, вы не в обиде, что я на вас вчера накричал? Нервишки… Работа, сами понимаете, какая…

Не делайте удивленное лицо, не журите начальника за то, что он мог так плохо о вас подумать. Будьте искренни, скажите, что вам это было неприятно, и попросите его впредь от подобной формы общения с вами воздержаться.

Если вам позвонит Наташа, или Люда, или Мила, напомнит, что вы уже давно не виделись, и спросит, скучаете ли вы, не кривите душой, не объясняйте, что слишком заняты в последнее время, а вот на той недельке освободитесь и тогда… Признайтесь честно, что еще не успели соскучиться. Поверьте, после этой откровенности она не перестанет вам звонить.

В магазине вас обсчитали на тридцать четыре копейки. Не прячьте виновато глаза, не стращайте себя тем, что очередь над вами посмеется, а продавец запомнит и каждый раз при встрече будет иронически ухмыляться и обсчитывать уже на полтинник, только так, что не придерешься. Взгляните ему прямо в лицо и попросите пересчитать. Будьте честны перед собой, ведь жена дает вам денег тютелька в тютельку, и лишние тридцать четыре копейки — совсем не пустяк.

Если сын попросит вас рассказать, как вам удавалось быть круглым отличником, не напрягайте свое воображение. Будьте правдивы. Скажу вам по секрету: роясь в старых книгах, он обнаружил ваш школьный дневник за третий класс и уже давно потешается, слушая ваши воспоминания.

Будьте искренни. И, быть может, тогда начальник наконец оценит вас по заслугам и прибавит зарплату. Узнав об этом, жена перестанет рассчитывать ежедневный бюджет так строго и поймет, что вы нуждаетесь в куда более значительных ассигнованиях, ибо вас обсчитывают продавцы. И сын прекратит свои издевательские расспросы, ибо на вырученные у продавцов деньги вы купите ему футбольный мяч. И друг не будет беспокоить вас по ночам, потому что в это время вы будете вместе.

И с вами будут Наташа, Люда, Мила…

Не судьба

В вагоне метро Макеев от нечего делать открыл книгу, которую вез другу в подарок, и прочитал: «Еду в английский клуб, — сказал граф жене, — буду утром».

Макеев недоверчиво улыбнулся: он вспомнил, с каким трудом испросил у жены позволения задержаться в гостях подольше и с какой неохотой она отпускала его на этот день рождения одного. Макеев вздохнул, но без сожаления, без зависти к книжному графу — настроение набирало опьяняюще-приподнятую силу: горизонты свободы раздвигались перед ним на целый вечер. Даже разгульная, привольная, как ветер, мысль посетила: не на рождение ехать, а в пивбар закатиться. Однако Макеев тут же ее отогнал: дружба — дело святое, хотя допустить возможность выбора, пусть даже в воображении, и то было приятно. Мог, мог махнуть в пивбар: позавчера давали премию, и Макеев утаил десятку, жене сказал — на подарок начальнику.

Гостей собралось много. Кое-кого Макеев знал, но за столом оказался рядом с Танечкой, сослуживицей друга, которую видел впервые. Милая, симпатичная девушка. Вспомнились студенческие беззаботные годы, легкость знакомств, легкость расставаний. Макеев шутил, смеялся, очаровательно за Танечкой ухаживал, и к концу вечера они сделались большими друзьями.

Перед тем как уходить, Макеев остановился в передней перед зеркалом, постарался взглянуть на себя глазами Танечки и очень ей понравился. Получился интересный и вовсе даже без животика мужчина.

Подавая Танечке пальто, Макеев осторожно спросил:

— Можно, я вас провожу?

— Я далеко живу…

Макеев взглянул на часы и взволнованно пообещал:

— Танечка, с вами — на край света.

— У меня, правда, мама уехала, — сказала она, — но ничего, посидим вдвоем, чаю попьем. Я торт купила.

Сердце у Макеева запрыгало. Было только десять. «Если на такси, можно к двенадцати домой успеть. Хорошо, что десятку захватил», — подумал Макеев.

На улице метался ветер, шел снег. Стоянка такси находилась на противоположной стороне проспекта, а ближайший переход — метрах в пятистах. Уверенно подхватив Таню под руку, Макеев повел ее по скользкой мостовой.

На противоположном тротуаре их поджидал милиционер. Макеев хотел его не заметить, увлеченно стал Танечке о чем-то рассказывать, но милиционер вежливо козырнул и сделал шаг в их сторону.

— Граждане, уплатите штраф.

— За двоих? — тоскливо поинтересовался Макеев.

Он твердо знал, что может набрать рубль мелочью и заплатить за себя, не разменивая десятки, — обидно было менять из-за такой глупости.

Потом, коченея на стоянке такси, Макеев сжимал в кулаке пятерку и трешку и успокаивал себя: ведь у таксиста может не оказаться с десятки сдачи, и, пожалуй, к лучшему, что так случилось.

Такси мчалось по заснеженному городу, тараня холодный, упругий воздух. Но внутри машины было тепло. Удобно развалясь, Макеев слушал Танечкино щебетанье и представлял, как они приедут в пустую уютную квартиру, как потом трогательно будут прощаться…

Однако ехали уж чуть не полчаса. Макеев стал озабоченно поглядывать не только на часы, но и на счетчик. Казалось, если сидеть тихо, цифры побегут медленнее.

Миновали окружную дорогу.

— Теперь близко, — повернулась к нему Таня. — А я бы так всю ночь ехала. Люблю по ночной Москве кататься. А вы?

— Ужасно, — ответил Макеев.

В этот момент счетчик щелкнул особенно резко и выбросил красную цифру «три». Сосущая тоска зародилась где-то в глубине души Макеева и, разрастаясь, захватывала, пропитывала весь организм. Все заботы и неурядицы вдруг навалились на Макеева разом. Оштрафовали ни за что. Плакали пиво и раки. Жена могла в любой момент позвонить другу, а тот скажет: «Да он уже часа полтора как ушел…»

— Ой! — вскрикнула Таня. — Не туда свернули!

— А что же вы шоферу вовремя не подсказали? — стараясь говорить мягче, спросил Макеев.

— Не заметила. Ой, ну вот опять не туда…

Макеев утер цигейковым «пирожком» взмокший лоб.

Наконец приехали. Макеев протянул шоферу пятерку, сдачи ждать не стал, вылез вслед за Таней.

— Слышь, мужик, в обратный конец плати, — потребовал шофер, — отсюда пассажиров не найдешь.

Макеев замешкался, выбирая между Таней и машиной. Словно надоевший счетчик, застучало в голове: «Заплатить? Обратно на такси не хватит. Опоздать? А если вообще транспорт работать не будет?»

Макеев решительно шагнул назад.

— Спокойно, шеф. Я обратно еду.

— Как, вы разве не зайдете? — удивилась Таня.

— Нет, что вы. Я так, вас проводить.

Макеев порадовался, что в темноте не видно, как густо он покраснел.

Таня обиженно молчала.

— Я позвоню вам, — нерешительно улыбнулся Макеев и, испугавшись, как бы Таня не вздумала диктовать телефон прямо сейчас, дав шоферу повод поторопить его и тем самым вновь принизить, скорей залез в машину.

— Куда? — Таксист даже не смотрел в его сторону.

«В английский клуб», — мысленно огрызнулся Макеев, а вслух вежливо назвал адрес.

Такая любовь

I

Она должна была позвонить в шесть и не позвонила. Вечер пропадал. Если бы он знал, что так получится, он бы сам позвонил кому-нибудь. А теперь… Теперь уже поздно: в такое время у каждого свои твердые планы, не раскачаешь.

Но около восьми неожиданно позвонила Галочка.

— Ты что делаешь?

Он ей обрадовался.

— Приезжай!

А Наталье наука будет. Чтоб в следующий раз вовремя звонила.

II

А она не могла позвонить. По очень уважительной причине. Она встретила Гену. Они не виделись больше года, с тех самых пор, как он женился. Он был все такой же, щупленький, как мальчишка, и рубашка на нем была ее любимая — розовая. И вот они сидели за столиком в кафе и болтали, глядели друг другу в глаза и болтали. О всякой чепухе. Кажется, ни он, ни она даже не понимали, о чем говорят. Просто им было хорошо вот так сидеть. Будто и не было года разлуки, и обид, и горечи несбывшегося.

Она помнила, что Борис ждет ее звонка. Знала, как он злится. Он всегда злился, если его планы нарушали. Но так спокойно, безмятежно было ей рядом с Геной, что даже думать не хотелось о том, чтобы идти разыскивать автомат, на ходу сочинять, почему опоздала.

В конце концов Гена сам взглянул на часы.

— Неохота расставаться… Давай вот что сделаем. Я домой сбегаю, тут рядом, три минуты. Покажусь — и обратно.

— А отпустят? — спросила она.

— Еще как отпустят.

Он, конечно, имел в виду не безразличие жены, а то независимое положение, какое сумел завоевать.

Гена убежал, подхватив свою затрепанную папочку, она нашла в сумочке две копейки.

Борис разговаривал, на удивление, сдержанно, с добродушными шуточками.

— А попозже ты появиться не могла?

— Я сегодня так устала, — издалека начала она. — Возила группу в Загорск. Все с французским языком. Замучилась, пока по-английски с ними договорилась. И еще автобус на обратном пути сломался. Поэтому и задержалась.

Он окончательно успокоился. Значит, не ее была вина в его долгом ожидании. Но неужели она приехать хочет? Ведь он ждал Галочку.

— Раз ты так устала… Может, на завтра встречу перенесем?

И ее такой поворот вполне устраивал. И приятно было, что он так о ней заботится. Однако задело: легко же он отказывается от встречи с ней.

— А что это, интересно, ты будешь делать? — ехидно спросила она.

— Не знаю. Почитаю, телевизор посмотрю…

— Ну ладно. — Она прощалась.

— Постой. А ты что будешь делать? — теперь его взяло сомнение.

— Я? Отдохну, почитаю.

— Ну смотри. Без фокусов. До завтра, — сказал он.

Едва он положил трубку, позвонила Галочка.

— Ты знаешь, я даже боюсь с тобой разговаривать.

— Что такое? — предчувствуя неладное, насторожился он.

— Я не смогу приехать. Ко мне гости нагрянули. Я тебя не зову, народ очень скучный, родственники…

Как же, знаем мы этих родственников!.. Вот досада. Опять пропадал вечер. С Натальей теперь уж никак не свяжешься — у нее телефона нет. Только что было два варианта — и сразу ни одного.

III

Вернулся Гена. С лицом виноватым, но просветленным надеждой. Это маска для нее, она сразу поняла.

— Ты извини. У Игорька температура. Не могу я сейчас из дома отлучаться. Но я тебе завтра обязательно на работу позвоню. А?

— Конечно, звони. — Она слегка улыбнулась, чтобы он совсем не упал духом. — Звони.

Что было делать? Ехать домой? Мать и отец весь вечер будут смотреть телевизор и решать, на кого больше похож актер — на дядю Петю с восьмого этажа или на шурина Николая. Сидеть с ними невозможно. А своей комнаты у нее нет.

Она позвонила подруге. Той, которой можно было рассказать о встрече с Геной. Подруга его наверняка помнила. К этой подруге она его даже ревновала. Но та, соседи сказали, только что ушла.

Она медленно, в задумчивости брела по улице. Зачем-то купила в киоске открытку с ромашками. Потом, как бы решившись, направилась к автомату.

— Алё, Боря? Это ничего, что я тебя от чтения отрываю? Поехала домой, но дождь начался. Вот я в будке спряталась и тебе звоню.

— Слушай, приезжай, — сказал он.

— Не знаю… Дождь как из ведра…

— Хочешь, — сказал он, — я зонт тебе подвезу?

— Да нет. Похоже, разгуливается.

— Так приедешь?

— Постараюсь.

Она повесила трубку, вышла из телефонной будки. Посмотрела вверх — небо было чистое, лишь на горизонте ползли два-три серых облака.

«Как бы действительно дождь не начался», — подумала она и пошла к троллейбусной остановке.

Лев Шнурков, повелитель троллейбусов

Лева проснулся по звонку будильника. Лежал, не вставал. И думал о телепатии, об этом современном феномене и о тех необозримых возможностях, которые предоставляет человеку эта пока еще мало изученная отрасль.

Слышно было, как на кухне громыхает посудой соседка. Сосед плескался в ванной, распевая арию тореадора.

«Немедленно марш к себе!» — мысленно распорядился Лева.

Соседка в последний раз громыхнула не то кастрюлей, не то сковородкой и, громко топая, заспешила в комнату. Щелкнул шпингалет в ванной: это сосед мчался следом за женой.

«То-то же», — похвалил Лева их расторопность.

За стеной они торопливо звенели вилками. Лева дал им спокойно позавтракать. Но задержаться не позволил ни на минуту.

«Поели? А теперь на работу!» — послал он новую команду.

Шаги супругов простучали по коридору, гулко хлопнула входная дверь.

Лишь после этого Лева встал. Включил радио.

«И чтоб музыку там повеселей, ясно?»

Музыку подобрали что надо.

Хотелось закурить. Лева взял со стола пачку сигарет, повертел в руках и положил на место. Никотин — яд, а Леве необходима была бодрость духа и тела.

…На троллейбусной остановке скопилось порядком народу.

— Безобразие! — возмущалась полная женщина в открытом летнем платье и ожерелье из искусственного жемчуга. — Просто безобразие. Пятнадцать минут жду.

Лева взглянул на нее снисходительно и отдал приказ:

«Машину к остановке!»

Тут же вырулил из-за угла голубой с серым троллейбус.

«Контролеров сегодня не нужно», — приказал Лева и билет брать не стал.

Контролеры не посмели появиться.

Вахтер, дежуривший у двери, преградил ему дорогу.

— Шнурков! Опять ты на полчаса опоздал!

«Не твое дело», — отрезал Лева.

— Если каждый будет опаздывать…

«Уволю!» — пообещал Лева.

Вахтер прикусил язык.

Лева разложил на столе бумаги, просмотрел газеты. Жужжала муха, тараня чисто вымытое стекло.

«Исчезни», — поморщился Лева.

Муха тотчас нашла открытую форточку и улетела.

Стало скучно. Лева глянул по сторонам. Сослуживцы сидели, каждый склонясь над своим столом. Дремотная истома начала овладевать им.

«Чем бы поразвлечься? — подумал Лева. — Начальника ко мне!»

Влетел красный, распаренный начальник.

«Пляши», — велел Лева.

Начальник пошел вприсядку.

— Утвердили, утвердили проект! — выкрикивал он, выделывая замысловатые коленца и при этом лихо закидывая правую руку за голову. Левой он крепко прижимал к груди папку с проектом.

«Надоел», — зевнул Лева.

Начальник прервал танец и убежал.

Солнце все наглее и наглее протискивалось в окно, било в глаза.

«Тучу, что ли, нагнать…» — подумал Лева, но вспомнил: вечером футбол, поле намокнет, и решил дело проще: «Кузьмин, опусти штору!»

Кузьмин, кряхтя, поднялся и выполнил поставленную задачу.

«А теперь скажи, Кузьмин, что ты обо мне думаешь», — подбодрил сослуживца Лева.

— Ты, Шнурков, совсем обнаглел, — сказал Кузьмин. — Сидишь у окна и не можешь за веревочку потянуть.

«Но-но!..» — одернул его Лева.

Кузьмин покачал головой и снова уткнулся в бумаги.

Лева понял, что вошел в свою оптимальную дневную форму, и набрал телефон Веры.

Номер долго не отвечал.

«Ну же!» — внутренне напрягся Лева.

— Вас слушают, — наконец прозвучал в трубке голос Веры.

— Сегодня мы идем на футбол, — сказал он.

— Я занята, — сказала она.

Он усмехнулся и мобилизовал все внутренние силы.

— Итак, мы встречаемся в шесть, — сказал он твердо.

— Ты что, глухой? — удивилась она. — Я же тебе сказала — я занята.

Он собрал остатки энергии. Телепатические возможности его были на пределе.

— Я позвоню тебе завтра.

— Не надо, — ответила она. — Ни завтра, ни послезавтра. Я уезжаю в горы. Книги, которые я у тебя брала, тебе завезет Миша.

Последним усилием воли он попытался заставить ее не класть трубку. Но трубку она повесила.

Он сидел выжатый как лимон.

Пришла секретарша, сказала, что начальник хочет его видеть.

«Пусть сам придет», — мысленно приказал он.

Секретарша ждала, не уходила. И начальник не появлялся. Лева встал и пошел за секретаршей.

В кабинете начальника сидел вахтер.

«Вон отсюда», — бросил Лева вахтеру.

— Хе-хе! — подмигнул вахтер, не двигаясь с места.

— Уже месяц, месяц вы, Шнурков, ничего не делаете! — закричал начальник. — Ваш вклад в утвержденный проект равен нулю. И кроме того, вы постоянно нарушаете трудовую дисциплину — опаздываете. Мне надоело, что все на вас жалуются!

«Не сметь так со мной разговаривать!» — прогипнотизировал Лева.

— Выгоню!!! — что было сил закричал начальник.

…На троллейбусной остановке скопился народ.

— Безобразие! — возмущалась женщина в цветастом платье и ожерелье из фальшивых кораллов. — Полчаса жду…

«Троллейбус к остановке», — скомандовал Лева.

— И еще полчаса не будет, — ответил женщине проходивший мимо мужчина. — Там, дальше, повреждение линии. Идите лучше на метро.

«Что ж, придется завтра начать все сначала», — вздохнул Лева и поплелся к метро.

Даниловна

Осенью Даниловну пригласили в райисполком и уведомили: дом ее подлежит сносу. Слухи о том, что все деревянные строения будут ломать, а на их месте построят большой спортивный комплекс, ходили давно, и Даниловна этому сообщению не удивилась. И все же что-то внутри дрогнуло: знала, что на слом, а надеялась — вдруг да отменят, вдруг передумают. Ведь больно от родных мест отрываться, всю жизнь здесь прожила, помнила, как отец этот дом строил. Но инспектор старушку пожалел, утешил:

— Квартиру вам дадим в центре, с лоджией. Не пожалеете.

Домой Даниловна вернулась если не довольная, то, во всяком случае, умиротворенная. Раз надо ехать, значит, надо, никуда от этого не денешься, а вот что с таким вниманием к ней отнеслись, это было очень приятно. И дочь известию о новоселье обрадовалась.

Вечером Даниловна пошла пить чай с рябиновым вареньем к соседу, старику Дормидонтычу. Хотелось поделиться с ним новостями, услышать его мнение.

Дормидонтыч отнесся к ее рассказу скептически.

— Центр? Шумно, машин много. А летом душно. Я бы не поехал в центр.

— Много ты понимаешь, — обиделась Даниловна. — Все мечтают жить в центре. Магазины рядом. И дочке с зятем до работы рукой подать. И дом обещают кирпичный, а не блочный, где во все щели дует.

Не спеша стала Даниловна готовиться к переезду. Укладывала всякие мелочи, паковала чемоданы. Месяца через два ее вызвали в исполком. Думала, за ордером, но, оказалось, предлагают съездить посмотреть квартиру. В другом конце города, на окраине.

Поначалу расстроилась, ведь совсем не то обещали, но поговорила с инспектором по душам — и отлегло.

Вечером пошла поделиться радостью к Дормидонтычу.

— Представляешь, в новом доме. Ремонт делать не придется. Лес под окнами. Пруд рядом. А воздух, воздух какой!

Однако квартира эта дочери Даниловны не понравилась. Второй этаж, низкий, а в пруду лягушки квакают. Отказались: молодым жить — им и выбирать. Стали ждать, пока в исполкоме еще что-нибудь подыщут. Предлагали несколько вариантов, но то дочери, то зятю не подходило.

Зима кончилась, отцвели яблони в саду. Наконец дали то, на что молодые согласились, — однокомнатную квартиру и маленькую комнату в коммуналке. В однокомнатную поехала дочь с мужем, комнатка досталась Даниловне.

Вещи собрали быстро. В субботу утром пришла машина. Стали грузить. Проводить новоселов вышел старик Дормидонтыч. Стоял. Вздыхал.

— Да что ты, — замахала руками Даниловна. — Тот, куда я еду, ничем не хуже. Деревянный, совсем такой же. Но главное, конечно, люди. Дружная, прекрасная семья…

Дормидонтыч кивал и разглаживал усы.

Если задуматься…

Рабочий день закончился. Ломтиков нахлобучил ушанку, обмотал шею теплым шарфом и вышел на улицу. Он успел вскочить в отъезжавший троллейбус, пробрался на место у окна и на секунду сладко зажмурился.

Зимой Ломтиков любил ездить в троллейбусе. Он с усилием подышал на заиндевевшее стекло, потом потер ногтем то место, на которое дышал, и, прильнув глазом к освободившемуся ото льда кружочку, задумался. В такие минуты Ломтикову хорошо думалось. Маленький кружочек не давал мыслям рассеиваться. Он их направлял, фокусировал. Летом думать было тяжелее: панорама за стеклом чрезвычайно утомляла своей громоздкостью.

Мысли Ломтикова уже начали течение, как вдруг водитель объявил:

— Остановка «Кондитерская»! Конечная! Просьба освободить машину.

Раздались недоуменные восклицания:

— Почему конечная?!

— Откуда конечная?!

— В чем дело, товарищи?

Возмущенные пассажиры столпились у обоих выходов. Только растерявшийся Ломтиков остался на месте. В опустевший салон вошли две женщины с веничками и стали быстро подметать пол и протирать сиденья. Одна из них строго спросила Ломтикова:

— Вы, гражданин, почему не освободили салон?

— А здесь никогда не было конечной, — ответил Ломтиков.

— Раньше всего не было, — сказала женщина и ловко протерла тряпкой сиденье, с которого поднялся Ломтиков. — Теперь на этой линии все остановки конечные.

Ломтиков направился к выходу, но водитель объявил:

— Побыстрее посадку. Отправляю машину.

Пассажиры кинулись штурмовать двери. У кассы образовался небольшой затор. Все спрашивали друг друга, нужно ли брать новые билеты или можно ехать с прежними. Ломтиков на всякий случай опустил пять копеек и оторвал новый. Тем временем место его занял гражданин с авоськой и нахальным выражением лица. Ломтиков потребовал, чтобы тот немедленно освободил сиденье.

— А на мое место тоже сели, — резонно ответил гражданин.

Назревал скандал, но в этот момент водитель объявил:

— Остановка «Первая Кирпичная». Конечная.

— А детей, детей можно оставить? — бросилась к кабине водителя женщина с младенцем на руках.

— Детей оставляем, — разрешил в микрофон шофер.

Две уборщицы, уже другие, стали наводить порядок.

— Зачем это нужно? — недоуменно обратился к вышедшим вместе с ним пассажирам Ломтиков.

Все молчали.

За ужином Ломтиков поделился сомнениями с женой. Она положила ему на тарелку голубец и грустно сказала:

— Не утомляй ты себя, Сеня. Что ты все время себя мучаешь?

Ломтиков нахмурился.

— Ну вспомни, вспомни, — настаивала она, — как ты разволновался, когда горячую воду на месяц отключили: бассейн в нашем районе откроют, бассейн!.. А на самом деле — трубы новые вовремя не подвезли.

— Перестань, — попросил Ломтиков.

— Сколько ты нервов потратил, когда лифт сломался. Неделю ждал: новый, скоростной, повышенной комфортабельности будут ставить, а оказалось, старый чинить никто не думает.

— Прекрати! — закричал Ломтиков. — Тут другое! Неужели ты не понимаешь?

Жена махнула рукой, оставила его одного. Когда Ломтиков пришел в спальню, была ночь.

— Послушай, — осторожно тронул он спящую жену за плечо.

— А? Что? — встрепенулась она.

— Я понял, зачем все это, — возбужденно зашептал Ломтиков. — Чтоб в троллейбусах чисто было. Это пока только на одной линии. А потом, наверное, не только в троллейбусах, но и в автобусах такой порядок заведут. И в трамваях.

— Испугал ты меня. Я уж думала, на работу пора, — облегченно вздохнула жена.

Утром Ломтиков побрился, надел свежую сорочку и поспешил к троллейбусной остановке.

В салоне он занял место поближе к двери. Однако троллейбус проехал первую остановку, вторую, третью — и ни одна из них не была конечной.

Ломтиков заволновался, стал оглядываться.

— А как же конечные? Ведь теперь все остановки конечные.

Никто ему не ответил.

Ломтиков вежливо постучал в спину впереди стоящей женщины и опять спросил:

— А как же конечные?

— Да прекратите вы наконец безобразничать! — резко обернулась она. — Какие еще конечные?

Неожиданно в разговор включился пожилой мужчина в папахе.

— Не волнуйтесь, — сказал он Ломтикову. — Вчера было, а сегодня отменили. Комиссия так решила. — И, улыбнувшись, добавил: — Ну отменили. Что теперь сделаешь?

— Вот тебе и раз, — расстроенно сказал Ломтиков. Он сжал губы. Все его трудные размышления начали разматываться в обратном направлении. Отменили… Ведь недаром же отменили. Ведь для чего-то.

Ломтиков юркнул на место у окна, оттаял на стекле дырочку и, приникнув к ней глазом, задумался…

Курорт

Есть люди, которые думают, что любое дело им по силам и справиться они с ним могут куда лучше других. Таким был и Николай Кульков.

На работе, кивая на дверь кабинета начальника, он иронически хмыкал:

— Замечание мне сделал. Вам, говорит, Государственную премию дать надо за то, что вы на счетах все четыре арифметических действия производите. У вас, говорит, для этого арифмометр и логарифмическая линейка есть. Посмотрел бы я, как он сам с этим арифмометром сладит. Небось недаром электронную машину в кабинете у себя держит. Воткнул ее в розетку — и пожалуйста, готовый результат. Сиди отдыхай, как на курорте. Эх, мне бы его заботы!

Дома Кульков включал телевизор и, прослушав сообщение о запуске спутника, усмехался:

— Тоже мне ученые. Рассчитали орбиту полета. Я и не то могу посчитать. Мне сегодня начальник сказал, что я Государственной премии заслуживаю за одну лишь виртуозную работу на счетах.

И вот какая удивительная история произошла с Кульковым. Поехал он на футбол. Болел рьяно, объяснял соседям, как бы он поступил на месте того или иного игрока. И надоел всем порядочно. В начале второго тайма нападающий его любимой команды не забил пенальти.

— В левый верхний надо было! — схватился за голову Кульков.

— Ну хватит, — возмутился сосед Кулькова, старичок, очень похожий на Хоттабыча.

Выдернул старичок из своей длинной бороды волосок — и оказался Кульков на зеленом поле. В голубенькой маечке-безрукавке, в синих сатиновых трусиках, даже отдаленно не похожих на спортивные, в стоптанных ботинках. Однако никто из игроков не удивляется, даже, напротив, подходит к нему капитан команды и говорит:

— Мы тут посовещались и решили, что одиннадцатиметровый будешь бить ты, Коля.

Разбежался Кульков изо всех сил, но вместо удара ковырнул землю носком, мяч еле-еле до ворот докатился.

На трибунах свист, крики:

— Кулькова с поля!

— Без бутс разве ударишь, — стал было оправдываться Кульков, и тотчас появилась на нем новенькая футбольная форма. Но не помогли ему и бутсы.

Кульков быстро выдохся: ни принять, ни отпасовать мяч не умел, а под конец игры судья удалил его с поля за грубость.

После матча, в раздевалке, разбирая игру, тренер сказал:

— Очень плохо сыграл Кульков. Ставлю ему двойку.

Потом футболисты сели в автобус, который отвез их на загородную спортбазу. Поужинав, игроки собрались в холле у телевизора. Передавали новости.

— Более чем в два раза увеличила надои молока доярка Смирнова, — говорил диктор.

— Подумаешь, я в детстве коз вручную доил, — сказал Кульков, — а уж из коров-то как молока не выжать? Врубил доилку — и сиди отдыхай. Да я бы…

Тут на экране появился знакомый старичок, выдернул из бороды волосок — и Кульков очутился на ферме, в белом халате и нарукавниках.

Гудели электродоилки, добродушно смотрели на него коровы.

— Наш знатный дояр Кульков, — объяснял приехавшим корреспондентам директор совхоза.

— Начинаем съемку, — объявил один из журналистов. — Товарищ Кульков, не волнуйтесь, работайте как обычно, забудьте, что за вами наблюдают миллионы телезрителей.

Съемку Кульков, разумеется, провалил. А уже на следующий день надои снизились вдвое. Вскоре в печати появился фельетон под названием «Зазнавшийся Кульков». Директор совхоза перестал с ним здороваться и перевел на заготовку удобрений.

Как-то, сидя в чайной, Кульков размечтался: «Была у меня работа непыльная. Ни надоев, ни одиннадцатиметровых. Знай на счетах щелкай».

И обнаружил, что снова — в родном кабинете, за уютным столом. Даже бумажки лежали так же, как он оставил их, уезжая на футбол. Не успел Кульков телефонную трубку снять, чтоб домой позвонить, вызывают его к начальнику. Тот улыбается, подмигивает.

— Посовещались мы кое с кем. Хотим тебя, Кульков, в другой отдел перевести. Не работа — курорт.

Тут Кульков взмолился, руками отчаянно замахал.

— Не хочу я другой работы. Хватит, попробовал. Я и здесь как на курорте.

Избавление

Вдали зеленели холмы. Блестела на солнце река. Краснов, в пробковом шлеме и белых шортах, шел по берегу и напевал «Дубинушку».

Зазвенел будильник. Краснов вздрогнул, в последний раз взглянул на реку — на самой середине вода закипела бурунами, это всплыл крокодил — и собрался просыпаться. Но тут из-за ближайшей пальмы вышел его непосредственный начальник Матюшин и строго на Краснова посмотрел. На Матюшине, как всегда, был черный костюм, и Краснову стало неловко за свой легкомысленный наряд.

— Хорошо, что я вас встретил, Краснов, — сказал Матюшин, — давно собираюсь с вами поговорить.

— Может, на работе лучше? — попытался отодвинуть неприятную беседу Краснов.

Матюшин оставил предложение Краснова без внимания.

— В этом квартале мы, кровь из носу, должны начать выпуск летней одежды. Какие мысли на этот счет есть?

— Я думаю, — сказал Краснов, — каждый день думаю. С тех пор как вернулся из Италии, так и думаю.

— Шорты небось оттуда привезли? — Матюшин уперся осуждающим взглядом в фирменную наклейку на кармане.

— Нет, из Уругвая. — Краснов потупил глаза.

— А нашу-то одежду, нашей-то фабрики кто же будет покупать, если не мы? — горестно выкрикнул Матюшин.

— Я покупаю, — торопливо заверил Краснов, — но ведь жарко в ней сейчас.

— Вот-вот, об этом я и говорю, — сразу подобрел Матюшин.

— Иван, вставай, опоздаешь ведь, — неожиданно вклинилась в разговор жена.

— Отстань, я с начальством, — отмахнулся Краснов.

— Ты всегда с начальством, — не унималась она. — И вчера до трех ночи с начальством, и позавчера…

— Замолчи! — резко оборвал ее Краснов и повернулся на другой бок.

Матюшин переждал эту семейную размолвку, деликатно отвернувшись, и, когда Краснов освободился, продолжал:

— Так вот, давайте прямо сейчас разберемся. Поделитесь со мной своими соображениями. Как, по-вашему, качество продукции улучшить?

Краснов украдкой вздохнул.

Отчаянно верещали попугаи. На противоположном берегу появились жирафы, чем-то похожие на обтянутые пятнистой шкурой подъемные краны. Крокодил неторопливо приближался к берегу. Проплыв несколько метров брассом, он переворачивался на спину и, раскинув лапы, отдыхал. Солнце ласкало его нежно-зеленый живот.

Ничего путного, как назло, в голову не приходило.

— Я вас на секундочку оставлю, — сказал Матюшин.

Он ловко взобрался на пальму и спустился с гроздью бананов. Отломил один, стал снимать кожуру.

Краснов услышал: хлопнула дверь, это жена ушла на работу. «Опаздываю, — забеспокоился Краснов. — На такси ехать придется. Там начальство, здесь начальство, там пристают, здесь пристают…».

— Ну, так что вы надумали? — спросил Матюшин.

Крокодил вылез из воды, отряхнулся по-собачьи — брызги веером разлетелись в стороны — и блаженно растянулся на теплом желтом песке.

— Если честно, я целый проект готовлю, — соврал Краснов. И на тот случай, если бы Матюшин наяву об этом их разговоре вспомнил, подстраховался: — Только большой очень. Страниц двести. А ведь у вас дел столько…

— Это верно, — мечтательно сказал Матюшин и закинул руки за голову. — Занят я очень. На даче у себя банановую плантацию вырастить хочу. Задача, должен сказать, сложнейшая.

«Беда, просто беда, — пытаясь побороть нехорошее томление в груди, маялся Краснов. — Теперь россказни о бананах слушай. Даже во сне покоя нет. А на работе сам же меня за опоздание взгреет. И главное, поди угадай, что выбрать: опоздать — с дисциплиной нелады, теперь от Матюшина убежать — неуважение к начальству. Да еще как бы всерьез не пришлось проект писать».

Вдруг Краснов встрепенулся. Крокодил, на время скрывшийся за прибрежной растительностью, теперь оказался поблизости, прямо за спиной начальника. Крокодил сосредоточенно сопел, под его лапами трещали сухие веточки.

«Неужели заметит, неужели оглянется», — отчаивался Краснов, осторожно переводя взгляд с крокодила на раскрасневшееся от возбуждения лицо Матюшина.

Но тот был слишком увлечен своей идеей.

Крокодил постоял, словно мысленно прочел предобеденную молитву, вздохнул, широко раскрыл пасть и, клацнув, проглотил Матюшина.

Краснов коротким кивком поблагодарил умное животное, цепко схватил оставшуюся на траве гроздь бананов и моментально проснулся.

«Вот и славно, вот и славно», — повторял он, скорее одеваясь, чтоб не опоздать.

Роковая ошибка

Поздно ночью молодой, опытный жулик Хлупкин проник в кабинет известного прозаика Лампасова и похитил с его письменного стола рукопись только что оконченного романа.

Будь на месте Хлупкина другой грабитель, он наверняка отдал бы предпочтение серебряным подсвечникам, золотым часам или малахитовой пепельнице, а отнюдь не пухлой папке с бумагой. Но Хлупкин знал, что делал. Год назад созрел в его голове хитроумный план легкой добычи денег. Все газеты тогда пестрели сообщениями о работе писателя Лампасова над новым романом. А популярный критик Лакмусов в большой статье смело называл будущий роман событием литературной жизни Европы.

Значит, здорово пишет, решил Хлупкин и с нетерпением принялся ждать завершения работы Лампасова. Наконец газеты принесли радостную весть: Лампасов поставил последнюю точку в своем творении. В сообщении говорилось также, что роман будет лежать на письменном столе автора до тех пор, пока главные редакторы не закончат спор о праве первой публикации.

Более удобный момент вряд ли мог подвернуться, и Хлупкин стащил рукопись, которую теперь оставалось предложить первому попавшемуся издательству.

Поначалу Хлупкин опасался литературного скандала, объявлений о пропаже, розысков похитителя. Но прошла неделя, две, три — все было спокойно. Хлупкин перепечатал две тысячи страниц романа и, уничтожив оригинал, поставил над заглавием свой псевдоним — Корзинов.

…Отказ из первой редакции, куда он отнес роман, пришел через месяц. Другие редакции, где Хлупкин представлялся начинающим автором, возвращали рукопись значительно быстрее.

Около года мыкался по разным литературным консультациям Хлупкин — Корзинов. В одной ему говорили, что материал он привлек интересный, но подкачал язык, в другой — что написан роман вроде неплохо, но тематика устарела, в третьей — что слабое место произведения сюжет.

От всех литературоведческих терминов, которые Хлупкин слышал впервые, у него кружилась голова. Вечера теперь он нередко проводил не в компании подвыпивших дружков, а за книгой. Вскоре он уже мог вести вполне квалифицированный литературный спор с враждебно настроенными редакторами.

Однажды, доведенный до отчаяния отказами опубликовать роман, Хлупкин отправился к критику Лакмусову.

— Нет-нет, отец, — сказал критик, похлопывая по плечу Хлупкина. — Этот твой, с позволения сказать, роман я даже не дочитал… Слабо, беспомощно…

В расстроенных чувствах выходил от него Хлупкин. «Как глупо я ошибся, — думал он. — Видно, стар стал Лампасов, не может писать на прежнем уровне. — И тут же решил: — Верну. Зачем он мне, этот слабый роман? Может, Лампасов его переделать сумеет».

И он поехал к Лампасову.

— А я, признаться, давно вас поджидаю, — сказал Лампасов. — Сроки поджимают: с издательством договор.

— Должен вас огорчить, — покачал головой Хлупкин. — Вряд ли ваш роман будет опубликован. Я уже предлагал его всем издательствам, журналам, газетам…

— Вы, вероятно, скрыли имя истинного автора? — с достоинством спросил Лампасов.

— А то как же? — удивился Хлупкин.

— Эх, молодой человек, — вздохнул Лампасов. — В имени все дело. — Потом он посмотрел на стоптанные по многим редакциям ботинки Хлупкина и прибавил: — Кстати, сколько я должен вам за перепечатку моего труда?

А вскоре из газет Хлупкин узнал, что новый роман Лампасова увидел свет. Не веря своим глазам, Хлупкин поспешил в книжный магазин. На прилавке он сразу же узрел толстую книгу Лампасова. С удивлением Хлупкин взял ее в руки, раскрыл, перелистал… Роману была предпослана большая статья Лакмусова, в которой он называл новое произведение Лампасова величайшим событием литературной жизни планеты.

Главное

Витя получил паспорт. Шестнадцать лет! Папа с мамой подарили ему часы. Собрались гости. Все его поздравляют. А Вите невесело: окончил школу — что дальше? Учиться? Работать? Столько проблем, столько трудностей. И как он со всем этим справится? И как на верный путь набредет? То ли дело десять лет назад. Носился по двору с деревянной саблей, девчонок за косы таскал. Вот это было времечко!

Виктору исполнилось двадцать шесть. Сидел он за праздничным столом, слушал тосты и думал: «Какой же глупый я был десять лет назад! Какие горизонты передо мной открывались! Какие возможности были мне предоставлены! Я мог выбирать. Я был свободен. А теперь каждый день на службу. Одно и то же, одно и то же. Как ослик по кругу. И никаких перспектив что-либо изменить, никаких просветов в будущем. Эх, где мои шестнадцать лет?»

Отмечали тридцатишестилетие Виктора Петровича. Собрались друзья, сослуживцы. Конечно, теща с тестем пожаловали. Не могли дома усидеть. И вздыхал Виктор Петрович: «Эх, ничего я не понимал десять лет назад. На работу досадовал… Да разве ж она помеха свободе? Я люблю свою работу. Мне интересно работать. Женитьба — вот кабала. Теперь уж не больно-то вечером на футбол или в библиотеку пойдешь. Семья. Заботы. То купи, это почини. В отпуск и то не вырвешься».

Сорок шесть лет. Возраст первых итогов. Наблюдал Виктор Петрович, как жена и дети к встрече гостей готовятся, и сердце радовалось. Какой глупый он был. Да как это можно без семьи прожить? Жена — друг и товарищ. Взрослые дети — помощники. Сын в институте, дочь школу кончает. И только одно покоя не давало: а могут ли дети таким отцом, как он, гордиться? Вот взять бы и изобрести что-нибудь… По научной линии. Оправдать свое пребывание на земле. Хотя бы диссертацию закончить, что ли…

Пятьдесят шесть для мужчины не много. И все же… А еще столько надо успеть. О чем он мечтал десять лет назад? Фантастические проекты какие-то. Изобрести, открыть… Только время потратил. Дорогое время. Мальчишество. А на самом деле нужно прочно двумя ногами на земле стоять. Дача нужна, машина. Вот о чем заботиться надо было. Вот за что дети его искренне уважали бы.

Деду Вите шестьдесят шесть. Сидит он на лавочке возле подъезда и качает головой. «О чем я только, глупец, сокрушался десять лет назад? Подумаешь, цветного телевизора нет. Подумаешь, дачу не приобрел. Было бы здоровье, а без дачи прожить можно. И как это я так себя не жалел? Ох, грехи наши тяжкие…».

Одиночество

«…Он получил отличный пас от Михайлова, вышел один на один с вратарем шведов…». Тут экран ярко вспыхнул, а потом по серому фону побежали тонкие белые линии.

— Перегорел! — в один голос вскрикнули муж и жена Глазурины.

— Скорей к Хляминым! — скомандовал муж, и они побежали к соседям по лестничной площадке.

Семья у Хляминых была большая, и все удобные места перед телевизором оказались заняты. Глазуриных посадили сбоку, так что экран был очень плохо виден.

Дома Глазурин привык комментировать происходящее на экране, и жена всегда с ним соглашалась. Когда же после одного острого момента Глазурин стал объяснять, что бы он сделал на месте хоккеиста в этой ситуации, на него зашикали все присутствовавшие, даже малые дети. Впервые Глазурин почувствовал себя чужим, лишним и никому не нужным.

Второй период закончился вничью — 3:3.

— Самое интересное впереди, — потирая руки, сказал Глазурин.

— Ты извини, Саша, — сказал Хлямин, — мы третий период обычно не смотрим. Он поздно кончается, а нам вставать рано.

— А мне что ж, не рано? — удивился Глазурин, но сообразил: переубедить хозяина телевизора не удастся. Глазурин ушел, не пожав Хлямину руку, и долго не мог заснуть, вспоминая, как неуважительно его с женой встретили, как неудобно посадили, как, наконец, почти что прогнали.

— Мастера надо поскорее вызвать, — сказал Глазурин жене.

На следующий день все сослуживцы только и говорили о красавце голе Якушева в третьем периоде. Глазурин молчал и делал вид, что занят бумагами.

Вечером он с женой пошел в кино. Фильм был интересный, научно-фантастический, но стоило вспомнить, что все знакомые в эти минуты следят за матчем СССР — ЧССР, — и яркие краски фильма мгновенно блекли.

Домой они шли пустынным переулком. Из всех окон неслись возгласы Озерова: «Ай-яй-яй, какой момент упущен!» Настроение у Глазурина было отвратительным.

— Может, к Хлямину пойдем, — робко предложила жена.

— Да ну его, — раздраженно отмахнулся Глазурин.

Дома было неуютно, пустынно. Жена включила приемник, но в комнате, где траурно чернел потухший экран, веселая музыка звучала кощунственно.

Ужинали молча, в полной тишине. Потом Глазурин ходил по квартире, осматривая стены, переставляя с места на место безделушки. Взял книгу, перелистал, бросил. Побарабанил пальцами по столу. Не выдержал, спросил:

— Когда же мастер придет?

— Как, разве не ты вызывал? Я думала, ты… — удивилась жена.

Такой ссоры у них давно не было.

— Теперь я ясно вижу, что ты меня не любишь! — кричал Глазурин, и в глазах у него стояли слезы.

Да, это была не та Люба, которую он встретил восемнадцать лет назад.

Утром в троллейбусе и метро среди пассажиров шел восторженный обмен мнениями, как здорово наши обыграли чехов и стали чемпионами. Глазурин почувствовал себя изгоем…

На работе Глазурин первым делом позвонил в мастерскую. Мастера обещали прислать на следующий день, в субботу. Но настроение не улучшилось: вечером должны были показать первую серию многосерийного фильма, и сотрудники предвкушали удовольствие. Упорно лезли в голову еще в школе заученные строки: «Я одинок, как последний глаз у идущего к слепым человека».

Когда рабочий день закончился и отдел мгновенно опустел, Глазурин с тоской подумал, что ему некуда спешить, что его никто не ждет. В кафе самообслуживания, куда он случайно забрел, из меломана неслось заунывное:

«Ямщик, не гони лошадей,

Мне некуда больше спешить,

Мне некого больше любить…»

Домой он вернулся поздно. Бил себя в грудь, ругал свою неудавшуюся жизнь и плакал.

А на следующий день пришел мастер, заменил перегоревшую лампу, и телевизор стал работать, как прежде. Жизнь вошла в привычную колею.

О трагической полосе одиночества Глазурин больше не вспоминал.

А счастье было так возможно…

Наконец свершилось. Катю пригласили в кино. Коля Быстролетов, с которым она училась в одной группе, сидела в одной институтской аудитории, подошел и, от робости то и дело поправляя галстук, пригласил.

Когда после сеанса Катя вернулась домой, там уже собрались родственники. Приехали старшая сестра с мужем, дедушка с бабушкой.

— Ну как? — первым, по праву старшего, спросил дедушка.

— Очень интересно, про шпионов, — сказала Катя.

— Я в окно смотрела, видела, как вы к дому подошли, — сказала мама. — Долго у подъезда стояли, не хотелось ему уходить.

— Не хотелось, — подтвердила Катя.

— Насчет следующей встречи условились? — спросила старшая сестра.

— А зачем? — сказала Катя. — Мы же завтра в институте увидимся.

— Институт — это одно, а кино — совсем другое, — заметила бабушка.

— Так что про шпионов-то? — спросил дедушка.

— Действительно, что про шпионов-то? — спросил папа.

Мама на него посмотрела, и он замолчал.

— Неужели ты не понимаешь, — начала объяснять Кате сестра. — А вдруг он тебя больше не пригласит. Нужно инициативу проявлять, разве можно это пускать на самотек?

— Неужели не пригласит? — огорчилась Катя. — Он такой внимательный, начитанный.

— Не расстраивайся, еще не все потеряно, — вмешалась в разговор мама. — С завтрашнего же дня начинаем решительное планомерное наступление. Значит, так. Платьишко тебе решительно надо сменить. Наденешь вечернее, выходное.

— С прической, считай, тебе повезло, — сказала сестра, которая была парикмахершей.

На другой день Катя появилась в институте совершенно преображенная.

— Ты что, в гости идешь? — спросил ее Коля.

— С чего ты взял? — пожала плечами она. Вроде дала ему понять, что вечером свободна, но он ничего больше не сказал.

Вечером вновь собрался семейный совет.

— Не отступай, — говорила сестра, — я вот тебе туфли свои привезла. Он как увидит, глаз не оторвет.

Бабушка всплакнула и сняла с себя старинный золотой кулончик.

Но не помогли ни туфли, ни кулончик. Коля будто даже избегал Катю. Катя бы загрустила, но совершенно не было свободного времени. После занятий она бежала к портнихе, потом в косметический салон, потом к преподавательнице музыки: в семье решили, что ей срочно нужно научиться музицировать. А ведь еще приходилось выполнять институтские задания… Ужасно она уставала. Побледнела. Правда, бледность ей шла.

Но однажды Катя увидела: после лекций Коля пошел в библиотеку с Машей из параллельной группы.

Семейный совет ввиду этого чрезвычайного происшествия собрался в тот день на два часа раньше обычного.

— Последняя попытка, — говорила сестра. — Завтра подожди до конца занятий и, если он тебя никуда не пригласит, сама его куда-нибудь позови.

— Верно, — сказала мама и выразительно посмотрела на папу.

Тот сделал серьезное лицо и достал бумажник. Достал бумажник и дедушка, а глядя на него, и сестрин муж.

И вот Катя подошла к Коле. Чтобы скрыть смущение, улыбнулась самоуверенно.

— Пойдем сегодня в кафе, а?

— Извини, — сказал он. — Я сегодня занят.

— Да чего там, я приглашаю, — сказала Катя, как научил ее папа.

Коля посмотрел на нее округлившимися глазами.

— Ужас, ужас, — прошептал он. — И эта девушка могла мне нравиться?

Кино

Крылатый гигант с ревом взмыл в воздух, и Мухин почувствовал себя свободным и одиноким. Никогда они с женой не отдыхали поврозь, всегда вместе, а тут — надо же — не совпали отпуска. И еще этот самолет — Любочка летела впервые, на поезд билетов не достали, а путевка горящая. Конечно, волновалась, но, чтоб Мухина не огорчать, виду не показывала.

Мухин вернулся в опустевшую квартиру, убрал посуду, которую так и бросили на столе после обеда — торопились, боялись опоздать. Еще подмел пол. Больше никакого занятия придумать не сумел. Часы показывали только половину пятого, надвигающийся вечер пугал обилием ненужного свободного времени. Остро захотелось сделать что-нибудь, что принято делать, когда пытаешься заглушить грусть и непокой.

Мухин представил, как он садится в кресло у журнального столика, наливает в рюмку коньяк, закуривает. Так это изображалось в фильмах. У Мухина не было ни кресла, ни журнального столика — в однокомнатной квартире не больно-то размахнешься. И сигарет дома не держали: пять лет как Мухин бросил курить. Оставалась «Экстра» — непочатая бутылка в холодильнике. Мухин извлек ее, запотевшую, мокрую, как ледышка, но на этот раз представил уже другую картину: у кухонного стола он опрокидывает рюмку, кривится, закусывает соленым огурцом… Что-то мрачное, пугающее привиделось ему в этом.

Тут осенило: в кинотеатре неподалеку новый фильм, все обещал Любочку сводить. И хоть одному идти было неловко, будто данному слову изменял, успокоил себя тем, что необходимо отвлечься, развеяться.

Очередь к кассе тянулась длинная. Мухин даже заколебался, стоит ли толкаться — жарко, душно, и вдруг, откуда ни возьмись, — Мерзликин. Когда-то они вместе работали, квартиры от завода в одном доме получили. А потом Мерзликин с завода ушел, устроился механиком в кинотеатр.

— Пошли, проведу, — сказал Мерзликин. — А ты чего один?

— Да вот, Любу отправил…

Миновали контролера, остановились.

— Значит, гуляешь? — игриво подмигнул Мерзликин.

— Ну что ты, — пожаловался Мухин, — грустно, Саша. Я сюда пришел, чтоб не напиться. Бутылка в холодильнике как магнит тянет…

— Может, пивка со мной? Тут в буфете холодное, — посочувствовал Мерзликин, но, взглянув на Мухина, крикнул администратору: — Тетя Маша, поставьте другу моему стул в проходе.

Фильм был интересный, про любовь. Мухин увлекся, несколько раз ловил себя на том, что волнуется за героев, а не за Любочку — как она долетела? — и чувствовал легкую виноватость.

В конце фильма, когда герой признался героине в любви, та прошептала: «Запиши мой телефон». И продиктовала его, Мухина, номер.

Мухин насторожился, а героиня, словно для того, чтобы усилить его изумление, вновь повторила столь хорошо знакомый набор цифр.

Фильм закончился. У выхода Мухин снова повстречал Мерзликина. Рассказал ему о забавном совпадении.

— Ну твой, ну и что? — пожал плечами Мерзликин. — Давай портвейна купим.

— Нет, — замотал головой Мухин. — Мне домой надо, жена должна звонить.

— Не дозвонится, — усмехнулся Мерзликин. — Сейчас зрители начнут трезвонить.

— Какие зрители? — не понял Мухин.

— Ну, которые с актрисой захотят познакомиться. А ты как думал? Миллионы этот фильм уже посмотрели. А может, пойдем к тебе? — Он перешел на деловой тон. — Ты говорил, «Экстра» непочатая? У меня как раз полчаса до следующего сеанса.

— Нет, не обижайся. — Мухину было неудобно, он чувствовал себя обязанным Мерзликину: все-таки провел без очереди и бесплатно.

— Ну хоть два рубля дай, — сказал Мерзликин.

Подойдя к дверям квартиры, Мухин услышал, как разрывается от звона телефон. Вбежал, схватил трубку.

— Можно попросить артистку Светлову? — услышал он хрипловатый голос.

«Началось», — подумал Мухин.

— Вы не туда попали, — сказал он.

Снова раздались звонки.

— Вас вызывает Париж, — предупредили Мухина.

— Вы ошиблись! — крикнул он. — Не соединяйте.

— Савелий, это Бельмондо говорит, — прорезался голос с нерусским акцентом. — Ты чего делаешь?

— Я не Савелий, — сказал Мухин.

— Понятно, — не расслышал Бельмондо, — приезжай сюда, тут весело.

— Вы не туда попали, — громко и внятно произнес Мухин.

«Вот кино, знала бы Любочка, — подумал он. — Бельмондо, Париж, Светлова…».

Следом позвонил Смоктуновский.

— Слушай, Савелий, мы к тебе собираемся.

Мухин хотел увильнуть, мол, срочно убегаю, но вдруг решился — а, была не была, пусть приедут. Есть чем встретить — консервы «судак в томате», сосисок накануне полкило купил. И корыстные соображения примешались: дочка фотографии артистов собирает. Вернется из пионерлагеря, а ей сюрприз — автографы, о которых она и мечтать не могла.

Снова зазвонил телефон. Жена.

— Любочка, у меня такие новости, — стал торопливо рассказывать Мухин. — Если бы ты только знала, кто ко мне сейчас придет. Я тебе по секрету скажу, — он понизил голос, — по возвращении тебя и Маринку будет ожидать приятный сюрприз.

— О чем ты говоришь? — забеспокоилась жена.

— Нет, молчу, молчу, чтобы не сглазить, — ласково захихикал Мухин.

— Витя, у меня сердце не на месте после разговора с тобой. Я чувствую, мне нужно быстрее возвращаться.

— Не надо, отдыхай, все хорошо.

В дверь позвонили.

— Любочка, извини, не могу сейчас разговаривать! — крикнул Мухин и побежал открывать.

На пороге стоял Мерзликин с двумя незнакомыми мужчинами и нетрезво улыбался.

— Здесь проживает знаменитая кинозвезда? — спросил он и захохотал, а потом добавил: — Да и тебе все веселее, чем одному.

— Эх ты, — вздохнул Мухин и пошел на кухню, к холодильнику.

Открытие

Галогенов не ожидал, что опыт пройдет гладко. Но результат был налицо — никому, кроме него, Галогенова, не известный химический элемент находился в запотевшей пробирке. Еще одна клеточка периодической системы Менделеева была заполнена!

«Назову элемент в честь себя — Назарием, — решил Галогенов. И размечтался: — Премию, наверно, огромную дадут, катер куплю».

— А какая слава! На весь мир! — вслух сказал Галогенов.

Но вдруг тень сомнения набежала на его возбужденно раскрасневшееся лицо.

— Слава… — неуверенно повторил он.

Это означало: появятся биографы. Исследователи. Они будут шаг за шагом изучать его жизнь, извлекая на всеобщее обозрение новые и новые подробности.

Так, станет известно: в школе по химии Галогенов перебивался с двойки на тройку. И, пожалуй, странным покажется, что для углубления познаний он избрал институт, который готовил специалистов-химиков. Вряд ли биографы установят, что причиной подобного поступка Галогенова был маленький конкурс на вступительных экзаменах. Но они наверняка раскопают в одной из институтских ведомостей фальшивый зачет по органической химии. Его вписал против фамилии Галогенова Сережка Ваннадиев, когда экзаменатор отлучился из аудитории. Сережка был другом Галогенова и знал: тот не петрит в длинных уравнениях реакций.

Потом всплывет фиктивный брак (чтобы не услали по распределению). Развод. И последовавшая за ним женитьба на дочери директора института, где Галогенов теперь работал.

Первые шаги на службе давались ему с трудом, он начал опасаться, что переоценил собственные возможности, но по счастливой случайности под началом у него оказался Сережка Ваннадиев, который отлично писал квартальные отчеты, готовил планы отдела и даже в порядке личной инициативы взялся разработать основные теоретические положения будущей диссертации институтского однокорытника. Когда работа была закончена, Галогенов отбыл в творческий отпуск на дачу, где в домашней лаборатории тестя хотел подтвердить эти положения практически.

И вот опыт удался. Однако чем больше думал Галогенов о своем грандиозном успехе, тем очевиднее становилась подстерегавшая опасность. Узнают, например, что лотерейный билет, на который выпала «Волга», был куплен уже после тиража по высокой спекулятивной цене.

За ремонт дачи рабочим чем платил? Спиртом. По три литра в день из лаборатории выносил. А главное, выплывет наружу страшная тайна: в огромном сарае на участке Галогенов оборудовал современный хлев, и основные средства существования получал от торговли свининой.

Галогенов взглянул на часы. Как раз в это время жена должна была задать свиньям корм — синтетическую красную икру. Галогенов изготовлял ее при помощи сконструированной Ваннадиевым, но еще не введенной в эксплуатацию и потому тайно перевезенной на дачу машиной. Исходными материалами для производства икры служили морковь, канцелярский клей и солярка.

«И что изобретение в личных целях использовал, пришьют, — с тоской подумал Галогенов. — А это уже уголовщина…».

Он уже занес руку — грохнуть запотевшую пробирку об пол, но вошла жена.

Вдвоем они покормили свиней и вышли на свежий воздух. Свиньи были упитанные. Галогенов заметно повеселел.

— Как ты думаешь, Танюша, — сказал он. — Что, если покупку катера временно отложить и подыскать парочку хороших биографов?

Не привыкайте!

Проснулся от того, что за стеной затарахтел, будто мотоцикл, неисправный кран. Стена его комнаты примыкала к ванной в соседней квартире, сильно умный архитектор придумал такую планировку.

Вскочил в ярости, готовый стену проломить и тряхануть того, кто с крепкими нервами каждое утро умывается ни свет ни заря. Но сам себя осадил: было даже неплохо, что разбудили, — нужно бежать в поликлинику, лаборатория до десяти, а без справки не дадут путевки на турбазу — и тогда прощай горные лыжи и Новый год с Натальей в альпинистской палатке.

Побрился, натянул куртку, перепрыгивая через две ступеньки, спустился вниз. Время не поджимало, просто приятно было поразмяться, вот и скакал — вместо обычной зарядки. Отомкнул ячейку с номером своей квартиры на металлической дверце. Обе утренние газеты лежали на месте. «Надо бы захватить, а то опять исчезнут», — подумал он, но не сделал этого, не хотелось занимать руки даже пустячным предметом и тем отягчать энергичную легкость тела.

Улицу, понятное дело, уже с неделю не убирали: к троллейбусной остановке шел осторожно, едва переставляя ноги, — под снегом гололед, не хватает только перед отпуском навернуться.

Людей на остановке скопилось много. Слабонервные не выдерживали, пытались остановить такси. Машины ехали мимо. Очередь возмущалась.

— Надо же, как снег повалит, никуда добраться нельзя. Впору самим лопаты брать и дороги чистить…

«А что, а что, и возьмите», — чуть было не подначил он недовольных, но сдержался. Нехорошо. Сам-то никуда не опаздывает, а народ спешит, нервничает. Блаженствовал, подставив лицо крупным снежинкам и почти задремывая: какое счастье, зима, морозец, впереди — десять дней фантастического горного отдыха… И Наталья рядом. Неужели сбудется и они уедут вдвоем?

Троллейбус подкатил до того туго набитый, что, казалось, вот-вот лопнет и развалится. Он и не пытался в него втиснуться. Ждал. В следующий — этот тоже пришел не скоро — удалось-таки влезть, правда, самым последним, нажав на выпиравшую из дверей человеческую массу грудью и животом. Но на нижней ступеньке уместился. Двери сомкнулись, сдавив его локоть будто тисками. Он зажмурился от боли. Остатки сна и мечтаний шелухой слетели с ленивого, еще не включившегося на полную катушку разума. И не предполагал, что у этих створок мертвая хватка. Резиновые прокладочки вроде. Ан нет, голый металл. Хорошо, куртка толстая, смягчала жим капканьей стали.

Едва притормозили и дверные челюсти его выпустили — соскочил, согнулся, стал пострадавший локоть массировать, и боль слегка поутихла.

Но нет худа без добра. Пока приходил в себя, троллейбусы пошли чаще. И он сел в относительно пустой, правда, теперь уже опаздывая. Пассажиры сдавливали не так сильно, как металл, но все равно, если бы он был тюбиком пасты, выжали бы до капли. К тому же и тащился караван-сарай, как он сам про себя называл этот вид муниципального транспорта, черт знает до чего медленно, словно тоже боялся поскользнуться. А может, просто троллейбус попался старый, неповоротливый, больной. Задняя дверь тарахтела, как неисправный кран, буксовала, но сомкнуться не могла.

— Не держите дверь. Кто там держит? — в микрофон сердился водитель.

— Никто не держит, езжай давай, — отвечали ему вразнобой несколько голосов.

— Пока дверь не закроете, не поеду, — свирепел водитель.

— Помоги ей, а то грыжу заработает, — пошутил кто-то из глубины.

Мужики дружно начали толкать дверь, створки ее с лязгом распрямились. Троллейбус дернулся.

На следующей остановке повторилась та же история.

— Кто там хулиганит? Ну-ка, уймитесь! — требовал шофер.

— Да кому хулиганить, опаздываем все, — взмолилась женщина в вязаной шапочке, сбившейся набок.

— Прекратите! — не слыша ее, настаивал шофер.

— Заклинило твою дверь!

— Так ведь и будем стоять, — упорствовал шофер.

— Эй, водитель, ты нас не серди, а то обругаем тебя хором, — выделился из общего нестройного гула мужской дискант.

— Хором — это ничего, лишь бы не хуже, — весело откликнулся ему задорный женский.

Водителя, видно, взбесило, что люди веселятся, он выскочил из кабины и вдоль машины побежал к задней площадке.

— Ага, сломали дверь! — закричал он. — Доигрались. Все вылезайте, в неисправной машине никого дальше не повезу!

— Так их, правильно, сынок, — поддержал шофера небритый старичок в потертой ушанке.

— Как это — не повезу? Ишь ты! — зашумели остальные. — Ишь, раскричался!

Он взглянул на часы. Время катастрофически утекало.

— А вот и не повезу. Все вылезайте! — еще раз осмотрев дверь, закричал водитель. — Чего стоите! Глухие, что ли?

Поднялся гвалт.

— Как это? Не имеешь права!

— А вот и имею! Ты из открытой двери на ходу выпадешь, а мне потом отвечать?

— Не на прогулку едем, — опять отделился от общей массы знакомый мужской дискант. — Колеса не сломаны — и езжай.

Он вытянул шею и увидел его обладателя: здоровенного мужчину в пальто нараспашку.

— У себя на службе правила устанавливай, дурья твоя башка! — заорал шофер. — Если у телевизора лампочка какая перегорит, то ведь он все равно неисправным будет! А тут дверь не действует! Все вылезайте!

— Ух, молодец! — передернул плечами небритый старичок в потертой ушанке.

Женщина в окончательно сползшей вязаной шапочке пробралась к задней площадке и напала на безмятежно уперевшего руки в бока шофера.

— Часами на остановке стоишь, ждешь — не ходят троллейбусы. А тут сели — и нате пожалуйста, сходи.

— Сходи-сходи, — ухватился за последнее слово шофер.

— Чем вопить, взял бы да починил.

— Нечего из парка выезжать, если неисправный, — поддержал женщину мужчина в распахнутом пальто.

— Езжай, не выпадем! — пообещало сразу несколько голосов.

— Не выпадете, так простудитесь, — огрызнулся водитель. В голосе у него, однако, прозвучало сомнение. Зевнул, тряханул дверь, она захлопнулась.

— Сразу видать, рабочий человек, все у него ладится, — восхитился старичок.

Поехали, но дверь сомкнулась неплотно, в проем задувал ветер, заносил снежинки.

Он и вправду покашливал, когда входил в поликлинику. Как бы не послали на флюорографию. С них станется! Сдерживая дыхание, постучал в дверь лаборатории.

— А вы опоздали, — ответила девчонка-соплюха в белом халате. — Мы до десяти кровь из пальца берем.

— Сейчас десять минут одиннадцатого.

— Вот я и говорю — опоздали. Все отправлено уже. Завтра приходите.

— Я завтра в утреннюю смену, — сделал попытку ее умилостивить он.

— Тогда послезавтра.

Он вышел на улицу. Постоял возле сугроба, ковыряя кофейного цвета снег носком ботинка и вспоминая, какие еще дела сгруппировал на утро. Ах да, перед отъездом надо бросить поздравления родным и знакомым. Направился к газетному киоску. За стеклом висела табличка: «Киоскер болен». В двух других киоскеры наличествовали, но не было поздравительных открыток.

— Хватились! Они за месяц до Нового года кончаются.

Уже не надеясь, свернул к магазину канцтоваров, который зачем-то переименовали в «Оргтехнику». Здесь открытки на витрине лежали веером.

— Только они все надорванные, — предупредила продавщица.

— Тогда давайте набор с конвертами, — вздохнул он.

Эти были и подороже, и не такие красивые. Но что делать? Она отсчитала десяток, как он просил, и завернула стопку в грубую серую бумагу.

В булочной купил хлеба. Взгляд прилип к застекленному прилавку с тортами. Вечером обещала зайти Татьяна. Надо наконец сказать ей, что он уезжает. Хоть так, тортом подсластить. Она-то рассчитывает встретить Новый год с ним.

— Свежие?

— Свежие, — ответила продавщица. — Только тесьма у нас кончилась, коробки перевязывать нечем.

Он все же купил. Сперва нес коробку на ладони, как птицу, которую собираются выпустить, потом осторожно, боясь смять, прижимал к талии, потом ставил на снег и давал затекшей от напряжения руке отдохнуть.

В подъезде поставил торт на ступени, отомкнул металлическую дверцу секции. Газет не было.

Дома попил чаю, торт начинать не стал. Сел за стол и написал первую открытку.

«Поздравляю Вас. Надеюсь, что в следующем году нас ожидает другая, не такая жизнь».

Хотел вложить открытку в конверт. Все конверты были без клапанов. Будто мыши неровно, клочьями обгрызли.

Он рванулся одеваться. Открытки с конвертами снова замотал в грубую серую бумагу. Но глянул в окно и расстегнул куртку: народу на остановке толпилась тьма.

За стеной затарахтел кран, это вернулся после утренней смены сосед.

Он сел и откинулся на стуле. Подумал: «Чем эти троллейбусы, куплю себе мотоцикл. Денег, если не ездить в горы, как раз хватит. И Татьяне не надо ничего говорить. Ей приятно будет, если я останусь».

Как писать очерки на морально-этические темы

Я смотрю в заплаканное лицо женщины, слушаю ее сбивчивый рассказ.

— Все было так неожиданно. Сидели вот здесь, за этим столом, беседовали, выпивали. Мой муж вообще-то мало пьет. Но такой случай — нужно было. Честно говоря, близких отношений у нас с Ромашкиным никогда не было. Просто он решил продать свой диван недорого. Вот мы и пригласили его поговорить. А потом они вышли на улицу, и вдруг Ромашкин ударил мужа.

— А муж?

— Муж? Он совершенно не умеет драться.

— И вы не пытались вмешаться, прийти ему на помощь?

— Я так растерялась, — оправдывается она. — И потом я сразу стала вызывать милицию.

— Последний вопрос, — говорю я. — Зачем вам понадобился диван Ромашкина? Ведь у вас же есть кровать?

— Понимаете, ко мне приезжает мама. Будет у нас жить…

Она улыбается, а мне вдруг становится невыносимо душно в этой квартире, где царит атмосфера стяжательства и собственничества, где людям мало кровати и они хотят еще и диван.

Я выхожу на улицу и, остановившись у подъезда, вдыхаю свежий весенний воздух. Одна мысль занимает меня: зачем нужно было гражданке Строгачевой писать в газету? Ведь все закончилось хорошо: муж — на излечении в больнице и поправляется. К чему же было поднимать весь этот шум?

Я смотрю, как не торопясь, усталой походкой идет по двору молодой парень. На нем строгий черный костюм, белая нейлоновая рубашка с распахнутым воротом. На голове старенькая кургузая кепка. Подковки на ботинках при каждом шаге мелодично позвякивают.

— Здравствуйте, Валерий, — говорю я, — я из газеты.

— Очень приятно, — говорит он, — я постоянный читатель газет и журналов.

— Дело в том, что нами получено письмо…

— О качелях? — интересуется он. — Да, нехорошо получилось. Но на следующий же день я их починил. Еще лучше сделал.

Он подводит меня к качелям и похлопывает ладонью по гладко выструганным доскам.

К нам подбегает мальчуган лет пяти.

— Хорошие качели? — спрашивает у него Валерий.

— Очень хорошие, — смеется мальчик. — Дядя Валера, а вы больше не будете их ломать и в милиционеров досками швыряться?

— Не буду, не буду, — гладит мальчугана по голове Валерий.

— Валерий, — говорю я, — письмо было не о качелях…

— О кабеле, что ли? — улыбается он. — Понимаете, деньги были позарез нужны, ну и взял я на заводе пару сотен метров. Но на следующий же день всю стоимость до копейки вернул. Сам больше не мог в глаза товарищам смотреть — заявление об уходе по собственному желанию написал. А деньги понадобились, чтобы соседу гостинец в больницу снести. Заболел сосед…

— Тот, которого вы ударили? — осторожно, чтобы не причинить боли этим напоминанием, спрашиваю я.

— Да, — виновато опустив голову, говорит Валерий.

— Из-за дивана? — интересуюсь я еще осторожнее.

— Да, — теперь уже прямо глядя мне в глаза, отвечает Валерий.

В квартире Валерия просторно и легко дышится. Мебели, кроме двух стульев и дивана, — никакой. Валерий снимает свою старенькую кепку, и я вижу, что он обрит.

— Тоже из-за любимого соседа, — горько улыбается Валерий. — А какая шевелюра была!

Я смотрю на диван. Старый, истрепанный диван с валиками. Мне жаль Валерия. Он стал жертвой собственников, затеявших вокруг этого дивана нечистую возню.

Мы идем по вечерним улицам Лебедянска. Валерий рассказывает, как было дело. Оказывается, инцидент произошел потому, что Строгачев не соглашался уплатить Валерию за диван двадцать рублей и просил снизить цену хотя бы вдвое.

— Не знаю, что тут со мной произошло, — говорит Валерий, — но все внутри от ненависти к нему, сквалыге, перевернулось. И я ударил. Знаю, что нельзя было его, хлюпика, так сильно, но, поверьте, сдержаться не мог.

Валерий сплевывает на тротуар. И я ловлю себя на мысли, что мне глубоко симпатичен этот простой парень с открытой душой.

…В палате пахнет медикаментами и чистотой. Забинтованный Строгачев, шепелявя, хнычет:

— А потом пришел ко мне с кульком яблок и уговаривал не подавать в суд и не писать в газету. Я выгнал его.

— А ведь прислушайся вы к его просьбе, — говорю я, — и мне не пришлось бы тащиться за тридевять земель… Где яблоки, кстати?

— Он оставил их там, на окне, — хрипит Строгачев.

— Почему же вы их не выбросили? — иронически спрашиваю я, и опять дух стяжательства и собственничества веет мне в лицо.

На следующий день я побывала на предприятии, где работал Валерий, и от директора узнала, что весь коллектив был против увольнения Ромашкина. Но тот сам настоял на увольнении, две недели не выходя на работу. В милиции тоже все хорошо знали Ромашкина как человека веселого и отходчивого.

Мы расстались с Валерием друзьями. Провожая меня на аэровокзале, он сказал:

— Да я им этот диван даром отдам, а сам буду на полу спать.

Я обещала, что непременно включу эти слова в свою статью. Пусть стыдно станет людям, вся жизнь которых проходит под лозунгом «кто смел — тот и съел».

Уже в самолете я думала о том, как иногда мелкособственнические инстинкты других могут искалечить жизнь хорошему человеку. Конечно, вырастут волосы, павшие под милицейской машинкой, найдется новая, интересная работа, но загладится ли в душе след от незаслуженно понесенных обид? Надеюсь, Валерий и сам извлечет из случившегося урок и не будет в следующий раз оскорблять и тем более бить кого-либо при свидетелях. А уж если все произошло на глазах у людей, то не следовало ему размахивать перед приехавшими милиционерами досками от качелей, а нужно было просто по-человечески объяснить суть дела. Я убеждена: в милицию бы тогда были отправлены собственники Строгачевы.

Вынужденная остановка

Обычное утро обычного трудового дня. Вы вскакиваете по звонку будильника. Быстро умываетесь, одеваетесь, причесываетесь.

Жена уже ушла. Не успевший остыть завтрак на плите. Он мигом проглочен, и, как всегда, ровно в четверть девятого вы подходите к двери. Привычно и небрежно цепляете мизинцем крючок защелки… Он не поддается.

В первую минуту вас берет досада. Вы снова пытаетесь сдвинуть его с места. Он будто прирос к замку. Да что за чертовщина! Вы раздраженно дергаете еще и еще раз.

Теперь вы ясно припоминаете: ведь жена говорила, говорила вам, да вы и сами несколько раз замечали — в последнее время в замке что-то заедает.

Вы предпринимаете новую серию отчаяннейших попыток. Ну же, ну… Невозможно поверить, что жертвой стали именно вы… Это было бы слишком несправедливо…

Вас вполне можно понять: у вас в десять важный деловой разговор с шефом, потом вы по очень серьезному делу встречаетесь с одним нужным человеком, потом совещание, потом собрание, на котором вам выступать… Вы тянете крючок, вцепившись в него обеими руками. Ну, еще разок…

В комнате вы обессиленно опускаетесь на стул. Проходит минута, две, три… Но ведь нужно же что-то предпринять! Вы еще раз пробуете — легонько и изо всех сил…

Тогда вы начинаете звонить в жэк. Объясняете, умоляете. Они в ответ обещают, заверяют…

А потом вы ждете. Сперва, как тигр в клетке. Затем кружите по комнате, как муха под люстрой. И, наконец, останавливаетесь у столика с телефонным аппаратом. Какое-то время стоите над ним в задумчивости. Затем вздыхаете и поднимаете трубку.

На службе вы известны как человек исполнительный и аккуратный, и начальник только посмеивается над вашим бедственным положением. Конечно, конечно, вас подменят, вы не должны беспокоиться.

Следом вы звоните нужному человеку. Тысяча извинений. И тоже отменяете назначенную встречу. Итак, дела на первую половину дня улажены, и вы можете успокоиться. Но где там! Деловая пружина, которая заведена еще с вечера, пущена этими переговорами в ход. С быстротой пропеллера она начинает раскручиваться, побуждая вас к новым действиям. Что вы можете предпринять? Первым делом, конечно, навести порядок в жэке. Что они, издеваются, что ли? Вот вы их… Они удивлены, обижены. Как, разве никто не приходил? Странно. Слесарь пошел. Только что, с минуты на минуту…

И вы опять мерите комнату шагами. Осматриваете стены. Потолок. Ремонт пора делать. И люстру нужно бы сменить. В гостиной картина в багетовой раме откуда-то появилась. Ах да, это вам сосед на день рождения подарил. Вы ее тогда так и не рассмотрели. Но точно, она без рамы была. Наверно, жена раму купила. Ничего, красиво получилось. Изображены на картине какие-то люди в саду, цветущая яблоня. И на даче тоже пора делать ремонт, крыша прохудилась, вспоминаете вы. Железо нужно доставать. В прошлый раз вас выручил ваш старинный приятель… Надо бы позвонить ему, справиться о его житье-бытье. А уж через недельку можно и насчет железа…

Вы открываете записную книжку. Вот незадача: его телефона в ней нет. И как так могло случиться? Выдвигаете ящик письменного стола и среди вороха пожелтевших квитанций, фотографий, неиспользованных медицинских рецептов и других бумаг разыскиваете прежнюю, истрепанную книжечку.

Вы набираете номер. И его, вашего приятеля, подзывают. И он вам рад. Течет время, а он, ваш старый приятель, все такой же. Все тот же. Все там же. Куда же вы пропали? Вам немного неловко. А куда же он исчез? И он тоже закрутился. Одним словом, вы приглашаете его в гости. Просто так, без всяких… Где-нибудь через неделю. Только созвониться предварительно. А то ведь, он сам знает, дела, дела…

Он хохочет, как когда-то:

— Ну, держись! Захрустят твои косточки от моих объятий.

После разговора с ним у вас совсем другое настроение. Повеселее и полегкомысленнее. Вот бы взять да пригласить его прямо сейчас. Ведь вы дома. И ничем не заняты. И в баре вашей югославской стенки найдется кое-что для поддержания беседы. Хе-хе! Он бы, пожалуй, приехал. И помог бы вам, кстати, справиться с этим дурацким замком. Да, нечего сказать, забавную шутку сыграл с вами ваш старый замок…

Вы подходите к окну. По тротуарам спешат куда-то люди. По мостовой ездит транспорт. Вот странно, думаете вы. А небо-то, оказывается, голубое. И листики уже проклюнулись. Весна пришла. Вот интересно. А вы все в шубе ходите. Теперь понятно, почему вам так жарко в последнее время. Вот и сейчас, например. Вы шубу, собираясь на работу, надели, а снять позабыли. Вы скидываете шубу и сразу испытываете огромное облегчение. Достаете из шкафа плащ. В плаще куда легче.

Вы снова перелистываете старую записную книжку. И натыкаетесь… Господи, неужели это было? Сочи, жара, солнце, пляж… А потом уютная однокомнатная квартира с неисправным краном на кухне… Вы крутите телефонный диск… Сердце бьется учащенно…

— Ты? — Голос ее делается обеспокоенным. — Что-нибудь случилось?

— Да нет. — Вы смеетесь не очень естественно. — Просто захотелось поговорить. Ну, что у тебя?

— У меня дочка в школу пошла.

— Серьезно?

— Бежит время. Спасибо, что помнишь. Ты всегда такой заботливый, чуткий…

В груди у вас теплеет и оттаивает, как в размороженном холодильнике. Нельзя все-таки так, думаете вы. Что мы, в конце концов, без друзей, без любимых и преданных женщин?.. А то уж дожил! Ни о ком подумать не успеваешь. Спешишь, торопишься… А куда? Куда, спрашивается? И зачем?

И вновь вы в задумчивости ходите по комнате. А картина ничего. И цветущая яблоня красива и нежна. И такие мудрые лица у сидящих под ней людей…

Мысли ваши прерывает стук в дверь и неприятный скрежет в замке. Ах да, это слесарь. Избавитель. Вы встречаете его, как родного. Да он и в самом деле обаятельный человек. Вы приглашаете его в комнату, сажаете за стол. Как хорошо вот так, спокойно, не торопясь, поговорить с приятным собеседником. И будь она проклята, эта спешка!

Вы пьете чай. Николай Иванович (так зовут слесаря) рассказывает вам о том, как от него ушла жена. Вы сочувственно киваете. Оставить такого человека!

И вы тоже начинаете рассказывать. О друге, с которым не виделись бог знает сколько времени, о той, что была так ласкова, так обворожительна, а вы, забегая к ней, даже неисправный кран починить не смогли, и, наконец, о цветущей яблоне, которая напоминает вам детство и еще что-то. Но что, что именно, вы никак вспомнить не можете…

Вы ведете Николая Ивановича к картине, и тут ваш взгляд ненароком падает на часы. Половина второго! Совещание! Вы взвиваетесь как ужаленный. Николай Иванович этого не замечает. Он вошел во вкус и продолжает свою печальную историю. Вы осторожно покашливаете. Он не слышит. Вы выходите в переднюю. Он не видит.

— Извините, — наконец решаетесь вы.

Он во что бы то ни стало хочет закончить.

— Знаете что, дня через два. А?

Вы под руку выводите его на лестничную площадку. Он не умолкает и тоже берет вас под руку. Вы отрываете от себя его пятерню с улыбкой, но достаточно жестко.

На улице какой-то мужчина пристает с вопросом «как пройти?..». Черт его знает! Тем более что к остановке подходит автобус. Старушенция в старомодном пальто мешается под ногами. Второгодник с портфелем норовит пересечь дорогу. Как все они несообразительны и неуклюжи!

Ловко лавируя среди этих и подобных им препятствий, вы бежите и успеваете.

Максималистов и Постепеннов

Так случилось, что Максималистов и Постепеннов одновременно окончили школу и поступили в институт. Может быть, разность их характеров проявлялась и раньше, в далеком детстве, но тогда не была особенно заметна… А тут стала прямо-таки выпирать. Оба влюбились в одинаково легкомысленных девушек. Когда Максималистов узнал, что его пассия пошла в кино с другим, он жестко порвал с ней, наговорил кучу резкостей и, гордо вскинув голову, вычеркнул неверную из своей жизни. Та звонила, умоляла простить. Он был непреклонен.

А Постепеннов женился-таки на своей легкомысленной свиристелке — что было делать, полюбил. Ревновал, страдал, стискивал зубы, даже начал выпивать с горя, но при этом, как в студенческие времена, что бы ни случалось, дарил ей цветы и конфеты. В конце концов она родила ему двойню и угомонилась, сладкое ей разонравилось.

Оба наших знакомых получили распределение в одно и то же учреждение. Они были молоды, энергичны, сразу обнаружили в работе своей конторы, как они небрежно ее называли, ряд недостатков, но повели себя по-разному. Максималистов хлестко выступил на собрании. Его заметили и выдвинули на ответственную должность. Постепеннов же больше молчал, его посчитали безынициативной рохлей, к тому же и в науке не сильно петрящей, и пустили по хозяйственной части.

Вскоре после того, как Максималистов перебрался в начальственный кабинет, к нему пришел человек с просьбой подписать бумагу. Человек торопился, но Максималистов усадил его перед собой, спросил имя и фамилию, сообщил, что давно хотел ближе познакомиться, и стал расспрашивать, как тому работается, что читается в последнее время и т. д. Максималистов искренне полагал, что так должен вести себя заботливый начальник. Зато, когда тот же подчиненный пришел поделиться трудностями с покупкой горных лыж, Максималистов слушать его не стал, потому что, во-первых, свой долг заботливости уже выполнил, а во-вторых, болтать в рабочее время о пустяках не считал возможным.

Постепеннов же, хоть и был от природы медлителен, всегда успевал вовремя узнать о приближающемся юбилее вахтера, не забывал поинтересоваться отметками молоденькой машинистки, причем не просто любопытствовал, а еще и помогал первому и второй. Вахтеру — поставить новый зубной мост у знакомого дантиста, машинистке — в экзаменационной комиссии, благо, там оказались его приятели…

Не то чтоб Максималистов совсем не помогал подчиненным, но считал, что они прежде всего должны работать, любить работу, думать о ней, а уж потом о родственниках и неслужебных делах. Он и сам был такой, одержимый, мама допроситься не могла, чтоб звонил ей среди дня — справиться о здоровье. В рабочее время? Как можно, он минуты не желал тратить на личные хлопоты.

Можете вообразить жизнь его подчиненных. И мамы. И не только подчиненных и мамы. Так совпало, что еще с институтской поры приятели работали над одной научной темой, которая оказалась близка их теперешнему директору. Директор им честно и без околичностей об этом сказал.

— Я не подам ему руки, — раскипятился Максималистов. — Как он мог такое предложить!

И перестал с директором здороваться.

А Постепеннов рассудил: делаем общее дело, кроме того, от благополучия шефа зависит благополучие каждого, кто под ним. Придет новый человек, и еще неизвестно, какие темы будут ему близки и какие порядки он установит… С директором он не только здоровался, но и сблизился, тот стал научным руководителем его диссертации, над которой они вместе творчески и с огоньком поработали.

Сказать, что между бывшими однокашниками возникали стычки, — значит сильно преуменьшить накал их споров. Но и в этом они оставались верны себе. Постепеннов больше отшучивался и в бутылку не лез. А Максималистов постоянно кипятился, горячился, наскакивал. И не на одного Постепеннова. Причем был прав по существу: нельзя гонять служебный транспорт в личных целях, нельзя устраивать свои делишки при помощи служебного кресла. И все это не хуже него понимали. И соглашались. И чуть не выгнали его по сокращению штатов, потому что он столько сил и времени тратил на разоблачение антиобщественных явлений, что собственно для работы и выполнения своих планов и обязательств у него ни первого, ни второго не оставалось. Он издергался, нервничал, спешил, скандалил из-за очередей в магазинах, из-за скверного обслуживания в химчистках, дошло до того, что стал требовать уважения в общественном транспорте. Его не любили все и всюду, он ходил запущенный и взъерошенный — ведь так и не женился — под уничижительными взглядами, которыми все его провожали. В итоге устроили так, что Максималистов не вылезал из командировок и практически лишился возможности участвовать в жизни коллектива.

Постепеннов же всегда находил минутку поболтать с продавщицами или приемщицами в химчистках, довольствовался тем, что получал, не кипел из-за оторванной пуговицы или неотутюженного воротничка. В результате одет он был так же, как Максималистов, а выглядел существенно лучше.

Что произошло дальше? В учреждении, как и следовало ожидать, все образовалось в соответствии с мечтами Максималистова. Перестали гонять транспорт по пустякам, перестали пользоваться служебными привилегиями. И Постепеннов, который накропал уже докторскую и стал замдиректора, своего антагониста сердечно за помощь поблагодарил. Еще бы! Такие ценные мысли! Такие конструктивные предложения! И как своевременно были высказаны! А уже ему, Постепеннову, оставалось лишь оформить проекты намеченных преобразований приказом, что он исправно и делал.

— Спасибо, — долго тряс руку Максималистова Постепеннов, после чего опять-таки приказом вернул однокашнику прежний кабинет. Максималистов сначала заартачился, но потом согласился. В конце концов это была дань признания его заслуг, минута его торжества и полной безоговорочной победы.

Чтобы читатель окончательно не запутался, признаемся: мы пытались рассказать лишь о двух гранях характера выбранного для этого литературного опыта человека. Если же продолжать историю, она получится много сложнее и значительно пространнее… И это будет уже совсем другой рассказ.

Предпоследняя галочка

Уже левая половинка перекидного календаря стала зримо толще правой. Уже из главка настойчиво требовали план на второй квартал следующего года — и во всех справках, сводках, отчетах этот не наступивший квартал упоминался так часто, что Мохов, закрутившись, порой спохватывался: где, в каком, старом или новом, году живет? Вскидывал зачумленную голову. За окном успокоительно желтели клены, еще не облетевшие, не траченные ветром и дождем, так что до белых мух, слава богу, было далеко.

А вот охотничий сезон открылся. И это было очень кстати. В настольном еженедельнике Мохова, в разделе «Важнейшие дела года», не огалочены остались лишь Два пункта: «мама» и «охота». Все прочие — и «теплые сапожки Олечке», и «золотые серьги жене», и «путевки на юг», и «новая газовая плита», — все прочие пункты были позади.

Первоначально Мохов намеревался выкроить для поездки к матери дня три-четыре из отпуска, перед Ялтой или после нее. Но закапризничала жена. Надумала приводить в порядок квартиру: кухню, ванную, коридор. Дело требовало постоянного присутствия мужчины в доме.

Затем была мысль сорваться якобы в командировку. Однако и тут не выгорело. Хотя командировка действительно выпала, и как раз в соседнюю область — не удалось. Был в пяти часах езды от родных своих Саюшек, а не смог вырваться. Дело пресерьезное: подведение итогов соцсоревнования. Все начальство присутствовало. Разве улизнешь?

И все же нет худа без добра: на подведении итогов Мохов познакомился с мужиком из тамошнего охотхозяйства… Вернувшись, поделился задумкой с Пырщиковым и Орясьевым, постоянными своими компаньонами по рыбалке и охоте, — они возражать не стали. Так возникла реальная возможность два невыполненных пункта совместить, решить вопрос разом: отправиться на охоту, а по дороге заглянуть к матери.

И он потихоньку стал прикупать гостинцы — пряники и конфеты, плавленый сыр, а накануне отъезда у знакомого завбазой, тоже охотника, раздобыл два батона колбасы и ожерелье сарделек. Все отвез к Пырщикову, чтобы домашние не зарились.

Выезжали в субботу — с тем, чтобы к среде вернуться.

За себя Мохов оставил на работе заместителя — тот приучен был к охотничьим отлучкам шефа, запоминая распоряжения, деловито кивал. А в глазах читалось: эх, стану начальником, вот уж напозволяюсь… Накануне Мохов позвонил мужику из охотхозяйства, напомнил об уговоре. Тот обещал встречать на станции.

Загрузились в купе, раздавили бутылочку за открытие сезона. Толстяк Орясьев тут же начал заморенно зевать, завалился на боковую.

А Мохов ударился в воспоминания. Рассказывал Пырщикову:

— В детстве мы с отцом из речушки нашей во-от таких голавлей таскали…

Но и Пырщиков зевал, тер глаза кулаками. Усталость проклятая.

Мохов вышел в тамбур. Курил. В темноте, за окном, проносились изредка искры дальних огней.

Проводница растолкала их без двадцати шесть. Быстренько оделись. Высыпали на мокрый перрон. Никто их не ждал. Бросились названивать в охотхозяйство. Там — молчание.

Стояли разодетые по-охотничьи, нелепо яркие на крохотной привокзальной площади — грязной, неприбранной, покрытой лужами. Моросил дождь, ветер дул холодный, северный. Не знали, чего делать. То ли ловить попутку, то ли ждать.

Решили не суетиться. Расположились в зале ожидания, затем, когда открылся буфет, перекочевали туда. Выпили чаю, согрелись. Тут, в буфете, их и обнаружил шофер — голубоглазый, давно не стриженный, в грязных сапогах и брезентовой штормовке. Извинился за опоздание — дорогой полетело колесо — и за начальника — к тому нежданно нагрянули гости, оставить их тот не мог.

Перенесли вещи в старый, разбитый «газик» и двинулись.

На выезде из города дорогу машине перебежала кошка.

Орясьев хотел пугануть ее из ружья, но она успела скрыться в прикюветных кустах. Шофер принялся сплевывать через левое плечо… Не помогло. Да и навряд ли что-либо способно было помочь скрипучей его развалюхе: вскоре мотор зачихал, застучал… Чинили его все вместе, подталкивали машину сзади и с боков, перемазались в грязи и мазуте…

По небу тянулись стаи ворон, насмешливо каркали.

Наконец тронулись, да забуксовали. Счастье, мимо шел грузовик с капустой. Водитель зацепил их металлическим тросом, вытянул с раскисшей обочины. Мохов озабоченно подмечал напряженное недовольство в лицах приятелей. И шофер хмурился.

Все же Мохов напомнил:

— В Саюшки не забудьте свернуть…

Миновали пламенеющий в осеннем жару лес, справа тянулась серая щетина убранного пшеничного поля, слева работали, судя по одежде, городские — собирали картофель.

Замаячила вдали белая церковь. Мохов стиснул зубы, затаился, затих. В груди теплело, теплело и стало горячо — среди раскоряченных голых яблонь уже различим стал дом, словно бы прихрамывающий на одну сторону, — как покосился лет десять назад, так с трудом и удерживал равновесие… Но аккуратные голубенькие наличники на окнах, резной конек крыши глядели весело и задорно. И над оранжевой кирпичной трубой курчавился дымок.

Мохов шел по глинистой дорожке от калитки к крыльцу.

— Мама! — крикнул он.

Сперва дернулась кружевная занавеска на окне, затем распахнулась дверь, и в черном проеме показалась мать. Мохов бросился к ней, ткнулся губами в морщинистое лицо, успев охватить взглядом худые плечи, острый нос, рваные боты.

— Мама!

Она гладила его по голове, приговаривая:

— Сынок, сынок…

Седые волосы редкими прядками выбивались из-под шерстяного платка.

Подошли Пырщиков и Орясьев. За ними шофер нес корзину с подарками.

— А это мои друзья, — заговорил Мохов. — Мы… здесь по делу. Проездом.

Они вежливо с ней поздоровались.

С улицы заглядывали во двор два старика — дядя Митя и Егор. Мохов помнил их мужиками в соку, а теперь высохли, сгорбились. Он им помахал рукой.

— Да вы проходите в дом, — спохватилась мама.

Гуськом проследовали внутрь. Здесь было тепло, топилась печка, и Мохова это успокоило. Единственное — здоровенные щели в полу. Но щели — дело исправимое. А вот разложенные на деревянных противнях яблоки, связки сушеных грибов на стене настраивали на веселый лад. Тем более в остальном — и желтенький потрескавшийся буфет, и картинки из «Огонька» над кроватью, и фотография отца в гимнастерке, с усами, — в остальном все сохранилось без изменений.

— Я гостинцев тебе привез, — сообщил Мохов.

Пырщиков, Орясьев и шофер сели к столу, достали сигареты, но не закуривали. Мама хлопотала.

— Вы ведь с дороги. Голодные…

К картошке отварили сарделек, нарезали колбасу. Пырщиков принес из машины запотевшую бутыль. Выпили за встречу, за здоровье, за счастье родного дома. Мать смотрела на Мохова неотрывно. Ему неловко делалось под ее взглядом. И от неловкости он болтал без умолку.

— И огород у тебя хорош. Смотри, как целлофан пригодился. Теплица получилась что надо. Это я, я своими руками делал, — объяснял он приятелям. — А что с яблоками?

— В зиму померзли, — отвечала мама.

— Ты мне скажи, что надо помочь, — настаивал он. — Картошки я пришлю. Насчет дровишек договорюсь. А с ремонтом до следующего лета. Уж тогда приеду на неделю, на две… А что с рыбой? Есть еще рыба в реке?

И приятели, и шофер все откровеннее поглядывали на часы. Он их беспокойство понимал: начинало темнеть. И поднялся первым.

— Ну все, торопимся, торопимся…

— А кисельку? Клюквенного, сама собирала, — пыталась удержать его мама.

— Нет-нет, спасибо.

— Спасибо, — вставая, задвигали стульями приятели.

Опять он ткнулся в морщинистую и холодную ее щеку, обнял. И она его обняла.

— Ты бы к Егору и Мите зашел. Часто о тебе вспоминают.

— В другой раз.

— И внучат привези.

— Ладно-ладно.

Все вместе вышли на улицу. Дождь перестал.

Возле машины стояли Митя и Егор. По очереди Мохов стиснул их руки. Закурили.

Сдержанно рокотал пущенный для разогрева мотор. И тут слуха Мохова коснулись странно знакомые звуки. Будто тихий музыкальный перезвон, льющийся с неба. Он запрокинул голову… Высоко, среди серых облаков, курлыча, г а л о ч к о й  летели журавли.

Исправьте ошибки! (Школьное сочинение)

Моя бабушка Таня барыня. Ее так называют и соседи, и баба Ксеня, и папа, и мама, хотя бабушка Таня говорит что мама ее кровиночка. А меня бабушка Таня зовет единственной отрадой. Но по дому она ничего не делает так что нехорошо что я о ней пишу когда другая моя бабушка, бабушка Ксеня готовит и убирает штопает мне рейтузы и провожает меня в школу. Она настоящая хозяйка. Но бабушка Таня сейчас больна и я за нее очень боюсь.

Конечно она барыня. Она и прежде с дедушкой жила беззаботно, давала уроки музыки посещала театр. Дедушка работал в сберкассе начальником и ее избаловал с тех пор она ничего не умеет. Один раз взялась вытирать пыль да смахнула с серванта статуэтку клоуна которую папа очень любит. А меня папа познакомил с живым клоуном и вообще я очень люблю бывать у него в цирке. Там и лисы и зайцы и слон. Мне как и бабушке Тане жалко что эти звери живут в клетках но они должны приносить людям радость за это их кормят и ухаживают за ними. А бабушка Таня вообще нескладная за что ни возьмется все поломает. Руки у нее всегда сложены и если на них поглядеть они холеные. Не то, что у папы хотя с его музыкальными пальцами ему нельзя делать то что его заставляют делать в зверинце. И папу справедливо возмущает бабушкино безделье. Это раньше когда за нее все делал дедушка она могла себе позволить сидеть у окна и наряжаться в кружева и бусы а у нас в семье все работают и это с ее стороны неуважение к тем кто ее окружает.

И папа в выходные когда мама не позволяет ему выходить из дома к приятелям бродит по квартире и шумит на бабушку что она барыня. Мама за бабушку заступается говорит что она согласна все за нее делать лишь бы папа ее не трогал. Но мама никогда ничего не успевает и тогда тоже сердится и называет бабушку барыней. Мама бабушку жалеет но говорит что она хоть что-нибудь должна делать хотя бы кисель варить иначе от безделья совсем скиснет. И в этом я с мамой согласна потому что сама уже помогаю старшим. А сидеть целыми днями у окна это каждый может тут большого умения не надо.

Мама раньше была папиным ассистентом а теперь его аттракцион закрыли и он ходит небритый и говорит что это специально все против него подстроили. Я и мама за него переживаем а Ксеня даже хочет жаловаться на его начальство только папа ей не разрешает. Он говорит что такие бандиты которым уже и его фокусы с зайцами стали ненужны кому хочешь голову отвинтят. Он сейчас фокусов со сцены не показывает и от этого зайцы растолстели а сам он еще больше злится. Вообще у нас в семье все, кроме бабы Тани, что-нибудь делают. Мама выступает в другом аттракционе с летающими акробатами папа добивается правды а бабушка Ксеня ходит в магазин и печет пироги. А бабушка Таня один раз пошла в магазин а ее там обсчитали и вместо обычного масла дали соленое. Бабушка Ксеня мне гладит школьную форму пришивает белые воротнички заплетает косу и штопает чулки. Так что когда нам задали тему сочинения о бабушке я хотела написать про Ксеню, но потом решила написать о бабушке Тане. Я сама не знаю за что ее люблю. К ней сейчас все время приходят врачи и много топчут пол так что приходится его постоянно подметать и мыть но она серьезно заболела. Конечно это нехорошо писать о тех кто не делает ничего и подает дурной пример детям но я очень за нее боюсь. Раньше мы с ней дружили потому что она была еще не совсем барыня и ходила работать в книжный магазин кассиршей и приносила в дом деньги. А теперь она лежит и даже книг мне не дарит только рассказывает про своего сына моего дядю и маминого брата дядю Павлика который погиб в войну на Волге. Это очень увлекательно и расширяет мои познания в географии и истории родной страны. А еще у нас есть два старых письма дяди Павлика, и она их часто читает. Я ее один раз спросила зачем она читает их ведь дяди Павлика нет а она мне сказала: если есть о человеке память, он не умирает. Вот я и решила что напишу о ней а то я за нее очень боюсь а так будет память, и значит она не умрет а о Ксении напишу в следующий раз, когда баба Таня поправится. Я сейчас ее особенно жалею и люблю. Если с ней что-нибудь случится я даже не знаю как тогда буду приходить домой. Тогда может быть тоже уеду на Волгу куда бабушка стремится всей душой как она мне сказала.

Когда был жив дедушка они с бабушкой каждое лето отправлялись туда на пароходе как бы в гости к дяде Павлику ведь никто точно не знает в каком месте он убит и похоронен, а одна бабушка туда ни разу не ездила. Она вообще боится поскользнуться и только по телефону разговаривает со своими знакомыми они тоже к нам никогда не приходят да ни у кого и времени и сил нет для них готовить.

Я не знаю что еще написать о ней раз она ничего не умеет. О Ксении можно написать больше: и про то как она нашла в луже пять рублей и про то как она умеет вырезать из бумаги елочные игрушки. А бабушка Таня только изредка поднимается посмотреть в окно на улицу хотя врачи ей не велят ходить и сидеть а велят лежать. Она похудела пьет лекарства и отвар шиповника.

Я и сама не знаю за что люблю бабушку Таню. Я люблю и маму, и папу, и бабушку Ксеню, но их знаю за что. Они обо мне заботятся и приносят пользу. А бабушку Таню я люблю просто так. Хорошо хоть когда чувствует себя лучше она помогает мне учить уроки и за это ей папа и мама весьма признательны. А тут открыла книжку а прочитать ничего не может голос слабый. Она и сама расстроилась отложила книгу а меня погладила по голове. Я даже не знаю чем ее порадовать. Хорошими отметками или аппетитом за завтраком. Я хочу чтоб папа к ней больше не придирался. А еще мечтаю стать врачом и тогда буду бабушку Таню лечить а Ксене не придется мыть за мной пол.

Про волшебника, золотую рыбку и двух редакторов

История эта произошла относительно недавно, но, может быть, и очень давно. Не то в современном многоэтажном здании газетно-журнального комплекса, не то в старом особнячке, где располагалась редакция одного весьма уважаемого издания. Одну комнату в этом редакционном коридоре занимал, кажется, отдел поэзии или прозы, или публицистики, и в комнате этой сидели друг против друга два редактора. Издание, скажем сразу, было популярным, авторитетным, уважаемым, поэтому поток авторов не иссякал и не ослабевал, оба редактора читали рукопись за рукописью, буквально не поднимаясь с места, с раннего утра до позднего вечера. Известные писатели торили себе дорогу к публикации своей известностью, а безвестные терпеливо ждали своей участи. От строчек, букв и вереницы людей у наших редакторов рябило в глазах.

Но редакторы, в каком бы отделе они ни работали, — тоже люди, со своими мыслями, чувствами, настроениями, эмоциями. В тот день, о котором идет речь, один из редакторов пришел на работу хмурым и удрученным: у его жены был день рождения, а он совершенно не знал, что ей подарить. Пока он грустно размышлял о своих проблемах, вошел один из неотличимых авторов и неуверенно направился к его столу. Разумеется, рукопись его романа, поэмы, очерка, рецензии была ужасна, грешила орфографическими, пунктуационными и фактическими ошибками, смысловыми неточностями, наконец, сюжетной и композиционной путаницей, но, глядя на автора, который, весь подавшись вперед, замер на стуле и смотрел на своего судию преданными глазами, на его обтрепанные, измятые брюки, кургузый пиджачишко, небритые впалые щеки, безвольно поникшие плечи, редактор подумал: «А чем я лучше и почему имею право судить о его рассказе или стихотворении? Он такой же человек, как и я, со своими трудностями и сложностями, и, наверно, тоже не может сделать своей жене подарок, который бы ее удовлетворил. Но в моей власти улучшить его настроение. И я это сделаю. В конце концов, могу я хоть раз отнестись к своим обязанностям неформально и расставить запятые? Разве это такой уж большой труд?»

А быть может, и какое-то не вполне ясное, безотчетное даже предчувствие забрезжило у него в душе, когда он принимал это волевое решение. Как бы то ни было, он привел в этом стихотворении, рассказе, очерке, обзоре в порядок орфографию и пунктуацию, изменил название и последние строки, то есть финал, после чего подписал рукопись в печать.

И тут жалкий автор вдруг встал со стула в полный рост, полез в карман обтрепанного своего пиджачишки и королевским жестом извлек и положил перед редактором небольшую золотую рыбку, попросив принять ее в знак признательности. Редактор так и опешил и даже не столько оттого, что на плавничке четко читался номер пробы драгоценного металла, а оттого, что проблема с подарком жене так, сразу, одним махом была решена.

Потом, разумеется, выяснилось, что это был волшебник, которого печатать было необязательно, просто он бродил по различным изданиям и проверял редакторов на предмет душевной чуткости и всюду получал отказ, а здесь — теплоту и внимание, за что и отметил работу нашего редактора, ибо тот своим тщанием способствовал духовному возрождению разуверившегося в себе и людях волшебника.

Однако еще большее, поистине неизгладимое впечатление произвела эта сцена на второго редактора, который так и вытаращил глаза, наблюдая за происходящим и золотой рыбкой, исчезнувшей в кармане его визави. У второго редактора день рождения жены был через месяц, но после случившейся сцены он рьяно взялся за дело и к концу дня отредактировал, выправил и подписал в набор четырнадцать рукописей безвестных. Никто из них ничем его не отблагодарил, только трясли руку… Но как знать, как угадать… И на другой день он подписал еще двадцать две рукописи. А до конца месяца заполнил весь редакционный портфель хорошо выправленными материалами. Увы, все с тем же печальным результатом — рыбку с пробой ему никто не презентовал. То ли у него интуиции не хватает, то ли золотая рыбка на всех одна, то ли волшебники сейчас большая редкость… Правда, за ударный труд выписали редактору хорошую премию. Он, однако, надежды не теряет и ждет, ждет…

История жизни

I

Смотри, Вовочка, сколько игрушек. Ты какую хочешь?.. Зачем тебе кукла? Мальчики в куклы не играют… Хочешь, чтобы тебя все девчонкой дразнили, да? Лучше погляди, какой мячик хороший. Прыгает… Подумаешь, три есть, еще один будет… Велосипед тебе пока рано. Еще упадешь, в больницу свезут… Год там лежать будешь, уколами замучают… Ну не плачь, не плачь. Ты у меня парнишка смышленый, сам понимаешь, что мячик лучше всяких кукол и велосипедов… А я говорю, лучше… А я еще раз говорю, что лучше… Родному отцу не верит. Ремня дома получишь, тогда узнаешь, что лучше… А, то-то же… Доволен? Верно, красивый? Прыгает. Ну, беги играй.

II

В этот институт тебе, Володя, не поступить — конкурс большой. А в этом — никого знакомых. Мой тебе совет, Володя, поступай к Петрову. Петров тебя на кафедру возьмет, в аспирантуру протянет… Мало ли что врачом мечтал! Я вон пожарником хотел стать, а пришлось академиком. И не жалею. Петров тебя в Сорбонну пошлет. На мир поглядишь, себя покажешь. А в Меде что, кроме гнойных аппендиксов, увидишь?.. А не поступишь? В армию заберут, вернешься — женишься, дети пойдут. Вот учиться и некогда… Я не настаиваю. Ты человек взрослый, сам решай… Молодец, правильно. Какой у Петрова телефон?

III

Да, я знаю, Владимир, Наташа — хорошая девушка. Правда, чем она лучше Иры, Лены, Маши — не пойму. А впрочем, поверь моему жизненному опыту: женишься на ней или не женишься — все равно будешь жалеть.

IV

Почему так получается, товарищ Степанов? Когда все за мое предложение, вы — против. Когда все против выступления Смирнова, вы — за. Если вы отвернулись от коллектива, скажите об этом прямо, и коллектив отвернется от вас… Ищите себе других товарищей по работе, мы вас не держим… Ах я вас неправильно понял?.. Значит, вы за мое предложение?.. Значит, хотели показать порочность теории Смирнова?.. И в вашей докторской есть глава, его разоблачающая?.. Ну извините, Владимир Иванович, что тянул с защитой. Даже как-то странно: вы — и не доктор!

V

Поздравляю, Владимир Иванович, от всей души поздравляю. Очень рад за вас. Знаете, как в народе говорят: академиком трудно стать, но им легко быть… Я понимаю, банкет дело ответственное… Сациви не рекомендую, острое… А шашлыки только свиные. Лангет жесткий. Рыбка свежести весьма сомнительной. Салатик скис. Грибки червивые… Выбор большой, но холодильник сломался… Ну откуда же водочке быть холодной, когда холодильника нет? Но специально для вас, Владимир Иванович, есть отличная гречневая каша… Нет, молока не держим, только портвейн.

VI

Ну что вы капризничаете, Владимир Иванович? Не хотите коклюша?.. Мы вам свинку напишем… Тоже не устраивает? А если флюс?.. Понимаю, некрасиво. Тогда радикулит. Все восемь месяцев… А что особенного? Люди годами маются. Даже не знаю, что еще предложить. Хорошо, пусть будет острое респираторное… Всегда рад помочь, Владимир Иванович… Умрете ли вы? А как же!.. Когда? Это для каждого вопрос сугубо индивидуальный… Да, поправляйтесь, если сможете.

VII

Серого мрамора нет… И белого… А черный уж забыли, когда поступал. А это брак. Фамилию выбили, да с ошибкой… Можно ли на «Степанов» переправить?.. Да вы смеетесь, что ли? Прошу прощения, понимаю, что не до смеха… Ну, раз вы настаиваете… И инициалы пусть любые будут?.. И даты?.. Как вы говорите? Достойный памятник тому, кто прожил свою жизнь как чужую?.. Тогда пойдет…

«Всё правельна»

У кабинета Охапкина поджидал главный инженер.

— Гаврила Гаврилович, — бросился инженер к Охапкину. — Беда, производство стоит… И зачем мы этого Терентьева старшим технологом утвердили! Нет в нем творческой жилки. Хоть тресни, нет!

— Я же миллион раз говорил, чтобы со всякими пустяками ко мне не лезли, — поморщился Охапкин. — Помогите, развейте, не могу же я один за все отвечать.

Едва Охапкин вошел в кабинет, зазвонил черный телефон. По голосу Охапкин узнал академика Клюквина.

— Поздравляю с открытием, Гаврила Гаврилыч, — раскатистым басом приветствовал академик Охапкина.

— Каким открытием? — спросил Охапкин.

— В области теоретической физики.

— А, спасибо, — сказал Охапкин. — Я уж в этих открытиях запутался. То химия, то математика. Пятнадцать открытий за месяц. Каково?

Потом зазвонил зеленый телефон.

— С большим удовольствием прочел твой новый роман, — без предисловия начал разговор старый друг Охапкина, литературный критик Ступин. — Молодец, что сохраняешь в себе свежесть взгляда, поэтическое видение мира… Молодец, что не порываешь с художественным творчеством.

— О чем роман-то? — перебил его Охапкин.

— Как — о чем? О проблемах экологии…

— Стало быть, не последний, — сказал Охапкин. — Последний у меня фантастический. О жизни на Марсе. Или на Луне. Уж не помню. Надеюсь, критика не оставит мой труд без внимания?

— О чем разговор, — сказал Ступин. — Если о тебе не писать, так о ком же?

Затем пришел корреспондент из газеты. Он уже месяц добивался приема. Спросил, восхищенно глядя на Охапкина:

— Как это вы столько успеваете? Ученый, писатель, философ. Поделитесь своим секретом с читателями.

Охапкин побарабанил пальцами по полированной поверхности стола, сказал задумчиво:

— Вот ведь какая штука, нет у меня времени делиться.

— Очень вас прошу, — взмолился корреспондент.

— Вот что, — сказал Охапкин, — вы, пожалуй, сами изобразите по этому вопросу все, что думаете, а потом мне покажете. Не зря же вас государство писать учило.

Когда корреспондент ушел, Охапкин походил взад-вперед по кабинету, постоял у окна, потом попросил секретаршу принести чаю. Заодно спросил:

— Производство стоит?

— Стоит, — сказала секретарша.

После обеда Охапкин собрал производственное совещание. Выступавшие ругали Терентьева на чем свет стоит. Охапкин всех внимательно выслушал и вслух удивился:

— Товарищи, я говорю даже не о воспитательной работе. Ну не можете развить в нем эту жилку — не надо. Есть ведь другие способы. Неужели вы ничего не знаете? Право, неудобно за вас. Конечно, вы не обязаны читать специальную научную литературу, как я. Но хоть краем уха должны были слышать: сейчас ведутся большие работы по пересадке самых разнообразных органов — сердца, почек, сосудов. Неужели мы не в состоянии направить нашего технолога на подобную операцию? И пусть ему вживят эту самую творческую жилку. Позаимствуют часть ее у кого-нибудь из сидящих за этим столом и вживят. Операция не опасная, жизни угрожать не будет. Какие соображения на этот счет?

— Видите ли… — начал главный инженер.

— Пока не вижу, — оборвал его Охапкин. — А не поможет, тогда уволим. Совещание закончено. Надо беречь каждую рабочую минуту…

Когда Охапкин собирался домой, прибежал запыхавшийся корреспондент. Охапкин прочитал свои ответы на его вопросы и похвалил журналиста:

— Неплохо поработали. Почти как я сам бы написал. Хотя, конечно, емкости во фразах не хватает.

Привычным движением Охапкин нацарапал на первой странице статьи: «Всё правельна» — и поставил замысловатую подпись.

Удел юмориста

Струнин приехал в Дом творчества, чтобы отдохнуть от городской суеты и в спокойной обстановке написать несколько юмористических рассказов — он заключил договор с издательством на рукопись в десять листов, а набиралось только девять.

Увы, благодушное настроение, которое располагало к комическому восприятию жизни, было в первый же день испорчено выходкой поэта Репьева. Произошло это за ужином, когда нетрезвый Репьев принялся читать свои стихи. Струнин не выдержал и зевнул, после чего оскорбленный Репьев заявил:

— Будь ты настоящий писатель, ты бы оценил мою поэзию. А ты… Одно слово — юморист.

Следующим утром Репьев, естественно, извинился и даже игривым тоном выразил надежду, что не станет героем очередного литературного фельетона, но кислого настроения Струнина льстивыми речами не исправил.

«Ведь прав, прав Репьев, — с горечью думал Струнин. — Где нас, юмористов, печатают? Какую газету ни возьми, какой журнал ни открой — только в конце страничку и отводят. Даже я, человек уважаемый, немолодой, сколько книг выпустил, а все одно — не считают меня серьезным литератором».

С этими невеселыми мыслями бродил он по заснеженным дорожкам Дома творчества. И вдруг увидел ее. Высокая, стройная, раскрасневшаяся на морозе, она шла навстречу.

— Вы не скажете, в каком корпусе живет поэт Эдуард Репьев? — мелодично спросила девушка.

До вечера Струнин переживал безответную любовь. А вечером…

«Итак, я ее люблю, — размышлял он, — но у нее — другой. У меня жена, двое детей. Следовательно, налицо житейская трагедия».

Струнин пододвинул к себе стопку бумаги, взял ручку.

— Докажу Репьеву, что не только смешить умею, — прошептал он. — Напишу рассказ — слезы брызнут.

Работа продвигалась с трудом. В голове мелькали стереотипные фельетонные ходы, воображение подсказывало ситуации одну комичнее другой, на кончике пера вертелись неуместные каламбуры, шутки, двусмысленности… Струнин отметал их и искал серьезные, искренние слова.

Наконец рассказ был закончен. Робея, словно новичок, вошел Струнин в давно знакомый отдел прозы известного журнала. Редактор увидел Струнина и расцвел.

— Вот хорошо, а я уж думал следующий номер без «уголка смеха» выпускать…

— Этот рассказ не смешной вовсе, — осторожно сказал Струнин.

— Скромность тебя погубит, — покачал головой редактор.

Читая, он то и дело улыбался, подхихикивал и одобрительно взглядывал на Струнина. Кончил читать, довольно погладил ладонями лысину и вымолвил:

— Ну даешь, старик… Хлестко ты их… Едко…

— Да кого? — спросил Струнин.

— Ну этих, мещан, обывателей. Ставлю в номер.

— Нет, — замотал головой Струнин, — в «уголок смеха» я рассказ не дам.

В другом журнале он сразу предупредил:

— Я принес очень серьезное произведение.

— Все, что вы пишете, Антон Иванович, — чрезвычайно серьезно, — с уважением сказал редактор. Однако едва начал чтение, губы его так и растянулись до ушей.

Во всех редакциях история повторялась. Струнин похудел, осунулся. Наконец отнес рассказ близкому другу.

— Да, смешного мало, — согласился тот. — Скорее, страшно это читать.

— Что страшного-то? — растерянно спросил Струнин.

— Ну как, гротескное обобщение этих… недостатков…

— А смешного?

— Там такой момент есть, герой говорит: «Я тебя люблю». Я так смеялся, жена врача хотела вызвать…

В тот же день Струнин поехал в издательство.

— Все, готова книга, — сказал он, — колоссальный рассказ написал. Жутко смешной. До слез хохочут.

Теперь так носят

На день рождения среди прочих вещей подарили мне турецкую саблю. Кривая, с костяной ручкой, ножны серебряные и с насечкой — исключительно интересна как памятник древнего искусства металлообработки.

Сперва я ее вместе с другими подарками в диван спрятал. А потом думаю: «Такая сабля далеко не у каждого имеется, ее в свободной продаже не встретишь. Очень она мне кстати, думаю. А то уж и на работу ходить неловко: у начальника часы японские «Сейка», заместитель его то в кожаных, то в бархатных штанах появляется, сослуживцы тоже — у кого ремень широкий с заклепками, у кого сапоги чуть ли не со шпорами, у кого портфель «атташе-кейс» — у каждого что-нибудь. Один я словно и не человек…»

Пристегнул я саблю к брючному ремню, встал перед зеркалом — рот от удивления раскрыл. Так идет, так идет, будто я с ней родился. В кровать хотел при сабле лечь, да жена запретила.

На следующее утро, только будильник зазвенел, я сразу саблю поверх пижамы нацепил. Потом, переодевшись, — поверх костюма. Жена опять отговорить пыталась, но здесь уж я проявил мужскую твердость.

По улице иду, на меня оглядываются. «То-то, думаю, заметили. Двадцать лет этой улицей ходил — никто внимания не обращал».

На перекрестке милиционер останавливает.

— Вы, говорит, товарищ, что, в кино снимаетесь? Зачем вам шпага?

— Во-первых, говорю, это не шпага, а сабля турецкая, интересна как работа древних оружейников, а во-вторых, может, я дружинник? Порядок охраняю.

Он мне вслед:

— Шутник! Дружинники у нас приемами самбо и каратэ владеют. Им сабля ни к чему.

Однако поднял настроение: уже за кинозвезду меня принимают.

Прихожу на службу. Сотрудники — ко мне:

— Что с вами?

— Ничего, говорю.

Пошептались и разбрелись. А я ни за какое дело взяться не могу, сердце так и поет…

Не проходит четверти часа — начальник вызывает. Вхожу к нему, саблей по полу бряцаю. Он в кабинете с замом, тем, что в кожаных штанах. И так издалека начинают: «Как дела, как жена, как здоровье?»

А у самих на уме сабля. Боятся, что часы их японские и джинсы затмит. Я прекрасно все понимаю, но вида не подаю.

— Хорошо. Спасибо.

— Вы это что, — говорит начальник, — в виде шутки на работу шашку надели?

— Во-первых, отвечаю, это не шашка, а турецкая сабля, а во-вторых, мне нравится с ней ходить. Она мне идет.

— Вы, — говорит начальник, — ее лучше снимите, а то неудобно как-то… К нам сегодня корреспондент из газеты приехать должен.

— Ну и что? — возражаю. — Ему, может, даже интересно будет на памятник древнего искусства взглянуть.

— В общем, — и лицом багровеет, — шутки в сторону, я, как начальник, требую, чтобы вы эту шашку сняли.

— Во-первых, напоминаю, это не шашка…

И вынул ее из ножен. Лезвием солнечный зайчик ему в глаза пустил.

Тут секретарша входит. На цепочке, которой подпоясана, кортик болтается. Докладывает, что корреспондент прибыл. Он сам — следом за ней. Через левое плечо фотоаппарат перекинут, через правое — колчан со стрелами.

Переступил порог и сразу на меня уставился.

— Вот ведь, — вздохнул он. — Выходит, от моды я на целых три столетия отстал. А поди ж ты: утром югославские сервизы давали… Если б я пращой над головой не размахивал, то к прилавку не пробился бы.

Начальник тогда задумался и говорит:

— Вы мне хорошую мысль подали. Я уже месяц в главке пороги околачиваю, никак на прием попасть не могу.

Делать нечего, ради такого случая одолжил ему саблю.

А заместитель его, когда шеф, саблей размахивая, умчался, из кармана вороненый пистолет достает. Мы с корреспондентом повскакали и руки вверх тянем.

— Да это игрушечный, — успокоил он нас, — но смотрится, будто настоящий. А вы думаете, как я штаны вельветовые раздобыл?.. Сегодня вот в парикмахерскую собрался. Ведь они только под дулом пистолета могут нормально постричь. Так, чтоб потом на улицу не стыдно было выйти.

Подошел я к окну. Смотрю: на улице — кто в шлеме, кто в кольчуге, кто в бинтах. А группа мужичков подхватила бревно на манер тарана и пивбар штурмует. Понятное дело: лето, жара…

Косолапая лошадь

Просыпаюсь я рано. И можно бы сразу, схватив ручку, сесть за письменный стол. Но я знаю: через полчаса жена начнет собираться на работу и затеребит меня вопросами о том, куда положила свою сумочку и где ее помада. Я буду злиться, и в конце концов мы поссоримся. Поэтому я лежу тихо, притворяясь спящим, и в результате действительно засыпаю.

Когда я снова открываю глаза — уже двенадцать. Время, когда Хемингуэй кончал работать и начинал охотиться или рыбачить. А Франсуаза Саган в это время еще спит — у нее привычка спать до трех.

Я закуриваю, но подниматься не спешу. Изучаю солнечные зайчики на потолке, прикидываю, что в холодильнике на завтрак.

Из переулка через открытое окно в комнату проникают какие-то непривычные звуки. Я прислушиваюсь. Звуки очень похожи на стук копыт об асфальт и скрип телеги. Я резко вскакиваю и выглядываю наружу: по мостовой бредет понурая косолапая лошадь. Она нехотя тянет старую телегу, в которой, безразлично свесив ноги, сидит мужчина в телогрейке. Как это здорово и необычно! Надо бы сесть и записать эту картинку.

Я наскоро умываюсь, завтракаю и сажусь за стол.

— Ну-с, что будем писать? — спрашиваю я себя.

Можно повесть. О том, как жила себе лошадка в деревне, возила воду, а потом попала в город. Тьма машин, прорва людей, масса впечатлений. А еще можно роман о мужике в телогрейке. Как жил он в селе, работал в поле, а потом запряг колхозную лошадь и повез на базар картофель. Или нет, я напишу трогательную сказку, где главным действующим лицом будет Добрая Косолапая Лошадь.

Но как начать? Я пытаюсь вдохновить себя самыми разными ухищрениями, пробую писать, как Гоголь, стоя, потом привязываю себя к креслу, как Бальзак. Нет, не идет.

В порыве раздражения я ладонью отбрасываю со лба мешающую прядь и чувствую короткий тонкий укол. Ну надо же — вырвал волос. Так и есть, вот он, застрял в ремешке часов.

Я вскакиваю и бегу в переднюю, к зеркалу. Смотрюсь в фас, в профиль. Да, заметно поредела моя шевелюра.

Я возвращаюсь к столу. Но писать не могу. Вырванный волос наводит на грустные размышления о быстротекущем времени, о вечном.

Дребезжит телефон. Я знаю, это звонит мой старый друг Саша.

Сашке не повезло — его фамилия Пушкин и он вынужден подписывать свои, в общем-то, неплохие стихи псевдонимом Ал. Пушкарев. Саша хороший человек и не беспокоит меня в первой половине дня, когда, как ему известно, я работаю. Но он знает, после трех я свободен.

— Мне необходимо тебя видеть, — говорит Саша, — есть важный разговор.

Я знаю, о чем. Я вел с ним этот важный разговор вчера, позавчера, позапозавчера и буду вести его сегодня, завтра и послезавтра. У Сашки неприятности с женой, и каждый день он спрашивает моего совета — разводиться ему или нет.

Он предлагает выпить пива, и я, как всегда, не могу ему отказать.

Мы договариваемся встретиться в пять. У меня еще полтора часа времени. Можно бы успеть накропать пару страничек. Но…

Новый телефонный звонок окончательно рассеивает мои сомнения. Это Витька, еще один старый приятель, завотделом в газете. Я говорю ему, что встречаюсь с Сашкой, и предлагаю тоже подъехать. Но Витька — человек занятой.

— Завидую тебе, — говорю я. — А вот я никак не могу за дело взяться. Самое трудное — начать. Правда, есть одна темка… Как раз для вашей газеты.

— Нашей газете позарез нужно серьезное выступление… — начинает он.

— Я об этом давно мечтаю… — подхватываю я.

— …о проблемах футбола, — заканчивает он.

— Футбола… — мямлю я.

— Да ты не сомневайся, напечатаем, сразу, тридцатого гонорар получишь, — заверяет он.

Как ни странно, очереди в пивбар нет. Я устраиваюсь за столиком в углу зала и достаю сигареты.

Немного опоздавший Сашка имеет вид удрученный. Он молча кивает мне и садится напротив.

Я неторопливо затягиваюсь и стряхиваю пепел в пепельницу. Наверное, совсем недавно она была новой и блестела, своей чистотой наводя на мысль о вреде курения. Сколько народу уже сидело за этим столиком… И каждый оставлял в пепельнице несколько замусоленных окурков. Взять и написать историю этой пепельницы. А что, говорил же Чехов, что хочет написать такой рассказ.

Словно угадав мои мысли, Сашка мечтательно произносит:

— Эх, сочинить бы что-нибудь гонорарное.

— Мне звонил Витька… — говорю я.

— А-а-а, я уже пишу для них, — кивает Сашка, — о сборе грибов. Это очень важно. Ведь некоторые еще до сих пор не научились правильно собирать грибы, рвут с корнем, разрушают грибницу. Ты даже не представляешь, как это важно.

Я хочу рассказать Сашке о косолапой лошади, которую видел утром, но он внезапно мрачнеет и говорит:

— Я, наверно, буду разводиться.

— Опять поругались? — спрашиваю я.

— Ты понимаешь, — говорит Сашка, — шел вчера домой, думал, помирюсь, хорошо все будет. Сперва все вроде нормально. Теще капусту рубить помог, а потом вышел в коридор и упал. Заснул. И утром со мной опять никто не разговаривает.

— Что же дальше? — спрашиваю я.

— Из дома ушел, — сокрушенно признается он. — Не вернусь больше. Ты мне переночевать разрешишь?

— О чем речь… — обижаюсь я.

Мне хочется сказать ему что-то доброе, хорошее.

— Послушай, — говорю я, — вдруг я буду редактором журнала, я тебя буду печатать с колес.

Сашка благодарно стискивает мой локоть. Я знаю, что редактором меня никогда не сделают, но нужно подбодрить Сашку.

— Старик, — растроганно хмурится он, — а если я стану редактором, я тебя буду печатать. Идет?

Я киваю. А вдруг Сашку действительно сделают редактором? Вот уж тогда заживем!

Мы сидим и молчим. А официант похож на Блока, и от пива веет свежестью моря.

— Ты знаешь, Сашка, — говорю я, — что-то мне не пишется. Время идет, а я целыми днями вот как сегодня…

— Брось, — говорит Сашка, — знаешь, как сказал Ренуар? Больше всего работаешь, когда ничего не делаешь. Хорошо, верно?

Я киваю, а Сашка вдруг поднимается.

— Ко мне? — спрашиваю я.

— Домой, — говорит он, — если сегодня не помирюсь, буду разводиться.

Он уходит, я остаюсь и думаю о своей больной печени. Вот опять, кажется, кольнуло. Так и проходит жизнь.

На мягкой салфетке я хочу записать: «Косолапая лошадь», — но, оказывается, забыл ручку дома. Смятую салфетку я бросаю в пепельницу на горку окурков и выхожу на улицу.

У самого входа в бар кто-то разбил бутылку. От красноватого пятна, расползшегося по асфальту, пахнет сладко и чуть-чуть грустно.

В пустом голубом троллейбусе я утешаю себя сразу полюбившейся мне мыслью Ренуара. Я придумываю сюжеты будущих своих произведений, все мне кажется легко достижимым, я хочу за стол, хочу взять ручку, пододвинуть стопку бумаги. Но я знаю — сегодня писать не придется. Будет много упреков: где я был, почему не взял Андрюшку из садика, когда наконец начну зарабатывать деньги…

Так и есть. Жена кричит, плачет.

— Ты абсолютно ничего не понимаешь в литературном процессе, — говорю я. — У меня свой метод работы. Я не могу, как Золя, прочитав в газете заметку, сделать из нее целый роман. Я не могу, как Сименон, выпускать по роману в год. У нас просто не хватит на это издательских мощностей.

Я ухожу в кухню и записываю на обрывке бумаги: «Косолапая лошадь».

В мечтах у меня: поработать ночью, как любил Достоевский.

Но перед тем как лечь, жена находит мою запись.

— «Косолапая лошадь», — читает она. — Это ты обо мне, да? — А потом начинает плакать. А потом кричать. А потом снова плакать.

Так заканчивается этот день — прообраз дня следующего. Ну можно ли создать что-либо в подобных условиях?

Как я стал йогом

Сейчас и не помню, как получилось, что я систему йогов начал изучать. То ли статью в научном журнале прочитал, то ли от кого-то из знакомых услышал о большой пользе этих занятий для организма. Короче, разузнал я несколько упражнений и субботу — день свободный — задумал посвятить освоению йогизма.

Прямо после завтрака приступил к первому упражнению: встал на голову. Нелегко это мне далось, но я к стене прислонился. Простоял так, перевернутый, с минуту и вдруг вижу: под кроватью — пылища жуткая. Я под кровать-то уж месяца три не заглядывал и, если бы не упражнение, так, наверное, еще бы столько же не заглянул. Встал я быстренько на ноги, взял веничек, тряпку — и за уборку. Таким образом, первое упражнение с большой практической пользой прошло.

Второе упражнение проще. Заключается оно в том, чтобы вдаль смотреть и таким образом нервную систему успокаивать. Сел я перед окном, взглянул вдаль (а она у меня, надо сказать, не очень-то далекая — всего до соседнего дома), взглянул это я вдаль и вижу, что в прачечную — она как раз в доме напротив — белье привезли. И никого народа. Ну, думаю, если сейчас побегу, стоять не придется, сколько нервной энергии сэкономлю. Что ж вы думаете, всего через пятнадцать минут вернулся домой с чистым бельем. Стало быть, и от второго упражнения сплошная выгода.

Третье упражнение самое легкое. Самосозерцание называется. Значит, нужно тихо сидеть и самого себя мысленно созерцать. Стал я этим делом заниматься и вижу: зуб у меня уж с полгода как ноет, а я запломбировать никак не соберусь, ботинки стоптались, костюм лоснится, давно пора в чистку отдать, да и на ужин ничего нет. Чем, думаю, без дела сидеть, пойду-ка я в поликлинику, в службу быта и по магазинам.

Короче, в ту субботу я столько дел переделал, сколько за неделю не успевал. И с тех пор я заядлый йог. Скажем, иду где-нибудь по улице, а потом остановлюсь, посмотрю вдаль и вижу: в магазине ветчину дают, а очереди нет. И в троллейбусе сосредоточусь, в себя уйду — и уже знаю, что в парикмахерскую пора. А вот на голову редко встаю. Только в самых необходимых случаях. Например, когда ластик под стол закатится.

Ужин с шампанским

— А не поужинать ли нам сегодня в ресторане? — сказал я жене.

— Прекрасная идея, — обрадовалась она. — Мы так давно нигде не бывали.

Мы вышли на улицу. Моросил дождь. Жена раскрыла зонтик, я поднял воротник плаща.

В конце переулка показалась «Волга» с бледным зеленым огоньком. Я голоснул.

Прежде чем остановиться, машина промахнула вперед метров двести. Мы резво побежали к ней.

За рулем сидел молодой парень в кепочке с фирменной эмблемой в виде буквы «Т».

— Куда поедем? — кисло спросил он, когда мы устроились на заднем сиденье.

Я назвал адрес.

Мотор взревел, машина дернулась, будто икнула, но с места не двинулась. Парень виновато и смущенно нам улыбнулся и попробовал еще раз. Мотор взревел сильнее, сильнее дернулась машина.

— Послушайте, — взмолился я, — вы же совершенно не умеете обращаться с автомобилем!

Парень потупил глаза.

— Вы правы, — сказал он. — Дело в том, что я кондитер. Шофером работает мой брат. Но он вчера был на свадьбе, устал, прилег отдохнуть, а на трассу просил выйти меня.

Хорошо, что жена недавно закончила курсы автомобилистов. До места мы доехали довольно быстро.

Против ожидания очереди у дверей ресторана не было. Мы беспрепятственно вошли внутрь. Под пальмой сидел швейцар и читал газету. Гардеробщик за деревянным барьером пришивал пуговицу к своему форменному кителю.

— Проходите, проходите, — сказал он, — вон там, видите, два крючка не заняты. Туда и вешайте.

Мы разделись и, посмотревшись в зеркало, проследовали в зал. За столиками пили и ели люди. Мы тоже сели.

Прошло около получаса. Официант не появлялся. Я разыскал его на кухне.

— А вы закусочку купили? — спросил он. — А то у нас кончилась, а новой не завезли. Сбегайте, тут недалеко. Кстати очень рекомендую: в магазине через дорогу отличная селедочка. Посмотрите, за тем столом разделывают.

— А что есть в меню? — спросил я. — Шампанское, скажем?

— «Фанта», — вздохнул он. — Только вы уж тогда сами откройте, а то у меня руки дрожат.

Хорошо, что жена у меня прекрасно готовит. Она мигом соорудила салат и два антрекота.

Когда мы поели, я снова сходил за официантом.

— А музыки не будет? — спросил я у него.

— У нас саксофонист заболел, — сказал официант. — А вообще поговорите с клиентами. Вдруг кто сможет его подменить.

К концу вечера общими усилиями удалось сколотить небольшой оркестр. Хорошо, что сам я в прошлом немного играл на трубе. Мы славно отдохнули и потанцевали.

Когда, поужинав, мы вышли в холл, гардеробщик дремал. Услышав наши шаги, он приоткрыл глаза.

— Найдете свое? — зевнул он.

Мы оделись и направились к дверям.

— Эй, эй! Вы куда? — крикнул гардеробщик. — А чаевые? Вон жестяночка стоит. Туда опустите.

Хорошо, что после чаевых шоферу и официанту у меня еще осталась кое-какая мелочь.

Кардиограмма при свечах

Утром я почувствовал себя плохо и вызвал врача из районной поликлиники. К обеду мне стало хуже, а врач все не шел, и я обратился за помощью в неотложку.

Вскоре в дверь позвонили. С трудом поднявшись, я пошел открывать. То ли от слабости, то ли от сильного жара меня пошатывало. На пороге стояла большеглазая блондинка, из-под плаща выглядывал белый халат. Чувствуй я себя получше, я наверняка постарался бы ей понравиться.

— Вид у вас цветущий, — заметила милый доктор и быстро простучала каблучками в комнату.

— Тридцать восемь и пять, — сказал я ей вслед, будто эта информация могла исправить неблагоприятное впечатление, которое произвела на врача моя внешность.

— Поставьте градусник, — строго сказала врач и начала что-то стремительно записывать в историю моей болезни, потом сложила бумаги и поинтересовалась: — Вы сколько градусник собираетесь держать?

— Минут пятнадцать. — Я хотел доказать свою добросовестность.

— Если вы полчаса его под мышкой промаринуете, так он и сорок покажет, — заметила она. — Я не могу долго задерживаться, у меня полно вызовов.

В дверь снова позвонили. Извинившись, я заторопился в прихожую.

Он был высокий и чернявый, с прекрасной спортивной фигурой.

— Неотложку вызывали? — И он деловым шагом направился в комнату, бросив на ходу: — Побыстрее, меня машина ждет.

Стараясь не отстать, я поспешил за ним. Я даже представить боялся, как мне теперь достанется, и поделом: они так перегружены, а я задерживаю сразу обоих.

Но они не сразу обратили на меня внимание. Он помогал ей снять плащ, приговаривая:

— Рад с вами познакомиться, коллега.

Она смущенно улыбалась, щечки ее порозовели. Она поправила прическу и обратилась ко мне:

— Так, значит, вы не можете точно сказать, какая у вас температура? Давайте измерим ее как следует. — Она посмотрела на врача из неотложки. — Я думаю, это поможет нам прояснить картину заболевания в целом.

Он выдержал ее взгляд и несколько рассеянно заметил:

— Как хорошо, что мы встретились. Поставить диагноз вдвоем будет значительно легче.

Он осторожно взял из ее рук фонендоскоп. Прикосновение металлической трубочки аппарата приятно холодило кожу. Она тем временем закатала рукав моей пижамы, чтобы измерить давление.

— Есть хрипы, — констатировал он.

Она осторожно вынула у меня градусник.

— Тридцать семь и одна…

Я почувствовал, что краснею. Меня могли посчитать симулянтом. Хорошо, еще начинало темнеть, и мое смущение было не так заметно.

— Мы имеем дело со скачущей температурой, — озабоченно сказала она.

— Это очень опасно, — горячо поддержал ее он.

— Катар, — неуверенно сказала она.

— Грипп, — кивнул он. — Вы прекрасный специалист.

Он решительно шагнул к телефону.

— Але, диспетчерская? Я должен задержаться. Случай очень серьезный.

Я испуганно приподнялся на кровати.

— Не волнуйтесь, — успокоил он меня, — иначе мне пришлось бы уйти. А я, — тут он протяжно посмотрел на нее, — я хочу побыть здесь, возле вас.

Она ответила ему благодарным взглядом и тоже сняла трубку.

— Вы слушаете?.. Я не могу оставить больного. Он совсем один. Пришлите людей сделать кардиограмму. Я их подожду.

— А вы пока попытайтесь уснуть, — шепнул он мне.

Она зажгла свечи и вскипятила чай. Он достал из холодильника торт. Позвякивая ложечками в чашках, они тихо переговаривались. Изредка до меня долетали фразы, проникнутые трогательной заботой обо мне:

— Жены нет…

— Как бьется сердце…

— Да, однокомнатная…

Я чувствовал себя легко и спокойно. Я знал, что нахожусь вне опасности, пока эти замечательные люди здесь, рядом. Очень хотелось задремать, но я сдерживался — должны были приехать специалисты-кардиологи.

Конкурс

Когда я и Витька поступали в институт, только и разговоров было: конкурс аттестатов, конкурс документов… Потом, когда экзамены сдали, разговоры начались: этот прошел по конкурсу, этот не прошел по конкурсу. Проходной балл — 19, а у меня и Витьки — всего по 18. Непонятно: прошли мы или нет?

Я говорю отцу: узнай что-нибудь. А он занят страшно был, позвонил Витькиному отцу. Они старые друзья. Витькин отец сказал:

— Я уже говорил с Эрцгерцеговым (это председатель институтской приемной комиссии, тоже их друг). Наши дети претендуют на одно вакантное место.

— Понятно, — сказал мой отец. — Я, конечно, могу кое-кому позвонить. Наверняка найдутся люди, которые замолвят за моего Петьку словечко. Но, думаю, и ты тоже можешь кому-нибудь позвонить. А ведь мы люди занятые, у меня сейчас работы по горло. Не лучше ли встретиться вечерком, за чаем, не тратя времени на эти телефонные звонки! Устроим, так сказать, конкурс на дому.

Значит, и здесь конкурс. Свой, родительский.

Вечером пришел Эрцгерцегов (кстати, его сын поступал вместе с нами, набрал 20 баллов и уже был зачислен на первый курс). Чуть позже Витькин отец прибыл. Сели они за чай — решать, кто, я или Витька, достоин учебы в институте.

Отец сказал, чтобы я шел заниматься. Я вышел из комнаты и, прижав ухо к замочной скважине, стал слушать разговор взрослых. Уж очень интересно было узнать, что за конкурс они будут проводить.

Поначалу беседа шла о погоде, о футболе, о растворимом кофе. Словно и не было у них никакой особой причины для встречи. Так, сидят старые друзья и болтают о всякой чепухе. Однако мало-помалу перешли к главному вопросу.

— Хочу вам сразу сообщить, — сказал Эрцгерцегов, — шансы и у Вити, и у Пети равны.

Вот тут-то и начался конкурс.

— В приемной комиссии есть такой Граммушкин, — начал было Витькин отец, но мой не дал ему закончить:

— Я близко знаком с Полупудневым.

Витькин отец молчал. Видно, думал, прикидывал.

— Еще я позвоню Пудалову, — продолжал мой отец.

— Он сейчас в Париже, на сессии, — возразил Витькин отец.

— Ты думаешь, я не смогу туда дозвониться? — сказал мой отец. — Я просто экономлю наше время.

— Ладно, — сказал Витькин отец, — тогда я свяжусь с Пудищевым.

— Принимаю, — сказал отец. — А что насчет Двухпудова?

— Я поговорю с Мишей Центнером, — развязно объявил Витькин отец.

— А я с Тонной Марковной, — с достоинством отпарировал мой.

Помолчали. Было слышно, как тяжело дышит Эрцгерцегов.

— А если Пуговицын? — сказал Витькин отец.

— Костюмов, — ответил мой.

Тут раздался грохот и сдавленный хрип Эрцгерцегова. Я осторожно заглянул в комнату: мой и Витькин отцы склонились над свалившимся со стула председателем приемной комиссии.

Когда врачи неотложки выносили Эрцгерцегова из комнаты, он благодарно посмотрел на друзей и сказал:

— Спасибо, что вы никому не звонили. Если бы кто-нибудь из этих людей позвонил мне, у меня бы сердце не выдержало.

— Но ведь место одно! — в один голос крикнули отцы.

— Своего Мишку отчислю, — вздохнул Эрцгерцегов, — здоровье дороже.

Времена года

Скорее бы уж зима, с ее сугробами и метелями, крещенскими морозами и елочными базарами. Декабрь, все белым-бело, город преобразился, и на этом фоне — моя дубленка цвета кофе с молоком… Еще на мне пыжиковая шапка и сапоги на меху, мохеровый шотландский шарф и не слишком расклешенные брюки. С портфелем «дипломат» я не торопясь иду на службу.

До службы недалеко, поэтому я иду пешком и встречаю приятеля… Или не так. До службы недалеко, но я все равно взял такси. И вот я вылезаю из машины, тот же белый фон, на мне то же, и ко мне бросается приятель.

— Тебя просто не узнать, — говорит он. — А где же твоя бордовая дубленка?

— А-а… — небрежно отмахиваюсь я. Достаю пачку «Винстона», угощаю, сам беру сигарету. Зажигалка у меня немецкая, электронная.

Я закуриваю и тут только замечаю ее. Она стоит в сторонке, наблюдает за нами и не решается подойти. Я не тороплюсь прощаться с приятелем. Но она не уходит. Что ж, я к вашим услугам, мадам: что вы хотите мне сказать?..

Скорее бы уж весна — веселая музыка капели, звонкие птичьи голоса, высокое голубое небо. С голубым так хорошо будет гармонировать синяя нейлоновая куртка. Предположим, мне привезли ее из Финляндии. Или я сам ее купил где-нибудь в Скандинавии. Или во Франции. Там видно будет… Брюки можно клешевые, вообще спортивный стиль. Итак, куртка, под курткой тонкий шерстяной свитер с каким-нибудь канадским или австралийским узором.

Легко перепрыгивая через лужи, я спешу к концертному залу, где через пять минут начнется концерт заезжей знаменитости. Меня узнают, да это и естественно. Ведь я… Ну, к примеру… киноактер. Или из хоккейной сборной. На коньках я хорошо катаюсь.

И вот все меня узнают, бросаются со всех сторон, спрашивают, нет ли билетика. Я только сочувственно улыбаюсь.

И тут у входа замечаю ее. Мы встречаемся взглядами.

— Вам, наверное, билетик? — иронически интересуюсь я.

— Да. — Она смущена.

— Пропустите эту девушку, — говорю я контролеру.

И вот мы внутри, все с завистью на нее смотрят: везет же некоторым. Но я галантно откланиваюсь.

— Постой… — говорит она.

Скорее бы уж лето. Жара и грозы, зеленый лес, морской прибой. Я на желтом песчаном берегу, в ярких югославских плавках, загорелый, стройный, и польское махровое полотенце небрежно перекинуто через плечо.

А на руке — японские водонепроницаемые часы, я не снимаю их, когда купаюсь.

К берегу причаливает легкий катер. Мне машут с борта друзья: киноактеры или хоккеисты. Я натягиваю старые, заплатанные джинсы, клетчатую скромную ковбойку за восемьдесят рублей.

— Я мигом, — обещаю я друзьям киноактерам или хоккеистам, — только за барашком сбегаю. И айда на остров шашлыки жарить!

Выскакиваю на набережную и сталкиваюсь с ней. Я вежливо раскланиваюсь и хочу пройти мимо.

— Постой, — задерживает она меня.

— Извини, я тороплюсь, — сухо отвечаю я.

— Нет, послушай, я должна тебе сказать…

Скорее бы уж осень. Ее слякоть и тучи, дожди и желтые листья. Я в макси-плаще, под черным зонтиком-тростью. На мне удобные финские ботинки на толстой подошве. Я гуляю по парку. Мой фокстерьер не сводит с меня преданных глаз. На ветках каркают вороны.

И вдруг она. И без лишних слов бросается мне на грудь. Плачет. Смеется. Снова плачет.

— Извините, в чем дело? — холодно говорю я.

Слезы бегут в три ручья.

— Я так жалею, что ушла от тебя. Он… он обманул меня. У него, кроме старого кожаного пальто и черного котелка, ничего нет…

Дверь отворилась, и на пороге моей комнаты показалась бабушка.

— Ты все на диванчике полеживаешь, мечты мечтаешь. Ну-ка сходи за хлебом, а то магазин вот-вот закроется.

Я встаю с дивана, иду в прихожую, надеваю свое старое кожаное пальто, напяливаю черный котелок и выхожу в дождь.

«Скорее бы зима…» — продолжаю мечтать я на ходу.

Урок

— Нет, вы посмотрите, что делают, а! Вы посмотрите, как с учителем здороваются! Сначала надо поздороваться, а потом спрашивать! Ипатов, я не могу начать урок! Ипатов, долго ждать-то? Долго ждать, пока ты кончишь разговаривать?

Теперь внимательно меня слушаем. Значит, что я сейчас буду спрашивать?.. Так! Ты не слушаешь? Значит, Петров у нас не слушает. Хорошо!.. Петров, не спорь с учителем. И вынь циркуль изо рта!.. Пусть не циркуль. Все равно вынь. Так! Я жду! А результаты у некоторых товарищей очень плачевные…

Слушаем меня внимательно… Отвечать пойдет Волкова. Ты что смеешься, Волкова? Что смешного? Расскажи о полезных ископаемых Великобритании. Ты почему молчишь? Учитель спрашивает, а она молчит! Ищи мне бурый уголь… «Где», «где»? На карте… Не знаешь? Так, Сидорова, давай ты бурый уголь… Стой, ничего не поняла. Повтори… Эльба — это что будет?.. А ты, Крылова, что скажешь?.. Что же, никто не знает? Откройте учебник на странице сто двадцать… Скамейкин, мешаешь! Я вот Волковой «три» хотела поставить, а Скамейкин подсказал, теперь я ей «два» поставлю… Прекратите торговаться. Ведь подводите своего товарища. Она мне все равно уголь не показала.

Теперь Хлябкину послушаем… Так, почему разговоры? Не слушают совершенно. Совершенно не слушают! Гвоздев, плохо слушаешь! Я тебя записываю в дисциплинарную тетрадь… Так, Гвоздев недоволен. Встань, Гвоздев! Ответь-ка… Ах не можешь. Почему?.. Не знаешь! Сейчас за дверь пойдешь — там узнаешь.

Вот Григорьев исправляется, руку тянет. Молодец, Григорьев… Что?.. Хорошо, только побыстрее возвращайся.

Вы почему сегодня к уроку не подготовились?.. Значит, продолжаем разговаривать! Сейчас запишу. Три, четыре! Я записываю Федотова. А ведь у тебя такая мама хорошая. Потом не подходите ко мне. Я ваш каждый шаг наперед знаю… Прекратите щелкать ручками… Ты что меня переспрашиваешь? Почему раньше не слушал?.. Просил ластик? А не слушал почему?

Дополнительный вопрос Реброву. Покажи на карте Балтийское море… Нет, не переименовывали… Прекрати разговоры. Отвечать отвечай, а разговаривать не смей! Сейчас вот отмечу, кто у меня плохо работает. Последний раз спрашиваю: куда идет бурый уголь?.. Ты что молчишь, а?.. Кто может ответить?..

С домашним заданием кончили. Объясняю новый урок. Приготовились. Кому неинтересно, выходит вон. Петров, ты приготовился?.. Выходи вон. Я продолжаю. Все записывают тему. «Франция»… Я не кончила говорить… А теперь я буду ждать… Так, я жду… Учитель их ждет, а они… Я не объясняю… Значит, продолжаете разговаривать?.. Что же это такое? Почему все смеются? Васина, я тебя сейчас удалю. Подай сюда свой дневник и родителей.

Я объясняю урок. Для начала историческая справка. Не смей мне подсказывать. Ты что, все знаешь?.. Хромов, дай то, что ты бросил. Подними и дай мне в руки… Ах ручку у тебя просили. Иди к директору… Я продолжаю… Нет, это невозможно. Бурлаков и Сипягин! На вас скоро педсовет будет… Прекратите веселье!.. Ничто на вас не действует. А я ведь буду в следующий раз спрашивать. Переходим ко второму вопросу… Что ты меня спрашиваешь, я сама уже не помню, какой первый, а он спрашивает… Нет, я не могу так работать. Люксембург, прекрати! То есть, не Люксембург, а Роттенбург. Совсем вы меня запутали… А я говорю, прекрати… Ах так? Тогда я не буду продолжать урок, пока ты не выйдешь из класса… Почему это незачем?.. Что, уже звонок? Хорошо, выйдешь на следующем уроке.

Теперь запишите задание на дом. К следующему уроку, пожалуйста… Что смешного? Урок уже кончился, а вы все смеетесь. Эх, бросила бы я все, ушла бы в аспирантуру… Только тяжело оставлять профессию, к которой чувствуешь призвание!

Лучший подарок

Приближалось 8 Марта, я пошел искать жене подарок. Сперва в обувной заглянул. Народу в женской секции тьма-тьмущая: польские босоножки дают. С трудом я через эту толпищу в мужской зал пробился. Там благодать. Воздух чистый, свежий. Покупателей — никого. Подобрал я себе изумительные осенние ботинки. «Вот, — думаю, — Наташке сюрприз. Ведь мы такие давно для меня искали».

Тут вбегает какой-то тип взъерошенный, ко мне бросился, на ботинки новые посмотрел…

— Ах, говорит, у моей жены такие есть.

И убежал. До чего замотался человек.

Иду дальше, в магазин «Одежда». Народу у входа — не протолкнуться. Блузки какие-то завезли. Но в мужской секции — ни души. А на прилавках — сорочки с удлиненным воротником. Взял две штуки. Галстуки однотонные, бордовые. Три штуки взял. Два себе, один начальнику. И под конец, чтоб потом не жалеть об упущенной возможности, финский костюм купил. Как влитой на мне. Наташка о таком мечтала. Стою я в нем перед зеркалом, любуюсь, вдруг вбегают два типа взъерошенных. Посмотрели на меня ошалевшими глазами.

— Нет, говорят, наши жены брюк не носят.

И убежали.

А я в галантерею направился. Портфели «дипломат» там свободно стоят. Наташка мне два года такой подарить хотела, достать не могла.

Но загвоздка: денег-то у меня не хватает. Пошел Наташке звонить, чтобы подвезла.

Она через пятнадцать минут на такси подлетела.

— Ой, говорит, какое счастье, что успела. А я боялась — кончатся.

Купили мы этот портфель. Наташка, гордая, счастливая, с «дипломатом», к выходу направляется, как вдруг кто-то из очереди, которая за духами на два квартала растянулась, кричит:

— Как, разве это дамские портфели?

И мигом пол-очереди за портфелями перестроилось. Совсем, видно, обезумели.

А мы с Наташкой идем по улице, она глядит на меня, глаз оторвать не может.

— Ты, признается, самые заветные мои желания выполнил. Как я хотела, чтобы ты у меня таким красивым и модным был.

И прослезилась от любви и благодарности.

Хорошая профессия

На углу меня догнал бородатый человек в темно-зеленой униформе. Не успел я сообразить, что ему нужно, как он проворно сунул мне в руку двадцать копеек.

— Что это? Зачем? — отпрянул я.

— Благодарю покорно, — сказал он басом и поклонился в пояс. — Благодарю за то, что посетили наше кафе. Приходите, пожалуйста, еще. Я у входа по четным числам дежурю.

После этих слов он снова поклонился и исчез.

Я собирался продолжить свой путь, но увидел Стурова, маляра, который жил в соседнем с моим подъезде. В авоське Стурова болтались, поблескивая серебряными головками, две бутылки шампанского.

— К Новому году готовишься? — догадался я.

— Если бы, — отмахнулся он. — Новоселье опять!

— Квартиру получил? — обрадовался за него я.

— Какое! Дом капитально отремонтировали, жильцов начали заселять. Вот я каждому новоселье и устраиваю. Дескать, спасибо, что в квартиру въехали и тем самым одобрили нашу работу. Уж вторую неделю каждый вечер гуляю… Жена, понятное дело, скандалит. А что я поделать могу?

Вид у него действительно был замученный.

— Ну ладно, не расстраивайся, — сказал я.

— Хорошо тебе говорить, — вздохнул он. — А тут… Конец квартала… Управление дом за домом сдает. На каждого работника по двадцать девять квартир пришлось! Считай, месяц сплошных новоселий.

Он махнул рукой и побежал дальше, а я свернул в ателье. Едва я переступил порог, ко мне бросились несколько закройщиков.

— Постойте, постойте, — сказал я, останавливая их движением руки и извлекая из кармана бумажку с фамилией. — Варфоломеев, вот кто мне нужен. Он недавно моему другу отличный пиджак сшил.

Мастера разбрелись по местам, оставив передо мной розовенького толстячка в измазанном мелом фартуке.

— Что будем шить? — склонив аккуратно причесанную голову набок, поинтересовался он.

— Костюм, — сказал я.

Он мигом снял с меня мерку, проводил до дверей и на прощание вручил конверт. В нем я обнаружил новенькую десятку.

— Ну что вы, — засмущался я.

— Это моя такса, ничего не могу поделать, — холодно сообщил он. — Я вам очень признателен за то, что вы выбрали меня. Столь высокая оценка моего труда обязывает ко многому…

Выйдя из ателье, я столкнулся с писателем Ляминым. В руках он держал букет розовых хризантем.

— На свидание, что ли? — спросил я.

— Какое, к черту, свидание. — Он шмыгнул носом, подпрыгивая на морозе в тощеньком своем пальтеце. — Из магазина позвонили: тип какой-то книгу мою купил. Вот бегу благодарить.

И он устремился дальше.

Тут как на грех повалил снег. Пришлось мне срочно возвращаться домой. Я переоделся, взял метлу и вышел на улицу. «Хорошая у меня работа, — думал я, подметая тротуар. — Отличная работа. И главное — от покупателей и заказчиков не завишу».

Больной, не дергайтесь!

— Здравствуйте, проходите, пожалуйста. Вы к Петру Петровичу?.. А он заболел… Что поделаешь, врачи тоже иногда болеют. Да вы не расстраивайтесь — мы вместо него. Меня зовут Миша, а его Вася. Мы в медицинском институте учимся. Здесь на практике. Вы наш первый пациент. Садитесь… Нет, прямо в кресло.

Так, на что жалуетесь?.. Понятно, что на зуб. А на какой именно?.. Этот? Вася, ну-ка взгляни, что-то я ничего не вижу… Ты тоже?.. Верно говоришь — дупло слишком маленькое. Ничего, сейчас мы его увеличим. Давай включай бормашину. Больной, не дергайтесь!.. Никто вам пока ничего сверлить не собирается. Мы машину заранее включили, чтоб прогрелась.

Вы мне лучше расскажите, чем в детстве болели… Коклюш, ветрянка, свинка… Это хорошо, значит, выдержите. Откройте рот. Пошире, еще шире. Вася, навались! Больной, не дергайтесь. Уберите руки, уберите руки! Я вам что говорю? Вам же хуже будет. Сейчас же откройте рот и отпустите бормашину. Вы ее что, проглотить хотите? Вася, попробуй ты с ним поговорить… Да не так, не так… Эх…

Больной, не кричите! Вася, хочешь ты немного посверлить? Да, это верно, чего без толку сверлить? Пожалуй, рвать будем. Больной, что для вас лучше — сверлить или рвать?.. Да вы не нервничайте. Вы же мужчина… Конечно, болит. Разве я этого не понимаю? Сочувствую всей душой. Мы вам сейчас укол обезболивающий сделаем.

Вася, кто укол делать будет — ты или я?.. Ты? Ну давай. Нет, сюда не коли, здесь ты ему шею обезболишь. А здесь ухо. И чему тебя только в институте учат? Я сейчас от смеха лопну. А вы, больной, что не смеетесь? Человек четыре года учится и не знает, куда колоть. Вот сюда коли, где я палец держу… Я его уберу, а ты в это место и коли. Приготовились. Больной, не дергайтесь! Три-четыре…

Эх ты! Не туда попал. Ну да уж не важно. Не колоть же второй раз… Ну насмешил ты меня… Погоди, не горячись. Сейчас заморозка действовать начнет — тогда и приступим. Больной, вы что-нибудь чувствуете? Ощущаете заморозку, я говорю?… Ничего, сейчас почувствуете.

Гражданин, закройте дверь, ничего ужасного здесь не происходит… Вот погодите, ваша очередь подойдет, тогда поговорим… Ишь какой… А я говорю — выйдите. Вася, проводи его к невропатологу. То-то. Испугался. Вот так. Больной, не дергайтесь. А то вас к невропатологу отведем. Что, все не действует? Заморозка не действует?.. Вася, по-моему, он меня перестал понимать. Может, это наркоз такой? Странно. Стой, Вася. Ты ему что колол? Как — не знаешь?.. Верно, шприц тут лежал. Помню. Так, ты им и колол? А что внутри-то было?.. Ну даешь. Вот потеха! Да, может, там мышьяк был. Больной, не дергайтесь, это я пошутил.

Мне, что ли, для профилактики ему укол сделать? Больной, сидите спокойно… Врачу лучше знать, что с вами делать. Откройте рот… Что ты сказал, Вася?… Мне смешно тебя слушать. Чтоб я да не попал этим шприцем в десну? Да? Да? Ну давай на спор. Я куда хочешь попаду. Ну говори, куда попасть. Любую часть тела называй… Ага, струсил. Ну ладно, не буду я никакого укола делать. Лучше сразу рвать начнем. Дай мне щипцы. Да не эти, а во-он, которыми ты орехи с утра колол. Ты думаешь, так просто будет этот зуб вытянуть? Тут пятитонкой его тащить надо…

Больной, не дергайтесь!.. Что вы так волнуетесь?.. Отчего я все время смеюсь? Да вы не обращайте внимания — это у меня нервное… Что значит «не дамся»? Вы думаете, что говорите? Да поймите наконец, мы вам добра желаем. И давайте по-хорошему… Что? Что вы сказали?.. Да как вы смеете!.. Ему добра хотят, а он… Вася, вяжи его. А теперь держи. Держи, а то убежит. Загоняй, загоняй его в угол. Ишь как разбушевался. Ничего, сейчас мигом успокоится. Как только заморозка действовать начнет, так сам в кресло сядет.

Эх, упустили. Ну и больные пошли. Ты смотри, с четвертого этажа сиганул — и целехонек. Побежал — только пятки сверкают. Ничего, еще вернется. Сам попросит, чтоб вырвали… С четвертого этажа — и хоть бы хны. Да, Вася, нам бы такое здоровье… Мы бы таких дел понаделали!

…А служба — службой

Два кабинета, соединенные приемной. В приемной сидит  с е к р е т а р ь. В левом кабинете — Б е л о в, в правом — Г р а ч е в.

Г р а ч е в (нажимает кнопку звонка, сердито). Это дело Белова.

C е к р е т а р ь (входя). Вызывали?

Г р а ч е в (накладывает резолюцию и вслух перечитывает написанное). «Белову. Прошу срочно разобраться».

Секретарь несет папку Белову.

Б е л о в (пролистывает бумаги, затем пишет и произносит вслух). «С каких пор я отвечаю за внедрение? Перекинь Ступину, он этим занимается».

Секретарь несет папку Грачеву.

Г р а ч е в (пишет и читает). «А я тебя прошу. Ты главный технолог». (Секретарю.) И пусть зайдет заодно.

C е к р е т а р ь (несет папку Белову). И зайти вас просил. (Уходит в приемную.)

Белов идет к Грачеву.

Г р а ч е в. Садись. У нас с тобой два дела. Во-первых, давай разберемся, что там насчет квартальных премий. А второе — надо решить, что Семину на юбилей дарить будем.

Б е л о в. С премией никаких сложностей. А вот с подарком…

Г р а ч е в. Я предлагаю портфель.

Б е л о в. А я считаю — вазу.

Г р а ч е в. А я — портфель.

Б е л о в. А я — вазу.

Г р а ч е в. Ладно, еще поговорим.

Б е л о в (выходит, идет к себе, листает бумаги, пишет и читает). «Если главный технолог будет заниматься такими мелочами, у него времени на основную работу не останется». (Звонит.)

Входит  с е к р е т а р ь.

Белов возвращает папку. Секретарь несет папку Грачеву.

Г р а ч е в (пишет и читает). «А я еще раз тебя прошу…».

Секретарь несет папку Белову.

Б е л о в (пишет и читает). «Не надо меня просить. У меня дел по горло».

Секретарь несет папку Грачеву.

Г р а ч е в (пишет и читает). «В третий раз прошу! Изыщи время срочно!» (Отдает папку секретарю.)

Секретарь несет папку Белову.

(Набирает номер телефона.) Але, это ты?

Б е л о в (берет трубку). Это я.

Г р а ч е в. Ты вчера матч до конца смотрел? А то я рано лег. Третьего периода не видел.

Б е л о в. Якушев еще две шайбы забросил.

Г р а ч е в. Молодец!

Б е л о в. Молодец.

Г р а ч е в. Я сейчас к тебе зайду по поводу подарка для Семина.

Б е л о в. Жду.

Г р а ч е в (идет к Белову). Я предлагаю портфель.

Б е л о в. А я — вазу.

Г р а ч е в. А я — портфель.

Б е л о в. А я — вазу.

Г р а ч е в. Ну, как хочешь. Главное, чтоб к юбилею был подарок. Понял?

Б е л о в. Понял.

Грачев возвращается к себе, а Белов вновь берет уже порядком потрепанную папку.

(Пишет и читает.) «Раз просишь — согласен. Но только через две недели. Сейчас занят». (Вызывает секретаря.)

Секретарь несет папку Грачеву.

Г р а ч е в (взглянув на часы). Срочно ко мне Белова! (Нетерпеливо барабанит пальцами по столу.)

Секретарь идет к Белову, тот идет к Грачеву.

Обедать идешь?

Б е л о в. Иду.

Г р а ч е в. Ну и отлично. А то я спохватился, время-то уж…

Б е л о в. Только форточку в кабинете открою. (Идет в свой кабинет.)

Г р а ч е в (придвигает к себе папку, пишет и читает). «Две недели ждать не можем. Машину необходимо запустить срочно». (Нажимает кнопку звонка.)

C е к р е т а р ь (входя). Вызывали?

Г р а ч е в. Я пошел обедать, а бумаги передайте Белову.

Экзамен

На сцене — г р у п п а  л ю д е й  солидного вида. Среди них выделяется  м о л о д о й  ч е л о в е к  в спортивной форме. Все они стоят перед футбольными воротами. На одиннадцатиметровой отметке — мяч. Молодой человек разбегается и бьет по мячу. Мяч катится метра два и останавливается.

П е р в ы й. И чему тебя пять лет учили!

В т о р о й. Пять лет! Пять лет!

Т р е т и й. Ну давай, беги к воротам, а мы тебе пас отдадим. Попробуй с ходу.

Молодой человек бежит, но, вместо того чтобы ударить, наступает на мяч и падает.

П е р в ы й. Да… Пять лет, шутка ли…

В т о р о й. А может, мы навесим, а он его того… головой…

Т р е т и й. Не нужно, не нужно. Это слишком сложно.

П е р в ы й. Пусть из-за боковой вбросит!

Молодой человек вбрасывает. Члены комиссии хватаются за головы.

Боже, одной рукой, будто ядро толкает!

В т о р о й. Да он и правил не знает.

Т р е т и й. Пять лет… Пять лет учебы…

П е р в ы й (неуверенно). А если попросить его стометровку пробежать?

В т о р о й. Да ведь он футболист, а не бегун.

Т р е т и й. Пять лет, пять лет…

П е р в ы й (делает успокаивающий жест). Ну вот что. Действительно, пять лет — срок немалый. Заботились. Растили.

В т о р о й. Не зря же все.

П е р в ы й (молодому человеку). Придется тебе вернуть полученные знания.

М о л о д о й  ч е л о в е к. Я готов.

В с е  т р о е (хором). Будешь тренером!

Последняя возможность

В кабинете — начальник отдела  Л о ж к и н  и  п о д ч и н е н н ы е.

Л о ж к и н. Товарищи, очень меня волнует здоровье Петрова… Как он? Не знаешь, Масленникова?

М а с л е н н и к о в а. Я вчера ездила, навещала. Лежит.

Л о ж к и н. Беда, просто беда! В третий раз за последние полгода в больнице.

М а с л е н н и к о в а. Вы кричали на него, ногами топали. Вот он и перенервничал. Просил в будущем его от такого обращения оградить…

Л о ж к и н (с готовностью). Оградим-оградим. Об этом и речь, для этого вас и позвал. Пора принимать меры. Ну, высказывайтесь. Кто первый? (Обводит взглядом присутствующих.)

Все молчат.

Нет у вас инициативы! (Ударяет кулаком по столу.) Почему я всегда должен за вас думать? Звонков, встань, выскажи свое мнение. Ты самый здесь опытный, самый большой стаж работы у тебя. Ну, что будем делать с Петровым? Как будем ограждать?

Звонков молча встает.

(Нетерпеливо барабанит пальцами по столу.) Говори, Звонков! Будешь говорить?

Звонков несколько раз открывает беззвучно рот.

Надоел ты мне, Звонков! Сколько тебя знаю — и ни разу слова дельного от тебя не слышал! Давно пора на твое место молодого брать!

Звонков, зашатавшись, падает в кресло.

(Возмущенно.) Видишь, Масленникова, рад бы не кричать, да с такими людьми разве удержишься? (Достает сигарету, но от волнения не может отыскать спички.)

Колобов услужливо предлагает свои.

Л о ж к и н. Убери! Тебя еще, подхалима, не хватало! Вот погоди, чуть освобожусь от текучки — всеми вами займусь, всех на чистую воду… Тебя, Колобов, в первую голову…

Колобов прячет спички.

(Спокойнее.) А может, поощрить нашего заболевшего товарища, грамоту ему выдать? А? Как ты считаешь, Поливин? Ты самый из нас молодой, энергичный…

Поливин молча встает.

Ну, говори!

Поливин молчит.

(Стонет.) Ух! Сил моих больше нет! Ну и отдельчик! Всех разогнать!.. Тебя, Поливин, непременно. Уйди, уйди отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели! Немедля покинь помещение!

П о л и в и н  хватается за сердце и, шатаясь, выбегает.

(Метнув взгляд на Сенькина.) Теперь ты. Ну, поделись своими соображениями. Ну, доконай меня. Ну, быстрей, покажи, что хоть одного человека я не зря держу. А? Ну?

Сенькин молчит.

И ты туда же! И после этого ты еще хочешь, чтоб я тебе прибавку дал? А место себе новое подыскать не хочешь? (Встает, идет к окну, начинает крошить на карниз хлеб.)

М а с л е н н и к о в а (тихо). Уходите, уходите, пока он совсем не разошелся.

С е н ь к и н  и  К о л о б о в  подхватывают  З в о н к о в а  и выносят его из кабинета. Когда дверь за ними закрывается, Ложкин возвращается к столу, устало трет ладонью лоб.

Л о ж к и н. Опять мы с тобой вдвоем остались, Масленникова. Опять вдвоем будем решение принимать. (Повышает голос.) Ты зачем их отпустила?

М а с л е н н и к о в а. Александр Иванович, если будете и на меня кричать — уйду.

Л о ж к и н (поспешно). Извини-извини, забылся. (Мечтательно зажмуривает глаза.) Хорошо тебе… Дефицитная у тебя профессия… Секретарь…

М а с л е н н и к о в а. Так что с Петровым-то будем делать?

Л о ж к и н. Садись, пиши приказ. Значит, так. Думаю, самое правильное — от должности моего заместителя его освободить. Если он реже со мной встречаться будет, то и кричать на него меньше придется. Верно?

М а с л е н н и к о в а. Так-то оно так. Да ведь обидится. Не поймет… И потом, что толку, если ему все равно каждый день придется с вами общаться? Это какое-то половинчатое решение…

Л о ж к и н. Именно, половинчатое. Спроси, не уйдет ли он по собственному желанию? Последняя возможность здоровье сохранить.

Классные занятия

Картина первая

К о р р е с п о н д е н т  газеты входит в комнату, похожую на школьный класс. Ф у т б о л и с т ы  в синих майках сидят за партами, а  т р е н е р  стоит у доски.

К о р р е с п о н д е н т. Я думал, вы на тренировке.

Т р е н е р. Мы как раз на тренировке.

К о р р е с п о н д е н т. А я думал…

Т р е н е р. Садитесь послушайте.

Корреспондент садится за одну из свободных парт.

(Заглянув в тетрадь.) Сорок восьмая минута.

В р а т а р ь. Я выбрасываю мяч рукой номеру второму.

Ф у т б о л и с т  п о д  н о м е р о м  д в а (встает). Я прохожу до центра поля и пасую семерке.

Ф у т б о л и с т  п о д  н о м е р о м  с е м ь (встает). У меня мяч отбирает их полузащитник.

Т р е н е р. Сорок девятая минута.

Ц е н т р а л ь н ы й  з а щ и т н и к (встает). В борьбе пытаюсь отнять мяч, но меня обводят.

Д р у г о й  ц е н т р а л ь н ы й  з а щ и т н и к (встает). Делаю подкат, но неудачный.

В р а т а р ь (встает). Со мной выходят один на один, я выбегаю из ворот, падаю, но мяч проходит рядом со штангой мимо.

К о р р е с п о н д е н т (встает). Я ничего не понимаю. У вас такая прекрасная спортивная база. В хвойном лесу, у реки… Такое чудесное футбольное поле…

Т р е н е р. Ну и что?

К о р р е с п о н д е н т. Вы — команда второго цеха?

В с е (хором). Да!

К о р р е с п о н д е н т. А где ваши соперники? Где команда третьего цеха?

Т р е н е р. Они в соседней комнате.

К о р р е с п о н д е н т  уходит.

Затемнение.

Картина вторая

К о р р е с п о н д е н т  входит точно в такую же комнату, как предыдущая. И застает ту же картину. И  т р е н е р, и  ф у т б о л и с т ы  держат в руках тетради. Только форма у всех красная.

Т р е н е р. Пятьдесят шестая минута. Я меняю Чижикова, номер десять, на Пыжикова, номер пятнадцать. Судья разрешает продолжать игру.

З а щ и т н и к (встает). Я сбиваю их девятку, начинаю пререкаться, и меня удаляют с поля.

К о р р е с п о н д е н т (обхватывая голову руками). Будьте добры, объясните, что все это значит.

Т р е н е р (направляется к нему). Готовимся к предстоящему сражению.

К о р р е с п о н д е н т. Но почему так странно?

Т р е н е р. А-а, так вы еще не знакомы с нашей стратегией? Директор завода категорически против стихийности, конкурентной борьбы всюду, в том числе и в футболе. Что получится, если мы не отрепетируем каждое движение? Всякие неожиданности могут возникнуть, а у нас гости на матч приглашены…

К о р р е с п о н д е н т. И что, все тренировки проходят в классах?

Т р е н е р. Ну почему? Скоро начнутся репетиции на зеленом поле. Финал возлагает на нас большую ответственность. Постараемся, чтобы он стал подлинным праздником спорта.

К о р р е с п о н д е н т. Но если так, то вы должны заранее знать, кто победит?

Т р е н е р. А как же — сильнейший. Тот, кто выполнил квартальный план по всем видам продукции.

К о р р е с п о н д е н т. То есть цех номер два?

Т р е н е р. Именно.

К о р р е с п о н д е н т. Но зрители, конечно же, не знают, что матч разыгрывают по нотам?

Т р е н е р. У нас нет секретов от коллектива. Как говорится, гласность соревнования. Перед игрой болельщикам выдают программу, где расписан ход матча.

К о р р е с п о н д е н т (пошатнувшись, опускается за парту). Так зачем же они ходят на стадион?

Т р е н е р (глядя на него оценивающе, решая, можно ли говорить откровенно; потом усмехается). Ждут — вдруг кто-нибудь забудет свою роль.

Уходя — уходи!

В уютной комнате — г о с т ь  и  х о з я е в а.

Г о с т ь (взглянув на часы). Ой, времени-то уж!.. Засиделся я у вас. (Встает и направляется к двери.)

Х о з я и н (в сторону). Четвертый раз прощается…

Х о з я й к а (обессиленно). Проводи-проводи скорее.

Хозяин вздыхает и, шаркая и зевая, идет за гостем.

Г о с т ь. Ночь на дворе. Как я добираться до своего Медведкова буду? Ведь сейчас ни одно такси туда не поедет. Максим Максимович мне рассказывал: он до утра простоял — и ни один шофер его в Бескудниково везти не захотел.

Х о з я и н. Вы еще на метро успеете.

Г о с т ь (надевает пальто). Максим Максимович — это друг мой. В доме отдыха прошлым летом познакомились. С ним там… хе-хе… такая история приключилась… Он до утра где-то прогулял, а корпус-то заперли. Он стал мне в окно камушки кидать, чтоб я проснулся и его впустил, да стекло и выбил. Шум, крик… Хотели даже на работу ему сообщить. Я заступился. Хороший человек. Будильник мне на день рождения подарил. Сколько времени, кстати?

Х о з я и н (устало). Полпервого.

Г о с т ь (ужаснувшись). Полпервого? Бежать, бежать. Вы говорите, я еще на метро могу успеть?

Х о з я и н (почти враждебно). Если поторопитесь.

Х о з я й к а (рискуя). Может, вы ночевать останетесь?

Х о з я и н (шипит). А если согласится?

Г о с т ь. Нет, благодарю, ночевать я остаться не могу. Я, знаете ли, храплю. Да к тому же у меня завтра дел много. Буквально все по минутам расписано. Но и то, знаете, нередко день впустую проходит. Телефон — вот мировое бедствие. Позвонит кто-нибудь, заведет разговор на час. Про Ивановых да про Петровых… Я считаю, по телефону следует говорить не больше двух минут. Жив, здоров, женат, разведен — и точка. А то затянут волынку. Беречь, беречь время надо.

Хозяин распахивает дверь. Гость стоит перед ней, как бильярдный шар перед воротцами лузы, ему некуда деться. Остается только легонько его подтолкнуть. Хозяин растягивает губы в улыбке, готовя последнюю, прощальную фразу…

Г о с т ь (вдруг метнувшись назад, в комнату). Ой! Я же у вас газетку забыл. Совершенно точно помню, что с собой ее принес. Только вот куда положил? Может, под стол упала?.. Ах, вот она, в кармане. Тут очень интересная заметка: как одного миллионера его же собака загрызла. Преступность у них растет не по дням, а по часам. Я и вам скажу, это очевидно: скоро в этих странах бандиты истребят всех честных граждан, а потом перережут друг друга. И придется нам заселять эти вымершие земли, эти пустоши.

Хозяйка в изнеможении откидывается на стуле.

Х о з я и н (решительно). Ну, хватит. (Шагает к гостю.) Вы пальтишко снимите. А то жарко. Вот так.

Хозяйка недоуменно и умоляюще смотрит на него.

Х о з я и н. Чуть не забыл. Я же этим летом по Средней Азии путешествовал. Слайды привез. Сейчас посмотрим.

Г о с т ь (неуверенно). Я вообще-то слайды, знаете ли, как-то не очень… Да и поздно уже.

Х о з я и н. Второй час. Детское время. К тому же сегодня вторник. Скоро выходные, выспитесь. (Приносит проектор.) Чем сны смотреть, лучше слайды. Расширите свои познания. Вот это я на базаре. С дыней. Дыни там очень сладкие. А вот пустыня. Песок. Еще песок. Песка там огромное количество…

Х о з я й к а  уходит в спальню. Поднимается было и гость, но хозяин силой усаживает его.

Так вот… О чем это я?.. Ага, вспомнил. Змей там множество. Сейчас змей показывать буду. У меня их целая серия.

Г о с т ь (испуганно). Пустите! В следующий раз…

Х о з я и н. В следующий раз я вам летучих мышей покажу. А сегодня со змеями покончим. Я вам, кстати, из Брема о них почитаю.

Г о с т ь. Я…

Х о з я и н (хватает с полки книгу и читает). «Змеи первыми не нападают на человека…»

Звенит будильник. Из спальни выглядывает  х о з я й к а.

Х о з я й к а. Вы что, так и не ложились?

Х о з я и н (радостно). Нет! Заканчиваем третий том, переходим к четвертому!

Г о с т ь  вскакивает, хитрым движением футбольного аса обманывает хозяина и, выбегая в переднюю, хватает пальто. Хлопает входная дверь.

(Распахнув окно, кричит гостю вдогонку.) Приходите к нам почаще!

Свидание в декабре

Неуютного вида комната. Посередине — старый диван. На диване лежит  м у ж ч и н а.

Слышно, как ветер стонет в трубах.

Мужчина выпростал руку из-под одеяла, нашарил на полу жестянку, которая заменяет пепельницу, установил ее на груди и курит.

Звонок в дверь. Мужчина замер, прислушивается. Потом отбрасывает одеяло и, как есть, в тренировочных брюках, недоверчиво вытянув шею, идет в прихожую. Перед ним в проеме двери — немолодая  ж е н щ и н а  в пальто. В руке у нее внушительных размеров чемодан.

М у ж ч и н а. Вам кого?

Ж е н щ и н а (нараспев). Ой, Федя, Федя… (Радостно и виновато улыбается.) Ты не узнаешь меня?

М у ж ч и н а (неловко кашляет, выигрывая время). Мм!

Ж е н щ и н а. Я — Шура. (Подается к нему.) Шура Кольцова.

М у ж ч и н а (непроизвольно отстраняется, чтобы взглянуть на нее со стороны). Шура?

Ж е н щ и н а (словно бы не заметив этого его движения, по-прежнему улыбается). Ты что? Я разбудила тебя?

М у ж ч и н а (хмуро). Да.

Ж е н щ и н а. Ну извини меня.

М у ж ч и н а (спохватившись, чересчур бодро, что звучит немного неестественно). Шура! (Наклоняется, подхватывает чемодан.) Проходи, что же ты стоишь? (Снова спохватившись.) Ты погоди, постой здесь. Я на секунду, только приберу чуть-чуть. (Бежит в комнату, запихивает одеяло в шкаф, жестянку переставляет на подоконник, заталкивает ногой под стол скомканную папиросную пачку.)

Женщина, скинув пальто, входит в комнату, аккуратно, бочком садится на стул.

(Опускается на диван; нарочито приподнято.) Да, вот сюрприз! Вот не ждал!

Ж е н щ и н а (оглядывая комнату). А ты хорошо живешь.

Мужчина украдкой заправляет вылезшую из дыры диванную пружину.

Только вот похудел что-то…

М у ж ч и н а. Я? (Проводит рукой по небритому подбородку.) Ты извини, я сейчас. (Выходит и возвращается в черных брюках и голубой сорочке в полосочку.) А ты… Ты как меня нашла?

Ж е н щ и н а (смотрит на него ласково и лукаво). Да вот, нашла…

М у ж ч и н а. А… Чем ты… вы… Как вообще жизнь?

Ж е н щ и н а. Моя жизнь? Работаю.

М у ж ч и н а. Там же?

Ж е н щ и н а. Там же, на фабрике, где еще?.. А ты помнишь?

М у ж ч и н а. Помню, конечно. (Глотнув, с усилием.) Стоит фабрика-то?

Ж е н щ и н а. Стоит… Новый корпус построили… (Доверительно и мягко.) Федя, я, собственно, что приехала…

Мужчина подбирается, садится прямо, так что диван под ним стонет и скрипит.

Значит, говоришь, помнишь наш городок? Вокруг-то какие луга… Трава… Ромашки… Когда ветер, будто волны зеленые по полю ходят. Помнишь?

М у ж ч и н а. Ну?

Ж е н щ и н а. И реку помнишь? Малюсенькая такая, вода мыльная, пузырится. Мы ее еще змейкой называли… Помнишь?

М у ж ч и н а (зажмуривает глаза). Помню. Лилии я тебе еще дарил. А на тебе белое платье было.

Ж е н щ и н а (обрадованно). Верно. Длинное, по моде. Сама шила… И как мы за бабочкой-лимонницей гонялись, тоже помнишь?

М у ж ч и н а. И ты платье испачкала…

Ж е н щ и н а (серьезно и смущенно). Федя, я о чем с тобой поговорить хочу. Помнишь, как мы вот так бегали, хохотали, а потом ты вдруг остановился и говоришь: «Шура, выходи за меня замуж, а?» А я тебе сказала: «Ой, Федя, я подумаю». Помнишь?

М у ж ч и н а (помолчав). Ну… Помню.

Ж е н щ и н а. Федя, так я подумала…

Взгляды их встречаются.

М у ж ч и н а. Что?

Ж е н щ и н а. Подумала, говорю. И согласна.

Мужчина встает, садится, опять встает, проверяет, застегнут ли ворот рубашки, и, убедившись, что застегнут, расстегивает; проходит к окну, берет с подоконника пачку «Беломора», легонько хлопает по тыльной ее части, так что мундштуки папирос выскакивают сразу несколькими дулами.

М у ж ч и н а. Закурю, не возражаешь?

Ж е н щ и н а (участливо). Куришь. А ведь не курил.

М у ж ч и н а (рассеянно). Как вообще-то живешь?

Ж е н щ и н а (с готовностью). Да я ведь уже говорила. Как живу? Утром на работу, вечером с работы… В прошлом году маму похоронила. В отпуске один раз в Сочи была, другой — в этой… в Мацесте… А большей частью дома оставалась.

М у ж ч и н а (зло). Я вот тоже сейчас в отпуске. Третий год зимой отправляют. Куда тут поедешь?

Ж е н щ и н а. А ты бы к нам. У нас зимой хорошо. Рыбку бы в проруби половил… Яблочки моченые с мороза… Ведь ни разу не навестил.

М у ж ч и н а (сухо). Времени не было.

Ж е н щ и н а (согласно кивает). Я понимаю, понимаю. Ты всегда много работал…

М у ж ч и н а. «Работал»! «Работал» — не то слово. Вкалывал от зари до зари. Вот ты говоришь — «похудел». А ведь я не только похудел, у меня радикулит… Спондилез у меня…

Ж е н щ и н а. Я знаю.

М у ж ч и н а. Знаешь? Откуда?

Ж е н щ и н а (поежившись). Холодно у тебя.

М у ж ч и н а. Верно, холодно. Хочешь, на кухню пойдем?

Ж е н щ и н а. Да нет. Ты лучше пальто мое принеси, я накину.

Мужчина приносит пальто.

Ты писал ведь… Мише-то Панкратову. Нечасто, но писал. А с Мишей я чуть не каждый день на улице вижусь…

М у ж ч и н а. И что же?.. Много он про меня рассказывал?

Ж е н щ и н а. Про радикулит говорил. Я тебе средство от него привезла. Меня Мишин сын… Павлик, научил. Травы целебные настоял. Он ведь — такая Мише радость — летом в медицинский институт поступил… Миша дом новый построил…

М у ж ч и н а (перебивая ее). Ну и как ты это себе представляешь?

Ж е н щ и н а. Что «это»?

М у ж ч и н а. Ну это… Жизнь нашу совместную.

Ж е н щ и н а. А никак… пока. Не знаю. Что заранее гадать?

Вновь слышно завывание ветра.

М у ж ч и н а. А почему же ты тогда, тогда-то не согласилась? (Возбужденно расхаживает по комнате.) Ведь я тебя как упрашивал! Как любил!

Ж е н щ и н а. Да и я тебя любила.

М у ж ч и н а. Так почему не согласилась?

Ж е н щ и н а (вздыхает). Ах, Федя… Глупая была, думала, куда мне за тобой? Ты — в большой город, в училище. А я что? Со своими-то шестью классами… Боялась помехой стать… А сегодня вижу, что ошибалась. У тебя не сложилось, и у меня тоже. (Улыбается.) Я ведь после первого же твоего развода хотела приехать. Да не решилась.

М у ж ч и н а (горячо). И зря!

Ж е н щ и н а. Теперь и я знаю, что зря.

М у ж ч и н а (подозрительно). А после второго что же не приехала?

Ж е н щ и н а. О втором я позже узнала. Ты уже снова женат был.

М у ж ч и н а (обхватив голову). Ну представь себе: вот ты приехала ко мне, прежнему. Так? А я ведь не прежний, я другой совсем. (Считает на пальцах.) Сколько лет прошло — шутка ли! И как ты с незнакомым этим человеком собираешься жизнь налаживать?

Ж е н щ и н а. Ах Федя! Ведь и я не прежняя. И я повидала. Да ты знаешь, наверное. Коля Степанов… Так глупо он погиб…

М у ж ч и н а (стискивает зубы, чтобы не стучали, достает из шкафа одеяло, накидывает на плечи). Что-то я тоже замерз. Так что ты про Мишу Панкратова говорила?

Ж е н щ и н а. Сын у него в институт поступил. В медицинский. Он ведь с детства врачевал. Собаку их, Дружка, от лишая какого-то спас… Вот настой тебе прислал…

М у ж ч и н а (раздраженно). Да не нужно мне никакого настоя. Видишь, хожу пока… И вообще… (Досадливо морщится.) Слишком все это внезапно. Не могу я так сразу. Решиться… Пойми. Не дети уже…

Ж е н щ и н а. Целебный настой…

М у ж ч и н а (резко). Не нужно. (Закуривает новую папироску.) Ничего мне не нужно!

Ж е н щ и н а (теребя пуговицы пальто). Ты извини, Федя. Ты уж год не писал, я испугалась — не случилось ли что. Я ведь подробностей-то не знала. Поэтому так наспех и собралась. Ты извини. (Достает из чемодана плоскую коньячную фляжку.) Это целебный настой.

М у ж ч и н а. Может, по рюмке, на прощание?

Ж е н щ и н а. Да нет, спасибо. (Поднимается, идет, но у двери задерживается.) Я в городе, наверное, еще дня три пробуду. В гостинице остановлюсь. Я заходила, у них места есть. Захочешь — разыщи. (Уходит.)

Дверь за ней захлопывается. Мужчина закуривает, садится на диван. По-прежнему стонет ветер. Мужчина вскакивает, распахивает окно, кричит: «Постой! Постой!» Торопливо одевается, вновь подбегает к распахнутому окну. Кричит: «Чемодан у тебя тяжелый, вот что. Одной не донести!»

На балконе

Вечер. Кандидат наук  Г у щ и н  и мастер спорта  С а м с о н о в  беседуют на балконе. Точнее говоря, на балконах, потому что у каждого балкон свой, но они смежные, и легкую перегородку приятели сняли, чтобы не мешала общаться. На той половине балкона, что принадлежит Гущину, набирает силу мощный столетник. Его специально вынесли подышать, и курить Гущину теперь позволяют только на лестнице. А на Самсонова этот запрет не распространяется. Итак, Самсонов курит, а Гущин с оглядкой, чтобы не заметили из комнаты, нет-нет, да и затягивается сигаретой приятеля. Снизу, из кустов, слышен вопль: «Помогите! Помогите!»

Г у щ и н (перегибаясь через перила, вглядывается в темноту). Хулиганья развелось! Кричат, визжат, куда только милиция смотрит?

С а м с о н о в. Не говори. И не только милиция. Если бы все дружно поднялись на борьбу, вот тогда мы бы их вывели. А то… Мне приятель из института физкультуры рассказывал: поручили ему скелет из кабинета анатомии на загородную спортбазу перевезти. Разобрал он этот скелет, сложил в чемодан, приехал на вокзал. Оглянуться не успел, чемодан у него свистнули. А через десять минут слышит из зала ожидания нечеловеческий крик. Оказывается, воришка там устроился, чтобы посмотреть, какие вещи украл. Открыл чемодан — и в обморок. Я к чему клоню. Хоть бы кто слово ему осуждающее сказал, так нет. Узнали, в чем дело, посмеялись и разошлись.

Крики снизу продолжаются.

Г у щ и н. Да, слово — большая сила. Вот со мной недавно случай был. Еду я в трамвае и чувствую: кто-то мне в карман лезет. Скосил глаза — стоит высоченный парень и своей ручищей шарит у меня в пиджаке. Представляешь, какой наглости набрался! Я сперва сделал вид, что ничего не замечаю. Жду, сам одумается. Но нет. Тогда я ему так тихо говорю: «Как же вам не стыдно?» Он покраснел, побледнел и руку не знает куда девать, будто обжегся. Так я его отбрил.

Крики внизу стихли, слышится громкий смех.

С а м с о н о в (достает новую сигарету, закуривает). Успокоились… Хохочут… Слово-то слово, а иной раз и взгляда достаточно. На той неделе гулял я вечером с женой. Вдруг подходит один какой-то в кепочке, дорогу нам преградил и грязно ругаться начал. Так я на него так посмотрел, он этот взгляд на всю жизнь запомнит.

Г у щ и н (грозит кулаком в темноту). Да, грубостью им нельзя отвечать ни в коем случае. Мы ведь их воспитывать должны. Максимум доброжелательности, внимания, но при этом… Чтобы не забывали — мы и каленым железом, если что.

С а м с о н о в (прислушиваясь к новым воплям снизу). А шуметь — это каждый может.

Г у щ и н. И ведь, судя по голосу, здоровый мужик орет. Постыдился бы.

Самсонов передает сигарету Гущину. Тот торопливо затягивается, но на балкон в развевающейся ночной рубашке выбегает его  ж е н а. Гущин мгновенно выплевывает окурок и замирает, боясь выдохнуть дым.

Жена (набрасывается на мужа). Стоишь, хоть бы замечание этому бандиту сделал! Завтра вставать рано, а он визжит — глаз не сомкнешь. Эй, вы там (складывает руки рупором), прекратите немедленно. Сейчас милицию вызову.

Внизу сразу все стихает, а потом раздается виноватый голос: «Спасибо». Из темноты в полосу света у подъезда выплывает внушительная фигура грузчика  А н т о н о в а.

Г у щ и н (строго). Ты чего шумел?

А н т о н о в. Да привязались двое… ребят… лет по пятнадцать… Мальчишки совсем… «Дай двадцать копеек». Руку на них поднимать совестно, в милицию сдать — жалко, жизнь им испортишь.

С а м с о н о в (осуждающе качает головой). А чего ж ты кричал, людей баламутил?

А н т о н о в. Да защекотали они меня, пока по карманам лазали.

Г у щ и н. Нашли двадцать копеек-то?

А н т о н о в. Нет, я деньги в сберкассе храню. Авторучку взяли.

С а м с о н о в. Хорошую?

А н т о н о в. Да мне не жалко, она уже старая. (Исчезает.)

С а м с о н о в. Ладно, пойду и я, что ли. Спать хочется.

Г у щ и н. Врет он про сберкассу. Сам мне рассказывал, что в ботинок прячет, чтобы жена не нашла.

Как прораб смерть обманул (Современная сказка)

Ночь. На кухню выходит мучимый жаждой прораб  И ф и г е н о в. Видит  с м е р т ь. Она сидит на табуретке в саване и по обыкновению точит косу.

С м е р т ь. Уже встал?

И ф и г е н о в (застывает в дверях). А что?

С м е р т ь. Пойдем со мной!

И ф и г е н о в (отчаянно). Нет. Не могу я с тобой идти.

С м е р т ь (с улыбкой). Что так?

И ф и г е н о в (храбро). Год к концу подходит, а у меня дел по горло… Дом в прошлом квартале сдать нужно было, а мы только сегодня яму под фундамент рыть начали.

С м е р т ь. Ну и что?

И ф и г е н о в (умоляюще). Давай с тобой так договоримся: как дом сдам — забирай.

С м е р т ь (с уважением). Вижу, не за себя, за дело болеешь… А раз так… Когда дом сдашь?

И ф и г е н о в. Через месяц. Мы обязательства взяли. Вот, читай! (Протягивает смерти бумагу.)

С м е р т ь (читает). Правильно. Будь по-твоему. На этих бумагах составлю с тобой договор. Пиши.

Затемнение. И та же картина.

С м е р т ь. Месяц прошел. Готов дом?

И ф и г е н о в. Ишь ты какая быстрая! Месяц назад первый кирпич заложили, а тебе уж и дом подавай. Приходи через полгода — поговорим.

С м е р т ь. А как же обязательства?

И ф и г е н о в. Это тебя не касается. Твое дело — ждать, когда дом сдадим. У нас с тобой договор: твой я только после сдачи дома.

Затемнение. И опять та же картина.

С м е р т ь. Полгода миновали… Дом готов?

И ф и г е н о в. Да ты что, спятила? Стены, конечно, есть, не спорю. Но ведь еще полы настилать, электричество проводить… Уж и не знаю, когда освобожусь. Наведывайся.

Снова затемнение. Исхудавшая, осунувшаяся  с м е р т ь  с трудом держит косу.

И ф и г е н о в (бодро). Комиссия со дня на день должна быть. Тогда и забирай.

С м е р т ь. Я у тебя останусь. Недолго мне ждать осталось.

И ф и г е н о в. Как знать…

Затемнение.

С м е р т ь. Ну что, была комиссия?

И ф и г е н о в. Была.

С м е р т ь. Ну, собирайся.

И ф и г е н о в. С какой это стати? Не приняли дом. Вот акт — специально для тебя принес. Прочитала? А теперь проваливай! Недоделки в течение года устранять будем.

С м е р т ь (с воем поднимается). Обманул меня!

И ф и г е н о в. И еще много лет здравствовать буду. Пока в комиссиях такие же легковерные, как ты, встречаться будут.

С м е р т ь. Меня! Провел!

И ф и г е н о в. Много лет здравствовать буду. Чего и тебе желаю!

Контрабанда

Г л а в а  с е м ь и. Собрание, посвященное отъезду нашей семьи на юг, в отпуск, считаю открытым. По праву главы семьи вести его буду я. Возражений нет?

С ы н. Да чего там. Быстрее давай, скоро футбол начнется.

Г л а в а  с е м ь и (строго смотрит на сына и продолжает). На повестке дня один вопрос — упаковка чемоданов. Вопрос серьезный, прошу подойти к его решению со всей ответственностью. Каждому ясно, чемоданы у нас не безразмерные, в то же время мы не должны испытывать в отпуске лишений из-за отсутствия той или иной вещи. Что скажешь, жена?

Ж е н а. Вась, побыстрее. Мне еще гладить.

Г л а в а  с е м ь и. Товарищи, больше серьезности. Если каждый будет ставить личное выше общего, мы чемоданы никогда не соберем. Итак, упаковщицей предлагаю избрать мою тещу, вашу маму и бабушку, Марию Федоровну. У нее большой опыт подобной работы. Возражений нет?

Д о ч ь. Есть. У бабушки голова сегодня с утра болит. Ей тяжело, она старенькая.

Г л а в а  с е м ь и. Мария Федоровна, вы что, самоотвод хотите взять?

Т е щ а. Нет-нет, все в порядке. Говорите, что укладывать.

Г л а в а  с е м ь и. За вещи необходимые, такие, как плавки, купальники, платки носовые, предлагаю голосовать списком. (Зачитывает длинный список.)

Все голосуют.

Теперь переходим к вопросам спорным. Поступило заявление от товарищей Бычковых, Надежды и Анатолия. Они хотят взять с собой надувной матрас. Какие будут мнения?

В с е (в один голос). Взять, взять!

Г л а в а  с е м ь и. А я думаю, просьбу следует отклонить. Надувной матрас хорош в палатке, в условиях лесостепной полосы. Тащить же его на юг считаю нецелесообразным. Ставлю вопрос на голосование.

Ж е н а. Вась, а может, все же возьмем? Удобная вещь. На нем и на пляже лежать хорошо, и по морю можно плавать.

Г л а в а  с е м ь и. Товарищи, взываю к вашему здравому смыслу. У нас четыре чемодана, и все битком.

С ы н. Один целиком сигаретами твоими…

Г л а в а  с е м ь и (вздохнув). Итак, пользуюсь своим правом «вето» как главный носильщик. Матрас не берем. Теперь заявление гражданки Бычковой Елизаветы Андреевны. Она просит разрешения взять две книги. Обе для чтения. В этом я отказать не могу. Чтение, как мы все знаем, лучшее учение. Ты, Толя, говоришь, что я много сигарет везу? Прекрасно. Мы один блок вынем, а вместо него положим книги. Никому не обидно.

Д о ч ь (жалостливо). Но ты ведь останешься пострадавшей стороной. Ты книг не читаешь.

Г л а в а  с е м ь и. Для меня главное, чтобы вам было хорошо. И потому я не в обиде.

Д е т и, ж е н а  и  т е щ а  уходят.

(Оглянувшись по сторонам, подкрадывается к чемоданам и быстрым, хорошо рассчитанным движением запихивает в один из них блок «Явы». Потом поднимает руку и провозглашает.) Контрабандный товар обсуждению не подлежит… Только бы ревизия не нагрянула!

В аптеке

Очередь у прилавка. Высокая стройная  б л о н д и н к а  лет тридцати и жгучая  б р ю н е т к а  такого же возраста, по-видимому приятельницы, ведут разговор.

Б р ю н е т к а. Первая мысль, когда я утром встаю: чего бы выпить?

Б л о н д и н к а. И с чего начинаете?

Б р ю н е т к а. Обычный набор. Сперва принимаю элениум, чтобы целый день быть спокойной. Потом кофеин, чтобы не уснуть. Но от кофеина поднимается давление, так что приходится выпить раунатин, чтобы после этого чуть-чуть его понизить. Тогда оно в самый раз.

Б л о н д и н к а. Не говорите, давление совсем не давит, если его не подхлестнуть. У меня рацион почти такой же. Но я меняю его в зависимости от погоды. Когда идет дождь, я дополнительно кушаю немного димедрола и аспирина. А вообще у меня в последнее время что-то неважно с вестибулярным аппаратом.

Б р ю н е т к а. Какие симптомы?

Б л о н д и н к а. Как подумаю, что на работу идти надо, так сразу приступ. По утрам вставать с постели не хочется… Вот взяла бюллетень, проверяюсь.

Б р ю н е т к а. А что врачи?

Б л о н д и н к а. Рекомендуют физзарядку.

Б р ю н е т к а. Много они понимают! Не физзарядка здесь нужна, а хорошая доза аскорбиновой кислоты, но-шпы и каких-нибудь витаминов. Все перемолоть в кофемолке и по столовой ложке, запивать кагором. Это, кстати, и для желудка полезно.

Б л о н д и н к а. Нет, что вы, я на диете. Алкоголь исключен.

Б р ю н е т к а. Ну, тогда каплями датского короля. Они тоже сладкие. А что касается алкоголя, я себе чуть-чуть позволяю. Но только под определенную закуску. К шампанскому, например, очень хорошо аллохол. К сухому — немного дибазола. А то, в особенности если холодное, могут сосуды сузиться.

Б л о н д и н к а. Простите, перебью. Вы о каплях датского короля заговорили. Ах, какая это прелесть!.. Но они совершенно исчезли. Где вы их достаете?

Б р ю н е т к а. Я запаслась. Могу уступить пару пузырьков.

Б л о н д и н к а. Ой, с удовольствием! А то у меня и с нервами не в порядке. Совершенно расшатались. А говорят, нужно побольше сладкого, оно вроде бы успокаивает…

П р о д а в щ и ц а. Ваша очередь. Что будете брать?

Б р ю н е т к а. А это что у вас за таблетки за тридцать копеек? Да нет, вон те. Да, они. Как вы сказали?

П р о д а в щ и ц а. Кокарбаксилаза.

Б р ю н е т к а. Мудреное название. Так и не запомнишь. Ну, заверните. И те, на которые вы сперва указали, — тоже. Попробую, что такое.

Б л о н д и н к а. А мне еще кальцекса пару упаковок. Кальцекс очень хорошо добавлять в зеленые щи. Он такой необычный привкус придает… А в борщ — марганцовки, для цвета…

Довольные, нагруженные покупками, идут к выходу.

Б р ю н е т к а. Так, значит, не прощаемся. До встречи в поликлинике после обеда…

Вежливость

П е р в ы й. Может, пива выпьем?

В т о р о й. С удовольствием.

Входят в ресторан, садятся за столик. Первый привычным движением достает из портфеля шахматные часы, ставит их перед собой.

Что это?

П е р в ы й. По ним я засекаю время, которое нам придется ждать официанта.

В т о р о й. Убери-убери, а то не видать нам пива.

Подлетает  о ф и ц и а н т.

П е р в ы й. Пива.

О ф и ц и а н т (снисходительно). В такую жару? Пиво у нас зимой бывает.

В т о р о й (первому). Вот что ты наделал своими часами.

Идут в другой ресторан. Официанта ждут довольно долго. Наконец он подходит.

П е р в ы й. Нам сто граммов коньяка.

О ф и ц и а н т  уходит.

В т о р о й. Ты что, спятил?

П е р в ы й. Очень просто. У меня с собой спиртомер. Официант приносит коньяк, я спрашиваю: «Мерить или не мерить?» Официант, конечно, пугается и готов не только пиво, даже минеральную воду принести.

О ф и ц и а н т  приносит коньяк, однако при виде спиртомера не пугается.

В т о р о й. Нам бы еще пива.

О ф и ц и а н т. Вести себя научитесь!

Идут в другой ресторан.

В т о р о й (первому). Теперь сиди молчи и учись, как надо действовать.

Подходит  о ф и ц и а н т.

(Первому.) В этом ресторане самые вежливые официанты.

Официант смущенно мнется.

(Первому.) Здесь самое культурное обслуживание.

О ф и ц и а н т. Одну секундочку, я сменю вам скатерть.

В т о р о й (подмигивает первому). Вот так.

Меняет скатерть и приборы.

Что толку от твоих принудительных мер? Вежливость нужно пробуждать вежливостью.

О ф и ц и а н т. Чего изволите?

В т о р о й (первому). Ты посмотри, он похож на Грегори Пека.

Официант вытирает старой скатертью испарину.

(Первому.) А какие у него руки. Как у Клиберна.

П е р в ы й. Буду теперь ходить только в этот ресторан.

В т о р о й. И правильно сделаешь. Тут разнообразнейшее меню! А как готовят! Во всей Европе не встретишь ничего подобного.

О ф и ц и а н т (падает на колени). Ну нет, нет у нас пива!

Обсуждение

Актовый зал. На стульях сидят люди. К микрофону подходит плавильщик  М и х а й л о в.

М и х а й л о в. Начинаем обсуждение романа Гридасова «Капля в море». Пожалуйста, кто хочет высказаться?

В зале молчание.

Ну, тогда я сам скажу. Отличное, замечательное произведение. Там есть образы двух инструкторов по технике безопасности — Зарницына и Петрова. Товарищи, я вдруг понял, что кое в чем похож на отрицательного героя Петрова. Да, я передовик, всюду обо мне говорят, в местком выбрали, вот вечер этот литературный вести предложили. А заслужил ли я? Ведь зазнался я в последнее время, товарищи… Подхалимничаю…

В зале слышен одобрительный шум.

Из этого произведения я сделал для себя важный вывод: без коллектива — я ноль. Хочу быть похожим на Зарницына!

Аплодисменты в зале. Слово берет инженер  С м е х о в.

С м е х о в. Книга наводит на размышления. Я думаю, те проблемы, которые затронул в романе писатель, важны и для нашего предприятия. Например, в романе план перевыполняют на 10,3 процента, а у нас — на 17,4 процента. Товарищи, ради жизненной правды, которая отражена в романе, придется в следующем месяце план недовыполнить, тогда и у нас будет 10,3 процента. Что же касается образа Петрова, то он у нас оказался не инструктором по технике безопасности, а бухгалтером. Он, правда, пытался доказать, что хоть и Петров, но зовут его Степан Спиридонович, а не Иван Николаевич, как в книге. Но его все равно уволили по собственному желанию. Таким не место на передовых предприятиях. Спасибо вам, товарищ Гридасов, что открыли нам истинное лицо этого негодяя.

К микрофону подходит молодая аппаратчица  С е м е н о в а.

С е м е н о в а. В книге Гридасова есть правдивая, волнующая глава под названием «Не целуйтесь без любви». До того как ее прочитать, я, признаться, не только целовалась, но и замуж хотела выйти без любви. А теперь не только не выйду, но и целоваться не буду!

Девушки из первого ряда дружно аплодируют.

М и х а й л о в (стоящий тут же, за спиной Семеновой). Как, ты хочешь покинуть меня?

С е м е н о в а (твердо). Да.

Михайлов хватается за голову.

Я очень полюбила роман «Капля в море»!

Присутствующие весело смеются и снова аплодируют. Из глубины зала раздался голос: «Ну что ж, неплохо». Михайлов, схватив микрофон, трусцой спешит в зал к вальяжно расположившемуся на двух стульях мужчине.

М и х а й л о в. Какие пожелания, товарищ директор?

Д и р е к т о р (проверяя слышимость, щелкает по микрофону). Мне кажется, генеральная репетиция прошла успешно. Только в финальной сцене вам, товарищ Михайлов, переживать надо побольше, а вы, товарищ… э-э-э… Семенова, наоборот, улыбаться должны. И смотреть будете не в потолок, а на Гридасова. Мы его в первый ряд посадим, среди работниц. Писатели знаете, какой народ. Не понравится ему, как мы его книгу обсудили, так он и нас в каком-нибудь романе пропесочит. Как, по-вашему, сладко сейчас этому Петрову несчастному живется?

Викторина

Комната игр в детском саду. На стульчиках сидят дети. Перед ними стоят  в о с п и т а т е л ь н и ц а, К о р а б л е в  и  д е д у ш к а.

В о с п и т а т е л ь н и ц а. Дорогие дети! Сегодня мы проводим викторину. Своего рода угадайку. Под условным названием «Знаешь ли ты природу?». Вести викторину поручено нашему новому сотруднику, недавно окончившему пединститут, Григорию Васильевичу Кораблеву. Кроме того, Миша Попов привел своего дедушку, доктора биологии, он будет главным арбитром нашего состязания. Прошу начинать. (Уходит.)

К о р а б л е в (выходит на середину комнаты и выносит наглядное пособие для первого тура. По рядам проносится несмелый шепоток). Ну, дети, кто это? (Бодро.) Ну, кто первый хочет высказаться? Ты, Петя?

П е т я (встает, заправляет выбившуюся из штанишек рубашонку). По-моему, это тигр.

К о р а б л е в (с интересом и явно поощряя мальчика). А почему ты так думаешь?

П е т я (с достоинством). Все тигры полосатые, это каждому известно.

К о р а б л е в (громко). Начисляем Пете три балла за знание индивидуальных особенностей тигра. Какие еще будут мнения?

Т а н я (смеется). По-моему, это норка.

К о р а б л е в. Почему ты так решила, Танюша?

Т а н я. Мех очень красивый. А мама говорит, самый красивый — у норки.

К о р а б л е в (ласково смеется). Нет, Танечка, должен тебя огорчить. Это не норка. Но за активность тебе очко.

О л е ч к а (поднявшись). А по-моему, это верблюд.

К о р а б л е в. Оригинальное суждение. Обоснуй его, пожалуйста.

О л е ч к а. У него два горба.

К о р а б л е в (с сомнением вертит в руках гипотетического верблюда). Вряд ли это горбы. Скорее, просто жировые накопления. А они встречаются не только у верблюда.

После этого наступает долгая пауза. Слышно, как в живом уголке за стеной галдят щеглы.

(С уважением.) А ты, Ванечка, что думаешь? Ты ведь у нас искушенный природовед.

В а н я (серьезно). Я думаю, это лохнесское чудовище.

К о р а б л е в (промокнув испарину носовым платком). За начитанность пять очков!

В о з г л а с  с  м е с т а. А по-моему, это обыкновенная мышь. Хвост смотри, какой длинный и тонкий.

По рядам пошло гулять веселье.

К о р а б л е в (пытаясь вернуть викторину в серьезное русло). Дети! Товарищи! Успокойтесь! Начали мы так хорошо, а теперь куда-то отклонились. Ну разве мыши такими бывают? Ну вы же их сколько раз видели у нас в кладовке.

Постепенно гомон стихает.

Ну, дети, ну, кто это? Ну, подумайте. Мы с вами столько о нем говорили.

К о л я. Дедушка Мороз!

К о р а б л е в. Ну, что ты, у дедушки Мороза борода. Ну, еще чуть-чуть. Мы даже песенку о нем разучивали.

Сразу несколько голосов: «Крокодил Гена!», «Кузнечик, совсем как огуречик!»

Нет, дети. В этой песенке еще про елочку. А потом… Ну? Кто там трусишка?

К о л я (мрачно). Максим, вот кто. Он темноты боится.

Опять все смеются.

К о р а б л е в (в изнеможении закрывает глаза). Ладно, подскажу. Это же зайка серенький! Уф!

В о с п и т а т е л ь н и ц а (появляясь). После первого тура перед вторым объявляем перерыв!

К Кораблеву подходит дедушка.

Д е д у ш к а (явно стесняясь). Простите, а почему вы, собственно, решили, что это зайка? Да еще серенький? Мне, например, скорее, кенгуру напоминает. Или, если по полоскам судить, зебру.

К о р а б л е в. Ну, насчет серенького, это я действительно перехватил. Хотя вот, читайте сопроводительную инструкцию фабрики игрушек: «Трусишка зайка серенький». Я, пока не прочитал, сам не верил.

Д е д у ш к а. Да, трудно вам приходится.

К о р а б л е в. Это еще что. Была самая легкая часть программы. А сейчас кошку отгадывать будем, так тут вообще голову сломаешь. У нее вместо усов бивни, как у мамонта.

Благодарность

Купе поезда. Четыре человека пьют чай.

П е р в ы й. Да, отдохнули мы великолепно.

В т о р о й. После такого отдыха готов хоть сейчас на работу.

Т р е т и й. Да, настроение преотличное.

Ч е т в е р т ы й. Так и хочется поделиться своей радостью с окружающими.

П е р в ы й. А какие милые проводницы нас обслуживают!

В т о р о й. Симпатичные.

Т р е т и й. Расторопные.

Ч е т в е р т ы й. Давайте напишем, им благодарность!

В с е  в м е с т е. Правильно, правильно!

П е р в ы й  уходит и возвращается с книгой жалоб и предложений.

В т о р о й. Итак, что же писать?

Т р е т и й. Славные девушки.

Ч е т в е р т ы й. Расторопные.

П е р в ы й. И чай горячий подают, и подметать через каждый час не ленятся.

В с е  в м е с т е. Всегда бы в таких опрятных вагонах ездить!

Все это они записывают и сидят задумавшись.

П е р в ы й. Только давайте знаете, на что обратим внимание? На то, что постельное белье все же плохо постирано. Это общего оптимистического пафоса нашей благодарности не снизит, а девушки в последующей работе учтут.

В т о р о й. Верно. И заправлены постели наверху неряшливо. На это тоже надо внимание обратить.

Т р е т и й. И еще, раз уж об этом заговорили, чай они дают горячий, но заваривают ужасно слабо. Мелочь, а способна огорчить.

В с е  в м е с т е (дружно кивают). Верно, отметим и этот досадный промах.

Ч е т в е р т ы й. И потом. Подметать-то они подметают, но хлоркой после этого пахнет невыносимо.

Все это они записывают и снова сидят задумавшись.

П е р в ы й (вздыхая). А уж если совсем по большому счету, то лучше самолетом летать.

В с е  в м е с т е (рассмеявшись). Вот она, человеческая благодарность!

Юбилей

Президиум торжественного собрания.

В е д у щ и й. Известному поэту Антону Слойкину исполнилось шестьдесят лет. Мы собрались здесь, в районном Доме культуры, на праздничный вечер юбиляра. Поздравить замечательного поэта пришли не только собратья по перу, но и представители широкой общественности. Слово — исследователю творчества Слойкина, литературоведу Калошину.

К а л о ш и н (встает). В более чем полувековой творческой деятельности уважаемого Антона Захаровича мы можем выделить три периода. Первый, когда шестнадцатилетним работником системы общественного питания Антоном Слойкиным было написано подражательное стихотворение «Повар». Однако уже в этом стихотворении чувствовались признаки истинного таланта. Во время второго периода — с семнадцати до тридцати лет — поэт много путешествует, наблюдает, размышляет и вынашивает замыслы новых произведений. А в тридцать лет он создает стихотворение «Ах, как я повара люблю!». Слова эти вскоре были положены на музыку. С тех пор и до наших дней длится третий период. Несомненно, шестьдесят лет — это пора творческой зрелости для поэта, у которого многое впереди.

Вслед за Калошиным на трибуну поднимается, представитель районной поликлиники, где состоит на учете поэт Слойкин, доктор  У х о в.

У х о в. Я не поэт, но с детства полюбил песню «Ах, как я повара люблю!». Я и сейчас ее пою. Но хотелось бы попросить юбиляра, чтобы он написал что-нибудь и о нас, врачах. Например, «Ах, как я доктора люблю».

В е д у щ и й. С приветственным словом к юбиляру сейчас обратится прозаик Гридасов.

Г р и д а с о в (встает). Я только что вернулся из Парижа, и, надо сказать, интересный народ эти французы. Очень любят петь, веселиться. Кстати, они часто поют песню дорогого Антона Слойкина «Ах, как я повара люблю!». В настоящее время я готовлю к изданию свое десятитомное собрание сочинений. Подписка начнется в декабре месяце этого года.

Затем слово берет критик  К и с л и ц ы н.

К и с л и ц ы н. Спасибо тебе, Антон, поработал ты на своем веку честно и хорошо. Стихи твои положены на музыку. Их поют. А это большая честь. Песня «Ах, как я повара люблю!» стала любимой нашей песней. Никогда не позволял ты себе напечатать незрелое стихотворение. Не то что некоторые молодые поэты. Фамилии называть не буду. Или нет, скажу все-таки, чтобы не смотрел на меня своими бесстыжими глазами. Игрецов это. Целый сборник плохих стихов выпустил. Да еще в одном из стихотворений незаслуженно старейших критиков осмеял. Стыдно! А тебе спасибо большое, Антон Захарович.

С места вскакивает поэт  И г р е ц о в.

И г р е ц о в. Вы были первым моим поэтическим учителем, и я не могу сейчас слушать, как меня поносят. Вы научили меня писать и читать. Без вас я бы не вышел на большую дорогу поэзии. Ваши строчки «Ах, как я повара люблю!» всегда были для меня примером истинной поэзии. И то, что про меня сейчас критик Кислицын сказал, возмутительно. Но пусть его! Его мнение для меня ничего не значит. А вы о моей книжке очень хорошо отозвались, не в обиду вам сказано.

В е д у щ и й. А теперь слово имеет юбиляр.

С л о й к и н. Спасибо большое за добрые слова, которые были сказаны в мой адрес. К сожалению, в последнее время у меня ухудшился слух, и, хотя доктор Ухов прилагает все усилия, чтобы его восстановить, я не мог услышать всего, что обо мне сегодня говорили. Но кое-что я все же разобрал. Верно отмечали: незаслуженно забыта ныне моя песня «Ах, как я повара люблю!». И поэтому я пригласил сегодня в этот зал хор и оркестр. После торжественной части хор исполнит мою песню «Ах, как я повара люблю!», а оркестр сыграет фантазию на тему этой песни.

Победитель

Крепостная стена средневекового города. Выбегает  г о н е ц  и торжественно возвещает: «Всем! Всем! Всем! Со всех концов света съезжаются ко двору короля Артура рыцари, чтобы помериться силами и в честном поединке завоевать руку и сердце несравненной принцессы Анны! Множество славных гербов, говорящих о древности рода и боевой доблести их хозяев, заполнило улицы города. Король счастлив, хотя и пребывает в растерянности, ибо не знает, кому из претендентов желать успеха. С любым из них он рад породниться». (Убегает.)

Въезжает невиданная чудо-машина. Из нее выходит современно одетый человек, в л а д е л е ц  м а ш и н ы, приглаживает остатки шевелюры и бодро шагает по направлению к городским воротам.

Картина первая

Походный шатер принца Уэльского. П р и н ц  проверяет оружие и доспехи.

Входит  с л у г а.

С л у г а. Вас хочет видеть некто, пожелавший остаться неизвестным.

П р и н ц (удивленно вскинув брови). Впустить.

Входит  в л а д е л е ц  м а ш и н ы. Лицо его стало сосредоточенным, взгляд цепким.

Кто вы?

В л а д е л е ц  м а ш и н ы. Это не имеет ровно никакого значения. (Вдруг угодливо изогнувшись.) Вы один из главных претендентов на победу, едва ли не самый сильный участник турнира…

П р и н ц (снисходительно поморщился). Я не люблю льстецов. Как правило, они оказываются попрошайками.

Принц достает две золотые монеты, но благородный металл не производит на владельца машины никакого впечатления.

В л а д е л е ц  м а ш и н ы. Я не за тем пришел. Вы самый красивый, самый привлекательный… Но… Я хочу, чтобы вы стали еще прекраснее.

П р и н ц (навострив уши). Я весь внимание.

В л а д е л е ц  м а ш и н ы. Есть доспехи из хромированной стали. (После паузы.) Однако цена высокая.

П р и н ц. Какая? Назовите.

В л а д е л е ц  м а ш и н ы. Отказ от участия в турнире.

П р и н ц (в негодовании). Вон отсюда!

В л а д е л е ц  м а ш и н ы. Ну что ж… (Направляется к выходу.)

П р и н ц. Постойте! (Стараясь не встречаться с ним взглядом.) Я погорячился, прошу прощения. С доспехами сейчас тяжело… А из хромированной…

В л а д е л е ц  м а ш и н ы. Да, я знаю. Могу предложить еще меч. Правда, не кладенец, но по прочности не уступает… Твердые сплавы…

П р и н ц. Беру.

Картина вторая

Палатка герцога Роберта. Он чинит седло. Входит  в л а д е л е ц  м а ш и н ы.

В л а д е л е ц  м а ш и н ы. Послушайте, герцог, я видел вашего коня. Кобылка, мягко говоря, не в дугу. И вы надеетесь на такой стать победителем? Хотите жеребца арабских кровей? Отличная родословная, в дерби не знает равных, этой весной взял международный кубок.

Г е р ц о г (мнется). Я, право же, не знаю… С кем имею честь?..

В л а д е л е ц  м а ш и н ы. Решайте быстрее, мне конюха надо застать, у них рабочий день кончается. Да, чуть не забыл, непременное условие. С турнира вы исчезаете. По рукам?

Г е р ц о г (протягивая руку). Я, право же, не уверен…

Картина третья

Шатер барона фон де Брие. Б а р о н  в одиночестве. Перед ним на столе пустые бутылки. Входит  в л а д е л е ц  м а ш и н ы. В руках у него полная бутылка.

В л а д е л е ц  м а ш и н ы. Ну, за знакомство?

Б а р о н (с готовностью). Очень рад, очень рад.

Они выпивают.

В л а д е л е ц  м а ш и н ы (грозит барону пальцем). Слушай, ведь ты дочки короля добиваешься не по любви. Ты где-то даже циник, а? Хочешь материальное благосостояние свое поправить? Замок свой обветшавший за королевский счет подремонтировать? (Резко меняет тон на деловой.) Значит, так. Капитальный не обещаю, но пару грузовиков кирпича я тебе подброшу. Ну, всякие там олифы, купоросы — это само собой. Могу черный кафель для туалета, но это уже по особому тарифу.

Б а р о н (хитро сузив глазки). А рабочая сила?

В л а д е л е ц  м а ш и н ы. Это ты, брат, перехватил. Это пусть вассалы тебе помогают.

Картина четвертая

Королевский дворец. К о р о л ь  сидит у камина, погруженный в глубокое раздумье.

К о р о л ь (рассуждая сам с собой). Такой турнир провалился… Такой турнир! Турнир, обещавший стать ярмаркой женихов… И почему они все без каких-либо объяснений и извинений отбывают восвояси? Как бы не получилось неблагоприятного международного резонанса…

Дверь отворяется, входит  в л а д е л е ц  м а ш и н ы. Король изумленно привстает.

В л а д е л е ц  м а ш и н ы (подмигивая). Вам привет от графа Ланденбургского.

К о р о л ь (хватаясь за кинжал). Как вы тут оказались?

В л а д е л е ц  м а ш и н ы (вздыхая). О, это долгая история. (Усаживается подле короля, не обращая внимания на угрожающий жест.) Еще в школе я прочитал о вашей дочери в учебнике, увидел ее на картинке и… влюбился. Отчаянно влюбился. Прошли годы, я изобрел машину времени, и вот я здесь. Я понимал, что физические данные и отсутствие навыка не позволят мне стать победителем турнира. Поэтому я избрал другой путь. (Наклоняется к королю и шепчет ему что-то на ухо.)

К о р о л ь (воздев руки к небу). Боже мой! И это рыцари! Какая низость!

В л а д е л е ц  м а ш и н ы. Не надо так переживать. Надо радоваться, что Аня им не досталась.

К о р о л ь (не пытаясь скрыть презрения). Но вы-то чем лучше?

В л а д е л е ц  м а ш и н ы. Я? Боюсь показаться нескромным, но скажу: я вообще-то очень хороший и честный. А научился всем этим приемам, когда детали для своей машины времени доставал. И чтобы вас это не тревожило: даю слово — больше я так дурно поступать никогда не буду.

К о р о л ь (смотрит на него с сомнением). А как же вы жить собираетесь? Ведь принцессу в жены берете.

В л а д е л е ц  м а ш и н ы. Вы не думайте, у меня дача, квартира, даже гараж есть. На службе я на хорошем счету.

К о р о л ь (приобнимая будущего зятя). Нравишься ты мне, парень. Вот только как мне тебя называть? У нас ведь титулы приняты.

В л а д е л е ц  м а ш и н ы (смотрит на короля очень грустно). Называйте просто: Рыцарь Печального Образа Действия.

Надпись

Посередине сцены — дверь школы. На ней мелом написано: «Калесников папугай». Слева — школьный класс. Справа — учительская.

К о л е с н и к о в (презрительно). Я Колесников, а там написано «Калесников».

С о с е д к а  К о л е с н и к о в а  п о  п а р т е (со слезами в голосе). Это возмутительно. Это… обидно.

Н е д о б р о ж е л а т е л ь  К о л е с н и к о в а (шипит). Поделом ему досталось за яркий галстук на вечере отдыха в Доме пионеров!

В учительской идет педсовет. Выступает  д и р е к т о р  ш к о л ы.

Д и р е к т о р. Надпись эта говорит о многом. Во-первых, о плохом преподавании русского языка. Во-вторых, об отсутствии у детей элементарных представлений о шрифтах. И, наконец, о чрезвычайно низком уровне знаний по зоологии. Попугай — очень умная птица. Если бы все учащиеся так материал усваивали, как попугаи, мы бы ни горя, ни забот не ведали. Товарищи, надо решительно повысить уровень преподавания!

П е р в а я  у ч и т е л ь н и ц а. Я как преподаватель черчения обещаю, что проведу дополнительную работу.

В т о р а я  у ч и т е л ь н и ц а. Я как преподаватель русского языка обещаю, что все ошибки будут исправлены.

Т р е т ь я  у ч и т е л ь н и ц а. Я как преподаватель зоологии заверяю присутствующих, что тоже внесу свою лепту.

Затемнение.

К двери, опасливо озираясь, подкрадывается  п е р в а я  у ч и т е л ь н и ц а. Влажной тряпкой она стирает прежнюю надпись и каллиграфически выводит: «Калесников папугай». (Уходит.) Через некоторое время у двери появляется  в т о р а я  у ч и т е л ь н и ц а. После ее вмешательства надпись становится такой: «Колесников — попугай». Затем перед дверью школы возникает закутанная в плащ фигура  т р е т ь е й  у ч и т е л ь н и ц ы. Она торопливо стирает работу своих коллег и пишет: «Колесников дикобраз».

Появляется  д и р е к т о р.

Д и р е к т о р. А почему дикобраз?

Т р е т ь я  у ч и т е л ь н и ц а (сбивчиво). Я намеренно выбрала это сравнение, желая подчеркнуть, что Колесникову пора в парикмахерскую.

Д и р е к т о р. Тогда добавьте еще две фамилии: Кузнецова и Беликова. Им тоже неплохо бы постричься.

Т р е т ь я  у ч и т е л ь н и ц а  дописывает эти две фамилии и вместе с  д и р е к т о р о м  уходит. Вбегает  с о с е д к а  К о л е с н и к о в а  п о  п а р т е  и стирает надпись окончательно. Затем к двери подскакивает  К о л е с н и к о в  и пишет: «Медведев — асел». Возвращается  д и р е к т о р.

Мы оставили «дикобраз», а нужно «дикобразы». Множественное число. Их же трое. (Видит новую надпись и замирает.) Ну вот, придется завтра снова собирать педсовет.

ПЬЕСЫ

Без названия

Мир без китов Загородная прогулка в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ИГОРЬ.

ЛЕНА — его жена.

МИТЯ — его младший брат.

МАКСИМ.

ЖАННА.

ПАВЕЛ КУЗЬМИЧ — сосед Игоря и Лены по даче.

Действие первое

На сцене — часть дачного участка: с деревьями, кустарником, разломанной оградой на заднем плане. В левом углу, в глубине, виден угол дома. Чуть в стороне от него — беседка. Справа — толстое бревно.

Входит  П а в е л  К у з ь м и ч. Слышен нарастающий гул не то взлетающего, не то идущего на посадку самолета. Павел Кузьмич останавливается, смотрит, запрокинув голову, в небо. Гул отдаляется, затихает. Павел Кузьмич стискивает затылок и виски. Гудки машин, плеск воды, возгласы играющих в футбол, бадминтон, волейбол.

Шум подъехавшей машины. П а в е л  К у з ь м и ч  уходит. Появляется  И г о р ь.

И г о р ь (бросает сумку, оглядывается). Во дают! Что вытворяют! Это каждый теперь запросто приезжать будет. Во мельтешня начнется! Как в центре ГУМа у фонтана.

Появляется  М а к с и м.

М а к с и м. Может, ошибка? Недоразумение?

И г о р ь. Как же! И ворота настежь. Заходи, глазей. Разглядывай занавески на окнах. Прохлаждайся в беседке.

М а к с и м. А раньше как было?

И г о р ь. Сам подумай. Теперь мы, выходит, должны прятаться от этих туристов. Тесть уже месяц сюда ни ногой. И нам строго-настрого запретил приезжать.

М а к с и м. Осень скоро, а не чувствуется. И листьев желтых почти нет.

И г о р ь. Я думал, твое назначение отметим тихо-мирно, дома, при свечах… А Лена настояла. И правильно. Погодка потрясная. Последние теплые деньки. Чего в городе сидеть? Что теперь — и не жить совсем?

М а к с и м. Жить!

И г о р ь. На дачу — нельзя. В ресторане фирмачей принимал — за вечер дружинники раз пять по залу толпой протопали. А в конторе… Того гляди, ночные дежурства введут. По субботам как прикованные сидим.

М а к с и м. А по воскресеньям не хочешь? Как мы…

И г о р ь. Имей совесть. У вас же другое. Попробуй аппендикс на два дня позже вырезать… Или грыжу, когда ее ущемило. В учреждениях и ведомствах, насколько я понимаю, пока еще не все смертельно больны.

М а к с и м. Не надрывались. Грыжами не обзавелись.

И г о р ь. Ты считаешь, это единственный критерий? Есть грыжа — значит, вкалывал, нет — бездельник? Так всех и аттестовать? Погоди, сейчас не одни грыжи вылезут… Как в горячке, носимся. Но хоть на даче можно было в себя прийти. А теперь…

Появляется  М и т я. Бросает на землю одеяло, гитару.

(Мите.) И сразу шашлыком займись.

М и т я, не ответив, уходит.

(Глядя ему вслед.) Переживает.

М а к с и м. Какие его годы? Все впереди.

И г о р ь (показывает рукой). Ты посмотри, посмотри на этих охламонов. Напрямик чешут. А одеты… Я тебя умоляю. И будто не видят, что это уже не лес. Только пусти — все затопчут. Птиц, бедняжек, пораспугали.

М а к с и м. А может, птички не знают, что ворота открыты и можно беспрепятственно летать?

И г о р ь (грозит ему). Шалишь… Если бы они эти тонкости понимали… Хотя в чем-то они нас даже опережают… Ведь устремились к аскетизму раньше, чем мы. (Задумывается.) Или это мы вслед за ними? (Берет гитару, тренькает.) «Мимикрируй, дедка, мимикрируй, Любка…». И ты знаешь, чтобы закончить разговор про голубку… Сколько раньше всюду было голубятен, помнишь? И монахи, и турманы, и почтари, белее снега или красные, черные, я сам гонял, любимое занятие оболтуса-провинциала. А теперь — одни сизари, кругом сизари. Жизнь выцветает. Скучнеет у нас на глазах. Дачи — вызывающе. Наряды — излишне. Веселье — неуместно. Кожаное пальто — долой, дубленочку нафталином пересыпь. Это всегда неосознанно в нас жило. Поскромнее, потише, посерее… Скромность, будь она неладна. А ведь украшательство — признак цивилизованности. Иначе до сих пор в шкурах бы щеголяли. Нет, сами себя превращаем в сизарей. Обесцвечиваемся. Дичаем. (Поет.) «Белую березу заломаю…». Меня в детстве музыке учили. Я этой песни уже тогда понять не мог… Душевная, нежная… Но почему дерево надо ломать? И про княжну… которую за борт…

М а к с и м. Так уж и дичаем?

И г о р ь. Неужели затопчут? А зачем? Ты признайся: кто так уж плохо жил? Кому так уж сильно чего-то не хватало? А праздничность, широта — кому и чему помеха? Лучше — когда все по углам и пустой чай гоняют? А его и впрямь много не выпьешь. Из каждой поездки чемодан фирменного тащу…

М а к с и м. Чтобы еще и чай хороший… Это ты перехватил… Сам же говоришь — аскетизм в повестке.

И г о р ь. Я — нет. Я — понтовитый парнишка… И тачка нужна… И жена красотка. Только бы она меня не турнула. Вот дожили, а? Эх, пока никто не видит, встать, что ли, на голову?

М а к с и м. На голову?

И г о р ь. А вот хочу. Все на ногах, а я на голове. Имею право? Ведь свихнуться можно, если все время подсматривать за собой из-за угла. Кто что скажет… Кто что подумает… Ну ответь, почему на работе нельзя, к примеру, день рождения отметить? Или какой другой праздник? Сообща. В целях сплочения коллектива. А иначе — извини за прямоту — все та же показуха, только наизнанку, с постными рожами. Все на местах, подтянуты, строги, деловиты. И никто ничего не делает. Как и прежде. Зачем нам эти серьезные игры?

М а к с и м. Хватит! Иначе, тоже захочу встать на голову.

И г о р ь. Ага!

М а к с и м. А теперь хочу упасть в траву.

И г о р ь. Падай!

М а к с и м. А ты чего хочешь?

И г о р ь. Посмотри на меня и реши.

М а к с и м. Хорошенький такой.

И г о р ь (помедлив). Не врешь?

М а к с и м. С чего бы?

И г о р ь. Тогда, после больницы, нас перевезли сюда. Ты навещал, помнишь? Слушай, больше года с тех пор… И вот я вышел и смотрю: травка растет, листики зеленеют… И повеяло чем-то таким давно забытым, из детства. Вспомнил, что можно радоваться очень простому: теплому вечеру на закате, озеру, муравьям… Тому, что они есть… Туману над водой… Лягушкам квакающим… Даже мухам, даже паукам, даже осам-воровкам. Сиди целыми днями и за ними наблюдай. И так хорошо… На заре юности у меня было две мечты. Бедный коммивояжер, я хотел побывать в Риме и в Париже. Я побывал там и там. И еще в двадцати странах. У меня отличная жена. Полно друзей. Я весел и здоров. Счастлив. Я умею ходить колесом. (Делает «колесо».)

М а к с и м. Ну?

И г о р ь. Ведь здоров? (Пристально смотрит на Максима.)

М а к с и м. Ты плохо ходишь колесом. Тебе надо учиться и повышать квалификацию.

И г о р ь. Ты ясновидец. Я восторгаюсь тобой.

Появляется  П а в е л  К у з ь м и ч.

П а в е л  К у з ь м и ч. Вот это да! Вот это номер! Акробатический этюд. Эх, будь я моложе…

И г о р ь (отряхивается). О, Пал Кузьмич! А я уж говорю, соседей ни души. Одни экскурсанты. Не, знаете, что стряслось?

П а в е л  К у з ь м и ч. Я с другой стороны дороги посмотрел: тоже «кирпичей» нет.

И г о р ь. Значит, насквозь проезд открыли. Вот блин!

П а в е л  К у з ь м и ч. А может, рыбаки посбивали? Помнишь, как однажды лыжники… (Максиму.) Ограничительные знаки всюду были. Чтобы чужие не въезжали и не заходили. А рыбаки повадились… Тут озеро…

И г о р ь. Да вы не знакомы! Пал Кузьмич, это Максим, тот самый…

П а в е л  К у з ь м и ч. Понял, понял. Так ты и есть тот самый волшебник, который ребят собрал, сложил и живой водой окропил?

М а к с и м. Принимал некоторое участие.

П а в е л  К у з ь м и ч. Не скромничай, это не всегда уместно.

И г о р ь. Ох, скромность его погубит. И как это завом делают? Какой врач! Какой специалист… А так бы до пенсии в тени и сидел.

П а в е л  К у з ь м и ч. В тени? Не годится. Страна должна знать своих героев. И я по этому поводу предлагаю организовать небольшой мальчишник. Ручаюсь, не пожалеете. Потому что ничего подобного никто и никогда не пробовал. Фирменное мое изобретение. На исключительно целебных травках. Аромат. Вкус… Нектар. Напиток богов. (Возвышая голос.) Я настаивал и буду настаивать… на лимонных корочках. (Хохочет.) Айда ко мне…

Все уходят. Появляются  Ж а н н а  и  Л е н а.

Л е н а (бросает на землю сумочку). Покурим?

Ж а н н а. Неохота.

Л е н а. Отцу зажигалку подарили. (Подкидывает ее на ладони.) Электронная. Гарантия двести лет. На кого рассчитана?

Ж а н н а. Врут, конечно. Рекламный трюк. А где остальные-то?

Л е н а. Садись отдыхай и ни о чем не думай.

Ж а н н а. Пройдусь. В машине укачало.

Л е н а. Совсем не куришь?

Ж а н н а. Иногда. После операций…

Л е н а. Уже операции доверяют?

Ж а н н а. На животных пока. Крысы, собаки…

Л е н а. Не жалко резать?

Ж а н н а. Почти привыкла.

Л е н а. Ко всему привыкаешь, это верно. И к плохому, и к хорошему.

Ж а н н а. Я не ко всему позволяю себе привыкать.

Л е н а. Это по молодости. Вся жизнь — привыкание. И привычка. Так что будь, как дома. Привыкай. День только начинается. Мы его неплохо проведем.

Ж а н н а (смотрит на Лену с сомнением). Как дома, говоришь?

Л е н а. Да не оглядывайся. Сейчас придут. (Опускается на бревно, хлопает по нему ладонью.) Садись рядом. (Закуривает.) Красивая у тебя прическа.

Ж а н н а. Правда? Это я сама, щипцами, по старинке. Торопилась очень. Ночью в дверь звонок — соседке-старушке плохо. Максим — туда. Часов в пять приехали за ней из клиники. Только легли — снова соседи: нет ли знакомых в этой больнице? Стали звонить. Глядь на часы — уже опаздываем… А вообще, говорят, от щипцов волосы портятся.

Л е н а. Когда девчонкой была, то же самое бабушке сказала. И она знаешь, что ответила: «Можешь, конечно, до восьмидесяти лет волосы хранить, только кому они будут нужны?»

Из-за дома появляется  М и т я.

М и т я. Умная была старушка.

Л е н а. Опять подслушиваешь?

М и т я. Я шашлыком занят. Случайно рядом оказался.

Л е н а. Слишком часто ты рядом оказываешься.

М и т я. Что делать. Стараюсь ничего в этой жизни не пропустить.

Л е н а. Поди сюда.

М и т я. Чего?

Л е н а. Подойди, я говорю.

М и т я. Зачем?

Л е н а. Я тебе скажу кое-что.

М и т я. Говори. Лена. Я на ушко.

М и т я. Шептаться невежливо. (Взглядом показывает на Жанну.)

Ж а н н а. Все же пройдусь. (Уходит.)

Л е н а (вслед). Не денется никуда твой Максим. И мой Игорь. Успокойся. (Мите.) Если не угомонишься…

М и т я. Что будет?

Л е н а. Уедешь отсюда.

М и т я. Я здесь не у тебя, а у брата.

Л е н а. Вместе с братом уедешь.

М и т я. Это мы можем. Только как бы раньше тебе не пришлось.

Л е н а. Что? Повтори.

М и т я. Как бы тебе самой не уехать, говорю.

Л е н а. Черт дернул сюда тащиться…

М и т я. Отдала бы ключи — и оставалась. Зачем ты нужна-то?

Л е н а. Теперь точно не войдешь.

М и т я. Посмотрим.

Возвращаются  Ж а н н а, И г о р ь  и  М а к с и м. Игорь идет на руках. Максим держит его за ноги.

Л е н а. А что это Павел Кузьмич здесь делает? Давно на дачу не заезжал.

И г о р ь. А вот взял и собрался. Ты, может быть, не знаешь: природа дарит нам, измученным, душевный покой… Максимушка, страхуй! Иду колесом. Опля!

Ж а н н а. А ты, Максим, почему не на голове?

М а к с и м. Спроси поприветливее. Улыбнись.

И г о р ь. Индусы все мне разобъяснили: на голове стоять полезно. Мы целый день в каком положении? То-то и оно, кровь от головы к ногам отливает. А ноги вверх задрал — и она назад пошла… Давайте вместе, разом… (Бежит к Лене, обнимает ее.)

Л е н а (отталкивает его). Игорь!

М и т я (передразнивая ее, тонко). Что о нас люди скажут?

И г о р ь. Какие еще люди?

М и т я. Простые. (Указывает рукой.)

Все поворачиваются, смотрят по сторонам.

И г о р ь. Ты посмотри, на «Москвиче» пришкандыбали. Выводками шныряют. Зырят по сторонам. Надо скорее в дом.

Л е н а. Только не падай. Кажется, я ключи забыла.

М и т я. Как это?

Л е н а (заглядывает в сумочку). Забыла. (Роется, ищет.) Точно.

М и т я. Ты же брала, я видел!

И г о р ь. Ох, Митя, зла на тебя не хватает. Забыли и забыли. Нельзя в дом войти — так тому и быть. Учись принимать все как есть.

М и т я. Ты, я смотрю, здорово выучился.

И г о р ь. Посидим на воздухе. (Расстилает одеяло.) А теперь скатерть-самобраночка… Прошу.

М и т я (Лене). Если бы ты не была женой моего брата…

Л е н а. Тебя бы сюда близко не подпустили.

М и т я. Уже подпустили. Вон сколько ходит…

Л е н а. Как ходят — так и разъедутся. Потому что приезжие. Домов не имеют.

М и т я. Ты поэтому и не отпираешь? Боишься, что займут?

Л е н а. Игорь, в машине магнитофон.

И г о р ь. Митя, в машине магнитофон.

М и т я. Здесь он. Давно принес. (Включает музыку.)

Л е н а. Только не так. Потише.

М и т я. Какие мы нежные!

Л е н а. Ну что с ним делать? Пожалуй, даже к лучшему, что ключей нет. В доме папины ружья, я бы его застрелила.

И г о р ь. Да, в больших дозах утомляет.

М и т я. Чего же вы меня все время за собой таскаете? Я бы в общежитии поселился. Но вам же невыносимо вдвоем. Вы бы друг другу в горло вцепились. Поэтому ружья на даче держите.

Л е н а. К экзаменам, называется, готовился. Врубил маг на полную катушку. И телевизор. И радио. И перед зеркалом извивался. Впору на улицу бежать.

М и т я. Но вы мужественно оставались. У вас, как под домашним арестом…

И г о р ь (Максиму). Ушли как-то раз, возвращаемся, а он уже с металлисткой. Вся в заклепках.

Л е н а. Причем она в моих серьгах.

М и т я. От собственной жадности помрете. А с металлистами не общаюсь. У нас другая программа.

Л е н а. Единственное утешение — девчушка ничего. Симпатичная.

И г о р ь. В меня брательник пошел.

М и т я. Повеситься, если б в тебя. Я глупышек по другим параметрам выбираю.

И г о р ь. Долг старшего брата тебя, Митя, от подобных соблазнов оберегать. Надеюсь, трудовое воспитание тебя исправит. Пойди проверь, как там шашлык.

М и т я. Сам проверь.

И г о р ь. Тебе что сказали? Вали отсюда. И без шашлыка не возвращайся. И чтоб угли — березовые.

М и т я. Дом ваш — из каких бревен? А то, может, над пепелищем дожарю? (Убегает.)

И г о р ь. Уж если младший брат перечит, меня вы тем более не осудите. (Наливает всем вина.)

М а к с и м. Я же сказал — минералки.

Ж а н н а. И мне.

И г о р ь. Извини, Максимушка, не могу пойти на такую уступку.

М а к с и м. У меня дежурство завтра.

И г о р ь. Так то завтра. А мы когда живем? (Назидательно.) То-то и оно — сегодня. И оно, это наше сегодня, пока продолжается. Не в зоне трезвости, слава богу…

Л е н а. Отстань. Видишь, не хотят люди.

И г о р ь. Девушки, давайте условимся: мы вам не мешаем, вы — нам. Кстати, любопытная для вас информация. В кабачке под Парижем — заставляющая задуматься реклама: «Это вино приносит радость женщинам, когда его пьют мужчины». А? Ты что нахмурилась, Жанночка?

М а к с и м. Игорек, я тебе признаюсь: мне действительно нельзя. У меня карьера… Ты разве забыл? И Жанна за меня волнуется. Должен стать образцом и подавать пример.

Ж а н н а (Максиму). Ведь сглазишь.

М а к с и м. Ну и сглажу, ну и что? Ну и не сделают… Но перед Игорем как-то надо оправдаться.

И г о р ь. А интонация… Я вас умоляю. Зазнался. Зарвался.

М а к с и м. Ведь знаете как: везешь — тебе еще подбрасывают. Еще везешь? Еще подбрасывают. Ах, ты еще не упал, держишься, везешь? Еще нагрузим…

Л е н а. Герой…

М а к с и м. Должен же быть у меня хоть какой-нибудь недостаток? Идеальный карьерист скучен, пресен. А недостаток утепляет, делает ближе, доступнее…

И г о р ь. Хоть ты и предстал сейчас в неприглядном героическом виде, продолжаю стоять на своем. (Поднял свой бокал.) За встречу на этом свете, любимые, за то, чтоб все мы были здоровенькие, и, значит, за тебя, наш дорогой домашний доктор.

М а к с и м. Да, за меня. Я заслужил.

Л е н а. Все-таки герой.

Ж а н н а. Даже минеральной за него не стану.

И г о р ь. Ты, Жанночка, здесь человек новый, а я тебе объясню: не будь доктора — ни я, ни Лена тут не сидели бы… Не дышали бы. Не знали бы, что весна, осень, лето…

М а к с и м. Дай обниму.

И г о р ь. А я тебя. Почеломкаемся.

Л е н а (Максиму). А меня?

М а к с и м (Лене). И тебя. (Обнял.)

Л е н а. Вот так бы на всю жизнь…

И г о р ь (Жанне). Можешь пока меня обнять.

Ж а н н а. Не тянет.

М а к с и м (отпускает Лену). А меня?

Ж а н н а. Обойдешься.

И г о р ь. За что? Девушки, мы вас любим.

Л е н а. Они нас любят. Как тебе нравится?

Ж а н н а. Ага, умирают от любви. Ты когда-нибудь видела: выходишь на улицу, а по обе стороны лежат мужчины и умирают. От любви, конечно. Все покойники.

И г о р ь. Конечно, умираем. И по этому поводу… (Наливает.) Надеюсь, вы меня правильно поймете… За мою лав… Она у меня свиит. Чарминг. Одиннадцать лет душа в душу. Ничего, что я по-английски? Кен ю андерстенд ми?

Ж а н н а (Максиму). Хвастай дальше, раз уж начал.

М а к с и м. Иес, ай ду. Послали с шефом на симпозиум. Он языка не знает. Я не знаю. Приставили к нам переводчика. Тоже ни бельмеса.

Ж а н н а. Вернулся — и сразу на курсы. И сегодня утром тоже занятия. А он здесь.

И г о р ь. Мне стыдно. I’m sorry. Такие жертвы ради нас, ничтожных прожигателей жизни… Максим, признайся, мы этого не стоим.

М а к с и м. Чего-то в жизни все время не хватает. Работа что надо. Девушки (смотрит на Жанну) любят. А иностранным языком не владею.

Л е н а. Еще бы тебя не любить. Заведующий. Язык — выучишь.

И г о р ь. Счастливчик. А у меня, между прочим, два языка, же ву при, невер майнд, и пашу, как вол, из себя лезу, а не назначают.

Вернулся  М и т я.

М и т я. Что же тебе, бедолаге, мешает?

И г о р ь. Ах это ты, павиан? Как там шашлык?

М и т я. Почти готов. Продолжай, не отвлекайся.

И г о р ь. Поехали в совхоз, на картошку. Я смотрю, техника дорогая, на валюту купленная, я же и закупал… А на ней — по рычагам сапожищем… и в сельпо. Ну и не утерпел. Сказал. Дир френд. Вот ар ю дуинг? Что в переводе значит: Вася, ты не прав. (Смотрит на Лену.) Потом ее папа втолковывал: во второй половине двадцатого века слово «правдоискатель» приобрело ироническое звучание…

Л е н а. На папу не сваливай.

И г о р ь (Лене). Ты ко мне цепляешься, потому что неравнодушна.

Л е н а. Размечтался.

И г о р ь. Одиннадцать лет… Одиннадцать — как один день. Со стороны, наверно, кажется, идеальная пара. А на самом деле — оболочка, видимость. А внутри… Э, да что говорить. А когда познакомились… Я был высокий, в плечах широкий. А она была стройная…

Л е н а. О чем-нибудь другом можешь?

И г о р ь. Я же про тебя. И за тебя… Тут и док не возразит.

М а к с и м (Лене). С завтрашнего дня берусь его перевоспитывать.

И г о р ь. С завтрашнего не получится. На той неделе отбываю в Австралию. Ах, Австралия… Фантастическая страна. Знаешь, все остальные страны могу вообразить. А эту — нет. Лето начинается в декабре. Тоже все с ног на голову поставлено. Зеленые лужайки. И над ними парят орлы. Свободно, как и подобает орлам. Широко раскинув крылья. А по лужайке бродят муравьеды, опоссумы, носятся кенгуру. Есть еще хоть в одной стране кенгуру? С почтальонской сумкой на брюхе? А утконосы? Господи, неужели это все не только в книжках и на картинках? Это же все равно что повстречать русалку. А рядом, на Филиппинских островах, хирурги делают операции без скальпелей, пальцами.

М а к с и м. Мы тоже скоро начнем… Батареи не греют, в операционной освещение еле теплится. И собираю по всем отделениям спирту для плотников и слесарей… Чтобы инструмент в порядке — налей, чтобы нитки не гнилые — поставь… Впору на филиппинский метод переходить.

И г о р ь. Что-то в этом есть. Готовь заявку. Беру тебя с собой. Предвижу огромную экономию… Значит, сперва в Австралию. А там — до Филиппин рукой подать.

М и т я. Болтун! Сколько можно!

Ж а н н а (поднимается). А озеро далеко?

И г о р ь. Прав Митя. И Жанна права. Верное замечание сделали. В духе времени. Пора прекратить поток пустопорожних словопрений и заняться делом. Я про шашлык. Жанна, не уходи. За работу, товарищи! (Вскакивает и первым убегает.)

За ним уходят  Л е н а  и  М и т я.

Ж а н н а (Максиму). Уедем отсюда. Я тебя прошу.

М а к с и м. Что с тобой?

Ж а н н а. Есть более важные дела. И менее важные. Тебя в другом доме ждут. Ты знаешь. И ты обещал.

М а к с и м. Мы успеем.

Ж а н н а. Они обидятся, если прибудем позже всех.

М а к с и м. Что у тебя за родители такие обидчивые?

Ж а н н а. Поедем — узнаешь. А может, передумал знакомиться?

М а к с и м. Там просто юбилей.

Ж а н н а. А здесь?

М а к с и м. Значит, здесь важнее.

Ж а н н а. Пропади они пропадом! Рожи лживые. Сытые. В дом боятся впустить. Торгаши инвалютные.

М а к с и м. Людей надо принимать такими, какие они есть.

Ж а н н а. Лекарства надо принимать. И горькие тоже. А людей — необязательно.

М а к с и м. И нечего было ехать со мной. Я же сказал: улажу и вернусь.

Ж а н н а. Поехала, чтобы увезти тебя.

М а к с и м. Я должен, должен быть здесь! Игорь болен. Понимаешь, если диагноз подтвердится — будет срочная операция.

Ж а н н а. Но ты же пока только на собаках пробовал. А собака — не человек. Таких операций еще никто не делал.

М а к с и м. Значит, я буду первый. Я, я, и никто другой…

Входит  И г о р ь  с шампурами.

И г о р ь. Кушать подано.

Ж а н н а (Максиму). Давай сама с ним поговорю.

М а к с и м. Нет. (Преграждает ей путь.)

Ж а н н а. Уж я сумею. Будь спокоен. (Идет к Игорю.)

М а к с и м (ее опережает, Игорю). Я, между прочим, тоже отведал бы… Мы с Жанной, правда, успели позавтракать.

Ж а н н а. Перестань…

М а к с и м. Почему? (Игорю.) Ты знаешь, что сыр можно резать так, что от куска не убывает?

Ж а н н а. Замолчишь или нет? (Хочет ударить Максима кулачком.)

М а к с и м (отпрыгивает). Ломтики — чудо! Прозрачны, как стекло… Даже в нашей необразцово-показательной клинике больным раздают ломтики потолще…

Ж а н н а. Другие бы радовались, что о них заботятся.

М а к с и м. Я и радуюсь. Разве нет?

И г о р ь. А если так — вверх ногами… Опля! (Кувыркается.) И еще рюмочку. Благодаря силе притяжения… рюмочка в голову должна ударить. (Встает на руки.)

М а к с и м. Не ударяет? Небось во рту тает. Шею не сломай.

И г о р ь. Как можно? Шеи ломают в других условиях… И в других компаниях. А тут друзья. И подруги. А что? Давайте не расставаться. Никогда… Чтоб это наше сегодня не кончалось…

Ж а н н а (Игорю). Точно, надо чаще встречаться.

И г о р ь. Я — за.

Ж а н н а. Для меня с лекций сорваться не проблема. А уж вечером, особенно в дни, когда на «скорой» дежурю…

И г о р ь. С дежурства? Счастливый человек…

Ж а н н а. Звонишь в неотложку, делаешь вызов, что приступ. И ставишь чайник подогревать — через десять минут я буду.

И г о р ь. Чайник-то зачем?

Ж а н н а. На вызовах ничего, кроме чая, нельзя. Я с конфетами люблю. Позвонишь?

М а к с и м. Игорек, позвони.

И г о р ь. Если просите — обязательно.

Ж а н н а. Я буду ждать.

М а к с и м (подходит к Жанне). Ты что?

Ж а н н а. Не понимаю тебя.

М а к с и м. Терпение испытываешь?

Ж а н н а. Это ты — мое. Когда ты такой — я тебя ненавижу. Я тебя брошу. (Идет к Игорю, берет его под руку, уводит.)

Максим смотрит им вслед. Из-за дома выглядывает  М и т я.

М и т я. А Жанна — медсестра?

М а к с и м. Нет. Уже нет. В этом году заканчивает институт.

М и т я. А похожа… Как они все похожи… медсестры. А я вот не поступил.

М а к с и м. Пытайся еще…

М и т я. Что толку?

М а к с и м. Я с третьего раза осилил…

М и т я. Утешаете?

М а к с и м. Рассказываю.

М и т я. Тут, я боюсь, и с пятого не протыришься. Позвать позвали, пообещали, но Лениного папашку стали выпирать на пенсию. Ему уж не до родственников. Не знаю, что и делать.

М а к с и м. И что все же решил?

М и т я. Все — сам и для себя. Не принимаете — не надо. Не очень-то и хотелось. Без вас обойдусь. Я никому не навязываюсь. Не нужен — и ладно. Валяйте без меня. Лечите без меня, стройте без меня, сейте и пожинайте тоже без меня.

М а к с и м. Смотри-ка… Один раз не по-твоему…

М и т я. Один раз! Если бы… Вы сами откуда родом?

М а к с и м (берет гитару, наигрывая, нарочно фальшиво поет). «Ах, этот город Гусь-Хрустальный, где ни гуся, ни хрусталя…». Даже не из самого города. Из поселка неподалеку.

М и т я. Ясно.

М а к с и м. Что тебе ясно?

М и т я. Здесь и гусь, и хрусталь. Кто ж к этому так просто подпустит?

М а к с и м. А если дело в тебе самом? Если сам плохо готовился?

М и т я. Хорошо я готовился.

М а к с и м. Что нужен — тоже надо доказывать. Если я желаю людям добра — это мое личное дело. А людей еще надо убедить, что я не враг. Некоторые целую жизнь на это кладут. Пойдешь ко мне в клинику? Санитаром?..

М и т я. Горшки, что ли, носить?

Появляются  Л е н а  и  И г о р ь  с шампурами.

И г о р ь. Ой, наслаждение. Ой, объедение. Ой, сейчас умру.

М а к с и м. Не надо.

И г о р ь. Ладно, не буду. Да, если честно, и не хочется. Правда, доктор? Небо синее. Облака опаловые — по спецзаказу… Иногда сойдется одно к одному: неприятности, склоки, нервы — и, кажется, глаза бы ничего вокруг не видели, уши бы не слышали… Думаешь: и зачем случай выбросил меня, горемыку, в этот мир? А потом мрачное отхлынет — и снова судьбу благодаришь, что именно тебя выбрала, тебе позволила на свет появиться. Даже если больно — это для того, чтобы острее ощутить жизнь. Почувствовать, что живой. Ведь могло ничего не быть. Вообще ничего. Ни боли, ни радости, ни света, ни тьмы… (Смотрит на Максима.) А, доктор?

М а к с и м. Страхую… Давай.

И г о р ь. Опля! (Кувыркается.) Ребята, нам повезло, что мы родились, что увидели солнышко, небо, звезды… Что встретили на ней друг друга. Такая редкость — найти людей одной с тобой группы крови.

Л е н а. Нагнал тоски…

М и т я (Максиму). Одной группы крови?.. Это такой у вас медицинский жаргон?

М а к с и м. Думай-думай о моем предложении.

И г о р ь. Сейчас. Айн момент. Пройдусь колесом. Лишь бы это наше сегодня не кончалось.

Появляется  П а в е л  К у з ь м и ч.

(Вытягивается, берет под козырек.) Здравия желаю… Вовремя заглянули. Как раз к шашлыку.

П а в е л  К у з ь м и ч. Сказка… У меня нюх на деликапесы…

М и т я. Как-как?

П а в е л  К у з ь м и ч. Деликапесы… Шучу. Так мой шофер говорит…

Л е н а. Может, рюмочку?

П а в е л  К у з ь м и ч. Не откажусь. Ваше здоровье.

И г о р ь. А мне не позволяют.

П а в е л  К у з ь м и ч. А ты, Максим?

М а к с и м. Спорт — сила, спирт — могила.

П а в е л  К у з ь м и ч. Что значит врач. Да я и не любитель. Так, в последнее время… (Озирается.) Смотри, что делают. Шастают. Нас разглядывают, будто тараканов. Что мы за существа такие? Любопытно им.

Л е н а. Папе не говорите, что нас видели.

П а в е л  К у з ь м и ч. Понял. Не скажу. Он-то как?

Л е н а. Как…

П а в е л  К у з ь м и ч. Да, чего спрашивать… У всех одинаково… Соседи слева рассказали. Звонок. Не сам, а жена трубку снимает. «Это из управления делами… Дачу освободили?» Ну, выяснилось, ошиблись цифрой. Но теперь гадай: то ли действительно ошиблись, то ли опередили события…

М и т я. Опередили, скорее всего.

П а в е л  К у з ь м и ч (встрепенувшись). Это — кто?

И г о р ь. Брат мой. Младший.

П а в е л  К у з ь м и ч. Не похож. А шашлык хороший.

И г о р ь. А вот я не могу сказать, что он хороший. Потому что он — превосходный. Восхитительный.

П а в е л  К у з ь м и ч. Молодец-молодец. Шел, твоей машиной любовался.

И г о р ь. Работать в лавке и не отрубить голяшечки… А Максим вот не одобряет.

П а в е л  К у з ь м и ч. Что так? Последняя модель. В экспортном исполнении… Я дочке такую взял.

Л е н а. Она разве водит?

П а в е л  К у з ь м и ч. Научится. (Максиму.) Кстати, просьба к тебе. Войди в положение. Дочурка затеребила. Дескать, неважно выгляжу, не сплю.

М и т я. Видно, нервишки сдают.

Л е н а (Мите). Опять?

П а в е л  К у з ь м и ч (Мите). Плохо тебя в детском саду воспитывали. (Максиму.) Не сможешь зайти и при ней меня как бы проконсультировать? Чтоб послушала.

М а к с и м. Я хирург.

П а в е л  К у з ь м и ч. Прошу, зайди. Хирург, не хирург. Какая разница? Важно ее успокоить. Запястье стиснул — вроде пульс посчитал. Трубку приложил — сердце проверяешь.

Л е н а. И все?

П а в е л  К у з ь м и ч. Еще для профилактики можешь попросить язык высунуть. Налей-ка.

И г о р ь. И мне.

Л е н а. Тебе давно хватит.

И г о р ь. Это еще почему? Я тоже здоров. Могу язык показать.

П а в е л  К у з ь м и ч (Максиму). А заодно… Тут еще момент… О Красном Кресте слышать приходилось?

М а к с и м. Слыхал.

П а в е л  К у з ь м и ч. Сейчас группу подбираем… На три года. За рубеж… Условия… лучше не бывает… А я в затруднении. Ребят стоящих — раз-два и обчелся. Ты, похоже, из них.

М а к с и м. У меня тут дел хватает.

П а в е л  К у з ь м и ч. А я с твоим начальством утрясу — и пошлют. Я эти вопросы мигом…

Л е н а. О, попался, Максимушка.

И г о р ь. Попался, который кусался. А дочка у Павла Кузьмича… Я все подбиваю взять на переговоры. Посадить за стол — и пусть бумаги перебирает. Фирмачи глаз не оторвут. Подпишут любое соглашение.

Л е н а. Игорек давно на нее засматривается. Правда хороша.

П а в е л  К у з ь м и ч. Я и сам заграницу не люблю. Что хорошего? Каждый паршивый клочок земли на учете. То ли дело у нас… Поедешь на север, поедешь на юг… Но рыбачил тут как-то в Испании. Какая форель… А в наш заповедник наведался: нет кеты. Исчезает.

М и т я. А вы на что ловили? Не на динамит, случайно? На динамит хорошо идет. И сом, и кета, и белуга, и аквалангисты.

Л е н а. Ну-ка хватит!

П а в е л  К у з ь м и ч (Мите). А что это у тебя под носом черненькое?

М и т я (проводит рукой по верхней губе). Наверное, зола. От шашлыка.

П а в е л  К у з ь м и ч. Да нет, это усишки. Пробиваются. Пушок.

М и т я. Значит, не дорос… Ладно. Ладно же… (Убегает.)

И г о р ь. Ничего, молодо-зелено. Не понимает еще. Как у нас в курилке говорят: «Ты плюнешь — коллектив утрется, коллектив плюнет — ты захлебнешься».

П а в е л  К у з ь м и ч. Ума не набрал, это видно. Только разговоры: акселерация… А на деле — что в них? Высокие? Так ум не ростом измеряется. В ботву, видно, наша смена пошла…

Л е н а. Пятнадцать лет между ними и нами… Пустяк… А они совсем другие.

М а к с и м. Насмотрелись.

П а в е л  К у з ь м и ч. На что? Для них старались, строили, и были хорошие. Вдруг сразу — плохие… С чего бы? На что насмотрелись?

М а к с и м. На то, что построили. Мы — никакие, равнодушные, от этого все. Подходит обиженный, кроет начальство. Киваешь. После начальство поливает этого недовольного. И опять соглашаешься. И так правильно, и этак. А сами-то что думаем? Или ничего?

П а в е л  К у з ь м и ч. Неуважение посеять легко. Особенно среди этих. (Показывает вслед Мите.) Росли — нам верили. А теперь выясняется, что всё не так… А? Одна эта мысль… Жизнь ведь не школьное сочинение, листочек с помарками не вырвешь из тетради и на чистовую не перепишешь. Неужто с первых же шагов впустую выброшенные годы?.. Живи и носи в себе эту пустышку, эту дулю с маслом! А разве не лучше стали жить? Не богаче? Не веселее? Только-только с разрухой разделались — и вдруг на́ тебе: опять ошибались. Одно сознание…

М а к с и м. Да с тем, что́ лучше, не спорит никто.

П а в е л  К у з ь м и ч. Нет, споришь. И не возражаешь, а споришь. Меня не проведешь. Чувствую. А с чем можешь сравнить? С чем они могут сравнить? Что видели? А мне есть с чем. Сегодня можно научить прежнее не ценить и не уважать. Так бывало, и не раз. А что назавтра случалось? Это ведь все равно что взять и выпилить у дерева кусок из ствола — и пусть оно дальше растет и зеленеет. Ага, не выйдет, не получится. Только кажется, что сегодняшнее важнее, чем вчерашнее. Забывают о том, что и сегодня пройдет и тоже прошлым станет. И одно дело, если я к нему с уважением, и другое, если на глазах у всех предшественнику своему пенделя дам за медлительность и нерасторопность. Ведь я своим примером таких восприемников воспитаю, которые тоже с почетом не проводят, а пнут и оговорят.

Л е н а. Дядя Паша, да что вы? Ну дурак ведь, мальчишка… Внимание обращать…

П а в е л  К у з ь м и ч. Если бы только он! То-то и оно. Мода теперь такая. «Кирпичи» отменить, каждый с каждым запросто. Все, дескать, равны. Старые, молодые, опытные, бестолковые… Только ведь когда все настолько равны — это что значит? Значит, нет ни плохих, ни хороших. Ни больших, ни маленьких. И заслуги у всех одинаковые. И возможности. И права. И желания. А если все и всё одинаковое, среднее, то нет и лучших, а значит, не к чему и стремиться. Жизнь замрет, наступит спячка. Но почему-то даже картошка родится разная. И покрупнее. И с горох. А не одного калибра. А ведь удобнее, если бы одинаковая. Да еще квадратная. Чтобы чистить легче. Но нет, не будет такого… Тем, кто не равен, потому что больше, кто вырос, сумел, пробился — им сейчас каково? По живому прикажешь себя кромсать? Уравнивать? Был мальчишкой, отец мне ботинки шил. Пока шил — я вымахал. А он грозит: пальцы, говорит, отрублю, если не налезут. И ходил, поджавшись, еле ковылял. Что ж теперь, на старости, снова скрючиться?

И г о р ь. Увы, Пал Кузьмич, я тут Максиму говорил: раньше сколько голубей было, а теперь — одни сизари. Идем путем измельчания. Ихтиозавры не поместились — их с исторической сцены долой! Мамонтов — туда же. Вместо птеродактилей — вороны. Все мельче и мельче, тише и тише. Серее и серее. Никого не щадим, не жалеем. Теперь вот за китов взялись, превратили их бедных, в мишени для подводных бомб… Без мамонтов, без птеродактилей, без китов — остальной мелочи спокойнее. Сознание собственной невзрачности не терзает.

П а в е л  К у з ь м и ч. О, мир без китов! Правильно сказал. Все к этому идет. Время такое: кажется, не нужны гиганты, размах не нужен. Только ведь на это как взглянуть? Селедка, она и есть селедка. Закуска. Акулы рыскают — их не трогают, опасаются. Дельфины разумные, высоколобые, к властелину жмутся, подлаживаются… Каракатиц и осьминогов никто не коснется — противно. И что останется? А кильку до кашалота не раскормишь. Как мой шофер говорит: «Сколько ни спи, со слона не вырастешь».

М а к с и м. Ваши шоферы как раз могут… Идешь к министерству — дрожит от храпа земля. В каждой машине шофер. Машин — видимо-невидимо. И храп поэтому богатырский…

П а в е л  К у з ь м и ч. Понимаю. Но ты посиди на совещаниях, если после не то что светофора, света белого не взвидишь, — дорасти до таких совещаний.

М а к с и м. Да пропади они пропадом, эти ваши совещания! Вы-то сами разве не видите, какой надутой, неестественной жизнью живем? Шоферы, курьеры, заседания… И все трубно, громко, до утомительности публично. Постоянно кого-то заверяем, клянемся, бьем себя в грудь. Стесняемся будничного, человеческого, когда просто надо ходить на работу, ездить трамваем, воспитывать детей. Любой пустяк — в ореоле из слов! Уже слова нами помыкают. Что, если попробовать без патетики? Просто взять и просто поработать, а не заступать на трудовую вахту.

П а в е л  К у з ь м и ч. Ну да, прогресс, новые веяния… По-старому жить невозможно. Но жили. И согласись, до Галилея киты этот мир на своей спине совсем неплохо держали… Ну изведете их… А каково рыбешке, которая видит, что гиганты не устояли? Как ей жить? Во что верить? Ведь обжигались уже. Но не впрок.

Л е н а. Мамонты знаете, отчего вымерли? От самокритики. Сами про себя постановили: дескать, не подходим к новым историческим условиям. И канули… А повременили бы себя списывать, может, и приспособились бы, до сих пор щипали бы травку.

П а в е л  К у з ь м и ч. Не могут колоссы приспособиться. Не дано. Да и не захотят, не пожелают. Не их это амплуа — угодничать. Это мышки в своей норушке любую стихию пересидят. А гиганты — всегда на виду. Не скрываются, не прячутся. Хорошая мишень. Промахнуться трудно. И охотничья слава впереди бежит — ишь с каким исполином сладил! Но киты — это пенки природы. Они — на поверхности. А под ними — в толще, в глубине — какие гады кишат. Они в глаза не бросаются, вот их удача.

Появляются  М и т я  и  Ж а н н а.

Ж а н н а. Меня искали?

М и т я. Ага. Ты Павлу Кузьмичу нужна.

П а в е л  К у з ь м и ч. Мне?

Ж а н н а (Мите). Так и знала, что врешь.

Л е н а (Мите). Ох, ты сегодня схлопочешь!

М и т я (Павлу Кузьмичу). Ну как же, вы же сами сказали: требуются врачи. Молодые специалисты. Для работы за пределами нашей Родины. Жанна как раз молодой. Они в паре с Максимом горы свернут. К тому же по отдельности не продаются.

И г о р ь. Что ты мелешь?

П а в е л  К у з ь м и ч (смотрит на Жанну, на Максима). Вдвоем?..

М и т я. Может, еще рюмочку? Лена, налей.

Л е н а. Павел Кузьмич, может, кофе?

М и т я. Взбодриться.

П а в е л  К у з ь м и ч. Нет, спасибо. (Поднимается.) Пойду.

Л е н а. Посидите еще.

П а в е л  К у з ь м и ч. На воздухе разморило.

Ж а н н а. Идиотку из меня лепить!.. Свои делишки сами, без меня решайте. (Поворачивается, убегает.)

И г о р ь (бежит за ней). Не обижайся.

Л е н а (Павлу Кузьмичу). Мы вас проводим.

П а в е л  К у з ь м и ч. Да сидите-сидите… (Максиму.) Конечно, не все идеально, что говорить… Тут размышлял на досуге… Должности министра нападения не предусматриваем. Министр обороны есть, а министра нападения нет. А как известно, лучшая защита… (Задыхается.)

Л е н а. Пал Кузьмич, что с вами?

П а в е л  К у з ь м и ч. Так. Ерунда.

Л е н а. Максим! В машине аптечка.

М и т я. У тебя в сумочке таблетки.

Л е н а. Где сумка? (Уходит.)

М и т я. Я за аптечкой. (Убегает.)

П а в е л  К у з ь м и ч (Максиму). Проводи ты.

Оба идут к ограде.

М а к с и м. Что — сердце?

П а в е л  К у з ь м и ч. Мотор в порядке. Слушай, а может, все же придешь? Дочка — чудо. Я тебе говорю. Красавица. Вся в мать. Посидим, чаю попьем. Успокоишь. Ее и меня, старика.

М а к с и м. Я товарища пришлю. Отличный парень.

П а в е л  К у з ь м и ч. И ты… тоже… Ох, зря! Мой шеф, когда его на покой провожали и меня вместо него ставили, обронил фразу: «Бойся стариков, прорастут свежей травкой». Вы, молодые, гораздо сильнее от нас зависите, чем вам кажется. Мы вас лепили такими, какими хотели. И вылепили, мы-то это видим. Но в пылу жизни об этом не думаешь. Не замечаешь. Особенно когда перед тобой все дороги открыты. Они, в общем-то, всегда открыты перед тем, кто умеет соображать. Но если к тому же ощущение, что прямо перед тобой ворота распахнутые… (Хватается за сердце.)

М а к с и м. Как болит? Скажите.

П а в е л  К у з ь м и ч. Совсем не болит. И никогда не болело. Даже брало сомнение: а не из железа ли я? А уж чего только не было! Мать умерла. Отец погиб. Рос в детдоме, тетка взять к себе отказалась. А я потом ее сыновей на работу устраивал. Приехал сюда: ни угла, ни знакомых. Три ночи на вокзале. Судьба… Там и встретил ее. Дай, думаю, пристроюсь к дурехе. Вдруг приютит. И приютила. Жили — не описать. В галошах на тесемочках в булочную бегал. Один плащ на двоих. Спали на стульях — ставили в рядок и сверху матрац, чтобы в щели не провалиться. И не думал, что по-другому и счастливее можно. Что есть жизнь? Что она есть такое, я тебя спрашиваю? Когда всего вдоволь — а ее нет? И рыдал, и просил, чтобы лучше мне, а не ей это выпало. Кто услышит?.. Нет, ничего не болело. Сам себе противен. Она тает, а у меня щеки из-за спины… На кладбище каждый день ездил. Дочурку оставила. Вся в мать. Беленькая, тоненькая, пальцы ломкие… Кто мне еще был нужен? Но жизнь такая: гостей принимать, рубашки стирать… И начальство намекает: не рекомендуется в командировки холостяков… И подыскали. Познакомили. Стерва… К другу через год убежала. И хорошо: она дочку не любила. Но те же начальники пошли цепляться: может ли руководить, если собственную жену не сумел воспитать? Кто кого может воспитать? Какой есть — таким и будешь. Но сильному всегда желают поражения. Хотят, чтобы стал, как все, слился с массой, не высовывался. Гудят болельщики, если объявят на стадионе: проиграл лидер. Приятно: слабый взял верх. Это — природа человека. И опять выстоял. И опять сердце — ни гу-гу. А сейчас болит. Болит от неблагодарности. Скольким помог, скольким дарил, скольких в люди вывел! Знаю, что скажешь: другое время, как было — так нельзя… А я тебя спрошу: эти твои честные и принципиальные — новые, они что, вчера родились или мальчиками и девочками были, ничего не понимали, что происходит? Или только сейчас с луны свалились? Все так жили. А теперь они судят. Как хотят — так представят. Могут — по состоянию здоровья. Могут вчистую: «Не сумел перестроиться». А кто знает, что это такое? Просто кто первый сказал: «Ага, этот не сумел», — тот и хозяин, и командир… И вот теперь болит, болит… Приди, я тебя прошу. Она одна у меня. Набаловал… Как ей дальше придется? Но все, что есть… Я для нее на все готов. А я могу. И не тревожься. Это — эмоции. А дело есть дело. Мир тесен, круг узок. Конечно, с поверхности гриб вырвали, провал зияет, но ниточки грибницы, что глазу не видны, уже начали брешь заштопывать, разрыв сращивать, друг друга разорванными хвостиками искать. И в этой корневой, невидимой связи моя сила, а не в том, что они сейчас с трибуны да на людях говорят. Придешь? Всегда был полон дом. Меня любили. Я уважал. Всем был нужен. И вот — пусто. Почему? (Хочет идти, спотыкается.) А может, не все? Может, были те, кто жил по-другому? (Растирает грудь.)

М а к с и м. Дайте пульс…

П а в е л  К у з ь м и ч (вырывает руку). А, какая разница? Что теперь? Пусть… Мне кажется, я ощущаю какой-то гул… Гул надвигающегося землетрясения. Прямо у нас под ногами. Я не знаю, что это будет, но оно произойдет. И когда это случится — я задаю себе вопрос, — кто выживет, кто останется? Я погибну, я знаю. Но я хотел бы знать, кто будет после меня.

М а к с и м. Где этот Митя? Я сейчас. (Убегает.)

Из-за беседки выходит  М и т я.

М и т я. Ну что, плохо?

П а в е л  К у з ь м и ч. Худо.

М и т я. Вот так… Сколько веревочке ни виться…

П а в е л  К у з ь м и ч (опускает руки, выпрямляется). Чего тебе?

М и т я. Передо мной играть не надо. Не обманешь. Ох, руководитель среднего звена… Поприжали? Давно пора. Собирай манатки. Мотай отсюда. Освобождай место. Сюда я жить приехал.

П а в е л  К у з ь м и ч. Сопляк!

М и т я. Эх, дедушка. Тебе таблеточки? (Бросает их к ногам Павла Кузьмича.)

П а в е л  К у з ь м и ч (пытается схватить Митю, тот уворачивается). Ах ты… Планктон… Мразь…

М и т я. С моих усов себе на лысину будешь рассаду брать. А то мало получал? Свертков и подачек? Я добавлю. Всем вам добавим. Попрятались в желтых цековских домах, под охраной своей милиции, в черных машинах — и не достать. Но разворошили ваш муравейник — и выползли. А мы — тут как тут. И это только начало. Всех подкараулим. Со всеми посчитаемся.

Павел Кузьмич, изловчившись, почти падая, хватает Митю.

Больно!

П а в е л  К у з ь м и ч. Врешь! Таким, как ты, больно не бывает.

М и т я. Пусти! (Отбивается.) Пустите! (Удается вырваться.)

Вбегает  Л е н а.

Л е н а. Что тут у вас?

П а в е л  К у з ь м и ч (улыбается). Возимся. Детские шалости… Шучу. Молодое поколение подставило плечо. (Уходит.)

Л е н а (Мите). Скотина. Зачем выбросил лекарства?

М и т я. Столько врачей… Обойдемся как-нибудь.

Л е н а. Ублюдок. А сумку мою куда дел?

М и т я. Сумку? Тебе сумка нужна? (Включает магнитофон на полную мощность. Под орущую музыку скачет и кувыркается с зажатым в зубах шампуром. Замахивается на Лену.)

Л е н а. Попробуй…

М и т я. Попробуем. Не пришло еще время.

Л е н а. Хорошо, что приехал. В письмах такой паинька. Котеночек… Я тебе все поломаю.

М и т я. Как же. Испугала.

Л е н а. Ты меня еще вспомнишь…

М и т я. Что с тобой препираться… Вон Айболит идет. Пусть он… Пойду лучше Жанночку и Игорька искать. Под ручку куда-то вместе удалились. Как бы им не заблудиться! (Уходит.)

Возвращается  М а к с и м.

М а к с и м (смотрит на дом Павла Кузьмича). Уложил. Вроде ему полегче…

Л е н а. Называется, вытащили на природу… Отдохнуть.

М а к с и м. Я раньше недоумевал… женщина рожает в самолете — и полный порядок: среди пассажиров отыскался врач. На ледоколе приступ аппендицита… И нормалек: рядом хирург. А теперь знаю: где ни окажись — обязательно что-нибудь случится… Может, дочку к нему вызвать?

Л е н а. Телефон под рукой. Захочет — сам позвонит. Ему не наша помощь нужна, поверь. Забудь обо всем. И попробуем начать сначала. Мы только-только приехали… Вокруг — ни души. Мы вдвоем… (Берет Максима за руку, ведет в беседку.) Присядь. Здесь, рядом. А хочешь, спрячемся в доме?

М а к с и м. Он разве открыт?

Л е н а. Откроем. Что нам стоит?

М а к с и м. Не хочу.

Л е н а. Как скажешь. Все — как ты скажешь. Нравится мне это слово — «беседка». И у нас с тобой будет не разговор, не беседа, а так, беседка, раз место к тому располагает.

М а к с и м (опускается рядом с ней). О чем речь поведем?

Л е н а. О тебе. Обо мне. О нас. О чем еще, если мы вдвоем — ты и я?

М а к с и м. Начинай.

Л е н а. Сперва ты. Расскажи, чем помимо единоборства со слесарями занимаешься? Как вообще жизнь?

М а к с и м. Потихоньку.

Л е н а. Потихоньку — это не жизнь.

М а к с и м (не сразу). Если бы вы шли не под сто двадцать…

Л е н а. Мы бы с тобой не познакомились.

М а к с и м. Верно. Отделались бы легким испугом.

Л е н а. Знаешь, сейчас мне кажется, я готова была погибнуть. Но это судьба: все шло к тому, чтобы встретить тебя.

М а к с и м. Разумеется. Я уже уходил домой. Но, думаю, дай подожду. Вдруг подбросят еще работенки. И точно — тащат. С утра третья операция…

Л е н а. Конечно, судьба. И потом, когда очнулась, первое, что увидела — твое лицо.

М а к с и м. Не сочиняй. После наркоза лиц не различишь.

Л е н а. А я вот, представь, различила.

М а к с и м. Да, выдалась ночка… Утром мотанул вашу тачку посмотреть. Не мог поверить. До сих пор понять не могу, как уцелели.

Л е н а. Не надо. Забыть — и не вспоминать.

М а к с и м. И правильно. И верно.

Л е н а. Но только не твое лицо… Ты склонился надо мной.

М а к с и м. Такой я хороший и внимательный.

Л е н а. Лучшего зава не сыскать.

М а к с и м. Поживем — увидим.

Л е н а. Но ты же сказал… Может, попрошу отца? Ускорим это дело.

М а к с и м. Не надо.

Л е н а. Один его звонок… Мужчина без власти — не мужчина. Так он говорит. Или… (Смотрит на Максима.) Слушай, кто у Жанны родители?

М а к с и м. Перестань.

Л е н а. Не знаешь?

М а к с и м. Не любопытствовал.

Л е н а. Каким был, таким остался. Герой, сам себе создаешь трудности, а после берешь их с боем.

М а к с и м. Возможно.

Л е н а. Зачем? Ради чего?

М а к с и м. Сам себе удивляюсь. Видно, дошел до предела. С собаками стал счеты сводить. Жанна утащила из вивария щенка. Загребли в облаву на птичьем рынке. Симпатяга, терьер… А меня взбесило: за что ему везуха? Почему выбрала его, а не кого-то другого? Если бы ты видела наших собак, когда идешь мимо клеток! Обреченные глаза… А вой, когда вечером в институте никого не остается… И этих обреченных еще обманывать! Из них сливки общества выделять… Короче, щенка возненавидел. Ишь, породистый гад. Отдал… С глаз долой… К несправедливости ни в чем не стану примазываться. Ну выпало так, что на нашей шкуре история одну из версий своего спиралеобразного развития проверяет, как мы на собаках, свои догадки. И пусть опробует, и пусть даже с кем-то несправедливо обойдется. Ну и что? Ведь и у несправедливости свои законы. Ее торжество — тоже доказательство, тоже аргумент. Лишь бы другие, следующие, все правильно поняли. Лишь бы им наш опыт на пользу пошел.

Л е н а. Добровольно записывать себя в подопытные кролики? Широкий жест… Оставь историю историкам. А у тебя одна жизнь. Больше не будет.

М а к с и м. Мне Игорь рассказал байку. О переговорах в Индии. Приезжает на фирму к десяти. А партнеры опаздывают. Он им: «Обидно ждать, я это время мог по городу ходить». Улыбаются: «Вечно вы, европейцы, торопитесь». — «А вы чего не торопитесь?» — «А мы, что в этой жизни не успеем, в следующей сделаем». Жаль, нам второй жизни не положено… А что, он правда в Австралию собрался?

Л е н а. Игорь — это Игорь. А ты из тех, кто сам может ставить опыты. И какие! Посмотри на меня. Я — твой удавшийся эксперимент. Вся перед тобой. Можно сказать, твое творение. Заново слепил…

М а к с и м (долго на нее смотрит). Хороша Галатея. Придаешь уверенность.

Л е н а. Ты — талантливый, умный, как же в толк не возьмешь: вокруг не только добрые дяди и тети. Есть равнодушные. И завистники. И откровенные мерзавцы. Современников не выбирают… И ты можешь быть тысячу раз прав, но эту свою правду от тех, кому она не нужна, а может, даже мешает, еще защитить и отстоять нужно. Отец тебя помнит… Интересуется…

М а к с и м. Это когда ничего не умеешь, и знакомства, и руки, и лапы нужны. А я умею.

Л е н а. Герой.

М а к с и м. Ага. И заметь, этого не боюсь. А знаешь, почему? Был на приеме у начальника. Сидит при галстуке за руководящим столом. И трясется. Подлаживается ко всем, юлит, строит из себя добряка. Несчастный, взгромоздился на чужой насест. Повыше захотелось. Позаметнее. Представил, как он украдкой и с оглядкой ест бутерброд с икрой и под стол залезает, чтобы не отняли, — стало противно. Я за место не трясусь. Я на своем месте. И всегда буду на своем. И значит, свободен. Режу не только больных, но и правду-матку. Как думаю. Как считаю нужным. И меня слушают. И будут слушать. Таких вот уверенных в себе почему-то любят. Рядом с ними и другим свободнее. А тем, кто следом, — легче. Если кто-то стоит, не сгибаясь, другим тоже хочется распрямиться. И вот они плечи расправляют, и выясняется, что потолки-то низки, коридоры узки и вообще пора клинику перестраивать. Но для того чтобы это понять, кто-то один должен встать во весь рост.

Л е н а. Привычнее сутулиться и втягивать голову. При тебе вроде как распрямился. Без тебя — снова согнулся. Ты обо всех по себе не суди. Когда после аварии осталась без машины и впервые спустилась в метро, знаешь, что поразило? Движение в толпе. Спаянность. Единство. Попробуй побеги, если опаздываешь. Или не терпится… Опереди других, будь ты хоть трижды чемпион. Или замедли шаг. Если хочешь отстать. Ну что, представил? Насколько далеко, по-твоему, можно отрываться? От других, от своего времени? Даже если ты великий ученый и принял эстафету у такого же великого… Твой тройной прыжок плюс к его тройному… Клиника тебе тесна… Но ведь не можешь ты один в двадцать втором веке жить, если все пока еще в двадцатом. Не может человечество даже в твоем лице переиначить жизнь одним махом, не может превратить всех в личности. Время нужно. Терпение. Так всегда было: надо в своем времени жить. И вместе со всеми, не показывая, что лучше, — этого не простят, не выдавая, что хуже, — этого тоже не позволят…

М а к с и м. Слушай, ведь я не парус. Пал Кузьмич, теперь ты. Что вы на меня дуете? Бурь не ищу. Нормальный человек. Как все. Иногда устану, замотаюсь, раззеваюсь под вечер и думаю: все хорошо. Нормально все. Живем — не тужим. На работу ходим, вещи покупаем, по ящику за футбол болеем. Люди ездят в машинах. Вступают в садовые товарищества. Значит, неплохо и где-то даже припеваючи. А потом вдруг накатит… Ведь стыдно. Палат обшарпанных, где неделями никто не убирает, нянечек, которые сшибают с больных рубли и шоколадки, больничной еды, от которой тараканы дохнут… Ну почему я, здоровый, сильный мужик, стыдиться должен и своего халата заштопанного, и зарплаты, и медсестричек, которые еще в два раза меньше моего получают? Они молоденькие. Им одеться хочется. Замуж надо. Сапоги стоят сто пятьдесят. Не у спекулянта, в магазине. Кто же такие цены ставит? И что я с них за один сапог в месяц потребовать могу?.. Приехали в клинику японцы, спрашивают, где у нас видеофильм показать. Для них элементарно. Почему я должен краснеть? Разве мы беднее?

Л е н а. Может, тебе для начала домашний антураж сменить? У нас видео последней модели.

М а к с и м. Сразила.

Л е н а. Если бы.

М а к с и м. И миллион раз повтори, что герой. Но будет в клинике видео. И все, что необходимо, — тоже будет. Инструмент первоклассный… И в таких машинах будем к корпусам подкатывать, что у больных сразу улетучатся сомнения: уж если ребята располагают такой техникой… Ведь это важно. От этого тонус другой. И мысли. Голова кругом, когда пытаюсь представить и нашу территорию, и сколько на ней людей. Горы свернуть можно. А вместо этого собираются в пыльных залах, жгут электричество, переливают словеса… Председательствующий спит, в зале читают, вяжут, лектор бубнит лекцию, написанную сто лет назад… Называется профессиональная учеба. За этот час столько полезного можно сделать! Но нет, будто специально от дел отвлекают, дергают, мешают, не дают работать. Сердце рвется — больные ждут, а я сиднем сижу. Да развяжите же руки! Дайте вздохнуть свободно! Хочу учиться — сам научусь, а дурака не научишь. Развяжите, чтобы я мог оперировать, чтобы женщины не в очередях стояли, а детей воспитывали, а чтобы очередей не было — дайте рабочим работать, колхозникам пахать…

Л е н а. Кто им мешает? Если они так уж хотят… А то взялись переиначивать — курам на смех. Прежде хвастали успехами, теперь — недостатками. И от этого все поменялось? Лучше стало? А что, что лучше? В соседней конторе спровадили прежнего шефа. Пришел молодой. Сидит с восьми утра до десяти вечера. И все вместе с ним. А зачем? Те, кто за дело болеет, когда надо, и сами задержатся. А просто сидеть-высиживать… Не наседки, вряд ли вылупится что путное. От пенсионеров избавимся, им гонка не по силам. Молодых распихаем. Кого куда. А после все войдет в прежнюю колею. Снова к десяти приезжать начнут. Состарятся. Устанут.

М а к с и м. Одно дело, если не дано прыгнуть дальше. Ну не дано — и все тут. И другое — когда те, которые сами не могут, сдерживают остальных. А ведь сдерживают, треножат, чтобы не обскакали! Освободиться от этих пут — вот мечта. Разве настоящие учителя гоняются за учениками? К пророкам за тридевять земель идут, тянутся. Если у тебя зуд проповедничать — пожалуйста, в свободное от работы время, в парке. Витийствуй… За свой счет. А то ведь каждое дело умудряемся окутать такой подушкой из словесной ваты, что увязаешь, до дела не добравшись. Возводим из препон и тумана этакую приемную, где в ожидании и преодолении настолько измотаешься и издергаешься, что, собственно, на дело никаких силенок уже не остается. И ею же всех отпугиваем, пугаем.

Л е н а. Зато испытание этой приемной, этой, если хочешь, барокамерой… закалка… Выживают и к делу допускаются только проверенные, сильнейшие…

М а к с и м. И как долго это, по-твоему, может продолжаться? И закалка, и барокамера, и глупость, и хамство, и краны вечно текущие, и улицы вечно разрытые?.. Я понимаю: перед каждым следующим шагом жизнь накапливает силенки, и это действительно время неподвижности. Но как владелица авто ты должна быть в курсе: не может постоянно гореть красный, рано или поздно приходит время зеленого.

Л е н а. Зеленого… Это Мити, что ли? Он самый из нас… (Кривится.) Оскомина уже.

М а к с и м. И не только его.

Л е н а. Значит, все вместе, общим строем на этот зеленый сигнал шагнем. И что дальше? Что после этого вокруг тебя изменится? Те же лица… Те же мысли… Те же слова. То есть опять время красного. Потом желтого… Значит, сейчас, не дожидаясь остальных, надо успеть. Светофор тебе лично подмигивает — так и шпарь. Не упусти мгновения. А протелился — и снова топтание на месте. А то еще хуже — поперечный поток. Ничего не поделаешь: жизнь — не тот перекресток, где подмигивают каждую минуту. Тут механизм посложнее.

Слышны отдаленные завывания сирены.

М а к с и м (поднимается, облокачивается о перила беседки). Или послышалось? (Смотрит вдаль.) Игорь сюда бежит.

М а к с и м  и  Л е н а  прячутся за беседку.

Вбегает  И г о р ь. Озирается.

И г о р ь. Куда все подевались? Черт бы взял эту прогулку… (Передразнивает сам себя.) А ну, Игоречек, быстрее, колесом… Как все замечательно! Ты, глупышка, скис… Жизнь продолжается. Стоим на голове… (Изображая официанта.) Вас обслужить? (Убегает.)

Л е н а  и  М а к с и м  выходят из-за беседки.

Л е н а. Не могу больше. Видеть его не могу.

М а к с и м. Он у меня был. В клинике.

Л е н а. Знаю.

М а к с и м. И не понравился очень.

Л е н а. Видишь, какое совпадение.

М а к с и м. Я из-за этого здесь. Твоя помощь нужна.

Л е н а. В чем?

М а к с и м. Мой грех… Когда вас привезли, все бросились к тебе. На него не обратили внимания. Подумаешь, треснула ключица… А он ведь жаловался на боль и что голова кружится…

Л е н а. Что?

М а к с и м. На снимке, когда он неделю назад был, затемнение. Пытался ему втолковать. Не понимает, Или не хочет понять. Надо, чтобы он в больницу лег.

Л е н а. Как чувствовала!.. Теперь еще и сиделкой стать. Не хочу!

М а к с и м. Ты понимаешь, что говоришь?

Л е н а. Плевать. Губы его обвисшие. Плечи опущенные. Знаешь, как должен вести себя мужик, если он, конечно, мужик? Так, чтобы жена знала одно счастье: вот поворачивается ключ в замке и он входит. И бояться должна: вдруг не придет? Другого счастья у женщины нет.

М а к с и м. Может, через месяц его сам черт не спасет.

Л е н а. Не уговаривай. Эти его рубашки потные… Носки… Пусть сам. Я не могу. Всё за него… А теперь еще болеть… Или выхаживать… Нет, хватит сопли подтирать… С начальниками насчет поездок договорись. С праздниками их поздравь… Все я. А он… Ну, предположим, уйдет отец… И Павел Кузьмич уйдет. Но ведь все равно, рано или поздно, должны уйти… А может, еще и удержатся. Чего вперед забегать? Потеть в открытую? Нужен здравый смысл, выдержка. А он заранее выбрал роль побежденного. С рождения ее выбрал. (Подходит к Максиму.) Дай руку. А то холодно. Знобит… Пойдем в дом.

М а к с и м. В дом? (Вырывается, почти отталкивает Лену.) Ты понимаешь, что говоришь? Он дни и ночи возле тебя сидел! Боялся отойти. Я ему говорю, нужно лечь — нет. На рентген тянул — не шел. Я таких сумасшедших не видел. Он дрожал над тобой! Я его упустил. Но это потому, что он сам о себе не думал. Тебя никто так любить не будет.

Резкий вой сирены. Блики мигалки.

Л е н а (отпрянув от Максима). «Скорая»! (Хватает Максима за руку.) Сделай что-нибудь! Спаси его!

М а к с и м  и  Л е н а  убегают.

Действие второе

Гул удаляющегося самолета. На сцене  М и т я  и  М а к с и м.

М и т я. Ты молодец. Таким я тебя и представлял. Это не они, а мы с тобой одной группы крови. В яблочко, что тебя встретил. Если соглашусь пойти в санитары, дальше подтянешь?

М а к с и м. Дальше?

М и т я. Мы сейчас пихнули носилки в машину. Выволакивали их со второго этажа… Я согласен таскать, сколько нужно будет. Но что дальше?

М а к с и м. Не соображу.

М и т я. Не темни. Мне это важно. А то что же, раз лажанулся — и все? Полный аут? А ты сумел, сумел жизнь под себя переломить. И с сынками ихними, и с дочками как ни в чем не бывало… Я теперь понял, как надо… Ничем себя не выдавать. Расскажи, что придумал. Какой твой план?

М а к с и м. Ты чего ждешь?

М и т я. Не знаю. До меня медленно доходит. (Стучит себя по лбу.) И как я раньше не усек, что такое медицина! А ведь повидал, как перед вами шапки ломают. И здесь вон крутятся, не знают, с какой стороны подойти, на какой козе подъехать. А уж в клиниках-палатах, где скальпелем орудуете…

М а к с и м. Часто по больницам мыкаться приходилось?

М и т я. Мне — нет. Только навещать. Да и то недолго. Папа через неделю умер. А вот, скажем, наш сосед. Инвалид… Дядя Степа. Мы его так в шутку прозвали. В книжке дядя Степа — высокий, а наш, наоборот, без ног. И контузия. Так вот, он стал зрение терять. С ним управились за десять дней. Выписали уже слепого.

М а к с и м. Ну что я тебе могу сказать? И так бывает. Мы тоже люди… Человеки…

М и т я. Ага. Только зачем же тогда притворяться? Прикидываться, что все так хорошо, замечательно. Что все такие чуткие, добрые, заботливые. Ах, на это кино детям до шестнадцати нельзя! А в жизни — пожалуйста. Смотри сколько влезет. И полтинника за билет платить не надо. Когда отец умер… похоронить не могли. Места на кладбище нет. Это у нас-то, на просторе… Надо заплатить — и найдется. Игорь приехал и давай тестю названивать: безобразие… обижают… Отсюда дали указание и насчет места. И насчет цветов. Цветы в наших местах тоже проблема. Как гусь, как хрусталь…

М а к с и м. Давно это было?

М и т я. Два года уже.

М а к с и м. А от чего умер?

М и т я. Укол грязной иглой… Флегмона. Сепсис.

М а к с и м. С терминами знаком…

М и т я. Свидетельство о смерти тысячу раз перечитал. Ему только-только пятьдесят исполнилось. А она продолжает ходить по вызовам, делать уколы. Только к нам с тех пор ни разу. Сторонкой, сторонкой… Я бегал ей стекла бить. Поймали. В милиции поставили на учет. Все как водится. Я же и виноват. Рекомендацию в институт после этого давать не хотели. Вот я и спрашиваю — если в санитары пойду, будет рекомендация?

М а к с и м. Ты теперь в медицинский, что ли?

М и т я. Да какая разница? Важно зацепиться, здесь остаться. (Смеется.) Ну медицинский и медицинский. Даже неплохо… Я с девушкой познакомился. Она как раз на фармакологический сдала. Я ее спрашиваю: хочешь лечить? А она: лекарств вволю попью.

М а к с и м. Пошутила.

М и т я. Конечно. Я юмор различаю.

М а к с и м. Поработай — видно будет.

М и т я. Мы же договорились — начистоту. Будто я не знаю, что в твоей власти. Или будет. Вы, врачи, всем заправляете. Все у вас в руках. Кто всегда здоров? Нет таких. Люди ходят под вами, как под господом богом.

М а к с и м. Нет для тебя секретов. И откуда ты такой взялся!

М и т я (пожимает плечами). Сам удивляюсь. Но это верно: все знаю. От рождения сообразительный…

М а к с и м (смотрит на Митю, взвешивая). Пожалуй. С братом можешь поговорить?

М и т я. О чем?

М а к с и м. Ему твой совет нужен. Пусть придет ко мне в клинику…

М и т я. Тоже санитаром?

М а к с и м. Я не шучу. Дела у него серьезные. Может, будет операция.

М и т я. Да, попал брательник в переделку. Выжали, как лимон, и в помойное ведро…

М а к с и м. Сумеешь поговорить?

М и т я. Для чего? Такие, как он, — только помеха. Брось, Максим. Врач ты, конечно, первоклассный. Но не надо обманывать и меня, и себя. Есть дела поважнее. Хватит гнать сыворотки из плесени, палочку Коха в анализах искать, язвы зализывать… Хватит лизать… Настоящим ребятам пора собраться… вместе. Сейчас единственный шанс. Пока идет волна. Прозеваем момент — и кранты. Придут новые, гибкие, ушлые. Снова захватят все. Их так легко, как нынешних, не подвинешь. Они на примере старших товарищей поднаторели. Образуют новую могучую сценку. Могучую кучку.

М а к с и м. Музыке учился?

М и т я. Родители, святая простота, как можно больше хотели дать. Растили личность эпохи Ренессанса. Потеха… В куриной слепоте всю жизнь провели, так и не поняли ничего. Кто нас окружает-то? Кто всем заправляет? Чем бездарнее, тем лучше. Конкурс на раз и навсегда сто лет назад придуманные места, которых к тому же кот наплакал. И чем ты посредственнее и тупее, тем твоя кандидатура предпочтительнее. Потому что не сам борешься, а те, кто раньше успел наверх вырваться и обосноваться, за тебя решают. Быть тебе или не быть. Вызываешь зависть достоинством и талантами — ни за что не пустят. А не раздражаешь никого — зеленая улица. Ясно же, любой здравомыслящий выберет в помощники и соратники серость, которая его не потеснит и не подвинет. И правильно — кому нужны соперники? Или с червоточинкой, с историйкой в прошлом. Так моего папу за любовь к этому делу (щелкает себя по кадыку) на крючке держали. Или по дружбе: ты возьмешь на работу меня, я — тебя, чтобы рядом был свой, знакомый, проверенный, кому можно доверить и на кого положиться. Который не подсидит. Так было. Так и дальше будет.

М а к с и м. Все знаешь. Всех ненавидишь.

М и т я. Приятелю моему, Сашке, в милиции ремнем всыпали. Не пикнул, стерпел. А вышел и говорит: «Ничего, они состарятся, тут мы свое возьмем. В самом соку будем, таких пенделей навешаем…» (Потягивается.) А после к нам же лечиться придут. Куда денутся? Приехал к нам в отпуск врач. Через неделю сбежал. Население тянулось на осмотр с утра до вечера… Тащат: кто курицу, кто яйца, кто молока бидон. А что сделаешь? Ближайшая клиника в тридцати километрах — не выбраться, не попасть…

М а к с и м. Ты мне напомнил… О враче… Моя первая учительница… могла просиживать возле больных сутками, мчалась к ним ночью. Кого-то надо было навещать в выходной. А у нее семья… Говорила мужу, что в парикмахерскую: там очереди…

М и т я. Блаженные пусть верят. Я тоже раньше смотрел только вперед, в светлое будущее, а то, что вокруг, в расчет не принимал. А теперь, когда в будущее не пустили, стал оглядываться и кое-что понимать. Все облатовано, перекуплено. Каждый за себя. И все лучшее — себе. Но мы еще посмотрим, у кого хребет прочнее. Им три дня горячей воды не дадут — уже помирают… А у нас все речки химией отравлены… И ничего — живы пока.

М а к с и м. Злой.

М и т я. Разве?

М а к с и м. Значит, показалось.

М и т я. Скорее всего. А ты чего — добрый?

М а к с и м. Тоже показалось. Думаю, надо тебе уехать. И чем скорее, тем лучше. К матери. И там подумать как следует.

М и т я. Я не уеду. Чем я здешних везунков хуже? И подумать тоже времени хватило. Давно все решил. Еще мальчишкой, когда казалось, что целую жизнь буду в корыте или над тазиком мыться. Что всегда буду под соседские дрязги уроки учить, или за братом вещи донашивать, или за отцом пьяную блевотину подтирать… Мать-дура твердит, что счастливо прожила. Трудно, но счастливо. А мне не надо трудного счастья, по горло сыт. Лучше совсем никакого, чем трудное…

М а к с и м. Ты понимаешь, твой брат болен. И матери тоже надо об этом сказать.

М и т я. Мать? Брат? Папа тогда, конечно, выпивши был. Упал. Расшибся. Ему укол от столбняка делали. Я Игорю и говорю: в суд немедленно, справедливость восстановить. Ведь его убили. А они побоялись. Начнут распутывать — выяснится, что был пьяный, пойдут разговоры. А работа у братца сильно ответственная, с загранкой связанная, может отразиться… Испугался, короче. А мать за него горой: как бы у сыночка неприятностей не вышло… Таких трусов, как он, и надо подвинуть… Вообще от них избавляться. А не жалеть… Вместе с ним проигрывать не собираюсь. Единственный шанс прорваться… Пусть себе идет… своей дорогой. А я пойду своей.

М а к с и м. Далеко пойдешь?

М и т я. Как его тесть говорит, пока не остановят.

М а к с и м. Остановят.

М и т я. Кто же?

М а к с и м. Я. Шанс тебе нужен? Ни за что. И никогда…

М и т я. Вон как…

М а к с и м. И заруби это на носу.

М и т я. Выходит, опять неувязочка. Ошибся. Прощения просим. Эх, слабого всякий может обидеть. А я-то поверил. Купился. А так все просто: какую я вам пользу могу дать? Точно? Угадал? Какую лепту в ваш жирный котел? Лишний рот — и все. Только насчет того, что шансов нет, — еще посмотрим. У кого есть, а у кого отсутствуют. Мы вас или вы нас… Вы ведь окружены. Со всех сторон. Вы в кольце. Просто такой очевидной вещи еще не уразумели…

Входит  Ж а н н а.

Ж а н н а. Сидят, как птенчики на бюллетенчике.

М а к с и м. Ты что такая веселая?

М и т я. А чего нам? Пал Кузьмич выкинул номер. Всех развеселил. (Декламирует, играя бицепсами.)

Иф ю вонт ту би здоров,

Дон’т ремембер докторов,

Колд вотер эври морнинг обливайся…

Ж а н н а. Спишешь слова?

М и т я. Обязательно.

Ж а н н а. Нет худа без добра. Пока с носилками колупались, в город позвонить смогла.

М а к с и м. Зачем?

Ж а н н а. Попросила, чтобы заехали за мной. Может, еще успеем… К юбиляру. Есть время.

М а к с и м. Может… Где Игорь?

Ж а н н а. Он с Леной дом Павла Кузьмича запирает…

М а к с и м. Пойдем туда.

Ж а н н а. Только что оттуда. Устала. Уф… Посижу. (Опускается на бревно. Улыбается Мите.) Диктуй слова.

М а к с и м. Пойдем.

Ж а н н а. Мысленно с тобой.

М а к с и м  уходит.

М и т я. Так что? Пишешь?

Ж а н н а. Потом.

М и т я. Тогда продиктуй. Телефончик.

Ж а н н а. Сейчас, разбежалась.

М и т я. Диктуй телефон, тебе говорю.

Ж а н н а. Глупо.

М и т я (берет ее за руку). Я еще нескоро уезжаю, у нас есть время.

Ж а н н а. Ты что, мальчик?

М и т я. Я, тетенька, не мальчик.

Ж а н н а. Все-таки ужасно смешной.

М и т я. Я… я выслежу тебя. Найду.

Ж а н н а. Да ты опасный сумасшедший…

М и т я. А чего ты боишься? Что я не позвоню? Позвоню. Обещаю. Дай. А может, у тебя телефона нет? Живешь в трущобах… Да или нет?

Ж а н н а. Если будешь себя хорошо вести.

М и т я. Это вряд ли. Два привода в милицию — не шутка.

Ж а н н а. В детскую комнату?

М и т я. У нас на кладбище участок, где торгаши друг друга хоронят. Памятники… Ограды… Произведения искусства… Ну а мы взяли и плиты поразбивали.

Ж а н н а. И после этого милиция отпустила? Рассказывай.

М и т я. Меня не за это забирали. Нас тогда не поймали.

Ж а н н а. Гангстер.

М и т я. Хочешь, в дом войдем?

Ж а н н а. У тебя ключи?

М и т я. Какая разница?

Ж а н н а. Через дымоход, что ли? Боюсь измазаться.

М и т я. Я знаю, что говорю.

Ж а н н а. Меня смех душит.

М и т я. Не заметно.

Ж а н н а. Это у тебя все на лице. А взрослость — знаешь что такое? Когда ты первому встречному не считаешь нужным выкладывать биографию.

М и т я. И ты решила, что я биографию выложил? Мы не настолько хорошо знакомы. Вот сойдемся поближе… (Включает магнитофон.) Потанцуем?

Ж а н н а. Все, отчаливай. Я этой дури — с мальчишками путаться — не одобряю.

М и т я. А вдруг понравлюсь? (Хватает Жанну, рвет платье.)

Ж а н н а. В своем уме? Отпусти немедленно.

М и т я. Ага, родинка. Я тебя на танец приглашаю. Ты что, не поняла?

Ж а н н а. Я закричу. Больно! (Вырывается.)

М и т я. Все равно найду. Никуда не денешься.

Ж а н н а. Ведь щенок, а боюсь. (Убегает.)

М и т я — за ней. Появляются  И г о р ь  и  Л е н а.

И г о р ь. Как он до аппарата сумел дотянуться?

Л е н а. Скорее всего, сидел рядом.

И г о р ь. Вот и все. Был Пал Кузьмич… И увезли его. Вчерашний день. Прошлогодний снег. Стаял — и нет. А завтрашний день — Митя. Крутится под ногами, мешается, дергает. Нам его не понять. А ему — нас. И выходит: все, что у нас есть, все, что остается, — наше сегодня. Ты и я. У тебя — я, а у меня — ты. И больше ничего.

Л е н а. Где сигареты?

И г о р ь. Я раньше не понимал, когда говорили: милые бранятся — только тешатся. А задумался о наших ссорах и понял: это ведь мы друг друга проверяем. Испытываем. Придет подозрение, и мы сразу его выкладываем. И надеемся, что ошиблись. Верим, что ошиблись.

Л е н а. Не надо…

И г о р ь. О чем ты с Максимом говорила?.. Так долго…

Л е н а. Братик еще не доложил? Шпион!

И г о р ь. Мне было столько, сколько ему сейчас, когда впервые увидел тебя.

Л е н а. Не вороши.

И г о р ь. А я хочу. Мне все это дорого. Помнишь, как твои не хотели, чтобы я на тебе женился? Отец распределение устроил к черту на кулички…

Л е н а. Сам же потом и отменил.

И г о р ь. Да не он. Борька Мальцев пошел в деканат…

Л е н а. Не Борька, а отец. Не говори ерунды. Стали бы твоего Борьку слушать…

И г о р ь. Борька сказал, что берет мое распределение и уезжает, а свой вызов отдает мне. Неужели забыла?

Л е н а. Пусть так.

И г о р ь. Все забыла?

Л е н а. Нет, помню, как ты от меня дернул, когда папашка тебе этого вызова не сделал.

И г о р ь. Снова эта шутка. Ее любят в вашей семье… Все не так. Ты же знаешь… Болела мама…

Л е н а. А вызов пришел — и выздоровела…

И г о р ь. Ну хватит, хватит…

Л е н а. Сам завел. Да, ты вернулся. А до этого отсиживался у якобы больной мамы… (Решившись.) Позабыв о нашем ребенке.

И г о р ь. Опять… Ты сказала: «Может быть… Может быть, будет ребенок…»

Л е н а. Да, я так сказала. Потому что ты сказал: «Может быть, сейчас не время»… И уехал.

И г о р ь. Я не знал. Клянусь!

Л е н а. Ему было бы… Он бы уже пошел в школу. Странно, правда? Где моя зажигалка с гарантией в тыщу лет?

Выскакивает  М и т я.

М и т я. Вы, кажется, сигарету желали? Прошу.

Л е н а. И зажигалку прибрал. Хорош.

М и т я. И ключи от дома. Все, как обещал. Зайдем?

И г о р ь. Вот бы и правда войти.

М и т я. Ты не понял. Дверь открыта. Леночка ключи в сумке прятала. А я взял. (Лене.) Ну что, съела?

Л е н а. Игорь, возьми у него ключи.

И г о р ь. Где ключи?

М и т я. Чтобы она их доктору отдала? Как же!

Л е н а. Шпион.

И г о р ь. Я знал…

Л е н а. Ты не знал. Ты догадывался. А теперь знаешь. Да, предлагала ключи… Легче тебе?

М и т я. Доктор молоток. Ходит, высматривает, вынюхивает. Бревнышки выстукивает — прочный ли дом? Долго ли простоит…

Л е н а. Это вы высматриваете и вынюхиваете… Обслюнявили все вокруг… Да подавитесь! Вы оба его мизинца не стоите. Гуляйте… На собственных поминках… (Убегает.)

И г о р ь (после паузы). Что она сказала?

М и т я. Что слышал.

И г о р ь. Она ушла… Она все знает… (Хочет бежать за Леной.)

М и т я (останавливает его). Пусть катится. Пусть они все катятся. Зачем они нам?

И г о р ь. Ты слышал про поминки?

М и т я. Не глухой. Только пусть не рассчитывают. Мы их раньше закопаем. Вот им! (Показывает кукиш.)

И г о р ь. Она с ним говорила. Она знает.

М и т я. Все и всё давно просекли. Один ты слепой. Тебе не хирурга, а окулиста звать надо.

И г о р ь. А ты? Что ты знаешь?

М и т я. Трус! Тряпка! Тебе давно здесь не место!

И г о р ь. Не каркай.

М и т я. Ты здесь лишний. Ненужный. Тебя приехали вперед ногами выносить! Неужели не чувствуешь?

И г о р ь (хватает Митю за руку). Ты что мелешь?

М и т я (вырывается, отбегает и показывает Игорю язык). Какой же ты дурак! Идиот! Чтоб у меня был брат осел!

И г о р ь. Я тебя… (Хватает ком земли, бросает в Митю.)

М и т я (уворачивается). Косой.

И г о р ь. Черт! (Бросает в него сухой веткой.)

М и т я. Не догонишь. У тебя от пьянства одышка. На голове вздумал ходить! Идиот! Всех вас погонят. Все накроетесь! А ты — первый.

И г о р ь (садится на бревно). Знаю, чего ты мне простить не можешь. Отца.

М и т я (останавливается). Не прощу.

И г о р ь. Он умер, пойми.

М и т я. Не понимаю. И не пойму. Ты им поддался. Они тебя таким сделали… Но ты же сильный. Ты сильнее, чем они.

И г о р ь. Иногда кажется, что жизнь свою давно уже прожил… Все испытал. Нечего больше ждать. Даже смерть узнал. Тот фонарный столб! Как мы в него…

М и т я (гладит его по голове). Игорек, Игорек, соберись.

И г о р ь. Устал я, Митяй… Ох как устал. Сил нет даже на гордость. Надоело все.

М и т я. Надоело начинается с «надо».

И г о р ь. Я никогда не знал, чего хотел. Знать с самого начала — счастливый случай. Я до сих пор не уверен. Ни в чем. Даже в том, что необходимо было появляться на свет. А? И без меня справились бы. Как считаешь?

М и т я. Не позволяй себе сомневаться.

И г о р ь. Уедем отсюда.

М и т я. Не имеешь права.

И г о р ь (обхватывает голову). Не могу больше. Забери! Домой!

М и т я. В отпуск — пожалуйста.

И г о р ь. Совсем!.. Каждый день примерять перед зеркалом лицо, репетировать, что скажешь на переговорах, что — шефу, что — в комнате, где еще семеро таких же, как я, умников с мамочками, папочками, тестями, тещами…

М и т я. Слабак!

И г о р ь. Что ты понимаешь! Я влюбился. Много лет назад. Вот и все.

М и т я (садится с ним рядом). Брат, мы с тобой свое возьмем. Нас уже двое…

И г о р ь. О чем ты?

М и т я. Еще не знаю, но чувствую. Все будет хорошо. В воздухе какой-то привкус… Не то свежести, не то взбаламученной пыли…

И г о р ь. Пыли?

М и т я. Ага, с чердака… Где ружья. Я их осмотрел. Там хорошие есть.

И г о р ь. Тесть любит охоту. Как они все любят охоту!..

М и т я. Мы их победим. Чувствуешь, какой запах? Острой свежести, как от стебля осоки…

Входит  М а к с и м. Митя пятится.

М а к с и м (Игорю). Что с тобой?

И г о р ь. Все хорошо. Даже очень. И дом открыт… Правда, Митя? (Выпрямляется, заставляет себя улыбнуться.) А что если нам подзадержаться? Денька на три. А то и подольше. Погуляли, уснули, проснулись — ага, снова день, снова погуляли… Мы же не знали, что это уже завтра, послезавтра, послепослезавтра… Мы думали, это сегодня. Продолжается день, а мы уснули, проснулись… К началу отопительного сезона вернемся в город. Потечет привычная жизнь, где ходят вниз ногами и шею ломают на ровном месте. И как раз те, кто вроде бы прочно стоит на своих двоих… Ты, Максим, поставишь слесарям, чтобы стояк продули. Я надену дубленку из шкуры того самого барана, которого мы сегодня съели. Ведь всех, всех помаленьку съедаем и обдираем… И китов… И оленей… И белочек… Что уж о бабочках и стрекозах горевать… Сизари, сизари кругом… Мельчаем… Исчезаем… А здесь, на заброшенной даче, ветер будет стонать в кронах голых деревьев… И березы не сбросят своих белых халатов…

М и т я. Да перестань же!

И г о р ь (Мите). Брат, принеси водочки. Выпить хочу.

М и т я  уходит.

Доктор, хватит играть в прятки. Сядь рядом.

М а к с и м. Хватит. (Садится на бревно.) Когда придешь?

И г о р ь. Я уже было собрался. А потом думаю: чуть погожу, съезжу еще разок… Все-таки Австралия… Интересно. Вернусь, и уж тогда…

М а к с и м. Сколько можно?

И г о р ь. Еще раз обязательно съездить надо. Сейчас в моду вошли ботиночки, называются «инспектора». Хочу прикупить. Из толстой кожи, на ранту, с рисуночком. А есть еще «инспектора» с разговорчиком: поскрипывают при ходьбе. Немного дороже, но красивые… Спасу нет. В другой раз — когда поехать придется? Ну скажи — когда?

М а к с и м. Я тебе предлагаю завтра утром. Я дежурю. В хорошую палату определю.

И г о р ь. Только не завтра. Дай еще пару дней.

М а к с и м. А потом еще. И еще…

И г о р ь. Ты мне лучше сейчас скажи. Чего неизвестностью томить? Что со мной?

М а к с и м. Приходи.

И г о р ь. Я буду лежать, а вы без меня будете по дачам разъезжать. Не надейся. И вообще не лягу. Я еще постоять могу. Даже на голове… (Пытается встать на руки.)

М а к с и м (хватает Игоря, встряхивает). Будь мужиком.

И г о р ь. Опля! Страхуй. (Отбегает.)

М а к с и м. Возьми себя в руки.

И г о р ь. Я тебе не говорил… Когда нас привезли… Когда ты Лену увидел… У тебя такое лицо было… И хотя ты мне сказал: «Все будет нормально», — я твоего лица испугался.

М а к с и м. Выдумки. Просто был измотан до предела. Медсестричка — та действительно грохнулась. Практикантка молодая…

И г о р ь. Да, помню…

М а к с и м. Лена была без сознания и все повторяла: «Игорек, мне холодно». Я этот ее шепот забыть не могу. И то, как мы с тобой возле нее все ночи дежурили… Знаешь, что такое ночное дежурство? Исповедь. Каждый всю жизнь свою перед тобой выкладывает. А ты молчал. Ты все время молчал…

И г о р ь. А о чем говорить? Даже лучший друг меня шпынял: «Женился на дочке». А я любил. И потом вокруг шушукались: «Вон тот, который на дочке женился». И я сам в это поверил.

М а к с и м. И это все, что мог рассказать?

И г о р ь. А в другом боялся признаться.

Максим пристально смотрит на Игоря.

(Тихо.) Ты и в самом деле думаешь, что это обычная авария была? Несчастный случай? Любовь — вот что это такое. Я ей сказал: «А способна ты, как прежде, решиться?»

М а к с и м. Черт побери! Я догадывался…

И г о р ь. Или не любовь… Отчаяние. Я же чувствовал: все рушится. Я только так мог ее вернуть.

М а к с и м. Или убить.

И г о р ь. Старик, я хотел, чтобы она хоть раз почувствовала… как можно любить. Она же никогда не понимала, что это такое. Она не виновата. Ее вырастили так. Папина дочка… А я — мальчик из провинции. Что бы я ни сделал — все плохо, неумело, не так. Они все смотрят сквозь меня… С самого начала так смотрели. Можно любить воздух? Стекло? Нечто прозрачное? Мне иногда хочется взять ее за плечи и тряхнуть. Разбудить… Ей все время кажется, что плохо — только со мной, а с кем-то другим будет лучше. Она не понимает, что дело в ней самой. Она такая… холодная… И когда она сказала, что бросает меня, я выпустил руль… Я бы ее все равно не отпустил. Для ее же блага.

Оба молчат.

Я думал, ты один приедешь. Так Павлу Кузьмичу и сказал.

М а к с и м. Давай о погоде.

И г о р ь. Извини. Понял. No problem. Беседую в Англии с руководителем фирмы. Слово за слово. Знаешь, как такие беседы вяжут — лишь бы что-нибудь говорить… И он сообщает, что лето у них было плохое, дожди. Я с ходу, в тон ему: «Наверно, неурожай». Он на меня уставился большими глазами: «Какая связь? При чем здесь урожай?»

М а к с и м. Это уже не о погоде.

И г о р ь. Я подумал-подумал… что урожай — понятие не климатическое. И не географическое. И не экономическое.

М а к с и м. Ну?

И г о р ь. Старик, я ведь скажу.

М а к с и м. Валяй.

И г о р ь. Вполне социальное — вот какое это понятие. Конечно, можно работать и хорошо, но зачем, если проще сесть в экскурсионный автобус и съездить в город за продуктами. И живут, хлеб жуют. А с другой стороны, почему кто-то должен работать больше и тяжелее, чем другие? Все работают, как все. (Берет гитару.) Как я, ты, он, она — вместе целая страна… (Вздыхает.) Не могу я о погоде. Черт с ним со всем. Может, так и надо. На нервах. Плохо. И все время бояться ее потерять. Но любить, любить без памяти… А без этого и жизни нет. Вот я и порадел о тебе и припас наш ответ Чемберлену… Одному мне, что ли, мучиться? Напел Павлу Кузьмичу… Эх, жалко старика… А ведь он клюнул. Династические браки сейчас не в моде. Сам понимаешь… Уж я не пожалел красок. Начинающий гений. Пойдет далеко. Еще не забронзовел, но уже кое-чего достиг. Из гущи выбился, но еще не оторвался. Не хватает только этого самого… ускорения, как теперь принято говорить. Чтобы на орбиту тебя вывести.

М а к с и м. Сводничаешь?

И г о р ь. Если заведено и положено род продолжать, то почему не взять в придачу прописку, машину, дачу? Как же меня шпыняли! И даже лучший друг! (Долго исподлобья смотрит на Максима.) Без обиняков, по-дружески. Скажи, может, что нужно? Ведь я как-никак по торговой части. Не стесняйся, выкладывай.

М а к с и м. А ты предложи.

И г о р ь. Может, какой дефицит? Летающую тарелочку?.. Я, кстати, недавно видел одну. Выхожу на балкон. Гляжу — в небе тарелочка. Такая круглая. Белая. Постоял еще — к ней вилочка подлетает. А потом ножичек…

М а к с и м. Долго еще будешь мне голову морочить?

И г о р ь. Чего так обо мне хлопочешь? Зачем я тебе? Скажи прямо. Если мне конец — я уеду. К маме… К отцу… Если у меня есть шанс — лечи, доктор. Режь. Делай, что хочешь. Но Лену я никому не отдам. Ни тебе, никому. Я добьюсь. Я верну то, что у нас было. Я докажу ей. Я перетряхну всю падаль вокруг. Я начну сначала. И я добьюсь. Или мне не жить. Но Лена, Лена будет со мной. Вот до этого самого «не жить» будет со мной.

М а к с и м. Будем считать, что ты вернулся из Австралии. Завтра в девять я жду тебя. Не забудь тапочки, зубную щетку. Книгу какую-нибудь.

И г о р ь. Что ты за человек! Да так ли уж я нужен? Необходим? Что я есть… Что меня нет… Мужик у нас работал. По связям с поставщиками. Как телефон звонит, предупреждает: «Меня нет». И все привыкли. «Его нет». «Вышел». «Ушел». Меня озарило: а ведь и действительно его нет. Вот он сидит, в костюме, с пробором, руки и ноги на месте, а его нет. Ни в чем не занят, ни к чему не причастен, все мимо, не касаясь, прахом… Только обедает в буфете, а больше ни единого признака, что живой… Старик, и я, и ты, мы все очень… как бы это сказать… В нас столько намешано. Все, что прожили и сотворили, — в нас. Сидит, диктует свою волю. На сколько я Мити старше? На пятнадцать лет? Я ровно на эти годы хуже. Утром встаю и думаю: кем проснулся — столичным бюрократом или робким провинциалом? Если столичной штучкой — начинаю обстряпывать сложные дела, и все у меня получается. А если провинциалом — сижу за столом букой и глаз не поднимаю… Неужели мне не перемениться? А если так — зачем затевать бодягу? Ну и сгину. Кто об этом пожалеет? Кто вспомнит? Подумай, стоит ли негодный материал лицевать?

М а к с и м. Я-то подумал. А вот подумал ли ты? Ты хоть понял, что твой любимый Павел Кузьмич сегодня сказал?

И г о р ь. А что? Что такого?

М а к с и м. Он сказал: вот вам жизнь и делайте, что хотите. И лицуйте, и кроите… Распоряжайтесь по своему усмотрению. Киты уплывают. Все ложится на нас. От нас теперь все, абсолютно все зависит.

И г о р ь. А не рано ли радуешься? Рвешься в бой… Какие у тебя причины для возгорания? Пока ничего, не случилось. Как было, так и есть.

М а к с и м. Я врач. Знаю, что такое эйфория. Но тут другое. Это — как второе дыхание…

И г о р ь. Прожекты, мечты прекрасные. Только это пока круги на поверхности, а в тину и ряску когда еще колыхания дойдут! И в моей конторе, и в твоей клинике, и в квасных палатках, и в мебельных магазинах пока все то же, что и было. Газет начитавшись, в гастроном заскочил. «Девушка, — говорю и до ушей улыбаюсь, — мне вон от того кусочка». Думаю, она тоже начитанная, вместе будем улыбаться и жизнь менять. А она сквозь зубы: «И от этого возьмете…» Сизари… Веришь, что можно измениться диаметрально?

М а к с и м. Может, я дурачок. Пройдет время, и ты скажешь: «Ну что, дурачок?» И я признаю: да, Игорек, я дурачок. Такие печальные рифмы. А сегодня я весело говорю: да, Игорек, я дурачок. Я верю. И пока я верю, я буду переть на рожон. Уж извини. Ну и не понимаю ничего. Ну забегаю по глупости вперед… Да, Игорек, я дурачок. Такие веселые рифмы.

Появляются  Л е н а  и  М и т я.

Л е н а. Игорь, мне холодно.

М и т я. Как трогательно.

И г о р ь. Всё, уезжаем. (Мите.) Тащи магнитофон.

М и т я. Да почему все время я? Об этом думай, о том заботься, сочувствуй, участвуй… Кто обо мне позаботится? Нет, каждый к себе тянет, пригибает. Виснет на шее, лишь бы не дать выпрямиться. (Показывает на Максима.) Пусть катится отсюда. Он же на тебе опыт собирается ставить. Пусть вместе с Жанной катится. На кроликах экспериментировать.

Максим выпрямляется.

М а к с и м. Где Жанна?

М и т я. Такая у нее родинка симпатичная на левом плече.

М а к с и м. Что?

М и т я. Родинка, говорю, на левом плече. Прямо под бретелькой.

М а к с и м (хватает Митю за плечи). Что ты сказал?

М и т я (кричит). А ты думал, оттолкнешь — и я упаду, а может, еще и заплачу? «Пожалейте меня, бедненького, приютите». Да я сам все возьму. Все, что положено. И баб ваших, и дома, и дачи эти, чтобы после трудового дня отдыхать. «Люди, я расту», как сказано в одной умной книжке. Так лучше по-доброму дайте местечко. Подвиньтесь. Потеснитесь. Я тут в лесу видел деревце. С одной стороны рухнувший ствол придавил, с другой — сосна не пускает. И оно все, бедное, перекорежено, изогнуто, вывернуто. Со мной не выйдет. Первые согнетесь! И еще потомство от меня растить будете.

М а к с и м (трясет его). Где Жанна? Где она, тебя спрашиваю.

Митя вырывается, бежит. Максим догоняет его, сбивает с ног.

И г о р ь (протягивает руки к Максиму). Постой, доктор! (Устремляется к Максиму, хватает его за рубаху.)

М и т я, завывая, мчится к дому. Максим хочет его догнать. Игорь не пускает. Звон разбитого стекла. Крик Жанны. Она бежит от дома. Распахивается ставня. Выстрел. В проеме возникает  М и т я.

М и т я. Прощайтесь с халупой! Всех пущу на шашлык! Над пепелищем дожарю. (Хохочет.)

Максим идет к дому.

(Визжит.) Не подходи, доктор! Стой! Ложись! Все под меня ляжете!

Максим не останавливается.

Ж а н н а (пытается задержать его). Куда ты? Нам пора. Мы еще успеем. Нас ждут.

М а к с и м. Главное сейчас — здесь.

Л е н а. Стой! Он же не соображает ничего. Он выстрелит.

М и т я. Я выстрелю!

И г о р ь. Брат! Доктор! Перестаньте! Остановитесь! Мы же не в Австралии!

М а к с и м. Игорь, уведи Жанну. Все уходите. Я сам. (Продолжает медленно идти к дому.)

М и т я. Стой, доктор! Я выстрелю! Я не шучу. Либо ты, либо я. Я выстрелю, доктор!

Рокот мотора. Свет фар. Все замирают, а потом поворачиваются ни шум.

Л е н а. Это еще кто? Не отец?

И г о р ь (вглядываясь). Машина побольше «Волги» будет.

Ж а н н а. Это за мной. (Максиму.) Это за нами… Отец прислал.

М а к с и м. Что?

Ж а н н а. Я не говорила. Отцу здесь дачу дают. Пойдем. Не хочу, чтоб нас видели здесь.

Л е н а (Максиму). Говоришь, время зеленого… Ну и как оно тебе?

Тишина. Хруст веток, приближающиеся голоса. Появляется группа по-осеннему одетых людей.

Вверх по ступеням облаков Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

СКУЧАЛЫЙ — известный писатель.

АДЕЛАИДА — его жена.

ГОЛУБИКИН — неизвестный писатель.

КУНИЦЫН — литературный критик.

МИХАЙЛОВ — ценитель литературы.

ГЛАВНЫЙ.

АНГЕЛ-СЕКРЕТАРЬ.

ПЕРВЫЙ АНГЕЛ — положительного обаяния.

ВТОРОЙ АНГЕЛ — отрицательного обаяния.

ТРЕТИЙ АНГЕЛ — без всякого обаяния.

ХВОСТАТЫЙ.

ЖЕНЩИНА В ЧЕРНОМ.

ЧЕЛОВЕК С ТРЕТЬИМ НОМЕРОМ «НОВОГО МИРА».

ЧЕЛОВЕК С ЧЕТВЕРТЫМ НОМЕРОМ «НОВОГО МИРА».

ЧЕЛОВЕК С СЕДЬМЫМ НОМЕРОМ «НАШЕГО СОВРЕМЕННИКА».

ЧЕЛОВЕК С ВОСЬМЫМ НОМЕРОМ «НАШЕГО СОВРЕМЕННИКА».

ГОЛОЛЕДОВ — директор завода.

СЕКРЕТАРЬ ДИРЕКТОРА.

Действие первое

В левом углу — обшарпанный, заваленный бумагами письменный стол, стеллажи с книгами, ближе к центру — освещенное дневным светом окно. За письменным столом дремлет  Г о л у б и к и н. В правом углу — полированный письменный стол на гнутых ножках, с затейливой инкрустацией. Диван. Ковер. Холодильник. В центре — плавают облака, мерцают звезды, светит солнце. Яблоня. Под ней — еще один письменный стол, на нем селектор, глобус, подшивки газет. Картотека.

Г л а в н ы й  в белом хитоне сидит за письменным столом. Входит  а н г е л - с е к р е т а р ь.

А н г е л - с е к р е т а р ь. К вам представители перспективного планирования.

Г л а в н ы й. Впусти. И сам останься. Застенографируй наш разговор.

А н г е л - с е к р е т а р ь. Будет сделано. (Идет в правый угол.)

Входят  п е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы. Они в хитонах.

Г л а в н ы й. Ну, с чем пожаловали?

Ангелы переглядываются.

П е р в ы й  а н г е л. Это насчет вашего поручения. Мы подумали…

В т о р о й  а н г е л. Посовещались…

Г л а в н ы й. Программу принесли или нет?

П е р в ы й  а н г е л. Видите ли…

В т о р о й  а н г е л. Мы подумали…

Г л а в н ы й (ударяет кулаком по столу). Бестолочи!

А н г е л - с е к р е т а р ь. Это стенографировать?

Г л а в н ы й (сквозь зубы). Не надо.

П е р в ы й  а н г е л. Мы… Мы…

Г л а в н ы й. Я же не требую квартальных планов, детальных разработок… Но хоть в самых общих чертах…

В т о р о й  а н г е л. Мы… Мы…

Г л а в н ы й. Му… Му… Му…

А н г е л - с е к р е т а р ь. Стенографировать?

Г л а в н ы й. Да нет же! (Первому и второму ангелам.) Ну хоть какие-нибудь наметки есть? Век на излете, а у нас ни малейшего представления, каким путем дальше вести. И куда. Вы отдаете себе отчет?..

П е р в ы й  а н г е л (достает из-под хитона свернутую в трубочку бумагу). У нас тут кое-что родилось…

Г л а в н ы й (берет бумагу, читает). Что ты мне даешь? Чушь какую-то. «Мише Евстифееву помочь купить велосипед. Крыльцову Т. М. устроить подписку на Мопассана». Это что?

П е р в ы й  а н г е л. Это то, что должно быть сделано в первую очередь. Без этого никакое историческое движение невозможно.

Г л а в н ы й. Почему?

В т о р о й  а н г е л. Верить перестанут. Уж год эти молитвы у нас на контроле.

Г л а в н ы й. Сейчас с ума сойду. Работнички! Это то, что вы каждый день должны делать! Текучка! А вы в генеральный план суете, чтобы еще десять лет баклуши бить. Всех повыгоняю!.. Всех!

А н г е л - с е к р е т а р ь. И меня?

Г л а в н ы й. Ты пока останься.

Ангелы, потупясь, молчат.

(Первому ангелу.) Тебе под персональную ответственность. Чтобы через месяц представил планы. Иначе… Ты меня понял?

П е р в ы й  а н г е л. Понял.

Г л а в н ы й (второму ангелу). Теперь о молитвах на мое имя. Ведь ты за причинно-следственные связи отвечаешь?

Ангелы молчат.

Ты, я спрашиваю?

В т о р о й  а н г е л. Ну я.

Г л а в н ы й. Как со старшими разговариваешь?!

В т о р о й  а н г е л (в сторону). Тут разберись, кто старший, кто младший. (Громко.) Я отвечаю.

Г л а в н ы й. Совсем распустились! Так вот, я специально ревизию вниз (тычет пальцем) отправил, чтоб твою работу проверить.

В т о р о й  а н г е л (тихо). И до меня добрались.

Г л а в н ы й. Случай вопиющий. Старушка просила, чтоб пришли рабочие из ремстройконторы и дырку в потолке залепили. Тебе этот факт известен?

В т о р о й  а н г е л. Надо по журналу регистрации проверить.

Г л а в н ы й. Формалисты! Да старушек верующих — раз-два и обчелся! По пальцам можно пересчитать. А так и последних упустите.

В т о р о й  а н г е л. Проверю.

Г л а в н ы й. Бюрократы! Месяц мой ревизор ждал — исполнится ли. Нет, как протекал, так и протекает.

В т о р о й  а н г е л. За всем не уследишь.

Г л а в н ы й. Чтобы немедленно дырка в потолке ликвидирована была! Из-за вас, лодырей, теряем последних преданных людей…

А н г е л - с е к р е т а р ь (вздыхает). Теряем, ох теряем…

Г л а в н ы й. Но это еще не все. И по ведомству хвостатого тоже нет порядка. Вышел мой ревизор от бабушки и видит: черная кошка мужчине дорогу перебежала. Ну-ка, вопрос первого года обучения: какие последствия у этой приметы?

В т о р о й  а н г е л. Это как подойти…

Г л а в н ы й. Да как ни подходи! В любом учебнике одно толкование: к неприятностям. Элементарно. Так вот: ревизор неделю за этим человеком ходил — и хоть бы что. А ведь приметы — одна из наиболее действенных форм воздействия на население. Один раз не сбудется, другой не исполнится, потом на них внимание обращать перестанут. И это в то время, когда битва за умы особенно обострилась!

В т о р о й  а н г е л (первому ангелу, тихо). Как он мне надоел!

Г л а в н ы й. Такие мелочи и те не в состоянии под контролем держать. Уж не говорю о вещах глобальных. За что мы вас нектаром и амброзией поим-кормим? Учтите, если не поторопитесь… Хвостатый не дремлет! Я позавчера его застал в компании двух членов художественного совета. Обрабатывает… Сознает важность…

В т о р о й  а н г е л. Мы не успеваем. Штат бы увеличить… Население-то растет…

Г л а в н ы й. Не желаю слушать. Чтоб через неделю представили основные направления… Свободны.

А н г е л - с е к р е т а р ь. Да здравствует свобода!

Первый и второй ангелы выходят на авансцену.

В т о р о й  а н г е л. Семь пятниц на веку. То будет конец света, то всех в ружье, чтобы новую историю создавать! А уж все давно работу побросали: чего возиться, если все равно псу под хвост — в геенну огненную.

П е р в ы й  а н г е л. Хуже нет, чем отпустить поводья, а потом снова натягивать.

В т о р о й  а н г е л. Поставить точку — и дело с концом. Нет, продолжай эту тягомотину. А главное — зачем? Дождемся, что на ракете сюда прибудут.

П е р в ы й  а н г е л. Придется поднапрячься.

В т о р о й  а н г е л. И все на нашем горбу. Добреньким вишь захотел стать — пусть еще поживут… А как жить — ни малейшего представления!

П е р в ы й  а н г е л. Короче, надо брать командировку… (Тычет пальцем вниз.) Ты давно там в последний раз был?

В т о р о й  а н г е л. Фактически в прошлом месяце. Практически командировку взял, а сам на Венеру махнул. Благодать, никто над душой не стоит, гравитации не ощущаешь… А с Земли каждый раз, как паленая курица…

П е р в ы й  а н г е л. Да, заводы коптят, дышать нечем, воду отходами поотравили…

В т о р о й  а н г е л. И ему еще планы — чего будет… Ясно чего — экологический кризис. Кстати, самый простой выход. И точка. И нас бы не терзал.

П е р в ы й  а н г е л. Ладно, что попусту время тратить? Спустимся. Почитаем газеты. Прогнозы на будущее выведаем — и в сводную таблицу.

Крадучись, входит  а н г е л - с е к р е т а р ь. Первый и второй ангелы его не видят.

В т о р о й  а н г е л. Для такой работенки даже нашей бессмертной жизни не хватит… (Хлопает себя по лбу.) О! Идея!

П е р в ы й  а н г е л (с надеждой). Чего? Чего?

В т о р о й  а н г е л. А вот чего. Бессмертной не хватит, а смертной вполне. Не надо нам ни газет, ни таблиц. А возьмем-ка в соавторы кого-нибудь из ихних… сочинителей. С фантазией, с размахом. И он нам планчик этот набросает. А?

П е р в ы й  а н г е л. Мысль! Только ему это зачем?

В т о р о й  а н г е л. Пообещаем славу, вечную молодость… Они на это падки. В крайнем случае припугнем. Где у нас ножницы? Чик-чик эту самую нить — и поминай как звали. Они, что ли, себе хозяева?

П е р в ы й  а н г е л. Жестокости не надо.

В т о р о й  а н г е л. Да и так согласится.

П е р в ы й  а н г е л. Дай, я тебя расцелую. (В сомнении.) А вдруг старик прознает? Он ведь всевидящий.

В т о р о й  а н г е л. Перестань. Если бы так, зачем мы ему нужны? Он и прежде-то, когда населения вполовину меньше было, не справлялся. А теперь с этим демографическим взрывом… Посмотри, еле ноги таскает. Раньше какие масштабные мероприятия закатывал! Один только потоп вспомнить!.. А сегодня?..

А н г е л - с е к р е т а р ь (потирая руки). Так-так… Ну и заявления… Ну, ребята… Роете себе такую воздушную яму…

В т о р о й  а н г е л. Случись конец света, станут на суде бабки подбивать: кого в рай, кого в ад, и что выяснится? Что хвостатый по всем параметрам впереди. Всех заграбастал. Все атеисты. Вот наш и кряхтит, рассчитывает дело выправить.

П е р в ы й  а н г е л. Так что, вниз?

В т о р о й  а н г е л. Только сначала парой-тройкой адресов запасемся… Поталантливее, поярче найдем…

А н г е л - с е к р е т а р ь. Ишь, какие быстрые…

Раздается дребезжащий звонок.

П е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы  переглядываются и исчезают.

Г о л у б и к и н, встрепенувшись, трет глаза. Снова звонок. Голубикин встает, идет к двери. Впускает  А д е л а и д у.

А д е л а и д а. А телефон у вас что, не работает? Все утро трезвоню.

Г о л у б и к и н. Отключили за неуплату. У вас что-нибудь срочное?

А д е л а и д а. Я не спала всю ночь.

Г о л у б и к и н. И мне не спалось…

А д е л а и д а. Представьте, догадываюсь… Расхаживали по комнате в ботинках, гремели стульями…

Г о л у б и к и н. Я писал. Мне легче работается, когда я вышагиваю. Ритм шагов диктует, подсказывает ритм фразы.

А д е л а и д а. Да ради бога, но почему нельзя надеть тапочки?

Г о л у б и к и н. У меня их нет.

А д е л а и д а. Я же вам дарила.

Г о л у б и к и н. Я не люблю тапочек. Это обувь не для мужчины.

А д е л а и д а. Почему мой муж, когда работает, не расхаживает по кабинету? Почему он надевает тапочки?

Г о л у б и к и н. Потому что ваш муж…

А д е л а и д а. Потому что он уважает соседей. А вы не уважаете тех, кто живет под вами. Писатель, если хотите знать, не может не думать о других…

Г о л у б и к и н. Как вы сказали? Постойте, постойте… О тех, кто живет подо мной?… Вы мне напомнили… Я не спал ночь, а сейчас задремал и видел…

А д е л а и д а. И, кроме того, на пол мы положили ковер. Так что внизу даже не слышно, как муж двигает кресло. Почему бы вам не постелить ковер?

Г о л у б и к и н. Ковер? Какой ковер?

А д е л а и д а. Учтите, я заставлю вас проявлять уважение. (Уходит.)

Г о л у б и к и н. Опять этот сон. Как наяву. И эти облака, и ангелы… (Взволнованно расхаживает по комнате.) Подумать только, я все чаще и чаще его вижу.

Слышен стук в потолок и голос Аделаиды: «Опять, опять ходите! Мучитель!»

(На цыпочках идет к столу, садится в кресло.) Господи, до чего я устал! (Обхватывает голову руками, закрывает глаза.)

Затемнение.

Среди сгустков облаков за письменным столом сидит  т р е т и й  а н г е л. Входит  а н г е л - с е к р е т а р ь.

А н г е л - с е к р е т а р ь. Здорово.

Т р е т и й  а н г е л (зевает). Здорово-здорово.

А н г е л - с е к р е т а р ь. С минуты на минуту наши сценаристы к тебе нагрянут. Есть мнение, что помогать им не надо.

Т р е т и й  а н г е л (подозрительно). Самого?

А н г е л - с е к р е т а р ь. Почти.

Т р е т и й  а н г е л. Вопросов не имею.

А н г е л - с е к р е т а р ь. Хорошо иметь дело с понятливыми. Если они с поручением справятся, для нас та еще жизнь настанет. Такая запарка…

Т р е т и й  а н г е л. Еще чего!

А н г е л - с е к р е т а р ь. Хотят на земле соавтора приискать. Сами ни в зуб ногой, так чтоб он за них сценарий накропал.

Т р е т и й  а н г е л. Поможем. Такую кандидатуру им подсуроплю… (Подходит к картотеке, выдвигает ящик. Тасует карточки, как колоду карт.) Кто был первым, стал десятым, кто был сотым, стал вторым. (Задвигает ящик на прежнее место.)

А н г е л - с е к р е т а р ь. Сам-то не запутаешься?

Т р е т и й  а н г е л. Все равно такая неразбериха, что черт ногу сломит.

Появляется  х в о с т а т ы й. Ангелы его не видят.

Х в о с т а т ы й. Кажется, меня звали?

Т р е т и й  а н г е л. Я при рождении одних талантом наделяю, а книги пишут другие, картины — третьи, науку двигают четвертые, но не те, на которых я благодать распространил.

Х в о с т а т ы й (в сторону). Ты бы почаще на пляже пропадал, я бы и не такой порядок навел…

А н г е л - с е к р е т а р ь. Не подведешь?

Т р е т и й  а н г е л. Крыльями отвечаю. Ишь, умники нашлись. Ты, кстати, тоже не забудь о моей просьбе. Ну, насчет отдела смены климата и режимов. А то надоело здесь. Пылища, скука…

А н г е л - с е к р е т а р ь. Я про друзей не забываю. (Уходит.)

Х в о с т а т ы й. Что-то любопытное затевается. По моей части…

Появляется  п е р в ы й  а н г е л.

П е р в ы й  а н г е л. Как жизнь?

Т р е т и й  а н г е л (нехотя отрывается от бумаг). Что конкретно тебя интересует?

П е р в ы й  а н г е л. Что там у нас внизу с творческими кадрами?

Т р е т и й  а н г е л. Полный порядок. Увеличиваем количество на душу населения.

П е р в ы й  а н г е л. Указ, что ли, такой был?

Т р е т и й  а н г е л. Во исполнение инструкции о дальнейшем росте культуры.

П е р в ы й  а н г е л. А что в театрах хорошего?

Т р е т и й  а н г е л. Развлечься захотелось? Сейчас скажу. Это у нас по линии газетных вырезок. (Берет альбом, листает.) Значит, так. Во Франции сильная порнопьеска «Миллион постелей». В Штатах неслабый боевичок «Три миллиона пуль»…

П е р в ы й  а н г е л. Мне бы что-нибудь глобальное. Для души. И чтоб драматург был на уровне…

Т р е т и й  а н г е л. Сейчас по картотеке… (Выдвигает ящик.) Номер один у нас английский драматург Пепи Клобс. Создал шедевр «Собака и снег». Тридцать две рецензии положительные, пятьдесят две разгромные.

П е р в ы й  а н г е л. Мне бы единодушное, без противоречий…

Т р е т и й  а н г е л. Единодушное… Сейчас, айн момент. Вот немец Ганс… Фамилия… неразборчиво. Пьеска «Торопись не опоздать». Тут девяносто положительных и десять разносных.

П е р в ы й  а н г е л. А чтобы совсем без ложки дегтя…

Т р е т и й  а н г е л. Ага, пьеса Антона Скучалого «Заводская проходная». Единодушный восторг. Сто семь рецензий.

П е р в ы й  а н г е л. А о чем?

Т р е т и й  а н г е л. Отмечают широту охвата событий, яркость и масштабность героев, философскую глубину разработки темы… И дар провидеть будущее в приметах сегодняшнего дня.

П е р в ы й  а н г е л (тихо). Вот везение. (Насторожившись.) А сведения у тебя какой давности? Пыли-то на карточке!..

Т р е т и й  а н г е л. Не хочешь — не ходи. А вместо того чтобы по театрам шастать, поступай ко мне в замы по чистоте. А то мой совсем обленился.

П е р в ы й  а н г е л. Пыли тут много. Мне бы адресок театра и драматурга.

Т р е т и й  а н г е л. Пиши: Театр имени Отдыха… А вот и телефон…

П е р в ы й  а н г е л. Спасибо. Пойду.

Т р е т и й  а н г е л. Счастливо отдохнуть.

П е р в ы й  а н г е л  уходит.

Я тебе покажу «Заводскую проходную»… Ишь, критикует: пыльно ему…

Х в о с т а т ы й (выходит из-за стеллажей). Кажется, начинаю догадываться…

Т р е т и й  а н г е л (возмущенно). Вам чего?

Х в о с т а т ы й. Давно наблюдаю за вашей нелегкой, но такой нужной всем подвижнической работой. Позвольте выразить восхищение.

Т р е т и й  а н г е л. Вы как сюда попали?

Х в о с т а т ы й. Просто зашел. Если бы мне такой архив…

Т р е т и й  а н г е л. Или вы сейчас же уйдете, или я позову ответственных за порядок…

Х в о с т а т ы й. Так ведь они все на Юпитер завалились, в горный поход. Я же знаю. Стакан воды — вот все, что я прошу. Вы не сможете отказать жаждущему. Это против вашей морали.

Т р е т и й  а н г е л. А вы знаете и пользуетесь. Неблагородно. Копейки, что ли, на газировку жалко? (Уходит.)

Х в о с т а т ы й. Болван! И как старик с такими помощниками ухитряется тянуть эту резину! (Выдвигает ящик.) Так, Скучалый Антон Терентьевич. Ого, месяц я здесь не появлялся, а он аж на второе место скакнул. Прозаик, драматург, эссеист…

Возвращается  т р е т и й  а н г е л  со стаканом воды. Хвостатый поспешно задвигает ящик.

Т р е т и й  а н г е л. Это в последний раз. Больше сюда не приходите.

Х в о с т а т ы й. Обещаю. Но обещаю также, что никогда не забуду вашей доброты, очаровательный крылатый друг.

Т р е т и й  а н г е л. Я вам не друг.

Х в о с т а т ы й. Спаситель. Когда-нибудь и я вас выручу.

Т р е т и й  а н г е л. Надеюсь, не понадобится. Идите. А то копытами стучите, работать мешаете.

Х в о с т а т ы й  и  т р е т и й  а н г е л  расходятся в разные стороны. Голубикин поднимает голову, прислушивается. Голос Аделаиды: «Вы там что, совсем уж?.. Как лошади подкованные, честное слово!»

Г о л у б и к и н (выходит из-за стола). Как тяжело одному! (Достает из стола фотографию, долго на нее смотрит.) Как мне не хватает тебя. Как давно это было! А я все не могу забыть…

Затемнение.

За письменным столом сидят  С к у ч а л ы й, К у н и ц ы н, М и х а й л о в. Вокруг на стульях — ж е н щ и н а  в  ч е р н о м, ч и т а т е л и.

П е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы  в костюмах.

К у н и ц ы н (встает). Дорогие друзья, позвольте открыть читательскую конференцию, посвященную творчеству известного писателя Антона Скучалого.

Аплодисменты всех собравшихся.

Долгие годы я являюсь исследователем творчества этого изумительного мастера художественного слова. Поэтому, чтобы не тратить времени, отошлю вас к своим книгам о нем и в коротком вступлении лишь бегло охарактеризую вехи биографии виновника нашей сегодняшней встречи. (Улыбается.) Родился он в семье, где книг, по его собственным воспоминаниям, не читали. И Антон не читал. Затем поступил на завод, где началась его трудовая биография. Здесь молодой паренек с лихвой компенсирует все, чего не добрал в детстве. Именно на заводе Скучалый обретает трудовой и духовный опыт, который позволит ему создать замечательные произведения: романы, рассказы, пьесы… Хочу сразу предоставить слово человеку, с которым писатель когда-то вместе стоял у станка и который был свидетелем его первых шагов в литературе. Товарищ Михайлов, пожалуйста.

М и х а й л о в (приподнимается). Спасибо. Что могу поведать, друзья? Действительно, на завод мы с Антоном… (улыбается) Антоном Терентьевичем пришли в одно время. Были тогда молодыми пареньками… Подружились… И вот как-то наш мастер, теперь он директор завода, предложил Антону написать заметку в стенгазету. И Антон согласился. Долго маялся, подбирал самые нужные, самые точные и емкие слова, советовался с нами, своими товарищами. Все это я помню… Заметка удалась. Ее перепечатала городская газета, затем центральная… Но странно, Антона это как будто не радовало. Я спросил его: «В чем дело?» И он мне честно ответил: не удовлетворен сделанным. Оказывается, чтобы передать мысли и чувства, которые его обуревали, которыми он хотел поделиться с читателями, заметки было мало. Так пришла мечта — написать рассказ. А затем повесть… Как говорят, лиха беда — начало. С той малой заметки начался большой путь Антона в большую литературу.

П е р в ы й  а н г е л. Поразительный путь!

В т о р о й  а н г е л. То что нам нужно.

К у н и ц ы н. А сейчас слово нашему дорогому Антону Терентьевичу Скучалому.

С к у ч а л ы й. Дорогие друзья! Спасибо большое за то, что пригласили меня в свой коллектив. Мы, писатели, нуждаемся в таком общении. Оно нам необходимо как воздух. Ведь за письменным столом писатель одинок и советуется только сам с собой. А можно ли жить без осознания, что твой труд нужен другим? Необходима и читательская оценка того, что сделал в тишине и уединении…

В т о р о й  а н г е л. Как говорит!

П е р в ы й  а н г е л. Да. Очень сердечно. Это важно. Нам нужен как раз такой вот, чтобы с душой…

С к у ч а л ы й. В заключение я готов ответить на ваши вопросы.

Ч е л о в е к  с  т р е т ь и м  н о м е р о м  «Н о в о г о  м и р а». В чем вы видите свою цель как художник?

С к у ч а л ы й. Чтобы сеять разумное, доброе, вечное.

Ч е л о в е к  с  с е д ь м ы м  н о м е р о м  «Н а ш е г о  с о в р е м е н н и к а». Что вы хотели сказать образом Даши Добродеевой?

С к у ч а л ы й. Я хотел показать чистоту и целомудрие наших женщин.

Ч е л о в е к  с  в о с ь м ы м  н о м е р о м «Н а ш е г о  с о в р е м е н н и к а». Что вы хотели сказать образом Михаила Буланова?

С к у ч а л ы й. Мужество и несгибаемость наших мужчин.

П е р в ы й  а н г е л. Лаконичен. Лапидарен.

В т о р о й  а н г е л. Это хорошо. А иначе с нашим поручением до конца следующего века проваландаешься…

Ч е л о в е к  с  ч е т в е р т ы м  н о м е р о м  «Н о в о г о  м и р а». Может быть, это вопрос не по адресу. Вы все-таки не поэт. Но я хочу узнать ваше мнение: что такое поэзия?

С к у ч а л ы й. В душе я поэт. И, может быть, я скажу излишне образно, полемично, заостренно, но мне кажется, что поэзия — это езда в незнаемое. Подчеркиваю, это мое сугубо личное мнение.

Ангелы переглядываются, подталкивают один другого локтями.

П е р в ы й  а н г е л. А? Про езду в незнаемое? Будто чувствует, что мы здесь.

В т о р о й  а н г е л. Художническая интуиция. Прозревает будущее. Да, то, что нужно.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. О вас столько говорят и пишут. Я читала в одном отзыве, что ваше творчество проливает успокоение на душу. Но в магазине ваших книг не достать. В библиотеке на них запись до будущего года. На спектакли не пробиться. Я сейчас ложусь в больницу. И успокоение мне просто необходимо. Не могли бы вы мне дать с собой хоть одну вашу книгу? С возвратом.

С к у ч а л ы й. Лишних экземпляров не имею.

П е р в ы й  а н г е л. Суров…

В т о р о й  а н г е л. Это хорошо. История должна быть жестокой.

П е р в ы й  а н г е л (с удивлением). Да?

В т о р о й  а н г е л. Черт меня побери! Это я его стиль усвоил.

Появляется  х в о с т а т ы й.

Х в о с т а т ы й. Кажется, звали? Кого здесь надо побрать?

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. А писателя по фамилии Голубикин вы не знаете?

С к у ч а л ы й (думает). Нет, не знаю.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. И фамилия эта вам ни о чем не говорит?

С к у ч а л ы й (думает). Ни о чем.

К у н и ц ы н (поднимается). Дорогие друзья, читательская конференция, посвященная творчеству писателя Скучалого, закончена. Спасибо вам.

Ч и т а т е л и  расходятся.

В т о р о й  а н г е л. Подойдем?

П е р в ы й  а н г е л. А может, еще понаблюдаем?

В т о р о й  а н г е л. Да чего тянуть? Ты уж слишком проникся пафосом познания действительности. Мне он ясен. Простой, талантливый мужик. Думаю, даже без посулов обойдемся. Пошли.

Направляются к Скучалому, рядом с которым толкутся Куницын и Михайлов.

Х в о с т а т ы й. Валяйте, ребята. А я предпочитаю не сцену, а кулисы. (Исчезает.)

Затемнение.

А д е л а и д а, напевая, гоняет пыль в прихожей. Появляется  х в о с т а т ы й.

А д е л а и д а (вздрагивает). Ой, как вы меня напугали! Как вы здесь очутились?

Х в о с т а т ы й (жалобно). Я проделал долгий и трудный путь, чтобы повидать вашего мужа — писателя Скучалого.

А д е л а и д а. Его сейчас нет.

Х в о с т а т ы й. Вы позволите мне подождать?

А д е л а и д а. Ждите на лестнице. К нему столько народу ходит… Если все будут ждать — весь пол затопчут.

Х в о с т а т ы й (в сторону). Ну и хамка! (Достает колечко, трет о шерсть на бедре.) Сувенир примерить не желаете?

А д е л а и д а (смягчаясь). Красивенькое. (Примеряет.) Спасибо. Ладно, пройдите в кабинет.

Х в о с т а т ы й. Премного благодарен. (Уходит.)

Звонок. Аделаида открывает дверь и впускает  Г о л у б и к и н а.

А д е л а и д а (сухо). Антона нет. Он на читательской конференции.

Г о л у б и к и н. А я не к нему, я к вам. Не поможете зашить брюки? Лопнули прямо по шву. У вас ведь машинка. А мне на улицу не в чем выйти.

А д е л а и д а. Не помогу.

Г о л у б и к и н. Почему вы такая?.. Злая?

А д е л а и д а. Голубикин, вам надо жениться. Столько хороших женщин вокруг.

Г о л у б и к и н. Мне нравится быть одному. Писать начинают от одиночества.

А д е л а и д а. Да слышала, слышала уже. Только, знаете, мой муж пишет не хуже вас…

Х в о с т а т ы й (выглядывая из-за двери). Так, любопытно.

Г о л у б и к и н. Я часто вижу, как по утрам вы идете в магазин. А потом возвращаетесь с треугольными пакетами молока… Вы как Клеопатра, а эти крохотные пирамиды у вас в авоське, как вся мирская суета рядом с женской красотой…

Х в о с т а т ы й. Еще наддай!

Г о л у б и к и н. А как грациозно вы выколачиваете во дворе ковер! Это удивительно у вас выходит… Из ковра не вылетает ни единой пылинки.

А д е л а и д а. Голубикин, не подлизывайтесь. Знаете ведь прекрасно, что в глубине души я человек добрый.

Х в о с т а т ы й (тихо). Двинулось дело. Устроим-ка небольшое развлечение…

А д е л а и д а. Снимайте. И на рубашке вон пуговица оторвалась.

Г о л у б и к и н. Отлично. (Проворно стягивает брюки и рубашку.)

Распахивается дверь, входят  С к у ч а л ы й, К у н и ц ы н, М и х а й л о в  и  п е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы.

С к у ч а л ы й (Голубикину). А, привет. Ты что это здесь? (Аделаиде.) Ну, доложу тебе, успех грандиозный.

К у н и ц ы н. Триумф, триумф!

Г о л у б и к и н (сквозь зубы). Подпевала.

А д е л а и д а. А что говорили?

М и х а й л о в. Все, все, что написал ваш муж, читали. Знают. Ценят. Любят.

К у н и ц ы н (достает блокнот). Говорили, что последний роман — это новая страница в истории отечественной словесности.

Г о л у б и к и н. А чем мотивировали?

К у н и ц ы н (Скучалому). Это — кто?

Г о л у б и к и н. Вы не узнаете меня?

К у н и ц ы н (морща нос и нацепив очки). Не припомню.

Г о л у б и к и н. Быть не может.

К у н и ц ы н. В жизни, как и в литературе, все может быть.

Г о л у б и к и н. Значит, узнали.

С к у ч а л ы й. Я тебе, Голубикин, обо всем после расскажу. Видишь, у меня гости.

Г о л у б и к и н. Вижу, еще бы. И слышу.

С к у ч а л ы й. Одевай рубашку, брюки…

Г о л у б и к и н. Не «одевай», а «надевай». Так правильнее.

С к у ч а л ы й. Правильнее будет, если ты исчезнешь.

Г о л у б и к и н. Хоть бы приревновал!

С к у ч а л ы й. К тебе? Да ты посмотри на себя.

Г о л у б и к и н. А что?

С к у ч а л ы й. Не смеши, а то заплачу.

Х в о с т а т ы й. Сорвалось! А жаль! Как-то у них все здесь непонятно.

С к у ч а л ы й. Исчезни, Голубикин.

Г о л у б и к и н. Исчезаю. (Уходит.)

С к у ч а л ы й (Аделаиде). Милая, согрей нам чаю и дай чего-нибудь поесть. Немного, но вкусно. (Всем.) Друзья, пройдемте в кабинет.

А д е л а и д а  уходит, х в о с т а т ы й  проворно прячется за стеллажи.

П е р в ы й  а н г е л. А это кто сейчас приходил?

С к у ч а л ы й. Да так. Сосед.

В т о р о й  а н г е л. Жалкий вид.

С к у ч а л ы й. И еще вообразил, что к нему можно приревновать. Наглец!

П е р в ы й  а н г е л. Он кто?

К у н и ц ы н. Пописывает. Но не впрок. Прозябает.

Х в о с т а т ы й (выглядывая из-за стеллажа). Попробуем, иначе.

С к у ч а л ы й (кричит). Аделаида, ну что там с закуской? Мы заждались.

А д е л а и д а (входя). Дорогой, я не успела сходить в магазин. Я не думала, что вы так рано вернетесь.

С к у ч а л ы й. Это новость. Чем же ты занималась?

А д е л а и д а. Я думала.

С к у ч а л ы й. Вот уж занятие… И о чем?

А д е л а и д а. Ты извини, но я сегодня утром прочитала твой роман «Право на пашню».

С к у ч а л ы й. И чего?

А д е л а и д а. Знаешь, мне показалось… Там есть такие слова… Такая сцена…

С к у ч а л ы й (раздражаясь). Да какая же?

А д е л а и д а. Там женщина пришивает соседу пуговицу к рубашке… И он ей говорит… Ну, что каждое утро видит, как она идет в магазин, и сравнивает ее с Клеопатрой, которая рядом с пирамидами молочных пакетов… Ну, как женская красота — рядом с мирской суетой. И еще: когда она выколачивает ковер, то делает это так грациозно, что из него не вылетает ни одной пылинки… Ты никогда не говорил мне таких слов, милый.

Х в о с т а т ы й. На первый раз достаточно. Брек.

С к у ч а л ы й. Ладно, после об этом. А сейчас я тебя прошу…

А д е л а и д а (идет к холодильнику, открывает дверцу). Полно всего. Что я сейчас говорила? Что со мной? (Уходит.)

Освещается кабинет. Х в о с т а т ы й  крадется к кабинету, где расположились гости и хозяин. Останавливается, подслушивает.

П е р в ы й  а н г е л. Над чем вы сейчас работаете?

С к у ч а л ы й. Над очередной вещью.

В т о р о й  а н г е л. О чем она?

С к у ч а л ы й. Трудно пока сказать. Замысел зреет.

П е р в ы й  а н г е л. Крупный замысел?

С к у ч а л ы й. Не скрою: масштабный. Хочу отразить деяния нашего современника. А это задача не из легких.

В т о р о й  а н г е л. Вам бы на мировую эпопею замахнуться!

С к у ч а л ы й. На широкоохватную? А что, можно.

П е р в ы й  а н г е л. Справитесь?

С к у ч а л ы й. Это — социальный заказ?

В т о р о й  а н г е л. В некотором роде.

С к у ч а л ы й. Тогда, как только аванс выпишете, буду приступать. Успех, разумеется, гарантировать не могу, но обещаю стараться.

К у н и ц ы н. Он у нас такой скромный. А ведь ему все по плечу. Все может.

С к у ч а л ы й. Я ведь еще и афоризмы пишу.

П е р в ы й  а н г е л. Неужели?

В т о р о й  а н г е л. Прочтите что-нибудь.

С к у ч а л ы й. Извольте. (Достает записную книжку, читает.) «Больше килограмма в одни руки не давать».

П е р в ы й  а н г е л. Смешно.

В т о р о й  а н г е л. Это хорошо, что он с чувством юмора. Нам это важно.

С к у ч а л ы й (обиженно). А что я смешного сказал?

К у н и ц ы н. Что он смешного сказал, товарищи? По-моему, очень глубокая и серьезная мысль.

Ангелы переглядываются.

В этом афоризме затронута серьезная экономическая проблема производства товаров на душу населения. А кроме того, это вопрос правильного воспитания трудящихся.

М и х а й л о в. Это меткое народное словцо. И надо было уметь его услышать и запомнить.

П е р в ы й  а н г е л (второму ангелу, тихо). Странный народ!

Х в о с т а т ы й (в сторону). Да уж!

П е р в ы й  а н г е л (Скучалому). Мы к вам конфиденциально.

С к у ч а л ы й. Друзья, прошу вас, помогите Аделаиде…

К у н и ц ы н  и  М и х а й л о в  уходят.

П е р в ы й  а н г е л. То, что мы хотим вам предложить, — очень серьезный труд. И приниматься за него надо безотлагательно. Возможно, вам придется посетить различные страны, регионы…

С к у ч а л ы й (вскакивает). Вы откуда?

В т о р о й  а н г е л. Мы — ангелы.

С к у ч а л ы й. Час от часу… (Облегченно.) Вы меня разыгрываете…

В т о р о й  а н г е л (первому ангелу). Покажи ему крылья.

Первый ангел показывает краешек крыла.

С к у ч а л ы й (в смятении оглядывается на дверь). Все равно не верю.

В т о р о й  а н г е л. Нам или вообще?

С к у ч а л ы й. Вообще. И вам.

П е р в ы й  а н г е л. Не ждал. Человек таких широких взглядов…

С к у ч а л ы й. Не умасливайте… Вам не удастся…

В т о р о й  а н г е л. Чего?

С к у ч а л ы й. Дискре… детировать. Или как там еще?

В т о р о й  а н г е л. Пойдем подобру-поздорову. Не нравится мне все это.

Первый и второй ангелы поднимаются.

С к у ч а л ы й. Постойте!

В т о р о й  а н г е л. Дуралей! Мы тебя из стольких выбрали!

С к у ч а л ы й (машет рукой). А, все едино. Верю. Верю. Для меня важно признание любого читательского контин… гента… (Вновь подозрительно.) А точно, не врете?

П е р в ы й  а н г е л. Этим не шутят.

С к у ч а л ы й (садится). Так. Я, признаться, давно вас ждал. Верил, что придете. И на все согласен. Когда надо выезжать?

П е р в ы й  а н г е л. Куда?

С к у ч а л ы й, Ну, в страны… Регионы… Мне бы во Францию…

В т о р о й  а н г е л. Зачем?

С к у ч а л ы й. Интересно. И на Мадагаскар.

В т о р о й  а н г е л (устало). А там чего?

С к у ч а л ы й. Книжку мою перевели. Чтобы заодно и гонорар…

Ангелы переглядываются. А д е л а и д а  приносит на подносе закуску и бутылки.

Холодненькая? Славно. А то голова кругом. (Наливает себе и ангелам.) Ну, за будущее сотрудничество.

Х в о с т а т ы й. Нужно что-то срочно предпринимать!

Свет в правой части сцены медленно гаснет и зажигается в левой, где за столом сидит  Г о л у б и к и н.

Г о л у б и к и н (поднимается из-за стола). Ничего не получается! Ничего. Не пишется, не думается… Все отвратительно. Эта бумага, желтеющая и загибающаяся по краям. Цвет желчи, горечь на языке. Эти ручки со скребущим пером или царапающим шариком. Все противится тому, чтобы я писал, работал. Все против меня. Но почему? (Берет со стола фотографию.) Это потому, что я все время думаю о ней. Какое тогда было лето! Головокружительное. И она была головокружительной. Эти аттракционы в парке. Комната смеха. Я ни разу с тех пор не катался на карусели… (Откладывает фотографию.) Что я делаю?.. Вместо того чтобы сесть и написать то, что действительно вижу, о чем думаю… (Хватает со стола бумаги, разбрасывает их по комнате.) К чертовой матери! Хватит! Надоело!

Появляется  Х в о с т а т ы й. Голубикин его не видит.

Х в о с т а т ы й. Хотел бы я знать, кто была моя мама. Не было, не было мамы, к прискорбию. И это наложило отпечаток на мой характер… Злоба, угрюмство, коварство…

Г о л у б и к и н. Как много слов мы произносим, не думая. Разве у черта была мать? Он всегда существовал как данность.

Х в о с т а т ы й. Золотые слова! И мысли! Кажется, мы сможем найти общий язык. Мамы не было… Но кто папа? Ох, я подозреваю самое худшее. Я — внебрачное дитя. Чье? Молчу, молчу. Не произношу имя всуе… И за напоминание о своем грехе он меня гонит, преследует… Но я ему нужен. Стращает мною. А что ему еще остается?

Г о л у б и к и н. Потом была осень. Мы гуляли по улицам… Опавшие листья расползались у нас из-под ног желтыми черепашками…

Х в о с т а т ы й. Неужели?

Г о л у б и к и н. А впрочем, и это ложь. Как я научился жонглировать ничего не значащими, ничего не говорящими словами! Я сам, сам во всем виноват! И в том, что потерял ее. И в том, что себя потерял.

Х в о с т а т ы й. Хочется помочь ему! Такой трогательный. Самокритичный. Но сначала…

Г о л у б и к и н. Попробуем рассуждать здраво. Чего мне не хватает? Да, я не отказался бы от успеха. Известности.

Х в о с т а т ы й. Я весь внимание.

Г о л у б и к и н. Но ездить повсюду, выступать, агитировать за свои книги… Нет, не для меня.

Х в о с т а т ы й. Что же тогда для тебя?

Г о л у б и к и н. Сидеть в тишине и покое, размышлять…

Х в о с т а т ы й. Так чего же тебе не хватает? Сиди и размышляй.

Г о л у б и к и н. О чем бы ни подумал — думаю о ней. Ее, ее мне не хватает. Эти воспоминания… Это все, что у меня есть настоящего. И когда я думаю о ней, я могу писать… Кажется, опять захотелось работать. Да, этот трепет и зуд в кончиках пальцев…

Х в о с т а т ы й. Погоди…

Г о л у б и к и н. А тут… (В досаде.) Даже бумаги нет под рукой. И ручки хорошей. И пустое брюхо с утра…

Х в о с т а т ы й. Ну вот и славно. Значит, и повод нашелся.

Звонок в дверь.

Г о л у б и к и н. Кого еще черт несет? (Идет открывать.)

Х в о с т а т ы й. Я… я угадал.

А д е л а и д а (входя). Нам помешали утром. Я так и не зашила вам брюки. А еще я испекла пироги. С визигой. Вкусные…

Г о л у б и к и н. Как соберешься поработать — обязательно кто-нибудь нагрянет. Будто заговор против меня. Будто все сговорились всегда и во всем мешать.

Х в о с т а т ы й. Вот это да! Неожиданный поворот.

А д е л а и д а. Попробуете?

Г о л у б и к и н. Оставьте на кухне.

Х в о с т а т ы й. На тебя не угодишь. Капризный. Кажется, теперь я понимаю, почему красотка с фотографии вильнула хвостом.

А д е л а и д а. А что это у вас за фотография? Я никогда прежде не видела.

Г о л у б и к и н (враждебно). Вы, если не ошибаюсь, у меня всего второй или третий раз.

А д е л а и д а (в замешательстве). Действительно… А мне показалось…

Г о л у б и к и н. Ну ладно, брюки я и сам зашью.

А д е л а и д а. Почему вы такой нелюдимый? Так жить нельзя. Я давно хотела с вами поговорить…

Г о л у б и к и н. И выбрали момент. Все, все против меня!

Х в о с т а т ы й. Он невыносим. Эгоист. Сейчас приведу его в чувство.

Г о л у б и к и н. А впрочем, попробую. (Жует.) Какие вкусные! Да вы садитесь. Я не понял, вы о чем-то хотели со мной поговорить.

А д е л а и д а. Давайте, я чай поставлю. Нельзя так, всухомятку. Это вредно.

Г о л у б и к и н (с набитым ртом). Я привык, ничего.

А д е л а и д а. Пойду поставлю. (Выходит.)

Г о л у б и к и н. А она не такая уж мегера.

Х в о с т а т ы й. Другое дело. Дадим Скучалому поработать. Выполнить социальный заказ.

А д е л а и д а (возвращается). У вас заварки на донышке. А чайника я не нашла.

Г о л у б и к и н. Я в кастрюле кипячу.

А д е л а и д а. В кастрюле? Так нельзя к себе относиться. Завтра же пойду в магазин, а вы дадите мне список, чего вам в хозяйстве недостает.

Г о л у б и к и н. Еще списки писать… Много чего я в жизни писал. Все будто сговорились…

Х в о с т а т ы й. Опять за свое… Непонятно, как с ним вообще можно общаться.

А д е л а и д а. Вы как-то на все махнули рукой. И даже на свой труд.

Г о л у б и к и н. Потому что то, что я делаю, никому не нужно.

А д е л а и д а. Откуда вы знаете?

Г о л у б и к и н. Знаю.

А д е л а и д а. А вам самому?

Г о л у б и к и н. Разве что.

А д е л а и д а. И про других вы не можете судить. Ваших книг нигде нет, да вы, насколько мне известно, и не пытаетесь их напечатать.

Г о л у б и к и н. Дерево не заботится о своих плодах. Каждый, кто захочет, подходит и срывает их. А не срывают — значит, не нужны. Незрелы. Невкусны. Ведь была первая моя книжка. И что? Пригодилась кому-нибудь? Только критикам, чтобы растоптать безвестного автора.

А д е л а и д а. А может быть, стоило этих критиков послушать? Может, они в чем-то правы?

Г о л у б и к и н. Впрочем, понимаю их. Неблагодарный у них труд. Спасибо никто не скажет. Ни современники, ни потомки. Вы обратили внимание, что нигде, ни в одной стране нет памятников критикам? Только прозаикам, поэтам, драматургам…

А д е л а и д а. Раз уж вы сами завели об этом… Я ведь пришла поговорить об Антоне.

Х в о с т а т ы й. Теплее, теплее, почти горячо.

А д е л а и д а. Вы читали его книги?

Г о л у б и к и н. Непременно.

А д е л а и д а. Пробовали или читали?

Г о л у б и к и н. От корки до корки.

А д е л а и д а. И что скажете?

Г о л у б и к и н. О нем столько написано! Возьмите хотя бы статьи Куницына.

А д е л а и д а. Я от вас услышать хочу.

Г о л у б и к и н. Как-нибудь в другой раз.

А д е л а и д а (тихо). Что я говорю? Зачем? Надо уходить. Но мне так приятно говорить с ним. (Голубикину.) А вы не дадите мне прочитать ту, первую вашу книгу?..

Г о л у б и к и н. Дам. Только заклинаю: это единственный сохранившийся у меня экземпляр…

А д е л а и д а. Спасибо! (Берет книгу, руки их соприкасаются.)

Х в о с т а т ы й. Ну же! Ну!

Г о л у б и к и н. Дерево не ест своих плодов. Река не пьет своей воды. Я не ищу благодарности за свой труд.

Х в о с т а т ы й. «Дерево», «дерево»… Сам — чурбан.

А д е л а и д а (вздохнув). Ну ладно, я пойду. (Уходит.)

Г о л у б и к и н (вслед). Спасибо за угощение.

Х в о с т а т ы й. Пальцем ради тебя не пошевелю. Хотел помочь — не стану. Размазня. Нет, Скучалый фигура попривлекательнее. (Исчезает.)

Затемнение.

Входят  п е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы.

П е р в ы й  а н г е л. У меня нет сил к нему идти.

В т о р о й  а н г е л. Да, влипли. Давно я так не попадал…

П е р в ы й  а н г е л. И пишет с ошибками. И двух слов связать не умеет. Откуда же тогда в книгах такая глубина? И прозрение? И насчет африканских проблем. И про галактические приключения — ну, в последнем фантастическом романе?..

В т о р о й  а н г е л. Нутряной талант, как они говорят. Наверно, бывает. Прет из подсознания, а он знай себе записывает…

П е р в ы й  а н г е л. Так ведь он даже газет не читает.

В т о р о й  а н г е л. И радио у него дома нет. Что делать-то будем?

П е р в ы й  а н г е л. А может, это потому, что мы с тобой дилетанты, ничего в искусстве не понимаем?

В т о р о й  а н г е л. Чего тут понимать?

П е р в ы й  а н г е л. Давай все же себя перепроверим.

В т о р о й  а н г е л. Вон, кстати, дружок его бредет. С утра пораньше в гости. Когда они работать успевают? То застолье, то конференция, то вечер вопросов и ответов…

Появляется  К у н и ц ы н.

К у н и ц ы н. А, здравствуйте, здравствуйте, друзья мои. Вы к Антону?

П е р в ы й  а н г е л (подступая к нему). Скажите, что вам нравится в творчестве Скучалого?

К у н и ц ы н. Все.

В т о р о й  а н г е л. А как вы понимаете образ Заблудова?

К у н и ц ы н. Как намерение запечатлеть характер нашего замечательного современника.

В т о р о й  а н г е л (первому ангелу). Это же ангельский характер надо иметь, чтобы все это вынести!

П е р в ы й  а н г е л. А что скажете о пьесе «Заводская проходная».

К у н и ц ы н. Отличная пьеса.

П е р в ы й  а н г е л (взмолившись). Да чем же она хороша?

К у н и ц ы н. Всем.

В т о р о й  а н г е л. С ума можно сойти! Тронуться!

П е р в ы й  а н г е л. Последняя попытка. Как вы понимаете образ Поливановой?

К у н и ц ы н. Как желание запечатлеть коллективный портрет наших замечательных современниц.

П е р в ы й  а н г е л. Нет, самим нам все равно не понять.

В т о р о й  а н г е л. Сейчас не выдержу и тряхану его. Хоть бы одно живое слово!

П е р в ы й  а н г е л (вежливо). Передайте, пожалуйста, Антону Терентьевичу, что мы к нему позже зайдем.

К у н и ц ы н. Хорошо. (Уходит.)

В т о р о й  а н г е л. Надо же! И этот ни бельмеса.

П е р в ы й  а н г е л. Что-то тут не так. Что-то напутали. Либо мы, либо там. (Указывает вверх.)

В т о р о й  а н г е л. Может, слетать?

П е р в ы й  а н г е л. Только сюда прилетели — и сразу назад. Муторно. Может, проще запрос послать?

В т о р о й  а н г е л. А сколько он идет?

П е р в ы й  а н г е л. Чуть быстрее молитвы. Молитва простая — три дня, срочная — два. Запрос по спецканалу — дня полтора.

В т о р о й  а н г е л. Рутина во всем. Неужели трудно телефонную связь провести? Нет, лень… Так что надо лететь. Сам в картотеке пороюсь. Думаю, к вечеру вернусь. А ты пока съезди на завод, где Скучалый начинал. Может, что выведаешь.

Оба уходят.

Затемнение.

Входит  Г о л у б и к и н, звонит в квартиру Скучалого.

А д е л а и д а. Кто там? (Открывает.) Ах, это вы!

Г о л у б и к и н (смущаясь). Вчера вы говорили про магазин.

А д е л а и д а. Какой еще магазин?

Г о л у б и к и н. Ну, что пойдете в магазин.

А д е л а и д а. Я была в магазине.

Г о л у б и к и н. Вы потом обещали заглянуть ко мне. Я все утро ждал.

А д е л а и д а. Что вы городите! Я — к вам? С какой стати?

Г о л у б и к и н. Нам вчера не хватило заварки. И сахарного песку.

А д е л а и д а (трет лоб). Постойте. Что-то такое припоминаю.

Г о л у б и к и н. Ну-ну… Вспоминайте же! Иначе со мной случится голодный обморок. Такие пироги! Я всю ночь не спал, вспоминая…

А д е л а и д а. Ах, не спали! И я вспомнила: я тоже не спала. Вы опять колобродили. И в магазине я хотела вам тапочки присмотреть…

Г о л у б и к и н. Ух, эти женщины! Ненавижу! Понять их не могу! (Убегает.)

А д е л а и д а. Ничего не понимаю. Я ведь действительно носила ему вчера пироги. (Уходит.)

Затемнение.

За столом — с е к р е т а р ь  д и р е к т о р а. К ней подходит  п е р в ы й  а н г е л.

П е р в ы й  а н г е л. Я могу увидеть Гололедова?

С е к р е т а р ь  д и р е к т о р а. Он занят. А вы откуда?

П е р в ы й  а н г е л. Я сверху.

С е к р е т а р ь  д и р е к т о р а. Одну минуточку. (По селектору.) Иван Петрович, к вам сверху.

Г о л о л е д о в (входит, идет навстречу ангелу). Здравствуйте. Вы по какому вопросу?

П е р в ы й  а н г е л. Я хотел вас расспросить о начале творческого пути писателя Скучалого. Он ведь у вас начинал?

Г о л о л е д о в. Да, это наша гордость.

П е р в ы й  а н г е л. Вот как? Чем же вы гордитесь?

Г о л о л е д о в (в сторону). А бог его знает!

П е р в ы й  а н г е л. Если бы! Как же он стал писать?

Г о л о л е д о в. Началось с заметки в стенную газету. Дальше — больше. В городскую печать пригласили. И вот результат. Певец эпохи. Рупор современности. Или наоборот? Я в литературе не мастак.

П е р в ы й  а н г е л. Сговорились! (Громко.) Если бы подробнее. Так сказать, секреты творческой лаборатории. Ведь у вас на глазах рождался талант.

Г о л о л е д о в. А вы почему интересуетесь? Вы кто такой?

П е р в ы й  а н г е л. Я из отдела творческих кадров.

Г о л о л е д о в (в сторону). Он их тоже не устраивает. Небось назад хотят вернуть. (Громко.) Ах вот как! Может, простых тружеников послушаем? От станка?

П е р в ы й  а н г е л. Очень интересно.

Г о л о л е д о в (в селектор). Разыщите Михайлова.

П е р в ы й  а н г е л (встрепенувшись). Это какой Михайлов? Уж не друг ли Скучалого? Тогда не надо, я его уже слышал.

С е к р е т а р ь  д и р е к т о р а. Михайлова сегодня не будет. Он на читательской конференции по книгам Скучалого.

Г о л о л е д о в (ласково, первому ангелу). Видите, как у нас его любят. (Шипит, секретарю.) А на работе он бывает? Выгоню.

Секретарь директора пожимает плечами.

П е р в ы й  а н г е л. А больше ничего не скажете?

Г о л о л е д о в (взмолившись). У меня план горит.

П е р в ы й  а н г е л. Ладно, прощаюсь. Спасибо.

С е к р е т а р ь  д и р е к т о р а. Вам тут телефонограмма. Я ничего не поняла, но записала, как передали. (Читает.) «Разговаривать без толку. Должен был стать рационализатором».

П е р в ы й  а н г е л. А кто, кто? О ком речь?

С е к р е т а р ь  д и р е к т о р а. Я не знаю. Как продиктовали, так записала.

П е р в ы й  а н г е л. Тьфу, черт!

Х в о с т а т ы й  выходит из-за портьеры.

Х в о с т а т ы й. Хорошо, что позвал. Считаю, нам давно необходимо поговорить.

П е р в ы й  а н г е л. Ты здесь откуда?

Х в о с т а т ы й (смиренно потупясь). Пути господни…

П е р в ы й  а н г е л. Сгинь!

Х в о с т а т ы й (обиженно). Пожалуйста. (Исчезает.)

С е к р е т а р ь  д и р е к т о р а. Товарищи, попрошу без хулиганства в общественных местах.

Затемнение.

Г о л у б и к и н  звонит в квартиру Скучалого. Открывает  А д е л а и д а.

Г о л у б и к и н. Я давал вам свою книгу. И пришел ее забрать.

А д е л а и д а. Ах, я забыла про нее! Я вам после верну, она куда-то завалилась.

Г о л у б и к и н. Как? Я же вам говорил, что это единственный, последний экземпляр!

А д е л а и д а. Если вы такой умный, возьмите да другую напишите.

Г о л у б и к и н. У меня нет слов!

А д е л а и д а. Тогда не пишите…

Г о л у б и к и н. Я вас прошу немедленно… слышите, немедленно ее разыскать!

А д е л а и д а. У себя дома шумите. А здесь — нечего. Марш отсюда, а то мужа позову! (Захлопывает дверь.)

Г о л у б и к и н. О, семейка! Все, все отбирают. Будь они прокляты!

Затемнение.

На скамейке — С к у ч а л ы й  и  М и х а й л о в  с кружками пива.

М и х а й л о в. И эта рвань гололедовская грозила меня с работы выгнать! План у него, дескать, горит.

С к у ч а л ы й. Всерьез?

М и х а й л о в. Что всерьез — выгнать или горит?

С к у ч а л ы й. Выгнать.

М и х а й л о в. Еще как! Из-за того, что, дескать, прогуливаю. Так я же на твоих конференциях каждый день!

С к у ч а л ы й. Ну, я ему покажу!

М и х а й л о в. Правда покажешь?

С к у ч а л ы й. Еще как! Тебе одному откроюсь. По большому секрету. Мне тут такое дело поручили. Аж страшно.

М и х а й л о в (обеспокоенно). Что такое?

С к у ч а л ы й. Может, придется мне даже уехать на время. В Индию. А то и куда подальше. (Плачет.)

М и х а й л о в. Как так? Зачем?

С к у ч а л ы й (утирает слезы рукавом). Сам еще до конца не понял. И отказаться не могу.

М и х а й л о в. Ты толком объясни.

С к у ч а л ы й. В общем, назначают меня ответственным за будущее. За историю.

М и х а й л о в. Как?

С к у ч а л ы й. А вот так. Свыше заказали. (Отхлебывая пиво.) В знак признания моих больших творческих заслуг. Связан я теперь, Володя, с устройством будущего, планированием его.

М и х а й л о в. Постой, объясни.

С к у ч а л ы й. Должен я продолжение всемирной истории писать: что будет со всеми государствами, народами и с каждым из нас отдельно.

М и х а й л о в. Так это ж здорово, Терентьич! Это ж мы таких делов понаделаем! И Гололедова за такой Можай загоним!

С к у ч а л ы й. Уж я напишу…

М и х а й л о в. Не врешь?

С к у ч а л ы й. Я сам сначала не поверил, пока они мне крылья не показали. Помнишь тех двух, что за нами после конференции увязались?

М и х а й л о в. Отлично. (Потирая руки.) Так ужучим Гололедова?

С к у ч а л ы й. Не то слово.

М и х а й л о в. Мне квартиру во втором квартале будущего года обещают, по линии бюро агитации за развитие литературы. Передвинешь на этот?

С к у ч а л ы й. Нет вопроса. Пятикомнатную дам. Мне для друзей не жалко.

М и х а й л о в. Ух, черт. В самом деле…

Появляется  х в о с т а т ы й, приближается к ним.

Х в о с т а т ы й. Можно за ваш столик?

М и х а й л о в. Тут вообще-то и без того тесно.

Х в о с т а т ы й. Я насчет продолжения всемирной истории…

С к у ч а л ы й. Пожалуйста… (Многозначительно смотрит на Михайлова.)

Х в о с т а т ы й. Имею ряд занятных предложений. А чтобы время незаметнее прошло, я воблу принес.

М и х а й л о в. Где достал? Вот черт!

Х в о с т а т ы й (галантно). Рад быть вам полезен, друзья.

Затемнение.

П е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы.

П е р в ы й  а н г е л. Ты точно видел?

В т о р о й  а н г е л. Все досье от корки до корки. Там про каждого из них. Один директор и жил, как ему на роду написано. А эти все… Куницын — буфетчиком привокзальным, Михайлов — лудильщиком.

П е р в ы й  а н г е л. Что же теперь делать? Может, другую кандидатуру подберем?

В т о р о й  а н г е л. Зашьемся…

П е р в ы й  а н г е л. Надо… Хотя ситуация поистине трагична.

В т о р о й  а н г е л. Не драматизируй. Я тебе признаюсь, я тоже для другой работы родился. Я бы лучше по спортивной части пошел… В тяжелой атлетике рекорды планировать.

П е р в ы й  а н г е л. Погоди о себе. Как быть? Ведь из этого остолопа все равно ничего путного не выжмешь.

В т о р о й  а н г е л. Слушай, давай посмотрим, как он на самом деле работает. Может, не так все и страшно.

П е р в ы й  а н г е л. Да он при нас ни строки не написал.

В т о р о й  а н г е л. А если стать невидимыми? Мы бы ведь могли свою миссию и инкогнито осуществить. Внушить ему, над чем работать, а потом присвоить. Наша глупость, что по-честному хотели…

П е р в ы й  а н г е л. По-честному…

В т о р о й  а н г е л. Давай попробуем… Ведь как ни крути — а сколько понаписал. Целую библиотеку!.. Так что, растворяемся?

П е р в ы й  а н г е л. Давай.

Уходят. Слышны их голоса: «Растворяемся…», «Ты где?», «А ты где?»

Затемнение.

Г о л у б и к и н  бродит по своему кабинету.

Г о л у б и к и н. Ничего, ничего не получается! Не пишется! Все в моей жизни плохо. (Хватает фотографию.) Это потому, что я все время думаю о ней. Хватит! (Рвет фотографию, обрывки выбрасывает в окно.) Вот так. Уф, полегчало. (Садится за стол, придвигает к себе стопку бумаги.) Теперь дело пойдет. Главное — не отвлекаться.

Свет гаснет в левой части сцены и усиливается в правой, где за письменным столом, в домашнем халате, сидит  С к у ч а л ы й. Перед ним — ч е л о в е к  с  т р е т ь и м  н о м е р о м  «Н о в о г о  м и р а»  и ч е л о в е к  с  в о с ь м ы м  н о м е р о м «Н а ш е г о  с о в р е м е н н и к а».

Ч е л о в е к  с  в о с ь м ы м  н о м е р о м «Н а ш е г о  с о в р е м е н н и к а». А доказательство можете представить? Я в это просто не верю. Если это так легко, то я у вас не одну, а две дачи попрошу.

С к у ч а л ы й. И это говорите вы, человек, живущий в стране с плановой экономикой? Запланирую — и будет.

Неслышно появляются не видимые никому  п е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы, встают в сторонке.

В т о р о й  а н г е л (шипит). И что за манера бросать мусор в окно? Все крылья забили. (Вытряхивает обрывки фотографии.)

П е р в ы й  а н г е л. Тише-тише.

Ч е л о в е к  с  т р е т ь и м  н о м е р о м  «Н о в о г о  м и р а». У меня к вам просьба. Хотелось бы на должности и после пенсии усидеть. А то молодые подпирают…

С к у ч а л ы й. Вы жене моей конверт отдали?

Ч е л о в е к  с  т р е т ь и м  н о м е р о м  «Н о в о г о  м и р а». А как же? Когда на прием записывался.

С к у ч а л ы й. Тогда занесите свою просьбу в журнал регистрации предложений по улучшению всемирной истории. Там, в прихожей.

П е р в ы й  а н г е л. Вот это да!

В т о р о й  а н г е л. Да…

Ч и т а т е л и  с журналами «Новый мир» и «Наш современник» уходят, появляется  К у н и ц ы н.

С к у ч а л ы й (вяло протягивая ему руку). Какие проблемы?

К у н и ц ы н. То, что я просил насчет улицы моего имени, — в силе остается. А еще я подумал: я ведь всегда о тебе хорошо писал. Что, если бы и мне бессмертие? В виде памятника от благодарных читателей. Только побыстрее. В текущем квартале. Будь другом, запланируй!

С к у ч а л ы й. Ты давай вот что, заявку черкни, чтоб я не перепутал… А я постараюсь учесть.

К у н и ц ы н (уходя, ворчит). Обюрократился… Зазнался…

С к у ч а л ы й (звонит в колокольчик). Аделаидушка, будь добра, загляни.

Появляется  А д е л а и д а.

А д е л а и д а. Вызывал?

С к у ч а л ы й. Милая, эта новая ручка пишет такими чернилами… По цвету — как черная икра. И я сразу проголодался. Будь добра, намажь бутербродик.

А д е л а и д а. Хорошо, милый. Как работается?

С к у ч а л ы й. Замечательно.

А д е л а и д а. А что Куницын хотел?

С к у ч а л ы й. Совсем обнаглел. Памятник. Если можно — при жизни. И ведь знает, что мне даже бюста еще не воздвигли!

А д е л а и д а. Пообещал?

С к у ч а л ы й. А что делать? Долбанет разгромную статью…

А д е л а и д а. Надо было отказать.

С к у ч а л ы й. Как?

А д е л а и д а. Объяснить, что прецедента нет.

С к у ч а л ы й. Чего-чего?

А д е л а и д а. Ну, ни одного памятника критикам. Ни в одной стране…

С к у ч а л ы й (придвигая бумагу). Как ты сказала — претендент? (Записывает.) Что бы я без тебя делал!

П е р в ы й  а н г е л. Думаешь, она за него пишет?

В т о р о й  а н г е л. Женщина — и такие фолианты? Вряд ли.

С к у ч а л ы й. А откуда ты про все это знаешь? Ну, про критиков?

А д е л а и д а. Сосед сверху рассказал. Он тебя с утра дожидается.

С к у ч а л ы й. Позовешь его позже. А сейчас передохну. Уф, устал… Много ко мне еще народу?

А д е л а и д а. Человек сто… Кто на лестнице… Кто… Выгляни в окно. Видишь, на лавочке сидят, дожидаются. Есть очень интересные. Одна мне горжетку из чернобурки подарила. Ей супруга-старика поскорее на тот свет спровадить нужно. Прошу, отнесись повнимательнее.

С к у ч а л ы й. Ладно. Но больше пока не записывай. А этим вели завтра прийти.

А д е л а и д а. К тебе еще одна. Целый день ждет. С подарком. Плохонький. Набор рюмок хрустальных… Настырная — не уходит.

С к у ч а л ы й. На завтра ее перенести нельзя? Устал. Пусть утром…

А д е л а и д а. У тебя завтра все по минутам… И потом, она неделю просится…

С к у ч а л ы й. Впусти.

А д е л а и д а  уходит, входит  ж е н щ и н а  в  ч е р н о м.

С к у ч а л ы й. Что у тебя?

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Даже не знаю, как начать.

С к у ч а л ы й. С начала.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Я случайно про вас услышала. Говорят, вы каким-то образом можете на будущее влиять.

С к у ч а л ы й (веско). Могу.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Я хотела бы спросить…

С к у ч а л ы й. Давай быстрее, времени нет.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. У меня самой времени в обрез. В прошлом месяце положили в больницу. Операцию пока не сделали. Надежды мало.

С к у ч а л ы й. Я судьбы с будущего года планирую.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Да я не о себе. Сын у меня. Десять лет. Мальчик хороший, но избалованный. Я ему ни в чем не отказывала. Все у него есть: и одет, и стереосистема, и магнитофона два. А ведь не станет меня — куда его деть? В детдом? Родных — никого. Он неприспособленный, робкий. Нельзя сделать так, чтобы у него жизнь хорошо сложилась?

С к у ч а л ы й. Трудно. Вообще тебе скажу: не страшись, что он в жизнь окунется. Я сам получил надежную закалку, и она мне только в помощь. Трудно выстоять в жизни, которая, как известно, борьба, без такой закалки.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Я не против испытаний. Мне самой много пережить довелось. Но рано ему одному оставаться. Квартира у нас огромная, от моих родителей осталась. Если бы можно было хоть кого из приличных людей ему в опекуны определить… Есть же, кому жилплощадь нужна.

С к у ч а л ы й. Не могу, не могу. Где я буду опекуна искать? Знаешь, передо мной какие масштабные задачи стоят? Я в мелочи не вдаюсь.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Извините за беспокойство. Пойду. (Направляется к двери.)

С к у ч а л ы й. Постой. Что ты о квартире обмолвилась? Большая, говоришь?

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Три комнаты.

С к у ч а л ы й. Жаль, не пять. А район?

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. В самом центре. С балконом. С лоджией.

С к у ч а л ы й. Мне вот какая мысль пришла. Что, если тебе с Михайловым обмен осуществить? Тебе площадь не нужна, сыну тоже вряд ли скоро понадобится… А у него как раз дефицит простора. За это обещаю парнишке твоему счастливое будущее.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Спасибо. Спасибо большое.

С к у ч а л ы й. Не благодари. Наша обязанность — помогать ближним. Оформляй документы на обмен. А я запланирую, чтобы в инстанциях утвердили.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Все сделаю. (Уходит.)

П е р в ы й  а н г е л. Вот это да.

В т о р о й  а н г е л. Да… Рационализатор…

Появляется  А д е л а и д а.

С к у ч а л ы й (утирая пот со лба). Ну все, кажется. Зови соседа. И сразу, как уйдет, — обедать. Я голоден как волк.

П е р в ы й  а н г е л. Вот уж точно — волк.

В т о р о й  а н г е л. Волчара…

А д е л а и д а. Что у тебя с ним общего? Зачем ты его пускаешь?

С к у ч а л ы й. Общего — ничего. Но этим он мне и интересен.

А д е л а и д а. Ты знаешь, я прочитала его книгу… Такая чушь…

С к у ч а л ы й. Ты, Аделаида, вероятно, не совсем верно представляешь, что такое литература. Литература ведь не зеркальное отражение жизни, не прямое, так сказать, перенесение ее на бумагу. Это творческое переосмысление действительности. И мне интересно разговаривать с человеком иного творческого направления, сравнивать, сопоставлять… Зови.

А д е л а и д а  уходит, появляется  Г о л у б и к и н.

Г о л у б и к и н. Вызывал?

С к у ч а л ы й. Присядь.

Г о л у б и к и н. Я постою.

С к у ч а л ы й. Как знаешь. Разговор будет долгим.

Голубикин садится.

Значит, так, роман о железнодорожниках отложи пока…

Г о л у б и к и н. А как же премия? Ведь тебе премию за него обещали…

С к у ч а л ы й. Твое дело — писать. А остальное моя забота. Есть заказ поважнее. Ты ведь у нас мыслишь широко, масштабно? Так принимайся за сценарий всемирной истории. Надо пока грубо, вчерне набросать…

Г о л у б и к и н. Ничего заданьице…

С к у ч а л ы й. Да возьми у Аделаиды журнал жалоб и предложений. Очень важно при составлении общего плана учесть конкретные пожелания наших современников. Аделаиде ни слова. Она ничего знать не должна… Что молчишь?

Г о л у б и к и н. Слов нет.

П е р в ы й  а н г е л. И у меня.

В т о р о й  а н г е л. Да…

Действие второе

Декорация первого действия. Г о л у б и к и н  дремлет за письменным столом. По небу расхаживает  г л а в н ы й. За ним следуют  а н г е л - с е к р е т а р ь  и  т р е т и й  а н г е л.

Г л а в н ы й (ангелу-секретарю). Пиши: приказываю активизировать работу кадров на местах…

Т р е т и й  а н г е л. Ужас до чего дошло!

Г л а в н ы й. Совсем распустились! Не снабжают информацией. Запустили отчетность. Пример из вчерашней сводки меня прямо-таки взбесил…

А н г е л - с е к р е т а р ь (поспешно записывая). Очень быстро, я не успеваю…

Г л а в н ы й (раздраженно). Надо успевать. Ни одно мое слово не должно пропасть. Для истории.

Т р е т и й  а н г е л. Я как раз об этом хотел… Как замечательно емко вы говорите!

Г л а в н ы й (смягчаясь). Приятно слышать. А что поделаешь, приходится говорить емко. Во всем, абсолютно во всем кавардак! Посмотри на часы. Ночь скоро, а они опять луну забыли зажечь.

А н г е л - с е к р е т а р ь. Побегу распоряжусь…

Г л а в н ы й. И насчет звезд не забудь! Ни о чем подумать не хотят! Раз внизу луны не увидят, другой — и куда ракеты свои научные посылать станут? Как пить дать за нас примутся…

А н г е л - с е к р е т а р ь. Эх, примутся! Бегу. (Убегает.)

Т р е т и й  а н г е л. Извините, что нарушаю ход ваших мыслей. Но дело не терпит отлагательств. Ответственный за смену климата и режимов в отпуске, меня временно вместо него поставили, а в следствиях и причинах полный завал.

Г л а в н ы й. Что такое?

Т р е т и й  а н г е л. Два года назад заготовили сюда (указывает точку на глобусе) новую кандидатуру. Тянули ее, подталкивали прежнюю, чтобы быстрее закруглялась. Что дальше-то? То ли переворот, то ли, наоборот, диктатура. Хотя если прежний упрочится, кто в будущем году на международной встрече скандал учинит? По нашим наметкам, должен бы преемник. Опытный лидер на такое не пойдет.

Г л а в н ы й. Запланирован скандал?

Т р е т и й  а н г е л. Еще какой! Но это по климатической и режимной линии, а каким боком он в сводные таблицы войдет — не представляю. Работаем практически вслепую, планов все нет.

Г л а в н ы й. А эти бездельники, которым я поручил?

Т р е т и й  а н г е л. Отсиживаются неизвестно где…

Г л а в н ы й. Разыскать!

Т р е т и й  а н г е л. Разыщем. Прямо сейчас примемся. А в этой ситуации (снова тычет в глобус) предлагаю начать покушение готовить. Позже определим — удачное, неудачное, а пока времени терять нельзя. То ли одного, то ли другого — убирать придется.

Г л а в н ы й. Ох, не люблю я таких поворотов…

Т р е т и й  а н г е л (в сторону). А сам? Не отменял бы конец света — во всем был бы полный ажур. (Громко.) В крайнем случае промахнемся. Или телохранителя… Или шофера…

Г л а в н ы й. Жалко… Неповинных…

Т р е т и й  а н г е л. Но ведь не зря же погибнут…

Г л а в н ы й. Ладно, давай подпишу. (Подписывает бумагу.) А этих, за план ответственных, в кратчайшие сроки ко мне.

Слышен звонок, г л а в н ы й  и  т р е т и й  а н г е л ы  исчезают. Голубикин поднимается из-за стола и идет открывать. Входят  п е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы.

П е р в ы й  а н г е л. Мы к вам по делу. Не помешали?

Г о л у б и к и н. Рискую показаться невежливым, но помешали. Я занят.

В т о р о й  а н г е л. Чем это?

Г о л у б и к и н. Думаю.

П е р в ы й  а н г е л. Вы разве не знаете, что есть правило: если к тебе пришли, брось все — и занимай гостей.

Г о л у б и к и н. Я никого не звал.

П е р в ы й  а н г е л. Ну и что же!

В т о р о й  а н г е л. Вот хамство! Да другие всем бы пожертвовали, лишь бы нас залучить.

Г о л у б и к и н. Я вас слушаю. Только покороче.

П е р в ы й  а н г е л. Я вне себя. Может, уйдем?

В т о р о й  а н г е л (Голубикину). Ты видишь, кто перед тобой? Крылья наши видишь?

Г о л у б и к и н. Я и не такое видел.

П е р в ы й  а н г е л. Наглец!

В т о р о й  а н г е л. И ты что же, не удивлен?

Г о л у б и к и н. Я, например, только что видел, как вас распекают и разыскивают там (тычет пальцем), наверху.

Ангелы переглядываются.

П е р в ы й  а н г е л. Что, сильно злится?

Г о л у б и к и н. Не то слово.

П е р в ы й  а н г е л. Тогда быстрее…

В т о р о й  а н г е л. Давай ему объясним. (Голубикину.) У нас к тебе просьба.

Г о л у б и к и н. Я же сказал, что занят.

П е р в ы й  а н г е л. Вот заладил…

В т о р о й  а н г е л. Ты хоть понимаешь, что такие заказы, как наш, не каждый день выпадают? Ведь можешь издание полного собрания своих сочинений запланировать.

Г о л у б и к и н. Тогда вы не по адресу. Вам этажом ниже.

В т о р о й  а н г е л (кривится). Аа…

П е р в ы й  а н г е л. Нам настоящий, а не фальшивый талант нужен. С фантазией, с прозорливостью…

Г о л у б и к и н. Хватились. Где же вы раньше-то были?

В т о р о й  а н г е л. А где ты раньше был? Законспирировался так, что днем с огнем не сыскать… Зачем за другого прятался?

Г о л у б и к и н. Чтобы с голоду не умереть.

П е р в ы й  а н г е л. Ну-ка, ну-ка… Объясните. Работать за него, а не за себя…

Г о л у б и к и н. Потому что моя работа не нужна никому.

В т о р о й  а н г е л. Это кто тебе сказал?

Г о л у б и к и н. Есть люди. Покупатели. Оценщики. Выразители общего мнения.

В т о р о й  а н г е л. Куницын, что ли?

Г о л у б и к и н. Такие, как он.

П е р в ы й  а н г е л. И они вас невзлюбили?

Г о л у б и к и н. Они невзлюбили то, что я писал. А то, что писал Скучалый, то есть я… то есть он с моей помощью… или я через его рупор, как вам больше нравится, — им по душе пришлось.

П е р в ы й  а н г е л. А сами вы то же самое, что за Скучалого писали, сказать или написать не могли?

Г о л у б и к и н. Нет. Я не согласен с его взглядами.

В т о р о й  а н г е л (присвистнув). Чего-чего!

П е р в ы й  а н г е л. То есть, как?

Г о л у б и к и н. То, что он проповедует в своем творчестве, мне не близко.

В т о р о й  а н г е л. Голова идет кругом! Может, это с непривычки, потому что Земля вращается?

П е р в ы й  а н г е л. Не будете ли так добры растолковать…

Г о л у б и к и н. Пожалуйста. Я не могу, я стыжусь писать, как он. Или, вернее, как за него писал. «На злобу дня»! Почему обязательно «злоба»? А если я хочу писать о доброте?

В т о р о й  а н г е л. Много ее видел?

Г о л у б и к и н. Я не могу покупать бумагу и ручки в писчебумажном магазине. Что это за слово такое — писче? Ведь по душе корябает.

П е р в ы й  а н г е л. Но за него — корябали.

Г о л у б и к и н. Писал и маялся. Это ложный язык, вызывающий ложные мысли и образы. Когда я слышу о животрепещущей действительности, то представляю рыбешку, которая бьется на крючке ловкого рыболова. А вы что представляете?

В т о р о й  а н г е л. Ничего.

П е р в ы й  а н г е л. И я тоже.

Г о л у б и к и н. То-то и оно. Пустой звук, не более того. Пустые, заполненные пустыми словами тома.

П е р в ы й  а н г е л. Не согласны, а выводите эти самые пустые слова и звуки. От имени вашего Скучалого людям дурной вкус прививаете. Так?

Г о л у б и к и н (потупясь). Так.

П е р в ы й  а н г е л. Это из-за вас, из-за таких, как вы, все и перепуталось. Люди вам… то есть, ему… то есть, вам верят. Не догадываются…

Г о л у б и к и н. Догадываются, чудесно они обо всем догадываются. И на фамилию автора смотрят и выбирают, какую книгу купить, а какую — нет, на какой спектакль идти, а на какой… Одних устраивает, что Скучалый пишет, а других устроило бы то, что я мог бы… Если бы… умел пробиться…

П е р в ы й  а н г е л. Зарабатывать таким способом! Стыд! Позор!

В т о р о й  а н г е л. Уж лучше бы шел вагоны разгружать…

Г о л у б и к и н. Нет, не лучше, я разгружать не умею. Попробовал, а потом два месяца разогнуться не мог. А писать — умею. Какой у Скучалого успех. Аж завидно.

В т о р о й  а н г е л. Да ты сам-то понимаешь, что говоришь? Выходит, можешь и то, и это, и прямо противоположное…

Г о л у б и к и н (сокрушенно). Могу… Могу…

П е р в ы й  а н г е л. И при этом считаете себя чистеньким?

Г о л у б и к и н. Да поймите же — это не только призвание, талант, но и профессия. Ну как у вас — крыльями махать.

П е р в ы й  а н г е л. Замолчите!

В т о р о й  а н г е л. Не кощунствуй!

Г о л у б и к и н. Я пытался бороться. По-своему, как умею. Иной раз поднимался до таких вершин осмеяния его образа мыслей и языка… Такие страницы за него отчубучивал… А он все принимал за чистую монету, ему все сходило с рук, все шло впрок. Даже пародии, которые я на него писал, принимались на ура… Хотя бы знаменитая его «Заводская проходная»… Такой уж, казалось бы, такой вопиющий сюжетик! Молодой человек, чтобы завлечь девушку, увеличивает дневную норму выработки…

П е р в ы й  а н г е л. А вы сами как бы об этом написали?

Г о л у б и к и н (запнувшись). Он бы украл ее фотографию… с Доски почета…

Ангелы переглядываются.

П е р в ы й  а н г е л. Мальчишество!

В т о р о й  а н г е л. Безответственность!

Г о л у б и к и н. А вам нужно, чтобы они поженились, дите у них родилось?.. Все гладко, чинно, без сучка и задоринки!..

П е р в ы й  а н г е л. Какие основания привычный порядок вещей нарушать?

Г о л у б и к и н. Тогда вы со своим заказом действительно не по адресу. Надо, надо нарушать, если хотите, чтобы жизнь двигалась. (Холодно.) А не хотите, спуститесь к Антону Терентьевичу.

В т о р о й  а н г е л. Это ты спустись. Спустись на землю! Чтобы история двигалась, надо земное житье-бытье обустраивать. Почему у Скучалого такой успех? Слава? Да потому, что он, пусть с твоей помощью, лопатит дело.

Г о л у б и к и н. Какое?

П е р в ы й  а н г е л. Хотя бы задумывается над тем, как усовершенствовать станок, на котором трудится этот ваш герой, мечтающий понравиться девушке…

Г о л у б и к и н. Так просто? Но для этого есть изобретатели, рационализаторы, инженеры.

П е р в ы й  а н г е л. А разве вы не изобретатель? Не рационализатор? Не инженер будущего?

Г о л у б и к и н. Я всегда хотел поднять людей над буднями, над суетой. Возвысить. В этом назначение литературы, а не в том, чтобы превратить слово в винтик или отвертку.

В т о р о й  а н г е л. Уж скажи честно: тебе просто не хотелось возиться с копотью, пачкать руки в мазуте, разгребать кучи хлама на пустыре, где вместо свалки давно пора строить новый корпус.

Г о л у б и к и н. Да, мне это неинтересно. Неинтересно копаться в хламе, что поделаешь!

П е р в ы й  а н г е л. А пренебрегать жизнью можно, да?

В т о р о й  а н г е л. Посмотри, сколько горя, неустроенности, болезней вокруг. Тебе по силам помочь, утешить, согреть, ободрить. Люди ждут твоего участия, правдивого слова, ждут, что ты поможешь им стать счастливее.

П е р в ы й  а н г е л. Писатель не имеет права быть белоручкой. В чем же тогда смысл его работы? Разве не в том, чтобы пересоздавать сегодняшний день, творить будущее? Какими он хочет сделать людей? Нытиками? Нет, извините! Как ответственные за будущее, мы этого допустить не можем. Нас такой сценарий не устраивает. Наш сценарист не имеет права заниматься только собой и тем, что ему одному интересно. Не имеет права писать только для себя!

В т о р о й  а н г е л. Или для своего стола. (Стучит по столешнице.)

Г о л у б и к и н. В стол, а не для стола.

В т о р о й  а н г е л. Пусть — в стол.

П е р в ы й  а н г е л. И еще этим гордиться…

Г о л у б и к и н. А вы мне что предложить хотите? Разве не такую же работенку? За другого?

В т о р о й  а н г е л. Ты что о себе возомнил? Кому ровня?

Г о л у б и к и н. Да, я властен над вами, как и Он. Вы все — мои персонажи. Захочу — дарую жизнь и бессмертие. Захочу — не дам появиться на свет.

П е р в ы й  а н г е л. Ну и фрукт! Ну и самомнение!

В т о р о й  а н г е л. Уж это дудки. То есть, иерихонская труба. Пока что мы решали… Мигом отучим.

Г о л у б и к и н. Вы все равно мои персонажи. Как хочу, так тасую.

П е р в ы й  а н г е л (второму ангелу). Пойдем!

Г о л у б и к и н. Ступайте, ступайте к Скучалому! Только знайте, если он ко мне за помощью обратится, ни одной Доски почета в целости не оставлю! Ни одной фотографии!

В т о р о й  а н г е л. Далась ему эта фотография!

П е р в ы й  а н г е л. Пойдем.

Г о л у б и к и н. Идите-идите, я сразу сказал, что занят.

Первый и второй ангелы выходят на авансцену.

П е р в ы й  а н г е л. Возмутительно!

В т о р о й  а н г е л. Набивает цену… Да я любую готов выложить — лишь бы сценарий был к сроку.

П е р в ы й  а н г е л. Не желаю поручать писать историю беспринципному…

В т о р о й  а н г е л. А что теперь делать?

П е р в ы й  а н г е л. Я с этим типом сотрудничать отказываюсь.

Ангелы уходят.

Г о л у б и к и н (в одиночестве). Что я наделал. Я ведь всегда, всю жизнь знал, что они придут. И так нелепо, так глупо упустил свой шанс… Ну что я за человек — будто специально рожденный ошибаться!.. (Уходит.)

Затемнение.

С к у ч а л ы й — на скамейке. Пьет пиво. Появляется  т р е т и й  а н г е л.

Т р е т и й  а н г е л. Наши здесь не пролетали?

С к у ч а л ы й (сквозь зубы). Нет.

Т р е т и й  а н г е л. А ведь где-то возле тебя должны крутиться.

С к у ч а л ы й. Я их давно не встречал.

Т р е т и й  а н г е л. Не врешь?

С к у ч а л ы й (громко). Я вам говорю: они давно со мной контактов не поддерживают.

Т р е т и й  а н г е л  исчезает.

(Горестно.) Все, все я видел! Как они у него с балкона взлетели! А я-то им поверил. Душу раскрыл. Ну, погодите! Погодите! И ты, Голубикин. Всем покажу!

Появляется прихрамывающий  х в о с т а т ы й.

Х в о с т а т ы й. Что за жизнь! Ни одной кузницы! А из ремонта обуви гонят: подков давно нет. Все копыта сбил в этой гонке! (Подходит к Скучалому, кивает, смотрит на часы.) Ну, какие новости? Как дела?

С к у ч а л ы й. Отлично.

Х в о с т а т ы й (с сомнением). Да? (Достает толстую рукопись.) Что-то я здесь ничего не понял. Какая-то любовь на третьей странице возникает… Для чего она, если нам нужно спешить кратчайшим путем к концу света?

С к у ч а л ы й. Сниму.

Х в о с т а т ы й. И зачем-то заводское производственное совещание с целью повышения производительности труда… Куда повышать, если все в тартарары?

С к у ч а л ы й. Я всему этому был свидетель. И пишу так, чтобы была правда жизни.

Х в о с т а т ы й. А что это такое — применительно к нашему случаю?

С к у ч а л ы й. Видите ли, я вам благодарен за оказанное доверие, но мне морально тяжело замахнуться на будущее моих героев.

Х в о с т а т ы й. А зачем же подрядились?

С к у ч а л ы й. Меня привлекла возможность работы над большим полотном.

Х в о с т а т ы й (тихо). Клинический случай.

С к у ч а л ы й. Потом, вы обещали мне повышенные тиражи, увеличить ставку за печатный лист и посмертную славу…

Х в о с т а т ы й (тихо). Идиот!

С к у ч а л ы й. Только я думаю: какая же слава, если никого и ничего не останется?

Х в о с т а т ы й (утирая испарину). Нет, что-то здесь не так. Кто-то где-то ошибся? Или я сам, или субчики крылатые меня за нос водят?

С к у ч а л ы й. Какие предложения по переделке сценария?

Х в о с т а т ы й (трясет рукописью). Да тут вообще ничего нет! Ни идей, ни свежего запоминающегося языка, ни ярких образов поджигателей войны!

С к у ч а л ы й. Мне, честно говоря, эти образы омерзительны. Как я могу симпатизировать тем, кто замахнулся на будущее нашей прекрасной планеты? Ведь они хотят превратить ее в выжженную пустыню…

Х в о с т а т ы й. Что?..

С к у ч а л ы й. Пардон, это я от вчерашней читательской конференции отойти не могу.

Х в о с т а т ы й (тихо). Все с ним ясно. (Громко.) Ладно, я побежал.

С к у ч а л ы й. Постойте!

Х в о с т а т ы й. Чего еще?

С к у ч а л ы й. Я конкретные пожелания услышать хочу.

Х в о с т а т ы й. Не усложняй. Работай. Задача тебе известна. Извини, дел по горло. (Убегает.)

С к у ч а л ы й (с недопитой кружкой падает на колени). Все, все отворачиваются. Лишают будущего. А ведь было в моих руках… За что такая несправедливость? Господи, как тяжело! Впервые молюсь. Никогда не знал, что такое зависть. И к кому, к этому неудачнику! Ну почему, почему выбрали его? Почему предпочли? Что он сможет без меня? Ведь по моей указке работал, моими советами питался… И вот — превзошел… Господи, никогда ничего у тебя не просил, а сейчас умоляю: сделай так, чтобы заказ вернулся ко мне! А взамен забирай что хочешь: квартиру, жену, друзей…

Над головой пролетает  т р е т и й  а н г е л.

Т р е т и й  а н г е л. Уж эту молитву мы до сведения доведем, будь спокоен, мигом доставим. Считай — друзей, жены, квартиры уже лишился.

С к у ч а л ы й (поднимается с колен). Как будто ветерком подуло! И голос ангельский почудился. Господи, неужели услышал?

Входит  А д е л а и д а.

А д е л а и д а. Антон, посмотри на себя. Ты опустился. Ты уже не стоишь на ногах. Ты совсем не работаешь. Ты все время у этого ларька. Я не могу так больше! Я ухожу от тебя!

Затемнение.

Среди облаков, за средним столом — п е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы. Они утомлены. Крылья взъерошены.

П е р в ы й  а н г е л. Чем ты занят все время?

В т о р о й  а н г е л. Склеиваю фотографию. Ну ту, что в крыльях застряла. И знаешь, такое красивое лицо у этой женщины. Если бы смог впасть в грех, честное слово, влюбился бы.

П е р в ы й  а н г е л. А делом, делом будем заниматься?

В т о р о й  а н г е л. Я тебе говорю: эта фотография из голубикинского окна выпала. Так что есть повод еще раз к нему наведаться.

П е р в ы й  а н г е л. Да, он и у меня из головы не идет. Про него вспоминая, о нас думаю: посмотри, в кого превратились! В закормленных жирных кур. Работаем по старинке. Любой неожиданности страшимся. Украсть фотографию с Доски почета — пусть легкомысленный, но поступок. А мы пальцем пошевелить не хотим. Конец света чуть не накликали — лишь бы ничего не делать.

В т о р о й  а н г е л. Давай снова к Голубикину дернем. Что толку ждать? Уж который день сидим, а все больше запутываемся. Столько этих стран, национальностей, и у каждой свои интересы… (Берет бинокль, смотрит вниз.) Ты глянь: делятся, сливаются, ни одной устойчивой границы… А еще — частные интересы отдельных граждан…

П е р в ы й  а н г е л. Прав Голубикин — надо мыслить широко, глобально. Планетарно, если хочешь. Надо подняться над будничной суетой и текучкой.

В т о р о й  а н г е л. Валяй пробуй…

Оба смотрят на разложенные бумаги.

П е р в ы й  а н г е л. А с другой стороны, куда от мелочей денешься? Все от них зависит. Кто-то забыл гаечку завинтить, а из-за этого самолет с главой государства рухнул. Кто-то рожать не захотел, а из-за этого гения не досчитались. За всем глаз да глаз нужен, на самотек нельзя пускать.

В т о р о й  а н г е л. И как все учитывать: и общее, и частное? И все в голове держать!

П е р в ы й  а н г е л. На чем мы остановились?

В т о р о й  а н г е л. На Англии.

П е р в ы й  а н г е л. Так, если она распространит влияние на Индию…

В т о р о й  а н г е л. Это уже было.

П е р в ы й  а н г е л. «Было», «было»… Все на свете было…

В т о р о й  а н г е л. Я даже не представлял, насколько это тяжкое дело — сочинять. Думал, води ручкой, записывай фантазии, которые в голову взбредут. А тут, оказывается, каждую подробность выверять нужно.

Ангелы долго смотрят на бумаги.

П е р в ы й  а н г е л. А еще эта женщина, которая у Скучалого за сына просила. Тоже забыть не могу…

В т о р о й  а н г е л. Столько людей умирает. Столько трагедий. Разве всем поможешь? И почему — ей одной? Нет, мы не имеем права на эмоции.

П е р в ы й  а н г е л. Но хоть мальчишке ее…

В т о р о й  а н г е л. О себе позаботиться не хочешь? Ведь на грани балансируем… Самих не сегодня-завтра на землю спишут. И кто нам тогда посочувствует?

П е р в ы й  а н г е л. Не находишь, что люди и мы вместе с ними стали рациональнее, холоднее? И магистральная наша линия — вернуть в мир красоту и сердечность…

В т о р о й  а н г е л. А как?

П е р в ы й  а н г е л. Людей подберем. Внедрим. Продвинем на руководящие должности.

В т о р о й  а н г е л. А торговые сделки? А конкурентная борьба? А звериные законы выживания сильнейшего? Как ты все это с благородной идеей увяжешь?

П е р в ы й  а н г е л. Аж темечко заломило! Может, экологией займемся?

В т о р о й  а н г е л. Да что от нее зависит? Какое львы влияние на развитие планеты оказывают?

П е р в ы й  а н г е л. Какой рационалист! Уж и так животные только те остались, которые для пропитания. Деревья — потому что источник древесины. Цветы — потому что их можно продать. Так, по-твоему, лучше?

Появляется  а н г е л - с е к р е т а р ь.

А н г е л - с е к р е т а р ь. Тут молитва поступила. Для вас небезынтересная.

В т о р о й  а н г е л (берет бланк, читает, протягивает первому). Ну как тебе понравится?

П е р в ы й  а н г е л (читает). «Прошу срочно подтвердить заказ на всемирную историю. В противном случае заключаю сделку с хвостатым. Скучалый». Вот идиот!

В т о р о й  а н г е л. Хороши бы мы были, если бы она в руки главному попала. (Ангелу-секретарю.) Спасибо тебе.

А н г е л - с е к р е т а р ь. Не за что. (В сторону.) Наивные ребята, даже трогательно. Не только попала, а и резолюция имеется. Обоих — разжаловать в купидоны. (Громко.) Он вас срочно к себе требует.

П е р в ы й  а н г е л. Ничего еще не готово.

В т о р о й  а н г е л. Голову снимет. И крылья. Нет у нас другого выхода. Срочно надо назад, к Голубикину…

А н г е л - с е к р е т а р ь (подозрительно). Что вы там шепчетесь?

П е р в ы й  а н г е л. Это мы так. Уж очень боязно.

В т о р о й  а н г е л. Три-четыре. Не поминай лихом. Скоро вернемся. Айда!

П е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы  исчезают.

А н г е л - с е к р е т а р ь. Вот остолопы! Детский сад! Такую сейчас бочку на них накачу! Можно ли добиться хоть какой-нибудь дисциплины, если всепрощение и дальше будет процветать? (Поспешно уходит.)

Затемнение.

Квартира Голубикина.

Г о л у б и к и н. Расплата… Вот она, расплата… (Расхаживает по комнате.) Но самому себе я могу, я должен признаться, почему отказался. Из страха и стыда. Да, это так. Из страха, что не справлюсь. Я ведь уже и думать стал, как он. Привык. Вошел в образ. Перо привычно бежит по бумаге вслед за его, а не за моей мыслью. Кажется, я уже ни единого своего слова вывести не могу. И ведь ждал, ждал их! Столько раз представлял, как они придут, заговорят… предложат. Не выдержал, не дождался главной своей минуты, душу отвел… Собрание сочинений напечатать… А что включать? Ведь своего-то — раз-два и обчелся. Только поначалу хватало сил писать за двоих. За себя и за него. А потом и вовсе от себя отказался… И поплатился… Как жестоко поплатился…

Из-за стеллажа выходит  х в о с т а т ы й.

Х в о с т а т ы й. Прошу прощения, что вторгаюсь в обитель труда и бьющей через край пытливой мысли…

Г о л у б и к и н. Кто вы?

Х в о с т а т ы й. Я тот, кто призван переменить вашу жизнь.

Г о л у б и к и н. Интересно.

Х в о с т а т ы й. Я по поводу сценария всемирной, так сказать, суеты сует.

Г о л у б и к и н. Вас прислали ко мне те двое?

Х в о с т а т ы й. Нет. То, что они вам предложили, — унизительно. Недостойно вашего ума и таланта.

Г о л у б и к и н. Со мной так никто еще не разговаривал.

Х в о с т а т ы й. Кто-то левой ногой навалял первый акт этой бездарной комедии. Начиная с доисторических декораций, мастодонтов и птеродактилей — плод больной фантазии, не согласны? Теперь, когда пороху на придумку будущего не хватает, вам предлагают свести концы с концами, да еще так, чтобы это выглядело логично и жизнерадостно.

Г о л у б и к и н. Ну почему? Такое продолжение вполне возможно.

Х в о с т а т ы й. Оставьте! Архитектор-неумеха пустился без какого-либо плана возводить курятник, который к настоящему моменту покосился и разваливается. Вам милостиво позволяют надстроить второй этаж. И выбросить помет из первого.

Г о л у б и к и н. А вы что можете предложить?

Х в о с т а т ы й. Я предлагаю расчистить площадку для будущего строительства.

Г о л у б и к и н. То есть?

Х в о с т а т ы й. Долой весь накопившийся на земле мусор! Долой хлам, который вам так не мил.

Г о л у б и к и н. Какой хлам вы имеете в виду?

Х в о с т а т ы й. Известный вам, например. Эта камарилья: Скучалый, Куницын, Михайлов… Вы, должно быть, ненавидите их?

Г о л у б и к и н. Мне жаль их.

Х в о с т а т ы й. Перестаньте. Как мухи, они засиживают прекрасное полотно жизни…

Г о л у б и к и н. И вы предлагаете…

Х в о с т а т ы й (торжественно). Я предлагаю пожар, безумие, последнюю вспышку гениальности этой планеты…

Г о л у б и к и н (со страхом на него глядя). Да вы что?

Х в о с т а т ы й. Да, я предлагаю вам начать мировую историю с нуля. Я знаю и чувствую ваши возможности. Вы человек талантливый, и донашивать идею с чужого плеча для вас просто унизительно. Вы сами не хуже любого творца знаете, чего хотите от человечества, знаете, к чему оно должно стремиться, как совершенствоваться, в каком направлении развиваться. У вас на эти проблемы свой взгляд, свое видение, свое понимание…

Г о л у б и к и н (приосанясь). Ну, есть свое. Но зачем пожар? Ведь сгорят и мои мысли, и благие намерения… Жизнь исчезнет на многие тысячи лет…

Х в о с т а т ы й. Зато у вас будет достаточно времени подумать, выписать тщательно каждую подробность, каждую деталь будущего, нового, вами созданного будущего.

Г о л у б и к и н. Я не проживу столько.

Х в о с т а т ы й (тревожно глядя на часы). Об этом я обещаю подумать особо.

Г о л у б и к и н. Гибель стольких людей…

Х в о с т а т ы й. Погрязших в грехах.

Г о л у б и к и н. И животных…

Х в о с т а т ы й. Есть шанс их спасти. Надо вернуть им жизненные пространства. Избавить от постоянного притеснителя и преследователя, который не умеет видеть дальше сегодняшнего дня, а торопится обобрать и истребить природу лишь для того, чтобы набить брюхо и напялить меховую шапку, забывая, что и завтра захочет есть, пить и согреваться… Оставьте животных, пусть себе щиплют травку… Я — за. А вот людей… Людишек… Они недостойны другого финала. Нет, этот сгусток порока надо стереть с лица земли. Вы допишете последний акт этого фарса и откроете новую страницу истории. Слава ваша будет громче любой преходящей земной славы…

Г о л у б и к и н. Столько приятных слов…

Х в о с т а т ы й (глядя на часы). Вы долго ждали своего часа. Вас не признавали. Вас использовали в низких целях. Но вот пришла ваша минута. Вы можете разом рассчитаться со всеми недругами, тупицами, которые не могли и не желали оценить вас и ваш дар. Восторжествовать над ними. Решайтесь.

Г о л у б и к и н. Я должен подумать.

Х в о с т а т ы й (глядя на часы). Только быстрее. Это нужно не только вам, но и всем людям, поверьте.

Г о л у б и к и н. Что вы меня торопите? И все время смотрите на часы…

Х в о с т а т ы й. За все несправедливости, войны, склоки отвечаю лишь я и никто больше. И я должен всюду поспевать, иначе главный со своей оравой ангелов меня начисто нейтрализуют.

Г о л у б и к и н. Сейчас куда спешите?

Х в о с т а т ы й. Дело ерундовое: совращение замужней. Но на другом конце шарика.

Г о л у б и к и н. А без совращения нельзя?

Х в о с т а т ы й. Там далеко идущие последствия…

Г о л у б и к и н. Стоянка такси за углом.

Х в о с т а т ы й. Я своим ходом. (Прихрамывая, ковыляет к двери.) А вы пока подумайте. Наведаюсь сразу по возвращении. (Уходит.)

Г о л у б и к и н. Ирония судьбы. Всю жизнь ждать ангела благовестящего о твоем таланте, видеть его в сладких снах, а наяву приветить хвостатого… Что ж, закономерный итог. Единожды солгавши — и сам себе не веришь. А я, сколько раз я лгал? (Замирает.) Зачем мне бессмертие? Все-все сжечь, спалить — и свой стыд, и позор… Вот выход.

Звонок. Голубикин идет открывать. Входит  А д е л а и д а.

А д е л а и д а. Здравствуйте, это я.

Г о л у б и к и н. Вижу.

А д е л а и д а. Отчего вы всегда так грубы?

Г о л у б и к и н. Вы книгу мою нашли?

А д е л а и д а. Вот она. Мне очень понравилась.

Г о л у б и к и н. Я в ваших комплиментах не нуждаюсь.

А д е л а и д а. У вас плохое настроение?

Г о л у б и к и н. Отличное.

А д е л а и д а. Понимаю, почему вы всегда один. Вы невыносимы.

Г о л у б и к и н. Ну так и уходите. Я вас не держу.

А д е л а и д а. Вы меня гоните?

Г о л у б и к и н. Гоню.

А д е л а и д а. Но почему?

Г о л у б и к и н. Вы, наверное, насчет заказа на всемирную историю вынюхивать пришли. Передайте мужу, что я от этого предложения в его пользу отказываюсь…

А д е л а и д а. Я вовсе не за этим… Честное слово…

Г о л у б и к и н. А зачем?

А д е л а и д а. Я насовсем.

Г о л у б и к и н. Что?

А д е л а и д а. Насовсем.

Г о л у б и к и н. Я не ослышался? Вы в своем уме?

А д е л а и д а. Мне от вас ничего не нужно. Только позвольте быть рядом, заботиться о вас, во всем помогать…

Г о л у б и к и н. Заботиться? Помогать?..

А д е л а и д а. Умоляю, не прогоняйте меня.

Затемнение.

Слева входят  п е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы, справа, им навстречу, выбегает  ж е н щ и н а  в  ч е р н о м.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Послушайте, я вас узнала! Вы были на читательской конференции Скучалого.

П е р в ы й  а н г е л. Были-были…

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Вы, наверное, слышали… Ну, о том, что ему заказали писать продолжение всемирной истории…

В т о р о й  а н г е л (важно кивает). Слышали-слышали…

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. А теперь говорят, его лишили этого заказа…

В т о р о й  а н г е л. Весьма вероятно.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м (в сторону). Что же делать? Я и документы на обмен подала… (Ангелам.) А вы случайно не знаете, кому это дело препоручили?

Ангелы переглядываются.

П е р в ы й  а н г е л (тихо). Это она.

В т о р о й  а н г е л. Я думаю, можно сказать.

П е р в ы й  а н г е л (громко). Дело будет поручено писателю Голубикину.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Голубикину?

В т о р о й  а н г е л (кивает). Ему.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Я разыскиваю его уже десять лет! Вы случайно не знаете его адреса?

Ангелы переглядываются.

П е р в ы й  а н г е л. Случайно знаем. Он живет этажом выше Скучалого.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Спасибо. (Убегает.)

В т о р о й  а н г е л. До чего знакомое лицо… (Выхватывает из-под крыла склеенную фотографию.) Это она, точно говорю!

О б а  уходят.

Затемнение.

С к у ч а л ы й  и  К у н и ц ы н — на скамейке. Пьют пиво.

К у н и ц ы н. Просто так ушла и ничего не объяснила?

С к у ч а л ы й. Просто так. У тебя корочки хлебца пожевать не найдется?

К у н и ц ы н. Я собирался у тебя обедать.

С к у ч а л ы й. Пообедаешь, как же! Ведь сколько бок о бок прожили! Я ее не просто женой, а другом считал.

К у н и ц ы н. Нет, им верить — последнее дело. Я поэтому и не женюсь. По мне — нет ничего надежнее преданной мужской дружбы.

С к у ч а л ы й. Замечательные слова. В очередной роман их вставлю.

К у н и ц ы н. Мужчина никогда не подведет. На него можно положиться.

С к у ч а л ы й. Ну как же ему-то, тихушнику этому, отомстить?

К у н и ц ы н. Ух, не люблю его!

С к у ч а л ы й. Надо прежде всего по творческой линии его развенчать. Чтобы знала, на кого меня променяла.

К у н и ц ы н. Ты только свистни. Я с удовольствием. Ты же меня знаешь. Но как прицепиться?

С к у ч а л ы й. Думай.

К у н и ц ы н. Он хитрый — не пишет ничего. А не пишет — не за что и ругать.

С к у ч а л ы й. Я ведь пошел тебе навстречу, запланировал и собрание сочинений, и памятник. А теперь ты мне пойди. Как светоч критической мысли.

К у н и ц ы н. Нет ничего проще, чем долбануть. Но за что? Столько лет молчит.

С к у ч а л ы й. А за старое?

К у н и ц ы н. Сколько можно?

С к у ч а л ы й. Так вспомнить и снова сказать, что его пример пагубно отразился на путях развития… Как ты умеешь…

К у н и ц ы н. Хорошо, изыщу возможность. Только про памятник и собрание сочинений не забудь.

С к у ч а л ы й. Расшибусь, а сделаю. Но и ты постарайся. Я — для тебя. Ты — для меня. Это и есть мужская дружба.

К у н и ц ы н. Да. Не забудь эти слова в роман вставить. А я после в рецензии процитирую.

Затемнение.

Г о л у б и к и н (за столом). Нет, не работается. Без этой фотографии еще хуже. Зачем я ее выбросил? Будто все прошлое из жизни вынул. А без прошлого и жизни вроде не было… (Закрывает глаза.)

А д е л а и д а (крадется к нему с ложкой в вытянутой руке). Дорогой!

Г о л у б и к и н (вздрагивает). А? Что? Что случилось?

А д е л а и д а. Вот попробуйте, что я приготовила. Бульончик.

Г о л у б и к и н (закипая). Дорогая… Я же говорил вам: так невозможно работать.

А д е л а и д а. Вы только попробуйте и скажите, достаточно ли соли и перца, и я уйду.

Г о л у б и к и н (пробует). Гм. Все хорошо.

А д е л а и д а. Спасибо, милый.

А д е л а и д а  удаляется, Голубикин подпирает голову руками. Среди облаков появляются  г л а в н ы й  и  а н г е л - с е к р е т а р ь.

Г л а в н ы й. Ну где же они?

А н г е л - с е к р е т а р ь. Даже не знаю, что сказать.

Г л а в н ы й. Ну ладно, они не справляются. Но вы-то можете их найти?

А н г е л - с е к р е т а р ь. Мы с ног сбились. Ищем, крыльев не жалеючи.

Появляется  А д е л а и д а  с блюдечком.

А д е л а и д а. Милый!

Г л а в н ы й  и  а н г е л - с е к р е т а р ь  исчезают.

Г о л у б и к и н. А? Что? Опять вы? В чем дело?

А д е л а и д а. Я варю варенье. Принесла пенки.

Г о л у б и к и н. Сколько раз повторять, Аделаида, мне мешает, если кто-то входит в комнату, когда я работаю…

А д е л а и д а. Вы не любите пенки?

Г о л у б и к и н. Нет.

А д е л а и д а. А вы попробуйте. Вы, наверно, никогда не пробовали.

Г о л у б и к и н. Я вас заклинаю!

А д е л а и д а. Не пробовали, вот и не любите. Ведь вам никто никогда не варил варенье.

Г о л у б и к и н. Варила. Мама.

А д е л а и д а. Вы мне так мало о себе рассказываете. Ну расскажите о своей маме.

Г о л у б и к и н (стонет). Не сейчас. Я работаю. Вы можете это понять?

Звонок.

(Воодушевленно.) Это они. (Аделаиде.) Ведите скорее.

А д е л а и д а (вздыхает). Только я мешаю. (Громко.) Поняла. (Идет открывать.)

Входят  п е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы.

В т о р о й  а н г е л. Ба, да тут перемены!

А д е л а и д а (с вызовом). Вам чего?

П е р в ы й  а н г е л. Нам Голубикина.

А д е л а и д а. Ох, как вы мне все надоели!

Г о л у б и к и н. А я вас ждал.

В т о р о й  а н г е л. Мы тут задумались о твоей судьбе…

П е р в ы й  а н г е л. И своей тоже…

Г о л у б и к и н. И я задумался…

В т о р о й  а н г е л. Мы должны тебе помочь.

П е р в ы й  а н г е л. А вы — нам…

Все направляются к левому столу.

Г о л у б и к и н. Я согласен…

В т о р о й  а н г е л. Так по рукам?

Г о л у б и к и н. Но хочу сразу вас предупредить: кажется, я разучился писать. Беда! Я превратился в Скучалого.

П е р в ы й  а н г е л. Не может быть!

Г о л у б и к и н. Увы, это так. Прежде меня еще оберегала, помогала оставаться собой фотография женщины, которую я любил и люблю… А теперь я утратил ее.

В т о р о й  а н г е л (достает фотографию). Не эта?

Г о л у б и к и н. Вот это да! Даже не знаю, как вас благодарить… А знаете историю этого фото? Меня попросили помочь Скучалому написать самый первый его очерк. О передовице производства. И вот я пришел на фабрику, увидел ее, сразу влюбился… но постеснялся сказать об этом… и, уходя, украл с Доски почета ее фотографию…

В т о р о й  а н г е л. Как все просто объясняется. А то ты нас тогда прямо в транс вогнал: «Доска почета», «Доска почета».

Г о л у б и к и н. Я только об этом и вспоминаю… Ни о чем больше думать не могу. Да, писать начинают от одиночества…. Но это когда есть, что вспомнить… Мы встречались, но недолго. И она тоже полюбила меня. А потом напечатали мой очерк. Но фамилия под ним стояла — Скучалый. И она не смогла простить мне лжи. А я не сумел оправдаться… Хотя уже был назначен день свадьбы… В этот день она вышла за другого.

П е р в ы й  а н г е л. Не пробовали ее разыскать?

Г о л у б и к и н. Я тоже не мог простить. Хотя знаю, что она была несчастлива. И с новым мужем вскоре же разошлась. У нее остался ребенок. И это меня уязвило больше всего. Мне так хотелось, чтобы у нас был сын.

В т о р о й  а н г е л. Открою тебе секрет. Скоро она сама тебя найдет.

Г о л у б и к и н. Правда?

В т о р о й  а н г е л. Ты можешь снова стать Голубикиным!

Г о л у б и к и н. Поздно. Мне раньше нужна была ваша помощь. Какой сценарий я бы вам отгрохал…

Затемнение.

На скамейке пьют пиво  С к у ч а л ы й  и  М и х а й л о в.

М и х а й л о в. Тебя лишили заказа?

С к у ч а л ы й. С чего ты взял?

М и х а й л о в. Шел, встретил Аделаиду. Она рассказала.

С к у ч а л ы й (устало). Не верь. Она предала меня.

М и х а й л о в. Чем тебе помочь?

С к у ч а л ы й. Можешь выступить на ближайшей конференции?

М и х а й л о в. Директор меня за бока взял. Не хочет больше на конференции пускать.

С к у ч а л ы й (горько). Не выступишь, да?

М и х а й л о в. Я на все для тебя готов. Но работа… (Уходит.)

Появляются  п е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы.

П е р в ы й  а н г е л. Уф, жара.

В т о р о й  а н г е л. Какая все-таки благодать: свалить заботу на другого…

С к у ч а л ы й. Вы? Вот не ждал.

П е р в ы й  а н г е л. Изучаем жизнь. Как же без этого заказ принимать?

С к у ч а л ы й. Я в последнее время о многом думал. Много книжек прочитал. Многое для себя открыл.

П е р в ы й  а н г е л. Например?

С к у ч а л ы й. Счастье, что эволюция пошла таким путем, что мы, скажем, рыбу едим, а не она нас.

В т о р о й  а н г е л. А ничего мысль… Жаль, ты раньше до этого не допер.

С к у ч а л ы й (воодушевленно). А то ловила бы нас сейчас рыба. Жуть!

В т о р о й  а н г е л. Ну полно, полно. Второй мысли поди не наскребешь?

С к у ч а л ы й. Ребята, что вы в этом неудачнике нашли?

В т о р о й  а н г е л. Ничего себе неудачник! Тебе бы такую неудачу!

С к у ч а л ы й. Да чем он лучше?

П е р в ы й  а н г е л. У него талант.

В т о р о й  а н г е л. Ассоциативное мышление…

С к у ч а л ы й. Ну мы-то с вами понимаем, что все это чепуха. Слова.

П е р в ы й  а н г е л. Наш читатель (указывает наверх) самый взыскательный и строгий.

С к у ч а л ы й. Ребята, верните мне заказ. А я вам обещаю — за это вашего начальника славить буду.

В т о р о й  а н г е л. Вступать с ним в сделку? Уж лучше с совестью!

С к у ч а л ы й. А я и с совестью могу. Как прикажете.

П е р в ы й  а н г е л. Святая простота!

С к у ч а л ы й. Ну давайте, ребятки, помогите. И сосед мой, и я тогда верой и правдой будем вам служить.

В т о р о й  а н г е л (первому ангелу). Учим, учим, а он ничего не понял. (Скучалому.) А ну-ка, признавайся, как писать начал?

С к у ч а л ы й. Сперва в стенгазету.

П е р в ы й  а н г е л. Это слышали.

С к у ч а л ы й. Потом самого в передовики вывели. Делился опытом. Так родился мой первый рассказ.

В т о р о й  а н г е л. Да слышали уже! Наизусть знаем. Еще что-нибудь прибавить можешь?

С к у ч а л ы й. Все в моих книгах. Там сконцентрирован весь мой жизненный опыт.

П е р в ы й  а н г е л. Очнись!

С к у ч а л ы й. Попытаюсь. (Закрывает глаза, собирается с силами.) Вот как все было. Я, когда был совсем молодой, своими рационализаторскими предложениями начальников завалил. Хвалили меня, другим в пример ставили, да только едва речь заходила о том, что пора мои идеи в жизнь внедрять, — ничего не получалось. А в книгах мои новшества не только запросто, но и на ура проходили. И в газетах писали, что я очень своевременно поднимаю тему научно-технической перевооруженности производства.

В т о р о й  а н г е л. Заговорил-таки. Я уж думал, не сможешь.

С к у ч а л ы й. Все произошло постепенно. Сперва мне было неловко. Стыдно. Я даже гонорарами делился. А потом привык. Я бродил вокруг дома, видел освещенные настольной лампой окна Голубикина и понимал, что он пишет, трудится, а значит, растет моя слава, увеличиваются мои доходы. И такая благодать нисходила на душу…

П е р в ы й  а н г е л. У вас — душа?

С к у ч а л ы й. Валяйте топчите. Все стерплю.

В т о р о й  а н г е л. Рационализатор!

П е р в ы й  а н г е л. Ничего святого!

С к у ч а л ы й. Так вы мне дайте это святое!

В т о р о й  а н г е л. Иди к черту!

С к у ч а л ы й (угрожающе). И пойду. Вы сами меня на это толкаете. Если хотите знать, я такой же заказ от хвостатого имею. (Озлобленно озираясь, уходит.)

П е р в ы й  а н г е л. Вот так. Не одни мы будущим озабочены.

В т о р о й  а н г е л. Надо торопиться.

Затемнение.

А д е л а и д а  гоняет пыль в прихожей. Звонок. Входит  ж е н щ и н а  в  ч е р н о м.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м (в замешательстве). Простите, здесь проживает… Голубикин?

А д е л а и д а (пятясь). Вы ошиблись.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м (приглядывается). Ах, это вы. Вы уже здесь. (Озирается.) Меняются люди, но квартиры не меняют своих привычек. Этот барометр на стене… Эти засушенные листья. Будто из той осени, когда мы познакомились… (Аделаиде.) А где он?

А д е л а и д а. Он действительно жил здесь…

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. Извините. (Уходит.)

А д е л а и д а. Она. Точь-в-точь как на фотографии.

Снова звонок. Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м  возвращается.

Ж е н щ и н а  в  ч е р н о м. У меня к вам просьба. Если он появится… Или позвонит… Вдруг такое случится… Вот мой адрес. Он мне очень-очень нужен. (Уходит.)

А д е л а и д а (прижимает руки к груди). Ищет, не забыла. Что же делать?

Затемнение.

П е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы  роются в небесной картотеке.

П е р в ы й  а н г е л (оглядывается). Уф, упарился. А от нашего друга вестей никаких?

В т о р о й  а н г е л (берет бинокль). Да разве с такой опекой напишешь хоть строчку? Посмотри, как растолстел за эти дни. Она его закармливает.

П е р в ы й  а н г е л. Новая задача — как их теперь развести? Будто кто специально палки в колеса ставит…

Ангелы снова роются в картотеке.

В т о р о й  а н г е л. Давно я так не работал.

П е р в ы й  а н г е л. А знаешь, это даже хорошо. Возвращается забытое ощущение ненапрасности бытия.

В т о р о й  а н г е л. Я бы даже сказал — осмысленности.

Т р е т и й  а н г е л (выглядывая из-за шкафа, обеспокоенно). Уж не под меня ли роют?

В т о р о й  а н г е л. Вот вся жизненная линия Голубикина. Вот Аделаиды.

П е р в ы й  а н г е л. Эврика! Нашел.

В т о р о й  а н г е л. Ну-ка, дай посмотрю. (Читает.) «Директива номер три тысячи пятьсот тридцать пять дробь восемьдесят три. Соединить в семью». С резолюцией главного. Кто ж эту бумагу состряпал? Ага, вот. «На основании молитвы Скучалого».

Т р е т и й  а н г е л (входит). Точно — под меня. Как дела?

П е р в ы й  а н г е л (в сторону). Чует кошка… (Громко.) Преотлично. Заканчиваем.

Т р е т и й  а н г е л. Хотите, я главному доложу, что ознакомился с первым вариантом и в целом одобряю.

В т о р о й  а н г е л (в сторону). Добрый… (Громко.) Доложи.

П е р в ы й  а н г е л. Ты уж за нас заступись.

В т о р о й  а н г е л. Замолви словечко…

Т р е т и й  а н г е л. Я полетел. (Убегает.)

В т о р о й  а н г е л (достает еще одну карточку). Постой-постой, ты посмотри, что я нашел!

П е р в ы й  а н г е л. Вот это да! Вот это сюрприз. Вот это новость для Голубикина.

В т о р о й  а н г е л. Полетим, обрадуем?

П е р в ы й  а н г е л. Как бы с ним дурно от такого счастья не стало. Тогда ведь вообще работать бросит.

В т о р о й  а н г е л. А может, наоборот? Прилив сил? Полетели.

А н г е л ы  уходят.

Затемнение.

А д е л а и д а — в прихожей. Звонок. Входит  С к у ч а л ы й.

С к у ч а л ы й. Аля, это опять я.

А д е л а и д а. Ты час назад был.

С к у ч а л ы й. Пусть он меня примет.

А д е л а и д а. Он занят.

С к у ч а л ы й. Посочувствуй. Я так много потерял! И любимое дело, и тебя.

А д е л а и д а. Не надо.

С к у ч а л ы й. Почему не веришь?

А д е л а и д а. Вот у меня бумага из небесной канцелярии, входящий номер восемь триллионов сто двадцать пять миллионов и еще сколько-то нулей, не могу сосчитать… Твоя молитва, где ты меня и квартиру отдаешь в обмен…

С к у ч а л ы й. Интриганы! Кому же верить, если даже для них тайна переписки…

А д е л а и д а. Не плачься.

С к у ч а л ы й. Я тебе кольцо бриллиантовое куплю. Сделай так, чтобы я с ним поговорил. Мы ведь столько лет вместе…

А д е л а и д а. Я с тобой рассталась по принципиальным соображениям. Я верила, что ты большой писатель, а ты присваивал чужое.

С к у ч а л ы й. Тогда хоть поесть дай.

Звонок. Появляется  х в о с т а т ы й.

Х в о с т а т ы й. Мне бы к Голубикину.

С к у ч а л ы й (с гадливостью отворачивается). Все-все переметнулись. Даже нечистые.

А д е л а и д а. Молчал бы, паразит. Ненавижу таких вот. Трутней.

Х в о с т а т ы й (внимательно и взвешивающе на нее смотрит). Хотите я дуну — и он исчезнет.

С к у ч а л ы й. Не надо, я сам. (Бежит к двери.)

Х в о с т а т ы й. Мне к Голубикину.

А д е л а и д а. Он не велел никого пускать.

Х в о с т а т ы й (достает коробочку). Помните колечко? К нему серьги и брошь. Гарнитур, так сказать.

А д е л а и д а (мельком глянув). Я равнодушна к украшениям.

Х в о с т а т ы й (в сторону). Вот это да! Вот это уровень!

А д е л а и д а. Ничего не могу поделать. Его слово для меня — закон.

Х в о с т а т ы й (в сторону). Вот блин!.. Не подберешься.

А д е л а и д а (оглядываясь по сторонам). Его преследует женщина…

Х в о с т а т ы й. Будет исполнено. Но дело сложное. Что за особа?

А д е л а и д а. Вы, может, видели фото у него на столе.

Х в о с т а т ы й. Еще бы разок взглянуть!

А д е л а и д а (поколебавшись). Нет…

Х в о с т а т ы й. Ну и глупо! Ладно, вашу просьбу раз обещал выполню. (В сторону.) Но сама станешь прежней кошечкой-копилкой. Вот моя месть. (Уходит.)

Затемнение.

Г о л у б и к и н — за письменным столом.

Г о л у б и к и н. Она все не приходит. Уж который день я жду… Неужели они обманули меня?.. Нет, быть того не может…

Появляется  А д е л а и д а.

А д е л а и д а. Слушайте, мне надоело ходить у вас в прислугах.

Г о л у б и к и н. Что?

А д е л а и д а. Там двое вас дожидаются. Сдерживать их нет сил.

Г о л у б и к и н. Мне надо работать.

А д е л а и д а. Ничего, стерпите.

Г о л у б и к и н. Не могу работать, когда меня отрывают…

А д е л а и д а  пожимает плечами, уходит. Появляется  К у н и ц ы н. Раскрыв объятия, идет к Голубикину.

К у н и ц ы н. Ну, здравствуй, здравствуй, душа моя.

Г о л у б и к и н. Садись.

К у н и ц ы н (грозит ему пальцем). А, не хочешь узнавать старых знакомых!

Г о л у б и к и н. Вы сами столько раз меня не узнавали…

К у н и ц ы н. Понимаю, на что обиделся. На тот критический подвал. Но ты пойми: тогда тебя не один я ругал. И потом, у каждого свой хлеб.

Г о л у б и к и н. Ладно, оставим это.

К у н и ц ы н. Я в издательство подал заявку на книгу о твоем творчестве.

Г о л у б и к и н. Да у меня же нет ничего.

К у н и ц ы н. Из напечатанного — нет. А из ненапечатанного? Зная тебя, не верю, чтобы все это время сидел сложа руки.

Г о л у б и к и н. Предположим.

К у н и ц ы н. Хитришь. Всю жизнь хитришь. И ведь как здорово всех за нос водил. Я-то думаю: откуда у Антона такие мысли, такой язык…

Г о л у б и к и н. Я бы не хотел, чтобы вы обо мне писали.

К у н и ц ы н. Не хочешь — не буду. Как пожелаешь. Наша доля критическая такова: исполнять волю автора. Я за другим. Нельзя ли в план истории памятник мне включить?

Г о л у б и к и н. Я тебе запланирую творческую командировку на Север, где ты влюбишься в молоденькую оленеводку…

К у н и ц ы н. Заклинаю тебя…

Г о л у б и к и н. Ладно, иди. Самое большое, что могу для тебя сделать, — не заметить.

К у н и ц ы н, шатаясь, уходит. В дверях возникает  М и х а й л о в.

Еще один. Слушаю.

М и х а й л о в. Запланируйте, чтобы я на завод вернулся. И чтоб со временем прежняя квалификация ко мне возвратилась. Чтобы человеком стал.

Г о л у б и к и н (приподнимаясь). Как вы сказали?

М и х а й л о в. Прилипалой надоело быть.

Г о л у б и к и н. А без моей помощи что, не можете?

М и х а й л о в. Если бы мог — не просил бы. Помогите. К легкой жизни привык. Вдруг не хватит сил на тяжелую?

Г о л у б и к и н. Как хорошо вы сказали. И это действительно были ваши, из глубины души слова.

М и х а й л о в. Я почему к вам пришел? Старую вашу книгу прочитал. И в вас поверил. Увидел вас другого, не того, кем все эти годы представлял. Вам столько дано… Да, мы оба, я и вы тоже, заблудились. Но не поздно еще все поправить.

Г о л у б и к и н. Разве это возможно?

П е р в ы й  и  в т о р о й  а н г е л ы  влетают в окно.

П е р в ы й  а н г е л. Конечно, возможно. Вам дано не просто помогать людям, облегчать им жизнь. Вы можете творить мир и людей, лепить их по своему разумению.

Г о л у б и к и н. Да, я хочу попытаться. Но смогу, сумею ли?

В т о р о й  а н г е л. Пиши. Пиши без оглядки… То, что думаешь. Твори историю и людей по своему плану.

Через окно в комнату влезает  С к у ч а л ы й.

С к у ч а л ы й. С балкона слышен ваш разговор. Извините, не могу не вмешаться. Вечное невозможно без сиюминутного. И поэтому мы заодно. Да, ты талантливый. Но реальной жизни ты бежишь, сторонишься. А я жаден до нее, до животрепещущей действительности. Она вселяет в меня радость, когда бьется, как большая рыбина на крючке. И если бы не я, что бы ты написал? Как у отдельного индивида болит голова по утрам? Как он горюет по утраченной возлюбленной? Как душа его поет, если удалось сочинить удачную строку? Для вселенских масштабов маловато. Не находишь?

М и х а й л о в (про себя). Не хочу с ним в одной комнате оставаться. (Пятится к двери. Громко.) Только хорошую книгу напишите. Хватит нам Скучалых! (Уходит.)

Г о л у б и к и н. Я благодарить тебя должен?

С к у ч а л ы й. Мне много не надо. Запланируй другого помощника, чтобы не хуже тебя.

Г о л у б и к и н. Вон!

С к у ч а л ы й. Я уйду, но уведу Аделаиду. (Зовет.) Аля!

Появляется  А д е л а и д а.

А д е л а и д а. Да, Голубикин, я ухожу. Но сперва хочу признаться. К вам приходила женщина… Она разыскивает вас…

Г о л у б и к и н. Она приходила?

П е р в ы й  а н г е л (Голубикину). Так вы не виделись еще?

Г о л у б и к и н. Нет.

В т о р о й  а н г е л. Тебе надо спешить. Она в больнице.

Г о л у б и к и н. Она больна? И серьезно? Вот если бы я и прошлое мог изменить!

В т о р о й  а н г е л. Да не витай в эмпиреях! У тебя есть такая возможность… Сделать так, чтобы все неудачно начатое завершилось благополучно.

Г о л у б и к и н. Немедленно сажусь писать… Я все беру в свои руки…

П е р в ы й  а н г е л. Поезжайте к ней. Там и допишете.

В т о р о й  а н г е л. И будь готов к тому, что увидишься с сыном.

Г о л у б и к и н. Сыном?

В т о р о й  а н г е л. Мы тут раскопали в архиве… (Достает карточку.) Ребенок твой.

Г о л у б и к и н. Я сейчас рухну.

В т о р о й  а н г е л. А нам пора. Счастливо.

П е р в ы й  а н г е л. Счастливо. Связь будем поддерживать.

А н г е л ы  исчезают. Г о л у б и к и н  убегает.

С к у ч а л ы й. Ну вот мы и вдвоем, Аля.

Хочет ее обнять, но вбегает запыхавшийся  Г о л о л е д о в.

Г о л о л е д о в. Здравствуйте. Здесь проживает писатель Голубикин?

С к у ч а л ы й. Зачем он тебе?

Г о л о л е д о в. Завод с планом горит. Что делать, не знаю. Хочу попросить: может, выручит. Этот самый писатель, говорят, будущее планирует.

С к у ч а л ы й. Я слышал, Михайлов к тебе возвращается?

Г о л о л е д о в. Да. Такой мастер, как он, подспорье немалое. Но одному ему годовое задание не вытянуть.

С к у ч а л ы й. А до моих идей так руки и не дошли?

Г о л о л е д о в. Когда? Пока у станка вместе стояли, я начальников осуждал, что не прислушиваются. А сам начальником стал и понимаю: занят, не до того.

С к у ч а л ы й. А давай вместе, как когда-то… Хочешь, завтра зайду — и возьмемся?

Г о л о л е д о в. Я завтра в министерство, так что отложим…

С к у ч а л ы й. А если прямо сейчас?

Г о л о л е д о в. Как-то ненадежно все это. Вилами на воде… Уж лучше Голубикина дождусь: тут разом все вопросы утрясти можно…

С к у ч а л ы й. Ну жди-жди у моря…

Г о л о л е д о в. Да, ты прав: ждать нельзя, надо действовать. Что сидеть сложа руки? Побегу его разыскивать. (Убегает.)

С к у ч а л ы й. Я есть хочу.

А д е л а и д а. Пойдем, приготовлю любимый твой борщ.

В дверь заглядывает  х в о с т а т ы й.

Х в о с т а т ы й. Антон Терентьевич, я раскаиваюсь в своих поспешных действиях. Давайте заключим договор.

С к у ч а л ы й. На всемирный пожар?

Х в о с т а т ы й. В нем сгорят и книги Голубикина, и его пренебрежение к вам.

С к у ч а л ы й. У меня другая жизнь. Есть любимая жена. Хорошая квартира. А завтра начну ходить по инстанциям пробивать свои рацпредложения.

А д е л а и д а (хвостатому). Я попрошу Голубикина запланировать столько добрых дел, столько хорошего, что ты разорвешься, лопнешь — а всюду не поспеешь.

Х в о с т а т ы й (пятится). С ума сошла?

С к у ч а л ы й. Убирайся.

Х в о с т а т ы й (смотрит на часы). Ну вот, опять опоздал. Мне же в Боливии надо быть! (Убегает.)

С к у ч а л ы й. Что это было? Я как после тяжелого кошмара. Сердце болит.

А д е л а и д а. По мне соскучилось. Пойдем.

С к у ч а л ы й. Какое счастье — жить на земле, чувствовать ее под ногами. Ступать по ней. Так надоели облака. Пики, вершины… Вот так… Вот так… Я будто впервые учусь ходить…

А д е л а и д а. Пойдем. Я помогу тебе…

А д е л а и д а  и  С к у ч а л ы й  уходят.

Заговор заговоривших Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

АНДРЕЙ НИКИТИН.

МАРЬЯ БОРИСОВНА — его мать.

СУДАРУШКИН }

МЕТЕЛКО } его сослуживцы.

ВСЕВОЛОДОВ — его шеф, академик.

ДАЛИДАДЗЕ — заместитель шефа.

ВОЛОДЯ — друг Никитина.

ЛЕНА — жена Володи.

ИППОЛИТОВ — главный редактор газеты.

ОРЕЛИК — заместитель главного редактора.

СЕКРЕТАРЬ ДАЛИДАДЗЕ.

ПЕТРОВ-ФРОЛОВ — рабочий.

КАРАСЕВ.

ЧЕСНОКОВ.

СЛУЖАЩИЕ, СОТРУДНИКИ ИНСТИТУТА, СОТРУДНИКИ ГАЗЕТЫ, УЧАСТНИКИ ТОРЖЕСТВЕННОГО СОБРАНИЯ.

Действие первое

Актовый зал института.

Над сценой лозунг: «Товарищи! Шире боритесь за активное внедрение научных изобретений в производство!» Под лозунгом хлопочут  С у д а р у ш к и н  и  М е т е л к о.

С у д а р у ш к и н. Я тебе говорю: испортим все дело. Возникнет дикий скандал.

М е т е л к о. Не дрейфь. Чего ты дрейфишь-то?

С у д а р у ш к и н. Из-за глупости все приготовления насмарку. Как хочешь, это необоснованный риск.

М е т е л к о. Вот и проверим, стоит ли затевать само дело.

С у д а р у ш к и н. Чует мое сердце — полетят наши головы. А жаль. Светлые головы. Других таких в институте не сыскать.

М е т е л к о. Ты еще долго будешь зудеть? Давай поворачивайся, а то ненароком вахтер или уборщица нагрянут.

Оба встают на стулья, снимают прежний лозунг, а вместо него вешают новый: «Долой необоснованные обязательства, взятые коллективом поспешно и необдуманно!»

(Отряхивает руки.) Вот теперь правильно.

С у д а р у ш к и н. Что будет! Что будет!

М е т е л к о. Еще раз тебе говорю: и не заметит никто. Таких высот достигло общее равнодушие.

С у д а р у ш к и н. Что ты себе вообразил? На сколько тут слов больше, чем в прежнем! И не заметят?

М е т е л к о. А заметят — еще лучше! Давно пора заметить, что обязательства — необоснованные. С этого и начнем…

С у д а р у ш к и н. Столько времени готовились совсем к другому… К серьезному перевороту. Ждали момента. Сдерживали себя… Тормозили процесс… И теперь из-за твоей вздорности, из-за позерства твоего ограничиться сменой вывески! Обидно. Глупо.

М е т е л к о. Чу!

С у д а р у ш к и н (тоже прислушивается). Кто-то идет.

Поспешно свертывают полотнище старого лозунга и убегают.

Затемнение.

Гостиная в доме Никитиных. За накрытым столом — Н и к и т и н  и  В о л о д я. Входит  Л е н а  в длинном пальто и с длинным шарфом вокруг шеи.

Л е н а. Ну, мы пошли. Спасибо. Было замечательно.

В о л о д я. Бай-бай, дружище. Созвонимся.

Н и к и т и н. Да погодите! (Поднимается, ставит на проигрыватель новую пластинку.)

Л е н а. Пора. Ночь на дворе.

Н и к и т и н. Я тебя приглашаю.

Танцуют. Она — в пальто, он — в рубашке с закатанными рукавами.

В о л о д я (мешает ложечкой чай). Я устал. Я не выспался. И опять не высплюсь.

Н и к и т и н (оставляет Лену, устремляется к Володе). Это я устал. Это я не высыпаюсь. Мне нужны помощники! (Смотрит на Лену.) Пойми, я не могу тащить этот воз один! (Берет за руку Володю.) Я не могу отвечать сразу за все: чтобы вовремя доставляли газеты и работало отопление, чтобы продавцы не прятали лучшее под прилавок, а транспорт ходил без перебоев. Борьба дается мне чудовищным напряжением сил и воли. Там, где я появляюсь, жизнь нормализуется. Вроде бы нормализуется. Временно, потому что стоит мне уйти, как все вновь течет по-старому. А ведь я не могу всюду успеть. Я прошу тебя! Напиши! Расскажи о моем опыте.

Л е н а. Как странно… Ведь ты борешься за очень нужное. Всем нужное. Разве они не понимают?

Н и к и т и н. Понимают. Но кто я, если вдуматься? Мальчишка. Только пришел — и сразу качать права. Если бы солидное, уважаемое издание меня поддержало…

В о л о д я. Для тебя я на все готов. Но давай подождем. Решается вопрос. Если откажут с квартирой…

Л е н а. Куда он меня повезет с ребенком?

В о л о д я. Вдруг тебя… и меня не поддержат… (Смотрит на Никитина задумчиво.) Хорошо тебе, на трех работах…

Входит  М а р ь я  Б о р и с о в н а.

Н и к и т и н. Тсс…

В о л о д я. Умолкаю.

М а р ь я  Б о р и с о в н а. Как вам торт? Сама пекла.

Л е н а. Вкусно.

М а р ь я  Б о р и с о в н а (подходит к столу). И не пробовали…

Л е н а. Мне вредно.

М а р ь я  Б о р и с о в н а. Что вы такие озабоченные? Молодые — и озабоченные? Я в молодости только и знала, что смеяться… Ну улыбнитесь. Пока молодые — надо веселиться. Годы бегут быстро.

Л е н а. Мы веселимся. (Танцует одна.)

М а р ь я  Б о р и с о в н а (увлекая Лену в сторону). Андрей такой замкнутый. Кроме Володи и тебя, у него нет друзей.

Л е н а. Дайте рецепт торта.

М а р ь я  Б о р и с о в н а. Почему ты выбрала Володю? И мне бы стала дочкой.

Л е н а. У вас хорошо. Не хочется уходить.

М а р ь я  Б о р и с о в н а (вздыхает). Пойдем, дам рецепт. (Уходит вместе с Леной.)

Н и к и т и н. Теперь, когда мы вдвоем… Тебе и пока только тебе откроюсь… (Достает из буфета завернутый в тряпицу предмет, разворачивает. В руках у него брусок блестящего металла.) Вот, смотри. Знаешь, что это? Платина.

В о л о д я. Ой!

Н и к и т и н. Я тебе во всем признаюсь…

В о л о д я (озирается). Где Лена? Нам пора.

Н и к и т и н. Ты ничего не понял.

В о л о д я. Я понял. Но я буду, буду тебе помогать.

Н и к и т и н. Все должны включиться в это движение.

В о л о д я (про себя). Вот это да! Нет, писать нельзя.

Н и к и т и н. Ты придешь на суд?

В о л о д я. Нет. То есть, да.

Н и к и т и н. Я отдам тебе самое ценное.

В о л о д я (пятится). Не надо.

Н и к и т и н (достает из того же ящика тетрадь). Вот.

В о л о д я (не видит, что у него в руках, и продолжает пятиться). Лена, где ты? Я не возьму…

Н и к и т и н. Мой дневник. Здесь обо всем. Как я пришел к этой мысли. И к результату.

В о л о д я. Голова кругом.

Н и к и т и н. Я жду тебя на суде. Произойдет несправедливость. Я знаю. Но ты молчи. Скажешь свое слово позже. В печати.

В о л о д я. Хорошо. (Прячет дневник в карман.)

Возвращается  Л е н а.

Л е н а (Володе). Ты ко мне плохо относишься. Я домой хочу.

Н и к и т и н (долго на нее смотрит). Я бы относился к тебе… точно так же… Он тебя любит.

Все уходят.

Затемнение. Актовый зал института.

За столом президиума под новым лозунгом — Д а л и д а д з е, С у д а р у ш к и н, М е т е л к о. В зале — с о т р у д н и к и  и н с т и т у т а. Отдельно, сбоку, на стуле, — Н и к и т и н.

Д а л и д а д з е. Заседание товарищеского суда продолжается. Теперь, коллеги, я ознакомлю вас с протоколом, который нам прислали из двенадцатого отделения.

Г о л о с. Из скольких отделений получены протоколы?

Д а л и д а д з е. Пока из трех. Однако, по имеющимся данным, наш сотрудник вчера успел побывать еще в одном. Так что четвертое извещение на подходе. Не будем отвлекаться. Я читаю: «Двадцать первого апреля Никитин был доставлен в отделение. Причина: нападение на учащегося ПТУ Сысоева и ущипление его за нос». Никитин, будьте добры, объясните свой поступок.

Н и к и т и н (встает). Ехал в троллейбусе. Рядом стояла старушка. А пэтэушник сидел и смотрел в окно. Я попросил его уступить место. Не хочу повторять то, что он ответил. Тут я его и схватил. И вытащил в проход. И старушка села.

М е т е л к о. А если бы вас самого кто-нибудь за нос…

Н и к и т и н. Я всегда уступаю места старушкам и женщинам с детьми.

С у д а р у ш к и н. Вы понимаете, что это нарушение?

Н и к и т и н. Не могу смотреть на безобразия и мириться с хамством.

Д а л и д а д з е. Не можете, значит? (Трясет другой бумагой.) А женщину, мать двоих детей, оскорблять можете?

Н и к и т и н. Груздеву?

Д а л и д а д з е (смотрит в бумагу). Да, ее.

Н и к и т и н. А вы зайдите в эту столовую и пообедайте. И если не отравитесь, то дождитесь закрытия и убедитесь, как, сгибаясь под тяжестью сумок, они идут домой, к своим семьям. Дети их воровство привыкают считать нормой! Да, я ворвался на кухню. И закричал, чтобы все из сумок положили в котлы!

М е т е л к о. А доказательства? Юридически доказанные факты хищений?

Н и к и т и н. Вы ребенок? Или все вокруг дети? Ничего не понимаете? Если вам вместо цыпленка-табака махорку дают — вам еще дегустация нужна? Если бы хорошо кормили, стал бы я скандалить? Похож я на скандалиста?

Д а л и д а д з е. Похожи, Никитин! Что вы сегодня утром на проходной учинили? Зачем нашего Никанорыча обидели?

Н и к и т и н. Я Никанорыча люблю. Но зачем нам вахтер? Чтобы посторонних не пускать? Какие-такие у нас секреты? От кого? У нас не закрытое производство. К тому же Никанорыч постоянно дремлет, кто хочет — входит, кто хочет — выходит.

Д а л и д а д з е. Это вы о себе? Позавчера и вчера я вас разыскивал, чтобы побеседовать перед этим заседанием… И что же! Ваш начальник признался, что не может с вами справиться. Что на работе вы бываете от силы полдня.

Н и к и т и н. Мне хватает этого времени, чтобы выполнить все свои задания. А дополнительных не дают, хотя я просил неоднократно. Даже был на приеме у академика Всеволодова. Он обещал содействовать… Но…

Д а л и д а д з е. Куда вы исчезаете?

Н и к и т и н. Если речь о позавчерашнем дне, уезжал за город, сажал яблони.

Д а л и д а д з е. Яблони?

Н и к и т и н. Да. На месте прежней свалки, которую постепенно расчищаю. И вдоль дороги.

Д а л и д а д з е (перебирает бумаги). А у нас сведения, что вы на полставки подрабатываете в фирме бытовых услуг.

Н и к и т и н. Не в моем характере бить баклуши. Помогаю пенсионерам мыть окна, могу врезать дверной замок, поклеить обои. Осенью грибы и ягоды собираю, сдаю на консервирование…

Д а л и д а д з е. И это в рабочее время? Вот что, Никитин, хватит. Не являться на службу… Скандалить… Бессовестно обманывать доверие коллектива, который принял вас в свои ряды… Думаю, надо ставить вопрос о служебном соответствии.

Н и к и т и н. Разве непосредственное начальство мною недовольно? Разве я не справляюсь? (Возвысив голос.) Товарищи, предлагаю и всем так действовать. Начать с себя, с нашего родного института. Разгрести завалы обязательств, Гималаи справок и резолюций. Вместо Никанорыча поставить дежурных, чтобы ловили несунов.

Д а л и д а д з е. Какие несуны? Что вы мелете?

Н и к и т и н. А вы разве бумагу не берете? И копирку? И скрепки? И клей? И академик всеми нами уважаемый тоже берет. Я видел. Это вошло в плоть и кровь. Я понимаю: как не взять, если под рукой, а купить — надо тащиться в магазин, да там и нет ничего. И я, признаюсь вам, товарищи, тоже брал и бумагу, и ластики и успокаивал себя тем, что дома занимаюсь институтской проблематикой. Стыдно. Ведь мы в мелких жуликов себя превращаем!

Д а л и д а д з е. Расписывайтесь за себя! А за других… За нас… Верно, товарищи? Бросить тень на святое… На академика…

Г о л о с а.

— Пусть говорит!

— В наш буфет его запустить!

— Народный заступник!

М е т е л к о (толкает Сударушкина). А парень-то ничего. Для нашей затеи.

С у д а р у ш к и н. Как страшно: вдруг заметят. Я весь дрожу. Почему никто не замечает? Ведь лозунг у них прямо перед глазами.

М е т е л к о. А ты боялся.

С у д а р у ш к и н. Очень страшно.

М е т е л к о. Привлечем Никитина к нашему делу. Вполне созревший товарищ.

Н и к и т и н (размахивая руками). Давайте же наконец поговорим честно. Чего вы все боитесь? Почему никто не говорит искренне? Вас сошлют, посадят за решетку?

Г о л о с а. Нет.

Н и к и т и н. Расстреляют? Чего вы трясетесь?

Г о л о с. А если выгонят?

Н и к и т и н. У нас что, безработица? И кто посмеет? Если мы все вместе… Только говоря правду, можно жить. А иначе жить не стоит.

С у д а р у ш к и н (к Метелко). Молод.

М е т е л к о. Горяч.

Н и к и т и н. Вы хоть раз попробуйте! Вот вы, в первом ряду. Расскажите, как попали в наш институт?

С о т р у д н и к (встает). Как? Пришел. Документы оформил.

Н и к и т и н. По призванию? Или случайно?

С о т р у д н и к. Честно?

Н и к и т и н. Мы здесь все честно говорим.

С о т р у д н и к. Встретил товарища. Вместе учились. Позвал он меня сюда. Дал два своих телефона, но по ошибке назвал служебный — домашним, а домашний — служебным. И вот я звоню ему якобы на работу. «А он прилег», — отвечают. — «То есть как? Плохо с ним, что ли?» — «Почему — плохо? Просто прилег, устал». Что ж за учреждение, думаю, где можно прилечь, отдохнуть? Ну и решил…

Д а л и д а д з е. Прекратить безобразие! (Никитину.) Уж не ученик ли вы Савойского?

Н и к и т и н. Я наслышан о Савойском. О том, как его изгнали из этих стен. И признаюсь, кое-что из его методов собираюсь взять на вооружение. Например, свободу выполнять так много работы, как мне по силам!

Шум, ликование в зале.

С у д а р у ш к и н. Вдруг сейчас заметят? Что будет!

М е т е л к о. Этот парень нам подойдет.

Затемнение.

В просторном, кабинете на стенах — оттиски будущих газетных полос. Во главе стола — И п п о л и т о в. Вокруг стола — сотрудники газеты, среди них  О р е л и к  и  В о л о д я.

И п п о л и т о в. Что ж, товарищи, планы двух следующих номеров мы утвердили. А вот что касается отдаленных перспектив… Мне кажется, стоило бы подумать о статье, где вновь будет поставлен вопрос о повышении роли коллектива в управлении производством.

О р е л и к. Такая статья в редакции уже есть. Доводим ее до кондиции…

И п п о л и т о в. Дело даже не в самой статье… Надо, чтобы высказался не журналист, а рабочий, служащий, ученый…

О р е л и к. Именно такой человек у нас и выступает. (Строго смотрит на одного из сотрудников, тот кивает.)

И п п о л и т о в. Еще одно соображение. В последнее время, мне кажется, выросло число разводов. Я прав или не прав?

С о т р у д н и к и (хором, нестройно). Правы, правы.

И п п о л и т о в. В чем тут причина? Не сказывалась ли общая атмосфера вседозволенности и обмана и на взаимоотношениях в семье? Что, если заказать такую статью?..

О р е л и к. Такая статья в портфеле редакции уже есть.

И п п о л и т о в. Надо, чтобы какой-нибудь специалист, демограф, не сам вдруг заговорил об этом, а его побудило бы письмо читателя.

О р е л и к. Именно так статья и построена. Он отвечает на письма.

И п п о л и т о в. И письма есть?

Г о л о с. Еще нет, но уже пишут.

Все смеются.

О р е л и к. Вы недооцениваете коллектив, которым руководите.

И п п о л и т о в. Пожалуй. А вот я еще подумал…

О р е л и к. Статья уже заказана. Будет представлена вам завтра.

Все смеются и расходятся. В кабинете остаются Орелик и Володя.

О р е л и к. Чего такой мрачный?

В о л о д я. Наши планерки превратились в университет вранья.

О р е л и к. Не перебарщивай. Обычная текучка.

В о л о д я. А я не хочу. Не желаю так. Острый, нужный материал не планируете, не пускаете.

О р е л и к. Руководство в моем лице прочитало твою статью.

В о л о д я. И что думает руководство?

О р е л и к. Где подтверждение, что все это правда? Что этот самый Никитин не рвач, не жулик, не очковтиратель?

В о л о д я. Я же дал вам дневник.

О р е л и к. «Дневник», «дневник»… Не будь таким доверчивым. Он хороший, а начальство его… Ты в курсе, что институт, который поливаешь грязью, идет навстречу славному юбилею?

В о л о д я. Слышал.

О р е л и к. Значит, понимаешь, что некоторым выгодно… Как бы это сказать?..

В о л о д я. Прямо.

О р е л и к. Выгодно заварить кашу, омрачить праздник. Многие, увы, пользуются ситуацией для сведения личных счетов…

В о л о д я. Увы.

О р е л и к (передразнивает его). Почин… Инициатива… (Вздыхает.) Эх, молодые — неразумные… Иди и подумай.

Появляется  с е к р е т а р ь.

С е к р е т а р ь. Мстислав Борисыч, к вам посетитель. Говорит, вы назначили.

О р е л и к. Пусть войдет.

С е к р е т а р ь  уходит, появляется  Д а л и д а д з е.

Д а л и д а д з е. Вы позвонили — я примчался.

О р е л и к. Присаживайтесь. Тут у меня любопытный документ. Взгляните. (Передает тетрадь.)

Д а л и д а д з е. Это что, простите?

О р е л и к. Дневник. Ваш Никитин ведет.

Д а л и д а д з е (читает). «Двадцать девятого августа. На что я потратил рабочий день? Очинка карандашей — полчаса. Переноска документов и чертежей по коридору — два часа. Чертил втулку (между прочим, обязанность чертежника.) Подшил деловую переписку (обязанность секретаря). Бегал за пирожками для всего отдела. Всё вместе — три с половиной часа. За мои прямые обязанности мне должно быть начислено 00 руб. 00 коп. Точный убыток для предприятия подсчитать не могу — арифмометр в отделе один и тот сломан. Уж лучше бы на картошку отправили…». (Морщит лоб.) Может, это и не дневник? Может, анонимка?

О р е л и к. На обложке фамилия.

Д а л и д а д з е (читает дальше). «Далидадзе — бурбон, мешает научно-техническому прогрессу, не осваивает нового оборудования и новых методов труда…». Что собираетесь с документом делать?

О р е л и к. Видите, с вами советуюсь. Все же не первый день знакомы, как-никак члены одной юбилейной комиссии, в одном президиуме сидим, общие задачи решаем.

Д а л и д а д з е. Спасибо.

О р е л и к. Вот и подумайте на досуге.

Д а л и д а д з е. Куда денусь? Подумаю.

Затемнение.

У подъезда прохаживается  К а р а с е в.

Появляется  Н и к и т и н.

К а р а с е в. Вы и есть знаменитый Никитин?

Н и к и т и н. Знаменитый — чем?

К а р а с е в. Весь город о вас говорит.

Н и к и т и н. Все говорят, и никто ничего не делает.

К а р а с е в. Таким я вас и представлял. Несговорчивый. Требовательный. Нетерпеливый…

Н и к и т и н. Прошу прощения, у меня мало времени. Тороплюсь на дежурство в дружину.

К а р а с е в. А как я дежурил, как заламывал руки! Ух!

Н и к и т и н. Что вас заставило меня поджидать?

К а р а с е в. Внимательно ознакомился с вашим выступлением на товарищеском суде. С вашей теорией личного примера…

Н и к и т и н. Назовитесь хотя бы.

К а р а с е в. Пока рано. Так вот, по долгу возложенной на меня миссии изучил некоторые подробности… Должен сказать, вы проделали громадную работу!

Н и к и т и н. Хотите мне помогать?

К а р а с е в. Восхищен вашей смекалкой и мужеством. Рисковый вы человек. Таких во все времена по пальцам пересчитать.

Н и к и т и н. Спасибо.

К а р а с е в. Все думаю о ваших опытах по лесопосадкам. Из головы нейдут. Значит, трудитесь на месте старой институтской свалки?

Н и к и т и н. И впрямь все знаете.

К а р а с е в. Даже больше, чем можете предположить. Давно хожу вокруг этого местечка. Но все не знал, как подступиться. А вы хитро придумали — под видом лесопосадок. И сторожа вас пропускают. Как же, энтузиаст-озеленитель! Поди, помогают разгребать завалы — за двадцать лет горы списанного… Тонны… Золотые тонны…

Н и к и т и н. Значит, знаете.

К а р а с е в. Сам в молодости клеммы платиной паял.

Н и к и т и н. Металл необходимо вернуть владельцу.

К а р а с е в. Кому же?

Н и к и т и н. Институту. Ведь сколько разбазарили — представить страшно! Но если мы сейчас это богатство вернем…

К а р а с е в. Вы и в самом деле блаженный? Или прикидываетесь? Ездите на свалку автобусом, тратите полтора часа в один конец, а могли бы хоть… Да вам бы на тридцать автомобилей и двадцать квартир для ваших друзей хватило!

Н и к и т и н. Прочь!

К а р а с е в. Не хотите, стало быть, делиться?

Н и к и т и н. Ищу бескорыстных помощников.

К а р а с е в. Да посмотрите вокруг — как все живут… Конечно, кое-что вернем институту. Но за такой труд, за идею, за риск ничего себе не попросить? А ведь это большой риск! Сами понимаете. Если вскроется… В последний раз. Я надежный человек. На меня можно положиться. По рукам?

Н и к и т и н. Убирайтесь! Чтоб духу вашего…

К а р а с е в. Хорошо. Ладно же! (Решительно идет.)

Н и к и т и н. Мерзость!

К а р а с е в (оглянувшись). Попляшешь, погоди! (Уходит.)

Никитин хочет войти в подъезд, из-за дома выходит  Л е н а.

Н и к и т и н. Ты?

Л е н а. Случайно оказалась рядом. Но мне и до этого кое-что было известно. Оставь в покое Володю. Не впутывай…

Н и к и т и н. Ты не понимаешь…

Л е н а. Я-то как раз понимаю. Хочешь, чтобы он шею сломал? Ты один. А у него я. И будущий ребенок. Оставь нас. (Поворачивается, быстро уходит.)

Никитин смотрит ей вслед.

Затемнение.

Кабинет Далидадзе. На стене — диаграмма роста производительности труда. Сам  Д а л и д а д з е — за столом, с о т р у д н и к и  и н с т и т у т а — на стульях против него.

Д а л и д а д з е. Товарищи, я пригласил вас, чтобы обсудить очень важный вопрос — внедрение наших технических изобретений в производственный процесс. (Нажимает кнопку селектора.) Танечка, ну что там?

Входит  с е к р е т а р ь.

С е к р е т а р ь. Арчил Борисович, сейчас соединят.

Д а л и д а д з е. Хорошо. А то мне уезжать надо.

С е к р е т а р ь  уходит.

Так вот, товарищи, вопрос остро стоит на повестке дня. Есть еще некоторые индивиды, которые не придают ему большого значения.

Заглядывает  с е к р е т а р ь.

С е к р е т а р ь. Арчил Борисович, на проводе.

Д а л и д а д з е (срывает трубку). Але, мама?.. Как дела? Как здоровье? (Прикрыв микрофон ладонью.) Товарищи, прошу не расходиться. Как суставы?.. Да, все послал… Еще десять коробок?.. Для тети Нины?.. Тоже суставы?.. Да, пошлю. Достану и пошлю. Але, але, девушка, помехи на линии, ничего не слышу. (Дует в трубку.) Але, але… Вот черт! (Кладет трубку.) Разъединили… (Обводит всех взглядом.) О чем я говорил? Ах да. Надо сосредоточить все усилия, чтобы поднять процент внедрения. Пока цифры крайне неудовлетворительные.

Заглядывает  с е к р е т а р ь.

С е к р е т а р ь. Арчил Борисович, соединили.

Д а л и д а д з е (срывает трубку). Але, мама!.. Да, черт их дери, совсем не хотят работать… Да, получил посылку, спасибо. Как там бабушка Сулико? (Закрыв микрофон ладонью.) Товарищи, прошу подождать. А что у Вахтанга в школе?.. Может, позвонить Отару?.. А Тенгиз дом построил?.. С камнем я помогу… Да, вот приеду… Юбилей отпразднуем и приеду. Фу, фу… (Дует в трубку.) Опять помехи, але, девушка… (Закрыл микрофон.) Данные по лабораториям крайне неудовлетворительные. Я вас пригласил сюда, чтобы сказать — впредь так работать недопустимо. (В трубку.) Але, мама! Да, теперь слышно. Мама, как мандарины?.. Что, червь напал?.. Нужно бороться. Где дядя Георгий? Я ему все объяснял. Позови его… В саду?.. Ничего, я подожду… Далеко в саду?.. Ничего, сходи. Или Гиви пошли. У него ноги молодые… Жду, жду. Товарищи, если положение не исправится, будем принимать самые решительные меры. К нам ко всем сейчас предъявляют повышенные требования… Я лично возьму реализацию планов под контроль. Меры к активизации надо принимать самые решительные. Але, дядя Георгий, гамарджоба. Что с мандаринами?.. Опрыскивать надо. Пусть Зураб поможет. Или Мориса позови. Как твой полиартрит?.. Средство прислать?.. Мераб здесь будет — с ним пошлю… Ладно, завтра еще позвоню. (Опускает трубку.) Одним словом, товарищи, делайте выводы. По-старому работать нельзя. Все, совещание закончено.

Входит  Н и к и т и н. Далидадзе вскакивает.

Д а л и д а д з е. Что вам нужно?

Н и к и т и н. Хожу по лабораториям. На рабочих местах — никого.

Д а л и д а д з е. А почему вы не на совещании? Насколько мне известно, ваш отдел тоже проводит планерку.

Н и к и т и н. Утром совещание. Днем планерка. Вечером собрание. Когда же работать?

Д а л и д а д з е. Вы затерроризировали весь институт.

Н и к и т и н. Это вы его развалили.

Вбегают  С у д а р у ш к и н  и  М е т е л к о.

С у д а р у ш к и н. Беда! Комиссия!

М е т е л к о. Приехала комиссия ознакомиться с нашей деятельностью!

Н и к и т и н. Наконец-то! Сколько веревочке ни виться…

Все высыпают из кабинета Далидадзе в актовый зал. С противоположной стороны в зал входят члены комиссии: О р е л и к, П е т р о в - Ф р о л о в, К а р а с е в.

О р е л и к. Приветствую. Говорят, у вас в институте ретрограды окопались?

Д а л и д а д з е. Здравствуйте. Низкий навет! Не знаю, кому понадобилось бросать тень на заслуженный коллектив.

П е т р о в - Ф р о л о в. Я с завода, куда поступают на опробование ваши изобретения, и должен сказать…

О р е л и к (перебивает его). Как председатель комиссии, я тоже должен предупредить: будем обследовать деятельность института всесторонне.

Д а л и д а д з е. Вся наша жизнь и деятельность перед вами. Как на ладони. (Шепчет Орелику.) Я еще раз перечитал дневник. Там есть любопытная закавыка. Про свалку.

О р е л и к (вполголоса). Мы тоже заметили. Товарищ Карасев обнаружил. Очень его рекомендую, эксперт дружественного вам института.

Карасев и Далидадзе кивают друг другу.

П е т р о в - Ф р о л о в. Так! А это что за лозунг? Ну-ка, ну-ка…

Все задирают головы.

Д а л и д а д з е. Мы… мы…

П е т р о в - Ф р о л о в. Ничего себе сюрприз! (Медленно читает.) «Долой необоснованные обязательства»…

О р е л и к. Вот это да! Вот это поворот!

Д а л и д а д з е (строго). Откуда лозунг?

С у д а р у ш к и н (к Метелко). Я говорил. Вот и конец нашим мечтам. Всей нашей затее. (Хватается за сердце.)

М е т е л к о (громко). Да уж, лозунг, доложу я вам…

Д а л и д а д з е. Кто отвечает за наглядную агитацию?

О р е л и к. Это я понимаю! Это по-нашему, по-боевому. И после этого меня будут убеждать, что здесь ретрограды? Чинуши? Враги нового и передового? Товарищи! Вы меня по-хорошему удивили. Только самые передовые люди могут столь смело мыслить!

Д а л и д а д з е (приосанясь). Мы всегда. У нас так заведено. Чтобы по-боевому. В первых рядах…

П е т р о в - Ф р о л о в (смотрит на Далидадзе, на Орелика). Молодцы! Вот он, неформальный подход.

К а р а с е в. И хорошо, что прямо с порога в этом убедились.

Д а л и д а д з е (выпячивая грудь). Не стоим на месте. (Приобняв Сударушкина.) Ищем новые формы.

О р е л и к. Идем дальше. Как радостно встречать яркие приметы нового.

Все, кроме Сударушкина и Метелко, уходят.

С у д а р у ш к и н. Мы их спасли. Мы себе навредили!

М е т е л к о. Но лозунг-то наш прочли!

С у д а р у ш к и н. И все?

М е т е л к о. И оценили. И поддержали. Это немало.

С у д а р у ш к и н. Теперь все останется по-прежнему.

М е т е л к о. При новом лозунге?

С у д а р у ш к и н. Прежние кто выполнял? Сам же говоришь: даже не читали. И теперь на долгие годы — все то же. Только под новой вывеской. А могли… Могли не вывеску, а весь существующий порядок изменить. Чтобы начали работать, а не лозунги развешивать. Беда, беда…

Оба смотрят друг на друга, вздыхают и расходятся в разные стороны.

Затемнение.

Н и к и т и н  и  В о л о д я  встречают Лену возле роддома. Оба с цветами.

Н и к и т и н. Как ты мог?

В о л о д я. Я получил распоряжение.

Н и к и т и н. Но ведь ты все знал!

В о л о д я. Это не я.

Н и к и т и н. Под статьей — твоя подпись.

В о л о д я. Подпись моя, а материал не мой. Результат расследования целой комиссии.

Н и к и т и н. Ужасный, низкий упрек в попытке личного обогащения!

В о л о д я. Я написал совсем другую статью. Ты видел, читал.

Н и к и т и н. К сожалению, в газете появилась не она.

В о л о д я. Лене ничего не говори.

Н и к и т и н. Думаешь, они здесь газет не получают?

В о л о д я. Надеюсь… На новоселье придешь?

Н и к и т и н. Может быть.

В о л о д я. Она огорчится, если не придешь.

Н и к и т и н. Раньше надо было думать.

В о л о д я. Я тебя прошу… Приходи.

Н и к и т и н. Как ты мог! Меня ситуация подстрекала стать нечестным. И я не стал. Держал в руках эту болванку… И не воспользовался…

В о л о д я. Да, мог все предотвратить. И статью, и этот наш разговор.

Н и к и т и н (с удивлением). Как?

В о л о д я. Если бы отщипнул от болваночки кусочек и дал мне на кооператив. И на мебелишку…

Н и к и т и н. Что?

Бросив цветы, дерутся.

Появляется  Л е н а  с младенцем.

Л е н а. Вы что?

В о л о д я (Никитину). Ну извини меня. Пожалуйста.

Н и к и т и н. Живи. Расти смену. Люби жену. (Поднимает цветы.) Обзаводись мебелью…

Л е н а. Уже уходишь?

Н и к и т и н. Дела, дела. Сегодня должен вымыть одиннадцать окон, врезать два замка и посадить восемь яблонь. (Уходит.)

Л е н а. Что с ним?

В о л о д я. Зазнался. На друзей времени нет.

Л е н а. Так и открываются люди.

Затемнение.

В актовом зале, под лозунгом, — С у д а р у ш к и н  и  М е т е л к о.

М е т е л к о. До чего показуха надоела! Ты посмотри список. Умопомрачение. Кому нужна такая помпа? Ну, круглая дата, ну, юбилей — так зачем из личного факта биографии устраивать вокзал? Кто знает его, кому он дорог, те и сами придут. Нет, будут названивать, оповещать, руки выкручивать. И разве не понимают, что отрывать людей от дела, сгонять в торжественный зал — это унижение его же заслуг! Кто спорит — выдающийся ученый. Но если то, что он такой замечательный, нуждается в насильственном доказательстве, позвольте вам не поверить! (Садится за стол.)

С у д а р у ш к и н. Не надо. Нехорошо так об учителе…

М е т е л к о. Он бы и сам этого не одобрил, я уверен. А у него за спиной всякие Далидадзе процветают! И еще выступления им всем писать. О его заслугах… (Придвигает машинку, начинает печатать.)

С у д а р у ш к и н. Слушай, такой удобный повод. На юбилей соберутся все. И если мы используем трибуну… Чтобы поговорить с коллективом начистоту… Чтобы провозгласить нашу программу…

Метелко чешет затылок.

Скажи хоть слово…

М е т е л к о. Если я скажу — земля содрогнется.

С у д а р у ш к и н. Организация вечера в наших руках. Я вношу тебя в список выступающих.

М е т е л к о. Почему меня?

С у д а р у ш к и н. Другого шанса в ближайшее время не представится.

М е т е л к о (поднимается). Не надо, не нарушай моего покоя… Я давно решил. Я не желаю участвовать в пустой говорильне. Я никогда и ничего не буду говорить. Я буду молчать. И делать дело. То, что мы предприняли с лозунгом, — поступок. Говорить противно. Ты разве не видишь, что у нас на глазах все люди разделились на две группы: одни дело делают… пусть плохо, неумело, но делают и за это получают деньги, а другие получают за то, что говорят и учат, как надо делать, сами ничего не умея. Учат — и с трибун, и по радио, и по телевидению, — твердят, талдычат о качестве, с ума сойти можно. Не говорить, а делать! Вот мое кредо!

С у д а р у ш к и н. Вот это речь! Вот это голова!

М е т е л к о. В Англии зашел в русское кафе. На столах таблички: «Вас обслуживает ударник капиталистического труда». И я подумал: если бы в их условиях открыть фирму по мастерскому рассуждению о качестве, ведь она прогорела бы. Вылетела бы в трубу. Товары нужны, а не рассуждения. А у нас страна богатая… Один работает, а другой стоит рядом и рассуждает, что нужно делать, — и оба получают одинаково. Ведь это противоестественно, когда целая армия кормится тем, что ничего не делает, а только заботится о том, как и что нужно делать! Заткнуть им рот и дать инструмент в руки! Пусть делают, делают, делают, а после увидим, на что они способны. Ух, видеть не могу дармоедов!

С у д а р у ш к и н (восторженно). Ух, сильно́! Законченное выступление. Хоть сейчас произноси.

М е т е л к о (откидывается на спинку стула, вытирает испарину). Устал. От чего? От сотрясения воздуха! А ведь душу вложил. Теперь буду успокаиваться, в себя приходить… И это вместо того, чтобы заняться полезным трудом… Нет, не проси. Нет… нет…

С у д а р у ш к и н. Как же так? Блестящее осмысление, ораторский дар!.. Если бы я так умел…

Метелко крутит ручку арифмометра.

Ну хорошо, ты не выступишь из принципиальных соображений, я из боязни, что не так и не то скажу, не сумею убедить. И в итоге — опять все промолчат.

Метелко неопределенно бурчит.

Если бы я был смелым! Но я боюсь. Боюсь и не скрываю этого. (Смотрит на Метелко.) Послушай…

Метелко трет залысины, молчит.

Ты меня слышишь?

М е т е л к о. Нет.

С у д а р у ш к и н. Ты демагог.

М е т е л к о. А ты трус.

С ненавистью смотрят друг на друга.

(Примирительно.) Ну хорошо, не будем.

С у д а р у ш к и н. А кто, кто все это произнесет?

Метелко молчит.

Ну хоть со мной-то поговори.

М е т е л к о. Что там у нас дальше? В нашей программной речи, которую некому читать?

С у д а р у ш к и н (заглядывает в листки). Что скоро не будет хлеба, масла, молока… Если не начнем работать…

М е т е л к о. Это сильно. А дальше надо сказать: товарищи, а может быть, не запрещать, а разрешить? Не отвергать с порога, а присмотреться к тому, что происходит? Ведь если все кругом злоупотребляют дисциплиной, рабочим временем, своими обязанностями и положением, — это о чем-то говорит. Значит, люди стремятся к другой жизни.

С у д а р у ш к и н. Какой?

М е т е л к о. Пока не знаю. Но вывод напрашивается, сам собой: не проще ли убрать плотину, которая дает течь через все щели, чем то и дело ремонтировать ее? Неблагодарное и невозможное дело — поворачивать течение жизни при помощи бумажек. Мы почему-то думаем: принять закон — и проблема решена, все будут его выполнять. Но закон — та самая бумажка, приказание в пустоту, если он не учитывает направление развития жизни. Люди будут все равно поступать, как удобнее, разумнее, привычнее…

Входит  Н и к и т и н, Сударушкин и Метелко замолкают, смотрят друг на друга.

С у д а р у ш к и н. А что, если…

М е т е л к о. Мне тоже пришло в голову…

Н и к и т и н. Я заглянул проститься.

С у д а р у ш к и н. Как?

Н и к и т и н. После всего случившегося… Мне стыдно. Я не могу смотреть людям в глаза. Я объявлен жуликом.

С у д а р у ш к и н. Вы ведь рисковый человек. Вам надо отважиться на следующий шаг.

М е т е л к о. Вам надо выйти на трибуну и восстановить правду.

Н и к и т и н. Правду?

С у д а р у ш к и н (протягивает листки). Вот материал. Изучите на досуге.

Затемнение.

В кабинете — В с е в о л о д о в  и  Д а л и д а д з е.

Д а л и д а д з е. Конечно, сам факт замены лозунга возмутителен. Но объективно институт благодаря этому спасен. Что особенно важно накануне юбилея.

В с е в о л о д о в. Ох этот юбилей! Пережить бы.

Д а л и д а д з е. Вы еще такой молодой! Сколько икры заказывать?

В с е в о л о д о в. Знаешь, когда я почувствовал, что старею? Когда перестал есть икру для удовольствия и стал принимать как лекарство.

Д а л и д а д з е. Замечательно выглядите.

В с е в о л о д о в. Какое… Утром поймал себя на том, что запихивал хлеб в холодильник.

Д а л и д а д з е. Это что… Я тут сидел у телефона с записной книжкой и думал, как набрать черточки между цифр.

Стук в дверь. Входит  п о ж и л о й  с о т р у д н и к.

П о ж и л о й  с о т р у д н и к (неуверенно). Глеб Дорофеевич…

В с е в о л о д о в. Да, мой дорогой. Рад вас видеть. Давно не заглядывали…

П о ж и л о й  с о т р у д н и к. Не хотел беспокоить.

В с е в о л о д о в. Я все помню. Держу на контроле. Как место освободится — положим вашего папу. С главврачом я переговорю.

П о ж и л о й  с о т р у д н и к. Спасибо. (Уходит.)

Д а л и д а д з е. Итак, на чем остановились?

В с е в о л о д о в. Пометь его просьбу насчет больницы. Надо помочь.

Стук в дверь. Входит  м о л о д о й  с о т р у д н и к.

М о л о д о й  с о т р у д н и к (неуверенно). Глеб Дорофеевич…

В с е в о л о д о в. Да, мой дорогой. Рад вас видеть. Тезисы прочел. Серьезный труд, поздравляю. Будем двигать к защите.

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Спасибо.

В с е в о л о д о в. Конечно, есть недоброжелатели. Но у кого их нет? Только у ничего не значащих пешек. А у любой личности…

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Отец родной… (Уходит.)

В с е в о л о д о в. На чем остановились?

Д а л и д а д з е. И как вас на всех хватает!

В с е в о л о д о в. Насчет защиты себе пометь.

Д а л и д а д з е. Пометил. Так что с банкетом?

Стук в дверь. Входит  с о т р у д н и ц а.

С о т р у д н и ц а. Глеб Дорофеевич!

В с е в о л о д о в. Да, милая. Как вы всегда чудесны! Эх, где мои семнадцать лет!

С о т р у д н и ц а. Мне сына в институт…

В с е в о л о д о в. Дайте недельку на размышление.

С о т р у д н и ц а. Спасибо великое. Зайду. В следующий четверг.

В с е в о л о д о в. Буду ждать. Трепеща сердцем.

С о т р у д н и ц а. Вы… славный… Дивный… Не человек, а святой. (Уходит.)

Д а л и д а д з е. Растрачиваете силы, энергию на пустяки. А ваше время — драгоценно.

В с е в о л о д о в. Что есть теория без практики? Что я значу без института, последователей, учеников?

Д а л и д а д з е (потупясь). Как вы скромны! Горжусь своим учителем…

Открывается дверь, входят  М е т е л к о  и  С у д а р у ш к и н.

С у д а р у ш к и н. Глеб Дорофеевич, можно?

В с е в о л о д о в. Только что о вас говорил. О своих учениках.

Д а л и д а д з е (поднимается). Я пойду…

В с е в о л о д о в. Мои ученики должны дружить, быть вместе…

Д а л и д а д з е. Вызовете, когда понадоблюсь. (Уходит.)

В с е в о л о д о в (смотрит ему вслед с сожалением. Сударушкину и Метелко). Почему вы не любите Далидадзе?

Метелко и Сударушкин торжественно приближаются к нему.

С у д а р у ш к и н. Глеб Дорофеевич, вы всегда были застрельщиком нового…

В с е в о л о д о в (приосанясь). Случалось, бывал…

М е т е л к о. Боролись с рутиной, косностью…

В с е в о л о д о в (пристально смотрит на одного, потом на другого). Это что, репетиция юбилея?

М е т е л к о (выпаливает). Мы как раз по этому поводу… Упраздните юбилей.

В с е в о л о д о в. Что?.. (Шарит по карманам.) Где таблетки? Вы, мои ученики… В канун такого дня…

М е т е л к о (дает ему стакан воды). Глеб Дорофеевич… так будет лучше…

В с е в о л о д о в. Я вас растил… Пестовал… Что плохого я вам сделал? Кто вас подослал?

С у д а р у ш к и н (к Метелко). Не надо было…

В с е в о л о д о в. Три любимых ученика… Лепил. Лелеял. Защищал. Ты, Гриша, самый первый, я не был даже академиком. С тобой мы написали учебник… Десять лет прошло — и появился Арчил. За что вы не любите Далидадзе? За то, что он предан мне? Еще восемь лет я ждал тебя, Саша. Хотел, чтобы ты возглавил лабораторию. Зачем я дожил до этого дня? Горе мне! Чего вы от меня хотите?

М е т е л к о. Сейчас поймете. Откроем тайну. Это мы заменили лозунг.

В с е в о л о д о в. Вы?

Сударушкин и Метелко переглядываются.

С у д а р у ш к и н. Пропали! Совсем пропали.

М е т е л к о. А ваш юбилей — второе звено в этой цепи. Оздоровление обстановки в институте.

В с е в о л о д о в. Все меняется вокруг. Я ничего не понимаю. Чем вам мешает мой юбилей? Чем помешал прежний лозунг? Имеем право на отдых. На труд. На соревнование. Слава труду! Вы против основ? Разве этому я вас учил!

М е т е л к о. Об основах все и так помнят. Зачем твердить общеизвестное?

С у д а р у ш к и н. Развешивают на каждом углу! Стерлось, примелькалось.

М е т е л к о. А уж язык… Ну как можно «шире» бороться? Вы же выдающийся человек, должны понимать. Не тратить время на писание подобной чуши. Надо просто внедрять эти самые изобретения — вот что нужно. Кому вообще нужны призывы? Разве вокруг дети, которых надо учить, как в первом классе?

В с е в о л о д о в. Тебе не нужны. Ты можешь жить своим умом. А есть те, кто нуждается в учителях и разъяснениях. Кому-то, кто не слишком тверд в своих убеждениях, лишние напоминания не помешают. Да и не только колеблющимся! Всех, даже самых знающих, идейных и дисциплинированных, лозунги мобилизуют на высокие свершения. Эх, будь я моложе, выполнил бы пятилетку в четыре года!

М е т е л к о. Зачем? Зачем в четыре? Это же все равно что родить ребеночка до срока. Если поезда начнут ходить быстрее — что произойдет? Если времена года начнут быстрее сменяться — урожая не соберем.

С у д а р у ш к и н. И так не весь собираем.

В с е в о л о д о в. Я плачу, когда читаю: «От каждого — по способностям, каждому — по труду». Как справедливо! Гуманно! На что вы замахнулись?

М е т е л к о. Обе части неверны! Что значит от каждого по способностям при номенклатуре, когда побеждает не талант, а анкета?

С у д а р у ш к и н (к Метелко). Ты беспощаден. (Всеволодову, терпеливо.) Я понимаю: во время культа, когда вокруг было полно врагов… А сейчас где враги? По деловым качествам нужно подбирать.

В с е в о л о д о в. В каком лозунге сказано про номенклатуру? Покажите. Я не читал.

М е т е л к о. Не сказано, а подразумевается. Как набор генов — и не ухватишь, а существует.

В с е в о л о д о в. Я не читал. И стал академиком. Был парнишкой без роду и племени.

М е т е л к о. А вторая часть… «Каждому — по труду»… Да ведь на одного работающего приходится по десять дармоедов. Что они производят?

В с е в о л о д о в. Мы, может быть, увлеклись, переоценили темпы роста сознательности. Рассчитывали, что все будут работать с полной отдачей для общего блага. Тогда общество процветало бы. Разве не так? А многие, увы, рвут больше, чем отдают. Если бы и сегодня, как раньше, выполняли, что сказано в лозунгах, — все шло бы иначе.

М е т е л к о. Но ведь не выполняют. Почему?

В с е в о л о д о в. Не так просто изменить вековые привычки. Мы ставим перед собой великую цель — воспитать нового человека, который откажется от личной выгоды. Нам нелегко, рецидивы прошлого дают о себе знать. Идеологический противник нас разлагает, мешает…

М е т е л к о. Тоже мне идеологический противник — стоит старушка в подземном переходе, торгует флоксами и трясется. Любой может подойти и штрафануть. Ну скажите, почему она дрожать должна? Она что, украла?

С у д а р у ш к и н (тихо). Хватит-хватит. Ты что, не видишь, ему сейчас плохо будет. (Громко.) И украла, и идеологический противник. Украла — потому что на рынке, чтобы продать, уплатила бы налог. А противник — потому что добивается личного обогащения и поведением своим пропагандирует частнособственническую психологию.

М е т е л к о. Но если в государственном цветочном магазине я ничего, кроме кактуса, купить не могу? Беда в том, что все упирается в непонимание: любой труд — на благо общества. Догма всему преграда. Ну почему мы так боимся, что люди начнут работать? (Смотрит на Всеволодова.) Почему пеленаем взрослых людей по рукам и ногам всевозможными правилами и указами?

С у д а р у ш к и н. Зачем работать, если государство и так платит?

М е т е л к о. Нет, не так. Есть, есть еще люди. Хотят и не разучились работать. Но им мешают те, кто этой догмой кормится. Стоят на страже и за это получают деньги. И еще талдычат при этом о бескорыстии и честности. Знаете, что это мне напоминает? Будто мы кутенка отрываем от блюдца с молоком, к которому он тянется, и тычем мордой в блюдце с овсянкой, убеждая, что она вкуснее. Может, для кого-то и вкуснее. А для него нет. Но мы все тычем и тычем и не хотим его понять. Гоним людей от привычного и естественного — к абракадабре бесхозяйственности, насаждаем, воспитываем ее. Хочешь сделать догму несокрушимой — сделай ее средством пропитания.

С у д а р у ш к и н. Все, пойдем. Не доводи до беды.

М е т е л к о. Прощения просим…

С у д а р у ш к и н. …за беспокойство.

Оба пятятся к двери.

В с е в о л о д о в. Постойте! (Переведя дыхание.) Да что я, слепой, сам ничего не вижу? Много, много нелепостей и несоответствий. Когда вводили бесплатное образование, то воображали чистых, тянущихся к знаниям ребят и девчонок, какими были сами. И устраняли с их пути возможные препоны, стремились, чтобы талант как можно скорее обретал силу и начинал приносить пользу. А вместо этого самые талантливые вообще не могут сегодня поступить в институт — места заняты сынками и дочками. Почему не взять образование, если оно бесплатное? Вот и получается: нужны, нужны барьеры. Увы, нужны. Не сословные, а экономические. Хочет учиться — пусть сам на это заработает или пусть родители платят. А если оно не нужно — не станут платить, потому что никто деньги на ветер выбрасывать не станет!

С у д а р у ш к и н. Грандиозно!

М е т е л к о. Я знал, что вы поймете!

В с е в о л о д о в. Но как обидно все это сознавать!

М е т е л к о. Просто мы порой забега́ли вперед. Хотелось побыстрее скакнуть в будущее… Это были святые ошибки.

С у д а р у ш к и н. Давайте же начнем с малого: пусть на вашем юбилее все будет естественным. И от этой отправной точки будем двигаться дальше, оздоровлять институт. От малой честности, разумности, здравого смысла — к большой, будем расширять ее границы…

В с е в о л о д о в. Вы пришли меня убить.

С у д а р у ш к и н. Мы пришли вас спасти.

В с е в о л о д о в (всхлипывает). Такие приготовления…

С у д а р у ш к и н. Те, кто вас любит и уважает, придут и будут говорить то, что думают. И о том, за что вас ценят. А ценят вас за то, что вы всегда умели чувствовать, находить и открывать новое. Ваш юбилей станет новой страницей в истории института.

В с е в о л о д о в. У всех был юбилей, а у меня не будет. (Загибает пальцы.) У Судакова был, какие люди приезжали… У Лаврентьева был. У Холмогорова… Два банкета по пятьсот человек. Чем они лучше?

М е т е л к о. Вы, вы лучше, об этом и речь.

В с е в о л о д о в. Что скажут люди?

С у д а р у ш к и н. Что вы молоды, как никогда.

М е т е л к о. И еще. Забудьте старое. Пригласите на юбилей Савойского.

В с е в о л о д о в. Я? Савойского?

С у д а р у ш к и н. Вам семьдесят… А ему девяносто три.

В с е в о л о д о в. Ни за что. Когда я пришел в институт, он был первым моим душителем. Проходу не давал.

М е т е л к о. Сколько ему осталось? Сделайте шаг навстречу.

В с е в о л о д о в. Не просите.

С у д а р у ш к и н. У вас мировой авторитет.

В с е в о л о д о в (зажмурясь). Как давно это было! А будто вчера. Я молодой. Он в соку. В расцвете. С именем, заслугами, премиями, связями. А я без роду и племени. Но я был прав. А он чувство реальности утратил. Я знал, что настою на своем, чего бы мне это ни стоило. Чувствовал, что пора, когда каждый тянет в свою сторону, миновала, что она уступит место твердой руке, твердой линии, которая приведет к достижению поставленной цели. И я знал, что такой твердости нет ни в ком, кроме меня. А время, какое время было! (Не то плачет, не то смеется.)

Сударушкин и Метелко склоняются над ним.

Затемнение.

Квартира Петрова-Фролова. Звонок. П е т р о в - Ф р о л о в  открывает. Входит  С у д а р у ш к и н.

П е т р о в - Ф р о л о в. Побыстрее, я тороплюсь. За мной сейчас машина придет.

С у д а р у ш к и н. Я с очень простым вопросом. Вы ведь выступаете на чествовании Всеволодова…

П е т р о в - Ф р о л о в. Ну?..

С у д а р у ш к и н. Текст готов?

П е т р о в - Ф р о л о в. Принесли.

С у д а р у ш к и н. А кто написал?

П е т р о в - Ф р о л о в. Не знаю.

С у д а р у ш к и н. Сами-то Всеволодова видели? Общались?

П е т р о в - Ф р о л о в. Не привелось.

С у д а р у ш к и н. Давайте начистоту. Зачем вам это?

П е т р о в - Ф р о л о в. Поручили.

С у д а р у ш к и н. Кто?

П е т р о в - Ф р о л о в. Администрация.

С у д а р у ш к и н. А если бы не поручили?

П е т р о в - Ф р о л о в. Что вам от меня надо?

С у д а р у ш к и н. Я вас прошу не выступать.

П е т р о в - Ф р о л о в. Почему это?

С у д а р у ш к и н. Признайтесь, ведь вам самому, без бумажки, нечего сказать.

П е т р о в - Ф р о л о в. Без бумажки… не умею.

С у д а р у ш к и н. Так и не говорите, если не умеете.

П е т р о в - Ф р о л о в. Я человек ответственный.

С у д а р у ш к и н. Но это же абсурд!

П е т р о в - Ф р о л о в. Порядок есть порядок.

С у д а р у ш к и н. Давайте рассуждать здраво. Ведь вы считаете себя честным человеком? Как же можете говорить о том, чего не знаете, да еще пользоваться чужими мыслями?

П е т р о в - Ф р о л о в. Они, как мои.

С у д а р у ш к и н. Делайте то, что можете. За станком у вас получается — вот и трудитесь. Я же не лезу к вам за станок.

П е т р о в - Ф р о л о в. Не путайте. Производственное и общественное…

С у д а р у ш к и н. Одно и то же.

П е т р о в - Ф р о л о в. Товарищ Всеволодов огорчится, если от нашего коллектива никто не поздравит. Ему привет рабочего человека дорог, он сам из народа.

С у д а р у ш к и н. Это я беру на себя.

П е т р о в - Ф р о л о в. Вот заладил. Как вы это себе представляете?

С у д а р у ш к и н. Выйти на трибуну и отказаться. Объявить, что текст не ваш. Что Всеволодова вы не знаете.

П е т р о в - Ф р о л о в. С ума сошли!

С у д а р у ш к и н. Почему вы со мной можете искренне говорить, а с трибуны нет?

П е т р о в - Ф р о л о в. Ну чего привязались? Езжайте к другим — один я, что ли, выступаю?

С у д а р у ш к и н. Я у других уже был. Вы последний.

П е т р о в - Ф р о л о в (недоверчиво). Их тоже отговаривали?

С у д а р у ш к и н. Пытался.

П е т р о в - Ф р о л о в. Удалось?

С у д а р у ш к и н. Не скрою, от вашего решения очень многое зависит. Ваше выступление одно из главных.

П е т р о в - Ф р о л о в. И мне же предлагаете сорвать его?

С у д а р у ш к и н. Не сорвать, а использовать. Для откровенного разговора. Хотя бы об организации подобных юбилеев. У вас самого разве не наболело?

П е т р о в - Ф р о л о в. Есть маленько… Времени уйма уходит… Жалко времени…

С у д а р у ш к и н. Вот и надо восстать. Ведь сколько вокруг нас противоестественного! Книги издают не те, которые люди с удовольствием бы прочли, а те, которые якобы по каким-то причинам нужно издать…

П е т р о в - Ф р о л о в. При чем здесь книги?

С у д а р у ш к и н. Извините, до вас с писателем разговаривал. Убедил, он откажется от слова.

П е т р о в - Ф р о л о в. Оставьте меня, я должен подумать…

С у д а р у ш к и н. Очень на вас рассчитываю… (Уходит.)

П е т р о в - Ф р о л о в. Откуда взялся? Как черт. Все мои мысли угадал…

Затемнение.

Кулуары торжественного собрания.

В одиночестве прохаживается  И п п о л и т о в. Появляется  О р е л и к.

О р е л и к. А вы что не в президиуме?

И п п о л и т о в. Знаю себя. Опять задремлю. Неловко. Все-таки мы с юбиляром приятели.

О р е л и к (в сторону). Хитер. (Ипполитову.) А почему народу мало?

И п п о л и т о в. Сейчас подъедут.

О р е л и к. Каким по счету выступаете?

И п п о л и т о в. Звонили, сказали, выступления не требуется.

О р е л и к. Кто звонил? Вот у меня в руках программка. Вы в числе ораторов. (В сторону.) Ох, старость — не радость.

Вбегает  Д а л и д а д з е.

Д а л и д а д з е. Возмутительно! Кто допустил? (Увидел Ипполитова.) Сейчас вам выступать.

И п п о л и т о в. Ничего не понимаю. (Пожимает плечами, уходит.)

О р е л и к. Что происходит?

Д а л и д а д з е. Вакханалия. Ничего-ничего. Сейчас все утрясем. (Убегает.)

Возвращается  И п п о л и т о в.

И п п о л и т о в. Чушь. Повернули назад, сказали, мое слово в конце. Если хватит времени.

О р е л и к. Какое неуважение! (Снимает трубку, набирает номер.) Редакция?.. Материал о юбилее пока не засылать. Ограничимся фотографиями. (Вешает трубку.)

Вбегает  Д а л и д а д з е, за ним — м о л о д о й  и  п о ж и л о й  с о т р у д н и к и  и  с о т р у д н и ц а.

Д а л и д а д з е (Ипполитову). Вы еще здесь? Вам же выступать.

И п п о л и т о в  пожимает плечами, уходит. За ним — О р е л и к.

Полупустой зал. В президиуме никого. Зато старый маразматик Савойский пожаловал.

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Кто дал Никитину слово? От молодежи я должен был приветствовать.

С о т р у д н и ц а. А от женщин, говорят, вообще приветствия не будет…

Д а л и д а д з е. Надо позвонить… (Снимает трубку.) Или не надо? (Опускает трубку.) Надо что-то делать. (Уходит.)

П о ж и л о й  с о т р у д н и к (оглянувшись по сторонам). Я думал, этот Никитин… А он… (Глядя на молодого сотрудника.) Возмутительно!

С о т р у д н и ц а (оглянувшись). Аж мурашки по коже. Искажаются, говорит, святые принципы! Человек, говорит, должен отдавать все способности и таланты. А если работать вполсилы, а зарплату получать как за полную отдачу… (Глядя на молодого сотрудника.) Какая беззастенчивость и самовосхваление!

Слышны аплодисменты.

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Нет, этого так оставлять нельзя!

С о т р у д н и к и  убегают.

Входят  В с е в о л о д о в  и  И п п о л и т о в.

И п п о л и т о в. Ты мне можешь что-нибудь объяснить?

В с е в о л о д о в. А что? Все замечательно.

И п п о л и т о в (с сомнением). Да?

О б а  уходят.

Вбегают  С у д а р у ш к и н  и  М е т е л к о.

М е т е л к о. Успех!

С у д а р у ш к и н. Молодец Никитин!

М е т е л к о. Какая в зале тишина. Боятся слово пропустить.

Слышны аплодисменты.

С у д а р у ш к и н. Я бы не сказал, что тишина.

Оба убегают. Входят другие  с о т р у д н и к и.

П о ж и л о й  с о т р у д н и к. А как по кадрам прошелся! До каких, говорит, пор кадры будут тасовать люди, которым наплевать, что произойдет от этой перетасовки, лишь бы получать свою зарплату? И вообще, говорит, хотел бы я знать, по какому принципу производятся у нас назначения, перемещения, повышения?

С о т р у д н и ц а. Прав Никитин. Зачем арифметический подход? Работают люди двадцати трех национальностей… Дружба — это когда не интересуются, кто ты и кем записан, а если учитывают, — это уже что-то иное.

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Миллионы на свалке! Да, наш институт может целое десятилетие безбедно существовать, ничего не делая, а только переплавляя старые клеммы… И ведь мы все знали, что приборы паяют платиной, а спокойно выбрасывали…

С о т р у д н и ц а. И о выступлениях хорошо. Сперва, говорит, историческая часть, повтор общеизвестного со времен царя Гороха — расшаркиваемся перед прошлым, даем понять, что не посягаем, — и только потом куцые замечания о сегодняшнем. Кого мы все время убеждаем и заверяем — и для этого бьем себя в грудь и повторяем общеизвестное? Давайте вынесем эту первую часть за скобки. Представьте себе, что мы и между собой начнем говорить с получасовыми воспоминаниями о прошлом перед каждой фразой — вся жизнь в разговорах пройдет. На всех собраниях, уж если отрывать людей от дела, надо говорить только по существу!

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Или вообще их отменить, чтобы не тратить времени на болтовню! И еще внести пункт — не принимать в институт людей с заочным образованием. Ведь обман! Все мы знаем, какие знания они получают. Липовые! Давайте перестанем обманывать друг друга!

С о т р у д н и ц а. А как здорово придумал насчет лесопосадок. И мытья окон. Я первая выйду на расчистку института от бумаг!

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Дальше только так будем жить. Ни для кого никаких исключений. Всем правду. И всем в глаза.

Все уходят.

Появляются  В с е в о л о д о в, И п п о л и т о в  и  О р е л и к.

В с е в о л о д о в. Кто еще может похвастать таким юбилеем? Какая радость слушать то, что люди на самом деле думают! Без прикрас, без лести, без лакировки.

И п п о л и т о в. Считаешь, имеет пропагандистскую ценность? (Подзывает Орелика.) Надо дать об этом событии небольшую информацию. В плане популяризации положительного опыта…

Все уходят.

Вбегают  С у д а р у ш к и н  и  М е т е л к о.

С у д а р у ш к и н. Ты молодец!

М е т е л к о. Нет, ты!

С у д а р у ш к и н. Сейчас бы и я выступил.

М е т е л к о. Сейчас уже не надо. Все сказано.

Входит  Н и к и т и н.

Сударушкин и Метелко по очереди горячо жмут ему руку.

От души поздравляю. Блестящее выступление!

Н и к и т и н. Я так волновался. Себя не слышал…

С у д а р у ш к и н. Великолепно. Сорвать такую овацию.

Н и к и т и н. Пить хочу. Умру, если не попью.

Н и к и т и н  в сопровождении  С у д а р у ш к и н а  и  М е т е л к о  уходит.

Появляется  Д а л и д а д з е  и группа  с о т р у д н и к о в.

Д а л и д а д з е. Я это так не оставлю! Ишь, выдумал! Все вокруг плохие, один он герой. Он этим выступлением окончательно поставил себя вне коллектива. (Снимает трубку, набирает номер.) Але, это Далидадзе…

Появляются  И п п о л и т о в  и  О р е л и к.

И п п о л и т о в. Все понял? Дать полный текст выступления.

О р е л и к. Нет вопросов.

Д а л и д а д з е (опускает трубку, плюхается на стул). Вот блин!

Действие второе

Актовый зал. Под лозунгом: «Товарищ! Честно говори правду в глаза!» — С у д а р у ш к и н  и  М е т е л к о.

С у д а р у ш к и н. Ты сам-то видишь, какая чушь получается? Прежде, при Всеволодове, мы не хотели становиться администраторами, чтобы не тратить драгоценное научное время. Теперь… целыми днями что-то утрясаем, отлаживаем, согласуем…

Метелко неясно рычит.

О том ли мечтали?

Метелко чешет затылок.

Конечно, мы его щадим. Оберегаем. Но ведь мы, это выступление ему написавшие, совсем другого хотели!

Метелко вздыхает.

Что ты молчишь?

М е т е л к о. Будем справедливы. Он дни и ночи не спит. Думает. Старается…

С у д а р у ш к и н. При чем здесь это? У хорошего руководителя всегда остается время на сон. Зачем было городить огород — создавать общество говорящих друг другу правду, — если никто просто-напросто не может попасть к нему на прием? То он на грибах, то на дежурстве, то моет окна…

Входит  Ч е с н о к о в.

Ч е с н о к о в. Здравствуйте, товарищи. Я молодой специалист. Направлен к вам по распределению. Столько о вашем институте слышал!

С у д а р у ш к и н (толкает Метелко). Идет, идет молва!

Ч е с н о к о в. Что?

С у д а р у ш к и н. Я не вам. Так почему, говорите, именно наш институт выбрали?

Ч е с н о к о в. По призванию. И потому, что здесь, по слухам, творятся удивительные дела. Хочу принять участие…

С у д а р у ш к и н. Молодец! (Толкает Метелко, тихо.) Ну скажи что-нибудь.

М е т е л к о. Благословляю…

С у д а р у ш к и н (отмахивается). Толку от тебя…

Ч е с н о к о в. Могу я видеть Андрея Юрьевича?

С у д а р у ш к и н. Он сейчас занят. Погуляйте пока, осмотритесь…

Ч е с н о к о в. Спасибо. (Уходит.)

С у д а р у ш к и н. Все-таки чертовски приятно, что о нас такая слава…

Стук в дверь. Входит  П е т р о в - Ф р о л о в.

П е т р о в - Ф р о л о в. Добрый день. Могу я видеть Андрея Юрьевича?

С у д а р у ш к и н. А вы по какому вопросу?

П е т р о в - Ф р о л о в. Хочу рассказать о том, как плохо стали внедряться изобретения института в производство.

Сударушкин и Метелко переглядываются.

С у д а р у ш к и н. Вы нам как замам расскажите.

П е т р о в - Ф р о л о в. Я хотел бы лично…

С у д а р у ш к и н. Видите ли… Сейчас такой момент… Андрей Юрьевич отсутствует.

П е т р о в - Ф р о л о в. А когда вернется?

С у д а р у ш к и н. Он приедет и сразу снова уедет.

П е т р о в - Ф р о л о в. Ладно, я завтра загляну. (Уходит.)

С у д а р у ш к и н. Давай начистоту. Я, конечно, ценю и уважаю его последовательность и постоянство. Приятно, когда начальник являет собой пример для подражания. Но ведь есть масса текущих дел, которые необходимо решать…

Стук в дверь. Входит  Д а л и д а д з е.

Д а л и д а д з е (официально). Я тут принес некоторые данные. (Язвительно.) Для вашего шефа. Думаю, И вам будет небезынтересно. (Кладет на стол бумагу.) Ознакомьтесь. (Уходит.)

М е т е л к о (не читая, прячет бумагу в стол). Единичные факты, ну не явились на лесопосадки. А он раздувает…

С у д а р у ш к и н. Каждому нашему неуспеху рад. (Грозит в направлении ушедшего.) У, саботажная морда! Хотя вообще, конечно, возмутительно. И где-то даже подло. Когда перед глазами пример Никитина… уникального руководителя…

М е т е л к о. Себя не щадит…

С у д а р у ш к и н. Поставить его в известность все же надо. Раз уж мы организовали общество говорящих друг другу правду… И про сигнал Петрова-Фролова. И что прогуливают.

Быстрым шагом входит  Н и к и т и н.

Н и к и т и н. Здравствуйте, товарищи! Надеюсь, все в порядке. Кто меня спрашивал?

С у д а р у ш к и н. Приходили…

М е т е л к о (перебивая его). Мальчик новый приходил к нам по распределению. А в остальном все хорошо.

Н и к и т и н. Что — все?

М е т е л к о. Ну абсолютно все! Куда ни ткни! О чем ни заведи! Отличные дела! Институт на прекрасном счету. Наши инициативы встречают горячее одобрение и поддержку.

С у д а р у ш к и н. Постой…

М е т е л к о. Нет времени стоять.

Н и к и т и н. Абсолютно нет времени. Я сейчас выдам два звонка и уеду замки вставлять. Спасибо за службу. (Уходит.)

С у д а р у ш к и н. Почему ты ничего ему не сказал?

Метелко молчит.

Ведь он руководитель. Он должен быть в курсе.

Метелко трет залысины.

Мы его ближайшие соратники. Мы должны…

Метелко садится за стол, склоняется над бумагами.

Ты что? Ты не слушаешь меня?

М е т е л к о. Совершенно нет времени.

Затемнение.

Кабинет — В с е в о л о д о в, Д а л и д а д з е  и О р е л и к.

В с е в о л о д о в. Спасибо, что приехали.

Д а л и д а д з е. А данные точные?

О р е л и к. Пять раз лично перепроверял. Но поймите меня. Дело новое. Руководитель молодой. Обидно сразу обрушиваться. А с другой стороны, если эту платину такими темпами будут тырить…

Д а л и д а д з е. Надо писать. И печатать. И чем скорее, тем лучше.

О р е л и к. Ваше мнение, Глеб Дорофеевич?

В с е в о л о д о в (озирается, вздыхает). Это уже не мой кабинет. Не мне и решать. Не я это дело затеял. Я теперь только референт. (Смотрит на часы.) Мне к врачу пора. Ох, годы… ломит, ломит поясницу. Прошу прощения. Поговорите с самим. Я скажу его замам. (Уходит.)

Появляются  С у д а р у ш к и н  и  М е т е л к о.

М е т е л к о. Никитина нет. Можем мы его заменить?

Д а л и д а д з е  демонстративно поднимается и уходит. Сударушкин жалит его в спину взглядом.

О р е л и к. А где он?

М е т е л к о. Будет позже.

О р е л и к. Ну ладно, вы доверенные лица. Дело щекотливое. В портфеле редакции материал о злоупотреблении на свалке…

С у д а р у ш к и н. Как?

О р е л и к. Факты серьезные. Не знаю, как быть…

Дверь открывается, входит  Н и к и т и н.

Метелко прикладывает палец к губам.

Н и к и т и н. Прессе привет! Какие проблемы?

О р е л и к (смотрит на Метелко, потом на Никитина). Да вот, понимаете…

Н и к и т и н. Рассказывайте, не стесняйтесь.

Метелко умоляюще прижимает руки к груди.

О р е л и к (неуверенно). Ничего не понимаю. Сложные времена. Зашел посоветоваться. В редакцию письмо пришло. Предлагают на деньги, вырученные от продажи платины, частное кафе открыть.

Н и к и т и н. Кафе?

О р е л и к. Не думал, что до таких перемен доживу. Раньше клеймили позором, я сам об этих процессах писал, а теперь прежние подпольные фабрики и заводы открыто разрешены. Открывай рестораны, закусочные, частным извозчиком становись. Я до пятидесяти лет, не разгибаясь, вкалывал, чтобы добиться приличной зарплаты. А кто-то теперь будет конверты в частной лавочке клеить и получать в пять раз больше…

Н и к и т и н. Предлагаю объединиться в сообщество. Как раз по этому поводу говорить хотел.

О р е л и к. Нам с вами?

Н и к и т и н. Каждое утро, что бы ни случилось, подписчики получают свежий номер вашей газеты. Так?

О р е л и к. Так.

Н и к и т и н. И ведь вы государственное учреждение, а не частное. Другой организации, подобной вашей, пока найти не сумел. Все другие подводят. А вы — как часы. Давайте объединимся. Сперва мы подтянемся до вашей точности. А потом, когда появятся другие, так же хорошо работающие, будем расширять круг. И так до полного торжества общей слаженной деятельности во всех сферах.

О р е л и к. Затея любопытна…

Н и к и т и н. Вы будете помогать нам. Мы — вам. Главное — координировать усилия. И тогда вскоре транспорт начнет ходить точно по графику. А потом, заводам, чтобы не отстать от других коллективов, выгодно станет внедрять наши усовершенствования.

О р е л и к. Ничего не понимаю, но впечатляет.

М е т е л к о (Сударушкину). Видишь, он все знает. Все сложности сечет.

С у д а р у ш к и н (к Метелко). Но ведь эта его теория — бред.

М е т е л к о. Не перечь. Не надо.

Н и к и т и н. Так по рукам?

О р е л и к. По рукам.

Пожимают друг другу руки.

Н и к и т и н. Я больше не нужен? А то мама захворала. Надо бежать.

М е т е л к о. Что с ней?

Н и к и т и н. Простуда. Пустяк. Но в ее возрасте… Счастливо вам. (Убегает.)

О р е л и к. Почему вы не дали мне сказать?

М е т е л к о. Не видите? Не время. Мать больна. Он любящий сын. Он один у нее. Ему некому помочь. А дел невпроворот. И еще вашим известием усугублять…

Затемнение.

Коридор. Л е н а  показывает  Н и к и т и н у  квартиру.

Л е н а. Это коридор, это ванна.

Н и к и т и н. Я был уверен, вы получили отдельную.

Л е н а. Помнишь, какая была ситуация? Из роддома некуда ехать. Вот и решили согласиться. Временно. Обещали потом улучшить.

Н и к и т и н. А уж Володя хорош. Ни словом не обмолвился.

Л е н а. Ты его знаешь. Такой неуверенный в себе. Робкий.

Н и к и т и н. А что это у вас все краны текут? (Снимает пиджак, засучивает рукава сорочки.) Инструменты какие-нибудь есть?

Л е н а. Нет инструментов.

Н и к и т и н. Я слесаря вызову.

Л е н а. Ничего-ничего, мы так… Уже привыкли…

Н и к и т и н. Я мигом. (Хочет бежать.)

Л е н а (удерживает его). Пойдем в комнату.

В комнате Лена садится. Никитин озирается.

Н и к и т и н. В потолке трещина. Паркетины отлетают. Обои отклеиваются. Батареи заржавели.

Л е н а. Комната как раз ничего. Большая. Просторная.

Н и к и т и н. Все так и живут, как жили? Мы в нашем институте боремся, сражаемся за лучшее, а населения это, выходит, не коснулось?

Л е н а. Ты что, нигде не бываешь?

Н и к и т и н. Очень занят. И в магазинах без перемен?

Л е н а. На еду тоже времени нет?

Н и к и т и н. Мама кормит.

Через окно в комнату проникают отвратительные визгливые звуки.

Что это?

Л е н а. Во дворе ремстройконтора. Они электропилу установили и доски нарезают.

Н и к и т и н. Безобразие! Сейчас время отдыха, люди с работы пришли… И ребенка разбудят. (Подбегает к окну, перегибается через подоконник и кричит.) Немедленно прекратите!

Л е н а (хмуро). Зачем ты? Все живут, никто не бунтует.

Н и к и т и н. Но ведь невозможно.. Ребенок в таких условиях…

Л е н а. Ничего. Он привык, не замечает. И мы привыкли. Правда, иногда утром, часов в шесть, приснится, что под поезд попала… А вскочишь, сообразишь, что это пила, и опять засыпаешь…

Визг пилы продолжается.

Н и к и т и н (снова кричит). Я до вас доберусь!

Громкий смех за окном.

Лена, бери бумагу и пиши заявление. Как у нас любят эти бумаги!

Л е н а. Что ты? Зачем? Давай просто поговорим. Так давно с тобой не разговаривала.

Н и к и т и н. Не могу под этот визг.

Л е н а. Смотрю на тебя и удивляюсь: как я могла быть такой слепой… Ты личность. Все сметаешь на своем пути.

Н и к и т и н (морщась от визга). Я? Сметаю?

Л е н а. Не пасуешь перед обстоятельствами, подчиняешь их. А он… С тех пор как вы поссорились, совсем сдался. И я поняла: это ты своим примером вдохновлял его, заставлял быть другим. Сильным, смелым, бескомпромиссным. Только такие нравятся женщинам.

Н и к и т и н. Разве?

Л е н а. Как твоя личная жизнь? (Берет его за руку, смотрит в глаза.) Ты можешь изменить жизнь целого института, можешь сделать счастливым весь мир, но одного человека, который по твоей милости появился на свет, ты уже обделил своим теплом и любовью.

Н и к и т и н. О чем ты?

Л е н а. Не о чем, а о ком. О твоем ребенке. Нашем ребенке.

Н и к и т и н. Я плохо слышу… Этот визг…

Л е н а (вздыхает). У мужчин избирательный слух…

Из коридора слышится грохот.

Н и к и т и н. Это что?

Л е н а. Сосед пришел!

Слышен зычный голос: «Есть кто живой? Выходи, помоги мне пиджак снять!»

Никитин встает, сжимает кулаки.

(Умоляюще.) Не надо, прошу тебя.

Сосед (бушует в коридоре): «Что вы все, как тараканы, попрятались? Ух, ненавижу!»

Л е н а. Ты не подумай. Он, когда трезвый, очень добрый.

Сосед (вопит): «Я не успокоюсь, пока кого-нибудь не убью!»

Никитин решительно поднимается. Лена пытается его удержать, выбегает в коридор, но он распахивает дверь, выскакивает в коридор, заламывает соседу руки, валит его на пол — и тут только видит, что это Карасев.

Н и к и т и н. Карасев?

К а р а с е в (с достоинством). Да, это я.

Никитин отпускает его, Карасев поднимается.

Н и к и т и н. Вы — здесь? Почему?

К а р а с е в. Я тут живу. Да… Везунки, вроде вас, всплывают наверх, неудачников, вроде меня, тянет на дно. (Обиженно.) Но вы могли бы и поблагодарить. С моей легкой руки началось ваше возвышение.

Н и к и т и н (сухо). Вы пытались меня утопить.

К а р а с е в. Не скажите… Можно и покритиковать, но так умело, что захочется возразить. Воздать страдальцу… А у меня с той поры все под уклон. С работы подвинули. Жена бросила. Разменяли квартиру. И вот я здесь. В чудовищных условиях. В жалком виде. Какая несправедливость! Вы рисковали. Я на этой затее сломал шею. А теперь все тащат со свалки столько, сколько душе угодно!

Н и к и т и н. Что вы такое говорите?

К а р а с е в. Правду! Или, думаете, честность, как жизнь, дается один раз? Нет, честность порой теряют. Потом находят. Честными становятся, а не рождаются. Иногда, правда, с опозданием. Не подумайте, я не о себе. Дело не во мне. Жить стало скучно — вот беда. Я человек риска. Жизнь без риска, как осетрина без хрена. Мне нравится не просто красть, а рисковать. Я при этом ощущал себя охотником, добытчиком. Властелином судьбы. А сейчас… Пожалуйста, открывай лавочку, работай по двадцать четыре часа в сутки — и откупайся процентами… Тоска, а не жизнь.

Открывается дверь. Входит  В о л о д я.

В о л о д я (Никитину). Ты?

Н и к и т и н. Ехал мимо…

В о л о д я. Молодец. Это я понимаю.

К а р а с е в  смотрит на них, качает головой. Уходит.

Малютку-то видел?

Н и к и т и н. Хорош.

В о л о д я. Вылитый я. А?

Н и к и т и н (долго на него смотрит). Я виноват. Будем добиваться для тебя отдельной квартиры. Ребенок не должен расти рядом с такими вот карасевыми. Дурной пример заразителен. (Смотрит на часы.) Мне пора. (Кричит.) Лена, я ухожу.

В о л о д я. Задержись. Посидим, повспоминаем старое.

Появляется  Л е н а. Долго смотрит на Никитина. Он отводит взгляд.

Н и к и т и н. Ну, счастливо. (Уходит.)

В о л о д я. Что это он вдруг объявился?

Л е н а (потупилась). Это я его позвала… Хотела предупредить… о готовящейся статье…

В о л о д я. Зачем?

Л е н а. Думала как лучше. Теперь и сама вижу… Во все влезает. Все ему не так. Дебошир, склочник, скандалист. Хорошо, что тебя выбрала. С таким, как он, жить да мучиться.

Затемнение.

В зале под лозунгом — С у д а р у ш к и н  и  М е т е л к о.

М е т е л к о. Говорю тебе, он все видит, знает, понимает.

С у д а р у ш к и н. Откуда ему знать, если мы никого к нему не допускаем, а сами молчим, о чем бы он ни спросил. Откуда информации взяться?

М е т е л к о. Просто он гордый. Сильный. Независимый. Не покажет слабости никому. Конечно, он сознает, в каком сложном положении оказался, какое наследство ему досталось! Принял хозяйство в чудовищном состоянии. Но он правильно делает, что не показывает виду, как ему тяжело. И справится, я уверен, справится.

Входит  Ч е с н о к о в.

С у д а р у ш к и н. Как вам у нас?

Ч е с н о к о в Многого в толк не возьму, но нравится. Атмосфера здоровая. Свежести. Задора. Все друг другу правду в глаза говорят. Если кто не работает, ему так прямо и говорят, что он не работает. Нелицеприятно. Резко. Так, чтобы человек задумался. Осознал.

С у д а р у ш к и н (толкает Метелко). Нет, кое-чего мы все же достигли.

М е т е л к о. Не кое-чего, а ого-го чего!

Ч е с н о к о в. Как бы все же к Андрею Юрьевичу попасть?

М е т е л к о. Он сейчас занят.

С у д а р у ш к и н. Мы не можем его заменить?

Ч е с н о к о в. Я бы все же хотел представиться. У меня ряд научных идей. И я хотел бы их реализовать. А меня куда-то на мытье окон гонят…

С у д а р у ш к и н. Каждый наш сотрудник должен являть собой пример для подражания — на службе и в быту. Помимо научной деятельности семь раз в неделю все отправляются за город, на лесопосадки. Четыре раза в неделю обязаны дежурить в дружине. Два вечера мыть стекла в квартирах пенсионеров. А через месяц, когда созреют ягоды и попрут грибы, надо сдать на приемный пункт по два пуда того и другого.

Ч е с н о к о в. Грандиозно. Как я счастлив, что попал в такой коллектив. (Уходит.)

С у д а р у ш к и н. Но себе-то мы должны честно признаться: исследовательская деятельность захирела. Планов не выполняет никто. Да, собственно, планов нет, упразднены, всем верят на слово. А что такое слово, не зафиксированное на бумаге? Не заверенное подписью и печатью… Его вроде бы и нету… Душа разрывается… Надо ему сказать!

М е т е л к о. Сейчас не время.

С у д а р у ш к и н. А когда оно, по-твоему, наконец придет?

М е т е л к о. Ты же видишь… И еще эта несчастная любовь. Все-таки он джентльмен. Какое благородство! Она вышла за другого, а он хлопочет им о квартире.

С у д а р у ш к и н. Ведь такое дело можем проиграть! Надо, чтобы он знал. И о прогулах. И о свалке. И о внедрении…

Входит  Н и к и т и н. Устало опускается на стул.

Н и к и т и н. Я ничего не понимаю. Мы здесь боремся. Вкалываем… Я договорился о том, что каждый месяц наш институт будет выделять сто человек для работы на новостройках. Оказывается, с жильем еще столько проблем.

С у д а р у ш к и н (тихо, к Метелко). Я скажу.

М е т е л к о. Да погоди. Ты же видишь…

С у д а р у ш к и н. Я не удержусь…

М е т е л к о. Выдержишь!

С у д а р у ш к и н. Нет сил.

М е т е л к о. Изыщи силы!

С у д а р у ш к и н. Все, не могу! (Подлетает к Никитину, зажимает себе рот, но слова прорываются. Единственное, что он может сделать, — произнести не те слова; которые собирался.) Андрей Юрьевич, если вы и дальше будете столько на себя взваливать, — не выдержите. Рухнете. Нельзя руководить таким институтом и продолжать участвовать в лесопосадках, ходить в дружину, мыть окна и врезать замки. У вас есть коллектив, он возьмет на себя часть ваших забот.

Н и к и т и н. А? Что? Да, вы правы. (Уходит в кабинет.)

М е т е л к о. Ну и чего добился? Только огорчил руководителя.

Стук в дверь. Входит  П е т р о в - Ф р о л о в.

П е т р о в - Ф р о л о в. Мне бы к Никитину.

С у д а р у ш к и н  и  М е т е л к о (вместе.) К нему нельзя! Он занят!

Затемнение.

Н и к и т и н  в кабинете.

Н и к и т и н (по телефону). Поверьте на слово. Я еще с прежними бумагами не разобрался… Все подвалы забиты… Обстановка пожароопасная… Живем в бумажном доме… Ремонта не было много лет, мы поставили задачу привести в порядок то, что имеем. Расчистить свалку, полезное, что прежде выбрасывалось, снова пустить в дело, на месте свалки устроить зону отдыха, деньги, вырученные от реализации платины, пустить на переоснащение института… Планы грандиозные, хватило бы сил… Спасибо. (Вешает трубку.)

Стук в дверь. Входит  м о л о д о й  с о т р у д н и к.

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Можно?

Н и к и т и н. Конечно. По какому вопросу?

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Отчасти по личному.

Н и к и т и н. Начинайте с другой части.

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Хотел вас информировать — в коллективе недовольство. Столько разговоров про обновление, очищение, а свелось к благоустройству территории.

Н и к и т и н. Вы так оцениваете нашу работу?

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Нет, не совсем… Но перемены очень незначительны…

Н и к и т и н. Вы хотите сказать, ничего не изменилось?

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Кое-что… Хотелось бы быстрее.

Н и к и т и н. А вы вспомните, как начинали. Да, с малого. Но я верил: в каждом сохранилось что-то настоящее. И я оказался прав. Каждый заглянул в себя и нашел в себе это малое. И с этого плацдарма начал наступление на себя прежнего. А вы, вы лично начали это наступление?

М о л о д о й  с о т р у д н и к. С Далидадзе и новым сотрудником Чесноковым мы провели обследование. Многие записываются на работу по лесопосадкам, по мытью окон, не являются на этом основании в институт, но и на лесопосадки тоже не приходят.

Н и к и т и н. Не хотят, значит, некоторые жить по-новому… Тормозят… Что ж… Еще какие вопросы?

М о л о д о й  с о т р у д н и к. С вашим предшественником, академиком Всеволодовым, у меня была договоренность о защите кандидатской.

Н и к и т и н. Не сейчас, чуть позже — сами видите, сколько общих задач.

М о л о д о й  с о т р у д н и к (отчаянно). Все готово! Вот реферат…

Н и к и т и н. Не начали, нет, не начали вы этого наступления… на себя прежнего. Идите. И подумайте хорошенько.

М о л о д о й  с о т р у д н и к, ссутулясь, уходит.

Появляется  п о ж и л о й  с о т р у д н и к.

П о ж и л о й  с о т р у д н и к. Можно?

Н и к и т и н. Рад.

П о ж и л о й  с о т р у д н и к. По вашему поручению изучил вопрос с сигаретами. У них (тычет пальцем в неопределенном направлении) сигареты из специальной бумаги. Чтоб быстрее тлели и человек больше выкуривал, а, значит, приносил больше прибыли табачным фирмам. (Улыбается.) А может быть, чтоб перекуры не затягивались?

Н и к и т и н (задумчиво). Ну, мы-то с перекурами, надеюсь, покончили?

П о ж и л о й  с о т р у д н и к (сориентировавшись). Папа мой бедный столько курил! От этого все болезни. Не узнавали насчет больницы?

Н и к и т и н. Еще нет. Но узнаю. (Задумчиво.) Любой окурок может стать причиной пожара. Надо совсем запретить курение.

П о ж и л о й  с о т р у д н и к. Предшественник ваш, академик Всеволодов, договорился с главврачом, нужен один звонок. Звоночек.

Н и к и т и н. Хорошо, поговорю. Когда выдастся минута. Вот закончим с противопожарной профилактикой…

П о ж и л о й  с о т р у д н и к (кисло). Спасибо. (Уходит.)

Появляется  с о т р у д н и ц а.

С о т р у д н и ц а. К вам, Андрей Юрьевич, не попасть. Все в делах, заботах. Нельзя так. Посмотрите, до чего себя довели: бледность, под глазами — круги… Впрочем, бледность вам идет…

Н и к и т и н. Слушаю.

С о т р у д н и ц а. А официальность — не идет. Молодой, интересный.

Н и к и т и н. Слушаю.

С о т р у д н и ц а. Сын в институт поступать собрался.

Н и к и т и н. Наш институт ведь не учебный…

С о т р у д н и ц а (растерянно). Просто хотела поговорить. Посоветоваться.

Н и к и т и н (смотрит на часы). Прошу прощения, у меня встречи.

С о т р у д н и ц а  уходит.

(Бродит по кабинету. Нажимает кнопку селектора.) Пусть зайдут Метелко и Сударушкин.

Затемнение.

В актовом зале, под лозунгом, за большим столом — С у д а р у ш к и н, М е т е л к о, Ч е с н о к о в, П е т р о в - Ф р о л о в, с о т р у д н и к и  и н с т и т у т а.

П е т р о в - Ф р о л о в. Где же Никитин?

М е т е л к о. На совещании. Будет с минуты на минуту.

П е т р о в - Ф р о л о в. Четвертый месяц это слышу. А дело безотлагательное.

М е т е л к о. Докладывайте пока без него. Мы передадим.

П е т р о в - Ф р о л о в. И это тоже слышал.

С у д а р у ш к и н. Говорите.

П е т р о в - Ф р о л о в. Вообще перестали от вас какие-либо проекты получать. Раньше хоть Далидадзе за этим следил. А теперь кто?

П о ж и л о й  с о т р у д н и к. Мы теряем опытные, проверенные кадры. Как ни крути, администратором Далидадзе был толковым.

С о т р у д н и ц а (поколебавшись). Никитин не видит ни в ком из нас людей.

Ч е с н о к о в. Как интересно! Нелицеприятно!

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Всеволодов растил молодых, готовил смену. А этот…

Ч е с н о к о в. Ух, здорово!

Входит  с е к р е т а р ь.

С е к р е т а р ь. Звонил товарищ Никитин. Он задерживается еще на час.

П е т р о в - Ф р о л о в. Ну вот!

Все, кроме Сударушкина и Метелко, расходятся.

С у д а р у ш к и н. Слушай, но ведь он не этого хотел. Он просил разобраться и доложить, что за подсчеты ведет Далидадзе. И, я уверен, эти данные его бы тоже возмутили. Сколько их уже, этих отлынивающих! Ведь объективно Далидадзе руководствовался интересами института. Дела.

М е т е л к о. Снова тебе повторю. Мы ведь что людям обещали? Что станут лучше жить. Верно? Но откуда ее взять, лучшую жизнь, если работать никто лучше не стал. Наоборот, бросили. Если доходы от мытья окон мы жертвуем на покупку саженцев и городское строительство… Вот и выходит — надо кого-то выгнать и высвободившуюся сумму поделить…

С у д а р у ш к и н. Что мы, частные предприниматели, что ли? Капиталисты-изверги, чтобы людей на улицу выбрасывать? Нет, я на себя грех не возьму. Надо Далидадзе и всех остальных на службе восстановить.

М е т е л к о. Восстановить, да? Раскинь мозгами. Ведь он наш враг. И еще сколько у нас врагов! Пусть исчезнут. А ты хочешь им волю дать. Если они верх возьмут…

С у д а р у ш к и н. Интересы дела — прежде всего.

М е т е л к о. Подумай, кто будет блюсти интересы лучше, чем мы с тобой? То-то и оно. Воспользуются ситуацией. Сведут счеты. И сами окажемся на улице, и дело, ради которого все затевали, пострадает.

С у д а р у ш к и н. Как я устал от новшеств! От кипения и бурления. Хочется просто спокойно поработать. Посидеть. Поразмышлять. А тут — крутись. Э, какие раньше были времена! Собирались, обсуждали производственные проблемы. Можно было целый день обсуждать. И в прениях рождались великолепные идеи. Что ценней всего для творческого человека! Полет фантазии. Выдумка. Бывало, сболтнешь, понесет тебя… А так ли уж это плохо? Ну и соврал, ну и завысил обязательства, но ведь важен импульс. До такого порой додумывались… А теперь… Знай, погоняет… Ведь загонит всех! Человек не робот, чтобы только и думать, как показатели повышать. А где идейная, воспитательная сторона? (Передразнивает.) «Береги рабочую минуту»… Тьфу! А на деле полное разбазаривание полезного времени получается. Нет, нельзя забывать такую форму, как собрание. Где еще опытом поделиться? О достижениях рассказать? За недочеты покритиковать? Как же без этого можно?

М е т е л к о. Чем всегда была хороша наша жизнь? Тем, что предел мечтаний ограничен. Рваться к большему нет смысла. Крутиться не надо, чтобы все больше и больше зарабатывать. Ради чего? Что можешь себе позволить? Квартиру. Машину. Дачу. Ну и по мелочам — мебель, дубленку, три костюма, обед в ресторане. И все. Все. Ну, если совсем развращенная фантазия, — яхту. Других излишеств просто нет: особняка с бассейном, двух вилл на Сейшельских островах, личного аэроплана… Вот и не надо нервничать, что прогоришь, вылетишь в трубу, не надо на бирже крутиться, чтобы конкурентов опередить… В этом был безусловный плюс нашей жизни… А теперь… Соблазнов не прибавилось, а крутиться заставляют.

С у д а р у ш к и н. Почему ты все же не скажешь ему? Про ошибки?

М е т е л к о. Придет время — сам осознает…

С у д а р у ш к и н. Мы же делаем общее дело. У нас одни идеалы. Общие цели…

М е т е л к о (помедлив). Демагог!

С у д а р у ш к и н. Трус!

С ненавистью смотрят друг на друга. Расходятся.

Затемнение.

Н и к и т и н  и  М а р ь я  Б о р и с о в н а  дома, за чаем.

М а р ь я  Б о р и с о в н а. Попробуй торт. Мне кажется, получился.

Н и к и т и н. Торт удачный.

М а р ь я  Б о р и с о в н а. Ты изменился. Раньше ты находил другие слова. А теперь стал сухим, как магазинное печенье.

Молчат.

Как на работе?

Н и к и т и н. Нормально.

М а р ь я  Б о р и с о в н а. Рассказал бы.

Н и к и т и н. Хочется отдохнуть.

М а р ь я  Б о р и с о в н а (после паузы). Я собиралась узнать у тебя… Ты выгнал секретаря-старушку. И вахтера…

Н и к и т и н. Они ушли на заслуженный отдых.

М а р ь я  Б о р и с о в н а. Они ведь люди. Члены нашего общества ветеранов. Я этого раньше не знала. А теперь… Одним словом, руководство общества поручило мне поговорить с тобой.

Н и к и т и н (сдерживаясь). Мама, давай условимся, ты и твое общество не будете вмешиваться в мои служебные дела.

М а р ь я  Б о р и с о в н а. Ты стал жесток. А узнал ли ты, прежде чем провожать их на пенсию, об их жизненных планах? Их трудностях? Заботах?

Н и к и т и н. Какие еще трудности и заботы?

М а р ь я  Б о р и с о в н а. Два человека решили на старости лет соединить свои судьбы, создать семью. Нашли, можно сказать, друг друга… Захотели избавиться от одиночества… И тут ваше решение… Твое решение, потому что в коллективе, мне это известно, многие возражали.

Н и к и т и н. У меня нет времени объяснять одно и то же тысячу раз… Мы хотим попробовать отказаться от вспомогательных услуг. К примеру, на телефонные звонки отвечаем сами.

М а р ь я  Б о р и с о в н а. Я уж не говорю о том, что покойный муж уволенной секретарши, оказывается, учился вместе с твоим отцом.

Н и к и т и н. Это запрещенный прием.

М а р ь я  Б о р и с о в н а. Все средства хороши, чтобы разбудить в тебе человека.

Н и к и т и н (поднимается). Спасибо. Было очень вкусно.

М а р ь я  Б о р и с о в н а. Ты сильно изменился. (Всхлипывает.) Раньше ты таким не был. Черствый эгоист. Не думаешь о людях, забыл о матери. Не бываешь дома, а когда бываешь — из тебя слова не вытянешь. Что, не доросла, чтобы со мной делились?

Н и к и т и н. Опять глупости.

М а р ь я  Б о р и с о в н а. Хорошо, что ты такой умный. А уж я… я говорю глупости. Превратилась в прислугу. Стирать тебе рубашки, ходить по магазинам я больше не в силах. А ты отказываешься от положенной тебе машины… Сам покупай продукты!

Н и к и т и н. На служебном транспорте нельзя ездить по личным делам. Нельзя возить посторонних…

М а р ь я  Б о р и с о в н а. Вот и дожили! Я посторонняя!.. Скоро, стало быть, и меня погонят, как вахтера и секретаря. Их — с работы, меня — из дома. Хорошо, отец этого не слышит! Счастье, что не дожил. Да и я недолго тебя обременю. (Уходит.)

Н и к и т и н (обхватывает голову). Боже мой! Хоть кто-нибудь поймет меня?

Затемнение.

В актовом зале — С у д а р у ш к и н  и  М е т е л к о.

М е т е л к о. Перестань. Я этой дури твоей не одобряю.

С у д а р у ш к и н. Страшно, конечно, но что делать?

М е т е л к о. Имей в виду, я всем расскажу, что это ты.

С у д а р у ш к и н. Валяй.

М е т е л к о. Зачем тебе?

С у д а р у ш к и н. Не могу я так больше. И никто не может. Институт бурлит.

М е т е л к о. Значит, теперь самое время с Никитиным поговорить. Все ему выложить. Начистоту. Предупредить.

С у д а р у ш к и н. Он уже слушать не хочет. В каждом видит врага. Противника его методов.

Входит  с о т р у д н и ц а.

С о т р у д н и ц а. Сын провалился в институт. (Прикладывает к глазам платок.) Эх, не сочувствуйте, не надо. (Уходит.)

Появляется  п о ж и л о й  с о т р у д н и к.

П о ж и л о й  с о т р у д н и к. Что делать? Папа опять закурил — разуверился, что положат в больницу! (Машет рукой, уходит.)

Возникает  м о л о д о й  с о т р у д н и к.

М о л о д о й  с о т р у д н и к. Эх, черт с ней, с научной деятельностью. Женюсь. И все дела. (Уходит.)

С у д а р у ш к и н. Ты видишь! Каких людей теряем! Как хочешь! Не могу больше так… Бездействовать… (Разворачивает рулон материи, берет баночку с краской и кисть.)

М е т е л к о. Как бы еще хуже не сделать.

С у д а р у ш к и н. Хуже некуда.

М е т е л к о. Я в этом не участвую. (Уходит.)

С у д а р у ш к и н. Сам обойдусь. (Встает на стул, снимает прежний лозунг и вешает новый.) Читает: «Научные работники! Шире боритесь за внедрение своих изобретений в производство!» Вот ведь, когда-то казался анахронизмом. А сегодня как актуально звучит! (Уходит.)

Затемнение.

В с е в о л о д о в  у себя дома. Звонок.

Открывает дверь, впускает  Н и к и т и н а.

В с е в о л о д о в. Дорогой мой! Как я рад! С волнением наблюдаю за вашими усилиями.

Н и к и т и н. Вы читали газету?

В с е в о л о д о в. Присаживайтесь.

Н и к и т и н. Но это предательство! Я ведь хотел как лучше. Я все делал для их же блага! Я старался! И так обмануть… Так посмеяться над идеей… Я не понимаю людей. Чего они хотят? Чем недовольны? Казалось бы, я создал все условия… Учреждено общество говорящих правду. Об этом столько мечтали…

В с е в о л о д о в. Еще одно утяжеляющее звено. Нагромождение. Надстройка. Не обижайтесь. Мне вспоминается цирковой аттракцион: атлет держит на плечах целую пирамиду гимнастов. Ну еще один вскочил. Ну еще один карабкается… Но не до бесконечности же… Нельзя заставить говорить правду по обязанности. Все, что было необходимо, говорилось и без вашего общества.

Н и к и т и н. Люди отвыкли от честного, искреннего общения. Я вернул им его.

В с е в о л о д о в. А сколько, несмотря на ваше общество, от вас утаивали?

Н и к и т и н. Зачем они так со мной?

В с е в о л о д о в. Я вам сочувствую. Все это сам испытал. Как лез из кожи, выбивался из сил. Ночи не спал, изобретал стимулы. Пробовали работать на энтузиазме. Какие поразительные были успехи! Все тогда будто подпрыгнули, стали выше самих себя. Но как высоко ни подпрыгнуть, все равно вернешься на землю. Вернулись и попробовали гнать к рекордам силой. Те немногие, что не были посажены, жили за счет заключенных. И это кончилось. Теперь пора заняться собственно работой. А кто знает как?

Н и к и т и н (думает). Так вы… вы специально уступили мне место?

В с е в о л о д о в. Да, я не знал, что дальше. Не мог даже вообразить. Думал, вы, молодой, энергичный, найдете выход. Сумеете. Вы попытались оживить их свободой. Я, сразу скажу, в это не верил. Ну дашь людям кучу возможностей. А зачем? При более чем скромных талантах свобода не нужна. Инициаторов у нас мало. Исполнителей большинство. А для исполнителя свобода в том, чтобы выполнять приказ. Кроме того, ему невыгодно хорошо работать. Потому что, если ничего не делать, будешь получать зарплату. А если будешь суетиться, то в придачу к зарплате получишь нервотрепку. Вы поняли меня?

Звонок телефона.

В с е в о л о д о в (снимает трубку). Как?.. Что вы говорите?.. (Передает трубку Никитину.) Боже мой!

Н и к и т и н (в трубку). Пожар?.. Охвачены нижние этажи? (Убегает.)

В с е в о л о д о в (смотрит ему вслед). Если бы на меня такое обрушилось в самом начале… Бедный мальчик!..

Затемнение.

В закопченном актовом зале, под лозунгом «Научные работники! Шире боритесь за внедрение своих изобретений в производство!» сидят  Ч е с н о к о в, С у д а р у ш к и н, М е т е л к о, с о т р у д н и к и  и н с т и т у т а. Отдельно на стуле — Н и к и т и н.

Ч е с н о к о в. Я здесь человек новый. Но скажу по свежему впечатлению: институт устал от чересчур индивидуализированной и беспорядочной, раздерганной, нерегламентированной жизни, к которой у нас нет привычки. Люди потеряли ориентир, перестали понимать, за какой участок работы они отвечают, запутались в огромном количестве общественных нагрузок. Пожар явился закономерным следствием этой неразберихи. Но то, как слаженно его потушили, свидетельствует, что в коллективе сохранилось здоровое начало.

Аплодисменты.

Н и к и т и н (вскакивает). Я предупреждал. Надо было скорее расчистить… от завала бумаг…

П о ж и л о й  с о т р у д н и к. Да, с этого надо было начинать.

М о л о д о й  с о т р у д н и к. А не с сомнительного толка нововведений и расправы над личными врагами.

С о т р у д н и ц а. Хочу вам объявить: создана комиссия… Да вот и она…

Входят  О р е л и к, К а р а с е в, П е т р о в - Ф р о л о в.

К а р а с е в. Мы насчет пожара.

О р е л и к. И прочих вопиющих фактов.

П е т р о в - Ф р о л о в. Вот именно. (Запрокидывает голову, читает по слогам.) «На-уч-ные ра-бот-ни-ки»…

О р е л и к. Очень правильный и своевременный призыв.

К а р а с е в. Он показывает, что в институте сохранились здоровые силы.

О р е л и к. А теперь пойдем считать убытки.

К а р а с е в. Увы, друзья! Надо как можно скорее ликвидировать последствия пожара. Не будем терять времени на пустопорожнюю болтовню. Дело надо делать.

Н и к и т и н. Но это мои слова.

П е т р о в - Ф р о л о в. Вот именно. Айда!

С у д а р у ш к и н. Пойдем?

М е т е л к о. Пойдем пока.

Все уходят. В зале остается Никитин.

Н и к и т и н. Я снова один… Оболган и покинут. (Задирает голову.) Нет, я не отступлю… Прежнего не повторится. Не позволю… (Подставляет стул и срывает лозунг. Подходит к телефонному аппарату, набирает номер.) Але, мама?.. Это я. Не ходи в прачечную. Сейчас приеду и сам схожу. (Долго стоит, раскачиваясь и потирая лоб, потом набирает номер.) Але, Володя? Пришли корреспондентов. Пусть сообщат о новом эксперименте. Хочу выставить заслон перед столовой. Каждый будет иметь право съесть столько, сколько заработал… Да, предвижу… Ну, назовут извергом. Мне не привыкать… Жду. (Опускает трубку.) Есть, есть еще надежные люди!

Вбегает  Д а л и д а д з е.

Д а л и д а д з е. Безобразие! Хулиганство! Мы не можем накормить членов комиссии!

Н и к и т и н. А чем они могут подтвердить свое право?

Д а л и д а д з е. Мы сообща составили сотни документов с доказательством срочной необходимости увеличения производительности труда…

Н и к и т и н. Понятно.

Вбегает  Ч е с н о к о в.

Ч е с н о к о в. Как они смеют! Я обзвонил пять заводов. Вздрючил! Заставил вовремя выполнить годовое задание. Разве я не заслужил мисочки борща?

Н и к и т и н. Коллеги, затяните пояса. Эксперимент только набирает силу. Я тоже за последний год не сделал ничего путного. Так что надо восполнить… Прошлые заслуги — не в счет.

Д а л и д а д з е. Хватит экспериментов!

Ч е с н о к о в. Мы не позволим! Теперь мы в ответе за будущее.

Н и к и т и н. Тогда идите и подумайте.

Ч е с н о к о в  и  Д а л и д а д з е, качая головами, уходят.

(Трет лоб.) Но как я устал! Как устал! (Уходит.)

Возвращаются  С у д а р у ш к и н  и  М е т е л к о.

С у д а р у ш к и н. Ну вот и все. Что теперь будет? Страшно.

М е т е л к о (задирает голову). А где лозунг?

С у д а р у ш к и н. Началось.

М е т е л к о. А может, кончилось?

С у д а р у ш к и н. Вот вопрос. Кончилось или началось?

М е т е л к о. Что-то кончилось. Что-то началось.

С у д а р у ш к и н. Опять неизвестность. Это и страшно.

М е т е л к о. Не дрейфь… Чего ты дрейфишь-то? (Смотрят друг на друга. Уходят.)