Встреча в эфире

Время идет — не видать пока

На траверзе нашей эры

Лучше занятья для мужика,

Чем ждать и крутить верньеры.

(с) О. Медведев

— Выруби свою шарманку, Панкрат, — раздраженно сказал навигатор. — Неужели нельзя хоть день провести в тишине?

— Не будь занудой, Берлов, — возразил связист. — Музыка облагораживает душу. Вот послушай — Флер ди на Эсперааанса…

— Лет май пипл гоу, Панкрат, надень наушники и не засоряй рубку. — подытожил капитан. — А ты, Берлов, убавь гравитацию. Башка трещит, сил нет.

— Будет сделано, мой капитан, — шутливо поклонился Панкрат и сделал вид, что убавил звук. Грузный Берлов занес большую ладонь над блестящей крышкой приемника. Панкрат заныл:

— Иван Терентич, скажи ему, испортит хорошую вещь.

— Прекратить оба, — рявкнул капитан и потер стянутый шрамом лоб. — Что вы как дети!

Недовольно ворча, бородатые «дети» вышли из рубки. Справочник Б. Бондарева, он же «полное Руководство по путешествиям в открытом космосе» поощрял пикировки как полезные для поддержания атмосферы. Обычно капитан Дзюба соглашался с экспертом, но боль весомее правил. По-хорошему следовало сходить в медотсек и отдаться в заботливые титановые манипуляторы доктора Д-382-ХС, ощутить, как в сосуды вползает датчик и светится сквозь черепную кость… Две таблетки адаптана — и все пройдет.

Капитан потянулся так, что хрустнули косточки, и поднялся из кресла. Стенные панели рубки пошли переливчатой рябью, панорама Москва-сити сменилась просторной гладью Балтийского моря. Говорят, так спокойней — не думаешь, что за тонкой перегородкой ждет жадная пустота космоса. Одним движением Дзюба убрал голограмму. Сияющая бездна открылась вокруг, лохматые звезды, бледные пятна газа, штрихи комет — не хватало лишь невесомости. Мириады неслышимых звуков вспыхивали и гасли, тоненькими иголками впивались в глазные яблоки и кончики пальцев, напоминали — секунда и живой разум, живое тело, мощный корабль со всеми приборами и устройствами превратится во вспышку плазмы. Достаточно одной ошибки. Но он, Иван Дзюба, ошибки не совершит.

Где-то там у Эпсилона Индейца в открытом космосе висит шлюпка. В ней четыре анабиозные капсулы. Четыре человека ожидают спасения. И дождутся. Но оставим личное, капитан.

…В той норе, во тьме печальной,

Гроб качается хрустальный

На цепях между столбов…

Звучно помянув Пушкина, Дзюба вернул на панели пасторальный пейзаж. До окрестностей упрямой желтой звезды оставалась неделя. До Земли — три с половиной парсека.

Узорчатая змейка тату свернулась вокруг запястья капитана, еле заметно пошевеливая хвостом. Зеленый позитив, оранжевая решимость, ни красных ни фиолетовых пятен. Все хорошо. А у Берлова? Где он нынче, на камбузе или в оранжерее? Осторожно двигая пальцами, Дзюба вывел на экран пульта изображение с камеры и увеличил до максимума. Задумчивый Берлов вручную проливал контейнеры с овощами. Тату, смешной попугайчик, красовался на мощной шее. Бурые перышки сосредоточенности, пестрый хохолок гнева, огнистые вспышки быстрых мыслей. Берлов в норме. И Панкрат как всегда в порядке — его тату третьим глазом сияло посреди лба и лучилось желтым довольством. Словно почуяв взгляд капитана, связист ухмыльнулся и помахал камере.

Все свободное время Берлов возился с огородом. Комбинировал удобрения, световые и тепловые режимы, собственноручно сажал и сеял. К чану с булькающей биомассой он приближался осторожно — пахучая жижа поглощала органические отходы и выглядела так, словно намеревалась сожрать своего пастыря. Зато мясо вызревало что надо и молоко на вкус не отличалось от настоящего. Ну почти…

Камбуз Берлов тоже настраивал сам. В долгом полете все важно, от скверной пищи матросы, знаете ли, и бунтовать начинали. Поэтому — никакой уравниловки. Капитан человек простой, любит борщ и сладкие вафли, гурман Панкрат предпочитает японскую кухню. Самого навигатора устраивала любая еда — лишь бы с хлебом. И сервировочка, белая скатерть, цветы на столе. И лакомства, которые можно утащить в каюту и употребить в одиночестве, под книжки или кино…Там же плюшки с корицей!

Тяжело топая, Берлов промчался по кольцу коридора в пищевой отсек. Сногсшибательный запах распространялся из камбуза, корабельный енот Мотька уже ошивался у двери, умильно складывая передние лапки. Чудо-печка тихо попискивала, оставалось ещё секунд сорок. Довольный Берлов погладил бороду. Сколько он воевал со снабженцами в Лунограде, пробивая грамотную умную кухню с кофеваркой, вафельницей и мороженицей, сколько доказывал — на синтезаторе с гидропоникой два года не проживешь, нужно вкусненькое! Поднимает настроение, улучшает аппетит, опять же профилактика. На профилактике бюрократы сломались.

Печь заурчала, крышка духовки поехала вверх. Замечтавшийся Берлов взял прихватки, вгляделся — и уронил противень. Ушлый Мотька тут же ухватил булочку, выплюнул с визгом, и погнал её по коридору подталкивая то мордой, то лапами. Тату вздулась и запульсировала, Берлов понял, что попугай стал красным. Но ему было все равно. Навигатор поднял одну плюшку, выругался и отправился искать Панкрата. Ясно кто, даже камеры можно не проверять.

В тихой комнате тишиной и не пахло. Б. Бондарев в своем «Руководстве» поощрял хобби у дальнолетчиков и Панкрат творил в тихой все что хотел. Связь с Базой ожидалась ещё через час, проблем с волной не намечалось и это радовало. Если контакт пропадал надолго, Панкрат активировал чип, подключал светомузыку, падал в транс и резонировал с телепатом из Лунограда. Сеанс кончался судорогами, галлюцинациями, ещё день-два Панкрат странно слышал и плохо соображал. По счастью нужда в телеграммах возникала не часто.

Таких как он, баловали и берегли — без связиста корабль мог оглохнуть на месяцы. Поэтому тихая комната выглядела роскошно. Ковер из живой травы, стены с тропическими пейзажами, уютное кресло с виброспинкой и подставкой для ног, личная кофеварка, в которой Панкрат ничтоже сумняшеся заваривал экзотические чаи. Плитку лунного улуна, собранного вручную на плантации Моря Ясности, связист берег на обратный путь, но сегодня не удержался. Фоном играл космический белый шум — один из приемников круглосуточно «серфил» окружающее пространство. Три других ловили Солнечную систему, три пары наушников лежали на пульте.

«Нью-Орлеанский джаз» передавал горячий «Гарлемский ноктюрн», хриплый сакс вторил хмурому контрабасу. На «Красной волне» сводный хор казаков Большого Сырта выводил бессмертное «Ничь яка мисячна», свист марсианского ветра в расщелинах скал сплетался с чистыми мужскими голосами. Луноград пробивался чуть слышно, но там звучало самое интересное — «Третья Космическая» в 3-д. Довольный Панкрат развалился в кресле, пощелкивая пальцами в такт. Чай уже заварился, осталось наполнить пиалушку, поднести ко рту и ощутить легчайшую, душистую горечь улуна…

Берлов ввалился в помещение грозный, как обиженный слон. Панкрат заскреб ногами, пытаясь подняться и поприветствовать товарища, но вставать не понадобилось. Разъяренный навигатор выдернул кресло на середину комнаты и ткнул связисту в нос помятую плюшку.

— Что это такое, я тебя спрашиваю?

— Булочка, — невинно улыбнулся Панкрат и потянул носом. — Свежая, судя по запаху очень вкусная булочка.

— Хватит корчить из себя дурака. На что она похожа?

— А на что она похожа?

— Как ты думаешь?

— Как я думаю? — Панкрат двумя пальчиками взял выпечку, осмотрел её со всех сторон, обнюхал и демонстративно облизнулся. — Фу, пошляк! Жениться, вам, Берлов, надо, а не воображать бог весть что! Подумаешь, розовая булочка.

— Сколько раз я запрещал появляться на моей кухне, совать нос в мою стряпню и трогать мою технику? Сколько раз я просил — прекратить хулиганские выходки?

Тату на шее навигатора пылала костром — ещё чуть-чуть и бахнет сигнал тревоги, Берлов схлопочет адову дозу снотворного, вырубится дня на два и окончательно обозлится…

— Зачем так шуметь, дружище? Целы и невредимы твои драгоценные плюшки, — честно глядя в глаза навигатору произнес Панкрат. Контейнер он спрятал в тумбе для дисков, хорошенько укутав. Аппетитные, подрумяненные плюшки даже не успели остыть.

— Я всего лишь заранее подкорректировал программу и запустил вторую партию, чуть-чуть изменив рецепт. Думал, ты посмеешься. Попробуй!

Недоверчивый Берлов поглядел на розовую булочку странной формы, осторожно откусил:

— Хмм… Ты прав, неплохо. Оригинальный такой, пряный привкус. Признавайся, что ты туда намешал?

— Краситель для образцов, но это неважно, — отмахнулся Панкрат. — Давай-ка лучше посидим, выпьем чаю неторопливо, послушаем музыку.

— Знаю я твою музыку, — скривился Берлов.

— Не всю, — возразил Панкрат. — Вот, держи!

Ради мира он отдал самое дорогое. И наблюдал как гармония «Третьей Космической» расслабляет толстогубое, обиженное лицо товарища, как светлеет тату, как случайная капля чая медленно скатывается по рыжеватой, всклокоченной бороде. Так-то лучше!

Подумав, Панкрат разлил по второй, потом по третьей. Берлов осторожно брал крохотные пиалы. Он чувствовал себя легким, веселым и очень добрым. И хотел поделиться всем-всем.

— Послушай, дружище, братья индусы огнем жгут. Люблю я этнику, на душе от неё светлеет. Держи наушники.

— Спасибо, дружище!

Ободок наушников жалобно скрипнул, Панкрат подкрутил звук и расхохотался.

— Берлов, ты шутишь? Думаешь я Кали-мантру с левой пургой спутаю?

Удивленный Берлов перехватил наушники, прислушался внимательно.

— Я ошибся? Знакомое ведь поют, и мелодия вроде та.

— Мелодия может и та, — прищурился Панкрат. — Только язык другой. Мантры, да будет тебе известно, дружище, написаны на санскрите. А это не санскрит.

— Значит жаргон или перевод.

— У меня абсолютный слух, к языкам в том числе, ты забыл?

— Включи лингвоанализатор и не крути мне бороду.

Незаметно пожав плечами, Панкрат, разлил по четвертой пиалушке, хозяйственно спрятал плитку улуна и набрал на планшете «режим анализа». В первый раз за полгода полета навигатор увидел, как темнеет тату связиста.

— Берлов! Миша?! Ты точно слышишь чертову мантру? Я не хватанул «звездочку»?

— Слышу конечно. А в чем дело?

— Такого языка не существует.

Потолочный «глазок» мигнул и засветился зеленым. Из динамика раздалось сердитое:

— Через полчаса сеанс связи. Панкрат, займись делом! Берлов, займись обедом, а потом отдыхать — ты на вахте, надеюсь помнишь?

— Товарищ капитан, загляните к нам в тихую, — голос Панкрата дрогнул. — По ходу ЧП, Иван Терентич!

Для начала капитан сварливо понюхал чай. Потом долго смотрел в планшет и крутил наушники. Там тяжелый, переливчатый женский вокал под аккомпанемент барабанов и бубенцов выводил песню за песней на языке, которого на Земле никогда не звучало.

— Воспользуемся бритвой Оккама. Или мы — все трое — поймали «звездочку» и надо срочно принимать меры. Или «звездочка» приключилась у твоего планшета, Панкрат, чего я ни разу не исключаю. Или песни существуют на самом деле. Покажь тату!

Попугай Берлова опасливо синел, отсвечивая перышками любопытства. Третий глаз Панкрата от удовольствия сиял золотом. Змейка Дзюбы выглядела похуже, но ещё не опасно. Так. Тестим!

Анабиозку не оформляли под «милый дом». Там царили металл и плексиглас, пахло озоном, лекарствами и стерильной чистотой. Тяжело вздохнув, капитан набрал код на крышке дальней камеры, спустя пару минут створки разъехались. Голый, мокрый и сонный Булат Мустафин, второй пилот, сел, зевнул и воззрился на экипаж

— На заре ты его не буди, да… Уже долетели?

— Нет, Булат, дорогой, нужна твоя помощь. Скажи пожалуйста, что ты слышишь и что ты видишь.

— Вижу приемник, слышу музыку, незнакомую и малоприятную. Планшет пишет «язык не обнаружен». Дай-ка!

Чуткие пальцы пилота пробежались по экрану, красные от охладителя глаза всмотрелись в ряды цифр.

— В порядке ваша техника. Что-нибудь ещё? Доброй ночи.

Спиной назад пилот плюхнулся в камеру и набрал изнутри код. Экипаж переглянулся, тату синхронно блеснули желтым. Бритва Оккама отрезала самый паршивый из вариантов. Оставался самый невероятный.

— Панкрат, у тебя через шесть минут связь! Марш в тихую. Только знаешь, не надо пока на Базу докладывать, что мы тут слышали.

— Так точно, Иван Терентич!

Довольный Панкрат вприпрыжку помчался в тихую, хмурый Берлов поплелся следом — спасать драгоценные плюшки. Задумчивый Дзюба, надел наушники, покрутил верньеры приемника — в коридорах связь ловила намного хуже.

— После прохождения плотных слоев атмосферы в иллюминаторах появилась наша родная Земля, — заявил знакомый и в то же время искаженный помехами голос. — Береговая линия очень хорошо видна. Вода в океанах, морях…

Вы хотите сказать, что Гагарин жив, уважаемая радиостанция? Бред конечно, он родился в позапрошлом веке. Что ещё вы сыграете старому капитану?

Снова песенка, бодрая и задорная. Обрывок передачи на неизвестном языке. Минута жуткого — аж уши закладывает — треска помех. Задыхающийся, перепуганный голос повторяет одну и ту же фразу — кажется, просит о помощи.

Чья-то теплая морда прижалась к ноге капитана, острые коготки потеребили штанину. Подлиза Мотька жаждал ласки, капитан машинально погладил енота и продолжил серфинг. Знакомый, черт побери, голос:

— Конечно я скучаю, Наташка. Полгода висеть в системе, собирать данные, ещё полгода лететь назад. Нет, не думаю. Понимаешь — есть вещи, не зависящие от пространства и времени. Он знал, кого берет в жены, и я знала, что у меня за муж. Мы любим небо так же сильно, как и друг друга. Сейчас, включу звезды и попробую объяснить ещё раз… Стой! Черт побери, Наташка, смотри, планета… Не может быть!!!

Бледный капитан поймал приемник у самого пола, крутнул верньеры, но голос Аси уже исчез. Жива! Слава богу, она жива.

Снова помехи, мерзкий треск, скрежет. Беззаботный диктор на превосходном немецком читает новости, рассказывает о погоде в Европе. Нет, на Европе метеоритный дождь, ожидаются выплески гейзеров на южном полюсе, будьте осторожны при выходе из куполаааааааауууууааа

Поток зубодробительной, мозголомной какофонии заглушил слова диктора — звучала несомненная музыка, но ни один земной инструмент не смог бы её издать. Дзюба сдернул наушники, прижал ладони к вискам — боль поймала его, стиснула обручем голову. Где же таблетка? Мотька, пшел вон!

Панкрат и Берлов дождались капитана в тихой. Новостей с Земли особенных не прислали, экипаж «Шэньчжоу» двигался к Сириусу в штатном режиме, экипаж «Аполлона» ушел в спячку на время прыжка, мама Берлова связала сыну два шарфика и расстроилась, что белый понравился ему больше черного.

Дзюба басовито откашлялся, хмыкнул, погладил седоватую бороду:

— Тут такое дело… товарищи… парни… У меня две новости. Хорошая — похоже мы найдем «Терешкову» там, где рассчитывали, фрегат успел приблизиться к системе Эпсилона Индейца и готовился к высадке на планету. Очень хорошая — кажется, мы нашли не только корабль.

Берлов замер с открытым ртом, как никогда похожий на повзрослевшего пупса. Тату Панкрата переливалось всеми цветами радуги. Дзюба подумал, что и сам выглядит донельзя смешно. Наступил день, который однажды войдет в историю человечества — а он стоит дурак дураком и двух слов внятно связать не может.

Внеземную жизнь отыскали больше полувека назад. На Марсе росли лишайники, мхи и невероятно живучие колючки. В толще мерзлой земли ползали черви, в скалах встречались медлительные серьёзные ящерицы, экваториальные озера дважды в год полнились мелкой живностью ослепительно красного цвета. По подледным морям Европы лениво плавали серебристые псевдомедузы. Титан кишел многоклеточными созданиями всех цветов радуги, способными в считанные секунды уничтожить любую органику. И все.

Братьев по разуму не попалось ни трем кораблям первой межзвездной волны, ни шести кораблям второй. Третья волна шла сейчас. Умом Дзюба понимал, что радоваться ещё рано, что неведомый передатчик может озвучивать временную петлю или аномалию, что причин у происходящего больше чем звезд на небе. Но черт побери, как же он понимал Колумба.

— Знаете, что я скажу, Иван Терентич, — Панкрат с нежностью поглядел на наушники. — Кем бы ни были наши новые соседи по космосу, в музыке они разбираются. Значит мы с ними сможем договориться!

— Если в музыке они разбираются так же как ты, у дипломатов будут проблемы, — съязвил Берлов.

— К ним не послов надо отправлять, а джазменов. Или, скажем, сводный хор казаков Большого Сырта, — хихикнул Панкрат. — Вот послушай!

Он ловко выхватил у капитана приемник, выдернул наушники и дал звук.

Затрещало, засвиристело, зазвенело ветряным колокольчиком. Женский голос перекрыл все помехи.

— Панкрат, ты гений! Я взяла чуйку-диджея и мы убили танцпол! Квадрозвук, фракталы по стенам, вибропол, море ароматов… Как их перло, как тащило, как плющило — жаль, милый, ты этого не видел. И не скоро увидишь — там тебе не Таити. Кстати, хотела сказать, что выхожу замуж. Сообщений больше не жди. Ты был моим лучшим, но все кончается. Те апа ату неи, красавчик, до встречи на Земле!

Экипаж помолчал из вежливости.

— Сочувствую, — буркнул Берлов и похлопал товарища по плечу. — Свинская выходка. Сегодняшнее?

— Нет, — вздохнул Панкрат. — Я ждал вестей послезавтра. И давно догадался — хреновым бы я был телепатом, если б не понял. У Селены никак не хватало смелости… Что ж, счастья ей.

Чуткие пальцы Панкрата вцепились в подлокотники кресла, третий глаз пошел рябью. Ничего, он мужик, справится. Задумчивый Дзюба поглядел на приемники, потом выдернул наушники из ближайшего.

— Передаем сигналы точного времени. Начало шестого сигнала соответствует 15 часам московского времени…

Следующий.

— Седьмой! Седьмой! Я Кюри! Нашел воду. Берите мои пеленги…

Последний приемник молчал так долго, что капитан решил — сломан. Но Панкрат покачал головой — играет тишина. Дзюба вслушался в еле слышно ажурное переплетение стеклянных звонов и хрупких шелестов, покачал головой — нам, землянам, недоступно наслажденье чудным звуком.

— Не нравится мне эта история, — подытожил Берлов. — Товарищи, я бы не торопился докладывать о ЧП Базе, пока сами не разберемся, кто заполняет эфир. Панкрат, реально запеленговать, откуда идет передача?

— С точностью до пары световых часов — запросто, — буркнул Панкрат. — Точка где-то в окрестностях Эпсилона Индейца.

«Не важно, насколько ситуация плоха, вы всегда сможете сделать ее еще хуже» писал Б. Бондарев и оспорить его не представлялось возможным.

Панкрат не стал сообщать капитану о своих планах — он резонно боялся, что не встретит ни малейшего понимания. Предстоял последний прыжок, экипаж в полном составе, включая недовольного Мотьку, разлегся по своим камерам, как полагается по уставу — за четыре часа до заморозка, через шесть часов после подъем. Но если не набрать код и выждать десять минут в голубоватой отвратительно холодной жиже, то никто ничего не заметит.

В тихой комнате наконец-то наступила настоящая тишина. Панкрат вырубил все приборы, даже планшет, перевел приемники на автономку и выключил свет. Травяной ковер манил, связист лег навзничь, раскинул руки, закрыл глаза и на пару минут провалился в транс, ощупывая пространство. Все пусто. Все равно. Все спокойно.

Часа хватит. Активация чипа, четырехкратно усиленный позывной неизвестной радиостанции и свободный, не загруженный ничем разум. Калибровка сигнальных систем, смена фокусировки глаз, запредельное расширение слуха. Скорость мысли быстрее скорости света, давно доказано. Превращаешь себя в невесомый поток молекул, звездную пыль и отправляешь вперед, по вектору звука. Мимо огромных провалов глухой и немой тьмы, мимо вспышек ослепительно белого света и фиолетовых лент газа. Мимо стаи комет, ледяных и безжизненных, мимо тусклого шара древней звезды и лохматых протуберанцев новой. Мимо взрывов и колыханий, пустоты и невидимых сгустков пространства, магнитных бурь и тепловых облаков. Звуком оммм, словом дым, светом смерти, смирительным медом… Ти-ти-та, ти-ти-та, ти-ти… есть! Пеленг! Координаты!!!

Пространство жонглирует огненными шарами, мир изгибается бешеной кошкой, скручивается спиралью, проваливается и уходит из-под ног. Свободное падение во все стороны разом, кровь кипит и выплескивается сквозь веки. Нота нет дребезжит раскаленной иглой, алый грохот обрушивается сладким запахом в грудь, шею сводит звонкий укус…

Дзюба был бы плохим капитаном, если б не знал все причуды своих парней. Сигнал сирены сработал стоп-кодом для анабиозки, створки раскрылись, остальное — дело техники. В чем мать родила, капитан промчался по коридорам, ухватил за шкирку ничего не соображающего Панкрата, проволок его по полу и затолкал его в камеру за пятнадцать минут до прыжка.

Когда фрегат вынырнул из прыжка прямиком к Оортову облаку Эпсилона Индейца, связного у экипажа все ещё не было. Доктор Д-382-ХС разводил манипуляторами — сон, покой, седативные, адаптогены, через три-четыре дня можно рискнуть будить, но до полного восстановления никаких трансов. Иначе психику пациенту и на Земле вряд ли соберут.

Пилот Мустафин умел работать со связью. К выходке Панкрата он, в отличие от капитана и навигатора, отнесся стоически — приступ «звездочки» обошелся без трупов и повреждений, вот и славно. Случалось и хуже, намного хуже, вам ли, Иван Терентиевич, не знать. Координаты есть — ими и воспользуемся, а Панкрат пусть себе отдыхает. И мы отдохнем в тишине. Понурый Берлов не стал возражать, но капитан видел — навигатор тоскует по товарищу, по язвительным пикировкам и сомнительным выходкам. Кто б мог подумать? Дзюба подумывал даже — не посадить ли Мишу на разведочный ботик, не отправить ли его на богом забытый планетоид, где, по мнению связиста, располагался загадочный передатчик. Увы, грузный Берлов в душе оставался романтиком и фантазером. А Мустафина, как судачили девчонки на Базе, целиком выпилили из марсианского льда. Его тату неизменно светилось белым, голос оставался спокойным и выражение лица почти не менялось. Иногда Дзюбу подмывало поднести детектор к бритому наголо, шишковатому черепу пилота, но капитан понимал, что товарищ не поймет шутки. Поэтому ботик повел Мустафин — экипаж не сомневался, что пилот соберет информацию с дотошностью робота.

Планетоид был как планетоид — безжизненный ком из камней и льда, болтающийся на поводке притяжения мамы-звезды. Ни атмосферы, ни гейзеров, ни метановых озер или хлорных дождей, ни бездонных пропастей или вздымающихся в пустоту скал. Невысокие горы, неглубокие трещины, острые шпили льда, пустые и ровные как стол долины. И пыль, пыль, пыль — мелкая, серая, легкая, покрывающая все вокруг. Мустафин шел низко, он видел кратеры астероидов, штрихи упавших камней, узоры и линии магнитных аномалий. Тысячи тысяч лет пыль царила здесь, берегла летописи событий.

Добросовестные камеры не фиксировали ничего лишнего — ни дорог, ни куполов, ни механизмов. Мустафин не спешил — он шел по пеленгу, по сигналу:

— От Совета Министров СССР. На Чернобыльской атомной электростанции произошла авария. Поврежден один из атомных реакторов. Принимаются меры для ликвидации последствий аварии. Пострадавшим оказывается помощь.

Что за авария произошла на атомной станции Мустафин не помнил, но судя по эсэсэсэр неизвестная радиостанция ловила передачи вековой давности. Или считывала их с подсознания экипажа. Принцип работы вектора мысли ещё не до конца описан и формальной логике не поддается, возможно чудак Панкрат сбил настройки инопланетного приемника или сумел пробить канал связи между прошлым и будущим. Разберемся!

Двойная цепочка следов возникла прямо посреди долины. Словно кто-то спрыгнул с катера или ботика прямо в пыль, поднялся на две ноги и пошел себе неторопливо, неся что-то тяжелое на левом плече, а потом вернулся назад и исчез. Мустафин аккуратно посадил ботик в серый песок и двинулся следом. У неизвестного оказался широкий шаг, он хорошо адаптировался к низкой тяге, ни разу не упал, и походка его не особо отличалась от человеческой. А вот станция не походила ни на что, виденное пилотом раньше.

Октаэдр, составленный из металлических труб с четырьмя опорами-лапами. Переплетение проводов, нитей, струн и тросов. Полупрозрачные колокольчики и шары, трубки и палочки, ветряные арфы, крученые раковины, звонкие на вид бубенцы, ленты из материала, похожего на замороженную бумагу, тысячи тысяч бусинок. Пыль скрывала цвета и детали, но Мустафин понял — от любого ветра конструкция бы зазвучала фантастическим многоголосьем. Вот только атмосферы здесь нет и никогда не было, причудливая симфония заслужила лишь немоту.

Не удержавшись, пилот тронул манипулятором гроздь колокольчиков — и струны заколыхались, задрожали, каждая в своем ритме. Серая пыль осыпалась медленным облаком, проявились цвета, стеклянные и густые. Неслышный звук двигал ленты и трубки, вращал бусины, теребил колокольцы и провода. Музыка говорила, Мустафин не стал слушать.

Следы вели к небольшому проходу между тросами. Пришлось нагнуться, ссутулиться и протискиваться боком. Внутри царила все та же пыль. Три синих куба мелко вибрировали, сияли изнутри быстрыми, бегучими искрами. Небольшой экран — или картина? — опускался с потолка. Предмет, похожий на шар из цельного янтаря, висел прямо в воздухе, озаряя пространство неярким светом. Мустафин вгляделся в мерцающие сполохи. Ему захотелось взять шар голыми руками, прокатить по ладони, прижать к щеке, подбросить и вновь поймать, как дети играют с мячиком. Живое сладостное тепло заворожило пилота.

Наушники связи включились вовремя. Разобрать, что именно говорит капитан, не удалось — провода экранировали сигнал. Зато маяк тревоги сработал четко. Экономными, быстрыми движениями, Мустафин обошел помещение, двигая камеру так, чтобы зафиксировать каждую деталь, затем выбрался наружу и подключил джамп скафандра, чтобы снять станцию сверху, со всех сторон. Затем попятился прочь, двигаясь по следам и не выключая камеру. Ботик ждал на том же месте, пыль уже припорошила его. Старт!

Новостей у капитана, как водится, нашлось две. Хорошая — спасательная шлюпка с «Терешковой» снова подала «СОС» и её успели запеленговать. Плохая — она дрейфовала в облаке астероидов и достать её, не угробив разведочный ботик, не представлялось возможным. Глядя в визор, Мустафин просчитал траектории и развел руками — простите, товарищ капитан, не возьмусь. Сосредоточенный Дзюба пожал плечами и согласился, он не хотел рисковать ни экипажем, ни кораблем. Астероиды не кометы, опасаться газовых шлейфов, потоков пыли и осколков камней нет нужды — и все же столкновения с ними никакой ботик не выдержит. А фрегат при попытке пристыковаться разнесет все вокруг или сдвинет неуправляемое суденышко. К тому же связаться с четверкой дальнолетчиков не удалось — шлюпка на запросы не отвечала. Скорее всего люди в анабиозе, берегут кислород и провизию. Или… а вот этот аргумент, Иван Терентич, мы отметаем как пораженческий!

«Если дверь, об которую вы бьетесь лбом, безнадежно заперта, оглядитесь вокруг — возможно рядом есть черный ход» утверждало руководство Б. Бондарева. Будь Иван вторым пилотом, он бы уже сидел за рулем ботика, как полный герой, и плевал на астероиды, выжимая все шансы из возможных. Но что дозволено пилоту, не дозволено капитану… по крайней мере, сперва стоит поискать варианты.

Пока экипаж, включая разбуженного и все ещё плохо соображающего Панкрата, пил чай в рубке и медитировал на экраны, ответ пришел сам собой. Правильную идею подал неугомонный енот Мотька. С задорным верещанием он атаковал киберуборщика и потащил механизм по коридору, придерживая лапами за манипулятор. Робот трещал и пищал, но двигался в заданном направлении, вызывая у экипажа неудержимый хохот.

— А кто мешает нам повторить? — подумал вслух Дзюба. — Взять ремонтника, заправить по самые камеры, подогнать к шлюпке и зацепить за обшивку. Сопла у него, бедолаги, слабенькие, но инерцию задать хватит.

— А никто не мешает, Иван Терентич, — подтвердил Берлов. — Медленно-бережно выведем и пришвартуем как миленькую.

— Сейчас рассчитаю, товарищ капитан, — встрял Мустафин. — Дай-ка… здесь проходит, и тут протиснется. Делается. Пятнадцать-шестнадцать часов и можно стыковаться.

— Робот ты, — буркнул Панкрат. — Люди так быстро не считают.

— Сам ты киборг, — обиделся пилот. — А расчеты делают на планшете. Поглядите, товарищи!

Все сошлось.

Спустя час робот-ремонтник ЖД-154 отстыковался от фрегата. Спустя четыре — дал сигнал «есть контакт». За пультом управления дальнолетчики сидели поочередно — работа предстояла филигранная. Стоит ошибиться, и шлюпка столкнется с одним из астероидов, в лучшем случае разгерметизируется, в худшем… Дзюба не ошибался. Не в этот раз.

Стыковка с фрегатом прошла без проблем. Почти. Тревожно запищали наружные датчики — шлюпка фонила, не смертельно, но достаточно сильно. Анабиозкам ничего не грозило — камеры оборудовали допзащитой как раз для таких случаев. Но вскрывать их пришлось быстро. Капитан приказал подогнать носилки и доктора Д-382-ХС прямо к шлюзу — на всякий случай.

Коды Дзюба набирал сам.

Первая камера. «Повреждения несовместимые с жизнью». Вторая камера «Повреждения, угрожающие жизни». Третья «…Угрожающие здоровью». Четвертая «…Угрожающие жизни». Дзюба рискнул. Створки камеры медленно разошлись.

Мокрая, голая, лысая женщина, открыла глаза без ресниц, медленно села, стряхивая с отекшего лица охладитель:

— Иван Терентич! Родной! Спасли!!! Я знала, знала, что Земля нас не бросит!

Побледневший Дзюба вгляделся в лицо женщины. Перед ним была Люда, второй пилот «Терешковой».

— Где Ася? Что с моей женой?

— Четвертая камера. Радиация. Я пострадала меньше других.

— Что произошло, где фрегат? На вас напали?

— Мы нашли обитаемую планету, третью в системе. И увидели её гибель.

Женщина прикрыла глаза, вспоминая, и вдруг осела назад, бледная как смерть. Дзюба вызвал носилки.

После капельниц Люде стало немного легче, остальных дальнолетчиц по совету доктора Д-382-ХС оставили в анабиозках до Базы. Дзюбе безумно хотелось услышать голос жены, но он понимал, что пробуждение окажется для Аси мучительным.

Капитан собрал экипаж в рубке и собственноручно включил передатчик. Информацию следовало отправить на Землю как можно скорее.

— То, что планета заселена, мы поняли перед последним прыжком. В телескоп она сияла, как елочная игрушка, увитая мишурой. Фонило радио, связистка ловила странные передачи, мы слушали музыку. Знаете, товарищи, я никогда в жизни не слышала такой чудной музыки!

Панкрат кашлянул и отвернулся, Берлов вздохнул, даже капитан сник. Осознание надвигалось на них грозовой тучей.

— Мы легли в анабиоз, вышли к Оортову облаку расчетным курсом. И обнаружили, что третья планета исчезла с экранов. Словно её никогда и не существовало. Ася… капитан Дзюба повела фрегат прямо в систему. Эфир заполнили помехи, мы потеряли связь с Землей и больше не слышали сигналов.

— Связистка пробовала достучаться до Лунограда? — хмуро спросил Панкрат.

Люся вздрогнула и прикрыла лицо ладонью.

— Наташа включила чип, закричала и потеряла сознание. Больше мы не рисковали.

Люда замолчала, кутаясь в корабельное одеяло. Экипаж ждал.

— Радиация стала зашкаливать. Прояснилась картина — орбиту третьей планеты заняло облако хаотических астероидов. Мы попробовали подобраться поближе, заслали зонд. Он сбился с курса, проклятое излучение сводило с ума аппаратуру. Ася решила лететь сама.

— Не сомневаюсь, — кивнул Дзюба. — Лучше рискнуть самой, чем рискнуть людьми.

— На астероидах уцелели развалины городов, сложенных из синего камня. Высокие башни, мосты, статуи, корабли, похожие на больших птиц. Ася видела спутник — они пробовали выходить в космос. Она вернулась без фотографий, все высветило. Но мы поняли…

— Что же дальше? — тихо спросил Берлов.

— Один из астероидов превратился в шар раскаленной плазмы и взорвался. Мы держали панели рубки открытыми, вели наблюдение. Я уцелела потому, что сидела внутри, в медотсеке. Тотчас запищали счетчики, взвыла сирена — пошла волна радиации. Я попробовала увести «Терешкову» назад к Оортову облаку, но приборы сошли с ума. Оставался последний выход — катапультироваться и ждать спасения. Вот, мы дождались.

— Вы догадываетесь, что произошло? — поинтересовался Мустафин.

Бледная Люда покачала головой.

— Все что угодно. Ядерная война. Техногенная катастрофа. Авария. Массовое самоубийство. Знаете, товарищи, чего я себе никогда не прощу? Мы могли прилететь годом раньше. Тремя месяцами. Тремя неделям. Мы опоздали, непоправимо, бессмысленно опоздали…

Экипаж замолчал. Тишина стала мертвой и непроглядной, каждый думал свое и осознавал своё.

Вглядевшись в тату женщины, Дзюба покачал головой. Люда едва удерживалась на грани. Капитан прекратил расспросы и лично отвел изможденную женщину в медотсек. После спустился к шлюзу, постоять у анабиозки, где спала Ася, жена сильная, упрямая и любимая. Она справится. И он, старый волк, справится. Толстый енот Мотька, словно и вправду умел читать мысли, потерся об ногу человека, поскреб штанину когтистой лапой. Капитан взял пушистого зверя на руки, погладил теплое пузо и смешные бока. Дышать стало чуточку легче. Бывало и хуже, дружище! Жил отважный капитан, он объездил много стран, и не раз он бороздил океан…

В кают-компании, украшенной золотыми и синими пейзажами тропических пляжей, Берлов с Мустафиным мрачно играли в трехмерные шахматы. Они поочередно зевали фигуры, упускали выгодные комбинации и ходы. Берлов проигрывал, но против обыкновения игра не занимала его. Он воображал высокие башни и синие города, корабли, похожие на огромных веселых птиц, ясноглазых и гордых жителей планеты, оставшейся для землян безымянной. Помощь запоздала на годы, на считанные жалкие годы. Почему Земля не успела?!

Мустафина занимало другое — он намеревался облазить каждый закоулок звездной системы, осмотреть все астероиды, проверить планеты, приближенные к орбите третьей. Если существует одна станция, обязаны существовать и другие, времени прошло немного, мог остаться хоть кто-то живой. Могли уцелеть записи, снимки, данные. Ещё не все потеряно!

Панкрат не думал. Он заперся в тихой комнате, с приемниками, лунным улуном и запрещенной к провозу настоящей старинной блок-флейтой. Связист играл куда хуже, чем ему бы хотелось, но любил музицировать до самозабвения. Музыка оставалась его единственным другом многие годы, она не предавала, не исчезала, не превращалась в горсть пыли или песка. Привычно крутнув верньеры, Панкрат настроился на живую радиостанцию мертвой планеты, поймал волну и стал подыгрывать, выводя незамысловатую кружевную мелодию. Так индейцы пели о мертвых бизонах, провожая последние стада на Запад, выхваляя косматые шкуры и острые рога, мощь и силу. Так, должно быть, трубили киты, провожая покорных, плывущих на берег родичей.

Одержимый властью шального звука Панкрат отключился от глупой, прочной и косной реальности, он летел, задавая неровный темп, проваливаясь и снова взмывая птицей, хмелея от чувства полной свободы. Музыка существует не для того, чтобы спасти мир. Она существует для того, чтобы звучать, звучать без конца.

Приемник ловил волну, сбивался и снова шарил в пространстве невидимыми руками. И, наконец, поймал! Чей-то гулкий, тугой барабан поддержал волшебную флейту. Ритм полетел и закружился дождем из мокрых осенних звезд. Звуки рассыпались лепестками каштанов на майский снег, взмыли стаей фламинго, колыхнулись скрипучими ветками древней ивы, отозвались перекличкой паровозных гудков из детства. Панкрат вел, не зная усталости. Барабанщик спешил следом, обгонял и опять возвращался к упоительно рваному ритму.

Переводчика им не требовалось.

Корабельная правда

…Давно забыли друг друга

Твои седые барбудос…

(с) Адриан и Александр

Створки входного шлюза распахнулись бесшумно. Помещение не реставрировали, на стенах сохранились следы от лазеров и царапины от осколков, на полу — подозрительные бурые пятна. Туристам сделалось неуютно, какая-то малышка в мультяшном комбинезоне сморщила личико, собираясь заплакать, но не успела. Вспыхнул свет, из динамиков грянул гимн витальеров и каперов. Седобородый осанистый капитан в мундире, отделанном золотыми пуговицами, вышел навстречу гостям:

— Добро пожаловать, дамы и господа! Фрегат А-класса «Хелена» и пиратский капитан Арчибальд к вашим услугам. Во время экскурсии вы сможете узнать подлинную историю корабля, все подробности участия экипажа в борьбе за независимость и демократию на планете…

— И про подвиг Верного Генри тоже расскажут? — пискнула голенастая школьница, покраснев от собственной смелости.

— Конечно, юная леди, — густым басом подтвердил капитан. — В кают-компании мы увидим пробоину, которую героический юнга закрыл своим телом, — он погиб, спасая товарищей. Но всему свой черед. В орудийном отсеке, дамы и господа, вы ознакомитесь с вооружением фрегата, в навигационной полюбуетесь на приборы, в трюме на контейнеры для перевозки провизии осажденным повстанцам, на капитанском мостике — покрутите настоящий штурвал, в кубрике испытаете на себе прелести невесомости. На камбузе вам предложат легкий ланч, приготовленный по старинным рецептам лучшими поварами нашего кафетерия. По окончании экскурсии вы сможете приобрести сувениры, памятные значки и билеты на ночную дискотеку «Дорога в космос». Настоятельная просьба, господа и дамы, — будьте бережны с корабельным инвентарем и покрытием внутренних помещений, нелегальные сувениры запрещены! Прошу за мной.

Капитан тронул пусковый медальон, внутренние створки шлюза разъехались, открывая увешанные трофеями стены. Галдящие туристы двинулись следом за экскурсоводом. Щелкали гаджеты, голографируя подсвеченные витрины, эфесы древних клинков, следы взрывов и мужественный профиль бывшего звездолетчика. Подростки крутили браслеты, торопливо диктовали комменты и ставили лайки. Разряженные старухи громко шептались, делясь воспоминаниями — кто сновал, словно птичка, на флаере, подвозя повстанцам провизию и горючее, кто, не покладая рук, трудился в госпитале, а кого соблазнил сам команданте в ночь перед разгромом десанта Конфедерации… «У Хорхе всегда был хороший вкус» фыркнул про себя Арчи, изображая приветливую улыбку. «Этим клушам он и посуду на камбузе не доверил бы».

Экскурсия ползла медленно, словно минутная стрелка перед атакой. Туристы восхищались, ахали, охали, взволнованную малышку стошнило в симуляторе невесомости, старуха в белом споткнулась на лестнице, но была подхвачена мужественной рукой капитана. Пробоина вызвала ожидаемый ужас, штурвал — восторг. Ланч подали на длинной стойке, гости жадно набросились на еду — угощение включалось в цену билета. Долговязый, модно одетый турист воровато оглянулся и поманил к себе капитана на два слова. Понимающе улыбаясь, Арчи долго кивал, затем вывел гостя наружу, в коридорную нишу.

— Вот сэр, подлинные раритеты, не мусор из лавочки. Я вижу, вы хорошо разбираетесь в настоящих вещах, сэр.

Никому из ценителей древностей до сих пор не приходило в голову, что в боевом лазере нет патронов, стеклянная посуда в невесомости чертовски опасна, а кортики и эполеты отменили ещё при батюшке Императоре. Старьё за гроши скупалось в трущобах, заказывалось у местных умельцев. А туристы платили за рухлядь настоящими голденами — из принципа капитан не брал ни инфов, ни кредов (Арчи помнил, как лопались банки, а золото остается золотом).

Напоследок пришлось сняться со всеми желающими, на групповой голограмме и по отдельности. Девицы в прозрачных топиках так и жались к герою пышными бюстами, старухи скалили белоснежные зубы, а у мужчин делались на редкость глупые лица. Арчи терпел. Экскурсии это не страшно. Дискотеки, где он по контракту должен был появляться не менее двух раз за вечер, раздражали его куда больше.

Выпроводив последнюю на сегодня группу, старый боцман снял карнавальный мундир и прошелся по кораблю — не нашкодили ли туристы. Случалось, ляпали граффити на стенах, крали муляжи из специально приоткрытых витрин, ухитрялись даже процарапывать плексиглас, выводя бессмертное «здесь был Джонни». Но в этот раз запакощенные тысячами ног коридоры «Хелены» сверкали, как новенькие, сенсоры работали безупречно, в кондиционированном воздухе ощущалась чуть слышная морская свежесть — как любил _тот_ капитан. Арчи сплюнул и беспомощно выругался — идиоту ведь ясно, честным людям не место в политике. Но команданте Хорхе был уверен, что с несправедливостью надо бороться там, где можешь до неё дотянуться.

Когда заключили перемирие с разгромленной и униженной Конфедерацией, именно Хорхе, в те дни ещё капитан «Хелены», предложил Совету — разоружаться всем. И повстанцам и федератам и витальерам и отчаянным каперам. Кто не хочет жить в мире, пусть валит на четыре стороны — космос большой, планет много. «Хелена» тогда носилась по всей системе, вылавливая упрямцев. Канониры наводили орудия на корабли бывших товарищей, веря — это всё ради светлого будущего. Потом неподкупного Хорхе выбрали первым президентом вольной планеты. Он успел открыть небо, гарантировать детям чистый воздух, а старикам продуктовые пенсии.

Через сто сорок четыре дня президента подорвали вместе с флаером. Ни один из законно избранных не вышел больше к народу без персональной охраны — кишка тонка. Но воздуха вправду стало хватать на всех, без работы народ не сидел, а если кого и высылали на рудники, так ведь не топили в горячем озере и в открытый космос в скафандре без троса не отправляли, как при батюшке Императоре. Жить стало лучше — а если кому жить тошно, так это его проблемы. Зато у деток есть жрачка, гаджеты, флаеры, непрозрачные стены в собственных комнатах, дискотеки по выходным. Своих детей у боцмана не было и он не жалел об этом.

Сенсор кают-компании мигал красным. Так… ещё один любитель истории ищет подлинный дневник команданте или рубашку, испачканную в крови героя. Сняв с пояса разряженный лазер, Арчи скорчил свирепую мину и ворвался в помещение.

За шахматным столиком сидел невысокий парнишка в старомодной джинсе, без браслетов, наушников и дурацких серег «грустно-весело». Он задумчиво двигал магнитные фигуры, разбирая отложенный эндшпиль. Ферзь на d-4, белые выигрывают преимущество, но рискуют оставшейся пешкой. Знакомая партия. У Генри тоже была привычка размышлять за шахматами, забравшись с ногами в неуютное корабельное кресло. Хулиганка Марисабель, сдав вахту, любила игрануть с мальчиком партию и отчаянно мухлевала, взглядом смещая позицию. Казначей Лео играл основательно, но слышал одно и то же «вам мат, сэр». Только боцману удавалось иногда добиться ничьёй.

— Отставить, юнга! — вырвалось у Арчи. (Как похож, дюзы и двигатели, как похож!)

— Простите сэр, — паренек виновато поднялся. — Я отстал от экскурсии и задумался. Мне показалось… не сочтите, что я вам не доверяю, но ваши истории я читал в школьной энциклопедии, а они всегда врут.

— Яйца в одной корзине тоже не отличаются друг от друга, — против воли улыбнулся Арчи.

— Да, капитан Арчибальд, снаружи они одинаковы, но в одном таится птенец, а в другом вонючая жижа. Прошу, расскажите мне правду.

Генри в семнадцать был таким же отчаянным пацаном — настырным, любопытным, жадным до справедливости. А восемнадцати ему не исполнилось…

— Слушай и запоминай, приятель! Если кто-то соврет, что Верный Генри рос пай-мальчиком, не пробовал крейзи-колу и не целовался с девчонками — плюнь дураку в лицо. Он был юнгой на витальере, сыном нищенки и солдата. Он научился драться раньше, чем читать и писать. Он любил свой фрегат, мороженое с ванилью, штурмана Марисабель — её все обожали, а она обожала звезды. А ещё он любил свободу. Больше жизни. И это — чистая правда.

Таймер заверещал «вахта! вахта!», за бортом стемнело. В двустороннем иллюминаторе было видно — полуголые девки в обнимку с раскрашенными «под землян» мажорами уже толпятся у входа, ожидая диджеев. Сиамских близнецов Флаффи наняла управляющая компания и не ошиблась: дискотека «Дорога в космос» с тех пор не жаловалась на плохие продажи. До выхода к дорогим гостям оставалось совсем немного. Арчи выпроводил паренька через грузовой люк и поспешил в гримерку. Хороший парень, непохожий на нынешнее отродье. Хорхе пожалуй взял бы такого на борт.

Тугой воротничок костюма сдавил горло. Боцман расстегнул пуговицу, глянул в экран и показал язык отражению. Отважные витальеры уже не молоды и женщины не сражают наповал красотой. Где ты, Марисабель, штурман, который не умел ошибаться? Смуглое от космического загара лицо, пышные кудри, скрученные в пучок, талия в обхват ладоней, колечки на мизинцах, запах табака и смолы. После разоружения она подалась в пограничники, подралась на вахте, стала эскорт-девицей, охраняла трусливых болванов. Потом отошла от дел — как и прочие. Арчи попробовал вспомнить, когда в последний раз беседовал с парнями из команды и не смог. Стыдно. Пора.

Когда он в расшитом алом камзоле с обнаженной шпагой и парой лазеров за поясом, вышел на сцену к орущей толпе, веселье уже кипело вовсю. Вспыхивали и гасли световые пушки, пол вибрировал от звуковых волн, сниженная гравитация позволяла танцорам выкидывать невероятные коленца. Кто б мог подумать! В трюме фрегата на боевом ходу устроит пляски бесстыжая школота? А он, Арчибальд, боцман «Хелены» и друг команданте, словно клоун, запрыгает перед идиотами. Горячая ненависть подступила к горлу. Арчи сглотнул и поправил микрофон в лацкане:

— Мы с тобой — пираты до конца!

Мы с тобой попляшем умца-ца!

…Если бог милосерден, он даст шанс пристрелить автора этой дряни.

Как всегда после первого сета, страшно хотелось выпить, но врачи давно запретили спиртное. Трезвый и злой Арчи бродил по коридорам, гонял роботов чистить блевотину и подбирать банки от крейзи-колы. И за этих паршивцев стоило воевать? Таких, как давешний пацан, неравнодушных, чутких, стремящихся к правде почти не осталось, они вывелись, словно снежные волки. А овцы сыты и пьяны.

Пусковый медальон завибрировал: аларм. Тревога! Капитанская рубка. Арчи спешил, как мог, но увиденное пригвоздило его к порогу.

Они сняли флаг. СНЯЛИ ФЛАГ. И обдолбанные, счастливые, кувыркались прямо на нем — бритый наголо, увешанный серьгами гаденыш и белокожая, рыжая дрянь. Круглые ягодицы и раскрашенная спина парня блестели от пота. Девица, постанывая для виду, безостановочно крутила браслет: смотрите, френдята, смотрите и лайкайте — витальерский флаг это вау!

Один из двух лазеров оказался заряжен. Арчи выстрелил прямо в витрину. Осколки стекла разлетелись, царапая стены. Паршивцы вскочили тотчас.

— Вы не посмеете! — дрожащим голосом проблеял гаденыш и попытался прикрыть собой даму. — Я сын самого пре…

— Сукин ты сын, — сказал Арчи. — Вон отсюда. И все твои дружки — вон.

Он гнал их пинками до самого трюма. В грохоте танцпола никто не обращал внимания на раздетых юнцов и свирепого старика — пока Арчи вторым выстрелом не подбил световую пушку. После третьего выстрела предложение немедленно покинуть фрегат А-класса «Хелена» было встречено с бурным энтузиазмом. Арчи даже открыл запасные люки, опасаясь свирепой давки.

Когда последний гуляка скатился с трапа, по трюму уже сновали уборщики — боцман успел отдать приказ. Глупое сердце попробовало сбойнуть… но мы же его поправим, таблеточку под язык и порядок. Столь буйной ярости Арчи не помнил за собой с того дня, как убрал в кладовую прежний мундир и на неделю ушел в запой. И в крупные неприятности ему не доводилось влетать давно, очень давно.

Полиция будет нескоро — пока примут вызов, снимут все показания, отберут у юнцов наркоту, свяжутся с их родителями, пока вскроют два шлюза и по сенсорам вычислят координаты преступника, пройдет время. Скорее всего, управляющая компания решит дело без шума — уволит на заслуженный отдых, отключит двигатели, тишком отправит «Хелену» на переплавку, поставит макет с танцполом и рестораном на двести мест, как давно собирались. Обшивку раздергают на сувениры, дневники запрут в музей, боцману Арчибальду, как почетному ветерану, обеспечат уютное место в тихом пансионате для героев борьбы за независимость. Каждый год на персональной коляске с фигуристой сиделочкой позади будут вывозить на столичный парад, по воскресеньям выдавать по бокалу вина, каждый вечер таблетку снотворного… И мир останется лживым.

Сколько там бишь у нас пушек? А ведь запросто не возьмут. Десять лет прожил крысой — может пора умереть человеком? Витальером с вольного фрегата «Хелена», лушчего корабля на свете. Где валяется чертов браслет, дюзы и двигатели?!

— Марисабель, это я. Есть выгодный фрахт, штурман.

Зеленый стремительный флаер обогнал полицию. Он ввинтился в шлюз, словно пуля в беззащитное тело. Скрипнули тормоза, откинулся яркий купол. Арчи зажмурил глаза, зная, что он увидит — подтянутую нарядную куклу, раскрашенного болванчика. Но седая жилистая старуха обняла его так же сильно, как обнимала прежде. У неё были те же глаза — быстрые, жаркие, те же духи — смола, табак и мятая кожа. И бранилась Марисабель как раньше, не переводя духа. Головоногие подлицаи не любят отстирывать штаны от собственного дерьма, в которое сядут мозолями после профуканного штурма, факт. Этим поротым трясогузкам кровь из ануса нужно нырнуть в гальюн и вылезти чистыми. Сперва на борт вышлют мозгокрутов и болтократов, потом попробуют газы и сон-машинку. Ты уверен, старый мошенник — никто кроме вас с капитаном не знает, что двигатель на ходу?! Ферзь d2 — d4? Поехали!

Нужно горючее, говорила Марисабель, с бешеной скоростью набирая полетные коды. Нужны заряды, кислород, тюбики и таблетки. Нужна команда — а мы с тобой давно уже не те. Альте-захн, бесполезные старики, как пишут сопляки в блогах. Толстяк Брайтон спился вконец, Шанталь умерла от рака, у Фергюса молодая жена и дети — не стоит и предлагать. Погоди… Вот! Айвен с «Бешеного» служит героем в музее Победы, Чао сторожит склады на космодроме, Марго-землянка ловит жуликов на таможне, Христо держит клуб в нижнем городе. Звать их? Звать, капитан?

К рассвету полисмены окружила кафе «Хелена» редкой цепью, не подпуская зевак. Невысокий парнишка в старомодной джинсе неторопливо прохаживался перед потеющим от почтения майором Планетарной Безопасности.

— Операция запланирована, ситуация под контролем. Небольшой показательный бунт поможет усмирить всех недовольных в столице. Никаких расстрелов, никакой крови — пара месяцев с _нашими_ специалистами — и пираты во всем покаются, а потом мирно доживут остаток дней в уютных пансионатах. Пресса уже здесь?

— Да, сэр, — кивнул майор. — Самострелов гоняем, технику глушим, журналисты с государственного канала вот-вот подъедут.

— И учтите, сюда сбегутся десятки, сотни бунтовщиков и недовольных. Со скандальными лозунгами, завиральными идеями, витальерскими флагами и портретами команданте на потных футболках. Они будут требовать невесть чего, петь, орать, пьянствовать, драться друг с дружкой и провоцировать полисменов. Самые ретивые полезут в корабль, возможно даже с оружием — мы перехватили сообщения одного из зачинщиков. Вы осознаете свой долг?

— Да, сэр. А в чем он заключается?

Парнишка обреченно вздохнул:

— Не допускать эксцессов с нашей стороны. Ни трупов, ни раненых, ни избитых, ни изнасилованных девиц, ни скандальных арестов. Мы представляем закон, беспредел — прерогатива пиратов. Препятствуйте, отстраняйте, в крайнем случае задействуйте водометы и излучатели.

— Сон-машинку? — ухмыльнулся майор. — Да, сэр.

— И ещё. Как бы вам объяснить коллега… охрана «Хелены» не слишком надежна.

— Мимо моих ребят мышь не проскочит, — возмущенно возразил майор.

— А нужно, чтобы могла проскочить. Пусть самые рьяные бунтовщики соберутся на корабле и подготовятся к обороне. Мы поставим им ультиматум, спровоцируем, а затем красиво разоружим перед камерами. Понятно?

— Нет, сэр, — потупился майор.

— Бывших пиратов не бывает, они всегда готовы укусить кормящую руку. Легенды должны оставаться легендами до тех пор, пока в них есть нужда, — улыбнулся парнишка. Бессонная ночь нарисовала предательские морщинки на его гладком лице.

…Витальеры собирались по одному, только Айвен привел жену, а Христо сына и дочь — он воспитал хороших детей. Кому-то удалось пробраться сквозь оцепление, кто-то прорвался. Толстяк Лео, недолго думая, дал на лапу майору, представительная Марго просто прошла сквозь ряды, помахивая членским билетом клуба преферансистов, канонир Майк пролез через канализационный тоннель (как только не застрял!), а рыжий Билли примчался на гоночном флаере — едва успели распахнуть шлюз. По молчаливому уговору, у шпаков брали все, кроме советов: деньги, выпивку, топливо, медикаменты и оборудование. Но в корабль наотрез не пускали. Капитан Арчибальд заявил, что туристов на борту боевого фрегата А-класса побывало уже достаточно. Двое юнцов все равно умудрились пробраться сквозь запасной вход, и один въехал в ящике с оборудованием, но это было неизбежное зло.

Работали без передышки, собирали корабль на живую нитку — сам команданте не сказал бы, когда власти схватятся за голову, а полисмены за боевое оружие. Двигатели барахлили, оборудование устарело, портативный реактор фонил и кашлял, Марисабель охрипла от брани, Арчи плюнул на запреты врачей. «Группа поддержки», как злоязычный Лео окрестил разномастных защитников демократии, собравшихся у «Хелены», сперва вела себя хорошо — недовольные граждане тихо шумели, махали флагами и плакатами, но не пакостили и даже сдавали полиции особо рьяных и пьяных бунтовщиков.

На третий день на площадь явилась компания бритоголовых чудиков с настоящими факелами и интерактивным баннером — «сетевые» наперебой постили непечатные отзывы о всенародно избранном. Длинноволосые сторонники команданте дружно сплюнули на асфальт духовитые самокрутки, закатали рукава и заявили, что баннер провокация и отзывы провокация, призванная расточить акцию протеста. Лидер бритых вытащил шайбу из уха, и, пристраивая её на шипастую цепь, нелестно высказался на тему интимных привычек собеседников и сомнительных пятен в их неординарном происхождении. Длинноволосые, лишнего не говоря, запузырили баночку с газом, и на время сравняли шансы.

Витальеры смотрели на цирк через нижние иллюминаторы, свистели, улюлюкали, делали ставки — пять к одному. Банк сорвала Марисабель — она ставила на полицию. Бузотеров скрутили быстро, под прицелами камер рассовали по дуровозкам и увезли от греха. Под шумок разогнали и остальных протестантов, кого вежливо, кого в тычки. Кольцо полисменов сомкнулось, прислали роботов и вертолеты. Людей к «Хелене» больше не подпускали. Зато выслали переговорщиков — элегантную полисвумен в синем мундире, туго натянутом на пышной груди, и добродушного пожилого парламентария с отеческой улыбкой. Если выбросить лишние словеса и витиеватые комментарии Марисабель, суть предложения властей сводилась к простому «хватит дурить, дедули». Бунтовщикам предлагали амнистию, места в пансионатах и алко-карточки в социальные бары. Даже зачинщику ничего, кроме года в комфортабельной столичной тюрьме не грозило — господин президент приказал не судить по всей строгости. Посовещавшись, витальеры выдвинули встречные требования — топлива на год, неделю на сборы и публичную порку автора пиратского хита «умца-ца». Представители власти взяли сутки на размышление.

Закрыв шлюз, Арчи объявил «все наверх» и вырубил микрофон. По обычаю витальеров, судьбу корабля решали сообща, от капитана до последнего юнги. Оглушительным свистом антикварной боцманской дудки Арчи призвал команду к порядку. По обычаю он спросил — хочет ли кто сказать про него что дурное, выказать недоверие или вступить в бой за капитанский мостик. Боцману тут же припомнили штрафы, карцер, ржавый скафандр, разбитую в невесомости пинту доброго рома, бегство со свадьбы и запачканные во время перестрелки штаны. Рыжий Билли, ухмыляясь, потребовал драки, и два грузных старика валтузили друг дружку по сколькому полу, пока Арчи не разбил приятелю нос. Под вопли, грохот и улюлюканье два юнца поднесли новому капитану помятую, пахнущую каптеркой фуражку — альте-захн, сказал бы любой старьёвщик, не задумавшись, кто носил эту фуражку раньше.

Когда шум утих, капитан задал экипажу резонный вопрос — что делать? Реактор не протянет и полугода, запасов тюбиков на два месяца, экипаж укомплектован наполовину, и за последние двадцать лет никто из ребят никуда не летал. Даже если «Хелену» удастся поднять, чего, Марисабель, кстати, не гарантирует, даже если их не ослепят лазером, не собьют ракеты внешней охраны — куда податься фрегату? Грабить рудники, собирать дань с работяг на астероидах, шантажировать прогулочные суда, искать планету Тортуга, надеясь, что витальерские сказки не врут? Если кто хочет покинуть корабль, опасаясь за жизнь — самое время. Никто? Продолжаем.

— Очевидно, что фрегат под колпаком, вероятность, что разговоры прослушивают — сто процентов, да, господа безопасники, мы ещё не в маразме. Поэтому, парни (девочки, к вам это тоже относится) — сдаем браслеты и серьги. Марисабель, включай глушилку!

Древний джаз захрипел из коридорных динамиков, сбивая с толку глупые микрофоны. Отхлебнув из пузатой фляжки, Арчи продолжил:

— Завтра нас попробуют выкурить из корабля. Сон-машинкой, скорее всего — защиту «Хелены изготовили раньше, чем портативные излучатели, и это известно всем. Поэтому лететь надо сегодня. Билли, твои расчеты?

Рыжий Билли собрал в кулак бороду:

— Вокруг фрегата достаточно большой сквер, чтобы «Хелена» стартовала, не развалив город. Но волной накроет оцепление и флаера. С одной стороны, если мы поджарим зады бессовестным подлицаям, так им и надо. С другой — одного трупа хватит, чтобы по нам законно шмальнули ракетами.

— С третьей, — рявкнула с места Марго, — там люди! Живые люди. Сколько им нужно на эвакуацию, Билли?

— Десять минут. Для верности — четверть часа.

— Так и объявим — за пятнадцать минут до взлета, — согласился Арчи. — Команда, старт в полночь. По местам, бездельники! За работу!

Аларм заверещал за час до начала отсчета. Капитан вышел на смотровую площадку и зажмурился от яркого света — «Хелену» окружили прожекторами, сновали журналисты, плечом к плечу стояли хмурые полисмены. Перед строем прохаживался полковник внутренней безопасности, щуплый и совсем молодой на вид. Он шутливо отсалютовал Арчи.

— Приветствую капитана погорелого судна. Поиграли и хватит, сдавайте оружие, выходите по одному. Время кончилось, переговоров больше не будет.

— С чего такая немилость, господин околоточный? — лениво поинтересовался Арчи.

— Вы собрались поднять в космос это корыто. По статье планетарного кодекса сто четырнадцать часть вторая, старт космических кораблей разрешен исключительно в специально отведенных местах, после прохождения техконтроля и санитарной проверки. У вас есть нужные справки?

Арчи молча достал две карточки — конечно, они были фальшивыми, но журналистам хватит.

— Вы считаете, центр города это специально отведенное место?

— Я считаю, что команданте Хорхе лучше знал, куда сажать боевой фрегат, — Арчи пожал плечами и демонстративно отвернулся. Его собеседник сделал шаг к кораблю.

— Ферзь d2 — d4. Что вы на это скажете?

— Откуда вам… — начал Арчи и побледнел, вцепился пальцами в поручень.

— Подсказали, — по-юношески широко улыбнулся полковник. — Остальное было делом техники — найти витальера с некрупными неприятностями и пообещать ему большие проблемы. Казначей Лео Флокс как честный гражданин ввел нужный код в систему и деактивировал двигатель. Никуда вы не полетите, господа альте-захн. Сдавайтесь сами — и закон будет к вам снисходителен.

На постаревшего, ссутулившегося капитана было жалко смотреть. Журналисты наперебой щелкали, голографируя трагические черты — как выразительна белая борода, как скорбны складки у мудрых глаз витальера, потерпевшего последнее поражение. Арчи молчал. Казалось, он вот-вот упадет. Но пузатая фляжка помогла старику и здесь.

— Вы позволите, господин полисмен, мне нужно всего лишь несколько минут, уговорить команду сложить оружие. Они отчаянные ребята и я меньше всего хочу лишней крови — кто бы её ни пролил, она прольется мне на руки.

— Хорошо, — согласился полковник. — Верный Генри поступил бы так же, не правда ли, боцман? Время у вас есть. Майор, включите таймер, пожалуйста.

Через девять с половиной минут створки шлюза разъехались.

— Первый пошел! — громыхнул из динамиков бас капитана.

Грязный, смрадный, помятый, но несомненно живой Лео выкатился под ноги полисменов. Полковник принюхался и отступил на шаг.

— Бедняга отродясь плохо играл в шахматы. Ферзь d2 — d4 — а потом ход конем, шах и мат. Кодом были другие координаты. И у вас десять минут, чтобы унести отсюда трясущиеся зады.

Полковника отшатнуло. Капитан Арчибальд продолжил:

— Считаю долгом предупредить — отсчет пошел, код сработал. Если вы пустите сон-машинку, «Хелена» всё равно взлетит, но потом упадет на город. Наши жизни столько не стоят. Пошел вон! Вива команданте!!!

— Вива! — откликнулась команда. Сорванным голосом Марисабель добавила, куда именно нужно идти и какие препятствия ожидают в дороге бравого подлицая, его коллег и самого всенародно избранного. До самого старта она не повторилась ни разу. Полисменов едва успели эвакуировать, оборудование погибло — но город не пострадал. Поэтому господин полковник впоследствии потерял лишь погоны.

Старушка «Хелена» оделась в белое пламя и с ревом оторвалась от земли. Флаг подняли в кают-компании. Через тридцать минут на всех каналах планеты транслировали нравоучительное зрелище — взбунтовавшийся фрегат А-класса распадается на атомы под ударом ракет внешней охраны.

….Номеров корабля правда было не разглядеть, и картинка рисовалась нечеткой, мутной. И частные голографы ещё месяц не могли пробиться за стратосферу сквозь упорную магнитную бурю. И какой-то фрегат А-класса ещё год грабил прогулочные яхты за поясом астероидов, а потом, прорвав кордоны, улетел на Тортугу. И за флаг витальеров нарисованный на стене или вышитый на рубахе сами знаете, что бывает.

А мальчишки в бедных кварталах до сих пор играют в бесстрашного Арчи и старт «Хелены», и девчонки дерутся за имя Марисабель. И хоть кто-то из них обязательно вырастет человеком, способным своим телом заткнуть пробоину на борту. Правда, Генри?

Неприкасаемые

Неприкасаемые

— Одному человеку для деградации достаточно нескольких лет. При условии, что он белый лист бумаги. Известно, что дети, которые попадали в младенчестве к волкам или обезьянам, а такие случаи отмечены в Индии и Африке, через несколько лет безнадежно отставали от своих сверстников. Они становились дебилами. Дебил — это…

— Я помню.

— Прости. Их не удавалось вернуть человечеству. Они даже ходили только на четвереньках.

— А если взрослый?

— Взрослого волки не возьмут.

— А на необитаемый остров?

— Варианты различны, но человек неизбежно деградирует… степень деградации…

Старик взглянул на Олега, тот кивнул. Он знал это слово.

— Степень деградации зависит от уровня, которого человек достиг к моменту изоляции, и от его характера. Но мы не можем ставить исторический эксперимент на одной сложившейся особи. Мы говорим о социуме. Может ли группа людей в условиях изоляции удержаться на уровне культуры, в каковой находилась в момент отчуждения?

К. Булычев, «Поселок»

Снился дождь — нездешний, свежий. На планете с красивым именем Амфитрита вода с неба струилась, лилась и капала четыреста дней в году из четыреста сорока одного. В промозглой сырости плодились бесчисленные грибки, и водоросли, любой забытый кусок хлеба тотчас превращался в неаппетитную кашицу, любая царапина начинала гноиться. А Павлышу мнился совсем другой дождь — пронизанный буйным солнцем, заблудившийся в тополиных дорожках Нескучного сада. Марина, скинув мокрые босоножки, с хохотом прыгала через лужи, белый шарф вздрагивал за плечами, словно крылья совы. Он бежал следом, придерживая локтем неудобную дамскую сумочку, задыхаясь от счастья. В пузырящихся ручьях отражались глупые тучи, по аллее с веселым визгом носились дети, впереди было целое лето… Марина вернется из экспедиции через год, он на два месяца раньше. И каждый день будет ходить в парк, есть мороженое, сидеть на древней скамеечке у ещё более древней библиотеки. Ждать. Её.

Запахло кофе — сосед Павлыша, экзобиолог Жанно, всегда отвлекался от джезвы, и благородный напиток бездарно выкипал на горелку. Тотчас по коридору прошуршал гусеницами каютный робот, спеша ликвидировать непорядок. Павлыш понял, что уже проснулся, и медленно сел на постели. Приступать к делам ему не хотелось. На Ракушке (так шутники называли РА-58347, наблюдательную станцию на планете) работы набиралось немного. Десяток штатных сотрудников, заезжие наблюдатели раз в году, на полтора месяца лета. С бесконечными насморками и простудами могла справиться и медсестра и госпитальный робот. Дело было в другом.

Зарядка взбодрила доктора. Смахнув с лица щетину, он принял душ, надел свежий светлый костюм, старательно затянул галстук. Кто бы поверил… В кармане пиджака жалобно пискнул анализатор. Павлыш высадил устройство на тумбочку и поменял батарейку, потом пошарил в одежде, выгрузил два цветных камешка, универсальный нож с шестью лезвиями, шоко-тоник, старинный латунный ключ, шалфейный леденец и пуговицу. Привычка набивать ерундой карманы была неистребима, даже психотехники оказались бессильны. Доктор Китайчик, с которым довелось поработать в ледяных пустынях Титана, немало потешался — на абсолютно пустой планете, в корабле, где каждый винтик и каждый фантик подвергают учету и полной утилизации, Павлыш все равно находил пестрый мусор. И доставал его в нужный момент.

Завтрак накрыли в кают-компании. Мидзуэ, единственная женщина, психолог и по совместительству повар на Ракушке, настояла, чтобы команда трижды в день собиралась за столом, обмениваясь новостями. Сама она щебетала как птичка, щедро разбрасывала сверкающие улыбки, а иногда, забывшись, даже мелко кланялась собеседнику. Порой от смеха миниатюрной японки веяло жутью, но если бы не её заботы, экипаж давно пришлось бы менять.

За столом собрались почти все, только метеоролог Вяйнемяйнен с утра в сотый раз налаживал атмосферные зонды, да простуженный пилот Костя отлеживался в изоляторе. Вернуть больного в строй было часовым делом, Павлыш просто не стал настаивать. Стряпня Мидзуэ как всегда была выше всяких похвал. Четверг объявили днем английской кухни, на барной стойке царили овсянка, пышный омлет с беконом, крохотные сэндвичи, булочки с джемом и сахарной пудрой, груши с прозрачной, тающей во рту кожицей. Впрочем, ели без аппетита.

Молодой Якоб Шидловски сидел вместе со всеми, как подобает гостю корабля. Он улыбался, раз за разом заполняя тарелку, смешно коверкал слова, подбирая комплименты для поварихи, он был сама любезность. Но никакой кондиционер не мог справиться с запахом тухлой рыбы, исходящим от нескладного тела, с липкой вонью бурых волос покрытых водорослями-симбионтами. Пальцы Якоба поросли скверными бородавками. Мутные глаза слезились. Безупречные белые зубы дико смотрелись в перекошенном рту. И самое отвратительное — это был человек. Землянин. Точнее, потомок землян.

Колонистов на Амфитрите оказалось почти две тысячи, не считая детей. Как они поселились в дальнем углу галактики, какой корабль сумел доставить их на планету без малого триста лет назад — установить так и не удалось. Скорее всего один из доживающих свой век частных шаттлов — тогда было модно грузиться в звездолет и лететь на поиски счастья. Многих счастливчиков находили потом вмерзшими в стены кают. Упрямые, нелюдимые муннайты исповедовали веру отцов-основателей, членов древней христианской секты. Вера запрещала им строить каменные дома, пользоваться орудиями сложнее топора и мотыги, учить детей чему-то кроме счета и грамоты, есть пищу, к которой прикасались неверные… Список запретов был долог, как зеленая борода патриарха Кеннета, главы несчастной общины.

Скверный климат, зараженный воздух и грязная вода не убили колонистов, голод не доконал их, и хищники не сожрали. Зато Амфитрита изувечила новых гостей, превратила их в жалкие человеческие подобия, наградила паразитами и болезнями. Сорокалетние были здесь стариками, до пятидесяти дотягивали немногие.

Муннайты приняли братьев-землян мирно, но сближаться не торопились. Смиренно склоняя головы, они наотрез отказывались пускать в поселение наблюдателей, отправлять детей в школы, лечиться в больницах, летать на катерах. В Совете поднимали вопрос о колонистах Амфитриты — принудительное решение отклонялось три раза за небольшим перевесом голосов. Поэтому на планете стоял лишь наблюдательный пост. Порой промокшие до костей мамаши тайно притаскивали туда своих склизких, вонючих отпрысков. Павлыш, сцепив зубы от отвращения, промывал раны и язвы, совал в воспаленные рты кусочки мятного сахара и отпускал пациентов с миром — больше ничего нельзя было сделать.

Якоб Шидловски был первым, кто вышел из круга. За какое-то прегрешение его выгнали из общины в джунгли, на верную смерть. Патрульный катер Ракушки подобрал умирающего паренька, станционный врач выходил его и отправил на Землю с первым же кораблем. Год работы с учеными, поездок по знаменитым столицам, экскурсий на лунные и венерианские базы сделал из маленького фанатика интеллигентного и даже в чем-то изящного юношу. Но преодолеть невыносимое физическое отторжение «брата по крови» стоило труда всем — ни похожие на жаб короны ни червеобразные флигии ни разумные грибы с планеты Крукс не вызывали такой бурной реакции. Об этом молчали, стыдливо отводя глаза, зарываясь в дела и пустые хлопоты.

Сегодня Якоб возвращался к родным. Новенький катер ждал его на посадочной полосе, новый костюм сидел ладно, новые зубы сверкали, глаза блестели. Павлышу он показался чересчур возбужденным и потным, радость преобразила гостя… и усилила смрад, исходящий от тощего тела.

— Спасибо, за все, что ты сделаешь для меня, для всех нас, доктор, сэр. Я дашь братьям фильмы и книги про мама-земля, подняшь их на катере за облака — пусть увидишь, нет папа-бог, есть небо, — счастливый Шидловски возник у столика, как чертик из табакерки.

— У тебя получится, Якоб. Мы будем ждать твоего возвращения!

Старательно глядя в глаза, Павлыш пожал гостю горячую ладонь и сел на место, не переставая улыбаться. Шидловский обошел всех, стоическая Мидзуэ расцеловала его в обе щеки. Капитан Поздняков проводил гостя до катера, чтобы проверить программы — он сомневался в летных талантах посланца. Остальные в молчании закончили завтрак и разошлись по рабочим местам.

На обед Павлыш решил не ходить — забарахлила единственная на Ракушке камера полной регенерации. Технология корон оказалась незаменимой, их оборудованием снабжали все внеземные станции, позволяя свести к минимуму риск глупой и преждевременной смерти. Теоретически камера могла излечить любые болезни. Доктор Китайчик ворчал, что на их долю хворых ещё достанет, а вот следующему поколению медиков придется подаваться в ветеринары. Практически камера ломалась от любого неверного чиха, повреждала краткосрочные воспоминания и по собственной инициативе мешала гены, делая невысокого человека выше, полного стройнее, исправляя по своему разумению форму носов и структуру волос. Поэтому пользовались ей лишь в безвыходных ситуациях.

К ужину неутомимая Мидзуэ изготовила аппетитный горячий шотландский пудинг. Капитан Поздняков громогласно сзывал экипаж, возглашая:

Дородный, плотный, крутобокий,

Ты высишься, как холм далекий,

А под тобой поднос широкий

Чуть не трещит.

Недовольный Жанно пробасил что-то нелестное о бараньей требухе, наполняющей деликатес. Поздняков, ничтоже сумняшеся, посоветовал экзобиологу поймать на ужин пару лягушек, благо климат способствует. Жанно пообещал в точности выполнить указание командира, подсадив лягушку на барную стойку. Услышав это, Мидзуэ пообещала спорщикам день бедуинской кухни с жареной саранчой, тухлыми яйцами и прокисшим молоком верблюдицы. Павлыш хотел вмешаться, высказавшись на тему сравнительных достоинств верблюжьего молока перед медвежьим или китовым, но в дверь постучал радист:

— Владислав Владимирович, радиограмму примите.

Десять коротких слов. В них вся Марина — стремительная и страстная, насмешливая на людях и бесконечно кроткая в минуты любви. Каюту словно овеяло запахом жимолости, на губах стало сладко. К чертям ужин! Захлопнув двери каюты, Павлыш достал блокнот, ручку и сел сочинять ответ, пытаясь вместить в тесные буквы огромную радость. Он был не мастак говорить красиво, но Марина точно понимала его. Триста шестьдесят один день до встречи — поскорей бы.

Кое-как сочинив, наконец, послание, Павлыш снова надел пиджак и отправился в радиорубку. Он ощущал неловкость оттого, что придется диктовать слова любви радисту Цыганкову, но просить о разрешении отправить радиограмму самостоятельно, было бы ещё большей глупостью. Радиста на месте не оказалось — скорей всего резался в шашки со вторым пилотом или возился с огурцами в теплице. Павлыш не расстроился — огромная радиорубка, пыльная, несмотря на все усилия роботов, полная странных приборов, ламп, лампочек, кнопок, кнопочек, тумблеров и верньеров была любимым местом на корабле. Космический шум, обрывистые сигналы, непонятные фразы на незнакомых языках манили доктора, очаровывали его. Опасливо оглянувшись, чтобы никто не застал за детским баловством, Павлыш осторожно крутанул колесико большого приемника. По экранчику побежала волна сигнала, что-то затрещало, сквозь помехи пробился красивый, густой баритон:

Так пусть же книга говорит с тобой.

Пускай она, безмолвный мой ходатай,

Идет к тебе с признаньем и мольбой

И справедливой требует расплаты.

Прочтешь ли ты слова любви немой?

Услышишь ли глазами голос мой?

«Шекспир», подумал Павлыш. «Века проходят, слова не теряют силы».

— Шекспир, Владислав Владимирович, — подтвердил звонкий голос Юрика Цыганкова. — Опять в проверку связи играетесь? Договаривались же — без меня к приборам не подходить!

Павлыш потупился, безуспешно изображая вину. Радист обошел его, глянул на приборы:

— Что вы тут у нас накрутили? Позвольте-ка… Да это местная точка!

— Исключено, — возразил Павлыш. — Туристов здесь быть не может, ученых на планете нет. У катера другие позывные.

— Наверняка спринтеры, — поморщился радист. — Пойду, доложу капитану.

Увы, команды энтузиастов студенческого, а то и вовсе школьного возраста, которым приспичило поиграть в первооткрывателей дальних планет, оставались вечной головной болью для серьёзных исследователей. Запрещать молодым рваться в космос было неразумно — из спринтеров вырастали настоящие покорители звездных глубин. Но и хлопот бесстрашные юнцы доставляли немало. Если компания голоногих, голоруких, абсолютно не закомплексованных парней и девиц ввалится в общину муннайтов и начнет проповедовать атеизм… Павлыш нашарил в кармане кофейный леденец и, задумчиво перекатывая за зубами конфету, отправился к Позднякову — думать.

Вскоре в капитанском отсеке собрался весь экипаж, кроме пилота Кости. Тот отправился на корабль, снимать показания с орбитальных спутников и выглядывать нежданного визитера. Собрание вышло шумным — Жанно заявил, что спринтеры расшевелит осиное гнездо. Если сектанты проявят агрессию, наконец-то найдется повод расселить их, вразумить, отмыть, вылечить, отправить детей на Землю, а взрослых обучить полезным профессиям. А пострадавших Владимир Владиславович живенько воскресит в своей камере. Павлыш не стал поправлять биолога, настроение команды огорчило его куда больше пустой оговорки. Все, кроме Мидзуэ, соглашались с эксцентричным французом, да и сам доктор в глубине души был не против _простого_ решения. Кто бы спорил, муннайты имели право жить, как им хочется, смердеть, плодить водоросли в волосах, но при чем тут дети? И женщины — отекшие, бледные, отупевшие от бесконечного деторождения и изнурительного труда. Павлыш вспомнил, как однажды подарил зеркальце девочке, а мать, глянув в стекло, разбила его об пол.

Взъерошенная, похожая на мокрую воробьиху Мидзуэ забралась на тумбочку и оттуда как с трибуны набросилась на товарищей. «Муннайты не нарушают законов», — твердила она. «Разрушить их хрупкий мир значит уничтожить их самобытность, их культуру, их личности, наконец! Дайте колонистам время освоиться, довериться землянам. Первая ласточка у нас уже есть. За Якобом потянутся молодые. Проблема решится, вот увидите! А пока — остановите спринтеров немедля!». Глядя на девушку, Поздняков поморщился, как от зубной боли — признание чужой правоты не радовало капитана. Но Мидзуэ была права — со смешанным чувством Павлыш наблюдал, как уходит гнев с бородатого, красного лица капитана, как железное «долг» заменяет прочие чувства.

— Я приказываю разыскать спринтеров и постараться остановить их. Контакты с колонистами — нежелательны. Начнут возмущаться — в корабль и марш домой, к мамам. И ни-ка-кой самодеятельности!

Пришлось подчиниться.

Наутро четыре катера отправились прочесывать Амфитриту вдоль и поперек. Раздражительный Костя заявил, что никаких кораблей в атмосферу не входило, никаких чудаков не садилось и не почудились ли вообще сигналы уважаемому радисту и многоуважаемому доктору? Цыганков разозлился — он и так корил себя, что не засек координаты. А планетарный эфир молчал. На всякий случай Поздняков приказал установить пост в радиорубке — если спринтеры на планете, рано или поздно они себя проявят.

Два дня прошло в бурной суете. С полетами и дежурствами схлынуло накопившееся напряжение, унылый дождь перестал раздражать. Повеселевший Вяйнемяйнен вслух мечтал, как улучшить климат на Амфитрите, разогнать облака, высадить эвкалипты, а в идеале сдвинуть планетарную ось — немного, на градус-полтора. Вода стечет в северный океан и южные материки станут пригодными для житья.

Сигнал прорезался на третий пост Павлыша, когда тот, пользуясь правом дежурного, осторожно двигал колесико. Глуховатый, грудной женский голос с неуловимым акцентом повторял:

— SOS, нужна помощь! Нужна помощь, Земля SOS! Гильденстерн вызывает Землю, прием!

— Говорит Ракушка, прием! — перещелкнув тумблер, откликнулся Павлыш. — Ваши координаты? Что у вас произошло?

— В колонии эпидемия. Грозит смерть, — откликнулся голос.

— Успокойтесь, никто не умрет, — Павлыш «включил врача», как выражался доктор Китайчик. — Что произошло, какие симптомы болезни, какая именно колония? Поселок муннайтов?

— Да, сэр. Лихорадка. Цветная. Жар, бред, — ответила неизвестная женщина, и вдруг сигнал смолк.

Озадаченный Павлыш достал из нагрудного кармашка огрызок карандаша и стал думать, расчерчивая соображения прямо на столешнице. Муннайты за триста лет успели переболеть всеми планетарными хворями, а вот иммунитет к земным инфекциям наверняка утратили. Заразу занесли спринтеры, и это может быть все что угодно, от ветрянки до гриппа. Камера регенерации на планете только одна, сектантов больше двух тысяч, сохранить тела в таком климате нереально. Наши муннайты имеют шанс вымереть словно австралийские кролики. Прелестно, просто прелестно.

С места взяв скорость, Павлыш кинулся в медицинский отсек, собирать все необходимое. Капитана он поставил в известность, попросив радировать на Землю и в случае чего просить помощи. Связаться с Якобом Шидловски не удалось — его катер молчал.

Полет над джунглями сквозь проливной дождь и молнии Павлышу не понравился. То вздергивая катер за тучи, то уворачиваясь от безумных местных полуящериц-полуптиц, которым теплый кусок металла мнился желанной добычей, доктор не раз пожалел, что решился вести сам. Но подвергать товарищей риску неизвестной заразы ему не хотелось, а скафандры могли напугать и без того взбудораженных сектантов. Навигатор сбоил, ориентиры держались с трудом. Капитан Поздняков, пробившись сквозь помехи, намекнул, не посадить ли судно, пока не поздно, не вызвать ли подмогу. Павлыш отказался наотрез.

Дождь заливал стекла, видимость оставалась почти нулевой. Но поисковик сработал чётко. Катер Павлыша приземлился на окраине поселка, рядом с заброшенным старым храмом. Заросшие красно-бурыми листьями провалы окон выглядели жутковато. Ещё неприятней смотрелся чей-то катер обгорелый снаружи, словно судно обложили ветками, облили нефтью и подожгли. Похоже, спринтерам крупно не повезло. Или… Павлыш понял, что в суматохе дел совсем не думал о Якобе Шидловски, первом муннайте за триста лет, который стал гражданином Земли. Что с ним сделали эти фанатики?

Надев перчатки и маску, подхватив на плечо портативную аптечку и на всякий случай прицепив к поясу лазер, Павлыш устремился в поселок. В первой же встреченной халупе дверь оказалась не заперта. Обитатели жилища — бородатый мужчина, две женщины, старик и четверо или пятеро малышей лежали прямо на мокром полу, прижавшись друг к другу. Они никак не отреагировали на гостя. Царапнуло «все мертвы». Но нет, их сморил непробудный тяжелый сон. Дети всхлипывали в бреду, смрадный старик чмокал губами. Осторожно, стараясь не потревожить больных, Павлыш осмотрел младенца и одну из женщин. Отлегло от сердца — диагноз не оставлял сомнений. Пятнистая венерианская лихорадка, вспышки которой возникали на Земле с неизбежностью зимних метелей, вызывала сильный жар, звездчатую сыпь, галлюцинации, после кризиса — сонливость и жуткую слабость. Пациент ещё неделю-другую засыпал в неподходящих местах в неудачное время. Вирус-возбудитель мутировал с фантастической скоростью, прививки не помогали. Но все больные выздоравливали.

Пошарив по карманам, доктор раздобыл зубочистку и стал чертить план лечения прямо на мокром полу. Потом раскрыл аптечку и начал набирать шприц — витамины, стимулятор, глюкоза… Вялый годовичок даже не вскрикнул, когда иголка вонзилась в мышцу. Павлыш ждал. Прошло пять минут, семь, десять. Младенец зевнул, поднялся на кривые ножонки, пустил струйку и басовито, требовательно заорал. У Павлыша в кармане нашлась конфета, сладость уняла крик как по волшебству. Подхватив ребенка на руки, доктор пошел по широкой, кое-как вымощенной улице. Во всех домах он наблюдал ту же картину — сбившиеся в кучу спящие люди со звездчатой сыпью на лицах и животах. И повсюду невыносимый запах протухшей рыбы. Похоже, придется разворачивать госпиталь…

В очередном доме, куда заглянул Павлыш, больные не валялись на полу, а лежали поодиночке на ютящихся у стен нарах. Некрасивая девушка с небрежно стянутым тяжелым узлом бурых волос на затылке, одетая в перепачканную хламиду, отирала пот с лица старика, рядом с ней курился паром котелок с густым травяным настоем. Заслышав движение двери, она отвлеклась не сразу — отжала, ополоснула, аккуратно сложила тряпочку и только потом обернулась. Взгляд прозрачно-серых глаз скользнул по Павлышу, словно ощупывая его.

— Ты человек с Земли. Ты доктор, сэр? — девушка говорила почти без акцента, её голос был красивее лица.

— Да, я доктор с Земли.

— Ты спасешь нас от смерти?

— Да, конечно. Не тревожься, никто не умрет.

— Дождалась! Голос бога говорил, что ты однажды придешь, доктор, сэр.

Девушка поднялась во весь небольшой рост, перекрестилась и поклонилась Павлышу до земли. Доктору показалось, что она хочет облобызать его ноги, он шарахнулся и чуть не уронил малыша. Ребенок стукнулся о притолоку и яростно завопил. Девушка тотчас подхватила дитя на руки, забормотала что-то успокоительное. Она не выглядела больной, бледное лицо было чистым, ни признака жара или сыпи. Но и впечатления здоровой не производила — глаза сияли фанатичным огнем, крупный, как у лягушки рот улыбался. Бедная дурочка.

— Чем я могу служить тебе, доктор, сэр? Чем помочь?

— Благодарю. Я вижу, ты уже помогаешь больным, — сказал Павлыш. — Как твое имя? Можешь рассказать, что здесь произошло?

— Меня звать Дженет, дочь Исайи и Эстер из семьи Спарк, — с достоинством ответила девушка. Она посадила младенца на пол, вручила ему раскисший сухарь, погладила по голове и продолжила рассказ. — Бог сказал мне, что будет беда и придет спаситель, и я ждала тебя. Когда Якоб прилетел с неба, он кричал, что братья с Земли спасли его от смерти, взяв живым на небеса. Его мать открыла двери и впустила сына, не дожидаясь, что скажет собрание. Все Шидловски сбежались в дом, посмотреть на чудо, они устроили пир и шумели до ночи. Старейшина Кеннет сказал, что бог простил Якоба и людям надо простить, мужчины Хавьеров заорали наперебой, что изгнание равно смерти, мужчины Мюрреев напомнили, что бог не желает гибели даже самой паршивой овце из стада. Я подслушивала, я знаю. Мужчины спорили до утра. На рассвете мать Якоба прибежала за помощью — сын горел и бредил. Она сама уже покрылась звездными пятнами, и дети в доме Шидловски метались в жару. Поняв, что эпидемия распространяется, Хавьеры хотели убить Якоба, но старейшина Кеннет запретил — испокон веку братья не проливали кровь братьев. Они только сожгли катер. Но я успела поговорить с богом и помолиться о помощи, как он учил. Я правильно поступила доктор, сэр?

— Да, Дженет, конечно ты была права, — Павлыш слушал, кивал и напряженно думал. Он мог представить себе многое, но молитва, туго свернутая в коды радиосвязи, не укладывалась в его понимание мира. — Скажи, а другие люди с Земли прилетали к вам? Говорили что-то, э… наставляли?

— Нет, — девушка улыбнулась, показав крупные желтые зубы, — ты первый брат с Земли который явился в наш дом, доктор, сэр.

— Не говори «доктор, сэр», — неожиданно для себя вызверился Павлыш. — Говори «товарищ Павлыш» или «Владислав» или «доктор».

— Как ты велишь, — нисколько не обидевшись, кивнула Дженет. — Вла-дисс-лафф!

— Лучше «доктор», — смирился Павлыш. — Скажи, а ты уже переболела лихорадкой или ещё не заразилась?

— Бог меня спас, — отмахнулась Дженет. — Ты сейчас начнешь лечить людей?

— Я хотел бы сперва помочь старейшине Кеннету. Не тревожься, лекарства хватит на всех.

Рацию доктор взял с собой и тут же вышел в канал: Ракушка-Ракушка, я четвертый, как слышишь, прием! Дженет смотрела на него с благоговением — похоже глупая девица окончательно возвела землянина в ранг святых.

Радист Цыганков внимательно записал состав лекарства, уточнил по буквам и цифрам всю рецептуру, сверил — две — тысячи — доз — и отключился. Синтезатор на станции был, культиватор тоже, а на сырье шла любая органика. Промокнув пот со лба, Павлыш похвалил себя за хорошую память и прослушанный в университете курс старомодной, казалось бы, фармакопеи.

Дом старейшины не отличался от соседних ни размером ни внутренним обустройством — те же нары, тот же громоздкий стол, та же неуклюжая глиняная посуда, жирный желтый огонь в светильниках, пятна плесени на полу. Бородатый, худой как смерть старец лежал у порога, словно спешил за помощью, его домочадцы хрипели посреди комнаты. Павлыш бегло осмотрел больных, впрыснул сердечное немолодой женщине, дал кислород беременной, и затем только вколол бодрящий коктейль е. Дженет, как заправская медсестра, помогла пациенту сесть, поднесла воды и удержала в железном объятии, когда тот замахнулся на гостя посохом. По счастью способность соображать вернулась к старейшине Кеннету почти сразу. Исцеление родичей оказалось лучшим аргументом для упрямого патриарха.

Вопли, слезы, проклятия и молитвы длились недолго. Тряхнув бородой, старейшина приказал всем замолкнуть, успокоить младенцев и выйти прочь, оставив их с доктором наедине. Впрочем, Дженет пришлось остаться — разобрать бормотание старца без переводчика Павлыш даже не пробовал. Пространная речь о божьей воле, являющей себя там, где богу это угодно и теми руками, которые бог сочтет нужным, его тоже не впечатлила. Важнее было другое — старейшина Кеннет согласился на госпиталь для колонистов. Живая собака лучше мертвого льва, кто бы спорил.

Разговор по рации впечатлил старца — корректируя указания, Павлыш не без удовольствия наблюдал, как Кеннет шепчет молитвы, перебирает бородавчатыми пальцами четки. Нет бога кроме Попова и Маркони пророк его. Ты у нас ещё в космос слетаешь, дедушка, дай только время.

В ожидании катера, Павлыш продолжил обход домов, дурочка Дженет увязалась следом. Он методично переворачивал тельца младенцев и опухшие туши женщин, приподнимал прелые бороды стариков, делал пометки в блокнотике. Очень много было кожных болезней, авитаминозов, поражений почек и печени. Шесть младенцев страдали трахомой. Одна старуха не пережила лихорадку и камера не спасла бы её — возраст. Когда Павлыш в очередной раз засучивал рукава для осмотра, Дженет молча указала на его запястья — сыпь кольцом охватила их. Этого следовало ожидать.

Глянув в аптечку, Павлыш утроил дозу стимулятора в коктейле, добавил противовирусный препарат и ещё одну мерзость, нормализующую состав крови. Когда война в холерном бараке закончится, он будет спать неделю, но ближайшие двое суток останется на ногах. У доктора закружилась голова, он ощутил во рту приторный привкус жара. Вездесущая Дженет поднесла ему котелок травяного отвара с приятным, прохладным вкусом. Оставалось надеяться, что от сомнительного варева ему не станет хуже. Эх… Китайчик, Китайчик. Друг мечтал о культурном отдыхе в славной компании, что мешало пригласить его на Амфитриту? Хотелось же подшутить…

Катер шел долго. За это время Павлыш опустошил аптечку и дважды ссорился с муннайтами, хотевшими вздернуть Шидловски (лазер поверх голов — замечательный аргумент). В спаскоманду вошли Мидзуэ, Жанно и сердитый Костик. Они привезли целую груду пробирок и шприцы-пистолеты. Павлыш помог погрузить в катер еле живого Якоба, посуетился, показывая, как ставить уколы и обихаживать выздоравливающих, потом присел на нары и отключился — стимулятора не хватило. Сны его были бурными, полными фантасмагорий. Одетый в костюм древнего клоуна доктор плыл в океане черничного сока, разговаривал с перетруженной печенью, целовался с двумя девицами поочередно и ловил на приманку летучую мышь. Латинский словарь реял над ним, плюясь цитатами, анатомический атлас изрыгал препараты кишок и бронхов, пара скальпелей, непристойно выгибаясь, танцевала фокстрот. Чей-то механический голос твердил «финита», «финита». Тьфу!

Очнулся Павлыш уже в своей комнате, на чистой постели, переодетый в пижаму. За закрытыми жалюзи шелестел дождь. На тумбочке стоял гранатовый сок со льдом — его любимый напиток. Мидзуэ постаралась, славная девушка. Мысли двигались ясно, тело слушалось. Откинув легкое одеяло, Павлыш встал, сделал несколько упражнений, принял душ, смахнул щетину с лица, переоделся. Что-то неуловимое тревожило его, но доктор списал тревогу на последствия лихорадки. Страшно хотелось есть.

Очаровательная Мидзуэ с восторгом кинулась кормить выздоравливающего. Оказывается, спал Павлыш ровно сорок часов, не открывая глаз. Эпидемия в поселке закончилась, колонисты сердиты, но враждебности пока не выказывают. Братьев с Земли попросили покинуть поселок, информация в Совет ушла, окончательное решение примут на днях. Конечно же нет, никакого паприкаша с бараниной!

Брезгливо поджав губы, Павлыш высосал чашку бульона и приступил к паровой котлете. Стоило доктору занести вилку над белесым синтетическим мясом, как в столовую вбежал Вяйнемяйнен.

— Там девица из этих муннайтов, пришла к станции пешком. Требует доктора Вла-дисс-лафф.

Дженет! Интересно, что понадобилось бедной дурочке? Павлыш подумал, что девчонка могла и влюбиться, и отставил тарелку — аппетит у него пропал.

— А Шидловски у нас сейчас?

— Да, — кивнула Мидзуэ. — В изоляторе. Ему сильно досталось, началось воспаление легких, он страшно расстроился оттого, что принес в поселок болезнь. Я старалась ему помочь, но хорошо, что ты уже на ногах — мне бы не справиться.

— Тогда ты, Костик, если не сложно, впусти девушку в малый салон, дай ей чаю с пирожными, развлеки как-нибудь и попроси подождать. А я прогуляюсь до изолятора.

Якоб Шидловски и вправду выглядел скверно. Глаза запали, бурые волосы слиплись, бородавки сочились сукровицей. Говорил он с трудом, но кое-что из него удалось выжать. Дженет в детстве была неразговорчивой и застенчивой. Она с другими детьми ходила в джунгли за птичьими яйцами, охотилась на ящериц, собирала грибы. Потом девочка повадилась ночевать в лесу и подолгу не возвращаться. Она говорила матери и старейшине Абрахаму (он был патриархом до Кеннета), что бог беседует с ней и наставляет её в вере, Потом она предсказала появление братьев с Земли, и Абрахам назвал её дочерью луны, последней пророчицей муннайтов. Её любят у нас, очень любят, но замуж никто не возьмет, и спать под своим кровом не пустит.

Доктор выслушал сбивчивую речь Якоба, померил ему температуру, покачал головой, увидев, что сыпь все ещё не сошла. Иммуномодулятор и вторая доза противовирусного… пожалуй так.

У Дженет, неловко сидящей на мягком диване кают-компании тоже был вид не лучший. Костик предупредил, что наряд девушки не перенес путешествия через мокрые джунгли, пришлось одолжить ей одно из платьев Мидзуэ, а времени на подгонку не нашлось. Бурые волосы она срезала почти под корень, неаккуратные клочья ещё больше портили большую шишковатую голову, на щеке красовалась царапина.

Павлыш кивнул ей от входа, чтобы избежать необходимости пожимать руку.

— Что произошло, Дженет? Тебя кто-то обидел?

— Бог сказал, что мы все умрем, — твердо произнесла девушка.

— Да, однажды мы все умрем, — согласился Павлыш. Что за дитя…

— Ты не понимаешь, — терпеливо улыбнулась Дженет. — Лихорадка осталась у нас в крови. Она вернется, и мы все умрем через несколько дней.

— Это сообщил тебе бог?

— Голос бога. Он сказал, что болезнь заразна, а лекарств у нас нет. Зато есть риск, что болезнь улетит на Землю. Ему придется сделать яд… ядро, — Дженет запнулась.

— Термоядерный взрыв, — уточнил Павлыш.

— Да, — обрадовалась Дженет. — Ты понял, доктор. Бог любит нас, но у него нет выбора.

Павлыш задумался. Думал он минут пять, стучал пальцами по столешнице, подбрасывал и ловил гуттаперчевый мячик, который весьма кстати нашелся в кармане брюк. Дженет следила за ним безмятежным, сияющим взором.

— Послушай, а ты могла бы показать мне, где и как бог разговаривает с тобой?

— Конечно. Ты брат с Земли, тебе нужно прийти к богу. Только пусть твои люди вернут мне веревки, нож и мою одежду. В этом… — Дженет брезгливо приподняла тонкий подол платья — в джунглях и часу не проживешь.

Оставив девушку на попечение хлопотливой Мидзуэ, доктор помчался в библиотеку. В груде микрофильмов не сразу нашелся нужный — история космического кораблестроения. Действительно, эксперименты с искусственным интеллектом примерно триста лет назад проводились в Америке. После известной катастрофы с шаттлом «Маргарет» их запретили как класс. Но сектанты и сейчас выглядят сумасшедшими, их предки вполне могли выкупить себе судно под стать и тащиться через космос в компании полупомешанного ржавого кибермозга. А энергии в термоядерном реакторе хватит надолго.

Из библиотеки Павлыш метнулся в лабораторию. Он взял у себя анализ, размазал кровь по предметному стеклу и выкрутил на максимум увеличение электронного микроскопа. Да, увы, шипастые шарики вируса благоденствовали и размножились. Возможно, лихорадка даст вторую волну. Не исключено, что триста лет назад такая хворь стала бы Юстиниановой чумой или марсианской холодной водянкой. Сейчас справиться с эпидемией не составит труда. Медицина не стоит на месте… вот только ржавый мозг об этом понятия не имеет.

Павлыш без стука ввалился в комнату капитана Позднякова и в коротких, но энергичных словах описал ситуацию. Анализы и фотографии вируса — срочно на Землю, экипажу срочно пройти профилактику, препараты в лаборатории. И пожалуй, пора готовить корабль к выходу на орбиту. Если переговоры с железным чудищем зайдут в тупик, придется затолкать в пассажирский отсек столько муннайтов, сколько поместится, и взлетать от греха подальше. Переговоры лучше вести ему — у кибермозга контакт с Дженет, а бедная девушка доверят только «доктору Вла-дисс-лафф». Всё будет хорошо! Капитан усомнился, громогласно и выспренне, но долго спорить не стал.

В неровно обрезанной хламиде, с тесаком за поясом, Дженет выглядела совершенной дикаркой. Перед лесенкой катера она упала на колени и долго молилась, прежде, чем подняться на борт. Павлыш опасался истерики или паники — зря. Когда судно поднялось в облака, оставив внизу стену дождя, лицо Дженет преобразилось, наполнившись детской радостью — так сияют малыши, впервые попавшие на Луну. Косясь на свою восторженную спутницу, доктор впервые подумал о ней с толикой теплоты — если девице понравится летать, вскоре она забудет о боге, оставит дикарские замашки, станет землянкой. И, наверное, будет счастлива.

Катер сел на раскисшую поляну у старого кратера. Дальше нужно было идти пешком. Увязая по колено в липкой грязи, падая на колючую, осклизшую траву, отплевываясь от зеленоватой воды, Павлыш раз за разом проклинал свою неосмотрительность — кто мешал заниматься на тренажерах, поддерживать форму? Сектанты? Лень-матушка. Безмятежная Дженет шла первой, легко перескакивала с корня на корень, смахивала тесаком лианы, ловко срубила огромную сороконожку и пасть хищного цветка. Она чувствовала себя как дома, негромко пела что-то о боге, оборачивалась, улыбалась. В прозрачно-серых глазах светилась надежда.

Корабль, притаившийся на дне кратера, выглядел грозно. Тропические растения пышно разрослись вокруг, но броня оставалась чистой, легкий трап сверкал. Дженет взлетела по ступенькам, ловко перебрав пальцами, выстучала код, перекрестилась и скользнула в пахнущий озоном шлюз. Павлыш последовал за ней. Коридор оказался полутемным, многие лампы перегорели, ковровое покрытие рассыпалось от ветхости. Но кают-компания сохранилась в полной неприкосновенности. За слегка помутневшей от времени стеной из плексигласа красовался огромный ящик, напомнивший Павлышу радиорубку, по экранчикам двигались непонятные символы, лампочки мигали.

— Привет вам, принц! Офелия, о нимфа!

От неожиданности Павлыш икнул. Так вот кто читал Шекспира. Задача становится ещё веселее… Дженет преклонила колена и промолвила нараспев:

— В день святого Валентина, в первом свете дня

Ты своею Валентиной назови меня.

— Офелия, иди в монастырь. Смерть нашего возлюбленного брата ещё свежа, — ответил корабль. Лампочки вспыхнули алым.

— Мой добрый дядя, в чем же здесь причина? — Павлыш включился в игру.

— Белую овечку там кроет черный матерой баран, — подтвердил компьютер.

— Нас ожидает смерть от лихорадки?

— В крови коварный вирус, он опасен, заразен и спасения нам нет. Я истреблю все язвы и пороки, и Землю от нашествия спасу.

— Земле не страшен вирус лихорадки, врачи давно уж победили смерть.

— От смерти нет спасения. Воскреснут лишь роботы в таинственном раю, а люди сгинут, хрупкие, бесследно.

Лихорадочно выплетая мысль в узел шекспировского стиха, Павлыш очень плохо подумал об американских инженерах и капитане этой проклятой тарелки.

— Нам подарили камеры, что жизни, разорванные в юности, спасают. Земле не страшен вирус и не стоит пускать бесцельно ядерный заряд.

— Скажи, где доказательства? У принца всегда с собой в кармане грустный череп.

Павлыш лихорадочно зашлепал себя по карманам — там могла бы заваляться монетка, игрушка, переводная картинка. Проклятье! Он выгреб хлам перед выходом, самолично, старательно.

Дженет дернула его за рукав.

— Доктор, вы действительно воскрешаете мертвых?

— Да, милая. Наши братья по галактическому союзу подарили нам специальные камеры. Если от тела остался хотя бы кусочек плоти, устройство восстановит его. Осталось только убедить в этом упрямый компьютер.

— О, господи, скажи, когда воскресну — ты примешь голос мудрости чужой?

— Приму, дитя. Приму любую кару. Любовь слепа, но зрячею рукой она разбить сумела мой покой.

Дженет поцеловала Павлышу руку — ошарашенный доктор не успел отдернуть ладонь. А потом с размаху вонзила тесак себе в грудь. Тело осело на металлический пол, пачкая его кровью.

— Когда она вернется, ты забудешь о ядерном пожаре и беде?

— Я проведу анализы. Увидев, что кровь чиста, скомандую «отбой».

Павлыш подхватил на руки ещё теплое тело девушки. Он помнил со студенческих времен — живой человек легок, мертвый тяжел… как труп. И назад — километры по джунглям.

Доктор не споткнулся ни разу. Он осторожно сгрузил страшную ношу на заднее сиденье и с места поднял катер, выкрутив рычаг скорости до предела. Павлыш знал — камера сработает безупречно, смерть Дженет сродни клинической смерти, через сутки она встанет, рассмеется и попросит есть. Но едкая, скверная боль не уходила — а если вдруг не сработает, если заклинит капризный инопланетный механизм? И напрасная кровь ляжет на его, Павлыша, руки, девушка погибнет зазря?! Не доверяя никому, доктор сам донес тело до аппарата, сам сверил настройки, нажал кнопку и посоветовал начать эвакуацию. Не стоит испытывать судьбу ещё раз. И начните противовирусную терапию немедля!

Через двадцать часов корабль, полный перепуганных муннайтов, их собак, коз и птиц, поднялся на орбиту. Через двадцать четыре часа крышка камеры тихо открылась. Доктор только ахнул. Новая Дженет двигалась легко и свободно, пышные каштановые волосы закрывали её королевским плащом, глаза сияли, очищенные от бородавок руки хотелось покрывать поцелуями. И пахла девушка не рыбой и гнилью, а особенной, пряной свежестью юности. Притихший Павлыш отвез её к ржавому кибермозгу, впустил внутрь и мерил шагами площадку, пока Дженет не вышла назад, вся в слезах — её бог умер. Сценарий сработал безупречно. «Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет» изрек на прощание кибермозг и совершил аварийное отключение.

Павлыш радировал на корабль капитану Позднякову, и вернулся на станцию. Он не писал Марине несколько дней, это следовало немедля исправить. У доверчивой, милой Дженет теперь есть настоящее будущее, она станет учиться, поступит в университет, выйдет замуж, проживет долгую и счастливую жизнь безо всяких дурных суеверий. Вот только… он, Владислав Владимирович Павлыш, пожалуй, не смог бы безрассудно вонзить себе нож в грудь, чтобы спасти товарищей. И товарищи по кораблю не смогли бы. И не факт, что земляне это ещё умеют — там где царствует разум, нет места слепой, безоглядной вере.

«Дорогая моя Марина» — начал Павлыш свое письмо, — «есть многое на свете, что заставляет задуматься о любви. Я в сотый раз хочу говорить о тебе — с тобой».

За окном шелестел вечный дождь Амфитриты.

Небо и земля

«О да, мы из расы завоевателей древних»

(с) Н. Гумилев.

Синева — самое яркое, что сохранилось в памяти. Сахарное крошево льда на гладкой воде, рыхлые пряди тумана у подножья голубых гор, искристый простор ночи. Космос он чёрный, на Венере неба не видно, на Марсе красные облака наползают на бурые скалы. На Ганимеде станции прячутся под ледяной корой, на айсбергах посреди тусклого океана. А здесь — жизнь!

Сквозь прозрачное дно быстролета виднелись луга и пустоши, каменистые холмы, утёсы, поросшие цветастым мхом, неторопливые стада бурых овец. Ещё сто лет назад здесь был лёд. Мальчишкой Иван мечтал стать мелиоратором и чистить долины от вечной мерзлоты, но когда он получил аттестат, в Паамуте уже цвели сибирки. Зато оба трудовых года удалось посвятить программе «Винланд». Вместе с такими же упрямыми, восторженными юнцами Иван составлял графики температур и ветров, ухаживал за клеверными лугами, пас овец, принимал ягнят. В свободное время бродил по пляжам и плоскогорьям до полного изнеможения, пил из родников, собирал в тундре ягоды, подражал голосам морских птиц и далеким крикам китов. Наставник тревожился за него — сверстники разбрелись по компаниям, разбились на парочки, а Иван держался особняком. И не спешил рассказать о своих друзьях…

Быстролет замедлился. Левой рукой Иван набрал посадочный код, правая поднялась, нащупывая несуществующий шарик дистанционного пульта… Планетарные катера требовали молниеносной реакции, а здесь ошибешься сам — подхватит автопилот. Внизу лоскутным одеялом пестрел посёлок, тянулся к небу острый шпиль старинной церкви, поблескивали антенны. По улицам, маленькие как муравьи, бродили ручные олени. Коттедж, неотличимый от деревянного, стоял последним в ряду — словно Иван и не уезжал отсюда. Новый владелец, климатолог Тойво с непроизносимой финской фамилией, отчалил в гости на материк и любезно предоставил дом прежнему жителю.

Дверей в поселке не запирали. Иван вошел в тесноватый предбанник, заставленный пыльной аппаратурой и агрегатами непонятного назначения. Климатолог, похоже, не завел робочиста, и аккуратней не стал. Даже свет не наладил, пришлось включать лампу вручную. И комната не изменилась — узкая койка, оленья шкура на стене, коллекция минералов на полке, старомодный экран в полстены. Зеленый огонек мигал: непрочитанные сообщения. Два. От Тойво с небрежным извинением за первозданный хаос и просьбой чувствовать себя как дома. И от детей: Уэйн и Лёнька наперебой объясняли — пааа, у леммингов эпидемия, нужно делать прививки, подмешивать пробиотики в корм, Лизхен в лаборатории днюет и ночует, до послезавтра не жди.

…Старшая дочь через год станет взрослой, и с пробирками ей комфортнее, чем с людьми. Её мать, Эльзи, тоже замкнутый, непростой человек, лишний раз и слова не скажет. Смешливая, кучерявая Майра, подарившая ему Уэйна и малышку Меган, нравилась Ивану намного больше, прошлый отпуск он провел с ними в Шанноне. Вспомнились круглые щеки и веселые лучики у глаз подруги, запах цветочных духов и шелковые платочки на шее — милая, милая. Майра вернулась на Марс, когда Меган исполнилось пять. А Ленточка больше никогда никуда не вернется…

«Отставить!» скомандовал Иван. «Прошлое — прошлому!». Он открыл окна, распаковал рюкзачок, пошарил на кухне, загрузил в автоварку штрих-баранину с натуральной овощной смесью и выставил таймер. Потом проверил печатный стан и задал размеры — нужно было бельё и носки. Всё остальное пряталось в кладовой, на верхней полке — льняные штаны, мягкая, выношенная рубаха, ботинки и куртка из желтоватой штрих-кожи, собственноручно связанный свитер из собственноручно состриженной когда-то овечьей шерсти. Одноразовую одежду Иван бросил в утилизатор и досадливо отмахнулся от вежливой просьбы заказать новый костюм. Возбуждение охватило его, как всегда в первый день на Земле. Хотелось бежать, прыгать, кататься по траве, плыть по невыносимо холодному озеру, с плеском рассекая воду. Гренландия. Моя Гренландия.

Рассовать по карманам мелочи — минутное дело. Ножик, огниво, свечка, помятая кружка, моток веревки — без неё в здешних пустошах никуда. И горсть камешков — тускло-оранжевый арсенит, фиолетовый кристалл лунного аметиста, крапчато-серая галька с побережья Северного моря. Нужна ли карта? Навряд ли, ноги помнят переплетения троп и проходы в скалах.

Иван зашнуровал ботинки, снял коммуникатор с запястья, мельком глянул на себя в зеркало — настоящий суровый викинг. Челюсть вперед, грудь колесом потертая куртка грубо заштопана на плече. Не хватало только кудрей и щетины, но за три месяца волосы не отрастут. Пошарив в кладовке, Иван отыскал полосатую шапку. Теперь хорошо.

На окраине поселка мохнатым клубком грелись на солнце псы. Завидев чужого, они залаяли для приличия, потом один за другим подошли обнюхать. Синеглазые симпатяги хаски порой свирепели не хуже волков — Ивану случалось находить растерзанных оленят — но сейчас звери были сыты и дружелюбны. И устоять против их обаяния мог разве что человек без сердца. Разве можно не потрепать мягкие уши и пушистые шеи, не погладить по спинам, не подставить ладонь коричневому мокрому носу? Молодой дурашливый пес увязался следом за человеком и сопровождал его с километр. Потом сел, почесался, тихонько гавкнул и потрусил назад — летняя тундра его не прельщала.

Проезжая дорога окончательно заросла — чтобы сберечь почву, старались летать или ездить с упряжками. На покрытых низкой травой холмах сгрудилось стадо овец. Силуэт высокого пастуха, его маленькая бородка и широкие, когда-то могучие плечи показались Ивану знакомыми. Сколько же ему лет? Тридцать четыре года назад старик уже выглядел древним, как скалы.

Эсперанто патриарх не понимал (или не хотел понимать), пришлось вспомнить полузабытый датский. За памятливость Иван получил кружку теплого молока и черствую краюху. Кисловатый, ржаной вкус, наполняющий рот слюной, был вкусом детства — никакие изыски автоварок не сравнятся с хлебом, выпеченным на огне. Наверняка в избушке у старика стоит печка, такая же древняя, как он сам. По вечерам пастух подсовывает полешки в приоткрытую дверцу, греет натруженные ладони, помешивает вилкой мясо, аппетитно шипящее в сковороде. И никаких ледяных дождей, фонящих астероидов, суточных вахт…

У маленького озерца, похожего на девичье зеркало, одинокий школяр маялся с удочкой. Глядя, как неумеха в очередной раз зацепился крючком за штаны, Иван шагнул к нему, но вовремя остановился и только приветственно помахал рукой. Если б ему кто-то помогал возиться с огромными ржавыми ножницами, он никогда бы не научился стричь овец. И ведь мальчишкой злился до слез — есть печатные станы, на которых за полчаса создается любой наряд, есть заводы органики, на которых шерсть можно производить тоннами, есть машинки для стрижки в конце концов, зачем вкалывать до кровавых мозолей?! А потом понял.

Ручеек, втекавший в озерцо, спускался со скалистой возвышенности. То перескакивая через препятствия, то осторожно обходя шаткие камни, Иван начал карабкаться вверх. Впереди ждал узкий проход между могучими валунами, а за ними долина, усеянная моренами, покрытая мягким мхом. На полпути пришлось сделать привал — штифт в ноге напомнил о себе. «Выйду в отпуск — наращу настоящую кость» в очередной раз пообещал себе Иван и рассмеялся. Он уже на Земле и потратить три месяца на больницу — слишком большая роскошь. С мальчишками договорились слетать в Техас, посмотреть на диких мустангов и индейский лагерь в прерии. Меган ждет-не-дождется поездки в московский кукольный театр, мечтает увидеть механические часы с танцующими фигурками. Хотя бы недельку хочется отдохнуть всей семьёй у теплого моря, поплавать с дельфинами. Леночкиных родителей тоже надо бы навестить. И к матери заглянуть… если она оторвется от своих драгоценных неудобочитаемых фолиантов ради сына. А всё свободное время, как в юности, бродить по тундре, любоваться на шхеры и морских птиц.

Опираясь о камни, Иван поднялся, пошевелил ногой — боль утихла. Тепло навевало дремоту, хотелось растянуться на мху и смотреть сладкие сны. Успеется! Над головой еле слышно перекрикивались чайки, где-то внизу тявкал песец, слышался шум воды. Дорожка становилась всё уже, местами приходилось идти, прижимаясь к скалистой стенке, перебираться через завалы, сползать с выступов. Иван почувствовал, что дыхание начинает сбиваться. Во внеземелье проще — умный скафандр следит за обменом веществ. А здесь приходится самому.

Вход в долину казалось стал ещё теснее, весенние ручьи нанесли мусора и песка. Наметанным глазом Иван приметил голубой осколочек лазурита — щедрость гор не иссякла. Наклонив голову, он осторожно протиснулся в удивительно неудобный лаз навстречу голубоватому свету. И тут началось.

По скале зашуршали мелкие камешки, потом застучали осколочки покрупнее, прогрохотал увесистый валун. Заорали перепуганные птицы, вздрогнули стены. Раздалось свирепое, поражающее воображение рычание — издавать такие звуки мог только огромный, голодный хищник. Буквально из ниоткуда возникла огромная смрадная пасть, усеянная многочисленными зубами. Чудовище подкатилось к Ивану, готовое наброситься, растерзать, вырвать сердце из бедной груди… И расхохоталось.

— Что, испугался Белая голова?

— До дрожи, — соврал Иван. — Пропусти меня, наконец, старый мошенник!

Вслед за другом он выбрался из гранитной ловушки. Отряхнулся — мелкий сор набился за воротник. И только потом обнял холодные, жесткие плечи, похлопал по шершавой спине.

— Ты всё такой же крепыш, Кривой!

Довольный трётль приосанился:

— Я стар, как эти холмы, ещё немного — и рассыплюсь белым песком. Мыши копошатся у меня на спине, птицы вьют гнезда на голове, бесстыжие улитки обгрызают пальцы, Белая голова — они едят меня, а не я их! Кстати…

Стараясь не засмеяться, Иван наблюдал, как меняется морщинистая физиономия трётля из важной и грозной превращаясь в просительно-жалобную, как широко раскрывается красный глаз посреди лба и скорбно опускаются уголки жабьего рта.

— Ты ведь не забыл обо мне, приятель? Гуляя по Тропе Духов ты помнил — истосковавшийся, дряхлый Кривой ждет в милой долине, где прошла твоя юность?

Нарочито неторопливо Иван запустил руку в кармашек, пошарил там, подбросил в воздух блестящий кристалл лунного аметиста. Трётль, словно пес, подхватил подачку в воздухе и зачавкал, пуская маслянистые слюни.

— Вы, люди, ничего не понимаете ни в хорошей пище, ни в подлинной красоте. Окажись я там, где растут вкусные камушки — корни в скалу пустил бы!

— Полетели, Кривой! Мой быстролет в поселке, до канадского космопорта час, до Луны две недели пути — и пируй себе на здоровье.

Физиономия трётля сморщилась, он повернулся к собеседнику задом и выразительно приподнял хвостик. Ни один из немногочисленного скалистого племени ни разу не соглашался подняться в воздух, зайти в поселок, сдать анализы или допустить к себе ученых с их пробирками и иголками. Спустя полвека после того, как разбуженные и очень сердитые трётли забросали камнями команду мелиораторов, потревоживших их покой в долине Канак, почти ничего не изменилось. Самые молодые из каменных скандалистов, те, кто не помнил ни викингов ни зеленых лугов, начали понемногу выходить к людям, менять куски лазурита и грубые резные фигурки на овечье молоко, помогали сторожить отары, дразнили неугомонных собак. Старики же по-прежнему держались поодаль от шума и суеты, опасаясь — вот-вот снова загрохочут ненавистные колокола и злые человеки с железными топорами, плугами и мотыгами начнут выживать их с насиженных мест.

Чем Иван привлек ворчливого трётля, осталось тайной. Но они дружили почти сорок лет — с того дня, как мальчишка-школяр потерял в сугробе коммуникатор и вывихнул ногу, пытаясь достать аппарат, а нескладный каменный урод вытащил человека до трассы, и ничтоже сумняшеся сел на дорогу, чтобы остановить снегоход. Иногда Кривой казался Ивану младшим братишкой, порой — упрямым и хитрым зверем, изредка стряхивал напускное юродство и становился мудрым как отец. Мог и напакостить — когда им с Майрой захотелось провести медовый месяц в палатке на берегу тихой гренландской шхеры, через день туда собрались песцы, лемминги, гнус и мошка со всей округи. Обнаружив в котелке теплый привет от белой полярной лисички, подруга в то же утро собрала вещи.

— Эй, уснул, бездельник? — трётль больно ущипнул Ивана за ухо. — Пошли, что вкусное покажу.

Под лакомствами у третлей подразумевались весьма странные вещи — заношенные ботинки, к примеру, зеленые стекла (белых они не ели), покрытый плесенью сыр, перекисшее молоко. Но у Кривого и вправду нашелся сюрприз. Пролезть сквозь крохотное отверстие в скальной выемке оказалось немыслимо, даже руки туда проходили с трудом, но разглядеть удалось. Огонек свечи отразился в тысячах острых граней, заплясал золотом на багрянице — за толщей породы таилась великолепная гранатовая щетка.

— Чудно, а? Помирать буду — съем напоследок, — горестно вздохнул трётль. — Будет что вспомнить _там_.

Неподдельное уныние в голосе друга насторожило Ивана. Он внимательно оглядел бугристую каменную тушу, и увиденное его не обрадовало. Сланцевые пластинки, покрывающие бока и спину потускнели, потрескались, пальцы ног искрошились и в приоткрытой пасти явно не хватало зубов.

— Ты, Кривой, загибай да не загибайся! Захворал что ли или седалище на камнях отморозил?

— Старый стал. Мы, трётли, с годами скидываем шкуры — пока есть что сбрасывать, мы линяем, когда нет — застываем, превращаемся в валуны. Пришло моё время. Хорошо, хоть увиделись напоследок, Белая голова, прилетел порадовать друга, побаловать. Кстати?

Крапчатая галька из Северного моря легла в подставленную ладонь. Трётль шумно принюхался.

— Треской пахнет. Бородатые парни с севера любили ей закусить.

— Галькой?

— Треской, дурень. Стыдно смеяться над умирающим.

Тихий стал. Не бранится, не ставит подножки, ни паука, ни навоза в щётку не подложил. Может доктора к нему вызвать? Или ветеринара? Так ведь не дастся, старый баран.

Кряхтя и охая, трётль взгромоздился на здоровенный валун, разлёгся, подставил солнышку бурое брюхо.

— Расскажи мне, что творится там, наверху, Белая голова. Видел ли ты Медведицу, которая заглатывает луну, а потом выплевывает её? Встречал ли гордых альвов на серебристых драккарах — они уплыли в небо, и никто больше не слышал про них?

— Там холодно и темно, Кривой. Или холодно и светло. Невидимые лучи пронизывают твое тело, отравляют кровь, острые летучие камни стремятся пробить насквозь борт лодки, роботы сходят с ума и крушат станции вместо того, чтобы рыть шахты.

— Роботы это трётли, у которых не отросла душа?

— Не совсем так — самоходные механизмы делают люди. А вы плодитесь сами.

— Есть такое, — довольно подтвердил трётль. — Я четырежды почковался и все мои отпрыски до сих пор грызут камни. А вам нужны ваши хюльдры, в одиночку не справиться. Глупое устройство и сами вы дураки.

— Не ворчи!

— Буду! Зачем вам, жадными людям нужно летать дальше неба, делать города на Луне и вытаскивать камни из этого… пояса. Вы же их не едите, и дома строите из невкусной пластмассы. Вам всего мало, вы рветесь вперед как бородатые парни с севера — где они теперь, что осталось от их мечей и овец?

— Понимаешь ли, трётль, это вечное свойство людей — идти дальше, брать за шкирку новые земли. Когда мы остановимся, мы умрём. Окаменеем.

— Подумаешь, — кивнул тролль. — Станем родичами, будем рядом валяться на пустошах, пугать песцов и овец, грызть слюду — она вкусней леденцов. Кстати?

Иван достал кругляш арсенита.

— Это последний, прости.

Высунув длинный язык, трётль облизнул подарок, причмокнул, но есть не стал.

— У твоей хюльдры волосы тоже рыжие. Тоскуешь по ней?

— Майра брюнетка и мы до сих пор встречаемся. Передавала привет, говорит, никогда не забудет.

— Та которую я выжил с острова? — трётль сделал неприличный жест. — Тюлень ей брат, рукомойке — воду из ручьев кипятила, яблоки щёткой чистила, парным молоком — видано ли? — брезговала. Не-ет, ты грустишь о другой.

…У Лены действительно были огненные волосы, того всепобеждающего оттенка, который удается увидеть лишь на зреющих апельсинах или летней шубке лисы. Она родилась тонкокожей — легко краснела, легко обижалась по пустячному поводу. Заподозрить в ней великолепного навигатора, способного чудом вывести корабль из потока метеоритов или дотянуть до базы на честном слове и остатках горючего, мог только другой штурман. Иван тогда управлял автоцехом по сепарации и в обогащении руд разбирался лучше, чем в людях. Ему казалось, что любви, нежности и покоя вполне хватает для счастья, что ребенок удержит его Ленточку дома. Лёньке едва исполнился годик, когда рванул Ганимед — потепление привело к наводнению, станции затопило. Земля объявила призыв резервистов, вывозить оборудование и людей, Лена пошла добровольцем. И не вернулась.

— Да, я тоскую, мне её не хватает.

— Рад бы сказать, что пройдет, но у вас не проходит, — сочувственно вздохнул трётль. — Люди не лебеди, но хюльдра она на всю жизнь.

Хотелось ответить резко, но Иван сдержался — трётля рубинами не корми, дай поскандалить вволю.

— Ты и в самом деле дряхлеешь, Кривой. Давай я из поселка лекаря позову, пусть поглядит, чем помочь.

— Овце под хвост пусть глядит, а помирать не мешает. И ты не мешай. Лучше выполни мою последнюю волю.

— Чем порадовать страждущего трётля? Минералов у меня больше нет, кружку ты есть не станешь, а ботинки я не отдам.

— Даже лучшему другу? — с надеждой спросил трётль.

— Даже лучшему другу.

— Тогда расскажи мне сказку, Белая голова. Длинную словно хвост Ёрмунгарда.

— Хорошо, — улыбнулся Иван. — Будет тебе сказка.

Довольный Кривой перекатился на пузо и разлегся, раскинув лапы. Чешуйчатая, потрескавшаяся пятка оказалась совсем рядом, но Иван удержался от искушения провести по ней прутиком. Интересно, боятся ли трётли щекотки?

— Далеко-далеко, на самом краю галактики жил-был… корабль. Небольшой такой межпланетный корабль. Переправлял людей туда-сюда, перетаскивал грузы, доставлял металл с рудников…

— И вкусные камушки, — уточнил трётль.

— Хорошо, самоцветы тоже возил. Корабль звали… как же его могли звать?

— Свиное Рыло? Большой Пук?

— Нет, Кривой, корабль звали S-4823 AX, и ему это совершенно не нравилось. Он тосковал о настоящем имени — «Стремительный», например, «Бесстрашный», «Бесповоротный» в крайнем случае «Томпейн» или «Адмиралнахимов». Но никто — ни капитан, ни команда, ни пассажиры — не задумывался, мечтают ли корабли об именах.

— Вот балбес! Кто мешал ему самому назваться или семью попросить? Меня вот Кривым прародитель назвал, да, — зевнул трётль.

— Будешь перебивать — сам придумывай, — огрызнулся Иван.

— Умолкаю.

— Прослышал однажды S-4823 AX, что в Магеллановом облаке, за белым гигантом, за чёрной дырой прячется древний-древний межзвёздный крейсер. В трюме у крейсера камера, в камере анабиозка, в анабиозке старик с бородой до колен. Если этого старика разбудить да поговорить ласково, он любое желание может исполнить.

— Понял! Это ваш глупый бог от людей убежал подальше!

— Кривой!!!

Трётль закрыл пасть корявой лапой и, наконец, заткнулся.

— Подумал S-4823 AX, поскрипел электрическим мозгом, взял да и сел на планету. И входной люк приоткрыл заманчиво. Часа не прошло, как школяр короткоштанный внутрь забрался рычажки покрутить да на кнопки понажимать. А S-4823 AX того и надо. Дверь захлопнул, с места за атмосферу рванул — только его и видели. Полетел к Магелланову облаку. Год летит, два летит, десять. Мальчишку гидропонной вкуснятиной потчует, учиться заставляет, зарядку делать, книжки читать, чтоб не рос дураком. За шесть лет из костлявого пацаненка красавец вымахал, хоть картину пиши. У пульта управления научился стоять, астероиды ковшом, подхватывать, фильтры чистить. Кино смотрел вечерами в рубке, в мяч играл сам с собой, анализатор гонял, пока вахта не кончится… тьфу, прости.

Долетели они до Магелланова облака, обогнули белый карлик, миновали чёрную дыру, маячки поисковые подключили — и вправду в темноте да пустоте старинный крейсер висит. Наш S-4823 AX пришвартовался к нему, манипуляторами шлюз приоткрыл, мальчишка внутрь юркнул. В трюм забрался, камеру нашел, анабиозку вскрыл — а там девица-красавица, коса до колен. Мальчишка не будь дураком её в щёчку чмокнул, а она глаза ах — и открыла, зарумянилась вся. И говорит… эй, трётль.

Кривой мирно похрапывал, по-детски подложив под щеку каменную ладонь. Сыновья тоже засыпали быстро, так и не дождавшись, чем кончится сказка. Иван потянулся, покрутил головой, встал, чтобы размять затекшие ноги, вдохнул полной грудью влажный воздух. В тускнеющем вечернем свете на спине трётля стала заметна зеленая сеточка, в трещинках показался сочный молодой мох. Скоро начнётся линька, осыплются каменные пластины, трётль как весенний олень будет чесаться о валуны и браниться до изнеможения. Старый мошенник!

Скала ещё хранила тепло. Иван привалился спиной к камню и сел, глядя в небо. Вокруг тихонько копошилась мелкая живность, пищал комар, закричала спросонья птица, прошуршал камешек. Здесь оставался дом, место, куда хочется возвращаться из любых странствий. Там ждал труд — настоящий, веселый, опасный труд.

Солнце зашло за скалы и скрылось из глаз. Розовая пена облаков потускнела, по небу разлилась синева, прочерченная белым штрихом быстролета. Звезда мигнула и вспыхнула над горизонтом. Это была Венера.

Крутится-вертится шар голубой

Jingle bells, jingle bells, jingle all theyуу хрррш! Заводная ёлочка врезалась в стену и остановилась там, скрежеща ветками. Тим мотался по комнате, не находя себе места. Минуты еле ползли, ему страшно хотелось спать. Взрослые шумели и смеялись у себя в зале, Фед резался в «звездных рейнджеров», огрызаясь на брата, стоило тому подойти. За окном сыпал противный снег — не пышные хлопья, а морось пополам с дождём, никаких прогулок, никаких обещанных лыж не жди.

Подарки уже куплены, спрятаны в кладовой — наверняка ерунда, новая куртка или энциклопедия. У Тима защипало в глазах, он всхлипнул от обиды, но реветь не стал. Он взрослый, десять лет… почти десять. И мужчины не плачут.

За окном вспыхнули брызги салюта. В зале хлопнула пробка шампанского, раздалось многоголосое «С Новым Годом». Нарядная мама открыла дверь.

— Федя, Тима, пойдемте, посмотрим, что принес Дед Мороз! Да оторвись ты от своей глупой стрелялки!

Не дожидаясь брата, Тим поскакал вперед. Подарки лежали под ёлкой в больших пакетах. Папа стоял поодаль и хитро улыбался, по его круглой физиономии было видно — он ждет восторгов. Ну, скажу я спасибо, скажу.

Так и знал! Унылая обучалка «дружок, повторяй «чииз»». Крейсер на батарейках — словно трехлетнему. И ещё что-то. Коробка. Тяжелая, плотно упакованная коробка в синей бумаге. Аквариум? Трёхмерный пазл? Или?!!

Бумагу он рвал руками, с коробки второпях сдёрнул сенсор, пришлось разрезать пластик. Плёнка отклеивалась кусками, бокс оказался тяжёлым и гладким на ощупь. Инструкцию после. Всё после.

— Погоди, Тима, осторожней с игрушкой! Давай отнесем в детскую, поставим как следует. Да стой же!

Мама не понимает.

Кнопка мягко подалась внутрь. Бокс медленно заурчал, наполняясь светом, крышка сделалась тёплой, замигала сенсорная панель. Плексигласовые стекла стали прозрачными. «Тук!» словно первый удар сердца. В магнитном поле начала оборот планета. Его планета.

…В классе был общий визор на полстены. На уроках экран работал большой доской. На переменах по нему крутили рекламу детских роботов, петов «неотличимых от настоящих животных» и прочей дорогой ерунды. «Планет-бокс» показали между русским и психологией, Тим запомнил и день и час. Голубой шарик висел в подсвеченной пустоте, медленно поворачиваясь. Раз — изображение увеличилось, стали видны контуры континента, змейка большой реки, покрытая снегом равнина. Два — сменились цифры панели, подул ветерок, поднялась буря, смерч, ураган. Три — небо снова расчистилось, стало мирным. Четыре — появилась счастливая мордашка мальчика, который благоговейно заглядывал в куб. «Даёшь планету в каждый дом!» запестрел слоган, механический голос забубнил о последних исследованиях российских ученых, несомненной пользе игрушки и уникальных возможностях удивительного устройства. Тим почти не слышал. У него появилась мечта.

В электронном дневнике засияли десятки, исчезли жвачки с ковров и царапины с панелей. Робоняню перестали стричь и раскрашивать. Даже скандалы с Федькой сошли на нет. Тим ставил на место ботинки и тапочки, научился запускать посудомойку, каждый день чистил зубы. И рассказывал маме с папой, какая замечательная штука «планет-бокс», как игрушка поможет ему учиться и сильно-сильно обрадует.

Ко дню рождения папа с мамой подарили любимому сыну пушистого пета с мягкими лапами и щекотными белыми усами. В первый раз в жизни Тим не заревел от обиды. Но и участвовать в празднике отказался — залез на второй ярус кровати, завернулся в одеяло и замолчал. Ни торт, ни гости, ни любимая бабушка не заставили покинуть убежище. Пета пришлось вернуть — именинник игнорировал дорогую игрушку. Три месяца, оставшихся до Нового года, Тим вёл себя хорошо, мало разговаривал и много рисовал. Мама отвела его к смешливой румяной тете доктору, поиграть на компьютере и ответить на кучу странных вопросов. Потом попросила подождать за дверью и долго спорила с врачом. Тим не стал спрашивать, о чём. Он потерял надежду. И вдруг — сбылось.

…На передней панельке двенадцать кнопок и маленькое окно. «Включить». «Изображение». «Температура». «Ветер». «Осадки». «Вулканическая активность». «Скорость вращения». «Сила тяжести». «Магнитное поле». «Освещенность». «Состав атмосферы». «Катаклизмы». Чёрный квадратик наверху — ячейка для корма. Бутылки воды и флакона с солями хватает на год. Инструкция: не трясти, не ронять, активировать не реже раза в неделю. Чем больше внимания уделяете вашему питомцу, тем успешнее он растёт…

Больше книг на сайте - Knigoed.net

— Отдай! Отдай пожалуйста!

Долговязый придурок Фед выхватил плексигласовый куб и подняв вверх, разглядывая:

— Не жадничай, посмотрю и верну. Ишь какая штука чудовая! Крутится, вертится. И кнопочки всякие понатыканы — ну-ка?

Брат нажал на что-то наугад. С минуту ничего не происходило, потом шар изнутри наполнился точками ярких взрывов, свет сделался алым.

— Ай, жжется!

Тяжёлый куб с грохотом упал на пол. Перепуганный Тим рванулся к нему. На секунду он поверил, что игрушка потухла и умерла. Но куб светился по-прежнему сильно. И голубая планета медленно вращалась внутри. Сверху у самой кормушки Тим заметил небольшую трещинку.

— Цел подарок? Мать башку за него оторвет, они с папкой отпуска отменили. Видишь, крутится твоя хрень, как новенькая. А ты нюни распустил, баба!

Опустив бокс на пол, Тим выпрямился, стряхнул со лба потные кудри и спокойно сказал:

— Тронешь мою планету — убью. Дождусь, когда заснёшь, возьму нож с кухни и убью. Понял?

Фед отступил на шаг.

— Взбесился, клоп? Давно не получал?

— Тронешь мою планету — убью, — повторил Тим и неумело выругался.

— Ну ладно, ладно, — примирительно пробурчал брат. — Шуток не понимаешь. Я что пацан сопливый в игрушки играть? Спать вали!

Придерживая бокс одной рукой, Тим кое-как забрался по лестнице. Шкаф подошел для подарка — тихо, темно, не жарко. Инструкцию разложил на постели, но прочитать не успел — усталость свалила его мгновенно. Мальчик видел во сне, как управляет космическим кораблём, рассчитывает курс, пробивается сквозь атмосферу и приземляется, наконец, на зелёный луг неизвестной планеты.

Утро первого января оказалось сонным. Папа с мамой не выходили из комнаты до полудня, Фед болтал с кем-то по новенькому мультифону. Нетерпеливого Тима никто не трогал. Первым делом он заклеил трещину пластиком, протер салфеткой прозрачные стенки, расставил вокруг бокса голографии с космосом, звёздами и галактиками — пусть всё будет по-настоящему. Потом нажал на первую кнопку.

Удивленному Тиму показалось, что он спускается на самолете к самой поверхности. Сначала появился маленький континент, потом стало видно горные хребты, каменные долины, длинный пустой берег моря, белый ровный песок — здорово бы пробежать по такому, наследить, прыгнуть в воду и плавать до изнеможения — это не школьный бассейн! Изображение двигалось пальцем, как на планшете, Тим изучал рельеф, пока глаза не устали, заглянул и на дно океана и на вершины, покрытые снегом. Интересней любого кино!

Папа с мамой уже проснулись, позвали обедать, потом предложили прогулку — первого января в Сокольниках проводили хорошую детскую ёлку. Веселый Фед отказался — они с друзьями собрались погудеть в клубе. Тим, недолго думая, пожаловался на тошноту. Мама захлопотала, принесла минералки, заставила робоняню немедленно взять анализы — вдруг мальчик заболел. Папа ничего не сказал, только подмигнул Тиму — он хорошо знал сына. Родители переглянулись, повеселели и ушли одни, брат тоже не задержался.

В пустой квартире всегда есть особое очарование. Начинают сами собой скрипеть двери и половицы, робот-уборщик с урчанием ползает по полам, каплет вода из крана, мигают лампочки сенсоров, оконный свет складывается в причудливые узоры. Самое лучшее время в доме, Тим всегда любил его. Но сегодня он не стал прислушиваться к шорохам и шумам. Планета занимала всё внимание мальчика. Он попробовал только одну кнопку — а что делают остальные?

Зачем нужна сила тяжести и что меняет состав атмосферы, разобраться не удалось. В школе этого точно не проходили. Вулканическую активность запускать страшно — куб прочный, но вдруг не выдержит? А вот скорость вращения… Повинуясь циферкам на реле, голубой шарик планеты то крутился как детский волчок, то почти останавливался, зависая в пространстве безо всякой опоры. Тим приблизил изображение — прежде мирные волны бились о берег с неслышным грохотом, превращая тихий пляж в месиво из камней. Красота ушла, стало страшно. Тим вернул показатели к норме, уменьшил масштаб и, не задумываясь, нажал на следующую кнопку. Пусть на планете тоже будет зима!

Яркий свет, заполняющий куб, потускнел, тучи сгустились, плексиглас стал холодным, на мгновение покрылся изнутри морозным узором. Потом изображение прояснилось. На глазах у Тима огромное море начало замерзать. Покрываться у берега тонкой корочкой, застывать сперва крошкой, потом цельным зеленоватым льдом. Кое-где волны пробивали себе дорогу, но с морозом было не совладать. Пошел снег — крупные мягкие новогодние хлопья…

— Тима, ты кушал?

Мама пришла! И за окнами совсем темно — наступил вечер.

— Маа, иди сюда посмотри!

— Нравится? По лицу вижу, что да. Придумал, как назовешь планету? — улыбнулась довольная мама. От неё пахло духами и ещё чем-то сладким.

— А это нужно?

— Думаю да. У всех игрушек есть имена.

— Тогда… я назову её Вьюга, можно? Смотри, там внутри снег идёт!

— Согласна, мой хороший — замечательная игрушка. Но ты устал и глаза опять красные. Смотри, не засиживайся, и давай все-таки поедим.

— Маа, снег настоящий!

— Конечно настоящий. Тебе рыбу или котлету?

Тим вывернулся из-под маминой ладони — я взрослый! — и побежал на кухню. С мамой ему повезло, но каких-то вещей она, как и все девчонки, не понимала.

На следующий день мальчик впервые кормил планету. Пёстрые соли растворялись тонкими ленточками, парили, медленно опускаясь. Из воды тут же захотелось устроить дождь, Тим тронул кнопочку и потоки ливня смыли раскрашенный снег. «Жаль, что в Москве так нельзя» — нажал на сенсор и солнце, лужи, гулять без шапки, а потом июнь и каникулы. Пусть хоть на Вьюге начнется весна.

Тим выставил температуру + 20, приблизил изображение и стал разглядывать мокрые камни долины. Они высыхали на глазах, исходя белесым парком, рассеянный свет играл на булыжниках и валунах, отблескивал на разноцветных полосках глины. Кое-где по земле расползались зелёные пятна солей. Не хватало лишь бабочек и цветов. Но в планет-боксах встроенной жизни не было и, к сожалению, быть не могло.

Планшет валялся под рукой, но Тим сел рисовать планету карандашами на настоящей бумаге. Он представил себе и сказочных зверей и птиц и рыбок и огромные деревья с пышными кронами. А вдруг на Вьюге у всех кустов белые листья или у лошадей восемь ног? Альбом закончился раньше, чем иссякла фантазия. Фед нашел потом рисунки и смеялся над ними, а папа, наоборот, похвалил.

На следующее утро выпал январский снег, густой, мягкий. Повеселевший папа тут же потребовал «Айда на дачу!» и вся семья улетела за город. Два дня они катались на лыжах, лепили снеговика, сбивали с крыши сосульки. Откуда-то взялась мохнатая собачонка — живая, не пет, мама кормила её и даже смогла погладить. И Федька на свежем воздухе вдали от противных дружков вёл себя по-хорошему, помогал маме и не спорил с отцом. Тим даже обрадовался, что у него есть старший брат.

По вечерам все вместе сидели у маленького камина, грели руки, смотрели в огонь. Мама пела под караоке, отец рассказывал космофлотские байки. Они начинались одинаково «заходит второй пилот в бар», но и взрослые и дети смеялись от души. Потом все расходились по комнатам — на даче у Тима была отдельная детская. От стен вкусно пахло сосной, от постельного белья свежестью и сны на старой кровати всегда снились волшебные. Счастливый Тим снова сажал корабль на каменистое плато Вьюги и в компании верного пета отправлялся в неизведанные земли.

С боксом за время отсутствия мальчика ничего не случилось. Тим немного переживал за неё, но куб светился так же ярко и показатели не изменились — кроме размеров. «При должном внимании и уходе ваш питомец может вырасти до одного метра» писали в инструкции. Когда Вьюга станет большой, бокс разрешат держать на полу или увезут на дачу? Дома лучше — за волнами, песком и снегом можно наблюдать без конца.

Что бы ещё попробовать? Ветер! Страшная буря совсем как в рекламном ролике поднимала огромные массы воды, срывала белые шапки с гор, по долинам гуляли смерчи. Казалось, плексиглас выгибается от напряжения и на стеклах вот-вот появятся пенные брызги. «Я король ветра!» — тихонько произнёс Тим и засмеялся от счастья. Снизу что-то сердито буркнул Фед, но мальчик не обратил на брата внимания.

Составить карту планеты оказалось не так легко — он четырежды рвал рисунки и дважды стирал на планшете файлы. Наконец замедлил скорость до минимума, сфотографировал — и дело пошло. На Вьюге нашлось место океану Мороженого и морю Кваса, Драконьим горам и горам Зубастиков, пляжу Камушки и реке Буль. Два больших континента стали Мамерикой и Папландией, неприглядный скалистый остров землёй Федькина, голубая долина — долиной Бабушки, а огромная гора, не снимающая снежной шапки — пиком Тимура Завоевателя. Не все названия прижились, половина забылась сразу, но давать имена оказалось здорово — словно ты мореплаватель или космонавт, первопроходец на новых землях.

Каникулы кончились незаметно. В школьном аэробусе наперебой хвастали, кому что подарили — пета-тигрёнка, мультифон, интерактивную книжку. Толстому парню из параллельного класса родители вручили билет в настоящий Луна-парк. Представляете, какой там батут? А американские горки? Тим не выдержал:

— Мне подарили планету. Настоящую, она вертится и на ней снег идёт.

— Тимка, ну ты крутой! Щедрые у тебя прэнты! А в школу возьмешь полукать? Чур я с тобой сижу! Мы же друзья, Тим, дашь мне первому?

Одноклассники загалдели наперебой. Тим смутился. Он учился средне, дрался плохо и до прошлого года плакал из-за любой обиды. Друзей в школе у него не было. Раньше не было.

— Не, пацаны, принести не смогу — не дотащу! Да погоди ты, почему сразу врёшь? Приходите в гости — все посмотрите, и поиграть дам. Ты, ты, ты… хорошо, Серый, и ты тоже.

До конца дня Тим наслаждался неожиданной славой. Его хлопали по плечу, угощали конфетами, подарили наклейку с крейсером и дали потрогать выпавший зуб. Когда второгодник Сырок, которого вот-вот должны были перевести в спецшколу для хулиганов, отвесил Тиму дежурного пинка, одноклассники больше не гоготали. Наоборот! Проныра Махмуд подставил подножку, а близнецы Сидоровы деловито навешали поверженному врагу «лещей».

Дома мальчика ждала робоняня с обедом, взрослые ещё не пришли. По-хорошему, разрешение следовало спросить до того, как приглашать ребят. Но Тим был уверен — мама согласится. Она часто расстраивалась — у Феди полно друзей, даже девушка уже есть, а младший вечно один. И тут гости, целых четверо — конечно она обрадуется. Что бы такое выставить для начала, чтобы пацаны ахнули?

Увеличить масштаб! Движением пальца Тим подвинул изображение, выискивая любимый пляж Камушки. Там плескались тихие волны, скалы тянулись в небо, образовывая причудливые арки. Белый песок покрывал берег — и на нём отпечатывались следы. Кто-то трёхпалый гулял здесь, переворачивал гальку, прыгал с места на место. Машинально Тим переместил картинку. В море плавали рыбы. Неуклюжие, тупомордые рыбы с короткими, торчащими плавниками. Скалы покрывал сочный мох, долина заросла какой-то курчавой зеленью, проползла гигантская сороконожка быстро-быстро перебирая лапками. Что за чудо?

В презентации не было ни намёка на живность — только картинки и сладкий голос, рассказывающий о назначении тех или иных функций. Пожав плечами, Тим полез в Паутину. «Планет-бокс», исключить рекламу, исключить магазины, исключить… нет, оставить. Вот свинство! Ну и что, что несовершеннолетний!

Отец свой бук паролил на совесть, даже Феду не удалось вскрыть. А у мамы не хватало фантазии «Елена-18-4» или «4-18» — и готово. «Планет-бокс». «Крах надежд человечества». «Неудачный эксперимент». «Люди не боги — в чем причина провала российских ученых?».

…Попытка реализовать идею великого Циолковского имела шанс на успех. Учёные всего мира с неослабевающим интересом наблюдали за смелым экспериментом. Профессор Крапивин разработал действующую модель геоида, способную автономно функционировать благодаря использованию явления электромагнитного отклика ядер атомов, вызывающего… Тим перещелкнул страницу.

…Столкнулись с неочевидной проблемой. По достижении определенных размеров наступала стагнация — геоид стабилизировался и переставал развиваться. Все способы стимулировать дальнейший рост планеты оказались тщетны. Ни в условиях Земли, ни в лабораториях Лунаграда, ни на борту космической станции не удалось достигнуть значимых результатов. В руках ученых оказался многофункциональный тренажёр, позволяющий моделировать процессы терраформирования, однако ситуацию с перенаселением нашей планеты разрешить не удалось. Расход бюджетных средств… ошибка в расчётах… в добровольное изгнание на астероид… Разработка обучающей игры имела успех. И всё.

Ни странички про рыбок, мох или шустрых сороконожек. Аккуратный Тим стёр из памяти бука все следы серфинга, вернулся к себе в убежище и стал думать. Жизнь на Вьюге — это здорово и прекрасно! Там появятся леса и прерии, страшные чудовища и милые зверушки, а может быть даже люди — целый народ, с которым можно дружить. У них всегда будет солнце, лето и хорошая погода. А дальше… А дальше, оборвал себя Тим, придут взрослые и всё испортят. Учёные начнут разбираться, почему ожила Вьюга. Они поставят бокс в лаборатории, станут ставить эксперименты. А потом вытащат планету наружу и распотрошат, как лягушку. Журналисты заявятся к нам домой, начнут задавать маме с папой вопросы, напечатают всякую чушь. У бабушки опять поднимется давление, ей вызовут «Скорую» и упекут в больницу на целый месяц. И он, Тим, останется один, без самой-самой важной мечты. Кукиш!

Маме с папой ни слова. Фед наверх не полезет. А пацаны растреплют в два счёта. Что же делать?

Шмыгнув носом от огорчения, Тим посмотрел на бокс — планета Вьюга безмятежно вращалась, подставляя свету голубые бока. Темнели контуры континентов, проступали из-за облачных завес моря, на обоих полюсах посверкивали белые шапочки снега. Эврика! Если на Вьюге начнется зима и снег засыплет всё толстым слоем, мальчишки ничего не заметят.

Пригасить свет, добавить влажности, снизить тектоническую активность, усилить ветра и напоследок уменьшить температуру. По совету из презентации — в три приёма, чтобы резкое оледенение не раскололо геоид. Придвинув изображение, Тим наблюдал — метель укутывает холмы, застывает море. Никто ни о чём не узнает!

Поутру Вьюга напоминала большой снежок. Исчезли горные цепи и синие змеи рек, побелели долины. Никакой жизни здесь не разглядел бы и профессор… как там его? Тим улыбнулся и с легким сердцем поспешил в школу. Ему было, что предъявить товарищам.

Хлопотливая мама надела любимое домашнее платье, ласково встретила гостей в прихожей, проследила, чтобы все помыли руки. У мальчишек при виде молочных коктейлей, пирожных и натуральных фруктов, громко заурчало в животах. С угощением расправлялись минут сорок. Потом немного поиграли в настолки, Эдик, озираясь — не слышит ли мама — рассказал неприличный анекдот, братья Сидоровы смешно изобразили разговор кошки с собакой. Дальше откладывать было некуда.

Тим отвел одноклассников в детскую и осторожно спустил бокс с верхнего яруса. Все по очереди потрогали холодные стенки, поглядели, как действуют кнопки, полюбовались снежными бурями и ледяными вершинами. После недолгих, но энергичных переговоров каждому из гостей разрешили разочек нажать на «Ветер». Мальчишки остались разочарованы — Тим видел их недовольные мины и перешептывание. Вряд ли одноклассники захотят дружить с жадиной. Но и травли не будет — он ведь выполнил обещание.

Едва дождавшись, когда последний гость пробурчит «Спасибо-до-свидания-Лен-Ванна», Тим бросился к себе наверх. Потепление запускалось так же осторожно и медленно — если поспешить, осыплются скалы и реки выйдут из берегов. Первыми от снега освободились острова близ экватора. До боли в глазах Тим вглядывался в изображение, но видел только остовы мёртвых лесов и снулую рыбу. Бурый мох клочками свисал со скал, по пустой земле текли грязные ручейки. Неужели он сам погубил жизнь на Вьюге?

Этой ночью мальчику снились кошмары — иссохшие сороконожки танцевали вокруг него, кружились в хороводе, держа за плавники рыб с вывалившимися глазами. Мёрзлые деревья горели синим пламенем, оставляя на земле уродливые пятна. Маленькие крабы щёлкали клешнями и подпрыгивали — за что? За что? Два раза он вскакивал с криком, потом робоняня заставила питомца съесть таблетку и пришёл глухой сон. Поутру Тим едва не проспал, Фед два раза стучался снизу, прежде чем разбудил брата.

Пацаны в школе больше не предлагали дружбы, но и враждебности не выказывали — всё пошло своим чередом. На уроках Тим отвечал кое-как, на рисовании к ужасу педагога изобразил похороны сверчка. Завтрак есть отказался, обед отдал соседу. Безразличие охватило мальчика, он чувствовал себя преступником.

Дома Тим скинул ботинки в прихожей, не стал вешать куртку и убирать рюкзак — ну и пусть мама ругается, мне всё равно! В комнате пнул кресло, смахнул на пол рубашки брата — а чего он разбрасывает? Ну вас всех, ненавижу!

Светящийся бокс стоял на своём месте, планета мирно вращалась. По привычке Тим тронул кнопки — как там живёт белый пляж Камушки? Ничего не изменилось — лента берега, гладкий шелк спокойного моря, грозные скалы. Кое-где камни осыпались, обнажая гранитное ложе. Пустота и покой. Лишь песок кое-где шевелится — фиолетовый, длинный червяк высунул к свету безглазую голову, изогнулся, словно осматриваясь, и тут же снова ввинтился в землю. Ползун наверняка был противной тварью, скользкой и ядовитой, но Тим обрадовался до слез. Он обнял плексигласовый куб словно живого зверька, прижался щекой к тёплой поверхности — у нас всё получилось, хорошая планета, хорошая! Я никогда больше так не буду!!!

Ещё два дня жители Вьюги не торопились показываться на глаза, даже мох еле-еле расползался по мокрым камням. А на третий — вдруг началась весна. Бурно тронулись в рост леса, зазеленели заливные луга, заплескались в волнах рыбы — и крохотные, еле заметные и огромные, словно лодки. По пятнистому мху забегали длинноногие, мохнатые пауки и разноцветные многоножки, гигантские черви упоенно объедали леса, а потом лопались и из них вырастали фантастические колючки. Смотреть в куб оказалось куда интересней, чем пялиться в визор!

Каждый день Тим подсыпал соли, подливал воду, регулировал климат и проглядывал всю планету с плюса до экватора — что творится в его владениях, кто ещё появился. Вот откуда ни возьмись, взялись змеи, вот в южных болотах защелкали зубами чешуйчатые чудовища, похожие на крокодилов. Вот на маленьких островах близ экватора, тут же названных Земноводными, появились ползучие рыбы, вылезающие на берег, чтобы понежиться на свету. А вслед за ними выползли — да так и остались — большелапые круглые черепахи. Они ворочались, расшвыривая песок, сталкивались панцирями в драке, кусали друг друга за неуклюжие когтистые пятки. Потом ссыпались в море одна за другой. А наутро песок закипел — тысячи крохотных черепашек шустро-шустро перебирая ногами, заспешили к воде. Счастливый Тим тихо смеялся, любуясь торжеством жизни. В этот день он опоздал в школу.

Первую двойку за год он принес, когда появились цветы. На континенте Мамерике в долине Бабушки синела целая цепь озёр, переплетенных тонкими реками. И вдруг от одного к другому понеслось, вспыхнуло на воде хрупкое пламя розовых лепестков. Над ними в пропитанном светом воздухе затанцевали стрекозы. Тим был уверен — вот-вот из ниоткуда возникнут бабочки.

Встревоженная мама видела — сын потерял аппетит, мало спит, скверно учится. Фед не знал, что и думать — младший братишка перестал приставать к нему с вечным «ну поиграй!» и рисовать на страничках карикатуры. У папы как всегда не хватало времени — совещания, рейсы, планерки. Но и он наконец заметил — Тим уходит из общей жизни.

На весенние каникулы мальчику подарили билет в детский творческий лагерь в Ялте. Семь дней рисунков и музыки, плавания и игр на пляже, походов по горам и прогулок на настоящей яхте. «Поедешь один, как взрослый» — сделав значительное лицо, пообещала мама. «Поснимаешь мне горы — двадцать лет не был в Крыму» — попросил папа. Брат отозвал в сторонку, шепнул «с девчонкой наконец поцелуешься». Вот ещё глупость!

Взять с собой Вьюгу не разрешили, и Тим возражать не стал — вдруг уронит или украдут? Он попросил маму следить за боксом, каждый день активировать, подсыпать корм и ни в коем случае не трогать ни одной кнопки. Пообещал каждый день звонить и слать фотографии, ни с кем не драться, не купаться без взрослых, не играть на деньги, не… не… не… Собрать вещи было минутным делом, отказаться от маминых пирожков и конфет в дорогу — куда более долгим. Папа на флаере ловко облетел пробки, привез Тима на Курский вокзал и сдал с рук на руки проводнику. Через пять с половиной часов скоростной поезд прибыл в Симферополь. Тима, ещё трех мальчишек и девчонку из Москвы подхватил улыбчивый и совсем молодой вожатый.

Ян — так звали веселого парня — залихватски водил воздушное такси. С облетом Медведь-горы, прыжком над морем, подъёмом до облаков и скоростью, от которой закладывало уши. Перепуганная девчонка ухватила Тима за рукав и сидела, не говоря ни слова. Тощенькая, нескладная, похожая на большеглазого пета из мультиков. Громкое имя Ариадна совсем не подходило к такому ничтожному существу. Но от пальцев, вцепившихся в тонкую ткань, почему-то стало тепло.

Их расселили в комнатушки по двое, в соседях оказался унылый толстяк, постоянно что-то жующий. Всё что его интересовало — жратва, четыре или пять раз в день кормят, дают ли фрукты, разрешают ли передачи из дома. Тим даже не стал запоминать его имя. В остальном оказалось неплохо — уютная койка, пододеяльник с разноцветными рыбками, питьевой фонтанчик, балкон, с которого видно море.

Вечером были занятия — детей собрали в огромном зале со стеклянными стенами, выдали краски и большие листы настоящей бумаги. Арт-терапевт — рыжеволосая девушка в переливчатом платье — сказала «Сегодня рисуем воображаемую планету. Представьте себе другой мир, дети, пошлите вашей фантазии горячий привет из космоса!». Недолго думая, Тим провёл толстой кистью широченную зеленую полосу — это будет трава, пустил по небу восьмикрылых жуков, посадил на поляне летающую тарелку с ушастыми инопланетянами. Добавил двухголового дракончика и решил, что сойдет. У других тоже получалось так себе — жёлтое море и небо в горошек, корабль, похожий на стриженую сосиску, красные кляксы и подпись «сдесь вайна».

У соседки всё было по-другому. Изумрудные змейки на светлой поляне среди золотой травы, над ними бабочки с человеческими лицами, вокруг цветы самых причудливых форм, вырастающие один из другого, выпуклый ультрамарин неба и одинокая звезда, вбитая над горизонтом. Тонкие пальчики Ариадны твёрдо держали кисть, девочка не останавливалась, не замечала ни детей, ни преподавателя. Её планета рвалась наружу, застывала брызгами красок, впечатывалась в податливую бумагу. Ошарашенный Тим шагнул ближе, пытаясь разглядеть чудо — и задел локтем банку с грязной водой. Бурое месиво вылилось на бумагу, девочка ахнула. Училка всплеснула руками: разве можно портить чужую работу, немедленно извинись и выйди!

— Он не хотел, — спокойно сказала Ариадна. — Тимур не виноват. Можно ещё бумаги?

Раз — грязную воду сбрызнули прямо на пол. Два — новый лист наложили на старый.

— Помоги мне! Прижми пожалуйста!

Три — белый ватман покрылся причудливыми разводами. Так же невозмутимо Ариадна поменяла воду, прополоскала кисти и начала рисовать заново. Получилось ещё причудливее и ярче, цветы налились алым и голубым, звезда засияла. Тим стоял за спиной девочки, не в силах пошевелиться. Он знал, что совершил чудовищную, непростительную ошибку. И заслужил наказания, брань, обиду, что угодно, кроме спокойного «помоги». Перемазанная красками Ариадна обернулась к нему, улыбнулась чуть-чуть:

— Нравится?

Отшагнув от стола Тим кивнул, попытался что-то сказать и выбежал вон, через пустой коридор к выходу. Свежий солёный воздух слегка отрезвил его. Мальчик не понимал, что происходит, хочется ему плакать или смеяться, носиться по мокрому, пустынному парку, снова браться за кисть и рисовать неправильный профиль девочки, слишком высокий лоб, тонкие волосы, в которых играет солнце. «А-р-и-а-д-н-а» вывел он прутиком по земле, носком ботинка стёр написанное и вернулся в корпус.

Оставшиеся шесть дней они не расставались.

Ариадна была с лунной базы. «Там нельзя ссориться. Обидишь человека — и уйти от обиды некуда и сказать некому, а назавтра ты с обиженным рядом плечом к плечу шлюзы чинишь, с кислородом работаешь. Ссора запросто стоит жизни. Поэтому мы такие». Девочка мало разговаривала, её не нужно было развлекать, утешать, выслушивать дурацкие рассказы «Вася любит Дашу, Даша Яшу, а мне купили модного пета и новые туфельки». Настоящее, сияющее лицо Ариадны проступало, когда она бралась за кисти или прыгала с вышки в бассейн, а потом долго плавала, словно счастливая рыбка. Тим находил для неё ракушки и куриных божков на берегу, оставил вкусный апельсин с ужина, рисовал портреты в планшете. Мальчишки пробовали дразниться женихом и невестой — мимо денег. Они с Аридной ни разу не целовались, и даже на прощальной дискотеке не танцевали. Стояли в углу, перебрасываясь короткими фразами о погоде и прочитанных книжках. Тим хотел рассказать Ариадне про Вьюгу, но застеснялся и промолчал.

Поутру он не успел попрощаться — за подругой прилетели родители и забрали ещё до завтрака. Оставался, конечно, бук и коммуникатор и призрачная надежда на следующий день рождения выпросить билет в Лунаград. Но в тот день Тиму было паршиво. В поезде он залез на верхнюю полку и угрюмо валялся там, глядя в стену. С отцом, прибывшим его встретить, едва поздоровался — и поэтому не отследил виноватых глаз.

Дома собралась вся семья — Фед, бабуля, дядя с тетей, годовалый племянник Шурка. Мама сделала кучу салатов, испекла любимый пирог, брат расщедрился, подарил старый мультифон, по которому удалось в тот же вечер поболтать с Ариадной. Затеяли игру в крокодила, бабуля раздобыла из необъятной сумки старинную забаву «лото». Уставший от суеты Тим заснул за столом, не добравшись до койки.

Наутро выяснилось — планеты больше нет.

— Игрушка мешала тебе учиться, сынок. Ты замкнулся, перестал разговаривать с братом и звонить бабушке, приносил двойки. Мы за тебя беспокоились. Поэтому отдали планету в хорошие добрые руки, к мальчику, который будет с нею играть. А тебе купим новую, если закончишь год на «отлично».

Мама обещала о ней заботиться. Кормить. Ухаживать. Мама.

— Не огорчайся по мелочам, родной. Забудь, давай поговорим о другом. Воспитатели заметили, ты подружился с девочкой в лагере. Расскажи, какая она и кто её родители?

Встать оказалось легко. Бросить матери площадное поганое слово — ещё проще. А вот пощёчины от отца он не ждал — в доме детей никогда не били. Прижав ладонь к горящему лицу, Тим убрался к себе, как наказанный щенок. В голове вертелись обрывки свирепых мыслей «отомщу!», «убегу!», «убьюсь!». Было слышно, как хлопнула дверь — раз, два. Мать с отцом ушли на работу. Робоняня суетилась внизу, предлагая питомцу то воду, то успокоительную таблетку. Пыхтел робот-пылесос. Капал кран…Если б Фед тогда не вернулся из школы, всё могло бы кончиться очень плохо. Но брат успел вовремя.

— Слышь, Тимка, хватит нюни распускать. Слазь, кому говорят. Живо!

Фед стащил братишку с кровати, отвел умыться, заставил выпить горячего молока.

— Пошли в гараж, дятел. Никуда прэнты твою планету не отдавали. Спрятали до поры, мать продать потом думала. Подбери сопли, ты же мужик!

Ключа от гаража у Феда не было, но он с легкостью подобрал код. Вьюга стояла в дальнем углу помещения, за стеллажами, прикрытая какими-то коробками. Стены слабо мерцали, тусклый шарик планеты еле вращался. От ящика тянуло тоскливым, тяжёлым холодом.

— Фед, она умирает! Её убили!

Выругавшись, брат встряхнул Тима за плечи:

— Это игрушка, слышишь ты, психопат! Просто игрушка. Сломалась — починим, в мастерскую отправим, у неё гарантия есть. Не наладят, так обменяют. Да погоди реветь, давай разберёмся!

Отстранив брата, Фед поднял ящик, смахнул с него пыль рукавом и понёс наверх, в дом. В детской поставил на пол, сел напротив, задумчиво поскрёб в затылке.

— Тимка, дай-ка сюда инструкцию. Смотри… вот! Активировать раз в неделю. Чем эту фигню активируют, кнопка где? Вода нужна? Тащи воду, и корм тоже тащи. Сюда засыпать? Вот, сейчас чёртов ящик откроет ротик и сделает ам. Я кому сказал — откроет ротик?!!

Рассвирепевший Фед стукнул по плексигласу кулаком, зафиксировал пальцем панельку, влил в отверстие воду, сыпанул солей. Потом отвернулся к мультифону — кто-то мигал, требуя немедленно поговорить. Понемногу успокаиваясь, Тим лег на пол, положил голову на руки и стал наблюдать. Он задремал ненадолго, устав от слёз и переживаний. А когда снова открыл глаза — планета светилась ровно, уже набрав обороты. Словно ничего и не произошло.

— Глянь, заработало? А ты боялся, брательник! Разнюнился вместо того, чтобы воевать. Понял, зачем нужны старшие братья?

— Нет.

— Давать умные советы! Заруби себе на носу — любую фигню можно исправить, если делать, а не расползаться дерьмом по стеночке. Ботаник ты у меня. Ничего, подрастёшь — поумнеешь. Драться тебя поучить, что ли?

Ухмыляющийся Фед взъерошил Тиму волосы — всё-таки он любил брата.

— Покажешь игрушку?

Тим проворно подхватил бокс.

— Нет. Это тайна.

— Тайна так тайна, — добродушно согласился Фед. — Вдруг у тебя там картинки с голыми бабами спрятаны, а брательник? Да не дуйся так, шучу!

Под хихиканье брата Тим поднял бокс к себе, на второй ярус. Включать обзор не хотелось, но мальчик заставил себя. Увиденное ужаснуло его. Вымершие леса груды рыбьих скелетов и черепашьих панцирей на берегах островов Земноводных, дохлые пауки и прочая мерзость. Нет, планета не умерла — кое-где сохранилась чахлая зелень, ползали ящерицы, в морях по-прежнему плавали прозрачные медузы и создания, похожие на акул. Кнопка «Дождь»!!!

Запоздай помощь ещё на день или два — не осталось бы ничего живого. Вспомни он о Вьюге днем раньше — часть погибших удалось бы спасти. От его, Тима, воли, капризов, забывчивости, детских выходок зависела судьба целой планеты, любая мелочь приводила к большим несчастьям. А ведь он ещё маленький и не может отвечать даже за себя — иначе бы уже сидел в лунном лайнере, считая часы до встречи. Что же нам делать, Вьюга?

Шмыгнув носом в последний раз, Тим обнял прохладный куб, прижался ладонями и щекой к плексигласу — прости меня, прости, пожалуйста. Показалось, что внутри бьётся большое живое сердце, слишком большое и настоящее для дурацкой коробки, что стены готовы лопнуть. А Фед говорил — игрушка… «Я — Багира, пантера, а не игрушка человека». Тиму вспомнилась старинная детская книжка, он глубоко вздохнул — и понял, что знает выход.

Когда родители вернулись с работы, Тим начал с того, что попросил у мамы прощения — отдельно за то, что назвал её площадным словом и отдельно — за вытащенный без спросу планет-бокс. Он объяснил, что хотел подарить дорогую игрушку девочке, с которой познакомился в лагере, и страшно расстроился, что не сможет выполнить обещание. Ушлый Фед конечно заметил скрещенные за спиной пальцы Тима, но встревать в разговор не стал. А мама растрогалась до слёз. Она долго обнимала сыночка, гладила по упрямой, взлохмаченной голове и говорила, что ни капельки не огорчилась. Надо только познакомиться с папой и мамой девочки… но если у них есть работа на лунной базе и средства на детский лагерь под Ялтой, наверняка они достойные люди.

В отцовский кабинет он стукнулся поздно вечером. Угрюмый отец сидел за буком, на стене как всегда мерцала звёздная карта. От покаянных слов сына, у папы сделалось такое виноватое лицо, что Тиму стало стыдно. Слушая витиеватые оправдания, мальчик пообещал себе обязательно рассказать родителям правду. Потом. Когда всё закончится.

— Па… у Ариадны скоро день рождения. Можно мне слетать на Луну?

— По-моему кто-то позавчера вернулся из Крыма. И на Новый год получил подарок в половину моей зарплаты. Не смотри на меня сиротливым воробушком, хорошо? Билет до Лунаграда я позволить себе не-мо-гу! Позвони ей, поздравь, открытку пошли. Есть же бук, мультифон.

— Есть, — уныло согласился Тим, — а толку.

— Ты вообще не спросил — согласимся ли мы сделать девочке такой дорогой подарок? Разрешат ли её родители? — раскрасневшийся папа отёр со лба пот.

— Разрешат, — робко улыбнулся Тим. — Когда ты был вторым пилотом, ты же подарил маме колечко с лунным камнем, и бабуля ничего не сказала.

— Что-то ты темнишь, приятель, — с сомнением произнёс папа. — День рождения я найду на страничке, и с ним ты, скорее всего, врешь. Планет-бук можно отправить почтой, и за неделю посылка до Луны доберется. Но тебе ведь нужно полететь самому?

Тим потупился.

— Настолько нужно, что ты выдумаешь любую чушь, лишь бы встретиться со своей Ариадной. Или решил поиграть в Тома Сойера и сбежать на лунные шахты?

— Ну уж нет! Па, ты представляешь себе меня — в шахте?!

— Не представляю, ты и уборщика запрограммировать не сумеешь, — папа наклонился и пристально посмотрел Тиму в глаза. — Так что ты скрываешь?

— Всё равно не скажу, па.

— Ох, уж эти влюбленные. Ладно-ладно. Погодь!

Достав мультифон, папа с минуту водил пальцем по списку, о чём-то думая. Потом решительно ткнул в нужный номер.

— Салют, Бернардыч! Говорить можешь? Да, ничего серьёзного. Как твои, что с «Викторией»? Подлатали? Слушай, такое дело. Твой грузовичок до Лунаграда летает? До моря Бурь, значит. А оттуда на катере сколько? Сделай доброе дело, по гроб жизни буду обязан. Прихвати моего пацана на Луну. Любовь у него, понимаешь.

Выдержать бой с мамой оказалось неожиданно просто. Для порядка она, конечно, поохала, попереживала немного, но возражать не стала. Даже выбрала в Паутине прелестный кулон с переливчато-розовым ариаднитом с Венеры. И настояла на пирожках в дорогу.

На борт «грузовичка» оказавшегося огромным космическим транспортом, Тима вместе с планетой доставили в ящике из-под бананов — совсем как в книжках. Папа с Бернардычем, он же капитан Марк Бернардович Винтерхальтер почему-то долго смеялись, упаковывая мальчишку вместе с подарком в контейнер. Экипаж корабля без особого интереса отнёсся к новому пассажиру — у второго пилота была мигрень, суперкарго проигрался на бирже и оглашал каюту беспрестанными жалобами, а робототехник вдохновенно учил уборщиков, жалобно мигающих лампочками, танцевать вальс. Тим услышал «хорошо, не ночная бабочка», и мельком удивился — зачем на корабле бабочки? Потом его усадили в кресло и пристегнули ремни. Экипаж тоже занял свои места, перебрасываясь шуточками и незлой бранью.

Сначала ничего не происходило. Тим сидел неудобно и не мог разглядеть ни циферок на экране, ни положения рук капитана, ни выражения его лица. Потом корабль словно бы провалился в упругую мягкую яму, пол завибрировал, еле слышно загудели двигатели. Мягкие ремни врезались в тело, руки и ноги сделались тяжёлыми, уши заложило. На минуту стало трудно дышать, словно грудь придавило подушкой. Но испугаться Тим не успел. Пришло восхитительное чувство лёгкости, парения в пустоте — словно в крови закипели мириады газовых шариков. Жаль, что ремни фиксируют — было бы здорово пролететь по рубке, цепляясь за поручни, как заправскому космонавту… Мимо Тима проплыла чашка кофе, оставляя за собой цепь коричневых пузырьков, кто-то выругался «вес включи, олух царя небесного» и всё вернулось на круги своя.

— Не тошнит? — заботливо поинтересовался Бернардыч, отстёгивая ремни. — Голова не кружится? Наш человек, весь в папаню. Вась, покажи ему наши владения.

Неразговорчивый робототехник провел мальчику короткую экскурсию, объяснил, где гальюн, душевая, камбуз. И напоследок показал предназначенную Тиму каюту, точнее ящичек с койкой, тумбочкой, в которую тут же спрятали планет-бокс, и крохотным экранчиком визора. Лететь предстояло три дня. О завтраках, обедах и чрезвычайных ситуациях оповещает экран. Можно читать аудиокниги, смотреть кино. Нельзя показываться на остальной территории корабля без разрешения капитана. Лёгок на помине, Бернардыч!

Бородатый капитан улыбнулся из визора:

— Юнга Тимур Дубровин, прошу на капитанский мостик.

Конечно же кэп шутил, но на миг мальчику показалось — он и вправду юнга на космическом корабле. И когда-нибудь сможет стать капитаном.

Вслед за робототехником Тим пробрался по узкому коридорчику с поручнями на стенах, мимо крохотной оранжереи, откуда пахло огурцами и мокрой землёй. Тускло мигали лампочки в стенах, зловеще синим светились панельки анализаторов — кислород норма, радиация норма, сила тяжести 1G. Из какого-то закутка вышел пет, полосатый, пушистый, с недоброй мордой.

— Проснулся, тунеядец! Не любит старта, всякий раз прячется, — с нежностью произнес робототехник. — Хочешь погладить?

Неосторожный Тим протянул руку — и тут же отдёрнул, едва сдержав крик. На пальце краснела нешуточная царапина.

— Ты б его ещё за хвост дёрнул. Осторожненько надо, ласково, с уважением — корабельный кот всё же, значительная персона.

Робототехник присел на корточки, протянул животному ладонь. Пет бы тут же запрыгал, изображая любовь и преданность. От кота сантиментов ждать не приходилось, он брезгливо потёрся о человека щекой и удалился, гордо подняв толстый хвост.

В обзорной каюте было темно — чтобы ярче светили звёзды сквозь прозрачные стены. Тим видел фотографии, фильмы, но не догадывался, насколько же это красиво на самом деле. Мириады огней, словно облако сказочных светлячков, огромный простор, абсолютная чернота. Человек в ней — как крохотная пушинка, незаметное семечко. Но из семечка вырастает огромное дерево, а корабли достигают звёзд!

— Смотри, юнга! Каждый, кто поднимается в космос, должен увидеть Землю.

Голубой бок планеты с ползущими по нему белыми облаками Тим много раз наблюдал по визору. И не понимал, почему космонавты так восхищаются — пока не увидел своими глазами.

— Вот Сибирь — Обь, Енисей. Это пятнышко — озеро Байкал, самое чистое в мире. Бывал когда-нибудь в тех краях?

Тим помотал головой, не отрывая взгляд от планеты.

— По берегам огромные седые скалы, древние как динозавры. В синей воде отражаются облака. На камнях сидят маленькие тюлени, усатые и с круглыми глазами. Живые тюлени, представляешь, и совсем не боятся людей. Одно из последних на планете не загаженных, светлых мест.

— Ещё Крым, — вставил Тим.

— Да, и тайга и леса Амазонки — иначе бы мы все давно вымерли. Земле трудно приходится, юнга и сверху это хорошо видно, — Бернардыч коротко вздохнул и сменил тему. — Тебе удобно в каюте? Смотри, без спроса дальше гальюна ни ногой. Если что понадобится — звони, ляжешь спать — обязательно пристегнись. Обратно сам доберешься?

— Конечно, Марк Бернардович!

— Так точно, капитан — так положено отвечать юнге. Понял?

— Так точно, капитан, — ответил Тим. Его немного задело, что с ним обращаются как с мальчишкой, но взрослых не перевоспитаешь.

Найти каюту оказалось не таким простым делом — Тим дважды сбивался с дороги, забредая то на склад, то в какую-то тёмную аппаратную. Вывел его недовольный кот — подошёл, из вежливости потерся о штанину тёплой мордой и последовал дальше, оборачиваясь — следует ли за ним глупый маленький человек.

Осмотреть временное жилище не заняло много времени. Кроме мягкой койки с пристяжными ремнями, и намертво привинченной к полу тумбочки, обнаружился потайной шкафчик в стене, выдвижной столик с углублениями под тарелку и чашку. Коллекция фильмов на визоре была скудной — Бернардыч или кто-то из экипажа озаботился ввинтить фильтр 12+. Фед бы наверное смог взломать код, Тим даже не стал браться.

Планет-боксу перелет совершенно не повредил. Целая и невредимая Вьюга неторопливо вращалась, проплывали зеленые континенты, колыхались моря. Вот Драконий хребет, разделяющий Папландию надвое, вот острова Земноводных, вот заросшая пестрым ковром цветов долина Бабушки. Тим приблизил на максимум — наконец-то! Белокрылые бабочки кружились над озером, танцевали над розовыми цветами, рисовали в туманном воздухе удивительные узоры. Они были совсем не такими, как Тим их когда-то нарисовал — и всё-таки настоящими. Страшно захотелось потрогать хоть одну, уговорить посидеть на пальце. Мама однажды рассказывала про божьих коровок и смешную песенку, которую пели, чтобы жучок раскрыл крылья и поднялся высоко-высоко…

В последний раз Тим прошелся по континентам и океанам от полюса до полюса. Поглядел на черепах, нежащихся в песке, на смешных ящерок с белого пляжа, на стада серебристых рыб и коралловые поля. Расставаться было безумно жаль, но другого выхода он не видел.

Стыковочный шлюз находился на другом конце корабля, вдали от жилых помещений. Скафандры, если верить Паутине, держали в промежуточной камере, в боксах и без замков, чтобы при аварии не тратить драгоценных секунд на возню с сенсорами. Сумеет ли он управиться со скафандром и выйти в открытый космос — вопрос отдельный. Но должен суметь!

Бернардыч был бы плохим капитаном, если б не знал, что творится у него на корабле. Строгий голос застал Тима у самого шлюза:

— Стоять, юнга! Что это ты здесь делаешь посреди ночи?

Тим поднял взгляд на потолочный визор и решил сказать правду. Почти всю правду. В крайнем случае, капитан его отругает и закроет в каюте до самой Луны. Тогда они с Ариадной придумают что-нибудь вместе.

— Капитан, можно с вами поговорить по одному очень важному делу?

— Марш ко мне, там и поговорим.

Через десять минут Тим сидел в рубке с чашкой какао и внимательно слушал. Ему было немного стыдно за своё ребячество. Нет бы сразу объясниться с Бернардычем — он понимает.

— Тебя бы размазало об борт, вздумай ты выйти в открытый космос на такой скорости. Или оборвало бы трос — а в скафандре больше пары часов не протянешь. Вы физику в школе учили? Нет? Ладно, тогда простительно, — капитан расхаживал по каюте, машинально поглаживая бороду.

— Что же мне делать? — тихо спросил Тим.

— Думать. Прежде чем что-то делать — подумать, зачем оно тебе нужно и как лучше всё осуществить. Ты хочешь отпустить на свободу свою планету?

— Да. Она в боксе как в клетке сидит. И из-за любой глупости может сломаться и умереть.

— А в космосе ей, значит, будет лучше?

— Не знаю… наверное.

— Так не знаешь или будет?

— Ей будет лучше на свободе, — твердо сказал Тим.

— Хорошо. Как твоя Вьюга откроет ящик?

— В смысле?

— Как планета сможет выбраться из клетки? Я же говорю — думать надо заранее. Мы надколем плексиглас по углам, а потом, в вакууме атмосферное давление изнутри разорвёт бокс. И твоя Вьюга окажется на свободе. Наш грузовик построен ещё до соглашения о чистоте пространства, поэтому в нём есть мусорный люк, отстреливающий всё ненужное в космос. Загрузим твою планету — и пусть летит навстречу своей судьбе!

Мудрый Бернардыч не стал уточнять, что несчастная игрушка превратится в ледяной шарик, бесцельно странствующий по космосу, или войдет в атмосферу Земли, чтобы сгореть дотла. Но зачем разрушать иллюзии? Дети должны мечтать, тогда из них получаются настоящие космонавты.

Долгие проводы — долгие слезы. Взволнованный Тим собственноручно положил бокс в контейнер и бегом вернулся в рубку. Капитан отправил команду «опорожнить», проверил датчики и включил визор. Сейчас из камеры уйдет воздух, потом откроется люк, и ничего уже не изменишь, не передумаешь. «Божья коровка, улети на небко, там твои детки… Получилось!!!» Тиму казалось, что он кричит, но у него пропал голос. Плексигласовый бокс взорвался тысячами осколков, свободная планета Вьюга отправилась в своё первое путешествие.

Бернардыч чуть заметно пожал плечами, глядя на счастливое лицо мальчика. Подрастёт, всё поймет сам. Потом застучал по старомодной клавиатуре пульта, корректируя курс — корабль опаздывал к Луне на четыре с половиной минуты.

* * *

Джамп!

Перегрузка вдавила Тимура в кресло. В глазах потемнело, к лицу прилила кровь, желудок скрутило спазмом. Ничего, переживем — главное не промазать мимо орбиты. Иначе придётся делать ещё прыжок, а к ним за шесть лет работы в дальнем поиске Тимур так и не привык. Недовольный Матрос всем весом плюхнулся на колени к хозяину и улёгся, помахивая хвостом — ему тоже не нравился резкий старт. Впрочем, невесомость кот любил ещё меньше.

Управление по контролю категорически запрещало животных на кораблях, предписывая пилотам обходиться благонравными петами, не требующими к тому же ни кислорода, ни пищи. Поэтому любой уважающий себя капитан держал на борту зверя, птицу, в крайнем случае длиннохвостую марсианскую ящерицу. Тимур долго летал один — он не любил рисковать чьей-то жизнью, а джамперы возвращались отнюдь не все. Но Матрос, тогда ещё крохотный, похожий на комок грязно-рыжего пуха, попался под ноги в пассажирском зале лунного космопорта. Сонный диспетчер сказал, что котёнка потеряли или оставили пять дней назад, никто за ним не пришёл и по-хорошему давно пора вызвать санитарную службу. Недолго думая, Тимур подхватил находку за шкирку, невзирая на когти и сопротивление, посадил в безразмерный карман рабочего комбинезона и унес к себе на корабль.

На вопрос «Где на Луне покупают кошачий корм» перемазанная красками Ариадна долго смеялась — домашних животных под куполом вообще не держали. Через час она уже стояла у джампера с бутылкой восстановленного молока и коробкой белкового фарша. Когда перемазанный, сытый малыш уснул у девушки на коленях, она улыбнулась Тимуру — вот и матрос в экипаже, будет, кому за тобой присмотреть. Как и многих детей Луны, Ариадну настигла «стеклянная болезнь», хрупкость костей. Сопровождать жениха в поисках подходящих для жизни планет она не могла, но и требовать «оставайся со мной» не хотела. Поэтому свадьбу отложили до тридцатого дня рождения девушки. К тому времени Ариадна надеялась стать популярной художницей, а Тимур — сесть за руль собственного грузовичка и курсировать от Земли до Марса или пояса астероидов. А пока дальний поиск, видеосвязь раз в три месяца, свидания дважды в год. С другой девушкой стоило бы беспокоиться — станет ли ждать, сохранит ли чувства. С Ариадной всё решилось с первого дня.

В воображении возник уютный коттедж на берегу моря Бурь, разрисованные снаружи гидропонные теплицы, щекастый малец в прыгунках, парадная сервировка в гостиной… С сервировкой он переборщил, в их доме всегда будет пахнуть красками, обедов придётся ждать, а роботов программировать самому. И кофе в постель любимой жене носить, хотя бы по воскресеньям! Жаль, что придется жить за стеклом, не видеть живого неба, но на Земле люди тоже перебрались под купола. Брысь, зараза!

У Матроса кончилось терпение, он выпустил когти, намекая «неплохо бы пообедать». Тимур не без труда скинул увесистого кота с колен — кто б мог подумать, что пушистый комочек окажется натуральным мэйн-куном — и пошёл на камбуз за фаршем.

Череда рутинных забот заполняла время: проверить оранжереи, бак с белковой культурой, уровень кислорода и радиации. Поменять фильтр в водоочистителе, отрегулировать комбиварку и придумать что-нибудь повкуснее на ужин. Заглянуть в почту — иногда сообщения доходили через пару минут, иногда — через пару недель. Помотаться на тренажере, чтобы мускулы не превратились в кисель. Погонять по каюте кота, посветить ему красным лазером. Самое важное — не валяться без дела, не унывать, не скучать.

На минутку Тимур заглянул в каюту полюбоваться подарком Ариадны — живой картиной. Мальчик сидит на подоконнике, ветер трогает занавески, на улице ночь и звезды. В руках ребенка — синий шарик, окутанный светом. Бьют часы, поднимается ветер, маленькая планета улетает высоко-высоко…

Скорее всего, единственный геоид звезды София Ротару из созвездия Орион на самой границе галактического дрейфа, окажется таким же унылым и бесполезным, как десятки его предшественников — ядовитая атмосфера, смертоносная радиация, невыносимый холод или жара, кислотные озёра или бешеные вулканы. Десять лет свободного поиска дали два результата, относительно пригодных для жизни. Валькирию, третью Кеплера, почти полностью покрывали первобытные, тёплые океаны. На Кохаве, четвёртой Глизе-581, двадцать месяцев из двадцати двух длилась зима. Терраформировать Марс выходило куда выгоднее, уже год поговаривали, что дальний поиск пора прикрыть. Поэтому никаких особенных ожиданий Тимур не питал. И не нервничал. Не глотал кофе, не накручивал на пальцы длинные волосы, не приплясывал в такт бодрой музыке, не смотрел на часы… Пора!

Корабль достиг расчётной точки и с легкостью перешел на орбитальный полет. Ни капельки не волнуясь Тимур включил полный обзор. Перед ним простиралась планета — зелёная, голубая. С белыми лентами облаков, океанами, полярными шапками, густолиственными лесами и цепочками круглых озёр. Горные хребты драконьими гребнями прочерчивали спины двух континентов, горстки экваториальных островов походили на крошки хлеба, рассыпанные по скатерти. Очертания материков показались смутно знакомыми — словно кто-то рисовал их неумелой рукой на карте, сделанной из тетрадного листика.

…Хвала тем, кто сочиняет инструкции. Не задумываясь, Тимур запустил код «Эврика-249». Даже если минуту спустя в поисковый корабль врежется метеорит, до Земли долетит сигнал — пригодная для жизни планета найдена в системе звезды София Ротару, сообщил о находке Тимур Дубровин. На втором обороте корабль распахнул люки, в атмосферу ввинтились зонды-анализаторы.

Два часа Тимур не находил себе места — то расхаживал по каюте, то бесцельно полировал кнопки, то сидел и гладил притихшего Матроса. Приборная панель ровно мерцала, экран визора оставался тёмным, тёмным… пошло! Кислород — есть! Двадцать четыре процента, больше чем на Земле. Вода — есть H2O! Растительность — есть. Животный мир тоже есть — камера зафиксировала перепуганных четвероногих, врассыпную разбежавшихся с места посадки зонда. Температура — плюс тридцать, плюс восемнадцать, минус двадцать один.

Это значит — города и поля, лошади и собаки, моря для дельфинов и дома для людей. Это возможность разгрузить Землю, очистить её от векового мусора, восстановить почву и воду, заново высадить вымершие леса. Жить под открытым небом, дышать воздухом, спокойно растить детей. Чудом выпавший второй шанс. Неожиданный новогодний подарок для всех землян. И задача предстоит непростая — стать пришельцами в чужом краю, потеснить местных птиц и зверей, не вредя им.

Тиму вспомнилась детская игрушка, давным-давно подаренная родителями. Воображаемый мир, придуманные цветы и бабочки, черепашки на пляже. Старик Бернардыч удачно тогда подыграл взволнованному мальцу, помог прорасти зёрнышку славной мечты. И теперь Тимур, стал Колумбом, первопроходцем новых земель, капитаном новых морей. А бедный ледяной шарик потерялся в просторах вселенной, был подхвачен космическим ветром — и уплыл далеко-далеко. Для игрушечной планеты — не самая плохая судьба.

Сообщение Ариадне кануло в темноту, оно может дойти через пару минут или несколько дней. С новостями всегда так — чем срочнее, тем дольше запаздывает. Остается лишь ждать… но зато после рейса они поженятся.

Нарочито медленно Тимур завершил дневные дела. Выключил «солнце» в оранжерее, подсыпал еды коту, снял показания с датчиков, проверил связь с зондами, принял душ. Получилось даже накрыть праздничный стол, с салатом из свежей зелени, почти настоящей на вкус клубникой и маленькой шоколадкой. Осчастливленному Матросу тоже перепал кусочек — корабельный кот, как и его хозяин до неприличия любил сладости. После ужина — «Десант на Сатурн», классика, пересматривать можно до бесконечности. И на покой.

Завтра, вопреки всем инструкциям, он посадит корабль и пройдет по новой земле. В скафандре, в биозащите, но своими ногами по белому песку пляжа и упругой траве лугов. Поищет следы костров, разглядит тропы у водопоя, услышит, как поют птицы и шумит незнакомый лес. Он, Тимур Дубровин, назовет новую землю планета Вьюга. И однажды научит сына дарить свободу.

Солнечный город

Свет накатывал мощным потоком — огромные панорамные окна совсем не сдерживали его. Майское буйство торжествовало, сверкая праздничной синевой неба, белыми стрелами новеньких башен-высоток, сочной зеленью лесопарка, перламутровой лентой Ташлицы. За окном должно быть пахло цветами, мокрой черемухой. А с больничным химическим духом не справлялись никакие кондиционеры.

Я сидел на уютной тахте, скрестив ноги, делал вид, будто по уши занят новостями, мелькающими в планшете. Остальные столпились по другую сторону коридора — говорили, молчали, кусали губы, вскидывались на любой шорох, долетавший из-за блестящей двери с надписью «реанимация». На меня не смотрел никто. Чистоплюи. Я знал, о чем они думают. Даже Мишель не решился бросить вслух обвинение, но приговор читался на лицах однокашников и бывших друзей. Не скажу, кто из них без греха, камней мне хватило.

Ученики Г.А. не собирались вместе больше двадцати лет — после истории с Флорой лицеистов разнесло по стране. Кого-то забрали родители, кто-то сам увильнул, только мы с девочками доучились последний год, а потом поступили в пед. Созванивались, общались, с Мишелем ездили на Байконур, с Кириллом опускались на дно морское отстреливать осьминогов, но как-то порознь — стеснялись что ли. Г.А. мог бы созвать всех, но не торопился — оставив лицейскую программу, он зарылся в воспитание малышей, нянчился с детским садом, после переключился на особых детишек и остался работать в «Вишенке». Он всегда радовался звонкам и визитам учеников, но держался холодновато, стал замкнут. Со временем все ребята (кроме Иришки, конечно же) перестали докучать Г.А. своей жизнью.

Настоящий Учитель, он вырастил хороших детей.

Про Микаэля и так все знают. «Муж благородный, увенчанный славой». Планетолетчик, герой, побывал в Третьей Лунной, чудом спасся с Венеры, девять раз поднимался в космос и ещё полетает. Здоровье у Мишки, как у слона, силы воли полно и характер счастливый. Удачно женился на смешливой, веснушчатой лаборантке, не надышится на неё. Прошлой осенью сына родили.

Энтузиаст Кирилл стал разводить рыб в Приморье, о его тресковых плантациях была статья в «Известиях». В свободное время писал картины из жизни обитателей моря, делал выставки по району. Семьянин и дом у него уютный.

Чистюля Зоя (кто б мог подумать) уехала в Африку, делать новых людей из подростков, служивших в бандах Судана. Присылала страшные фотографии — иссиня-черные, татуированные мальчишки с глазами убийц, беременные двенадцатилетние девочки, увешанные оружием. Один из Зойкиных подопечных в прошлом году поступил на физфак в Ташлинске.

С Аскольдом несколько лет было плохо — он сумел, наконец, понять, что его диктаторские замашки и жизнь коммунара несовместимы, но не смог принять это. Подался к «дикобразам», много пил, схлопотал условное, мы с Мигелем по очереди его вразумляли. Когда под «кайфом» на мотоцикле влетел в дерево, пролежал полгода, врачи думали, что не встанет. Но силы духа Аскольду нашему не занимать — поднялся. С благословения Г.А. окончил институт, занялся биомеханическими протезами, говорят, творит чудеса. Мы с ним последние годы не общались — из-за Иришки.

«Легкое сердце живет долго». Глупышка так никем и не стала. С четвертого курса вылетела замуж, родила двух дочек подряд, ушла от мужа, отправила детей в интернат — тогда только-только вводили семидневное обучение. Пробовала себя на сцене, собирала киберов, волонтерила, спасала орангутанов и какие-то редкие пальмы. Аскольдиус был влюблен в Ирэн с шестого класса, но ему никак не удавалось вклиниться между двумя грандиозными проектами. Иришка нарисовалась в Ташлинске на юбилей матери, Аскольд пригласил её в гости, объяснился, был груб — я сам видел синяки. Г.А. тогда очень жестко поговорил с ним. А спасенная Иришка незаметно приклеилась к дому учителя. Шептали всякое, но я не верил. И до сих пор не верю — не тот человек Г.А., чтобы жить со своей ученицей.

А я… для своих сорока двух достиг многого, очень многого. Куратор системы интернатов Ташлинского района, директор комплекса «Леонардо» для особо одаренных детей, уважаемый педагог, известная личность в области, из Москвы регулярно звонят. Благодарности, награды, почести, письма от учеников. С личной жизнью не задалось, но сын есть, в Аньюдинском интернате, сорванец и отличник, учителя хвалят. Публикуюсь, готовлю докторскую: «преимущества раннего и позднего старта в общественном образовании». Устал от кое-какеров — нельзя детей раньше трех лет отправлять в систему, как котят раньше месяца нельзя забирать у кошек. И доказывать свою правоту устал. «Из кучи чавги не слепишь одного туйвана».

Двери медленно разъехались, запахло озоном и хлоркой. Вышли врачи. Ребята бросились к ним, загомонили шепотом. Я ещё раз удивился, что ни Нуси ни дочь Г.А. не дежурили у палаты. А с другой стороны, мне всегда казалось, что ученики и есть его настоящая родня. Какие же они до сих пор дети!

Подождав, пока врачи освободятся от назойливого внимания, я осторожно двинулся следом. За поворотом придержал за локоток высоченного брюнета с роскошной шевелюрой, в голубом халате и старомодных очках на длинном носу. Он опередил мой вопрос:

— Не могу дать прогноз. Третий инсульт, кома, развивается полиорганная недостаточность. Он борется, но сами понимаете — возраст, нагрузки, организм изношен. Если стабилизируется, попытаемся прооперировать, удалить тромб.

— Почему не сейчас?

Врач вздохнул, мизинцем поправил дужку очков:

— Говорю же вам русским языком — полиорганная недостаточность. Всё отказывает, понимаете?

Я понизил голос:

— Может быть нужно что-то особенное? Лекарства, специалисты, техника? Я позвоню в Оренбург, в Москву.

— Для Носова город самое лучшее соберет по кусочкам, сами же понимаете! Только за сегодня два спринтера «готов, мол, пожертвовать органом для пересадки». Довели человека, мерзавцы, поздно заторопились!

— История с Флорой стоила ему здоровья, — понимающе кивнул я.

— Если б только она, — вздохнул врач. — Я, знаете, сам из бывших фловеров, чудил в молодости. Носов многим «кустам» тогда мозги на место поставил, показал, зачем жить и куда расти. Помните, он говорил: пересадить свою доброту в душу ребенка — это операция столь же редкая, как сто лет назад пересадка сердца.

Я кивнул, медленно узнавая. Двадцать три года назад у врача была пышная борода, волосатая грудь и повадки гориллы. Он тоже узнал меня. Мне показалось, что врач сейчас ударит прямо в лицо, могучим хирургическим кулаком. Но он плюнул мне под ноги и ушел.

Дался им этот штурм! И никто, ни одна сволочь не понимает, что у меня тогда не оставалось другого выхода.

Я спустился вниз в больничное кафе, заказал синтетическую котлету с натуральным горошком, стакан сока, чашечку кофе и устроился у окошка, чтобы спокойно перекусить. За столиками болтали и сплетничали молодые интерны, заботливый внук помогал дряхлой прабабушке справиться с электронным меню, перешептывалась влюбленная парочка. Мельком заглянула экскурсия — два десятка голенастых подростков, с ними Учитель. Я улыбнулся, ощутив гордость — поколение уже выросло в интернатах, под присмотром заботливых опытных педагогов, никакие неумные, неопытные, а то и жестокие родители не влезали грязными лапами в тонкий процесс воспитания человека. Штурм библиотеки не был, не мог быть ошибкой, и повторись тот день, я поступил бы так же.

…Шел к концу удивительно жаркий август, раскаленное небо совсем не давало тени. Мы с Михайлой сидели в старом-добром «Кабачке», потягивали ледяное вино и лениво беседовали. Он уже рассказал о кошмарных венерианских бурях, свирепых болотах и Урановой Голконде, добраться до которой не представлялось возможным. Я в ответ поделился «пальцевой грамотой» от Г.А. - метод разработанный для слепоглухонемых детей, как оказалось, прекрасно помогал развивать и здоровых. Глумливый Михель заметил, что вскорости и грудные младенцы начнут цитировать Шекспира. «Как часто нас спасала слепота, где дальновидность только подводила», парировал я. «Всё, что достигнуто дрессировкой, нажимом, насилием, — непрочно, неверно и ненадежно», ответил Миха. «Правду говорить легко и приятно» — я выдвинул тяжелую артиллерию.

Константин Августович, начальник гормилиции, прервал увлекательный спор самым бесцеремонным образом. Из сумбурных объяснений обычно сдержанного майора я понял одно — надо тотчас садиться в машину и спешить к центральной библиотеке. Мишель решил ехать с нами.

Пока водитель — молодой лейтенант, сверкающий новенькими погонами, — включив сирену, гнал по душным улицам Ташлинска, Константин Августович, отдышался и разъяснил ситуацию. У меня волосы встали дыбом, Мика коротко выругался. С сентября вступал в силу указ о всеобщем полном образовании. В семидневные ясли детей принимали с трех месяцев, в сад с двух лет, в школу-интернат — с шести. С первого класса обучение в интернатах делалось обязательным. Ничего удивительного, проект готовился долго. В Ташлинске последние годы работала одна дневная гимназия, остальные перепрофилировали. Несколько семей «неедяк» занимались домашним обучением и детей в школы вовсе не отдавали. Указ встал им поперек горла. Мало того — в городе окопались сектанты, приверженцы какой-то церкви. Я думал, их давно расточили — ан нет, прятались по подвалам. Так вот, два десятка семей с детьми, от грудничков до подростков, заперлись в библиотеке и под угрозой коллективного самоубийства отказались отправлять детей в интернаты. У библиотеки уже собрались все первые лица города — мэр, председатель горкома, начальник горздрава, майор безопасности. Вы, товарищ Мытарин, нам просто необходимы. Надо найти общий язык с преступниками и попытаться спасти детей.

Взвизгнув колесами, автомобиль вырулил на площадь. Я выскочил из машины, Мишель и майор за мной. Народу было почти как на демонстрации, только вместо ощущения праздника горло перехватывало от жути. В любой момент могло случиться непоправимое. Двухэтажное, бело-розовое здание библиотеки казалось совсем мирным — если не считать грубо намалеванных транспарантов, свисающих из окон. «Венец стариков — сыновья сыновей, и слава детей — родители их», «Ребенок должен расти в семье», «Мой дом моя крепость» и ещё какая-то ерунда. Средневековые лозунги, дремучая, косная дикость. Прикрываясь возвышенными словами, мерзавцы грозили смертью собственным детям. Жаль, что тюрьмы нынче отменены — только больницы и санатории, комплексное лечение закоренелых преступников. Здесь бы не помешала кутузка, с тараканами, вшами, холодным полом, угрюмыми стражниками в ржавых доспехах… нет, стражники были раньше. Г.А. бы, наверное, как всегда призвал к милосердию — а разве можно _это_ щадить?

Окно второго этажа распахнулось, картинно красивый длинноволосый мужчина с мегафоном в руке выглянул наружу.

— Я не прошу у вас многого! Просто задумайтесь — кому мешает, что ребенок растет в семье? Кому мешает, что мать и отец воспитали сына по своему образу и подобию, вложили душу в дитя? Зачем стричь всех под одну гребенку, одинаково одеваться, делать одни и те же прививки, заставлять читать одни и те же книги?

…Узколобый фанатик! Он никогда не слышал об индивидуальных программах для каждого первоклассника, о школьном портфолио, системе профессиональных тестов и оценках экспертов. Такие невежды как он когда-то сожгли Бруно и отравили Корчака газом.

Я почувствовал, что переполняюсь гневом — точно так же как двадцать лет назад закипел яростью, увидав окружившие лицей «сцепки». Умница Мишель положил мне на плечо руку:

— Не горячись, Гор! Кулаками тут не поможешь.

Прекрасно поставленный, сильный голос заполнил пространство площади.

— Истинно говорю вам, кто совратит одного из малых сих — никогда не войдет в царствие небесное! Бог послал нам свободу выбора для нас и наших близких. Мы живем в свободной стране и можем распорядиться своей свободой, выбрать ту жизнь, которая нас устраивает. Руки прочь от наших детей!

Нестройный хор подхватил «Руки прочь от наших детей». Не хватало только Джихангира.

— Прости им, ибо не ведают что творят! Игорь, эти люди напуганы, их злость происходит от страха и косности. Тебе ли их не понимать?

Я обернулся. Г.А. Почти не изменился, так же легко улыбается, поблескивает глазами, разминает в задумчивости короткие пальцы. Но похудел сильно, морщины исчертили лицо, набрякли веки. Почти старик. Сердце кольнуло жалостью, я постарался улыбнуться в ответ, но не смог.

— У них дети. Много детей. А если кто-то из безумцев подожжет шнур — или что там за адская машина запрятана?

Мягкое сомнение, едва заметное движение подбородка.

— Не будь ребенком, откуда у них бомба? «Неедяки» никогда не применяют насилие к людям, сектанты тоже мирный народец. Они всего лишь привлекают к себе внимание, пробуют быть услышанными. Как Христос хотел проповедовать с креста — и ошибся.

— Этот вон соловьем разливается, проповедничек!

— У него нет другого оружия. Игорь… Г.А. замялся, неловко переступил с ноги на ногу. — Ты сейчас большой человек, Игорь, чиновником стал, руководителем. А я — простой педагог в интернате для безнадежно больных. Помоги мне пройти в здание. Там… там тоже мои ученики. Я сумею убедить их отпустить детей и самим выйти наружу.

— Да, конечно!

Я согласился прежде, чем подумал. Сработала память детства — Г.А. всегда мог решать проблемы. И сейчас, чем черт не шутит, сумеет убедить ополоумевших «неедяк». А обидеть его не обидят — я вспомнил трясущегося «хомбре» и разгром лаборатории.

Константин Августович (легок на помине) уже спешил ко мне с легкостью, удивительной для столь грузного человека.

— Позвольте, Игорь Кондратьевич, на два слова.

Мы отошли с площади в какой-то тихонький переулок. Майор поспешил рассказать — только что позвонили из Оренбурга. На армейском вертолете отправили шашки с усыпляющим газом, из последних разработок нетравматического оружия. Будут в Ташлинске через час, сбросят шашки на здание, останется только собрать спящих и разделить на преступников и детей. А пока нужно каким-то образом избежать эксцессов.

Я сделал значительное лицо:

— Отправьте парламентера, заговаривать болтунам зубы. Да хоть товарища Носова — его все в городе уважают, даже «неедяки».

Потный майор потряс мне руку и затрусил назад. Через минуту мегафон рявкнул:

— Пропустите парламентера. К вам идет Носов Георгий Анатольевич! Он несет медикаменты, еду и воду.

Я запомнил — тесная площадь, залитая до краев солнцем, проход между двумя рядами солдат и Г.А., ссутулившийся под тяжестью рюкзака с продовольствием. Со второго этажа сбросили веревочную лестницу, Учитель полез по ней, осторожно перехватывая ступеньки…Могли бы и дверь открыть, или там у них баррикада?

Гомон стих, проповедник заткнулся. «Неедяки» «неедяками», но Г.А. действительно знал весь город, за него беспокоились. Я мерил шагами скользкую плитку — двадцать восемь шагов вдоль фасада библиотеки, разворот и снова — раз, раз! Микелито отошел в тень, от жары или от переживаний хваленое здоровье космолетчика дало сбой. Я видел, что из носа у него пошла кровь, но не в силах оказался приблизиться хоть на минуту, отвлечься от напряженного ожидания. Минуты сыпались желтым песком в часах.

Наконец, изнутри в здании что-то заскрежетало. Затем приотворилась дверь, и появился Г.А. с хнычущим грудничком на руках. За его брючины цеплялось трое малышей, сзади вышагивали ещё три до ужаса серьёзных дошколенка постарше. Безошибочно выцепив меня из толпы, Учитель вручил младенчика:

— Принимай ценный груз. И вы, птицы мои, облепите этого доброго дядю — он мой ученик, знает тысячу сказок. Про Емелю хоть помнишь?

Я-то помнил, а малыши дружно сделали личики. Как большинство «дикорастущих» детей они предпочитали стереовизор книгам. Ничего, это мы исправим.

— Проследи за маленькими, пожалуйста. Там ещё двадцать школьников, четверо старших наотрез отказались жить в интернате. Им осталось год-два доучиться. Как думаешь, пойдет ли РОНО навстречу?

«Пусть попробует отказать», — подумал я, но произнес другое. — Дура лекс сед лекс, Георгий Анатольевич, наша задача сохранить им жизни, а не идти навстречу. Я считаю, что «неедяки» совершают очень серьёзное преступление, доверять им детей значит становиться сообщниками. Сперва они выйдут, все, без ультиматумов и условий. А детали обсудим, когда все закончится.

— Закон никогда не наказывает ПРЕСТУПНИКА. Наказанию подвергается всего лишь тварь дрожащая — жалкая, перепуганная, раскаивающаяся, — возразил Г.А. — Они не преступники, а родители, они всего лишь хотят оставаться отцами и матерями.

— Ребенку не нужен хороший отец, — снисходительно парировал я. — Ребенку нужен хороший Учитель.

— Все существа метафизически состоят из мощи, мудрости и любви, поскольку они имеют бытие, и из немощи, неведения и ненависти, поскольку причастны небытию. Откуда? — лицо Г.А. просветлело, он продолжил, не дожидаясь ответа. — Мы строим светлое будущее, возводим Город Солнца — неужели пара-тройка семей может обрушить строение? Пойдем со мной, Игорь, ты сам все поймешь.

Младенец заворочался у меня на руках. Я увидел, что это прехорошенькая девочка с большими, внимательными ореховыми глазами.

— Вы ступайте, Георгий Анатольевич, а я её здесь подержу.

Учитель молча вернулся в здание. Я попятился к автомобилям «Скорой помощи», избегая недоуменного взгляда Мишеля, сунул ребенка на руки первой встреченной медсестре. Откуда-то сверху уже доносился гул вертолетных лопастей.

В тот час никто и подумать не мог, что усыпляющий газ опасен. Я понял, что натворил, когда стали выносить тела и «Скорые», включив сирены, помчались в городскую больницу. Четыре трупа — две женщины, школьник и проповедник — старинный пистолет у них все-таки был, и две пули в стволе нашлись. У выживших — нарушения речи, памяти. Г.А., казалось, отделался легче прочих, только слегка пошатывался при ходьбе. Но через полгода у него случился первый инсульт, ещё через год второй. Третий имеет все шансы добить Учителя. И за все это время мы не сказали друг другу ни единого слова.

Отставив недоеденную котлету, я резко встал — что-то холодное словно кольнуло мозг. В коридоре меня обогнала торопливая бригада. На этаже кипела свирепая суета. Ученики столпились у выхода, поминутно мешая врачам и сестрам. Иришка плакала взахлеб, как на похоронах. Странно, неуместно смотрелись детские слезы на стареющем личике. Зоя кусала пальцы, Аскольд сжимал кулаки, Кирилл тоже плакал. Мишель молчал. Ещё один человечек — маленький, толстый, неопрятный, с заискивающими ладошками и пронзительным взглядом — ходил из угла в угол, бормотал что-то на чужом языке, зажав под мышкой антикварный, распухший портфель. При виде его я шарахнулся.

Немыслимая невозможная надежда на миг поселилась в сердце — бывают же чудеса, самодельные, собранные руками! Когда колонна автомобилей повернула на Флору, нам казалось: остановить хищные вещи не легче, чем бронепоезд на полном ходу. Но пришла телефонограмма прямиком из Москвы, секретарша не поленилась оседлать мотоцикл, привезла им депешу, и враги безропотно откатились назад, растворились в редеющем утреннем тумане, в запахе волглых тряпок и подгорелой каши. В тот день рядом с нами тоже стоял смешной лысый, потирающий потные ладошки маленький человек. Он твердил как молитву: все обойдется, мальчики, все обойдется. Может и сейчас?

— Нет! Нет! Нееееет! — забилась в крике Иришка, Мишель обнял её, пытаясь успокоить. По его лицу протянулись две влажных дорожки. Врач — тот самый, огромный, обволошенный — бормотал слова утешения и, похоже, сам чуть не плакал.

Я оперся о стену. «Не успел» крутилось в голове, «не успел». Я однажды предал учителя, предал, глядя ему в глаза. Я поступил бы так же тысячу раз подряд — ради будущего, ради детей. Но учитель не говорил со мною, и я молчал. И теперь это уже не исправить.

Ученики по одному прошли к лифту. Ни один из бывших друзей не поднял глаза на Игоря К. Мытарина. Пыль рудничная, грязь манежная… Вдруг я почувствовал прикосновение потной ладошки, услышал вкрадчивый голос:

— Записка, мой славный. Последняя от него.

Листочек обыкновенной бумаги в клеточку. Расплывающийся дрожащий почерк.

…В истории было много случаев, когда ученики предавали своего учителя. Но что-то я не припомню случая, чтобы учитель предал своих учеников… Откуда? Прощай.

Подпись: Г.А. Носов.

Я не знаю — заслужил ли прощение.

Жил отважный капитан

«…Почему же замужество Сюзи Мэйдуэлл оттолкнуло от нее приятельниц. — Ее муж — хапа-хаоле, человек смешанной крови, — был ответ. — А мы, американцы на островах, должны думать о наших детях…» (с) Джек Лондон

«Сегодня танцует Роза!» — надпись на яркой бумажной афише притягивала взгляды. Это было так несовременно, так расточительно — бумага, наклеенная на тумбу. И рисунок, не фотография — смуглокожая, медноволосая женщина в ослепительно алом платье и кружевных чулках. Она улыбается — призывно и горделиво. Все знали — танцовщицы в клубе «Джанг» не чета местным, чёрным как сажа, щедрым на продажную любовь девкам. Они брали — и чертовски дорого брали — за право протанцевать с ними, пообедать или угостить выпивкой тут же, в зале. А любили тех, кого выбирали сами — словно старшие дочери чёрных вождей, в те далёкие дни, когда Тау была свободной, и ни один белокожий землянин не ступал на поля планеты. Алекс знал это, как никто.

Он скрывал свою тайну от одноклассников, пронырливых учителей, вкрадчивых работников социалки, беспечной и болтливой экс-мачехи — она опекала его с тех пор, как погиб отец. Мать умерла давно. До десяти лет Алекс прожил у бабушки — седовласой, весёлой, добродушной и склонной к проказам и шалостям пожилой леди — назвать её старухой не поворачивался язык. Она учила внука лазать по деревьям, ловить рыбу и играть в мяч. Она пела ему бесконечные, сладкие и тягучие словно мёд песни на таинственном языке. Она лечила его многочисленные болезни по-своему — примочками, компрессами, настоями и напитками из местных, горьких и пряных трав. Она и рассказала ему однажды, что прабабушка — её мать — была хапа-хаоле, дочерью последнего свободного вождя Запада и журналистки, землянки, которая приехала делать передачу о племени и осталась в нём навсегда. А когда их согнали за колючую проволоку — пошла вслед за мужем. Так и умерла в резервации. Её сын родился чёрным, вырос с племенем, в свой срок стал вождём. А дочь удалась белой — и сохранила тайну семьи. По чужим документам уехала в столицу, закончила колледж, вышла замуж, родила — да, малыш, твою бабушку. Посмотри — видишь, у тебя волосы вьются по-особому и у кожи золотистый оттенок и лунки ногтей голубее, чем у землян. А ещё ты можешь слышать, как дышит лес и говорит океан, попадать в такт любой музыке, приручать диких зверей… можешь, но не станешь — ты белый. «Да, я белый и хочу быть как папа» — соглашался, смеясь, Алекс. Он ходил в обычную школу Пальмового квартала, его соседкой по парте была бело-розовая, как пирожное с кремом, дочка кондитера, а лучшим другом — смуглый дочерна сын обычного техника с автостанции. Он играл с детьми во дворе и катался на досках на пляже, собирал ароматные яблоки и сбивал палками пальмовые орехи, делился игрушками и мальчишескими секретами, не сильно разбираясь — отливает ли у приятелей кожа жёлтым соком или густой смолой.

А потом вернулся отец. В белом как снег мундире, в капитанской фуражке с серебристым околышем, начисто выбритый, пахнущий свежестью и железом. Он легко подхватил сына на руки, расцеловал, рассмотрел, расспросил — об учёбе, друзьях, школе. Потом велел собираться и отправился к бабушке. Счастливый Алекс не стал вникать, о чём они говорили — а зря. Бабушка вышла из своей комнаты постаревшей лет на десять, утирая заплаканные глаза. Отец был холоден и спокоен. На прощание бабушка долго обнимала его, целовала, хотела повесить на шею маленький амулет из оправленного в серебро когтя, но отец запретил «оставьте ваши варварские привычки, мама, вы и так упустили мальчика». Пока новенький синий аэромоб облетал столицу, Алекс прыгал на заднем сиденье, нераспакованный подарок — маленькая управляемая ракета — валялся рядом. Мальчик спрашивал и сам отвечал на вопросы, не дожидаясь ответов отца. Капитан дальних полётов, с ума сойти! Наверняка летал и на Бету и к Эридану и к Сириусу и даже в систему старушки Земли! Сражался с метеоритами и космическими пиратами, видел корабли ханьцев, похожие на бронированных черепах, и прозрачные звёздные стрелы элотов, спасал красавиц и женился на них… «Замолчи» — безразлично сказал отец. — «Мы приехали». Аэромоб приземлился на широкой площадке подле изящного белого особняка в колониальном стиле. Слуги (не меньше десятка) выскочив на крыльцо, замерли в глубоком поклоне. За ними появилась изящная, белокурая, совсем молодая женщина с испуганными глазами. «Познакомься» — сказал отец. «Это будет твоя мать». Ошарашенный Алекс хотел крикнуть, что мама давно умерла и другой ему даром не нужно, но что-то подсказало ему — с отцом лучше не спорить. Он поцеловал тонкую, пахнущую духами ручку и позволил женщине осторожно обнять его.

Неделю они провели в усадьбе. Отец внимательно наблюдал за сыном, много расспрашивал, мало рассказывал. Алекс очень быстро понял, что разочаровал его — плохо воспитан, мало знает, ещё меньше умеет. Единственное, что порадовало отца — игра в мяч. Он носился по площадке как мальчик и сиял, что сын берёт пять мячей из пяти. На вечерней прогулке, он рассказал Алексу, что в детстве тоже прекрасно играл. А ещё бегал, дрался, водил миникар и даже выпросил у отца полноприводный эмулятор космических полётов, а затем и первую трансорбиталку. После совершеннолетия оставалось только сдать на права. А вот ты, сын, хотел бы свою ракету? Алекс потупился — он хотел лошадь. Живую, пятнистую длинногривую лошадь, чтобы ездить по лесу и носиться вдоль побережья. Услышав просьбу, отец замолк.

Наутро он уехал и трое суток не возвращался. Алекс остался один. Он страдал, что смуглые слуги делают за него всё — стелют постель, подают еду, чистят ботинки и даже купают. Точнее купали бы, но мальчик упёрся до слёз. Белокурая «мама» не обращала на «сына» особенного внимания — здоровалась с ним за завтраком и за ужином, болтала о каких-то незначительных глупостях, по её мнению интересных мальчишкам, однажды попробовала поиграть в мяч, но оказалась совершенно бездарна к игре. Не обиделась, только потрепала победителя по курчавым, мокрым от пота волосам «хороший мальчик». На третий день Алексу стало чертовски скучно. Книг в доме не было, от компьютерных «читалок», игр и фильмов у него начинала болеть голова, поговорить по душам тоже было не с кем. Из усадьбы его не выпускали — обычно послушные слуги на этот раз отказались выполнить приказ «молодого господина».

Он пробовал звонить бабушке — комм не отвечал. Алекс начал уже обдумывать, в каком месте выйдет перелезть через высокий, обсаженный гигантскими рододендронами забор, но тут вернулся отец. Он сказал, что про бабушку с её вульгарными манерами и непонятными привычками лучше забыть — и так вырастила из мужчины тряпку. Посылай ей две открытки в год… хорошо, три, ещё в день рождения мамы — и хватит, слышишь?! А теперь собирайся, поедем в город. Купим тебе форму, учебный софт, миникар, и всё, что нужно настоящему маленькому кадету — я договорился с директором, он мой старинный друг. Ты поступаешь в Академию космического транспорта! Без экзаменов, посреди года, только потому, что ты сирота и мой сын. Доволен?! Ну?! У Алекса задрожали губы, одинокая слезинка поползла по щеке. Недолго думая, отец закатил ему оплеуху. «Запомни, в казарме парни будут бить тебя в тысячу раз больнее, если узнают, что ты ревёшь. Хнычут чёрные. А мужчины — настоящие мужчины — не плачут». «Понял», кивнул Алекс и сжал кулаки. Его никогда раньше не били — так.

От поездки осталось смутное впечатление — они заходили в какие-то магазины, что-то мерили, что-то пристально выбирали. Напоследок забрели в ресторан, отец купил ему виски — попробовать, что пьют мужчины. Алекса тут же стошнило. Начался сильный жар. Врачи сказали «болотная лихорадка» и хотели увезти в госпиталь, но отец не отдал. Он носил его на руках, менял мокрые от пота простыни, сам ставил уколы и поил свежим бульоном, растирал сведённые руки и ноги, чтобы снять судороги, сидел у постели сутками. Алекс не думал — и даже подумать не мог — что отец его любит так сильно. До болезни он сопротивлялся стальной воле почти незнакомого человека. Теперь оттаял — он понял, что отец так же жесток к себе, как и к другим — и это не мешает ему любить, до последнего сражаться за близких.

В тот же день, когда Алекс впервые смог сам встать с кровати, отцу пришло уведомление — в рейс. Он явился в комнату к сыну удручённым, встревоженным. «Кажется, я был слишком суров с тобой, малыш. Забыл, как ты рос и сколько тебе всего-навсего лет. Хочешь — останься дома на этот год, живи в усадьбе, я найму репетиторов и подготовим тебя получше». «Я буду кадетом» — твёрдо сказал Алекс. «Наша кровь» — широко улыбнулся отец. «Я горжусь тобой! Да, горжусь»…Много раз потом Алекс задавался вопросом — знал ли его благородный, чистокровный, безупречный отец, что сын у него — хапа-хаоле. Но ответа так и не получил.

В училище его приняли скверно — новичок, старший в классе, но не знающий и азов. В первый же вечер однокашники собрались его «прописывать», Алекс сдуру стал отбиваться — и оказался серьёзно бит, в первый раз в жизни. Выйдя из лазарета, стал отлавливать обидчиков поодиночке, попался на третьем — сыне начальника космопорта — и получил публичную порку по всем правилам, с наручниками, врачом и холодным датчиком на грудине. Начались проблемы с учёбой — оказалось, что Алексу трудно проходить симуляторы или долго сидеть за «читалками» — у него болела и кружилась голова, плыли цветные пятна перед глазами. Спать в казарме кадету было невыносимо — затхлый запах казённого белья пополам с едким духом подросткового пота перехватывали дыхание, вызывая ночные кошмары. Первая же тренировка на центрифуге закончилась обмороком. Директор вызывал его к себе на беседу и смотрел странно — только хапа-хаоле не ладят с техникой, чёрные вообще не работают на компьютерах, не летают в аэрокарах и не ходят в кино. А право обучаться в академии предоставлялось исключительно белым землянам…

Когда отец вернулся из рейса, Алексу дали недельный отпуск. Кадет не стал жаловаться, но сопроводительное письмо из дирекции никуда не делось. Там были все его прегрешения — неуспеваемость, невнимательность, скрытность, драчливость, плохая физподготовка. С крокодильей вежливостью руководство Академии интересовалось, действительно ли означенному курсанту нужно учиться на пилота космического транспорта? На удивление, отец не стал заострять на этом внимания. Из рейса он привёз сыну редкую вещь — бумажную книгу с Земли, мягкий, ветхий томик «Смока Беллью». Целыми днями они с Алексом играли в мяч и трехмерные шахматы, съездили на рыбалку, сходили на стадион — поглядеть на бейсбольный матч. Они расставались только по вечерам, когда «мама» надевала короткое платье и длинные серьги, и, взяв отца под руку, удалялась в ресторан или на вечеринку. В последний день, отец вызвал его прогуляться по побережью и там, старательно глядя в волны, спросил, может быть, его сын хочет перейти в обычную школу и выбрать другую профессию. Алекс, не думая ни секунды, ответил «Нет». И попросил у отца подарок — прадедовский офицерский кортик. Кадеты имели право носить оружие. Отец предложил на выбор лазер или парализатор с замком — как у всех. Алекс снова сказал «Нет». Отец пристально посмотрел в густо-карие — как у матери — глаза сына и согласился.

А завтра была война. Кадет вставал из-за учебной машины только на тренировки, отказывался от тренировок лишь ради упражнений на центрифуге, вылезал, шатаясь, из напичканной электроникой бочки затем, чтобы съесть точно рассчитанный диетологом ужин и лечь спать. Он прятал от школьных врачей отёки, кровоподтёки и кровавую сыпь, наизусть выучил все таблицы в кабинете проверки зрения, ориентировался по звуку там, где не хватало глаз, и брал интуицией, там, где не хватало знаний. На ехидные шутки и гаденькие намёки товарищей по экипажу и спальне он больше не реагировал, при попытках физического насилия клал руку на рукоять кортика — желающих на своей шкуре проверить остроту стали, не находилось. Когда отец, спустя год, прилетел с Эридана, сын отказался от отпуска — накануне он в очередной раз вывихнул пальцы на тренажере. Через полтора года его имя было в первой пятёрке кадетов курса. Чтобы стать самым первым, Алексу всё-таки не хватило возможностей организма. Но отец был доволен и этим, более того — горд. В последний приезд, вспомнив о давнем желании сына, он повёз его на остров Рождества, кататься верхом на местных, длинногривых, пятнистых как коровы, конях. Три дня они карабкались по горным дорогам, ночевали, как дикари у костров, ели свежее, зажаренное на углях мясо, слушали птиц на рассвете, купались в чистых и холодных озёрах, гладили тёплые гривы кротких лошадок. Смеясь, Алекс показал папе, как научился пить виски и играть в покер. Он заметил, как глубоко пролегли морщины в уголках глаз и у рта отца, как поседели волосы, как отчаянно бьётся жилка на чуть запавшем виске, но промолчал. Их мог слышать проводник — смуглый и молчаливый туземец. К тому же Алекс сам прятал синяки и старательно скрывал свежую хромоту.

Четвёртый год обучения подарил первых друзей. Точнее приятелей — но, по крайней мере, Алекса перестали чуждаться. Вместе с парнями он гонял управляемые мини-ракеты и планетанки — на скорость и меткость, строил модели баталий в космосе и на земле, слушал хиты Ван дер Буура и Королевы Агаты, пил заоблачно дорогое земное пиво в самоволках, смотрел журналы с голыми девками и обсуждал их белёсые прелести. Чаще всего кадету было скучно, иногда забавно, иногда стыдно или противно, но стена отчуждения была на порядок хуже. Он старался беречь больше времени для учёбы, объясняя, что исполняет волю отца… Уже посмертную волю, но Алекс об этом не знал. Па погиб на подлёте к системе — метеоритный дождь повредил обшивку, в корабле были пассажиры, и не было лишних скафандров, он отправился заделывать трещину, схватил 700эр под защитку. Думали, довезут, дотянут в анабиозке. Не довезли. После того, как Алекс сдал последний экзамен за год — спецификации и таможенное оформление грузов — его вызвал к себе директор. По слащавой, словно бы напомаженной мине стало ясно — пришла беда. Страшная. Непоправимая.

Похороны прошли тихо — явились друзья-пилоты, директор Академии, несколько хмурых людей в военной форме. Тётя, дядя, двоюродные братья и прочие дальние родственники наблюдали с экранов визоров — с Земли они по любому не успели бы долететь. Одетая в чёрное «мама» не плакала. Алекс вёл её под руку, время от времени тонкие, холодные как лёд пальцы женщины вцеплялись ему в ладонь или предплечье, но она держала лицо — как подобает белым. Спокойно приблизилась к гробу, поцеловала пятнистый от ожогов лоб, тронула распухшие руки, сняла с безымянного пальца своё обручальное кольцо и положила мужу на грудь. Нежный, полный цветочных запахов майский ветер трепал её длинные белокурые волосы…

На поминках звучали речи — каким справедливым, достойным, мужественным человеком был капитан, как водил корабли и всегда в срок доставлял грузы, скольким людям помог, скольких вытащил из беды. Как высоко держал знамя и честь белого человека в чужой земле. «Твой отец был лучшим, старик» — обнимали Алекса пахнущие железом и виски люди в белых костюмах. Проворные слуги разносили еду и напитки, глаза у них были красными, лица заплаканными и расцарапанными, ноги босыми, женщины распустили кудри. Чёрным не возбранялось оплакивать умерших — и танцевать в их честь. Прямо в трапезном зале трое мужчин с дарбукой, бубном и длинной дудкой сели на пол и стали играть, а молодые служанки закружились, словно огненные цветы. Мелькали длинные волосы, разлетались широкие юбки, извивались проворными змеями руки. Женщины падали наземь, касались затылками пола, подпрыгивали так высоко, что казалось — земля над ними не властна. У белых мужчин раскраснелись лица, заблестели глаза — танец смерти танцуют во имя жизни, новых зачатий и новых рождений. Наконец всё кончилось.

Алекс спал тяжело — ему снилось, что он ведёт корабль сквозь чёрное пятно, экипаж погиб, защита не держит, стены смыкаются и вот-вот лишат его последнего глотка воздуха. Он изгибается, склоняется, напрягает мышцы, чтобы удержать потолок — и вдруг одним яростным выдохом пробивает обшивку. Он танцует — живой и свободный — в огромном космосе, он движется, и за ним вырастают огненные цветы… «Я есть» — с этими словами Алекс проснулся.

Было серое утро, прохладное, полное свежих дождей и будущего тепла. «Мама» ждала юношу на крытой веранде, где они часто обедали втроём с па. Она была необычно просто одета — синие джинсы, лёгкая голубая рубашка — и совсем не накрашена, только пахла неизменными жасминовыми духами. Волосы «мамы» снова лохматил ветер, на солнце было заметно, что кое-где в прядях проблескивает седина. На столе, рядом с бокалом пальмового молока лежала внушительная пачка документов.

— Вот, — сказала «мама». — Брачный контракт, по которому я обязуюсь не беременеть и не рожать. Дарственная на аэрокар, чеки на украшения и одежду, расходный счёт на четыре тысячи кредо и персональный, ещё на десять. Всё остальное — корабль, дом, обстановка, участок, основной счёт — не знаю точно, сколько на нём, но не меньше ста тысяч — твоё. Владей. Слуги свободны, но они, скорее всего, останутся — чёрные редко меняют хозяина. Молодой господин Алекс…

Женщина криво усмехнулась. Алекс молчал.

— Если хочешь, ты можешь подать на государственную опеку и оспорить завещание. Я на многое не претендую. Твой отец вправду был хорошим человеком, я хотела бы сохранить несколько его подарков — и всё.

Алекс задумчиво щёлкнул пальцами. Тотчас — в кустах что ли прятался — личный камердинер отца подал ему на подносе бокал холодного сока гуавы с листочком мяты. «Созови всех» — сказал юноша. Потом улыбнулся «маме»:

— Так мы хоть на пару минут избавимся от чересчур расторопных ушей.

— Чего ты хочешь, малыш? — женщина пристально взглянула в лицо пасынку. — Смотри-ка, ты стал совсем взрослый, у тебя усы пробиваются.

— Двадцать тысяч, чтобы завершить обучение. Потом корабль. Право жить здесь, в доме, сколько я захочу.

— Это всё? — скулы у женщины закаменели, голубые глаза широко раскрылись.

— Нет, — Алекс заморгал и смутился, на мгновение став похожим на простого мальчишку. — Помоги мне найти бабушку.

«Мама» покачала головой:

— Отец запретил говорить тебе. Она уехала… в джунгли.

Алекс отвернулся и с минуту смотрел в густые, покрытые розовыми бутонами заросли. Потом кивнул:

— Я представлю тебя слугам, как хозяйку дома и мою опекуншу. Вызовем в дом нотариуса и всё оформим.

— Ты хорошо подумал, малыш?

— Да. Так поступают мужчины. Белые мужчины.

«Мама» свирепо взглянула ему прямо в глаза:

— Нет, сынок. Белые мужчины — так — не поступают.

Он прожил в усадьбе ещё неделю — распоряжался формальностями, утешал и заново школил слуг, разбирал архивы. Наткнулся на старый диск с фотографиями отца и матери — через день после свадьбы, на побережье. Мать красивая, легконогая, молодая, в пенно-белом летящем платьице с маленьким зонтиком. Отец смеющийся, сильный, счастливый. У обоих глаза сияют… Он не помнил, чтобы у па были такие глаза. «Мама» избегала его, держалась поодаль, странно посматривала — кажется, она до конца не поняла его поступка и всё время ждала подвоха. Словно большеглазая, тощая помоечная лисица, каких Алекс не раз видал в детстве — если сидеть неподвижно, зверёк подойдёт на расстояние вытянутой руки и даже возьмёт корм с ладони, но стоит пошевелиться — только хвост мелькнет в воздухе и поминай как звали рыжую бестию.

После вынужденных каникул, в Академии к нему стали относиться терпимее, где-то даже с сочувствием. Делали поблажки в дисциплине, смотрели сквозь пальцы на редкие неположенные отлучки, не задавали лишних вопросов. Дылда из выпускного попробовал пошутить на тему, не захочет ли осиротевший сынок продлить брачный контракт своего папочки. Алекс избил его прямо на школьном дворе — расчётливо, жестоко, так чтобы не покалечить, но причинить как можно больше боли. Это была последняя детская драка.

Вокруг него сложилась небольшая компания — четверка кадетов из тех, что ничем особым не выделялись, но вместе представляли некоторый авторитет. Алекс решал, что они будут смотреть и как развлекаться, когда они выбираются в город, давал оценку подружкам приятелей и их новым приобретениям, выслушивал их обиды и вступался за них перед старшими. И при этом каждый день помнил про свою цель. Он учился слушать людей и понимать их — ведь капитан это сердце и мозг корабля, а команда обычно состоит из таких вот, недалёких и не слишком приятных парней. Они умеют летать, прокладывать курс, чинить и отлаживать грандиозные механизмы — что ещё, кроме чести, нужно белому человеку? Тому кто не видит следа на песке и не слышит шелеста рыбы и не чувствует кожей, с какого порыва ветра переменится вдруг погода? По ночам он по-прежнему видел себя в корабле, разрывающим железную оболочку. Думал даже попросить в лазарете снотворное…

А потом он увидел Розу и захотел сорвать. Как-то вечером они с приятелями вперевалочку шли по Бродвею. И уткнулись жадными взглядами в бесстыже алеющую афишу клуба «Джанг». Юбки женщины разлетались, родинка у губы темнела, дразнясь. Музыка, доносящаяся из ресторана, наполняла фигуру движением — казалось, прекрасная танцовщица вот-вот соскользнёт на брусчатку и топнет изящной ножкой — пошли! Они долго стояли, слушали, исподтишка завистливо разглядывали витрину и входящих в стеклянные двери гостей. По законам бесфуражечных кадетов не пускали в злачные заведения, по крайней мере на главных улицах. Оставалось нюхать воздух, полный лакомых запахов, притоптывать в такт музыке и упоенно мечтать. Один из мальчишек сказал, что поднести Розе цветы стоит сто кредо, а потанцевать с ней и пригласить на ужин — полторы тысячи. «А переспать — две» — заметил другой, прыщавый хвастун — «Мой старший брат пробовал».

— Да? А когда? И как его звали, милый? Если он похож на тебя, я бы его запомнила, — раздался смеющийся голос. Смуглокожая, медноволосая, стремительная как птица танцовщица возникла рядом с кадетами как будто из пустоты. От неё сладко пахло гвоздикой, мускусом и свежим, здоровым потом. Серебристые юбки танцевали при каждом шаге, на руках позвякивали браслеты, на изумительной шее висел колыхаясь на невесомой цепочке тоненький лунный серп.

— Правда, похож? — парень зарделся до ушей, расплывшись в улыбке. — Я классный?

— Ты — белый и сын белого, — ладонь красавицы потянулась к щеке нахала и ущипнула её отнюдь не ласково. — Ваша кровь не умеет любить, ей нечем потешить и согреть женщину. Если бы твой брат был таким же наглым, лживым щенком как ты, я запомнила бы его — чтобы никогда больше не видеть и не брать у него денег. На, возьми!

Роза словно из воздуха добыла монетку в один кредо и подбросила в воздух.

— Купишь себе мороженое… чтобы набраться сил.

Пока парни глотали слова и слюни, выбирая ответ, с резким свистом опустился аэрокар. Из него торопливо вышел… господин директор Академии, переодетый в штатское. По счастью взгляд его был устремлён на Розу, точнее на тёмные соски девушки, дерзко приподнявшие ткань тонкой блузы. Танцовщица щёлкнула пальцами и исчезла за стеклянными дверями, директор неуклюже переступая поспешил следом. Сладкий запах цветка смешался с химической вонью одеколона и перестал быть.

— Эта — с ним? — ахнули хором приятели.

— Нет, — хрипло выдохнул Алекс. — Вы видели — он смотрел на неё, она нет. Она его не взяла, а за деньги таких не купишь. Она же хапа-хаоле.

— Стерва она, — огрызнулся прыщавый. — Но красивая… интересно с кем она ляжет?

— Со мной, — сказал Алекс. Когда я подниму корабль и посажу его.

Кадеты загоготали было, но смолкли, глядя, как изменилось лицо приятеля, как сжались тяжёлые кулаки — словно перед ненавистной центрифугой или экзаменом. Он всегда добивался цели — как истинный белый.

Через неделю Алексу исполнилось шестнадцать. У «мамы» больше не было нужды его опекать. Устроив маленький праздник в особняке, она исчезла наутро — в космопорт и дальше на Землю — забрав свои вещи и деньги, оставив все фотографии и дарственную на дом. Ночью же… он не узнал имени той служанки (служанки ли), что согрела ему постель, и настрого запретил слугам впредь присылать к нему в спальню женщин. Ему было хорошо — лучше, чем можно себе позволить. К тому же женщина вела общий танец — увлекала, поддерживала, задавала неспешный ритм. А он знал, был уверен всем телом — направляет мужчина.

В выпускном классе им выдали белую форму и шикарные фуражки — пока без околыша. Начались орбитальные тренировки. Старый, почти преодоленный недуг навалился на него с новой силой — Алекса тошнило, мутило, болела голова, подкатывал панический ужас. Но он сжимал кулаки и часами вертелся на центрифуге. А потом занимался йогой, уговаривал тело покориться, принять и сделать. Ещё рывок, ещё тысяча миль, ещё старт — и он полетит. Последним экзаменом должен был стать полёт до Легаты — четвёртой планеты системы Беты. Каждый кадет вёл корабль — свой участок пути. Раз в неделю — как совершеннолетний — он заходил в «Джанг», а когда не оставалось сил, посылал деньги — сто кредо за танец и сто за букет лучших, пышных и благородных оранжерейных роз, какие можно найти на Тау. Алекс не знал, что Роза любила живой жасмин в покрытых закатной росой садах и простые полевые цветы — друзья твердили, что важна роскошь, цена подарка… Танцовщица уже улыбалась ему, как знакомому, видя за столиком — может чуть-чуть теплее, чем остальным — или кадету хотелось так думать.

Перед вылетом он тайно посоветовался с врачами, разработал по графику схему приёма стимуляторов, транков, адаптогенов. Старый медик назвал его идиотом — с такой расшатанной вестибуляркой, с такой аллергией на космос вообще нельзя летать. Алекс прищурился — он белый человек, будущий капитан корабля. Для него не существует слова «нельзя». Он _должен_ и точка. Должен выполнить волю отца. Наставники не заметили ни странного груза ни свинцовой бледности выпускника. Он поднялся на борт так же легко, как и другие кадеты, так же пристально смотрел на огромные звёзды в иллюминаторах, так же молниеносно бегал пальцами по пульту управления, так же смешно болтал ногами в первый час невесомости. И никому не рассказывал, как все сорок ночей просыпался от давящего кошмара — будто стены каюты медленно, неудержимо смыкаются, собираясь его раздавить. Не помогали ни лекарства ни упражнения — только успокоительное мерное урчание рыже-белого корабельного кота. Случалось, кадет до рассвета сидел на койке, медленно гладя пушистую тёплую спинку, почёсывая нежную шейку всеобщему любимцу. И плевал на насмешки сокурсников.

Как один из тройки лучших выпускников, Алекс сажал корабль. И посадил безупречно — сорок пять сантиметров отклонения от мишени, ни единой помарки, все двигатели сработали, у мальчишек ни синяка. Тут же, в ангаре взлётного поля директор Академии раздал им фуражки с серебристым околышем, значки выпускников и своими руками срезал замки с оружия. Алекс протянул ему фамильный кортик, директор покачал головой. Но спорить не приходилось — хилый мальчик стал офицером. У Алекса был корабль, он мог летать — с трудом, на лекарствах, но мог. У него был дом. Были верные слуги. Были деньги — не слишком много, но были. Он стал белым — настоящим белым человеком, как отец. Оставался последний шаг — чтобы его — его собственная! — мечта сбылась.

…В клубе «Джанг» было почти что пусто — вечер едва начинался. Запахи с кухни ещё не перебило тяжёлым духом человеческих тел, навязчивого парфюма, табака и желаний. У гардероба ссорилась парочка, охранник что-то грозно шептал в комм, смуглый администратор с поклоном встречал гостей. Он расплылся в улыбке, приветствуя царственно щедрого юного лейтенанта:

— Что желает мой господин?

— Живую Розу, — попробовал улыбнуться Алекс, он был бледен. — Все танцы с Розой сегодня и ужин наедине.

— Сегодня Розы не будет, — широко улыбаясь, развёл мягкими ручками администратор.

— Как, почему? А завтра? — Алекс не мог поверить своим ушам.

— И завтра не будет. И вообще не будет. Она уехала.

— На гастроли? На станцию? На Землю?

— В резервацию. Жить. Вы же знаете этих чокнутых чёрных девиц — один бог знает, что может прийти им в головы… Но может быть вы хотите Лунную Орхидею? Она молода, прекрасна и впервые выступает у нас.

— Хорошо. Пусть Орхидея. Один танец.

Алекс сел за свой дальний столик. Он не знал, что ему чувствовать, что делать теперь. Он шёл тропой белого человека, думал как белый и поступал как белый. Законы отцов, честь и право отцов строили его жизнь. Он добился всего… для своих лет всего. Он хотел завершить испытание. Отец мечтал видеть его капитаном — значит завтра снова на центрифугу. И летать, летать до кровавых соплей. А потом жениться на целомудренной, холодной как лёд белой девушке, обустроить под новую семью старую усадьбу и родить сына, чтобы однажды подарить ему настоящую ракету. Да, па?

Зал постепенно наполнялся людьми. Кружилась, взлетала, порхала и падала наземь музыка. Стало душно, но это было неважно. Алекс не мог усидеть на месте — то крутил и мял в пальцах салфетку, то грыз стебелёк горькой зелени, то притопывал ногой, отбивая ритмы. Разочарование, горе, бессилие душили его, как стая тропических хищных змей. Он пил — коктейль за коктейлем, много, чтобы забыться и потеряться в этом правильном, безупречном, стерильном мире, где нельзя ни смеяться, ни плакать, ни идти босиком по живой земле, отдавая шаги божеству свежевспаханной почвы… Он не заметил, когда вошла Орхидея. Легконогая девушка, жёлто-смуглая, горделиво потряхивающая множеством унизанных мелкими жемчужинами косичек плыла над светящимся полом «Джанга» словно лодка над утренним морем. Она протянула руку изнемогающему пловцу, и Алекс нырнул за ней — в самую середину зала. Танец поднял его, как ветер поднимает осенний листок, закружил и подбросил — над людьми и над залом, над крышей, над домами, над городом, в бесконечное синее небо. Огромные глаза танцовщицы сияли рядом с его лицом. Они двигались вместе, ощущали друг друга всей кожей, нервами и дыханием. Каждый шаг был единственным из возможных — раз-два-три-раз-два-три-раз… полетели!

Не разжимая рук, молча, они вышли из зала. Аэробус умчал их в гостиницу. Там в смятении простыней они продолжили танец и узнавали друг друга, пока не поднялось солнце.

Склоняясь над смуглым лицом драгоценной подруги, Алекс спросил:

— Ваши женщины не спят с белыми. Почему я?

Орхидея рассмеялась и погладила его по щеке.

— Белые не умеют танцевать до последней души. Белые так не любят. Ты наш. Ты хапа-хаоле и твоя кровь согревает мою. Чтобы летать, моя радость, тебе не нужны корабли.

***

Он оставил свой дом, распустил слуг, за бесценок продал ракету. Он ушёл в резервацию — чтобы вернуться под новым именем и начать танцевать по Тау — от холодных морей до истлевших от жара песков. Он поднял своих братьев и дал им оружие и рассказал, как воевать и как побеждать. Он взял в жёны чёрную женщину и его сыновья пошли босиком по земле. Он погиб — через десять лет и три года. А мы — живы. Где теперь белые? В городах, со своими железными демонами. Они не ходят в наши леса и не трогают нашу воду и не суют свои деньги под ноги нашим женщинам. Слышишь, хапа-хаоле — бьёт барабан, шумит море, зверь идёт по тропе? Это наша земля. Нам здесь жить…

Матумба

Серое небо вздулось, грозя разразиться тропическим ливнем. Липкие листья лиан лезли в лицо, забивались за шивороты, путались в волосах. Пот стекал по распаренным лицам торговцев — только торговцы рискуют в жаркий сезон посещать непроходимые джунгли Великой Африки. Климат на планете отличался непредсказуемостью, леса и воды изобиловали хищниками, высоченные темнокожие великоафриканцы славились неумолимой свирепостью и не брезговали каннибализмом. Но на исходе четвёртого из шести летних месяцев туземцы забивали длинноногих, могучих птиц, похожих на земных страусов. Провисев с пару месяцев на жаре, огромные туши становились вкусны и целебны. Покрытое янтарным жирком, тающее во рту мясо способствовало пищеварению и хорошему цвету лица, излечивало юношеские прыщи, женскую истерию и старческое бессилие. И продавалось на вес золота — великоафриканцы крайне неохотно расставались со своим любимым кушаньем, а все попытки повторить рецепт завершались плачевно — туши гнили и тухли. Вот и продирались сквозь джунгли господа коммерсанты, охмуряли туземцев бусами, зеркалами и огненной водой. Многие не возвращались…

Фёдор Булкин и Джон О'Рейли рассчитывали вернуться. Они везли товары, перед которыми не устоял бы любой дикарь — поющих китайских кукол, коробочки пёстрого аквагрима, ёлочные гирлянды, капроновые банты всех цветов и, конечно же, бусы и зеркала. Ездовой робот Янки, жалобно скрипел гусеницами — компаньоны надеялись, что обратно он поползёт так же тяжко нагруженным. Огненной воды в багаже, упаси боже, не было — обещание командора Фон Клотца повесить на воротах базы любого, кто станет продавать спиртное туземцам, было отнюдь не шуткой. Но О'Рейли был бы плохим ирландцем, если б не мог с закрытыми глазами собрать самогонный аппарат из подручных деталей. И Булкин от него в этом не отставал. Им нужны были туши — как минимум три — чтобы выкупить со штрафной стоянки бедную «Клементину» — родную ржавую развалюху, прошедшую с компаньонами полгалактики.

— Тед, я тебе говорил — на шестнадцатилетие мне подарили настоящую ракету. Папаша с дядьями скинулись. Как сейчас помню — старик хлопал меня по плечу, выдыхал перегар и вещал «Джонни, такого раздолбая как ты не видал даже Дублин. Лети отсюда, малыш!» Вот я и улетел.

— У меня не было папы, Джон, — Фёдор крякнул и смахнул с волос алчную стрекозу. — Моя мама хотела, чтобы я стал музыкантом. Играл на скрипочке…

— Это ж здорово! — О'Рейли расплылся в улыбке. — Сядешь в пабе, начнёшь «Ра-ти-ту-ру-ла-лей!» и все тебе наливают.

— Какое там. В фи-лар-мо-ни-и. В костюмчике с белой рубашечкой, третьей скрипкой в пятом ряду…

Веснушчатую физиономию ирландца перекосило.

— До тринадцати лет терпел. Пока матушка замуж не вышла. А как отчим ко мне приставать начал… да нет, со скрипочкой, надо, мол, Федя! — я и сбежал.

— И правильно сделал! Русский с ирландцем братья навек! — Джон снял с пояса флягу, неторопливо открутил крышечку, смачно глотнул и передал другу.

— Ирландский? — осведомился Фёдор.

— О'Хара божился, что прямо из Тары. Врёт, наверное. Но виски знатный, — О'Рейли повёл носом и с сожалением прицепил флягу обратно.

— Кстати о виски… Где мой процент, Джон?!

— Какой процент? — неискренне удивился О'Рейли.

— Со сделки, — напомнил Фёдор.

— С какой сделки? — Джон обиженно заморгал, сделавшись похож на толстого рыжего ангела.

— С партии кубинских сигар. Я, между прочим, целый вечер потратил, уговаривая эту свинью Шнеерсона уступить товар именно нам!

— А, с сигар… — Джон потупился. — Понимаешь, я тоже потратил на эту свинью целый вечер. Взял контейнер контрабандного «Беломора» и тут же перепродал в виски-бар на орбитальную станцию. А сигары стоят как батл каждая и космикам даром не нужны. Бизнес есть бизнес.

У Фёдора зачесались кулаки. Он собрался было напомнить бесстыжему ирландцу про проигранную на пари шлюпку, упущенный в космос скафандр и разбитый плафон в кают-компании, но какое-то яркое пятно впереди привлекло его внимание. Булкин всмотрелся пристальнее:

— Баба! Баба, Джонни! Настоящая баба!

И вправду — на уютной полянке, раскинувшись как дитя, мирно спала молоденькая туземка. Пышные кудри разметались по зелёной траве, розовый ротик чуть приоткрылся, упругие грудки дразнясь выглядывали из-под цветочных ожерелий, стройные ножки поражали воображение, на прелестном, нежном животике сидела бабочка. Рядом с девушкой стоял небольшой дерюжный мешок. Джон взглянул туда и закричал шёпотом:

— Золото! Тед, мы спасены!!!

Булкин отмахнулся. Он присел на корточки рядом с девушкой, наклонил голову, заглянув снизу в её прелестное, невинное личико. От смуглой, тёмно-медовой кожи пахло тропическими цветами и здоровой, неиспорченной женственностью — никакие помады, крема и массажные щётки никогда не касались этой инопланетной Евы…

Перекрестившись от счастья О'Рейли запустил руку в мешок, достал жёлтый лоснящийся самородок и прижал к сердцу. Фёдор осторожно отвёл прядку волос от сонной щеки, прикоснулся грубыми пальцами к тёплой, пушистой как персик коже. Неземное создание открыло огромные фиалковые глаза, взмахнуло длиннющими ресницами — и завизжало, как ошпаренная коза. В тот же миг с нависающих веток, из кустов и из-за деревьев ломанулись друзья и родственники красотки. Мелькали пёстрые копья, летели перья с дикарских уборов, сыпались на истоптанную траву зубы и серьги. Булкин с О'Рейли встали спина к спине и дрались как звери. Робот Янки натужно взрёвывая попытался удрать, но его завалили первым — перевернули на титановую спину и тотчас начали потрошить тюки. Разноголосый писк кукол подсказал компаньонам, что они остаются без выручки. От злости даже прибыло сил, но ненадолго. Огромная, липкая сеть, упавшая с псевдобаньяна запутала бойцов намертво. Свирепые великоафриканцы, сверкая свежими синяками, крепко связали О'Рейли и Фёдора, прицепили к палкам как кабанов и понесли в чащу.

«Съедят» — обречённо подумал О'Рейли. Фёдор был примерно того же, но более пространного и нецензурного мнения.

Несли их долго. Комары и москиты искусали друзей до слёз — и ведь не почешешься. Очень хотелось спать, есть, воды и хорошенько дерябнуть. Фёдор увидел туземку-наводчицу, весёлую и довольную, попытался плюнуть в неё, но не попал. Туземцы скалили уцелевшие зубы и что-то свирепо лопотали. И как на грех, переводчик у Джона сбили с уха и затоптали, а Фёдор свою машинку неосмотрительно таскал в дальнем кармане брюк.

Наконец вдалеке показалась деревня. Визжали и довольно хрюкали псевдосвиньи, тоненько тявкали псевдособаки, рыли землю голенастыми лапами драгоценные птицы, обаятельные жёлтые птенчики копошились в пыли вместе с чумазыми человеческими детёнышами. Полуголые красавицы вперемешку с иссохшими старыми ведьмами выглядывали из дверей хижин. Победители торжествующе заорали, им в ответ тут же застучал барабан, потянуло дымком. Пленников приволокли к солидному, огороженному частоколом строению и неожиданно развязали. Растирая затёкшие конечности, друзья печально смотрели на черепа, ухмылявшиеся им со столбов. Ворота маленькой крепости открылись, взметнулись в салюте копья, и к пленникам вышел вождь — красавец мужчина, весом никак не меньше полутораста кило. В больших ушах у него болтались большие золотые серьги, на руках и ногах — золотые браслеты, срам прикрывала пышная гирлянда из белых цветов, другая обвивала мощную шею и свисала на смуглый, волосатый живот. Вождь зевнул, лениво поприветствовал своих доблестных воинов и неожиданно заговорил на корявом, но вполне внятном пиджине:

— Ты и ты — воины с небесной-лодки?

— Да, большой-человек-чьи-ноги-попирают-врагов-а-голова-увенчана… — Фёдор лихорадочно подбирал титул.

— Не болтать! Ты и ты — трогать женщина, воровать золото. Так?

— Мы не виноваты, ваша честь, оно само там лежало, — вздохнул О'Рейли. — Не бросать же живые деньги в лесу.

— Я-большой-человек-на-три-ладони-деревни. По моя земля может ходить женщина с мешок золота, и ни один плохой воин не обидеть женщина, — вождь зевнул ещё раз и протянул руку — заботливый слуга вложил в неё калебас с каким-то перебродившим напитком. — Огненная вода есть?

— Нет, — друзья развели руками, — но можно…

— Я-большой-человек говорю — нельзя! — вождь опрокинул содержимое калебаса в свою огромную глотку. — Выбирай, смерть или матумба?!

Джон и Фёдор переглянулись. Что такое «матумба» они не знали, но сердце подсказывало самое нехорошее. А с другой стороны — у живого человека есть шансы выбраться, а у мёртвого шансов нет.

— Матумба! — рявкнул О'Рейли.

— Матумба, — чуть помедлив, согласился Булкин.

Удивлённый вождь перестал чесать брюхо и посмотрел на пленников с уважением. Подошёл, похлопал по плечам тяжёлой ручищей:

— Смелый воин! Настоящий мужчина. Раньше весь воин с небесная-лодка выбирать «смерть!». Сегодня есть, спать. Матумба завтра.

Друзей отвели в уединённую хижину на самом краю деревни, дали печёной свинины, каких-то фруктов, большой калебас полный мутноватой и теплой, но всё же пригодной для питья воды, и заперли. Утолив первый голод, коммерсанты задумались — положение было самое что ни на есть безвыходное. О'Рейли поглядел в щели — четверо здоровенных великоафриканцев ходили вокруг хижины неусыпным караулом. Фёдор попробовал было попроситься до ветру — ему недвусмысленно указали на прикрытую крышкой ямку в углу и текущий на дне ручеёк. Дело отчётливо пахло неприятностями.

Хмурый Фёдор достал переводчик, прицепил его на ухо — разбирать, о чём болбочут дикари. Снял с пояса свою флягу — и чуть не заплакал — в драке кто-то сбил крышечку, от коньяка остался только запах. У О'Рейли его спасительницу под шумок сдёрнул с пояса ушлый туземц. Но ирландец был тоже не промах — из грудного кармашка на свет божий явилась ещё одна фляжечка, крохотная, с ладонь. Деловито свинтив колпачок, Джон вздохнул:

— А вот это и вправду ирландский виски. Настоян на вереске и меду. Ещё папаша мой, царство небесное, ставил. Эхх… Тед, может это последняя в жизни выпивка. Угощайся, дружище, русский с ирландцем братья навек!

Крякнув, Фёдор отпил хороший глоток — виски вправду был бесподобен. Тонкий вкус лета остался на языке…

— Как выбираться-то будем?

Джон ответил короткой фразой, предполагавшей возможность побега через интимное отверстие дохлой гиены сомнительных нравственных правил посредством косточки из моржового пениса вступившей в противоестественную связь с толстой задницей дерьмового вождя этой дерьмовой деревни. Фёдор в ответ намекнул, что возможно их участь будет куда печальней, чем судьба ни в чём не повинной гиены. Джон поинтересовался, какого органа Фёдор потащил их в эту деревню, когда можно было в своё удовольствие торговать вениками на станции. Булкин объяснил, какого именно органа кто-то задолжал всему космодрому и всему городку, отказался покупать сигары и имеет все шансы, вступив в любовную связь с собственной мамой, куковать на этой сексуально раскрепощённой планете до второго пришествия, любуясь на голубую луну в окошко туды её через качель дикой хижины. В ответ Джон примерился было заехать веснушчатым кулаком в челюсть компаньону, но вместо этого хлопнул себя по макушке и затанцевал по хижине.

— Всё прекрасно! Луна, мать её так! Луна!

Не отводя взгляд от скачущего О'Рейли Фёдор попятился к стенке, всерьёз заподозрив, что приятель неожиданно сбрендил.

— Всё просто, Тед! Завтра луны не будет!

— Джон, может, ты ещё выпьешь? — фальшивым голосом осведомился Фёдор. — И поспать ляжешь, я тебе компресс на голову сделаю — ты на солнышке, наверное, перегрелся.

О'Рейли остановился:

— Тед, в этой хижине есть один идиот. И это не я. Как ты думаешь, дикари боятся затмений?

Фёдор почесал в затылке.

— Наверное…

— Помнишь вечный календарь Африки в пабе «Глория»? В который мы дротиками кидали?

— Припоминаю… ты хочешь сказать?

— Да, осёл ты сибирский! Первого апреля, то есть завтра ночью, будет полное лунное затмение. Завтра с утра я скажу черномазому высокопревосходительству, что я, Джон О'Рейли — великий колдун, и если он немедленно не отпустит меня с тремя… нет с пятью птичьими тушами, я велю луне исчезнуть с небосвода к чёртовой матери!

— Мы скажем, — подхватил Фёдор. — Я читал про такой фокус — Колумб его что ли индейцам втюхал или Кортес — не помню.

— Мы ещё увидим небо в алмазах, — погрозил кулаком в окно Джон. — Мы им сами устроим матумбу — ирландца вздумали обдурить.

— Русский с ирландцем — братья навек! — ухмыльнулся Фёдор, — А хороша всё же была та туземочка. Сиськи славные — так бы и ухватил!

— Пухловата на мой вкус и брюшко мягкое. Я люблю тощих, поджарых девок…

За этой глубокомысленной беседой компаньоны скоротали вечер, а когда стемнело — зарылись каждый в свою кучу сена и спокойно уснули — пряный запах трав, похоже, отпугивал насекомых. Ночь прошла незаметно. Поутру Фёдор проснулся один. Он попинал ногами разворошённую кучу сена, подобрал и съел пару оставшихся яблокогруш, кинул огрызком в стену. Похоже Джона взяли сонного, тихо. И пока он тут прохлаждается и кушает фрукты, бедняге ирландцу — матумба… А луна как же? Джон почти не говорит на пиджин. Фёдор шагнул было к двери, машинально дёрнул себя за ухо и почувствовал, что переводчика нет. Он внимательно осмотрел кучу сена, в которой спал, пошлёпал ладонями по полу — пусто.

Дверь распахнулась, в хижину по одному вошли четверо рослых, плечистых великоафриканцев. Без особенных церемоний они подхватили Фёдора под локотки и потащили наружу. Булкин посопротивлялся для порядка, но не особо. Он берёг силы. Любопытные туземцы, туземки и маленькие туземчики провожали взглядами пленника. Давешняя красотка-наводчица прошлась рядом, стреляя влажными глазками. До чего ж хороша, стерва! Наплевав на печальные обстоятельства, Фёдор не удержался и подмигнул искусительнице. Та засияла.

Пленника вытащили на деревенскую площадь. Вождь уже сидел там на огромной колоде, разукрашенной перьями. Рядом с ним с ноги на ногу переминался… О'Рейли — гирлянда из белых цветов уже украшала красную потную шею мерзавца, переводчик блестел на ухе.

— Джон? — спросил Булкин.

— Прости, Тедди. Бизнес есть бизнес. От матумбы ещё никто не умирал. А когда мой друг Большой-Человек, — О'Рейли обернулся и фамильярно потрепал по плечу вождя, — поможет мне доставить туши до города, я продам их и непременно вернусь за тобой. Неужели ты думаешь, что я брошу тебя на съедение этим мерзавцам?!

— Думаю, бросишь, — спокойно сказал Фёдор и перешёл на пиджин. — О большой-человек-чья-душа-подобна-рассветной-птице! Этот воин с небесной-лодки — страшный колдун.

— Да, колдун, — благосклонно кивнул вождь. — Он пришёл ко мне в хижину ночью и открыл тайну, что завтра луны не будет.

— А знаешь ли ты, что БУДЕТ? — Фёдор заговорил зловеще.

— Эй… Тедди? — Джон изменился в лице.

— Этот страшный колдун остановит луну на небе, и пока будет темно, отнимет силу у ваших воинов, замкнёт чрева у ваших женщин и расколотит яйца у ваших птиц. А потом всех сожрёт и станцует джигу-дрыгу на ваших могилах! И только я, страшный, но добрый колдун, могу обезвредить его колдовство!

— Он всё врёт, Большой-человек! Не слушай его!

— Чем докажешь свои слова? — нахмуренный вождь оттолкнул ирландца и встал.

— Тем, что сегодня луна пройдёт свой путь по небу и никуда не сдвинется, — спокойно заявил Фёдор. — Сегодня не первое апреля, — добавил он по-английски.

— Будешь ждать целая ночь. Я сказал! — вождь ткнул пальцем поочерёдно в О'Рейли и Булкина. — До закат сидеть под Судное Дерево — Сонный Мама присмотрит.

Сонная Мама оказалась огромной жёлтой змеёй, похожей на перекормленного удава. Стоило Фёдору или О'Рейли пошевелиться, она подносила к лицам пленников плоскомордую голову, скалила зубы размером с человеческий палец и отвратно шипела. О'Рейли пробовал было перемолвиться словом с компаньоном, но Фёдор молчал — с предателями не разговаривают, их уничтожают.

На закате всё племя во главе с принаряженным вождём собралось вокруг Дерева. Стучали барабаны, верещали трещотки, хрипели дудки, переходили из рук в руки калебасы с таинственным напитком. Вращая бёдрами, отплясывали девушки, заунывные песни у дальних костров тянули старухи. По сигналу вождя змее преподнесли крохотного поросёнка, Сонная Мама заглотила добычу и расслабила кольца. О'Рейли с Фёдором бухнулись на землю. Вождь подождал, давая пленникам прийти в себя, но тут заволновалась толпа. Раздался дружный рёв — голубой яркий серпик луны показался на небосклоне.

— Колдуй! — указующий перст вождя ткнулся в толстый живот О'Рейли. Ирландец, недолго думая, выхватил калебас у ближайшего туземца, заглотил содержимое единым духом и хриплым голосом затянул:

In Dublin's fair city where girls are so pretty

'Twas there that I first met sweet Molly Malone

As she wheeled her wheelbarrow

Through street broad and narrow

Crying, "Cockles and mussels, alive, alive oh"

Не дожидаясь приказа, Фёдор вспомнил любимую песенку покойного деда:

Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны

Выплывают расписные,

Островёёёёёрхия челны…

О'Рейли стёр пот со лба и выбил ногами развесёлую джигу. Фёдор, недолго думая, пустился вприсядку. Ирландец нехотя разулся и прошёлся босиком по углям. Русский прыгнул через костёр, а потом голыми руками поправил выпавшее бревно. Джон начал читать Шекспира, Фёдор ответил Пушкиным. Племя орало, свистело и улюлюкало. Луна медленно ползла по небу. Ирландец делался всё бледнее. Даже первый робкий лучик рассвета не окрасил румянцем его постную физиономию. Вождь широко зевнул и провозгласил:

— Ты колдун. Могучий колдун, смелый воин с небесная-лодка. Хижина, женщина, птица — живи с племя.

Булкин с достоинством поклонился.

— Ты, — суровый взгляд дикаря пригвоздил ирландца к земле, — ты врун и лентяй. Взять!

Ирландца подхватили под микитки и поволокли, невзирая на брань и сопротивление. Цель была близка — в джунглях, неподалёку от деревни. О'Рейли почувствовал ужасающее, тяжёлое зловоние ещё до того, как открылась деревянная дверь, загораживающая вход в большую пещеру. У двери снаружи стоял караул с обмотанными тряпками лицами, внутри приплясывали с десяток древних старух, самая молодая из которых могла бы быть (упаси боже!) бабушкой Джону.

— Матумба! — радостно провозгласила самая противная на вид одноглазая старуха. — Матумба — хорошо. Кушать матумба всяк любит, а готовить так нееет…

Цепко ухватив полузадушенного ирландца за ухо, хозяйка вонючего места оттащила его вовнутрь — по стенам пещеры были развешаны огромные туши, покрытые шевелящимся ковром из каких-то отвратительных насекомых.

— Вот, — удовлетворённо сказала старуха. — Утром сажать, вечером собирать. Днём пещера мыть, стена чистить, мясо крутить, следить сколько жуки есть. Греть, чтобы пахло. Вкууусно… Матумба, лучший матумба на десять рук деревня! На!

Проворно сощёлкнув в ладонь пару раскормленных бурых жуков, старуха сунула одного в рот, а другого протянула в подарок гостю. Ирландец позеленел…

* * *

Свободный и лёгкий, словно воздушный шарик, Фёдор Булкин лежал на постели из самых душистых трав, какие можно было найти в джунглях. На столе красовались порезанное, хорошо выдержанное птичье мясо (с ума сойти — за обедом съесть половину шлюпки… хорошо, четверть!), жареная свинина, варёные овощи, свежие фрукты. В калебасе рядом с постелью оставалось ещё с полпинты местного пойла — не такого и плохого на вкус, если сравнивать с пивом на станции. Под боком у русского, прижимаясь к нему тёплым животиком сонно дышала давешняя бесстыдница туземка. От неё сладко пахло цветами. За окном стрекотали цикады, заливалась какая-то полуночная птаха. Очень хотелось закрыть глаза и ни о чём не думать, но Фёдор гнал сон — загибая пальцы, он пытался вспомнить точную разницу между земным и великоафриканским календарём. То ли три, то ли четыре дня опережения. Значит, поздравлять новых братьев с первым апреля понадобится либо через три… без либо, через три ночи. Сказать «завтра луны не будет» и сделать, чтобы не было. И затребовать дань — шесть… нет семь туш с доставкой. И красотку А-ва — приодену её, читать научу, щёткой зубной пользоваться, а может и женюсь-остепенюсь, возраст требует. И пожалуй… — Фёдор вспомнил, как О'Рейли поделился с ним последним глотком виски, — да. Джон, конечно, редкостный негодяй, но бизнес есть бизнес, а русский с ирландцем братья навек! Вытащу.

Главное не ошибиться с календарём, а иначе нам всем матумба!

Сказка о капитанах

…Жди меня и я вернусь…

К. Симонов

Звезды были спокойны. На обзорном экране рубки они казались горстью стекол из калейдоскопа. Красный скол Бетельгейзе притягивал взгляд, тусклый Ригель мерцал, словно льдинка, желтый Сириус отсвечивал янтарем. Золотой Процион зло подмигивал, — мол, шалишь, не возьмешь — до сих пор ни одной экспедиции не удавалось пробиться за внешний пояс звезды. Двадцать лет назад капитан чудом увел галиот из потока жесткого излучения — их накрыло солнечным ветром на самой границе системы. И до сих пор не простил себе поражения. Корабль волокли на буксире прямиком до «Собачьего порта»… Впрочем, прошлого не изменишь, и сожалеть не о чем.

Капитан встал из-за пульта и медленным шагом обошел рубку. Пальцы сами собой нашарили прохладный стакан с коктейлем — спасибо Пантену, вышколил парней, — в любое время суток бокал «Мэри со льдом» ждал на стойке у визора. Рейс прошел хорошо. Сто голов першеронов на Бель-один, редкие саженцы на Бель-два, восемь тонн драгоценного кофе на Бель-три — до сих пор кофе шел на вес платины. На обратный путь маклер Жак предлагал фрахт на Регул, но капитан отказался — чистая трасса, груз — железо, холодное и унылое. Скучно.

Он охотно брался доставить товар в чертову глушь Галактики, вывезти поселенцев с озверевшей планеты, снять ученого чудака с астероида или первым разметить маршрут к системе. Капитан любил риск и умел возвращаться живым. И команду ладил себе под стать. Дальнобойщики звездных трасс — золотые руки, шальные головы, нежные души. Все готовы были рискнуть — для настоящего дела, по зову сердца, на поиск неоткрытой еще планеты. Но разменивать жизнь на кредиты — увольте, цена не та. Над парнями подсмеивались по всем портам Ойкумены. За спиной и втихую — у золотых рук тяжелые кулаки…

Коктейль кончился. Капитан аккуратно поставил стакан на стойку. Светила мерцали все так же безоблачно, звездолет летел ровно, ни на минуту не отклоняясь от курса. Еле слышный звук двигателей неприятно щекотал уши. Наступала хандра. Извечная болезнь всякого беспокойного человека — необходимость отдыха угнетает сильнее самой тяжелой работы.

Капитан проверил уровень кислорода — показалось, воздух отдает затхлым, затем в третий раз пересчитал маршрут. Пальцы летали по клавишам, цифры сыпались непрерывным потоком. Легче не становилось. Нежно звякнули двери. Вошел Пантен. Его круглая физиономия лоснилась довольством, глазки-щелки задорно блестели. На безупречно отглаженном синем мундире уже красовалось пятно от масла.

— Разрешите доложить, сэр? — Пантен почуял уже, что появился не вовремя, но остановиться не мог.

— Что там у вас? — капитан небрежно отдал салют и опустился в кресло.

— Полет нормальный. Четыре человека на вахте, экипаж отдыхает в кают-компании, — тут Пантен позволил себе улыбнуться, — джин, гитара и «морской бой».

— Что еще?

— Жак на связи. Рвет и мечет — у Регула выплеск протуберанцев, радиация бешеная, фрахт никто не берет. Предлагает двойной контракт.

…Можно было бы взяться… плевое дело… двигатели пора менять… а душа не лежит… тоска.

— Передайте Жаку, что фрахт мне нужен, как прошлогодний снег. И оставьте меня одного.

Двери щелкнули. Капитан снова встал, зло хрустнул костяшками пальцев и зашагал по рубке упругой походкой сильного человека. Он знал немало средств от хандры, но ни одно из них не подходило для рейса. Вечер шел как по маслу — а капитану хотелось бури. Отчаянного, жестокого напряжения сил — только в момент опасности можно дышать полной грудью.

Звезды с экрана щурились на беспокойного человека. Двигатели замолкли — предстоял поворот. От тишины стало хуже. Капитан подошел к приемнику и повернул верньер. Долгие годы он ловил трескучие, непонятные голоса космоса, слушал их, будто ждал ниоткуда весть. Как всегда — тонкий свист, нытье фоновой радиации, скрежет дальних разрядов… Звонкий тревожный писк. Голос. May Day! Венера… Координаты, координаты… быстрей! Есть.

Капитан метнулся за пульт. Восемь, двенадцать, сорок… нет сорок два… правее. Прием. Слушаю!

— Помогите! Кислород выходит. Защита нарушена. Раненые. Помогите!

— Метеорит?

— Пираты. Шлюп «Венера». Клан Астор. Помогите!

— Мы на связи. Фиксируйте координаты относительно Сириуса. Буду у вас через сорок минут. Ждите.

Капитан ввел запись в бортовой журнал. Быстро вычислил траекторию к цели. Нужна ручная корректировка курса. Пантен!!!

Через сорок четыре минуты галиот завершил стыковку с туристическим шлюпом «Венера». Дорогая игрушка была безнадежно испорчена. Вмятины по обшивке, сбитый двигатель, трещина через борт. Как они умудрились выжить?

Изнутри судно пострадало меньше. Живые ковры оказались истоптаны грубыми сапогами, кое-где выстрелами разбило панели красного дерева, пестрые огоньки «полусвета» мигали в бешеном ритме. Но даже в таком виде шлюп поражал воображение бессмысленной роскошью обстановки. Пассажиры оказались под стать кораблю.

Сэр Астор XXVI, старый сквайр с лицом хищной птицы, лежал без сознания. Его супруга рыдала, размазывая по лицу остатки парадного макияжа. Утрата драгоценностей на время лишила даму способности рассуждать здраво. Астор-младший отчаянно трусил. Капли пота блестели на розовой ранней лысинке, пухлые руки тряслись. Наложница, миниатюрная китаянка на последних сроках беременности, казалась единственным разумным человеком в этом бедламе. Именно она подключила раненых к аппаратам медпомощи, разобралась с приемником и вышла на связь.

…Клятая гордость кланов, — капитану стоило труда сдержаться. Конвой, страховочный бот, хоть маяк ЕКС — и судно бы уцелело, и люди. Куда там, захотелось романтики дальней трассы.

— Слушаю вас, господа.

Зашуршал пышный шелк кимоно. Китаянка заученно поклонилась:

— Господа поджидали друзей — шлюп «Альцеста». «Венера» встала за маяки ждать связь. Пришел незнакомый корабль.

Капитан кинул взгляд на немой экран рубки. Так могло бы случиться и с галиотом — вдруг на тусклые звезды наползает чужой силуэт и решить нужно раньше, чем пальцы лягут на клавиши.

— Тип? Класс? Вооружение?

Астор-младший всплеснул руками:

— Откуда нам знать? Длинный, тонкий, по бокам вроде крыльев, стрелял с двух бортов, пропадал с экранов. Отец говорил, ходит втрое быстрее нашего. Так вот, корабль…

— Корвет-рейдер, — в задумчивости капитан стал загибать пальцы, словно считая.

— Хоть броненосец — какая к чертям разница, — раздраженно перебил Астор-младший, — Это отребье потребовало всю наличность, камни, топливо и кислород.

— Славный запрос, — капитан прошелся вдоль развороченного пульта…Двадцать пушек против наших восьми и скорость почти равна…

— Отец сказал: «Мы — Асторы». И получил оскорбительный смех в лицо. Он сам вел шлюп, мы пытались уйти от погони — тщетно. Экипаж защищался, но врагов было больше.

— Благодарите судьбу, что живы, — спасенный отвлекал капитана…Прошло пять часов. Успеваем, пираты не ждут атаки. Женщин — в шлюпку и к Сириусу. Пантен выведет…

— Дальше ясно. Флибустьеры взяли шлюп магнитной ловушкой, перебили половину людей, забрали все ценное, взяли заложников. Так?

Астор-младший помотал головой. Китаянка продолжила:

— Господина сильно били. Матросы дрались, их тоже били. Все живы. Все на борту.

Астор-младший угрюмо взглянул на женщину:

— На борту нет ста тысяч кредитов, двух колье леди Астор и восьмидесяти тонн атомарного топлива. Капитан, половина ваша.

…Сорок тонн. По две тонны на брата. Дешево ты моих парней ценишь, щенок…

— Галиот направляется к базе «Собачий порт». Можем доставить туда и вас. Комфорта не обещаю, но мест в кубрике на всех хватит. С базы ходят рейсовики к планете, там есть связь и врачи.

От возмущения Астор-младший поперхнулся слюной. Дама заверещала:

— Я протестую! Мы требуем отвезти нас в Дом Астор! Муж подаст жалобу Императору лично! В кубрик — как вы посмели!!!

— Как вам будет угодно. Не желаете в кубрик, могу предложить трюм для скота. Или галиот забирает больных и раненых, а вы остаетесь на шлюпе ждать новых спасителей.

Астор-младший хотел спорить, но взглянул капитану в глаза и сник. Покосился на матросов с носилками — старый Астор все еще не пришел в себя.

— Хорошо, мы согласны. Но имейте в виду — ни кредита сверх должного вам не заплатят.

…Каюту придется освободить — у женщины со дня на день начнутся роды. А хлыщу на пользу пара ночей на матросской койке и общество злых на язык парней…

— Последний вопрос. Приметы пиратов — вы что-то запомнили?

— Мы не вглядывались в их мерзкие физиономии, тем паче, их нам не представили, — дама фыркнула и отвернулась к иллюминатору.

— А вы, почтеннейшая? — капитан повернулся к наложнице.

— Красная форма. И знак — петля.

…Не взяли заложников, не перебили свидетелей. Корвет о двадцати пушках. Полсотни сорвиголов, рисковых, как черти и бесстрашных, словно смерти не существует. Имя «Висельница» — чтобы не утонуть, — капитан про себя рассмеялся:

— Вам повезло попасть в лапы самому дерзкому флибустьеру на сто парсеков вокруг. Наш корабль предлагает вам помощь и гостеприимство. Добро пожаловать!

До Собачьего порта шли трое суток. Сэр Астор XXVI с супругой и наследником незамедлительно отбыли с базы первым рейсовиком к Земле. Китаянка с младенцем задержались, они были еще не в состоянии путешествовать. Номер в «Хилтоне», няня из Чайна-тауна и слово капитана — в Собачьем порту оно было важнее денег. Впрочем, с обеспечением у малыша проблем не возникло. Капитан с удовольствием потирал кулаки, вспоминая, как убедил молодого отца дать ребенку фамилию и приданое. Он подумывал было навещать китаянку и дальше, но старый друг Ансельм отговорил его.

— Начнут шептаться, капитан женится. Ни один мужчина к бедняжке близко не подойдет. Или ты вправду решил завести семью?

…Они сидели в баре «Собачья радость» — там было легко и просто говорить обо всем на свете. И народ туда заходил простой, незамысловатый — кондотьеры, торговцы, маклеры и бродяги. Музыканты — не гурманы гармоний и консерваторские крысы, а крученые скрипачи и гулящие менестрели — из тех, что наполняют сердца радостью и слезами. Музыке должно течь, как хорошей водке в стакан — легко, прозрачно и до самого края души.

— Я уже стар, Ансельм. Мои девушки поседели вместе со мной. Сам подумай, кому приспичит дожидаться меня в порту?

— Как знать, дружище, как знать. Я до сих пор не ленюсь говорить с женщинами — вдруг какая польстится на старого штурмана. Выпьем за наших невест!

Стаканы звякнули торжественно и печально. Ансельм с трудом поднял грузную тушу со стула и отправился к барной стойке выбрать новый коктейль. Хин был мастер на всякие редкости. Капитан закурил и откинулся на сиденье. Он опоздал на двадцать лет.

Здесь в порту он однажды встретил девушку с доверчивым взглядом. Ни красоты ни особенной женской прелести не было в ней. Непослушные волосы, руки в цыпках, рот большущий, как у лягушки. Глянешь раз, на второй пройдешь мимо. А на третий — утонешь в ее глазах. Ясность. Свет. Ожидание необычной судьбы. И улыбка ребенка — посмотри на мои звезды, прохожий, послушай сказку, для которой не нужно слов. Он думал взять девушку на корабль — защитить, уберечь и согреться возле ее тепла. Но галиот ждал опасный фрахт. Отказаться было немыслимо. Везти с собою на верную гибель — тем паче. Он улетел один. Когда через год галиот притащили в порт на буксире, найти девушку не удалось. И неудивительно — искать незнакомку, зная лишь имя, простое и звонкое, как стекло… Капитан долго пил, а после решил, что она вышла замуж или уехала с кем-то — короче, счастлива. Только всякий раз, вспоминая, хотелось водки или прыгнуть в рисковое дело — чем опасней, тем лучше, лишь бы не думать.

Капитан наблюдал за кольцами желтоватого дыма — как они понимаются к низкому потолку, как тают в тяжелом воздухе. Хандра снова нагнала его. Тем временем народу в баре прибавилось — близился вечер.

С шумом и смехом пустили по кругу чашу гильдейские молодцы — не иначе, заложен новый фрегат. Угрюмые матросы с «Капеллы» молча выпили за погибшего друга и вышли — поминать надлежало по всем кабакам, где успел погулять покойный. Дерзкогрудые девочки облепили Ансельма, как мухи — шкипер нынче был при деньгах, он щедро поил красоток и не упускал похлопать то одну, то другую по аппетитной попке. Старый Циммер уже расчехлил свою скрипку. Гелли тронула тамбурин и над гулом хмельных голосов закружилась мелодия. «Зеленые холмы Земли». Память о доме, о вечной пристани, куда хочет вернуться любой корабль. Предательски защипало в глазах. После выпивки капитан ударялся в сентиментальность.

— Как поживаете, сэр? — Хин возник за плечом, словно чертик из табакерки. У слащавого бармена была дурная привычка — незаметно подходить к людям.

— Спасибо, Хин, я в порядке. А смешай-ка ты мне…

— Уже сделано, сэр, — будто из воздуха бармен выхватил запотелый бокал, — Как прошел рейс?

— Спокойно. Разгрузились, вернулись. Завтра буду искать новый фрахт, — капитан понадеялся, что, почуяв выгоду, Хин отстанет — бармен частенько сводил маклеров с транспортниками.

— Говорят, сэр, вы спасли от неминуемой гибели главу клана? — приторная физиономия Хина заострилась от любопытства.

— Пустяки. Снял с подбитого шлюпа. Дернул черт чудаков «Висельнице» перечить. Ни охраны ни пушек, а на подвиги потянуло, — капитан грубо выругался.

Хин захихикал льстиво.

— Знаете, сэр, не завидую тем, кто пойдет «Висельнице» поперек трассы. Мало не двадцать лет сектор за шкирку держит — хоть бы кто огрызнулся. А вы слышали, что говорят?

— Оставь, Хин. Не люблю сплетен. Лучше, скажи гарсону, чтобы мяса подал. Настоящего, а не вашей белковой дряни, — свирепое выражение удалось капитану неплохо.

Бармен струхнул: «Будет сделано, сэр, сей момент», — и моментально исчез в недрах двухъярусной кухни. Жаль, хандру так легко не спугнешь. Капитан потянулся к бокалу.

То ли от дрянного бифштекса то ли от хиновой мешанины, навалилась вдруг тошнота. С трудом, пошатываясь, капитан добрался до туалетной комнаты. Ужин отправился в утилизатор, приступ кончился. Капитан держал голову под холодной водой, пока сознание не прояснилось. Затем умылся, отполоскал рот от мерзкого вкуса. Глянул на себя в зеркало. Да, возраст дает о себе знать. Крошево снега в стриженых волосах, отекшие веки, морщины у губ и на лбу, космический злой загар насмерть выдубил кожу. Только взгляд прежний — сильный и цепкий. За счастье полета не жаль и жизни — хватило б горючего, и вперед, к самой дальней звезде! Капитан рассмеялся — дурак, мечтатель, седой мальчишка… Шум в баре вдруг стал иным. Злая скрипка выводила, смеясь «Будет вздернут Дэнни Дивер, завтра утром на заре», звенела посуда, смачно грохнул упавший стул. Кажется в зале кого-то били.

Капитан осторожно подкрался ко входу в бар. За дверью жался мальчик-гарсон со свежим синяком на скуле:

— Осторожнее, сэр, не ходите туда. Парни с «Висельницы» шалят. Мистер Хин попросил всех гостей покинуть зал.

Старые счеты. Капитан будто помолодел лет на двадцать. Ну что ж. Он подвинул парнишку и ударом открыл дверь.

Заварушка уже кончалась. Последнего кондотьера парни в красных мундирах выставляли пинками из бара. Гильдейцы пока держались — трое против восьми — но дела их были явно плохи. Ансельм — старый добрый Ансельм — возвышался над стойкой и успешно орудовал стулом. Остальных посетителей сдуло.

Два погромщика кинулись к капитану. Первого встретил прямой в челюсть, второй свел знакомство с дверною ручкой. Счет открыт. Капитан коротко выдохнул и пошел вперед.

Долгие, рваные в клочья минуты. Кулаки сбиты в кровь. Тяжесть чужого тела. Боль под ложечкой, мерзкое ощущение невозможности вдоха. Встать с колен. Встать, я сказал, встать!!! Снова удары, скорость и горячая плоть цели. Тишина.

Капитан понял, что стоит посреди бара — один. Уцелевшие столпились у выхода. А по залу навстречу ему неторопливо движется женщина. Мощная, крупная, с упругой звериной походкой. Алый шелк парадной рубахи, непослушные кудри — соль-с-перцем — рассыпаются по плечам, лицо сожжено загаром, большой рот растянула улыбка — насмешливая и властная. Перепуганный Хин бросился к ней:

— Капитан, подождите!

Женщина отмахнула не глядя. Бармен отполз на карачках к стойке. Все молчали. Из-за голенища высокого сапога женщина достала нож — не капризный стилет, игрушку девчонок, — хороший, тяжелый нож, полную ладонь стали. Поиграла, примерилась, бросила. Лезвие скользнуло вдоль щеки капитана, он ощутил прохладное движение воздуха. И не двинулся с места.

С кривой усмешкой женщина подошла ближе, остро прищурилась — что это, мол, за птица. Капитан поднял взгляд. У нее глаза хищника. Настороженность, ярость — успеть первой, взять верх. Сеть морщинок у век, заостренные стрелы-ресницы. Вопрос — ты враг? Азарт боя в темных зрачках сменился недоумением. Капитан Лонгрен подняла для удара руку. Капитан Грэй перехватил кисть. Задержал на мгновение и осторожно, нежно поднес к губам. Жесткие, грубые пальцы, мозолистая ладонь — уверенная меткость работающей руки. Капитаны молчали. С треском льда на реке осыпались годы — опоздать не так страшно, если ищешь встречи всю жизнь.

— Вот, я пришел. Узнала ли ты меня?

— Совершенно такой!

— И ты тоже. Здравствуй, Ассоль!

Путевые заметки. Планета Марс

Путевые заметки

Полномочного корреспондента журнала «Нива» Исаака Бабеля (не оконч.). Планета Марс, декабрь 1942 — апрель1943 года.

Первая ночь

Тени вспарывали туман, перечерчивали лучами оплавленное стекло кратера. Туша солнца ползла по небу, словно рыба вверх брюхом, красная рыба в красной, мутной от глины реке. Колючий ветер трогал наши шинели, гладил щеки, целовал губы, тут же пухшие алыми трещинками. Укрывшись за валуном, унтер Горечавкин смолил самокрутку с поспешной жадностью. На его умном, хищном лице читалось острое наслаждение, ноздри вздрагивали. В звездолете запрещали курить вообще — слишком много людей набилось в железную клетку, слишком много техники, топлива, аппаратов и невозможных надежд.

Из-за ошибки курса мы летели втрое дольше положенного, бойцы истомились, изнервничались. Уже знали — Марс обитаем, там высятся города, и вода с полюсов заполняет каналы короткими днями лета. Солдаты готовились драться, гадали — захотят ли чужие дружбы или войны и хороши ли у них женщины. Элегантные офицеры с выбритыми щеками, в сияющих белизной перчатках смотрели на болтовню сквозь пальцы, не унимали споров. Франтоватый, бахвалистый наш радист, чернобровый красавец Югов, не вынес старта, сердце остановилось, и четыре дня рядом с живыми лежал труп. Смерть скрывали, чтобы не вызвать панику, но слухи полнили узкие, неуютные каюты нашего «Перуна». Изысканный пафос торжественного молебна в честь удачного приземления на чужую планету был подпорчен тоскливым запахом похорон. Мы долбили лопатами спекшуюся холодную почву, но она не поддавалась — пришлось взрывать. Оскаленный рот ямы принял тело, клочья глины укрыли первого человека, который умер и не вернул свой прах в материнское лоно Земли. Мы обнажили головы. Грохнул салют, адмирал Каратаев завершил бесконечную речь и началась работа. Бойцов ждали выгрузка, лагерь, посты, пробуждающее аппетит пыхтение полевой кухни, а потом, когда теплая каша уже согреет живот — стопка крепкого и вожделенная папироса.

Сигнала «вольно» ещё не дали, Горечавкин знал это и курил поспешно, захлебываясь и кашляя.

— Отвык, брат? — усмехнулся я, тайно завидуя — мне врачи давно запретили табак.

— Отвыкнешь, как же, — отмахнулся унтер и уронил столбик пепла на гимнастерку. — Я за другое волнуюсь. Вот записался я в наш отряд, думал — прилетим мы на Марс из России-матушки, и начнется совсем другая жисть. Вроде как в раю, у пана бога за пазухой, отмоем поганые души и станем светлые, легкие, любовью напоенные, поймем за ради чего нас мамаши на свет рожали. А тут прилетели и хана…

Брошенный окурок пыхнул дымком и потух, Горечавкин загнул по матушке, помянув и родительницу свою и Иисуса Христа и звездолет и старика адмирала с его вишневой, обкусанной трубкой.

— А откуда ты знаешь, чудак человек, что не будет этой вот другой жизни? — я обвел рукой красный, пылящийся горизонт, острые скалы и густые, непроглядные облака.

— Да уж знаю, — угрюмо буркнул Горечавкин. — Вышел я из звездолета, глянул по сторонам, и душа у меня понеслась, как сани с горы летят. Такая вокруг краса, такая дива, воздух сладостный, тело легкое, камни эти краснющие сияют да переливаются. Долетели мы, будем новую жизнь стоить, где ни голодных ни злых не будет, счастья всем хватит — и детям нашим, и внукам… Отошел я на горочку с выси глянуть, гляжу — немец стоит. Ражий такой, мордатый — притулился и ссыт себе в эту благодать неземную, лыбится как дурной. Думал, убью его. А потом понял — зря.

— Что зря, Горечавкин? — я взглянул в побледневшее, сморщенное лицо. Мне почудилось, унтер пустил слезу. Но он только махнул тяжелой рукой, поправил шапку, одернул шинель и зашагал к палаткам — адмирал приказал в первый же день разбить лагерь.

Как только исчезло солнце, пришел мороз. Совершенно сибирский, прозрачный, нежный. Свет двух лун перекрещивался на ледяных узорах, обращая их в розоватые брабантские кружева, бороды часовых обросли пышным мхом, добротные прусские шинели преобразились в камзолы придворных Короля-Солнце. Тишины не было — шуршали камни, выл и смеялся в скалах колючий ветер, тяжело скрежетал, остывая, корпус нашего звездолета. Суета спала, усталые бойцы канули в беспробудный, тяжелый сон молодых зверей. Господа офицеры выпили по одной и разошлись по своим палаткам, я смотрел на их чеканные лица, породистые носы, тевтонские бравые подбородки и российские подернутые сплином глаза — романтиков среди них не было. Может и к лучшему — мечтатель Колумб открыл Америку, но покорил её свирепый бандит Кортес. Неожиданно мне стало тесно под затхлым брезентом.

Приоткрыв неуклюжий полог, я выбрался наружу, подмигнул часовому «пройдусь мол». Тот вяло махнул рукой и отвернулся — его тоже клонило в сон. Почва мягко пружинила под ногами, словно усыпанная опилками арена цирка, заштатного цирка в склочном и шумном Бердичеве. С улыбкой вспоминался теперь неуклюжий конферанс, глупая маска рыжего клоуна. Я провел там четыре месяца, прячась от гнева отца, пока первый мой рассказ не вышел в киевском журнале.

Шагалось легко — после дней заточения в звездолете тело требовало движения. Сами собой в голове складывались упругие строчки заметки, «Нива» ждала сотню строк ежедневного репортажа. За освещенным квадратом лагеря царила красноватая, неизвестная темнота. Я бросился в неё, как мальчишкой наугад бросался в зеленый сумрак дачного леса. Только сейчас во всей полноте пришло — долетели, это чужая планета. Сухой и мерзлый воздух Марса пьянил меня одуванчиковым вином юности, тонкий запах цветов был немыслимым в этой стыли. Откуда он взялся? Электрический фонарь осветил укрытую от ветра ложбинку, и я увидел паучьи спины объятых морозом кустов, ледяные, пронзительно-синие лепестки, хрупкие бутоны, крохотные побеги. От прикосновений они падали и разбивались с ясным хрустальным звоном. Я застыл, завороженный. Тут же желтокрылая бабочка с серебристыми лентами на распахнутых больших крыльях доверчиво села ко мне на грудь, прижалась, словно дитя, ища тепла. Тонкие усики шевелились, тельце вздрагивало, и от этих касаний моя душа рассыпалась серебряной пылью, чтобы родиться заново. Я почувствовал, что дыхание иной планеты пропитывает мне легкие, растворяется в быстрой крови, заставляя её течь медленнее. Марс пришел ко мне во всеоружии.

Пестрой лентой промелькнула в воспаленном мозгу череда картин — амфитеатры, развалины, бесчисленные стада на пышных лугах, разукрашенные улицы городов, нищета рабочих кварталов, обезлюдевшие башни, полные древних сокровищ, разноцветные гейзеры, лабиринты пещер, огромные пауки и летающие корабли. Лицо женщины, тоскующее и страстное, явилось передо мной, нежный голос позвал «Сын Неба». Ожидание завершилось, пути скрещены — так казацкая сабля, искря, бьётся о польское, окровавленное железо. Я готов был снова подняться к звездам, лишь бы услышать волшебный голос ещё раз, но текучая песня ветра успокоила сердце, утолила печаль. Красные волны подхватили меня и понесли в теплый край, полный la maladie… Голубица моя в ущелье скалы под кровом утеса! Покажи мне лице твое, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лице твое приятно.

— Вашь-бродь! Проснитесь, вашь-бродь, замерзнете! Ишь, окоченели совсем! Вставайте!

Грубый, резкий, как скрип несмазанного колеса, бас казака Небейбатько пробудил меня от мечтаний. Опираясь на мощное плечо казака я кое-как дотащился до медсанбата, где доктор Леонтьев, бранясь, обработал мне отмороженные щеки и пальцы ног.

На третий день к нам пришли марсиане.

Игра

Взрослые жители красных пустынь и низкорослых, щуплых как местечковые старики городов, до изумления походят на землян. Те же суетливые взгляды и прозрачные от счастья улыбки видны на лицах матерей, так же стеснительно шелестят мимо молодые девицы, так же хмуро, с затаенной угрозой ворчат обделенные судьбой нищие, так же осторожно обходят пришельцев смирные остроносые мужчины. Кто-то смотрит на нас с восхищением, кто-то со страхом, кто-то с надеждой, большинство прячет глаза и улыбается механически, как китайцы. Они боятся нас, мы опасаемся их. Странный язык их, то гибкий и плавный, то шипящий и цокающий, дается немногим, зато мгновенно — через день-два занятий с помощью переговорных шаров наши полиглоты заговорили не хуже аборигенов. Я запомнил лишь несколько слов. «Тума» — так они называют свою планету, «эллио» — приветствие, марсианское «шалом», «хаши» — это мохнатые неуклюжие звери вроде наших коров, «улла» — музыкальный инструмент, помесь дудки и саза, с четырьмя длинными струнами.

Первый город, который открыл перед нами ворота, очень красив, хотя и малолюден. Много пустых домов, слепо глядящих раскрытыми окнами, запертых лавочек, заросших, запущенных скверов. На главной улице магазины с сияющими витринами, в них — модные платья, деликатесы, мебель. Подле большого, шикарного ресторана — площадь с музыкальным фонтаном, где танцуют по вечерам. В переулках маленькие кафе, в которых подают удивительно вкусные ледяные паштеты, бутерброды на длинных шпажках и ароматное, горячее питье. Юноши носят широкие брюки и короткие пышные курточки, зрелые мужчины — большие халаты вроде таджикских, бреют голову и лицо. Дамы одеты в длинные, легкие, расширяющиеся книзу, закрытые одеяния, молодые девицы надевают черное и лиловое, женщины постарше — яркие, светлые наряды. Есть общественный транспорт, театр, подобие кафе-шантана и опиекурильня. Даже бедно одетые марсиане церемонны и вежливы друг с другом. Мы четвертый день в Миалоре и я ни разу не видал ссоры или драки на улицах.

То, что это не люди, понимаешь, только глядя на детей марсиан. Их мало — один, два, редко трое в семье. Синекожие, прозрачно-худые младенцы не гулят, не хохочут и даже не плачут — ощупывают паучьими пальчиками все вокруг, всматриваются в предметы тёмными и пронзительными византийскими глазами и молчат, словно призраки. У малышей постарше нет привычки носиться, грохотать и шуметь, распевать глупые песенки и беззаботно болтать друг с дружкой. Их развлечения сродни монотонным утехам душевнобольных — разноцветными мелками рисовать на гладком камне картины, чтобы тут же стереть их особой тряпочкой, поочередно катать по земле звенящие пестрые шары, сплетать пальцы в немыслимых для человечьих суставов формах, повторять на разные голоса одни и те же слова. Их движения неприятны для взгляда, то замедленные, то молниеносно резкие, полные механической грации — и ни единого лишнего. Эти дети похожи на волынских замоленных цадиков — та же скорбная мудрость плещется в змеиных зрачках, то же ласковое безумие приподнимает уголки губ.

…Я бродил по городу в поисках новой темы. Прямые улицы вели меня с легкостью петербургских просторных линий. Обложенные расписной плиткой дома незаметно редели, высоко в облаках пролетали с торжественной важностью марсианские летучие корабли и крылатые «седла», из окон временами тянуло по-восточному пахучей, наверняка острой и сладковатой на вкус снедью. Гребнистые ящерицы шныряли по подворотням, жались к домам, шипели друг на друга наподобие наших уличных кошек. На голых ветках сочно-розовых кустов, несмотря на ощутимый холод, уже набухали почки, кое-где во дворах щетинились пустынные кактусы, между которыми хозяйки победнее протягивали веревки, чтобы сушить белье. Заглянув в случайную подворотню, я увидал запущенный сквер, почти иссякший фонтан в бассейне-чаше с широкими узорчатыми краями. На бортике спиной ко мне играли дети — двойняшки лет восьми-девяти, длинноволосые, голенастые. Они двигали по желтоватому отполированному до молочного блеска мрамору какую-то маленькую игрушку.

Осторожно, чтобы не спугнуть, я достал полевой бинокль — мне захотелось увидеть вблизи их забавы. Дети были увлечены игрой, азарт читался в сжатых маленьких кулачках, в движениях острых плеч. Так страстно напряжены бывают мальчишки, разномастной пестрой компанией играющие в пуговицы на пустыре подальше от взглядов взрослых. Везучий Катаев, грек Ставраки и Зяма Левински с Балковского переулка были нашими чемпионами, и карманы их пыльных штанишек оттопыривались, переполненные блестящими кругляшами.

Игрушка сосредоточенных маленьких марсиан оказалась живой — гладкокожая, золотисто-коричневая, некрупная ящерка. Она вставала на задние лапки и аплодировала передними, неуклюже кувыркалась, ползла вперед хвостом, раскрывала беззубый рот. Иногда, словно опомнившись, ящерка дергалась и пробовала удрать, но, не успев сползти с бортика, замирала и покорно возвращалась к своим мучителям. Я подумал, что наивные живодеры привязали к ней нитки или крючки, но, вглядевшись, увидел — нет. Они управляли ящеркой, как перчаточной куклой, всего лишь пристально на неё смотря, передавая животному свою волю. И соревновались — кто быстрей, кто точней, кто успешней добьётся исполнения приказания. Ящерка моталась скомканной тряпочкой, тихо шипела, высовывала жалкий язычок, но не сопротивлялась. Под конец дети застыли в неестественной жесткой позе, сгорбив плечи, сцепив руки — и тельце животного медленно-медленно поднялось в воздух, воспарило само собой. Я ахнул от удивления. Золотистая ящерка звучно плюхнулась в воду, быстро-быстро облизала капли с недоуменной мордашки и порскнула куда-то за камешки. С негромким вздохом дети расслабили спины и обернулись ко мне. Я почувствовал — их острые взгляды ввинчиваются мне в череп, проникают в мозг, давят. Моя правая рука сама собой приподнялась, пальцы разжались, бинокль мягко, очень медленно опустился на почву. Телепаты тихо засмеялись, застрекотали что-то на птичьем своем языке. Я лязгнул зубами, прихватив мякоть щеки, кровь вернула свободу. Выхватив револьвер, я сбил с фронтона какую-то маску, осколки камня брызнули во все стороны. Мне хотелось крови, но перепуганные мордашки малолетних престидижитаторов привели меня в чувство — это были всего лишь дети. Я затейливо выругался, подобрал треснувший бинокль, потянулся было щелкнуть по лбу ближнего фокусника, посмотрел в его немигающие, распахнутые глаза и не стал.

Тонкая детская ручка прикоснулась к моим щекам, ощупала веки, удивленно подергала ус, палец попробовал залезть в рот, я лишь плотнее сжал губы. Другой ребенок, видимо более робкий обнюхал меня с двух шагов, словно звереныш. Из мешочка на его груди явился крохотный светящийся шарик.

— Тлацетл. Гео Тлацетл. — скорее ощутил, чем услышал я. И принял холодный, гладкий и удивительно тяжелый на ощупь подарок.

В карманах у меня вечно болтался какой-то мусор — патроны, огрызки карандашей, леденцы, ножики, большие орехи и прочие мальчишеские сокровища. Я запустил туда руки, нашаривая ответный презент. И ударила сирена — хриплый голос «Перуна» звал нас на помощь. «Тревога! Тревога! Тревоооога!». От пронзительного гудка закладывало уши, дребезжали оконные стекла, казалось даже земля дрожала.

Я побежал к звездолету. По пути мне встречались бойцы, страх и тревога кривили им иссеченные холодом губы. В натруженных и усталых руках их мертвым грузом лежало оружие.

Безумцы

Голос уллы впивался в небо. Пронзительный и высокий, словно синагогальный распев, когда старенький кантор Йоселе Соловейчик выводит «Кол Нидрей», а жирные сердца одесских торговцев потеют соком раскаяния, звук этот улетал к красным тучам и снова падал в песок. Босоногий юродивый с длинными, с рождения не чесаными волосами, сидел, скрестив ноги, на гребне холма, то перебирал струны, то касался подвижным, как у обезьяны ртом отверстий дудки. Лучи солнца подсвечивали его худую фигуру. Колонна грузных, беременных железом и смертью грузовиков медленно ползла мимо.

Мы ушли тогда из Тчилана, последнего из оазисов подле Аскрийской горы. Подземные воды перестали питать каналы, золотистые луга иссохли, жалкая кучка озлобленных стариков ютилась в одной-единственной вилле, питаясь затхлой мукой и сухим мясом хаши. В ветхом здании с низкими потолками пахло голодом и хаврой. Старики не смотрели на нас, они пели заунывные песни, раскачивались и бились лобастыми головами о стены. Они прятали женщин от свирепых и яростных Магацитлов. Бесполезная предосторожность — Генрих Шляйф, белокурый германец, отыскал их убежище и раскатисто хохотал, глядя, как разбегаются, падают в липкую пыль синекожие, перепуганные старухи.

В пестрой, сытой Азоре марсиане были другими — словно дети они тянулись к могучим землянам, наши винтовки и грузовики, рации и прожекторы вызывали у них неуемный восторг. Любую безделушку с Тлацетла (так они называли Землю) можно было сменять на золото — настоящее, гладкое и тяжелое золото. Особенно им полюбился табак — раз распробовав, марсиане шалели от дыма, как индейцы от выпивки. За сигарету брали носильщика, денщика или ночлег. За пачку можно было купить все. Мы блаженствовали в Азоре — ходили по ресторанам, пили местное вино из цветов, слушали заунывные песни, любовались безумными танцами марсианок, лакомились паштетами и тающими во рту пирожными. Брали в лавках одетые бронзой ветхие манускрипты, полные музыки и бессмысленных символов. Я скучал в их томительной прелести и готов был отдать все марсианское золото за одну польскую лавочку, в которой самодержавно царит желтобородый, пахнущий книжной мудростью и мышами, корыстный букинист. Мы не брали с собою книг.

Прозрачно-худой парнишка с лицом пьяного ангела каждый день подходил к казармам, предлагал великим Магацитлам покататься на крылатом седле, но солдаты отказывались. Все помнили, как в Миалоре опьяневший от ненависти пилот бросил корабль с Сынами Неба на булыжники амфитеатра — погибли Джоунс, генерал янки и двое наших бойцов с «Перуна». Я тогда сказал «нет» — и жалел до сих пор, перекатывая на языке ощущение не свершившегося полета. Дирижабли и геликоптеры казались неуклюжими бегемотами по сравнению с марсианскими «птицами», мне мнилось, будто скольжение между туч утешит мою тоску по живым лошадям и зеленым лугам. Здесь не было зелени и синевы — землю и небо пропитывали желтый, красный, багряный, пронзительный и тоскливый коричневый цвет. И никакие маски не помогали справиться с удушающим, едким привкусом вездесущей пыли. Мы устали — на привалах все чаще вспоминали матерей и детей, домики в Джорджии и хатки на Бессарабии, линии Петербурга и дворцы Дрездена. Позавчера минул месяц, как «Перун» поднялся с Земли.

Улла взвыла. Сивоусый казак Григорий спрыгнул с подножки, поднял с земли ком иссохшей глины и швырнул в музыканта, целя в лицо. От удара из зарослей кактусов шарахнулись мелкие паучки. Безумец не шелохнулся, его лицо оставалось невозмутимым, как у монгольской золотой маски. Тускло-алый луч света сабельным шрамом остановился на худом горле. Мне показалось, будто музыкант уже мертв, изрублен ненавидящим взглядом бойца. Сосед по машине, картограф Акимушкин, нервический гимназист, как называли таких парней петербургские проститутки, согнулся в припадке неудержимой рвоты, сунул в окошко плешивую голову. Ему тоже почудился свежий труп, истекающий синеватой и жидкой, как вода, кровью. У немцев кто-то выстрелил в воздух короткой очередью. Серый грузовик из хвоста колонны вильнул брезентовым кузовом, ткнулся в борт впередиидущего и сполз в кювет. Злая паника цепкими пальцами протянулась к сердцам бойцов, люди вздрагивали, кричали. И над всем этим бредом царила улла, грозная и беспощадная, словно валькирия Вагнера. Волны текучей глины накатывали с холмов, сухой дождь осыпался с неба, зловонные ихи закружились над нами, вытягивая тощие шеи, их беззубые рты шевелились. Хриплый голос отца Викентия вяз в адском шуме, «Отче наш» не спасал от свирепого наваждения.

Я вдруг вспомнил _свою_ молитву — реб Довидл острой линейкой вбивал «Шма» в тупые головы мальчишек из хедера. И тут же понял — любые наши слова бесполезны на этой выжженной красным солнцем, мертвой земле, здесь властны чужие боги и вся ярость их ныне отольется чужакам, пришлым. «Стань тенью для зла, бедный сын Тумы, и страшный Ча не достанет тебя»…

Ещё один грузовик сполз с дороги, подмяв под себя кружащий, словно ослепшая лошадь, мотоциклет. Плачущим голосом помянул богородицу Джанелидзе, мой водитель и лучший шофер отряда. Что-то кричал по связи капитан Оболенский — но никто не мог вникнуть в обрывки перевязанных бредом приказов. Вокруг уже рвались снаряды, визжали пули и человечьими голосами рыдали иссеченные осколками верблюды — Афганистан, бунт пуштунов, 34 год, осень. Непослушными пальцами я нашарил в кобуре револьвер — если враг не сдается, его уничтожают. Краснобородые фанатики дрались до последнего дыхания, подкладывали раненым мины в распоротые животы, чтобы сестры гяуров подорвались, спасая их проклятые жизни. Руки дрожали, мушка прыгала, глаза застило кислым и едким потом. Мы гибли.

Негромкое «так» пули остановило уллу. Струны с лязгом разорвались. Бледный как смерть юродивый осел на песок легко — так опускается с выси подбитый метким выстрелом гусь. Не дожидаясь команды, солдаты рванулись вперед, сорванный бас Оболенского перехватил их в прыжке, как дрессированных псов. «Кто посмел?!» — орал он. «Стоять! Стоять, сволочи! Брать живым!». Ногой пихнув дверцу грузовика, я выпрыгнул наземь и успел отнять музыканта у озверевших бойцов. Тот едва дышал, сеточка синих сосудов трепетала на бледной груди. Крови не было, только опухоль на животе, там где в тело ударилась улла. Длинные, девичьи ресницы на тяжелых набрякших веках трепетали пойманными мышатами, большой рот обветрился, скулы заострились, кадык на шее мерно ходил, словно пленник пил жаркий воздух. Я почувствовал — он уходит к своим богам.

Мягким шагом подкрался наш сталкер, Викэнинниш Билл, тронул смуглой ладонью влажный лоб пленника, коснулся трепещущих ноздрей.

— His number goes up. I killed him.

Вздохнул и добавил?

— I am a shaman. I'm not afraid of witchcraft Martians.

…Хорошо, что с нами увязался индеец. Мы взяли безвольное тело и вынесли к дороге. Юродивый не пробовал сопротивляться, отдав все силы гипнотической музыке.

— Допроси его, Билл! — открыв дверку кабины, пробормотал капитан Оболенский. Нездоровая желтизна разливалась по опухшему, перечерченному сетью ранних морщин лицу офицера.

Коротко улыбнувшись, Викэнинниш присел на корточки, ловкими пальцами нащупал ямочки на висках пленника, нажал — и огромные фиолетовые глаза распахнулись. Меня хлестнуло смертной тоской — такое горе я видел однажды у галицийских крестьян, которые хоронили убитого поляками отца в загаженной солдатней, издыхающей церкви, а вокруг полыхала деревня.

— Оцтиу ке ахаса? Гу луа маиу Магацитл? — гортанный, прищелкивающий голос индейца прекрасно справлялся с причудливыми марсианскими созвучиями.

— Пуна шохо, теа Тлацетл. Лицса ну фосса Тума. Лицса ну кеа. Лицса ну кеа… — слова вытекали из пересохшего рта марсианина, словно вялая струйка слюны. Я напряг слух — и мне стали явны его речи.

— Дайте нам умереть. Тума устала, — повторял музыкант, и в голосе его стыли слезы оскопленных столетий. Тума пришла к концу. Наши мужчины давно потеряли гордость, наши женщины рождают слабых детей, наши книги перестали звучать, наши сны онемели. Наше время пришло, как приходит время листа, оторванного от ветки осенним ветром, падающего на душу последнего мудреца из племени пастухов. Пламя желаний оставило нас, руки утратили силу, даже старейшие из певцов с юности не слышали новых песен. Мы готовились к смерти спокойно и радостно, мы смотрели на небо и слушали, как шуршат по песку голодные пауки, мы перестали заключать браки и поклоняться родительским очагам. Время текло по нам потоком утробных вод, в клубах дыма хавры улыбалась белолицая смерть и целовала своих избранников. А потом пришли вы, Магацитлы, — полные мощной плоти, яростные, вонючие. Ваша сила, ваша проклятая красная кровь повернула часы, и песок посыпался вспять. Женщины больше не дают детям сладкий сок сонных трав, они уходят от мужей и требуют жизни, как курильщики — ядовитого дыма. Наши юноши отбросили созерцание и взялись за ножи — одни режут новые уллы, другие режут друг друга. Уходите, оставьте нас среди мрака. Уходите к себе, Сыны Неба. Дайте нам умереть. Дайте нам…

Слабый голос прервался и стих. Фиолетовые глаза закрылись. Дыхание стихло. Капитан Оболенский махнул рукой, отзывая врача — впрочем, вряд ли наш доктор Ли, справился бы с этой болезнью. Где-то в дальних холмах загудел колокол, словно провожая храброго сына Тумы. Тяжелым движением я поднялся с колен, протер очки, осмотрелся. Раненых было трое, белорус Ляпидевский стонал, баюкая обожженную руку, остальные молчали. Группа солдат — вперемешку наши и немцы, бранясь, выталкивала на дорогу беспомощный грузовик, ещё двое собирали рассыпанные по песку консервные банки. К луже крови окарачь подбирались шустрые пауки, сержант Горбовский срезал одного выстрелом.

— Что с этим делать? — хмуро спросил Викэнинниш у капитана и сложил умершему на груди руки.

— Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, — оскалился Оболенский. — По машинам!

До заката мы не встретили никого больше и встали на ночлег подле высохшего колодца. Окруженный тушами грузовиков палаточный лагерь в долине казался хрупким младенцем посреди огромной пустыни. Песок скрипел и трещал, отдавая земную жару, смрадные тени копошились в зарослях кактусов. Немецкие часовые наигрывали на гармониках неизбежную «Лили Марлен», наши парни выстукивали на зубах злое «Яблочко». Солдаты спали вповалку, едва раздевшись, вскакивали от горячечных снов, жадно сосали воду из фляг и снова падали в небытие. Я вытащил одеяло наружу, разлегся, поднял взгляд к красному небу, по которому суетливыми старухами ползли луны. Жизнь сочилась из меня вместе с потом, стучала молотом в хижине грудной клетки, таяла вкусом черного хлеба на языке. На Земле пировала суббота, старухи, твердя ветхие, как они сами, молитвы, зажигали тонкие свечи, женщины беспокойно оглядывали субботнюю трапезу, подпоясанные и умытые мужья уходили переулками в синагоги. Здесь не было буден и праздников — только путь.

…На рассвете Викэнинниш Билл надел убор из орлиных перьев и застрелился перед палаткою капитана.

Хао

Типеуна оказалась злым городом.

Марсиане приняли сиятельных Магацитлов как дорогих гостей, поднесли дары, устроили шумное пиршество — и подмешали в мельке (так здесь называли вино из цветов) останавливающий дыхание медленный яд. Восемь бойцов, два водителя и мой первый и лучший друг в этом походе, отважный и хитрый как охотничий сеттер, унтер-офицер Горечавкин — все они остались лежать на усыпанных лепестками желтых цветов каменных скамьях. Врачи опоздали. Бледный как мел доктор Ли суетливо вливал в оскаленные, костенеющие рты антидот, втыкал в живое мясо белесые иголки шприцов, разрезал горло, чтобы воткнуть туда трубку и матерился шершавой английской бранью над каждым трупом. Капитан Оболенский поседел на глазах — ещё вчера молодцеватому князю, с поджарыми и кривыми ногами кавалериста, давали не больше тридцати с виду, сегодня он стал старше меня. Когда бойцы похватали винтовки и отправились во дворец, он не стал останавливать их, несмотря на строжайший приказ «не трогать аборигенов». «Самозащита» можно было это назвать, урок на долгую память, дабы впредь не покушались поднять руку на человека с Земли.

Князь спохватился лишь, когда вопли полетели из узких улиц — казалось, стенали и рыдали сами дома. Опьяненные злостью и собственной правотой бойцы мстили всем без разбора, били маски и лампы у алтарей, рвали чахлые бороды старикам, убивали мужчин, насиловали перепуганных женщин. Никто не пробовал сопротивляться — марсиане гибли покорно, безропотно, будто овцы на скотобойне. Приказов не слушали. Песчаная буря гуляла следом за гневными Сынами Неба, подхватывала обрывки картин, клочья одежды, рассыпанные листья хавры и крутила по переулкам свежий прах убитых жилищ.

Кипящая яростью банда была остановлена пулеметом поверх голов — укрывшись за перевернутой тумбой стреляли штабс-капитан Гумилев и поручик Матюшкин. К бойцам — ещё забрызганным кровью, расхристанным, красным, со звериными мордами вместо знакомых лиц — явился тогда Оболенский и пообещал расстрел за мародерство и насилие над населением. Хмельной, исцарапанный Джанелидзе вывалился из строя, отплевываясь, хрипя, обложил князя в богородицу-душу-мать. И упал с развороченным черепом.

— Кто следующий? — спросил капитан, поводя усами, опасно оглядывая бойцов. Под ледяным взглядом погасло пламя шального бунта, скукожилась кожей в холодной воде реки молодецкая вольница. Желающих не нашлось.

Я слышал ночью, как солдаты бранились и перешептывались между собой. Будь дело в Галиции или Польше, в горячих кишлаках Афганистана или даже в африканской саванне, с хохочущими гиенами и криками павианов, мы бы не досчитались десятка бойцов поутру. А здесь, в красных песках и бурых, словно покрытых запекшейся кровью землян, холмах, выхода не было — лишь звездолеты. Завернувшись в протертую шинель, я притворялся что сплю, слушал, как хвастаются добычей, смакуют гнусные подробности, кому досталась какая женщина. Удивительно, сколь малое расстояние отделяет землянина, человека, покорителя звезд, от тупого и бессмысленного скота.

Поутру мы оставили плачущую, оскверненную Типеуну. Не позднее десятого марта по Земле, колонна грузовиков Оболенского должна была встретиться с отрядом генерала Финнегана у подножия неприступной горы Олимп. На дорогу оставалось не более двух недель. В кабине пахло бензином и тухлым мясом. Я подпрыгивал на шатком сиденье, прихлебывал спирт из фляжки и вспоминал друга. Большеротый, живой как ртуть, он удивительно ловко умел устраиваться на любом биваке, имел звериное чутье на съестное, угрем увиливал от работы, и при этом был наивен, ласков, щедр, как дитя. Когда солдаты по вечерам жгли костры, он садился к огню и начинал песню пленительным, пробирающим до души баритоном. «Нэсе Галя воду, коромысло гнеться…» выводил он, и стихала трескотня разговоров — Горечавкина слушали молча. Я пил.

Женщина прилетела к отряду вслед за особенно сильной бурей. Злой после Типеуны Григорий хотел снять «птицу» из винта, но Гумилев приказал отставить — золотой шарф, свисающий с седла, был знаком мира. Она удивила нас. Молодая женщина, стройная, резкая, острогрудая, пахнущая восхитительными духами. Она шла на людей и масса прямых иссиня-черных волос развевалась за ней, словно плащ.

— Малинцина, — сказала она звонким голосом, и мы поняли — это её имя. — Я младшая дочь Старейшего Типеуны. Мой отец причинил вам вред. Мне был сон — поэтому я пришла служить вам, познать огонь Хао и стереть из памяти Магацитлов зло моего отца.

Усталый до отупения Оболенский посмотрел на неё мрачно:

— Чудить изволите, барышня? Возвращайтесь к своему папеньке, и чтобы я вас больше не видел!

Причудливо вырезанные, синие губы женщины дрогнули, улыбка сделала её прелесть невыносимой:

— Я знаю здесь все колодцы и все оазисы, все съедобные травы, всех хищников, все дороги. Я буду служить вам, как девственницы Аолов служили тем Магацитлам, что пришли к нам бессчетные годы назад! Я буду…

Хохот и свист сотрясли воздух, бойцы изощрялись в казарменном остроумии, спорили — в очередь или по жребию будет служить им эта чужая женщина. Голубоватые щеки Малинцины стали лиловыми, краска стыда расползлась по ним причудливыми цветами, но прямая спина не дрогнула.

— Служить значит хочешь? — пыхтя от натуги, соскочил из кузова повар Василий. — А ну, поворотись, девка!

Хозяйскими руками он покрутил хрупкую фигуру марсианки, пощупал мускулы, посмотрел в зубы.

— Котлы мыть сгодится. И одежу стирать, а то ведь все обовшивеем, командир. Возьмем, а?

Щенячья, сырая жалость шевельнулась у меня в сердце — я вспомнил Катеньку Крандиевскую, пышнокосую, щедрую Катеньку в гимназическом платье. Она пришла к анархистам с сердцем полным пылающего огня, ожидая великих дел — и получила унылый труд переписчицы, раннюю седину, сифилис от хрипатого демагога Оленьева. А потом ячейка собралась бросить бомбу в одесского губернатора — и не нашлось никого лучше. Она погибла так же бессмысленно как протратила жизнь, родители прокляли её и не пришли на похороны и спустя тридцать лет никто кроме бывшего юноши, очкастого и наивного пропагандиста, не помнит, что Катенька когда-то дышала на свете.

Настороженную марсианку наскоро обыскали и подняли в кузов второго грузовика, того, который вел потеющий армянин с непроизносимой фамилией. Солдаты заглядывались, шутили, Малинцина сидела с невозмутимой физиономией идола и делала вид, что не понимает их. На вечернем привале она так же спокойно скребла котлы, не заботясь, что сажа пачкает её дорогую одежду из летящего шелка. И когда той же ночью мордатый, пропахший прелью Василий решил подвалиться к ней под бок, Малинцина было не шелохнулась, готовая до конца принимать кару за грех отца. Вмешался доктор Ли, образумив насильника коротким тычком в зубы. Он забрал марсианку к себе в медсанчасть, выделил ей уголок в «крестовой» палатке и пообещал, что пристрелит любого, кто попробует тронуть женщину без её на то воли.

Надев белый халат, чулки и ботинки, убрав под лекарскую шапочку пышные волосы, Малинцина стала похожа на нас. Спустя время с ней стали здороваться, величая по имени. Бойцы болтали, что она ночует со смуглым, неразговорчивым Ли, все смотрели на неё голодно — и никто не имел доказательств. А она держалась все так же холодно и отстраненно, прислуживала нам как рабыня, и несла гордую шею, словно царица Магр. Плечом к плечу с мужчинами она выталкивала грузовики, силой мысли отгоняла от лагеря ищущих крови пауков — а затем чистила котлы и стирала засаленные, соленые от пота рубахи.

Нежная Малинцина спасла нас. Мы шли вдоль ущелья Горящих Цветов — Хаилеу Утара, как сказала она. Почва вздрагивала под колесами, из расщелин поднимался розоватый, играющий радугой в лучах солнца дымок. Громогласный наш химик, Юся Гольденберг, похожий со своими неуклюжими большими руками на ветряную мельницу, попросил остановку, помчался к дымам с пробирками — что-то особенное помстилось ему в туманном блеске. Пряча смешки, я смотрел, как скачет по камням, режет ножницами дорогу его вытянутая фигура. Потом Юся споткнулся о камень, крикнул что-то заполошным не своим голосом, покатился в расщелину и замолк. Санитары Канделаки, Хмелевский и доктор Ли поспешили туда, спрыгнули вниз — перевязать веревками и поднять раненого. Неожиданный как рассвет звонкий смех доктора перекрыл гул отряда — Саймон Ли был в родной Оклахоме, гладил теплые гривы прирученных мустангов и шершавые спины бычков айльширской породы, подхватывал на руки детей, целовал тело жены и называл её нежными именами. Мы внимали в молчании. Я подумал, что доктор лишился рассудка. И пока Малинцина не сорвала с себя рубашку, чтобы закутать лицо, не понимал, что случилась беда.

— Газы! — протяжно крикнул капитан Оболенский, и повторил в громкую связь. — Га-а-а-а-а-зы!!!

Мы рвали подсумки, шарили в них перепуганными, ватными пальцами, натягивали на лица влажную, скверно пахнущую резину защитных масок. Пока шла беспорядочная возня, Малинцина уже тащила к машинам первого пострадавшего. Она махала руками, предупреждая — туда нельзя — и желающих следовать за ней не нашлось. Погрузив четверых трудно дышащих людей в кузов, мы ударили по газам, с предельной скоростью одолели две мили и остановились. Других врачей у отряда не было — доктор Леонтьев пышный добряк, как все уездные лекаря, на третий день после посадки неудачно упал со скалы, сломал обе ноги и остался на «Перуне» с командой. Уверенности, что четверо отравленных протянут ещё два дня, до встречи с генералом Финнеганом, у нас не было, впрочем, как и уверенности, что старый лис янки придет к горе — наши радисты перестали ловить сигналы.

Враз осунувшаяся Малинцина сидела на земле, подле доктора Ли и отирала пот с его бритой, похожей на черепашье яйцо головы. По её словам выходило, что марсианам этот дым не вредил так сильно, они хмелели от него и танцевали как бешеные, пастухи раньше приходили сюда, чтобы услышать подлинный голос уллы и познать Высшую Мудрость. Потом она закрыла глаза и сказала, что попробует пробудить Ашхе — память предков, чтобы войти в мысли доктора. Оболенский буркнул «Добро!». Трепетными ладонями Малинцина обняла голову доктора, приложилась губами к его губам, глазам, середине лба, замерла, нащупав нужное место. Текли минуты. Внезапно женщина, не открывая глаз, поднялась и заговорила знакомым мужским голосом, приказывая ввести антидот номер три в спинной мозг, подогреть воду, много воды, подготовить системы и призвать добровольцев для полного переливания крови. Мы измучили себя и измучили отравленных, но проделали все, что нужно. Развороченный неумелой иглой сгиб локтя ещё долго не заживал у меня, сочился тягучим гноем.

К вечеру страдание четверых перестало угрожать жизни, они забылись. Истощенная чрезмерным усилием Малинцина тоже уснула, мертвым, тяжелым сном. Каюсь, я не сдержался тогда — прикоснулся к тяжелым пышным волосам женщины, жестким, словно шерсть диковинного животного. И поцеловал её — один раз — в синеватую ямку у виска, где нежно билась чужая кровь. Томительный этот вкус, суховатая горечь кожи, цветочный запах с примесью речной сырости сохранятся в памяти навсегда.

Марсианка очнулась когда тусклые лучи лун осветили простор предгорий, но осталась лежать. Доктор Ли был с ней рядом. Я заметил, они о чем-то шептались, вполголоса спорили, и раз за разом Малинцина качала головой «нет». Мне хотелось приглядеться к ним ближе, но радист Иванов закричал «Связь пробило!» — это значило, что Финнеган и его люди живы, вскоре мы соединимся с отрядом янки и двинем назад. Доблестные тевтоны уже давно повернули к кратеру Гусева.

Ещё сорок четыре дня. Может быть сорок пять. Может быть пятьдесят — не больше. «Перун» поднимется с красной почвы, мы покинем эту страну, полную смерти и разрушения. И зеленые холмы Земли примут нас… Я скрипнул зубами представив себе глечик, накрытый сияющей белой марлей, полный пенистого, свежего молока с утренней дойки. В тенистом углу двора ласково пахнут цветы жасмина. Над прудом в солнечном свете вьются синие стрекозы. Заливается соловей, кричит петух, заливисто тоненько ржет жеребенок и мать отвечает ему. В саду возится толстый Костик, строит замок из груды песка, веснушчатая Рахелька ловит кошку, чтобы нарядить её в чепчик… Фляжка привела меня в чувство — Дора ушла, и дети не ждут меня там, в опустевшем доме.

Темный штрих пересек дорогу, мощеную желтым выщербленным булыжником. Я увидел — Малинцина уходила от нас, в том же тоненьком платье, в котором пришла, с распущенными, гордыми волосами. Позади были лиги пустыни, «птицу» она оставила — верная смерть.

Я догнал марсианку, схватил за руку, повернул к себе, задохнувшись от недостижимой красы. Она смотрела сквозь меня, не сопротивляясь и не подчиняясь.

— Долг отдан, Сын Неба. Я познала Хао, служение завершилось, мой путь уходит к хижинам пастухов. Меня ничто больше не держит.

Долгие уговоры оказались тщетны. Я рассказывал женщине об опасностях перехода, пугал пауками, ихами, бурями, жаждой и изнеможением. Тонкие пальцы не трепетали в моей руке, шелк одежды колыхался от ветра. Малинцина молчала, искушая меня обнять её, спрятать, подчинить чуждую волю земному огню. Страсть и горе разлуки одолевали меня, клокотали бессмысленными словами во рту. Наконец, поняв, она улыбнулась. Взяла мою руку, приложила к горячему, чуть вздутому животу.

— Я уношу дитя. Кровь Сына Неба смешается с кровью дочери Тумы, как раньше. Когда родится младенец, все увидят, что он прекрасен. Наши девственницы придут к вашим мужчинам за Хао, познаю огонь и сохранят его в чревах. Жизнь вернется в иссохшие жилы Тумы. Ваша сила бессмертна. Я не хочу умирать!

Я обнял её, как обнимают сестру. Отважная душа заполошною птицей билась подле моей груди, запах цветов кружил голову. Её ладони коснулись моего лица, запоминая — и оттолкнули. Она ушла в подступающий сумрак, мне оставалось смотреть ей вслед. О, Малинцина, порождение красной ночи, драгоценный топаз на короне древних царей. Что будет с тобою завтра?

Когда солнце снова качнулось над нашими головами, отряд увидел гору Олимп. Где-то за перевалом ревели грузовики.

Больше книг на сайте - Knigoed.net

Биография

Исаа́к Эммануи́лович Ба́бель (настоящая фамилия Бо́бель) (1 (13) июля 1894 — 22 апреля 1943) — русский писатель.

Родился в Одессе в семье торговца-еврея. Выжил во время погрома 1905 года. Обучался в одесском университете и киевском институте финансов, отчислен за неуспеваемость. Работал клоуном, коммивояжером, был замешан в «деле Грачей» по контрабанде турецких апельсинов и табака. С 1912 по 1914 состоял под наблюдением как активный анархо-синдикалист, позднее отошел от политики. В 1915 году в журнале киевском «Алоэ» опубликовал первый рассказ «Розы для Маргариты». В 1916 по совету А.М. Горького «ушел в люди», был учителем русского и французского в Слониме, добывал нефть в Баку, разводил скаковых лошадей в Бессарабии. В 1919 году вместе с первой женой Розой Бронштейн эмигрировал во Францию. Служил в Легионе, воевал в Алжире, Афганистане, Нигере. Интересовался авиацией. Продолжил литературные опыты в 1924 году, опубликовав «Легион Жизни» — летопись наемников. В 1927 году вышла вторая книга «Одесную Одессы» — ностальгические воспоминания о любимом городе писателя. В 1928 году репатриировался в Россию. Стал известен как беллетрист и путешественник, сотрудничал с журналами «Вокруг Света» и «Нива». Третий сборник рассказов «Явь» отразил впечатления Бабеля от недостаточных на его взгляд перемен в образе жизни Российского государства. Благодаря активной полемике в центральных газетах, на повестку дня в Государственной думе в очередной раз был вынесен вопрос об отмене черты оседлости для евреев и в 1932 году был принят закон о равноправии всех граждан Российского государства вне зависимости от их национальной и расовой принадлежности. В 1933 году на сцене МХАТ была поставлена пьеса Бабеля «Рассвет» — о пути к знаниям, открытом социалистами для детей разных народов.

В 1934 году в издательстве «Омега» пропала рукопись первого романа Бабеля — «Кони белые». До сих пор не установлено, была ли рукопись изъята цензурой или похищена недоброжелателями. Сам Бабель с трудом перенес утрату, заболел нервным расстройством и до 1939 года отошел от художественной литературы. Полет «Святогора-4» стал переломной вехой в творчестве автора. Роман «Как это делали на Луне» вошел в золотой фонд российской фантастической литературы. Невзирая на рекомендации врачей Исаак Бабель настоял на включении себя в качестве корреспондента в состав полномасштабной экспедиции к Марсу на звездолете «Перун». Погиб 22 апреля 1943 года — вместе с грузовиком сорвался в пропасть за двое суток до старта звездолета к Земле.

Творчество Бабеля оказало огромное влияние на литераторов так называемой «южнорусской школы» (Ильф, Петров, Катаев, Паустовский, Светлов, Багрицкий) и получило широкое признание во всем мире, его книги переведены на многие иностранные языки.