Без названия

ДОМ № 5 Драма в трех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Л и д и я  В а с и л ь е в н а.

К а р а к а ш — ее сын, 32 года.

Н о в о с е л о в — летчик, Герой Советского Союза.

В а л я  Н о в о с е л о в а — 13 лет.

С е м у ш к и н — 56 лет.

Г а н я — его сын, 14 лет.

Б а с и л о в — отец.

Б а с и л о в а — мать.

Б а с и л о в  Н и к и т а }

П о л т а в с к и й  Я ш а } товарищи Гани.

Л о с н и ц к и й — инженер.

О к о в и н — певец.

Л а п и д и с — врач.

В а с ю к о в — сержант милиции.

Ф и л и н — дворник.

Б е р е н д е е в — директор школы.

М а л е н ь к а я  д е в о ч к а }

Я с и к } друзья.

М а т ь  Я с и к а — полная женщина.

М и л и ц и о н е р.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

События, описанные в этой пьесе, произошли в конце тридцатых годов нашего столетия. Местом действия явился дом, в котором довелось жить и мне. Дом этот был построен за два года до первой мировой войны. На фасаде вылеплены головы великанов в шлемах. Широкие ворота, палисадник во дворе, черные ходы, сараи, погреба, штабеля дров таили в себе заманчивые возможности приключений и забав.

Напротив школа, в ней училось почти все детское население нашего дома…

Утро. Уходят домохозяйки на рынок, спешат на работу жильцы. Усатый дворник  Ф и л и н  подгребает к снеготаялке черный апрельский снег. Полная женщина моет окно на третьем этаже, высунулось в форточку заспанное лицо инженера  Л о с н и ц к о г о.

Из раскрытого окна слышен симфонический оркестр, играющий «Рассвет на Москве-реке».

Л о с н и ц к и й (кричит в форточку). Вы опять включили радио, открыли окно и всю ночь не даете мне спать! Немедленно выключите. Не притворяйтесь спящим. (Скрывается.)

Музыка играет по-прежнему. Филин зажигает огонь в печи снеготаялки. Стайка ребятишек вьется около снеготаялки — сказочного домика на курьих ножках: внизу огонь, наверху снег. Из парадной двери выходит маленький мальчик  Я с и к. В руках у него полевая сумка, на голове фуражка летчика. Его провожает  д е в о ч к а.

Д е в о ч к а. Желаю счастливой погоды, веселого неба, ясного пути… Прилетай скорей.

Я с и к (с грубоватой нежностью). Ладно.

Д е в о ч к а. Желаю, чтоб моторы работали без отказа, чтоб ветер дул попутный, чтоб никаких аварий…

Я с и к. Ну, чего там!

Д е в о ч к а. Я буду ждать от тебя радиовесточек.

Я с и к (мужественно, но просто). Ты вот что… Ты, старуха, не волнуйся. Прощай…

Д е в о ч к а. Прощай…

П о л н а я  ж е н щ и н а (моющая окно на третьем этаже). Ясик! Иди сию минуту завтракать!

Я с и к. Я занят.

Ж е н щ и н а. Сию минуту!

Я с и к (плачет). Ты же видишь, я занят!

Ж е н щ и н а. Сию минуту!

Я с и к (рыдает). Яйца, да?! Каждый день яйца… (Уходит в дом.)

Девочка за ним. Из окна первого этажа вылезает с книгами за поясом  Г а н я  С е м у ш к и н — мальчик озабоченный и рыжий. Из подъезда выходит тоненькая, изящная  В а л я  Н о в о с е л о в а.

В а л я. Мы с Аней в кино идем. Пойдешь?

Г а н я. Нет.

В а л я. Мы за тебя уплатим.

Г а н я. Я уроков еще не сделал.

В а л я. Наврешь чего-нибудь.

Г а н я. В школу опоздаем.

В а л я. Папа сегодня из Киева прилетает. Мы скажем, что ездили на аэродром его встречать.

Г а н я. Не пойду.

В а л я. Пожалуйста! (Уходит.)

Ганя смотрит ей вслед, затем прогуливается по двору. Подходит к дворнику.

Г а н я. Здравствуй, Филин! Как делишки? На других дворах снега давно уже нет… Займусь я этим двором! Ох, займусь!..

Из-за ворот голос Вали Новоселовой: «Га-а-аня! Га-а-аня Семушкин! Пойдем в кино-о-о!»

Ганя бросается к воротам, но со всего размаху налетает на входящего во двор брюнета в красноватой меховой собачьей куртке, изо всех карманов которой торчат серебряные горлышки шампанского. Две бутылки падают и со взрывом разбиваются. Ганька отскакивает в сторону и бежит. Человек в собачьей куртке — это  К а р а к а ш — за ним.

К а р а к а ш. Стой!

Г а н я. Иди ты!

К а р а к а ш. Я тебя все равно поймаю.

Г а н я. Лови!

К а р а к а ш. Стой! (Ловко перепрыгивает через заборчик и хватает Ганьку.) Я вот оторву тебе сейчас ухо.

Г а н я. Попробуйте! (Вырывается.) Какое вы имеете право мне обрывать уши? Я вас в первый раз вижу. Зачем вы гонитесь за мной по двору, грозитесь, подрываете мой авторитет у дошкольников?! Нарочно я, что ли, ваши бутылки бил? Пропустите меня, мне в школу надо.

К а р а к а ш. Еще!

Г а н я. Что еще?

К а р а к а ш. Еще сердись! Ну? Это поразительно! Ну, сожми губы, подними правую бровь. Так. Нахмурился. Сейчас между бровями появится запятая… Так и есть. Черт возьми!

Г а н я. Зачем вы на меня так смотрите? Я вам не клоун.

К а р а к а ш. А сейчас улыбнись, ну, улыбнись…

Г а н я. Вы фотограф?

К а р а к а ш. Так, так… Сейчас на правой щеке появится ямочка… Поразительно!.. Вы, случайно, не знаете такую женщину… Муху Кузнецову?

Г а н я. Нет, не знаю.

К а р а к а ш. Поразительно, как похож. Может быть, она ваша сестра?

Г а н я. У меня нет сестер.

К а р а к а ш. Правильно. А у нее не было братьев… Или тетка… или мать… Нет, для ее сына ты велик. Тебе ведь лет шестнадцать?

Г а н я. Четырнадцать.

К а р а к а ш. Посидим-ка.

Они садятся на заборчик.

Четырнадцать? Когда же тебе стукнуло четырнадцать лет?

Г а н я. Сегодня.

К а р а к а ш. Значит, ты юбиляр? Поздравляю. Бежал к старой бабушке получить подарки и наткнулся на меня, разбил мои бутылки?

Г а н я. Я за Валькой бежал.

К а р а к а ш. Кто это Валька?

Г а н я. Девчонка. Дочь Новоселова, Героя Советского Союза, летчика.

К а р а к а ш. Твоя подруга?

Г а н я. Просто в одном классе учимся.

К а р а к а ш. Как же ты празднуешь сегодня?

Г а н я. В школу пойду. В читальне уроки сделаю. Поучусь. Потом домой… На завтра уроки приготовлю.

К а р а к а ш. Ну?

Г а н я. Потом спать лягу. Все.

К а р а к а ш. Небогато.

Помолчали.

Г а н я. Что это вы так смотрите? Я вам все равно шампанское не откуплю. Ведь вы сами тоже виноваты. Идете не смотрите…

К а р а к а ш. Что ж это тебе родители пирога не испекли сегодня, именин не устроили?

Г а н я. А где их взять, родителей?

К а р а к а ш. Ты сирота?

Г а н я. Да нет. Отец в командировке, он у меня вечно ездит.

К а р а к а ш. А мама?

Г а н я. Мать далеко. Телеграмму утром прислала. Поздравляет от всей души.

К а р а к а ш. Ну, а бабушки там всякие, дедушки, тетки?

Г а н я. Этих нет.

Опять помолчали.

К а р а к а ш. Да. Когда мне четырнадцать пробило, мать такой банкетище устроила! Морковный чай, трубочка сахарина, повидло. Упругое такое, как резина. Мы его отцовским клинком рубили. Ребята мне подарки принесли — кто бабочку, кто чучело петуха, кто старый наган. А один инвалид перочинный ножик подарил. Чудесный такой ножик — десять предметов: два ножа, штопор, шило, ножницы, отвертка… Подержи-ка бутылки. Я покурю. Ты куришь?

Г а н я. Нет.

К а р а к а ш. Ты вот что… Говоришь, свободен сегодня вечером?

Г а н я. Как это?

К а р а к а ш. Ну, нет там у тебя никаких слетов, съездов, костров?

Г а н я. Нет.

К а р а к а ш. Как тебя?

Г а н я. Ганя.

К а р а к а ш. Дальше.

Г а н я. Семушкин.

К а р а к а ш. Приходи, Семушкин, ко мне в сорок девятую квартиру после школы. Отпразднуем твой день рождения. Правда, твоих сверстников не будет. Но это неважно. Будут мои сверстники.

Г а н я. Значит, сегодня ваш день рождения тоже?

К а р а к а ш. Нет, просто встреча друзей детства. Кончили вместе школу, разошлись, разлетелись, встретились через пять лет, потом еще через пять лет… не встретились. Куда там! Все заняты. А сегодня третья встреча. Списались, договорились, узнали адреса. У меня все и соберутся.

Г а н я. В сорок девятой?

К а р а к а ш. Да.

Г а н я. У Лидии Васильевны?

К а р а к а ш. Я ее сын.

Г а н я. А я ее ученик.

К а р а к а ш. Видишь, как хорошо!

Г а н я. Вы прокурор на Южном Урале? Всеволод Каракаш.

К а р а к а ш. А ты почему знаешь?

Г а н я. Она про вас говорила. Пять дней назад. Сперва про греков, про Алкивиада, потом про вас…

К а р а к а ш. На уроке?!

Г а н я. Нет. Про греков на уроке, а в переменке про вас. Как вы врагов вскрывали, гнойники разные. Вас травили, а вы всех перебороли. Вроде Алкивиада.

К а р а к а ш. Ну, ты, брат, истории не знаешь. Вот я маме скажу. Алкивиад был жулик, предатель, карьерист. Вроде Чан Кай-ши. А ты меня с ним сравниваешь.

Г а н я. Потому что я не успел еще приготовить.

К а р а к а ш. У тебя когда занятия начинаются?

Г а н я. В половине третьего.

К а р а к а ш. А сейчас двадцать семь минут…

Г а н я Батюшки!.. (Бежит к воротам.)

К а р а к а ш. Значит, придешь вечером?

Г а н я. Ладно! Приду! (Убегает.)

К а р а к а ш (Филину). Тут будут спрашивать, где живет Каракаш, не забудьте — сорок девятая квартира.

Ф и л и н. Я знаю.

К а р а к а ш. Я у вас в будке оставлю свертки, а сам за цветами побегу! (Уходит.)

Филин бросает снег в снеготаялку. Опустив голову, в бобровой шапке и в распахнутой шубе, с большим чемоданом, из которого вылез рукав в золотых блестках, во двор входит  О к о в и н — маленький седой человек. Из окна высовывается  Л о с н и ц к и й.

Л о с н и ц к и й. Это хулиганство! Весь дом из-за вас не спит! Если вы черт знает где бываете по ночам, вы должны выключать радио!

Оковин поднимает на Лосницкого мутные усталые глаза.

О к о в и н. Хорошо.

Л о с н и ц к и й. Стыдно! Сорок лет живем в этом доме, и сорок лет я не имею покоя от вас. То вы сами пели с утра и до поздней ночи, а теперь, когда вы уже потеряли голос, вы изводите всех радиоволнами!

О к о в и н. Я не потерял голос… (Идет к дверям.)

Л о с н и ц к и й. А кого вчера чуть не освистали? Меня? Кто вчера в «Пиковой даме» провалился? Я?

О к о в и н. Я заболел.

Л о с н и ц к и й. Какая же болезнь, когда вы гуляете по улицам? Когда-то вы хорошо пели! А теперь это ужас!

О к о в и н. Ах… (Уходит в дом.)

Ф и л и н (Лосницкому). Зря вы так, Никифор Николаевич! Они сегодня взяли расчет в театрах. На покой. Ночью их провожали артисты, ужин был. Больше они петь не будут теперь. На пенсию пошли…

Л о с н и ц к и й. Сорок лет он шумит. А я работаю, мне надо сосредоточиться. Сорок лет я из-за него не могу сосредоточиться! (Захлопывает форточку.)

Из подъезда выходит  Я с и к  с узелком в руке. Его провожает  д е в о ч к а.

Д е в о ч к а. Ты не задерживайся, Степа. Как приведешь свой поезд, сразу домой… Не пей на вокзале.

Я с и к (посмеивается и крутит ус). Хе-хе… Где это сказано, старуха, что машинисту на вокзале выпить нельзя? Может, я тысячу километров без ремонта пройду.

Д е в о ч к а. Прощай, голубчик Степушка! Уж как я ждать-то тебя буду, пирогов напеку, один с вязигой, другой с ливером. Пельмени сварю.

Я с и к. Смотри, чтоб Никита хорошо учился.

Д е в о ч к а. Он у нас отличник.

Я с и к. Ну, то-то…

Ясик выводит из парадного самокат, становится на перекладину — свистит, гудит и уезжает. Девочка ему машет вслед платочком. Затем она выносит из парадного куклу и играет с ней. Во двор вбегает худой и длинный мальчик — Б а с и л о в, подбегает к Филину.

Б а с и л о в (немного заикается). Умора! Скандал! Зверство! Хохот! Урок сорвался! Только Лидия Васильевна, историчка, входит, бац, раскрывается дверь, вбегает Ганька Семушкин. «Ты зачем без разрешения входишь?» — «Меня, говорит, задержали». — «Меня не касается». — «Нет, говорит, касается. Ваш сын меня задержал». В классе хохот, зверство, умора… «Хорошо, — говорит Лидия Васильевна, — рассказывай урок». Тут он начал такое плести, что у всех уши завяли. Алкивиад был китаец. Продал родину японцам. «Что ты за чепуху плетешь?» — она ему. А он: «Это меня ваш сын научил». Тут в классе опять умора, скандал, хохот. Лидия Васильевна кричит, ее не слушают. «Плохо тебе ставлю, Семушкин». Тут крики еще больше. Ганька орет: «Вы своему сыну лучше плохо поставьте». Дверь открывается, входит Валька Новоселова. Лидия Васильевна на нее: «Зачем без разрешения вошла?» Валька: «Нужно мне ваше разрешение! Я папу на аэродром ездила встречать. А папа мой, вы знаете, кто?!» Тогда другие начали кричать: «Это несправедливость, другим нельзя, а ей можно». Лидия Васильевна: «Новоселова, выйди из класса». Та: «Не выйду». Тут уж такой шум поднялся, что Лидия Васильевна рассердилась, ушла из класса. Тут уж такое поднялось… Ребята ругают Вальку. Валька кричит. Ганька схватил классный журнал и с ним по партам бегает. Яшка — председатель отряда — его догоняет. Вот как у нас! Теперь наш класс самый последний во всем городе! А чего в школе делается — это тяжело вспомнить. Скандал, зверство, умо…

Ф и л и н (вдруг зарычал). Уйди отсюда! Уйди! Не мешай снег таять.

Басилов убегает в дом. В ворота входит  К а р а к а ш  с цветами.

К а р а к а ш. Ко мне никто не приехал?

Ф и л и н. Нету.

К а р а к а ш. Что же это ребята опаздывают? Помогите мне, пожалуйста, до квартиры донести.

Филин выносит из будки бутылки, свертки и несет их в дом. Во двор вбегает бледный, с классным журналом в руке  Г а н я. Каракаш увидел его. Ганя прячет журнал за спину.

Эй, приятель! Отзанимался по истории?

Г а н я. Да, уже.

К а р а к а ш. Благополучно сошло?

Г а н я. Да, благополучно.

К а р а к а ш. Ну, молодец! Значит, вечером приходи.

Г а н я. Приду!

К а р а к а ш. Если в школе мою мать увидишь, скажи, чтоб не задерживалась. Скажи, что вечером будем твои именины справлять. Смотри, не опаздывай. (Уходит вслед за Филиным.)

Г а н я. Не опоздаю. (Оглядывается по сторонам и быстро бросает журнал в топку снеготаялки. Засунув руки в карманы, насвистывая, с независимым видом выходит из ворот.)

Ф и л и н  возвращается. Во двор входит доктор  Л а п и д и с. Еще издали он кричит Филину.

Л а п и д и с. Мальчик! Три с половиной кило! В сорочке! Сколько это на фунты?

Ф и л и н. Без малого девять.

Л а п и д и с. Вы знаете, Филин, я человек беспристрастный, но такого ребенка я не видел. Не видел! Все сиделки в один голос говорят, что это вылитый я. Один день от роду, а уже вылитый я! Они мне каждые три часа звонили на работу. А ведь вы знаете, что к нам в неотложную лечебную помощь не так-то легко дозвониться. Вы понимаете, какая чуткость! Чтоб я мог спокойно работать, они мне каждые три часа звонили из родильного дома…

Ф и л и н. Поздравляю вас.

Л а п и д и с. Спасибо, товарищ Филин. Вот тут пять рублей. Возьмите, возьмите, Филин.

Ф и л и н. Ну что вы, зачем это?

Л а п и д и с. Я сейчас отдохну, а потом по дороге на службу забегу еще раз в родильный дом имени Грауэрмана. А потом я буду с работы звонить по телефону прямо жене. Там у каждой кровати Грауэрман… то есть телефон. Я уже сам не знаю, что говорю. До свидания. (Входит в дом.)

Филин подвозит на саночках снег, возится у снеготаялки. В ворота входит директор школы  Б е р е н д е е в  и учительница  Л и д и я  В а с и л ь е в н а.

Б е р е н д е е в. Не стоит, Лидия Васильевна, так близко к сердцу принимать всякий… Что? Пустяк. Ну, детишки, ну, пошалили, ну, разные выходки… А вы так расстраиваетесь… Ведь так на них не напасешься… Чего? Сердца!

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Что вы говорите! Я тридцать пять лет преподаю и знаю, что такое шалости… Но это, это было какое-то издевательство… Такая жестокость…

Б е р е н д е е в. Вы опять плачете, Лидия Васильевна… Милая, успокойтесь… Успокойтесь, черт возьми! Вы думаете, мне не противно быть директором отстающей школы? Противно. Но я терплю. Потому что мои права урезаны. Потому что я не могу выгнать десяток типов, которые портят все стадо. Взять этого Семушкина. Ведь это законченное дитя улицы. Сегодня беру его дневник — весь в подчистках. Пять раз я вызывал его отца — не является, на письма не отвечает. Я его выгоню, дайте мне только повод, он у меня будет из школы лететь… Без чего? Без парашюта!

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Нет, Борис Борисович, вы не должны его исключать… Надо узнать, надо выяснить, что с ним… Он какой-то дикий, озлобленный. Сегодня, когда мне стало плохо, я посмотрела случайно на него… У него в глазах была такая радость, торжество…

Б е р е н д е е в. Я его выгоню. Дайте мне только повод.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Нет, Борис Борисович, пока я в школе, вы его не выгоните.

Б е р е н д е е в. Мне не нужны ученики бандиты, а учителя толстовцы! Успокойтесь, вам опять плохо, Лидия Васильевна. Ну, обопритесь на мою… Что? Руку!

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Нет, я сама дойду. (Уходит.)

К Берендееву подходит дворник Филин с обгорелым журналом в руке.

Ф и л и н. Извиняюсь, товарищ директор… Не ваша, случайно, школьная книжечка?

Б е р е н д е е в. Что это? Классный журнал?! Шестой «Б»… Вы где его взяли?

Ф и л и н. Да вот из снеготаялки вытащил.

Б е р е н д е е в. Кто же его туда бросил?

Ф и л и н. Я бы сказал, кабы знал.

Б е р е н д е е в. Спасибо.

Филин отходит. Во двор сбегает  Я ш а  П о л т а в с к и й — соученик Басилова и Гани, но гораздо серьезнее их, маленький профессор в очках и в пионерском галстуке.

Я ш а. Борис Борисович! У нас сейчас собрание отряда…

Б е р е н д е е в. Полтавский! Ты это видишь?

Я ш а. Да. Наш журнал.

Б е р е н д е е в. Дворник его сейчас из снеготаялки вытащил. Выясни, кто его бросил и доложи вечером… кому? Мне!

Я ш а. Есть!

Берендеев уходит. Яша смотрит на Филина, на маленькую девочку, баюкающую куклу.

Вы давно на дворе?

Д е в о ч к а. Я жду Ясика.

Я ш а. Во время перемены из нашего класса кто заходил во двор? Вспомните.

Д е в о ч к а. Басилов заходил, Ганька…

Я ш а. Еще кто?

Д е в о ч к а. Больше никто.

Я ш а. Благодарю. Можете быть свободны… (Ходит в задумчивости по двору.)

Из ворот выбегает и в отчаянии бросается к девочке  Я с и к.

Я с и к (голосом, чрезвычайно похожим на голос Лапидиса). Ядвига Мартыновна! Она не выживет! Она не выживет!

Д е в о ч к а (старушечьим тоном, с латышским акцентом). Это истерик! Это паник! Какой женщин это не пережил!

Я с и к. Не нужно мне этого ребенка, пусть она выживет! (Рыдает.)

Д е в о ч к а. Стыдите, Аким Альфредович! Такой большой! Такой доктор… Стыдите!

Они заходят в дом.

Из школы слышен звонок. С булкой в зубах к воротам бежит  Б а с и л о в. Ему навстречу Яша.

Я ш а. Басилов!

Б а с и л о в. Ну?

Я ш а. Ты зачем бросил классный журнал в снеготаялку?

Б а с и л о в. Обалдел?

Я ш а. Слово?

Б а с и л о в. Слово!

Я ш а. Значит, это Ганька Семушкин. Кроме тебя и Гальки, во время перемены во двор никто не входил.

Б а с и л о в. Значит, Ганька! Он по партам с журналом бегал.

Я ш а. После урока его к себе вызвал директор, велел показать дневник.

Б а с и л о в. Ну?

Я ш а. Ганька не хотел, директор его припер к стенке. Ганька показал. А там все отметки переделаны. Двойки на четверки. Тройки на пятерки. А теперь он еще журнал сжег.

Б а с и л о в. Его из школы исключат.

Я ш а. Исключат. Я к директору иду.

Б а с и л о в. Какой же ты товарищ?

Я ш а. Я ему не товарищ!

Б а с и л о в. Пропал Ганька Семушкин!

А в сорок девятой квартире  В с е в о л о д  К а р а к а ш  ждет друзей детства. Один уже пришел — это ровесник Всеволода  В а с ю к о в, сержант милиции.

Посредине комнаты под люстрой, украшенной плакатом «Здравствуйте, друзья детства!», большой сервированный круглый стол с цветами, шампанским… Каракаш читает, Васюков слушает.

К а р а к а ш. «…А когда они не виделись два дня, как она тосковала!.. Как-то они даже поклялись друг другу в вечной любви… Это, конечно, было очень смешно. Ночь. Кладбище. Лопухи. И они сидят на плите могилы безвременно погибшей восьмидесятилетней старухи. И луна. И черные ягоды шелковицы…»

В а с ю к о в. Что же тут смешного? Не пойму.

К а р а к а ш. Подожди. Это очень веселый юмористический рассказ. (Читает.) «А потом экзамены, конец школы, отъезд из родного города… Перед отъездом он подарил ей на память перочинный ножик, хороший такой ножик — десять предметов: ножницы, шило, два ножа… Потом письма все реже… И вдруг, как землетрясение: она вышла замуж и уехала в другой город. Он уже кончал университет, был комсомольским секретарем. Но едва оставался один — тоска заливала его с ног до головы… Где она?.. Один раз он видел ее в театре. Как странно… Давали «Ромео и Джульетту». Другой раз на улице. Он подошел к ней и поздоровался… Она прищурилась и не ответила. С ней был носатый человек в очках, седой… Очевидно, муж. Он слегка прихрамывал…» Ну как, смешно?

В а с ю к о в. Нет, не очень.

К а р а к а ш. Будет смешно. «И снова она ему снилась, снова щемило его сердце, когда он проходил мимо театра, где давали «Ромео и Джульетту». Он искал ее на улицах Москвы, в скорых поездах, идущих на Восток, в городах Южного Урала… А когда видел из окна вагона старое кладбище, он кряхтел и отворачивался. Ему все казалось, что вот-вот войдет она в вагон, он возьмет ее за руку и скажет про свою любовь. А она улыбнется, на правой щеке у нее появится ямочка, и она скажет, как тогда на кладбище: «Меня не надо любить, дурак».

В дверь стучат.

Да!

За дверью голос: «Телеграмма».

(Взял телеграмму. Читает.) «Приехать на встречу друзей не могу тчк Занят тчк Приветствую товарищей Козел». Вот тебе на!

В а с ю к о в. Он всегда был плохим другом. Читай дальше. Все?

К а р а к а ш. Ну да. Небольшой юмористический рассказ. Про одного знакомого. Тоже прокурор. Как ты думаешь, можно из этого сделать комедию?

В а с ю к о в. Вряд ли.

К а р а к а ш. Мало смешно?

В а с ю к о в. Да нет, совсем не смешно. И конца нету.

К а р а к а ш. Да, конца нет. Но конец я еще придумаю. Странно, почему не смешно…

В а с ю к о в. Ты врешь, Каракатица! Это ты про себя писал. И чтоб доказать самому себе, что ты стал равнодушен, ты хотел написать юмористический рассказ… Юмористический. А не смешно.

К а р а к а ш. Честное слово, я тут ни при чем. Какая чепуха! Разве это похоже на меня? Это про одного типа. Я даже могу сказать его фамилию. Пожалуйста. Аметистов. Его фамилия Аметистов! А ты в милиции работаешь?

В а с ю к о в. Я, знаешь, боюсь, что друзей детства всех в лицо не узна́ю.

К а р а к а ш. Меня ведь узнал.

В а с ю к о в. Ты другое дело. А вот на что мне со всеми видеться — не понимаю, честное слово, не понимаю. И зачем ты это затеял?.. Да я думаю, что никто и не приедет.

К а р а к а ш. Ты смеешься!

Входит  Л и д и я  В а с и л ь е в н а.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Сева, там приехал…

К а р а к а ш. Ага, приехал! А ты говоришь… Кто?

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Басилов — наш сосед, паровозный машинист. Он, когда ушел в рейс, по ошибке захватил ключ от почтового ящика. А за это время вот сколько писем накопилось. И все тебе.

К а р а к а ш (распечатывает одно письмо, читает). «Чертовски обидно. Всеволод, но ни я, ни Люся не приедем. Заняты как собаки. Передай приветы…»

В а с ю к о в (вскрывает другое письмо). От Борьки. Началась посевная. Никак… жалеет…

Каракаш и Васюков по очереди читают письма.

К а р а к а ш. «Ребята, как обидно…», «До последнего дня я думал, что смогу…»

В а с ю к о в. «Довожу до сведения, что в настоящий момент, ввиду…»

К а р а к а ш. «На следующую-то встречу я обязательно выберусь…»

В а с ю к о в. «Адресат выбыл».

К а р а к а ш. Все?

В а с ю к о в. Все.

К а р а к а ш. А от Мухи Кузнецовой нет письма?

В а с ю к о в. Нет ни от какой мухи.

К а р а к а ш. Еще приедет кто-нибудь.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Как же так, Сева? Ведь ты же со всеми списался, так израсходовался сегодня. Лучше бы ты в Гагры поехал.

К а р а к а ш. Заняты люди. Как ты не понимаешь! Васюков здесь, ты, я, сейчас еще один небольшой парнишка придет — вот вчетвером и отпразднуем встречу друзей. Шампанское! Бокалы!

В а с ю к о в. Только я должен на дежурство идти в девять часов.

К а р а к а ш. А когда освобождаешься?

В а с ю к о в. Завтра…

К а р а к а ш. Ну, тогда без тебя.

В а с ю к о в. Но завтра я обязательно приду. Или позвоню. Или еще лучше — ты ко мне позвони.

К а р а к а ш. Ладно.

В а с ю к о в. До свиданья, Лидия Васильевна. Пока, Севка. (Уходит.)

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. А какого ты парнишку пригласил?

К а р а к а ш. Из вашей школы. Ганька Семушкин. Шестиклассник. Знаешь?

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Очень хорошо знаю. Он чуть не довел меня сегодня до сердечного припадка.

К а р а к а ш. Как? И ты молчала?! Сейчас… (Бежит к двери.)

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Куда ты?

К а р а к а ш. Я найду этого шалопая, я его заставлю понять, что он шалопай!

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Я пойду с тобой. Мне нужно поговорить с его родными.

К а р а к а ш. Ты никого не застанешь. Он сказал, что отец в командировке, а мать где-то на Севере… Я его приведу сюда. Он, по-моему, очень интересный парнишка… И глаза у него такие знакомые… Он сегодня именинник. Сейчас приведу. (Выбегает из комнаты.)

Лидия Васильевна одна у стола, заставленного угощениями.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Вот тебе, Севочка, и встреча друзей детства! (Гасит свет.)

На черном дворе, на дровах, недалеко от мусорных ящиков сидят  Г а н я  С е м у ш к и н  и  Я с и к. Начинает темнеть. Через арку виден парадный двор; возвращаются с работы  ж и л ь ц ы, зажигается в окнах электричество.

Я с и к. Прибежал весь в волосах, злой… Прямо к Филину. «Где, говорит, Ганька Семушкин?» — «А я почем знаю». — «Где его квартира?» — «Квартира-то его вот, да в квартире-то его нет». — «Ну, я, говорит, найду, я, говорит, ему все зубы выколочу». Тебе все зубы выколотит.

Г а н я. Руки обломает. Думает, он прокурор, так ему детей драть можно. За это сам под суд пойдет. И в газете пропишут. Это ему не Николай Второй.

Я с и к. «Он, говорит, мою мать до сердечного припадка довел! Они смерти старого человека хотят. Я, говорит, за маму никого не пощажу».

Г а н я. Ну и пусть проваливает со своей мамой. Пусть только тронет.

Я с и к. А еще приходили во двор директор и Яшка Полтавский. Нашли в снеготаялке обгоревший журнал вашего класса.

Г а н я. Нашли?!

Я с и к. Директор сказал Яшке выяснить, кто его сжег.

Г а н я. Ну?

Я с и к. А Яшка ходил-ходил, шпионичал-шпионичал, всех допрашивал, у Филина выпытывал, у Зойки выпытывал… Ну, и узнал.

Г а н я. Кто же это?

Я с и к. Ты.

Г а н я. Ха!

Я с и к. Все на тебя показали. Я слышал, как Яшка Басилову сказал. Они вдвоем к директору пошли.

Г а н я. На меня говорить?

Я с и к. А зачем ты его в снеготаялку бросил?

Г а н я. Затем, что там одни двойки мне стоят. Отца вызывают, на второй год сговариваются меня оставить.

Я с и к. Теперь тебя совсем выгонят. Яшка Басилову сказал.

Г а н я. Факт, выгонят.

Я с и к. А Каракаш все зубы вышибет. А Новоселов не велит Вальке с тобой водиться. И никому ребятам с тобой водиться нельзя будет. Мне вон мать и так уже надоела. Чуть я что не так сделаю, она кричит: «У Ганьки набрался, у хулигана! Его в колонию надо отправить, чтоб других не отравлял!» Тебя в колонию надо отправить…

Г а н я. Мой отец возьмет свои боевые подарки и пойдет к Ворошилову. «Погляди, маршал, что с моим делают». Он их всех намахает… Или я сам как возьмусь! Все восемь томов истории девятнадцатого века прочту. Твой Басилов сразу затрещит.

Я с и к. Не успеешь. Тебя выгонят.

Г а н я. Ну и что? А я поезд от крушения остановлю — кто мне тогда что сделает? Или диверсантов поймаю.

Я с и к. Это на границу надо ехать.

Г а н я. И поеду. На Алдан поеду золото рыть. Привезу самородок в шесть кило, нате вот… жертвую на танк. Только меня к себе возьмите связистом. Думаешь, не возьмут? Я навру, скажу, что мне шестнадцать лет, скоро семнадцать будет, добровольцем иду. Брата моего убили, так я вот иду.

Я с и к. У тебя же нет братьев.

Г а н я. Это не важно. Я побратаюсь с командиром, а его убьют.

Я с и к. А вдруг не убьют?

Г а н я. Дурак! Ты думаешь, я тебе Зойка! Или Басилов? Или Яшка-доносчик? Мне ваша школа как собаке зубной порошок нужна. Я и так все знаю. ГТО первой ступени сдал? Сдал. С парашютом прыгал? Прыгал.

Я с и к. А где твой значок?

Г а н я. Еще не выдали, не было у них. Завтра зайду получу. А то еще шел я как-то по Жуковской улице, вижу — дым, пожар. Маленький деревянный домик так и пылает. А со всех сторон к нему мчатся пожарные части: Загородная, Железнодорожная, Кривоколенная… В окне четвертого этажа вся в пламени женщина…

Я с и к. Ты же говорил, что домик маленький, деревянный…

Г а н я. А четыре этажа — это что, большой, по-твоему? Теперь по шестнадцать этажей строят. Она зовет на помощь. Пожарники лестницы устанавливают. А она хочет прыгать вниз. «Разобьешься!» — ей кричат. Тут я хватаюсь за водосточную трубу, спасаю женщину, имени своего не говорю и скрываюсь в толпе. Меня ищут, а меня нет.

Я с и к. Ну, и…

Г а н я. Так и не нашли.

Я с и к. Почему же ты не заявился?

Г а н я. Что я, трепач, чтоб в таком героизме сознаваться? Пусть ищут.

Я с и к. Я б сознался.

Г а н я. Ты еще маленький. А у меня и так две медали за спасение утопающих есть. Я их не ношу.

Я с и к. А ты… не врешь, Ганька?

Г а н я. Не ношу я эти медали!

Я с и к. Нет, про все. Про женщину, про утопающих.

Г а н я. Ну да, только у меня и дел сидеть тут с тобой и врать! Это они в школе думают — раз уроков не сделал, ты и не человек. Уроки! Если б они знали, какие я ежедневно героизмы совершаю! Кто? Ганька! Рыжий такой? Не рыжий, а русый.

Я с и к. А сегодня ты какой героизм совершил?

Г а н я. Сегодня еще не успел. Думаешь, это так легко. Ребенок! Ходил по улицам, смотрел. Хотел старуху через площадь перевести — нет старухи, кошелек ходил искал, чтоб отдать владельцу, — никто не теряет. В трамвай сел, сейчас, думаю, карманника поймаю, в милицию поведу, — нету карманников. Ничего подходящего лету, проявить себя невозможно. А мне надо, Ясик, ой как надо проявить себя! Был бы сейчас перелет через полюс — в крыло бы спрятался, зайцем бы пролетел. Меня исключают, педагогический совет, а меня нет. «Кто за то, чтоб исключить Семушкина? Поднимите… что? Руки!» Вдруг врывается Коля — комсорг. Красный весь. «Стойте!» — кричит. «Не голосуйте! — кричит. — Он герой! Он сейчас уже над проливом Лаперуза пролетает!» Тут весь педагогический совет краснеет, директор бледный, у всех руки опускаются.

Я с и к. А ты им радиограмму давай!

Г а н я. Да! Прощаю вас, жалкие люди…

Я с и к. Хорошо бы тебе полететь!

Г а н я. Самое время.

Я с и к. А если тебе вдруг открыться, что ты женщину из пожара спас?

Г а н я. Не поверят.

Я с и к. Она тебя узнает.

Г а н я. Темно было.

Я с и к. Сейчас на реке ледоход пошел. Может, ты бы там кого-нибудь спас?

Г а н я. Был я там, никто не тонет. Милиционер стоит.

Я с и к. А если бы ты спас кошку или ребенка, это ведь такой же почет, как и на самолете?

Г а н я. Даже еще больше. (Смотрит на Ясика.) А ты на Москве-реке был?

Я с и к (не понимает, почему Ганя на него так пронзительно смотрит). Бы-ыл…

Г а н я (смотря Ясику прямо в глаза). Ты про Папанина знаешь?

Я с и к (отворачиваясь). Знаю.

Г а н я. Иди!

Я с и к. Куда?

Г а н я. Иди к Каменному мосту, там лестница прямо к реке спускается. Выбирай себе льдину побольше, садись на нее и поднимай флаг.

Я с и к. Какой флаг?..

Г а н я. Иди, я тебе говорю! А я у моста стоять буду, ты кричать начнешь, флагом махать, я в воду, и тебя со льдины сниму. Ты Папанин, я — Водопьянов. Оба герои.

Я с и к (тихо). Я боюсь.

Г а н я (зловеще). Боишься? А когда я гибну, ты не боишься? Когда меня топят со всех стопой — не боишься? Выручить товарища не хочешь? Прославиться боишься? Червяк!

Я с и к. Льдина перевернется. Ты не успеешь.

Г а н я. Слушай, Ясик, ты меня давно знаешь. Ты еще совсем дитя был, а я уже ходил в школу. Я тебя человеком сделал, во все наши игры принимал, когда тебя мальчишки из третьего дома излупили, я им войну объявил. Скоро мы совсем уже вырастем. Ты будешь в шестом классе, а я буду уже студент или летчик. Тогда я тебя над всей Москвой на самолете кружить буду. Я тебя в школе никому обидеть не дам. Да и не нужно. Разве тебя тронет кто, если завтра в «Правде» будет написано: «Происшествие. Школьник Евгений Семушкин спас во время ледохода героически забравшегося на льдину Ясика Цыпленкова». Ну, решай! Ну, скорей! Если делать — так сегодня, потому что завтра меня уже выгонят. Ну! От тебя зависит. Это же вопрос жизни и смерти школьника Евгения Семушкина.

Я с и к. Пойдем!

Уходят. С другого конца двора выбегает  м а л е н ь к а я  д е в о ч к а.

Д е в о ч к а. Ясик!

Зовет и сталкивается с входящими во двор соучениками Гани — Я ш е й  П о л т а в с к и м  и  Б а с и л о в ы м.

Б а с и л о в. Твой Ясик с Ганькой куда-то побежал…

Д е в о ч к а. Я-си-ик!.. (Уходит.)

Я ш а. Значит, его нет дома?

Б а с и л о в. Отец дома.

Я ш а. Где он живет?

Б а с и л о в. Кажется, за аркой.

Я ш а. Живете в одном доме — и «кажется».

Б а с и л о в. Отвяжись! Не был я у него никогда. И никто из ребят не был. Не зовет. Что мы, силой к нему полезем?

Я ш а. Ну, сейчас мы этому отцу все выложим. Вот ты — он, а я — я. Постучались. «Войдите». Здрасьте. Вы отец Семушкина?

Б а с и л о в. Я.

Я ш а. Нет, вы ему не отец!

Б а с и л о в. Что такое?

Я ш а. Если вы отец, почему вы никогда у сына в школе не были? Почему не ответили ни на одно письмо директора? Почему даже по телефону не позвонили?

Б а с и л о в. Я… я… был занят. Мне не до вас.

Я ш а. А нам до вас. Из-за вашего сына весь класс штрафной ротой называют.

Б а с и л о в. Мне нет дела до вашего класса. Мой сын никогда себе этого не позволит. Он очень хороший мальчик. Это его школа развратила.

Я ш а. А вы знаете, что ваш сын сегодня бросил классный журнал в снеготаялку? Я об этом сегодня же расскажу директору.

Б а с и л о в. Не может быть!

Я ш а. Ага! Не может быть? А вы знаете, что его дневник полон подчисток, что он самый последний ученик, что из-за него сегодня Лидия Васильевна ушла в слезах из школы? Если вы ответственный работник, вы должны понимать, что иметь такого сына — это позор.

Б а с и л о в. Позор!

Я ш а. Если вы не примете мер, мы пойдем к вам на службу и расскажем там, какой вы отец!

Б а с и л о в. Расскажем!

Я ш а. Школа тут ни при чем! Вашего сына так избаловали дома, что никто в школе его не может остановить. Воображаю, что он вытворяет в своей квартире, ваш «хороший мальчик». Довольно!

Б а с и л о в. Довольно!

Я ш а. Что довольно?

Б а с и л о в. Довольно его терпеть!

Я ш а. Ты за отца говори.

Б а с и л о в. Не хочу. Пошли!

Я ш а. Пошли!

В маленькой, изолированной комнатке-квартире (раньше здесь, очевидно, было помещение для лифтера) на первом этаже, под лестницей, живут Семушкины. У окна спиной к зрителю высокое кресло.

В дверь стучат. Неизвестно откуда скрипучий голос отвечает: «Войдите!»

Я ш а  и  Б а с и л о в (входят, останавливаются у дверей). Здравствуйте!

Им никто не отвечает.

Б а с и л о в. Нет никого.

Я ш а. Кто же нам сказал «войдите»?

Б а с и л о в. Послышалось.

Тот же скрипучий голос говорит: «Здравствуйте, ребята!» Ребята оглядываются — никого. «Подойдите!» У окна, глубоко в кресле, невидимый вошедшим и зрителю, сидит  ч е л о в е к. Яша подходит к креслу. Басилов идет за ним.

Ч е л о в е к. Если хотите со мной говорить, поверните кресло. Оно легкое.

Яша и Басилов поворачивают кресло вместе с сидящим в нем человеком, старым, худым, в халате. Говорит он с трудом, двигает только левой рукой, левая часть лица неподвижна.

Я ш а. Мы товарищи… соученики Гани… А вы его бабушка?

С е м у ш к и н. Я его отец.

Я ш а  и  Б а с и л о в. Отец?

С е м у ш к и н. Садитесь. Вот на стул и на кровать.

Ребята усаживаются.

Простите, не могу вас ничем угостить — я почти не двигаюсь. То есть, нет, конечно, я двигаюсь, только очень медленно. Вот год назад я совсем не ходил. А теперь, например, я свободно могу дойти до двери и обратно. На это уходит не больше двадцати семи минут.

Я ш а. Мы ничего не хотим. Спасибо.

Б а с и л о в. Вы больны?

С е м у ш к и н. Глупейшая история. В семнадцатом году я возвращался с германского фронта на крыше поезда. Заснул, поезд остановился. Я упал вниз, сильно расшибся, потом выздоровел, работал… А вдруг три года назад заболел гриппом, и вот видите. Удар, паралич… Вы разве не знаете об этом? Ганя вам не рассказывал?

Б а с и л о в. Рассказывал, только не об этом. Как вы на транспорте работаете, всюду ездите…

Я ш а (незаметно для старика толкает Басилова в бок). Путаешь все. Это не Ганька, это другой рассказывал.

С е м у ш к и н. Конечно. Ганя этого не мог говорить. Я служил до болезни калькулятором…

Б а с и л о в. Это он не о вас…

С е м у ш к и н. Ведь вы товарищи Гани? Я так много знаю о всех вас. Вот вы, наверно, Яша Полтавский — председатель отряда?

Я ш а. Правильно.

С е м у ш к и н. Вы писали киносценарий. Ну как, готово уже?

Я ш а. Все времени нет.

С е м у ш к и н (Басилову). А вы, вы, наверное, Сережа Мулин?

Б а с и л о в. Нет, я Басилов.

С е м у ш к и н. А, Басилов! Это вы принесли в класс ежа? Попало вам?

Б а с и л о в. Нет, я его домой взял. Кормлю свежими мухами.

С е м у ш к и н. Ему еще молоко можно давать. (Оживился.) Как хорошо, ребята, что вы зашли. Ко мне уже давно никто не ходит. Все заняты.

Б а с и л о в. А где ваша жена?

Яша толкает его.

С е м у ш к и н. У меня нет жены.

Б а с и л о в. Ну, а родственники, знакомые?

С е м у ш к и н. Заходит иногда одна старушка да дворник Филин, а родственников у нас нет, мы ведь не местные. И Ганя очень занят. Вот и сейчас, он ведь до сих пор еще не возвращался.

Б а с и л о в. Уроки давно кончились.

С е м у ш к и н. Он, наверно, общественную работу ведет. Или гуляет. Нет, он не гуляет — знает ведь, что я еще не обедал. Скоро прибежит из школы, сготовит обед, посуду вымоет, за лекарством сбегает, постель постелет, уберет комнату… где ж тут гулять.

Я ш а. Он… вам обед готовит?

С е м у ш к и н. Да. И завтрак и ужин.

Б а с и л о в. Квартиру убирает? Посуду моет?

С е м у ш к и н. Да… приходится.

Я ш а. А это… обеды хорошие?

С е м у ш к и н. Ну, как мальчик, ребенок, может готовить? Я ему вслух рецепты из поваренной книги «Подарок молодым хозяйкам» читаю, а он готовит. Оладьи хорошо делает, яичницу, котлеты. А супы хуже.

Я ш а. Послушайте… А кто вам белье стирает, полы моет?

С е м у ш к и н. Ганя.

Б а с и л о в. А на рынок кто ходит?

С е м у ш к и н. Ганя. Он и за пенсией бегает и письма за меня пишет. Он даже… бреет меня ловко так… (Всхлипывает.) Не думал я, что у меня такой сын будет… Ведь это ангел, ангел-хранитель… (Слеза течет по его худой щеке.) Нет, не надо воды. Лучше капли, пять капель. Спасибо… Ведь ему только четырнадцать лет сегодня исполнилось. А он… Ведь он уже год в кино не был. Товарищи ему рассказывают, а он мне. Я говорю — иди сам посмотри, а он денег жалеет. А нас двое. Он ведет все хозяйство, и еще три рубля в месяц на газеты остается. Вот сегодня его день рождения, а мне ему даже нечего подарить. В старых вещах я нашел ножик — не помню, откуда он у меня. Интересный такой ножик — десять предметов: два ножа, ножницы, штопор… Вы откройте, откройте… Хочу ему подарить. Как вы думаете — ему понравится?

Б а с и л о в. Хороший ножик.

С е м у ш к и н. Ведь он до полночи не спит, обед на завтра сготовит, постирает, уберется — и за уроки. Пять минут посидит над учебником и над книгой засыпает. А завтра приходит из школы — «отлично»! По математике пять! По географии пять! По истории пять! За весь год только две четверки. А вы тоже так учитесь?

Б а с и л о в. Нет.

Я ш а. Мы хуже… немножко хуже.

С е м у ш к и н. Вот видите! А у вас ведь времени для уроков больше и условия другие. Ну, правда, у него способности невероятные.

Я ш а. Да… способности есть.

С е м у ш к и н. Есть, есть! А как к нему относятся товарищи, педагоги? Любят его?

Б а с и л о в. Вот…

Я ш а. Да!

С е м у ш к и н. А как же его не любить! Ведь он был раньше ужасный шалун. Живой такой, энергии целый вулкан. Но доктор сказал, что он не должен меня волновать, что при малейшем волнении я могу… Что?

Я ш а. Вы успокойтесь, вы такой бледный стали…

С е м у ш к и н. Ничего, ничего… Значит, он хороша ведет себя в школе?

Я ш а. Здорово! Здорово ведет себя!

С е м у ш к и н. Вот видите…

Б а с и л о в. Мы лучше уйдем.

С е м у ш к и н. Нет, подождите, он сейчас вернется… Дайте еще пять капель… Просто я не видел давно людей… А вы его друзья, вы его большие товарищи?

Б а с и л о в. Да, мы его большие товарищи.

Я ш а. Вам, наверно, обедать пора, а Гани еще нет. Давайте я вам подогрею.

С е м у ш к и н. Нет, я не хочу… Ничего… Вы посидите тут… а я немного вздремну… Вы почаще приходите… Я скоро…

Пауза. Перочинный ножик падает из рук старика. Яша и Басилов, не глядя друг на друга, на цыпочках идут к двери. Старик спит. Дверь тихонько закрывается.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Тот же вечер. Тот же двор, освещенный большими электрическими фонарями.

В то время, когда ребята входили в квартиру Семушкина, во двор спустилась с большим букетом белой сирени  п о л н а я  ж е н щ и н а — мать Ясика — и подошла к дворнику  Ф и л и н у. По дороге она взывает.

М а т ь  Я с и к а. Ясик, иди ужинать! Ясик! Вот я иду к тебе. (Филину.) Товарищ дворник! Герой Советского Союза Новоселов уже дома?

Ф и л и н. Нет, еще не вернулся.

М а т ь  Я с и к а. Когда приедет, передайте ему. (Дает букет.) Только не говорите, от кого. Скажите — просто от невидимки.

Ф и л и н. Скажу. (Уносит букет в свою будку.)

М а т ь  Я с и к а. Ясик! Ужинать! (Уходит в дом.)

Во двор вернулись  Г а н я  и  Я с и к. Ясик дрожит, мокрый костюм прилипает к телу, струйка воды стекает с одежды и оставляет мокрый след. Ясик плачет и размазывает по лицу грязные слезы.

Г а н я. Вот и пришли. Не реви, дура.

Я с и к. Да, не реви… Как я теперь домой вернусь — мать увидит, что я весь мокрый.

Г а н я. Окажи, что дворник поливал улицу и облил тебя.

Я с и к. Да… поливал… (Чихает.) Вот теперь заболею… (Чихает.)

Г а н я. Перестань чихать, будь мужчиной… Мало ли что в жизни происходит!

Ясик чихает.

На́ тебе мой пиджак — грейся. Тихонько зайди в дом и сразу в кровать под одеяло. Перестань чихать!

Я с и к (чихает). Да… А куда одежу?

Г а н я. Под кровать кинь.

Я с и к. А утром?

Г а н я. До утра просохнет.

Я с и к. Под кроватью не просохнет. (Чихает.)

Г а н я. Ты не чихай, я тебя прошу. Ты отвлекайся, думай о красном автобусе или о самолетах… Вот, например, медведи по тайге ходят, пчелы летают, водопад…

Ясик чихает.

Ну, давай я тебе лицо разотру, чтоб оно красное стало. Не вздыхай так. Сейчас ляжешь, заснешь, до утра все и пройдет. А завтра лежи весь день в постели, говори — голова болит, одежда-то под кроватью за день высохнет. Связался я с тобой!

Я с и к. Не три так лицо.

Г а н я. Вот теперь хватит. А то совсем фиолетовый. Давай я тебе штаны немножко выжму…

Я с и к. А милиционер не найдет теперь нас?

Г а н я. Нет, мы далеко убежали. Что же ты, Ясик, за человек! С тобой совершенно нельзя было связываться! Только залез на льдину, начал кричать, как псих, а когда я бросился спасать — тебя уже милиционер вытащил.

Я с и к. Да… как другая льдина налетела… как я перевернулся… как я закричу…

Г а н я. А зачем на меня сказал? Такая толпища собралась, а ты при всех начал кричать, что это я тебя подговорил на льдину залезть, чтоб потом спасти. Невыдержанный ты человек. Ведь меня чуть не убили. Спасибо милиционер не дал.

Я с и к. Да… А зачем ты сказал, что я твой брат и все вру?

Г а н я. А что мне было делать! Ведь это могло судом кончиться. Ну, иди домой. Э-эх, работник! Только не болтай, слышишь? А то мне совсем тогда конец. Иди и сразу в кровать. Давай пиджак.

Ясик чихает, всхлипывает и заходит в дом. Ганя идет к своей квартире. Ему навстречу  Ф и л и н.

Ф и л и н. Там до тебя гости пришли. У старика сидят. Пионерчик ваш Яшка, что ли. И Басилова сынок.

Г а н я. Кто же их пустил?

Ф и л и н. Сами пошли.

Г а н я. Как же так, Филин? Ведь они отцу все расскажут. Про дневник, про снеготаялку, про историю. А отцу волноваться нельзя. Ведь меня и так из школы выгоняют. А я сам не пойду завтра в школу.

Ф и л и н. Ну, ну…

Г а н я. Не пойду — и все.

Ф и л и н. Что же ты делать будешь?

Г а н я. На Алдан поеду… золото добывать.. Ты тут за стариком посмотришь — я вам буду деньги высылать. Приеду, лучших профессоров-гомеопатов найду — лечите старика. Самые дорогие лекарства давайте — заплачу. Думаешь, Филин, я фантазирую? Нет, я твердо решил. К морю его повезу. Ты был у моря, Филин?

Ф и л и н. Не пришлось.

Г а н я. И я не был. Оно такое, что совсем берегов нету. Один берег есть, а других нету. Как тысяча наших дворов.

Ф и л и н (недоверчиво). Тысяча?

Г а н я. Ну, семьсот пятьдесят. И лодки на нем, и дозорные корабли, большие, как наш дом, в темноте ходят, и луна.

Ф и л и н. Ты брось баловать, Ганька. Пойди к директору, повинись, скажи — не станешь больше.

Г а н я. Да я уж тысячу раз говорил.

Ф и л и н (недоверчиво). Тысячу?

Г а н я. Ну, семьсот пятьдесят! Не верит он больше мне. Зачем они к отцу пошли? Давно?

Ф и л и н. Да уж с полчаса.

Г а н я. Если отцу скажут — убью их. А ведь они скажут. Они затем и пошли!

Ф и л и н. Не ладно ты, парень, живешь. Не ладно… (Отходит.)

Ганя хочет заглянуть в окно своей квартиры, но навстречу ему из парадного выходит мрачный  К а р а к а ш.

К а р а к а ш. А-а! Вот я тебя наконец нашел!

Ганя бросается к воротам, Каракаш делает несколько шагов за ним.

Ну, куда ты, чудачок!.. Чего ты бегаешь, как заяц… Иди, поговорим с тобой…

Ганя бежит к воротам, подбегает к Филину.

Г а н я. Что же это такое?! В квартиру не войдешь — прокуроры гоняются, из школы исключают, отцу жалуются… (Убегает за ворота.)

К а р а к а ш. Я с ним поговорить хочу, а он бегает… Чего это он?..

Ф и л и н. Оставьте вы его… не до вас тут…

К а р а к а ш. Меня никто не спрашивал?

Ф и л и н. Никто.

К а р а к а ш. Ты скажи, чтоб он ко мне зашел… (Уходит в дом.)

Из парадного выходят  Я ш а  и  Б а с и л о в. Они подавлены тем, что видели.

Я ш а. Тихонько… Не спотыкайся.. Живешь от рождения в этом доме, а где ступеньки — не знаешь.

Б а с и л о в. Да… Живешь от рождения, а не знаешь.

Я ш а. Ну ладно.

Б а с и л о в. Ты куда?

Я ш а. Никуда.

Б а с и л о в. В школу не пойдешь? Тебя директор ждет.

Я ш а. Не пойду.

Б а с и л о в. А что ему завтра скажешь?

Я ш а. Не знаю.

Б а с и л о в. Он ведь только предлога ждет, чтоб исключить Семушкина.

Я ш а. Я спать пойду домой.

Б а с и л о в. И я пойду спать.

Я ш а. Слушай, Басилов! Придет завтра перед уроками директор к нам в класс и спросит: кто сжег журнал? Тогда ты, Басилов, вставай и признавайся.

Б а с и л о в. В чем признаваться?

Я ш а. Во всем. Как ты обошелся с журналом. Как расшалился и нечаянно порвал его, а потом струсил и бросил в огонь.

Б а с и л о в. Я?

Я ш а. Я бы сам признался, да мне не поверят. Я в это время с комсоргом у директора в кабинете сидел.

Б а с и л о в. А я?

Я ш а. А ты живой парень, первый ученик, и поведение отличное, взысканий нету. Тебе — ну, выговор вынесут, ну, родителей позовут, ну, в отряде проработают… А Ганьке, знаешь, что будет?

Б а с и л о в. Ладно.

Я ш а. Согласен?

Б а с и л о в. Ладно, сказал. И все.

Я ш а. Я еще зайду к Ганьке попозже. Тебе свистну — выходи во двор…

Б а с и л о в. Зачем, скажи, он врал, что отец на транспорте работает. Зачем?

Я ш а. Кто его знает! Кто его знает, зачем люди врут…

Басилов уходит в дом, Яша на улицу. Из правого парадного выходит  Л а п и д и с. Кричит Филину.

Л а п и д и с. Он уже прибавил двадцать четыре грамма! Не может быть, чтобы и другие дети так быстро прибавляли в весе.

Ф и л и н (равнодушно). Сердечное поздравление. На дежурство направляетесь?

Л а п и д и с. Да. Ночью мне опять будут звонить из родильного дома. Все-таки удивительно милые, отзывчивые люди. Вы знаете, Филин, о чем я думал ночью? Я ни минуты не спал. Я думал. Очень неприятно, что моему Светику (я его назову Светозаром — ничего?) придется воспитываться в этом дворе. Его могут обидеть. Вот, например, этот рыжий, за которым гонялся сейчас гражданин…

Ф и л и н. Ганя Семушкин.

Л а п и д и с. Этот Семушкин отчаянный шалун. Вот он в воротах стоит. (Озабоченный судьбой маленького Светозара, он уходит, по дороге бросая негодующий взгляд на Ганю.)

Г а н я  подходит к Филину.

Ф и л и н. Ну, не уехал я а Алдан?

Г а н я. Еще уеду. Ушли от отца?

Ф и л и н. Ушли.

Ганя идет к себе.

За воротами автомобильная сирена. Филин открывает ворота. Во двор въезжает маленькая машина — голубой «Оппель». За рулем загорелый, в кожаном пальто, веселый, широкоплечий  Н о в о с е л о в. У подъезда машина останавливается. Из машины выпрыгивает  В а л я. За ней Новоселов.

Н о в о с е л о в. Филин! Посмотри, друг, за машиной, я через час обратно покачу. Валюха! Держи ключи! Я побежал, а ты пока вытри стекла и закрой ее.

Филин подносит ему букет белой сирени.

Что это?

Ф и л и н. Тут у нас одна толстуха такая живет. Передайте, говорит, от невидимки.

Н о в о с е л о в (хохочет). От невидимки! А сколько сейчас времени?

Ф и л и н. Девятый.

Н о в о с е л о в. Ого! Передай привет невидимке!

Берет букет и убегает в дом.

В а л я (Филину). У папы сегодня ночью большой тренировочный полет — на четыре тысячи километров. И все вслепую.

Ф и л и н. Как это вслепую?

В а л я. Только по приборам.

Ф и л и н. А ежели приборы не годятся, — значит, потерял летчик дорожку?

В а л я. Да.

Ф и л и н. И такой летчик есть в нашем доме. Дружок твой Ганька. Совсем вслепую летает. (Уходит за ворота.)

Валя подходит к окну Семушкина и зовет.

В а л я. Ганя! Семушкин! Выйди на минутку.

Выходит  Г а н я  без пальто.

Г а н я. Тише, отца разбудишь. Я пришел, он уже спит…

В а л я (обиделась). Пожалуйста. (Идет к дому, размахивая ключиком, от машины.) Воображала!

Г а н я. Ну, чего тебе?

В а л я. Ничего.

Г а н я. Ты ведь звала.

В а л я. Я сегодня с папой в Химки ездила. Опять полтора километра сама машину вела — папа учил. Это совсем не трудно. Хочешь, покажу? Можно в один день научиться.

Г а н я. Рассказала отцу, чего сегодня в школе случилось?

В а л я. Вот еще. У него тренировочный полет. Расстраивать человека из-за пустяков!

Г а н я. Все равно придется рассказать.

В а л я. Не придется. Он только через сутки домой вернется, а потом отдыхать будет, а потом все и забудет. А какое мороженое вкусное в Химках, с холодной вишней… Вот скоро поедем с тобой одни, без папы, за город, я тебя учить править буду. Ладно?

Г а н я. Не ладно. Уезжаю я.

В а л я. Куда?

Г а н я. Отсюда не видно.

В а л я. Врешь ты!

Г а н я. Тогда узнаешь.

В а л я. Надолго?

Г а н я. Может, на год, может, на два.

В а л я. А я?

Г а н я. Что ты? Я тебе писать буду.

В а л я. Куда же ты поедешь?

Г а н я. Всякие есть места… Сейчас сидел за столом, думал… А лампу газетой закрыл, чтобы на отца свет не ложился… А форточка открыта. И ветер газету раздувает так, раздувает. А я прямо за столом и заснул. И спал я только одну минуту… И сразу будто я в лодке, а газета парус, и лодка едет, едет по всему дому, сквозь станы, прямо по квартирам, по коридорам, по лестницам… И все спят. А я один плыву… И меня зовут: «Эй, на «Гремящем»! Ганя! Семушкин!.. Выйди на минутку!». Я просыпаюсь… Отец дремлет… А ты меня через форточку зовешь… Правда, наш дом похож сейчас на корабль в море ночью, а?

В а л я. Ты серьезно едешь?

Г а н я. Серьезно. Ты видела море? Не в кино, а на самом деле?

В а л я. Видела, в Ялте.

Г а н я. Какое оно?

В а л я. Оно такое… Оно похоже на траву, если трава далеко и ее много… А иногда на туман. Ты серьезно едешь?

Г а н я. А что мне делать?! Ведь журнал-то сегодня в снеготаялку бросил я.

В а л я. Ты?

Г а н я. А Яшка узнал… рассказал директору, и отцу моему сказал, и меня завтра из школы выгонят — они уже все решили. А родители со всего дома на меня заявления пишут, что я их детей гублю. Я сегодня Ясика чуть не погубил в речке. А тут еще Каракаш, такой лохматый, бегает, сын Лидии Васильевны, бить меня хочет за мамашу. У нее сегодня из-за нас сердечный припадок был.

В а л я. Что же делать, Ганя? Надо отряд собрать, товарищей…

Г а н я. Товарищи меня защищать не будут. Я для них первый дезорганизатор, весь наш класс разложил…

В а л я. Надо папе сказать. Он сам к директору пойдет, к отцу твоему…

Г а н я. Улетит он сегодня. А завтра меня выгонят.

В а л я. Ну и пусть нас выгоняют вместе. Я без тебя не останусь!

Г а н я. Глупости! Мальчишество! Ты должна остаться, нагнать, что пропустила, в отряде проявить себя.. А после школы к моему старику забегай, покорми его, а я вам часто писать буду, деньги посылать. Ну, чего ты плачешь, глупая… Я уж все обдумал, ведь другого выхода нет.

В а л я. Ганя, тебе не холодно? Пойди пальто надень.

Г а н я. Нет, пусть старик спит.

В а л я. Ты к маме поедешь? Скажи правду.

Г а н я. Нет. Она далеко.

В а л я. Какая она? Высокая?

Г а н я. Средняя.

В а л я. Ты никогда о ней не говорил. У вас дома даже ее карточки нет. Она полная?

Г а н я. Нет.

В а л я. На тебя похожая?

Г а н я. Да что ты пристала!

В а л я. Нехорошая она. Бросила вас одних…

Г а н я. Врешь, она хорошая! Приезжал один человек, от нее привет привез. Молодец, сказал, у вас мамаша. Она у нас первая красавица, быстрая такая, деловитая… Она уж пятый год на севере живет. Начальником всех столовых была, от складов ключи имела, факторией заведовала, у местного населения меха скупала, а взамен керосин давала, ружья, патроны, всякие консервы…

В а л я. А почему она с вами не живет?

Г а н я. Разошлась она с нами. А пишет она красиво, ровно так. Почти каждый день пишет. К себе зовет, тоскует по мне…

В а л я. А деньги она вам посылает?

Г а н я. Зачем? Нам не надо — свои есть. Ведь она не знает, что отец болен, — я не пишу. У нас «все в порядке» — вот и весь разговор. «Я здесь учусь, приехать к тебе не могу, папа работает, здоров…»

В а л я. Как здоров? Ведь он же болен сейчас…

Г а н я. А зачем ей знать? Как бросила нас, уехала, отец здоровый был… Мы сюда перебрались, тут его и разбило. Он просил не писать. Я и не пишу. Я отца не брошу. Вылечу его, Валька, вот увидишь, вылечу, кончу школу, и поедем мы с ним путешествовать. По всем краям охотиться будем, убьем медведя — в факторию принесем. Вот вам шкура, давайте нам две тысячи патронов! Пожалуйста, говорит. И нас не узнала — мы такие загорелые, бородатые. А мы улыбнулись только и пошли. И ей не открылись… Пойду на отца посмотрю.

В а л я. Значит, ты сегодня не уедешь?

Г а н я. Сегодня не могу.

В а л я. А завтра?

Г а н я. И завтра тоже не могу. Вылечу отца, тогда… Ну, выгонят, ну, в другую школу поступлю — там отличником буду, а вечерами работать — я ведь азбуку для балета сочинил, потом киноаппарат усовершенствую, чтобы на одном аппарате без перерыва вся картина вертелась. Потом уколы против паралича изобретаю. Пересадку спинного мозга от мертвеца к больному — раз, и человек здоров… Дел много, будьте уверены.

В а л я. Ганя… Можно, я поцелую тебя?

Г а н я. Можно…

По радио из квартиры Оковина звучит опера.

Л о с н и ц к и й (открывает форточку и кричит). Тише!.. О!

Увидев Ганю и Валю, он с шумом захлопывает форточку. Стук форточки спугнул ребят. Валя отходит к машине. Ганя идет за ней, подходит к машине и, не глядя на Валю, нажимает кнопку сигнала. Машина гудит. Сверху голос Новоселова: «Валька! Где ты там застряла?»

В а л я. Иду, папа!

Ганя берет за руку Валю. Она вырывает руку.

Г а н я. Ладно. (Уходит в дом.)

В а л я (запирает машину и идет за ним). Ганя! (Тихо говорит под форточкой.) Ты обиделся, Ганя?

Г а н я (выбегает из дома). Отцу плохо! Звони в неотложную помощь. Опять удар… Да не реви ты! Ладно, я сам… (Подбегает к будке Филина, открывает дверь, снимает телефонную трубку.) Алло! Неотложную помощь. Занято? Неотложную помощь… Занято? Алло! Неотложную врачебную помощь…

Сразу темно, в темноте слышен голос Гани. В глубине сцены освещается маленький овал. В нем видно, как к телефону подходит в белом халате доктор  Л а п и д и с.

Л а п и д и с. Слушаю.

Г а н я. Это неотложная помощь?

Л а п и д и с. Да, да. А это из родильного дома? Я узнал ваш голос.

Г а н я. Это неотложная помощь? Говорят с Герценовского переулка, дом пять.

Л а п и д и с. Как? Как? Что-нибудь случилось дома?

Г а н я. Да, случилось.

Л а п и д и с. Боже мой, боже мой… Что такое?

Г а н я. Это неотложная помощь?

Л а п и д и с. Да, да!

Г а н я. Тут плохо с одним человеком… Приезжайте.

Л а п и д и с. С каким человеком?

Г а н я. С Семушкиным.

Л а п и д и с. Кто говорит?

Г а н я. Говорит его сын, Семушкин.

Л а п и д и с. А-а-а-а… Хулиганчик!

Г а н я. Что?

Л а п и д и с. Семушкин? Рыжий такой? Я за тобой давно наблюдаю. Вот ты, оказывается, какое еще озорство придумал. Но на твою беду ты напал на соседа. Мне известны все твои выходки, босяк! Это уж последнее дело хулиганить по телефону.

Г а н я. Нет! Это правда! Он болен… Приезжайте скорее.

Л а п и д и с (заволновался). Откуда ты говоришь?

Г а н я. Из дома.

Л а п и д и с. Пусть к аппарату подойдет кто-нибудь из взрослых.

Г а н я. Нет никого.

Л а п и д и с. Пустяки! Я не буду гонять машину. Ты, наверно, опять хулиганишь. Пусть подойдет управдом или ответственный съемщик.

Короткий звоночек — отбой. Ганя повесил трубку. Больница и Лапидис скрываются.

Г а н я. Он не верит!

В а л я. Надо самим бежать за врачом.

Г а н я. В аптеку, к Каменному мосту. Там есть доктор! (Бежит к воротам.)

В а л я. Подожди! На машине!.. Так быстрей. Я повезу. Мы его сюда… Открой ворота!

Валя за рулем. Дает газ. Ганя открывает ворота и прыгает на ходу в выезжающую на улицу машину.

Услышав звук сирены и шум автомобиля, вверху выходит на балкон  Н о в о с е л о в.

Н о в о с е л о в. Валя! Что за баловство! Валя! Куда ты? (Скрывается.)

Пауза. Шум автомобиля затих. Из парадного выбегает  Н о в о с е л о в  и бежит к воротам.

Филин! Задержи машину!

Из ворот выбегает заспанный  Ф и л и н.

Ф и л и н. Леонид Николаевич! Товарищ Новоселов! Я думал, это вы им велели… Как же так…

Н о в о с е л о в. Догоняй машину!

Ф и л и н. Не догонишь. Ваша дочка поехала. И Ганька Семушкин. Далеко уж они. Я у ворот и ахнуть не успел — они мимо прокатили на полном газу.

Н о в о с е л о в. Куда они поехали?

Ф и л и н. Вниз, к Моховой… Вышел за ворота, сел на табурет и задремал. Замаялся я. Весь день снег таял.. Разве их догонишь теперь!.. (Поражен страшной догадкой.) Леонид Николаевич! А ведь Ганька Семушкин из дома уходить решил, в люди захотел, на Алдан или еще куда… А дочка-то ваша, ведь она ему первая подружка…

Н о в о с е л о в. Что за чепуха! Не станет Валька из дому бежать. Зачем ей?

Ф и л и н. Ну, может, провожает его.

Н о в о с е л о в. Где у тебя телефон? (Подходит к будке, берет телефонную трубку, набирает номер.) Говорит Новоселов. Да, летчик. Да, да, именно. Так вот, тут у меня машину увели, голубую такую, минуты четыре назад. Двадцать девять — тридцать. К Моховой… Ребятишки во дворе побаловаться решили. Задержите, пожалуйста. Ну конечно, их вместе с машиной привезите. Герценовский переулок, пять.

Ф и л и н. А я на улицу выйду, товарищ Новоселов, встречу… (Уходит за ворота.)

Из парадного выходит грустный  К а р а к а ш. Услышав слова Филина, обращенные к летчику, он подходит.

К а р а к а ш. Товарищ Новоселов, кажется?

Н о в о с е л о в. Слушаю.

К а р а к а ш. Мне нужно с вами поговорить.

Н о в о с е л о в. Пожалуйста.

К а р а к а ш. Я — Каракаш, сын учительницы вашей дочери.

Н о в о с е л о в. Так.

К а р а к а ш. Сегодня в школе ваша дочь вместе со своим приятелем Семушкиным довела мою мать до сердечного припадка.

Н о в о с е л о в. Каким образом?

К а р а к а ш (начинает горячиться). А таким образом, что ваша дочь поставила себя в привилегированное положение перед всем классом.

Н о в о с е л о в. Так, так.

К а р а к а ш. Ваша дочь вместе с Семушкиным устроила форменную травлю моей матери. Вы зайдите к нам, зайдите, старуха сама не своя… Это, может быть, странно, что мы с вами, ровесники, должны объясняться из-за моей матери и вашей дочери. Но приходится, вы видите…

Н о в о с е л о в. Ничего странного нет. Только… виноват, не ошибаетесь ли вы? Там у них в классе тридцать душ. Не может быть, чтоб именно моя дочь…

К а р а к а ш. Нет, я не ошибаюсь…

Во время их разговора во двор вошел  Я ш а  П о л т а в с к и й. Он протяжно свистит и кричит.

Я ш а. Ба-а-силов!

Сверху ему отвечает Басилов.

Б а с и л о в. Иду-у-у!

К а р а к а ш. Товарищ Новоселов, вы уважаемый человек, гордость нашей страны… Неужели вы думаете, что я заговорил с вами, чтоб оклеветать вашу дочь? Я прокурор. Если я что-нибудь говорю, я всегда отвечаю за свои слова.

Н о в о с е л о в. Погоди, погоди… Вы не обижайтесь. Но это так странно… и неожиданно…

Из парадного выбегает  Б а с и л о в  и подходит к Яше.

К а р а к а ш. Вот, кажется, соученики вашей дочери. Давайте спросим их.

Н о в о с е л о в. Ну-ка, артисты, рассказывайте, что у вас сегодня было в классе.

К а р а к а ш. Говорите только правду. О Вале, о Семушкине.

Я ш а. Что о Семушкине? Мальчик как мальчик. Ну, озорной… Так ему не сорок лет.

Б а с и л о в. А Лидию Васильевну он любит. Мы все ее любим…

Я ш а. И завтра будем всем классом перед ней извиняться.

Н о в о с е л о в. Ну, вот видите, они хорошие ребята…

Я ш а. А насчет Вали, товарищ Новоселов, я давно собираюсь к вам зайти.

Н о в о с е л о в. Что еще?

Я ш а. Я председатель пионерского отряда имени Героя Советского Союза Новоселова.

Н о в о с е л о в (сконфузился). Ну, и в чем дело?

Я ш а. А в том, что вы за все время ни разу в отряде не были, а в школу только на праздники приходите. А нам мало! Вы наш шеф, наш сосед. Мы вас должны часто видеть.

Н о в о с е л о в. Это правильно, ребята… Но занят ведь я…

Я ш а. Это обычная отговорка, товарищ Новоселов. Неужели вы одного часа в неделю для нас отыскать не можете? У нас есть родители, которые и побольше времени уделяют школе.

Н о в о с е л о в (Каракашу). Первый выговор за последние три года.

К а р а к а ш. Но справедливый, товарищ Новоселов.

Н о в о с е л о в. Ну, говори, говори, паренек.

Я ш а. А как вы распустили свою дочь! Ведь она слова не скажет, чтобы не козырнуть вами. Конечно, вы такой отец, которым надо гордиться, но зачем она через каждую минуту говорит: «Мой папа первый летчик, герой»? Она хочет доказать, что только у нее настоящий отец. А у нас, товарищ Новоселов, отцы хотя и не такие, как вы, но тоже не последние люди. У нас отцы труженики, герои своего дела, граждане Советского Союза. Это тоже не так мало.

Н о в о с е л о в (Каракашу). Умно говорит парнишка! Верно! Ей-ей, верно!

Я ш а. Зачем же она опаздывает на занятия, не работает в кружках, не приходит на пионерские слеты? Чуть не сделала уроков — сейчас же: «Я папу провожала». Или: «Я папу встречала». Или: «Я с папой по радио говорила». Всегда у ней предлог есть, и всегда вас путает. А вы знаете про это и молчите.

Н о в о с е л о в. Откуда же я об этом знаю?!

Я ш а. Тем хуже, если не знаете. Должны знать.

Н о в о с е л о в. Разве ты мне сказал? Или директор? Откуда я знаю, что она спекулирует моим именем? Филин! Машина не вернулась?

Ф и л и н. Нету.

Н о в о с е л о в. Открыть ворота и ждать. (Яше.) Вас, товарищ, я попрошу завтра… нет, завтра я в полете… послезавтра быть у меня часов в восемнадцать. Можете?

Я ш а. Могу.

Н о в о с е л о в (Басилову). И ты приходи. (Каракашу.) И вы. Одну минуту. (Поспешно уходит в дом.)

Б а с и л о в. Что это у него с машиной?

Ф и л и н. Угнали. Валя и ваш Ганька. Удрал он из дому.

К а р а к а ш. Ганя!

Я ш а. Куда?

Ф и л и н. Куда? На Алдан. Их милиция сейчас по всем заставам ищет.

Б а с и л о в. Вот тебе и Ганька Семушкин!

Из парадного выходит  ч е т а  Б а с и л о в ы х. Басилов-отец, паровозный машинист, пожилой, лукавый. В руке узелок. Басилова-мать — тоже пожилая, спокойная, дородная.

Б а с и л о в-о т е ц. Луковичку-то положила?

Б а с и л о в а-м а т ь. Положила. И пирожок с ливером.

Б а с и л о в-о т е ц. Шестнадцатого вечерком позвони в диспетчерскую, узнай, как идем, без опозданий ли.

Б а с и л о в а-м а т ь. Ты уж, Степушка, как приедешь, на вокзале-то не пей, сразу домой иди.

Б а с и л о в-о т е ц (поглаживая ус). Опять двадцать пять!

М а т ь. Склероз ведь у тебя. Доктор не велел.

О т е ц. Одну-то рюмочку! Что ты, мать… (Целует ее.)

Б а с и л о в а-м а т ь. Никита! Проводи отца до ворот!

Басилов-сын провожает отца и тотчас же возвращается. Из дома выбегает  м а т ь  Я с и к а, растрепанная, взволнованная. Дрожащим голосом она кричит.

М а т ь  Я с и к а. Это не дом! Это колония малолетних преступников! Где этот Ганька? Вы знаете, что он сделал? Он бросил в речку моего Ясика! У ребенка температура тридцать семь и одна десятая, ребенок кашляет, ребенок обчихал всю квартиру! (Филину.) А вы дворник, за чем вы смотрите?! (Каракашу.) Простите, мы с вами не знакомы, но это отвратительно! (Басиловой, показывая на Яшу и Басилова.) Они никому жить не дают! Под суд их! Под народный суд!

Б а с и л о в а-м а т ь. Кто ж тебе позволит детей по судам таскать? Ты это, матушка, оставь.

М а т ь  Я с и к а. А если ваш сын оторвет моему сыну голову, вы мне вернете голову?!

Возвращается  Н о в о с е л о в  с букетом белой сирени. Подходит к Каракашу.

Н о в о с е л о в. Скажите вашей матушке, что я извиняюсь за мою дочь. Я бы сам сейчас зашел, но, к сожалению, не успею, зайду завтра. Передайте ей, пожалуйста. (Дает Каракашу букет сирени.)

М а т ь  Я с и к а (тихо Филину). Мой букет! Вы ему сказали, от кого?

Ф и л и н. А как же! От невидимки.

М а т ь  Я с и к а. Надо бы сказать, что от меня! Это не дети, это какие-то убийцы. (Новоселову.) Простите, мы с вами не знакомы, но я сама была ребенком, вы не поверите! Они (показывает на Яшу и Басилова) чуть не утопили моего сына.

За воротами знакомая нам автомобильная сирена.

Ф и л и н. Едут! Везут, их, Леонид Николаевич!

В ворота въезжает голубой «Оппель». На подножке стоит  м и л и ц и о н е р. Управляет машиной тоже  ч е л о в е к  в  м и л и ц е й с к о й  ф о р м е. На заднем сиденье — В а л я  и  Г а н я.

На сцене: Новоселов, Каракаш, Басилова-мать, мать Ясика, Филин, Яша, Басилов. В окнах и у подъезда другие жильцы, привлеченные шумом во дворе. Машина останавливается у парадного.

С приездом!

Г о л о с а (в толпе). Что это случилось? Кто это приехал?

— Ребята из дому удрали.

— Неужели?!

Милиционер соскакивает с подножки и, открывая дверцу машины, приглашает пассажиров выйти.

М и л и ц и о н е р. Пожалуйте, товарищи!

С шоферского места сходит  В а с ю к о в — друг детства Каракаша. Подходит к Новоселову.

В а с ю к о в. Товарищ Герой Советского Союза! (Представляется.) Сержант милиции Васюков.

Н о в о с е л о в. Здравствуйте.

В а с ю к о в. Беглецы были обнаружены возле аптеки, недалеко от Каменного моста.

Н о в о с е л о в. Спасибо.

В а с ю к о в. Машина в полном порядке.

Н о в о с е л о в. Спасибо.

К ним подходит милиционер — молоденький, рябой, приветливый паренек.

М и л и ц и о н е р. Я уж этого малого один раз сегодня видел. Бедовый малый. Мое дежурство у моста, а они там у речки баловались…

М а т ь  Я с и к а. Вы слышите! Баловались! Он там топил моего сына!

К а р а к а ш (подходит к Васюкову). Васюков!

В а с ю к о в. Привелось еще раз сегодня встретиться. Опять я к вам в дом попал. Скандальный домишко, а? Ну, что, друзья собрались? Небось полная квартира набилась?

К а р а к а ш. Да нет, никто не приехал.

В а с ю к о в. Я так и думал.

М и л и ц и о н е р (в машину). Выходите, гражданинчики. (Подмигивает Новоселову.) Бедовые ребята.

Дверцы машины открыты. Но Ганя и Валя оттуда не выходят.

Идите, что же вы…

Ребята не двигаются.

Н о в о с е л о в (подходит к машине). Ну, живо!

Ребята сидят.

Что, стыдно на свет выходить? Ничего, ничего. Сумели набезобразничать — умейте отвечать при полном свете.

Ф и л и н. Не понравилось на Алдане? Домой приехали…

Из машины выскакивает Ганя.

Г а н я. На каком Алдане?

Н о в о с е л о в. Вам лучше знать, на каком.

В а с ю к о в (улыбается). Искатели приключений.

Г а н я. Каких приключений! У меня отец умирает!.. Я в неотложную помощь звонил, там отказались ехать… Босяком назвали, хулиганом! Пусть взрослый звонит… А мне каждая минута… Мы с Валькой, чтоб поскорей, на машине… за доктором… (Кричит, бледный от злости и обиды.) Мы у самого доктора почти были… вдруг этот (на Васюкова и милиционера) и этот… хватают… В машину… Что мы, воры? Или жулики? Я объясняю… Он не слушает, не слушает, никто не слушает, не верит… А он один там, лежит… (С силой.) Ну, пустите!..

Все молча расступаются перед ним. Ганя выходит из толпы и бежит к дому.

Я ш а. Басилов!

Яша и Басилов бегут за Ганей.

Н о в о с е л о в (Вале). Это правда?

Ф и л и н. Правда… Верно, больной отец у него… Одни они…

Н о в о с е л о в. Где они живут? Веди!

Новоселов и Филин идут за Ганей. Им дорогу преграждает растерянный Васюков.

В а с ю к о в. Дело в том, что…

Н о в о с е л о в. Почему же вы не расспросили его… Почему не узнали? Эх вы, сержант милиции!

В а с ю к о в. Виноват, товарищ Герой Советского Союза, но вы сами сообщили в милицию, что машину угнали, и просили задержать похитителей… Это ваши слова?

Б а с и л о в а-м а т ь (Новоселову). Что же ты, Леня… Ведь не он, выходит, виноват, а ты… Не узнал как следует… Эх ты, Ленька, Ленька, надрать тебе уши!

Н о в о с е л о в (тихо ей). Будет вам, тетя Катя, при всех-то. (Поворачивается к Каракашу.) Пойдем со мной, товарищ Каракаш. Не везет мне сегодня! Первый раз в жизни оказался кругом не прав, то есть совершенно кругом.

К нему подходит мать Ясика и берет его за руку.

М а т ь  Я с и к а. Нет, вы правы! Тут отсталые элементы нарочно хотят вас скомпрометировать… Но им это не удастся… Мы вас так ценим…

Н о в о с е л о в. Знаете, что? Оставьте-ка мою руку. Я уж сам знаю, когда я прав, а когда не прав. Пошли, тетя Катя!

Новоселов, Филин, Басилова-мать уходят к Семушкину. На сцене Каракаш, Васюков, мать Ясика, милиционер и Валя в машине.

К а р а к а ш (Васюкову, показывая на милиционера). Ну, он, я понимаю, но как же ты…

В а с ю к о в. Мне было приказано начальником…

К а р а к а ш. А у самого тебя есть соображение? Ты, я вижу, как был в школе самым пасмурным учеником, так и остался. Ведь это ж тот парнишка, именинник, я его сегодня к нам на встречу друзей детства пригласил.

В а с ю к о в (обиделся). Оставьте меня с вашими друзьями детства! Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей.

М и л и ц и о н е р. Вот при исполнении служебных обязанностей мы с вами вроде и не правы, товарищ начальник.

В а с ю к о в. Это еще что?

М и л и ц и о н е р. Раз уж Герой Советского Союза — большой человек — сознался, почему бы и мне не сказать, товарищ начальник.

В а с ю к о в. Хорошо. Мы об этом поговорим с вами в отделении. (Уходит не оглядываясь.)

Из форточки высовывается  Л о с н и ц к и й, который кричит вслед Васюкову.

Л о с н и ц к и й. Вы не уходите, товарищ милиционер! У нас в доме масса беспорядков! Некоторые работники искусств всю ночь заводят радио!..

Васюков ушел. Лосницкий скрывается.

М а т ь  Я с и к а (милиционеру). Вы видели, как этот бандит топил моего сына, и вы еще за «его заступаетесь!

М и л и ц и о н е р. Зачем топил? Это несправедливо так говорить. Я у моста стою, я видел… Значит, помоложе это ваш сынок? Очень приятно. Они, ваш сынок, решили на льдину залезть, а этот рыжий решил его со льда снимать. Игра такая. Вроде Водопьянова и Папанина. Это даже отлично, что у них такие идеалы есть. Ваш сынок так сами объяснили, когда я их из воды вынимал.

М а т ь  Я с и к а. Зачем же вы отпустили этого Ганьку? Его надо было в тюрьму отвести.

Б а с и л о в а-м а т ь (возвращается от Семушкина). В тюрьму? Ты, милая моя, из-за своего Ясика совсем уж соображение потеряла.

М а т ь  Я с и к а. Вы слышали? Вы все будете свидетелями!

Б а с и л о в а-м а т ь (не обращая внимания на нее). Прав был мальчонка. Захворал его отец. Только сейчас лучше ему. У нас в доме и доктора нашли, и сестру. Они всех из комнаты выгнали. Уколы делают…

От Семушкина выходят  Н о в о с е л о в, Ф и л и н, Б а с и л о в-с ы н, Я ш а. Кроме них на сцене: Каракаш, Басилова-мать, мать Ясика, милиционер, Валя в машине.

Н о в о с е л о в. Ну и вечерок!

М и л и ц и о н е р. Я могу быть свободен, товарищ Новоселов?

Н о в о с е л о в. Вы извините за ошибку.

М и л и ц и о н е р. Мы тут все виноваты. (Уходит.)

М а т ь  Я с и к а. А я вам скажу, что во всем виноват Филин. Он потакает хулиганам, он не следит за детьми. Он их не воспитывает.

Ф и л и н. Гражданка, я дворник, понимаете, дворник, а не министр просвещения.

М а т ь  Я с и к а. Все равно! (Уходит.)

Ф и л и н. Невидимка!

Н о в о с е л о в. Вон оно что! Филин! Вот тебе двадцатка, откупи ей завтра букет обратно. И отдай. И скажи, что я невидимок ужасно боюсь даже в кино. (Открывает дверцу машины.) Выходи-ка, принцесса!

Я ш а. Выходи, выходи…

Из машины вылезает заплаканная Валя.

В а л я (Яше). Доносчик! Это ты выдумал, что мы на Алдан убежали? Противный!

Б а с и л о в. Он и не знал…

В а л я. Молчи, долдон, подкулачник… Что Яшка ни скажет, ты все подтверждаешь.

Б а с и л о в. Да он молчит.

Н о в о с е л о в. Давай ключ от машины.

В а л я (улыбается отцу). Папа, ты все еще сердишься? Ведь я же ни в чем не виновата. Я помогала Гане…

Н о в о с е л о в. Так. А когда ты спекулировала моим именем, кому ты помогала? Кому ты помогала, когда ставила себя выше всех? Всякую чепуху, опоздания, неряшество, лень моими орденами прикрывала! Орденами, добытыми кровью!

В а л я. Но, папа…

Н о в о с е л о в. Ступай домой. И не смей со мной говорить…

Валя отходит от отца, садится на ступеньки и тихо плачет.

Б а с и л о в (подходит к Вале). Валя…

Б а с и л о в а-м а т ь (берет за руку сына). Пойдем-ка, воевода, спать. Без тебя разберутся.

Б а с и л о в (уходя, Яше). Не успел я Ганьке ничего сказать. Завтра перед занятиями.

Я ш а. Ладно.

Валя перестает плакать и показывает Яше язык. Яша немедленно показывает ей кукиш. Басилов и его мать уходят в дом, Яша на улицу, Филин к воротам.

К а р а к а ш. Спокойной ночи, товарищ Новоселов.

Н о в о с е л о в. До послезавтра. Матушке привет!

Каракаш с букетом сирени уходит. На сцене Новоселов закрывает машину. Валя сидит на ступеньке.

Н о в о с е л о в (Вале). Дома будешь плакать.

В а л я. Я не о себе… Я о Ганьке плачу…

Н о в о с е л о в. Могла бы и о себе поплакать. Есть основание. Завтра ты пойдешь в школу и по очереди будешь извиняться перед всеми учителями и всеми учениками твоего класса… А на собрании ты признаешься, что всех обманывала, поступила нечестно, прикрываясь моим именем. И если я узнаю, что ты хоть где-нибудь, хоть когда-нибудь посмела козырнуть отцом и позволила себе отделиться от других своих товарищей, — худо тебе будет! Слышишь?

В а л я. Слышу.

Н о в о с е л о в. А послезавтра я буду у вашего директора и сам с ним поговорю о тебе и о Ганьке…

В а л я. Его завтра выгонят из школы.

Н о в о с е л о в. Ерунда! Это, брат, не так просто… (Садится в машину.)

В а л я. Папа! Желаю тебе счастливого полета, ясного неба…

Н о в о с е л о в. Ладно, ладно!

Дает газ и уезжает. Валя уходит в дом. Дом засыпает. В окнах гаснет свет. Слышно, как скрипят ворота, закрываемые Филиным. Пробегает запоздалый  ж и л е ц. Отдаленный шум пустого трамвая. У ворот заснул, запахнувшись в баранью шубу, Филин… Вдруг громовой голос репродуктора из окна Оковина. Играют первые аккорды вступления к «Аиде». Эти звуки будят инженера  Л о с н и ц к о г о. Сонный, он распахивает форточку и кричит.

Л о с н и ц к и й. Выключите радио! Или закройте окно! Вы слышите, товарищ Оковин! (Скрывается.)

Из парадного выбегает без пиджака  Г а н я. Он трясет за плечо Филина.

Г а н я. Филин… голубчик… Иди со мной… Там папа… Иди, Филин…

Ганя бежит к дому, Филин за ним.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Через шесть дней. Комната Каракаша. Вечер. На столе увядающий букет белой сирени и плакат: «Здравствуйте, друзья детства!» Зеленая лампа освещает согнувшуюся над ученическими тетрадями  Л и д и ю  В а с и л ь е в н у. На полу сидит  К а р а к а ш  и укладывает вещи в чемодан, потом вынимает и раскладывает все на полу, потом снова укладывает, потом снова выкладывает.

На подоконнике сидит  Г а н я, он смотрит в окно.

Г а н я. Совсем темно стало… Филин ворота открывает… Новоселов приехал… Выходит из машины… С какой-то женщиной… в дом зашли…

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Ты бы гулять пошел, Танюшка.

Г а н я. Нет, не хочется. Скоро Полтавский и Басилов вернутся из школы. Там пионерский сбор.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а (правит тетрадь). Какие ошибки! Что-то ужасное!

Г а н я. Завтра я в школу пойду… Шесть дней не был… Шесть дней… Я ведь совсем поправился, доктор сказал, что теперь уже можно…

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Конечно! Мы завтра вместе пойдем.

К а р а к а ш. Не влезает. (Выкладывает все из чемодана на пол.)

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. У тебя не влезет все в один чемодан, Сева!

К а р а к а ш. Влезет! Вле-зет! Сейчас я все уложу в шашечном порядке. И придавлю коленом… Тогда все влезет.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а (исправляет). Не Спорта, а Спарта.

Г а н я. А вот Оковин вышел из парадного. Встретился с Лосницким. О чем-то говорят, на наши окна показывают…

К а р а к а ш. Да, мама, тебе двадцать раз вчера звонил этот Лосницкий. Обещал вечером зайти.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Я уже с ним виделась. Кофе убежал! Ах-ах… (Разливает кофе в чашки, подает Гане и Каракашу.) А потом сами себе наливайте — у меня еще сорок пять тетрадей. Ганя, хлеба с маслом хочешь?

Г а н я. Нет.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. А тебе, Сева, я дам в дорогу жареную утку.

К а р а к а ш (вываливая все из чемодана). Опять ничего не влезло! К чему мне эта утка! В скором поезде всегда есть вагон-ресторан со свежими утками. Правда, Ганя?

Г а н я. Не знаю. Я никогда не ездил в скором поезде.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а (исправляет ошибку в тетради). Не Пелопонос, а Пелопоннес!.. Я не знаю человека, который бы не испортил себе желудка в вагоне-ресторане.

К а р а к а ш. Сейчас я все уложу по диагонали. Так, наверное, влезет. По диагонали тоже не лезет!

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. И все-таки я не согласна, Сева, что ты уже уезжаешь. Отпуск на месяц, а ты и семи дней не прожил…

К а р а к а ш. Я отдохнул? Прекрасно… Дел там много? Есть дела. Телеграммы мне посылают, просят поскорей вернуться? А как же! Тебе ведь есть о ком теперь заботиться, вместо одного сына у тебя сразу семьсот детей стало, плюс Ганя Семушкин.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Я еще не дала согласия быть директором.

К а р а к а ш. А Берендеев, бывший директор, сказал, что он уже сдал тебе… Что? Дела. (Гане.) Хлопец, ты чего нос повесил?

Г а н я. Так…

К а р а к а ш. Распустят вас на каникулы, приедешь с Лидией Васильевной ко мне в гости. Захочешь — я тебя в лагерь устрою. Будешь жить на самой вершине сопки. Цветы, ягоды, леса… Горы как на Кавказе. Ты на Кавказе был?

Г а н я. Нет.

К а р а к а ш. Эти красивее… Внизу озера, речки… А воздух такой, что на тридцать километров вперед все видно… А в выходной день мы с тобой будем на машине охотиться… У меня свой «газик», растрепанный такой, всюду ездит, любую гору берет. Ты бывал на охоте?

Г а н я. Нет.

К а р а к а ш. Там богатая охота. На зайца, на бакланов, на глухарей… Вот и тебя возьмем. Будем жить вместе. Да как еще хорошо будем жить!

Г а н я (подходит к нему, влюбленно смотрит на Каракаша). Верно, дядя Всеволод?

К а р а к а ш. Верно!

Г а н я. Можно я вас буду просто Всеволодом звать?

К а р а к а ш. Конечно, можно. Ничего не лезет! Ничего!

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Возьми мой большой желтый чемодан. Он валяется на чердаке без дела. Туда все влезет. Я тебе принесу.

К а р а к а ш. Я сам принесу.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Ты не найдешь. Еще чужой возьмешь, Только там, да чердаке, мышей много…

Г а н я. Я провожу вас, Лидия Васильевна!

К а р а к а ш. Возьми свечку! Или вот! (Достает из чемодана.) Электрический фонарик! (Вручает Гане.)

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Вперед!

Уходит вместе с Ганей. Каракаш снова все вытряхивает на пол. Встает, шагает по комнате, смотрит в окно, снимает плакат «Здравствуйте, друзья детства!», разрывает его и бросает в корзину.

Стук в дверь. Входит  О к о в и н.

О к о в и н. Простите, мы не знакомы…

К а р а к а ш. Нет, мы знакомы.

О к о в и н. Да, да, тогда, шесть дней назад, у Гани… Вот о Гане я и хотел поговорить с вами и с вашей матушкой…

К а р а к а ш. Они скоро вернутся, Ганя и мама.

О к о в и н. Нет, я не хотел бы, чтоб при нашем разговоре присутствовал Ганя. Я буду говорить о нем. О нем и о себе.

К а р а к а ш. Да вы присаживайтесь.

О к о в и н. Мерси. Шесть суток прошло, как этот мальчик потерял отца… И шесть суток я не имею покоя. Я совершенно перестал спать. У меня голова разламывается от бессонницы… Конечно, смерть есть смерть и ее нельзя избежать, но в том, что произошло с мальчиком, в том, что мы, его соседи, ничего не знали… Нет, нет, мы не смеем не знать того, что происходит у нас под баком, рядом… Каждый вечер мы сидим с инженерам Лосницким, знаете, этот, которому я сорок лет мешаю сосредоточиться… Мы все время говорим о Гане…

К а р а к а ш. О нем?

О к о в и н. Да, только о нем. И мне кажется… Я ведь, товарищ Каракаш, сорок лет пел на сцене. У меня есть сбережения, у меня прекрасная квартира. И я совсем одинок. Жены уже нету, детей тоже… Как вы думаете, если я взял бы к себе, усыновил бы Ганю Семушкина? Клянусь вам, ему жилось бы неплохо. Я сделаю так, что он полюбит искусство, театр, музыку. Я передам ему все, что знаю и люблю. А я много знаю и многое люблю, товарищ Каракаш. Как вы думаете?

К а р а к а ш. Трудно сразу ответить на ваш вопрос, Сергей Николаевич…

О к о в и н. Да, да, это большой разговор, пожалуй, самый главный для меня сейчас… Это разговор о наследнике…

Стук в дверь. Входит  М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Она в пальто. Толстая коса вокруг лба. Между бровями залегла маленькая озабоченная морщинка, похожая на перевернутую запятую.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Можно войти?

К а р а к а ш. Разумеется.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Скажите, здесь…

К а р а к а ш. Муха?! Муха Кузнецова!

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Да, Муха… Значит, тут живешь все-таки ты… Всеволод Каракаш…

О к о в и н. Я позднее зайду к вам, товарищ Каракаш, и мы продолжим нашу беседу…

К а р а к а ш (провожая его до двери). Хорошо, Сергей Николаевич…

Оковин уходит.

(Марии Владимировне.) Здравствуй, Муха, Мушка… Вот ты и приехала! Я знал, в глубине души, честное слово, был уверен, что ты приедешь. Ну, раздевайся. Ты приехала на встречу друзей детства… Но никто, кроме нас, не явился. Только Васюков… И я с ним страшно поругался. Помнишь Васюкова, пасмурный такой?.. Ну, раздевайся, чего же ты стоишь?

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а (осматривая комнату). А где?..

К а р а к а ш. Мама? Она сейчас придет. Вот будет удивлена! Она тебя очень хорошо помнит.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. А ты?

К а р а к а ш (опустив голову). Я помню тебя чересчур хорошо. Надо бы поменьше.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Но ты мне не писал. Последние годы мы совсем потеряли друг друга.

К а р а к а ш. Откуда же ты узнала про встречу друзей? Тебе Виктор написал? Он взялся разыскать тебя.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Никакого Виктора я не знаю.

К а р а к а ш. Ты была где-то на Севере, но где — я так и не мог добиться. Последнее письмо я получил от тебя давно… Ты писала, что замужем, счастлива, у тебя ребенок. Я тебе тоже писал, просил прислать карточку, ты не ответила. Потом я снова писал, и снова ничего. А потом вдруг Виктор… Он слышал, что ты живешь в Красноярске…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Это правда.

К а р а к а ш. Ты не смотри на меня так строго. Муха, Мушка, я тебя все равно не боюсь. Хотя ты и стала совеем другая…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Я очень постарела?

К а р а к а ш. Нет… Не то чтобы… Ну конечно, ты совсем другая…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а (устало). А ты такой же… лохматый…

К а р а к а ш. Нет, я не ошибся. Прилетела Муха, длинная Мушка, с ямочкой на щеке и с морщинкой между бровями, с каштановыми волосами… Ты знаешь, я ведь сегодня уезжаю.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. С кем ты едешь?

К а р а к а ш (удивлен ее резким тоном). Один. Я ведь не женат. Был, но неудачно. А теперь — нет. Она мне не могла простить тебя. Я даже ночью сквозь сон иногда произносил твое имя… Я… я ведь всегда любил тебя.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а (берет его руку). Меня не надо любить, дурак, не надо.

К а р а к а ш (целует ее руку). Я и сам знаю, что не надо.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а (встает, встряхивает головой). Ну, где Ганя?

К а р а к а ш (растерянно). Какой Ганя?

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Мой сын Ганя Семушкин.

К а р а к а ш. Твой сын? Он здесь… Он сейчас придет… Позволь. Как твоя фамилия?

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Семушкина.

К а р а к а ш. Ты? Ты Муха Кузнецова…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Я Марья Владимировна Семушкина.

К а р а к а ш. Ну да… Тогда он на чердаке с мамой. Вот почему он так похож… Но Ганя… Я ведь у него спрашивал про Муху Кузнецову.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Он не знал моей девичьей фамилии. Неужели ты сам не подумал, что Муха Кузнецова и мать Гани…

К а р а к а ш. Одно лицо? Мне в голову даже не пришло. Как странно…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Я получила телеграмму от Героя Советского Союза Новоселова. Пять дней назад… Новоселов по всей линии разослал радиограммы о моем несчастье и необходимости помочь. А его знают — он ведь пять лет был рейсовым пилотом на Севере… Я никогда не думала, что у человека может быть такое громадное количество друзей…

К а р а к а ш. А самого Новоселова ты видела?

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Да, он встретил меня в аэропорту, усадил в свою машину и привез сюда. Он мне все рассказал… Это так ужасно, Сева… И самое ужасное, что я оказалась в таком ложном положении…

К а р а к а ш. Это еще не самое ужасное.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Что тебе рассказывал обо мне Ганя?

К а р а к а ш. Он очень мало и всегда с неохотой говорит о своей матери.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Конечно. Его отец все сделал, чтобы исказить мой образ. Я пойду за ним.

К а р а к а ш. Зачем? Вот они сами, кажется…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Я так рада тебе, Всеволод… Но мы не скажем Гане о том, что у нас было?

К а р а к а ш. Мы никому не скажем.

Входят  Г а н я  и  Л и д и я  В а с и л ь е в н а с чемоданом.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Вот, разыскала наконец! (Увидев чужую женщину, замолкает.)

Ганя останавливается в дверях.

К а р а к а ш. Ганя, ты видишь, кто приехал? Узнаёшь?

Г а н я. Мама…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Я, Ганюшка… узнал, узнал все-таки…

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Это…

К а р а к а ш. Это Муха Кузнецова — мать Гани. Ты помнишь ее?

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Ну конечно…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Здравствуйте, Лидия Васильевна.

К а р а к а ш. Ганя, твоя мама оказалась нашей старой знакомой — моей школьной подругой.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Какой же ты стал большой, какой ты стал громадный…

К а р а к а ш. Пойдем, мама.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Куда же вы?

К а р а к а ш. Тут был Оковин. Он очень просил нас зайти…

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Побудьте здесь, поговорите… Вы так давно не виделись. Мы скоро вернемся.

Г а н я. Всеволод… Вы вызвали такси? Хотите, я сбегаю?

К а р а к а ш. Нет, я сам. Оставайся здесь. (Уходит с матерью.)

Ганя и Марья Владимировна вдвоем.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а (ревниво посмотрев на дверь). Тебе нравится Всеволод? (Привлекает к себе сына.) А что я тебе привезла! (Раскрывает свой чемоданчик и вынимает оттуда продолговатую коробку.) Карликовая березка, лишайник-пепельник, кустик морошки, мохнатая ива… Это я собрала для тебя. Мы будем делать с тобой гербарий, хорошо?

Г а н я. Ничего.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Ты не рад мне?

Г а н я. Нет. Я вам рад.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Вам?

Г а н я (поправляется). Тебе.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Мы совсем отвыкли друг от друга.

Г а н я. Мне папа много говорил о вас. Мой папа…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а (поспешно перебивает его). За пять дней я пролетела тундру, тайгу, весну, лето… Сколько я пережила за эти дни…

Г а н я (тихо говорит). А один раз пала…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а (снова перебивает). Мы поедем поездом, будем лететь на самолете, плыть по Енисею… Собирайся, Ганя.

Ганя с сожалением оглядывает комнату. Он неохотно берет с окна книги, тетради. На пол падает белый листок. Ганя нагибается, поспешно поднимает его и прячет в карман. Мать замечает.

Что это?

Г а н я (смущенно). Так…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Сразу секреты? От родной матери? Что это за бумажка?!

Г а н я. Так, ничего…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Покажи! Что за тайны?!

Г а н я. Это не тайны… Но я этого никому не показываю…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Даже матери? Тебя, видно, здесь настроили против меня! (Решительно шагнула к Гане, требует.) Немедленно покажи! (Отводит руку Гани от кармана, вынимает оттуда бумажку. Недоумение, а потом смущение на ее лице.) Но это оке мой старый, очень старый портрет… Лет девять, десять назад… (Смущенно возвращает фотографию Гане.) Вот видишь, какой ты глупый… Но ты еще успеешь привыкнуть ко мне. Завтра мы уедем отсюда и…

Г а н я. Я не поеду с вами!

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Как не поедешь? Ты знаешь, в какое ты маня поставил положение перед людьми? Завтра же мы уедем отсюда. Ты неразумный мальчик, тебя восстановили против меня.

Входят  К а р а к а ш  и  Л и д и я  В а с и л ь е в н а.

К а р а к а ш. Мы не помешаем вам? Мне нужно собираться в дорогу.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Почему вы плачете, Марья Владимировна?

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Новоселов меня предупредил. Здесь все принимают большое участие в Гане, но все забыли, что у него есть мать.

Стук в дверь. Входят Басиловы: о т е ц, м а т ь  и  с ы н, дворник  Ф и л и н, В а л я  Н о в о с е л о в а.

Б а с и л о в а-м а т ь. Добрый вечер. Проститься с вашим сынам пришли, Лидия Васильевна.

К а р а к а ш. Заходите!

Б а с и л о в-о т е ц. Спасибо.

Вошедшие рассаживаются на стульях, на диване, на подоконнике.

Б а с и л о в а-м а т ь. Вы, конечно, извините, что мы, конечно, натоптали, ввалились все… Но поскольку вы, Всеволод Арсентьевич, уезжаете и принимали такое участие в мальчике…

Б а с и л о в-о т е ц. Хотелось бы вместе с вами о судьбе его поговорить.

Б а с и л о в а-м а т ь. Поскольку мальчик остался совсем один…

К а р а к а ш. Он не остался один. У него есть мать.

Ф и л и н. Нет, мать — это которая при ребенке находится. А эта далеко.

К а р а к а ш. Она занята, она работает, она не может быть все время с сыном…

Б а с и л о в-о т е ц. Тогда, знаете, она должна сердцем своим быть с сыном. А сердца-то ее и не видать. Пустая, должно быть, женщина.

Ф и л и н. Я его желаю к себе взять!

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а (в ужасе). Кого?

Ф и л и н. Ганьку Семушкина!

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Это невозможно.

Ф и л и н (с ожесточением). А я желаю! Когда мне двенадцать лет было, я на кладбище ходил, могилы копал, а за каждую могилу мне пятнадцать копеек платили. Опосля я уж вырос. И дети. И внуки. И доктора, и в армии, и даже в ансамбле один поет… А могилы эти я все забыть не могу. Так зачем вот люди желают, чтоб Ганя, а он острый, очень сметливый малый, зачем желают, чтоб он о детстве своем такое же запомнил? А я не желаю, чтоб он о нашем времени такое помнил! Не желаю и не дозволю. Не дозволю! Как дворник этого дома! И желаю взять мальчишку к себе…

Б а с и л о в а-м а т ь. Ты подожди, ты не горячись, Филин. Уж очень много, Лидия Васильевна, мальчонка перестрадал. И вроде как на всех нас эта вина залегла. Мы, жильцы, соседи его, ничего не знали, как мальчонка живет, плохо интересовались. И надо нам эту вину выправить. Мальчонку этого некоторые даже усыновить захотели, уж очень он шустрый, живой человечек. И честно он так за стариком ухаживал и гордо так все перенес. Не растили его — сам вырос, и благородства полное сердце имеет. Такого сына, дай бог каждому. Ведь это друг тебе сейчас, под старость-помощь, родная кровь. И вот вопрос — кому родителями его быть.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. К Гане приехала мать.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Да. Я вам очень благодарна за ваше желание… Но мы с Ганей завтра уезжаем в Красноярск.

Б а с и л о в а-м а т ь. Тогда мы здесь вроде и ни к чему.

Г а н я (Марье Владимировне). Я не поеду с вами.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Ганя, что ты говоришь…

Г а н я (твердо). Я здесь останусь. Или с дворником Филиным. Я лучше в котлах буду спать, а с ней не поеду.

К а р а к а ш. Почему?

Г а н я. Так.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Мальчика настроили против меня. Старик ненавидел меня за то, что мы разошлись. Он внушил ребенку, что я его враг…

Г а н я. Неправда! Папа не старик! Он только был очень болен и стеснялся… и просил не писать вам… А я писал… а вы не ответили…

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Ганя, не надо так кричать. Не надо, Ганюшка.

Г а н я (прижимается к Лидии Васильевне). Зачем она так… Приехала как чужая… Не слушает совсем… Папа старик… А он всегда держал под подушкой ее карточку… Когда он умер, я нашел…

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Вы не должны так говорить с ним об отце, Марья Владимировна.

В а л я. Значит, все это неправда, Ганя? И что карабин подарила, и что писала каждый день?.. Зачем ты все это выдумал?

Г а н я. Так.

Б а с и л о в-о т е ц. От стыда. От стыда за мать. Вы простите, что я вмешиваюсь, да ведь нельзя не вмешаться. Один раз не вмешались мы — плохо вышло…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а (Гане). Ты поедешь со мной! Ты мой сын, мой, и, если понадобится, я тебя заберу силой.

Г а н я. Я все равно сбегу. Куда бы вы ни завезли меня, я сбегу.

Б а с и л о в а-м а т ь. Товарищи, давайте уйдем. Здесь нам делать нечего.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Подождите! Вот Мария Владимировна. Муся… Вы были моей ученицей и подругой моего сына. Я ее знаю двенадцать лет. Когда-то мечтала, что она выйдет замуж за моего Всеволода… Я вас очень любила. Меня нельзя обвинить, Муся, в том, что я ваш враг и настраиваю Ганю против вас. Но право быть матерью надо заслужить, заслужить бессонными ночами, мыслями, каждой жилочкой, каждой клеткой своего сердца. Нет слова священней слова «мать». Оно родится вместе с человеком. Никто не учит ребенка — он сам произносит это слово, первое слово, которое он говорит. А вы хотите силой… Эх, Марья Владимировна…

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Вы прекрасно знаете, в каких условиях я живу, где я работаю.

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Знаю, Муся. Но ведь другие матери тоже работают. И за станками, и за штурвалом самолета, и на заводах, и в колхозах… И дети их гордятся ими. А вами ваш сын не гордится.

Входят  О к о в и н  и  Л о с н и ц к и й.

О к о в и н. Вы простите… оказывается… (Марье Владимировне.) Я не хотел вас обидеть.

Л о с н и ц к и й. Опять вы, Сергей Николаевич, бестактность совершили. Сорок лет мы с вами знакомы…

О к о в и н. Поверьте… Я так много думал в эти дни о Гане Семушкине и о себе… Я так мечтал о нем…

Пауза. Ганя подходит к Каракашу.

Г а н я. Вы уже уезжаете?

К а р а к а ш. Да.

Г а н я. Я с вами поеду, можно? Я уж давно это обдумал. Возьмете меня? Я не буду мешать вам, я тихий буду.

К а р а к а ш (стараясь не кричать, чтобы, не выдать своей радости). Тихий? Не надо! Не надо мне тихих!

Г а н я. Я веселый буду. Я буду слушать вас.

К а р а к а ш. Я езжу часто. В районы, на суды…

Г а н я. И я с вами буду ездить. А если война — я с вами на фронт пойду. Я куда хотите с вами пойду.

К а р а к а ш. Не врешь?

Г а н я (глядя ему в глаза). Нет. (Подходит к Марье Владимировне.) Мама, ну разреши мне поехать с Всеволодом. Я переведусь в школу, в его город… Я ведь в эти дни все решил. Я знаю, что и он это решил. Но он хотел, чтоб я сам сказал. Отпусти меня, мама.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Почему же ты выбрал Всеволода?

Г а н я. Потому что он смелый… Он верный… Он подходит быть мне матерью…

Затемнение.

Снова та же комната. Теперь тут только две женщины: Л и д и я  В а с и л ь е в н а  и  М а р ь я  В л а д и м и р о в н а.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Как же мне быть теперь, Лидия Васильевна?

Л и д и я  В а с и л ь е в н а. Ждать их. Или поехать туда, вслед за ними. Ведь у вас отпуск теперь, и отпуск надолго. Вот и поезжайте. И постепенно, шаг за шагом, завоюйте снова сердце Гани. Не будьте с ним резкой, не пользуйтесь вашим правом. Поймите, что это уже почти взрослый человек. У него есть свои привычки, привязанности, своя любовь, свой взгляд на жизнь. Этот взгляд на жизнь не всегда еще правилен, но он всегда наполнен стремлением к справедливости, к правоте… И если вы захотите, вы снова найдете его… Боль, гнев, обида пройдут. Останется то, что самое ценное в ребенке, — желание стать взрослым, творить жизнь справедливую, прекрасную… Воспользуйтесь же этим, Муся… А учиться… Что ж, и взрослым тоже приходится учиться.

М а р ь я  В л а д и м и р о в н а. Да… Этот урок был самым тяжелым из всех ваших уроков, Лидия Васильевна.

Снова двор дома № 5. За воротами гудит машина. Из парадного выбегают с чемоданами и корзинами  Г а н я, В а л я, Я ш а, Б а с и л о в.

Я ш а. Стойте! На вокзале не поспеем. Кладите руки на чемодан. Повторяйте за мной. Клянемся быть друзьями.

Я ш а, В а л я, Г а н я, Б а с и л о в. Клянемся!

Я ш а. А если один из нас попадет в беду, мы будем помогать ему.

В с е. Клянемся!

Я ш а. А через год мы все снова встретимся, мы ни слова не утаим друг от друга.

В с е. Клянемся!

Я ш а. Где бы мы ни были, мы будем встречаться часто, как только сможем. А если дети у нас будут, пусть наши дети будут друзьями. Пусть наши жены будут подругами. И пусть друзья плюнут нам в лицо и забудут наши имена, если мы струсим в бою, предадим свою землю, свои дома, своих людей. И пусть мы будем такими людьми, что в нас будут играть дети.

В с е. Клянемся!

Гудит автомобиль. Из парадного выходят  К а р а к а ш, Л и д и я  В а с и л ь е в н а, М а р ь я  В л а д и м и р о в н а, дворник  Ф и л и н  и  ж и л ь ц ы  дома № 5. Они выходят за ворота. Басилов и Яша хватают чемоданы и тоже убегают. Остаются только Ганя и Валя.

Г а н я. Я буду писать тебе.

В а л я. А весной снова приедешь?

Г а н я. Приеду. Вот тебе.

В а л я. Что это?

Г а н я. Залог. Ножик. Он хороший. Десять предметов. Два ножа, отвертка, ножницы, шило… Береги его.

В а л я. Спасибо.

Продолжительно гудит машина. Ганя и Валя разнимают руки и уходят. Из-за угла дома выбегают  Я с и к  и  м а л е н ь к а я  д е в о ч к а. Он в фуражке летчика. Она бросается ему навстречу.

Д е в о ч к а. Ты приехал?

Я с и к (устало, но радостно). Здравствуй, старушка! Чертовски трудный был рейс. Пришлось лететь через туманы, через два циклона, трудно было. Но пробился, пробился с честью, старушка.

Д е в о ч к а. Я знала, что ты будешь героем! Ты еще в детстве был хорошим учеником, таким отважным парнем! Я знала, что ты вернешься с победой, знала!

Сверху голос: «Ясик! Иди ужинать! Ясик!»

З а н а в е с.

1940

ОСАДА ЛЕЙДЕНА Драма в четырех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

А д р и а н  в а н  д е р  В е р ф — бургомистр Лейдена.

М а г д а — его дочь.

Я к о б  в а н  д е р  К л е е ф — купец, член магистрата.

П е т е р — его сын.

Б р о о м — слуга Верфа.

В и к а — нянька Магды.

Т и л ь  У л е н ш п и г е л ь.

Л а м м е  Г у д з а к, по прозвищу Лев.

Н е л е — невеста Тиля.

П а л а ч.

Л о ц м а н.

С т р а ж н и к и, ж и т е л и  города Лейдена, г ё з ы, и с п а н ц ы.

Действие происходит в городе Лейдене в 1574 году.

УВЕРТЮРА

Набатные удары колокола. Трубы.

Страница тысяча пятьсот семьдесят четвертая книги «История планеты под названием «Земля»… Осажденный со всех сторон врагами, стоял Город. В него били из орудий, в него посылали огонь и смерть. Город стоял. Болезни и голод посетили его. Вооруженные, как дьяволы в аду, враги окружили его и требовали, чтобы Город упал на колени. Город стоял. Враги подсылали туда лазутчиков, провокаторов. Вместе с трусами и малодушными они требовали, чтоб Город покорился. Город стоял. Весь мир удивлялся, глядя на этот город. Чего он ждет? Ведь ему трудно, как не было трудно никому. Ведь ему плохо, как никогда не было плохо. Каждый день, встав с постели, люди по всей земле спрашивали: «Как Город? Покорился ли он? Говорят, вчера он сдался?» Но это была неправда. Город стоял. И плакали от бессилия помочь ему друзья, и негодовали враги, и удивлялись равнодушные. Город стоял. И весь мир, затаив дыхание, смотрел на него. Он стоял как памятник. Город свободы. Город-воин. Слава тебе, Город. Слава твоим разломанным набережным, твоим сожженным домам, твоим обагренным кровью улицам, твоим темным от ненависти глазам, твоим сжимающим оружие рукам, твоим детям, боящимся показать взрослым, что они дети, твоим женщинам, спорящим в мужестве с мужчинами, твоим сыновьям и отцам, достойными так называться. Слава твоим рекам и мостам, слава твоему воздуху, слава небу над тобой, слава тебе, Город. Слава!

Трубы. Набат. Открывается занавес.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Через широкое окно видна панорама Лейдена. Заплесневевшие зубцы городской стены. Древняя, полуразрушенная, заросшая в середине дубами башня Генжиста. Она возвышается над флюгерами на крышах, над колокольнями, над перекинутыми через каналы мостами, над кронами старых лип.

Взволнованное, похожее на океан небо Нидерландов.

В комнате камин, кресла и тюльпаны. Тюльпаны всюду: на подоконнике и на подвешенной к верху окна оранжерейке, на балконе, выходящем на площадь, на полке, рядом с тяжелыми кожаными фолиантами.

Голуби влетают в распахнутое окно, клюют насыпанный им возле тюльпанов корм.

М а г д а  В е р ф, светловолосая, стройная и очень юная. П е т е р  в а н  К л е е ф, жених Магды.

М а г д а (у окна). Сторожевой! Мейнхеер! Что там внизу? Не видите ли вы помощи? Не идут ли к нам войска Молчаливого?

Г о л о с  с т о р о ж е в о г о. Внизу только враги.

П е т е р. Что он говорит?

М а г д а (как эхо). Внизу только враги…

П е т е р. Два месяца один и тот же ответ… Пой же дальше, пой, Магда.

Магда поет. Петер ей аккомпанирует на лютне.

ЛЕТЯТ ГОЛУБИ

Песня Магды

Ветер поворачивает крылья,

Крылья мельниц, птиц и кораблей.

А у паруса стоишь не ты ли,

Милый мой, кто всех милей?

       Словно голуби, белеют льдинок стаи

       На гребне испуганной волны.

       И по небу голуби летают,

       Голуби свободы и весны.

Мимо, мимо Лейдена, Гааги,

Через Дельфт, Дортрехт, Моок

Пролетают голубей ватаги

Самою кратчайшей из дорог.

       На груди, на лапках голубиных

       Письма. А твое, мой друг?

       Мимо Лейдена ворот старинных

       Голуби проносятся на юг.

Лейден спит… Тюльпаны расцветают,

Стая новых голубей летит…

Терпеливо писем ожидая,

Средь тюльпанов девушка садит!

П е т е р. Эту песню я написал только для тебя. Ты будешь петь ее, когда меня уже не будет в Лейдене.

М а г д а. Сегодня ты уходишь?

П е т е р. Если до вечера не вернется твой брат, сегодня в ночь я и еще шестнадцать пойдем ему на выручку.

М а г д а. Год назад, когда испанцы обманом заставили славный Гаарлем сдаться, там был мой старший брат Иоганн. Солдаты Филиппа Кровавого убили его. Три дня назад пропал мой младший брат. Если и ты погибнешь, Петер, как мы будем жить, я и мой отец?.. Ведь он любит тебя как сына. А потерять третьего сына…

П е т е р. Завтра вернется Эбергард, живой, веселый. Я верну Верфу сына, а тебе брата. Но кто знает, что будет завтра! Вот поэтому я принес тебе, Магда, все, что у меня осталось на свете. Смотри сюда… Когда ты родилась, мне было семь лет, и первый мой тюльпан — отец привез его из Испании — я назвал «Магда». Посмотри, он желтый, как солнце, с красным отливом, с серебряными краями. Когда тебе исполнилось десять, а мне семнадцать лет, я вывел этот тюльпан и назвал его «Магда и Петер». Из Гаарлема приезжали люди смотреть на это чудо. Молочно-белый тюльпан с голубым рисунком. Приезжие турки предлагали за него пятьсот флоринов. Вот тюльпан — «Звезда Лейдена», — он распустился, когда тебе исполнилось четырнадцать лет. А в день нашей помолвки, когда испанские войска ворвались в Нарден и герцог Оранский — принц Вильгельм Молчаливый — снова поднял знамя восстания, я стал выращивать луковицу совершенно оранжевого тюльпана. Три года я сушил семена, подогревал, смачивал в растворах, закалял на солнце. Через семь месяцев в этом горшке распустится оранжевый тюльпан. Такого нет ни в Турции, ни в Испании, ни у кого в Нидерландах. А оранжевый цвет — цвет освободителей, цвет Оранского. И если мне не суждено вернуться, пусть напоминает этот тюльпан обо мне.

М а г д а. Тюльпан… слабая память о человеке.

П е т е р. О человеке должен напоминать человек… Я хотел бы, чтоб памятью обо мне был наш сын, Магда. Он был бы ровесником оранжевого тюльпана, и тюльпан защищал бы его от невзгод… Ах, Магда, слишком поздно мечтать нам о сыне! А что если сегодня же тебе стать мевроу ван Клееф? Магда, скажи, ты хочешь этого? Скажи, Магда, и счастливее меня не будет никого в Нидерландах. Счастливее, храбрее, преданнее…

М а г д а. А если наши отцы не согласятся? Несчастнее и трусливее тебя не будет никого в Нидерландах?

П е т е р. Ты смеешься, Магда?

М а г д а. Нет, я только боюсь, что ван дер Клееф и мой отец… Они так озабочены судьбою города… Они скажут, что легкомысленно и не время. Горожане подумают, что у бургомистра только и дел, что заниматься сейчас свадьбами.

П е т е р. Но мы можем это сделать тайком. Никто не будет знать.

М а г д а. Нет, Петер, без согласия отца я никогда ничего не делаю.

Входят бургомистр  А д р и а н  в а н  д е р  В е р ф  и  Я к о б  в а н  д е р  К л е е ф. Верфу шестьдесят лет. Он высок, грузен, опирается на палку. Широкополая войлочная шляпа надвинута на самые брови, будто тоже сделанные из тяжелого голландского войлока. Клееф слегка прихрамывает. Он небольшого роста, худ и подвижен, весел и разговорчив.

В е р ф. Зачем вы здесь, дети?.. Опасно быть так близко от городского вала. Испанцы снова стали палить из пушек по башне Генжиста. Следует ожидать штурма.

К л е е ф. Одно ядро попало в церковь святого Петра во время богослужения. Ядро врезалось в стену собора и застряло в ней. Богослуженье ни на минуту не прервалось. Еще жарче стали молиться горожане.

В е р ф. Уходите отсюда, Магда и Петер. Идите на Коровью улицу, туда не долетают ядра. Если и с вами что-нибудь случится…

М а г д а. Мы уйдем… Только ты… Я уверена, что Эбергард вернется. Завтра или даже сегодня вечером… Может быть, сейчас он уже подходит к нашему дому…

В е р ф. Эбергард никогда не вернется, Магда… Час назад пришли воины из его отряда. Ушло двести, вернулось одиннадцать. Эбергард мертв и лежит во рву у городской стены. Те, кто не были убиты в бою, повешены за ноги на деревьях против главных ворот. Помощнику Эбергарда, толстому ван дер Глюку, они обрезали нос, уши и, всунув в руки письмо, перебросили через стену. Вот письмо, Петер, прочти его нам.

П е т е р (читает). «Город Лейден! Один за другим сдаются нам восставшие города. Уничтожены очаги восстания в Цутвене, Нардене, Гаарлеме, Гааге, Масслендейсе. В последней битве при Мооке нами окончательно разбито войско Вильгельма Оранского, убиты братья его Людвиг Нассау и Генрих. Оранский болен и беден. Без войска и без средств он не в силах помочь тебе, Лейден. Не надейся на помощь короля Англии, помощи не будет. У тебя мало войск, в двенадцать раз меньше, чем у осадившего тебя Вальдеца. У тебя нет запасов оружия и продовольствия. Вернись в объятия нашей матери святой церкви, открой свои ворота войскам наместника короля Испании Филиппа Второго — великому командору Кастилии, губернатору Милана Цуниге Луису де Реквезенсу, и ты будешь прощен, Лейден».

Пауза. Ван дер Клееф тяжело вздыхает, вытирает глаза платком.

В е р ф (неожиданно засмеялся). «Сладко свирель распевает, птицу маня в западню». Так часто любил говорить мой учитель Эразм Роттердамский. Сладко распевает! Броом!

Входит  Б р о о м.

Снеси это письмо военачальнику ван Доэсу. Пусть ударят в набат и на площади Лейдена это письмо прочтут Лейдену.

Броом уходит.

П е т е р. Я хотел вас просить, мейнхеер…

В е р ф. Ну, Петер, сын мой, — мне теперь некого так больше называть, — о чем ты хочешь просить?

М а г д а. Не надо сейчас, Петер.

П е т е р (взглянув на Магду). Я прошу отправить меня не ночью, а сейчас же, немедленно, на вылазку против испанцев, чтобы отомстить им за смерть Эбергарда и достойно ответить на это письмо.

В е р ф. Иди.

К л е е ф. Погоди, Петер… Нельзя же так… сразу… ты должен проститься с матерью, со мной… Да и рано. Мы не знаем, что скажет Лейден, прочтя это письмо…

П е т е р. Я не знаю, что скажет Лейден, но я знаю, что он должен сказать. Прощай, Магда… Я хотел бы сказать, мевроу ван Клееф… Но говорю, прощай, Магда ван Верф. Прощайте, мейнхеер. (Целует руки Верфу и Клеефу.) Прощайте, отец.

Глухой гул набата. Петер уходит. Магда провожает его.

В е р ф. Сейчас на площади ван Доэс читает письмо этих бессовестных негодяев.

К л е е ф. Но они обещают мир.

В е р ф. Он столько же похож на мир, сколько жизнь на смерть. Им верил и я. Двести пленников отпустил на свободу, в ответ они убили моего сына.

Входит  Б р о о м.

Б р о о м. Там привели двоих взятых в плен. На них костюмы фламандцев, по виду они нищие, но наши солдаты уверены, что это переодетые лазутчики Вальдеца. На все вопросы они отвечают молчанием. Они хотят видеть только вас, мейнхеер бургомистр. Зная вашу доброту, они, наверно, будут просить у вас пощады.

В е р ф. Они знают мою доброту? Мейнхеер ван Клееф! Допросите пленных от моего имени, и, если окажется, что это испанцы, вздерните их на виселицу. Пусть они знают мою доброту! (Уходит во внутренние комнаты.)

К л е е ф (Броому). Введите пленных.

Броом уходит и возвращается, ведя  д в о и х  о б о р в а н ц е в. Один веселый, стройный, худой, с петушиным пером на шляпе. Другой толстый, низенький, добродушный, грустный.

Станьте на лестнице, Броом, и никого не впускайте сюда. Если понадобится, я крикну.

Броом уходит.

Кто такие?

1-й  о б о р в а н е ц. Дети счастливого случая и несчастного стечения обстоятельств. Гороховые шуты или шуты из гороха, перца, ослиной кожи, заячьего носа, птичьего слуха, рыбьей чешуи. Дворяне среди бродяг, бродяги среди дворян, старики среди младенцев, юнцы среди разбитых параличом, дураки среди умных, мудрецы среди глупцов.

К л е е ф. Немного вы о себе рассказали.

1-й  о б о р в а н е ц. Вы рассказали о себе еще меньше.

К л е е ф. Вы мои пленники, а не я ваш.

1-й  о б о р в а н е ц. О, если бы вы были нашим пленником, то через минуту на этом столе появились бы жареные куропатки, начиненные рублеными перепелками, фазаны в сливках, кабаньи головы, колбасы из молочных телят и прозрачный рейнвейн.

К л е е ф. Довольно болтовни!

2-й  о б о р в а н е ц. Правильно! Довольно болтовни, пора приниматься за еду.

К л е е ф. Кто такие?

1-й  о б о р в а н е ц. Не раньше, нем мейнхеер скажет, кто он и где бургомистр ван дер Верф.

2-й  о б о р в а н е ц. У нас к нему письмо.

1-й  о б о р в а н е ц. Тсс… ты.

2-й  о б о р в а н е ц. Зачем делать тайну, Тиль, когда ясно, что он и есть бургомистр! (Поет жаворонком.) Тивиль-виль-виль…

К л е е ф. Довольно паясничать! Где письмо?

1-й  о б о р в а н е ц (Т и л ь). Как, мейнхеер, пенье жаворонка вы считаете паясничаньем?!

2-й  о б о р в а н е ц. Да разве вы не знаете, что…

Т и л ь. Молчи, Ламме!

2-й  о б о р в а н е ц (Л а м м е). Ну, чего там! Ведь это и есть ван Верф — славный бургомистр непреклонного города. Он просто не знает еще условного знака гёзов. Когда, мейнхеер, вы услышите пение жаворонка, вам должно кричать петухом. Это значит, что идут патриоты и вы тоже патриот и готовы помочь нам. Спой ему нашу лесенку, Тиль!

ЖАВОРОНОК И ПЕТУХ

Песня Тиля и Ламме

Филипп Второй, кровавый пес,

Мне кличку дал «презренный гёз».

Что ж, гёз так гёз, не вешать же нос,

Я гордо кличку гёза нес.

       Гёз — это нищий, чернь, бедняк.

       Гёз патриот, а раз это так,

       Кто не предатель и не дурак,

       С нами сюда, под оранжевый флаг!

С нами! Сюда! Под оранжевый флаг!

Подан друзьям условный знак.

Гёзы идут, с ними Ламме и Тиль.

Гёзы идут, будь начеку!

Птица поет: тивиль-виль-виль,

Петух отвечает: ку-ка-ре-ку.

Тивиль-виль-виль… Тивиль-виль-виль…

Ку-ка-ре-ку!.. Ку-ка-ре-ку!

       На баржах, на трактах, среди лесов

       Запели сто тысяч петухов

       Веселую птичью песню без слов,

       Друзей созывая, пугая врагов.

С нами! Сюда! Под оранжевый флаг!

Подан друзьям условный знак.

Гёзы идут, с ними Ламме и Тиль,

Гёзы идут, будь начеку!

Птица поет: тивиль-виль-виль…

Петух отвечает: ку-ка-ре-ку!

Тивиль-виль-виль… тивиль-виль-виль…

Ку-ка-ре-ку!.. Ку-ка-ре-ку!

Л а м м е. Теперь вы понимаете, как должно отвечать вам? Тивиль-виль-виль…

К л е е ф. От кого письмо?

Л а м м е (пожимая плечами и показывая на Тиля). Тивиль-виль-виль.

Т и л ь (желая, чтобы Клееф ответил ему условным знаком). Тивиль-виль-виль…

К л е е ф (оглядываясь, без всякого удовольствия). Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!

Т и л ь. Вот так, мейнхеер! Письмо от самого принца Оранского.

К л е е ф. От Оранского?

Т и л ь. Мы идем из Дельфта. Принц побоялся послать это письмо с голубем. Чтобы нас не узнали, мы переоделись нищими и примкнули к вашим солдатам.

Л а м м е. Его зовут Тиль Уленшпигель, сын Клааса.

Т и л ь. А его Ламме Гудзак, по прозвищу Лев. (Разрывает на себе одежду, вынимает письмо и вручает его Клеефу.)

К л е е ф (отходит в сторону и про себя читает письмо). «…эти двое, мейнхеер Верф, мои верные люди, расскажут вам, что я снова собираю свое разбитое войско на помощь Лейдену… С горечью я узнал, что среди лейденцев есть люди, готовые продать религию и честь свою иноземцам. Случайно, через верных людей, стало известно, что член магистрата влиятельный купец Якоб Клееф состоит в переписке с Филиппом Вторым и его наместникам Реквезенсом, от которых он получил приказание тайно подготавливать в городе восстание, сея слухи и недовольство вашим управлением. Через подставных лиц он скупил все продовольствие и, создав голод, будет добиваться сдачи города. Сам он, как и всякий опытный шпион, предпочитает оставаться в тени…»

Л а м м е. Что пишет вам принц, мейнхеер?

К л е е ф. Ваше письмо попало в руки, как нельзя более подходящие для него.

Л а м м е. И мы так думаем. (Увидев, что Клееф разрывает письмо на мелкие кусочки.) Зачем вы его рвете? Его, наверное, надо прочитать Лейдену!

К л е е ф. Я прочел, и этого достаточно. Вы никому не показывали письма?

Т и л ь. Мы даже сами не читали его, мейнхеер. Мы честные посланники.

Л а м м е. И главное, мы не умеем читать.

К л е е ф. Простите, друзья, но для того, чтобы доказать вашу невиновность и оградить от расправы толпы, думающей, что вы переодетые испанцы, я должен до утра продержать вас под арестом. Зато завтра вы получите угощенье по заслугам, мейнхееры. Эй, Броом!

Входит  Б р о о м.

Отведи арестованных в комнату на лестнице и никого к ним не пропускай. У дверей поставь двух часовых.

Л а м м е (Тилю). Странный прием гостей. В моем животе играют трубы и звенят литавры… Ох, и не нравится же мне этот ван Верф.

Т и л ь. Ничего, Ламме, терпи! Если хочешь быть дипломатом, не удивляйся, когда тебе ни с того ни с сего вдруг отрубят голову.

Тиль, Ламме и Броом уходят. Со стороны улицы слышен шум, многоголосый говор людей, приближающихся к дому. Из комнаты выходит  В е р ф.

В е р ф. Что за шум на улицах?

К л е е ф. Граждане Лейдена идут к ратуше. Очевидно, ван Доэс прочел им письмо испанцев, и они хотят узнать, как ответил магистрат.

Вбегает  М а г д а.

М а г д а. Отец! Весь Лейден идет сюда. Даже древние старики и старухи плетутся. Больных несут на носилках их родственники. Детишки сидят на плечах у отцов. Все хотят знать, что ты ответил Реквезенсу.

К л е е ф. Лейден требует, бургомистр, чтобы вы вышли на балкон и поговорили с гражданами.

М а г д а. Разнесся слух, что ты и все члены магистрата бежали из Лейдена подземными путями. Сорок валлонцев перелезли по веревочной лестнице через стену и сдались испанцам. В городе пропало мясо и молоко. У городских ворот задержано несколько переодетых горожан, забравших с собой все свое золото и драгоценности, чтобы подкупить испанскую стражу и бежать на восток.

Вбегает  П е т е р.

П е т е р. Мейнхеер! Командир патруля у Бургундских ворот бросил их и убежал домой. Команду принял солдат из патруля. На окраинах начались грабежи.

В е р ф. Немедленно ты со своим отрядом установи порядок в городе. Всех толпящихся у городских ворот отправь по домам. Грабителей убивать на месте.

Петер убегает. Снова ударил набат. Верф выходит на балкон.

Город Лейден!

Сразу тишина. Умолк набат. Затихла толпа.

Как видишь, Лейден, я с тобой и клянусь богом, что буду здесь до последнего моего смертного вздоха! Ты читал письмо испанского полководца о том, что нас простят, если мы откроем ворота. Такое же письмо они написали Гаарлему. Гаарлем поверил и после семимесячной осады сдался на милость победителя. Весь гарнизон и почти все мужское население его были казнены. Двести сорок тысяч гульденов внесено как откуп от грабежа, однако не было ни одного дома, не оскорбленного захватчиками. Город был зажжен с четырех сторон. Пять палачей день и ночь казнили гаарлемцев, пока сами не сошли с ума. Тогда тех, кого не успели казнить палачи, привязали спина к спине и утопили в озере. Теперь Филипп Второй прощает нас. За то, что мы не верим его обещаниям и боремся за счастье своих детей, он нас прощает! За кровь, пролитую им, за убийства и беззакония, творимые его солдатами, он нас прощает. Но мы не прощаем его. И никогда не простим! Слушай меня, Лейден! Без твоего согласия, но уверенный в нем, я уже послал ответ Реквезенсу. Там только один стих: «Сладко свирель распевает, птицу маня в западню». Мы будем держаться, пока у нас хватит сил. А когда у нас не хватит сил, мы тоже будем держаться. Так отвечает захватчикам Лейден!

Крики за окном. Торжественный гимн Лейдена. Верф входит в комнату и к нему подходит ван дер Клееф.

К л е е ф. Таким бургомистром может гордиться любой город. Будь же теперь непримирим, Верф. Забудь доброту и жалость! Вот указ о казни двух испанских лазутчиков, пробравшихся в город. Я допросил их. Подпиши указ.

В е р ф (подписывая указ). Вы допросили их, мейнхеер? Я вам верю… (Уходит.)

За ним идет  М а г д а.

К л е е ф. Броом! Введите сюда арестованных.

Б р о о м  возвращается с  Т и л е м  и  Л а м м е.

Ну, друзья, я все уладил. Завтра утром вы получите обещанное угощенье. На площади Лейдена на рассвете вы оба будете повешены.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Площадь. Ночь. Очертания недостроенной виселицы. Пустынно, Перекликаются часовые. Две женские фигуры крадутся по площади. Лица их закрыты вуалями. Это  М а г д а  и ее нянька  В и к а.

В и к а (сторожевому на башне). Что в лагере у испанцев, мейнхеер? Не видно ли помощи? Не идут ли гёзы?

Г о л о с  с т о р о ж е в о г о. Вокруг только враги.

М а г д а. Что он говорит?

В и к а. Вокруг только враги.

М а г д а. Не кричи, няня, так громко. Вдруг нас заметят…

В и к а. Ну зачем ты надумала ночью идти к каким-то висельникам? Узнает отец…

М а г д а. А он не узнает, юфроу. И это не простой висельник. Это знаменитый колдун. Когда ван Клееф вчера допрашивал его, он превращался то в птицу, то в паука, пел жаворонком, кричал петухом. Слуга у двери видел и мне сказал. Если такой колдун что-нибудь предскажет — обязательно сбудется. Ну прошу тебя, няня, пойдем со мной. Они заключены в башне Генжиста. Мы упросим часового, и колдун мне погадает. Это так важно, няня…

Они проходят. С другой стороны, неся огромную перекладину для виселицы, входят  Т и л ь, Л а м м е, п а л а ч. Во время разговора они, как обезьяны, лазают по виселице, достраивая ее.

Л а м м е. Прекрасные порядки в этом городе! Приговоренный сам себе строит виселицу. А когда нас повесят, мы должны будем сами вести лошадей под уздцы на кладбище. И сами себе рыть могилы! Хорошо еще, что не придется снимать шляпы у своей могилы, потому что голов уже не будет.

П а л а ч (хохочет). Вот это шутники, ей-богу! Первый раз у меня такие веселые… гости!

Т и л ь (прилаживая перекладину). Это еще что! Вот когда мы подскочим до перекладины, задергаем ногами и высунем языки, ты просто умрешь со смеху. Эй, Ламме, что приуныл?

Л а м м е. Кажется, я начинаю понимать, что значит «юмор висельников». Тебе, конечно, не впервой, Тиль. Тебя уже столько раз хотели сжечь, повесить, отрубить тебе голову. А я еще новичок в этих делах!

Т и л ь. Сегодня, после того, как тебя повесят, и ты привыкнешь. Практика! Интересно знать, кого из нас повесят раньше?

Л а м м е. Вот уж неинтересно, совершенно неинтересно. Ох, Ламме, Ламме, зачем ты связался с этим бродягой Уленшпигелем! С его гёзами, с их песнями! Зачем ты прошел всю Фландрию, Брабант, пол-Голландии и теперь будешь повешен вдали от родного дома и любимой женушки. Тиль! Надо послать голубя принцу, сообщить, что мы в опасности.

Т и л ь (ходит по вершине виселицы и вместе с палачом осматривает ее). Ответ придет через два дня, а нас казнят на рассвете.

Л а м м е. Но надо же сообщить ему, что здешний бургомистр предатель или сумасшедший, если вешает друзей.

П а л а ч (спускается по веревке вниз). Не надо, мейнхеер, пользоваться тем, что вас повесят, и говорить так грубо о нашем бургомистре.

Л а м м е. Когда же говорить правду, как не перед смертной казнью? Нас лишают, Тиль, последнего удовольствия.

П а л а ч. Нет, мейнхеер, вы получите все, что я смогу дать. Веревка будет жирно намылена, перекладина чисто обстругана, это будет хорошая работа, и, клянусь костями, вы получите удовольствие.

Т и л ь (прыгает вниз с виселицы). Слушай, палач, слушай внимательно! Мы хотели бежать, но это невозможно. Вокруг враги, мы безоружны, и нас все равно убьют по дороге. Единственный человек в городе, у которого можно просить о помиловании, это бургомистр, но он-то и приговорил нас к казни. Нам надо написать принцу, но ответ придет после нашей смерти. Вот (расстегивает сорочку) мешочек с пеплом. Папские изуверы сожгли на костре моего отца Клааса. Пепел его я всегда ношу на сердце. И когда я слышу, как стонет моя земля и плачут на ней дети, когда под видом закона совершаются беззакония, пепел Клааса стучит в мое сердце. На юге, в прекрасной Фландрии, я оставил невесту. В странствиях, в битвах мы потеряли друг друга. Но я знаю, что слух о несправедливой казни обойдет все Нидерланды и дойдет до моей Неле. Она явится сюда узнать о моих последних днях и найдет палача. Отдай ей пепел Клааса и скажи, что я и Ламме умерли, защищая Нидерланды. А казнил нас ван Верф — бургомистр Лейдена.

П а л а ч (берет мешочек). Ладно, давай, я скажу. Уж очень вы веселые смертники.

Л а м м е. Прощай, Лейден, — высокие башни, черепичные крыши!.. Прощай мой дом и мягкая теплая перина! Прощай, моя толстенькая женушка и сплетники соседи. Прощай, мой конь, которого у меня никогда не было и которого заменял старый пес Барбара. Тебя, наверное, съели соседи, наделав колбас и студня. Прощайте мои сбережения, которых я не делал потому, что был глуп и легкомыслен. Когда в доме заводились деньжата, мы тратили их с друзьями на ярмарках. Разве думали мы, что война наступит так скоро, разорит и разбросает нас по всему свету, отделит жену от мужа, мать от сына, сестру от брата! Прощайте, бархатное черное пиво и горячие пирожки, форель в масле и взбитые сливки! Прощайте, расписные ставни и виноградники с сочными и мясистыми, как щеки монаха, гроздьями! Прощайте, друзья, неужели мы не свидимся больше?! Неужели мне не суждено дождаться часа, когда в большой клетке по широким улицам разоренных городов повезут главного палача?!

П а л а ч. Но, но, не трогайте палачей! Найдите себе другое сравнение.

Л а м м е. …Главного разорителя и убийцу. Ради этой минуты хочется, еще очень хочется жить на свете Ламме Гудзаку!

Т и л ь. Браво, Ламме Гудзак, по прозвищу Лев! Браво!

Входят  М а г д а  и  В и к а.

М а г д а. Вот он! Постой здесь, няня, поговори с теми двумя. (Тилю.) Мейнхеер колдун, сегодня ваши слова должны решить мою участь. Погадайте мне, мейнхеер!

Т и л ь. Мне некогда, красавица, я собираюсь в далекое путешествие, а у меня еще не уложены вещи.

М а г д а. Ну, пожалуйста, мейнхеер! Мне это очень важно. (Умоляюще смотрит на Тиля.)

Тиль, не обращая на нее внимания, возится с виселицей.

П а л а ч. Отойдите от арестантов!

Вика подходит к палачу и Ламме. По другую сторону виселицы Тиль и Магда.

В и к а (дает палачу кошелек). Нам нужно поговорить с ними только пять минут. Возьмите.

П а л а ч. Заберите ваши деньги, крошка. Быть сразу взяточником и палачом слишком много для одного человека.

Л а м м е (кричит Тилю). Зачем ты подпускаешь к себе эту пьяную старуху, Тиль?

В и к а. Да вы ослепли, мейнхеер. Это Магда, моя воспитанница, красавица — пьяная старуха?! В восемнадцать-то лет старуха!

Л а м м е (подходит к Тилю и тихонько ему говорит). Зовут Магда. Восемнадцать лет. Девица. (Отходит снова к Вике.)

Т и л ь. Что вам нужно от меня, юфроу? (Смотрит на нее.) Звезды говорят, что они дали вам имя М… А… Г…

М а г д а. Да! Как вы прочли?

Т и л ь (глядя на звезды, таинственно). Восемнадцать весен вы прожили на свете… Нет, нет, вы еще не замужем.

М а г д а (в восторге). Но ведь вы никогда раньше меня не видели! Откуда же…

Т и л ь. Звезды, юфроу, звезды. У них нет от меня секретов.

М а г д а. Скажите же, мейнхеер, решиться мне на это или нет? От вашего предсказания все зависит.

Л а м м е (Вике). Зачем вы подпустили девочку к разбойнику?!

В и к а. Она хочет узнать, выходить ли ей замуж за одного молодца, ученого, любителя тюльпанов.

Л а м м е (громко). Эй, арестант! Как строишь?! Поправь-ка столб. (Подходит к Тилю и что-то шепчет, затем отходит к Вике.)

Т и л ь (Магде). Ох, юфроу! Звезды смотрят на вас и покачивают головами. Разве можно быть такой неуверенной в своих чувствах? Вас любит молодой ученый… Стойте… Его звезда похожа на тюльпан. Какое отношение он имеет к тюльпанам? Он их выращивает?

М а г д а (в ужасе). Да от вас ничего нельзя скрыть…

Т и л ь. Выходите за него замуж, выходите без колебаний. Вы молоды, он любит вас, давно, сильно. Так чего же вы ждете, девочка?! Смерти, старости?.. Разве можно жить нелюбимой и не любя? Зачем тогда нужна жизнь, юфроу? Вот посмотрите… Светает, меркнут звезды, и утренний туман закрывает вершину городской стены. Слышите, поют птицы на рассвете? Это любовь. А за стеной просыпаются испанцы, чистят оружие, точат лопаты… Навстречу им идут храбрецы, почти без оружия, они идут с отвагой в крови, идут на верную смерть, и ведет их любовь… В городе просыпаются люди. Первый взгляд их на окно, на небо, на облака… И в глазах их изумление перед жизнью и любовь. Жадно приникает ребенок к груди матери, она не ела два дня, но в груди еще осталось немного молока, и на лице матери счастливая улыбка, и это тоже любовь… Я не колдун, юфроу, я обыкновенный путешественник, бродяга, Тиль Уленшпигель, сын свободной Фландрии. Судьба разбросала передо мной паутину дорог, и я пошел по этим дорогам с песней и с куском хлеба — больше у меня ничего не было. По дороге я встретил гёзов — свободный народ — и пошел за ними. Война, конечно, гадость, юфроу, но она открыла мне пути, по которым я раньше не ходил, столкнула с людьми, которых я не знал, показала то, что было глубоко спрятано во мне самом. Как жаль, юфроу, что нас с Ламме завтра казнят, что война, и город осажден… Иначе мы взяли бы вас с собой в наш далекий путь. Мы бы спали под тенистыми деревьями, купались в прозрачных ручьях, собирали ягоды, расставляли силки для птиц и жарили на кострах пойманную нами рыбу… Как хорошо, юфроу, когда воздух, и свобода, и птицы, и много всяких тропинок, и светит солнце… Ламме! Неужели нам суждено с тобой видеть сегодня восход солнца и не видеть заката его?..

М а г д а. Но в чем вы виноваты?

Т и л ь. Мы сами не знаем.

М а г д а. Я увижу бургомистра, я умолю его простить вас. Тот, кто так говорит, как вы, не может быть преступником. Я спасу вас, клянусь звездами, по которым вы мне гадали!

Т и л ь. Звезды скрылись, юфроу, наступает утро…

П а л а ч. Время прошло. Пленникам надо удалиться.

Л а м м е (Вике). Прощай, мышка!

М а г д а (Тилю). До свидания, мейнхеер, до скорого свиданья!

Палач уводит Тиля и Ламме. На сцене только Магда и Вика.

Няня… Если бы ты слышала, няня, что он говорил, если бы ты видела, как горели его глаза, как сладко звучал его голос!.. Разве ты не видишь, что он невинен, что я должна его спасти…

В и к а. Горе нам! Сюда идут — бургомистр, твой отец, и господин ван Клееф. Бежим!

М а г д а. Нет, я останусь, я должна с ним говорить.

По площади проходят  В е р ф  и  К л е е ф. Видно, что они очень устали, их ночь была без сна, они медленно идут, кутаясь от утреннего ветра в плащи.

В е р ф. Как понять, мейнхеер, что купленная вчера магистратом еда сегодня вся уничтожена? Пятьдесят дойных коров издохли. Сыр покрылся плесенью. Зерно исчезло. Стража убита.

К л е е ф. Я сам не пойму, мейнхеер. Нас хотят заставить голодом сдать ключи. Но это не удастся! Мы будем голодать, но не откроем ворот.

В е р ф. Зачем же голодать, если у нас было достаточно запасов?

К л е е ф. Но их больше нет! По городу ходят сторонники Реквезенса. Я запретил ходить ночью. Сегодня здесь будут казнены два шпиона.

М а г д а (бросается к Верфу). Отец, пощади пленных!

В е р ф. Почему ты здесь, Магда? (Клеефу.) Зачем ты ходишь ночью по улицам, просишь о милости к предателям?

М а г д а. Мы были у пленников и просили их нам погадать. Они не предатели, не шпионы.

К л е е ф. Чем они могут доказать это?..

М а г д а. А чем вы, мейнхеер, докажете, что они шпионы?

К л е е ф. Тем, что они не могут доказать обратное. (Верфу.) И мне кажется неудобным, мейнхеер, что Магда, пользуясь тем, что она дочь бургомистра, нарушает указы магистрата и просит пощады врагам. Указ о казни подписан вами, и изменить его вы не в силах.

В е р ф. Он прав, Магда. Иди домой. Я очень недоволен тобой. (Вике.) И тобой.

Верф и Клееф проходят.

В и к а. Как плохо иногда быть дочерью большого человека.

М а г д а. Ты слышишь, няня, ты слышишь, их казнят! Ведь я же поклялась их спасти!.. И они невиновны, и я бессильна, няня…

В и к а. Это часто бывает, моя девочка, что человека сперва казнят, а уж потом разбирают, виноват ли он.

Уходят. На городской стене и на башне Генжиста перекликаются часовые: «Передать военачальнику, что в лагере испанцев движение. К Южной стене они подвозят две большие кулеврины и три кулеврин-батарды». — «Передать военачальнику, что испанцы готовятся к штурму!» — «Передать военачальнику…». По площади бежит  м а л ь ч и ш к а. Ему навстречу в военной форме с мушкетом на плече идет  П е т е р  К л е е ф.

С т р а ж н и к (гонится за мальчишкой, хватает за шиворот). Поймал я тебя наконец!

М а л ь ч и к (Петеру). Спасите меня, мейнхеер.

С т р а ж н и к. Он подослан испанцами! Перелез через городскую стену. Я сам видел. Два раза стрелял в него, да промахнулся.

П е т е р. Отпусти мальчика. Я сам отведу его к военачальнику.

С т р а ж н и к. Хорошо, мейнхеер. Вам я могу доверить его. (Уходит.)

М а л ь ч и к. Вы спасли мне жизнь, мейнхеер… Спасибо вам.

П е т е р. Куда же ты уходишь? (Кладет руку на голову мальчика.)

Шапка падает, и из-под нее вываливаются две большие косы.

Э-э, да ты девочка… даже девушка… и прехорошенькая притом. Как ты попала в наш город? Кто ты? Как зовут?

Д е в у ш к а. Неле… Я иду, мейнхеер, из Фландрии, из города Дамме.

П е т е р. Пешком?

Н е л е. На лодках, на лошадях, пешком. Я ищу моего жениха. В Дельфте мне сказали, что он направился в Лейден. Тогда я переоделась в мальчишеское платье и пробралась сюда.

П е т е р. Кто твой жених?

Н е л е. Тиль Уленшпигель, гёз.

П е т е р. Я не знаю такого.

Н е л е. Помогите мне разыскать его, мейнхеер.

П е т е р. Вот тебе флорин, дитя, купи себе женское платье и пойди к моей невесте Магде Верф, дочери бургомистра. Она поможет тебе разыскать жениха… И скажи Магде, что Петер Клееф будет разить врага шпагой, на эфесе которой портрет любимой! (Быстро уходит.)

Неле идет по площади. Навстречу ей  д в е  ж е н щ и н ы.

1-я  ж е н щ и н а. Эй, малый! Казни еще не было?

Н е л е. Не знаю, юфроу. А кого казнят?

2-я  ж е н щ и н а. Двух предателей. Хотели взорвать весь Лейден.

Н е л е. Ну, туда им и дорога.

Проходят  д в а  с т р а ж н и к а.

1-й  с т р а ж н и к. Освобождайте место казни! За веревку!

2-й  с т р а ж н и к. За веревку! Шире круг! Занимайте места поближе к веревке. Сейчас начнется потеха.

Неле и женщины уходят. Стражники обносят веревкой площадь так, что местом казни является вся сцена. За веревками невидимые зрителю толпятся любопытные. Мерный звук колокола. Стражники стоят по бокам площади, отгоняя любопытных, покрикивая на толпу. «Идут!» — «Ведут их!» — «Внимание!». К виселице подходит  в а н  К л е е ф, за ним  Т и л ь  и  Л а м м е  с веревками на шеях; концы веревок держит идущий сзади  п а л а ч. С другой стороны идет, тяжело опираясь на палку, в а н  В е р ф.

С т р а ж н и к и. Дорогу смертникам!

— Дорогу палачу!

— Дорогу бургомистру!

К л е е ф (Верфу). У нас все готово.

В е р ф. Из лагеря испанцев тревожные известия. Они готовятся к штурму. Кончайте это скорее, мейнхеер.

К л е е ф (всходит на помост). Слушай, Лейден! Верные твоим законам и твоим свободам, мы без жалости будем расправляться с врагами. Именем Соединенных штатов свободных Нидерландов, по приговору магистрата, здесь будут казнены два лазутчика, обманом пробравшиеся в город, с тем чтобы взорвать главные ворота и ратушу, убить военачальника и бургомистра, слухами и клеветами возбудить недовольство нашим управлением. Магистрат приговорил повесить лазутчиков за шею и мертвые их тела бросить в лагерь испанцев. Всякий, кто будет просить об их помиловании, будет казнен вместе с ними. (Палачу.) Приступайте, мейнхеер.

Т и л ь. Прощай, Лейден! Невинными умирают здесь Тиль Уленшпигель и Ламме Гудзак!..

К л е е ф (палачу). Скорее!

Палач поправляет веревки на приговоренных, конец закидывает на верхнюю перекладину, сам забирается туда же. Барабанная дробь. К Верфу подбегает  Б р о о м.

Б р о о м. Мейнхеер! Испанцы подвезли двенадцать орудий к Восточной стене. Туда же прибыл сам Вальдец. Наши лазутчики донесли, что Филипп Второй назначил на сегодня штурм Лейдена. Через три дня в город должен вступить Реквезенс творить суд и расправу над непокорными. Стражи у ворот в десять раз меньше, чем у наступающих.

В е р ф (Клеефу). Кончайте казнь!

Броом уходит.

Т и л ь (Ламме). Кто из них бургомистр?

Л а м м е. Теперь мне это уже все равно.

Т и л ь. Одно слово! Кто же из вас ван дер Верф?

В е р ф. Я Верф!

К л е е ф (тихо Верфу). Слышите! Они снова хотят, пользуясь вашей добротой, вымаливать прощенья.

Т и л ь. Но этот господин (указывая на Клеефа) нам сказал, что он бургомистр.

В е р ф. Он допрашивал вас по моему поручению. (Палачу.) Почему вы медлите?

Т и л ь (отчаянно). Но мы ему передали письмо!

В е р ф. Какое письмо?

Т и л ь. От Оранского.

К л е е ф. Выдумка! Они слышат движение у испанцев и оттягивают казнь, надеясь, что их освободят.

За городской стеной выстрелы.

Слышите? Нам некогда с ними разговаривать. Надо быть у городской стены.

В е р ф (поднимает платок). Казнь!.. Казнь!..

Затихают барабаны. Палач, ухватившись за конец веревки, прыгает вниз. Неожиданный женский крик: «Стойте!» Палач выпускает из рук веревку. На помост, расталкивая стражу, вбегает  М а г д а  В е р ф. На ней белое венчальное платье, фата, венок на голове. Движение в толпе.

М а г д а. Стойте! Я беру его в мужья!

Шум на площади. Хохот. Свистки. «Ай да дочь бургомистра!». — «Славного женишка присмотрела». — «Браво, девушка!»

В е р ф, К л е е ф. Магда?!

М а г д а. Да! Я беру его в мужья, и по законам Нидерландов вы не можете его казнить. (Набрасывает на Тиля фату.)

В е р ф. Что за шутки!

М а г д а. Вы же знаете, что, если девушка в минуту казни берет осужденного в мужья, — казни не будет. Это закон, и вы не властны отменить его. Я беру Тиля Уленшпигеля в мужья.

К л е е ф. Вы — невеста моего сына Петера Клеефа.

М а г д а. Невеста, но не жена.

В е р ф. Пока еще я твой отец.

М а г д а. Я достигла совершеннолетия и сама могу выбирать себе мужа. Ведь я же просила вас, отец, помиловать его. Я умоляла вас… Мне не помогли мои слезы, пусть помогут законы, против которых вы бессильны.

В е р ф. Но есть и другой закон, по которому я могу любого человека изгнать из города. И вот по этому закону я изгоняю вас из Лейдена.

М а г д а. Но куда же мы пойдем? Город в кольце врагов.

В е р ф. Не мое дело. И если до заката солнца вы не покинете город, я сам выброшу вас с городской стены.

К л е е ф. Горе! Клеефы не прощают измен! Даже семье друга.

В е р ф. Отныне она не Верф. Я отказываюсь от нее. Еще недавно у меня было трое детей. Теперь нет ни одного.

К л е е ф (палачу). Казните же другого негодяя, пока его тоже не взял кто-нибудь в мужья.

П а л а ч. Он сбежал, мейнхеер!

Действительно, во время общей суматохи Ламме исчез.

К л е е ф. Куда сбежал?!

П а л а ч. Не знаю… сбежал с моей лучшей веревкой на шее! Кто мне теперь заплатит за веревку?!

Вбегает  Б р о о м.

Б р о о м. Испанцы идут на штурм с трех сторон! Военачальник ван Доэс у Северных ворот принял на себя удар. У Восточных Петер ван Клееф. У Южных ворот только женщины.

В е р ф. Хорошо. Южные ворота буду защищать я. Броом! Оружие мне! (Магде.) Через семь часов чтобы тебя не было в Лейдене. (Уходит.)

Броом за ним.

М а г д а. Семь часов — недолгий срок, но эти семь часов наши. (Тилю.) Идемте, жених мой.

Т и л ь (свистит). Вы перехитрили звезды, юфроу! Они предсказывали совсем другое. Но… взошло солнце, и оно говорит, что от помолвки на виселице до брака так же далеко, как от приговора до казни. Что за судьба твоя, Тиль Уленшпигель! Никак тебе не удается умереть! (Посылает воздушный поцелуй палачу.) Извини, дружок, что не смог посмотреть сегодня на твою прекрасную работу! Извини! (Уходит с Магдой.)

К л е е ф (палачу). Бездельник! Зачем ты так долго копался. Я же тебе велел при последнем слове приговора затянуть веревку.

П а л а ч. Но, мейнхеер, во время чтения приговора они мне тихонько щели песни и так прекрасно пели, что я заслушался…

Входит  Н е л е  в женском платье. Подходит к Клеефу.

Н е л е. Как найти мне, мейнхеер, Магду Верф — дочь бургомистра?

К л е е ф. Вон она шествует со своим женихом в церковь.

Н е л е. С Петером Клеефом? Но он ведь ушел в бой.

К л е е ф. Петер Клееф не может быть женихом потаскушки. Она нашла себе другого жениха, как раз ей в пару — висельника, бродягу и жулика Тиля Уленшпигеля.

Н е л е. Тиля… Уленшпигеля!

К л е е ф. Вы побледнели, юфроу… Вы знаете его?

Н е л е. Нет… такого я не знаю…

К л е е ф. Как бы и я хотел никогда не знать его.

Вбегает  Б р о о м.

Б р о о м. Мейнхеер Клееф! Враг пробил брешь в Южной стене. Только десять храбрецов защищают ее. Ван дер Верф ранен. Идите туда, мейнхеер!

С т о р о ж е в о й  н а  б а ш н е. Все к Южной стене! Все к Южной стене!

К л е е ф. Я не могу идти, Броом! У меня подкашиваются ноги… Я стар, Броом…

Н е л е. Дайте мне вашу шпагу, мейнхеер. Женщины Лейдена! За мной к Южной стене! Мы завалим брешь песком, камнями. А если не хватит камней, мы своими телами преградим путь врагу! (Берет шпагу у Клеефа.)

Неле бежит через площадь, за ней женщины. Бьет набат.

С т о р о ж е в о й. Все к Южной стене! Все к Южной стене!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Та же площадь. Виселицы уже нет. Но высокий помост сохранился. Площадь пуста. Полуденное солнце бросает красноватые блики на раскаленные камни домов, на городскую стену, на солому, разостланную на мостовой у дома бургомистра.

В дом Верфа стучит  П е т е р  К л е е ф. Он похудел, оброс бородой. Под рваным, залитым кровью плащом — шпага и мушкет.

П е т е р (стучит). Отворите! Отворите же! (Стучит.) Неужели здесь все умерли? Магда, открой! (Стучит.) Ван дер Верф… Мне нужно видеть бургомистра. (Стучит.) Пустите меня к ван дер Верфу!

В это время из-за двери голос: «Что вам надо? Разве вы не видите соломы на мостовой? Бургомистр болен! Уходите… Бургомистр умирает! Не стучите так!.. Вот я возьму сейчас палку…» Петер стучит. Дверь открывается. За ней стоит  К л е е ф.

К л е е ф. Петер!

П е т е р. Отец!

К л е е ф. Мой мальчик, ты жив! Ведь мы же два месяца днем и ночью ждем тебя… Два месяца никаких вестей… Ты был дома?..

П е т е р. Нет, нет, я прямо пришел сюда. Два месяца мы с моим отрядом скрывались в камышах, ночами набегали на испанцев, захватывали их обозы с едой, убивали их офицеров… Тщетно нас разыскивали… Но третьего дня нас неожиданно окружили… Мы бросились к городским воротам. Тут стража города, думая, что переодетые испанцы хотят штурмом взять Лейден, открывает по нас огонь. Испанцы настигают. Одна половина моего отряда перебита, другая отрезана. Полтысячи врагов гонится за нами… И вдруг под нами разверзается земля, и из ямы выскакивают один за другим семеро нидерландцев. Они зажигают мину, и между нами и противником взвивается стена огня и черного дыма… Семеро увлекают нас за собой в яму, и по подземным ходам мы проникаем в город.

К л е е ф. Но кому же, сын мой, мы обязаны твоим чудесным спасением. Кто командир этих семерых храбрецов?

П е т е р. В том то и дело, что они были в масках… А на шляпах развевались лисьи хвосты.

К л е е ф. Лисий хвост — знак гёзов.

П е т е р. Когда мы достигли города, они покинули меня, так и не назвав своих имен… Но где же ван Верф? Что с ним, отец?

К л е е ф. В городе голод, болезни… Боюсь, Петер, как бы чума не посетила и этот дом.

П е т е р. Этот дом? Значит, бургомистр…

К л е е ф. Он еще жив, но к нему нельзя. Жесточайшая горячка приковала его к подушкам…

П е т е р. А Магда? Магда с ним?

К л е е ф. Подготовься к дурным вестям, Петер.

П е т е р. Скорей, отец!

К л е е ф. Она никогда не будет твоей женой и моей невесткой. У виселицы, обручившись со смертником, она, проклятая отцом и мною, покинула Лейден вместе с своим новым мужем. Иначе ван Верф сам сбросил бы их в лагерь испанцев… В тот же день бургомистр был ранен. Истекая кровью, он защищал ворота святого Петра… Сейчас он умирает, брошенный друзьями и дочерью…

П е т е р. Но кому же она предпочла нас, отец? Кто мой соперник? Дворянин, солдат, ученый?

К л е е ф. Оборванец! Испанский шпион! Безвестный бродяга! Тиль Уленшпигель!

П е т е р. Тиль Уленшпигель… Я слышал это имя. Ну, да! Два месяца назад девушка, одетая в мальчишеский костюм, сказала, что ищет своего мужа… или жениха, Тиля Уленшпигеля.

К л е е ф. Оборванец, шпион и двоеженец! Прекрасная пара для Магды! Нет, Петер, ты должен забыть, забыть навсегда это имя… Куда ты?

П е т е р. К Верфу.

К л е е ф. К нему нельзя. Когда он приходит в сознание, он строго приказывает никого не впускать. Иди домой, мой мальчик… Отдохни, выспись проведай свои тюльпаны. Я должен пока быть здесь, охранять Верфа от непрошеных гостей… Думаю, что к вечеру мне охранять будет уже некого. (Входит в дом.)

П е т е р (один). Домой? Ну, нет! Ее зовут Неле… Она должна знать, где ее Тиль Уленшпигель, который знает, где Магда… Магда… Звезда Лейдена… (Быстро уходит.)

Часть стены дома отодвигается. Комната ван Верфа. Б у р г о м и с т р  лежит на кровати. Возле камина в кресле дремлет  В и к а.

В е р ф. Вика…

В и к а. Что?! Что?!

В е р ф. Кажется, стучат.

В и к а. Нет, нет… Это ван Клееф ходит по пустой кухне.

В е р ф. Говорю тебе, это идут горожане с новостями, идут проведать своего бургомистра, ведут к нему докторов, несут хлеб и вино…

В и к а. И-и, мейнхеер… У вас опять начался бред. Вот уже две недели, как ни один живой человек, кроме ван Клеефа и меня, не заглядывал в эти комнаты.

В е р ф. Почему все покинули меня, Вика?

В и к а. Я сама не понимаю, мейнхеер… Кто-то распустил слух, что у вас чума, вот все и обходят наш дом… Испанцы прекратили нападения на город, они ждут, что мы сдадимся сами из-за голода и болезней, что у нас не хватит сил сопротивляться. В городе не осталось ни одной коровы, ни одной свиньи и курицы… Люди едят крыс, да, да, мейнхеер, грязных крыс и растапливают печи заборами… Ячменный сухарь стоит пятьдесят флоринов…

В е р ф. Откуда же у меня здесь на столике ежедневно свежие фрукты, вино, мясо?.. Или ты тоже меня кормишь жареными крысами?

В и к а. Что за мысли, мейнхеер? Мы и сами ума не приложим, откуда вся эта прелесть. Такая еда только во сне встречается… И каждый день на этом столике что-нибудь новое. Не иначе, вы вошли в дела с дьяволом, потому что человек не может проникать через стены и, невидимый мною и ван Клеефом, оставлять превосходные завтраки, обеды и ужины… Если бы не они, вы были бы уже высоко над Лейденом…

В е р ф. Это Клееф приносит мне еду! Я знаю, это Клееф тайком от тебя, старая.

В и к а. Не похоже это на мейнхеера Клеефа… Он и сам высох, как палка, от забот и голода…

В е р ф. Неужели за все время нет ни одной весточки от генеральных штатов, от принца Вильгельма?..

В и к а. Не ездят больше почтовые кареты по дорогам Нидерландов… Не бегут гонцы… Даже голуби, мейнхеер, веселые голуби не залетают к нам больше с вестями. Испанцы выпускают против них своих соколов. Ни один голубь не может улететь от них… Ах, мейнхеер, в нашей большой, светлой комнате, где к тюльпанам всегда прилетали голуби и клевали насыпанный Магдой корм, стало так пусто… Стаи ворон летают над городом, кружат, кружат тучей над площадями.

В е р ф. Клееф сказал мне, что тело Магды нашли в городском рву…

В и к а. Ван Клееф сам видел, как белое тело голубки моей терзали черные вороны…

В е р ф. Перестань, нянька! Молчи…

В и к а. Молчу, мейнхеер…

В е р ф. Стучат?!

В и к а. Нет, мейнхеер, это мыши бегают под полом.

В е р ф. Ты же слышишь, что меня зовут!

В и к а. Нет, мейнхеер, это ветер воет в трубе.

Пауза.

В е р ф. Тут на столике еда, почему ты не ешь, нянька?

В и к а. Что вы, мейнхеер, я сыта, я очень сыта… только вот устала немного…

За окном темнеет. Сумерки. Верф заснул на кровати. Вика дремлет в кресле. Из трубы камина слышен свист жаворонка: тивиль-виль-виль… На веревке опускается корзинка, за ней кувшин, а затем в камине появляется и сам  Т и л ь  У л е н ш п и г е л ь. На нем полумаска и шляпа с лисьим хвостом. Он отвязывает веревку, осторожно ставит корзину и кувшин на ночной столик возле кровати. Из трубы сверху слышен снова свист жаворонка. Тиль влезает в камин, обвязывается веревкой, и невидимая рука поднимает его наверх. В тот же момент в комнату входит  К л е е ф, громко стукнув дверью, отчего просыпаются Верф и Вика.

В е р ф (взглянув на Клеефа, затем на ночной столик). А-а! Поймал я вас, мейнхеер! Теперь я вижу ваши проделки. Говорил же я тебе, Вика, что это штуки Якоба, а ты спорила со мной… Зачем же мейнхеер скрывает, что ежедневно приносит еду? Посмотри-ка, что сегодня принес наш добрый аист.

В и к а (открывает корзину). О! Да тут пирог с угрями, клянусь небом! Сливы, испанское вино…

В е р ф. Ах, ван Клееф, с каким же трудом вы добываете это для меня…

К л е е ф (скромно). Стоит ли об этом говорить… Но умоляю вас, Адриан, прячьте это получше. Беда, если кто-нибудь из горожан увидит… Вас растерзают, подумают, что вы завели сношения с испанцами… Каждый день мы находим на улицах умерших от голода детей и взрослых…

В е р ф. Тогда зачем вы мне приносите все это? Возьмите, мейнхеер, скорее возьмите и раздайте детям. Я не буду есть.

В и к а. Но если вы не будете есть, вы никогда не встанете с постели.

К л е е ф (забирая еду). Хорошо, если вы так настаиваете…

В е р ф. Бесчестен взрослый, который ест при виде голодного ребенка.

К л е е ф (закрывает корзину и ставит ее по ту сторону двери). Испанцы назначили новый штурм на утро. Боюсь, мейнхеер, что у Лейдена не будет сил отбить его.

В и к а. Не время сейчас говорить о делах. Разве вы не видите, больного опять мучает жар… Вот-вот снова начнется бред… Откиньтесь на подушки, мейнхеер, выпейте воды, вам будет легче.

Действительно, у Верфа снова начинается припадок. Глаза его закрыты, он тяжело дышит, стараясь превозмочь боль. Клееф видит, какое впечатление произвели его слова, и, пользуясь этим, продолжает.

К л е е ф. Город не вынесет нового штурма. Когда вы почти умирали, к дому шла толпа бить окна и требовать сдачи города… С большим трудом удалось не допустить этих людей к вашему дому. Горожанам все равно, кто будет управлять ими после их смерти. Люди хотят жить. Вы берете громадный грех на душу, обрекая смерти все население города.

В е р ф. Чего же вы хотите, ван Клееф?

К л е е ф. Чтобы вы выполнили волю народа, а не веление нескольких человек… Вот обращение, под которым вам надо поставить свою подпись и… Нет, нет, это не я писал… Эта бумага вам прислана именитыми гражданами Лейдена.

В е р ф. Хорошо… Оставьте… я прочту… Идите, мейнхеер… Иди и ты, Вика, я должен быть один.

Вика послушно уходит, бросив негодующий взгляд на ван Клеефа.

К л е е ф. Нам нельзя медлить, мейнхеер. Сегодня мы еще можем выставлять требования, завтра они не будут слушать ничего…

В и к а  возвращается, она в ужасе.

В и к а. Там у нашей двери, мейнхеер… опять труп. И такой худой, истощенный… А на груди записка…

К л е е ф (берет у нее записку, читает). «Спасибо нашему бургомистру ван дер Верфу…» (Уходит.)

Вика за ним. Верф лежит без движения… Затем берет бумагу, приподнимается, берет со столика гусиное перо, читает.

В е р ф. «Город Лейден… Брошенные на произвол, мы не в силах нести ответственность за твою судьбу…»

Перо падает из рук бургомистра. Рыдания сотрясают его тело. Превозмогая боль и слабость, Верф встает с постели и старается дойти до двери. Но, не дойдя, падает на пол, увлекая за собой посуду со столика, розы, фарфоровые часы. В дверь просовывается, затем исчезает голова  в а н  д е р  К л е е ф а.

Стена дома закрывается. Освещается площадь. На башнях перекликаются часовые: «Что у испанцев?» — «Молитва! Они готовятся ко сну». — «Не видишь ли ты, солдат, Оранского вдали?! Не идут ли войска Молчаливого?» — «Вдали только враги…» Сумерки. Из дома Верфа выходит  К л е е ф, навстречу ему  П е т е р.

П е т е р. Я нашел ее, отец!

К л е е ф. Что? Почему ты не отдыхаешь, Петер?

П е т е р. Я нашел ее, невесту Тиля Уленшпигеля! Ее зовут Неле, она родом из Дамме и пешком пришла оттуда в поисках жениха… Здесь стала начальником женского отряда и сейчас охраняет ворота святого Бенедикта. Ей нельзя было со мной разговаривать — она на часах, но как только ее сменят, мы будем знать все про Уленшпигеля и Магду.

К л е е ф. Зачем нам знать о них?.. Что говорят у ворот святого Бенедикта?

П е т е р. Много рассказывают про отряд семерых с лисьими хвостами… Сегодня, когда испанцы молились, семеро тайком пробрались к орудиям и заклепали стволы. Когда испанцы кончили молитву, они увидели, что порох их подмочен, кулеврины сбиты с повозок, фальконеты забиты, а у коней перерезаны поджилки. И всюду были разбросаны лисьи хвосты.

К л е е ф. Кто же эти «хвосты»?!

П е т е р. Никто не знает. Они исчезают так же неожиданно, как и появляются…

К л е е ф. Я прошу тебя, Петер, пойти к военачальнику Доэсу и сказать, что мне нужно сообщить городу последние слова бургомистра.

П е т е р. Разве ван дер Верф?..

К л е е ф. Нет, но боюсь, что до утра он не дотянет. Пусть военачальник прикажет колоколом собрать всех на площади.

П е т е р. Иду, отец! (Уходит.)

К Клеефу подходит  п а л а ч.

П а л а ч. Простите, мейнхеер! Я слышал, как вы говорила о бургомистре. Умоляю, мейнхеер: что с ним?

К л е е ф. Бургомистр почти мертв. Мейнхеер палач, я знаю, что у вас последнее время совсем не было работы. С завтрашнего утра у вас ее будет много. Сзывайте людей, я сообщу лейденцам кое-что новое…

Набат. Площадь за помостом, внизу, наполняется  н а р о д о м. На помосте  К л е е ф.

Нестерпимы страдания твои, Лейден! Прикованный к смертному одру, бургомистр твой ван Верф согласен подчиниться любой твоей воле. Мы одни, Лейден! Нас бросил Оранский, нас забыли генеральные штаты. Пусть слово твое, Лейден, прозвучит сейчас. Победителями нам обещаны милость и прощенье.

Неожиданно звонкий женский голос из толпы.

Г о л о с. А вам, мейнхеер, что обещано?

К л е е ф. Я рискую больше, чем кто-нибудь другой! Я должностное лицо, испанцы ненавидят меня…

Т о т  ж е  г о л о с. За что же вы их любите?

К л е е ф. Кто говорит о любви!

Т о т  ж е  г о л о с. Вы им верите! Верите их словам и обещаниям. Вот я и спрашиваю, что обещали вам за эту речь?

К л е е ф (заметно смутился). Я говорю не от себя, от бургомистра…

Т о т  ж е  г о л о с. Ложь!

К л е е ф. Умирая, ван дер Верф мне сказал…

Т о т  ж е  г о л о с. Ван дер Верфу далеко до смерти.

К л е е ф. Кто мне не дает говорить?!

Т о т  ж е  г о л о с. Дочь ван дер Верфа!

М а г д а  вскакивает на помост.

К л е е ф. У него нет дочери! На этой площади он отрекся от нее.

М а г д а. Но я не отреклась от него! Ван Клееф убеждал всех, что у отца чума, но это ложь! Он говорил отцу, что лейденцы хотят испанцев, а горожанам говорит, что бургомистр хочет сдать город… Ложь!

К л е е ф (вне себя). Кто говорит это? Объявленная вне закона! Женщина, нарушившая обет невесты ради низменной страсти к испанскому шпиону! Проклятая отцам и осужденная на изгнание. Скрывающаяся тайком в городе! Но есть еще власть в Нидерландах! Стража! Взять ее!..

С т р а ж н и к и  приближаются к Магде.

М а г д а. Ко мне, Тиль!

На помосте появляется с обнаженной шпагой в руке  Т и л ь  У л е н ш п и г е л ь. Клееф в испуге прячется за стражника.

К л е е ф. На помощь! На помощь!

С другой стороны на помост вскакивает со шпагой  П е т е р  К л е е ф.

П е т е р. Я здесь, отец!

К л е е ф (бросился к сыну). Вот, вот тот самый Тиль Уленшпигель! Он похитил у тебя невесту! А теперь хочет убить твоего отца!

П е т е р (Тилю). Держите крепче вашу шпагу, сударь, вам придется сейчас ею воспользоваться.

Тиль на мгновение отворачивается и, пока Петер, пересекая помост, бежит к нему со шпагой, надевает полумаску и шляпу с лисьим хвостом. У Петера падает из рук шпага.

Мой спаситель! (Клеефу.) Отец! Ведь это же командир тех самых храбрецов, которым я обязан своим спасеньем!

Подходит к Тилю, который снял маску и улыбаясь смотрит на Петера, жмет ему руку.

Как мне благодарить вас, мейнхеер, за чудесный ваш подвиг?!

Т и л ь. Вам следует благодарить не меня, а вот… Магду Верф.

П е т е р (видит ее). Магда… (Голос его срывается.)

К л е е ф. Броом, пойдите к воротам святого Бенедикта и прикажите начальнице женского отряда немедленно прийти сюда. Ее зовут Неле…

Броом уходит.

Т и л ь. Неле?! Какая Неле?!

К л е е ф. Ваша невеста из Дамме.

Т и л ь. Она здесь?! Моя Неле?

П е т е р. Разве вы не знали?

Т и л ь. Откуда же мне знать, если мы днем скрывались от городских властей, а ночью от испанцев.

К л е е ф. Значит, вы признаетесь, что у вас две невесты? Не известив одну, что порываете с ней, вы обручаетесь с другой?

Т и л ь. Это и так и не так, мейнхеер!..

К л е е ф. Сейчас мы узнаем, как это.

Входит  Б р о о м, за ним  Н е л е  в военном костюме, за плечами мушкет, на боку шпага.

Н е л е. Вот ваша шпага, мейнхеер! Она честно служила мне два месяца. (Отдает шпагу.)

К л е е ф. Так это ты, дитя… Тебя зовут Неле? Броом, вот моя шпага. Вам я приказываю взять командование стражей. Окружить этот помост. Никто не сойдет отсюда без моего разрешения.

Броом выполняет приказ. Неле замечает Тиля. Магда смотрит на них обоих.

Т и л ь (радостно). Неле?! Это ты, Неле?!

Н е л е (не глядя на Тиля, обращается к Клеефу). Вы звали, меня, мейнхеер. Я явилась.

К л е е ф. Смотри сюда. Ты знаешь этого человека?

Н е л е (смотрит на Тиля. Строго и решительно). Нет, мейнхеер, я не знаю такого.

Т и л ь. Неле! Ты не узнаешь меня, своего Тиля!

Неле молчит.

П е т е р. Позвольте, юфроу, но два месяца назад здесь, на этой же площади, вы, сказали, что разыскиваете своего жениха Тиля Уленшпигеля.

Н е л е. Это слышал еще кто-нибудь, мейнхеер?

П е т е р. Нет.

Н е л е. Вы ошибаетесь, я вижу впервые и вас и того господина, который называет себя неизвестным мне именем Тиля Уленшпигеля.

К л е е ф. Опять чертовщина! Этот негодяй снова всех околдовал.

Т и л ь. Неле, дитя мое, ты боишься выдать меня и поэтому отрекаешься?

Н е л е (с силой). Я просто не знаю вас, мейнхеер. И знать не хочу.

Т и л ь (склонив голову). Вот оно что…

На помост вскакивает  п а л а ч.

П а л а ч. Э-э, нет, юфроу, так не годится! Ведь вы же сами сказали мне, что вы та самая невеста, о которой рассказывал этот висельник. Я вам отдал мешочек с пеплом его отца, а теперь оказывается, что невеста не вы. Тогда отдавайте ладанку.

Н е л е (не выдержала, заплакала тихо). Отойдите от меня, мейнхеер. Эта ладанка предназначалась мне…

Т и л ь (подходит к ней). Неле, желанная моя… Я так долго ждал тебя. Двенадцать голубей полетели в Дамме с вестями от меня… Ты, наверное, услышав о моей помолвке с Магдой Верф, решила, что я… Подойди сюда, Магда Верф. Вот Неле, о которой я столько говорил тебе. Неле, с которой мы обручились еще детьми и были верны друг другу всю жизнь.

М а г д а. Это правда, юфроу. Не Тиль меня, а я полюбила его и поклялась спасти от виселицы. Много дней, пока мы скрывались, он рассказывал мне о вашей красоте и прекрасном сердце. Не всегда мне было сладко слушать его объяснения в любви к другой, но мы с ним не были — клянусь! — ни мужам и женой, ни женихом и невестой, ни возлюбленными… Вот и все, юфроу…

Н е л е. Я верю вам, Магда.

К л е е ф. Довольно! Приговоренный магистратом к смертной казни Тиль Уленшпигель был помилован потому, что девица Верф взяла его в мужья. Вот приговор! Слова девицы Верф не более как обман, вы все это слышали. Теперь пусть хоть тысяча девиц берет его в мужья — приговор будет свершен. Начальник стражи! Вам я приказываю разоружить Уленшпигеля и предать в руки палача. Палач города Лейдена, вам я приказываю исполнить приговор.

М а г д а. Не вас выбрал Лейден бургомистром! Пусть решает ван Верф.

К л е е ф. Он уже решил. Вот подпись его. (Палачу.) К делу!

П а л а ч. Но у меня нет виселицы.

К л е е ф. Ею будет любое дерево. Вот хоть это… (Магде.) А вам, юфроу, я приказываю выполнить другой приговор — немедленно покинуть город.

М а г д а. Или ты ослеп, Лейден, что не видишь, как именем твоим свершаются черные дела?!

Глухой ропот толпы.

К л е е ф. Увести ее!

П е т е р. Но Уленшпигель спас мне жизнь.. Неужели же вы, отец…

К л е е ф. Отойди, Петер, не мешай мне быть справедливым и судить, как велит совесть, а не родство с тобой или благодарность за твое спасение. (Палачу.) Если вы и сейчас будете медлить, я прикажу вас вздернуть рядом.

Н е л е (Магде). Значит, я, я причина его казни?!

За сценой голос Ламме:

«Гёзы идут, с ними Ламме и Тиль.

Гёзы идут, будь начеку…

Птица поет: тивиль-виль-виль…

Петух отвечает: ку-ка-ре-ку!»

К л е е ф. Вот и второй висельник, его приятель.

П а л а ч. Ну, теперь все.

Входит  Л а м м е, нагруженный четырьмя громадными мешками, под тяжестью которых он сгибается, и двумя бочонками.

Т и л ь. Ламме, беги!

К л е е ф. Схватить его!

Стража окружает Ламме.

Л а м м е. Я никуда не собираюсь бежать, мейнхеер. Я так нагружен, что далеко убежать не смогу, а бросить все это не соглашусь и болтаясь на самом высоком суку… Да и зачем убегать оттуда, куда стремишься?! Тиль! И ты здесь, ребенок мой! И ван дер Клееф! И даже палач! Какое избранное общество! Вам не хватало только меня для полноты картины, вот я и пришел. Эти люди держат меня за руки и, если я не ошибаюсь, меня снова хотят повесить? Это становится однообразным. Нельзя столько раз пытаться повесить одного невинного, когда по улицам ходит столько достойных виселицы.

К л е е ф. Ведите его к дереву.

Л а м м е. Как? Неужели вы так негостеприимны, что не хотите выслушать последнего слова осужденного? Тем более, что мне будет менее интересно говорить его, чем вам слушать.

Г о л о с а. Говори, человечек!

— Говори, толстяк!

— Говори, Ламме!

— Торопиться некуда! Повесить всегда успеем!

Л а м м е. Тиль, мой козлик, я тебя целый день искал по всем подвалам и погребам Лейдена, лазал по подземным ходам и изнемогал от голода, жажды и желания видеть тебя…

К л е е ф. Говори скорей свое последнее слово, дурак…

Л а м м е. У дурака не может быть последнего слова. Последнее слово всегда говорит умный. Сейчас я его скажу, мейнхеер! И вот в поисках Тиля мой голодный нос услышал незнакомый запах.. Нос Ламме-Льва, первого гастронома Фландрии! Я увидел потайную дверь, заваленную камнями… Я думал, что там-то и скрывается мой друг… Отвалив камни, я очутился в подвалах, набитых едой! Да, да, едой! (Клеефу.) Вы побледнели, мейнхеер? Вы не верите, что, пока здесь, наверху, люди умирают от голода и платят двадцать флоринов за поганую крысу, там, внизу, какой-то злодей гноит хлеб и колбасы… Я не лгу, мейнхееры! (Страже.) Освободите мне руки, и вы не раскаетесь.

Г о л о с а. Отпустить его!

— Развязать руки!

Стража отпускает Ламме, он хватает мешки, разрывает веревки и вываливает содержимое на помост. Из мешков, как из рога изобилия, вылетают сырные головы, копченые рыбы, бруски грудинки, сало, хлебы… Ламме расстегивает куртку, он обвешан копчеными колбасами, на груди — ожерелье из сосисок. Из карманов он вытаскивает яблоки и лук. Все это вырастает в огромную кучу на помосте, к которому стремится толпа.

Л а м м е. Ни шагу! Стража, охраняй меня и мое богатство! Терпение, мейнхееры, терпение, это все будет роздано вам… ни одного движения вперед! Все будет цело, ибо клянусь вам, что, как ни голоден и каким не считаюсь обжорой, я ни кусочка не испробовал из всей этой райской кухни. (Страже.) Хорошенько смотрите, чтоб никто не вышел из круга и не зашел в него.

Т и л ь. Меньше болтай, Ламме! Кто хозяин подвалов?

Г о л о с а. Кто хозяин?

— Кто гноил добро?

Л а м м е. Наш строгий судья Якоб ван Клееф.

Яростный рев толпы.

Я не лгу тебе, Лейден! Пока сыновья твои сражаются с врагами, а смерть на плечах Филиппа Второго разъезжает по Нидерландам, купец Клееф прячет продовольствие…

П е т е р. Скажи, что он лжет, отец, что подвалы принадлежат не тебе!

К л е е ф. Конечно, не мне. Я легко могу доказать, что подвалы эти…

Г о л о с а. Чьи?

— Чьи?

К л е е ф. Ван Верфа, бургомистра Лейдена!

Л а м м е. Враки! Второй ход из них ведет прямо в дом Клеефа.

Т и л ь. Где они, эти погреба? Веди нас туда, Ламме! Мы съедим все, что там находится, а Клеефа заставим есть до тех пор, пока он не околеет от обжорства, как Карл Пятый, отец его покровителя.

К л е е ф. Это погреба ван Верфа… В его доме чума, но если кто-нибудь пойдет туда, все обвинения немедленно спадут с меня.

П а л а ч. Я пойду, мейнхеер! Чумы я боюсь, но палач должен раньше всех знать, кого ему придется повесить. А кого-нибудь из вас я обязательно сегодня повешу. (Идет к дому Верфа.)

К л е е ф (ему вслед). Возьмите на кухне первое, что попадется вам на глаза, и принесите сюда.

П а л а ч. Хорошо. (Заходит в дом бургомистра.)

М а г д а. Вы слышите, как он уговаривает всех, что у Верфа чума! Его слова заразнее чумы.

П е т е р. Он мой отец, Магда, и ты не смеешь так говорить.

М а г д а. Смеет же он говорить так о моем отце — самом честном и благородном человеке Лейдена?!

П а л а ч  выбегает из дома бургомистра. В руках у него корзинка, которую оставил Тиль Уленшпигель у Верфа.

П а л а ч. Вот корзинка, наполненная едой, великой едой!.. Там то же, что нашел Ламме в подвалах ван дер Клеефа.

К л е е ф. Вы видите теперь, что мы делились с бургомистром. Я давно, давно хотел раздать все народу, но он не позволял мне. Он заставлял меня ежедневно приносить ему корзинами самую вкусную и жирную еду, обрекая вас на голодную смерть.

Г о л о с а. Долой такого бургомистра!

— Смерть ему!

Т и л ь. Значит, эту корзинку принесли ему вы?

К л е е ф. Конечно. Он сам охотно подтвердил бы, если б мог. И нянька Вика подтвердит.

Т и л ь. Значит, вы знаете, что в корзине?

К л е е ф. Разумеется. Пироги с угрями, мясо, плоды…

Т и л ь. А что на дне корзинки?

К л е е ф. Бумага…

Т и л ь. А под ней?

К л е е ф. Глупый вопрос! Дно.

Т и л ь. Под бумагой лисий хвост! Правильно, палач?

П а л а ч (вываливает продукты в общую кучу). Да… Вот хвост… Действительно.

Т и л ь. Эту еду приносил ему я, я — Тиль Уленшпигель, командир отряда «Лисий хвост». Эту еду мы отняли сегодня ночью у испанцев. И каждую ночь мы отбивали у них обозы с продовольствием и тайком приносили больным, детям, старикам… И всюду мы оставляли свой знак — лисий хвост!

Л а м м е. Ответь нам, Лейден, почему, когда мы принесли письмо от Оранского, Клееф выдал себя за бургомистра и разорвал письмо? А нас он приговорил к смертной казни!

Т и л ь. Почему он уговаривал тебя, Лейден, сдаться?

В е р ф (неожиданно появившись на помосте). Потому, что мой друг и помощник ван Клееф предатель и враг Нидерландов!

Г о л о с а. Верф!

— Бургомистр с нами!

— Бургомистр здоров!

— Виват бургомистру!

В е р ф (бледен, стоит с трудом, опирается на трость, говорит твердо, но очень тихо). Я снова с тобой, Лейден… Разве мог я расстаться с тобой в твой тяжкий час, расстаться из-за такой чепухи, как смерть?!

Восторженные голоса: «Виват бургомистру!» — «Слава нашему бургомистру!» — «Слава нашему Верфу!» — «Мы с тобой, бургомистр!»

Ван Броом, и стража, и вы, мейнхеер палач, уведите этого господина. Мы найдем ему достойную казнь. Ему и его друзьям.

Л а м м е. Постой, палач, вот твоя веревка, с которой я убежал тогда с виселицы.

П а л а ч. Давай сюда! О, если бы все отдавали свои долги так вовремя! (Уводит Клеефа.)

Г о л о с а. Он бледен, бургомистр!

— Пусть сядет, ему трудно стоять!

— Садись, бургомистр!

В е р ф. Я не привык сидя разговаривать со своим городом.

Г о л о с а. Ура ван дер Верфу!

В е р ф. Подойдите ко мне, Тиль Уленшпигель, Магда Верф, Ламме Гудзак и ты, девушка. Станьте здесь, мне будет легче говорить, если вы будете рядом. Мы выполнили свое обещание принцу Оранскому, продержавшись два месяца с пищей и еще два месяца без пищи. Мы отрезаны от Оранского и не знаем, помнит ли он о нас. Каждое утро на порог моего дома подбрасывают мертвеца с запиской: «Спасибо бургомистру». Чего хотят Клееф и его друзья? Открыть ворота и сдать город? Мы не откроем их! Они могут разрубить на куски мое старое тело и съесть его, но не смогут заставить сдать город… Ламме Гудзак, раздайте горожанам эту еду. А у погребов Клеефа поставьте вооруженных солдат! Эту пищу мы разделим на много дней для всех граждан.

Л а м м е. Ловите, друзья!

С помоста в толпу летят колбасы, сыры, сосиски, хлебы, бутылки с вином, жареные цыплята, утки, рыбы, пироги. Народ, стража и все стоящие на помосте жадно едят.

Т и л ь. Отдайте приказ, бургомистр, зажечь факелы, много факелов, пусть ночь в Лейдене будет светлей дня и испанцы видят, что Лейден не унывает, Лейден может вынести еще десять месяцев осады.

В е р ф. Сделайте это!

Тиль отдает приказание, и постепенно вся площадь наполняется горящими факелами.

Т и л ь (Верфу). Разрешите мне, мейнхеер, осушить на городской стене стакан вина?

В е р ф. Дайте ему три стакана. Он их заслужил.

Т и л ь влезает на городскую стену со стаканом вина в руке. Под стеной стоят Магда, Неле, Ламме. В руках у них: лютня (у Магды), свирель (у Неле), барабан (у Ламме). Тиль поет песню, трио аккомпанирует ему и повторяет слова припева.

ТРИ ТОСТА

(Песня Тиля Уленшпигеля на городской стене)

На шляпе гёза хвост лисы,

Сума и кружка на щите.

Свободы близятся часы.

Довольно жить нам в нищете!

       Быстрей чем волк и чем лиса,

       Беги, поработитель злой,

       В болота, топи и леса,

       Хвостом след заметая свой.

Я поднимаю первый тост:

За хвост захватчиков! За хвост!

Костлявых виселиц рядок

Построили вы вдоль дорог,

Но слово я охотно дам:

Висеть на них придется вам!

       За то, чтоб к плахе на помост

       Взошли вы — поднимаю тост!

Клянуся солью и сумой,

Клянуся хлебом и вином

Прийти с победою домой,

Освободив родимый дом.

       Короток главный тост и прост:

       За Родину! — мой главный тост.

Тиль осушает три стакана вина. И пока по эту сторону стены раздаются аплодисменты, из лагеря испанцев стреляют в Тиля. Он ловко пригибается, и пули пролетают мимо.

Т и л ь. Выстрелы врагов иногда слаще аплодисментов друзей!

Снова аплодисменты и снова выстрелы.

Подождите!.. Они что-то кричат снизу. Они называют нас собачниками, кошкодралами и крысоедами. Спрашивают, где наш нищий принц.

В е р ф. Скажи им, что, пока они будут слышать лай собак и мяуканье кошек, это значит — наш город держится. Когда же у нас не будет больше кошек и собак, мы скорее съедим свои левые руки, сохранив правые для спасения наших женщин, чем оставим город.

Т и л ь (на стене). Эй вы, испанские собаки! Ме́хор, комие́мос нос ма́нос исикиэ́рдас деха́ндо лас ма́нос дера́ час па́ра сальва́р нос мухе́рос, ке деха́мас нуэ́стра сиуда́д син резисте́нсия!

Л а м м е (тоже влез на стену). Слушайте вы, испанские свиньи! Нам подвезли еды на три года! Вот… (Поднимает над головой окорок.) Окорок! У нас их двенадцать тысяч триста пятьдесят два.

М а г д а (она тоже очутилась на стене рядом с Тилем и Ламме). Нам некуда девать еду! Мы бросаем ее вам. (Бросает в лагерь испанцев хлеб.) Жрите, завидуйте нам! (Бросает колбасу.) Мы задыхаемся от обилия хлеба и мяса! Мы завтракаем яичницей с сардинами, а ужинаем индейками с орехами!

В е р ф. Тиль!

Тиль спрыгнул со стены, подошел к бургомистру.

Скажи им, Тиль, что мы получили письмо от Оранского. Он пишет, что скорее затопит всю Голландию, чем уступит Лейден. Скажи им, Тиль, что Молчаливый решил взорвать все плотины и привести к стенам города океан, который затопит захватчиков, проложит дорогу флоту гёзов. Скажи им, что, хотя мы отрезаны от Оранского, мы верим ему, как самим себе, как земле, по которой мы ходим, как небу над нами. Мы будем держаться столько, сколько будет нужно.

Т и л ь. Я лучше скажу это все самому принцу Оранскому, мейнхеер!

В е р ф. А проберешься к нему?

Т и л ь. Я — Тиль Уленшпигель, мейнхеер. Разве мне не удавалось когда-нибудь то, что я хотел?

В е р ф. Тогда иди, Тиль Уленшпигель…

Т и л ь (подходит к Неле). Вот, Неле моя, только мы увиделись, как снова должны расставаться…

Н е л е. Я пойду с тобой, Тиль.

Т и л ь. Нет, ты должна остаться в городе и ждать меня. Смотри на горизонт и, если среди кораблей Вильгельма ты увидишь оранжевый парус, знай — это мой корабль… До свиданья, Магда Верф… Только что я получил разрешенье жить в Лейдене, как пришлось уходить отсюда… Прощай, мой великий друг Ламме-Лев… (Верфу.) Не обижайте его, мейнхеер, он самый невыгодный, ибо может съесть сразу быка, но самый терпеливый, ибо может не есть месяц, житель Нидерландов… Подай мне мои доспехи, Ламме…

Л а м м е. Вот они: шляпа с лисьим хвостом, щит и медаль с сумой и кружкой…

Т и л ь. Я готов в путь… (Запевает.)

Клянуся солью и сумой,

Клянуся хлебом и вином

Прийти с победою домой,

Освободив родимый дом…

П е т е р (Верфу). Нельзя ли и мне пойти с Уленшпигелем к Оранскому?

В е р ф. Идите… Вам надо очистить загрязненное отцом имя Клеефов, защищая Лейден…

Т и л ь. Ждите нас, мейнхеер… (Взбирается на стену и, пригибаясь от пуль, летящих в него из испанского лагеря, бежит по городской стене. За ним Петер.)

Верф стоит на помосте, высоко подняв над головой горящий факел.

В е р ф. Иди, Тиль Уленшпигель, сын Клааса… Мы будем ждать тебя…

Слышна удаляющаяся песня Тиля.

Гёзы идут, с ними Ламме и Тиль,

В молниях взрывов, в дыму и в огне…

Ветер развеет испанцев, как пыль,

Пыль эту море утопит на дне,

Пыль эту море утопит на дне…

З а н а в е с.

АНТРАКТ

Слышно пение жаворонка: тивиль-виль-виль… Отовсюду ему отвечают крики петухов. Играет труба, поет свирель, бьет барабан. Десятки, сотни голосов.

— Что перед нами? Не Лейден ли?

— Перед нами только враги.

— Что за огни там? Не машут ли нам фонарями жители Лейдена с городской стены?

— На фортах Ланд-Шейдина укрепились испанцы. Это горят их факелы, блестит их оружие…

— Какой ветер?

— Норд-ост, два балла…

— Дондер эн бликсем! — Кто за вами? — «Фрисландец!» — Что за бродяги на палубах? — Триста пленников, освобожденных принцем. — Кто идет? — Капитан ван Ступель на «Лесном Гёзе», с ним восемьсот зеландцев! — Мы бросили свои леса, адмирал…

— Не виден ли Лейден? — Кто идет? — «Брабант!» — Вестовой к принцу Оранскому и к адмиралу! — Пропустить вестового! — Кто идет? — «Белый Лебедь!..»

— Мы жители деревень по Маасу и Иселю. Мы открыли шлюзы, взорвали плотины. Наши дома и сады под водой. Мы идем на помощь Лейдену…

— Не видно ли Лейдена? — Что за мальчишки на вашем корабле, капитан? — Это сироты убитых в Гаарлеме. Они бежали от испанцев, они пешком пришли к нам, написав кровью на знаменах: «Умрем за Оранского». — Сколько воды? — Восемь футов. — Нужно восемнадцать! — Кто идет? — «Эгмонт», «Горн», «Анна-Мария», «Вильгельм Молчаливый»…

— Пропустить к принцу Оранскому! — Почему на вашем корабле столько женщин, капитан? — Это вдовы убитых при Моокергейде… Они сражаются, мой принц, страшнее самых свирепых гёзов… Не видно ли там Лейдена? Не опоздать бы нам к Лейдену…

— К Лейдену… К Лейдену… К Лейдену…

— Я так полагаю, что здесь расстояние до Лейдена не больше пятнадцати трубок. Пятнадцать раз успеешь выкурить трубку, и будет Лейден. — Но впереди испанцы… — А какой он, Лейден? — Бей ден дондер! Семь футов…

— Кто стреляет, адмирал Буазо?! Кто смеет стрелять без моего приказа? — Это испанцы, мой принц! Вы видите черные молнии над Ланд-Шейдином? — Поднимите паруса! — Но там стена огня! Там испанцы!..

— Патриоты Нидерландов! Каждая минута промедления грозит смертью нашим братьям в Лейдене. Враги стреляют, желая нас запугать. А там, изнемогая от голода и болезней, Лейден. Он зовет нас… Он исходит кровью! Курс на Ланд-Шейдин. Огонь из испанских пушек осветит нам путь…

— Да здравствует принц Оранский!

— Да здравствует гёз!

ПЕСНЯ ГЁЗОВ

Нет, не боится испанских угроз

Гёз непокорный. Да здравствует гёз!

Не испугают ни град, ни мороз

Смелого гёза. Да здравствует гёз!

Полн океан унижений и слез,

Неси, океан, нас. Да здравствует гёз!

Пусть сдохнут испанцы! Чтоб черт их унес! —

Так думают гёзы. Да здравствует гёз!

Папа, король и Реквезенс, их пес,

Вам гёз не подвластен. Да здравствует гёз!

Да здравствует гёз! Да здравствует гёз!

К Лейдену… К Лейдену… К Лейдену…

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Нос корабля. Ночь. Полная луна. Ветер качает фонарь на мачте. На верхушке мачты  д о з о р н ы й. Его не видно. У борта с шестом в руке  л о ц м а н. Возле пушки  П е т е р. На носу капитан корабля  Т и л ь  У л е н ш п и г е л ь.

Л о ц м а н (у него громадная черная борода, сбегающие по плечам волосы. Шестом он измеряет глубину). Клянусь кишками Филиппа Кровавого, девять футов! Ни один корабль нельзя провести по такой глубине… Вода убывает с каждой минутой… Клянусь подагрой Карла Пятого, что мы будем сидеть здесь до снега, если испанцы нас не перебьют раньше. Дует восточный ветер и гонит воды обратно в океан.

П е т е р. Стоило взрывать плотины, открывать шлюзы, затопить половину Голландии, чтобы потом три недели валяться на палубах и играть в кости!

Л о ц м а н. Мою семью всю, кроме меня, уничтожили. Испанец с серьгой в ухе, я узна́ю его даже и на том свете, клянусь громом и молнией, горбатый и длиннорукий, зарезал мою жену, изнасиловал и убил дочерей… С тех пор я ушел в гёзы и сказал, что не буду стричь волосы, пока хоть один живой испанец останется на нашей земле… Семь лет я не стригусь… скоро буду путаться в своей бороде, клянусь ею же!

Т и л ь. Чего же вы хотите, храброе мое войско?

П е т е р. Бросить к чертям эти посудины, не дожидаться ветра, пешком пойти к Лейдену…

Т и л ь. И быть перебитыми испанцами, у которых в четыре раза больше войска и оружия! Наша сила только на воде…

П е т е р. Тогда сбить паруса, пересесть на шлюпки и идти на веслах.

Т и л ь. Много ли мы пройдем так! И кто будет сражаться, если половина войска будет сидеть на веслах? И где мы возьмем четыре тысячи шлюпок? Чепуха все это, Петер Клееф!.. Адмирал Буазо предупредил всех капитанов, что сегодня ночью испанцы попытаются напасть на наш флот. Когда они будут пробираться — ни выстрела, «и громкого слова! Притаиться и ждать. Пусть они думают, что мы спим и ничего не подозреваем. И только по сигналу «Лейден!» мы бросимся на врагов.

Г о л о с  д о з о р н о г о (с верхушки мачты). На флагмане сигнал: «Быть наготове».

Т и л ь. Быть наготове! У вас расставлены люди, Петер Клееф?

П е т е р. Пушкари на местах, матросы с абордажными крючьями лежат вдоль бортов, всем остальным розданы топоры.

Л о ц м а н. Клянусь червями, им несдобровать сегодня.

Г о л о с  д о з о р н о г о. По правому борту лодка!

Тиль, Петер, лоцман бросаются к борту, вглядываются в темноту.

Т и л ь. Опознавательных фонарей нет!

П е т е р. Плывет бесшумно.

Л о ц м а н. Весла обмотаны тряпками.

П е т е р. Это первая из испанской флотилии.

Л о ц м а н. На ней только один человек. Разведчик.

П е т е р. Разрешите снять его? (Вскидывает мушкет к плечу.)

Т и л ь. Нам запрещено стрелять до сигнала.

Л о ц м а н. С меня достаточно топора.

Выстрелы.

П е т е р. Его заметили с того корабля.

Т и л ь. Зачем они стреляют, обезьяны!

Еще залп.

Взять живьем!

Л о ц м а н. Лодка подплыла!

П е т е р. Он спасается от того корабля, плывя к нам.

Л о ц м а н. Вот его руки. Разреши, Тиль, я один раз стукну топориком и оставлю их себе на память.

Поднимает топор. Страшный визг и крик Ламме за бортом: «Ку-ка-ре-ку! Вы оглохли? Тивиль-виль-виль! Я же человеческим языком говорю вам: ку-ка-ре-ку!» Лоцман вонзает топор в борт, рядом с руками Ламме. На палубу вскакивает  Л а м м е. Голова его мокра. Штаны сзади горят, густой дым валит от них.

Л а м м е. Воды! Горю! Кукареку! Я свой! Проклятье!

Т и л ь, П е т е р. Ламме?!

Л а м м е. А на кого же еще может свалиться столько ужасов?

Лоцман выливает на него ведро воды.

Кажется, пожар утихает! Дураки, нашли куда стрелять! Тиль, здравствуй, мой листик! Дайте мне скорее есть, будьте все прокляты! Кушать! Скорее!

Т и л ь. Выдать ему баранью ногу.

Л а м м е. Нет, я не вынесу такого блаженства… Я давно, ах как давно не ел ничего… Найденного нами продовольствия едва хватило на неделю… А потом… В городе не осталось ни одной крысы, съедены все листья с деревьев, трава, что росла на мостовой между камнями.

Лоцман приносит баранью ногу. Ламме ест, говорит, вытирает слезы, целует Тиля и снова ест.

Вот я ем, Тиль, а там… у многих нет сил даже подняться на крышу, посмотреть, не плывет ли наш флот.

Л о ц м а н, Т и л ь, П е т е р (одновременно). А Верф? А Неле? А Магда?

Л а м м е. Когда я уходил, они были еще живы… А сейчас… Может быть, там уже никого не осталось.

П е т е р. Так чего же мы медлим? Почему, бросив эти посудины, мы вплавь не стремимся туда? Почему мы валяемся здесь среди этих крыш затонувших домов и верхушек деревьев?!

Т и л ь. Тебе мало жертв Лейдена, ты хочешь, чтоб был уничтожен еще и весь флот?!

Л о ц м а н. Надо попробовать пробиться…

Л а м м е. Эх, не было у меня бочки пороха, когда я прошмыгнул мимо Ланд-Шейдина под самым носом у испанцев. Я бы устроил фейерверк из земли, испанцев и пушечек… Сам бы взлетел на воздух, но открыл бы вам путь на Лейден.

П е т е р. Надо поднять на борт твою лодчонку, Ламме!

Т и л ь. Отдай приказ.

П е т е р. Я сам сделаю это. (Уходит.)

Л а м м е. Я привез письмо от Лейдена к принцу. Нельзя ждать ни минуты. Камни Лейдена источают кровь…

Пауза. Негромкий крик дозорного: «На флагмане сигнал «Пушкари к пушкам!»

Т и л ь (тихая команда). Пушкари к пушкам!

Шепотом проносится приказ: «Пушкари к пушкам!»

Д о з о р н ы й. Погасить фонари!

Л а м м е. Это испанцы идут. Дай и мне топор. Тиль.

Л о ц м а н. Возьми мой. У меня их четыре.

Д о з о р н ы й. Зажечь фитили.

Т и л ь. Зажечь фитили…

Л о ц м а н (шепотом). Нету Петера.

Т и л ь (так же). Он, верно, возится с лодкой Ламме.

Л а м м е (так же). Я стану к его пушке.

Т и л ь. Слышите плеск испанских весел?..

Долгая тишина. Темно. Удары весел о воду. Огоньки тлеющих фитилей у пушек. И, наконец, крик дозорного: «Лейден!»

Лейден!

Залп из пушек.

Лейден!

Залп из пушек.

Лейден!

Залп из пушек.

Д о з о р н ы й. На абордаж!

Т и л ь. На абордаж!

Темнота. И в темноте вспышки от мушкетных выстрелов, стук топоров, крики испанцев и команда: «Лейден!» Выстрел. Сверху падает и тяжело ударяется о палубу тело дозорного.

Л о ц м а н. Дозорный убит!

Т и л ь. На мачту!

Лоцман лезет на мачту. Тиль со шпагой в одной руке и с топором в другой носится по палубе, командует, наносит удары карабкающимся на борт  и с п а н ц а м… Но в тот момент, когда Тиль перегибается через борт и, как дрова, рубит головы врагов — видны только взмахи топора, — к нему подползает  д л и н н о р у к и й  г о р б у н  и вонзает в спину кинжал. Тиль со стоном падает.

Л а м м е (бросается к Тилю). Тиль, что с тобой, мальчик мой?!

Сверху с мачты прыгает на испанца, занесшего кинжал над Ламме, лоцман.

Л о ц м а н. Вот мы и встретились с тобой, горбун.

Труп испанца он волочит к борту.

Л а м м е. Тиль! Тиль, ты умираешь, Тиль, приятель мой?!

Т и л ь. Разорви на мне рубаху… Приложи к ране пепел и завяжи…

Л а м м е. Ты отдал ладанку Неле. (Разрывает на себе рубаху, перевязывает Тиля.) Не унять кровь…

Т и л ь. Что ты, Ламме… Ты, кажется, перестал отличать вино от крови… Это рейнвейн, я спрятал под платьем флягу с вином…

Л а м м е. Не смей умирать, Тиль! Кто спасет Лейден?

Л о ц м а н. Вот сердце врага. Приложи его к ране, Тиль.

Т и л ь. Брось за борт собачье сердце. Пусть его грызут раки… Что там, Ламме?.. Говори правду…

Л а м м е. Испанцы захватили «Анну-Марию» и «Лебедя». Как черные муравьи, лезут они через трупы своих на наши корабли…

Т и л ь. Пусть команду кораблем примет Петер Клееф.

Л о ц м а н. Его нету нигде… Я не видел его в битве.

Т и л ь. Искать Петера Клеефа!

Лоцман убегает.

Что там, Ламме?

Л а м м е. Новый отряд испанцев окружает нас. Они подплыли к корме.

Т и л ь. Неужели я не увижу тебя, Лейден?

Л о ц м а н (возвращается). Петера нет. Пропала лодка Ламме…

Л а м м е. Он сбежал от нас! Сбежал к испанцам на моей лодке! Я говорил, что нельзя доверять этому отродью. Сын не лучше папаши.

Сильный взрыв.

Тиль! Ты слышишь меня, Тиль?!

Л о ц м а н. Ланд-Шейдин летит на воздух!

Л а м м е. Ты слышишь, Тиль! Ланд-Шейдин взорван!

Л о ц м а н (опускает шест за борт). Одиннадцать футов! Клянусь западным ветром, вода прибывает!

Труба.

Г о л о с. Сигнал: на весла!

Л а м м е. Тиль! Смотри, как взлетают в воздух испанские паруса! Смотри, как опускаются на дно их корабли у Ланд-Шейдина! Ты слышишь меня, Тиль?!

Л о ц м а н. Он уже не слышит…

Л а м м е. Не смей умирать, Тиль! Не смей!

Труба.

Г о л о с. Вперед к Ланд-Шейдину!

Т и л ь (невидящими глазами смотрит на Ламме). Вперед к Ланд-Шейдину! Никому не говори о моей смерти, Ламме… Закрой мне лицо платком… Если спросят, кто здесь лежит, скажи, матрос, имени которого ты не знаешь… Ламме, ты видишь Лейден?

Л а м м е (отворачивается, стараясь, чтоб Тиль не видел его слез). Да, да, мы проезжаем по Зеленой дороге… Осталось позади озеро Свежей Воды… Миновали Зотермейер и Норт Аа… Вот они, красные кирпичные крыши, высокие сваи, широкие мосты… Серые стены города… Вот Треугольная площадь. Мы плывем прямо по улицам… А вот и дом бургомистра… У окна стоят Неле и Магда. Они ждут тебя… Они заметили наш корабль… Они машут платками… Они зовут тебя: «Тиль Уленшпигель! Ты слышишь, Тиль Уленшпигель? Не умирай! Не смей умирать!.. Ведь ты же душа Фландрии… мы ждем тебя, Тиль!» Ты видишь их, Тиль?

Л о ц м а н. Он уже ничего не видит. Закрой его лицо платком.

Г о л о с. На флагмане сигнал: «К бою! Перед нами главные силы испанцев!»

Труба играет: «К бою!»

Та же, что и в первом акте, комната в доме Верфа. За окном сумрачный, дождливый день. Сквозь сетку косого дождя видны мокрые крыши, купола церквей, башни. Вместо тюльпанной оранжереи на окне стоит только один цветочный горшок. У потухшего камина слепая  В и к а. У окна  М а г д а  и  Н е л е. Магда перебирает струны лютни.

В и к а. Что за окном, дочка?

М а г д а. Дождь… Под дождем на всех крышах люди. Они смотрят на запад… Но флота Оранского не видно… Корабли лежат на мели… Едва они прошли Ланд-Шейдин, как вода снова спала и снова подул восточный ветер… Корабли лежат на зеленых пастбищах, на вершинах деревьев, на крышах домов… Вокруг нас по-прежнему только враги… Ты засни, нянька. Засни… А когда проснешься… увидишь, как вдруг повернутся все флюгера на всех крышах… Подует западный ветер… ветер…

ВЕТЕР

(Песня Магды)

Расскажи нам, ветер, ветер,

Не видал ли кораблей,

Не несутся ль на рассвете

Стаи легких лебедей?

Не бегут ли по каналам

Шхуна, барка и корвет.

Не несут ли, как бывало,

Славных воинов привет?

Не грохочут ли орудья?

Не кипит ли схватки бой?

Не плывут ли наши люди

В ботах, груженных едой?

       — Нет, — ответил ветер, ветер, —

       Ивы над водою спят.

       Вас забыли все на свете.

       Волны катятся назад…

— Мы не верим, ветер, ветер,

Чтоб забыл нас белый свет,

Завтра утром, на рассвете,

Принеси другой ответ.

Расскажи нам, ветер, ветер,

Как проснулася вода.

Бриги, барки и корветы

Ветром мчатся к нам сюда.

Корабли с оружьем, с хлебом

Поспешают в гости к нам…

Белый парус, словно лебедь,

Бьет по вспененным волнам…

Н е л е. Смотри, Магда!.. Пока ты пела, стебель тюльпана еще поднялся. Бутон набух, вот-вот распустится. Я никогда не видела тюльпанов, вырастающих осенью.

М а г д а. Это необыкновенный тюльпан… Его растил Петер Клееф. Такого цветка нет ли у кого в Голландии. Сегодня ровно семь месяцев, как он принес сюда горшок с луковицей… Чем больше я смотрю на этот цветок, тем больше думаю о Петере… Еще детьми мы поклялись, что всю жизнь будем вместе и умрем в один день…

Н е л е. А Тиль? Ты забыла его?

М а г д а. Он не мой, Тиль… В те минуты, когда он говорил о зеленых дорогах Нидерландов, по которым идут влюбленные, о звездах и птицах, он всегда думал о тебе, Неле… Я поняла это… Поняла и перестала слушать его рассказы…

В и к а. Что за окном, дочка?

М а г д а. Дождь… Косой дождь… и восточный ветер… Вот кусок лепешки, съешь его, нянька… съешь… Ведь ты давно уже ничего не ела…

В и к а. Что ты, дочка, я сыта… Я очень сыта… Сама кушай. А я сыта…

Входит  В е р ф. Он очень исхудал. Но держится прямо. Чтоб не видели его слабости, он бросил палку и ходит без нее.

В е р ф. Прилетел голубь от адмирала Буазо. Флот гёзов уничтожен. Остатки его бежали к океану. Адмирал пишет, что единственный путь наш — построить все население города в четырехугольник, поставить в середину слабейших, стариков, детей, и попытаться с боем пробиться сквозь ряды испанцев.

Н е л е. Но это путь к верной смерти.

В е р ф. Верная смерть здесь… А там… там, может быть, несколько человек и останутся живы, будут скрываться в лесах, доберутся до гёзов…

М а г д а. Адмирал так советует?

В е р ф. Вот его письмо.

М а г д а. А принц? Что пишет Оранский?

В е р ф. Он не может не знать письма адмирала… Сейчас ван дер Доэс готовится к вылазке… На площади собирается все население города… Идите и вы туда. Мы с нянькой останемся здесь. Нам незачем искать смерть так далеко..

М а г д а. Я не оставлю тебя, отец.

Н е л е. И я не пойду отсюда… Мне Тиль велел ждать здесь…

В е р ф. Твой Тиль убит, девочка… убит при Ланд-Шейдине. Сюда приплыл бородатый лоцман с его корабля… Тиль мертв…

М а г д а. А Петер?

В е р ф. Петер предал нас и перешел на сторону испанцев. В лодке Ламме он бежал, но едва доплыл до Ланд-Шейдина, форт взорвался, и Петер погиб в огне взрыва. Тело его прибило к лодке, на которой плыл лоцман.

М а г д а (закрывая лицо руками). Погиб предателем!..

Н е л е (упрямо). Я не верю, что Тиль Уленшпигель умер… Он много раз был на волосок от гибели, но всегда оставался живым. Он жив и сейчас…

Молчание.

В и к а. Садитесь сюда к камину, бургомистр… Пусть девочки уходят… Мы будем с вами ждать…

Верф садится в кресло у потухшего камина.

Долгая пауза.

Я слышу, как птица бьется о стекло…

М а г д а. Голубь!.. Это мой белый голубь с красным хохолком! (Открывает окно.)

В комнату влетает голубь и садится к Магде на плечо. Магда берет голубя в руки и замечает на лапке кольцо. Снимает кольцо, там записка.

Это мне. «Магде Верф. Я украл у Ламме лодку, взломал пороховой погреб и гребу к Ланд-Шейдину… Через несколько минут испанская крепость взовьется к облакам, а вместе с ней и я… Вспоминай меня, Магда… Ван Верф сказал, что я должен очистить свое имя, защищая Лейден… Я умираю за Лейден и за тебя, Магда… Если Лейдену скажут, что я изменник, — не верь. Если Лейдену скажут, что Оранский не в силах спасти его, — не верь. Если от его имени будут писать письма о том, что надо бежать из города, а город сдать, — не верь…»

Н е л е. Смотри, Магда!.. На окне распустился тюльпан. Он совсем оранжевый!

В е р ф. Мы никуда не пойдем из этих стен… Мы будем ждать тебя, Вилли Оранский… Мы будем ждать…

Темнеет. Ветер воет в трубе. Льет дождь за окном. Люди у камина неподвижны. Бьют часы. И снова тишина. Темно. Молния за окном прорезает тьму. И снова дождь, и ветер в каминной трубе.

Ты здесь, Магда?

М а г д а. Здесь, отец…

В е р ф. А ты, Неле?

Н е л е. Здесь, отец…

В е р ф. А ты, Вика?

Молчание.

Н е л е. Ее нет больше с нами.

Так проходит несколько секунд… А может быть, прошло несколько дней… Бьют часы. Неподвижны люди у камина… Живы ли они?.. Взрыв ветра за окном, и тонкий скрип флюгеров на крышах. Дальняя музыка. Может быть, это только кажется… Или ветер распелся в камине… Взрыв, и звонкий мальчишеский крик: «Гёзы!»

В е р ф (тихо). Гёзы?

М а г д а. Это нам послышалось, отец… Мы просто умираем и видим наш предсмертный сон…

Н е л е (подходит к окну). Нет… Это гёзы… Я слышу их песню… Я вижу оранжевый парус вдали.

Песня ближе. За окном снова молния и отчаянный крик: «Гёзы!»

М а г д а (у окна). Все флюгера повернулись на вест! Дует западный ветер. Плывут гёзы… Выйди на балкон, отец. Внизу весь город… Они приветствуют гёзов… Они бегут им навстречу… Они ломают городские ворота… Дует западный ветер, и океан подходит к самым стенам Лейдена… Вот и первый корабль плывет по каналу… На нем написано: «Дельфтский ковчег». Все бегут к нему. Женщины поднимают своих детей к палубе корабля… Дети подбегают к матросам… А один, смотри, отец, рыжий мальчишка обнимает за ноги огромного капитана… А с корабля летят хлебы, плоды… Гимн Лейдена… Ты слышишь, отец, они поют гимн Лейдена…

За окном раздаются первые слова гимна. Затем все неожиданно смолкает.

В е р ф. Почему смолк гимн? Почему они замолчали?

М а г д а. Они плачут…

В е р ф (выходит на балкон). Здравствуй, Оранский! Лейден долго ждал тебя…

И снова с еще большей силой гимн за окном.

ГИМН ЛЕЙДЕНА

Грозно звенит над Рейном

Битвы призывный рог.

Благость свою пролей нам,

О всемогущий бог.

Смерти всегда умели

Смело смотреть в лицо.

Но охрани колыбели

И кладбища наших отцов.

Улиц широких просторы,

Серых брегов гранит…

Мы защитим наш город.

И бог его защитит,

Светлой моей отчизне

Кровью не даст истечь…

В бой мы идем для жизни —

Благослови наш меч.

Верф на балконе. Магда и Неле у окна.

М а г д а. Не видишь ты среди них Петера?

Н е л е. Нет… Но я вижу корабль с оранжевым парусом. На палубе стоит Тиль.

М а г д а. Что ты, Неле… Ведь Тиль убит.

Н е л е. Убит? Тиль — сердце и дух нашей родины! Разве можно убить сердце народа? Можно грабить и жечь, можно насиловать людей и топтать их землю, но сердце народа нельзя растоптать. Тиль жив! Вот он, юный и прекрасный, стоит на палубе корабля, и горит за его спиной оранжевый парус… Слышишь песню его?

ПЕСНЯ ТИЛЯ

Гёзы идут, с ними Ламме и Тиль,

Гёзы идут, будь начеку.

Ветры поют: гёзы идут!

Птицы поют: гёзы идут!

И океаны по суше текут!

Н е л е. Тиль! Ты слышишь меня, Тиль Уленшпигель?

З а н а в е с.

1942

ГАСТЕЛЛО Драма в трех действиях, девяти картинах, с прологом и эпилогом

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Н и к о л а й  Г а с т е л л о.

В и к т о р  С т е п а н е н к о.

С е р г е й  Г а р и н.

П а в е л  Г и р я в ы й — бортмеханик.

А н н а.

В и т я — сын Николая и Анны.

М о р о з о в — командир полка.

Ф а и н а.

Ч к а л о в.

М а л ь ч и к (в эпилоге).

В е с т о в о й.

ПРОЛОГ

Пройдут века, и в золоте знамен,

В сиянье славы предков смелых

Хранят потомки быль о том,

Как жил и умер Николай Гастелло.

Потомки, как и мы, пусть будут говорить:

— На свете нет счастливее удела,

Чем счастье для народа сохранить

И быть таким, как Николай Гастелло.

Он был средь нас, он рядом с нами жил,

Любой из вас, быть может, с ним однажды

Встречался и случайно говорил,

И знать его мог каждый…

Глубокое синее небо. Бегут облака, закрывая звезды… Отдаленный рокот моторов и далекие голоса. Будто несутся они к нам через тысячи километров, через годы, через века.

— Всем самолетам лечь на обратный курс. Всем самолетам лечь на обратный путь. Всем экипажам возвращаться домой. Гастелло, Гастелло. Почему не отзываетесь? Гастелло, не слышу вас. Гастелло! Гастелло! Бондарчук, Сергеев, Лаптев, Гринштейн, Сокольский, Степаненко — вас слышу. Гастелло, Гастелло, Гастелло — почему не отзываетесь? Гастелло! Гастелло! Гастелло! Я — Земля, перехожу на прием. Я — Земля, прием, прием, прием…

Освещается кабина пилота. Лицо  Г а с т е л л о, озаренное пламенем пожара.

Н и к о л а й. Я вас слышу. Я Гастелло, я Гастелло, я Гастелло. Слышу вас хорошо. Я Гастелло. Штурман убит. Бортмеханик убит. В машине я один. Бомбы сброшены точно по цели. Сбит один «Мессершмитт». Патронов больше нет. На земле скопление танков и автомашин противника. Они заряжаются у бензоцистерн. Зениткой у меня пробит правый бак, самолет горит, дотянуть не смогу… Машина летит вниз. Мы будем сражаться с врагом жизнью своей, а если жизни не хватит, будем сражаться смертью своей… Кто это сказал? Это сказал Гарин… Когда он это сказал? Надо вспомнить… Надо все вспомнить…

Темнота.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Ярко светит солнце. Пригорок, на котором сидят  Н и к о л а й  и его друг  В и к т о р  С т е п а н е н к о. На другом берегу учебный аэродром. Дерево, кусты, причал для лодок. По земле пробегает тень от летящего в небе самолета. Виктор и Николай задирают головы.

Н и к о л а й. Смотри, полетели. Вон на первой машине Чкалов.

В и к т о р. Над лесом разворачивается, Сейчас вверх уйдут. Скоро и мы так.

Н и к о л а й. Нет, еще не скоро.

В и к т о р (берет камешек). Если подпрыгнет на воде пять раз, — значит, приняли нас.

Н и к о л а й. А если меньше?

В и к т о р (бросает). Восемь!

Н и к о л а й. И чего ради ты потащился со мной?

В и к т о р. Как делать чертеж самолета, так вместе? А как в школу пилотов поступать — без меня? Нет, Николка, я тоже добился, чтобы райком послал меня в школу.

Н и к о л а й. Ну пойдем узнаем… Приняли нас или нет?

В и к т о р. Смотри, Гарин! Сюда гребет. Он у нас в поселке жил. Вместе с моим братом голубей гонял. А, теперь… Читал в газетах? На Памире наших туристов от лавины спасал.

Н и к о л а й. Не на Памире, а на Алтае.

В и к т о р. А я говорю на Памире.

Н и к о л а й. А я говорю на Алтае.

Выезжает на лодке  Г а р и н, красивый, стройный летчик. Он привязывает лодку к причалу, замечает двух друзей.

Г а р и н. Вы что тут делаете?

В и к т о р. Идем узнавать — приняли нас в школу или нет?

Г а р и н. Летчиками хотите быть? Не так-то это просто! Это не футбольный мяч по полю гонять. Летчиком нужно родиться! Приняли! Поступаете под мое начало. Завтра вместе выезжаем в Ворошиловград. Ваша фамилия?

В и к т о р. Степаненко.

Г а р и н. Ваша?

Н и к о л а й. Гастелло.

Г а р и н. Вас я знаю. Хочу предупредить. Здесь не завод и не футбольная команда. Каждую минуту вашей жизни вы должны чувствовать всю ответственность…

Н и к о л а й. А на заводе, вы думаете, не нужно чувствовать всю ответственность?

Г а р и н (посмотрев на Николая). Я должен был вас предупредить.

Н и к о л а й. Лишние слова, товарищ лейтенант.

Г а р и н (усмехнулся). Языкастый малый! Ничего, обломаем! Научитесь слушать, когда с вами говорят старшие. Завтра в пять утра быть в казарме. (Привязывает лодку и уходит.)

В и к т о р. Трудно тебе будет в жизни, Николка. Надо было стать по стойке «смирно», потом крикнуть «так точно» и поблагодарить за науку.

Н и к о л а й. Обойдется и без этого.

В и к т о р. Давай выкупаемся. В последний раз как обыкновенные гражданские люди. Переплывем эту речушку.

Они снимают пиджаки и рубахи и ложатся загорать. По берегу проходит  А н я. Она всматривается в лежащих и проходит мимо. Они ее не замечают. Шум пролетающего в небе самолета.

Н и к о л а й. Каким летчиком ты станешь, Витька?

В и к т о р. Истребителем, конечно. А ты?

Н и к о л а й. Бомбардировщиком.

В и к т о р. Тогда и я бомбардировщиком. Четыре мотора! Целый дом в воздухе. И ты один управляешь этой махиной. Кто сильнее тебя в небе? Ты видел, как они пролетают строем над Красной площадью Первого Мая! Земля дрожит… Потом я открываю люк, и над всей площадью раскрываются белые купола парашютов. Как цветы, выросшие в небе… Я буду бомбардировщиком.

Из-за дерева выходит Аня.

А н я. Простите. Вы не видели здесь одного человека? Летчика.

В и к т о р. Летчики это мы.

А н я. Будущие.

В и к т о р. А вы нас подслушивали?

А н я. Я не нарочно. Просто ищу человека, хотела у вас спросить. А вы разговаривали. Не хотела вас перебивать, тем более вы так красиво рассказывали. Не сердитесь, пожалуйста.

Н и к о л а й. Я молчал. Говорил он. Поэтому не сержусь.

В и к т о р. Раз вы считаете, что я красиво рассказывал, я тоже не сержусь.

Н и к о л а й. Кого вы ищете?

А н я. Его фамилия Гарин.

В и к т о р. Знаем такого. Это наш командир.

А н я. Он просил меня подождать здесь на берегу.

Н и к о л а й. Зачем?

А н я. Он был в Ленинграде и привез мне письмо от брата. Мой брат тоже молодой летчик, как вы.

В и к т о р. Спасибо! Конечно, мы тоже летчики. Мы известные асы, тертые воздушные волки, облетевшие вдоль и поперек землю и соседние планетки.

А н я. Серьезно?

Н и к о л а й. Он никогда ничего не говорит серьезно. Нас только сегодня приняли в школу.

В и к т о р. Зато завтра уже, очевидно, выгонят. Если ваш новый знакомый будет разговаривать с начальством так же, как сегодня с вашим старым знакомым.

А н я. С Сергеем Гариным?

В и к т о р. Вы опять угадали. Кстати, давайте уж познакомимся, раз мы все равно познакомились. Меня зовут Виктор.

А н я. Аня.

Н и к о л а й. Николай.

В и к т о р. Очень приятно.

Н и к о л а й. Скажите, вы никогда не жили в Муроме?

А н я. Я там гостила у тетки.

Н и к о л а й. Я вас там видел. В саду над Окой.

А н я. Я вас не помню.

Н и к о л а й. Я там жил три года. Работал на заводе.

А н я (к Виктору). А вы тоже были в Муроме?

В и к т о р. Никогда!

А н я. Напрасно. Там хорошо… Вечером в саду играет оркестр, по Оке плывут лодки…

Н и к о л а й. С Гариным.

А н я. Нет, Гарина там не было.

Н и к о л а й (угрюмо). Ну до свиданья! Мы будем купаться. Впрочем, если тебе хочется, Виктор, ты можешь проводить эту девушку.

В и к т о р (нерешительно). Да я не знаю…

А н я (Николаю). Ваш товарищ прав. Вас, очевидно, скоро выгонят из школы. Если вы со всеми так разговариваете, как со мной. (Хочет идти.) Я обойдусь без провожатых.

Н и к о л а й. Подождите минутку! Не сердитесь. Посидите с нами. Я не хотел вас обидеть. Давайте говорить о Муроме.

А н я. Мне некогда.

Н и к о л а й. Ладно. Тогда мы уйдем, а вы оставайтесь. Приведем вам сюда Гарина.

В и к т о р. Тебе-то не стоит идти к нему, а то он подумает, что ты пришел извиняться. Я один сбегаю. (Убегает.)

Н и к о л а й. Гарину я тоже сказал что-то не то… Он тоже обиделся. Что за день!

А н я. Что же вы ему сказали?

Н и к о л а й. Что думал.

А н я. Вы всегда говорите людям то, что думаете?

Н и к о л а й. Нет. Вам я сказал совсем противоположное тому, что думал.

А н я. Вот как?

Н и к о л а й. Именно так. Я вас очень хорошо помню. В Муроме вы ходили в таком желтом платье с цветами… И мне очень хотелось, чтобы вы меня тоже вспомнили. Мне вдруг захотелось с вами поговорить. Не потому, что именно с вами. А потому, что сегодня такой день.

А н я. Жаль, что не со мной.

Н и к о л а й. А может быть, и с вами. Даже наверное, с вами… Мне только не нравится, что вы ждете Гарина.

А н я. Слушайте, а какое вам дело, кого я жду?

Н и к о л а й. Мне нет до этого никакого дела, вот именно это мне и не нравится. И вам нет до меня никакого дела. И это мне тоже не нравится.

А н я. А вам бы хотелось, чтоб всем людям сегодня было до вас дело? Потому что вас приняли в школу летчиков. Так, что ли?

Н и к о л а й. Откуда вы знаете?

А н я. Угадала. Так не трудно.

Н и к о л а й. Бывает ведь так: живет, живет человек, думает, мечтает, разговаривает… И вдруг приходит день, который не похож на на одна из предыдущих. А этот день такой желанный… В школе, за партой, ночью, в цеху, ты думал о нем. И кажется, что все вокруг должны в этом принимать участие… С вами такое случалось когда-нибудь?

А н я. Да. Только совсем по-другому. У меня это был очень горький день. В день моего рождения внезапно умерла моя мама, и я осталась одна с маленьким братишкой. Совсем одна на целом свете.

Н и к о л а й. А потом?

А н я. Стала работать. Растила брата. Старалась заменить ему мать и отца…

Н и к о л а й. И тут явился он?

А н я. Кто?

Н и к о л а й. Сергей Гарин?

А н я. Нет, он еще не являлся. Он, правда, очень заботлив, внимателен ко мне. Устроил брата в Ленинграде в училище…

Н и к о л а й. Вы любите…

А н я. Кого?

Н и к о л а й. Гарина.

А н я. Нет. Я никого не люблю, кроме брата.

Н и к о л а й. Он ухаживает за вами?

А н я. Кто?

Н и к о л а й. Сергей Гарин.

А н я. Что вы привязались к этому несчастному Гарину?

Н и к о л а й. А зачем вы пришли сюда?

А н я. Я же вам сказала, что он привез мне письмо от брата?

Н и к о л а й. Кто?

А н я. Гарин.

Н и к о л а й. Если он посмеет ухаживать за вами…

А н я. Кто?

Н и к о л а й. Сергей Гарин! Доложите мне.

А н я. Зачем?

Н и к о л а й. Я дам ему по шее.

А н я. Ого!

Н и к о л а й. Он привык к успеху у женщин. У него десятки поклонниц. Он любил одну девушку, у нас в Богородском. А потом…

А н я. Что потом?

Н и к о л а й. Женился на ней.

А н я. А потом?

Н и к о л а й. Что потом? Ничего. Живет с ней.

А н я (смеется). К чему вы мне все это рассказываете?

Н и к о л а й. Так, на всякий случай. Профилактика… Я вам кажусь глуповатым?

А н я. Немножко есть.

Н и к о л а й. Знаете что. Не обращайте на меня никакого внимания.

А н я. Это трудно. Вы все время у меня перед глазами. Слушайте, а ведь вы действительно, наверное, сегодня очень взволнованы.

Н и к о л а й. Нет, я притворяюсь.

А н я. Расскажите, каким вы будете летчиком.

Н и к о л а й. Есть такой летчик. Его фамилия Чкалов.

А н я. Я слышала.

Н и к о л а й. Я буду, как он.

А н я. Но он, кажется, истребитель? А вы хотите быть бомбардировщиком.

Н и к о л а й. Он и бомбардировщик, он и истребитель. Он испытатель новых машин. Испытывает их на прочность, на скорость, на высоту… Я никогда не летал еще, но мне кажется — нет на свете большего счастья, чем держать штурвал самолета, нажимать педали, чувствовать, как тебе подчиняются и машины, и воздух, и высота… Быстрей поезда, быстрей мотоцикла, быстрей всего на свете… Если вы меня не остановите, я буду говорить еще полчаса без всякого перерыва.

А н я. Но мне совсем не хочется останавливать вас. Тем более, что вряд ли нам еще придется встретиться когда-нибудь.

Н и к о л а й. Ну вот… А мне почему-то показалось, что мы с вами знакомы уже очень давно… Мне показалось, что это четвертая, пятая наша встреча. Первый раз мы после Мурома встретились на берегу в Тушине… Потом я много раз видел вас. Я приходил к вам и рассказывал, как подвигается мое обучение… А вы терпеливо слушали меня. Один раз я даже забежал к нам на работу прямо с аэродрома.

А н я. Разве вы знаете, где я работаю?

Н и к о л а й. Еще нет.

А н я. Ах, у меня такая неромантическая профессия. Я окончила школу бухгалтеров. Работаю счетоводом на заводе. Цифры, цифры, целые страницы цифр…

Н и к о л а й. Вам скучно с ними?

А н я. Нисколько. У них очень интересный язык… Иногда они обозначают деньги. Иногда количество металла. Иногда часы. Есть цифры, от которых люди огорчаются. Есть цифры, которые радуют, веселят людей, приносят счастье. Я научилась разгадывать, что скрывается за каждым столбиком этих закорючек.

Н и к о л а й. Ну вот, угадайте: двадцать четыре, три, двадцать семь.

А н я. Вам двадцать четыре, за три года вы кончите школу. Тогда вам будет двадцать семь.

Н и к о л а й. Верно!

А н я. И еще мне кажется, что вы немного стесняетесь сами себя и своего возраста. Вам кажется, что вы староваты для того, чтобы идти в летчики.

Н и к о л а й. Верно!

А н я. Но вам напрасно так кажется… Ну, теперь я буду загадывать, а вы отвечайте. Восемь, семь, шесть, тридцать два.

Н и к о л а й. Ну, это просто. Сегодня восьмое, седьмой месяц — июль, шесть часов вечера.

А н я. А тридцать два?

Н и к о л а й. Тысяча девятьсот тридцать второго.

А н я. Верно!

Н и к о л а й. Мы можем выступать с вами в цирке. Слушайте, Аня, вы думаете мне еще не поздно?

А н я. Нет, еще не поздно. Смотрите, там Гарин и ваш друг ходят по берегу.

Н и к о л а й. Знаете что? Давайте покатаемся на лодке, как будто это год тому назад и мы с вами в Муроме.

А н я. А если они придут?

Н и к о л а й. Они вас окликнут. А вы не отзоветесь. Вы понимаете, Аня, сегодня я прощаюсь с вольной гражданской жизнью. Военные это называют «гражданкой». Вот вы моя гражданка. Я с вами прощаюсь.

А н я. Уже прощаетесь? Не поздоровавшись.

Н и к о л а й. Ну, влезайте в лодку.

А н я. Чья это лодка?

Н и к о л а й. Потом разберемся. Ведь мы же не на Черное море уплываем. Уселись? Я отталкиваю. Да она на замке! Ну, ничего, одну минутку. (Пробует отпереть замок. Отдаленный раскат грома.)

А н я. Смотрите, какая туча! Сейчас хлынет дождь.

Н и к о л а й. Вы боитесь!

А н я. А вы?

Н и к о л а й. С сегодняшнего дня я не должен ничего бояться.

А н я. А за меня?

Н и к о л а й. Мне не хочется, чтобы вы простудились. Когда пойдет дождь, вы накинете мой пиджак. А может быть, нам, верно, уплыть к Черному морю?

А н я. Как мы туда попадем?

Н и к о л а й. По Москве-реке, через Оку, по Волге, через канал Волго-Дон, по Дону, Азовское море, Черное море, Севастополь и Кача — школа летчиков. В Муроме сделаем остановку.

А н я. Есть одна небольшая трудность.

Н и к о л а й. Если небольшая — не страшно.

А н я. Канал Волго-Дон еще не прорыли. Идут только изыскательные работы.

Н и к о л а й. Это я не учел.

А н я. Без летающей лодки нам не обойтись.

Н и к о л а й. А что, если приделать к этой лодке крылья и мотор?

А н я. А кто будет управлять?

Н и к о л а й. Конечно, я!

А н я. Но вы еще не кончили школу пилотов.

Н и к о л а й. Не важно.

А н я. Придется подождать.

Н и к о л а й. Каких-нибудь три года! А вы-то согласны ждать?

А н я. Что же делась? Другого выхода нет.

Сверкнула молния, и сразу хлынул дождь.

Ну вот!

Н и к о л а й. Держите пиджак.

Дождь усиливается.

А н я. А вы не боитесь молнии?

Н и к о л а й. Я вырос у огня. Он мой хороший знакомый.

А н я. У вас совсем мокрая рубашка. Вы дрожите.

Н и к о л а й. Я зимой бегаю в трусах по снегу. Я капитан футбольной команды.

А н я. А еще кто вы?

Н и к о л а й. Хвастун.

А н я. А еще кто вы?

Н и к о л а й. Ваш хороший знакомый. Слушайте, Аня… двадцать четыре. Это трудно. Но я… Сорок. Еще сорок и еще сорок.

А н я. В двадцать четыре года очень трудно менять жизнь… Но я… Дальше я не понимаю.

Н и к о л а й. Я буду еще сорок лет помнить этот день и сорок лет буду благодарен вам за эту встречу. А после этого еще сорок! И потом еще сорок…

Дождь идет все сильнее. И за сеткой дождя скрывается лодка с двумя пассажирами.

КАРТИНА ВТОРАЯ

ЗАСТОЛЬНАЯ

Друзья, в день, когда соберемся опять

И усядемся вновь за стол,

Как всегда будем старых друзей вспоминать —

Тех, кто с нами, и тех, кто ушел…

       Небо за окном высокое,

       Вылетают в небо соколы,

       Путь-дорога над землей

       Призывает нас с тобой.

Тучей черною скрыт от тебя горизонт,

Встречный ветер крылами бьет.

Пробивает черный грозовый фронт

Самолетом своим пилот.

       Небо за окном высокое,

       Вылетают в небо соколы,

       Путь-дорога над землей

       Призывает нас с тобой.

Нам знакомы полеты на Север и Юг,

На Восток нам знаком полет,

Улетает на Запад сегодня наш друг, —

Возвращайся с победой, пилот!

       Небо за окном высокое,

       Вылетают в небо соколы,

       Путь-дорога над землей

       Призывает нас с тобой.

Эту песню поют молодые курсанты — выпускники авиационной школы. В ожидании фотографирования они сидят группой в центре большого зала с колоннами и окнами в два света. За стеклянными дверьми выход в сад. Боковые двери ведут в классы. На стенах портреты Жуковского, Нестерова. В углу столик с телефоном.

Ф о т о г р а ф. Спокойно!..

Г а р и н  и  и н с т р у к т о р ы  садятся в середину. Курсанты по бокам. Среди них  В и к т о р  С т е п а н е н к о  в новенькой форме с петлицами, на которых кубик младшего лейтенанта. Все готово для съемки.

Спокойно.

Г а р и н. Позвольте! А где же?.. Где Гастелло? Сбегайте поищите его.

В и к т о р. Его не стоит ожидать… Он задержался по личному делу.

Г а р и н. Как же без него…

Ф о т о г р а ф. Спокойно!

Все сидят с вытянутыми лицами. Вдруг кто-то фыркает. Все начинают хохотать. Фотограф в отчаянии.

Спокойно!

Наконец все успокаиваются. Фотограф готовится снимать. Входит  в е с т о в о й.

В е с т о в о й. Товарищ Гарин!

Ф о т о г р а ф. Спокойно.

Г а р и н. Одну минуточку. (Выходит из группы, подходит к вестовому.)

Вестовой что-то шепчет ему.

Ф о т о г р а ф. Спо…

Г а р и н. Товарищи! К нам в гости на выпускной вечер приехал Валерий Павлович Чкалов!

И сразу вся группа, собранная с таким трудом, мгновенно рассыпается. Все устремляются к дверям вслед за Гариным. На сцене только фотограф и Степаненко.

Ф о т о г р а ф. Спокойно! (Вылезает из-под черного сукна и видит, что никого нет.)

С т е п а н е н к о. Чкалов приехал!

Фотограф хватает аппарат и убегает вслед за остальными. Виктор подходит к стеклянным дверям и всматривается, ожидая кого-то. Из другой двери медленно, вразвалку входит  Н и к о л а й.

В и к т о р. Ну что? Где ты был? Тебя искали… Как она? Как дела?

Н и к о л а й. Нормально. Мне звонили сюда?

В и к т о р. Никто не звонил. Куда ты девался?

Н и к о л а й. Ну мало ли…

В и к т о р. Когда это может произойти?

Н и к о л а й. Со мной это впервые. Может быть, утром. А может быть, и через час.

В и к т о р. Волнуешься?

Н и к о л а й. Волнуюсь. Нормально.

В и к т о р. Откуда ты знаешь, что нормально? С тобой это впервые.

Н и к о л а й. Ну не лезу на стенки, не задаю глупых вопросов, не смотрю каждую минуту на часы, не бегаю к телефону, не… (Прислушивается.) Кажется, звонят?

В и к т о р. Никто не звонит. А ты знаешь, кто к нам приехал…

Н и к о л а й. Чкалов?!

В и к т о р. Да. Его Гарин пригласил.

Н и к о л а й. Пойдем туда… Нет, впрочем… (Смотрит на телефон.)

В и к т о р. Там его обступили все. К нему и не протиснешься… Мы потом, попросим Гарина, чтоб нам отдельно с ним поговорить. Он ведь на целый вечер приехал. А Гарин тебя искал. Все спрашивал, где ты.

Н и к о л а й. А ты сказал?

В и к т о р. Я никому ничего не говорил.

Н и к о л а й. К чему спешить… Слушай, Витька! А ведь мы сегодня последний день в этих стенах… Разбросает нас судьба… Я хочу сегодня поговорить с Гариным. По душам. Выложить все начистоту. Были у нас кое-какие недоразумения. Но ведь он очень хороший человек. И товарищ хороший. Он за друга готов штаны отдать. А какой он летчик — ты знаешь! Вот я ему и скажу, что благодарен за все хорошее. Я давно хотел это сделать, да все как-то не выходило. Какая-то заслонка закрывалась…

В и к т о р. Правильно, Николка! Мы многим ему обязаны.

Н и к о л а й. Не звонит?

Входит  Г а р и н.

Г а р и н. Здорово, именинники! (Николаю.) Откуда это вы звонка ждете?

Н и к о л а й. Да так… По личному делу.

Г а р и н (кладет руку на руку Николая). Вот и прошли ваши три года. Куда сейчас?

Н и к о л а й. Куда пошлют.

Г а р и н. Это не хитро ехать куда пошлют. Это всякий может. Сами-то что выбрали?

В и к т о р. Его посылают на Украину, а меня в Сибирь.

Г а р и н. А я ухожу на военный завод. Буду вместе с Чкаловым испытывать новые модели. И тебя, Виктор, с собой заберу. Будем готовиться к дальнему перелету в Америку. Я говорил с начальником школы насчет тебя, Гастелло. Может, и тебя к себе вторым пилотом возьму. Есть желание?

Н и к о л а й. Желание огромное… Но боюсь, что не готов еще. Опыта мало.

Г а р и н. Вот что мне не нравится в тебе, Николай, осторожность. Что это такое! «Желание есть, но боюсь…» Разве может так говорить настоящий пилот?! Сейчас и видно, что учился ты у меня только год, а потом перешел к другим.

Н и к о л а й (мрачно). А что же другие, хуже вас, что ли?

Г а р и н (опешил). Не знаю… Вам виднее.

В и к т о р (с изумлением смотрит на Николая). Что ты говоришь, Николка!.. Да ведь только что…

Н и к о л а й. Есть инструкторы и получше вас.

Г а р и н. Не спорю.

Н и к о л а й. Зачем же тогда их ругать?

Г а р и н (вспыхнул). Да кто их ругает?! Я не о них говорю, о тебе! Осторожность нужна летчику. Но ведь, если бы я рассуждал по-твоему, сидеть бы мне до сих пор в школе, учить юнцов, не летать по миру… Вот Чкалов собирается в Америку лететь, да я раньше его там буду! Жаль, не удалось мне челюскинцев спасать. Написал письмо, да другие вперед забежали. Потому что с вами здесь возился, не был на виду у начальства.

Н и к о л а й. А мне думается, что правительство хорошо сделало, что не послало вас.

Г а р и н. Думаешь, не справился бы с заданием? Не долетел бы до полюса?

Н и к о л а й. Нет, думаю, что и с заданием справились, и долетели, но потом никому бы от вас житья не было. Вы бы так вознеслись… Так что сделано правильно, что без вас обошлись.

Г а р и н (смеется). Нахал!

Звонит телефон.

Н и к о л а й. Простите… (Подходит к телефону.)

В и к т о р. Вот и поговорили по душам.

Н и к о л а й (у телефона). Так… Да… Так… Спасибо… (Постоял мгновение у телефона, посмотрел на трубку, затем положил ее и быстро ушел.)

В и к т о р (ему вслед). Николай!

Г а р и н (смотрит вслед Николаю). Это удивительный парень! Я к нему с открытым сердцем, а он… И всегда такой. Нелюдимый, мрачный. Недобрый человек.

В и к т о р. Это Николай — нелюдимый и мрачный? Да я не видел более веселого человека!

Г а р и н. Ты верно о другом говоришь.

В и к т о р. Я говорю о Николае Гастелло.

Г а р и н. Ну вот слушай, предположим, он прав! Но зачем такое ни с того ни с сего ляпать человеку, своему учителю… В праздничный, радостный день… Удивительно неприятный паренек! Что это он все к телефону бегает?

В и к т о р. Жена его в родильном доме. С минуты на минуту ждет…

Г а р и н. Аня? Вот оно что!.. Да другой бы на его месте волновался, переживал, колесом вертелся. Первый ребенок — шутка ли! А этот — как истукан! Хоть бы запел или улыбнулся! Ходит вразвалку.

В и к т о р. А ведь он вас очень любит, товарищ лейтенант.

Г а р и н. Меня? Да разве он может любить.

В и к т о р. И как еще!

Г а р и н. Не верится.

Н и к о л а й  возвращается.

В и к т о р. Как дела, товарищ истукан?

Н и к о л а й (посмотрел на Гарина и на Виктора). Нормально.

Г а р и н. Ничего еще?

Н и к о л а й. Кое-что есть… (Медленно.) Сын родился.

В и к т о р. Так что же ты! Поздравляю! Поздравляю, Николка!!

Г а р и н (возмущен). «Кое-что есть»! Так что же есть? Сын или кое-что?

Н и к о л а й. Пока кое-что. А в потенции сын.

Г а р и н. Тьфу! Поздравляю тебя. С огромным событием.

Н и к о л а й. Ну, это уж слишком красно сказано. Просто у одного курсанта родился сын. Спасибо.

Г а р и н. Какой подарок ты хочешь получить от меня?

Н и к о л а й. Хочу. Очень хочу. Здесь у нас в школе сегодня Чкалов. Познакомьте меня с ним. Только чтоб никого не было. Он и я.

Г а р и н. А подарок?

Н и к о л а й. Вот это и будет.

Г а р и н. Хорошо. Сейчас разыщу его. (Уходит.)

Николай садится на диван и начинает рассматривать журнал.

В и к т о р. Сколько он весит?

Николай молчит.

Зря ты так с Гариным… Хотел одно, получилось другое… Трудно было ей?

Николай молчит.

Ведь у него такое странное впечатление о тебе, Николай… (Всматривается в лицо друга.) Что это? Ты плачешь, Николай?!

Н и к о л а й. Тсс… Тише шуми… (Слезы текут у него по щекам. Вдруг валит Виктора на диван, потом подбрасывает и обнимает его.) Поздравляю меня! Сердечно поздравляю меня с сыном! Ты знаешь, Витька, я ведь уже три раза бегал в родильный дом сегодня. А меня не пускали, выгоняли. А я опять приходил…

В и к т о р. Вот почему тебя не было…

Н и к о л а й. Пойдем, выпьем! За новорожденного пилота.

Он увлекает Виктора в соседнюю комнату. Из сада выходит  Ч к а л о в. Он закрывает стеклянную дверь в сад и говорит ожидающим его там курсантам: «Подождите, ребята!» Поднимает трубку телефона.

Ч к а л о в. Алло! (Стучит по рычагу.) Алло… Да нет, какой родильный дом! Это авиашкола… (Спиной к зрителю он устраивается у телефона.)

Возвращаются  Н и к о л а й  и  В и к т о р. В руках у них бутылка вина и два стакана. Не замечая Чкалова, стоящего к ним спиной, они выходят на передний план, ставят на стол бутылку и чокаются.

В и к т о р. А ведь и мы тоже сегодня с тобой новорожденные пилоты!

Чкалов прислушивается к их разговору.

Н и к о л а й. Какие же мы новорожденные?! Мы уже готовые, законченные летчики…

Чкалов кладет трубку и слушает.

Сейчас увидим его и скажем: «Валерий Павлович! А ведь мы уже тоже летчики, как и вы. Чокнемся!»

В и к т о р. Он, говорят, мужик суровый, силы страшной. Разозлится, так на воздух самолет руками поднимает.

Ч к а л о в. Ну уж это вы преувеличиваете.

Николай и Виктор оглядываются и смущенно замолкают.

В и к т о р (после молчания). Вы нас извините, товарищ Чкалов.

Ч к а л о в. За что? Что я на воздух самолет руками поднимаю? Так и вы поднимете. Не одними руками, а и ногами. А главное головой. Только никогда в жизни от меня никто не слышал, что я стал законченным летчиком. Законченный летчик? Да это плохо! Ой, как плохо! Он уж и не полетит никуда, ежели он законченный. Вас как зовут?

В и к т о р. Младший лейтенант Степаненко.

Ч к а л о в. Будем знакомы. Беседовали вы сейчас о том, какие вы летчики. И вспомнил я, как тоже кончал летную школу. Давно это было… Долго мучил нас инструктор. Очев — фамилия. Мы его «Богом» звали. За глаза, конечно. Никак не давал одним летать, все с ним. И в полете ругает, кричит… И настал денек, пустил он меня одного в воздух. Свету я не взвидел от радости, от гордости… Полечу сейчас. Один полечу! Въехал в небо, пою. И машина мне подпевает. Простые это слова — человек летает. А вдуматься — так чего лучше. Человек, да еще летает. Кто эти слова выдумал! Вон говорят — «летает как птица». Чепуха. Чепуховинка! Что птица? Не может она летать вверх лапками, пулей взвиться, переворачиваться, делать медленный пилотаж, горки, бочки, штопор, вниз падать и вверх взмывать в одну долю секунды… Не может! А я могу. Лечу я один, и больно мне хорошо. Сделал все фигуры, приземлился… Бегу к инструктору. Сейчас, думаю, он спасибо не скажет. Вон, мол, ты какой! А он посмотрел на меня сердито и сказал: «Поздравляю тебя со вторым рождением… А раз ты сейчас родился, слетай еще раз. Плохо летал!» Вот и мне после каждого полета вспоминаются его слова: «Плохо летал. Слетай еще раз!» Может, вы и стали здесь все готовыми летчиками, рад за вас. А я вот не стал еще. (Смотрит на Гастелло, который понурил голову.) Ну, что пригорюнился? Плохо сказал! Скажи еще раз.

Постепенно во время рассказа Чкалова в зал входят  к у р с а н т ы. Они слушают его.

Н и к о л а й (тихо). Спасибо вам, товарищ Чкалов…

Ч к а л о в. Вот и ладно!

Звонит телефон.

(Гастелло и Чкалов одновременно идут к нему. Чкалов берет трубку.) Да! Опять из родильного дома?! Что такое? А-га… ну-ну… Не понимаю. Ага… Спасибо. (Кладет трубку.) Есть тут среди вас Гастелло, младший лейтенант?

Н и к о л а й. Я.

Ч к а л о в. Это у вас сын родился? Из родильного звонили. Велели передать, что жена здорова. Мальчик хороший… И еще какие-то странные цифры. Три, триста пятьдесят, пять, двенадцать.

Н и к о л а й (расплывается). Мальчик весит три кило триста пятьдесят граммов. Приходи за мной через пять дней в двенадцать часов.

Врывается торжествующий  ф о т о г р а ф.

Ф о т о г р а ф (грозно). Снимаю всю группу!

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Комната Гастелло в поселке летчиков. Письменный стол. На нем миниатюрный токарный станок, глобус, карта. За занавеской колыбель, в ней спит сын Николая и Анны. Николай сидит на диване, в руках у него гитара, он напевает песенку. Анна рядом с ним укладывает чемодан. Она кладет туда термос, фуфайку, бритвенный прибор.

ПЕСНЯ НИКОЛАЯ

Утро светлое, нет на свете светлей

Наших зорь и просторов веселых.

Мы сегодня летим от зеленых полей,

До свиданья, пилотов поселок!

       Далека от нас та страна,

       Много рек перейдешь и стран.

       Но за тысячи верст слышна

       Ваша песня: — Но пасаран!

       Но пасаран, но пасаран!

Словно молнии в небе разрывы видны.

Скорость молнии спорит с машиной.

Мы летим к небу дальней, но близкой страны,

Штурман, путь боевой проложи нам!

       Далека от нас та страна,

       Много рек перейдешь и стран.

       Но за тысячи верст слышна

       Ваша песня: — Но пасаран!

       Но пасаран, но пасаран!

Перед нами Испания. Мрак и дожди

Город славы от нас не укроют.

Не сдавайся, Мадрид! Мы летим, подожди,

Мы сражаемся рядом с тобою!

       Далека от нас та страна,

       Много рек перейдешь и стран.

       Но за тысячи верст слышна

       Ваша песня: — Но пасаран!

       Но пасаран, но пасаран!

А н н а. Ну, как будто все уложила!

Н и к о л а й. А теперь полетай со мной, Анна. Последний этап.

Анна подходит к карте.

(Отвечает ей «урок».) А если аэродром…

А н н а. Какой?

Н и к о л а й. Хетафе. Если аэродром Хетафе уже занят франкистами, я сажусь…

А н н а. Где?

Н и к о л а й. В Алкала-де-Энерес. Да? Это надежный аэродром, его охраняют солдаты Лукача, Интернациональная бригада…

А н н а. Все правильно. (Отходит от карты.) Что говорить друзьям, когда они будут спрашивать, где ты?

Н и к о л а й. Уехал в Сочи. На курорт.

А н н а. Надолго?

Н и к о л а й. Да, пожалуй, надолго. На полгода, на год… Заболел. Вот письма родителям. Письма под номерами. Каждые две недели отправляй одно из них. «Дорогие папа и мама. Ваше молчание беспокоит…» или: «Ваше письмо получил. Хотелось бы более подробно узнать о вашей жизни…» Тут двенадцать писем. Думаю, что до моего возвращения хватит.

А н н а. А если они будут звонить по телефону сюда?

Н и к о л а й. Я вышел, только что вышел. Как жалко, что они не позвонили на пять минут раньше. Какая досада! Ты знаешь все, что должна знать жена летчика, даже чуточку больше. Но если бы ты не жила здесь со мной, ты бы знала чуточку меньше! Ну вот, давай карту, я выдержал экзамен. Не сделал ни одной ошибки. (Складывает карту и кладет ее в планшет.) Спасибо тебе, мой строгай экзаменатор. А сейчас — спать, слать.

А н н а. Ты хочешь исчезнуть тихонько, пока я буду спать? Нет, милый, сегодня это не удастся. Ты напишешь мне?

Н и к о л а й. Конечно. Если это будет возможно. Отныне я Николаус Гастелини. Летчик Интернациональной бригады республиканской армии.

А н н а. Впервые мы расстаемся с тобой на такой большой срок. Когда ты вернешься, Виктор будет уже все говорить. Он научится говорить «мой папа», «летчик», «я скоро вернусь».

Н и к о л а й (подходит к колыбели). Счастливый толстый парень! Далеко от него, очень далеко война. А он и понятия не имеет, что война-то из-за него. Если бы ты знала, Анна, как нетерпеливы мои хлопцы, как ждут приказа, как слушают радио… Глядя на них, кажется, что мы уже сидим в развалинах Университетского городка между двумя боями, слушаем последние известия.

А н н а. Правда, что сюда прилетел Гарин?

Н и к о л а й. Правда.

А н н а. Как вы встретились?

Н и к о л а й. Нормально. Как старые друзья. Он заставил меня выпить с ним на «ты». Сказал, что теперь я такой же летчик, как и он, и ему неудобно, что я говорю ему «вы». Какой он блестящий летчик! О его беспосадочном перелете на Дальний Восток рассказывают просто чудеса. Огромный талант!

А н н а (ревниво). Ты всегда говоришь о нем, как влюбленная девушка.

Н и к о л а й. Он мне всегда нравился. Поэтому я был так придирчив к нему. Мне всегда хотелось, чтобы он был еще лучше. Он, кажется, таким и стал. Серьезнее, внимательнее. Обещал зайти к нам вечерком, поглядеть на сына, повидаться с тобой. Мы ведь не виделись с ним с выпускного вечера в школе.

А н н а. Меня он, верно, совсем забыл.

Н и к о л а й. Нет, нет, он помнит. Все спрашивал о тебе — какая ты стала, не изменилась ли?..

А н н а. Не постарела ли? А ты что сказал?

Н и к о л а й. Я сказал, что ты значительно помолодела. Что ты очень похорошела. И стала гораздо умнее, чем до встречи со мной.

А н н а. Ты серьезно так сказал?

Н и к о л а й. А ты бы хотела?

А н н а. Конечно. Ты взял испанский словарь?

Н и к о л а й. Вот он. (Читает в словаре.) «Estoy con vosotros, camaradas!» Я с вами, товарищи.

Стук в дверь.

А н н а. Да, да, войдите.

Входит  Г а р и н. У него седина на висках, он в кожаном реглане. Возбужденный, веселый.

Г а р и н. Это, конечно, свинство, что я так поздно врываюсь в семейный дом!

Н и к о л а й. В семейном доме рады тебе в любое время.

А н н а. Здравствуйте, Сергей. С приездом!

Г а р и н. С приездам! И с отъездом тоже! О, как у вас хорошо, ребята. А Аня какая стала…

А н н а. Хуже или лучше?

Г а р и н. Не хуже, во всяком случае. Но какая-то другая… Покажите-ка наследного принца.

Анна подводит его к колыбели.

Похож! Честное пионерское похож. Такой же нос дудкой, как и у отца. А брови, как у матери. Будущий летчик. По носу вижу — летчик.

Н и к о л а й. Аня, сооруди нам закусочку.

Г а р и н. Нет, нет. Все, что положено, уже выпито и съедено. Завтра рано вставать. (Ане.) Уезжаю в Сочи надолго.

А н н а (смеется). На полгода?

Г а р и н. Да, на полгода, на год. Заболел.

А н н а. Испанский словарь взяли с собой?

Н и к о л а й. Она знает, в какие Сочи мы едем.

Г а р и н. А знает — так ладно. Эх, жалко с вами расставаться… Пожил бы здесь, на охоту бы… Да, видно, не судьба. Опять на подвиги труба зовет. Опять разлучает нас.

Н и к о л а й. Ну, нас-то с тобой не разлучает.

А н н а. Вы его берегите там, в чужом краю. Я все-таки пойду на кухню. Приготовлю вам ужин. (Уходит.)

Г а р и н. В чужом краю… в чужом краю… (Смотрит на Николая.) Я думал, тебе уже сообщили.

Н и к о л а й. О чем?

Г а р и н. Да ты серьезно не знаешь?

Н и к о л а й. Чего-то, видимо, не знаю. А что именно?

Г а р и н. То, что не летишь. Откладывается твоя командировка.

Н и к о л а й. Откладывается? А ты?

Г а р и н. Лечу.

Н и к о л а й. Что ж, сочли меня недостойным? Считают, что я не справлюсь…

Г а р и н. Не в этом дело. Чем ты недостоин? Почему не справишься? Справился бы. Ты летчик хороший, у тебя честное сердце коммуниста. Но просто еще… Одним словом, откладывается.

Н и к о л а й. Как же так? Ведь мы готовили машину, мы облегчили ее. Мы увеличили скорость. Ведь все же признали, что моя машина лучшая.

Г а р и н. Твоя машина, Николай, и будет воевать с фашистами. Она полетит в Испанию.

Н и к о л а й. Без меня?

Г а р и н. К сожалению.

Н и к о л а й. Кто же полетит на лей?

Г а р и н. Я.

Н и к о л а й. Ты?

Г а р и н. Да. Видишь ли, технический осмотр признал в моем бомбардировщике ряд дефектов. Словом, его забраковали для такого длительного перелета. Это, конечно, чепуха. Машина долетит и до Австралии, но мне сказали, что не стоит рисковать, раз есть машина лучше. Мне предложили выбрать любую из вашей эскадрильи. Я их все внимательно осмотрел и выбрал.

Н и к о л а й. Мою.

Г а р и н. Твою. На ней и полечу с моим экипажем.

Н и к о л а й. Это уже решено?

Г а р и н. Приказ командования. Да ты не огорчайся, чудак. Ты ведь только начинаешь свою летную жизнь. Тебе много подвигов предстоит. Еще прославишься.

Н и к о л а й. Да разве дело в этом. Ну что ж, приказ есть приказ. Когда вылетаешь?

Г а р и н. Завтра тренировка. Послезавтра старт.

Н и к о л а й. Тебе нужна моя помощь?

Г а р и н. Нет, нет, я сам разберусь. Спасибо.

Н и к о л а й. Я завтра вылечу с тобой в тренировочный полет. Покажу тебе все, что нужно… Прошу тебя, разреши сдать тебе машину в полете.

Г а р и н. Хорошо. Разрешаю. Значит, ты не сердишься на меня? Не обижен?

Н и к о л а й. Я не буду врать, мне очень горько сейчас, но я не обижен. Это была бы глупость. Лети, я буду ждать моей очереди… Может, и мне повезет когда-нибудь. А пока мне будет приятно думать, что мой труд, моя машина сражается там, в Испании…

Г а р и н. Ордена пополам.

Н и к о л а й (вспыхнув). Что ты сказал?!

Г а р и н. Я пошутил.

Н и к о л а й. Это была не очень удачная шутка.

Г а р и н. Согласен. Значит, завтра в пять утра на поле, у машины?

Н и к о л а й. Есть.

Г а р и н. Я сейчас пойду посплю перед полетом. Жене передай мои извинения. Завтра зайду к ней. Будь здоров. (Уходит.)

Н и к о л а й. «Estoy con vosotros, camaradas!..» Я с вами, товарищи…

Входит  А н н а  с подносом, Николай распаковывает чемодан.

А н н а. А Сергей?

Н и к о л а й. Просил передать тебе привет. Утром рано нужно вставать.

А н н а. Как жалко. Почему ты опять открыл чемодан? Что-нибудь забыл?

Н и к о л а й. Я не лечу в Испанию.

А н н а (у нее вырвалось). Слава богу!

Н и к о л а й. Как ты сказала? (Анна молчит.) Сейчас мы с тобой поссоримся, и это будет наша первая ссора. (Грозно.) Но если я когда-нибудь услышу от тебя еще что-нибудь подобное — это будет наша последняя ссора. Как ты смеешь говорить это мне, летчику, ты, жена летчика! Сегодня самый, черт меня возьми, печальный день в моей жизни, а ты радуешься! Радуешься моему горю?

А н я а (тихо). Я знаю, что не должна была так говорить, но оно сказалось само… Прости меня, Николай.

Н и к о л а й (разбирает содержимое чемодана). Надеюсь, надеюсь, надеюсь…

А н н а. Что произошло?

Н и к о л а й. Гарину отдали мою машину.

А н н а. Ты очень расстроен? Ты завидуешь ему?

Н и к о л а й. Да, я ему завидую. А ведь это безобразие! Видишь ли, Анна, когда проектируют самолет, у него должны быть запасы прочности, скорости… А у человека, управляющего этим самолетом, должны быть тоже запасы. Смелости, знания, выдержки, ярости, добродушия. И если я завидую другу, грош мне цена. Значит, я плохой летчик и плохой коммунист. Но я даю слово, что заставлю себя, да, да, заставлю радоваться удаче товарища, как своей собственной… Ну, посмотри на меня, Анна, скажи мне что-нибудь.

А н н а. Пять, восемь, семь, тридцать два.

Н и к о л а й. Прошло пять лет, как мы с тобой познакомились в Тушине… Это было 8 июля 1932 года.

А н н а. Меня зовут Аня. (Подает ему руку.)

Н и к о л а й (пожимая ей руку). А меня Николай.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Поляна между сопками, покрытыми хвойным лесом. Здесь импровизированный аэродром, по пути к дальневосточной границе. Костер, у которого сидят  Г а р и н, С т е п а н е н к о  и  л е т ч и к и. Серый, пасмурный день, плывут облака, бушует ветер. Вдали виден бомбардировщик.

ПЕСНЯ

Ветер ветру говорит:

Далеко от Сунгари

До родного дома.

Путь далекий на Восток,

Самолет по курсу лег,

Трасса нам знакома.

Над Хинганом самолет

Песнь военную поет,

Песню про тревогу.

Над Хинганом облака,

Путь-дорога далека,

Снова в путь-дорогу!

Дан приказ. На Халхин-гол

Летчик самолет повел,

Трасса нам знакома!

От заката до зари

Далеко от Сунгари

До родного дома.

Г а р и н (поднимает голову, прислушивается). Не машина ли?

В и к т о р. Нет. Ветер.

Г а р и н. О черт!..

В и к т о р. Подождем еще немного.

Г а р и н. Бессмысленно. Будем ждать его здесь, а там пока начнется бой. Давайте погоду, штурмана! Как только можно будет вылетать — старт. Проклятие! Двести километров до Халхин-гола, а мы здесь как инвалиды.

Голос дневального: «Стой! Стой, стрелять буду!»

Выстрел.

Г а р и н. Дневальный! Ты чего стреляешь?

Д н е в а л ь н ы й. Да тут какая-то гражданка под самолетами гуляет.

Г а р и н. Давай ее сюда!

Дневальный вводит  Ф а и н у. У нее охотничье ружье, в руках мешок. Гарин смотрит на Фаину, хохочет.

Фаина! Ты зачем сюда пришла?

Ф а и н а (совсем юная девушка. У нее ослепительная улыбка и черные удивленные брови). Я вам харчи несу. А он стреляет в меня. Это порядок, да?

В и к т о р. Иди, дневальный. Это дочь лесника, мы у них в избе ночевали сегодня.

Г а р и н. Как дела, Фаина?

Ф а и н а (сердито). Чтоб я когда-нибудь зналась с летчиками? Ни в жизнь. То живут у нас в избе, ночуют, к себе в гости в Москву приглашают, карточки на память дарят. (Летчики смеются.) О них заботишься, фазанов для них на обед бьешь, а они вдруг стрелять начинают. (Вспыхнув.) Да я б его сама из берданки убила, если бы вы меня не остановили. (Развязывает мешок.) Тут отец вам медвежий окорок прислал. Пирог мать испекла. Фазаны вот… Нате. И до свиданья вам навсегда.

В и к т о р (берет ее за руку). Нет, Фаина… Не сердитесь. Это же порядок такой. Нельзя у самолетов ходить.

Ф а и н а. Что я — японец?!

Г а р и н. Садись к костру, девушка. Улетим мы сейчас, только дымок в небе останется. Не злись. Коньячку выпей.

Ф а и н а. Не буду!

В и к т о р. Фаина! Ну, Фаина!

Фаина, подумав, приняла от Виктора стопку и быстро выпила.

Г а р и н. Отошла!

Все и Фаина рассмеялись.

Ф а и н а. Вот вы пирог лучше кушайте…

В и к т о р. Фаина. Приедете ко мне в гости в Москву?

Ф а и н а. Приеду? А вы не узнаете меня. Летчики!

В и к т о р. А вы попробуйте.

Г а р и н. Как вы здесь живете, барышня? Скучно небось?

Ф а и н а. А соскучимся — на тигра охотиться идем. Два раз в год в город ездим. Я и во Владивостоке была… и в Хабаровске.

В и к т о р. А в Чите?

Ф а и н а. А в Чите вот не была. Москва больше Читы? Намного?

Г а р и н. Нет, не очень. Раз в десять.

Поднимают стопки.

За Москву!

В и к т о р. За нашу встречу в Москве!

Г а р и н. Хорошо сейчас там, в Москве, Виктор! Вот она, судьба летчика. Нынче мои друзья здесь на китайской границе, вчера в Испании… А завтра… далеко отсюда.

Ф а и н а. А вы на двух машинах, так прямо из Москвы летите?

Г а р и н. Нет, мы из Читы втроем вылетели. Три бомбардировщика…

Завывает ветер.

Ф а и н а. А где же ваш третий товарищ? Отстал? Не сдюжил?

В и к т о р. Он летчик хороший. Лучший из нас.

Г а р и н. Ну, ну!

В и к т о р. Да, лучший.

Ф а и н а. Зачем же вы его оставили?

В и к т о р. Горючее у нас кончилось. Пока подвезут — долго ждать. Один из троих должен был отдать бензин.

Ф а и н а. И он согласился отдать? Я б ни за что.

Г а р и н. Ты барышня, а он летчик. Летчику надо приказ выполнять.

Ф а и н а. Сидит он, поди, там за хребтом, ругается.

Г а р и н. Нет, он у нас добряк. Мой ученик и его (на Степаненко) дружок детства… Скоро развиднеется?

Ф а и н а. Тут тихо уж… А там за хребтом бушует… Вишь, облако за сопку зацепилось…

Г а р и н. Не придется его здесь ждать. Полетим дальше, Виктор. (Летчикам у костра.) Готовьте машины. Скоро старт.

В и к т о р. Мы ж хотели его здесь обождать.

Г а р и н. Дадим радио. Он там еще три дня будет отсиживаться. Что ж, его так и дожидаться? Не рискнет он в такую погоду лететь… На Халхин-голе встретимся. (Прислушивается.) Стой! Не машина ли?

В и к т о р. Нет. Ветер.

Г а р и н. Машина!

Ф а и н а. Вот она, между сопками летит.

В и к т о р. Где?

Г а р и н. Не туда смотришь. Левее. Вот над теми елями.

В и к т о р. Вижу! Это Николай.

Г а р и н. Похоже на то.

В и к т о р (кричит). Николка!

Г а р и н. Кричи громче, авось услышит. (Летчикам.) Выложите посадочные. Дайте ракеты.

Летчики уходят.

Низко идет. Как бы в сопку не вмазал.

В и к т о р. Это Николай-то? Да он каждую кочку с воздуха заметит! Вот он! (Выстрел, взлетает ракета.) Выключил мотор… Планирует… Сейчас бреющим пойдет… А со второго круга на посадку. Я-то уж его походку в небе знаю.

Гарин уходит.

Ф а и н а. Какой ваш третий товарищ? Интересно посмотреть.

В и к т о р. Он самый лучший из нас троих. А если б нас было втрое больше, он все равно был бы лучшим. И вы знаете, Фаина, ведь он никогда не торопится. Но не было случая, чтобы он опоздал. Первый приходит на задание. Он… да вы его сейчас сами увидите.

Входят  Н и к о л а й  и  Г а р и н.

Г а р и н. Честь имею представить!

В и к т о р. Николай! (Бросается к Гастелло.)

Н и к о л а й. Собственной персоной.

В и к т о р. Откуда ты взялся?

Н и к о л а й. С небушка.

В и к т о р. Каким образом?

Н и к о л а й. Нормально. Как условились. Едва вы вчера вылетели, привезли мне горючее, я заправился, а сегодня на рассвете и вылетел.

Г а р и н. Но ведь ураган.

Н и к о л а й. Нормальный ураган. Поболтало… Главное — посадка была тяжелая. (Садится к костру, греется. Смотрит на Фаину.) А это ваша новая знакомая? Представьте, пожалуйста.

Ф а и н а (протягивает ему руку). Фаина. Я уж об вас все знаю.

Н и к о л а й. Все? (Смеется.) Я и сам еще о себе не все знаю.

Г а р и н. Как ты нас разглядел?

Н и к о л а й. По дыму. Хорошо, что вы костер тут развели.

В и к т о р. Да ведь ты мог угробиться. Переждал бы бурю.

Н и к о л а й. А вы бы улетели? Дудки! Нам втроем приказано явиться в район боевых действий.

Г а р и н. Я представлю тебя к награде. Ты совершил безусловный подвиг.

Н и к о л а й. Нет, это уж слишком красно сказано. Просто прилетел в плохую погоду. За что тут награждать? Коньячком разве.

Входит бортмеханик  П а в е л  Г и р я в ы й.

Г и р я в ы й. Разрешите?

Ф а и н а. Это кто?

Н и к о л а й (Фаине). Это мой бортмеханик, Павел Гирявый.

Г и р я в ы й (Гарину). С озера, товарищ капитан, пришли машины с тяжелоранеными. Вас разыскивают.

Г а р и н. Что еще там? (Уходит.)

Н и к о л а й. Садись к огню, бортач!

Г и р я в ы й. Некогда, товарищ капитан.

Н и к о л а й. Как машина?

Г и р я в ы й. Можно дальше чапать. Механизмы в порядке. Сколько живу, в такой болтанке еще не был. Думал завещание писать.

Н и к о л а й. Завтра будем на Халхине. Первый бой!

Возвращается  Г а р и н.

Г а р и н. По самолетам, друзья! Генеральное сражение на Халхин-голе началось вчера. Нам приказ немедленно вылетать.

Н и к о л а й (весело). Приказ есть приказ!

Г а р и н. Да… Поэтому ты, Гастелло, задержись. Летим к Халхину мы с Виктором, а ты возьмешь на борт раненых и с ними обратно через хребет в Читу.

В и к т о р. Но ведь он пока обернется в Читу и назад — здесь все будет кончено.

Г а р и н. Возможно… Но, скажи, как бы ты, Гастелло, поступил на моем месте, если бы был командиром звена?

Н и к о л а й (выдержал взгляд Гарина. Медленно). Я бы поступил точно так же, как и вы. И вы напрасно хотите оправдать свое приказание. Я благодарен вам за оказанное доверие. Мне вручается жизнь раненых бойцов Красной Армии. Я дорого бы дал, чтоб участвовать сегодня в сражении, но выполнение вашего задания я тоже считаю честью для себя.

Г а р и н (рассмеялся). Фу, отлегло! А я думал, ты будешь обижен, рапорт напишешь…

Н и к о л а й. Вот теперь я уже перестаю понимать вас, капитан Гарин. О чем мне писать рапорт? Разве не открыта передо мной дорога в небе? Разве это мой последний боевой вылет?

Г а р и н. Мне кажется, что сейчас ты прав больше, чем я. Ну что ж, летчики… В путь!

ПЕСНЯ ЛЕТЧИКОВ

Ветер ветру говорит:

Далеко от Сунгари

До родного дома.

В путь далекий на Восток

Самолет по курсу лег,

Трасса нам знакома.

Николай, Гирявый и Фаина смотрят вслед улетающим бомбардировщикам.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Квартира Гастелло в городке летчиков под Смоленском, Двадцать первое июня 1941 года. Большой праздничный стол, на котором остатки пиршества; пустые бутылки и бокалы… Здесь командир полка  М о р о з о в, Г а р и н, л е т ч и к и  с  ж е н а м и. Г а с т е л л о  сидит за пианино. Рядом с ним  А н н а. В центре  В и к т о р  С т е п а н е н к о  и его молодая жена  Ф а и н а.

ЗАСТОЛЬНАЯ

Друзья, в день, когда соберемся опять

И усядемся вновь за стол,

Как всегда, будем старых друзей вспоминать —

Тех, кто с нами, и тех, кто ушел.

        Небо за окном высокое,

        Вылетают в небо соколы.

        Путь-дорога над землей

        Призывает нас с тобой.

Г а р и н (берет со стола цветы и преподносит их Фаине). Вам, дальневосточная жительница, наша неожиданная гостья и новый член семьи пилотов, с небольшим опозданием свадебный подарок.

Н и к о л а й (вставая и подмигивая летчикам). За мной! Анна, марш!

Анна садится за пианино, играет марш, Николай церемониальным маршем, а за ним остальные мужчины, кроме Виктора Степаненко, уходят в соседнюю комнату и немедленно возвращаются. У каждого в руках большой букет сирени. По очереди, под звуки свадебного марша, они преподносят цветы Фаине. Она утопает в цветах и, смущенная и радостная, закрывает цветами лицо.

Ф а и н а. Ой, что же вы это…

Н и к о л а й. Подарок молодой!

Г а р и н. А теперь… Анна, вальс!

Анна играет вальс, и вся процессия во главе с Николаем тем же порядком уходит в другую дверь и моментально возвращается. У каждого в руках бутылка шампанского. Их торжественно вручают Виктору Степаненко.

Н и к о л а й. Подарок молодому.

Анна играет туш.

М о р о з о в. Ответное слово — молодым!

В и к т о р. Говори, Фаина.

Ф а и н а. Нет, говори ты…

Г а р и н. Тогда я скажу.

М о р о з о в. Ответное слово от имени Виктора Степаненко и его молодой жены произносит, по поручению общественности, капитан Гарин. Но, чур, в твоем слове ни слова о делах. Иначе лишу слова.

Г а р и н. Други и сыны! Внуки и правнуки! Деды и прадеды!

М о р о з о в. Хорошо начал.

Г а р и н. Где живет любовь? Всюду! Но находят ее в разных местах. Виктор Степаненко нашел свою любовь далеко отсюда — за славной рекой Сунгари, в дни боев на Халхин-голе. Нашел и потерял. И снова искал ее. И только через два с половиной года опять нашел. Два года они загружали почту и телеграф своей перепиской. И мы очень жалеем, что не присутствовали при встрече любящих сердец. Они соединились. Фаина приехала в Москву, учиться, по путевке райкома комсомола, и первый человек, которого она встретила на вокзале, был… Кто бы вы думали?

В с е. Виктор Степаненко!

Г а р и н. Вы удивительно догадливы. Именно он. С ее телеграммой в руке.

В и к т о р. Откуда ты это все знаешь?

Г а р и н. Я тоже удивительно догадлив. Прошло полгода. Молодые едут на юг, отдыхать, и по дороге вспоминают, что под Смоленском живут их старые друзья, слезают с поезда, пересаживаются на другой… И вот мы сегодня — двадцать первого июня тысяча девятьсот сорок первого года — имеем честь второй раз справлять их свадьбу.

Н и к о л а й. Анна! Туш!

Г а р и н. Пусть попробуют сказать, что раскаиваются в своем приезде!

В и к т о р. Мы и не пробуем.

Г а р и н. Еще бы ты попробовал! Но пусть наконец скажет молодая.

Ф а и н а. Мне никогда не было так сладко на душе, как сегодня.

Г а р и н. А нам — горько!

В с е. Горько.

Молодые охотно целуются.

Г а р и н. Николка, помоги раскупорить бутылки.

М о р о з о в. Но тут вмешивается командир полка и говорит: «Хватит, друзья, завтра у нас полеты».

Г а р и н. Сами просили не говорить ни слова о делах. Придется вас лишить слова.

М о р о з о в. Оставьте вино молодым. Пусть едут в поезде, пьют его за наше здоровье и нас поминают. А сейчас, товарищи командиры, пора на покой! Надо самим отдохнуть и хозяевам дать отдых.

Гости прощаются с хозяевами и со Степаненко. Фаина и Анна идут провожать их. В комнате Николай, Гарин и Виктор.

В и к т о р. Как я рад, друзья, что снова свиделся с вами.

Г а р и н. Ты теперь не летчик, а расстрига. Почему ты бросил авиацию?

В и к т о р. Разве я ее бросил?

Г а р и н. Ты больше не пилот.

Н и к о л а й. Он будущий конструктор. Я знаю Витьку с детства, он всегда больше хотел строить машины, чем летать.

В и к т о р. Еще три года, Сергей, и вы будете летать на машинах моей конструкции выше всех и дальше всех.

Н и к о л а й. Только не хвастай, Витька.

В и к т о р. Не буду. А ведь я не только в гости приехал. Меня сюда командировали на несколько дней, чтоб проверить усовершенствование автопилота для ночных полетов. С каким наслаждением после занятий в академии я залезу в кабину и сяду на пилотское место.

Н и к о л а й. Чью же машину ты выбрал для испытания?

Г а р и н. Мою, конечно.

Н и к о л а й. Гарина?

В и к т о р. Он самый опытный летчик, наш учитель… Неужели ты ревнуешь, Николай?

Н и к о л а й. Чепуха! Я прошу тебя лететь на моей машине. У меня есть для этого основания.

В и к т о р. Вопрос решен командованием.

Н и к о л а й. Завтра он будет решен иначе. Хорошо, что ты не летишь сегодня…

Гарин и Степаненко переглядываются.

Г а р и н. Слушай, Николай! Неужели из-за того, что мы теперь равны с тобой в чинах, ты действительно думаешь, что стал умнее и опытнее меня? Не зазнался ли ты, друг? Пошли. Виктор, проводи меня.

Входят  А н н а  и  Ф а и н а.

С т е п а н е н к о. Сергей, Сергей! Подожди, Фаина, я скоро вернусь. (Уходит вслед за Гариным.)

Н и к о л а й (Анне). Я тоже скоро вернусь. (Уходит.)

А н н а. Сколько раз я слышала эти слова: «Подожди меня, Анна, я скоро вернусь. Иногда это «скоро» продолжается несколько часов, иногда несколько дней… Иногда несколько месяцев. Так было перед Халхин-голом, перед Польшей, перед полетом в Бессарабию. Он возвращался как ни в чем не бывало, никогда не рассказывал, как близко летал от смерти. Смотрел на сына… «Как он вырос, Анна». А потом опять: «Подожди, я скоро вернусь…»

Ф а и н а. И вы никогда не спрашивали, куда он уходит, надолго ли?

А н н а. Нет.

Ф а и н а. Ну, а если он избавлялся от опасности, вы радовались, вы говорили ему, что счастливы?

А н н а. Однажды я сделала это. С тех пор никогда. Я очень боюсь его потерять, Фаина. Ну, как всякая жена летчика… Поэтому он не должен думать, что я могу его потерять… Понимаете? Никогда не задавайте ему ненужных вопросов. Спрашивайте только о том, о чем он хочет, чтобы вы его спросили. Ведь профессия летчика — трудная. Но профессия жены летчика — тоже не легкая.

Ф а и н а. Профессия жены? Первый раз слышу про такую…

А н н а. Об этом нет учебников, этому не учат, в вузах. Мать говорит дочери, жена — подруге. Так и учат одна другую…

Ф а и н а. Я никогда не слышала, чтоб женщину наградили только за то, что она жена…

А н н а. А это очень жалко. Но это не так уж важно. Потому что в каждом ордене летчика есть и частица, принадлежащая нам, женам.

Ф а и н а. Неужели вы хотите сказать, что мы должны приносить себя в жертву каждый раз, отказаться от своей жизни?

А н н а. Я совсем не то хочу сказать. У каждой из нас есть своя работа, свое дело… Но как можно делить: это ты — твоя работа, твои интересы. А это — твоя семья. Разве это не одно и то же? А разве одно без другого может существовать?

Ф а и н а. Там, за Сунгари, к нам часто прилетали летчики. Рассказывали о своих путешествиях, обо всем на свете… Мне казалось это таким далеким. И вдруг все это оказалось для меня правдой. Приехала в Москву, теперь — на Черное море. Мир раздвинулся передо мной. А вы сейчас хотите его сузить, сделать одной комнатой.

А н н а. Нет, Фаинушка! Я хочу его еще больше расширить для вас. А без комнаты, о которой вы говорите, этого сделать нельзя.

Ф а и н а (подходит к окну). Хоть бы скорее они вернулись.

А н н а. Они вернутся. Верьте в это, и они всегда будут возвращаться. Слышите? Николай поднимается по лестнице. Я всегда узнаю его шаги, когда он еще внизу.

Входит  Н и к о л а й, он сумрачен и озабочен.

Ф а и н а. Где же Виктор?

Н и к о л а й (посмотрел на Фаину). А теперь, дальневосточная жительница, спать!

Фаина хотела что-то спросить, но, вспомнив совет Анны, замолчала.

Ф а и н а (после паузы). Спокойной вам ночи! (Ушла.)

А н н а. И счастливого пробуждения.

Н и к о л а й. Беспокойно у меня на сердце за этот полет на гаринской машине.

А н н а. Вы опять повздорили с Гариным?

Н и к о л а й. Да. На этот раз серьезно и, очевидно, надолго.

А н н а. Мне кажется, что он немножко завидует тебе.

Н и к о л а й. Очень глупо, если это так. Чудак Сергей! Я несколько раз пытался с ним говорить, но всегда натыкался на какую-то стенку. Ладно, иди спать, Аня.

А н н а. А ты?

Н и к о л а й. Я немного посижу. Смотри, какой я подарок приготовил Витьке. Завтра он проснется и увидит…

А н н а. Красный самолет, летящий над земным шаром. Твой?

Н и к о л а й. Нет. Это чкаловский. Вот моя машина там, на земле.

А н н а. Вижу.

Н и к о л а й. Следом за Чкаловым полечу я. Мой маршрут будет еще дальше. Без посадки через полюс, через экватор, через второй полюс, снова экватор, Москва! Ведь настанет же день, Аня, когда я с моими хлопцами смогу обратиться к правительству: «Мы просим вас разрешить нам продолжать маршрут Валерия Павловича, лететь без посадки вокруг шарика». И нам разрешат. Тогда держись, старушка, не хнычь, не смотри на небо, не звони по телефону в штаб перелета…

Звонок телефона.

Да, да. Хорошо. Да, немедленно явлюсь. (Анне.) Меня вызывает командир полка. (Надевает фуражку.) Подожди меня, Анна, я скоро вернусь. (Уходит.)

Анна садится за стол. Из-за занавески выбегает  В и т я, сын Николая, с подушкой и одеялом и ложится на кушетку.

В и т я. Мама!

А н н а (увидев его). Ты почему не спишь?

В и т я. Жарко очень. Он ушел?

А н н а. Ты слышал, как мы разговаривали с отцом?

В и т я. Я слышал, как он ушел. Когда теперь вернется?

А н н а. Скоро. Спи, малыш.

В и т я. Это его командир вызывает?

А н н а. Конечно. И все летчики ждут этой минуты. Тогда они говорят: «Подожди. Я скоро вернусь». Вот и ты, когда вырастешь, будешь так же прощаться со мной, с женой, с сыном.

В и т я. Я буду приходить к командиру раньше всех. Чтобы он сказал: «Какой у Гастелло сын! Большой молодец!» Мы с отцом будем вместе летать во все страны на свете. Правда, мама?

А н н а. Правда, правда, если ты будешь нас слушаться и если ты не будешь просыпаться среди ночи.

В и т я. Но я уже выспался. Почитай мне…

А н н а. Что это за новости! Немедленно спи.

В и т я. Я не могу немедленно. Ты мне, мама, почитай, ну немножечко, ну чуточку… Вот эту книгу, мне ее папа читал. Вот здесь он остановился. Ты почитай, а я засну.

А н н а. Ну, уж пользуйся праздником. Что это за книжка?

В и т я. Вот здесь он остановился. Как они все заблудились в лесу. И была ночь… А Данко их вел.

А н н а (читает). «Что сделаю я для людей?! — сильнее грома…»

В и т я. «…крикнул Данко».

А н н а. «И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из нее свое сердце и высоко поднял его над головой. Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца…

— Идем! — крикнул Данко и бросился вперед на свое места, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям…»

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Кабинет командира полка. На сцене  М о р о з о в, Г а р и н, Г а с т е л л о.

М о р о з о в. Сообщение мое будет кратким, товарищи командиры. Обстановка говорит о необходимости подтянуть работу всего нашего соединения. Это касается личного состава, материальной части. Это касается, в первую очередь, вас. Особенно Гарина. Я совершенно неудовлетворен вашей работой.

Г а р и н. Для этого вы вызвали нас к себе? Ночью?

М о р о з о в. Да. Для этого я вызвал вас к себе ночью. Завтра я уже не буду говорить с вами так, как говорю сегодня.

Г а р и н. Вы, может быть, смените командиров эскадрилий?

М о р о з о в. Если понадобится, да.

Г а р и н. Вряд ли вам так легко удастся. У Гарина есть кое-какие заслуги в авиации. Гарина знает вся страна.

М о р о з о в. Здесь речь идет не о прошлых заслугах, а о том, что нужно авиации сегодня. Извольте выполнять.

Г а р и н. Товарищ майор. Вы старше меня по годам и по должности. Но это не дает вам права оскорблять меня.

М о р о з о в. Извольте выполнять.

Н и к о л а й. Разрешите мне, товарищ майор?

М о р о з о в. Говорите, Гастелло.

Н и к о л а й. Никто не оскорбляет тебя сейчас, Сергей Гарин. Очевидно, мы недостаточно требовательны к самим себе и к нашим летчикам. Машины находятся в плохом состоянии. Ты считаешь, что я не смею говорить так тебе, моему учителю. Но я обязан сказать. Это в равной степени касается нас обоих, и у нас нет никаких оснований ни на кого обижаться.

Г а р и н. К чему ты мне читаешь эту мораль? Глупо!

Н и к о л а й. Не так уж глупо, если представить себе, что это сможет стать помехой в войне.

Г а р и н. В какой войне? С кем? Не хочешь ли ты сказать, что кто-нибудь собирается напасть на нас? Кто? Немцы? Что за паника! Что за неверие в наши силы! Германия, у которой мирный договор с нами, авиация которой уже потрепана в боях, посмеет посягнуть на нас? Никогда!

Н и к о л а й. А если посмеет?

Г а р и н. Пусть сунутся! Для их разгрома понадобятся не месяцы, не дни, а часы.

Н и к о л а й. А если не часы, не дни и не месяцы?

Г а р и н. Вот ты как заговорил? Ты сомневаешься в нашей силе.

Н и к о л а й. Я сомневаюсь в твоей искренности. Так может говорить либо ослепленный человек…

Г а р и н. Либо?

М о р о з о в. Я прекращаю вашу дискуссию. Вы выбрали для нее неудачное время.

Г а р и н. О пораженческих взглядах капитана Гастелло я поставлю вопрос в партийной организации. Вы же, как командир полка, должны разобраться в Гастелло как в летчике, воспитателе военных пилотов. Меня вы обвиняете в недостатке требовательности, в запущенности материальной части. Но меня никто еще не считал плохим летчиком. А капитан Гастелло, по моему глубокому убеждению, отстал в искусстве пилотирования. И сейчас его слова — не более, чем трусость и неуверенность в своих силах.

М о р о з о в. Капитан Гарин. Вам придется доказать это.

Г а р и н. Легко! Вчера мы поменялись с Гастелло самолетами. Я, как вы знаете, на его машине вполне благополучно выполнил задание и приземлился. Он же чуть не угробил мою машину при посадке. Я не успел вам доложить об этом вчера, ибо вы были в городе. Докладываю сегодня. При происшествии был начальник штаба и весь экипаж моей машины.

М о р о з о в. Это правда, Гастелло?

Н и к о л а й. Это чистая правда.

Г а р и н. Видите!

Н и к о л а й. Разрешите вам дать объяснение?

М о р о з о в. Слушаю.

Г а р и н. Какие тут могут быть объяснения! Сейчас на моей машине находится в ночном полете Виктор Степаненко. Он вам может доложить, что машина в полном порядке и…

Н и к о л а й. В полете? Степаненко в полете на твоей машине?

Г а р и н. Да.

Н и к о л а й. Товарищ майор! Я прошу дать приказ Степаненко немедленно прекратить полет…

Г а р и н. Почему? Он в двухчасовом задании.

Н и к о л а й. Кто же дал разрешение Степаненко сегодня лететь на гаринской машине?

Г а р и н. Начальник штаба.

Н и к о л а й. Товарищ майор, немедленно прикажите Виктору посадить машину, во избежание катастрофы. Самолет Гарина находится в таком состоянии, что на нем нельзя летать. То, что я вчера благополучно посадил машину, объясняется не моим уменьем, а моим счастьем. Вчера, после окончания полета, я написал рапорт. Вас не было здесь, вы были в городе. Я подал рапорт начальнику штаба. Он обещал, что доложит вам немедленно по приезде.

М о р о з о в (Гарину). Почему же вы не доложили мне про это? Вы сказали, что начальник штаба разрешил полет Степаненко. Вы обманули меня, капитан Гарин!

Звонок телефона.

Слушаю. Да. Что? Где? Сейчас выезжаю.

Кладет трубку. Звоночек отбоя.

Катастрофа с самолетом Гарина.

Н и к о л а й. Степаненко?!

М о р о з о в. Очевидно, разбился.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Та же комната. Анна кончила читать книжку, сидит, что-то шьет. В и т я  накрылся с головой одеялом. Входит  Г и р я в ы й.

Г и р я в ы й. Анна Петровна! Капитан дома?

А н н а. Его командир полка вызвал. Да вы заходите.

Г и р я в ы й. Здравствуйте. (Увидев, что кто-то спит на кушетке.) А жена товарища Степаненко у вас?

А н н а. Нет. Она спит в соседней комнате.

Г и р я в ы й. Дела! Я подожду командира здесь.

А н н а. Что-нибудь случилось?

Г и р я в ы й. Нет, ничего.

А н н а. Неправда, Паша. Я по глазам вижу, что случилось…

Г и р я в ы й. Ничего я не знаю, Анна Петровна.

В и т я (из-под одеяла). Пришел Паша Гирявый.

Г и р я в ы й. Точно.

А н н а. Ты опять проснулся?

В и т я. А я и не спал. Я притворялся. Здравствуй, Паша!

Г и р я в ы й. Здравствуй, товарищ дитя! Непорядок это, не спать по ночам.

В и т я. Так ведь и ты не спишь.

Г и р я в ы й. Сравнил! Я птица ночная. У меня крылья в ремонте…

В и т я. А какая же ты птица? Вот пилоты — они соколы, а бортмеханики кто? Они ведь соколами не считаются?

Г и р я в ы й. Бортмеханики, это, братец ты мой, такая птица, что ей и имени подобрать нельзя. Она ночная птица — гибрид.

В и т я. Гибрид? Разве такие бывают?

Г и р я в ы й. Бывают. Ночью не спит, как сова. Характер кроткий, как у голубя. С мотористами и техниками красноречив, как дятел — все одно долбит. Сила как у кондора. Трудолюбив, как ласточка. Неразборчив в еде, как воробей. О командире заботится, как курица о цыплятах. Ругается как попугай. И поет как соловей. Вот какая птица бортмеханик, товарищ дитя!

Входит  Н и к о л а й.

Н и к о л а й. Ночь ночинская на дворе, а тут никто не спит. Что у вас за фестиваль? (Гирявому.) Ты чего?

Г и р я в ы й. Вас ищу, товарищ командир. Распоряжения будут какие?

Н и к о л а й. Утром, как обычно, в полет. (Анне.) Фаина где?

А н н а. Отдыхает.

Н и к о л а й. Пусть спит.

А н н а. Что-нибудь с Виктором?

Н и к о л а й. Летел на гаринской машине…

Г и р я в ы й. Жив он?

Н и к о л а й. Успел выбросится с парашютом.

А н н а. Слава богу.

Г и р я в ы й. А экипаж?

Н и к о л а й. Спасся.

Г и р я в ы й. Машина?

Н и к о л а й. Вдребезги.

Г и р я в ы й. Что же теперь будет с капитаном Гариным?

Н и к о л а й. Разжалован. Отдан под суд.

Г и р я в ы й. Да, конечно, если рассуждать…

Н и к о л а й. Ты иди отдыхай, Гирявый.

Г и р я в ы й. Есть! (Вите.) Прощай, товарищ дитя!

В и т я. Прощай, птица-гибрид.

Г и р я в ы й. Спокойной вам ночи. (Уходит.)

А н н а. А что с Виктором?

Н и к о л а й. Он в госпитале. Повреждена нога. Утром надо будет сказать Фаине. Пока не нужно ей знать.

В и т я. А что с дядей Гариным?

Н и к о л а й. Это, малый, тебя не касается. Почему ты не спишь?

А н н а. Не знаю, что с ним сделалось. Никак его не уложишь. Я уж и ругала его, и просила, и тобою пугала, и книжку прочла…

Н и к о л а й (строго). Что за новости, Витька?

В и т я. Я думал, что ты опять ушел совсем. Как тогда, как раньше… Вы тут с мамой разговаривали — я проснулся, а когда ты сказал: «Подожди меня, Анна, я скоро», — тут я совсем спать не захотел. Знаю, когда ты так говоришь.

А н н а. Ну и не бесстыдник ли! А еще хочет быть летчиком.

В и т я. Ты подожди, мама, не ругайся. Я и сам знаю. Мне и самому стыдно. Я уж и сам не рад, что не сплю. Что поделаешь! Душно очень, комары кусают. Жду, жду, когда оно, завтра, настанет. А оно все не настает. Я уж до ста считал. А потом до тридцати. Ничего не выходит.

Н и к о л а й. А почему тебе так хочется, чтобы завтра настало? Э-э, малый, я начинаю догадываться.

А н н а. Ну да, ведь ты ему сказал, что завтра утром он получит подарок, какого ни у одного мальчишки в нашем поселке нет. Вот он и боится проспать завтра.

Н и к о л а й. Хитер ты, брат. Это хорошо, что хитер. А вот выдержки у тебя маловато. Ну ладно! Вон в окне полоска зари светится. Значит, и утро скоро. И завтра уж из-за горки виднеется. Получай подарок!

В и т я. Ой… Это мне?

Н и к о л а й. Тебе.

В и т я. Это ты сам сделал? Мама, погоди!

А н н а. Ложись сейчас же и лежа рассматривай.

Н и к о л а й. Понятно, в чем тут дело?

В и т я. Да.

Н и к о л а й. Рассказывай, что тебе понятно?

В и т я. Мама! Смотри! Это земной шар вертится! Да? А над землей самолет, да? А на крыльях у него написано: «NO-25», да? Он летит из Москвы над Северным полюсом к Америке…

Н и к о л а й. Чей самолет? Отвечай скорее.

В и т я. Чкалова!

Н и к о л а й. Узнал.

В и т я (в упоенье). Вот он летит, летит… А внизу другие машины. И первая, вся красная, — это твоя. Да? Это мне навсегда, папа? Ты у меня не отнимешь?

Н и к о л а й. Твоя! Твоя!

В и т я. Папа! А ты знал Чкалова?

Н и к о л а й. Знал. Но мало. Обещали меня с ним познакомить поближе. И я все мечтал поговорить с ним насчет полета моего, посоветоваться. Вот получил я наконец отпуск, поехал в Москву, денек морозный, ясный, небушко голубое. Я сразу на завод к нему поехал, он там новый истребитель испытывал… Вижу — идет к машине. «Здравствуйте, — узнал меня. — Сейчас, говорит, мне некогда. Вот слетаю — тогда займемся с вами». Это был его последний полет… Так наш разговор и не состоялся.

В и т я. Он умер, папа?

Н и к о л а й. Некоторые люди не умирают, сынок, запомни это. Он погиб. И красиво погиб. На всю жизнь мне урок этот в памяти. Смерть его была подвигом.

В и т я. А что такое подвиг?

Н и к о л а й. Подвиг — это… Это — Чкалов. Не было в небе лучше сокола. Тысячи вылетов делал. А тут подвела его машина. Отказал мотор у самой земли. Прыгать с парашютом — нельзя, земля уж близко. Аэродром рядом, в двух километрах. Да не добраться до него, стоит мотор. Мог бы Валерий Павлович убрать шасси, сесть на лед, на речку, а там ребятишки на коньках катались. Крепко он любил ребятишек, все уводил машину туда, в овраги… чтобы гибелью своею людям жизнь сохранить.

В и т я. Как Данко?

Н и к о л а й. Кто? Данко? Нет. Как Чкалов.

В и т я. А в первый раз когда ты с ним говорил?

Н и к о л а й. Давно это было. На выпускном вечере в школе летчиков. Ты родился тогда.

В и т я. Счастливые вы! Чкалова видели, всё видели. А я вот ничего не видел, и вы меня спать заставляете.

Н и к о л а й (берет на руки сына и подносит к окну). Чудной ты человечек! Все еще ты увидишь. Только старайся получше запомнить, чтоб было что твоему сыну — моему внуку — рассказать… И как солнышко восходит сейчас… И как машины на поле крыльями поблескивают… И как птица за окном поет…

За окном слышна песня Гирявого: «Вот мчится тройка почтовая…»

Слышишь? Редкая птица бортмеханик.

Отдаленный грохот.

А н н а. Что это?

Пронзительная сирена — тревога.

Н и к о л а й (кладет сына на диван, надевает фуражку). Подожди меня, Анна, я скоро вернусь…

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Снова комната Гастелло. Та же комната, что и в предыдущей картине. За разбитым окном ночь, бледные звезды, полоска зари. Рассвет нового дня, пятого дня войны. Сорванная с петель дверь. Разбросанные по полу игрушки. Старые газеты… Гуляет сквозняк по разрушенной квартире.

Посреди комнаты в реглане и шлеме стоит  Н и к о л а й. Рядом с ним  Г и р я в ы й.

Н и к о л а й. Где-то тут свечка была… У тебя фонарика нет?

Г и р я в ы й. Нет, не захватил. Сейчас развиднеется, все увидим. Что вы хотели взять отсюда, товарищ командир?

Н и к о л а й. Карточку Витьки и Анны… Не найдешь, пожалуй… Через час вылетаем. Вернемся уж на новый аэродром. Машина у тебя готова?

Г и р я в ы й. Скрипит, старушка. В день по три вылета. Трудно ей, жалуется.

Н и к о л а й. Нужно будет, и по пять раз вылетать станем. Вот нашел! Гляди, механик, вот Витька маленький, год ему… Я тогда в Испанию должен был лететь… Помнишь? А вот он, когда мы с тобой в Бессарабии были. А вот это — двадцать первого июня снимались вместе Виктор Степаненко, Фаина, Витька, Аня и я… Черт его знает, как это давно было… Какое сегодня?

Г и р я в ы й. Двадцать шестое. Пятый день.

Н и к о л а й. А похоже, что пятый год… Где они сейчас? Идут пешком в Москву мимо горящих городов… Видишь черепки? Это я Витьке игрушку соорудил. Земной шар и самолеты на нем.

Г и р я в ы й. Вы бы пошли ко мне, отдохнули до вылета. А то нельзя ведь так, трое суток не спали, не ели… Сходим в столовую, пообедаем, я вас прошу, товарищ командир…

Н и к о л а й. Ну кто на рассвете обедает? Тут в шкапчике еда какая-то была. Ну-ка, погляди.

Г и р я в ы й. Винегрет. Только не совсем съедобный. Давленные помидоры со щепками, с колбасой и с битым стеклом. Такую пищу трудновато переварить даже мне, имеющему желудок птицы страуса. А булка целая.

Н и к о л а й. Ломай пополам. Напеваешь, механик?

Г и р я в ы й. Мое дело — птичье: крошки клевать, песни насвистывать.

Н и к о л а й. Ты у командира полка в лазарете был?

Г и р я в ы й. Умер он, Николай Францевич. Тяжелое ранение. Быть вам теперь командиром двух эскадрилий. Пойдемте отсюда, неприятно смотреть на беспорядок.

Н и к о л а й. Подожди немного… Да, бортмеханик — редкая птица! Здесь мы жили, думали, работали, растили сына… Ты чего там роешься в столе?

Г и р я в ы й. Документы, может, какие есть. Надо забрать… Словарь испанский нужен?

Н и к о л а й. Давай, пригодится. (Читает.) Estoy con vosotros, camaradas… Еще что?

Г и р я в ы й. Чертеж сверхскоростного бомбардировщика для кругосветного беспосадочного перелета.

Н и к о л а й. Положи в планшет, пригодится.

Г и р я в ы й. Карта Антарктики.

Н и к о л а й. Захвати.

Г и р я в ы й. Письма ваши к Анне Петровне.

Н и к о л а й. Давай сюда.

Г и р я в ы й. Книжка. Горький, «Старуха Изергиль».

Н и к о л а й. Возьми себе. В свободное время почитаешь.

Г и р я в ы й. Письма комсомольцев с вашего завода.

Н и к о л а й. Давай сюда. Завтра отвечу. Завтра… Хорошее это слово, механик, «завтра». Какое оно будет?

Г и р я в ы й. Я так думаю, что оно будет очень хорошим. Потому что…

Входит  Г а р и н.

Г а р и н. Разрешите, товарищ командир эскадрильи?

Н и к о л а й. Да. (Гирявому.) Иди к машине, когда будет готова к полету, — доложи.

Г и р я в ы й. Есть. (Повернувшись, уходит.)

Н и к о л а й. Я слушаю тебя.

Г а р и н. Я очень виноват. Перед партией, перед полком, перед тобой. Я горько раскаиваюсь в том, что произошло. Но меня отстранили от полетов. Я хожу по земле. Это невыносимо. Я прошу вернуть меня и поручить командование эскадрильей.

Н и к о л а й. Это не в моей власти. Я сам командую эскадрильей, не в моей власти назначать комэска.

Г а р и н. Но ты можешь назначить меня командиром звена.

Н и к о л а й. Не считаю нужным.

Г а р и н. Я повторяю, что был не прав. Я жестоко поплатился. Ты победил меня.

Н и к о л а й. Победил? Я разве сражался с тобой? Я сражаюсь с фашистами. К этому я готовил себя и своих летчиков. Ты готовил себя к каким-то небывалым подвигам, ты пренебрегал всеми условиями военной дисциплины.

Г а р и н. Но мои прошлые заслуги…

Н и к о л а й. Опять прошлые заслуги! Сегодня нужны будущие заслуги. Война решила наш спор с тобой. Если бы не это, ты бы, наверное, считал меня унылым педантом, надоедливым парнем, плохим товарищем, паникером. Дорого стоит нам твоя философия! Гораздо дороже, чем ты сам. Нет, я не могу назначить тебя командиром звена.

Г а р и н. Тогда назначь меня командиром корабля, рядовым пилотом. Об этом я могу просить?

Н и к о л а й. Я не уверен в тебе.

Г а р и н. Это говоришь мне ты — мой ученик!

Н и к о л а й. Да, это говорю тебе я — твой ученик. К счастью, у меня были еще и другие учителя. И они разговаривали бы с тобой сейчас так же, как и я.

Г а р и н. Я кровью готов искупить мою вину. Кровью моей и жизнью моей.

Н и к о л а й. А если жизни твоей не хватит?

Г а р и н. Я смертью своей буду защищать родину. Слышишь?! Ты не можешь мне в этом отказать. Мое место там, на верхушке! И там я сумею доказать тебе то, о чем тебя прошу сейчас.

Н и к о л а й. Небо не колония для перевоспитания преступников.

Г а р и н. Я преступник?

Н и к о л а й. Да. Ты преступник. На твоей машине чуть не разбился Степаненко. Ты преступник не по злому умыслу, а по легкомыслию, безответственности. Я не могу рисковать жизнями людей для того, чтобы ты доказывал кому-то что-то.

Г а р и н. Ты боишься, как всегда, риска?

Н и к о л а й. Да. Как всегда, я боюсь риска. Я просто не допущу его.

Г а р и н. У вас мало летчиков.

Н и к о л а й. Их хватит для того, чтобы обойтись без тебя.

Г а р и н. Я никогда ни у кого ничего не просил. Я гордый человек, ты это знаешь. Но я прошу… Я умоляю тебя… Пусти меня в воздух. Я летчик. Я ничего другого не знаю и знать не хочу. Дай мне машину. Слышишь, Николай. Во имя нашей прежней дружбы, лет прожитых вместе, возьми меня с собой, не оставляй на земле, когда идет такая война. Как я буду ходить среди людей, как я буду смотреть им в глаза, зная, что вы в эту минуту там, наверху?!

Пауза.

Н и к о л а й. Хорошо. Мой штурман ранен. Ты знаешь штурманскую службу. Пойдешь со мной штурманом? Хочешь?

Г а р и н (тихо). Да… Спасибо тебе, Николай.

Н и к о л а й. Не смей благодарить! (Отошел к окну, постоял мгновение, отвернувшись от Гарина. И снова заговорил спокойно, как всегда.) Курс на Радошкевичи — Молодечно. Там идут танки Гудериана. Надо во что бы то ни стало остановить их. Хоть бы на день, два, пока не придут подкрепления. Я пойду флагманом, впереди эскадрильи. Через сорок минут будь у машины.

Г а р и н. Есть! Разрешите выполнять?

Н и к о л а й. Идите!

Гарин уходит.

(Поднимает с пола медвежонка. Рассматривает его и видит, что к медвежонку прикреплена записка.) Что это? (Чиркает зажигалкой и при свете огонька читает.) Двадцать пять, шесть, тысяча. (По привычке расшифровывает цифры.) Мы уехали двадцать пятого июня. Целуем тебя тысячу раз. Анна… (Кладет записку в карман.)

Возвращается  Г и р я в ы й.

Г и р я в ы й. За вами, товарищ капитан.

Н и к о л а й. Посидим, механик, перед полетом… Теперь не скоро сюда вернемся… Ты что-то начал говорить насчет завтрашнего дня. Гарин тебя перебил.

Г и р я в ы й. Не помню, товарищ командир…

Н и к о л а й. Завтра, ты сказал, будет хороший день. По облакам, что ли, угадываешь?

Г и р я в ы й. Много рассветов я на своем веку видел и никогда не ошибался. Каждое завтра, оно лучше вчера бывает. Эх, дожить бы до первого послевоенного рассвета!.. Как тогда солнце всходить будет? Как тогда птицы петь будут?

Н и к о л а й. После войны полетишь со мной вокруг шарика?

Г и р я в ы й. Что ж мне вас одного, что ли, отпускать? Нет, товарищ капитан, вместе воевали, вместе и после войны будем.

Н и к о л а й. Прошла война, давно прошла… Мы едем с тобой в Москву. Сияет столица огнями, толпы веселых, нарядных людей гуляют по городу… Анна, Виктор, ты и я, мы вчетвером едем на открытой машине по городу… Куда сейчас?

Г и р я в ы й. В Сокольники, в Богородское, к вашим родителям.

Н и к о л а й. Надо цветов купить.

Г и р я в ы й. У метро на Сокольническом кругу много цветов продают…

Н и к о л а й. А после можно и на «Динамо» съездить, футбол посмотреть…

Г и р я в ы й. Поедем, товарищ капитан, в Химки, на канал Москва — Волга. Я ведь там не был еще.

Н и к о л а й. А хорошо после войны будет, Паша?

Г и р я в ы й. Еще как хорошо-то, Николай Францевич!

Заговорил радиорепродуктор.

«Прослушайте сводку Советского Информбюро… Двадцать пятого июня… Продолжалось наступление противника… На Вильнюсском и Барановическом направлениях… крупные соединения советской авиации… вели успешную борьбу с танками противника… Бои продолжаются…»

Н и к о л а й (смотрит на часы). Пора!

Рев моторов, музыка — песня пилотов.

ПЕСНЯ

Запоем, товарищ, песню,

Скоро — в боевой полет.

С песней, право, интересней,

Песня смелость придает.

        Соколы высокие — в полет!

        Мы не скоро вернемся на старт.

        Над землей, над тучей мотор наш поет,

        И на крыльях звезды горят.

Пролетаем над полями,

Над родимою землей,

Над родимыми домами.

Где росли и мы с тобой.

        Соколы высокие — в полет!..

Где счастливые ребята

В речке плещутся гурьбой…

Помнишь, как и мы когда-то

Там купалися с тобой?

        Соколы высокие — в полет!..

Греет солнце землю жарко,

Песню нам поет река,

В небе светлом, в небе ярком

Путь-дорога далека.

        Соколы высокие — в полет!

Видишь пепел? Видишь трубы?

И березы мертвой прут?

И детей убитых трупы

В небо смотрят и зовут:

        Соколы высокие — в полет!

        Мы не скоро вернемся на старт.

        Над землею, над тучей мотор наш поет,

        И на крыльях звезды горят.

Издалека голос: «Гастелло… Гастелло… Гастелло… Не слышу вас… Гастелло, почему не отзываетесь… Осипов, Алексеенко, Витрищак, вас слышу… Гастелло… почему не отзываетесь?»

Г о л о с  Н и к о л а я. Я Гастелло… Я здесь… Иду на последний заход… Внизу Молодечно. Там до черта немцев… Железнодорожные составы закрыты ветками. Очевидно, орудия. Ложусь на боевой курс.

Рев мотора.

Г о л о с. Гастелло… Гастелло… Гастелло…

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Самолет. Внизу в кабине штурмана  Г а р и н. В кабине пилота — Г а с т е л л о. Наверху у пулеметов — Г и р я в ы й.

Н и к о л а й. Удачно отбомбились. Что в машине?

Г и р я в ы й. Порядок.

Н и к о л а й. Теперь домой.

Г а р и н. Внизу станция горит.

Н и к о л а й. Приятно.

Г а р и н. Разорван состав. Очевидно, повреждены пути.

Н и к о л а й. Очень приятно. Что в небе?

Г а р и н. Небо спокойное. Гитлера нет… Наши машины отбомбились, домой пошли.

Н и к о л а й. Чрезвычайно приятно! Как дела, механик?

Г и р я в ы й. Дела тихие, командир. Сбросили бомбы, теперь чай пить поедем. (Напевает.) «Вот мчится тройка почтовая…»

Г а р и н. Вижу два «мессера». Идут от солнца, нам наперерез.

Н и к о л а й. Нормально. (Повторяет по радио.) Вижу два «мессера». Идут на нас.

Р а д и о. Гастелло… Гастелло… Я вас слышу…

Н и к о л а й. Гарин, Гирявый, к пулеметам!

Г а р и н. Есть!

Г и р я в ы й. Есть.

Н и к о л а й. «Мессера» на нас. Огонь!

Г а р и н. Огонь!.

Г и р я в ы й. Огонь.

Н и к о л а й. Что там?

Г а р и н. Один «мессер» летит вниз. Второй отворачивает. Первый «мессер» зарылся.

Н и к о л а й. Порядок?

Г а р и н. Порядок!

Г и р я в ы й. Порядок!

Н и к о л а й. Кто говорил, что бомбовоз не может сбивать «Мессершмитты»?! Может! Все может! (По радио.) Сбил «мессера». Иду домой. Я Гастелло.

Р а д и о. Я вас слышу. Я вас слышу, Гастелло.

Н и к о л а й. Запевай песню, бортмеханик — редкая птица. Идем до дому.

Г а р и н. До дому!

Г и р я в ы й. До дому!

Вот мчится тройка почтовая

По Волге-матушке зимой…

Николай и Гарин ему подпевают.

Г а р и н. Еще один «мессер!» В лоб!

Н и к о л а й. Бой!

Г а р и н. Бой!

Г и р я в ы й. Бой!

Пулеметная очередь.

Г а р и н. Ушел, подлец.

Н и к о л а й. Порядок…

Удар.

Что там?

Г а р и н. У меня порядок.

Н и к о л а й. Гирявый?

Пауза.

Гирявый!

Г а р и н. Гирявый!

Н и к о л а й. Паша! Паша Гирявый!.. Как дела, механик?

Г а р и н. Ты ранен?

Г и р я в ы й (еле слышно). Дела тихие, командир… кажись, помираю. Не надолго, конечно, механик птица живучая. (Пытается запеть.) «Вот мчится тройка почтовая…»

Н и к о л а й. Перевяжи рану, Паша!

Г и р я в ы й. Делай свое дело, командир. Я с ней сам справлюсь, с курносой…

Н и к о л а й. Скоро дома будем. Положим тебя в госпиталь, через неделю опять петь будешь.

Г и р я в ы й. Это обязательно. Но все-таки… Простимся, командир, на всякий случай…

Н и к о л а й. Перестань, Пашка Гирявый! Много мы летали с тобой, полетаем и еще.

Г и р я в ы й (ему трудно говорить). Что внизу?

Н и к о л а й. Внизу полный порядок. Горит станция, горят вагоны, дымится сбитый нами «мессер».

Г и р я в ы й. Что еще?

Н и к о л а й. Летят наши самолеты…

Г и р я в ы й. Фашисты отступают?

Н и к о л а й. Да, да. Они бегут!..

Г и р я в ы й (приподнимается). Берлина не видать там?

Н и к о л а й. Виден Берлин… вот он… вот рейхстаг ихний… Горит волчье логово. Все небо в наших самолетах. Мы волнами проходим над Берлином. От горизонта и до горизонта наши машины. Первой идет наша эскадрилья. Видишь?

Г и р я в ы й (умирая). Вижу!

Н и к о л а й. За нами летят другие… Победа… Видишь, механик, победа!

Г и р я в ы й (чуть слышно). Дожил все-таки…

Н и к о л а й. Паша! Гирявый! Гирявый! Умер… Удивительная птица — Паша Гирявый!

Взрыв в другой части самолета.

Р а д и о. Гастелло… Гастелло… Я не слышу вас.

Н и к о л а й. Я Гастелло… Иду на одном левом моторе. Правый не работает…

Г а р и н. Огонь ползет… Эх, жарко…

Н и к о л а й. Скольжу. Может, собьем огонь.

Темнота.

Г а р и н. Ползет огонь, ползет…

Тишина.

Н и к о л а й. Стал левый мотор. Все.

Г а р и н. До линии фронта сто километров.

Н и к о л а й. Пожалуй, не дотянем…

Неожиданная, непривычная тишина в самолете.

Н и к о л а й. Сергей Гарин! Сережа!

Г а р и н. Я. Жив.

Р а д и о. Гастелло… Гастелло…

Н и к о л а й (по радио). Все в порядке… У меня все в порядке… Я Гастелло…

Р а д и о. Выслали вам помощь «И-16». Степаненко и Сергеев. Они летят к вам, Гастелло…

Н и к о л а й. Слышу. Благодарю. Гастелло.

Г а р и н (разбивает огнетушитель). Огонь по всему самолету.

Снизу бьют зенитки.

Н и к о л а й. Сергей! У нас нет ни бомб, ни снарядов… Моторы стоят. Планирую вниз. Твой парашют на тебе. Приказываю выброситься вниз.

Г а р и н. Нет, Николай. Я не выполню твой приказ. Я не покину самолет, не покину тебя, Николай. Мы с тобой связаны жизнью. Слышишь, Николка?..

Н и к о л а й. Слышу, Сергей.

Р а д и о. Я Степаненко. На «И-16». Внизу подо мной вижу объятый пламенем самолет. Это, очевидно, машина Гастелло. Винты не работают. Машина планирует. На земле скопление танков и автомашин противника. Они заряжаются у бензозаправочной цистерны. Сильный зенитный огонь по машине Гастелло. Я вне зоны достигаемости зениток…

Н и к о л а й. Пробую пустить левый мотор. Бесполезно. Сергей!

Взрыв в кабине штурмана.

Гарин! (По радио.) Я Гастелло. Машина горит. Моторы не работают. Штурман и стрелок убиты. Я один в машине… выбираю цель…

Р а д и о. Я Степаненко. Вижу машину Гастелло. Он теряет высоту. Планирует над бензоцистернами… Низко. Очень низко над землей. Сейчас он вышел из пике. На минимальной скорости он делает круги… Его машина падает. Дым бьет из моторов, из окон, из-под крыльев. Внизу вижу панику среди гитлеровцев. Они бегут от цистерн, от танков… Сильнейший зенитный огонь.

Н и к о л а й. Мы будем сражаться с врагами жизнью своей… А если жизни не хватит, мы смертью своей будем сражаться. Вот и ты покинул меня, Сергей Гарин. Ты всегда говорил, что если умирать, так с музыкой. Где же музыка?

Звучит музыка.

Я слышу тебя, родина! Я Гастелло. Я Гастелло. Я выбираю цель для тарана. Еще круг. Я бросаю мой горящий бомбардировщик на немецкие танки, рвущиеся к Москве. Эта смерть будет стоить тысячи смертей врагов. Я буду держать штурвал самолета до тех пор, пока в моих руках имеется сила, а глаза видят землю. Так вы сказали, Валерий Павлович… Родина!..

Р а д и о. Я Степаненко. Объятый пламенем тяжелый бомбардировщик Гастелло, выбрав цель, упал на скопление танков и автоцистерн противника. Внизу паника, пожары. Беспорядочный огонь зениток. Огонь и дым закрывают от меня землю…

Темнота. И сразу…

ЭПИЛОГ

Высокое светлое небо, берег реки, тот же, что и в первой картине. На пригорке  В и т я  и еще один совсем маленький  м а л ь ч и к. Они смотрят в небо.

В и т я. Скоро начнется парад. Отсюда все увидим. Тебя как зовут?

М а л ь ч и к. Николай. А тебя?

В и т я. Виктор.

М а л ь ч и к. Как полетят они, сразу вся земля задрожит. Латочкин — моя фамилия. А твоя?

В и т я. Гастелло.

М а л ь ч и к. Из школы, что ли? Они думают, что раз учатся в школе имени Гастелло и их так всех зовут. Много на себя берете! Или ты, может, на улице Гастелло живешь? А отец мой в отпуск ездил на пароходе «Гастелло»… Смотри, полетели.

Шум приближающихся машин.

В и т я. Это «Петляковы»… А это «Туполевы»…

М а л ь ч и к. А ты все машины по именам знаешь?

В и т я. Знаю. Я и летчиков знаю.

М а л ь ч и к. Вон они над лесом разворачиваются, сейчас вверх уйдут.

В и т я. А впереди всех знаешь кто летит? Вон на той красной машине? Чкалов! А рядом с ним Гастелло.

М а л ь ч и к. Да ведь он умер.

В и т я. Умер? Некоторые люди не умирают. Запомни это, сынок. Вот они впереди всех летят… И на всех парадах они всегда первые… Разве ты не знаешь?.. И все летчики, когда смотрят в небо, всегда их там видят…

Тени от крыльев проносятся по земле.

З а н а в е с.

1947

ПОБЕДИТЕЛИ НОЧИ (РУССКИЙ СВЕТ) Драма в четырех действиях, шести картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Я б л о ч к о в  П а в е л  Н и к о л а е в и ч.

Г л у х о в  Н и к о л а й  Г а в р и л о в и ч — его друг.

Ф о м и н — рабочий в мастерской Яблочкова и Глухова.

М а р и я — ученица Московской консерватории.

Е л е н а — ее подруга.

Ч и к о л е в  В л а д и м и р  Н и к о л а е в и ч.

М е н д е л е е в  Д м и т р и й  И в а н о в и ч.

С е ч е н о в  И в а н  М и х а й л о в и ч.

Л а ч и н о в — профессор-физик.

А р а т о в — жандармский офицер.

Л о д ы г и н.

Л у и  Ж е н е й р у з — коммерсант.

В и л ь я м  Г и л л а р д — американец.

С к о р н я к о в  В а с и л и й  В а с и л ь е в и ч — член правления Южно-Русского общества пароходства и торговли.

В е л и к и й  к н я з ь  К о н с т а н т и н  Н и к о л а е в и ч.

В о р о н о в и ч — разорившийся дворянин.

Ж у р к и н  П р о х о р  К у з ь м и ч — купец.

Л а м е р д ь е — хозяин отеля.

Ж а н е т т а — горничная.

А д ъ ю т а н т  в е л и к о г о  к н я з я.

С е к р е т а р ь.

Ш а р а п о в — отставной матрос.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й.

А д в о к а т.

Г о с п о д и н  с  к н и г о й.

Ч е л о в е к  в  п е н с н е.

Т о л с т ы й  м у ж ч и н а.

Б р а н д м а й о р.

М а т р о с ы.

С в и т а  в е л и к о г о  к н я з я.

П о л и ц е й с к и е.

Г о с т и }

Л а к е и } на приеме у Яблочкова.

С л у ж и т е л и }

П у б л и к а } на лекции Яблочкова.

Время действия — с 1875 по 1879 год.

Место действия — Москва, Париж, Петербург.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Порыв весеннего ветра распахнул дверь в полуподвал приземистого двухэтажного дома. Яркий луч осветил грязную мостовую, низкие здания, пролетку извозчика, мокрую вывеску магазина. И вместе с лучом света на темную улицу хлынули аккорды музыки — резкие, словно прорезающие тьму аккорды, — начало Первого фортепианного концерта Чайковского. Играет рояль, и могучие аккорды вливаются в многоголосую песню оркестра. Отступают мрак и сырость улицы, чахлые силуэты голых деревьев и редкие, накренившиеся столбики фонарей с неверным мерцающим и не рассеивающимся в тумане светом.

Низкая длинная комната с прилавком, как в магазине, с колокольчиком на входной двери. У прилавка рядом с роялем стоит часть телеги — передний мост с двумя колесами, покрытыми железными ободьями. На стене барометр, из тех, что висят на фасадах больших присутственных зданий. На прилавке в беспорядке лежат игрушечный пароход и чугунная коробка с цепочкой, голубой аптекарский шар с витрины, торговые весы. У стены стоят прожектор на трех тонких ножках, велосипед, пожарный насос и большие гири, какие употребляются в цирке для «силового акта». А на полу под прилавком навалены в кучу замки, подсвечники, кастрюли, часы, сковородки. Справа от входной двери окно на темную улицу. Против зрителя, в глубине сцены маленькая дверь, закрытая засовом и большим висячим замком. На прилавке и на подоконнике горят свечи и керосиновая лампа-«молния». За роялем девушка, черное пальто ее распахнуто, шапочка на ее темных волосах лихо сбилась набекрень, она в белой кофте, в длинной юбке, в забрызганных грязью высоких шнурованных башмаках. Это  М а р и я. Двое мужчин — тридцатилетний штабс-капитан в отставке  Г л у х о в  и молодой рабочий  Ф о м и н, — вооруженные кистями и баночками с краской, расписывают прислоненную к стене уличную вывеску: «Мастерская физических приборов П. Н. Яблочкова и Н. Г. Глухова». Под надписью рисунок: мужчина с бородкой, с усами, в цилиндре держит в одной руке барометр, а другой указывает на текст вывески. Разрисована вывеска плохо, но весьма ярко: художники не пожалели алой и золотой красок.

Г л у х о в. Что вы играете, Машенька?

М а р и я. Фортепианный концерт… Сочинение преподавателя нашей консерватории Чайковского…

Г л у х о в. Хорошая музыка. Закрой дверь, Фомин.

Фомин выходит.

М а р и я. Откуда у вас этот рояль?

Г л у х о в. Мое последнее недвижимое имущество. Продается. Купите.

Ф о м и н (возвращается из сеней). Темень.

М а р и я (подходит к окну). Что же он не идет?.. А на улице мелкий-мелкий дождик. Называется осенний, но идет почему-то всегда весной… И ветер… И темно… Я еле добралась к вам. Павел Николаевич сказал, что вашу мастерскую видно издалека: на крыше стоит большой прожектор и освещает гальваническим светом всю улицу. Он мне солгал?

Г л у х о в. Он вам сказал правду. Прожектор перед вами.

М а р и я. Вот этот? Похожий на котел.

Г л у х о в. Да. Он горел на крыше три вечера и три ночи собирал толпы зевак. Он освещал лавку нашего мецената Журкина, и лавка торговала великолепно. За три вечера Журкин сбыл весь запас тухлых селедок. Но вчера явился жандарм в сопровождении околоточного. Они составили протокол и приказали немедленно погасить прожектор.

М а р и я. Они боялись пожара?

Ф о м и н. Нет. Просто им заплатили другие лавочники.

Г л у х о в. Они устроили целое следствие. Нам пришлось стащить с чердака бунзеновскую батарею. А мсье Журкин-старший, купец сырой и болезненный, метался в одной жилетке под дождем, совал городовым трешки, и к ночи его хватил удар. Сейчас он, кажется, помирает, а его сын, Журкин-младший, проклинает нас и грозит выселением.

М а р и я. Первые неприятности от гальванического света! (Глядя на вывеску.) Кто этот господин в цилиндре? Вы или Павел Николаевич?

Г л у х о в. Наш меценат, покровитель и хозяин, мсье Журкин-младший. Когда он увидит себя с тростью, с барометром и в цилиндре, он с ума сойдет от счастья и простит нам долги наши, прошлые и будущие.

Ф о м и н. С ума сойдет — может быть. Но долги… Вряд ли. Вот вы сказали, барышня, что это первые у нас с Павлом Николаевичем неприятности. Это уже восьмые или двенадцатые неприятности. А первые начались, когда мы в мастерских Курской дороги служили. Он — начальником телеграфа, я — истопником. Так вот в то самое время задумал царь на отдых в Крым ехать. Приказали Павлу Николаевичу установку гальванического света на паровозе сделать. Трое суток он на паровозе стоял, руками угли регулировал. Ветер холодный, март… А в Одессе царь узнал, что на паровозе электрический фонарь горел, сильно испугался. «Это они нарочно подстроили, чтоб погубить меня! Чтоб всякий нигилист с бомбой видел, что вот, мол, царский поезд идет». Вернулся Павел Николаевич обратно, а у начальника дороги приказ заготовлен: «Отставного поручика Яблочкова считать уволенным с телеграфа». А вы говорите «первые неприятности». После первых у нас еще и вторые, и третьи, и шестые, и седьмые были. И после каждой неприятности Павел Николаевич одно и то же говорит: «Ничего, Чибис!» Он меня Чибисом за мою страсть к охоте зовет. «Ничего, Чибис, скоро мы с тобой всю Россию светом зальем!»

Г л у х о в. Не любит Россия, чтоб ее освещали.

Ф о м и н. Нет, Николай Гаврилович, у России совесть чистая, она света не боится. Света черная совесть боится.

Г л у х о в. Молчи, ну тебя к черту! Опять свои разговоры заводишь, а под окном околоточный ходит.

Ф о м и н. Вы спросили, я сказал.

М а р и я. Он у вас философ.

Г л у х о в. У нас уже был один такой философ, его друг. На пять лет на каторгу за свою философию угодил. Смотри у меня, Фомин!

Ф о м и н. Смотрю, ваше благородие! Только ничего не вижу. Темень!

М а р и я. Где же Павел Николаевич?

Г л у х о в. Я думал, вы ко мне пришли.

М а р и я. К вам, ваше благородие… и к нему. Вы хоть и в отставке, но все же штабс-капитан. А он? Поручик!

Г л у х о в. Почему вы так нетерпеливо смотрите на дверь?

М а р и я. Потому что жду Елену.

Г л у х о в. Это ваша подруга?

М а р и я. Да. Она ученица Чиколева и горячая поклонница Павла Николаевича. Если бы женщин допускали в университет, она была бы знаменитым физиком. Она должна прийти с Чиколевым.

Г л у х о в. Павлу очень нужен Чиколев. Он говорит, что какие-то богатые люди заинтересовались нашими опытами.

М а р и я. Что это за таинственная дверь?

Г л у х о в. Здесь то, что когда-нибудь заставит вас изменить ваше мнение о нас.

М а р и я. Это кладовая Синей Бороды?

Г л у х о в. Не Синей, а Каштановой. Ни одна смертная душа, включая и нас с Чибисом, не смеет туда входить. Он сам соорудил этот засов, запер его на замок, а ключ прятал под бороду. А нам запретил расспрашивать и подглядывать в щелку.

М а р и я (смотрит в щелку). Ничего не видно! Теперь я не буду спать всю ночь. А там окажется какая-нибудь ерунда.

Г л у х о в. Возможно!

М а р и я. Философский камень, изготовленный из прессованной воды. Светлячки из сокольнического леса для освещения лестниц и вокзалов.

Г л у х о в. Ваша фантазия бедна, Машенька! За всю мою тридцатилетнюю жизнь неудачника мне не приходилось встречать более неожиданного человека. В тот момент, когда явно все кончилось, нас одолевают кредиторы, хозяин выгоняет из помещения, полиция грозит засунуть в долговую яму, и наши опыты летят ко всем чертям, вдруг ему в голову приходит какая-нибудь идея, и мы спасены. Сегодня, девятнадцатого марта тысяча восемьсот семьдесят пятого года, Павел Яблочков обещал открыть эту таинственную дверь. Сегодня день великих свершений.

В сенях стук раскрываемой двери и громкий бас: «Коля! Николушка! Я здесь!»

Г л у х о в. Великие свершения начались.

В распахнутой бекеше в комнату стремительно входит  Я б л о ч к о в. Ему двадцать восьмой год. Он очень высок. У него близко сидящие светлые глаза, каштановая борода, выбивающиеся из-под фуражки волосы. В руках два пустых мешка.

Я б л о ч к о в. Дай тридцать копеек! Скотина-извозчик не хочет везти в долг. Здравствуйте, Машенька! Хорошо, что вы здесь… Владимир Николаевич Чиколев не приходил? Если придет, задержи… Я скоро… Скорей давай тридцать копеек!

Г л у х о в (в смущении роется в карманах). У меня, кажется, нет… Вот пятак… Вот… Нет, больше нету…

Ф о м и н (вынимает из кошелька тридцать копеек, дает Яблочкову). Пожалуйте.

Я б л о ч к о в. Спасибо, Чибис! Ждите! (Уходит.)

Мария смеется.

Г л у х о в. Что я предсказывал? Он сказал «ждите».

Ф о м и н. Николай Гаврилович, имейте в виду, что это были последние. На ужин вам припас.

Г л у х о в. Черт с ним, с твоим ужином! Он сказал «ждите»! Яблочков вернется и привезет с собой большой мешок с золотом. Ваша подруга Надежда…

М а р и я. Ее зовут Елена.

Г л у х о в. Жалко! Лучше бы ее звали Надежда. Она и Чиколев притащат с собой парочку миллионеров, которые нам вручат чеки на огромную сумму.

М а р и я. Но ведь Павел Николаевич привезет мешок золота.

Г л у х о в. Чеки тоже не помешают. Мы расплатимся с кредиторами и займемся опытами. Вы верите в предчувствия, Маша?

М а р и я. Конечно! Я ведь будущая артистка. А артисты всегда верят во всякую чепуху. Когда мы идем на экзамены к Чайковскому и Рубинштейну, мы всегда берем у Иверской кусок ваты из иконы и кладем за щеку. Помогает!

Г л у х о в. Вот видите! А у меня сегодня была тоже куча счастливых примет. Во-первых, когда я шел сюда, мне встретился гробовщик. Он заходил к Журкину-фису узнать, не перекинулся ли уже Журкин-пер.

М а р и я. Гробовщик — к счастью!

Г л у х о в. Во-вторых, Фомину сегодня снилась вода.

М а р и я. Чистая или мутная?

Ф о м и н. Чистая как слеза.

М а р и я. К счастью.

Г л у х о в. И, в-третьих, за весь день мне не перебежала дорогу ни одна кошка, не встретился ни один поп, не снилось мясо, я не разбил зеркала и на столе не горели три свечки. А самое главное, Машенька, — вы пришли к нам. После недели ожидания, надоедливых кредиторов, неудач с опытами вдруг вы!

М а р и я. Еще немного, и вы мне сделаете предложение, а Чибис побежит за священником. Нет, Николай Гаврилович! Я не затем бросила благословенные кущи отчего дома, чтобы сделаться хозяйкой мастерской физических приборов.

Г л у х о в. И все-таки вы хотите стать хозяйкой мастерской физических приборов.

М а р и я. Глупости! Я ненавижу мужчин. Тем более запутавшихся в долгах.

Появляется  П р о х о р  К у з ь м и ч  Ж у р к и н. На вывеске он выглядит гораздо импозантнее, чем в жизни. Ему под тридцать. Сейчас он очень взволнован. Бородка его дрожит, руки трясутся.

Ж у р к и н. Где господин Яблочков?

Г л у х о в. Павел Николаевич скоро вернется.

Ж у р к и н. Они мне нужны немедленно-с!

Г л у х о в. Что за спешка?

Ж у р к и н (садится на табурет и плачет, вытирая слезы большим платком). Кончились! Кончились мой папаша Кузьма Прохорович!.. Не успели даже завещание составить, не причащали, не соборовали… Без покаяния кончились.

Г л у х о в. Поверьте, Прохор Кузьмич, что я и Павел Николаевич, мы оба очень скорбим о вашем папаше.

Ж у р к и н (перестает плакать, зло смотрит на Глухова). Как это скорбите? Ведь вы и есть убивцы папаши!

Г л у х о в. Не преувеличивайте, пожалуйста.

Ж у р к и н. Из-за кого они разволновались, что больше некуда? Из-за кого они в одной жилетке по дождю бегали, пять раз на крышу взбирались? Из-за кого с панели в лужу упали? Из-за кого полиция нам чуть лавку не запечатала?

Г л у х о в. Но ведь он сам нас просил. Он нажил большие деньги, о вашей лавке даже в газетке напечатали.

Ж у р к и н. Уговорили вы его! А ночью с ним поплексия случилась. Не вынесли папаша волнений… (Снова заплакал.)

Ф о м и н (грубо). Из-за нас ты теперь человеком стал. Купец третьей гильдии! Не окочурился бы папаша, сидел бы ты приказчиком.

Ж у р к и н. А ты молчи.

Ф о м и н. Никогда не замолчу.

Ж у р к и н. Хам.

Ф о м и н. Не я хам, а ты хам. Ты господину Яблочкову и господину Глухову памятник должен поставить. Ежели б не осветили они вашу лавку, неизвестно, был бы ты наследником. Спутался бы старик с арфисткой или на монастырь лавку отписал. А теперь ты хозяин. Не сын, а сам по себе Журкин.

Ж у р к и н (в волнении ходит по комнате, останавливается перед вывеской). Это я?

Ф о м и н. Узнал.

Ж у р к и н. Хорошо! А почему не написано? Внизу надо поярче вывести: «В собственном доме купца Прохора Журкина».

Ф о м и н. Золотом.

Ж у р к и н. Это будет правильно. Золотом. Ах, господин Глухов, образования во мне мало, папаша меня сдерживали… Теперь по другому вся моя торговля пойдет! Папаша, они на пятаках состояние сделали. А я на тысячи счет поведу. Ведь я по делу к вам!

Г л у х о в. Пожалуйста.

В комнату входит и останавливается в дверях невидимый Журкину и Глухову  Я б л о ч к о в. Делает знак Марии и Фомину, чтобы они молчали.

Ж у р к и н. Вы и господин Яблочков год уж, как арендную плату нам за помещение не платили. Но я, может, вам долги извиню…

Г л у х о в. За что же?

Ж у р к и н. А за то, чтобы мы с вами такие похороны папаше устроили, чтоб вся Москва говорила. Вот, мол, у Кузьмы Прохоровича сын, ни за чем не постоит.

Г л у х о в. Мы ведь не погребальная контора.

Ж у р к и н. Зачем контора! Я это все возьму на себя. Белый катафалк будет. Двенадцать лошадей цугом в черных попонах. В цилиндрах которые, их под уздцы вести будут. Два оркестра из Славянского базару на трубах дуть будут. Певчие из собора.

Ф о м и н. Красиво!

Ж у р к и н. Молчи! А сбоку на двух экипажах ваши гальванические лампы и батарейки светить во все лопатки на папашу будут. Вечером в сиянии через всю Москву на Ваганьково поедем. Торговый дом «Прохор Журкин» папашу хоронит! Колониальный магазин. Всегда свежие товары. Милости просим! Кто увидит, никогда такой картины не забудет. Так в райском свете через весь город проедем.

Ф о м и н. Умри, лучше не придумаешь!

Ж у р к и н. И папаше почет и нам выгода.

Я б л о ч к о в (у двери). А нам что?

Ж у р к и н (увидел Яблочкова). А вам заработок.

Я б л о ч к о в. Какой же нам заработок?

Ж у р к и н. Долги ваши прощу. Не все, конечно, а часть.

Я б л о ч к о в. Ты все долги нам прости. А сверх этого еще пятьсот рублей уплати. И навсегда этот дом отдай.

Ж у р к и н. Это уж вы хватили, Павел Николаевич!

Я б л о ч к о в. Да ведь не каждый день у тебя отец помирает. А тут эдакий случай! Электрические похороны! Великий свет, над которым десятки лет бились великие умы человечества: Ломоносов, Рихман, Петров, Фарадей, Якоби! Разгорится солнцем и осветит волшебным светом пакость в гробу и мерзость за гробом.

Ж у р к и н. Не время теперь для подобных шуток, Павел Николаевич.

Я б л о ч к о в. А я и не шучу. Ну-ка, пошел вон отсюда.

Ж у р к и н. То есть?

Я б л о ч к о в. Поищи себе других факельщиков.

Ж у р к и н. Пожалеете вы за ваши слова, господин Яблочков.

Я б л о ч к о в. Вон.

Ж у р к и н. Я не папаша! Я вас целый год бесплатно держать не стану, и неприятности за вас с полицией терпеть, и гостей ваших чересчур подозрительных…

Я б л о ч к о в. Вон.

Ж у р к и н. И Фомина вашего, хама, по которому решетка плачет!.. Много о себе придумали… Я это помещение под лабаз пущу — и то больше дела будет.

Я б л о ч к о в. Вон.

Журкин выскакивает за дверь. Фомин хохочет. Глухов огорченно качает головой. Мария прижалась к стене, она испугана этой сценой.

(Широко улыбается и, протягивая обе руки Марии, идет к ней навстречу.) Простите, Машенька! Иногда мне приходится заниматься педагогикой.

Г л у х о в (мрачно). Причем занятия эти всегда кончаются для педагога плохо.

Я б л о ч к о в. Иначе не умею. Извините.

М а р и я. Какой вы страшный.

Я б л о ч к о в. Страшный? Нет. Я ручной. Я тихий как травка. Меня только не нужно злить.

Г л у х о в. Где мешок золота?

Я б л о ч к о в. Ах, мешок? Я и забыл о нем. На извозчике. Ну-ка, Чибис, принеси его сюда. И, кстати, заплати извозчику.

Ф о м и н. Я ведь вам дал. Тридцать копеек!

Я б л о ч к о в. Я, брат, вложил их в дело. Да! Я купил… Смотрите. (Отворяет дверь в сени и вносит оттуда клетку с птицей.) Нравится?

М а р и я. Очень красивая птичка.

Ф о м и н. Тридцать копеек за такую ерунду!

Я б л о ч к о в. Нет в тебе поэзии, Фомин… А еще Чибис! Иди за мешком.

Фомин уходит, в сердцах хлопнув дверью. Мария, Глухов и Яблочков рассматривают птицу.

М а р и я. Она поет?

Я б л о ч к о в. Это не она, это он. Господин снегирь. Проживает по всей России. Первый предсказывает оттепель и поет на девять ладов. Я его купил у мальчишки на улице. На пасху выпустим его из клетки, а клетку продадим. Верно, Николай Гаврилович? Еще заработаем десять копеек. (Ставит клетку на рояль.) Сейчас он будет петь. Слушайте.

Снегирь молчит. Глухов мрачно смеется.

Я и забыл, что сейчас вечер. Вечером он не поет. Приходите завтра утром, Машенька, услышите концерт. А ведь нам не хватало здесь снегиря, Коля?

Г л у х о в. Да, только снегиря нам здесь не хватало.

Я б л о ч к о в. Не огорчайся, штабс-капитан! Сейчас ты развеселишься. Я привез нечто! Оно сделает нас или по крайней мере тебя счастливым. Смотрите!

Ф о м и н  вносит большой мешок и ставит его посреди комнаты.

Осторожно!

Г л у х о в (мрачно). Что это такое?

Я б л о ч к о в (торжественно). Соль!

М а р и я (в изумлении). Соль?

Я б л о ч к о в. Да-с! Поваренная соль! Восемь пудов!

Г л у х о в. С нами крестная сила! Зачем нам столько соли?

Я б л о ч к о в. Людей узнавать. Пришел человек. В друзья просится. Пожалуйте к мешку! Фомин, отвесь-ка пудик! Так… Съели. Подошли — подружились. Не подошли — до свидания! Восемь пудов — восемь человек. (Подходит к двери в глубине, отпирает замок, снимает засов, распахивает дверь. Легко подняв мешок на спину, уносит в темную комнату.)

Ф о м и н (с восхищением смотрит ему вслед). Восемь пудов! Богатырь Павел Николаевич! (Уходит в сени.)

Г л у х о в. Неделю тому назад я с большим трудом достал триста рублей. Вы знаете, что сделала Каштановая Борода? Она поехала на стеклянный завод и на все деньги заказала ванну. Да, да, огромную стеклянную ванну! Сегодня утром эту ванну водрузили в той самой комнате, и сейчас борода колдует. Стремясь познать самого себя, он один съест восемь пудов соли. Давайте повесим клетку над окном. Снегирь нам возвестит утро. (Вешает клетку.)

М а р и я. Что принесет оно?

Г л у х о в. Ма-шень-ка! Я ведь знаю, ради кого вы ходите сюда. Я давно догадываюсь.

М а р и я. А он? Он — догадывается?

Г л у х о в. Бегите отсюда! Уходите и никогда не возвращайтесь. Я заложил и перезаложил свое черниговское имение. Павел истратил все, что у него было. Год мы бьемся над эфемерностью. Электричество! Кто знает, что это такое! Вроде летания по воздуху. Когда произносишь слово «электричество», все начинают ухмыляться. На нас смотрят, как на тяжелобольных или как на аферистов. В Петербурге Лодыгин изобрел лампочку накаливания. Ему повезло.. Банкир Козлов дал большие деньги, выпустил акции. Но Лодыгин не имеет никакой возможности усовершенствовать свою лампочку. От него требуют только иллюминаций. Вы слышали, что нам предлагал Журкин? То же самое. Баловство! Чертовщина!

Появляется  Я б л о ч к о в.

Я б л о ч к о в. Николай! Настал момент, и я должен отчитаться перед тобой в истраченных трехстах рублях.

Г л у х о в. Ты купил стеклянную ванну, в которой может поместиться небольшая корова.

Я б л о ч к о в. Совершенно верно. Отныне мы не будем знать нужды. Отныне, Машенька, придя сюда, вы будете видеть только деловых людей, коммерсантов. (Глухову.) Итак, в чем состоит наше деловое предприятие «Яблочков, Глухов и К°»?

Г л у х о в. Я уже неделю ломаю над этим голову.

Я б л о ч к о в. Сложи! Динамическая машина или гальваническая батарея, стеклянная ванна, поваренная соль.

Г л у х о в. Мы будем делать электролизацию поваренной соли. Мы будем добывать из нее хлор и натрий, сиречь щелочь.

Я б л о ч к о в. Ты догадлив, Коля! Сколько стоит фунт поваренной соли? Грош. Сколько в пуде фунтов? Сорок! Пуд соли дает приблизительно полпуда щелочи. И полпуда хлора. Сколько стоит пуд щелочи? Рубль двадцать копеек! И хлор копеек двадцать пять. Следовательно, затратив двадцать копеек на соль и две копейки на перевозку, сколько остается?

Г л у х о в. Пятьдесят и одна вторая копейки.

Я б л о ч к о в. За десять пудов мы заработаем пятьдесят рублей и пять копеек! За сто пудов соли мы получим пятьдесят рублей и пятьдесят копеек…

Г л у х о в. За тысячу пудов пятьсот пять рублей, за десять тысяч пудов пять тысяч пятьдесят рублей, за миллион пудов пятьсот пять тысяч рублей, за сто миллионов пудов…

М а р и я. Довольно, довольно! Так вы оставите всю Москву без соли.

Я б л о ч к о в. Вы напрасно смеетесь, милая барышня. Нам нужны деньги. Мы заключим сделки с мануфактурными фабриками на поставку им хлора для отбелки тканей. А щелочь продадим мыловарням.

М а р и я. Куда вы денете столько денег?!

Я б л о ч к о в. Мы снимем большое помещение, сделаем настоящую лабораторию, мы будем изучать свойства токов. Вместе с нами там будут работать Чиколев и Лодыгин. Не пройдет и пяти лет, как вся Россия будет залита ярким светом электрических солнц. Отступят ночи, осветятся самые отдаленные уголки нашей страны. Николай, проверь машину. Не забудь надеть фартук. (Марии.) Я развел соль в воде и фильтрую рассол, затем мы начнем электролиз.

Г л у х о в. Вы никогда не видели миллионера в фартуке, Машенька? Смотрите! Такой случай может представиться не часто. (Уходит в лабораторию.)

М а р и я. Мне нравятся люди, которые никогда не унывают.

Я б л о ч к о в. Мне он тоже нравится.

М а р и я. Кто?

Я б л о ч к о в. Глухов. Николай.

М а р и я. Я говорю о вас.

Я б л о ч к о в. Тронут! О, вы повесили клетку на окно. Хорошо! Здесь ему будет удобно петь. А как подвигается ваше пение, Маша? Вы ведь у нас тоже певчая птичка.

М а р и я. Пока я пою только гаммы. Целыми днями я пою гаммы… А вечером жду вас… А вы заняты… Отец пишет мне из деревни, умоляет вернуться домой, отказаться от карьеры артистки, но я решила. Я буду певицей, знаменитой певицей и дам вам столько денег, сколько будет нужно для ваших опытов.

Я б л о ч к о в. Деньги, деньги… Кто их изобрел? Не надо о них думать, вы выбрали путь и идите. А тот, кто раньше из нас придет к своей цели, тот поможет другому. Давайте руку! А снегирь будет свидетелем.

Мария протягивает ему руку. Возвращается  Г л у х о в. Смотрит на Яблочкова и Марию.

Г л у х о в. Там все готово…

Я б л о ч к о в. Клади свою руку на наши! Мы поклялись в вечной дружбе, Николай, и твоей руки здесь не хватает.

Глухов кладет свою руку на руки Марии и Яблочкова. Стук в дверь. Входит  Е л е н а. Она ровесница Марии, но выглядит немного старше, серьезна, даже сурова. Одета скромно.

Е л е н а. Добрый вечер!

Я б л о ч к о в. Елена! Скорей кладите вашу руку на наши. Будет дом с четырьмя углами. Вот так! Крепче нашего дома не будет на свете! Что с вами?

Е л е н а. Я с плохими вестями, Павел Николаевич. Вчера объявлено о банкротстве банка Павлова. Все сбережения Чиколева ухнули. Он совершенно разорен вместе с этим аферистом Павловым. Он вынужден покинуть Москву, бросить опыты. Сегодня он уехал в Петербург, где примет место делопроизводителя в Артиллерийском управлении.

Я б л о ч к о в. Чиколев! Светлая голова!.. Великий ученый будет корпеть над перепиской казенных бумаг.

Е л е н а. Вот вам письмо от Чиколева.

Г л у х о в. Ничего! В Петербурге Лодыгин, он поможет Чиколеву.

Е л е н а. Общество Лодыгина распалось. Директор банка Козлов бежал за границу. Лодыгин, чтобы не умереть с голоду, поступил слесарем в петербургский арсенал. Вы сидите тут и ничего не знаете.

Я б л о ч к о в. Да, да, хорошо, что вы пришли.

М а р и я. А что же ты теперь будешь делать, Елена?

Е л е н а. В университет меня, конечно, не примут. Я уезжаю во Францию. Буду учиться в Сорбонне.

Г л у х о в. Кто у вас есть во Франции?

Е л е н а. В Париже живет Герман Александрович Лопатин.

Г л у х о в. Тот самый Лопатин, который хотел освободить из Вилюйской ссылки…

Е л е н а. Вашего тезку, Николая Гавриловича Чернышевского. И сам поплатился тремя годами крепости в Иркутске.

Я б л о ч к о в. Но он бежал оттуда.

Е л е н а. Да, и теперь живет в Париже. Там много русских. Я хотела предупредить вас, Павел Николаевич. Вчера меня пригласили в жандармское управление. Полковник долго расспрашивал меня о людях, которые посещают наш кружок естествознания, о Чиколеве и о вас, Павел Николаевич.

Я б л о ч к о в. Обо мне?

Е л е н а. Да. Им донесли, что у вас собираются студенты, подозрительная молодежь, вы спорите до утра, критикуете правительство. Я сказала, что мы занимаемся только физикой, электричеством… Но я прибежала предупредить вас.

Я б л о ч к о в. Спасибо, Елена.

Е л е н а. А теперь прощайте. Мне нужно собираться в дорогу. Если захотите написать, вот адрес: «Париж, улица Соммерар, отель дю Миди».

Слышен голос Журкина: «Сюда пожалуйте!»

Г л у х о в. К нам гости.

Входят  Ж у р к и н  и жандармский ротмистр  А р а т о в.

Ж у р к и н (выходя на середину комнаты). Вот они, ваше благородие! Вот эти самые господа Яблочков и Глухов, о которых вы спрашивали.

А р а т о в. Хорошо. Ступай.

Ж у р к и н (Яблочкову). Я вам не папаша! (Уходит, встретившись в дверях с Фоминым и сильно хлопнув дверью.)

А р а т о в (выходит на середину комнаты). Прошу прощения за неожиданный визит.

Я б л о ч к о в (смотрит на ротмистра). Аратов? Виктор?

А р а т о в. Здравствуй, Павел! Узнал старого товарища?! Не удивляйтесь, медам. Мы учились с Павлом Яблочковым вместе в Петербурге в Николаевском инженерном училище. Три года вместе! Сколько же мы не виделись, Павел?

Я б л о ч к о в. Лет девять.

А р а т о в. Предложи сесть гостям, хозяин!

Я б л о ч к о в. Да, да, прошу садиться…

Все рассаживаются на табуретках, на прилавке, на подоконнике.

А р а т о в. Не думал меня встретить?

Я б л о ч к о в (показывая на его мундир). Что за маскарад?

А р а т о в. Неисповедимы пути господни и его сынов, Павел. После окончания училища я был вынужден поступить в жандармский корпус. Строить крепости на турецкой границе или разрушать крепости в Бухаре — не мое призвание. (Оглядывает мастерскую.) У тебя тут тоже вроде осажденной крепости…

Г л у х о в. Которую вы хотите разрушить?

А р а т о в. Боже сохрани! Но начальству, а следовательно и мне хотелось, чтобы эта крепость защищала, а не разрушала устои государства. Сведения, которые имеются у нас…

Я б л о ч к о в. Ваши сведения — ложь! Нужно меньше верить всякой сволочи, доносчикам. И больше верить нам, людям, думающим о счастье России.

А р а т о в. Понятие о счастье России бывает разное.

Я б л о ч к о в. Понятие о счастье государства есть только одно — счастье его народа.

А р а т о в. Об этом думают власть предержащие.

Я б л о ч к о в. Об этом должен думать каждый русский человек.

А р а т о в. Но дамам не интересен наш спор! (Обращаясь к Марии.) Я вас много раз видел на концертах и однажды даже слушал, как вы пели. В жандармских войсках, мадемуазель, встречаются ценители музыки. А ведь я ученик самого Цезаря Кюи. Он у нас преподавал фортификацию.

Я б л о ч к о в. Не всегда ученик делает честь своему учителю.

А р а т о в. А ты такой же, Павел! Горячий, задиристый, неистовый! Я попрошу позволения у дам побеседовать с хозяином минут пять наедине. Нет, нет, вы не должны никуда уходить! Мы отойдем в сторонку и немного пошепчемся. Мы ведь старые школьные друзья, кондукто́ры!

Они отходят к окну и здесь, на первом плане сцены, разговаривают вполголоса.

Тебе повезло, Павел, ты, право, родился под счастливой звездой. Полковник поручил произвести дознание мне. Дело твое серьезнее, чем ты думаешь. Если хочешь послушать моего совета, а пока я только советую, простись с этой мастерской. Брось весь этот хлам и уезжай.

Я б л о ч к о в. Куда? В разгар опытов…

А р а т о в. Лучше всего за границу. А через несколько лет, когда утихнут волнения, ты вернешься. Тебя окружают подозрительные, опасные люди.

Я б л о ч к о в. Я никуда не поеду.

А р а т о в. Как знаешь. Пеняй уж на себя. (Всем.) Вот и окончен наш разговор. Я покидаю это милое общество. (Марии и Елене.) Если желаете, я провожу вас. На улице темно, и вас могут обидеть.

М а р и я (нерешительно, Яблочкову). Мне идти? Вам не нужна моя помощь, Павел Николаевич?

Я б л о ч к о в. Ступайте, Машенька! Вам не стоит сейчас здесь оставаться. Прощайте, Елена! Я напишу вам в Париж…

Е л е н а (прикладывая палец к губам). Прощайте, Павел Николаевич! Я надеюсь, что в сопровождении блестящего ротмистра мы благополучно выберемся из темных переулков.

Глухов провожает гостей. Закрылась дверь. В комнате Яблочков, Глухов, Фомин.

Г л у х о в. Что он тебе сказал?

Я б л о ч к о в. Он сказал, чтобы мы убирались отсюда вон. Не стоит обращать внимания на его слова.

Ф о м и н. А я думаю, Павел Николаевич, что стоит и очень стоит.

Я б л о ч к о в. Подготовь батареи, Чибис! Приступаем к электролизу.

Фомин идет в лабораторию.

Г л у х о в. Уезжай отсюда, Павел. Я умоляю тебя. Мы разорены, мы нищие, но это еще не самое плохое. Уезжай один, без меня. Я останусь здесь, мне они ничего не сделают! Я одолжу денег, рассчитаюсь с кредиторами, ликвидирую эту мастерскую… А ты уезжай!

Я б л о ч к о в. Нет, нет, я никуда не поеду. Будем вместе, пока… Пока хватит сил у тебя и у меня.

Г л у х о в. Видишь, Павел, даже Чиколев не верит, что можно изобрести электрическую лампу без регулятора. Ты знаешь, он прав, Павел! Мы ищем квадратуру круга.

Я б л о ч к о в. Нет, он не прав. Не прав и ты.

Г л у х о в. Сотни людей бились над этим…

Я б л о ч к о в. У них не было динамических машин, у них не было таких источников тока, какие есть у нас. Сколько мы сделали опытов? Двадцать шесть? Нужно сделать сто двадцать шесть. Тысячу сто двадцать шесть! Десять тысяч. Только тогда мы сможем убедиться, что электрическая лампа без регулятора невозможна!

Ф о м и н (из лаборатории). Все готово.

Я б л о ч к о в. Включай!

Они в лаборатории.

Лей рассол. Опускай электроды. Смотри, чтобы концы электродов были на достаточном расстоянии друг от друга. Иначе произойдет короткое замыкание, рассол закипит, ванна треснет.

Г л у х о в. За ванну заплачено триста рублей.

Гаснет свет.

Я б л о ч к о в. Что такое?

Г л у х о в. Кончился керосин в лампе.

Они работают в молчании. Вдруг загорается оранжево-красный свет. Он освещает стеклянную ванну, углы комнаты. Причудливые тени ложатся на стены.

Ф о м и н. Ох, красиво.

Я б л о ч к о в. Вольтова дуга! Я ведь предупреждал!

Г л у х о в (кричит). Выключай ток, Фомин!

Я б л о ч к о в (тоже кричит). Стой! Не надо!

Г л у х о в. Вода закипит. Лопнет ванна…

Я б л о ч к о в. Пусть лопается! Не трогать! Пусть лопнут все ванны и а свете! Смотри! Вольтова дуга зажглась между параллельно стоящими рядом электродами! Да… да… Наконец-то!.. Никогда никому в мире не приходило это в голову. Смотри! Никакого регулятора тут не нужно. Ты понял, Николай? Ведь это же электрическая свеча! Электрическая лампа! Электрический свет будет гореть без всяких регуляторов.

Как зачарованные все трое молча смотрят на пламя в стеклянной ванне. Внезапно над окном в клетке запел снегирь.

Что это?

Г л у х о в. Снегирь поет. Он думает, что уже рассвет!

Я б л о ч к о в. И он прав, снегирь — певчая птица!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ВТОРАЯ

Латинский квартал в Париже. Пансион «Южный» на улице Соммерар, здесь живут русские эмигранты. Общая зала с табльдотом. Лесенка наверх в комнаты пансионеров. Старинная мебель. Клавесины. Камин. Большое окно. Над окном знакомая нам клетка со снегирем. Поздний вечер. Горят газовые рожки. В углу столик, на котором письма и газеты. Горничная  Ж а н е т т а  и суетливый толстяк, хозяин пансиона  Л а м е р д ь е.

Л а м е р д ь е. Божья матерь, пресвятая дева! Почему везде такая тишина?

Ж а н е т т а. Потому что в пансионе нет ни одного пансионера. Сегодня канун русской пасхи, и многие ушли в православную церковь, остальные гуляют по Парижу.

Л а м е р д ь е. А ужин? Я им приготовил праздничный ужин! А теперь цыплята остынут, креветки протухнут. Пресвятая дева! От этих русских в отеле нет никакого порядка. Где номер три?

Ж а н е т т а. К номеру три приезжает сегодня подруга из России. Номер три поехала на вокзал встречать и просила ничего не рассказывать номеру шесть. А номер шесть всю ночь занимался, у него горел газ, а рано утром он, как обычно, ушел в мастерские и еще не возвращался.

Л а м е р д ь е. Святая дева, он мне сожжет отель!

Ж а н е т т а. К номеру три приходил в гости пьяный номер два и объяснялся в любви, а номер три прогнала его, а номер два пошел тогда к номеру восемь. Там были гости, они страшно кричали, пили пиво, спорили, курили. Я думала, они перережут друг друга, но утром они разошлись и даже все перецеловались.

Л а м е р д ь е. Кончится тем, что они мне сожгут отель.

Ж а н е т т а. А потом приходил полицейский комиссар, дал два франка и приказал подробно написать все, что делают номера три, шесть, восемь и одиннадцать. Я написала. Тогда он мне дал еще два франка. Очень противный, похож на таракана.

Л а м е р д ь е. Тише!

Ж а н е т т а. Нас никто не слышит.

Л а м е р д ь е. А откуда ты знаешь, что птичка не служит в полицейском управлении?! Вы мне погубите отель! Где письма? (Подходит к столику с письмами, разбирает конверты.) Яблочкову… Яблочкову… (Отбирает письма и прячет их в карман.)

Входит  Ж е н е й р у з. Это стройный и удивительно располагающий к себе тридцативосьмилетний мужчина.

Ж е н е й р у з. Вы хозяин пансиона Ламердье?

Л а м е р д ь е. Божья матерь! Моя фамилия Ренарде. А Ламердье мое прозвище.

Ж е н е й р у з. Это не имеет значения. Моя фамилия Женейруз.

Л а м е р д ь е. Божья матерь! Знаменитый мсье Женейруз! Изобретатель водолазных приборов! Компаньон мсье Рукейроля! Лауреат премии Монтиона! Друг прославленного мсье Бреге, великого часовщика.

Ж е н е й р у з. Вы не плохо осведомлены обо мне, мсье Ламердье. Простите, мсье Ренарде.

Л а м е р д ь е. Зовите меня Микмак! Так меня называют друзья. Вас интересует…

Ж е н е й р у з. Яблочков. Ваш пансионер из номера шесть.

Л а м е р д ь е. Его нет! Он в мастерских мсье Бреге! (Ломая руки.) О, как я сожалею, что его нет сейчас. Но он придет! Уверяю вас, он придет! Он служит у мсье Бреге, получает там четыреста франков в месяц. Больше я ничего не могу вам сказать о нем, я не болтлив, мсье! О моих жильцах я никогда ни с кем не разговариваю. Видимо, он хороший инженер, и мсье Бреге его очень ценит.

Ж е н е й р у з. Каков этот Яблочков в личной жизни?

Л а м е р д ь е. Божья матерь! Он явился сюда год назад. Почти без вещей. У него была только связка каких-то бумаг и клетка. Да, мсье, клетка с птичкой. У русских она называется снегирь. Очень симпатичная птичка. Не в пример своему хозяину. Она все время поет! А он все время молчит. За год он не сказал мне и пяти слов. Он очень мрачен и нелюдим. А рано утром, на рассвете, когда здесь начинает петь снегирь, он выходит из своей комнаты, подходит к окну и о чем-то по-русски разговаривает с птицей. Он прижимается лицом к стеклу и смотрит в небо. А птица свистит. И он тихонько подпевает птице. Я подслушал, мсье, за дверью. У меня в руках был русско-французский словарь. В его песне были слова: тройка, степь, ямщик, родная матушка, поле, снег… И еще много разных непонятных мне слов… Я думаю, мсье, у него тяжело на душе. Как и все русские, он очень любит тосковать по своей родине.

Раскрывается входная дверь, и в пальто, вымазанном мелом, в шляпе, надетой набекрень, появляется  В о р о н о в и ч, пожилой мужчина, пьяный и веселый.

В о р о н о в и ч. Поль! Поль!

Ж е н е й р у з (брезгливо). Кто это? Тоже русский?

Л а м е р д ь е. Второй номер. Разорившийся русский боярин Воронович. Может быть, он шулер, но я не люблю плохо говорить о моих жильцах.

В о р о н о в и ч (приближается к ним, шатаясь). Микмак! Когда придет Яблочков, пусть постучит ко мне! Есть новости! В Боснии и Герцеговине восстания! На днях мы объявим войну Турции. Я уезжаю в Сербию. Буду сражаться! Урра! (Уходит.)

Л а м е р д ь е. Нет, этот не скучает по своей родине.

Ж е н е й р у з. Передайте Яблочкову, что я приходил и позднее опять зайду. (Уходит.)

Ламердье провожает его. Входят  Е л е н а  и  М а р и я. Елена стала элегантнее, спокойнее. Мария похудела, побледнела. Одета в черное траурное платье. С удивлением и любопытством она осматривает залу.

Л а м е р д ь е (возвращаясь). Божья матерь! Наконец-то…

Е л е н а. Добрый вечер, Микмак! Ко мне приехала подруга из России. Вы поставите еще одну постель?

Л а м е р д ь е. Конечно, мадемуазель! Скорее! Жанетта! Приготовь постель! Скорей! (Убегает.)

М а р и я. Мне всегда казалось, что Париж — это дворцы, фонтаны, парки… А здесь так скромно. Я думала, что Павел Николаевич живет по крайней мере в Тюильрийском дворце. Как он выглядит, Елена? Какой он стал за этот год?

Е л е н а. Мы поменялись ролями с Павлом Николаевичем. Ты помнишь, каким он был веселым и задорным? От его удали не осталось и следа. Он мрачен… Задумчив… А я веселая! Ах, Машенька! Если бы ты знала, с какими прекрасными людьми я познакомилась здесь.

М а р и я. А Сорбонна?

Е л е н а. Меня не приняли. Женщине, да еще русской, трудно переступить порог университета. Бог с ней, с Сорбонной! Я скоро вернусь обратно в Россию. Поеду в самый отдаленный угол лечить крестьян. Только там — на родине, вместе с народом — можно бороться за прекрасное будущее. Как там?..

М а р и я. Там плохо, Елена. Каждый день аресты. Тюрьмы переполнены политическими. За одно слово, одно замечание против правительства ссылают, арестовывают… Они натравливают чернь на студентов, полиция провоцирует погромы… Темно в Москве, скучно, страшно…

Е л е н а. Зачем ты приехала в Париж?..

М а р и я. Вас не было со мной. Отец требовал, чтоб я возвратилась к нему, грозил судом, полицией. А месяц назад я получила известие о его смерти. Он умер от разрыва сердца.

Е л е н а. Вот почему ты в трауре…

М а р и я. Теперь у меня никого нет, кроме тебя и…

Е л е н а. И?..

М а р и я. И Павла Николаевича… Смотри! Снегирь!

Е л е н а. Узнала?

М а р и я. Это та же самая клетка и тот самый снегирь, которого он купил год тому назад у мальчишки за тридцать копеек! Он спрашивал обо мне?

Е л е н а. Часто. Он не знает, что ты должна приехать. Ты просила в письме ничего ему не сообщать…

М а р и я. Ты не уйдешь, ты будешь со мной, когда он вернется?

Возвращается  Л а м е р д ь е.

Л а м е р д ь е. Все готово, мадемуазель! Ужин вас ждет. Жанетта! Надо подавать на стол. (Убегает. За дверью его голос.) Мсье Яблочков! Какая счастливая встреча!

М а р и я (приоткрыв дверь). Он… но он не один… Уйдем отсюда, Елена! Я не хочу, чтоб при нашей встрече присутствовали чужие.

Мария и Елена поспешно уходят в комнату. Входят  Я б л о ч к о в, Ж е н е й р у з  и  Л а м е р д ь е. Яблочков изменился, повзрослел. Он теперь говорит медленно, видимо обдумывая и взвешивая каждое слово.

Л а м е р д ь е. Вы можете, мсье, принять вашего гостя здесь. Располагайтесь как вам будет удобно. (Женейрузу.) У мсье в комнате не прибрано, всюду стоят приборы, и он запрещает Жанетте подметать, ха-ха-ха-ха! Мсье не является поборником чистоты. Да! Мсье Поля нужно поздравить. Сегодня канун русской пасхи. Мсье не пойдет сегодня в православную церковь? Нет? Как угодно! Я никогда не вмешиваюсь в дела моих пансионеров. Жанетта! Где эта негодница? Она погубит мой отель! (Уходит.)

Ж е н е й р у з. Мсье Поль! Сегодня не только русский праздник, сегодня праздник для всего мира! Вы получили привилегию на изобретенное вами электрическое освещение! Патент номер сто двенадцать тысяч двадцать четыре! Нам все известно, мсье Поль. Примите поздравления мои, мсье Бреге, профессора Ниодэ и всех ваших почитателей.

Я б л о ч к о в. Спасибо.

Ж е н е й р у з. То, что казалось недостижимым, — вами достигнуто. Начинается новая эра. Русский свет зальет улицы городов Европы.

Я б л о ч к о в. Впереди еще очень много работы, господин Женейруз.

Ж е н е й р у з. Я знаю. И на это нужны деньги, деньги… Где вы думаете их взять?

Я б л о ч к о в. Я написал в Петербург, в военное ведомство, и со дня на день жду ответа. Я думаю, Россия даст мне эти деньги.

Ж е н е й р у з. А если не даст?

Я б л о ч к о в. Этого не может быть.

Ж е н е й р у з. Вы должны быть готовы к худшему. Вы уже однажды предлагали вашему правительству электрическую свечу, и оно отказалось. Дальнейшая проволочка может привести к тому, что ваш патент будет аннулирован и вашу свечу изобретут другие. И тогда спорить будет уже трудно.

Я б л о ч к о в. Что же вам нужно от меня, господин Женейруз?

Ж е н е й р у з. Я бескорыстно помогал вам, Поль! Я ваш горячий поклонник, но… Теперь без меня вам будет, пожалуй, трудно. Я связан с деловыми кругами Парижа. Единственное, что можно придумать, — это создание синдиката электрического освещения по методу Яблочкова. Мне удалось переговорить кое с кем из влиятельных коммерсантов. Они согласны субсидировать ваше предприятие. Для начала у вас будет капитал в семь миллионов франков.

Я б л о ч к о в. Кто же даст такие деньги?

Ж е н е й р у з. Мы выпустим акции. Пятьдесят один процент акций будет у нас, правления синдиката. Сорок девять процентов мы продадим на бирже.

Я б л о ч к о в. Но у меня нет и ста франков.

Ж е н е й р у з. Не нужно! Как главный инженер синдиката вы получите кредит. Не считая того, что вы будете получать ежемесячно две тысячи франков жалованья. Сюда не входят, разумеется, средства, необходимые для продолжения опытов.

Я б л о ч к о в. Какие обязательства потребуются от меня?

Ж е н е й р у з. Бог мой, никаких! Как мы назовем вашу свечу? Светильник Психеи? Факел Прометея? Лампа Алладина? Нет, это чересчур претенциозно. Мы назовем ее «Свеча Яблочкова». Одно условие, Поль. Без меня вы не должны подписывать ни с кем никаких обязательств. Привилегия освещения электричеством принадлежит во всех странах мира только нашему, вернее вашему, синдикату.

Я б л о ч к о в. А Россия?

Ж е н е й р у з. Ну конечно же мы осветим и Россию. В первую голову.

Я б л о ч к о в. Нет, мсье Женейруз. Ваше предложение очень заманчиво, но я не смогу принять его.

Ж е н е й р у з. Вы должны помнить, что мир науки находится не на площади Согласия. Мы скорее путники в пустыне у костра, окруженные волками. Только огонь костра сдерживает волков. Но я не буду уговаривать. Мы еще встретимся. Не провожайте меня. Вы устали. Доброй ночи!

Женейруз уходит. Яблочков подходит к окну, смотрит на снегиря. Прижимается лицом к стеклу окна. Из комнаты Елены слышен голос Марии. Она поет романс Чайковского «Нет, только тот, кто знал…» Яблочков оборачивается на звук знакомого голоса. В дверях показывается  М а р и я.

М а р и я (подходит к Яблочкову). Христос воскресе, Павел Николаевич!

Я б л о ч к о в. Мария! Машенька… Как вы очутились в Париже, здесь?..

М а р и я. Я… Я приехала…

Я б л о ч к о в. Странная штука… Я сейчас стоял и думал о Глухове, о вас, о моей мастерской в Москве… Почему вы в трауре?

М а р и я. Я похоронила отца.

Я б л о ч к о в. Вы приехали учиться пению?

М а р и я. Да.

Я б л о ч к о в. Вы давно видели Глухова?

М а р и я. Я не видела его. Зашла перед отъездом, но там вместо вашей мастерской склад шорных товаров Журкина. Почему здесь снегирь?

Я б л о ч к о в. Я привез его с собой. В последнюю минуту я подумал: что взять? Неудобно без багажа. А держу я его здесь потому, что в моей комнате стоят аккумуляторы. Пары едкого натра. Это вредно для снегиря.

М а р и я. А для вас?

Я б л о ч к о в. Для меня полезно все, что связано с электричеством. Вы еще не видели, как горит моя свеча? Хотите, я покажу.

М а р и я. Конечно. Сегодня ведь пасхальная ночь. Сегодня горят свечи, люди христосуются и говорят только правду.

Я б л о ч к о в. Ну, давайте христосоваться.

М а р и я. Нет, давайте лучше говорить правду. Вам неприятен мой приезд?

Я б л о ч к о в (смущенно). Не знаю… Неужели прошел год с того вечера?

М а р и я. Вы вспоминали обо мне?

Я б л о ч к о в. Все время… И очень тосковал… Я помнил о вас, когда уезжал из Москвы, а за мной следовали два жандарма. В Одессе они хотели меня арестовать, но я сел на грузовой пароход и обманул их. Я ходил по палубе и думал о вас. Хотел уехать в Филадельфию, на выставку, но не хватило денег. Остался в Париже… И когда ночевал на бульваре, я и тогда помнил о вас. А потом, после больших трудов и многих опытов, зажглась моя свеча… Я тоже думал о вас…

М а р и я. Вы говорите правду?

Я б л о ч к о в. Да, правду.

М а р и я. Тогда слушайте! Из-за вас я приехала сюда. А если бы вы оказались в Филадельфии, я и туда бы приехала. А если бы вы были в Австралии, я и туда поехала бы. Мне все казалось, что вам плохо, что вас обижают, что я обязана быть с вами. Вы помните нашу клятву год тому назад, у вас в мастерской?

Я б л о ч к о в. Да, помню.

М а р и я. И я тоже помню. Слышите, как звонят колокола? Христос воскресе, Павел Николаевич!

Они трижды целуются. Садятся на подоконник и раскрывают окно.

Я б л о ч к о в (тихо). Как я благодарен вам… Теперь мы уедем обратно домой. Ну их к чертям!

М а р и я. Тс… Пасхальная ночь. Нельзя чертыхаться.

Я б л о ч к о в. Ладно! Возьмем Елену, и мою свечу, и все приборы, и снегиря — и уедем домой. Сегодня будем всю ночь ходить по улицам, а утром — прощай, Париж!

М а р и я. Но вам нельзя туда возвращаться.

Я б л о ч к о в. Чепуха. Можно. Я привезу в Россию свет, лампу, которая озарит темноту. Кто меня посмеет тронуть?

Голос Ламердье: «Мсье Поль! Счастливые вести с родины!» Появляется  Л а м е р д ь е. В руках у него два конверта.

Л а м е р д ь е Получите вашу почту, мсье!

Я б л о ч к о в. Благодарю. (Разрывает конверты, читает. Лицо у него темнеет.)

Л а м е р д ь е. Это ваша жена, мсье! О, я всегда говорил, что в России очень красивые женщины! Я никогда не вмешиваюсь в дела моих пансионеров, но вы очень красивая женщина, мадам! Если вы действительно любите мсье Поля, он счастливец. Сегодня такой праздник, а у меня все трезвые, кроме Вороновича. (Убегает.)

М а р и я. От кого письма, Павел Николаевич?

Я б л о ч к о в. Канцелярия военного министра Милютина сообщает, что мое изобретение в данное время не может быть использовано в России.

М а р и я. Не нужно огорчаться, Павел Николаевич. Мы вернемся в Россию. Не сейчас, через год, через два года…

Я б л о ч к о в. Чиколев пишет, что я не должен возвращаться на родину, что я буду немедленно арестован. Дураки! Мерзавцы и дураки! И это они управляют народом, равного которому нет в мире. Будь они прокляты!

М а р и я. Павел Николаевич.

Я б л о ч к о в. Не останавливайте меня, Маша! Если я не буду ругаться, я разломаю в щепки весь этот отель.

М а р и я. Смотрите, уже рассвет. Снегирь просыпается. Слышите, он запел…

Я б л о ч к о в (останавливается у клетки). Знаете что, Машенька? Давайте выпустим на волю снегиря. Завтра ведь первый день пасхи. А мне он больше не нужен… Вы не покинете меня?

М а р и я. Я никогда не покину вас.

Я б л о ч к о в. Пусть он летит. Ему скучно здесь, на чужбине. Пусть он летит туда, за синие моря, за высокие горы, за дремучие леса. Вы думаете, он не долетит до России? Долетит! Он ведь русский снегирь, и ему не нужно паспорта, у него нет багажа, к нему равнодушно относится тайная канцелярия его императорского величества. Сыграйте ему на прощанье что-нибудь. Ну, лети, певчая птица! Передай привет родине.

Мария садится за пианино. Первые аккорды фортепианного концерта Чайковского. Оркестр подхватывает мелодию. Яблочков стоит с клеткой у открытого окна, за которым рассвет, видны крыши парижских домов. Снегирь улетает. Яблочков смотрит в небо, провожая взглядом полет птицы.

З а н а в е с.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Музыка фортепианного концерта продолжается. Она переходит в стремительное аллегро третьей части. Звучит веселый мотив народной песни, приближается грандиозный финал, где сливаются воедино голоса фортепиано и победных аккордов оркестра… Широкая мраморная лестница, уходящая вверх. Массивные дубовые двери. На лестнице темно-красный ковер, на перилах пурпурный бархат. По бокам мраморные скульптуры, изображающие Психею со светильником в руке, Геракла, борющегося с Антеем, Прометея, держащего высоко над головой факел. Высокие окна раскрыты, и за ними Неаполитанская улица в Париже, яркий осенний день.

Внизу  л а к е й  в ливрее.

По лестнице медленно поднимаются  Ж е н е й р у з  и пожилой медлительный  В и л ь я м  Г и л л а р д.

Ж е н е й р у з. Вот мы в доме Яблочкова, мистер Гиллард.

Г и л л а р д. Он богат, этот Яблочков?

Ж е н е й р у з. Смотря, что считать богатством, мсье. Если идеи, — он миллионер. Но все, что вы видите здесь, принадлежит не столько ему, сколько нашему синдикату электрического освещения.

Г и л л а р д. Что за музыка звучит там?

Ж е н е й р у з. Мсье Яблочков устроил у себя благотворительный утренний концерт в пользу русской библиотеки.

Г и л л а р д. Что они играют?

Ж е н е й р у з. Это фортепианный концерт русского композитора Чайковского. Дирижирует сам Колонн, соло на фортепиано исполняет известный пианист Николай Рубинштейн.

Г и л л а р д. Я не знал, что у них есть музыка.

Ж е н е й р у з. О, русские умеют время от времени потрясать мир. Никто не думал, что у них есть писатели. А произведениями Тургенева и Толстого зачитывается весь Париж. Никто не предполагал, что у них есть доктора. Но Пастер сказал, что Пирогов и Боткин великие врачеватели. И, наконец, русский свет. Вы имели честь убедиться, какой успех имели свечи Яблочкова на Всемирной Парижской выставке. Его павильон собирал тысячи людей. У нас нет отбоя от заказчиков. Пройдемте в зал. Там вы увидите брата короля Камбоджи, персидского посла, губернатора Сан-Доминго… Русский свет осветил улицы Парижа и Неаполя, берлинские магазины, лондонские доки… Сегодня после концерта, когда разойдутся гости, мы заключим с вами договор на освещение Чикаго. Я заставлю Яблочкова поехать туда. Чем скорее, тем лучше.

Г и л л а р д. Почему вы так торопитесь, Женейруз?

Ж е н е й р у з. Меня беспокоит присутствие в Париже великого князя Константина Николаевича. Со всех сторон он слышит восхищение русским светом Яблочкова и упреки царскому правительству, что оно отказалось от Яблочкова и его изобретения. Я не хочу, чтобы Яблочков встретился с великим князем. Я заставлю его поехать в Чикаго. Пойдемте в зал, мсье, и не обращайте внимания на несколько свирепый характер хозяина этого дома. От него в данном случае ничего не зависит.

Женейруз и Гиллард входят в зал. Внизу появляется человек, который несмело подходит к лестнице, не решаясь подняться вверх. Он одет более чем скромно. Это  Г л у х о в. Следом за ним — с е к р е т а р ь  Яблочкова.

Г л у х о в. Я пришел к Павлу Николаевичу…

С е к р е т а р ь. У вас есть билет, мсье?

Г л у х о в. Нет, билета у меня нет… Но я старый знакомый Яблочкова. Когда-то я даже был его другом…

С е к р е т а р ь. Вы русский, мсье? Пожалуйста. У меня есть приказ пропускать русских в этот дом беспрепятственно.

Г л у х о в. Я только не уверен, узнает ли он меня… Захочет ли видеть меня… Он так знаменит…

С е к р е т а р ь. Вы пришли просить денег, мсье?

Г л у х о в. Нет, нет, что вы! Я приехал на Парижскую выставку и случайно увидел лампы Яблочкова. Он женат? Его жену зовут Мария Николаевна?

С е к р е т а р ь. Да, мсье.

Рукоплескания. Возгласы. Шум отодвигаемых кресел.

Первое отделение окончено. Я доложу метру о вашем визите.

Г л у х о в. Нет, нет, не надо. Я хочу, чтоб он сам узнал меня…

Двери зала раскрываются и выходит  Я б л о ч к о в  под руку с  М а р и е й  Н и к о л а е в н о й. Она в открытом платье, очень хороша собой. Яблочков во фраке. Посеребрилась борода, усталые глаза. Около Яблочковых гости. Среди них  Ж е н е й р у з, который держит себя здесь хозяином, Г и л л а р д, В о р о н о в и ч  и русский коммерсант  С к о р н я к о в, полный и подвижный господин.

Ж е н е й р у з. Какой успех, Поль! Русские музыканты положительно пленили всех. Я хотел вас познакомить, Поль, с мистером Вильямом Гиллардом.

Я б л о ч к о в. Здравствуйте.

Ж е н е й р у з. Он желает увезти ваше изобретение к себе за океан, в Америку.

Г и л л а р д. Да, Америка все еще погружена во мрак. Вашим изобретением у нас очень интересуются. Один мой друг, вы, наверное, слышали, изобретатель фонографа Томас Альва Эдисон просил меня подробнее узнать…

Я б л о ч к о в. Я слышал об Эдисоне.

Г и л л а р д. Он очень талантливый изобретатель.

Я б л о ч к о в. Я тоже так думаю. Передайте ему мой привет.

С к о р н я к о в (отстраняя Гилларда и Женейруза). Разрешите представиться. Моя фамилия Скорняков. Я член правления Южно-Русского общества пароходства и торговли. Мы так мечтаем о вашем возвращении на родину.

Я б л о ч к о в. Кто это «мы»?

С к о р н я к о в. Мы, ваше общество, наши друзья. Мы хотим ввести электричество на пароходах и поездах…

Ж е н е й р у з. Боже мой, неужели нет другого времени и места для деловых разговоров? Я прошу вас явиться завтра ко мне в контору. Мсье Поль не ведет никаких переговоров. Мистер Гиллард!..

С к о р н я к о в (гневно). Погодите, сударь, не мельтешитесь. Позвольте уж нам, соотечественникам, поговорить по душам.

Ж е н е й р у з (смотрит на Яблочкова). Мсье Поль! Подтвердите.

Я б л о ч к о в (медленно). Женейруз прав. Я не веду никаких переговоров. Мое дело — свечи.

С к о р н я к о в. Как это! Изобретатель русского света не властен над своим изобретением, даже когда с ним говорит русский коммерсант?

Я б л о ч к о в. Правительству России не угодно мое изобретение.

С к о р н я к о в. Но вчера я сам был свидетелем, как на выставке к великому князю Константину Николаевичу подошел президент Франции и поздравлял его с блестящим успехом русского изобретателя. При этом присутствовал Николай Григорьевич Рубинштейн и многие наши земляки! Теперь русскому правительству не остается ничего иного, как пригласить вас, Павел Николаевич, обратно на родину. Иначе это будет международный конфуз.

Я б л о ч к о в. Одним конфузом больше. Вот и все. Простите, господин Скорняков, не могу с вами продолжать беседу. У меня гости.

С е к р е т а р ь (входит). Прибыл адъютант великого князя Константина Николаевича.

Входит  а д ъ ю т а н т  великого князя.

А д ъ ю т а н т (подходит к Яблочкову, представляется). Князь Милославский, адъютант его императорского высочества великого князя Константина Николаевича!

М а р и я (протягивает ему руку). Здравствуйте, князь. Прошу вас, пройдите в зал. Сейчас начнется второе отделение нашего концерта. Николай Григорьевич Рубинштейн будет дирижировать только что написанной симфонией Петра Ильича Чайковского. Прошу!

А д ъ ю т а н т. Я лишен возможности, сударыня, воспользоваться этим любезным приглашением. (Торжественно.) Его императорское высочество просит вас, Павел Николаевич, прибыть к нему.

С к о р н я к о в. Какая честь! Павел Николаевич, поздравляю вас.

Я б л о ч к о в (после паузы). Да, честь… Но я тоже лишен возможности воспользоваться этим любезным приглашением. У меня гости.

Ж е н е й р у з (шепчет). Что вы делаете, Поль! О, это чересчур.

А д ъ ю т а н т. Тогда, может быть, вечером?

Я б л о ч к о в. Вечером я занят в лаборатории.

А д ъ ю т а н т. Тогда завтра?

Я б л о ч к о в. И завтра я тоже занят. А также послезавтра и все дни этой недели.

М а р и я (тихо). Нельзя же так, Павел!

Я б л о ч к о в. Подожди, Маша. (Адъютанту.) Если его императорское высочество великий князь Константин Николаевич желает меня видеть, он может пожаловать ко мне.

Смятение среди гостей.

А д ъ ю т а н т (стукнув шпорами). Хорошо, я доложу его императорскому высочеству. (Кланяется Марии Николаевне, Яблочкову, гостям и уходит.)

М а р и я. Что ты наделал, Павел?

Ж е н е й р у з (тихо Гилларду). Слыхали?

Г и л л а р д. Трудный ребенок.

В о р о н о в и ч (пытается обнять Яблочкова). Ты отважный храбрец, Павел! Пусть наши великие князья знают, что такое дворянство! А то зазнались. Это говорю я, Воронович! Русский дворянин!

С к о р н я к о в. Это нескромно, Павел Николаевич, извините меня…

Внизу голос Глухова: «Молодец!»

Я б л о ч к о в (смотрит вниз и видит Глухова). Коля! Николушка!

Г л у х о в. Пашка! Павел!

Они бегут по лестнице навстречу друг другу, обнимаются.

Л а к е й (появляется наверху лестницы у двери). Господа! Начинается второе отделение концерта.

Я б л о ч к о в (не выпуская из объятий Глухова). Маша, скажи им, чтоб они шли в зал.

М а р и я. Дорогие гости, прошу вас послушать симфонию! Не обращайте внимания на хозяина, к нему приехал товарищ, которого он давно не видел.

Я б л о ч к о в. Да, да, настоящий соотечественник, настоящий соотечественник.

Гости уходят в зал.

Г л у х о в. Здравствуйте, Мария Николаевна!

М а р и я. Здравствуйте, Николай Гаврилович.

Я б л о ч к о в. Да поцелуйтесь вы, я не ревнивый муж.

Г л у х о в. Здравствуйте, Машенька!

М а р и я. Здравствуйте, Николушка! (Целуются.)

Я б л о ч к о в. Перестаньте целоваться наконец!

Г л у х о в (хохочет). А ты молодчага! Я сразу узнал моего компаньона по мастеровой физических приборов. Как ты этого князя!

Я б л о ч к о в. Будь они прокляты! Сколько унижений я от них вытерпел. Сколько чертей опрокидывал на их головы, сколько плакал как баба. От беспомощности, от их тупости! Осчастливил! Хочет видеть! На! Выкуси! (Глухову.) Садись, садись прямо тут, на ступеньки, там негде, всюду гости. Садись и ты, Маша.

Все трое садятся на ступеньки.

М а р и я. Надолго ли?

Я б л о ч к о в. Что в Москве?

М а р и я. Почему вы не писали нам? Что вы делили все это время? Где вы остановились? Вы женаты?

Я б л о ч к о в. Почему ты сразу не пришел ко мне?

Г л у х о в. Я думал, ты не узнаешь меня.

Я б л о ч к о в. Колька!..

Г л у х о в. Я на последние франки приехал сюда. На выставку! Решил уму-разуму набраться. И вдруг — русский свет! Павел Яблочков! Я глазам своим не поверил. Выходит, что я в Париж приехал на русское изобретение смотреть..

Я б л о ч к о в. Теперь никуда от нас. Со мной будешь. Здесь. Работать… Изобретать… Помнишь ванну? (Смеется.) Хорошо мы жили тогда!

Г л у х о в (серьезно). Нет, Павел, мы с тобой вместе назад уедем. На родину.

Я б л о ч к о в (сумрачно). Мне туда пути заказаны. В тайной канцелярии против меня огромное дело заведено. Ведь они же знают, что я поддерживаю русских революционеров, на мои деньги открыта столовая для эмигрантов, я давал деньги на газету и на журнал. Герман Лопатин — он в Петербург по чужому паспорту уехал — пишет, что нельзя мне там показываться.

Г л у х о в. Павел! Накануне моего отъезда в Петербурге на улице был арестован Герман Лопатин.

Я б л о ч к о в. Погоди! Но я дал Елене и Лопатину деньги на побег Чернышевского из Вилюйска.

Г л у х о в. Очевидно, Лопатин не успел выехать из Петербурга.

М а р и я. Как же после этого вы предлагаете Павлу ехать в Россию?

Г л у х о в. Я не знал, что Павел дал ему денег.

Я б л о ч к о в. Лопатин не скажет. Он ничего не скажет. Они будут его четвертовать, но он не выдаст меня.

Из зала выходит на цыпочках Женейруз, за ним — Гиллард и еще несколько гостей.

Ж е н е й р у з. Музыка прекрасна, Поль, слов нет. Но там душно, и так хочется курить. Мы сбежали. (Внимательно разглядывает Глухова.) А потом этот Воронович! Он совершенно пьян и все время икает.

М а р и я (Гилларду). А вам тоже не понравилась музыка?

Г и л л а р д. Музыка прелестна, миссис, но я больше люблю, откровенно говоря, ковбойские песни.

По лестнице бегом поднимается  с е к р е т а р ь  Яблочкова. Он подходит к Яблочкову и что-то шепчет ему.

Я б л о ч к о в. Я не понимаю, что вы там бормочете. Говорите громче.

Секретарь опять что-то шепчет.

Громче!

С е к р е т а р ь (громко). Его императорское высочество великий князь генерал-адмирал Константин Николаевич.

Движение среди присутствующих. В сопровождении  а д ъ ю т а н т а  входит  в е л и к и й  к н я з ь. Яблочков идет ему навстречу.

В е л и к и й  к н я з ь. Если гора не идет к Магомету, Магомет приходит к горе! Здравствуй! Какой, однако, ты богатырь, витязь! А это твоя Людмила? Представь.

Я б л о ч к о в (представляя). Моя жена Мария.

В е л и к и й  к н я з ь (целуя ей руку). Мария? Нет, это невозможно! Мария была у Мазепы. А у Руслана была Людмила. А ты не Мазепа, ты Руслан. Хотя на портретах ты больше похож на Черномора. (Смеется.) Я не думал, сударыня, что ваш муж так молод. Так молод и так знаменит! Мы в Петербурге гордимся таким земляком. Ты прославил свою родину в Париже.

Я б л о ч к о в. К сожалению, только в Париже.

В е л и к и й  к н я з ь. В Лондоне я тоже слышал о тебе. Не скучно тебе вдали от родины?

Я б л о ч к о в. Вашему императорскому высочеству это должно быть хорошо известно.

В е л и к и й  к н я з ь. Почему?

Я б л о ч к о в. Я писал в Россию. И не один раз.

В е л и к и й  к н я з ь. И что же?

Я б л о ч к о в. Ни на одно письмо не было ответа.

В е л и к и й  к н я з ь. Не получал твоих писем. У тебя здесь сегодня концерт?

М а р и я. Да, ваше императорское высочество. Сегодня Николай Рубинштейн дирижирует новой симфонией Чайковского.

В е л и к и й  к н я з ь. Увы, сударыня, у меня нет времени для наслаждения музыкой. Я сейчас еду на аудиенцию к президенту французской республики. Уверен, что президент будет расспрашивать о твоих изобретениях, и мне хотелось бы предварительно потолковать с тобой. Проводи меня в свой кабинет.

Я б л о ч к о в. Прошу!

Яблочков, великий князь и адъютант уходят.

Г л у х о в (смотрит вслед Яблочкову). Сколько достоинства, выдержки! Можно подумать, что он всю жизнь только и делал, что беседовал с великими князьями.

М а р и я (улыбаясь). Если бы он часто с ними беседовал, он, наверное, говорил бы по-другому. Пойдемте в зал, Николаша!

Мария и Глухов уходят в зал.

Ж е н е й р у з (с тревогой). О чем говорит с ним эта старая лиса, великий князь?

Г и л л а р д. Бросьте вы к черту этого Яблочкова! Очевидно, это невыносимый человек, упрямый, глупый.

Ж е н е й р у з. О, это не так, мсье! Это человек огромной воли и светлого ума. Если он уедет от нас в Россию…

Г и л л а р д. Пусть едет. Зачем он вам нужен? Его изобретение принадлежит вам. Без него вам будет легче.

Ж е н е й р у з. Но его слава! Это тоже деньги.

Г и л л а р д. Его слава — его изобретение. Оно принадлежит вам. Значит, слава тоже ваша. Освободитесь от него.

Ж е н е й р у з. Это невозможно, мсье! Без Яблочкова нам будет очень трудно. Поверьте, что не позднее, чем через неделю, мы выезжаем вместе с Яблочковым за океан. Он трудный ребенок, но он железными канатами связан с нами. Сейчас вы в этом убедитесь.

Возвращаются  в е л и к и й  к н я з ь, Я б л о ч к о в, а д ъ ю т а н т.

В е л и к и й  к н я з ь (подает руку Яблочкову). Я рад за тебя! И за Россию также. (Уходит в сопровождении адъютанта.)

Ж е н е й р у з. О чем он говорил с вами, Поль?

Я б л о ч к о в. Это секрет.

Ж е н е й р у з. Через неделю мы уезжаем с вами в Чикаго. Мистер Гиллард сулит нам горы золота. Что я вам предсказывал два года назад?

Я б л о ч к о в. Я уезжаю в Петербург.

Ж е н е й р у з. Не смешите! Там против вас затеяно дело.

Я б л о ч к о в. Великий князь гарантирует мне неприкосновенность.

Ж е н е й р у з. Что он вам еще гарантирует?

Я б л о ч к о в. Я открою там товарищество по распространению электричества.

Ж е н е й р у з. Он вам предложил деньги?

Я б л о ч к о в. Нет. Мы выпустим акции. Правительство не будет препятствовать. Первые акции возьмут Тургенев, Рубинштейн, Чайковский…

Г и л л а р д. Значит, вы не едете в Чикаго?

Я б л о ч к о в. Нет.

Ж е н е й р у з. Не торопитесь, мистер Гиллард. Поль не отвечает за свои слова. Он забыл, что его привилегия принадлежит французскому обществу и он не вправе распоряжаться ею.

Я б л о ч к о в. Нет, я этого не забыл. Я это хорошо помню. Но я еще помню и другое. Электрический свет во всем мире называется русским светом.

Ж е н е й р у з. Не все ли равно, как он называется?

Я б л о ч к о в. Нет, для меня это не все равно. Я уезжаю в Россию, и русский свет едет туда со мной.

Ж е н е й р у з. Одна маленькая деталь, Поль. В случае, если вы захотите действовать помимо компании, вы должны заплатить неустойку.

Я б л о ч к о в. Я ее заплачу.

Ж е н е й р у з. Вряд ли. Вы помните сумму?

Я б л о ч к о в. Нет.

Ж е н е й р у з. Тогда я вам напомню. Миллион франков!

Г и л л а р д. Ого!

Ж е н е й р у з. Вся ваша наличность составляет не более двухсот тысяч.

Я б л о ч к о в. Мне должны.

Ж е н е й р у з. Да, со свойственной вам широтой вы роздали большие суммы, из которых сможете получить обратно не более ста тысяч. Где вы возьмете еще семьсот?

Я б л о ч к о в. У меня есть имение в Саратовской губернии. Это вас не касается, Женейруз, где я возьму деньги. Вы требуете миллион — вы его получите.

Ж е н е й р у з. Поль, я умоляю вас! Разбогатеть трудно. Разориться легко. Вас поманил князь, и вы побежали как щенок. Но он предатель, я знаю, он предатель! Он предаст вас при первой же неудаче! Вы пойдете по миру нищий! Кому нужен нищий изобретатель? Они толпятся у моего подъезда дни и ночи.

Из зала выходят  М а р и я  и  Г л у х о в.

Я б л о ч к о в. Я хочу слушать музыку, Женейруз. Она приятнее ваших разговоров.

Ж е н е й р у з. Он одумается, вы увидите, он одумается, мистер Гиллард, он одумается.

Г и л л а р д. Вряд ли. Я знаю русских. Не деловые люди.

Ж е н е й р у з. Он одумается… (Уводя вниз Гилларда.) Он одумается.

Женейруз и Гиллард уходят. Яблочков стоит на лестнице. Из зала слышна музыка — последняя часть Четвертой симфонии Чайковского. Мрачная тема трубных звуков неожиданно прерывается широкой народной песней «Во поле березонька стояла». Яблочков внизу слушает музыку. Встревоженная Мария спускается к Яблочкову, за ней — Глухов.

М а р и я. Что случилось? Великий князь ушел? Ты снова сказал что-нибудь не то, что нужно?

Я б л о ч к о в. Нет, Маша. Я сказал именно то, что должен был сказать. Мы едем в Россию! Мы снова бедны, как и три года назад. Все это (показывает на мебель, статуи, картины) уже не наше. И очень хорошо. Оно никогда не было нашим. И мы снова свободны. Мы увидим родину, мы озарим ее электрическим светом… Станет явью наша далекая мечта, Николай! Дайте мне ваши руки. Наконец я могу громко произнести слово, которое произносил только шепотом, ночами, так, чтоб никто не слышал. Домой! Мы едем домой, Машенька!

Еще сильнее звучит мотив «Березоньки». Яблочков, Мария, Глухов поднимаются по лестнице.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

В высоких комнатах второго этажа большого дома на Гагаринской набережной в Петербурге расположилась штаб-квартира товарищества Яблочкова. В подвалах — электростанция, дающая ток для освещения Литейного моста. На стенах развешаны большие карты со схемами освещения мостов и площадей Петербурга. Ночь. За окнами горит мощная электрическая свеча, свет от которой падает в комнату. На просторном письменном столе горят керосиновые лампы, лежат книги, тетради, справочники. В конце картины, когда рассветет, за окнами будут видны Литейный мост, левый берег. Темное сентябрьское небо и свинцовые волны Невы.

У стены диван, на нем подушка и одеяло. Открыта стеклянная дверь на балкон, выходящий к Неве.

На балконе  Я б л о ч к о в  и  Ч и к о л е в. Яблочков в бекеше, без шапки.

Я б л о ч к о в. Вот она, красавица Нева! Какой она будет через пятьдесят, семьдесят лет, Владимир Николаевич?

Ч и к о л е в. Еще лучше.

На Неве гудки пароходов.

Не будет этих клубов дыма и копоти. Фабрики будут получать электричество с больших центральных заводов, которые превратят воду, ветер и солнечный свет в электрическую энергию. Центральные станции не только заменят электричеством всякое другое освещение в Петербурге, но и дадут энергию для всех мелких мастерских города…

Я б л о ч к о в. А затем такие же станции будут во всей России. Да, да, в городах и в деревнях! В каждом доме, в каждой комнате будут гореть электрические лампы! Все будет производиться при помощи электричества!

Ч и к о л е в. Выйдем мы с вами, Павел Николаевич, на этот балкон годков эдак через семьдесят и увидим залитые огнями набережные, широкие мосты, освещенные пароходы… Хорошо будут жить грядущие поколения, Павел Николаевич. Позавидуешь!

Я б л о ч к о в. Грядущие поколения… Вспомнят ли они о нас?

Ч и к о л е в. Вспомнят! А нет — мы сами напомним. Светом наших ламп, теплом машин…

Входит  Ф о м и н.

Ф о м и н. Здрасьте, господин Чиколев!

Я б л о ч к о в. Как идут работы на мосту, Чибис?

Ф о м и н. Там опять кто-то провода перерезал. В третий раз!

Я б л о ч к о в. Вот, Владимир Николаевич, сколько раз я говорил этому ослу Скорнякову, чтоб попросил у полиции казаков для охраны моста. Нет, ведь это не прибыльно! Лучше скакать по улицам, пугать баб и ребятишек.

Ф о м и н. Сейчас под аркой надо провод вести.

Я б л о ч к о в. Знаю. Люльку подвесили?

Ф о м и н. Подвесили.

Я б л о ч к о в. Я первый спущусь.

Ф о м и н. Вы днем ее пробовали — выдерживает. Позвольте уж мне с Шараповым. А вы потом проверите… Берегите вы себя, Павел Николаевич! Без меня по мосту не ходите. Много всяких подозрительных личностей у моста околачивается, Павел Николаевич.

Я б л о ч к о в. Ладно! Ступай, Чибис.

Ф о м и н. Дайте руку на счастье, Павел Николаевич.

Я б л о ч к о в, Бог в помощь.

Фомин уходит.

С такими, как Фомин, мы и солнце зажжем, если оно потухнет, а не то что электричество.

Входит  С к о р н я к о в. У него красное лицо и воинственная одышка. Он тяжело садится на стул посреди комнаты.

С к о р н я к о в. Можете торжествовать, господин Яблочков и господин Чиколев! Дума подписала договор с товариществом на освещение Литейного моста. На десять лет!

Я б л о ч к о в. Почему только на десять? А не на сто, не на двести лет? Куцо думают господа гласные!

С к о р н я к о в. Опять вы недовольны, голубчик вы мой! А сколько боев пришлось выдержать. Не нужно забывать, что большинство депутатов — пайщики газовых компаний. Для них это чистый разор.

Я б л о ч к о в. Мы должны доказать конкурентам, что электричество удобнее, выгоднее, чем газ. Если бы мне пришлось на свои деньги осветить Петербург, — я бы это сделал.

С к о р н я к о в. Да где у вас деньги, красавец вы мой ненаглядный?! Векселя на пятьсот тысяч франков Женейрузу? Вон он ваши векселя мне предъявил, думает, я платить буду. Как же, держи карман! Мария Николаевна, супруга ваша, сняла квартиру на Литейном, а платить чем? Думаете вы об этом? За один этот дом шесть тысяч уплачено, да за погреб для электрической машины четыре. А сколько я передал господам гласным, господам полицейским, жандармам?! Скоро собрание пайщиков, как отчитываться будем, голуби вы мол? С вас взятки гладки, вы ученые. Взяли свои фонари подмышку и ушли. А мы люди коммерческие, у нас семьи, у нас положение, кредит… Пригласили мы вас на наши головки. Поручили бы это дело нам и не вмешивались бы!

Ч и к о л е в. Для вас электричество нажива, а для нас труд наш, мечта наша. Как же можно свою мечту другому поручить?

С к о р н я к о в. Тогда уж сами и ответственность несите за ваши мечты. И не требуйте от Скорнякова, чтоб он ваши мечты охранял. Знаете ли вы, что кругом вас творится? Сейчас против вас один за другим судебные процессы начнутся. Тогда на Скорнякова не надейтесь. А если несчастье на мосту произойдет, — на себя пеняйте. А если на вашей лекции завтра, Павел Николаевич, неприятность произойдет, — себя вините.

Ч и к о л е в. Это что же, угроза?

Я б л о ч к о в. Оставьте нас, Скорняков. Нам сегодня ночью большой труд предстоит. Уходите!

С к о р н я к о в. Хорошо-с, я уйду-с! Уйду-с, голуби вы мои.

В дверях появляется  Г л у х о в. Он очень расстроен.

С к о р н я к о в. Напрасно вы так Скорняковым пренебрегаете!

Я б л о ч к о в (скрестив руки на груди). Я вам сказал: уходите!

С к о р н я к о в. Никуда вы от Скорнякова не денетесь, ангел вы мой. (Уходит.)

Я б л о ч к о в (Глухову). Как дела на мосту, Николаша?

Г л у х о в (мрачно). Работают…

Я б л о ч к о в. Тебе бы надо было поехать к Александринскому театру, проверить, как там действует освещение, а потом…

Г л у х о в. Я никуда не поеду. Я не могу, Павел… Не спрашивай меня ни о чем… (Быстро уходит в соседнюю комнату, безнадежно махнув рукой.)

Ч и к о л е в. Что с ним?

Я б л о ч к о в. Николай!.. (Хотел пойти следом за Глуховым, но вдруг медленно опустился на диван.)

Ч и к о л е в. Павел Николаевич! Э, да вам дурно, батенька! Ну-ка, ложитесь, ложитесь… Вы ведь трое суток не смыкали глаз… Ну куда это годится!

За дверью голос Марии: «Павел Николаевич здесь?»

Я б л о ч к о в (тихо). Маше только ничего не говорите, Владимир Николаевич.

Входит  М а р и я.

М а р и я. Павел!

Я б л о ч к о в (поднимается с дивана). Машенька!

М а р и я. Ты здоров! Ну, слава богу! А то я волновалась… (Чиколеву.) Здравствуйте, Владимир Николаевич! Он два дня дома не был.

Я б л о ч к о в. Разве уже прошло два дня? Как дома? Что делает Тосик? Он еще не спит?

М а р и я. Павел! Скоро уже утро!

Я б л о ч к о в. Разве? Да, да, действительно. Но зачем ты тогда вышла из дома? Ведь тебя могли обидеть. Сейчас я провожу тебя.

М а р и я. Нет, нет, не нужно, я побуду здесь. Я вам принесла поесть. (Чиколеву.) Вы, наверное, тоже еще не обедали. Садитесь, я сейчас накрою. (Накрывает скатертью письменный стол, достает из корзинки бутылку вина, тарелки.)

Я б л о ч к о в. Потом, Машенька, потом! Я совсем не голоден. Я должен идти…

Ч и к о л е в. Нет, оставайтесь здесь. Я пойду к мосту. Если будет нужно, я вас позову.

М а р и я (наливает вина). Посошок на дорогу.

Ч и к о л е в (поднимает стакан). За что?

Я б л о ч к о в. За русский свет!

Ч и к о л е в. Охотно! (Выпивает вино, кланяется и поспешно уходит.)

Я б л о ч к о в. А почему ты так озабочена?

М а р и я. Нет, нет… Дома все благополучно… Ты не видел Елену? Она не была здесь?

Я б л о ч к о в. Нет, не была. (Жадно ест.) А я, оказывается, голоден.

М а р и я. Вчера к нам на квартиру приезжал жандармский офицер. Они ищут Елену.

Я б л о ч к о в. Что им сделала Елена?

М а р и я. Она выступала на сходке рабочих металлического завода. Там бастуют уже третий месяц. Полиция проследила ее. Елена живет в Петербурге по чужому паспорту. Она заходила ко мне утром. Я думаю, что она состоит в тайной организации… Нужно ее предупредить!

Я б л о ч к о в. А ты стала трусихой, Маша! За всех боишься! Сейчас идет бой, а тот, кто испугался в бою, — пропал. Вот и Глухов тоже что-то совсем раскис, бедняга. Поговори, узнай, что с ним, Мария.

Г л у х о в (появляется в дверях с саквояжем в руках). Это неправда, Павел! Я ничего не боюсь.

Я б л о ч к о в. Почему у тебя чемодан?

Г л у х о в. Я уезжаю.

Я б л о ч к о в. Куда?

Г л у х о в. Не спрашивай меня ни о чем. Я должен ехать.

Я б л о ч к о в. Ты — мой друг, мой помощник, моя правая рука… И хочешь бросить меня одного? Сейчас?

М а р и я. Куда вы едете, Николаша?

Г л у х о в. К себе в Черниговскую губернию.

Я б л о ч к о в. Надолго?

Г л у х о в. Не знаю! Дай мне руку и ни о чем не спрашивай. Положите и вы вашу руку, Машенька…

Входит  Е л е н а. Она в темном скромном платье работницы. На голове косынка.

Е л е н а. Добрая ночь!

Я б л о ч к о в. С какими вестями вы пришли, Елена? Неужели опять с плохими?

Е л е н а. На этот раз с хорошими. Но у меня та этот раз другая фамилия и другое имя. Зовут меня уже не Елена, а Надежда.

М а р и я. Помните, Николаша, как вы хотели, чтоб ее звали Надеждой? Ваша мечта сбылась.

Я б л о ч к о в. Да. Наша мечта сбылась. Мечта пришла, и ты, Николай, не узнал ее. Когда мечта становится былью, ее многие не узнают.

Е л е н а. Почему вы так говорите?

Я б л о ч к о в. Он уезжает от нас. Струсил, испугался. Когда мы жили в мастерской, изобретали и делали опыты, он был моим другом. Теперь он беглец.

Г л у х о в (вспыхнул). Врешь, Павел! Зачем ты это сказал? Я никогда не был трусом и изменником. Я не хотел, чтоб ты знал… Но раз ты заговорил, слушай! Полгода меня преследовали анонимные письма, угрозы, требования, чтоб я покинул тебя и уехал. Иначе… Я тебе об этом не говорил. Что они могут сделать? — думал я. И вот сегодня я получил известие, что мое черниговское имение, дом моего отца — все сгорело. Они подожгли его. На месте дома — куча пепла. Там остались мать и сестры. Одни, без куска хлеба, без крова. И против них же возбуждено дело о поджоге. Вот почему я принужден покинуть тебя. Вот почему я не хотел тебе этого говорить… Елена, поедемте со мной. Я знаю, что вас ищет полиция. У вас здесь нет родных. А там, в Чернигове, мы устроимся, вас никто там не найдет. Ну, пожалуйста! И мне будет не так тяжело расставаться с Павлом. Поедемте сегодня, Елена?..

Е л е н а. Нет, Николай Гаврилович. Я останусь в Петербурге. Вы знаете, что я не распоряжаюсь собой.

Г л у х о в. Но вам опасно здесь жить.

Е л е н а. Да, опасно. Я остаюсь здесь, Николай Гаврилович.

Г л у х о в. Если вам когда-нибудь понадобится моя помощь, дайте мне знать… Ну, я успею еще на утренний поезд. Прощайте, Машенька! Прощай, Каштановая Борода! Впрочем, теперь уже Седая Борода.

Я б л о ч к о в. Прощай… И прости меня.

М а р и я. Посидим перед дорогой…

Все садятся.

Г л у х о в. Ну… (Встает.) Не забывайте!

Быстро уходит. Мария провожает его.

Я б л о ч к о в (смотрит на Елену). Почему вы не уехали с Глуховым?

Е л е н а (подводит его к окну). Смотрите, Павел Николаевич… Вот Петропавловская крепость. Там томятся мои друзья. Обнорский, Лопатин… Они знают, что я пока на свободе. Они верят мне. Я должна заменить их. Не вы ли всегда учили верности?

Я б л о ч к о в. Политическая борьба меня не касается. Я борюсь за электричество.

Е л е н а. Вы думаете одним электричеством облагодетельствовать мир?

Я б л о ч к о в. Моими изобретениями я борюсь за лучшую жизнь. Но я не думал, что это будет все так трудно…

Е л е н а. Павел Николаевич! Сегодня от узников Петропавловской крепости мне передали для вас подарок.

Я б л о ч к о в. Подарок?

Е л е н а. Да. Кольцо… Оно сделано из стальной проволоки. Вместо бриллианта — камень от стены Петропавловской крепости. Два месяца это кольцо шло с того берега Невы сюда. Оно прошло через много рук. Его передавали тайком, запеченное в хлебе, в прощальном рукопожатии ссыльных… Снимите камень. Там письмо.

Я б л о ч к о в (рассматривает кольцо, снимает камень, вынимает бумажную ленту, читает). «Да здравствует солнце, да скроется тьма!»

Е л е н а. Берегите этот подарок, Павел Николаевич. Его вам поднесли люди, обреченные на смерть.

Я б л о ч к о в (целует кольцо). А вы молодец, Елена! Если бы вы знали, как сейчас для меня дорог этот подарок! (Надевает ни палец кольцо. Набрасывает бекешу.) Я иду на мост. Уже сводят пролеты. Иду зажигать фонари!

Открывается дверь и вбегает  Ш а р а п о в.

Ш а р а п о в. Несчастье, Павел Николаевич!

Я б л о ч к о в. Что такое?

Ш а р а п о в. Фомин, помощник ваш… Вместе с люлькой в воду… Кто-то подрезал тали… Упала люлька в Неву…

Я б л о ч к о в. Фомин?! Что с ним?

Ш а р а п о в. Голова у него проломлена… Помирает он, Павел Николаевич… Разрешите его сюда внести?

Я б л о ч к о в. Да, да…

На черной матросской шинели  д в а  м а т р о с а  вносят перевязанного  Ф о м и н а.

Сюда кладите! На диван!..

Фомина кладут на диван.

(Склоняется над Фоминым.) Что с тобой, Чибис?

Ф о м и н (чуть слышно). Кажись, помираю, ваше благородие… (Шевелит губами.)

Я б л о ч к о в. Что ты, Чибис?

Ф о м и н. Ведь это они тали подрезали, думали, вы опять в люльку полезете, сами за работой следить… Счастье это, говорю, что заместо вас я там был… Счастье…

Тишина. Шарапов смотрит на Фомина, трогает его за руку. Снимает бескозырку.

Ш а р а п о в. Упокой, господи, душу раба твоего…

Матросы снимают бескозырки.

Я б л о ч к о в (становится на колени перед диваном). Чибис, открой глаза! Чибис, не оставляй меня… Чибис… (Рыдает, не стыдясь своих слез, лежа на полу у изголовья дивана.)

За окном свистки. Шарапов выбегает на балкон, быстро возвращается.

Ш а р а п о в (наклоняется к Яблочкову). Павел Николаевич, полиция! Жандармский полковник с ними.

Я б л о ч к о в (быстро встает с колен, смотрит на Елену). Елена!

Е л е н а. Они ищут меня. (Идет к двери.)

Я б л о ч к о в (хватает ее за руку). Подождите… Шарапов! Направо есть маленькая дверь в Летний сад. Выведи барышню так, чтоб никто не видел. (Матросам.) А вы… ни слова…

Ш а р а п о в. В них можете не сомневаться, ваше благородие… (Елене.) Идемте, барышня!

Быстро уходит вместе с Еленой. Едва они скрылись, из входной двери появляются полковник  А р а т о в  и  д в а  п о л и ц е й с к и х.

А р а т о в (козыряя). Здравствуй, Павел. Ты разрешишь обыскать квартиру? Здесь скрывается государственная преступница Сомова.

Я б л о ч к о в (стоит, скрестив руки на груди). Никакой Сомовой здесь лет.

А р а т о в. Агенты видели, как она входила сюда.

Я б л о ч к о в. Шапку долой, полковник Аратов! Тут лежит русский человек, отдавший жизнь за торжество света. Шапку долой!

Аратов смотрит на диван, на грозную фигуру Яблочкова и медленно снимает фуражку.

З а н а в е с.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Отдаленное пение цыганского хора, хлопанье пробок, звон бокалов… Двухкомнатный номер в Демидовской гостинице на Невском проспекте. Из окна видна Екатерининская площадь перед Александринским театром, памятник, сквер, пять электрических фонарей на площади, подъезд театра. Предвечернее время. Горят дрова в камине. На стене большая афиша, извещающая о публичной лекции Яблочкова. Открыты двери в коридор, откуда несутся звуки пения и пьяные голоса.

За столом  С к о р н я к о в  читает меню, перед ним  л а к е й.

С к о р н я к о в. На три персоны обед. Для начала икорки зернистой с горячим калачом. Икру на льду подавай! Устриц две, нет, три дюжины. Молочный поросенок, заливной, холодный. Ботвинья. Стерляжья уха. Консоме. Кому что нравится. Кулебяки не забудь. Бараний бок с кашей. Куропаток! Дупелей! Парфе-гренадин. Кофе. Сигары. Все…

Л а к е й. Пить что будем, Василий Васильевич?

С к о р н я к о в. Водка замороженная! Вдова Клико! Мумм! Кларет.

Лакей записывает.

С к о р н я к о в. Ступай! Стой! Ты Демидову скажи, что я нынче иностранцев, знатных гостей угощаю. Чтоб кулебяка была как в раю! Понял? Чтоб стерлядь в ухе дышала. Чтоб бок бараний от жиру лопался. Да, фруктов, груш там, слив… Земляники.

Л а к е й. Откуда сейчас земляника, Василий Васильевич? Осень на дворе.

С к о р н я к о в. Чтоб была земляника! Это меня не касается, какая там у вас погода на дворе.

Л а к е й. Слушаюсь!

Стук в дверь. Входят  Ж е н е й р у з  и  Г и л л а р д.

С к о р н я к о в. Вы уже здесь, родные! Прошу, прошу сюда, располагайтесь. (Разливает по бокалам шампанское.) Дорогих гостей нашего любезного отечества здесь, в столице Санкт-Петербурге, я нижайше приветствую и радуюсь, что вижу в превосходном состоянии здоровья! (Лакею.) Пшел!

Лакей уходит.

Ж е н е й р у з. Мы проделали этот большой путь сюда, я из Парижа, мистер Гиллард вдвое больший, для того чтобы…

Г и л л а р д. Говорить о деле, а не произносить тосты.

Ж е н е й р у з (мягко поправляет его). Говорить о деле и время от времени произносить тосты.

Л а к е й  возвращается.

Л а к е й. К вам дама, Василий Васильевич!

С к о р н я к о в. Ко мне? Дама?

Л а к е й. Видная такая, под вуалем.

С к о р н я к о в. Гони.

Л а к е й. Никак нельзя. Они настаивают. По срочному делу, говорят.

Г и л л а р д. Я не хотел бы здесь с кем-либо встречаться…

С к о р н я к о в (открывая занавес алькова). Тогда прошу вас, любезнейшие. Здесь вам будет удобно!

Женейруз и Гиллард скрываются в алькове.

(Лакею.) Зови!

Лакей открывает дверь. Входит  М а р и я  Н и к о л а е в н а. Она в пальто и в шляпе, под густой вуалью.

(Удивлен.) Сударыня?

Мария Николаевна поднимает вуаль.

Вы! Мария Николаевна… Матушка! Чему обязан такой чести?

М а р и я. На одну минуту… Я решилась приехать сюда к вам, в гостиницу, господин Скорняков…

С к о р н я к о в. Что-нибудь случилось с Павлом Николаевичем?.. Говорите, дражайшая, любезнейшая…

М а р и я. Павел Николаевич очень плохо себя чувствует… Он не знает, что я поехала к вам… Не выдавайте меня. Я прошу вас, я молю вас отменить сегодняшнюю лекцию. Доктор запретил ему выступать. Но он не слушает доктора. Он не слушает и, меня… Уговорите его отменить лекцию…

С к о р н я к о в. Бриллиантовая! Что я могу сделать?! Я и сам против публичных лекций. К чему это ведет? Только озлобляет владельцев газовых компаний, плодит врагов… А лекции Павла Николаевича подливают маслица в огонь. Ай-ай-ай! Ведь я же первый противник лекций этих. И первый страдалец. Сколько я от них терплю! Но я не обижаюсь — они гений, тут ничего не поделаешь, надо терпеть.

М а р и я. В вашей власти отменить сегодняшнюю лекцию.

С к о р н я к о в. Ни боже мой! Афиши расклеены. Все билетики проданы. Да и интерес огромный. Весь ученый Петербург сегодня на лекцию собирается. Сам великий князь Константин Николаевич будут.

М а р и я. Назначьте лекцию на другой день.

С к о р н я к о в. Невозможно-с! Скандалы! Я ведь предупреждал. И первый скандал поднимут Павел Николаевич. Они умирающие придут на лекцию.

М а р и я. Но что же делать теперь, господин Скорняков?

С к о р н я к о в. Ума не приложу!

М а р и я (опускает вуаль). Простите… (Идет к двери.)

С к о р н я к о в (задерживает ее). Изумрудная! Уговорите вы их поспокойнее быть нынче. А то ведь они как понесут, тут никому пощады нет. А вы предупредите их, голубушка… Вы у самой сцены в ложе сядьте и платочком взмахните, как начнут они горячиться. Они на вас посмотрят, да и успокоятся. И насчет газовиков как заведут: дескать, князья тьмы! Враги прогресса!.. Вы сразу платочком, вот эдак… Авось все я обойдется.

Стук в дверь. Входит полковник  А р а т о в.

Ба, Виктор Степанович, сокол вы мой ясный! Чему обязан?

А р а т о в. Проезжал мимо и вдруг увидел у подъезда коляску, запряженную парой вороных. Мне знакома эта коляска. Госпожа Яблочкова, здравствуйте! Вы не помните меня?

М а р и я. Признаться, нет. (Быстро уходит.)

С к о р н я к о в (провожая ее). Помните, дражайшая. Белый платочек… Взмах, леший взмах платка… (Возвращается.)

А р а т о в (резко.) Когда это кончится?

С к о р н я к о в. Что, любезнейший?

А р а т о в. Правительство обеспокоено деятельностью вашего товарищества. Электричество — это хорошо, кто спорит! Но шум, который поднимают газеты по поводу Яблочкова, вечные упреки в том, что министр не оценил по достоинству великое изобретение, лекции, борьба с газовыми компаниями — все это принимает нежелательный характер.

С к о р н я к о в. Но мы-то тут при чем, отец вы наш?

А р а т о в. В своих беседах с друзьями Яблочков не щадит ни царской фамилии, ни конкурентов, ни нас…

С к о р н я к о в. Он и нас не щадит!

А р а т о в. Правительству известны заграничные связи Яблочкова. Лавров, Лопатин… Они друзья этого, как его… Карла Маркса! Яблочков широко помогает русским эмигрантам — нам это тоже известно. Его покровитель, великий князь Константин, не знает, как избавиться от своего протеже. Не очень-то приятно великому князю слышать упреки в покровительстве нигилистам. При первом удобном случае, а случай этот не замедлит представиться, великий князь Константин Николаевич откажется от Яблочкова.

С к о р н я к о в. А что же с нами будет, благодетель?

А р а т о в. Вместе с Яблочковым могут заодно и вам снять голову. Сегодняшняя лекция…

С к о р н я к о в. Опять эта проклятая лекция!

А р а т о в. Если сегодняшняя лекция снова превратится в политическую демонстрацию, вам будет плохо, господин Скорняков.

С к о р н я к о в. Мне и так плохо, Виктор Степанович!

А р а т о в. Отвечать за лекцию будете вы, господин Скорняков.

С к о р н я к о в. Виктор Степанович!

А р а т о в. Да, пока Виктор Степанович. Но я могу оказаться и просто полковником!

С к о р н я к о в. Ваше высокое благородие! Отменим эту лекцию.

А р а т о в. Будет полезно. (Уходит.)

С к о р н я к о в (провожает его и возвращается). Господи всемогущий! Зачем ты положил меня между молотом и наковальней! (Открывает занавес алькова.) Прошу вас!

Из алькова выходят  Ж е н е й р у з  и  Г и л л а р д.

Г и л л а р д. Вы напрасно так встревожены, Скорняков.

С к о р н я к о в. Слышали! Нужно отменить лекцию.

Г и л л а р д. Не нужно. Этот полковник, жандарм, подкуплен газовыми обществами.

С к о р н я к о в. Не думаю.

Г и л л а р д. Я это знаю. Фирма Гейнц ему заплатила довольно дорого. Я ведь также компаньон газовой фирмы и просматриваю секретные отчеты. Впрочем, это не так важно.

С к о р н я к о в. Как не важно? Как не важно?!

Ж е н е й р у з (брезгливо). Мы приехали сюда совсем не для того, чтоб присутствовать при истериках.

Г и л л а р д. Лекция должна состояться, как бы ни были плохи дела вашего товарищества.

С к о р н я к о в (спокойно). А наши дела, голубчики, не так уж плохи.

Г и л л а р д. Не юлите, Скорняков. Я знаю ваши активы. Ваш баланс у меня в кармане. Вы скрываете от пайщиков дефицит. Но очень скоро вы не сможете скрывать. Вы то, что называется одинаково на всех языках мира: банкрот. Наступит крах. И вас поведут по мосту, освещенному фонарями Яблочкова, туда…

С к о р н я к о в. Куда?

Ж е н е й р у з. В Петропавловскую крепость.

С к о р н я к о в. Что вы, ласковые! Туда водят только политических. А нас за что же?

Г и л л а р д. Тогда вас поведут в другое, не менее уютное место. У вас сейчас только один выход. Слушайте меня внимательно. Томас Альва Эдисон изобрел электрическое освещение.

С к о р н я к о в. Через четыре года после Яблочкова и Лодыгина.

Г и л л а р д. Это не имеет никакого значения. Сегодня «Генеральное общество электрического освещения по методу Эдисона» — самое мощное общество в мире. Сюда вложены капиталы Моргана, Лоурея, мои… Мелкие электрические компании вливаются в в наше общество, если не хотят быть раздавленными. Французский синдикат вместе с милейшим Женейрузом сегодня не больше, чем отделение нашего Общества.

Ж е н е й р у з. Да, да! Но наш синдикат все же называется французским.

Г и л л а р д. Он так называется. Вам, Скорняков, нужно последовать этому примеру. Вы станете нашим отделением. Мы вас будем финансировать, но мы вас будем и контролировать.

С к о р н я к о в. Но как нам избавиться от Яблочкова. Он слишком известен.

Г и л л а р д. А мы и не будем бороться с Яблочковым. С ним будут бороться газовые общества. А это огромная сила. Пусть погаснет русский свет и разорится ваше товарищество.

С к о р н я к о в. Позвольте, а мы? Как же это можно допустить?

Ж е н е й р у з. Вы не сможете сопротивляться. Яблочкова вышлют из России.

Г и л л а р д. Земной шар мал. Он никуда от нас не скроется. В его лабораториях будет взрываться гремучий газ. И его выдумки сгорят, как эти поленья.

Ж е н е й р у з. И когда он нищий вернется к себе на родину, в Саратов, его имение будет сожжено.

Г и л л а р д. Мы вытравим из памяти людей эту фамилию — Яблочков, так же как и фамилию Лодыгин. Никто никогда не будет называть электрический свет русским светом.

С к о р н я к о в. А как же будет с Россией, господа?

Г и л л а р д. На полгода Россия снова погрузится во мрак. Газовые общества будут торжествовать. А через полгода мы задушим газовиков голыми руками. Это не Яблочков. С ними борьба будет проще, быстрее. Посоветуйтесь с вашими коллегами, где лучше сидеть: на шкатулке с акциями и кредитными билетами или на тюремной скамье.

Ж е н е й р у з. Соглашайтесь, Скорняков.

Скорняков подходит к стене, срывает афишу, комкает ее и бросает в камин. Огонь охватывает бумагу. За стеной цыганское пенье, выкрики, плач.

Г и л л а р д. Это ваши друзья веселятся в соседнем номере, Женейруз?

Ж е н е й р у з. Да, газовые общества обещают угостить нас сегодня вечером на лекции Яблочкова нет большим спектаклем.

Г и л л а р д. Не слишком ли они там резвятся?

Ж е н е й р у з (стучит тростью в стену). Воронович!

Г и л л а р д (Скорнякову, глядящему на огонь в камине). Ваше товарищество первое время будет называться русским товариществом. Вы будете директором. Затем вы перемените название. Но вы останетесь нашим представителем в России, как Женейруз во Франции.

Входит  В о р о н о в и ч, пьяный, с салфеткой на шее и с бокалом в руке.

Ж е н е й р у з. Как дела, мсье Воронович?

В о р о н о в и ч. Отлично, Женейруз! У нас все готово.

Ж е н е й р у з. Вы рассядетесь в разных концах зала.

В о р о н о в и ч (обиделся). Меня не надо учить, Женейруз!

Ж е н е й р у з. Я надеюсь, что вы и ваши друзья будут трезвыми сегодня?

В о р о н о в и ч. Слово дворянина! По какому сигналу мы должны начать обструкцию?

Г и л л а р д. Белый платок! Белый платок в руках жены Яблочкова. Следите за ложей.

С к о р н я к о в (оторопело). Белый платок? Позвольте… но… ведь я в другом смысле…

Г и л л а р д. Пусть они воспользуются вашим советом, Скорняков. Яблочков болен. Этим тоже не следует пренебрегать.

В о р о н о в и ч. Белый платок? (Записывает на манжете.)

С к о р н я к о в. Господа!.. Господа!.. Нельзя же так…

Г и л л а р д. Мне пора. (Кивнув Скорнякову, выходит.)

Женейруз и Воронович идут за ним. Скорняков один. Входит  л а к е й, за ним  д в о е  д р у г и х  с блюдами и тарелками. В дверях — ц ы г а н е.

Л а к е й. Позволите подавать? Парфе-гренадин! Мумм! Кларет!

С к о р н я к о в. К черту! (Разбивает бутылку.) Водки подавай! Капусты! Соленых огурцов! (Запускает тарелкой в зеркало.) Продал! Гения! Богатыря продал! Свечи неси! Отпевай меня! (Ложится на диван.) Отпевай меня, чавалы! Отпевай меня, искариотского!

Цыгане поют.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

В большом театральном помещении Петербурга происходит лекция Яблочкова. Правая ложа у сцены пуста. Налево в ложе  М а р и я  Н и к о л а е в н а, рядом с ней  Ч и к о л е в. В ложе и в партере  С к о р н я к о в, Л о д ы г и н, ж у р н а л и с т ы, у ч е н ы е, с т у д е н т ы  и  р а з н а я  п у б л и к а. На сцене большой стенд, на нем три ряда подготовленных к опытам фонарей и различных образцов ламп. За столом  п р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Большое количество стульев для президиума. Ни один стул не занят. По бокам стола две электрических свечи в круглых матовых колпаках. Они освещают стоящего на кафедре  Я б л о ч к о в а. Он говорит спокойно, иногда обращаясь к ложам, иногда к партеру, иногда глядя на жену, держащую в руках белый платок.

Я б л о ч к о в (заканчивает лекцию). Вопрос об электрическом освещении в последние годы стал сильно занимать общественное мнение. Оно стало угадывать, что в недалеком будущем электричество сделается дешевым и удобным способом освещения. От Ломоносова, Василия Петрова и до Чиколева, Лодыгина протянулась цепь открытий и изобретений, осветивших темный мир. Без этих трудов и открытий я один ничего не создал бы… Сейчас эти задачи решены.

Аплодисменты. Яблочков кланяется, сходит с кафедры и садится у края президиума.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Раньше, чем господин Яблочков продолжит демонстрацию своих приборов освещения, возможно, у кого-нибудь из публики найдутся вопросы к изобретателю?

Г о л о с  и з  п у б л и к и. Почему пусты места в президиуме?

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Эти места предназначены для членов правления товарищества «Изобретатель Яблочков и компания».

Д р у г о й  г о л о с. Яблочков здесь, а где же «компания».

Смех в зале.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Очевидно, господа предприниматели по какой-либо уважительной причине не желают занимать эти места.

Ч и к о л е в (встает в ложе). Господа предприниматели получили анонимные письма о том, чтоб они не смели появляться сегодня на лекции, ибо в противном случае их ожидают большие неприятности.

Шум в зале.

С к о р н я к о в (с места). Это неправда! Ложь!

Ч и к о л е в. Если неправда, господин Скорняков, почему вам не сесть за председательский стол.

С к о р н я к о в. Отсюда лучше будут видны опыты.

Ч и к о л е в. Вы хотите сказать, что со стороны виднее?

Смех. Председательствующий звонит в колокольчик.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Я прошу соблюдать порядок!

В о р о н о в и ч (в полной тишине). Пусть Яблочков расскажет, как он обокрал Эдисона!

Яблочков поднимается. Мария с тревогой смотрит на мужа и поднимает платок. И сразу по этому сигналу в одной части зрительного зала начинается шум, свист, топот, мяуканье. Председательствующий звонит, пока не стихает шум.

Я б л о ч к о в (переждав шум, сдержанно). Есть два пути получения электрического света. Первый путь…

Г о л о с  и з  п у б л и к и. Первый путь — изобретение, второй путь — похищение этого изобретения.

Я б л о ч к о в (повысив голос). Первый путь — это свеча или дуговая лампа, которые вы здесь видите. Второй путь — это лампы накаливания, изобретенные присутствующим здесь господином Лодыгиным. Как дуговые лампы, так и лампы накаливания изобретены пять лет тому назад в России, когда великий американец Эдисон еще не думал об электрическом освещении. Академия наук присудила Лодыгину за лампочку накаливания Ломоносовскую премию. Сейчас на нашем заводе начинается производство угольных ламп накаливания, горение которых я имел честь сегодня вам продемонстрировать.

Поднимается  г о с п о д и н  с книгой в руках.

Г о с п о д и н (размахивая книгой). В моих руках находится брошюра, которая цифрами — да, господин Яблочков, цифрами! — доказывает невыгодность, невыносимую дороговизну вашего освещения.

Я б л о ч к о в. Я знаю эту книжонку. В ней добросовестно скомбинировано вес, что только было говорено против свечи.

Г о с п о д и н. Цифры!..

Я б л о ч к о в. Цифры и взяты наиболее извращенные.

Г о с п о д и н. Голословно!

Я б л о ч к о в (повышает голос). Цифры расходов здесь указаны в два с половиной раза выше официальной цены!

Г о с п о д и н. Вы ни в чем не убедили меня, господин Яблочков.

Я б л о ч к о в. Зато я убедился, что встречал этого господина раньше, на моих лекциях в Париже. Это друг Фонтена, управляющего обществом динамических машин Грамма… Это они с Фонтеном кричали на весь Париж, что электрическая свеча гореть не может, дает в колпаке всего одиннадцать рожков, что она тухнет. Но свеча тем временем горит, дает в колпаке тридцать рожков и не тухнет. Дело не только в свечах! Сегодня они таковы, завтра могут быть иными. Разговор идет о всей системе электрического освещения, предложенной нами. Этого не понимают или делают вид, что не понимают, наши противники.

Мария Николаевна снова поднимает платок и снова в одной части зрительного зала начинается свист, шиканье, топот.

С к о р н я к о в (поднимается). Это бог знает что такое! (Публике.) Господа! От имени правления товарищества «Изобретатель Яблочков и компания» я заявляю, что правление не несет никакой ответственности за сегодняшнее выступление изобретателя Яблочкова и оставляет поведение лектора на его совести.

Ч и к о л е в (из ложи). На его совести легче оставить, чем на вашей, ибо у вас ее нет, господин Скорняков!

На сцену поднимается  ч е л о в е к  в  п е н с н е.

Ч е л о в е к  в  п е н с н е. Господа! Я врач, лечу больных. Стоимость электричества меня не касается. Меня беспокоит другое.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Что вас беспокоит, доктор?

Ч е л о в е к  в  п е н с н е. Со дня на день увеличивается количество моих пациентов. Да, да, ко мне приводят людей, ослепших от электрического освещения.

Ч и к о л е в. А к вам не приходят люди, пострадавшие от солнечного освещения?

Ч е л о в е к  в  п е н с н е. Не превращайте в фарс трагедию, господин Чиколев!

Выходит пожилой человек с маленькой седой бородкой, широкими скулами, с тяжелым взглядом из-под насупленных бровей. Не спрашивая разрешения председательствующего, он занимает кафедру. Это  С е ч е н о в.

С е ч е н о в. Я тоже врач. Вместе с профессором Мечниковым мы делали опыты о влиянии электрических лучей на глаз человека. То, что говорил сейчас этот господин, к сожалению, мой коллега, — невежество или провокация. Никакого вреда от электрического освещения для здоровья человека нет и не может быть, если им сознательно не злоупотреблять. Мы еще станем свидетелями, когда электрическими лучами будут лечить людей!

Ч е л о в е к  в  п е н с н е. Как ваша фамилия, доктор?

С е ч е н о в (резко). Сеченов!

Аплодисменты в публике. Восторженные юные голоса: «Браво Сеченову!», «Знаем Сеченова!», «Браво Мечникову!», «Браво Сеченову!»

Сеченов идет со сцены в зрительный зал, оттуда на сцену поднимается  т о л с т ы й  м у ж ч и н а. Он широко улыбается и вначале располагает к себе аудиторию.

Т о л с т ы й  м у ж ч и н а. Я, знаете, не профессор! Я владелец рыбных и мясных магазинов на Невском.

Г о л о с. Очень приятно!

Т о л с т ы й  м у ж ч и н а. Не знаю, как там насчет науки и прочего, а насчет нашего дела, торговли, скажу. От лица моих собратий, владельцев крупных магазинов, и от своего лица скажу. Свечки эти, электричество то есть, отпугивают, знаете, покупателей. Освещение ваше, господин Яблочков, придает товарам нашим мертвый вид. Как-то неудобно, господин Яблочков.

Г о л о с. А продавать дохлятину удобно? Нужно торговать свежим товаром, господин купец!

Т о л с т ы й  м у ж ч и н а. Наши товары известны всем. Вот и в Лондоне и в Париже были такие точно жалобы. Я получил, знаете, письма от наших собратий. В Лондоне даже существует такая комиссия в парламенте ихнем, чтоб, знаете, решить дело о вреде электрического освещения для торговли.

Г о л о с а. Ложь! Неправда! Этого не может быть!

Л а ч и н о в. Нет, господа, это правда!

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Предоставляю слово профессору Лачинову.

Купец уходит со сцены. На кафедре  Л а ч и н о в.

Л а ч и н о в. Лондонская комиссия была похожа на средневековый процесс над ведьмами. Комиссия образовала род суда. И производила дознания совершенно таким же порядком, как производится судебное следствие. Подсудимым являлось электричество. Длинной вереницей перед столом судебного заседания проходили обвиняемые и свидетели. Стенографы записывали их показания. Стены были увешаны чертежами и диаграммами, на которые ссылались обвинители. Как и сегодня здесь, но в гораздо большем количестве там были и «пострадавшие» — акционеры газовых компаний. Не было такой грязи и клеветы, которые не выливались бы из уст обвинителей. Достопочтенные лорды — авторы этого балагана — были изобличены и пригвождены к позорному столбу английским физиком Тиндалем. Он зажег свечу русского изобретателя Яблочкова и воскликнул: «Под этим резким светом пусть убегут тени прошлого, лежащие поперек пути самоотверженных деятелей научного и технического прогресса!» К этим словам мне нечего добавить, господин председатель.

Под аплодисменты он сходит с трибуны. Поднимается  а д в о к а т.

А д в о к а т. Господа! Нас всех не менее господина Лачинова интересует научный и технический прогресс. Но если этот прогресс служит целям ниспровержения существующего строя, нас это пугает. Ну Яблочков! Ну свечи! Ну электричество! Нас не удивишь электричеством!

Г о л о с. Вас ничем не удивишь!

А д в о к а т. Господа! Расходы по электрическому освещению лягут тяжелым грузом на наши плечи, на плечи народа в виде налогов и новых податей.

Ч и к о л е в. Это говорит юрисконсульт газовой компании Гейнца!

А д в о к а т. Я выступаю сейчас не от имени газовой компании, а от своего имени. Газовые компании не против электричества! Они даже просят у думы отдать электричество в их руки!

Ч и к о л е в. В этом все дело!

Шум в зрительном зале прерывается. В правую ложу входит  в е л и к и й  к н я з ь  К о н с т а н т и н  Н и к о л а е в и ч  в сопровождении  с в и т ы . Они усаживаются. Великий князь делает знак председательствующему продолжать лекцию. Его появление подбодрило адвоката. Запрокинув голову, упоенный своим красноречием, он с новым пылом продолжает свою речь.

А д в о к а т. Да, мы против товарищества Яблочкова потому, что подозрительные элементы, смутьяны и не патриоты пользуются вашим изобретением, господин Яблочков, для того, чтобы снова втянуть страну в смуту. Почему здесь не выступают разные нигилисты, лающие из всех подворотен на наш строй, на нашего государя?! Почему вы скрываете от всех, господин Яблочков, ваши подозрительные связи с разными Обнорскими и Лопатиными? Вы думаете, мы не знаем слов, которые сказал друг вашего друга, преступника Лопатина, некий Карл Маркс? Я напомню вам. Он сказал, что революция в Европе не задушена, что те, кто теперь торжествует победу, не догадываются, что успехи естественных наук подготовляют новую революцию. (Читает.) «Царствование его величества пара, перевернувшего мир в прошлом столетии, окончилось, на его место станет неизмеримо более революционная сила — электрическая искра!» (С поклоном к ложе великого князя.) Смею советовать прислушаться к этим словам, ваше высочество!

Г о л о с. Донос! Провокация!

Адвокат удаляется со сцены. Из-за кулис появляется пожарный  б р а н д м а й о р. Он что-то шепчет председательствующему, косясь на ложу.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. С внеочередным словом должен выступить брандмайор Бурлаченко.

Б р а н д м а й о р (застенчиво переминаясь с ноги на ногу и покашливая в кулак). Так что у нас есть много жалоб насчет пожаров от электрических проводов. Да вот и сейчас у Казанского собора и на Васильевском сгорели четыре дома. От, значит, проводов этих. Так что приказ начальника пожарной охраны города генерала Путинцева прекратить здесь собрание и спокойно, значит, расходиться по домам, потому никаких новых опытов с электричеством не будет дозволено.

Шум в зрительном зале.

Я б л о ч к о в (выходит вперед и обращается к ложе великого князя). Я прошу разрешения обратиться к вашему императорскому высочеству.

Великий князь кивает головой.

Я могу немедленно прекратить лекцию, повинуясь распоряжению генерала Путинцева. Но как это будет выглядеть в глазах общественного мнения. Не даст ли это повод для излишних, не слишком лестных разговоров в Петербурге и во всей Европе?

В е л и к и й  к н я з ь (отвернувшись от Яблочкова, негромко, с явным раздражением в голосе). Вы можете производить свои опыты.

Я б л о ч к о в. Благодарю, ваше императорское высочество. Мы перейдем к демонстрации опытов, господа! Выключите газ, он нам больше не нужен.

Брандмайор сходит со сцены, пятясь задом и с опаской поглядывая на ложу великого князя. Великий князь встает и демонстративно уходит. За ним свита. Д в а  с л у ж и т е л я  выдвигают на первый план сцены столик, на котором стоят подсвечники с электрическими свечами под белым колпаком. Мария Николаевна тревожно наблюдает за Яблочковым. Он встречает ее взгляд и улыбается ей. Затем подходит к ее ложе и берет у нее из рук платок. Осторожно вытирает руки, снимает с пальца кольцо, подаренное Еленой, прячет его в платок и кладет платок во внутренний карман сюртука. Идет к столику и снимает с подсвечника колпак. В подсвечнике несколько свечей, но пока горит только одна. Тишина в зрительном зале. Яблочков начинает демонстрацию опытов.

Свечи, сообразно их назначению, делают различной величины и с различными изолировками, дающими различные оттенки света. Глиняные изолировки дают свет фиолетовый. Алебастровые — розовый. Применение специальных солей дает свет голубой, зеленый… Сейчас вы увидите.

Гаснет свет. Мгновение полная тишина, а затем крики: «Зажгите же наконец!». «Что за безобразие!», «Эх ты, ноченька!» Свист, хохот, мяуканье, улюлюканье. Возмущенные голоса: «Выведите хулиганов!», «Полиция, где полиция!»

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Милостивые государи и милостивые государыни! Я прошу вас спокойно сидеть на своих местах. Произошла поломка.

С л у ж и т е л и  вносят две стеариновые свечи и керосиновую лампу и ставят их на стол председательствующего. Когда слабый свет освещает сцену и ложи, видно, что на сцене нет Яблочкова.

Г о л о с. А где же изобретатель?

Д р у г о й  г о л о с. Сбежал!

Возвращается  Я б л о ч к о в. Своим громовым голосом он перекрывает шум в зрительном зале.

Я б л о ч к о в. Я требую тишины и порядка.

Сразу молчание в зале.

Какие-то негодяи, проникшие сюда, перерезали провода. Сейчас провода срастят, и я буду продолжать опыты.

Аплодисменты.

И если бы сейчас здесь не осталось ни одного человека, я все равно продолжал бы свои опыты. Это бы меня не остановило. И если бы обрушились эти стены, я все равно продолжал бы свои опыты.

Еще сильнее аплодисменты.

Итак, свечи, как вы видите…

Г о л о с. Мы не видим! Темно!

Д р у г о й  г о л о с. Зажгите лучше газ.

Я б л о ч к о в (громко). Свечи для уличного, театрального и комнатного освещения, как вы видите…

Г о л о с. Мы не видим.

Л а ч и н о в. Тише!

А д в о к а т. Мы не позволим издеваться над нами!

В о р о н о в и ч. Долой!

Снова шум, и снова председательствующий звонит в колокольчик. На сцену поднимается высокий сутуловатый человек с бородкой и длинными волосами, падающими на воротник застегнутого наглухо сюртука. Это  М е н д е л е е в.

М е н д е л е е в. Продолжайте, господин Яблочков. Мы, ваши друзья, со вниманием слушаем вашу лекцию и следим за вашими опытами.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Вы хотите что-либо добавить к речи лектора, профессор?

М е н д е л е е в. Нет. Я хочу занять место в президиуме, хотя и не имею чести состоять членом правления товарищества.

Я б л о ч к о в. Благодарю вас, профессор Менделеев!

Г о л о с  и з  п у б л и к и. Ура Менделееву!

Из темноты зрительного зала несется «ура» в честь Менделеева. На сцену выходит  Л о д ы г и н. Полное лицо, длинные усы, слегка прищуренные глаза под пушистыми бровями. Держится очень скромно, почти застенчиво. Говорит тихим голосом.

Л о д ы г и н. Я тоже не имею чести состоять членом правления товарищества, и я тоже хочу занять место в президиуме. Моя фамилия Лодыгин.

Из зала выходит третий человек — это  Ч и к о л е в. Он садится за стол рядом с Менделеевым и Лодыгиным.

Ч и к о л е в. Вы позволите?

Из зала поднимается  Л а ч и н о в  и садится за стол президиума.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Я думаю, господа, члены правления «Изобретатель Яблочков и компания» не будут протестовать против того, что их места в президиуме заняли ученые, изобретатели, инженеры…

Долгие несмолкающие аплодисменты, крики «ура», и вдруг загорается электрическая свеча на столе.

Продолжайте, господин Яблочков, ваши опыты.

Я б л о ч к о в. Продолжаем опыты по дроблению электрического света. Вот эти фонари со свечами соединены по-старому, последовательно, и питаются постоянным током. Гаснет или портится один фонарь или даже одна свеча в фонаре, — гаснут все последующие. Так было раньше.

В полной тишине Яблочков производит опыты. Он подходит к столу и включает ряд фонарей.

Но сделанные по нашим заказам электромашины дают нам сейчас альтернативный, то есть переменный ток. Нами достигнуто разделение электрической энергии, и если погаснет одна свеча, все последующие будут гореть! (Делает такой же опыт с другим рядом фонарей.) Таким образом, с помощью изобретенных мною бобин, работающих только на переменном токе, даже при последовательном включении, от одного источника тока можно получить любое количество независимо горящих ламп. Включите лампы по всей сцене!

Загораются лампы на сцене. Шум восторга в зрительном зале. Вступает невидимый оркестр. Резкие, прорезающие тьму аккорды Первого фортепианного концерта Чайковского. Победная мелодия света.

Зажгите свет в зале!

Загораются фонари по всему зрительному залу.

Зажгите большую люстру!

Загорается люстра. Свет заливает театр.

Русский свет зажегся над миром. И никто никогда не погасит его! Он будет гореть через пятьдесят и через сто лет. Наши счастливые потомки будут сидеть в этом зале, освещенные электрическим светом. И вместе с этим светом мы отдаем им нашу жизнь, наш труд, нашу кровь. (Он берет со стола электрическую свечу. Во всю мощь звучит оркестр.) Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Он стоит посреди сцены, высоко подняв электрическую свечу.

З а н а в е с.

1950

КАРАВАН Драма в трех действиях, семи картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Б а р о в  В л а д и м и р  С е р г е е в и ч — вице-адмирал.

Щ е р б а к  Т и м о ф е й  Н и к о л а е в и ч — контр-адмирал.

Щ е р б а к  Н и к о л а й  Т и м о ф е е в и ч — его сын, капитан-лейтенант.

К и р а  П е т р о в н а — жена Николая.

Т и м о ф е й — их сын.

Д я д и ч е в  Ф е д о р  И в а н о в и ч — капитан-лейтенант.

Б о й к о  В а с и л и й  И в а н о в и ч — старший краснофлотец.

Н а т а ш а — администратор в гостинице «Полярный Круг».

Л и д а  С о й к и н а — парикмахер.

Р и г м е н — риер-адмирал.

Л а й ф е р т — агент по поставкам.

Э д  К е н е н — капитан торгового парохода.

Ф р э н к  М а к к р и — капитан торгового парохода.

А л ь б е р т  Э р с к и н — матрос.

В эпизодах:

А д ъ ю т а н т  Б а р о в а.

А д ъ ю т а н т  Щ е р б а к а.

А д ъ ю т а н т  Р и г м е н а.

С л у г а  Л а й ф е р т а.

С и г н а л ь щ и к.

П о м о щ н и к  к о м а н д и р а.

В а х т е н н ы й  о ф и ц е р.

М и ч м а н  Г р и г о р ь е в.

С т а р ш и н а  Х о х л о в.

С т а р ш и н а  Г а л и у л и н.

Д и л л  М е з л и — негр.

М а т р о с  «К о р д е л и и».

Д ж и м м и.

Р а д и с т.

С т а р п о м.

П е р е в о д ч и к.

С т ю а р д.

М о р я к и — советские и американские.

Действие происходит в 1942 году.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Большая, во всю стену, карта Ледовитого океана. Кабинет контр-адмирала Щербака, вырубленный в скале. Окон нет. Справа и слева две двери: одна в штаб и на командный пункт, другая в приемную. За занавеской — койка, покрытая суконным матросским одеялом, умывальник. На широком письменном столе — телефонные аппараты, динамик с сигнальной лампочкой. В углу столик, на котором коньяк и бисквиты.

В кабинете вице-адмирал  Б а р о в, контр-адмирал  Щ е р б а к  и агент по поставкам мистер  Л а й ф е р т. Все трое примерно одного возраста — им по пятьдесят лет. Широкий шрам от виска до подбородка пересекает лицо Щербака. Баров седой, подтянутый, суховатый. Лайферт в просторном сером костюме со значком «V» в петлице, веселый. Слуга Лайферта держит в руках длинную плоскую коробку.

Л а й ф е р т. Разрешите, дорогой контр-адмирал, в знак моего уважения и дружбы поздравить вас с пятидесятилетием, пожелать долгих лет жизни, здоровья, победы над нашим общим врагом! Желаю вам долго, счастливо жить после победы.

Б а р о в. Вы можете поздравить контр-адмирала заодно и с орденом. Контр-адмирал награжден сегодня орденом Ленина.

Л а й ф е р т. Тогда примите мои двойные поздравления! От имени пароходной компании «Братья Пэнз», интересы, которой я здесь представляю, разрешите передать этот небольшой подарок. (Делает знак слуге.) Раскройте.

Слуга раскрывает коробку и вынимает маленькие макеты судов.

Это океанские транспорты, входящие в состав каравана, плывущего к нашим берегам. (Прикрепляет макеты, к карте.) «Пэтриот», «Корделия», «Питсбург», «Магдалина», «Джексонвилль», «Тексас»…

Щ е р б а к. Передайте мою благодарность «Братьям Пэнз».

Л а й ф е р т. Я знал, что эти игрушки доставят вам удовольствие. (Делает знак слуге, тот уходит.)

Щ е р б а к (наливает коньяк в рюмки). Прошу!

Л а й ф е р т. За победу! За вас! За вашего сына капитан-лейтенанта Щербака, храброго продолжателя славной династии!

Щ е р б а к. За наших союзников!

Л а й ф е р т. У меня нет сына. Но у меня есть младший брат. Он мне дороже сына. Он убежал из дому и поступил добровольцем на флот, тоже хочет участвовать в битвах за Россию. Будем надеяться, что этот караван — прекрасный пролог к открытию второго фронта в Европе. Мы докажем господам Тафтам и прочим изоляционистам реальность Северного морского пути, мы заткнем их собачьи глотки! (Барову.) Я увижу вас еще, вице-адмирал?

Б а р о в. Вряд ли. Сегодня улетаю. Вызывает Москва.

Л а й ф е р т. Передайте привет Москве. Скажите, что Лондон и Вашингтон тронулись. Тронулись к вашим берегам.

Б а р о в. Наши берега известны своим гостеприимством. Надеюсь, что это путешествие будет благоприятно для всего мира.

Л а й ф е р т. И неблагоприятно для негодяя Гитлера. (Жмет руки, уходит.)

Б а р о в. У тебя утомленный вид. Не спал?

Щ е р б а к. Мало. Только закрыл глаза — поздравления. Из Москвы, с Балтики, из Владивостока, с Черного моря…

Б а р о в. Недоволен?

Щ е р б а к. Очень доволен, Володя. Очень! Но как-то не привык… Пятьдесят лет, шутка!

Б а р о в. Недавно еще мы с тобой мальчишками были, краснофлотцами… А теперь ты уж дед. Сколько лет внуку?

Щ е р б а к. Девять.

Б а р о в. Тоже Тимофей?

Щ е р б а к. Да. Тимофей Николаевич Щербак.

Б а р о в. Сноха здорова?

Щ е р б а к. Живет с мальчишкой в Ульяновске, тоскует, мужа ждет, отчаянные письма пишет, сюда рвется. Ведь она врач.

Б а р о в. Есть для тебя еще один подарок. Военный совет решил откомандировать в Самарканд, в Военную академию, десять боевых командиров, проявивших себя хорошо здесь, на Севере. Нужно и о будущем подумать, мало ли что предстоит!

Щ е р б а к (стараясь понять, к чему клонит Баров). Правильно.

Б а р о в. И среди этих десяти боевых командиров твой сын Николай. Он храбро воевал, пусть теперь поучится, флотоводцем будет. Недаром твою фамилию носит.

Щ е р б а к. Почему же меня не спросили?

Б а р о в. Насколько я помню, совершеннолетие в восемнадцать лет. А ему двадцать девять. Завтра отправляться. Корабль сдаст стажеру. Приедет в Москву, оттуда завернет в Ульяновск, заберет Киру, мальчишку — и в Самарканд. Ты чего надулся?

Щ е р б а к. Не поедет он.

Б а р о в. Прикажут — поедет.

Щ е р б а к. Я его не пущу.

Б а р о в (вскипел). Как это ты его не пустишь? Он что, не военный моряк? А ты не контр-адмирал?

Щ е р б а к. Вот потому что контр-адмирал, и не пущу. Как это выглядит? Едва год повоевал — в тыл? Почему же вы ставите меня в такое положение? Как он своим товарищам в глаза будет смотреть? Мне что, каждому офицеру, каждому матросу нужно объяснять, что без моего участия, меня не спросив, его — в академию?

Б а р о в. О себе думаешь? Не о флоте, не о войне, не о сыне — о себе.

Щ е р б а к. Я за Красный флот пролил свою кровь еще в гражданскую. Никогда я не нарушил ни одного приказа. И сейчас я думаю не о себе.

Б а р о в. Ты мне свою автобиографию не рассказывай, я ее не хуже тебя знаю. Перед войной все равны.

Щ е р б а к. Не поедет Николай, знаю его.

Б а р о в. Он откажется — его дело, он вправе. Но ты обязан передать ему решение Военного совета. И потребовать, чтоб выполнил. Ну, посуди сам, нужны будут нам после войны образованные, храбрые офицеры? Чего молчишь?

Щ е р б а к. Николай — мой единственный сын. Кроме него, нет у меня никого. Очень я хочу, чтоб он жил, чтоб учился, служил флоту… Хорошо, я передам ему ваш приказ.

Б а р о в. И будешь с ним говорить не как отец, а как контр-адмирал. Ты найдешь в себе силы, я знаю, что найдешь. К вечеру корабли в часовой готовности. Гитлеровцы проявляют подозрительную активность. (Остановился, посмотрел на Щербака.) Что, тяжела морская служба?

Щ е р б а к. Тяжела, товарищ вице-адмирал.

Б а р о в. Ты что лохматый такой? Постригись. Скоро, возможно, придется высоких гостей встречать. Будь здоров. (Уходит.)

Из приемной входит  а д ъ ю т а н т.

Щ е р б а к. Что там?

А д ъ ю т а н т. Звонили ваш сын и капитан-лейтенант Дядичев, хотят лично поздравить.

Щ е р б а к (смотрится в зеркало над умывальником). Вызвали Гусева?

А д ъ ю т а н т. Он ранен во время бомбежки госпиталя. Я пригласил парикмахера из города.

Щ е р б а к. Сильно ранен Гусев?

А д ъ ю т а н т. Нет, легко. Осколок в плечо… Обещают через неделю выписать.

Щ е р б а к. Давайте сюда вашего нового парикмахера. Николаю позвоните, пригласите сюда минут через двадцать. И Дядичев пусть приходит.

Адъютант открывает дверь, пропускает парикмахера и уходит. Парикмахер  Л и д а, девушка лет девятнадцати, курносая, беленькая, в целлофановом заграничном плаще, с противогазом через плечо. Она заметно робеет и говорит низким, грубоватым голосом.

Л и д а. Здравствуйте. Вас под бокс или под польку?

Щ е р б а к (рассматривает сводку). Под бокс? Не нужно. Немного подравняйте.

Л и д а. Меня ваш адъютант из города на катере привез. (Снимает противогаз, вынимает оттуда халатик, ножницы, одеколон, салфетки. Сбрасывает плащ, надевает халат.)

Щ е р б а к (внимательно наблюдая за ее приготовлениями). А вот посторонние вещи в противогазе носить не положено.

Л и д а. Если не положено, и не буду. У меня сумочки нету.

Щербак садится в кресло. Лида обвязывает его салфеткой, начинает стричь.

Щ е р б а к. Что это у вас руки дрожат?

Л и д а. Никогда не стригла такого большого начальника.

Щ е р б а к. Вы где работаете?

Л и д а. В гостинице «Полярный Круг». Ну конечно, там приходилось стричь разных больших людей. И наших, и заграничных. Несколько раз стригла Героев Советского Союза. Между прочим, сына вашего, капитан-лейтенанта Николая Щербака, два раза, так что вы не волнуйтесь, практика у меня есть, я вам не испорчу, я кончила курсы на «отлично», если желаете, могу аттестат показать. Он у меня тут, в противогазе.

Щ е р б а к. Не нужно, не нужно…

Л и д а. Вам сбоку побольше снять или поменьше?

Щ е р б а к. Поменьше.

Л и д а. А это, что, шрам такой ужасный, от войны или от рождения.

Щ е р б а к. От войны.

Л и д а. От этой или еще от старой?

Щ е р б а к. От старой.

Л и д а (тихо). Позвольте вас поздравить, товарищ контр-адмирал.

Щ е р б а к. Вы мне чуть ухо не отстригли.

Л и д а. А вы не вертите головой. Я говорю: поздравляю, товарищ контр-адмирал.

Щ е р б а к. Спасибо.

Л и д а. Я вас не только от своего имени, но и от имени всех четырех парикмахеров нашего города. Я вот, когда на катере ехала сюда, думала: если не страшный — скажу, а если страшный — промолчу…

Щ е р б а к. Ну, и какой я оказался?

Л и д а. Седоватый.

Щ е р б а к. Может, подкраситься?

Л и д а. Нет, некрасиво будет.

Щ е р б а к. Вот и я думаю — некрасиво.

Л и д а. Вам сверху побольше снять или поменьше?

Щ е р б а к. Поменьше.

Л и д а. Бриться будем?

Щ е р б а к. А нужно?

Л и д а. Нет, вы бритый. Одеколоном будем?

Щ е р б а к. Будем. А что вы мне сказать хотели, если не страшный?

Л и д а. Мне очень на фронт хочется, товарищ контр-адмирал. Вы извините, что я к вам с мелочами лезу, но ведь как такой случай упустить. Я уж и в военкомат ходила, а там мне отказали: нам, говорят, вы, как парикмахер, на данном этапе войны больше нужны.

Щ е р б а к. Правильно сказали.

Л и д а. Я сейчас английский язык с одной девушкой прохожу. Много слов уже выучила. Я разведчицей могу быть или краснофлотцем, зенитчицей. Я смелая, я для победы на любой подвиг пойду. У меня семьи нет, все они под бомбами погибли здесь в городе… Мать, то есть, погибла, а отец от ожогов умер в больнице… Вот ведь кончится война, У каждого человека спросят: а где ты был, как помогал фронту? Что я отвечу?

Щ е р б а к. Скажешь, что парикмахером была. И все тебя уважать будут за это. (Встает, снимает салфетку.) Готово? Прекрасно! (Звонит.) Сын не пришел еще?

Входит  а д ъ ю т а н т.

А д ъ ю т а н т. Нет еще. Старший краснофлотец принес ящик какой-то. Говорит, подарок от Николая Тимофеевича.

Щ е р б а к. Интересно, что за подарок. (Заходит за занавеску.)

Адъютант выходит. Входит  В а с и л и й  Б о й к о  с высоким квадратным ящиком. Лида укладывает инструмент в противогаз.

Б о й к о (рапортует). Старший краснофлотец Бойко явился… (Увидев Лиду.) Здравствуйте.

Л и д а (пожимая плечами). Здрасьте.

Б о й к о. Может, вы думаете, что мы не знакомы? И я с вами здороваюсь нахалом? Нет, извините, мы знакомы.

Л и д а. Что-то не помню.

Б о й к о. Я у вас брился.

Л и д а. У меня тысячи бреются.

Б о й к о. И вы меня еще порезали. А я еще взял книгу жалоб и предложений и написал: «Выражаю благодарность мастеру Лиде за хорошее обслуживание». И якорь нарисовал.

Л и д а. У вас еще такие бачки были?

Б о й к о. Нет, бачек у меня не было.

Л и д а. Усы?

Б о й к о. И усов не было. Вот такой, как сейчас. Только помоложе. Месяц назад.

Л и д а. Не помню.

Щ е р б а к  выходит из-за занавески, вытирает лицо полотенцем, надевает китель, звонит.

Входит  а д ъ ю т а н т.

Щ е р б а к. Парикмахера накормите и вместе с фельдъегерем на моем катере отправьте в город.

Л и д а. Спасибо, товарищ контр-адмирал. Вы о моей просьбе не забудете?

Щ е р б а к. Не забуду.

Адъютант и Лида уходят.

Б о й к о. Разрешите передать вам, товарищ контр-адмирал, от командира боевого корабля «Вихрь» Николая Тимофеевича Щербака привет. (Передает ящик.)

Щ е р б а к (открывает ящик, вынимает оттуда баян). «Полтавская фабрика баянов и гармоний Мищенко и Пащенко». Откуда его Николай вытащил?

Б о й к о. Говорили, это старый ваш инструмент, в Ленинграде на вашей бывшей квартире в разбомбленном доме остался. А один летчик, дружок Николая Тимофеевича, сосед ваш, был в Ленинграде, разыскал под обломками и с собой на самолете прихватил. Совсем в негодном виде. А мы с Николаем Тимофеевичем и с капитан-лейтенантом Дядичевым отремонтировали его своими силами к этому дню.

Щ е р б а к (смотрит на баян). На нем еще отец играл. Ай да Николка, придумал подарок! (Надевает на плечо, пробует взять аккорд.) Разучился! Зря время тратили. (Внимательно смотрит на краснофлотца.) Ваша фамилия Бойко?

Б о й к о. Так точно.

Щ е р б а к. Вы рулевой на «Вихре»?

Б о й к о. Так точно.

Щ е р б а к. Это вас в прошлом году травило у руля во время воздушного налета?

Б о й к о. Так точно. Под вашим флагом в первый боевой поход ходили.

Щ е р б а к (передает ему баян). Умеете?

Б о й к о. Не шибко. (Наигрывает украинскую песню.)

Щ е р б а к. Вы что же, качки не переносите?

Б о й к о. Нет, качку я переношу. А как начали над нами пикировать… Очень с непривычки томно.

Щ е р б а к. Вас тогда на берег списали?

Б о й к о. Нет, капитан-лейтенант Щербак не позволил. Я, сказал, вижу, как он свой животный страх превозмогает. С тех пор я в тринадцати походах был.

Щ е р б а к. Я, когда служил в шестнадцатом году на корабле «Святой Симеон», тоже испугался в первом бою. Потом ничего, пообвыкся.

Б о й к о. А сперва томно было?

Щ е р б а к (смеется). Томно!

Входит  Н и к о л а й. Он высок, румян, что-то девическое есть в его лице, в улыбке. Он тихо говорит, жесты его сдержанны. Войдя, он застенчиво здоровается с отцом. Бойко прячет баян в ящик.

Н и к о л а й. Поздравляю!

Щ е р б а к. Вспомнил?

Н и к о л а й. Не мудрено. Во всех газетах напечатано.

Щ е р б а к. Надо было сказать: «Вспомнил. Я этот день всегда помню». Эх, ты! А за подарок спасибо, сынок.

Из динамика голос: «Товарищ контр-адмирал! Вас просит начальник штаба флота».

(Сыну.) Жди! (Уходит.)

Н и к о л а й. Что это у вас такой торжественный вид? Словно не он, а вы именинник?

Б о й к о. Есть причина, товарищ командир.

Н и к о л а й. Я, когда входил сюда, девушку встретил, парикмахера из гостиницы. Лида ее зовут?

Б о й к о. Она.

Н и к о л а й. Ваша?

Б о й к о. Моя.

Н и к о л а й. Поговорили вы с ней?

Б о й к о. Поговорили. Хорошо так поговорили. Она только мое лицо позабыла. Бачки, говорит, у меня были. И усы. Да ведь это и смешно требовать, чтоб она всех запомнила. У нее тысячи людей бреются. А на тысячу — она одна.

Н и к о л а й. Так уж и одна!

Б о й к о (убежденно). Одна!

Н и к о л а й. Ну, раз одна, дело серьезное.

Возвращается  Щ е р б а к.

Б о й к о. Разрешите идти, товарищ контр-адмирал?

Щ е р б а к. Идите. Значит, больше не будет томно на мостике?

Б о й к о. Нет, не должно, товарищ контр-адмирал. (Уходит.)

Щ е р б а к. Как там на корабле у тебя?

Н и к о л а й. Чинимся помаленьку. Дырки штопаем. Скоро опять в море.

Щ е р б а к. Да… Скоро… Только… на этот раз без тебя.

Н и к о л а й. А я что же?

Щ е р б а к. А ты на поезд Москва — Ульяновск… Берешь Киру, Тимошку… Куйбышев — Самарканд. Военный совет посылает в академию десять лучших боевых командиров. В том числе тебя. Можешь гордиться.

Н и к о л а й. Горжусь.

Щ е р б а к. Ну вот и хорошо. Дальние проводы, лишние слезы. Самолетом отправить тебя нельзя, зайдешь в штаб, получишь броню на поезд. Корабль сдашь стажеру. Комдиву даны указания. Будь здоров. (Углубляется в бумаги.)

Н и к о л а й. Минуточку.

Щ е р б а к. Что еще?

Н и к о л а й. Я не поеду, товарищ контр-адмирал.

Щ е р б а к. Поедешь. Как миленький.

Н и к о л а й. Нет, не поеду.

Щ е р б а к. Ты как разговариваешь? Встать! Что это еще за болтовня? Я передаю тебе приказ командования. Ну что ты, с ума сошел.

Н и к о л а й. Я прошу вас, товарищ контр-адмирал, разговаривать со мной как с офицером флота. Я не поеду. Я имею право отказаться. Это ведь не боевое задание. Кончится война — поеду в академию, в училище, куда пошлете… А сейчас…

Щ е р б а к. Чудак! Ну, что я тебе буду доказывать то, что ты и так знаешь. Твои возражения известны. Дескать, я молод и еще не воевал как следует, только в тринадцати боевых походах участвовал, я, дескать, сын твой, неудобно, я коммунист. Да и с командой, дескать, жалко расставаться, привык я к ним… Так?

Н и к о л а й. Так.

Щ е р б а к. Не будь ты моим сыном — послали бы тебя?

Н и к о л а й. Наверно, послали бы.

Щ е р б а к. И что бы ты тогда сказал?

Н и к о л а й. Не знаю, что бы я сказал тогда. Да, конечно, ведь и молод, и не воевал еще, и коммунист, и с командой жалко расставаться. Так и Коля Фролов говорил, когда отказывался. И его просьбу уважили, оставили здесь. Да ведь я сын твой! Зачем же ты предлагаешь это мне, зачем кричишь на меня, зачем оскорбляешь? Не поеду, товарищ контр-адмирал.

Щ е р б а к. Продумал?

Н и к о л а й. Продумал.

Щ е р б а к. Думай еще.

Н и к о л а й. Хочется до конца войны дожить, и поучиться, и Тимошку вырастить, и с Кирой быть вместе. Но я ничего не могу добавить к тому, что сказал.

Щ е р б а к. Думай еще.

Н и к о л а й. Мне нужно возвращаться на корабль.

Щ е р б а к. Пиши рапорт.

Н и к о л а й. Сейчас писать?

Щ е р б а к. Можешь сейчас. (Показывает на стол.)

Николай садится за стол.

Так вот и пиши, как мне сказал… (Ходит по кабинету, искоса взглядывает на сына.) Яйца курицу учить стали.

Н и к о л а й (дописал, встает, отдает бумагу). Прошу передать.

Щ е р б а к (внимательно перечитывает рапорт). Хорошо… Я доложу.

Н и к о л а й. Можно идти?

Щ е р б а к. Стой. (Подходит к Николаю, прижимает к себе.) Правильно, сынок. Много я сегодня подарков получил, а это, пожалуй, самый дорогой. И самый тяжелый подарок. Пусть так и будет. (Вздохнул.)

Н и к о л а й. Баян видел?

Щ е р б а к. Видел. (Взял баян, заиграл тихую песню.)

Входит  а д ъ ю т а н т.

А д ъ ю т а н т. Капитан-лейтенант Дядичев просит разрешения.

Щербак кивает, адъютант выходит и возвращается с  Д я д и ч е в ы м. Федор Иванович Дядичев — ровесник Николая и прямая противоположность ему. Он среднего роста, коренастый, скуластый, угрюмый, резкий, вспыльчивый.

Д я д и ч е в. Разрешите, товарищ контр-адмирал, в этот день…

Щ е р б а к (раздраженно). Слышал я сегодня уж раз пятьдесят. Ты бы что-нибудь новенькое.

Д я д и ч е в (упрямо). Разрешите в этот день поздравить вас. И вашего сына. И передать только что полученную телеграмму от Киры.

Щ е р б а к. От снохи? (Берет телеграмму.) Добилась назначения в городскую больницу к нам. На днях здесь будет.

Н и к о л а й. А Тимошка?

Д я д и ч е в. С бабкой в Ульяновске останется. Сюда с детьми не пускают.

Н и к о л а й. Ну, Кира! Добилась своего.

Щ е р б а к. Вы чего на коньяк уставились? Это дипломатический. Хотите?

Д я д и ч е в. Хотим.

Щ е р б а к. Можете. Мне нельзя, у меня… Впрочем, налейте. Ну, за боевые успехи?

Д я д и ч е в. Естественно. И за ваше… так сказать…

Н и к о л а й. За батьку!

Щ е р б а к. За меня уже пили! Лучше за тебя и за Федора. В один день вы в училище поступили, в один день кончили, в один день на флот прибыли…

Д я д и ч е в. А помнишь, Коля, как ты меня домой в первый раз привел, после экзаменов? Пойдем, говорит, обедать, отца нет, он на подводной лодке «Барс» плавает. А вы дома. В столовой разувшись сидели, на баяне играли.

Щ е р б а к. На этом самом.

Д я д и ч е в. У вас больно свирепый вид был, товарищ контр-адмирал. Откуда, думаю, у такого тихого Николашки такой громкий отец.

Щ е р б а к. Я и сам удивляюсь. Откуда у меня такой тихоня?

Зажигается лампочка на динамике.

(Николаю и Дядичеву.) Ждите. (Уходит.)

Д я д и ч е в. Киру встречать поедем?

Н и к о л а й. Обязательно. Если я в море буду — встречай ты. А если… Ну, сам понимаешь, война… Будь другом ей, Тимошке отцом.

Д я д и ч е в. Ничего не случится. Дурак.

Н и к о л а й. Да ведь это так. На всякий случай. Давай, пока старик не вернулся… (Подходит к столику, хочет налить.)

Неожиданно возвращается  Щ е р б а к. Николай и Дядичев отскакивают от стола.

Щ е р б а к. Хороши соколики! Отставить. Юбилей кончен. Вам в море выходить — встречать союзные транспорты. Слышите?

Н и к о л а й. Слышим.

Д я д и ч е в. Прямо как у Гоголя: «Слышу, батько!»

Щ е р б а к. Эх ты, темный, надо знать классику. Там сын крикнул, а Тарас ответил: «Слышу!»

Д я д и ч е в. Пожалуй, правильно.

Щ е р б а к. Правильно, правильно… Ступайте на свои корабли. Киру встречу, устрою, не беспокойся. (И у самой двери, привычно-спокойно, как часто говорит.) Желаю успеха.

Н и к о л а й. Служим Советскому Союзу.

Уходят. Щербак смотрит им вслед. Затем подходит к карте… Далекая песня… Огромная, во все зеркало стены, карта Северного театра военных действий… Волнуется море. Бегут облака.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Мостик боевого корабля. Рулевая рубка. За ней штурманская и радиорубка. На мостике командир корабля  Н и к о л а й  Щ е р б а к. У штурвала руля  Б о й к о. Наверху  д в а  с и г н а л ь щ и к а. Несмотря на летнее время на моряках теплые барашковые шапки, свитеры, ватники, брезентовые плащи. На командире кожаный реглан. Негромкая команда, доклады сигнальщиков и рулевого. Незакатное летнее полярное солнце, окаймленное светящимся оранжевым дымком, оказывается то справа, то слева, в зависимости от эволюции корабля.

Н и к о л а й (говорит в переговорную трубу, как всегда, негромко, медленно). Запишите в вахтенный журнал. В два часа был замечен силуэт горящего корабля. Оказался пароход торгового флота Соединенных Штатов «Пэтриот». Капитан приказал команде высаживаться на шлюпки. Сторожевой корабль «Вихрь» готовится принять на борт команду с союзного парохода.

Б о й к о. На румбе двести.

Н и к о л а й. Так держать. Вы что-то сказали, Бойко?

Б о й к о. Нет, товарищ командир. Молчу. Думаю.

Н и к о л а й. Сигнальщики, усилить наблюдение за морем и воздухом! (Смотрит в бинокль.) Большой транспорт!

Б о й к о (про себя). Эх, служба морская соленая. Жаль мне, Лида, что не видите вы всей этой красоты сейчас… И облака над самым кораблем, и брызги прямо по губам бьют, и чайка… Далеко от берега залетела… Знаете, Лида, очень я к морю привык. Даже непонятно, как без него раньше обходился. Я, когда на берегу, все море вижу… Сплю ночью, а мне море представляется. Вот такое, как сейчас. Темное, военное.

Н и к о л а й. О чем думаешь, рулевой?

Б о й к о. Как всегда, товарищ командир: по морю ходишь — о земле думаешь. На румбе двести.

С и г н а л ь щ и к. К борту подходит шлюпка с капитаном.

Н и к о л а й. Стоп! (Передвигает ручку машинного телеграфа.)

Голос помощника: «Принимаем на борт капитана союзного корабля». На мостик поднимается  п о м о щ н и к, за ним рыжий пьяный  М а к к р и, без фуражки, с пледом на плечах. Затем, в кожаном пальто, красивый, видно чрезвычайно расстроенный, капитан  Э д  К е н е н. Затем — долговязый, молчаливый матрос, американец  А л ь б е р т  Э р с к и н.

К е н е н (представляется). Captain of United States Steamship «Patriot» Edward Canan, Wellington, Delaware[1].

Н и к о л а й. Щербак.

М а к к р и. Маккри! Маккри! Маккри!

К е н е н (здоровается за руку с Николаем и с вахтенным офицером). Не повезло! Не повезло! Не повезло!

М а к к р и (запел).

An old lady in bed

She wore a lilian hat…

(Сел на ступеньку.)

Б о й к о (фыркнул). О!

К е н е н. Тринадцать суток мы идем по этому проклятому океану и трое суток отбиваемся от подводных лодок, от самолетов, от всякой мрази. Трое суток никто на «Пэтриоте» ни на секунду не сомкнул глаз.

М а к к р и (оглядывает мутным взглядом Николая и других). Дьявол… Каналья…

К е н е н. Это мой старый друг Маккри, капитан парохода «Корделия». Вчера вечером его пароход торпедировала немецкая подводная лодка. Мы его приняли на борт, а сегодня… Если представить себе жизнь в аду — там рай!

М а к к р и (вынимает флягу, делает глоток, затем протягивает Николаю). Джин!

Н и к о л а й. Нет, благодарю, вас.

К е н е н (показывает на свой корабль). Горит! Этот негодяй спустил фугаску в середину корабля…

Н и к о л а й. На корабле остались люди?

К е н е н (с достоинством). Сэр, когда вы еще учились в школе, я уже плавал по океанам… Я ушел последним… или сгорел бы вместе с ним…

Н и к о л а й. Вы не хотите спуститься в кают-компанию?

К е н е н. Нет. Я хочу до последней секунды видеть мой пароход.

Н и к о л а й. Вы обнаружены немецкими самолетами. Они наведут сюда надводные корабли.

К е н е н. Вы хотите добить транспорт торпедой? На это тяжело решиться, сэр, но это единственный выход.

Н и к о л а й. Погасить огонь на «Пэтриоте» невозможно?

К е н е н. Нет, сэр. Два кочегара сгорели живьем… Если бы вы знали этих людей! А на «Пэтриоте» авиамоторы, танки, дальномерные приборы для артиллерии… Надо топить, чтоб не досталось немцам… К чертовой матери!

М а к к р и (вынимает пистолет, стреляет в море). Дьявол! Дьявол!

К е н е н. Маккри, ведите себя прилично! (Николаю.) Простите его, сер, бедняга почти невменяем с горя.

Н и к о л а й (помощнику). Проводите мистера Маккри в каюту. Дайте ему… сами знаете чего. Пусть поспит.

П о м о щ н и к (к Маккри). Прошу, сэр. (Уводит Маккри вниз.)

К е н е н. Спасибо!.. Вы знаете, что было с ним сегодня ночью? Он хотел застрелиться… Всю ночь я утешал его. А сейчас я сам… капитан без парохода.

Н и к о л а й. Адмирал Нельсон говорил, что капитан всегда прав. Потеряв судно, он заслуживает, чтоб ему дали другое.

К е н е н. К сожалению, его мнение не обязательно для пароходной компании «Братья Пэнз».

Николай нажимает звонок. Появляется  к р а с н о ф л о т е ц-р а с с ы л ь н ы й.

Н и к о л а й. На мостик мичмана и старшину Хохлова!

Р а с с ы л ь н ы й. Есть. (Убегает.)

А л ь б е р т  Э р с к и н, матрос-американец, подходит к Бойко и кладет ему руку на плечо.

А л ь б е р т (вынимает жвачку изо рта и протягивает Бойко). Кочишь?

Б о й к о (отрицательно качает головой, вынимает из кармана пачку папирос, отдает Альберту). «Беломор». Бери, закуривай.

А л ь б е р т (кладет пачку за пазуху. Пожимает руку Бойко). Русски. Привет. Америка.

Б о й к о (пожимает ему руку). Мелитополь.

На мостик поднимаются  с т а р ш и н а  и  м и ч м а н.

Н и к о л а й (мичману). Возьмите двух комендоров, механика, старшего краснофлотца Бойко и еще пять краснофлотцев. Идите на шлюпке капитана Кенена к транспорту. Доложите состояние парохода. (Старшине.) Смените Бойко у руля.

Мичман убегает. Старшина становится за штурвал вместо Бойко.

Б о й к о. Жизни своей не пожалею, товарищ командир.

Н и к о л а й (обнимает Бойко). Будь здоров, матрос!

Бойко уходит.

К е н е н. Куда вы их послали, я не понял?

Н и к о л а й. Утопить ваш транспорт мы еще успеем. Успеем и уйти от немцев, у меня хороший ход. Я приказал моим матросам осмотреть «Пэтриот». Может быть, удастся взять его на буксир.

К е н е н. Они могут взорваться! Я пойду с ними. Если суждено, мы взорвемся все вместе.

Н и к о л а й. Я не хочу рисковать вашей жизнью, мистер Кенен.

К е н е н. Э! Моя жизнь не стоит сейчас пуговицы.

Н и к о л а й. Шлюпка отошла… Следить за воздухом! Удвоить посты наблюдения. Радировать на базу.

Плеск волн. В молчании стоят на командирском мостике Николай Щербак, Эд Кенен, рулевой Хохлов, сигнальщики.

Затемнение, музыка, снова свет.

С и г н а л ь щ и к. Товарищ командир! Семафор с «Пэтриота».

Н и к о л а й. Наши матросы уже на «Пэтриоте».

С и г н а л ь щ и к. Вася! Вася Бойко на мостике!

Н и к о л а й. Читайте.

С и г н а л ь щ и к. Докладывает мичман Григорьев: «Пожар ликвидируем. Выгорела крыша трюма, часть надстройки. Жду доклада механиков. Машины в порядке». Докладывает старшина рулевых: «Система управления в порядке». Докладывает мичман: «Огонь ликвидирован. Транспорт может идти самостоятельно. Прошу разрешить поднять сигнал — личному составу транспорта вернуться на пароход».

Н и к о л а й. Дайте приказ команде «Пэтриота». Личному составу вернуться на пароход. Шлюпки бросить.

С и г н а л ь щ и к. Подпись?

Н и к о л а й. Капитан Кенен. (Кенену.) Согласны?

К е н е н. Зачем вы меня спрашиваете? Действуйте, как считаете нужным. Спасибо вам, сэр. Нет такой силы, сэр, которая бы заставила меня забыть ваш подвиг… (Матросу.) Пожмите, Альберт, руку русскому капитану…

А л ь б е р т (отрывая пуговицу от куртки, отдает Николаю). Please, sir![2] При-вет! Нью-Джерси! «Беломор».

Н и к о л а й (хлопает себя по карманам, ищет, что бы дать матросу. Вынимает расческу). Возьмите. На память.

А л ь б е р т (срывает с головы берет, причесывается). Thank you, sir![3] (Прячет расческу.) Бе-ри! За-ку-ри-вай!

К е н е н (кричит вниз). Маккри! На шлюпку!

Голос помощника: «Спустить шлюпку!»

А л ь б е р т (жмет руку Николаю). Шлупка! Возь-ми-те! На память! Ме-ли-тополь. «Беломор». Камрад. Русия. Кровь. Друг. (Поднимает два пальца.) Ви́ктори!

Н и к о л а й (поднимает два пальца). Ви́ктори!

Альберт показывает два пальца вахтенному командиру, сигнальщикам, рулевому. Те в ответ тоже поднимают пальцы.

Х о х л о в. Ви́ктори!

В а х т е н н ы й. Ви́ктори!

С и г н а л ь щ и к. Ви́ктори!

К е н е н. Ви́ктори!

Н и к о л а й (прощается с капитаном). До встречи та базе, мистер Кенен.

Эд Кенен и матрос уходят. Снизу голос Маккри: «Yankee comes, carrying tanks» [4] .

(Проводив до трапа гостей, сигнальщику.) Группе с «Вихря» под командой мичмана Григорьева оставаться на транспорте до прибытия в порт назначения. (В трубу.) Запишите в вахтенный журнал.

Голос помощника: «Шлюпка отошла».

Малый вперед. Курс сто сорок пять.

Х о х л о в. На румбе сто сорок пять.

Н и к о л а й. Так держать!

С и г н а л ь щ и к (худощавый, шустрый паренек. Про себя). Эх, мать честная, везет же людям! О Ваське Бойко я думаю в данный момент. Везет Ваське Бойко, мать честная! Такую девочку полюбил. Он мне в кубрике рассказывал о ней. Ну, красота, красота, да и только. Лида Сойкина. И имя такое оригинальное. А моя Неля в Ленинграде осталась, на Охте живет… В одном цехе три года вместе. Эх, мать честная, полная неизвестность. С вахты сменюсь, опять письмо ей напишу. Может, на этот раз ответит. Вот бы в Ленинграде побывать. На «Вихре» нашем проскочить, в Неву зайти — и из большого калибра в воздух. Здорово, Балтика. Североморцы в гости пришли!..

На мостик поднимается  п о м о щ н и к.

П о м о щ н и к. Две радиограммы с базы.

Н и к о л а й (читает). «Навстречу вам идут миноносцы. Следуйте в точку встречи. Установите связь». Давайте вторую. (Читает, переходит к микрофону.) Товарищи краснофлотцы и командиры! Штаб флота передает о победе подводной лодки Дядичева. Из фиорда вышел на разгром союзных кораблей флагман германского флота линкор «Фридрих Великий» в сопровождении двух крейсеров и группы миноносцев. Линкор был торпедирован Дядичевым. Операция германского флота сорвалась. Поздравляю вас, товарищи!

С и г н а л ь щ и к. Сигналы с «Пэтриота». Команда возвращается на пароход. Капитан ждет указаний.

Н и к о л а й. Пишите: «Приказываю следовать до встречи с советскими миноносцами. Буду вас прикрывать. Желаю успеха. Советую идти полным ходом. Командир».

Помощник уходит.

Х о х л о в (про себя). Прощай, Василий Бойко! На базе встретимся. Устроим тебе свадьбу сообща, всем личным составом. Всю жизнь будешь помнить, Василий, матросскую свадьбу.

Н и к о л а й (про себя). Как вернусь, обязательно сюда Тимошку выпишу, пусть среди них растет, моряком будет…

П о м о щ н и к. «Пэтриот» идет заданным курсом. Желает нам удачи.

Н и к о л а й. А мы — ему! Теперь, сигнальщики, — в оба. Ждите гостей!

С и г н а л ь щ и к. Самолет от берега… Второй… Третий… Четвертый…

Н и к о л а й. Не задержались. (И, как всегда в такие минуты, командует спокойно, тихо, медленно.) Воздушная тревога! Зенитчики, по местам!

Сирена. Колокол громкого боя. Гул самолетов. Выстрелы зениток.

Поставить огневую завесу. Не допускать немецких самолетов к американскому кораблю!

Над палубой проносится черная тень. Корабль сотрясается от взрыва.

(В трубу.) Осмотреться в отсеках!

П о м о щ н и к (принимает доклад по телефону). У нас заклинило рули. Корабль лишен хода.

Н и к о л а й. Радируйте на базу. Открытым текстом! «Пэтриоту» приказ уходить полным ходом навстречу советским миноносцам!

С и г н а л ь щ и к. Шесть «Юнкерсов» и десять «Мессершмиттов».

Н и к о л а й. Отобьемся! Прямой наводкой по врагу… Залп! Молодцы артиллеристы!.. Транспорт виден?

Х о х л о в. Уходит… Смотрите, смотрите, товарищ командир. Падает! В море!

Н и к о л а й. Один есть!

Х о х л о в. Второй! Второй тоже горит. Разрешите мне к оружию, товарищ командир! За штурвалом делать нечего — рули заклинены.

Н и к о л а й. Хорошо. Становитесь к пулемету.

Х о х л о в. Есть!

Н и к о л а й. Стойте, Хохлов! Почему у вас бушлат распахнут? Застегнитесь. Нет, не на ту пуговицу. (И вдруг впервые громко, во весь голос, звонко, весело.) По фашистским разбойникам! В небо! Бей!

П о м о щ н и к. Товарищ командир! Корабль погружается. Сильные пробоины в носу и в корме. На горизонте пять немецких торпедных катеров.

Н и к о л а й (помощнику). Подождите! (Команде.) Огоньку! Еще!

П о м о щ н и к. Прикажите опускать шлюпки.

Н и к о л а й. Чтоб всем по одному быть уничтоженными фашистами? Вы забыли, младший лейтенант, закон советских моряков?

П о м о щ н и к. Нет, товарищ командир, я его помню.

Н и к о л а й. Хвалю за хорошую память. Передайте на базу: сбили два самолета противника.

П о м о щ н и к. Вода поступает в трюм.

Н и к о л а й. Заделать пробоины. Передайте радиограмму, делайте свое дело. Зенитчики, веселее! За наше море! За родину!

С и г н а л ь щ и к. Товарищ командир! Больше мне флагами писать некому. Одолжите ваш пистолет. Я немцам от себя несколько слов напишу. Так сказать «постскриптум».

Николай бросает вверх свой пистолет. Сигнальщик ловит его, прицеливается и стреляет в самолет.

Держись, мать честная! Точка, тире, точка! (Стреляет.)

Корабль погружается. Возникает песня. Зенитчики поют «Варяга». Песня звучит громко, она заглушает шум самолетов, грохот разрывов… Все выше поднимается горизонт. Оставляя шлейф черного дыма, летит вниз тень от фашистского самолета.

Н и к о л а й. Славно, зенитчики!

Темнота. Зеленые отблески волн. У карты за столом  Щ е р б а к. В микрофон голос: «Товарищ контр-адмирал! С вами будет говорить Москва. У аппарата вице-адмирал Баров».

Щ е р б а к (поднимает трубку). Да… В квадрате восемнадцать — тридцать три сторожевой корабль «Вихрь» ведет бой с самолетами и подводными лодками противника… Корабль лишен хода… Американский транспорт из зоны обстрела ушел. Минуточку… (Берет другую трубку.) Да… (В первую трубку.) Сейчас пришло донесение. Американский транспорт соединился с двумя миноносцами «Икс семнадцать, икс восемнадцать — девять»… Миноносцы прикрывают транспорт… Минуточку. (Берет другую трубку.) Да… Спасибо. (В первую трубку.) Американский транспорт идет на восток. Вызвана авиация. «Вихрь» продолжает сражаться.

Снова мостик корабля.

Н и к о л а й. Докладывайте, где «Пэтриот»?

П о м о щ н и к. Мы тонем, товарищ командир.

Н и к о л а й. Докладывайте, где «Пэтриот»?

П о м о щ н и к. «Пэтриот» соединился с миноносцами.

Н и к о л а й. Значит, спасен. Огонь! Еще огонь! За победу!

П о м о щ н и к. Корабль погружается.

Н и к о л а й. Ты слышишь меня, батько?

Темнота. Карта океана. У карты  Щ е р б а к.

Щ е р б а к. Слышу.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Гостиница «Полярный Круг».

Расположенная на берегу залива, построенная в мирные дни, когда город был первоклассным международным портом и центром рыболовного флота, гостиница «Полярный Круг» сохранила все отличительные признаки 30-х годов в Арктике. Потолки и стены расписаны видами Севера, моря, кораблей, звездного неба. На картинах изображены корабли и боевые действия флота. Направо по коридору лестница, холл, парикмахерская. Налево в углу столик дежурного администратора, золоченое кресло, пальма в кадке, чучело медведя с подносом в лапах, огнетушитель и лопата. За столиком сидит администратор второго этажа  Н а т а ш а  П а в л о в а, около нее парикмахер  Л и д а. Наташе не более двадцати четырех лет. На ней шерстяное платье, в волосах цветок, в зубах «козья ножка», скрученная из старой газеты и вставленная в кокетливый пестрый мундштук. Лида читает учебник английского языка. Наташа, попыхивая махоркой, внимательно слушает. За дверью номера 21 мужской голос тоскливо поет по-английски: «Какая грязная вода в Гудзоне».

Л и д а (читает). «Чудный летний день. Миссис Кларк и Нелли проводят послеобеденное время в парке. Повторите. (Повторяет то же по-английски.) Какой сегодня прекрасный день, говорит миссис Кларк, вдова моряка. Какие цветы ты любишь? Нелли отвечает: «Я думаю, темную розу». Повторите слова: день, цветы, роза, лилия, вдова. (Повторяет то же по-английски.) Эти цветы напоминают мне нашу добрую страну, где люди не знают горя и каждый человек прекрасен, как цветок. Повторите».

Н а т а ш а. Кто вам дал эту чепуху?

Л и д а. Капитан Кенен из двадцать первого номера. Ах, Наташа, какой это интересный человек! Подумать только, что он пережил, пока привел к нам свой пароход!

Н а т а ш а. И давно вы подружились с ним?

Л и д а. Просто он обещал помочь мне выучить английский язык. Очень милый, вежливый… Рассказывал, как его спас Николай Щербак.

Н а т а ш а. Говорите тише. Она там. (Показывает на номер 19.) Жена Николая Щербака… Вдова Николая Щербака.

Л и д а. Зачем она сюда ребенка привезла? Отсюда всех детей эвакуировали.

Н а т а ш а. Не знаю.

Л и д а. А кто ей сообщил о гибели мужа?

Н а т а ш а. Дядичев. Встретил на вокзале и сообщил.

Л и д а. Я бы умерла, а не сказала.

Н а т а ш а. Вы — парикмахер, а он — командир подводной лодки.

Л и д а. А правду говорят, Наташа, что Дядичев — ваш жених?

Н а т а ш а. Самую настоящую неправду.

Л и д а. Зачем же вы гуляете ночами по городу?

Н а т а ш а. Ночной пропуск есть — вот и гуляем!

Л и д а. Очень рада, что он не ваш жених. Противный. Развязный. Все время славой своей козыряет. Идет — ни на кого не смотрит. Бреется — не разговаривает. Сидит в кресле, как на фотографии. Заносчивый.

Н а т а ш а. А вам нравятся скромные, тихие? Почему же вам не нравится Вася Бойко?

Л и д а. Кто это?

Н а т а ш а. Будто не знаете? Матрос с корабля Николая Щербака. Придет сюда, постоит, вздохнет, свистнет и прочь пойдет.

Л и д а. Мало ли! Всех их, что ли, по имени знать?

Н а т а ш а. Он как-то в отдел кадров приходил, просил вашу фотокарточку на один день, переснять. Ему, конечно, отказали.

Л и д а. Глупый.

Н а т а ш а (закуривает). А по-моему, симпатичный. В сто раз симпатичнее этого Эда Кенена и его пьяного приятеля.

Из номера 21 слышна песня, затем хохот, вой, звон разбитых стаканов.

Странный дом, эта гостиница «Полярный Круг». Позавчера еще тут было тихо, как в заводи. Мы с вами читали вслух «Мадам Бовари»… А сегодня заняты все номера: в одних поют, в других рыдают, в третьих занимаются неизвестными делами. (Прислушивается к шуму из двадцать первого номера.) А эти, кажется, едят там друг друга. (Решительно, без стука входит в номер.)

Л и д а читает учебник. Когда поднимает глаза, видит в углу коридора  В а с ю  Б о й к о, внимательно и неотрывно смотрящего на нее.

Л и д а. Что это вы на меня так смотрите?

Б о й к о. Вспоминаю.

Л и д а. Кого вспоминаете?

Б о й к о. Вас.

Л и д а. Зачем же меня вспоминать, если я тут?

Б о й к о. Нет, я вспоминаю, какая вы были там, на мостике.

Л и д а. На каком еще мостике?

Б о й к о. На «Вихре».

Л и д а. Вы меня за другую принимаете.

Б о й к о. Нет, я вас принимаю за вас.

Л и д а. Парикмахерская еще закрыта.

Б о й к о. Подождем.

Л и д а. А вам не надо, вы бритый.

Бойко молчит.

Это вы ходили в отдел кадров, просили мою карточку?

Б о й к о. Я.

Л и д а. Зачем она вам понадобилась?

Б о й к о. На сундучок прибить. Как у всех.

Л и д а. Вы бы Тамару Макарову или Марину Ладынину прибили.

Б о й к о. Не подходит. Вы, что же, опять меня не узнали?

Л и д а. Нет, теперь узнала. Вы с корабля «Вихрь».

Б о й к о. Был «Вихрь», да водой накрылся.

Л и д а. А как же вы остались?

Б о й к о. С американцем пришел. На «Пэтриоте».

Л и д а. Сбежали, стало быть?

Б о й к о. Выполнял приказ.

Л и д а. Вы посидите, все равно клиентов еще нет.

Б о й к о. Я все думал, как сойду на берег — наутюжусь и к вам в гости. За руку вас возьму и скажу: «Живой пришел! Здравствуйте. Вот, мол, я на земле стою и за руку вас держу».

Л и д а. Ну, здравствуйте, здравствуйте.

Б о й к о. Думал я про этот день, как про счастливый… А вышел он — самый горький.

Л и д а. Я знаю… Утонул ваш корабль.

Б о й к о. Нет, это неверно. Он не утонул. Он погиб. Эх, Лида, — вы извините меня, что я вас откровенно называю, — Лида…

Л и д а. Ничего.

Б о й к о. Горе у меня. Такое оно большое, что, кроме как женщине, его сказать некому. Одна ты у меня на свете осталась.

Л и д а (испуганно). Что же вы теперь делать будете?

Б о й к о. В морскую пехоту пойду, в десантники, в разведчики… Вы не сердитесь, что я вас на «ты» назвал. Вырвалось. Не буду я здесь на базе, ни одного дня не буду. Кровью врага мое горе залью, это я вам обещаю.

Л и д а. А когда на берег вернетесь — найдете меня?

Б о й к о. Найду. Бриться приду.

Л и д а. Вы и сейчас мою карточку хотите?

Б о й к о. Сундучок мой тоже утонул. Так что и крышки, чтобы карточку прибить, не осталось.

Л и д а (роется в противогазной сумке). Вот я для паспорта снималась. Такие, моментальные…

Б о й к о (рассматривает). Похожи. Мало, но похожи.

Л и д а. Хотите взять? Только тут две.

Б о й к о. Я две и возьму. А понадобятся — я вам верну. А меня не будет — товарищи принесут.

Л и д а. Держите.

Бойко снимает бескозырку и кладет туда Лидины карточки…

По коридору идут три американских моряка. Один из них — А л ь б е р т  Э р с к и н — долговязый матрос с «Пэтриота». Д р у г о й  завернут в пестрое одеяло. Третий — н е г р. Они немного навеселе, обнявшись, идут и поют:

Пусть весело пылают очаги.

Скоро ваши мальчики домой вернутся.

Ведь не всех же перебьют враги.

Пусть сердца надеждой бьются.

Если есть на свете бог и конституция,

Ваши мальчики домой вернутся…

А л ь б е р т. О! Васья! Бойко!

Американцы здороваются с Бойко.

А л ь б е р т (показывает друзьям, как хорошо он знает русский язык). Бери! Закуривай! Мелитополь! Шлупка! Друг! Кровь! Расческа! (Вынимает из кармана расческу.) Кептен Николай Щербак! (Поднимает два пальца.) Ви́ктори!

Б о й к о (тоже поднимает пальцы). Ви́ктори! (Лиде.) Ребята с «Пэтриота». Будьте знакомы. Это Альберт Эрскин.

Л и д а. Очень приятно. (Подает ему руку.)

Б о й к о (на негра). Дилл Мезли.

Л и д а. Очень приятно.

Б о й к о. А этого (показывает на закутанного в одеяло) я не знаю.

Л и д а. Очень приятно.

А л ь б е р т. «Корделия!»

Б о й к о. Понятно. Этот матрос с «Корделии». Потерпел бедствие.

А л ь б е р т (понимающе кивает головой). Бедствие! Шлупка! «Корделия!» Привет!

Л и д а (протягивает руку). Будем знакомы…

А л ь б е р т (вынимает пачку сигарет, дает Лиде). Закуривай. «Честерфилд»! «Беломор»!

Н е г р (вынимает из кармана монету, дает Лиде). Сент!

Третий матрос — потерпевший — делает вид, что отрывает палец и преподносит Лиде. Все пятеро смеются. Альберт вынимает бумажку, завертывает в нее расческу и играет.

Негр и третий матрос подхватывают: «Пусть весело пылают очаги!..» По коридору идет мрачный  Л а й ф е р т. Матросы обрывают песню. Лайферт кивает матросам. Из номера 21 выходит  Н а т а ш а.

Л а й ф е р т (Наташе, показывая тростью на дверь). Здесь?

Н а т а ш а. Здесь.

Лайферт, строго посмотрев на притихших матросов, входит в номер 21. Открывается стена номера 21. Там на кровати лежат  К е н е н  и  М а к к р и. Из окна виден порт. Океанские транспорты у пирсов, лебедки, серебряная лента залива, незакатное оранжевое солнце.

Л а й ф е р т. Я не помешаю?

М а к к р и. Красиво сказано. Кто вы такой?

К е н е н. Это мистер Лайферт, агент по поставкам. Представитель пароходной компании «Братья Пэнз».

М а к к р и. Браво, «Братья Пэнз»! Привет вам от крабов. Они сейчас на морском дне едят салат из танков.

Л а й ф е р т (терпеливо). Мне бы хотелось с вами побеседовать.

М а к к р и. «Братья Пэнз» могут непосредственно беседовать с крабами. А я голый человек на бревне посреди океана. Зачем со мной беседовать?! Бог мой! Как все красиво началось. Весь город выбежал на берег. Птицы, рыбы, и те кричали, что мы идем спасать Россию. Капитаны за один рейс станут миллионерами.

Л а й ф е р т. Вы шли с танками?

М а к к р и. Именно с ними, сэр. И еще со всякой чертовщиной, которая лежит на дне. Я говорил этим кретинам, когда они грузили танки, что их следует укрепить. Они и не подумали. А когда начался шторм, нет, не шторм — штормишко четыре балла, эти проклятые машины стали шататься в трюме и разбивать корпус. Мы их крепили — они отрывались, мы их крепили — они отрывались…

Л а й ф е р т. Значит, вас погубил плохо закрепленный груз?

М а к к р и. Глупости. В конце концов мы закрепили его. Я плаваю тридцать лет.

Л а й ф е р т. Что же с вами случилось?

М а к к р и. А черт его знает! Нас преследовали, бомбили, подводная лодка пустила в меня торпеду. Мы остались одни в океане, потеряли из виду головной и концевой транспорты нашей колонны, отказала радиосвязь… Все было, как на свадьбе, когда жених пьян, а невеста рожает. А потом подошел Эд Кенен на «Пэтриоте», принял нас на борт и из своей вонючей пушки… (Голос его дрогнул.) «Корделия» тонула недолго, сэр. (Зарыдал.)

Л а й ф е р т. Вы считаете, что могли плыть?

М а к к р и. Да, да, да! Будьте вы прокляты с вашими вопросами. Одна пробоина — мы могли ее заткнуть. Но Кенен мне передал приказ. Война есть война. Я обязан выполнять.

Л а й ф е р т. Кенен спас свой пароход, привел его в порт.

М а к к р и. Его спасли русские.

К е н е н. Вы были пьяны и ничего не помните.

М а к к р и. Что нужно — помню.

Л а й ф е р т. Если вы могли плыть, но утопили свой пароход, компания «Братья Пэнз» лишается страховой премии, а я, как представитель компании, буду настаивать на взыскании с вас убытков за пароход и грузы.

М а к к р и (свистнул). Если я буду выплачивать вам двести лет свое жалование, и то не хватит.

Л а й ф е р т (смеется). Остаток жизни вы проведете в тюрьме. Ваша семья будет собирать на дорогах милостыню, вы все прекрасно проведете время.

М а к к р и (после паузы). А вы напрасно так неудачно шутите, мистер Лайферт.

Л а й ф е р т. Вы шутите не более удачно.

К е н е н. Перестаньте, Маккри. Довольно! Пейте лучше! Он сам не знает, что плетет. Надо быть моряком, чтобы понять, что происходит в наших головах. Бог свидетель, мы честно вели себя в море…

М а к к р и (берет банджо, напевает).

Какая грязная вода в Гудзоне,

Такая грязная — ой, ой!

Но почему, скажи мне, милый Джонни,

Так хочется домой? Ой, ой…

К е н е н. Что делается у вас на земле, Лайферт? Мы давно не читали газет.

Л а й ф е р т. Плохо…

М а к к р и (напевает).

Какая рыжая вода в Гудзоне,

С песком и нефтью пополам.

Но почему, скажи скорее, Джонни,

Мне хочется быть там? Там, там…

Л а й ф е р т. Русские слабы. Слабеют с каждым днем. Истекают кровью. Отдали Воронеж и Севастополь. Гитлер рвется к Волге.

М а к к р и.

Какая мутная вода в Гудзоне,

Ужасно мутная всегда.

Но почему, скажи мне, глупый Джонни,

Так хочется туда? Да, да…

К е н е н. Как насчет второго фронта?

Л а й ф е р т. Нескорое дело.

М а к к р и. Им бы пригодились сейчас танки с «Корделии», а?

Л а й ф е р т. Каждый из нас вносят в эту войну все, что имеет. У меня есть брат, маленький братишка Денни. Ему восемнадцать лет. Я получил телеграмму от отчима, он сбежал из дому и поступил в коммерческий флот. Он плывет сюда на «Блэкпуле».

М а к к р и. Денни Лайферт? Такой востроносенький? Я его знаю!

Л а й ф е р т (тревожно). Вы его встретили? Он здоров?

М а к к р и. Здоров, но он не на «Блэкпуле». На «Блэкпуле» ему не понравилось. Перед самым моим уходом из Рейкьявика он устроился радистом на «Питсбург».

Л а й ф е р т (вздрогнул). На «Питсбург»?

М а к к р и. Да, кажется. Что с вами, сэр? Разве «Питсбург» тоже погиб?

Л а й ф е р т. Еще нет.

М а к к р и (смотрит на Лайферта). Еще нет?

Л а й ф е р т (медленно, выдерживая взгляд Маккри). Вы любите задавать слишком много вопросов, Маккри. Вы слишком любопытны и рискуете не дожить до конца войны.

К е н е н. Лучше выпьем как следует, Маккри. (Наливает ему.) За дружбу с русскими, Маккри.

М а к к р и (смотрит на Лайферта). За «Питсбург», а? Почему вы не хотите выпить за «Питсбург», мистер Лайферт?

Закрывается стена номера 21. Открывается соседний номер 19. Точно такое же внутреннее устройство, такая же мебель, тот же вид из окна. У окна  К и р а  П е т р о в н а  и ее сын  Т и м а. На окне стоит знакомый нам баян. На стене — большой портрет Николая Щербака.

Т и м а. Мама, а в других городах сейчас темно?

К и р а. Да, в Ульяновске темно, и в Москве, и в Астрахани. А в Ленинграде светло. Не так, как здесь, а все-таки светло.

Т и м а. Я вырасту — я им отомщу, ты не беспокойся.

К и р а (гладит его по волосам). Где ты это слово взял? Только родился, а уж мстить собираешься.

Т и м а. А дедушка к нам придет сегодня?

К и р а. Придет обязательно.

Т и м а. Какой он? Я совсем его забыл…

Стук в дверь. Входит  Б о й к о. В руках сверток.

Б о й к о. Старший краснофлотец Бойко. Рулевой с «Вихря».

К и р а. Заходите, пожалуйста.

Б о й к о. Это вам. (Протягивает сверток Тиме.)

Т и м а. Мама, смотри, тут консервы, белый хлеб…

Б о й к о. Мыло вот я тоже прихватил.

К и р а. Спасибо.

Б о й к о (смотрит на баян). Эва! Откуда у тебя инструмент?

Т и м а. Это гармония, называется баян. Дедушка сегодня прислал. В подарок. Он ведь не знал, что я приехал, а как узнал — рассердился. А потом в подарок баян прислал. Я не умею играть, а вы? Умеете?

Б о й к о. Музыка потом. А сейчас давай-ка вместе, сынок, кухарничать. Я за кипятком сбегаю. Мигом!

Т и м а. А как мне вас называть? Товарищ старший краснофлотец?

Б о й к о. Васей можешь. Я тебя Тимой, а ты меня Васей.

Т и м а. А вы не обидитесь?

Б о й к о. И на «ты» меня можешь. По-простому. Тогда мы дружки с тобой будем.

Т и м а. До гроба?

Б о й к о. До деревянного бушлата.

Тима берет чайник. Идут к двери. Встречаются с входящим  Д я д и ч е в ы м.

Разрешите пройти на камбуз, товарищ капитан-лейтенант?

Дядичев кивает. Тима и Бойко уходят.

Д я д и ч е в. Батю не видели еще?

К и р а. Нет. Звонил вечером, ночью, утром… Не может вырваться. Вот баян внуку прислал в подарок… Не знаю, как встречусь с ним… Коля — единственный сын.

Д я д и ч е в. Видел я его сегодня на пирсе. Встречал американские пароходы. Серый стал, согнулся… Заметил меня, рукой махнул.

К и р а. Тимку я привезла незаконно. Меня уж патруль останавливал. Совсем не на кого было оставить. Маму в больницу положила. Ой, Феденька, что-то страшно… Когда ты в море?

Д я д и ч е в. Сегодня, Кира… Тут на этаже в гостинице есть девушка. Наташа Павлова. Прошу тебя, Кира, подружись с ней. Она поможет тебе, если нужно…

К и р а. Твоя невеста?

Д я д и ч е в. Просто девушка. Я давно ее знаю, еще из Ленинграда. Дочь известного профессора, немного избалованная, изнеженная… Впрочем, я, может, женюсь на ней, посмотрим.

К и р а. Я бы очень хотела, Федя, чтоб ты был счастлив. Но подумай и о ней. Жена моряка! Ждать, ждать… У тебя нет папиросы?

Д я д и ч е в. Я не курю. Забыла?

К и р а. Забыла.

Возвращаются  Б о й к о, Т и м а, за ними  Н а т а ш а  и  Л и д а.

Б о й к о (в руках у него поднос, на котором чайник, котелок с кашей, тарелки с вареньем). Вот, на камбузе дружка встретил, кока из полуэкипажа. (Вместе с Тимой накрывает на стол, ставит стаканы, раскладывает еду.)

Н а т а ш а. Вы разрешите, Кира Петровна, нам с Лидой?

К и р а. Ну конечно. Садитесь все к столу.

Т и м а. Мама, а мы пригласили сюда еще одного дядю, американца, капитана. Он знает Васю.

Стук в дверь. Входит  М а к к р и. Он вычищен, выбрит, гладко причесан, мрачен.

М а к к р и. Late captain of steamship «Cordelia». Frank Maccrie[5].

К и р а. Прошу вас, мистер Маккри.

Все садятся вокруг стола. Маккри вынимает из кармана бутылку рома, ловко выбивает пробку и разливает в стаканы ром.

Л и д а (к Маккри). А где же мистер Эд Кенен?

Маккри пожимает плечами. Затем тихо говорит что-то Наташе.

Н а т а ш а. Мистер Маккри предлагает традиционный тост моряков: за тех, кто в море!

Т и м а. Правильно! За тех, кто в море!

Маккри говорит, Наташа переводит.

Н а т а ш а. Он знал вашего мужа. Он был одним из последних, кто видел его. Он стоял с ним рядом на капитанском мостике. Он пьет за храброго моряка.

Л и д а (меняя тему). Вы знаете, Кира Петровна, я целый год не видела детей. Всех их отсюда вывезли.

Т и м а (Лиде). Вы садитесь сюда, тетя Лида. Между мной и Васей.

Б о й к о. Может, вам неудобно?.. (Отодвигается.)

Лида садится рядом с ним. Маккри тихо говорит Наташе.

Н а т а ш а. Он предлагает тост еще за одного храброго моряка, за Васю Бойко, который потушил пожар на американском пароходе «Пэтриот».

М а к к р и. За Вас-сью! (Снова тихо говорит Наташе.)

Н а т а ш а. У него дома жена и две девочки. Город Индианаполис, штат Индиана. Младшей столько же лет, сколько Тиме. Он думал, что уже никогда с ними не увидится. Он говорит, что ему очень приятно сидеть здесь, в теплой комнате, и слушать наши разговоры, которых он, к сожалению, не понимает. Он говорит, что умеет печь оладьи с вареньем, и, если вы хотите, он пойдет на кухню и приготовит. Но ему нужно немного муки, сала и варенья.

Т и м а. Мама! Дай ему скорее муки, сала и варенья!

К и р а. Но у нас нет, Тимоша. У нас есть только рыбий жир.

Б о й к о. Я тебе достану. Вечером.

М а к к р и (кивает). Ве-че-ром!

Открывается дверь. Входит  Щ е р б а к. Движение среди сидящих за столом. Кира бросается навстречу Тимофею Николаевичу. Целуется с ним.

Т и м а (тихо Бойко). Это мой дедушка? Такой старый?

Б о й к о (так же тихо). Подойди к нему. Поздоровкайся.

Т и м а. Он злой.

Б о й к о. Нет, он добрый.

Т и м а. Мама сказала, он сердиться будет, что я без пропуска приехал, зайцем…

Щ е р б а к (услышал их шепот, резко обернулся). Где здесь зайцы?

Мальчик оробел.

Б о й к о (тихо). Скажи: «Здравствуйте, товарищ контр-адмирал». (Подталкивает его вперед.)

Т и м а (подходит к Щербаку). Здравствуйте, товарищ контр-адмирал.

Щ е р б а к (внимательно разглядывая мальчика, будто не зная, кто он). Это кто?

Т и м а. Тимофей Николаевич Щербак. (Оглядывается на Бойко, так ли он сказал.)

Бойко одобрительно кивает головой.

Служу Советскому Союзу!

Щ е р б а к. Чем же ты служишь Советскому Союзу?

Т и м а (беспомощно оглядываясь на Бойко. Тот кивает). У меня ружье есть охотничье…

Щ е р б а к (строго). Еще что есть?

Т и м а (совсем завял). Больше ничего… Баян еще. Вы прислали.

Щ е р б а к (поднимает мальчика, целует его). Забыл меня?

Т и м а. Нет, не совсем забыл… Я все время о вас думал.

Щ е р б а к. Что же ты думал?

Т и м а. Дедушка… Вы нас не выгоните отсюда? Я без пропуска.

Щ е р б а к. Нет. Не выгоню.

Т и м а. Вот эта большая звезда на погонах, это у всех контр-адмиралов?

Щ е р б а к. У всех… Скоро и у тебя будет.

Т и м а (недоверчиво). Скоро?

Щ е р б а к. Да, лет через сорок… Ну, дай-ка я тебя разгляжу как следует. (Смотрит на него.) Похож…

Т и м а. На папу?

Щ е р б а к. Да… На папу. (Кире.) Чаю дашь, сноха?

К и р а. Садитесь к столу, батя.

Щ е р б а к (садится к столу, берет на колени Тиму). А ты пил?

Т и м а. В поезде только, горячую воду. Я чай не люблю.

Щ е р б а к. А я люблю…

Б о й к о (облегченно). Ну вот и поздоровкались.

Щ е р б а к. Как дела, матрос?

Б о й к о. Нормально, товарищ контр-адмирал. Без земли — в море тоскливо, без моря — на земле скучно.

Щ е р б а к. Скоро пойдешь в море.

Т и м а. И я пойду, дедушка? Я тоже пойду?

Щ е р б а к. Моряком хочешь быть?

Т и м а. Мама почему-то против, а я хочу. Наташа. Мистер Маккри говорит, что он счастлив познакомиться с отцом, после того как познакомился с сыном…

Щербак нахмурился.

Мистер Маккри видел вашего сына. Он говорит, что, если бы человек мог мечтать о смерти, он мечтал бы о такой славной смерти…

Пауза. Щербак медленно встает, оглядывает всех сидящих за столом. Подходит к окну, берет баян, растягивает его. Маккри встает и тихонько выходит. Щербак, не глядя ни на кого, играет. Возвращается  М а к к р и  с банджо в руках. Он протягивает банджо Тиме.

Н а т а ш а. Он говорит, что это все его имущество. Он просит тебя, Тима, принять это на память.

Т и м а. Спасибо.

Щербак играет. Маккри тихонько подыгрывает ему на банджо. Внезапно Дядичев затянул высоким сильным голосом: «Споемте, друзья, ведь завтра в поход…» Наташа, Бойко и Лида вторят.

Т и м а (в упоении прижимается к Кире). Мама… Как хорошо, мама…

К и р а (горько). Будешь моряком. Будешь.

Во время песни в дверь просовывается голова  Э д а  К е н е н а. Он зовет Лиду. Лида тихонько идет к двери. Бойко замечает и перестает петь. Скрипнула дверь, скрылись за ней Лида и Кенен. Из репродуктора скучный голос: «Граждане, воздушная тревога». Завыла сирена в порту.

Н а т а ш а. Приглашаю всех в убежище.

Т и м а. И меня приглашаете? Мама! Побежим скорее в убежище! (Берет за руки Бойко и Наташу.) У нас в Ульяновске были учебные тревоги. А здесь настоящая, да, дедушка?

Щ е р б а к. Настоящая.

Тима, Наташа, Бойко, Дядичев уходят. В углу раскисший от выпитого, положив голову на банджо, спит Маккри. Согнувшись, сидит у стола Щербак.

К и р а. Что делать будем, батя?

Щ е р б а к. Не знаю… Не знаю, дочка… Играл на баяне, вспомнил детство свое… Мы ведь волгари, дед матросом был, бакенщиком жизнь кончил. Я с ним каждый вечер ездил бакены зажигать… А кругом Волга… Тихая, широкая… Вот бы мне с Тимошкой туда… Лодки смолить, на песке лежать, не думать ни о чем… Утешать мне тебя надо. Да где я слова возьму? Я виноват в смерти Николая. Я сделал тебя вдовой. Тимку сиротой! Я. Его в академию посылали, я не пустил. Своими руками задержал.

К и р а. Вы говорите неправду, Тимофей Николаевич. Он сам отказался.

Щ е р б а к (тихо). Уезжай отсюда. Сегодня же вечером.

К и р а (обнимает Щербака). Мы никогда не будем утешать друг друга, но мы всегда будем помнить, что вы отец, а я жена Николая. Пусть Тимофей растет здесь, среди товарищей Николая, моряков… Пусть будет таким, как они… как вы…

Щ е р б а к (заплакал). Не знаю… Прости за малодушие… Так горько, пожалуй, не было еще никогда…

Голос по радио: «Отбоя воздушной тревоги нет. Налет вражеских самолетов продолжается».

(Трясет Маккри.) Мистер! В убежище!

Маккри мычит и мотает головой во сне.

Безнадежно.

Щербак уходит с Кирой.

Голос по радио: «Говорит радиоузел гостиницы «Полярный Круг». Капитан-лейтенанта Дядичева вызывают на бригаду. Повторяю…» Маккри поднимается, мутным взглядом окидывает комнату, подходит к окну и грозит кулаком небу, откуда слышен густой, прерывающийся гул моторов. Находит на столе недопитую рюмку, выпивает, затем снова садится в углу. За дверью голоса Дядичева и Наташи. Маккри закрывает глаза. Входят  Н а т а ш а  и  Д я д и ч е в. Он снимает с вешалки свою фуражку.

Д я д и ч е в. Вызывают на бригаду… (Подходит к Наташе, обнимает ее и целует в губы.) Вот так!..

Н а т а ш а (отталкивает его). Отойдите!

Д я д и ч е в (показывая на Маккри). Он спит.

Дядичев хочет поцеловать ее, она отбегает за стол и берет в руки банджо.

Н а т а ш а. Если подойдете — тресну этой штукой.

Д я д и ч е в (разводя руками). Почему вы такая сегодня?

Н а т а ш а. Вы уходите в море, и вам странно, что девушки не венчают вас лаврами и не падают перед вами ниц? Я не военно-морской приз, товарищ капитан-лейтенант.

Д я д и ч е в. Напрасно вы так. Я ведь с чистой душой.

Н а т а ш а. И с пустым сердцем. Успокоились? Садитесь, поговорим.

Д я д и ч е в. Я должен бежать… Говорить некогда.

Н а т а ш а. Можно только целовать? Походя, наскоро, по пути.

Д я д и ч е в (растерянно). Я думал потом, после похода…

Н а т а ш а. Я уезжаю к папе. В Свердловск.

Д я д и ч е в. Черт знает что.

Н а т а ш а (вынимает из кармана разноцветный мундштук). Вы мне принесли табак?

Д я д и ч е в. Забыл. Хочу, чтоб вы бросили курить.

Н а т а ш а (прячет мундштук). Говорят, табак смягчает разлуку.

Д я д и ч е в. Наша разлука будет недолгой.

Н а т а ш а. Кто знает! Вдруг мне понравится в Свердловске, я останусь там. Папа подыщет жениха. Тоже какого-нибудь профессора. С бородкой.

Д я д и ч е в. Он будет ровно в пять возвращаться домой. По вечерам вы будете ему читать вслух романы Стивенсона. Он никогда не будет уходить в море. А вы будете вспоминать Север и плакать над Стивенсоном.

Н а т а ш а. Вряд ли. Не люблю романтики.

Д я д и ч е в. Это и заметно… А я то, дурень, сказал Кире, что вы будете здесь… Заботиться о ней, о мальчике…

Н а т а ш а. Вы очень любили Николая Щербака?

Д я д и ч е в. Когда он погиб, мне казалось, что это не он — я погиб… Ну, да вы не поймете все равно!

Н а т а ш а. Не пойму! (Подходит к нему, целует его долгим поцелуем.) Прощайте!

Дядичев хватает фуражку и убегает. Наташа провожает его. Маккри открывает глаза. Встает. Ищет, чего бы выпить, но бутылки на столе пусты.

М а к к р и (напевает). «Какая мутная вода в Гудзоне…» (Рассматривает портрет Николая на стене, затем вынимает пистолет и заглядывает в дуло.)

В дверях  К и р а  и  Н а т а ш а. Маккри не видит их. Он приставляет пистолет к сердцу.

К и р а. Что вы делаете!.. Что вы делаете…

Закрывается стена. Голос из репродуктора: «Отбой воздушной тревоги». Снова коридор перед номерами 21 и 19. По коридору идут  Л и д а  и  Э д  К е н е н.

Л и д а. Я готова. Куда мы?

К е н е н. В кино. А потом всю ночь гулять по городу. (С восхищением смотрит на Лиду. Пытается поцеловать ее руку.)

Л и д а (вырывает руку). Не нужно, не нужно, мистер Кенен…

К е н е н. Нужно…

Л и д а. Нет-нет, мистер Кенен…

К е н е н. Да-да, Лида… Лида…

Л и д а. Мистер Кенен…

К е н е н. Нет, не мистер Кенен! Эдвард. Эдвард. Скажи.

Л и д а. Эдвард…

По коридору идет  Б о й к о. Он видит Лиду и Кенена. Поворачивается, хочет уйти. Эд замечает его.

К е н е н. Эй, матрос! Камрад!

Бойко козыряет.

Это мой старый знакомый. Друг. (Треплет по щеке Бойко.) Молодец! Ванька!

Бойко отбрасывает его руку.

Л и д а. Вася, что вы…

Б о й к о (сдерживая себя). Убери руки, ты, хамло.

К е н е н. Но-но! (Покровительственно хлопает Бойко по бескозырке.)

Матрос увертывается. Бескозырка слетает, и оттуда падают карточки Лиды. Бойко нагибается, хочет поднять, но Кенен опережает его. Смотрит на карточки, на Лиду.

О! Это вы! (Хохочет.)

Б о й к о (тихо). Отдай. (Отнимает.)

К е н е н (сразу становится серьезен). Это что?

Л и д а. Вы должны извиниться, Вася.

Б о й к о. Перед ним? За которого отдал свою благородную жизнь мой командир Николай Тимофеевич?!

К е н е н (кричит). American fleet is insulted here!

Л и д а. Он говорит, что ты оскорбил американский флот.

Б о й к о. Не американский флот, зачем? Американцы — наши союзники! Я лично его оскорбил, шкуру, труса! (Берет за грудь Кенена.)

Из номера 21 появляется  Л а й ф е р т. Он, видимо, очень угнетен, расстроен. По коридору идет  Щ е р б а к.

Щ е р б а к. Что здесь происходит?

Л а й ф е р т. Добрый день, контр-адмирал.

К е н е н. Ваш матрос оскорбил капитана «Пэтриота».

Щ е р б а к. Бойко? Это правда?

Б о й к о. Правда, товарищ контр-адмирал. Не сдержался!

Щ е р б а к. Приношу извинение за безобразный поступок краснофлотца.

Л а й ф е р т. Ах, контр-адмирал! Мало ли что бывает в портах!

Щ е р б а к (Бойко). Десять суток ареста. Доложите коменданту гарнизона.

Б о й к о. Есть десять суток ареста!

Л а й ф е р т (сделав над собой усилие). Я рад, что встретил вас, господин контр-адмирал.

Щ е р б а к. Я также, мистер Лайферт.

За дверью номера 19 выстрел, женский крик. В дверях появляется  К и р а.

К и р а. Там… пытался покончить с собой Маккри, капитан затонувшего парохода. Он совсем пьян и все время бормочет о каком-то преступлении. Он плачет и кричит, что доставит танки в срок, и требует, чтоб не спускали флаг. Я отняла у него пистолет.

З а н а в е с.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Снова кабинет контр-адмирала в скале. Щ е р б а к  и  а д ъ ю т а н т.

А д ъ ю т а н т. На восемь вызвана лейтенант Павлова. Со вчерашнего дня непрерывно звонит парикмахер.

Щ е р б а к. Кто?

А д ъ ю т а н т. Девушка. Помните, как-то стригла вас? Из гостиницы. Говорит, дело срочное, неотложное.

Щ е р б а к. Выпишите пропуск. Сегодня истекают десятые сутки ареста старшего краснофлотца Бойко. Доставить прямо с гауптвахты ко мне. Пригласите Павлову.

А д ъ ю т а н т (открывает дверь, впускает Наташу). Прошу вас. (Уходит.)

Щ е р б а к (здоровается с Наташей). Садитесь. Где капитан Маккри?

Н а т а ш а. Он пропал. Лайферт увез его из гостиницы, и он с тех пор не появлялся. Думаю, находится на американском пароходе «Пэтриот».

Щ е р б а к. Он говорил о каком-то преступлении перед тем, как пытался выстрелить в себя… О каком?

Н а т а ш а. Он кричал, что хочет погибнуть вместе со своим пароходом, говорил, что их бросили.

Щ е р б а к. Он был очень пьян?

Н а т а ш а. Нет. Он был в отчаянии.

Щ е р б а к. Курите. (Наташа вынимает мундштук.) Какой у вас красивый мундштук!

Н а т а ш а. Матросы сделали.

Щ е р б а к. Вы знаете, что вернетесь сюда не скоро? Может быть, даже после войны?

Н а т а ш а. Знаю.

Щ е р б а к. Ночью вас высадит подводная лодка в Эльгенфиорде. Диверсионная группа отвлечет внимание береговых постов и, если будет нужно, примет огонь на себя. Дальше все будет зависеть от вашей ловкости и мужества.

Н а т а ш а. Я должна сказать, что постараюсь быть ловкой и мужественной?

Щ е р б а к. Нет, этого говорить не нужно. Мы итак знаем, что вы одна из наших лучших разведчиц. (Подводит ее к карте.) Посмотрите еще раз внимательно на Эльгенфиорд. Здесь селение. Здесь школа…

Н а т а ш а. Здесь кирха… Послезавтра к пастору Иоргенборгу приедет из Нарвика племянница Мильда Пайве. Она будет очень заботлива с дядей, весела, скромна, наивна с гитлеровскими офицерами…

Щ е р б а к. Вы знаете, на какой лодке пойдете в Норвегию?

Н а т а ш а. Знаю.

Щ е р б а к. Мне не хотелось поручать это задание кому-нибудь другому.

Н а т а ш а. Это не имеет значения.

Щ е р б а к. Вы простились с Федором?

Н а т а ш а. Да.

Щ е р б а к. Что вы сказали ему?

Н а т а ш а. Еду в Свердловск. Повидаться с отцом.

Щ е р б а к. Он поверил?

Н а т а ш а. Поверил. (С горечью.) Он ведь легковер.

Щ е р б а к. Как, как? Легковер? У него никогда не было насчет вас никаких подозрений? Ваши частые отлучки.

Н а т а ш а. Он сам часто в море.

Щ е р б а к. Пойдете на его лодке. Посадка ночью. Будет сделано так, что ни он, ни команда не увидят вас до момента высадки.

Н а т а ш а. Слушаюсь.

Щ е р б а к. Перед самой высадкой, если хватит времени, вы проститесь с Федором. Не раньше.

Н а т а ш а. Хорошо. Разрешите идти?

Щ е р б а к (задерживая ее). Тебе будет трудно, девочка, я знаю… Но ты… Ты увидишь его. Не скоро, — может, после войны, — но ты его увидишь. И я приду к вам вечером в гости, и мы будем вспоминать и это время и этот разговор сегодня… Ну, что тебе сказать сейчас на прощанье?

Н а т а ш а. Скажите то, что говорите всем, что сказали вашему сыну, когда отправляли его в море.

Щ е р б а к (жмет руку Наташе). Желаю успеха. (Звонит. Входит адъютант.) Проводите лейтенанта через маленькую дверь так, чтобы она ни с кем не встретилась.

А д ъ ю т а н т. Прошу. (Ведет Наташу направо. Закрывает за ней дверь.)

Щ е р б а к. Парикмахер пришел?

А д ъ ю т а н т. Здесь, ожидает.

Щ е р б а к. Пусть зайдет. Подождите. Вы знаете такое слово — «бордеро»?

А д ъ ю т а н т. Нет.

Щ е р б а к. Вот в том-то и дело. Достаньте мне отчеты пароходной компании «Братья Пэнз», запросите через отдел внешних сношений. И условия страховых пароходных компаний… Пригласите парикмахера.

А д ъ ю т а н т (открывает дверь приемной). Прошу вас.

Входит  Л и д а. Адъютант уходит.

Щ е р б а к. Здравствуйте, товарищ Лида Сойкина. А я как назло сегодня бритый и стриженый. Вот не повезло!

Л и д а (волнуясь). Вы извините, товарищ контр-адмирал… Ну и что же, что вы стриженый? Что же мне всю жизнь с нестрижеными только разговаривать?!

Щ е р б а к. Что же у вас стряслось?

Л и д а. Нехорошее, товарищ адмирал. Ходила я, думала… Вспоминала, как вы мне ответили. Я говорю: что, мол, людям скажу, когда война кончится? А вы мне: «Скажешь, что парикмахером была, и все тебя уважать будут». Я даже брить людей по другому стала. И в разряде меня повысили. И вот настал момент, дорогой вы мой товарищ контр-адмирал.

Щ е р б а к. Не торопитесь. Я буду вас слушать сколько понадобится. У вас, я вижу, дело серьезное.

Л и д а. Я с несерьезным и не пошла бы к вам. Стал за мной ухаживать Эд Кенен, капитан «Пэтриота». В коридоре ловит, на лестнице поджидает, в парикмахерской часами сидит. После работы домой провожает. Ослепительный такой, красивый. Я таких только в кино видела. Как выпьет, так плачет, кричит, что русские его спасли. Николая Щербака поминает. И так у него искренне выходит, трогательно. О своем родном городе Веллингтоне, штат Делавер, рассказывает, о матери и двух сестрах. В «Интерклуб» водит, по-английски говорить учит, чулки подарил, пудреницу, вот сумочку эту. И ничего вроде ему не надо, только смотреть на меня, к руке моей прикоснуться… Все говорить, или скрывать?

Щ е р б а к. Все.

Л и д а. Понравился он мне. Очень понравился… Кажется — ничего для него не пожалею. Да ведь он…

Щ е р б а к. Ну?

Л и д а. Легавый он, Тимофей Николаевич.

Щ е р б а к. Какой?

Л и д а. Легавый. Стукач. Самый настоящий.

Щ е р б а к. С чего это вы взяли?

Л и д а. Да как же! Смотрит на меня, руку мою гладит, в глаза взглядывает. А сам, будто невзначай: кто у меня в парикмахерской сегодня был? Кого долго не было? Не знаю ли я, кто из командиров или матросов в море выходит, да на чем плавает, да кто с моря пришел, кто в сухой док на ремонт стал? Часами в парикмахерской сидит, будто ждет меня, а сам знакомства заводит, звездочки на память берет, адреса записывает, выпить приглашает. А сам, я вижу, запоминает все, запоминает.

Щ е р б а к. Зачем?

Л и д а. Вот я и думаю — зачем? К чему клонит?

Щ е р б а к. Значит, врет, что любит, а сам…

Л и д а. Да нет, не врет! Он и на самом деле влюбился в меня, тут уж ясно. Вот я подумала, подумала и к вам пришла… Чтоб объяснили мне, посоветовали.

Щ е р б а к. Разные советы я в жизни давал. А таких советов… Были вы с ним… близки?

Л и д а. Нет, нет, Тимофей Николаевич, как отцу клянусь вам.

Щ е р б а к. Ну, отцу дочери всегда в таких случаях врут.

Л и д а (вспыхнула, поднялась). А вы не смеете мне не верить. Не была.

Щ е р б а к. Прошу прощенья.

Л и д а. Не была! Чем дальше, тем противнее он мне. И вспомнила я матроса одного. Как любил он, какие слова сердечные у него ко мне… Гадиной я себе показалась, потаскушкой. Что делать мне, Тимофей Николаевич?

Щ е р б а к. Что тебе совесть подсказывает, то и делай. Была у меня тут одна девушка две недели назад. Она сказала, что смелая, для победы на любой подвиг пойдет…

Л и д а. Неужели же мне с ним опять встречаться придется? (Щербак молчит.) Да ведь надо же узнать, кто он, чего он хочет от нас. Надо?

Щ е р б а к. Надо.

Л и д а. Хорошо! Скажите, к кому обратиться? С кем говорить?

Щ е р б а к (пишет записку, звонит. Входит адъютант). Парикмахера доставить на моем катере к полковнику Петрову.

А д ъ ю т а н т. В приемной дожидается старший краснофлотец Бойко.

Щ е р б а к. Впустить.

Адъютант выходит. Входит  Б о й к о.

Б о й к о (рапортует). Старший краснофлотец Василий Бойко вернулся с гауптвахты и прибыл по вашему приказанию.

Щ е р б а к. Садитесь. Вот. (Отдает записку Лиде. Жмет ей руку.) Желаю успеха! (Бойко и Лида видят друг друга.) Вы, кажется, знакомы? (Уходит в дверь налево.)

Л и д а. Здравствуйте, Вася. (Бойко молчит.) Что же вы не отвечаете?

Б о й к о. А я думал, вы уехали.

Л и д а. Куда?

Б о й к о. В Америку.

Л и д а (вспыхнула). Нет, еще не уехала. Скоро уеду. Прощаться пришла.

Б о й к о. Счастливо.

Л и д а. А вы мне, верно, счастья хотите?

Б о й к о. Нет, не хочу.

Л и д а. Тогда спасибо.

Б о й к о. Возьмите.

Л и д а. Что это?

Б о й к о. Карточка ваша. Моментальная.

Л и д а. Их было две.

Б о й к о. Другую потерял.

Л и д а. Они на одной бумажке напечатаны были. Ты обе давай.

Б о й к о. Порвал я одну нечаянно.

Л и д а. Будьте и вы счастливы, Вася!

Б о й к о. Буду.

Л и д а. Прощай, Вася. Глупый Вася! (Быстро уходит.)

Возвращается  Щ е р б а к.

Щ е р б а к. Рассказывайте, товарищ старший краснофлотец, зачем явились?

Б о й к о. Вы приказали.

Щ е р б а к. А не приказал бы?

Бой ко. Сам бы не пришел.

Щ е р б а к. Курите. Небось без табака сидел десять дней?

Б о й к о. Спасибо. (Хотел взять папиросу, потом неожиданно.) Выдавали там.

Щ е р б а к. Что делал эти десять дней, о чем думал?

Б о й к о. Что делал — под арестом сидел, картошку чистил. Что думал — передумано, товарищ контр-адмирал.

Щ е р б а к. А как вы полагаете, товарищ старший краснофлотец, отчего я вас под арест отправил, а сейчас приказал явиться ко мне прямо с гауптвахты?

Б о й к о. Чтоб я одумался, товарищ контр-адмирал, и вам бы рапортовал об этом.

Щ е р б а к. Одумался?

Б о й к о. Никак нет, товарищ контр-адмирал! А если бы попался мне Эд Кенен, я бы с него охотно шкуру спустил.

Щ е р б а к. Значит, вы желаете еще на десять дней обратно?

Б о й к о. Никак нет, товарищ контр-адмирал, не желаю.

Щ е р б а к. Следовательно, когда вы снова встретите Эда Кенена, вы отдадите ему положенное приветствие и пройдете мимо?

Б о й к о. Так точно.

Щ е р б а к. Что он вам сделал?

Б о й к о. Сволочь он, вот кто, товарищ контр-адмирал. О девушке мы говорить не будем, товарищ контр-адмирал. Девушка к этому разговору не касается. Трус он, нахал! Пришел в нашу страну, а ведет себя, как в Африке. Да я думаю, что и в Африке так вести себя не положено.

Щ е р б а к. Ненавидите вы его?

Б о й к о. Ненавижу. Вот, скажем, гитлеровец — мой враг. Ну, так тот — враг и враг. И все знают об этом. А этот другом прикидывается, под союзным флагом ходит. Ведь он свой пароход утопить хотел.

Щ е р б а к. Как это, утопить?

Б о й к о. Пожар там был пустяковый. А он приказал команде покинуть пароход. Если бы не Николай Тимофеевич, лазили бы крабы по его трапам. Вы послушайте, что ребята, американские матросы, говорят про него.

Щ е р б а к. Что они говорят?

Б о й к о. Зверь он. Зачем его к нам сюда пускать?

Щ е р б а к. Вам сколько лет?

Б о й к о. Двадцать.

Щ е р б а к. А Николаю было двадцать девять. Вместе с вами он спасал пароход и танки, сделанные честными руками американских рабочих. А немцы уже у Сталинграда. Там не хватает танков. Должен я ненавидеть людей, которые топят эти танки? Но ведь я не хватал за шиворот в гостинице Эда Кенена.

Б о й к о. Я матрос, а вы адмирал.

Щ е р б а к. Я — бывший матрос. А вы — будущий адмирал.

Б о й к о. Вот когда я буду адмиралом…

Щ е р б а к. А вы, может, и не будете адмиралом. Это не обязательно. Вы советский матрос. Кончится война — на площадях всех городов мира будут памятники тебе, и дети к ним цветы носить будут, а на памятниках написано: «Спасителю людей». Вот ты кто такой, Василий Бойко.

Б о й к о. Когда погиб «Вихрь», и погиб мой командир, и все мои дружки утонули, и девушка моя отвернулась… Вот, сорвался. И сейчас прошу вас… Война меня научила смерти не бояться. Поручите мне такое… такое, чтоб меня смерть испугалась.

Щ е р б а к (в микрофон). Дядичева.

Входит  Д я д и ч е в.

С диверсионной группой пойдет Бойко. Когда будете высаживать разведчиков, он, в случае нужды, примет огонь на себя, отвлечет береговую охрану.

Б о й к о. Разрешите сказать, товарищ контр-адмирал?

Щ е р б а к. Подождите. В штабе разведотдела знают о вас, ждут вас. Живым — немцам не попадаться. Слушать во всем Мельникова. Можете идти.

Б о й к о. А все-таки сказать можно?

Щ е р б а к. Если не много.

Б о й к о. Не много. Спасибо, товарищ контр-адмирал. (Уходит.)

Щ е р б а к. Пошел Вася Бойко смерть пугать. Ну, Федор, тебе опять в море. С разведчиками в лодке не общаться.

Д я д и ч е в. Знаю порядок. Не впервой.

Щ е р б а к. А через несколько дней вернешься и снимешь группу Мельникова.

Д я д и ч е в (нетерпеливо). Заброшу и вернусь, и сниму…

Щ е р б а к. Ты подожди! Выслушай. Мне ведь тоже не впервой моряков в море провожать. Выбрал я для тебя, не скрою, трудное дело. Очень трудное. Стой, молчи, когда начальство говорит! Выполни. Останься жив. Вернись. Я никогда еще таких слов не говорил. Говорю тебе, сыну моему. Все, что будет тебе мешать, отбрось. Ты полюбил девушку, хорошую, так мне кажется… Будь готов к тому, что теперь долго ее не увидишь, очень долго… До конца войны.

Д я д и ч е в. Не полюбил я ее еще. Напрасно вы так, батя.

Щ е р б а к. Не притворяйся.

Д я д и ч е в. Ну конечно, она хорошая. Наверно, гораздо лучше меня… Она умная, красивая, образованная. Да разве мне такая жена нужна!

Щ е р б а к (нахмурился). Какая ж тебе нужна?

Д я д и ч е в. Не знаю. Во всяком случае, не такая. Разве это дело, ну, скажите, дело это, служить в гостинице, знакомиться черт знает с кем, ждать меня. Изнеженная, избалованная… Не нашла она себя как-то в жизни. А сейчас вдруг в отпуск собралась. С отцом повидаться, в Свердловск! В разгар войны в отпуск! Если уж я полюблю девушку, такую…

Щ е р б а к. Какую?

Д я д и ч е в. Такую, чтоб лучше меня была по всем статьям, чтоб другой во всем свете не было.

Входит  а д ъ ю т а н т.

А д ъ ю т а н т. Разрешите, товарищ контр-адмирал? Вот книги и отчеты, которые вы просили. (Уходит.)

Щ е р б а к. Так. Недаром мне сказал про тебя один человек: он легковер. Легковер! А морем командовать — людей знать. Мало ты их еще знаешь.

Входит вице-адмирал  Б а р о в.

Товарищ вице-адмирал… С приездом!

Б а р о в. Здравствуй! Через час по поручению Военного совета будешь награждать командиров советских, американских и английских кораблей. Вот список.

Щ е р б а к (проглядывая список, Дядичеву). В море с орденом Ленина пойдешь.

Б а р о в (Дядичеву). Поздравляю.

Щ е р б а к.. Подожди в приемной. (Дядичев уходит.) Ты что, прямо с самолета?

Б а р о в. Да. Указом Президиума Верховного Совета звание Героя Советского Союза посмертно присвоено командиру сторожевого корабля «Вихрь» Николаю Щербаку. Ты огласишь этот указ. (Щербак опускает голову.) Как дела, Тимофей?

Щ е р б а к. Плохо. Задал мне загадку этот конвой. Один за другим гибнут пароходы… Один за другим…

Б а р о в. Война.

Щ е р б а к. Война? Нет, я не могу сказать, что не верю нашим союзникам. Но ведь есть же и среди них люди, не желающие нашей победы. Может быть, здесь, около нас…

Б а р о в. Может быть… опять «может быть». Нужны факты, нужна правда! Доказательная, неопровержимая.

Щ е р б а к. Вот я и стараюсь добыть эту правду.

Б а р о в. Американцы тоже очень обеспокоены гибелью судов. Историю этого каравана поручено расследовать риер-адмиралу Ригмену. Он вместе со мной прилетел из Москвы.

Щ е р б а к. Ригмену? Это не тот ли, что был здесь в восемнадцатом году?

Б а р о в. Он самый. А что?

Щ е р б а к. В восемнадцатом году он был лейтенантом оккупационных войск на Мурмане. Я был краснофлотцем и сидел на Мудьюге… Ригмен пытал меня. (Показывая на лицо.) Вот шрам. Зачем же они присылают Ригмена сюда?

Б а р о в. Берега ему знакомы. Считают его специалистом по России. Они не спрашивают у нас разрешения прислать того или другого офицера. Но ты, Тимофей, ни взглядом, ни словом не дашь ему понять, что встречался с ним раньше. Ни взглядом, ни словом… Ты будешь с ним вежлив, корректен. Он твой союзник. Помни.

Щ е р б а к (закричал). Какой, к черту, он мой союзник? Он мой враг. Заклятый и давний враг. Вы требуете от меня невозможного. Я пристрелю его здесь, а потом делайте, что хотите со мной. Я не дипломат, я не умею улыбаться, когда на душе кипит злоба. Переведите меня на другой флот, дайте бригаду, дивизион, корабль. Вам будет выгоднее, если на этом месте окажется другой, молодой или старый, но другой человек. В интересах дела…

Б а р о в (медленно). В интересах дела этим человеком будешь ты.

Щ е р б а к. Не буду…

Б а р о в (тоже закричал). Черт тебя возьми, Тимофей! Как ты мне надоел. Какой ты трудный и тяжелый человек. Как я устал от тебя. Куда мы тебя переведем? Зачем? Тут нужен ты, именно ты. И разве на другом флоте тебе будет легче?

Щ е р б а к. Я не о легкости мечтаю. Я отдал для этой войны все, что имел. Сына отдал.

Входит  а д ъ ю т а н т.

А д ъ ю т а н т. Риер-адмирал энд коммодор мистер Ригмен.

Б а р о в. Просите.

Входит  Р и г м е н. За ним  Л а й ф е р т, за ним  а д ъ ю т а н т. Ригмен седой, в орденах всего мира, веселый, улыбающийся. Он останавливается в дверях и оглядывает кабинет, Барова, Щербака. Щербак недвижим. Баров вопросительно смотрит на Щербака. Секундная пауза. Затем Щербак, совершая над собой огромное усилие, делает шаг навстречу Ригмену.

Щ е р б а к (с трудом, очень медленно). Я рад приветствовать вас на нашем флоте, сэр.

Р и г м е н. Мне очень приятно. Я много слышал о нас, господин контр-адмирал.

Щ е р б а к (так же). Мне тоже очень приятно…

Б а р о в (не сдержав восхищения Щербаком). Молодец!

Р и г м е н (вздрогнул). Что?

Щ е р б а к (спокойно, радушно, протягивая руку Ригмену). Я тоже много слышал о вас, сэр.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ПЯТАЯ

Освещается лицо  Д я д и ч е в а.

Д я д и ч е в. Время… Как оно спешит, время! Только вчера батя награждал меня орденом, шел дождик, я спешил к Кире и Тимошке в новом кителе, с орденом… Как давно это было! Кажется, не десятки метров горькой воды надо мной, а годы, десятки лет…

Освещается боевая рубка подводной лодки. Высота в человеческий рост. Внизу средний отсек, центральный пост, машинное отделение. А наверху лимузин, боевой мостик. Лодка под водой. Герметически задраен верхний люк. Нижний люк открыт, и слышно, как поют электромоторы, движущие под водой корабль. В боевой рубке у контроллера руля на табуретке старшина  Г а л и у л и н. Рядом с ним, у тумбы перископа, командир лодки  Д я д и ч е в. Б о й к о — в костюме норвежского моряка, в сапогах, о зюйдвестке.

Г а л и у л и н. Через семь минут минное поле.

Д я д и ч е в. Перископ! (Смотрит в окуляр.) Места знакомые…

Б о й к о. Не думал я, что опять с этими местами встречусь.

Д я д и ч е в (опускает перископ). Может, вы на землю передать что хотите? Я там раньше вас буду.

Б о й к о. Вот передайте Кире Петровне мою сберегательную книжку и доверенность. Тут немного, триста десять рублей, матросское жалование. Пусть подарок Тимошке купит. Он марки собирает, вот альбом пусть. Только обязательно надо сказать, что от Васи Бойко.

Д я д и ч е в. Хорошо. Передам. (Смотрит на часы.) По местам, стоять к всплытию! Продуть среднюю.

Дядичев взбирается по трапу наверх, открывает рубочный люк, откидывает его, выходит наверх. Следом за ним наверх уходит Галиулин, затем снизу появляются  с и г н а л ь щ и к, с т а р п о м. Сверху голос Дядичева: «Осмотреться. Ждать сигнала с берега. Разведчиков в боевую рубку». Тишина. Слышен плеск волны, бьющей в стальное тело корабля. В боевой рубке Бойко. Снизу появляется одетая так же, как и Бойко, с чемоданчиком в руке  Н а т а ш а.

Н а т а ш а. Где командир?

Б о й к о. Наверху. Сейчас начнут высадку, у вас минутка будет.

Н а т а ш а. В боевой рубке, когда лодка находится в надводном положении, можно курить?

Б о й к о. Можно.

Н а т а ш а. Покурим напоследок, товарищ старший краснофлотец? (Достает из чемоданчика сигареты, вставляет в мундштук, закуривает.) Правда, что табак смягчает разлуку?

Б о й к о. Возможно. (Берет у нее чемоданчик.) Тяжелый.

Н а т а ш а. Там утюг.

Б о й к о. Гранаты?

Н а т а ш а. Обыкновенный железный утюг. Пальто, платья. Они должны быть хорошо отутюжены. Мы с вами дойдем вместе до берега. А потом разойдемся. И надолго, Вася!

Б о й к о. Да, конечно, моя работа в Европе погрубее будет. (Поднимается по трапу, говорит наверх.) Разрешите на мостик, товарищ командир?

Д я д и ч е в (сверху). Добро.

Б о й к о. А вас вниз просят. По важному вопросу. (Скрывается наверху.)

В рубочный люк прыгает  Д я д и ч е в. Разведчики проходят снизу вверх, проносят резиновую лодку.

Д я д и ч е в (поражен). Наташа?!

Н а т а ш а. Я.

Д я д и ч е в. Что за черт!

Н а т а ш а. Хороша встреча влюбленных.

Д я д и ч е в. Подожди…

Н а т а ш а. Мне некогда ждать, Федя. Сколько времени у нас для прощанья?

Д я д и ч е в. Не знаю… Может, час, а может, три секунды. Пока не будет сигнала с берега.

Н а т а ш а. Вот видишь.

Д я д и ч е в. Зачем ты здесь? Ах да… Но ведь ты в Свердловске… Значит, ты сутки была на моем корабле и я не знал… Батя… (И вдруг, мгновенно озаренный догадкой.) Легковер!

Н а т а ш а. Не нужно сейчас себя ругать. У тебя будет для этого много времени.

Д я д и ч е в. Вот они, твои постоянные отлучки, вот они, слова бати… Легковер!

Н а т а ш а. Время, время идет, Федя… Скажи, ты будешь вспоминать меня?

Д я д и ч е в. Сможешь ли ты простить меня?

Н а т а ш а. Да-да, смогу, простила уже. За что простить? Скорее, Федя… Скажи мне все, что хотел сказать. Мне это очень важно, очень нужно сейчас. Ведь мы прощаемся. Надолго. Очень надолго. Я тебя люблю, Федор, я тебя очень люблю… Я тебя обожаю… Скажи мне, что ты тоже думал обо мне и сегодня, и час назад, и все время… Только не люби другую, никого не люби, кроме меня… Эти слова всегда говорят при разлуке, потому что других нет… Ты мой дорогой, мой единственный. Ну вот… (Они целуются.) Ну вот… (Снова целуются.) Ну вот еще… (Долгий поцелуй.)

Сверху голос: «Товарищ командир! Синяя ракета с берега!»

Д я д и ч е в. Разведчиков на мостик. Спустить лодку!

Н а т а ш а. Возьми! Мундштук. На память. Больше ничего нет. (Надевает зюйдвестку, выходит наверх.)

Через боевую рубку пробегают  м а т р о с ы, р а з в е д ч и к и.

Б о й к о. Разрешите обратиться, товарищ капитан-лейтенант?

Д я д и ч е в. Да?

Б о й к о. Погрузку заканчивают.

Д я д и ч е в. Береги ее, Василий!

Б о й к о. Пока хватит жизни, товарищ капитан-лейтенант. А контр-адмиралу Щербаку, ежели долго меня не будет, передайте, что живым останусь. Во что бы то ни стало — живым! Просто скажите, старший краснофлотец Бойко на командировочной работе в Европе маленько задерживается. (Убегает.)

Снизу появляется  р а д и с т.

Р а д и с т. Радио с американского парохода «Питсбург».

Д я д и ч е в. Читайте.

Р а д и с т. «Терплю бедствие. Торпедирован группой немецких подводных лодок. Капитан «Питсбурга». Спасите наши души».

Д я д и ч е в. Координаты указаны?

Р а д и с т. Да. Не меньше двух часов перехода. Не успеем.

Сверху голос: «Разведчики ушли. На берегу прожектор».

Д я д и ч е в. Все вниз! Срочное погружение.

В рубочный люк сверху прыгают  с т а р п о м, Г а л и у л и н, м а т р о с ы.

Дядичев задраивает люк.

Р у л е в о й. Глубина тридцать.

Д я д и ч е в. Курс семьдесят пять.

Г а л и у л и н. На румбе семьдесят пять. (Прислушивается.) Перестрелка на берегу. Заметили десант… Эх, посмотреть бы!

Д я д и ч е в. Нельзя… (Пауза.) Так… О чем это мы с вами говорили, старшина?.

Г а л и у л и н. О земле, товарищ командир…

Д я д и ч е в. Да… О земле… О времени… О войне…

Темнота.

Г о л о с  п о  р а д и о. Я «Питсбург»! Я «Питсбург»! Сегодня в двадцать два часа по среднеевропейскому времени я был атакован группой немецких подводных лодок. Сейчас торпедные атаки продолжаются. У меня пожар. Горят деревянные части. Спасите наши души! Спасите наши души! SOS! SOS! Капитан корабля застрелился. Спасите наши души! Спасите наши души! Я Денни Лайферт, радист с «Питсбурга». Вода доходит мне до пояса. Мы гибнем. Спасите наши души! Спасите наши души… Наши души…

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Снова гостиница «Полярный Круг». В апартаментах, занимаемых Ригменом, накрыт парадный стол на четыре куверта. У распятия молится  Л а й ф е р т. В одной руке у него мокрый от слез платок, в другой портрет брата. В углу стоит  Э д  К е н е н.

Л а й ф е р т. Денни… Мальчик мой… Будь проклята эта бойня! Будь проклято это море! Если бы вы его видели, Кенен. Ему было только восемнадцать лет. Он играл в бейзбол, ловкий, смелый… Никого на свете я так не любил…

К е н е н. Маккри был с ним знаком. Он был в восторге от мальчика.

Л а й ф е р т. Где Маккри?

К е н е н. По-прежнему в моей каюте. Как мне надоел этот проклятый Маккри. День и ночь я должен быть в его вонючем обществе. Освободите меня, сэр. Дайте мне возможность пожить последние часы здесь для себя.

Л а й ф е р т. Потерпите. В штатах у вас будет много времени. С кем он сейчас?

К е н е н. Два матроса сторожат его и непрерывно подливают ему… Почему другие капитаны ходят на берег, веселятся, встречаются с кем хотят, а вы превратили меня в тюремщика?

Л а й ф е р т. У вас появились какие-то особые интересы к этому берегу?

К е н е н. Я живой человек, сэр.

Л а й ф е р т. Маккри не покушался больше на самоубийство?

К е н е н. Нет.

Л а й ф е р т. Жаль.

К е н е н. Мне тоже жаль. Он напивается и плачет и кричит, что опозорил американский флаг. Несколько раз он порывался написать письмо контр-адмиралу Щербаку.

Л а й ф е р т. Щербаку?

К е н е н. Да. Мне кажется, что он хочет с ним встретиться.

Л а й ф е р т. Сегодня Щербак будет нокаутирован. Об этом позабочусь я. Идите, Кенен, проведайте Маккри и приходите ко мне через час. С помощью бога и Ригмена мы освободимся от Щербака. Оставьте меня, я буду молиться.

К е н е н. А потом вы отпустите меня в город, сэр? Я не моту больше сторожить этого пьяницу.

Л а й ф е р т. Ступайте. (Кенен уходит. Молится.) Денни… Мальчик мой!

Из спальни выходит  Р и г м е н. Он оглядывает стол, смотрит в глаза Лайферту.

Р и г м е н. Крепитесь, старик!

Стук в дверь. Входят  Б а р о в  и  Щ е р б а к. Останавливаются в дверях. После секундной паузы Ригмен идет к ним навстречу. Повторяется мизансцена финала четвертой картины.

Р и г м е н (указывая на стол). Прошу.

Все садятся. Адъютант Ригмена наливает вино в рюмки.

Первый тост — это молчание, наша тоска об ушедших, наша вечная память о них, наша молитва о них. (Лайферту.) Мужайтесь, старик. Мы пьем и о спасении души вашего дорогого брата. (Адъютанту.) Оставьте нас.

А д ъ ю т а н т. Слушаю, сэр. (Уходит.)

Р и г м е н. На рассвете мы расстаемся. Вице-адмирал Баров в Москву, я — в Соединенные Штаты. Увы, такова судьба моряков: встречаться и расставаться.

Б а р о в. Так будем же во всем следовать славным традициям и, расставаясь в дальнем порту, предупредим друг друга об опасностях плавания.

Р и г м е н. Это и есть цель нашей встречи. Будем говорить прямо, как и полагается военным. У нас есть основания быть недовольными действиями контр-адмирала Щербака, и я думаю, будет правильно высказать это недовольство здесь, сейчас и в его присутствии. (Барову.) Вы разрешите?

Б а р о в. Я прошу вас.

Р и г м е н. Говорите, Лайферт.

Л а й ф е р т. Контр-адмирал Щербак мой личный друг. Я считаю его честным человеком и талантливым руководителем. Тем более прискорбно видеть его ошибки. Я постараюсь быть точным и справедливым.

Р и г м е н. Кроите того, следует быть решительным и кратким.

Б а р о в. Я внимательно слушаю вас, мистер Лайферт.

Л а й ф е р т. Желая или не желая этого, контр-адмирал вбивает клин между союзниками.

Б а р о в. Это серьезное обвинение.

Л а й ф е р т. Я далек от обвинений.

Р и г м е н. Мы не на собрании акционеров, Лайферт.

Л а й ф е р т. Недавно советский матрос Бойко здесь, в коридоре гостиницы, нанес оскорбление капитану американского парохода. Накинулся на него с кулаками. Мы думали, что контр-адмирал будет судить хулигана военным судом. Вместо этого контр-адмирал, явно сочувствуя матросу, назначил всего десять суток ареста.

Б а р о в (Щербаку). Это правда?

Щ е р б а к. Правда.

Л а й ф е р т. Контр-адмирал недоволен тем, что союзники затягивают открытие второго фронта в Европе. Он сам мне говорил.

Щ е р б а к. Собственно говоря, трудно быть этим довольным.

Л а й ф е р т. Я тоже недоволен. Но разве это зависит от нас? Капитан «Корделии» Маккри утопил свое судно, торпедированное подводной лодкой. Что ему еще оставалось делать вблизи берегов противника? Из этого факта контр-адмирал делает чудовищный вывод.

Б а р о в. Какой?

Л а й ф е р т. Будто американские капитаны сами виноваты в гибели своих судов.

Р и г м е н. Надеюсь, контр-адмиралу известно, сколько наших моряков погибло в этом море? Сколько обмороженных, расстрелянных гитлеровцами, утонувших. У каждого из них есть семьи!

Л а й ф е р т. Да. У каждого! Матери, дети… (Зарыдал.) Братья! Как же вы могли, контр-адмирал?

Р и г м е н. Успокойтесь, старик. Крепитесь!

Л а й ф е р т. Контр-адмирал ненавидит нас, американцев. Он ненавидит вас, мистер Ригмен.

Р и г м е н. Меня?

Л а й ф е р т. Более чем кого-либо. Мистер Щербак хорошо помнит вашу старую встречу двадцать четыре года тому назад здесь, во время оккупации Мурмана.

Р и г м е н. Здесь?

Л а й ф е р т. Вы были офицером экспедиционного корпуса, сэр. А Щербак — матросом. Этот шрам нанесен вами, риер-адмирал.

Р и г м е н (Щербаку). Это были вы?

Л а й ф е р т. Вы не будете это отрицать?

Щ е р б а к. Нет. Не буду отрицать.

Л а й ф е р т. Вот видите, контр-адмирал! Ведь мы честно воюем, желаем общей победы. Зачем вы сеете вражду между союзниками?

Р и г м е н (Барову). Что думаете вы, сэр?

Б а р о в. Я думаю, что каждый человек, кем бы он ни был и какой бы высокий пост ни занимал, если он мешает победе, — будет удален отсюда. К чертовой матери! Извините. Заверяю вас, господин риер-адмирал.

Р и г м е н (удовлетворенно). Это единственный ответ, вице-адмирал. Я полагаю, что при создавшейся ситуации будет полезнее, если контр-адмирал Щербак покинет этот флот. (Передает бумаги Барову.)

Б а р о в (Щербаку). Говори.

Щ е р б а к. Что ж… (После паузы.) Если я мешаю союзникам и не выполняю воли своего народа, я подам в отставку. Я готов, раз этого требуют интересы войны. Я, как и вы, риер-адмирал, военный и привык подчиняться приказам своего командования. Но мне бы хотелось понять, почему мистер Лайферт так заинтересован, чтоб я покинул этот флот.

Л а й ф е р т. Для нашей победы, контр-адмирал.

Щ е р б а к (повысив голос). Чьей победы? И над кем?

Л а й ф е р т. Этот вопрос — оскорбление?

Щ е р б а к. Да. Оскорбление. Час назад на базу вернулась с боевого задания подводная лодка капитан-лейтенанта Дядичева. Он принял на борт разведывательную группу Мельникова, находившуюся в Норвегии. Старший краснофлотец Бойко, тот самый, о котором вы сейчас говорили, участвовал в десанте. Группа Мельникова совершила налег на береговой штаб, захватила важнейшие документы я взяла в плен полковника фон Эрста, недавно прибывшего из Берлина. (Ригмену.) Я думаю, сэр, вы не откажетесь присутствовать при его допросе?

Л а й ф е р т. Не понимаю! Какое это имеет отношение к нашему разговору?

Щ е р б а к. Самое непосредственное. Вы, мистер Лайферт, являетесь представителем частной пароходной компании «Братья Пэнз», у которой американское правительство зафрахтовало пароходы «Пэтриот», «Корделия», «Питсбург». Судьба этих пароходов нам известна. Но нам не было известно, что пароходы были застрахованы в американском страховом обществе, затем перестрахованы в Мюнхене, в немецком страховом обществе, которое регулярно получало «бордеро». Вы знаете это слово, мистер Лайферт?

Л а й ф е р т. Бордеро — это обыкновенные сведения о страховке судов.

Щ е р б а к. В которые входит описание судна, грузов и маршрут следования. Гитлеровскому штабу не составляло труда получить эти сведения через немецкое страховое общество. Таким образом, каждый находившийся на борту этих пароходов человек мог считать себя приговоренным к смерти еще до того, как судно вышло из порта.

Л а й ф е р т. Но в чем упрекаете меня вы?

Щ е р б а к. В том, что вы своими сведениями помогали фашистам топить американцев и американские суда.

Л а й ф е р т. Для чего?! Среди них был мой брат, мой любимый брат.

Щ е р б а к. Тут уж вы были бессильны. Среди шифровок, захваченных в немецком штабе, есть и донесения, идущие отсюда, от вас, мистер Лайферт.

Р и г м е н. Что же вы молчите? Мерзавец! (Уходит.)

Б а р о в. Мы ждем вас, мистер Лайферт, в штабе. (Уходит вслед за Ригменом.)

Щ е р б а к (Лайферту). Как говорят моряки, мистер Лайферт, море широкое, а пути на нем узкие. (Уходит, вслед за Баровым.)

Л а й ф е р т (один). Денни… Мальчик мой… (Стук в дверь.) Кто это?! Кто здесь?!

Входит  К е н е н.

К е н е н. Это я, сэр. Плохие новости. Маккри пропал. Пока я был у вас, он пропал… Матросы проглядели его…

Л а й ф е р т. Вы негодяй или круглый идиот! Найдите Маккри. Нельзя, чтобы он встретился со Щербаком.

К е н е н. Но разве вы еще не покончили со Щербаком?

Л а й ф е р т. Идиот! И вопросы ваши идиотские. Найдите Маккри. Живого или мертвого. Даже лучше мертвого.

К е н е н. В гостинице его нет. Я спросил у всех. Может быть, он у Лиды?

Л а й ф е р т. Это еще кто?

К е н е н. Парикмахер. Девушка, которую я люблю. Она уедет вместе со мной в Америку.

Л а й ф е р т. Зачем?

К е н е н. Я не могу без нее жить. Может быть, она знает, где Маккри.

Л а й ф е р т. Разыщите эту Лиду.

К е н е н. Она ждет на берегу.

Л а й ф е р т. Будет лучше, если вы от нее избавитесь. Быть может, она агент Щербака. Портовая шлюха поймала вас на крючок, как ловят треску. Через полчаса вы доложите о том, что Маккри покончил с собой, он давно к этому стремился… Помните, утром мы отплываем в Штаты. Головой, своей глупой головой вы ответите мне за Маккри… Уходите, мне противно на вас смотреть.

К е н е н. Слушаюсь, сэр. (Уходит.)

Л а й ф е р т (смотрит на портрет брата). Денни, мальчик мой… Спаси меня…

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Берег. Туман. Вой сирены. По берегу ходит комендантский патруль — д в о е  ч а с о в ы х  с винтовками. По заднему плану проходят американские матросы: А л ь б е р т  Э р с к и н, Д ж и м м и  и негр — Д и л л  М е з л и. Они поют песню. Скрываются. Идут  Д я д и ч е в  и  К и р а.

К и р а. Какой туман…

Д я д и ч е в. Видимость ноль. Здесь часто бывает туман. Внезапно падает и так же внезапно рассеивается.

К и р а. Как долго ты был в море. Тимошка заждался.

Д я д и ч е в. Я на минуту зайду к вам и опять в штаб. Батя ждет. (Закуривает.)

К и р а. Ты разве куришь?

Д я д и ч е в. Да вот, курю… Стал курить… Говорят, табак смягчает разлуку.

К и р а. Какой у тебя интересный мундштук. Покажи-ка… Это Наташин?

Д я д и ч е в. Да… Наташин…

К и р а. Где-то она сейчас?

Д я д и ч е в. В Свердловске.

К и р а. Скоро мы увидим ее.

Д я д и ч е в. Скоро? Не думаю.

К и р а. Какая она хорошая девушка. Как бы я хотела, Федор, чтобы вы были счастливы.

Д я д и ч е в. Я бы этого тоже хотел…

Входит  Б о й к о.

Кто это?

Б о й к о. Я, товарищ капитан-лейтенант. Добрый вечер, Кира Петровна!

К и р а. Я вас искала, хотела поблагодарить за подарок Тимошке. Почему вас так долго не было видно?

Б о й к о. Так туман ведь.

К и р а. Вы Лиду видели?

Б о й к о. А зачем она мне?

К и р а. Она вас ждет.

Б о й к о. Вряд ли. Не меня она ждет…

К и р а. Вася, вы заходите к нам. Попозднее она будет у меня. И Тимошка будет рад видеть вас.

Б о й к о. Спасибо, Кира Петровна…

Д я д и ч е в (поправляет бескозырку на Бойко). Ты… легковер!

Дядичев и Кира уходят.

Б о й к о (один). Эх Лида Сойкина! Была бы ты сейчас со мной… За руку бы тебя взял… В тумане бы гуляли с тобой здесь, но берегу… Зачем пропала ты в, этом тумане?

Проходит комендантский патруль.

С т а р ш и н а. Кто здесь?

Б о й к о. Старший краснофлотец Бойко. Здорово, ребята! Все в порядке. (Ушел.)

Из-за разбомбленного дома появляется  М а к к р и.

М а к к р и. Ригмен? Америкен риер-адмирал Ригмен? Проходил здесь?

С т а р ш и н а. Не знаем. Вы кто?

М а к к р и. Captain of Unites States Maccrie. (Видит приближающуюся Лиду. Прячется за угол дома.)

С т а р ш и н а. Кто идет?

Л и д а. Лида Сойкина. Парикмахер из гостиницы. Вот пропуск. Вы не видели здесь капитана американского парохода «Пэтриот» Эда Кенена?

С т а р ш и н а. Не видели.

Патруль уходит.

Л и д а. Уже восемь… Ах, хоть бы ты не пришел… Хоть бы ты уехал поскорее на своем проклятом пароходе…

Запыхавшись, входит  К е н е н.

К е н е н. Лида! Лида! Ты здесь? Ты ждешь меня?

Л и д а. Ведь мы же условились. Я всегда выполняю свои обещания, Эд.

К е н е н. Я боялся, что тебя никогда не найду. Сегодня мы отплываем. Ты не видела Маккри?

Л и д а. Нет, не видела.

К е н е н. Эта проклятая свинья, он убежал, и я не знаю, где его искать. Ты правда не видела его?

Л и д а. Я очень давно не видела его, Эд. Я даже спрашивала у вас, но вы сказали, что вам неизвестно, где он. Значит, вы мне говорили неправду?

К е н е н. Он был на моем пароходе, но я не имел права говорить об этом. Ты подожди меня здесь, я разыщу его, и мы попрощаемся с тобой…

Л и д а. Как? Вы уже не зовете меня с собой в Америку, мистер Кенен?

К е н е н. Нет, теперь нельзя. Потом, через год, я снова приду сюда и тогда заберу тебя с собой. Ты будешь жить у меня. Город Веллингтон, штат Делавер. С мамой и сестрами. Там я одену тебя как красавицу… Нам будет там хорошо вместе… Где же мне искать этого Маккри?

Л и д а. Что случилось с Маккри?

К е н е н. Он нужен мистеру Лайферту.

Л и д а. Зачем?

К е н е н (с подозрением). Почему это тебя интересует?

Л и д а. Нисколько!

К е н е н. Почему ты спрашиваешь об этом меня? Посмотри мне в глаза. Ты, наверно, знаешь, где Маккри? Лида!. Тебе поручили что-нибудь разузнать? Где твой матрос Ванька?

Л и д а. Вася Бойко? Не знаю. Наверно, в море.

К е н е н. В море? А? Мне кажется, что я его видел сейчас здесь, на берегу.

Л и д а. Вы не ошиблись?

К е н е н. Здесь все следят за мной. Стой! Прости меня. Пойдем… Я провожу тебя в мою каюту на «Пэтриот». Мы выпьем с-тобой на прощанье, и я все расскажу тебе. Мы попрощаемся как надлежит жениху и невесте.

Л и д а. А вы не увезете меня с собой?

К е н е н. Ты этого боишься? Почему ты этого боишься? Ведь ты любишь меня? Пойдем ко мне в каюту! Ты боишься? Боишься, да?

Л и д а. Я ничего не боюсь.

К е н е н. Пойдем. Тогда пойдем! Немедленно!

Л и д а (решилась). Пойдем!

Из-за дома выходит  М а к к р и.

М а к к р и. Стойте! Разве вы не понимаете, куда он вас ведет?

К е н е н. Маккри! Приятель! Как я рад вас видеть.

М а к к р и. Отойдите от нее, Кенен. Не думайте, что я позволю вам сделать с ней то, что вы хотели сделать со мной.

К е н е н. Что вы такое плетете, Маккри? Пойдемте в каюту и выпьем за наших русских друзей.

М а к к р и. Я уже поднимался в вашу каюту, с меня хватит. Отойдите от девушки, Эд Кенен, а то я подниму тревогу.

К е н е н (рассмеялся). Ну, если вы так заинтересованы в этой девушке, я не встану на вашем пути. (Быстро.) Уходи отсюда, Лида.

Л и д а. Я никуда не уйду.

К е н е н. Уходи, мне нужно поговорить с Маккри.

Л и д а. Нет, не уйду.

К е н е н. Уходи!

Кенен дважды стреляет в Маккри и бросает пистолет к ногам Лиды. Маккри падает. С криком: «Здесь убивают американцев!» Кенен бросается вниз по лестнице и попадает в объятия  В а с и л и я  Б о й к о.

К е н е н. Здесь убивают американцев! На помощь! Americans are killed here!

Л и д а (к Маккри). Вы ранены?

М а к к р и. Да… Вася… Спа-си-бо! Вася! (Показывает на Кенена.) Hold him tight. Крепче… Держать…

К е н е н (которого держит Бойко). Здесь убивают американцев!

Голос Киры: «Лида, Лида!»

Л и д а (около лежащего Маккри). Я здесь, здесь, Кира Петровна.

К е н е н. Здесь засада!

Поспешно входят  К и р а  и  Д я д и ч е в.

Д я д и ч е в. Бойко! Что тут происходит?

Б о й к о. Коварство и любовь, товарищ капитан-лейтенант.

Л и д а (вне себя, кричит Кенену). Тебя, негодяй, от червей спасли, а ты…

К е н е н. Americans are held here![6] Убивают!

К и р а. Лида! Мистер Маккри!..

М а к к р и (пытается подняться, падает). Опять вы, миссис… (Теряет сознание.)

К и р а (разрывает на Маккри рубашку). Он ранен. Он тяжело ранен.

Входят  Щ е р б а к, Р и г м е н  и  а д ъ ю т а н т.

Щ е р б а к. Что это за крики? Бойко! Что вы тут делаете?

Б о й к о (держа за руки вырывающегося Кенена). Друга встретил, обнимаю его, товарищ контр-адмирал.

К е н е н. Спасите! Я прибежал сюда и увидел, как эта девка стреляла в капитана Маккри, Я хотел прийти на помощь, но этот матрос схватил меня.

Р и г м е н. Кто вы такой?

К е н е н (узнает его). О, сэр! Риер-адмирал энд коммодор Ригмен! Я — Эд Кенен, капитан «Пэтриота». Услышав выстрелы, я прибежал сюда. Здесь была драка. Девка стреляла в американца. Я хотел вмешаться, но матрос схватил меня за руки и тоже хотел убить! Этот матрос оскорбил меня в гостинице. Адмирал Щербак арестовал его и выпустил. А теперь они убивают американцев! В этой стране убивают американцев!

Щ е р б а к (Дядичеву). Спустись вниз, вызови комендантский патруль и санитарные носилки.

Дядичев уходит.

(К Бойко.) Отпустите его.

Бойко отпускает Кенена.

К е н е н (бросается к Маккри). Фрэнк… Фрэнк… Что они с тобой сделали… (Рыдает.)

Р и г м е н. Что здесь происходит, контр-адмирал?

Щ е р б а к. Подойдите сюда, Бойко.

Р и г м е н. Бойко… Сегодня я в четвертый раз слышу эту фамилию. Это он оскорбил в гостинице капитана американского транспорта?

Щ е р б а к. Он.

Р и г м е н. Это он гасил пожар на «Пэтриоте» и привел его в ваш порт?

Щ е р б а к. Он.

Р и г м е н. Это он взял в плен немецкого полковника фон Эрста?

Щ е р б а к. Он.

Р и г м е н. Это он убил капитана Маккри?..

Щербак молчит.

К е н е н (рыдает). Он умер, умер… Фрэнк… Друг мой… Единственный друг…

К и р а. Подождите, он жив.

Снизу по лесенке поднимается  Д я д и ч е в, за ним — с т а р ш и н а  с повязкой комендантского патруля и  д в а  с а н и т а р а  с носилками. Маккри кладут на носилки.

М а к к р и (приходит в себя, приподнимается на носилках. Ригмену). Подойдите ко мне, сэр… Мне трудно…

Ригмен и Щербак подходят к носилкам.

В меня стрелял Кенен… Эд Кенен… Он законченный негодяй, сэр… Его спасли русские… Он потопил мою «Корделию»… Она могла плыть, но он ее потопил… Лайферт подтвердил, что так было нужно… Если я посмею рассказать об этом, они меня убьют… Они убили меня… Но в Америку вернутся наши моряки… Они расскажут правду… У русских будет много друзей… Я, кажется, умираю, сэр… Простите меня… (Замолкает.)

Р и г м е н (наклоняется над телом Маккри. Снимает фуражку. Становится на одно колено. Потом поднимается и говорит переводчику). На корабль. В мою каюту! На мою койку!

Санитары уносят тело Маккри. Вместе с ними уходят переводчик, Кира, Дядичев.

К е н е н. Меня нельзя задерживать. Я через час снимаюсь с якоря.

Щ е р б а к. Вы вовремя снимаетесь с якоря. (Комендантскому патрулю, указывая на Кенена.) Сдать военному коменданту.

Кенена уводят.

А мистером Лайфертом, я думаю, вы займетесь сами, господин риер-адмирал.

Р и г м е н. Я буду счастлив стать обвинителем изменника. Перед судом Америки. Благодарю вас.

Щербак и Ригмен смотрят на залив. Сумерки рассеялись, и в просветах туч видно красное небо. На переднем плане  Л и д а  и  Б о й к о.

Б о й к о (вынимает карточку). Вот возьмите… Моментальная. Обещал вернуть.

Л и д а. Пусть у вас пока будет.

Б о й к о. Мне бы ненавидеть вас надо… А я… Карточку берегу. И когда в походах, на мостике и в разных других государствах я о вас думаю… Не должен, а думаю. И когда мы сегодня в гавань входили, и комендоры из пушки салютовали… Я о вас думаю.

Л и д а. Это потому, что и я о вас думаю, Вася.

Низкий продолжительный гудок парохода. Проходят три матроса: долговязый  А л ь б е р т  Э р с к и н, н е г р  и  т о т, кто в гостинице был завернут в пестрое одеяло. Они поют:

Пусть весело пылают очаги!

Скоро, скоро мальчики домой вернутся.

Б о й к о (окликает их). Альберт Эрскин! Дилл Мезли!

Матросы подходят к Бойко.

А л ь б е р т. О! Васья Бойко! Мелитополь! Друг! Кровь!

Б о й к о. Отплываете?

Д и л л  М е з л и. «Пэтриот»!

А л ь б е р т (дает Бойко пачку сигарет). «Честерфилд»! Бери! Закуривай!

Б о й к о (дает им пачку папирос). «Беломор»!

Д и л л  М е з л и. So long![7]

Л и д а. До встречи!

А л ь б е р т. До встре-чи. (Показывает на залив.) Шлупка!

Б о й к о. Миноносцы. Наши миноносцы. Военный эскорт.

А л ь б е р т. What is written?[8]

Б о й к о. «Флагманский миноносец «Герой Советского Союза Николай Щербак». Будет охранять вас в пути.

А л ь б е р т (понял). О! (Вынимает расческу.) Расческа!

Второй гудок.

Б о й к о. Счастливого плаванья!

Матросы запели: «Пусть весело пылают очаги!» Отдают честь Ригмену и Щербаку. Обнявшись, трое матросов, Лида и Бойко идут к пристани. Ригмен и Щербак смотрят на залив.

Р и г м е н. Я вспомнил эти места. И вас вспомнил, мистер Щербак.

Щ е р б а к. Мы, старики, хорошо помним свою юность.

Р и г м е н. Я хочу, чтоб вы знали, мистер Щербак. Я ни в чем не изменил себе. Я такой же, каким был тогда. Только старше и опытней. Что будет потом, я не знаю. Сейчас я воюю с Гитлером. И моя задача совпадает с вашей — победить Гитлера. В этот залив будут приходить наши караваны, они будут удачнее.

Щ е р б а к. Я тоже в это верю, мистер риер-адмирал…

Р и г м е н. Ка-ра-ван… Что означает это слово?

Щ е р б а к. Старинное персидское слово. Означает группу путешественников, соединяющихся для взаимной помощи и безопасности в пути.

Р и г м е н. Вы думаете, мы выиграем эту войну?

Щ е р б а к. Да. Выиграем. Как и любую другую, навязанную нам войну.

Р и г м е н Сегодня я отплываю домой. Что передать Америке?

Щ е р б а к. Передайте Америке, что мы глубоко уважаем трудолюбивых, храбрых американцев. Передайте, что на этих берегах живут люди, которые, если любят — крепко. Если дружат — без измены. А уж если воюют — до победы.

Ригмен смотрит в бинокль на плывущие по заливу корабли.

З а н а в е с.

1951—1957

ВЕЧНОЕ ПЕРО Пьеса в трех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Я р о с л а в  Н и к о л а е в и ч  К л е н о в.

Л е н я — его сын.

Е в д о к и я  С е м е н о в н а.

Г р и г о р и й  В а с и л ь е в и ч  З у б к о в с к и й.

В а л я — его дочь.

А л е к с а н д р а  Н и к а н о р о в н а  В л а с е н к о (Шура).

П е т р  М и р о н о в и ч  Л а п ш и н.

П а в е л  И в а н о в и ч  П а р о к о н н ы й.

Действие происходит зимой 1949 года на даче близ Москвы.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Большая комната в первом этаже зимней дачи. Справа дверь в соседнюю комнату и на стеклянную террасу, слева выход в сени. Посреди большая лестница, соединяющая верхние комнаты с нижними. Под лестницей камин. На нем телефон, газеты, журналы и детские игрушки: целлулоидный медведь, механический кубарь. Над камином расписание пригородных поездов и большой календарь, на котором: «28 января. 1949 год». Клетка с двумя попугаями-неразлучниками. За окном голые смородиновые кусты, изогнутая рябина и розовато-белое снежное поле, идущее до самого горизонта. Светлое небо и прозрачные облака. Заходит солнце. В камине потрескивают дрова. На стенных часах — четыре. Звонко кричат попугаи-неразлучники. В углу около камина стоят две пары лыж и палки. У камина  Е в д о к и я  С е м е н о в н а, немолодая женщина в очках, в красном фартуке и в тапочках, чистит картошку, бросая кожуру в раскрытый рыжий кожаный чемодан, у которого от старости кое-где лопнули бока. На чемодане большое количество цветных наклеек-ярлычков камер хранения, аэропортов, гостиниц разных городов и стран. Евдокия Семеновна внимательно поверх очков смотрит на стоящего в дверях пятидесятилетнего  м у ж ч и н у  в белых бурках, в распахнутой шубе, с бобровой шапкой в руках.

З у б к о в с к и й. Простите… Я вошел без стука — дверь была открыта…

Е в д о к и я. Ничего, ничего.

З у б к о в с к и й. Ярослав Николаевич здесь?

Е в д о к и я. Нету.

З у б к о в с к и й. Досада! (Смотрит на Евдокию Семеновну.) А ведь мы с вами знакомы.

Е в д о к и я. Извините… Я что-то не помню.

З у б к о в с к и й. Немудрено! С тех пор прошло… Да-да, ровно двадцать пять лет!

Е в д о к и я (всматривается в Зубковского). Постойте-ка…

З у б к о в с к и й. Большая московская квартира в Криво-Арбатском переулке. В освободившуюся комнату въезжает по ордеру МКХ молодой человек.

Е в д о к и я. Ярослав Николаевич…

З у б к о в с к и й. Его сопровождает друг. В пустую комнату с одним трехногим стулом, который остался от прежних хозяев, они вносят чемодан… Вот этот самый! (Показывает на чемодан.) Как же он постарел, бедняга! Тогда на боках его не было этих красивых наклеек, но зато кожа была свежая, гладкая, все швы целы. Видите, что делают годы даже с чемоданами! Немудрено, что вы меня не узнаете…

Е в д о к и я. Значит, этот друг…

З у б к о в с к и й. Я! Звонок не работал, мы постучали. И вдруг нам открывает дама… В черном платье. Полная, интересная… Похудели вы, Евдокия Семеновна, с тех пор. Да ведь какие годы были! Пятилетка, пятилетка, пятилетка, война…

Е в д о к и я. Вспомнила я! Вот только имя…

З у б к о в с к и й. Зубковский. Григорий Васильевич.

Е в д о к и я. Да-да-да! С вами еще девушка была. Молоденькая, стройненькая…

З у б к о в с к и й. Жена моя…

Е в д о к и я. Вика?

З у б к о в с к и й. Запомнили?

Е в д о к и я. Как же! Ведь ее портрет до сих пор у Ярослава Николаевича в кабинете висит… А потом откуда-то прикатил Павел Иванович Пароконный…

З у б к о в с к и й. «Пашка Пароконный! Черный, черный машинист, а душой, как сахар, чист!» — сочинила про него Вика.

Е в д о к и я. В самые трудные минуты нашей жизни он является. Вот и тогда откуда-то прикатил. Вы с Викой уехали, а Ярослав Николаевич, расстроенный такой, остался. Забрал Пароконный его, и вернулись они только через две недели. Ярослав Николаевич о нем статью писал, что ли… Грязные, я еле ванну после них отмыла. Поглядел Ярослав Николаевич на комнату, на квартиру нашу бесконечную, поморщился. Я, сказал, больше трех дней здесь не проживу…

З у б к о в с к и й. В Криво-Арбатском переулке!

Е в д о к и я. А живет вот уж двадцать пять лет. Что народу там перебывало за эти годы! Квартиру ему на улице Горького дали, да он не поехал туда, соседей отправил, поменялся. А я вот на дачу перебралась.

З у б к о в с к и й. Так здесь и живете?

Е в д о к и я. Круглый год. Комнату свою Лене уступила, большой ведь он стал.

З у б к о в с к и й. Лене?

Е в д о к и я. Сыну Ярослава Николаевича.

З у б к о в с к и й. И не скучно вам одной?

Е в д о к и я. В мои годы уже не скучают. Вот ожидаю их всегда: раз в неделю приезжают они. А завтра день рождения Леонида, мы этот день всегда здесь празднуем, на даче.

За окном шум самолета.

З у б к о в с к и й (смотрит в окно). Как низко летит.

Е в д о к и я. На посадку. Аэропорт недалеко. А вы откуда же сейчас?

З у б к о в с к и й. Издалека. Есть такой Уральский край, я там на строительстве работаю.

Е в д о к и я. Это не к вам ездил на прошлой неделе Ярослав Николаевич?

З у б к о в с к и й. Ко мне! Только меня-то не было. Улетел в Сибирь, в командировку. Прилетаю — был тут у нас Кленов Ярослав, ждал меня, не дождался, в Москву воротился. Вот досада! А вчера меня в Москву вызвали. Я сразу с аэродрома к Ярославу. На московской квартире сказали, что он в редакции. Я туда. Только что уехал на дачу! Я на той же машине сюда. А его и здесь нет. Так и летаем друг за другом, встретиться не можем. Ну что ж… (Застегивает шубу.) Не судьба, видно…

Е в д о к и я (задерживает его, тихо). Здесь он! (Показывает наверх.) Просил не беспокоить.

З у б к о в с к и й (рассмеялся). Я так и думал. Вы, Евдокия Семеновна, как громко слово скажете, наверх смотрите.

Е в д о к и я. Статью срочную пишет. Из редакции уж два раза звонили. А вы подождите.

З у б к о в с к и й (расстегивается). Подожду, подожду…

Дверь распахивается, и входит  ю н о ш а. На ходу он срывает с себя ушанку, под которой копна светлых волос. Снимает меховую куртку, бросает ее в угол. Это Леня, сын Кленова. На нем синий лыжный костюм, лыжные ботинки.

Л е н я. Здравствуй, Дуся! (Кланяется Зубковскому.) Отец здесь?

Е в д о к и я. Работает. Просил не мешать…

Л е н я. Прекрасно! Тогда и мне прошу не мешать (Выбирает лыжи.)

З у б к о в с к и й. Здравствуй, Леонид Кленов!

Л е н я (без особого интереса). Здравствуйте.

Е в д о к и я. Это приятель папы.

З у б к о в с к и й. Зубковский, Григорий Васильевич.

Л е н я (удивленно). Вы — Зубковский?

З у б к о в с к и й. Я.

Л е н я. Тот самый?

З у б к о в с к и й (улыбается). Наверно.

Л е н я. Я много слышал о вас.

З у б к о в с к и й. Следишь, значит, за отцовскими друзьями? (Любуется Леней.) Удивительно!

Л е н я. Вырос? Почему-то все папины друзья удивляются тому, что я вырос. Будто нормальнее было, если бы я остался маленьким.

З у б к о в с к и й. Комик! (Рассмеялся.) Пойду отпущу машину, дождусь Ярослава… (Выходит.)

Е в д о к и я. Ты почему так рано?

Л е н я. Вовремя.

Е в д о к и я. Раньше, что ли, отпустили в школе?

Л е н я. Я не был сегодня там.

Е в д о к и я. Заболел, что ли?

Л е н я. Я ушел оттуда.

Е в д о к и я. Как это — ушел?

Л е н я. Совсем и навсегда.

Е в д о к и я. Ты со мной в загадки не играй.

Л е н я. Потом… (Смотрит наверх.) Потом все расскажу.

Е в д о к и я. Вот почему директор твой все по телефону добивается…

Л е н я. Говорил с папой?

Е в д о к и я. Нет, я не позвала. После позвонит. Я уж испугалась, думала, с тобой что случилось.

Л е н я. Случилось, случилось… Я ушел из школы.

Е в д о к и я. Выгнали?

Л е н я. Сам.

Е в д о к и я. Что же ты теперь делать будешь?

Л е н я. Уеду.

Е в д о к и я. Куда это?

Л е н я. На Алтай.

Е в д о к и я. Зачем?

Л е н я. Работать. Жить.

Е в д о к и я. Ой ты, боже мой!.. (С опаской смотрит наверх, туда, где кабинет Кленова.)

Возвращается  З у б к о в с к и й. Раздевается в сенях.

З у б к о в с к и й. Ну, машину я отпустил.

Л е н я (берет лыжи. Зубковскому). До скорого свидания. (Евдокии Семеновне.) Молчи. (Уходит.)

Евдокия Семеновна, огорченная, опускается в кресло.

З у б к о в с к и й (смотрит вслед Лене). Орел! Хорошего же вы вырастили паренька, Евдокия Семеновна.

Е в д о к и я. Сам вырос.

З у б к о в с к и й. Счастливец Ярослав Николаевич! Как я завидую родителям, у которых взрослые сыновья! Как я мечтал иметь сына! Вот такого…

Е в д о к и я. А у вас разве нету детей?

З у б к о в с к и й. Есть. Дочка. Двадцать четвертый год. Институт кончает.

Е в д о к и я. На Урале?

З у б к о в с к и й. В Москве.

Е в д о к и я. А жена ваша, Вика?

З у б к о в с к и й. Умерла. Четыре года назад.

Е в д о к и я Так один и живете?

З у б к о в с к и й. Так и живу.

Е в д о к и я. А Ярослав Николаевич ведь и не знал об этом. То-то он такой расстроенный вернулся с Урала.

З у б к о в с к и й. Расстроенный?

Е в д о к и я. Очень! Долго у ее портрета стоял, смотрел… Хотела я спросить, да не решилась. Теперь понимаю…

З у б к о в с к и й. Да, и у нас дома есть портрет Ярослава. Как расстались, я всегда следил за ним. Статьи его из газет вырезывал и в альбом вклеивал. Начинается с коротенькой статейки об этом самом машинисте Пароконном, а кончается поездкой Ярослава в Америку, в Италию, в Венгрию… Есть у меня его очерки о Турксибе, о Сталинградском тракторном, о Зое Космодемьянской, о взятии рейхстага… Возьмешь эти альбомы — и сразу историю нашей страны видно…

Е в д о к и я. А вы что же, так двадцать пять лет и не встречались?

З у б к о в с к и й. Раза два виделись. На совещании в Кремле и в войну… Сидели двое суток у Пашки Пароконного на Волге, всю нашу жизнь перебрали по косточкам… (Смотрит на портрет на камине.) Это жена его?

Е в д о к и я. Царствие ей небесное! Маруся… Какой она была человек!.. Вместе с доктором Лапшиным, Петром Мироновичем, на теплоходе «Аджария» в плавучем госпитале работала. Потопили немцы пароход… Петр Миронович спасся, она погибла. Геройская была женщина-врач…

З у б к о в с к и й. Так вот вдовцами и остались… Дети растут, мы стареем. Все идет своим чередом, Евдокия Семеновна. Кажется, ведь недолгий срок — двадцать пять лет, чепуха! Мгновение для истории! А сколько всего прошло!

Е в д о к и я. Чаю хотите, Григорий Васильевич?

З у б к о в с к и й. Нет, дорогая, не хочу. (Смотрит наверх.) О чем он пишет сейчас, не знаете, случайно?

Е в д о к и я. Он мне не рассказывает.

З у б к о в с к и й (рассматривает игрушки на камине). Разве у вас тут ребятишки есть?

Е в д о к и я. У нас тут гостит женщина одна, Шура.

Голос Шуры за дверью: «Аюшки?»

Приехала! (Зубковскому.) Отпуск свой в Москве проводит. Накупила своим ребятишкам всякой всячины. Редкая такая женщина! Хотела в гостинице жить, да Ярослав Николаевич оставил ее здесь. А я привыкла, что у нас вроде заезжего двора: то ученые живут, то скотоводы, то машинисты, то офицеры, то спортсмены… Ярослав Николаевич без людей не может.

Входит  Ш у р а. Это тридцатисемилетняя, среднего роста женщина, очень скромная, застенчивая. На ней темно-синее пальто с бобриковым воротником, на голове пуховый платок. В руках свертки, красный мяч в сетке и детский школьный портфельчик.

Ш у р а. Как я замерзла, Евдокия Семеновна! Ух-ух-ух! (Дует на руки.)

Е в д о к и я. Шура! Почему тебя так долго не было? Я уж думала, заблудилась в Москве… Познакомься, пожалуйста, это…

Ш у р а (пятится от Зубковского). Здравствуйте…

З у б к о в с к и й. Друг хозяина дома.

Ш у р а. Шура.

Е в д о к и я. Про тебя Ярослав Николаевич уже спрашивал. Нужна ты ему очень.

Ш у р а. Сейчас, погреюсь только… (Выходит за дверь, снимает там пальто, возвращается.) Смотри, Евдокия Семеновна, какой я Иришке мяч купила. А Наташе —портфель. А Николаю — тетрадок. И альбом для марок.

З у б к о в с к и й. Большая семья у вас?

Ш у р а. Нет, небольшая. Трое ребят и муж.

З у б к о в с к и й (участливо). А сами не работаете?

Ш у р а. Нет, я работаю.

З у б к о в с к и й. А как же дети?

Ш у р а. Старшая в ремесленном, сынишка в шестом классе. А младшая — в яслях.

З у б к о в с к и й. А квартира большая?

Ш у р а. Одна комната.

Е в д о к и я. Все дела сделала, Шура?

Ш у р а. Все! (Вынимает из кармана блокнот.) Вчера в Большом театре была на торжественном вечере. Очень хорошо Краснознаменный ансамбль песни играл… А сегодня в Мосторг заходила, потом в «Стереокино»… Первый раз в жизни. Страшно как! Батюшки! (Смотрит в блокнот.) Я ведь в Дом боярина не поспела сегодня… Всюду была: и в Политехническом, и в Парке культуры и отдыха имени Максима Горького, и на метро, и в Мавзолее, и в Доме летчиков…

З у б к о в с к и й. Когда ж вы все успели?!

Ш у р а. А я с шести утра начинаю! Послезавтра уж домой… (Кладет свертки на камин, одергивает платье, озабоченно.) Не знаю, успею ли завтра в Дом боярина… (Поднимается наверх, в кабинет Кленова.) Можно, Ярослав Николаевич?

Голос Кленова: «Шура? Заходи скорее». Шура заходит в кабинет.

З у б к о в с к и й. Вот в чем дело! Он о ней, значит, статью пишет. Мать семьи, труженица… Хорошая тема, благодарная…

Е в д о к и я. Да, она очень благодарная. Такая, знаете, деликатная. Сегодня в пять утра встала, полы во всем доме вымыла. Никто ее не просил. И уехала. Даже чаю не попила.

Дверь в сени распахивается, и входит запорошенный снегом  Л е н я. В руках у него куски сломанных лыж.

Л е н я. Налетел на дерево… (Бросает сломанные лыжи в камин.)

Е в д о к и я (заволновалась). Зачем же ты?!

Л е н я. Не знаю. Поехал под мост и со всего размаху в дерево…

Е в д о к и я. Как же ты неосторожен!

Л е н я.. Тебе что: лыжи или меня жалко?

Е в д о к и я (смотрит наверх). Потише…

Л е н я. Не услышит. Хоть из пушек стреляй.

З у б к о в с к и й. Случается. Даже с чемпионами!

Е в д о к и я. Да ты не ушибся ли?

Л е н я (двигает руками, ногами). Нет, все цело. Где коньки?

Е в д о к и я. Господи!..

Л е н я (достает из тумбочки ботинки с коньками). Не получился из меня лыжник, стану конькобежцем.

З у б к о в с к и й (смеется). Правильно! И всегда так в жизни поступай. Никогда не сдавайся, не кисни от неудач. Черт с ними, с лыжами! Голова бы на месте осталась.

Е в д о к и я. Дурная голова, зачем она?

З у б к о в с к и й. Чтоб умной стать, Евдокия Семеновна. (Почувствовал в словах Евдокии неблагополучие, поспешно.) Почта у вас далеко?

Л е н я. Рядом со станцией. Как через мост перейдете…

Е в д о к и я. Да вы обедать у нас оставайтесь.

З у б к о в с к и й. Останусь, Евдокия Семеновна, с большим удовольствием. И винца куплю к обеду.

Е в д о к и я. Это уж лишнее…

З у б к о в с к и й. Нет, при встрече старых друзей вино никогда не бывает лишним. (Уходит.)

Е в д о к и я. Ты чего буйствуешь?

Л е н я. Мне… Дуня… Мне деньги нужны…

Е в д о к и я. Какие деньги?

Л е н я. Пятьсот рублей.

Е в д о к и я. Что же стряслось такое?!

Л е н я. Заработаю — вышлю. На дорогу.

Е в д о к и я. Ты это серьезно?

Л е н я. Серьезно.

Е в д о к и я. А отец?

Л е н я. Ну что отец?! Оставлю ему письмо.

Е в д о к и я. Как трус? Не поговоривши, не посоветовавшись… Да у тебя такой отец…

Л е н я. Какой у меня отец? А? Какой у меня отец?

Е в д о к и я (запнулась). Что это ты такие вопросы задаешь?

Л е н я. Какой у меня отец?

Е в д о к и я. Будто сам не знаешь.

Л е н я. А ты знаешь? Тогда скажи.

Е в д о к и я. Что это тебе в голову взбрело?! Да другой бы сын счастлив был!..

Л е н я. Эту песню я знаю. Сын Кленова! Сын известного Кленова! Конечно, ему хорошо, у него Кленов отец! Ему четверку поставили потому, что он сын Кленова! В университет-то он попадет, конечно: он сын Кленова! Папа устроит! Никогда, слышишь, никогда я не пользовался отцовской славой, никогда не козырял его именем. А этот идиот Гешка Корзинкин смеет при всем классе кричать: «Вот какой нам пример показывает сын Кленова! Что ж тогда другим делать?!» Я, конечно, не сдержался, двинул его…

Е в д о к и я. Ударил?

Л е н я. Ударил. И всех буду бить по зубам, если мне каждую минуту будут отцом тыкать: «Ты — сын Кленова, ты должен примером быть!» Вчера на собрании раз по двадцать каждый выступающий назвал фамилию отца. Заметь — не мою фамилию, а фамилию отца!

Е в д о к и я. На каком таком собрании?

Л е н я. На комсомольском.

Е в д о к и я. Из-за тебя целое собрание собирали?

Л е н я. Да, из-за меня.

Е в д о к и я. Кто же ты такой, чтоб из-за тебя собрание делать?

Л е н я. Сын Кленова. Плохо учусь, пропускаю занятия… Вторую четверть еле на тройки вытягивал… Выходит, что я весь класс на последнее место тяну.

Е в д о к и я. Почему же ты плохо учишься? Ты лучше всех был, первый ученик в девятом классе. Это они к тебе несправедливо подходят.

Л е н я. Ах, оставь… К сожалению, справедливо. Да другому это очень просто бы сошло. Ну, к директору вызвали, ну, поругали. А я — сын Кленова. Надо мозги вправить. Перевоспитать.

Е в д о к и я. Тебя еще не воспитали. Зачем же сразу перевоспитывать?

Л е н я. Ладно! Я им облегчу дело.

Е в д о к и я. Нет, ты мне скажи, почему ты учиться плохо стал? Трудно тебе?

Л е н я. Неинтересно. И надоело. Взрослый мужчина… В эти годы уже звание Героя Социалистического Труда получают, а я должен на переменках, как мальчишка, бегать, за партой сидеть, вставать, когда учитель входит…

Е в д о к и я. Так ведь последняя зима!

Л е н я. Вот и не могу. Четыре месяца осталось — не могу! Вырос!

Е в д о к и я. Тише ты говори! Отец услышит.

Л е н я. Они там «Войну и мир» изучают. А я всего Толстого еще в шестом классе прочел. Они «Молодую гвардию» проходят, а ведь мы с тобой прекрасно знаем Фадеева — и он у нас бывал, и Папанин, и Мария Демченко… И я могу быть таким же, как они. Могу? Скажи, могу?

Е в д о к и я. Без знаний кому ты нужен!

Л е н я. Знания жизнь дает. Я ведь и не отказываюсь учиться. Осенью, будь спокойна, сдам все экзамены.

Е в д о к и я. А в институт пойдешь?

Л е н я. И в институт пойду. Только сперва жизнь повидаю. Поработаю. Каждый день в этой школе — потерянный день! Я не вернусь туда.

Е в д о к и я. Да ты с отцом посоветуйся.

Л е н я. Сам пробьюсь в люди… Месяц назад, когда папа приехал из-за границы, он читал лекцию в Политехническом музее. Народу полно. Я в перерыве разговорился с одной девушкой. Я говорю: «Что это вы все в блокнот записываете?» А она: «Я, говорит, будущая журналистка. Буду, говорит, как Кленов… А вы?» — спрашивает. Я не решился сказать, что я сын Кленова. Зачем? Слесарь с автозавода. Новатор. Интересуюсь разными лекциями.

Е в д о к и я. Зачем же ты? Стыдишься, что ли?

Л е н я. Просто так. Выполняю, мол, план на двести процентов. Она заинтересовалась. «Хотите, спрашивает, я о вас очерк напишу? С портретом для «Огонька». Дала свой телефон. Я, конечно, не позвонил. Кто я такой? Сын известного человека. Всего-навсего. А вот приеду через год, тогда с полным правом позвоню ей. Пусть пишет.

Е в д о к и я. Ах, Леня! Набита у тебя голова чепухой. Как маленький рассуждаешь.

Л е н я. Ну, не твоя забота, как я рассуждаю.

Е в д о к и я (оскорблена). А чья это забота? Пеленать тебя, в первый класс провожать, обеды готовить, штаны зашивать — это моя забота? Восемнадцать лет ходить за тобой, бояться, как бы не заболел, как бы не обидели, как бы не был хуже других, — моя забота? А сейчас — не моя?

Л е н я. Не мучай ты меня. И не обижайся. Дай деньги. Я вышлю.

Е в д о к и я. Дать пятьсот рублей нетрудно. На! Вот они… (Снимает с полки толстый том энциклопедии, достает оттуда пачку денег.) Был бы толк от них…

Л е н я. После. Потом.

Е в д о к и я. Нет. Сейчас бери. Лучше у меня, чем у других. А рассуждать я больше не буду. Зачем? Мое дело стороннее, беззаботное.

Л е н я (прячет деньги в карман). Не сердись ты, не сердись…

Е в д о к и я. Думала, гадала, как бы вырос поскорее… Покрывала твое озорство, от отца защищала…

Л е н я. От какого отца?

Евдокия Семеновна с ужасом смотрит на него.

Зачем же сына от отца защищать? Я уж сам постою за себя.

Е в д о к и я. Отвечать-то мне!

Л е н я. Сам отвечу! (Вынимает коробку «Казбека», закуривает.)

Е в д о к и я. Брось! Сейчас же брось папиросы. Это еще что за новости!

Л е н я. Смешно! (Но все же гасит папиросу. Потом, устыдившись своего малодушия, снова закуривает.)

Сверху спускается  Ш у р а.

Ш у р а. Ленечка! (Смотрит на Евдокию Семеновну.) Что это ты расстроенная такая, Евдокия Семеновна?

Е в д о к и я (беспомощно показывает на Леню). Да вот… курит.

Ш у р а. Думает, усы поскорее вырастут.

Леня бросает папиросу в камин, поглядывая наверх.

Погреться пришла. Холодно там.

Е в д о к и я. Кончили работать?

Ш у р а. Нет еще. (Лене.) Зачем женщину обижаешь? Курил бы уж потихоньку, если невмоготу. (Вынимает пачку папирос, закуривает.) Вот как я.

Л е н я. Так вот вы все. Учите одному, а делаете другое.

Ш у р а. Я, милый мой, разве пример? Я с тринадцати лет, как родителей лишилась, зарабатывать начала. А в шестнадцать уже помощником кочегара на паровозе у Павла Пароконного работать стала… А при людях курить стесняюсь.

Е в д о к и я. Ты у него спроси, что он задумал.

Л е н я. На коньках по пруду кататься! (Уходит.)

Ш у р а (хочет успокоить Евдокию). А ты не огорчайся, Дуся, мальчик ведь еще.

Е в д о к и я. Неужели узнал он?..

Ш у р а. Да на тебе лица нет!

Е в д о к и я. Ой, Шурочка… Не говорили мы ему, со дня на день все откладывали, никак решиться не могли. Не родной ведь он Ярославу!

Ш у р а. Не родной?

Е в д о к и я. Приемный. Скрывали мы это.

Ш у р а. Почему скрывали?

Е в д о к и я. Так уж вышло… Задумал Ярослав Николаевич все открыть ему в день совершеннолетия. Да ведь совершеннолетие-то завтра! А сегодня…

Сверху голос Кленова: «Шура! Куда это вы пропали?»

Ш у р а. Здесь я, Ярослав Николаевич!

Сверху спускается  К л е н о в. Ему сорок девять лет. Он среднего роста, подвижной, без склонности к полноте. Как все люди нервных профессий, он чрезвычайно быстро молодеет и стареет, полнеет и худеет. И в минуты огорчений кажется, что ему не меньше пятидесяти. А когда хорошо на сердце, никак нельзя дать больше тридцати пяти. Он всегда внимателен к собеседнику, даже когда и не слушает его. Во время разговора он обращает внимание на выражение лица и на руки говорящего и, раньше чем собеседник окончил фразу, старается оценить не столько сказанное, сколько сказавшего. Он хорошо воспитан; в разговоре, в походке, в обращении с другими есть и непринужденность, которую многие принимают за наивность, и изящество, и неожиданная резкость, на которую трудно рассердиться, ибо она искренна и не оскорбительна. Суетливость несвойственна ему. Он очень вспыльчив и, зная за собой это качество, старается обуздать свой темперамент, что, впрочем, не всегда удается. После подобных вспышек он очень собой недоволен и поет со сжатыми губами начало Первого фортепианного концерта Чайковского. Когда же бывает доволен собой, он напевает: «В вашем доме… в вашем доме…» Много курит, часто зажигает одну папиросу о другую. Когда смеется — детским, захлебывающимся смехом, — присутствующим трудно бывает удержаться от улыбки. Очень любопытен. Когда ходит по улице, очевидно, любит заглядывать в чужие окошки. Глаза его всегда выдают настроение: тускнеют от скуки и усталости, весело загораются от интересной встречи, неподвижно смотрят в минуту гнева… В повадке, в речи нет ничего неврастенического. Наоборот, он производит впечатление на редкость живого и здорового человека, иногда даже слегка бравирующего своим здоровьем. Сейчас он сходит вниз. В одной руке папироса, в другой — авторучка.

К л е н о в (напевая). «В вашем доме… В вашем доме…» Ну, что происходит в вашем доме, Евдокия Семеновна? «То флейта слышится, то будто фортепьяно…» А кто лыжи сломал?

Е в д о к и я. Ленька.

К л е н о в. Надо будет его послать в палатку за чернилами. Кончились чернила в вечном пере.

Е в д о к и я. Когда обедать будем?

К л е н о в. Скоро, скоро… В семь.

Е в д о к и я. Люди ужинают в это время.

К л е н о в. А у нас все не как у людей. Шура! Я почти закончил. Теперь дело за вами. Идите, читайте, делайте на полях замечания. Только внимательно.

Шура уходит наверх. Кленов смотрит на чемодан.

Он почему здесь?

Е в д о к и я. Я картошку чистила.

К л е н о в. Выбросьте сейчас же ко всем чертям картошку. Он мне нужен, я скоро, возможно, уеду.

Е в д о к и я. Что же, у вас новых чемоданов нет? Куда это вы собрались?

К л е н о в. На Уксусные острова. В Мордегундию.

Е в д о к и я. Опять я одна во всем доме останусь.

К л е н о в (поет). «В вашем дома… В вашем доме…» (Смотрит на книжную полку.) Кто это энциклопедию брал?

Е в д о к и я. Я. Читала.

К л е н о в (берет том, в котором Евдокия Семеновна хранит деньги). Ангара… Ангелы… Ангидриды… (Влезает на лесенку и ставит том на место, напевая.) Ангидриды… Ангара… Надо класть книги на место… «В вашем доме…»

В дверь просовывается большая голова с седой бородкой, крупным фиолетовым носом, на котором крепко сидят очки в стальной оправе. На голове мерлушковая шапка, толстый шарф, соединяющий большую голову с довольно тщедушным туловищем на коротких ногах, обутых в валяные сапоги. Это  П е т р  М и р о н о в и ч  Л а п ш и н, главный врач местной поликлиники и друг хозяина дома.

Л а п ш и н. Браво! А теперь заднее сальто-мортале, толовой вниз. Ап!

К л е н о в (зашатался на верхней ступеньке лестницы). Ловите!

Е в д о к и я (испугалась, что Кленов будет прыгать). Перестаньте!

К л е н о в. Привет, ваше преосвященство!

Л а п ш и н. Аминь! (Показывая на Евдокию Семеновну.) Готовитесь выступать в цирке? Репетируете?

Е в д о к и я. Бог знает, что вы придумали, Петр Миронович. Заходите.

Л а п ш и н (раздевается: снимает пальто, шапку, шарф). Сейчас и я попробую залезть на лестницу.

Е в д о к и я (умоляюще). Не надо, Петр Миронович!! В ваши годы…

Л а п ш и н. Вы думаете, не стоит? (Кленову, строго.) Инструментарий привезли?

К л е н о в. Да, ваше благолепие. (Берет с камина футляр, передает Лапшину.) Шприц «Рекорд». Стетоскоп. И еще какая-то гадость для умерщвления доверчивых пациентов. (Смотрит на Лапшина.) Ну как, прыгали вчера с парашютом?

Л а п ш и н (совершенно серьезно). Два раза.

Е в д о к и я. Святая икона!

К л е н о в. Страшно было?

Л а п ш и н. Первый раз страшно. Второй — не очень.

К л е н о в. А значок?

Л а п ш и н. Завтра выдадут. Вчера у них не было.

Е в д о к и я. Неужели ж вы прыгали, Петр Миронович?

Л а п ш и н. Конечно. (Бодро.) Все жители поселка обязаны прыгать по два раза.. Высота — семьсот метров.

Е в д о к и я. Не может быть! Шутите вы!

Л а п ш и н (строго). Вы газеты читаете? Сегодня написано.

К л е н о в. Постановление.

Е в д о к и я (готова поверить). Страсти какие!

Л а п ш и н (Кленову). А вы вчера пели в концерте?

К л е н о в. Пел. Четыре арии.

Е в д о к и я (у нее кружится голова). В каком еще концерте?

К л е н о в (небрежно). Журналисты в Колонном зале концерт давали. Каждый пел по две массовые песни. Я спел четыре. Успех!

Е в д о к и я. Пресвятая богородица!

Л а п ш и н. В женском платье?

К л е н о в. Конечно!

Е в д о к и я. Какой срам!

К л е н о в (Лапшину). Деньги отыграли?

Л а п ш и н. Какое!

К л е н о в. Угораздило же вас играть в преферанс на профсоюзные взносы.

Л а п ш и н. Думал, выиграю.

Е в д о к и я. Ой, грех! Сколько же вы проиграли, Петр Миронович?

Л а п ш и н (небрежно). Немного. Двенадцать тысяч двести десять.

Е в д о к и я. Казенные?!

К л е н о в. Не свои же! Придется бежать вам в Среднюю Азию. Евдокия, чемодан! (Доверительно.) Понимаете теперь?

Е в д о к и я (совсем сбитая с толку). Пони…

К л е н о в. Я бы вам дал! Но ведь я блюминг купил.

Е в д о к и я. Это еще что?

К л е н о в. Рельсы прокатывать. Очень выгодно. Доходнее, чем с парашютом прыгать. Вам то шесть тысяч за прыжок платят?

Л а п ш и н. Какое! По четыре пятьсот!

К л е н о в. Бороду-то обрить пришлось?

Л а п ш и н. Парикмахер накладную сделал.

К л е н о в. Чем приклеиваете?

Л а п ш и н. Горячим хлебом.

Е в д о к и я (перестает верить). Ох, да ведь это вы нарочно!

К л е н о в. Дерните. Увидите — отвалится.

Евдокия Семеновна несмело протягивает руку к бороде Лапшина.

Л а п ш и н. Ну-ну!

И сразу оба начинают хохотать. Кленов — веселым, мальчишеским смехом, взахлеб. Лапшин — прохрюкивая и утирая слезы большим платком. Кленов включает радио. Там играют стаккато трех лебедей из балета «Лебединое озеро». Моментально Кленов и Лапшин, обнявшись, начинают исполнять на пуантах танец. А в это время Евдокия Семеновна разражается гневной тирадой.

Е в д о к и я. Ну и что хорошего? Охальники! Нет, вы скажите, что тут хорошего? Двадцать пять лет — как встретятся, так и начинают охальничать. У, дикобразы! (Забирает чемодан и, плюясь, уходит.)

Тут Кленов и Лапшин, изнемогая от смеха, бросаются в кресла. Хлопнула дверь за Евдокией Семеновной.

Л а п ш и н (вытирая слезы). Санкта симплицитас!

К л е н о в (высмеявшись). Нехорошо, ваше преосвященство.

Л а п ш и н (удовлетворенно садится на диван). Нет, неплохо. Веселье способствует долголетию.

К л е н о в. А вы решили всех пережить?

Л а п ш и н. Всех, к сожалению, не удастся. Наиболее глупых.

К л е н о в. А говорят, дураки долго живут.

Л а п ш и н. Не всегда. Я, например, знаю одного дурака, который хочет прожить как можно меньше.

К л е н о в. Разве?

Л а п ш и н. Вот, например, позавчера одному дураку стало вдруг дурно в редакции и был вызван доктор Вассерман. А вчера в поликлинике был консилиум в составе Вассермана и Быкова.

К л е н о в. Превосходно! Вы, оказывается, не только доктор, но и факир! Недаром вас так тянет в цирк.

Л а п ш и н. Что было потом?

К л е н о в. Два колдуна и одна колдунья долго простукивали дурака, прослушивали, покачивали головами и вздыхали. Потом положили на диван.

Л а п ш и н. Дурак, конечно, думал, что его хотят казнить. Но, оказывается, это снимали электрокардиограмму. Записывали движение его темного сердца.

К л е н о в. Они долго писали. Все вместе со своим заключением вложили в конверт, велели переслать его в госпиталь, куда я должен завтра явиться и куда я не явлюсь, потому что буду здесь.

Л а п ш и н. Нет, умного человека никогда не назовут дураком.

К л е н о в. Послушайте! Когда они запечатали конверт, я незаметно украл его. И ушел. И вот он. (Вынимает из кармана конверт.) И привез его вам. Ибо, если есть на свете хоть один врач, которому я верю, — это, к сожалению, вы, ваше преосвященство.

Л а п ш и н. Вы еще и жулик!

К л е н о в (показывая на конверт). Вскроем?

Л а п ш и н. Никогда!

К л е н о в. А потом заклеим и подкинем обратно.

Л а п ш и н. У меня есть бритвочка.

К л е н о в. Лучше это делать карандашом. Сюда вставляется карандаш… Затем карандаш вращают.

Л а п ш и н. Дайте-ка!

К л е н о в. Э, нет!

Л а п ш и н. Дайте!

К л е н о в. Кто из нас больной?

Л а п ш и н. А кто из нас врач?

К л е н о в. А чье кружение сердца тут снято?

Л а п ш и н. Вы будете сидеть смирно и ждать, пока я прочту. (Вынимает бумагу, надевает вторую пару очков, рассматривает.)

К л е н о в. Я скажу, что это вы научили. И дали бритвочку и карандаш.

Л а п ш и н (лицо у него становится сразу серьезным, профессионально озабоченным. Кленов наблюдает за ним). Перестаньте шуметь, попугаи. (Снимает очки, прячет в конверт бумагу, вынимает часы, берет за руку Кленова, слушает пульс.) Минутку…

В комнате становится тихо, так тихо, что слышны удары часов на камине. У Лапшина и Кленова серьезные, напряженные лица. Паузу прерывает резкий шум самолета, идущего на посадку.

(Прячет часы.) Вы завтра поедете в город, явитесь в комиссию и отдадите этот конверт.

К л е н о в. Завтра я буду здесь.

Л а п ш и н. Завтра вы будете там. Слушайте, Ярослав, вам под пятьдесят.

К л е н о в. Сорок девять.

Л а п ш и н. Под пятьдесят.

К л е н о в. Сорок девять!

Л а п ш и н. Хорошо. Сорок девять. Под пятьдесят. В таком возрасте не рекомендуется шутить со старой дамой с косой на плече; она не понимает шуток. Завтра вы отдадите этот конверт по назначению, затем поедете в санаторий. На два-три месяца. Сколько понадобится. Я понятно говорю? Завтра.

К л е н о в. Послезавтра.

Л а п ш и н. Завтра.

К л е н о в. Я поеду в город послезавтра.

Л а п ш и н. Хорошо. При одном условии. За это время никаких лыж. Ни одной капли вина. (Строго и внушительно.) И ни одной папиросы.

К л е н о в. Это уже не одно, а три условия. Черт с вами! (Вынимает из кармана коробку папирос и забрасывает ее на самый верх книжной полки.) Я и сам собирался.

Л а п ш и н. Вы знаете латынь?

К л е н о в. Плохо.

Л а п ш и н. Нигиль нимес. Ничего слишком. Или никаких крайностей. Или ничего очень. Никаких чрезмерностей. Вы меня поняли?

К л е н о в. Смекаю.

Л а п ш и н. Это называется в медицине метод Фолье. Дайте мне листок бумаги и вечное перо. Смотрите, я пишу: «Нигиль нимес». Вы кладете эту записку в верхний боковой карман. Если вы почувствуете, что начинаете горячиться, вам хочется закурить, или выпить стакан вина, или кому-нибудь дать в морду, вы вспоминаете про эту записку, лезете в боковой карман, смотрите на нее пятнадцать секунд и кладете обратно. Только при этом условии я разрешаю вам остаться здесь еще на сутки.

К л е н о в. Ладно. Только…

Л а п ш и н. Что — только?

К л е н о в. Я должен дописать статью. Вечером за ней пришлют из редакции. Она почти готова. Там немного еще работы. Но я не могу не закончить ее. Даже если и вы, и Быков, и Вассерман, и Фолье мне запретите, я все равно…

Л а п ш и н. Черт с вами, заканчивайте. В этом пункте с вами спорить бесполезно. Зато послезавтра я сам отвезу вас в Москву и сдам с рук на руки Вассерману.

К л е н о в (видит, что в дверях стоит Евдокия Семеновна, слышавшая последние фразы разговора с Лапшиным). Вы что тут делаете?

Е в д о к и я. На вас любуюсь. Когда обедать?

К л е н о в. Скоро, скоро, скоро… (Показывая на Лапшина.) Задержите протопопа, пойте ему романсы, пусть с вами не расстается. (Взбегает по лестнице наверх. Повернувшись, Лапшину.) Нигиль?

Л а п ш и н. Нимес!

К л е н о в.

К нам приехали во флигель.

Доктора и нимес нигиль.

Между нами-с, между ними-с

Жили-были нигиль нимес!

(Уходит.)

Е в д о к и я (встревоженно). Кто это такие? Иностранцы, что ли? Кому вы его должны сдать с рук на руки?

Л а п ш и н (отвернулся от Евдокии Семеновны, наблюдает за попугаями-неразлучниками). Знаете ли вы, уважаемая, сколько живет попугай? Вот эти малыши, они живут немного — сто лет. А большие попки до трехсот… Зачем им нужно жить в четыре раза больше человека?

Е в д о к и я. Да вы со мной притчами не говорите, Петр Миронович.

Л а п ш и н. Я был другом его покойной жены. Я и ему друг. Если с ним что-нибудь случится, я буду считать себя виновником. И вас тоже. Ведь вы же хозяйка этих мест, вон у вас ключей сколько у пояса! Вот и запирайте его, а то похитят… (Идет, в дверях сталкивается с Зубковским.)

З у б к о в с к и й (давая ему дорогу). Петру Мироновичу…

Л а п ш и н (смотрит на него поверх очков). На что жалуетесь?

З у б к о в с к и й. На то, что вы не узнаете меня. И на то, что вы совершенно не меняетесь. Помните, как-то давным-давно в Криво-Арбатском переулке…

Л а п ш и н. Товарищ Ярослава? В кожаной куртке, в обмотках…

З у б к о в с к и й. Да-да!

Л а п ш и н. По делу?

З у б к о в с к и й. Нет, в гости! А вы куда?

Л а п ш и н. Пациенты ждут. Но я вернусь. Как говорят французы: Les amis de nos amis sont nos amis! (Евдокии Семеновне.) Друзья наших друзей — наши друзья. Вы меня понимаете?

З у б к о в с к и й. Прекрасно понимаю.

Л а п ш и н. Обедать я не приду, но на всякий случай всего не съедайте. (Уходит.)

З у б к о в с к и й. Встретил я Леню, показал он мне достопримечательности вашего поселка. На все у него своя точка зрения, необычная, но, в общем, верная…

Е в д о к и я. Хорошо, что вы приехали, Григорий Васильевич, прямо как бог вас прислал.

Пока сверху спускается  К л е н о в, Евдокия Семеновна уходит к себе.

К л е н о в. Ну, здравствуй, Гриша!

З у б к о в с к и й. Не желаю я с тобой здороваться! (Обнимает его.) Эх ты…

К л е н о в (тоже обнимает его). Эх ты…

З у б к о в с к и й. Был у меня на строительстве, не дождался, улетел…

К л е н о в. Был… И не дождался…

З у б к о в с к и й. Домой торопился?.. Или в редакцию? Времени для друга не хватило? Так?

К л е н о в. Что делать! Такая профессия.

З у б к о в с к и й. Да, профессия! Всегда времени не хватает?

К л е н о в. Иногда.

З у б к о в с к и й. Не обижали там тебя?

К л е н о в. Нет. Заботились.

З у б к о в с к и й. Еще бы! Центральная пресса! А от меня зато им влетело… Зачем в узлы твои штаны не скрутили, сапоги не спрятали. Я им задал перцу. (Вынимает портсигар.) Закуривай.

К л е н о в. Бросил.

З у б к о в с к и й. Давно?

К л е н о в. Давно! Минут сорок.

З у б к о в с к и й. Вредно? Скажи пожалуйста! А я вот курю. Никакой черт меня не берет.

К л е н о в. Надолго в Москву?

З у б к о в с к и й. Дней на пять. А потом назад. И тебя с собой заберу на Урал.

К л е н о в. Да я только что оттуда.

З у б к о в с к и й. Недели ты там не прожил, мало! Поедем со мной на полгода, на год. Возьмешь в редакции отпуск, я тебе там такие чудеса покажу, с такими людьми сведу, сам себе не поверишь. Вот у тебя все времени не хватает. Прилетел, увидел, написал… Другому годы нужны — ты сразу учуешь. Но ведь, Ярослав, ежели говорить серьезно, газета сегодня живет, завтра умирает. Что быстро дается, тому и срок недолгий. А народ от тебя памятников ждет. Чтоб на века остались… Кому же, как не тебе, ну хотя бы историю моего строительства написать? Перед тобой такие глубины откроются, ты и сам не знаешь.

К л е н о в (внимательно смотрит на Зубковского). Да, конечно, я только газетчик.

З у б к о в с к и й. Врешь! Ты — писатель. Большой, серьезный писатель. Сколько мы, бывало, с Викой ночей о тебе говорили! Вот бы о чем ему написать! Вот бы увидеть ему… Много бы это народу пользы принесло.

К л е н о в. Ты думаешь?

З у б к о в с к и й. Уверен! Закисают люди в кабинетах, воздуха не хватает, кислороду мало. Нет-нет, я не упрекаю тебя. Ты нужное дело творишь. Так ведь пора итоги подводить. Такие, чтоб всему миру на удивление. А я помогу. Посильно помогу. Все расскажу, ничего не утаю, как другу, как брату. А труд этот мы посвятим памяти Вики. Нашей Вики! Доброму гению…

К л е н о в (встал, вынул из кармана записку, положил обратно). Да… Расскажи мне о ней.

З у б к о в с к и й. Я знаю, ты любил ее.

К л е н о в. Я вас обоих любил.

З у б к о в с к и й. По-разному?

К л е н о в. Конечно, по-разному.

З у б к о в с к и й. Ты мечтал, что останешься с ней навсегда?

К л е н о в. Мечтал. Но она предпочла тебя.

З у б к о в с к и й. Значит, потому, что не очень верила в твою любовь.

К л е н о в. Нет, она верила. Но ей всегда нравились энергичные, сильные люди, как ты. Мне они тоже нравились. Я ведь тогда романтиком был. Мечтал о больших делах, а писал маленькие заметки… Вы сказали, что поженились. Посмотрел я на вас… Оба высокие, ладные… Вы очень подходили друг к другу.

З у б к о в с к и й. А ты страдал… Мы видели.

К л е н о в. Я тоже хотел вам счастья. Даже больше, чем себе. А потом вы уехали. Я повесил на стену ее портрет… Мне все казалось, что вот-вот откроется дверь и она вернется. Я все хотел этого и боялся. Откроется дверь, и войдет она… с толстой каштановой косой вокруг лба… Большие серые глаза и круглые роговые очки… Были вы счастливы, Гриша?

З у б к о в с к и й. Были. Не знаю, как она, но я всегда был с ней счастлив. Так вот ради памяти Вики поедем, Ярослав, ко мне на Урал!

К л е н о в. Есть тут доктор Лапшин. Он считает меня дураком. Но он врач, а все доктора считают своих пациентов дураками. А ведь ты не доктор, Гриша. Ты мой старый, любимый друг. Тебе я очень многим в жизни обязан. Зачем же и ты считаешь меня дураком?

З у б к о в с к и й. Ты что, с ума сошел?

К л е н о в. Это я раньше был романтик, а теперь я старый, стреляный волк, журналист, тертый калач. Ведь я же был у тебя на строительстве, я даже знал, что ты приедешь. Я даже ждал тебя. Памятники — ладно! Памятники построят. Не я, так другие! Обязательно построят. Не об этом, не о памятниках сейчас речь пойдет. Коньяку хочешь?

З у б к о в с к и й. Хочу.

К л е н о в (подходит к полке с книгами, снимает книги, за которыми стоит графинчик и рюмки; наливает). Пей.

З у б к о в с к и й. А ты?

К л е н о в. Бросил.

З у б к о в с к и й. Давно?

К л е н о в. Час назад.

З у б к о в с к и й. Никогда я не считал тебя дураком. Себя — иногда. Сейчас особенно. (Выпивает.) Напрасно обижаешь меня, Ярослав. За дружбу? Ведь мы же с тобой старые друзья? Что бы с нами ни произошло, мы — друзья?

К л е н о в. А что же все-таки произошло?

З у б к о в с к и й. Об этом мы и будем сейчас говорить.

К л е н о в (вынимает из кармана записку, читает ее, прячет). Я слушаю тебя.

З у б к о в с к и й. Жил да был человек, который строил, учился, ошибался, его поправляли, он снова строил, рисковал, его награждали, на него надеялись, ему верили… Нет, не все гладко у него было в жизни. Иногда так трудно, что казалось, не одолеет. Одолевал. Были у него друзья, были и враги. А как же! Был он резкий, властный, не всегда выдержанный. Может быть, и несправедливый иногда. И вот случилось так, что друзья его разлетелись по свету, а недруги слетелись. И стали они клевать, жаловаться… Стали напраслины возводить, врать, сгущать краски… Тогда оглянулся человек: может быть, и верно, не прав он? А увидел, как стоят построенные им плотины, электростанции, бегут поезда по его дорогам… Нет, подумал он, есть еще правда, есть друзья! Вот и приехал он к другу. Разберись. Если надо, обругай. Но защити.

К л е н о в. И этот друг…

З у б к о в с к и й. Ты. Представитель печати, коммунист, газетчик. Ты, Ярослав Кленов. Я знаю, ты был на стройке, знаю, с кем говорил, у кого материал брал, кто настраивал тебя, кто жаловался, — все знаю. Но выслушай и меня.

К л е н о в. Я же говорю, что ждал тебя.

З у б к о в с к и й. Статья твоя, которую ты писал сегодня, — обо мне?

К л е н о в. И о тебе.

З у б к о в с к и й. А не приехал бы я?

К л е н о в. Приехал бы.

З у б к о в с к и й. О чем же статья?

К л е н о в. Вот об этом самом. Жил да был человек… Строил, учился, ошибался. Но ему доверяли. Любили. Да и как же было не любить его — энергичного, веселого, смелого, самоотверженного… Его сделали большим начальником. И вдруг он решил, что, раз его так любят люди, он действительно лучше всех. Гораздо лучше. Намного лучше. Несравненно лучше. Что бы он ни делал, как бы ни относился к людям, его простят. Ведь он такой энергичный, смелый, самоотверженный… Но шли годы. Энергия, смелость, самоотверженность стали его маской. А под ней…

З у б к о в с к и й. Злоба и коварство?

К л е н о в. Хуже! Равнодушие. И те же люди, которые так его любили, стали его…

З у б к о в с к и й. Ненавидеть?

К л е н о в. Я ведь тоже не верил письмам, жалобам. Меня послала редакция.

З у б к о в с к и й. Меня не было. Тебя окружили мои враги и…

К л е н о в. Ох, как это плохо, Гриша, когда врагами твоими оказываются смелые, принципиальные, честные люди!

З у б к о в с к и й. Кто же они, например?

К л е н о в. Твой бывший парторг Зимин, которого ты выжил со стройки, добился того, чтобы его исключили из партии. Редактор газеты, который получил строгий выговор. Потому что, дескать, удар по тебе — это удар по пятилетке. Коммунисты — строители, участники партийной конференции, секретарь обкома, землекопы, машинист электроэкскаватора Власенко и многие, многие!

З у б к о в с к и й. Так-так… Обиженные, завистники, алкоголики, вроде этого Власенко. Есть у нас такой! Никогда я его не видел. Он завалил своими доносами всех на свете. Дескать, Зубковский злодей! Людоед!

К л е н о в. Враги твои писали, что поручили тебе крупнейшую стройку, а ты решил строить коммунизм методами феодализма. Никого не слушал, людям создал нечеловеческие жилищные условия. Средства, ассигнованные на рабочие поселки, использовал не по назначению. Гнал планы, рубил головы непослушным, выживал неугодных. Не за честное выполнение планов боролся, а за сверхзадания. Как выслужиться хотел… И выслужился. Орден не по праву получил, а за обман. Вот что они писали.

З у б к о в с к и й. И ты считаешь, что они правы? Все ангелы, а один Зубковский в ответе. Так почему же у Зубковского нету ни дач, ни поместий, ни счета в банке? Один костюм да старый сундук. Значит, всё решили на одного свалить? Правильно! Как же один человек мог столько зла натворить?

К л е н о в. Нет, ты был не один. У тебя были покровители, которым выгодно козырять твоими мнимыми успехами. И они ответят, Гриша.

З у б к о в с к и й. Вот вы на кого замахнулись! С большим, с огромным интересом прочитаем вашу статью.

К л е н о в (смотрит на часы). Прости, я должен позвонить в редакцию. (Набирает номер телефона.) Борис Иванович? Можете присылать за статьей.

З у б к о в с к и й. Одна просьба! Ты не откажешь мне!

К л е н о в. Минутку. (Закрывает трубку рукой.) Говори.

З у б к о в с к и й. Не отсылай статью до двенадцати часов ночи.

К л е н о в. Что изменится за это время?

З у б к о в с к и й. Во имя нашей прежней дружбы! Во имя Вики, я прощу тебя…

К л е н о в. Хорошо. (В трубку.) Борис Иванович! Пришлите машину к двенадцати. Нужно еще кое-что проверить… До свидания… (Кладет трубку.) Что произойдет до двенадцати часов?

З у б к о в с к и й. Когда мне бывало в жизни очень трудно, я шел к Вике… Я советовался с ней. Теперь Вики нет. Я один. Дай мне подумать. Подумай и ты.

К л е н о в. Я много думал, Гриша. Очень много.

З у б к о в с к и й. Еще подумай. Ты не прогонишь меня отсюда? Ведь, кроме тебя, у меня нет больше никого.

К л е н о в. Нет, Гриша, я не прогоню тебя. Я свободен, у меня много времени, мы будем пить с тобой коньяк, вспоминать молодость.

З у б к о в с к и й. Тебе нельзя пить.

К л е н о в. Можно! Одну рюмку. (Выпивает рюмку коньяку, потом вынимает из кармана записку и читает ее.)

З у б к о в с к и й. Что это ты читаешь каждый раз?

К л е н о в. Рецепт. Как сохранить молодость.

З у б к о в с к и й. Поделись с товарищем.

К л е н о в. Это плохой рецепт. Слушай, Гриша, я много написал статей, очерков, всякой всячины… И каждый раз трудно мне это давалось.

З у б к о в с к и й. Но, если так оно трудно, может, не стоит, Ярослав?

К л е н о в (вынимает записку из кармана, рвет). Чепуха-чепуховина! Нигиль нимес… Метод господина Фолье…

Сверху спускается  Ш у р а.

Ну, как там дела, Шура?

Ш у р а. Я все прочла.

К л е н о в. Не слишком ли? Не преувеличили ли мы?

Ш у р а. Нет, Ярослав Николаевич, все в самую точку.

К л е н о в. Вы незнакомы? Это Александра Никаноровна Власенко.

З у б к о в с к и й. Власенко?!

К л е н о в. Машинист электроэкскаватора на твоей стройке.

З у б к о в с к и й. Жена?

Ш у р а. Да. Жена. И сама по себе.

З у б к о в с к и й. Вы…

К л е н о в. Да! Да-да.

З у б к о в с к и й. Да ведь мне же совсем другое говорили! Вот вам! Вот что делают люди! Как клевещут! Как же мне вас обрисовали!..

Ш у р а. Да ведь у нас на стройке тысячи людей. Всех не узнаешь.

Стук в дверь.

К л е н о в. Да!

Входит  д е в у ш к а. Она снимает платок. У нее каштановая коса вокруг головы, большие серые глаза за круглыми очками в светлой оправе. Она очень хороша. Смотрит на Зубковского и на Кленова.

(Потрясен.) Вика!

Девушка подходит к Зубковскому и целует его.

З у б к о в с к и й. Это моя дочь. Валя.

В а л я. Добрый вечер!

К л е н о в (смотрит на нее). Кленов.

В а л я. Я знаю. (Зубковскому.) Как только ты позвонил, папа, я сразу же выехала…

К л е н о в. Садитесь, садитесь… Как я давно не видел тебя!

В а л я (с удивлением). Вы меня никогда не видели.

З у б к о в с к и й (прижимая к себе дочь; заботливо). Устала?

В а л я. Нет, не очень.

К л е н о в (подходит к ней, долго смотрит на нее). Добрый вечер, Вика…

В а л я (поправляет его). Валя.

К л е н о в (послушно). Валя.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Та же комната. Вечер. За окном черный силуэт качающейся рябины на фоне белого снега. Клетка с попугаями-неразлучниками покрыта полосатым покрывалом. Шум самолета, идущего на посадку.

З у б к о в с к и й  один, негромко говорит по телефону.

З у б к о в с к и й. Положение очень серьезное, Евгений Захарович. Статья написана, и, если будет опубликована, разразится катастрофа. Опровергать тогда будет трудно. Поэтому выполняйте беспрекословно. Немедленно свяжитесь с Василием Ивановичем, он должен знать все. Пусть принимает меры. Затем закажите разговор с Потаповым. Срочный. Даже лучше молнию. Машинисту электроэкскаватора Власенко предоставить отдельную двухкомнатную квартиру из фонда начальника. Сюда, на дачу Кленова, для Власенко — телеграмму, тоже молнию, с вызовом на строительство. Ее нужно как можно скорее отсюда удалить. Материалы об очковтирательской деятельности начальника планового отдела Русакова немедленно выслать на мое имя в министерство. Копию передать в прокуратуру. Вызвать Зимина и немедленно назначить начальником четвертого участка. Разыскать, из-под земли достать! Евгений Захарович, если хоть одно мое распоряжение не будет выполнено, ваша голова не будет стоить и пяти копеек. Вы меня, слава богу, знаете. Не теряйте ни одной секунды. Позднее я буду опять вам звонить. (Кладет трубку.) Безрукие, безголовые…

Входит  Л е н я.

(Радостно.) Где же ты пропадал, сынок?

Л е н я. За чернилами ходил для отца. А у нас опять гости?

З у б к о в с к и й. Дочка моя из Москвы приехала. Познакомлю вас. Она с Ярославом, по саду гуляет.

Л е н я. Григорий Васильевич, мне нужно посоветоваться с вами.

З у б к о в с к и й. Говори, сынок, все говори, не стесняйся.

Л е н я. Вы когда возвращаетесь к себе на строительство?

З у б к о в с к и й. Скоро.

Л е н я. Возьмите меня с собой.

З у б к о в с к и й. А как отнесется к этому отец?

Л е н я. Я взрослый человек.

З у б к о в с к и й. Взрослый? (Подходит к столику, наливает рюмку коньяку.)

Л е н я. Мне тоже, пожалуйста, налейте.

З у б к о в с к и й. Вот как? Ну, если взрослый… (Наливает и ему.)

Л е н я. Нужны у вас там на строительстве токари, слесари, фрезеровщики?

З у б к о в с к и й. Нужны.

Л е н я. Есть у вас там курсы, техникумы, школы для взрослых?

З у б к о в с к и й. Есть.

Л е н я. И стипендию дают?

З у б к о в с к и й. И стипендию и общежитие. Ну да тебе не надо, ты у меня жить будешь.

Л е н я. Нет, в общежитии. Не хочу я никому быть обязанным, Григорий Васильевич, сам в люди выбьюсь, своими руками завоюю. Как вы, как Шура, как отец.

З у б к о в с к и й. Рассуждаешь благородно. (Наливает коньяк в две рюмки.) Что ж, если Ярослав возражать не будет…

Л е н я. Будет! Он будет возражать. Я знаю, нет человека лучше, чем папа, но ведь он…

З у б к о в с к и й. Как на маленького на тебя смотрит? Да, все мы, отцы, думаем о своих детях не так, как им бы хотелось. А путь наших детей — это их путь, и ничей больше. Никто вместо них не пройдет его.

Л е н я. Вот-вот! Это вы замечательно сказали, Григорий Васильевич! Мой путь — и ничей больше. Прозевал он меня, Григорий Васильевич.

З у б к о в с к и й. А это всем взрослым детям кажется, что отцы мало о них думают, за большими делами малые забывают. Дети к нам, старикам, тоже несправедливы бывают.

Л е н я. Я отца люблю. Я за него в огонь пойду. Если война, я его своим телом заслоню, как солдат командира. А он думает, что я неблагодарный, эгоист.

З у б к о в с к и й. Ну что ж, помочь сыну друга — мой долг. Поучишься там у меня, поработаешь, выдвинешься, в вуз тебя пошлют. Через шесть лет инженер. Начальником станешь, меня заменишь… А я на пенсию, марки собирать, цветы разводить… (Наливает себе и Лене.) Не пил бы ты больше, братец!

Л е н я. Ничего, надо привыкать. (Выпивает.)

З у б к о в с к и й (следит за ним). К дурному?

Л е н я. Алкоголь вреден. Ученье — свет, а неученье — тьма. Почему вы, взрослые, как только встречаетесь с нами, начинаете говорить скучные прописные слова, лозунги? Думаете, мы сами этого не знаем? Не обижайтесь, Григорий Васильевич, я сыт по горло поучениями. Восемнадцать лет завтра.

З у б к о в с к и й. Что же тебе подарить ко дню рождения? (Снимает с руки часы.) Возьми.

Л е н я. Что вы, что вы, не надо!

З у б к о в с к и й. Бери. У меня еще в чемодане есть, запасные. Премия. Будет время, и ты мне что-нибудь подаришь! (Надевает ему на руку.) А когда это время придет, часы покажут.

Л е н я. Я давно мечтал…

З у б к о в с к и й. Ну и носи на здоровье. Никакая трудность не страшна, если с тобой друзья! Никакая! А вот если твой близкий человек врагом твоим оказывается, как тут поступить?

Л е н я. Постараться убедить его.

З у б к о в с к и й. Не поможет. Оклеветали, скажем, тебя, в искаженном виде представили?!

Л е н я. Бороться надо.

З у б к о в с к и й. Бороться! И в беде не оставлять. И руку протянуть. И из болота вытащить друга. И своим телом прикрыть. Тоже прописные истины? А без них не обойтись.

Л е н я. Не обойтись, Григорий Васильевич!

З у б к о в с к и й. Боюсь я, не пустит тебя Ярослав.

Л е н я. Не посмеет. Нет у него прав на меня.

З у б к о в с к и й. У отца?

Л е н я. У Кленова.

З у б к о в с к и й (насторожился). Что-то ты невнятное говоришь… Не хочешь рассказывать — не надо! Только ты мне Ярослава не обижай. Я за него умру.

Л е н я. И я умру… (Голос его дрогнул.)

З у б к о в с к и й. Вот и договорились. (Хочет налить из графина.) Пусто? Пойдем-ка, сынок, на станцию, еще коньячку захватим, подумаем, обмозгуем, как нам дальше жить.

Л е н я. Мне очень вас обнять хочется, Григорий Васильевич.

З у б к о в с к и й. Обними!

Они целуются.

Ты, сынок, больше верь людям. Больше!

Одеваются. В дверях  Е в д о к и я  С е м е н о в н а.

Е в д о к и я. Куда это вы?

З у б к о в с к и й. На станцию, Евдокия Семеновна. (Тихо, ей.) Золотой парень. Только осторожно с ним нужно. Очень осторожно.

Леня оделся.

Вернемся через двадцать минут.

Они уходят.

Е в д о к и я. Дай-то бог, чтоб устроилось… (Подбрасывает в камин дрова, поправляет покрывало на клетке с попугаями.)

Входят  В а л я  и  К л е н о в. Они раздеваются в сенях, стряхивают снег с обуви.

К л е н о в. Мы пришли обедать.

Е в д о к и я. А Григория Васильевича и Леню вы не встретили? На станцию пошли.

К л е н о в. Они о чем-то горячо беседовали. Нас не заметили.

Е в д о к и я. Как вернутся назад, так и обед. (Уходит.)

К л е н о в. Нравится вам здесь?

В а л я. Нравится… Кто играет у вас на рояле?

К л е н о в. Никто. Сперва Леня учился, потом бросил…

Валя садится за рояль, берет аккорд, потом еще, потом играет.

Это Рахманинов?

В а л я. Да… (Играет.)

К л е н о в (слушает, бросает дрова в камин). Как давно ты играла этот ноктюрн, Вика.

В а л я. Валя…

К л е н о в. Да, Валя… Славно…

Валя играет.

Вы кончаете институт? Какой?

В а л я. Полиграфический. Отделение журналистики.

К л е н о в. Вот как! Вы будете журналистом, газетчиком?

В а л я. Да… Как Кленов.

К л е н о в. А с Кленовым познакомиться не хотели.

В а л я. Я очень хотела. Но не решалась… И папа…

К л е н о в. Что — папа?

В а л я. Он был против. Он говорил, что вы всегда страшно заняты… Что не стоит искать высоких покровителей, надо самой…

К л е н о в. Но почему же вы сегодня вдруг приехали?

В а л я. А сегодня он позвонил, сказал, что вы немедленно хотите меня видеть.

К л е н о в. Я? Ах, да! Конечно, хотел.

В а л я. Но вы были так удивлены…

К л е н о в. Почему вы избрали профессию журналиста?

В а л я. Потому, что я считаю эту профессию самой интересной и увлекательной на свете. А вы?

К л е н о в. Я считаю ее ничем не хуже любой другой профессии.

В а л я. Только-то? Но ведь журналист — это человек, которому мало одной жизни. Он живет жизнями своих героев. Ведь это же так интересно. Плавать, летать, встречаться, открывать все новых и новых людей.

К л е н о в. Не знаю. Не знаю, получится ли из вас журналист. Но представление у вас об этой профессии самое общее, поверхностное. В жизни все совсем не так красиво, пышно, романтично. Это тяжелая, подчас кровавая работа. Есть такое слово — «задание». И в выполнении его кроется романтика я красота. Видите это перо? Немного старомодное, потертое… Знаете, откуда оно у меня? Это подарок Маяковского.

В а л я. Вы знали Маяковского?

К л е н о в. Знал. В двадцать третьем году он приехал в наш город, туда, где жили мы трое: Вика, Григорий и я. Мы с вашим отцом работали на фабрике, Вика была дочерью учительницы. Мы трое увлекались литературой, я с детства обожал Маяковского. И вдруг он сам, живой, приехал к нам. Выступал. Я пробрался к нему за кулисы. Потом пошел провожать в гостиницу и по дороге читал наизусть все его стихи, которые он мне заказывал. Потом он попросил прочесть мои стихи.

В а л я. Вы пишете стихи?

К л е н о в. Писал. Очень плохие. Он выслушал и сказал: «Молодой человек, если хотите оказать большую услугу поэзии, поступайте в газету. Тогда вам некогда будет писать стихи».

В а л я. И вы оказали услугу поэзии?

К л е н о в. Оказал. Поэзия мне до сих пор благодарна. Он прочел мои очерки, заметки, я был тогда рабкором, купил мне билет, и мы с ним уехали вместе в Москву. А потом, через, несколько лет, когда я служил в центральной газете, к нам в редакцию вдруг явился Маяковский. Он только что прилетел из-за границы, куда летал на «Крыльях Советов», и привез мне в подарок вот это перо.

В а л я. Сколько же этому перу лет?

К л е н о в. Гораздо больше, чем вам. Осторожно!

Валя вздрогнула, он рассмеялся.

Ведь оно же может выстрелить. Оно может убить. И убивало. Беда, если оно попадает в неумелые или в плохие руки. Беда, если вами и вашим пером захотят воспользоваться люди в своих мелких, скверных интересах! Почему же ваш отец велел вам приехать сегодня сюда?

В а л я. Вы просили.

К л е н о в. Нет! Я не просил! Я даже не знал, что у Вики и у Гриши такая дочь… Нет, я знал, но я не думал, что вы так похожи на Вику.

В а л я (встает). Но, если вы не звали меня, я уеду.

К л е н о в. Но теперь я вас не отпущу. Скажите, вы бывали когда-нибудь на моих выступлениях, докладах?

В а л я. Почти на всех.

К л е н о в. Вот оно в чем дело!.. И сидели близко, рядом со сценой? Вы помните, в Политехническом, когда я вернулся из-за границы?..

В а л я. Вы рассказывали свои впечатления о Польше.

К л е н о в. И вдруг я запнулся, замолчал… И долго не мог собраться с мыслями… Потерял нить…

В а л я. Да-да, вы стали вдруг смотреть на меня… И весь зал обратил внимание.

К л е н о в. Мне показалось, что это Вика сидит там, во втором ряду… Я думал, это галлюцинация, наваждение… А это были вы.

В а л я. Да, это была я.

К л е н о в. Давайте зажжем свет, а то стало совсем темно. (Зажигает люстру.)

В а л я. Какой вы бледный!

К л е н о в. Немного устал. Профессия журналиста… Посмотрим! Может быть, очень скоро, может быть, даже сегодня, здесь, вам предстоит сдать экзамен…

В а л я. Я не взяла с собой зачетной книжки.

К л е н о в. Она вам не понадобится. Валя… Вика была для меня всегда… как бы сказать… моей совестью. Я очень любил ее и очень ей верил. Через много лет после того, как она вышла замуж, я женился. Моя жена была мне верным другом, товарищем… Она никогда не ревновала меня к прошлому. Вику я не видел с того дня, как она уехала с Григорием. Через два года родились вы. Мы с ней не встречались, не переписывались. Когда мы расставались, она сказала: «Если тебе будет когда-нибудь очень плохо, напиши мне только три слова: «Где же ты?» — и я приеду».

В а л я. И вы не написали?

К л е н о в. Нет. Так и не написал. Знаете, Валя… Сейчас я переживаю трудные дни. Если мне будет очень плохо, я вызову вас. Я напишу, или крикну, или просто подумаю: «Где же ты?..» И вы приедете. Ладно?

В а л я (тихо). Ладно.

На камине бьют часы. Входит  Е в д о к и я  С е м е н о в н а  в праздничном черном платье.

Е в д о к и я. Григорий Васильевич и Леня явились. Руки моют. Прошу к столу. (Выдвигает на середину комнаты стол, раздвигает его.)

В а л я. Разрешите, я помогу вам?

Е в д о к и я. Нет-нет, у меня есть помощница — Шура.

Входят  З у б к о в с к и й  и  Л е н я. Леня, увидев Валю, метнулся обратно к двери.

К л е н о в. Куда ты? Знакомься: это дочь Григория Васильевича.

З у б к о в с к и й. Подойди, сынок, шаркни ножкой. Вот ты дикий какой.

В а л я (Кленову). Это ваш сын?

Л е н я (желая предупредить ее, сделав над собой усилие, подходит к ней и протягивает руку). Кленов Леонид.

В а л я. Зубковская Валентина.

Из кухни голос Шуры: «Тетя Дуся! На помощь! Я не донесу!..»

К л е н о в. На помощь Шуре Власенко!

Кленов, Зубковский и Валя идут на кухню.

Л е н я (Евдокии Семеновне). Дуся… Ведь это ж она…

Е в д о к и я (тревожно). Кто — она?

Л е н я. Девушка из Политехнического… На лекции папы которая… Будущая журналистка… которой я сказал, что я слесарь с автозавода…

Е в д о к и я (жестко). Умел врать, умей и ответ держать.

Из кухни возвращается процессия: З у б к о в с к и й, К л е н о в, Ш у р а  и  В а л я. Они несут тарелки, ножи, вилки, миску с супом, бокалы, салат. Евдокия покрывает стол скатертью, они ставят приборы, придвигают стулья.

К л е н о в. А доктора ждать не будем?

Е в д о к и я. Сам приедет, когда прием кончится. И так уж ночью обедаем. (Командует.) Григорий Васильевич, сюда. Шура тут.

З у б к о в с к и й. Валя, сюда, между мной и Ярославом. А тут Леня! На самом видном месте!

Е в д о к и я (разливает суп). Редко мы вместе обедаем… Очень редко. А я как люблю, Григорий Васильевич, когда за большим столом сидят все члены семьи. А семья большая… И стол раздвижной!.. И гости… И даже дальние родственники… И все кушают медленно, пьют вино… И потихонечку молчат… А иногда кто-нибудь тост говорит… красиво так! И радио играет… Леня, сбегай наверх, заведи радиолу, а дверь распахни.

Леня послушно идет наверх.

Прибор Петра Мироновича мы оставим нетронутым.

Наверху раздаются звуки праздничного марша. Леня возвращается и садится на свое место.

А водки нету, не взыщите, гости и хозяин.

З у б к о в с к и й (вынимает из-под пиджака графинчик). Зато есть коньячок! (Разливает в рюмки, которые подает Евдокия Семеновна.)

К л е н о в. Мне не нужно. Я не буду. (Лене.) Тебе тоже не советую.

Л е н я. Тебе все кажется, что мне десять лет?

К л е н о в. Тебе лучше знать, сколько тебе лет. Налейте мне в эту рюмку, Дуся, супу. (Чокается со всеми.)

З у б к о в с к и й. Тогда разрешите произнести тост. За то, что мы, старые друзья, встречаемся. И будем встречаться! И за то, чтоб на нашей следующей встрече ты, Ярослав, пил суп из рюмки, а коньяк — из глубокой тарелки.

Л е н я (неожиданно захохотал). Вот это тост!

Все выпивают, играет радиола.

З у б к о в с к и й. Завтра исполняется восемнадцатилетие присутствующего здесь Леонида Кленова. Сегодня последний день ему семнадцать лет. Хотел бы ты, Ярослав, чтоб тебе завтра исполнилось восемнадцать лет? Молчи! Что бы ты ни сказал сейчас, все равно хотел бы. И я бы хотел, и Шура, и Евдокия Семеновна… Опять начать сначала. Только по-другому… Как говорится, с учетом всех ошибок и заблуждений. Увы, это невозможно… Так будем же завидовать самому молодому здесь, за столом. И постараемся, чтоб у него жизнь сложилась так, как хотелось бы нам… Завтра Валентина и я, мы будем далеко от этого дома. А почему бы не отпраздновать его день рождения сейчас, немедленно? Только… Мы будем праздновать не восемнадцатилетие его, зачем? Это так было бы просто! Давайте отпразднуем пятидесятилетие Леонида Ярославовича. Боюсь, очень боюсь, что, кроме Вали, никого из нас не будет уже за этим столом. А Леонид Ярославович, прославленный ученый, будет сидеть здесь или за другим столом, окруженный другими друзьями, учениками, почитателями… И захочется ему вдруг воскресить сегодняшний день. А наука-то идет! Кто знает, что будет через двадцать пять лет! Может, удастся ей воскрешать нас, смертных. И явимся мы за этот стол, благодарные за то, что вспомнили о нас, веселые оттого, что живы, мудрые оттого, что долго прожили! Каждый из нас пусть вместо подарка скажет имениннику слово. Вы, Евдокия Семеновна!

Е в д о к и я (волнуясь). Пусть будет, как отец его.

З у б к о в с к и й. Стоп! Другие слова не нужны. Потому что, думаю, и вы, Шура, и ты, Валя, и я, грешный, — мы все присоединимся к ее пожеланию. Лучшего и не придумаешь.

Ш у р а (не выдержала). Молодец, Григорий Васильевич! (Прослезилась.) Молодец…

Е в д о к и я (она наверху блаженства — горда Зубковским, счастлива за Ярослава). Супу! Еще супу! Ведь и суп-то после таких слов совсем другой стал.

З у б к о в с к и й. Сорок лет не ел я такого вкусного супа.

Е в д о к и я (Вале). Нет-нет, вы обязательно еще тарелочку. А то вы такая худенькая, бледная!

В а л я. Спасибо, я сыта.

Е в д о к и я. Вам бы на даче следовало пожить, здесь вот какой воздух целебный! А то все занимаетесь, занимаетесь, наверно, и за город редко ездите. Все учитесь?

В а л я. Учусь.

Е в д о к и я. А отметки у вас какие? Хорошие?

В а л я (смеется). Хорошие.

Е в д о к и я (Лене). Вот видишь…

Л е н я (резко отодвигает от себя тарелку). Вижу!

Е в д о к и я. Еще съешь.

Л е н я. Сыт.

З у б к о в с к и й (сидящей рядом с ним Шуре). Ну, какой я вблизи оказался? Не такой уж страшный?

Ш у р а. Нет, вы замечательно сказали…

З у б к о в с к и й. Дорогая Александра Никаноровна! Через год вы и не узнаете нашего строительства. Неполадки ликвидируем, бюрократов уберем, увидите, еще какая жизнь будет! Знаю я, что там обо мне говорят… Что ж, очевидно, правы люди. Дыму без огня не бывает. Но ведь и огонь-то разный бывает. Иной огонь мусор сжигает, сталь плавит, паровозы водит. Только давайте уж уговоримся: раз познакомились мы с вами в доме Кленова — дружить. Критикуйте, бейте, но в глаза! Если что не понравилось — сразу ко мне. Секретарь не допустит — на квартиру звоните. Уговор?

Ш у р а. Пожалуй.

З у б к о в с к и й. Только помните: уговор-то — он всяких денег дороже.

Звонок во входную дверь.

Е в д о к и я. Наверно, Петр Миронович. Ведь какой неаккуратный старик!.. (Уходит.)

Л е н я (в упор смотрит на Валю). А ведь вы меня знаете. Мы с вами знакомы.

В а л я. Да, кажется.

Л е н я. И очень хорошо знакомы.

В а л я. Ну, не так уж хорошо.

Л е н я. Мы познакомились в Политехническом. На лекции Кленова.

В а л я. Да, мы там разговаривали.

Л е н я. Я вам не сказал, что я сын Кленова.

В а л я. Да. Но ведь я тоже не сказала вам, что я дочь Зубковского.

З у б к о в с к и й. Так вы знакомы? А от нас скрыли! Ох, молодежь, молодежь!

Е в д о к и я (возвращается; в руке телеграмма). Шура! Тебе телеграмма-молния!

Ш у р а. Мне? (Открывает телеграмму.) Ой, что же это? Григорий Васильевич… от вашего заместителя, товарища Потапова. (Читает.) «Вам предоставлена отдельная двухкомнатная квартира…»

З у б к о в с к и й. Вот видите! И без меня все решилось.

Ш у р а (читает). «Сейчас на стройке напряженные дни точка Ваш отпуск прерывается точка Прошу немедленно выехать на стройку…»

З у б к о в с к и й. Что за спешка?!

Ш у р а. Наверно, сменщик мой заболел.

З у б к о в с к и й. Обойдутся и без вас. А я все равно ночью буду звонить на строительство, скажу Потапову, чтоб разрешил вам остаться.

Ш у р а. Нет-нет, раз так телеграфируют, — значит, надо. Экскаватор простаивает.

З у б к о в с к и й. Я же вам говорю, что беру на себя.

Ш у р а. Спасибо, только я уж поеду. Вещи у меня уложены.

З у б к о в с к и й. Ну, как знаете.

Ш у р а. Вот только когда поезд?.. Вечером, кажется. Успею еще. С билетом трудно будет…

З у б к о в с к и й. Ну, это мы вам поможем. Вот вам адресок в Москве. Мой представитель Евгений Захарович и билет вам достанет и отправит. Вот записка… (Пишет. Отдает ей записку, отводит в сторону.) Шура, скажите откровенно, деньги у вас есть на дорогу?

Ш у р а. Есть, есть, конечно…

З у б к о в с к и й. А то не стесняйтесь. Там отдадите.

Ш у р а. Нет-нет, спасибо.

Е в д о к и я. Да хоть второе съешь.

Ш у р а. Я сыта… Ну, до свидания всем! (Берет на камине игрушки.) Благодарю за гостеприимство… (Кланяется.)

К л е н о в. Я провожу вас.

Шура за руку прощается со всеми.

Е в д о к и я. Пирожков, пирожков на дорогу…

Шура, Кленов и Евдокия Семеновна уходят.

З у б к о в с к и й. Какое святое отношение к стройке! (Лене.) Учись, тебе пригодится.

Л е н я. Сейчас я скажу. Сейчас я все скажу!

Евдокия Семеновна и Кленов возвращаются.

Е в д о к и я. Будем продолжать обед.

З у б к о в с к и й. Вот ведь плохо, когда всех своих людей как следует не знаешь! Наговорили мне о ней… Так давайте выпьем за внимание к каждому человеку, к его нуждам, к его стремлениям и мечтам.

Звонит телефон.

Е в д о к и я. Ах ты, боже, пообедать не дают! Алло!. А кто его просит?

К л е н о в. Кто это?

Е в д о к и я. Его нету… Нету и не будет. А вы потом позвоните…

К л е н о в (по смущенному тону Евдокии Семеновны понимает, что звонок этот важный; берет у, нее трубку). Дайте-ка! Кто вам нужен?.. Да, я Кленов… Здравствуйте, Владимир Федорович… Нет, не знал. (Слушает.) Хорошо, завтра утром я буду у вас… Да, вы правы. До свидания. (Кладет трубку.) Это директор школы. Оказывается, он уже звонил… Ну что ж, будем продолжать обед? (Отворачивается от Лени.)

Л е н я. Что он тебе сказал?

К л е н о в. То, что ты знаешь, и то, чего не знал я… Оказывается, Владимир Федорович еще неделю тому назад просил меня приехать в школу. Почему ты мне не передал?

Л е н я. Я тебя не видел. Когда я уходил, ты еще спал. А когда ты приходил, я уже спал.

К л е н о в. Только поэтому?

Л е н я. Я хотел сегодня, перед обедом… Но ты опять был занят. Тогда я решил после обеда.

З у б к о в с к и й. Вы можете говорить при нас. Мы в конце концов свои люди! Разрешите закурить?

Л е н я (берет папиросу из портсигара Зубковского). Позвольте. (Кленову.) Тебе нет никакого смысла ходить к Владимиру Федоровичу. Я ушел из школы навсегда. И никогда туда не вернусь.

Е в д о к и я. Кушайте же!..

Л е н я. Садись, папа. Кто знает, может быть, мы последний раз обедаем вместе.

К л е н о в (спокойно). Ты уезжаешь?

Л е н я. Уезжаю.

К л е н о в. Куда?

Л е н я. На Урал. С Григорием Васильевичем. Он берет меня к себе на стройку. Надеюсь, ты ничего против этого не имеешь? Ведь ты сам всегда писал, что труд в нашей стране — это почет. Вот я и попробую своим трудом в жизнь войти. А Григорий Васильевич мне поможет.

К л е н о в (взглянув на Зубковского). Вместе значит?

Л е н я. Я упросил взять меня.

К л е н о в. Да он, может, сам туда не вернется.

Л е н я. Почему не вернется. (Смотрит на Зубковского.)

З у б к о в с к и й (разводя руками). Все может быть, сынок.

Л е н я (Кленову). Ты, что ли, ему помешаешь? Из-за меня?

Е в д о к и я. Сейчас обед. И я запрещаю о делах говорить. Отобедаем, одни останемся, тогда уж…

К л е н о в. Подождите, Евдокия Семеновна. (Лене.) Что же случилось с тобой, почему ты решил уйти из школы?

Л е н я. Я вырос.

К л е н о в. Что-то не видно.

Л е н я. Не смей унижать меня при гостях. Мой путь — это мой, и ничей больше. Никто его вместо меня не пройдет. Я вырос. Тут никто не виноват.

К л е н о в. Нет, виноват я. Слишком доверял тебе.

Е в д о к и я. Да ведь он же взрослый человек. Вот и папиросы курит и мнения свои имеет. Как ему не доверять!

К л е н о в. Я тоже думал, что он взрослый. И был не прав.

Л е н я. Почему?

К л е н о в. Не оправдал ты доверия.

Л е н я. Мало думаете о нас, взрослых детях. За большими делами забываете малые. Прозевал ты меня.

К л е н о в. Ну хорошо, ты не считаешь меня своим товарищем. Это твое дело. Но ведь я отец тебе!

Л е н я. Ты в этом уверен?

К л е н о в. В чем?

Л е н я. В том, что ты мне отец?

Пауза.

Е в д о к и я (в смятении бросается к Лене). Ну что ты такое плетешь, Ленечка?!

Л е н я (Кленову). Почему же ты молчишь? Ну, скажи, что это неправда, что люди наврали, что другого отца у меня не было?! Значит, правда… Значит, об этом знали все. Все, кроме меня. Об этом чирикали воробьи на улицах. Вот эти попугаи в клетке тоже знали… А я…

К л е н о в. Я хотел завтра…

Л е н я. В день моего совершеннолетия? А почему не в день Первого Мая? Или в день Советской Армии? Или в день Восьмого марта?

З у б к о в с к и й. Ты не прав, Леня…

Л е н я. Почему ты от меня это скрывал? Как ты смел скрывать от меня то, что касается меня больше, чем всех людей на свете?! Не думай, пожалуйста, что я давно уж об этом не догадывался! Еще мальчишкой я слышал, как ребята у нас на дворе говорили, что я не родной вам. Я им не поверил. В школе я подрался с одним парнем, и он крикнул мне, что я подкидыш. Почему ты мне раньше этого не сказал? Как ты смел скрывать? Чего ты боялся? Того, что я по-другому начну относиться к тебе? Что тут страшного? Ну, родной, ну, не родной… Как будто в этом дело. А ты подумал, что со мной будет, когда я случайно все узнаю? Нет, не подумал. Потому что ты вообще мало думаешь обо мне. Ты обо всех думаешь, только не обо мне. Ты даже не знаешь, какой я есть. Тебе все равно. Тебе и сейчас все равно. Небось, если бы я тебе был родным, ты бы не так спокойно слушал меня и смотрел, как я кричу и не могу остановиться…

Е в д о к и я. Ты несправедливый, ты — черт…

Л е н я. В семью ангелов черт затесался. Тогда надо изгнать черта! Вон! На улицу! Там ему место!

З у б к о в с к и й (строго). Леня! Ярослав и Евдокия Семеновна — мои друзья, и я требую, чтобы в моем присутствии с ними не говорили подобным тоном.

Л е н я. Вы же сами учили меня, что нужно проявить характер.

З у б к о в с к и й (возмущен). В благородных поступках, а не в глупостях.

Е в д о к и я. А теперь пойдем, Лешенька, в комнату… Отдохнешь…

Л е н я. Отстань. (Бросает деньги Евдокии Семеновне.) На вот тебе твои пятьсот рублей! Без них доеду. (Кленову.) Что же ты не гонишь меня из своего дома? Я ведь тебе столько неприятностей принес… Не жалеешь, что потратил восемнадцать лет на выродка? Может быть, это все недоразумение — тогда скажи.

К л е н о в. Нет. Это правда. Я откладывал этот разговор из месяца в месяц, из года в год. Я был не прав. Но я не думал, что он будет таким, как сейчас. Садись, Леонид. Слушай… В тридцать первом году я должен был выехать на Кубань, писать про колхозы. Приехал ночью в станицу Юрьевскую. Остановился у председателя Совета Бережнова, моего старого знакомого, с которым переписывался несколько лет. В ту же ночь его и жену зарезали кулаки. В колыбели лежал шестимесячный мальчишка. Родных у Бережнова не было. Я забрал мальчика с собой. У меня был рыжий чемодан, тот самый, где Евдокия держит теперь картошку. Я выбросил оттуда свои вещи и положил Леню. И привез его в Москву.

В а л я. Но почему же вы не оставили мальчику фамилию его настоящего отца, Бережнова, погибшего героем за колхозы?

К л е н о в. Да потому, что Бережнов не был его отцом!

Л е н я. Тогда я не понимаю…

К л е н о в. Сейчас поймешь. За месяц до этого он ездил в Ростов за трактором для колхоза. На обратном пути увидел следы нападения кулацкой шайки, той самой, которая впоследствии убила и самого Бережнова. И на дороге в брошенной телеге он увидел ребеночка. Чей он был, выяснить не удалось. Бережной взял мальчишку себе. Очевидно, родители его тоже были убиты кулаками. Так шестимесячный ребенок дважды потерял родителей…

З у б к о в с к и й. Но мы сегодня празднуем день его рождения.

К л е н о в. Я не знаю дня его рождения. Просто мы отсчитали полгода от того дня, когда я приехал в Москву.

В а л я. Но как же вы его везли, чем кормили?

К л е н о в. О, было очень трудно. Я на каждой станции бегал за молоком. Проводники кипятили. Паровозный машинист — это был Пароконный — разорвал свою праздничную рубаху, мы сделали пеленки. А в Москве Евдокия Семеновна не отходила от него. Петр Миронович, затем Маруся, моя жена, друзья, соседи по квартире… Когда ему привили оспу и он заболел, никто в квартире не спал, очень все боялись… У него была высокая температура. Из редакции мне прислали кровать. Черт их знает, откуда они взяли! Комната была завалена игрушками. А потом… Нет, мы и раньше-то забыли, что он не наш. Как не наш? А чей? Почему ты не мой сын? Чей ты тогда сын? Почему ты перестал учиться и думаешь, что это касается тебя больше, чем всех? Да, твой путь — это твой, и ничей больше. И никто его вместо тебя не пройдет. Хочешь быть рабочим, токарем, строителем — очень хорошо. Но сперва кончай школу. Доведи начатое до конца. Ты говоришь, что бросаешь десятый класс и становишься рабочим, так, словно решил осчастливить рабочий класс. А ты спросил у рабочего класса, захочет ли он тебя такого? Вряд ли! С нами ты разговариваешь так, словно мы все твои должники. Нет, милый! Ты, как и любой из нас, сам должник. Ты не подкидыш и не пасынок, ты кровный сын. Кровный! Помни это и сыну твоему, когда он появится на свет, внуши. Я вот не смог тебе внушить. Прости.

Пауза. Леня молча выходит из комнаты. Звонит телефон.

(Снимает трубку.) Да, я Кленов… Да, статья написана… Думаю, что к двенадцати… Присылайте. До свидания. (Кладет трубку.)

З у б к о в с к и й. Ну, Валюша, я исполнил твою давнюю мечту — познакомил с Кленовым, а теперь…

В а л я. Да, уже поздно, поедем.

З у б к о в с к и й. Я должен остаться. Ты не боишься?

В а л я. Нет-нет, светит луна, я быстро дойду до станции.

К л е н о в. Мы проводим вас.

В а л я. Я не хочу, Ярослав Николаевич. Оставайтесь.

З у б к о в с к и й. Мы немного побеседуем здесь с Ярославом, а ты не жди меня.

В а л я. До свидания, Ярослав Николаевич.

Кленов идет провожать ее. Евдокия Семеновна — тоже. Зубковский один. Он обходит комнату, как поле боя после сражения. Поднимает опрокинутый Леней стул, осматривает стол с остатками обеда. Гасит верхний свет, подбрасывает дрова в камин. Возвращается  К л е н о в  и молча садится в кресло возле камина.

З у б к о в с к и й (садится на ручку кресла). Сегодня я гордился тобой, Ярослав. Ты так говорил с Леонидом! Но я боялся за тебя. Евдокия мне проговорилась, что ты очень болен… Прошу тебя, подумай о себе, о своем здоровье. Ты мой единственный друг.

К л е н о в. До двенадцати?

З у б к о в с к и й. Почему только до двенадцати?

К л е н о в. В двенадцать статья будет отправлена.

З у б к о в с к и й. Неужели она что-нибудь изменит в наших отношениях?

К л е н о в. Боюсь, что уже изменила.

З у б к о в с к и й. Неправда! Только нужно подумать — может, теперь в ней уже нет смысла? Многое из того, в чем ты обвиняешь меня, уже исправлено. Остальное тоже изменим. Так что…

К л е н о в. Статья устарела?

З у б к о в с к и й. Вот именно! Поезжай в редакцию или позвони, объясни там. Все оказалось гораздо сложнее и вместе с тем проще. После санатория, когда наберешься сил, ты возвратишься к этой теме.

К л е н о в. Ну что ж, в словах твоих есть смысл.

З у б к о в с к и й. Знаешь, говоря откровенно, сегодня здесь, не уходя из этого дома, я как-то наглядно убедился в силе и мудрости нашей печати. Дело же не в том, чтоб разгромить, уничтожить… Верно? Дело в том, чтоб исправить, дать возможность одуматься…

К л е н о в. И ты одумался?

З у б к о в с к и й. Ну, вышла бы твоя статья, кому от этого было бы хорошо? Мне? Нет, конечно! Сняли бы, опозорили, выбросили из жизни. Для народа? Чтобы народ перестал верить своим руководителям, думал бы: «Все они такие!» Ну, а для заграницы каково? Воспользуются твоей статьей, все американские газеты перепечатают. Вот, мол, глядите, что у них делается! Кому помогаешь, Ярослав? Добро бы хоть самому от этого польза была! Стал бы более знаменит, популярен… Да тебя и так всякая собака знает. Но ведь и у тебя ошибки были. Могут просмотреть и твои писания за двадцать лет, найти кое-что. В один прекрасный день и посчитались бы. Возможно это?

К л е н о в. Вполне.

З у б к о в с к и й. А к этому прибавили бы и про тебя лично, про твой быт, про твой дом.

К л е н о в. Говори, говори, Гриша.

З у б к о в с к и й. Вот ты других все учишь, а как у тебя обстоит… ну, хотя бы с Ленькой? Взял мальчишку, усыновил. За такого двойная ответственность! А правильно ли ты его воспитал? Парень совсем с панталыку сбился. В школе дебош устроил, его из комсомола выгонять хотят. Сына Кленова! Ведь за это отвечать придется тебе, отцу его. И в другой прекрасный день выяснилось бы, что мальчишка связался с какой-нибудь шайкой, запутался в связях не совсем приятных, а? И появляется в газете судебный отчет: сын известного журналиста… Приятно тебе? Ты совесть людей! Учитель новой морали! А я бы оказался судьей или народным заседателем. Как мне поступить?

К л е н о в. Выручать.

З у б к о в с к и й. Я уж в лепешку расшибусь, а тебя вытащу.

К л е н о в. Вытащишь?

З у б к о в с к и й. Во всяком случае, топить не стану.

К л е н о в. А я чуть тебя не утопил.

З у б к о в с к и й. Ты пишешь, что тебе совесть подсказывает. Только ведь есть люди, которые знают, что росли мы с тобой вместе, одну женщину любили. А ты ей письма писал. И какие! Правда, до брака со мной, а все же писал! И вдруг через двадцать пять лет свел со мной старые счеты! На страницах центральной печати. Какие-нибудь негодяи могут так подумать. Мало ли негодяев! Для нас с тобой память Вики священна. А тут чужие люди станут грязными руками копаться в самом дорогом для нас. Чего доброго письма твои к Вике процитируют… Приятно будет нам с тобой такое прочесть в газете? Дескать, Кленов опозорил честное перо журналиста. От подлецов трудно уберечься, Ярослав. Лучше не трогать их. Пиши о прекрасном, о светлом, на хорошем учи людей! У тебя такое сильное перо! Да здравствует жизнь, Ярослав! Светлая, солнечная, юная!

К л е н о в. Браво! Ты убедил меня, старик. Недаром просил отсрочку на шесть часов.

З у б к о в с к и й. Я очень рад.

К л е н о в. Мне ведь тоже эти шесть часов были ужасно нужны. Я тоже не был уверен в своей статье. Для этого я пригласил сюда Шуру Власенко. Для этого беседовал с десятками людей, читал десятки писем… Я ждал тебя, и как ждал. А когда ты приехал, обрадовался. Сколько раз за сегодняшний вечер я возвращался к этой статье! Иногда я готов был немедленно порвать ее!

З у б к о в с к и й. Значит, статьи больше нет?

К л е н о в. Есть! И как нельзя более кстати.

З у б к о в с к и й. И, выходит, все мои слова были напрасны?

К л е н о в. Нет. Ни одно твое слово не было напрасным. Каждое твое слово, каждый твой поступок убеждали меня в правоте людей, которые тебя ненавидят и мечтают избавиться и борются с тобой там, на строительстве. Потому что и здесь, в этом доме, ты вел себя так же, как и там. Твои методы очень просты: подкуп и угроза. Лесть и страх. Сперва ты работал увлеченно, широко, честно. Но потом власть вскружила тебе голову, ты решил, что тебе все дозволено. Тебя стали критиковать. Ты стал отбиваться, защищаться. Чем? Лестью и страхом. И здесь ты начал с того, что льстил Евдокии, хвалил меня, Леньку, моих друзей. Ты вызвал сюда Валю…

З у б к о в с к и й. Зачем?

К л е н о в. Ты из всего решил извлечь пользу: и из моей любви к Вике, и из своей дочери Вали, и из неблагополучия с Ленькой. Ты прав, я здесь очень виноват… Но ты и здесь решил поживиться. Скажи, это ты приказал отозвать отсюда Шуру Власенко?

З у б к о в с к и й (возмущенно). Я?

К л е н о в. Гриша, мне это будет очень легко проверить.

З у б к о в с к и й (рассмеялся). Ну, я. Я!

К л е н о в. Я так и думал. Тебе нужно было поскорее удалить ее отсюда, лишний мой союзник! Ты даже решил ее подкупить квартирой. Что касается меня, ты решил разжалобить меня памятью Вики… А когда это не очень помогло, ты стал грозить. Да вот ради памяти Вики, ради будущего Вали и Леньки, о которых ты так заботишься, тебя нужно…

З у б к о в с к и й. Разоблачить?

К л е н о в. Нет. Описать. Ведь люди там, на твоем строительстве, знают, что ты существуешь. Они знают, что существую и я. А если я не напишу о тебе, вот о таком, как ты есть, они перестанут мне верить. Они будут считать меня твоим сообщником, они будут думать, что ты и я — одно и то же. Почему же я должен отвечать за твое существование?

З у б к о в с к и й. Потому что, уничтожив меня, ты уничтожишь и себя.

К л е н о в. Ну что ж, хотя бы и такой ценой! Мы вместе с тобой вступили в партию, мы вместе дали клятву. На всю жизнь. А теперь нам не место в одной партии. Вместе в ней мы не можем быть.

З у б к о в с к и й. Но не быть в ней вместе мы сможем.

К л е н о в. Что бы со мной ни произошло, я останусь коммунистом. До последнего моего вздоха! А ты не останешься, потому что ты обращаешься не к силе людей, а к их слабости.

З у б к о в с к и й. Сильные всегда ведут слабых.

К л е н о в. Ты так далеко зашел, что забыл о людях, которых ведешь. Забыл о народе, которому служишь, забыл о партии! А партия — это Шура Власенко, это Зимин, это люди, которых ты стал презирать. Разве этому тебя учила партия? Кем ты окружил себя? Кому ты верил? Подхалимам, трусам, не смевшим тебе перечить! Нет! В том-то и сила большевиков, что они обращаются не к слабости, а к силе людей. Потому что бесконечно верят в их силу. Ты верил только в самого себя. И поэтому останешься один. Мы сказали друг другу все. До свидания! (Быстро взбегает вверх по лестнице в кабинет, но, добежав до верхней ступеньки, пошатнулся, побледнел, желая удержаться, хватается за перила и, не удержавшись, падает навзничь, головой вниз, медленно сползая по ступенькам…)

З у б к о в с к и й (бросается к Кленову). Вставай, довольно валять дурака. Ярослав! Ты что, серьезно?..

Кленов недвижим.

Ярослав! Что с тобой?! Перестань! Не смей! Не умирай!.. Что же это… Яроша… Дружище…

К л е н о в (открывает глаза). Тише… Людей напугаешь.

З у б к о в с к и й. Ты жив?.. Слава богу! Как ты меня напугал… Капель, каких-нибудь капель…

К л е н о в (очень тихо). Не мечись… Не надо капель… Открой окно…

Зубковский распахивает окно.

Вот так…

З у б к о в с к и й. Лучше тебе, скажи, лучше?

К л е н о в. Лучше, лучше…

З у б к о в с к и й. Ох ты, черт тебя возьми… Коньяку, может?

К л е н о в. Давай коньяку.

З у б к о в с к и й (дрожащими руками наливает коньяк. Кленов отпивает). Ой, как страшно… Слушай, Ярослав… После смерти Вики я нашел целую пачку ее неотправленных писем к тебе. Она писала и складывала их в сундучок. Ни одного дня мы не были с ней счастливы. Она любила тебя… А разойтись мы не могли. У нас была дочь. Вот какая штука бывает на свете…

К л е н о в. Да. На свете бывают всякие штуки.

Распахивается дверь. Входит  В а л я. Она в шубке, запорошена снегом.

В а л я. Вы извините меня… Мне показалось… Я опоздала на поезд, и мне показалось, что будет лучше, если я вернусь. (Видит Кленова.) Что с вами, Ярослав Николаевич?

З у б к о в с к и й. Тише! Вдруг во время нашей беседы ему сделалось дурно…

К л е н о в. Который час?

В а л я. Двенадцать.

З у б к о в с к и й. Евдокия Семеновна!

Входит  Е в д о к и я  С е м е н о в н а.

Бегите за доктором!

Е в д о к и я. Батюшки!

За окном гудок автомобиля. Сперва тихий, потом настойчивый, не прекращающийся.

К л е н о в (медленно, тихо). Пришла машина… (Вале.) Принесите мне сверху пакет. Он лежит на столе. В самом центре…

Валя убегает наверх.

З у б к о в с к и й (укоризненно, Кленову). Все-таки?

К л е н о в (со вздохом). Да. Все-таки.

Сверху возвращается  В а л я. В руках у нее пакет.

(Вале.) Там… (показывает на свой пиджак, висящий на спинке стула) в боковом кармане вечное перо. Дайте!

Валя дает ему пакет и перо. Кленов пишет. За окном сигнал автомобиля.

Вот… пусть шофер… в редакцию… Когда доставит статью… пусть позвонит.

В а л я (берет у него пакет). Хорошо.

К л е н о в. Спасибо, Вика.

В а л я (поправляя его). Валя.

К л е н о в (послушно). Валя…

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Там же. Поздняя ночь. Горит настольная лампа. У камина  З у б к о в с к и й  и  В а л я.

З у б к о в с к и й. Здесь холодно. Растопи камин.

Валя зажигает дрова в камине.

Доктор сделал ему укол, сейчас гораздо лучше.

В а л я (подходит к маленькой двери, приоткрывает ее, заглядывает). Он спит. А доктор держит его руку в своей и дремлет на стуле… (Закрывает дверь.)

З у б к о в с к и й. Почему ты вернулась?

В а л я (садится на скамеечку у ног Зубковского). Я шла на станцию очень медленно. Все думала о маме, о тебе, о Ярославе Николаевиче… Я все время хотела вернуться, но все-таки шла… А когда была уже у самой станции, увидела красный огонек заднего вагона. Я опоздала на последний поезд. И очень обрадовалась… И побежала назад, сюда…

З у б к о в с к и й. Дай мне шубу.

В а л я (идет в сени, возвращается с шубой Зубковского, которую он накидывает на плечи). Четыре года назад я гостила у тети Веры. А когда вернулась, ты сидел в комнате один, у печки, точно так же, как сейчас… Ты сказал, что маме плохо, она там, в соседней комнате… Но я уже знала, что она умерла…

З у б к о в с к и й (обнимает ее, целует в глаза). Не нужно…

В а л я. Когда не стало мамы, я думала, что смогу заменить ее. Но ты никогда не делился со мной. Становился с каждым годом все более замкнутым, молчаливым… Когда я спрашивала, ты не отвечал. В последний раз я ехала к тебе на каникулы, в соседнем купе сидели два инженера и страшно ругали тебя, называли деспотом, бессердечным… Я хотела вмешаться, но не решилась. А когда приехала, тебя дома не было. Побежала в управление и перед твоим кабинетом увидела человека, который сидел вот так же, как ты сейчас, обхватив голову руками. Это был Зимин. Его в тот день исключили из партии, уволили с работы. Инженеры в поезде говорили, что это дело твоих рук. Он сидел перед твоим кабинетом, и ты не принимал его… Я вернулась домой. А потом пришел ты. Радостный, возбужденный… Ты звонил кому-то по телефону, смеялся, говорил, что так будет со всеми, кто становится на твоем пути.

З у б к о в с к и й. Болтаешь глупости.

В а л я. Вот так ты мне сказал и тогда, когда я заговорила о Зимине…

З у б к о в с к и й. Появится статья Ярослава Кленова обо мне. Меня, наверно, снимут. Как я устал! Как я устал бороться с целым миром!.. Я буду рад, если меня освободят. Поступлю счетоводом, буду получать пенсию, разводить цветы…

В а л я. Так странно смотреть, как ты сидишь у огня… (Снова подходит к маленькой двери.) А он там, лежит… Он должен быть всегда живой, веселый, в движении… Это так не подходит ему…

З у б к о в с к и й. Ты жалеешь сейчас его, а не меня!

В а л я. Нет, тебя тоже жалею…

З у б к о в с к и й. Ради тебя я не женился, не хотел, чтоб у тебя была мачеха…

В а л я. Принести тебе чаю?

З у б к о в с к и й. Принеси. Только покрепче, погорячее…

Валя выходит на кухню.

(Закрывает дверь. Подходит к телефону.) Город… (Набирает номер.) Евгений Захарович? Не спите?.. Была коллегия министерства?.. Почему же вы мне не доложили?.. Что?! Пароконный?.. Вот как?.. Вот как вы со мной разговариваете!.. Но я еще жив, я еще существую… Хорошо, я оставлю вас в покое. Оставлю. Только не жалейте потом. (Бросает трубку.) Мерзавец!

В дверях  Л е н я. В руках у него пузырьки с лекарствами.

Л е н я (подходит к Зубковскому, снимает с руки часы, протягивает ему). Возьмите, Григорий Васильевич.

З у б к о в с к и й. Что это?

Л е н я. Часы, которые вы мне хотели подарить. Возьмите их, пожалуйста, обратно. Не обижайтесь. Но я не могу принять этот подарок.

З у б к о в с к и й. Возвращаешь?

Л е н я. Ведь вы сами говорили, что надо заслужить. Я еще не заслужил его.

З у б к о в с к и й. Как знаешь…

Входят  Е в д о к и я  С е м е н о в н а  и  В а л я  со стаканом чая.

В а л я (подает отцу чай). Я сахар положила.

З у б к о в с к и й. Вот спасибо! (Жадно, обжигаясь, пьет.) Завтра Ярослава Николаевича в больницу нужно. Обязательно.

Е в д о к и я. Ни в какую больницу, ни в какую санаторию я его не пущу. Сама ему здесь лучше всякой санатории устрою. Воздух, покой, все ему будет. Лучших врачей на свете сюда соберу. Вылечу его, поставлю на ноги, будет он снова свистать арии по утрам. А пока здесь он в этом доме, а этому дому хозяйка я. И ключи от двери вот тут, у пояса, висят. А от друзей, сослуживцев, от вас, отчаянных, деловых, шумливых, приезжающих по ночам, колотящих во все двери, избавлю. За любовь, за уважение к нему — спасибо. А тишиной уж я буду заведовать.

Звонок в дверь, еще звонок. Стук. Кто-то колотит кулаком во входную дверь.

Ну вот! Явились! Пойди, Леня, скажи, нельзя сюда. Ни богу, ни черту, ни другу — никому!

Леня выходит. И сейчас же возвращается с  Ш у р о й. Она в шубе, в платке.

Ш у р а. Заболел? Я уж все знаю…

Е в д о к и я. Шура! Ты почему вернулась?

Ш у р а. Билет на поезд не достала. На аэропорт во Внуково бросилась. А там сказали, что самолет только утром. Позвонила сюда, никто не подходит. Позвонила в редакцию. Там сказали, что он болен. А тут как раз встретился мне на воздушном вокзале Пароконный.

Е в д о к и я. Паша?

Ш у р а. Павел Иванович!

Е в д о к и я. Где же он?

Голос в дверях: «А вот!»

И входит  П а р о к о н н ы й, ровесник Зубковского, коренастый, хитрый, говорящий с украинской напевностью.

П а р о к о н н ы й. Тихо!

Е в д о к и я. Заходи, Павел Иванович!

П а р о к о н н ы й. Уже зашел. Больной спит?

З у б к о в с к и й. Спит.

П а р о к о н н ы й. Григорий! И ты здесь?

З у б к о в с к и й. И я…

П а р о к о н н ы й. Должен я был к себе на Ангару лететь, да вдруг приказ министра: задержаться. А у меня в аэропорту свидание с Кленовым назначено… я прикатил туда, а его нет. Вот Шура сюда притащила.

Е в д о к и я. Раздевайся, Паша.

П а р о к о н н ы й. Раздеться недолго. Да ведь там в машине еще люди сидят. Увязались с нами из аэропорта. Тембот Ганиевич Керашев, даже выговорить трудно. Инженер-гидротехник из Адыгеи. Ярослав о нем как-то очерк писал.

Е в д о к и я. Не мерзнуть же ему одному в машине! Пусть зайдет.

Ш у р а. А он не один. С ним еще полковник Кузин. Это который был партизанским командиром в Брянских лесах. Ярослав Николаевич, когда о партизанах писал, летал к нему.

Е в д о к и я (враждебно). А еще кто?

П а р о к о н н ы й. А больше никого. Тихо! Только…

Ш у р а. Только одна учительница из Полтавы. Она никогда не видела Ярослава Николаевича, только читала. Ее сын на китобойном судне штурманом вместе с Ярославом Николаевичем плавал. Вот она познакомиться мечтает.

Е в д о к и я. Нет уж! Слишком много вас. Заворачивайте, друзья любезные, обратно. Люблю я тебя, Паша, ты знаешь, но нельзя.

В дверях — Л а п ш и н.

Вот доктор — у него спросите. Ему покой нужен, подтвердите, Петр Миронович.

П а р о к о н н ы й. Тогда тихо! Отчаливаем!

Л а п ш и н. Стойте! Конечно, больному нужен покой. Но ведь, уважаемая Евдокия Семеновна, покой бывает разный. У него, видите ли, не корь, не скарлатина и не брюшной тиф, не инфаркт… Конечно, нужен покой, но покой, при котором бы его сердце билось ровно, нормально. Билось, а не тикало. Так сказать, в унисон с другими сердцами. Я хорошо знаю Ярослава Кленова. Заставьте его сердце тикать, оно остановится. Скажите ему, что приезжали друзья и их выгнали, — его сердце разорвется. От обиды, от горечи. Зажгите электричество, проводите гостей в верхние комнаты, дайте им чаю, вина, черт возьми, запретите им ходить на цыпочках и говорить шепотом, как в склепе. Пусть они разговаривают, смеются, вываливают все новости, и тогда Кленов будет знать, что он здоров, что он у себя, в доме Кленова, в доме веселых, нежных и горячих сердец. Я тоже с удовольствием выпью чаю. Поняли? (Евдокии Семеновне.) Проводите их через террасу туда, наверх. Заведите музыку. Ступайте, ступайте, на улице зима, они замерзнут, и мне придется их растирать спиртом, который пригодится для других целей. (Шуре и Вале.) Женщины, вперед! «Без женщин жить нельзя на свете, нет!» (Выталкивает Евдокию Семеновну, Шуру, Валю.) Скорее, скорее!

Е в д о к и я  С е м е н о в н а. Ишь развоевался!

Л а п ш и н. Это и есть метод доктора Лапшина. Метод Фолье для данного пациента не подходит!

Евдокия Семеновна, Шура и Валя уходят. Слышно, как открывается входная дверь, негромкие голоса гостей, голос Евдокии Семеновны: «Не взыщите, я вас через террасу наверх проведу».

П а р о к о н н ы й. Строго вы с ним, доктор, расправляетесь. (Раздевается в сенях.)

З у б к о в с к и й. Павел! Зачем тебя министр вызывает?

П а р о к о н н ы й. На другую стройку переводят.

З у б к о в с к и й. На какую?

П а р о к о н н ы й. Сам знаешь, Гриша.

З у б к о в с к и й. На мою?

П а р о к о н н ы й (разводит руками). Да.

З у б к о в с к и й. Вместо меня?

П а р о к о н н ы й Похоже на то. Ты куда, Григорий?

З у б к о в с к и й (надевает в рукава шубу). Дай мне твою машину до города доехать.

П а р о к о н н ы й. Погоди немного, Ярослав проснется, тогда вместе поедем. Поднимемся к гостям наверх?

З у б к о в с к и й. Нет. Я по морозу пройдусь, на улице тебя подожду. Не хочу я видеть сейчас никого. (Уходит.)

П а р о к о н н ы й. Понимаю… (Смотрит на Лапшина и Леню.) Разные бывают болезни на свете, товарищ доктор.

Л а п ш и н. Свежий воздух полезен при всех болезнях. (Лене.) А ты останься здесь, у телефона. И если будут звонить из редакции, или из зоопарка, или из типографии, говори — ему хорошо, через несколько дней будет совсем здоров!

П а р о к о н н ы й (поднимается вверх по лестнице и встречается с Евдокией Семеновной). Как там гости?

Е в д о к и я. Как у себя дома. Опять придется для них яичницу жарить. (Лапшину.) А еще доктор!

Л а п ш и н (Пароконному). К проруби купаться пойдем?

П а р о к о н н ы й. Можно!

Е в д о к и я. Как это купаться? Зимой?

Л а п ш и н. Прорубь только зимой и бывает.

Е в д о к и я. В такой мороз?

П а р о к о н н ы й. А я каждый день купаюсь в проруби. По рецепту доктора Лапшина. Теперь медицина далеко шагнула.

Л а п ш и н. Утром надо будет Ярослава Николаевича захватить.

П а р о к о н н ы й. Новый способ лечения.

Е в д о к и я. Ну уж, нет! Сами идите, если нравится. Голые?

П а р о к о н н ы й. В скафандрах.

Е в д о к и я. В каких таких скафандрах?

Л а п ш и н. Водолазных.

П а р о к о н н ы й. Керосин брать?

Л а п ш и н. Обязательно. Два корыта. Зажечь и прямо из проруби в горящий керосин. А потом в снег и на лыжи!

Л е н я. Лыжи я сломал.

Л а п ш и н. Придется на санках. Приготовьте, пожалуйста, мохнатые простыни. Двенадцать штук. На четверых.

Е в д о к и я. Да где я вам возьму?

Лапшин и Пароконный хохочут.

О безобразники! И ты, Паша! Я думала, что хоть один серьезный человек в этом доме появился. А ты тоже вроде этого! (Показывает на Лапшина, который утирает слезы платком.) Дикобразы! Опять меня сводить с ума начали!

П а р о к о н н ы й. Тихо! (Обнимает Евдокию Семеновну и вместе с ней уходит.)

Л а п ш и н. Санкта симплицитас! (Лене.) Отвечай, для чего в домах двери?

Л е н я. Чтобы младшие открывали старшим.

Л а п ш и н. Двойка! Чтобы в дом хорошие люди приходили. А замки?

Л е н я. От воров.

Л а п ш и н. Пять! Сиди здесь, сторожи двери. (Уходит.)

Леня один. Он подбрасывает дрова в камин. Садится на стул, закрывает глаза. Наверху тихая музыка и гул голосов. Леня дремлет. Дверь в маленькую комнату приоткрывается, и выходит в халате и ночных туфлях  К л е н о в. Он щурится от яркого света и прислушивается к музыке. Осматривает комнату и улыбается. Садится в кресло напротив Леонида и, наслаждаясь музыкой, ярким светом, потрескиванием дров в камине, неподвижно сидит, вытянув ноги и положив их на каминную решетку. Звонит телефон. Кленов и разбуженный Леня одновременно хватают трубку.

Л е н я. Ты проснулся, папа?

К л е н о в. Тсс… А то этот старый отвратительный педант загонит меня опять на диван, в темноту. Возьми трубку.

Л е н я. Да… Его сын… Ему лучше… Спасибо, передам. (Кладет трубку.) Из редакции.

К л е н о в. Ты почему не в постели? Тебе утром в школу.

Л е н я. Завтра воскресенье.

К л е н о в. Я и забыл… Уроки на понедельник приготовил?

Л е н я. Завтра приготовлю… Я сейчас заснул… И какой мне сон приснился!.. Будто я…

К л е н о в. Не стоит вспоминать дурные сны, сынок… Ну чего ты плачешь? Как маленький…

Л е н я. Я и есть маленький… Прости меня… Мне так стыдно, отец!

К л е н о в. Перестань. (Подходит к календарю. Отрывает листок.) Двадцать девятое января. Видишь, написано: «День рождения Леньки». День твоего совершеннолетия. (Прислушивается.) Что это там за шум наверху?

Л е н я. Пароконный приехал. И еще какие-то твои друзья.

К л е н о в. Почему же их ко мне сюда не привели?

Л е н я. Доктор не велел.

К л е н о в. Косный народ эти медики! Поднимись наверх. И тихонечко помани сюда Пароконного. У него, наверно, есть дело ко мне срочное… Смотри, чтоб никто не заметил.

Л е н я. Не больше пяти минут?

К л е н о в. Нет, нет, не больше. Ступай, сынок.

Леня уходит наверх. Кленов прислушивается к голосам наверху. Сверху сходит  П а р о к о н н ы й. Молча они целуются. Садятся друг против друга.

П а р о к о н н ы й. Ну что, симулируешь?

К л е н о в. Симулирую.

П а р о к о н н ы й. Нет, врешь, болеешь. Дела… Тихо! О делах я с тобой не говорю — запрет.

К л е н о в. А я и не интересуюсь.

П а р о к о н н ы й. А я и молчу.

К л е н о в. Когда вылетаешь?

П а р о к о н н ы й. На Ангару? Самолет в шесть пятнадцать утра. Вот билет. (Показывает.) Москва — Иркутск. А там уж дорога ясна. Но ведь мы о делах не говорим?

К л е н о в. Не говорим.

П а р о к о н н ы й. Так вот, билет пропадает. Я не лечу. Вызвал меня министр, предлагает взять стройку на Урале.

К л е н о в: Вместо Зубковского?

П а р о к о н н ы й. А ты будто не знаешь?

К л е н о в. Откуда мне знать, больному, темному!..

П а р о к о н н ы й. И я тебе не говорю. Тихо! О делах не разговариваем, понял?

К л е н о в. Понял!

П а р о к о н н ы й. Помнишь, в тридцатом году еще мечтали мы, как построим на Ангаре электростанцию в пятнадцать раз больше Днепрогэса. Как повернем реку, сделаем судоходным путь от Байкала до Енисея — всю Сибирь электричеством зальем. А теперь оно реальностью становится. Ведь мы не о делах говорим? А? Так, географией занимаемся. Прогремит через несколько лет Ангара на весь мир. Послезавтра в Кузьмихинском логу вынем первый кубометр земли на Иркутском каскаде. Гадали мы там, как бы ты туда к нам приехал! Сейчас-то писать об этом рано еще, время не пришло… а потом пригодится, еще как пригодится! Ведь это же история! А теперь выходит, что не придется мне быть там. Дела! Да ведь мы о делах не говорим? Нет. О том, о сем… Картины природы… Ангара эта мне по ночам снится. Вода прозрачная, на десять метров в глубину видно. Брось гривенник на дно — видать! А средний участок Ангары на триста километров протянулся. Увидишь пять крупных порогов: Подкаменный, Пьяный, Падунский, Долгий, Шаманский. Раньше непроходимы они были. А перегородим реку плотинами — затонут они навсегда! Течет она, как царица, между скал, лесов… Откроется сквозной водный путь от границ Монголии прямо в Ледовитый океан. Вон какие дела большевики придумали! Тихо! С тобой нельзя о делах говорить. Хворый ты…

К л е н о в. Не хочется тебе на другую стройку ехать?

П а р о к о н н ы й. Мало сказать, не хочется. Приросла к моему сердцу эта Ангара. А тут другие места, другие люди, все другое…

К л е н о в. А надо?

П а р о к о н н ы й. Раз доверяют — надо… Но я все равно буду об Ангаре мечтать, наладить тут дело и туда… Утомил я тебя, Ярослав?

К л е н о в. Оставь билет. Я позвоню в редакцию, попрошу кого-нибудь послать на Ангару.

П а р о к о н н ы й. Это дело! Тсс, о делах ни-ни! (Вручает ему билет.) Прощай, сынку, не хворай, пожалуйста. Тихо!

К л е н о в. Позови мне сверху Валю, дочь Зубковского.

П а р о к о н н ы й. Добре. (Уходит наверх.)

Там снова вспыхнул веселый громкий разговор. Кленов стоит у окна. Спускается  В а л я. Слышен шум самолета.

К л е н о в. Слышите, Валя? С аэропорта поднялся первый самолет. Он летит на восток. Еще темно, но по пути он встретится с рассветом. Он летит навстречу рассвету.

В а л я. Как вы увидели меня?

К л е н о в. В стекле окна. Вы отражаетесь… На фоне рябины.

В а л я (подходит к нему). Вам нужно лечь, Ярослав Николаевич.

К л е н о в. Ладно! Скоро уеду в санаторий. Там и належусь досыта.

В а л я. Как у вас весело сейчас в доме, Ярослав Николаевич!

К л е н о в. Вы любите встречать рассвет на самолете, Валя?

В а л я. Я никогда не летала.

К л е н о в. А вы бы хотели получить задание от редакции, срочное задание, и вылететь на большую стройку в Сибирь, на Ангару, и видеть, как будет вынут первый ковш земли в Кузьмихинском логу? А потом, через много лет, вы опять бы полетели туда и увидели бы, как открывается большой водный путь от границ Монголии прямо на Ледовитый океан?

В а л я. Конечно, хотела бы.

К л е н о в. А в институт к вам позвонили бы завтра из редакции и сказали, что это срочное задание, никому, кроме вас, его поручить нельзя…

В а л я. Но это же только мечта.

К л е н о в. А наша жизнь так и устроена, что мечты часто сбываются. Посмотрите, это билет на самолет до Иркутска. Вас встретят, устроят на местный самолет…

В а л я. И вылетать надо сегодня?

К л е н о в. Сегодня! Знаете, что мне пришло сейчас в голову? Что зима, ночь, черная рябина за окном — все это нарисовано на стекле. А если распахнуть окно — там день, лето, солнце…

Входит  З у б к о в с к и й.

З у б к о в с к и й. Я хотел бы на прощание сказать тебе несколько слов.

К л е н о в. Валя! Там, на кухне у Евдокии, стоит старый рыжий чемодан. Вы легко его найдете, на нем много ярлычков разных городов. А внутрь Евдокия насыпала картошку. Высыпьте к черту картошку и тихонько, чтоб Евдокия не видела, притащите сюда этот чемодан.

В а л я. Хорошо. (Уходит на кухню.)

З у б к о в с к и й. Ты, наверно, ждешь, что я скажу тебе что-нибудь резкое, прокляну тебя.

К л е н о в. Нет.

З у б к о в с к и й. Тогда тебе хочется, чтоб я сказал, что раскаиваюсь, осознал все ошибки и благодарен тебе?

К л е н о в. И этого я не жду.

З у б к о в с к и й. Ты победил меня. Я снят. Наверно, последует и еще что-нибудь плохое. Одна беда не приходит. Я ненавижу тебя, Ярослав. Не потому, что ты победил, а потому, что я сразу не понял, насколько ты сильнее. Вот за это я ненавижу тебя. Встретимся мы с тобой или нет, не знаю…

К л е н о в. Это будет зависеть только от тебя.

З у б к о в с к и й. Я к этому не стремлюсь… Но, если мы никогда больше не встретимся, я боюсь, что мне будет не хватать тебя. Я не уверен, но мне так кажется. Прощай! (Уходит.)

Возвращается  В а л я. В руках у нее чемодан.

В а л я. Вот ваш чемодан.

К л е н о в. Спасибо. Я хочу вам сделать один подарок, Валя. Вы будете журналистом. Возьмите на память это перо. Вы еще не заслужили, но вы заслужите. Я хочу, чтобы оно было вашим. Берите, берите…

В а л я. Где мне найти слова, Ярослав Николаевич…

К л е н о в. Валя!

В а л я. Да-да… Еще в детстве я смотрела на вашу фотографию и все представляла себе, какой вы. Как я волновалась вчера, когда ехала сюда! А вдруг слова у вас одни, а сами вы… ведь так же бывает… когда человек оказывается гораздо хуже своих слов. Но вы оказались таким, именно таким, как и должны… Когда я возвращалась к поезду, мне казалось, вы зовете меня на помощь. «Где же ты?» Вот почему я прибежала. Я выполню любое ваше задание. Когда нужно выезжать?

К л е н о в. Вам сегодня никуда не нужно выезжать.

В а л я. Значит, вы шутили, что хотите послать меня на Ангару?

К л е н о в. Нет, я не шутил. Но пока это невозможно. Вы должны остаться с вашим отцом. Он очень виноват перед людьми, и сейчас ему очень плохо. Его соратники, покровители, они быстро отвернутся от него. А друзей настоящих у него нет. Вы его дочь. Он любит вас, и никто ему не нужен сейчас так, как вы. А потом, когда пройдут острые дни, вы поедете, полетите, поплывете… У вас ведь впереди еще много времени.

В а л я. Да. Вы, наверно, правы, Ярослав Николаевич… Кто же полетит на Ангару?

К л е н о в. Другой. (Забирает рыжий чемодан, уходит в маленькую дверь.)

Сверху спускается  Е в д о к и я  С е м е н о в н а.

Е в д о к и я (показывая на дверь). Здесь? (Подходит к двери Кленова, прислушивается.) Дыхание ровное… Ну, вот и утро! С добрым утром вас, Валечка. (Гасит электричество, снимает с клетки покрывало.)

Неразлучники сразу начинают трещать свою песенку. Евдокия Семеновна поднимается наверх к гостям. Входит  К л е н о в. Он в костюме, в ботинках, в руке рыжий чемодан. Напевая: «В вашем доме, в вашем доме…», он подходит к Вале.

В а л я. Я так и думала!

К л е н о в. Не выдавайте меня. (Закрывает чемодан.) С гостями я прощаться не буду. Я с ними еще увижусь. Через пять дней вернусь обратно. А потом поеду в санаторий. Буду покорно выполнять все процедуры… Вы навестите меня? Я не смогу не увидеть пять порогов на Ангаре: Подкаменный, Пьяный, Падунский, Долгий, Шаманский… Я не смогу не увидеть, как будет вынут первый кубометр земли на Иркутском каскаде. Я очень скоро вылечусь, вы увидите. Редактору позвоню из Иркутска по телефону — он не будет очень удивлен, он знает меня. Скажите Пароконному, чтоб не волновался. Как только доберусь до аэропорта, немедленно пришлю машину обратно. До свиданья, Вика!

В а л я (поправляя его). Валя.

К л е н о в. Да, Валя. (Уходит.)

Валя прильнула к стеклу. Сверху сходит доктор  Л а п ш и н.

Л а п ш и н. Ну-с, как там наш больной?

Далекий сигнал машины.

З а н а в е с.

1949—1958

1

Капитан парохода Соединенных Штатов «Пэтриот», Эдвард Кенен, Веллингтон, штат Делавер.

2

Пожалуйста, сэр!

3

Спасибо, сэр!

4

Идет янки, везет танки.

5

Покойный капитан парохода «Корделия» Фрэнк Маккри.

6

Здесь задерживают американцев!

7

До свидания!

8

Что написано?