Без названия

ИЗ ЖИЗНИ КАПИТАНА КУЗЬМИЧЕВОЙ

Без названия

«ЗОЛОТЫ КОЛЕЧКИ…»

День был мартовский, солнечный, хотя зима еще сопротивлялась и градусник по ночам показывал восемнадцать, а то и двадцать ниже нуля.

Ефросинья Викентьевна освободилась, когда на улице уже стемнело. Она позвонила домой, и муж Аркадий сообщил, что все в порядке. Вику он из детского сада забрал, ужин, который Ефросинья Викентьевна им оставила, они съели, молоко выпили, и сейчас он моет посуду, а Викентий намеревается смотреть по телевизору передачу «Спокойной ночи, малыши!».

Аркадий не стал спрашивать жену, когда она вернется домой, по опыту зная, что если звонит в эту пору, значит, скоро ждать ее не стоит. Если уж он женился на женщине, которая занимается не женским делом, а работает следователем, то тут или терпи, или ищи другую спутницу жизни. Аркадий встал на первый путь и, «сообщив жене обстановку», стоял теперь, держа в одной руке телефонную трубку, в другой мокрую тарелку.

— Работать я кончила, — услышал он голос Ефросиньи Викентьевны, — но сначала зайду к Нюре. Тетка купила туфли, но Нюре они велики. Ей кажется, что они подойдут мне. Хотя представляю себе, что это за туфли, каблуки, наверное, сантиметров двадцать.

— Мы подождем, — кратко сказал Аркадий. — Вику я уложу. Целую.

Ефросинья Викентьевна обратного поцелуя ему не послала, а сказала свое обычное «пока» и положила трубку. Она не признавала сентиментальности по телефону, которыми в последнее время стало модным обмениваться между малознакомыми людьми.

Ефросинья Викентьевна проверила, заперты ли все ящики и сейф, положила в сумку ручку и записную книжку, которую выкладывала на стол, начиная рабочий день, и достала из шкафа серое суконное пальто с серым каракулевым воротником. Ефросинья Викентьевна носила весьма скромные туалеты, подбирая их так, чтоб они соответствовали занимаемой ей должности. Она, например, считала совершенно невозможным для себя завести пальто со щегольским воротником из чернобурой лисы, столь модной в нынешнем сезоне, потому что видела какое-то несоответствие в том, что дама в таком туалете приходит в тюрьму допрашивать уголовника. Наверное, она заблуждалась. Ведь еще Пушкин говорил, что быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей. Но в этом Ефросинья Викентьевна не была согласна с великим поэтом. Она склонялась к мысли, что форма определяет содержание.

Дверь Ефросинье Викентьевне открыла тетя Тома в черной блузке, у ворота которой приколота большая светло-розовая камея.

— Здравствуйте, тетя Тома, — сказала Ефросинья Викентьевна, — на вас новая блузка. Где вы купили такой крепдешин? А почему такой старинный фасон?

— «Ретро», — с достоинством ответила тетя Тома, — не в пример тебе я слежу за модой. А где взяла крепдешин — не скажу. Еще посадишь.

— Бог с вами, тетя Тома, что вы говорите…

— Есть хочешь? У нас картошка сегодня, пожарена новым способом.

— Кто жарил? — автоматически спросила Ефросинья Викентьевна, обувая тапочки, которые уже много лет в этом доме считались ее.

— Кто жарил, кто жарил… Элеонора, с тех пор как вышла замуж, стала совершенно прекрасно готовить.

— Вы это говорили и тогда, когда она варила в одной кастрюле борщ с лапшой.

— Какая же ты зануда, Ефросинья Викентьевна, — в сердцах сказала тетя Тома. — В тебе совершенно нет никакого воображения.

Они вошли в кухню, просторную, с высоким потолком, где до революции готовили еду, наверное, человек на двадцать.

— Сама-то где? — спросила Ефросинья Викентьевна. После того как любимая подруга вышла замуж, она за глаза стала звать ее «сама», как бы подчеркивая этим, что ступенька жизненной лестницы, на которой она стоит ныне, другая. Впрочем, Ефросинья Викентьевна не была уверена, что ступенька, где стоит «сама», выше той, где стояла просто Нюрка.

— Сама пошла за хлебом, — сказала тетя Тома, накладывая на тарелку румяную картошку. — А Костя еще не приходил. Поехал навещать отца.

Тетя Тома вздохнула:

— Ешь. А Нюрке пора рожать.

— Как пора? — Ефросинья Викентьевна положила обратно на стол вилку, которую было взяла. — Она не говорила мне, что ждет ребенка.

— Да никого она не ждет. Я в смысле возраста. Тридцать три года. В прежние времена считали бы старухой, а она только год как замуж вышла. Няньку не найдешь. Я лично вообще боюсь их, этих младенцев. Ну да, наверное, все же придется кафедру побоку, и доктор математических наук, завкафедрой Тамара Леонидовна Ланская на склоне лет будет, как репортер, менять профессию. Мир не без добрых людей, кто нибудь научит младенца пеленать.

Ефросинья Викентьевна тихо посмеивалась, слушая тетю Тому. Та ходила по комнате, высокая, в кофте старинного покроя, в старинном пенсне, которое, как она говорила, носил еще ее отец, также профессор математики, и сопровождала свою речь трагической жестикуляцией. Тетя Тома любила устраивать такие спектакли.

Дружба Ефросиньи Кузьмичевой, в девичестве Еленушкиной, и Элеоноры Ланской началась с первого класса. Их посадили за одну парту. Ланская шепотом спросила:

— Тебя как зовут?

— Еленушкина.

Еленушкина очень стыдилась своего имени Ефросинья. Сокращенное Фрося тоже было не лучше, деревенское. Она пыталась было именовать себя Евой, но имя это не прижилось к ней. В их семье было традицией называть девочек именами бабушек, мальчиков именами дедушек. Так и получилось, что в московской школе среди девочек с именами легкими, почти праздничными — Мая, Лиля, Света, Марина — появилась Фрося. Тогда еще не было модно называть детей исконно по-русски: Марфами, Анастасиями, Дарьями. Фрося была среди детей белой вороной.

Учительница читала список учеников.

— Андреева Светлана?

— Я!

— Садись. Егорова Валентина?

— Я!

— Садись. Журавлева Алла!

— Я!

— Садись. Еленушкина Ефросинья?

Услышав столь непривычное имя, класс захихикал. Ефросинья, покраснев как маков цвет, встала, опустив глаза.

— Какое у тебя имя! Как из сказки, садись, — сказала учительница. Фрося села и стала думать: хорошо это или плохо, что имя как из сказки. Но так ничего и не придумала, потому что учительница вызвала ее соседку:

— Ланская Элеонора.

Ланская вскочила, пискнув:

— Я!

Еленушкина сразу возненавидела ее. Подумать только, достается другим такое счастье: Элеонора, можно Эля, Нора, Леона, как ни крути — все красивые. А у нее — Фрося, какое-то шипение с фырканьем вперемежку, а не имя.

На перемене Ланская предложила соседке половину яблока.

— Не хочу, — пыхтя от злости, сказала Еленушкина.

— Бери! Знаешь, какое сладкое! А тебя Фросей зовут?

— Дура, — ответила ей Еленушкина.

Элеонора заревела. Она была большая плакса в те годы.

— Дура, — с наслаждением повторила Еленушкина, — подумаешь, Элеонора! А меня вот поп крестил!

Ланская перестала плакать. Синие глаза ее стали круглые, как копейки.

— Поп? — удивилась она. — А зачем?

— Чтобы я здоровая была, красивая, умная. А некрещеные — тьфу! Быстро помирают.

Еленушкина врала. Никто ее не крестил, но о церковных обрядах она кое-что знала. Старенькая нянька Еленушкиной верила в бога, ходила в церковь и иногда прихватывала туда свою воспитанницу. В кухне, в красном углу у Еленушкиных висела на гвоздике нянькина икона. Утром и вечером нянька била перед ней поклоны, которые Фросина мать, посмеиваясь, называла гимнастикой. Полагаясь на здравый смысл дочери, считала, что опиум религии не коснется ее материалистических мировоззрений.

— Значит, я скоро умру? — с ужасом спросила Ланская. Еленушкина злорадно кивнула, и Элеонора вновь залилась слезами.

— Слушай, — сказала Еленушкина. — Хочешь я тебя окрещу?

Она сама не знала, что на нее вдруг нашло. Ей почему-то вдруг стало жалко эту дуру Элеонору.

— Без попа?

— Это ничего! Я слово знаю! Меня нянька научила.

После школы Еленушкина повела Элеонору к себе домой, где никого не оказалось. Нянька, наверное, стояла в какой-нибудь долгой очереди, до которых она была большая охотница, особенно в хорошую погоду. А погода в тот день стояла замечательная.

Еленушкина быстро сделала необходимые приготовления. Сняв с гвоздя нянькину икону, повесила ее в ванной на кран. Потом налила в кувшин воды и бросила туда порошок синьки.

— Раздевайся, — почему-то шепотом приказала она Элеоноре.

Девочка торопливо стащила с себя платье, чулки, рубашонку.

— Лезь в ванну!

Дрожа от волнения, Ланская стояла в ванне, маленькая, тощенькая, но синие глаза ее были полны отваги и решительности. Она очень хотела жить долго. Еленушкина с кувшином в руках влезла на табуретку и гнусаво забубнила:

— Быть тебе красивой, умной, здоровой. Шахер-махер-абермахер! Еже си на небеси! Ани-дрени, матер-фатер. Будешь Нюркой! Бан-зай! Но пасаран. Господи, благослови!

Еленушкина вылила на голову Ланской кувшин синей воды. Ланская взвизгнула и задрожала еще сильнее. Вся кожа у нее покрылась синими разводами, как у зебры. Но Еленушкина даже не улыбнулась, так сильно она прониклась серьезностью и значимостью того, что делала.

Вот таким образом Ефросинья Еленушкина стала крестной матерью своей одноклассницы, а Элеонора превратилась в Нюрку.

Когда дома у Ланской было обнаружено, что девочка, ушедшая в школу чистенькой и беленькой, вернулась полосатой, ее первый и последний раз в жизни выдрали. Но она мужественно перенесла кару, так как абсолютно серьезно приняла свое новое имя и стала откликаться только на него.

Еленушкиной тоже не поздоровилось, после того как тетка Ланской пожаловалась родителям, что их дочь окрестила ее племянницу. После этой истории Ефросинья не испытывала к Ланской ни зависти, ни ненависти: Нюра стала такой же, как и она, девчонкой с некрасивым именем. Однако Ланская носила новое имя с такой гордостью, что Еленушкина тоже перестала стесняться своего. Она считала, что «Фрося» конечно же звучит противно, а вот «Ефросинья» — это, пожалуй, терпимо. Во всяком случае, когда, знакомясь с кем-нибудь, говоришь, что тебя зовут Ефросинья, все начинают удивленно пялиться. Обряд «крещения» неожиданно сдружил девочек. Все десять лет они просидели на одной парте. Если Нюры не было дома, значит, она находилась у Ефросиньи. Если Ефросинья отсутствовала, значит, следовало искать ее у Ланской. Верховодила Ефросинья. Она была решительней, категоричней подруги, которая легко впадала как в восторг, так и в отчаяние и без серьезного повода могла залиться слезами.

* * *

В передней хлопнула дверь, и в кухню прямо в шубе, сапогах и шапке влетела Нюрка.

— Ой, кто пришел! — заверещала она, шлепнула авоську с хлебом на стол прямо перед Ефросиньей Викентьевной, чмокнула подругу в щеку, чмокнула тетю Тому и убежала раздеваться. Через минуту появилась в наимоднейшем платье, шея обернута косынкой ослепительного оранжевого цвета, и вся она была так хороша и изящна, словно ее только что вынули из витрины модного магазина.

Нюрка плюхнулась на стул напротив Ефросиньи Викентьевны, достала из авоськи батон, отломила кусок и стала жевать.

— Устала как собака. Целый день моталась по Москве, выбивала снаряжение для летней экспедиции. Тетя Тома, дай картошечки, поухаживай за племянницей, ты сегодня своей кафедрой целый день заведовала дома.

Тетя Тома поправила пенсне и сказала поучительно:

— Старость надо уважать. Я работаю дома с аспирантом. У нас на кафедре лопнула батарея, и там холодно. Вот тебе картошка. Ешь же, а я пойду принесу туфли.

— Тетя Тома, я никогда не подозревала, что вы ходите в обувные магазины, — заметила Ефросинья Викентьевна.

— Мало ли что ты не подозревала, — сказала тетка и удалилась.

Она вышла из кухни и вернулась, держа в руках пару элегантных белых туфель, как и предполагала Ефросинья Викентьевна, на высоченных каблуках.

— Ты с ума, Нюрка, сошла, — сердито сказала Ефросинья Викентьевна, — что подумают мои подследственные, когда увидят такую обувь.

— Они подумают, что ты суфражистка, — спокойно заметила тетя Тома.

— Кто-кто? — взвизгнула Нюрка. — Ой, тетечка, а что это значит?

— Понятия не имею. Я где-то прочла недавно это слово, мне показалось, что оно означает что-то прогрессивное.

Нюрка захохотала. Ефросинья Викентьевна улыбнулась тоже. Она держала в руках почти невесомые туфельки и разглядывала их.

— Ну померяй же, — нетерпеливо попросила Нюра. — Не обязательно же ходить в них на работу.

Ефросинья Викентьевна взяла туфлю и попыталась всунуть в нее ногу. Нога не входила. Что-то заподозрив, она взяла туфлю и сказала Нюрке:

— Ну-ка обуй.

— Тетя Тома, — обреченно заметила Нюра, — ты принесла не ту пару.

— В самом деле? А ты не впутывай меня в свои махинации.

— Все ясно, — смеясь, сказала Ефросинья Викентьевна, — любимая подруга, ты решила меня поднарядить?

— Решила. Ты знаешь, целый час стояла. Ну, думаю, обману подругу, куплю и ей, а скажу, что мне не подошли… Ой, не сердись, я же не из-под прилавка покупала, честно стояла. Сейчас принесу твою пару.

Когда Ефросинья Викентьевна прошлась в новых туфлях и почувствовала, как легка стала походка, увидела в большом зеркале, как хорош стал ее рост, женщина в ее душе стала побеждать следователя, и она чуть было не изменила своим принципам. Но в последнюю минуту взяла себя в руки.

— Нет, Нюра, не соблазняй меня. У меня мужская профессия и все соответствующие отсюда выводы.

— У меня тоже мужская профессия, — закричала Нюрка, — я по горам лазаю, камень долблю, рюкзаки по два пуда таскаю, в палатке месяцами живу.

— Нет, Нюра, это все физические стороны дела. Ты геолог. А у меня нравственная сторона. Мой внешний вид не должен вызывать эмоций. Я должна быть внешне совершенно никакой.

— Чушь, — сказала тетя Тома. — Я женщина в годах, профессор математики и то придерживаюсь моды. Видишь, сшила блузку в стиле «ретро».

Тут они все трое стали хохотать, потом еще немного поспорили, но каждая так и осталась при своем мнении.

— Что ты сейчас расследуешь? — спросила тетя Тома, которая питала страсть к детективной литературе и поэтому довольно почтительно относилась к профессии Ефросиньи Викентьевны, чего нельзя было сказать об ее отношении к профессии племянницы.

— Странное какое-то дело… Впрочем, оно только начинается, — ответила Ефросинья Викентьевна.

Когда Ефросинья Викентьевна стала собираться домой, шел двенадцатый час, и она позвонила мужу, попросив встретить ее у троллейбусной остановки. Хоть и была она следователем, но ходить по темному, глухому переулку в позднее время немножко трусила. Правда, она никому об этом не говорила, считалось, что Аркадий ее встречает, чтобы вместе совершить прогулку перед сном.

* * *

События, в которых предстояло разобраться капитану милиции Кузьмичевой, были таковы. Седьмого марта к пенсионерке Варваре Ивановне Пузыревой приехал из Архангельска друг семьи инженер Варфоломеев Николай Николаевич. Он остался здесь ночевать, но когда Варвара Ивановна утром стала его будить, Варфоломеев оказался мертв. Пузырева вызвала «скорую помощь». Внешних признаков насильственной смерти не было. Экспертиза же показала, что умер Варфоломеев от паралича сердца, вызванного отравлением.

— Не исключено, что его отравили умышленно, — сказал Ефросинье Викентьевне полковник Королев.

— Зачем? — спросила Ефросинья Викентьевна. — В собственном доме отравить гостя? Несколько несовременно.

— Так-то оно так. Прокурор дал санкцию на обыск. Поезжай сразу. Кого с собой возьмешь?

— Валю, то есть Петрова.

— Возьми и Голобородько, у него глаз острый.

Квартира, где случилось несчастье, находилась в старом трехэтажном доме. Ефросинья Викентьевна позвонила, и дверь отворилась сразу, словно их ждали. На пороге стояла высокая седая старуха в штапельном синем платье и вязаной кофте.

— Здравствуйте, — сказала Ефросинья Викентьевна. — Вы Варвара Ивановна Пузырева?

Старуха кивнула.

— Мы из милиции.

Пузырева, испуганно перекрестившись, прислонилась спиной к стенке.

— Господи, спаси, — пробормотала она. — Такая беда, он мне за сына родного был.

Ефросинья Викентьевна, Петров и Голобородько с двумя женщинами из соседнего подъезда, приглашенными в качестве понятых, вошли в переднюю и стали раздеваться.

Квартиру Пузыревых, наверное, много раз перестраивали, пытались сделать ее более просторной, но в результате она получилась вся какая-то кривая. Сейчас здесь было три маленькие комнаты, выгороженные, по-видимому, из одной большой. Одна комната была проходная, нечто среднее между столовой и гостиной. Две двери из нее вели в спаленки. В одной жила Варвара Ивановна, в другой — внучка Ольга Леонидовна. В проходной помещался сын Ольги Виктор.

В квартире тесно стояла мебель, не настолько старая, что ее уже можно было назвать старинной, но было очень чисто и уютно, хотя и небогато.

В своей работе Ефросинья Викентьевна больше всего не любила процедуру обыска и, хотя понимала, что он дает иногда весьма ценные вещественные доказательства, проводила его хоть и тщательно, но с хорошо скрываемым отвращением. В шкафу она наткнулась на белые туфельки, точно такие, какие вчера мерила у Нюры, и спросила:

— Это чьи туфли?

— Олины, — торопливо подсказала Варвара Ивановна, — внучки моей. Позавчера она купила. Тридцать два рубля отдала.

— Где вы храните лекарства? — снова спросила Ефросинья Викентьевна.

Варвара Ивановна суетливо полезла в буфет и достала железную коробку из-под индийского печенья, красиво разрисованную.

— Вот здесь все, — сказала она.

Ефросинья открыла коробку и стала выкладывать на стол пакетики и пузырьки: аспирин, но-шпа, раунатин, папаверин, аллохол, анальгин — обычный набор в доме, где живут люди с повышенным давлением и нездоровой печенью.

— Что еще у вас есть? Какие-нибудь настойки, травы?

— Нет, нет, больше ничего… Все, что есть, — в этой коробке. Был шиповник, да еще под Новый год кончился. Оля, внучка, насобирала.

В дверь позвонили. Валя Петров пошел открывать и вернулся с высокой крупной женщиной. Ефросинья Викентьевна догадалась, что это внучка Варвары Ивановны. Ольга была не очень хороша собой, но лицо ее было тщательно ухожено. Впрочем, немудрено, ведь Ольга работала косметичкой. Ефросинья Викентьевна позавидовала атласной гладкости ее кожи и, украдкой глянув на себя в трюмо, около которого стояла в этот момент, огорчилась. Но не ходить же ей, капитану милиции Кузьмичевой, в косметический кабинет…

— Что происходит? — растерянно спросила Ольга Леонидовна. — Что происходит?

— Не волнуйтесь, — сухо сказала Ефросинья Викентьевна. — Это в связи со смертью Варфоломеева.

— Я не понимаю… У нас случилось горе…

В этот момент Голобородько, который сидел на корточках у раскрытой двери шкафа, поднялся, держа в руках железную коробку с облупившейся краской.

— Я нашел это в шкафу. Кому принадлежит эта коробка?

Варвара Ивановна побелела, Ольга смотрела на коробку удивленно, словно видела ее впервые. Но обе не проронили ни слова.

Голобородько поставил коробку на стол и открыл крышку. Там лежали какие-то маленькие свертки в пожелтевшей папиросной бумаге. Ефросинья Викентьевна взяла один из них, развернула и зажмурилась. На ладони лежала брошка, сделанная из полудюжины бриллиантов, каждый из которых был размером с небольшую горошину.

— Это ваше, Варвара Ивановна? — изумленно спросила Ефросинья Викентьевна. Она никак не могла прийти в себя от удивления.

Та судорожно кивнула.

— Бабушка, — шепотом сказала Ольга Ивановна, — откуда это? Ты никогда мне ничего не говорила.

Ефросинья Викентьевна бросила на нее пытливый взгляд.

— Вы что, этого никогда не видели?

Ольга Леонидовна быстро замотала головой.

— Нет, нет. Это не наше.

— Откуда они у вас, Варвара Ивановна? — снова спросила Ефросинья Викентьевна.

— Мне их дали на хранение.

— Интересно… Кто же? Варфоломеев?

— Господь с вами. Нашли и забирайте.

— Это чужое, — снова сказала Ольга Леонидовна. — Где вы нашли?

— В шкафу двойное дно, — ответил Голобородько.

— Анатолий Иванович, — обратилась Ефросинья Викентьевна к Голобородько, — составьте протокол.

* * *

Первой Ефросинья Викентьевна допрашивала старуху Пузыреву. Несмотря на свой преклонный возраст, выглядела Пузырева довольно крепкой и, как ни странно, почти не волновалась. Или это Ефросинье Викентьевне так казалось. Сама она очень нервничала, что бывало с ней, прямо скажем, нечасто. Она даже таблетку валерьянки приняла перед допросом, уж очень озадачили ее эти бриллианты.

— Итак, Варвара Ивановна, — сказала Ефросинья Викентьевна, — начнем сначала. Откуда вы знаете Варфоломеева, кем он вам приходится.

— Значит, так, — Пузырева уселась поудобнее, сложила на коленях руки и стала разглаживать носовой платок. — Сын мой Леня ушел в сорок первом на фронт, он уже женатый был. С Колей Варфоломеевым они вместе воевали. Леню на войне убили, а Коля-то потом нас и нашел. У него своей матери не было, он меня вроде как за мать и почитал. Как в Москву в командировку приедет, так к нам. Сам он в Архангельске живет. И к Ольге он очень привязался, как к дочке, у него своих-то нету. Да и жены нету. Развелся он, да так и не женился. В общем, за родного он нам был.

— Материально он вам помогал, или вы не нуждались?

— Нет, не помогал. Богато мы не жили, но и нуждаться не нуждались. Оля зарабатывает хорошо, она косметолог.

— А где ее мать?

— Замуж вышла. Давно еще, сразу после войны. И уехала на Дальний Восток. Я Оленьку с малолетства воспитываю.

— А муж Ольги?

Старуха потупилась.

— Мужа нет. Обманул ее один подлец. Да мы решили ребеночка оставить. Я на пенсию вышла, и растим. Вот я говорила, материально нам Коля не помогал. А не так. Денег он не давал, да я бы и не взяла. А подарки всегда привозил, и я не отказывалась, знала, что от чистого сердца. Когда ботинки Витьке купит, когда Оле духи подарит, мне отрез на платье. Хороший человек был, царствие ему небесное. — И Варвара Ивановна перекрестилась.

— В котором часу он приехал к вам?

— Часов в пять. Мы с ним поели, поговорили, телевизор посмотрели.

— Он поездом приехал?

— Самолетом. Он всегда самолетом.

— Чем же вы ужинали?

— Каша гречневая была, котлеточки, творожок, ну и варенье.

— Спиртным не угощали?

— Не уважает он это. Да и не держим мы дома спиртного.

— А кто, кроме вас, вечером был дома?

— Никого не было. Витя еще утром сказал, что у приятеля своего Бори заночует. День рождения у него, а живет он в Беляево, далеко ехать. А Ольга в две смены в тот день работала, в одиннадцать часов пришла. Мы уже спали.

Варвара Ивановна смолкла. Ефросинья Викентьевна тоже молчала, потому что думала не столько о том, что говорила ей старуха, а пыталась понять причину преступления. Бриллианты? Но если бриллианты принадлежали Пузыревой, то при чем тут Варфоломеев?

— Понятно, — сказала Ефросинья Викентьевна, — а как вы спали ночь?

— Как спала? — удивилась Варвара Ивановна. — Не буду бога гневить. Всю жизнь хорошо сплю. И знать не знаю, что такое бессонница.

— Ну а утром?

— Встаю я, правда, рано, в шесть часов. Это по привычке с тех пор, как на фабрике работала. А теперь вот на пенсии, а все равно чуть свет просыпаюсь. Ну утром встала, значит, чайник поставила, яичницу пожарила. Коле-то к девяти надо быть в министерстве. — Она всхлипнула. — Господи, да что же это за беда такая.

— Успокойтесь, Варвара Ивановна, — проговорила Ефросинья Викентьевна. Она верила и не верила Пузыревой. С одной стороны, трудно было представить, что эта старуха с добрым лицом — расчетливая убийца, с другой — человека лишили жизни в ее доме. — Дать вам воды?

— Спасибо, — Варвара Ивановна вытерла платком глаза. — Значит, так. Я в комнату вошла, гляжу, он спит вроде. Я ему «Коля, а Коля» — И она опять расплакалась.

— Понятно, — сказала Ефросинья Викентьевна, поднялась, взяла графин, плеснула в стакан воды, вынула из сумки две таблетки валерьянки. — Выпейте, Варвара Ивановна, и успокойтесь. У нас ведь разговор серьезный.

— На работу ему надобно сообщить, — проговорила Пузырева, — а мы и адрес-то только домашний знаем.

— Об этом не беспокойтесь. Это все будет сделано. Вы мне вот что скажите, Варвара Ивановна: откуда у вас коробка с драгоценностями, действительно ли она вам принадлежит?

— А я и не знаю, драгоценности это или так, подделки. Давняя это история. И уж тут я, наверное, виноватая. Псковская я. А брат мой Макар Иванович в Москве камердинером служил у князей Разумовских. Богатые были. А меня он из деревни привез и вроде как в прислуги пристроил. Вот в эту самую квартиру. Здесь старик Пузырев жил и сын его. Чуть постарше меня был. В революцию-то сам Пузырев помер, а сын Петр Петрович на гражданской воевал, а потом мы с ним поженились. А перед самой войной муж помер.

Ефросинья Викентьевна, слушая эту историю, на листке бумаги чертила какие-то буковки и кружочки. Это была схема, означавшая родословную семью Пузыревых, о которой рассказывала Варвара Ивановна.

— Ну вот, Леня-то, сынок наш с Петром, в институт он поступил, комсомольцем был, очень хороший парень… Перед самой войной женился. Оля родилась… — Пузырева вздохнула. — Да хорошие люди не живут долго. С войны-то он и не вернулся. Ну, невестка моя Нина в Сочи отдыхала и человека там встретила из Владивостока. Замуж собралась…

Все это вряд ли имело какое-нибудь отношение к смерти Варфоломеева и драгоценностям, но Ефросинья Викентьевна не перебивала. Сколько же приходилось ей выслушивать ненужной информации каждый раз на допросах ради подчас всего одного факта.

— Хотела она Олю с собой взять, да я упросила: оставь у меня пока. Обживешься там, оглядишься, тогда и думать будем, как быть. А она одного ребенка родила, другого. Я и написала ей, не трогай ты, мол, Олю-то с места. И меня не оставляй одну-одинешеньку. Так и осталась Оля со мной. Нет, Нина женщина хорошая, пока Оля работать не пошла, ей мать и деньги присылала, и одежонку.

— Она и сейчас жива, мать Ольги?

— Жива, а как же. Давно только не виделись. Лет уж десять, наверное. Далеко ведь.

— Ну а теперь, Варвара Ивановна, вернемся все-таки к этой коробке.

— Да. — Пузырева как-то поникла.

«Все-таки эта коробочка имеет какое-то отношение к делу, — подумала Ефросинья Викентьевна, — есть здесь что-то, но что?»

— Значит, как было, — Варвара Ивановна опять принялась разглаживать на коленях платок. — Брат мой, Макар Иванович, дал мне эту коробочку на сохранение.

— Когда? — быстро спросила Ефросинья Викентьевна.

— В гражданскую это было. После революции. Я точно-то уж и запамятовала. В конце восемнадцатого, а может, и в начале девятнадцатого. Старик в ту пору уже помер, а Петр на войне был. Одна жила. Виделись-то мы с братом редко. У него своя жизнь, у меня — своя, Макар-то холостой был. А тут забегает он как-то. «Возьми, — говорит, — Варя и сохрани. И спрячь подальше, чтоб никто-никто не видел. А я уезжаю». Он, помню, даже чаю не попил, торопился. Больше я его и не видела. Пропал. Князья эти его тоже сбежали.

— Он сказал, что за вещи он оставляет вам на хранение и чьи они?

— А я и не спросила. Он мне эту коробочку дал, она тогда в платочек была завернута. Я не посмотрела сразу, что там было. Сначала за образа положила. Думала, скоро придет Макар. Потом нет и нет его, — полюбопытствовала. Увидела и испугалась, батюшки мои. Время неспокойное было, а у меня золотишко чуть не на виду. Я поискала, поискала местечко, куда спрятать, и догадалась. В шкафу такой выступ был, и крышка от старого сундука аккуратно вторым полом ложилась. Нипочем и не догадаться, что там второе дно есть. Я и спрятала туда. Так и лежало все годы.

— Но раз брат ваш пропал, разве вы не могли воспользоваться этими вещами?

— Помилуй бог, матушка. А ну как объявится? Я человек честный. К моим рукам чужое никогда не прилипало.

— Ваш муж знал об этой коробочке?

— Словом не обмолвилась. Он бы о Макаре плохое думать стал. Он тоже чужое брать не любил.

— Кто же знал?

— А никто, — просто сказала Варвара Ивановна, — лежали и лежали. Я, по правде говоря, редко о них вспоминала. Жили мы хоть не богато, но справно, нужды не терпели. Лишнего у нас, правда, нет, но необходимое всегда имели.

— Неужели вам не хотелось ну если не подарить, то хотя бы дать поносить Оле какое-нибудь колечко?..

Варвара Ивановна покачала головой.

— Я-то, по правде говоря, только один раз и видела, что там лежит. Это когда из-за образов в шкаф перепрятала, я уж и забыла, что там. А как бы я Пете или Оле сказала? Вот, мол, прячу столько лет чужое добро, а теперь давай попользуемся…

— Да, — задумчиво сказала Ефросинья Викентьевна. — А с Варфоломеевым не советовались по этому вопросу?

— А чего с ним советоваться? Чай, у меня своя голова есть, да и не заботило меня это. По правде говоря, так думала: помирать буду, скажу Оле, а она уж как хочет, может, детишкам-сироткам в фонд отдаст…

— Но ведь вы и сами могли это сделать.

— Сама не могла, — твердо сказала Пузырева. — Для меня это чужое. А может, у Макара наследники какие окажутся, придут, а я что скажу?

— Последний вопрос, Варвара Ивановна. Как вы думаете, а где ваш брат взял эти драгоценности? Купил или, — Ефросинья Викентьевна покрутила пальцами, — может, экспроприировал?

Лицо Пузыревой сразу сделалось замкнутым. Видимо, воспоминания ее о брате были светлыми, а непонятное происхождение коробки несколько омрачало их.

— Так, — вздохнула Ефросинья Викентьевна, — посидите немного, Варвара Ивановна, отдохните, я протокол сейчас оформлю.

* * *

Яков Ильич Рындин, ювелир, которого Ефросинья Викентьевна вызвала для оценки драгоценностей, был точен. Он пришел в назначенное время, минута в минуту. Ефросинья Викентьевна чрезвычайно уважала точных людей, сама была точной, потому что только точность помогала ей не выбиваться из графика беспокойной жизни.

Ювелир был сухонький веселый старичок с легким седым нимбом вокруг головы. Одетый в кожаный пиджак и ослепительно белую рубашку, он был весьма элегантен. Ефросинье Викентьевне в своей работе уже доводилось несколько раз встречаться с ним, и эти встречи всегда доставляли ей удовольствие.

— Ну-с, милая дама, — сказал Яков Ильич, галантно поцеловав у Ефросиньи Викентьевны руку, — что вы хотите мне показать?

— Нечто необыкновенное, — улыбаясь, ответила Ефросинья Викентьевна и достала из сейфа железную коробку.

Рындин уселся поудобнее в кресло, он, наверное, уже полвека давал здесь свои ювелирные консультации и чувствовал себя как дома.

— Давайте ваше необыкновенное, а то в последние годы попадается главным образом все очень и очень обыкновенное. Ювелирный ширпотреб из универмагов.

— Разве бывает ювелирный ширпотреб? — удивилась Ефросинья Викентьевна, освобождая от папиросной бумаги кольца, серьги, броши.

— Ого-го! — воскликнул Яков Ильич. — Неплохо!

— Настоящие?

— Еще какие! Девятнадцатый век в основном. Фамильные?

Ефросинья Викентьевна пожала плечами.

— Это у вас я хотела бы узнать…

— Очень красивые вещи… Очень… — бормотал Яков Ильич, разглядывая украшения. — Правда, жемчуг весь умер. Судя по всему, его не носили. А жемчуг, милая дама, одиночества не переносит. Ему для жизни нужно тепло человеческого тела. Впрочем, иногда жемчуг удается оживить, но этот — едва ли. Самая заурядная вещь — вот это кольцо с алмазной веточкой — и то больших денег стоит, а все, я думаю, приблизительно на полмиллиона тянет.

— Как вы сказали? — Ефросинья Викентьевна даже побледнела.

— Приблизительно, я говорю, приблизительно. Кое-что здесь просто музейная редкость! Это украдено из музея?

— Нет, не думаю. Частное собрание, скорее всего.

— В таком ассортименте частных собраний становится все меньше и меньше. Значит, тайник.

— Пожалуй, — согласилась Ефросинья Викентьевна. — Знаете, Яков Ильич, у меня впервые подобное дело… Вот были такие князья Разумовские до революции. Как вы думаете, не сохранилось ли где-нибудь в архивах, может, в историческом музее описание их фамильных драгоценностей?

— Князья Разумовские? — задумчиво переспросил Яков Ильич. — Не думаю. Но для богатой аристократической семьи тут маловато, скорее это часть драгоценностей. Но надо еще посмотреть.

У Ефросиньи Викентьевны было ощущение, что бриллиантовые украшения уводили ее куда-то в сторону от расследования дела об убийстве. А впрочем, если Пузырева лжет и драгоценности принадлежали Варфоломееву?

* * *

После работы Ефросинья Викентьевна зашла в гастроном, купила килограммовую банку селедки. В воскресенье тетя Тома непременно будет печь блины и потребует, чтоб Ефросинья Викентьевна сделала свой знаменитый селедочный паштет. Блины с ним были куда как хороши.

Нагруженная тяжелыми сумками, Ефросинья Викентьевна добралась наконец до дома. Дверь открыл Аркадий, поцеловал ее в левый глаз и отобрал сумки.

— Тебя очень удобно целовать в глаз, — посмеиваясь, заметил он, — потому что ты не накрашена.

Ефросинья Викентьевна недоверчиво поглядела на своего мужа Аркадия: комплимент это или наоборот? Никогда не поймешь, когда он говорит всерьез. И вдруг остро сжалось сердце. «А кого это он целовал в накрашенный глаз? Откуда знает разницу?» Ефросинья Викентьевна совершенно не красилась, поэтому она в упор спросила Аркадия:

— А что ты чувствуешь, когда целуешь накрашенный глаз?

Аркадий притворно вздохнул:

— Ефросинья свет Викентьевна, ну почему ты у меня такая однозначная? Я комплимент хотел сделать твоей естественности.

Он бросил сумки на пол, обнял ладонями ее лицо и крепко поцеловал. Отпустил, засмеялся и стал похож на цветущий подсолнух. Он всегда становился похожим на подсолнух, когда смеялся.

— Хватит целоваться-то, — услышала Ефросинья Викентьевна позади себя воркотню сына. Она обернулась. Вика стоял, прислонившись к притолоке, и вид у него был таинственный. — Ты только не ругайся, мама.

— Что случилось? — тревожно спросила Ефросинья Викентьевна.

— Особенного ничего не случилось, — дипломатично начал Вика. — Просто мы с папой шли из детского сада…

В это время Ефросинья Викентьевна увидела, как из коридора вышел белый котенок с рыжим хвостиком.

— Это? — возмущенно спросила Ефросинья Викентьевна. — Никогда! Где вы его взяли, туда и верните…

— Ма-моч-ка, — по слогам сказал Викентий и приготовился реветь. Плакал он редко, не был плаксой по натуре, унаследовав одновременно оптимизм отца и волевой характер матери. Но бывали случаи, когда только слезами удавалось завоевать те или иные позиции, потому что Ефросинья Викентьевна совершенно терялась, если ее редко плачущий сын начинал реветь белугой. — Мамочка, — повторил Викентий, сморщив лицо и внимательно поглядывая на мать.

— Нет, нет, — сказала Ефросинья Викентьевна. — От него инфекция, аллергия, бог знает что… Вика, ты начнешь болеть, а я не моту бюллетенить.

Она посмотрела на Аркадия и поняла, что поддержки не дождаться, он целиком на стороне сына.

— Смотри, Ефросинья, какие мы хорошенькие котятки, — Аркадий наклонился и взял животное в руки, — посмотри…

Ефросинья Викентьевна поглядела на кошачью мордочку с круглыми, словно нарисованными глазами, и потому совершенно бессмысленную.

— Что в нем хорошего?

Вика молчал, потому что держал наизготове свое вот-вот заплачущее лицо. Он боялся, что если вступит в полемику, пропадет момент, когда надо зареветь.

— Он будет гадить…

— Не будет, — весело сказал Аркадий. — Мы его приучим.

— От него весь дом в шерсти будет. Ведь кошки лезут…

— Какая от него шерсть! Он же не ангорский. На нем и шерсти-то всего ничего.

— Он будет царапать мебель. Мы ж только что купили новую.

— Чем? — удивился Аркадий. — У него и когтей нет.

Ефросинья Викентьевна не сообразила: что кошка мала, и еще будет расти, и шерсти на ней станет много больше, и когти приобретут крепость, и потому спросила:

— Где вы его взяли?

— На улице, — простодушно ответил Аркадий.

— С ума сошли, он грязный.

— Мы искупали его. И я проверил, он вовсе не заразный. Как врач тебе говорю, — врал Аркадий.

— Нет, — твердо сказала Ефросинья Викентьевна, — отнесите его обратно.

— На улицу? — с ужасом спросил Вика и громко заревел.

— Ну, Вика, перестань, нельзя держать кошку в доме.

Но Вика вошел в раж, даже настоящие слезы появились у него на глазах.

— Вика, успокойся, прошу тебя, лучше я куплю какую-нибудь игрушку.

— Это непедагогично, Ефросинья. Сегодня ребенок вышвырнет на улицу живого котенка, а завтра, может быть, человека.

У Аркадия была своя педагогическая теория, а так как в силу занятости Ефросинья Викентьевна вынуждена была большую часть забот по воспитанию сына передоверить отцу (с чем он справлялся, прямо скажем, неплохо), к его соображениям она прислушивалась.

— Да, сначала кошку! — громко ревел Вика.

— На бюллетене с Викой сидеть будешь ты! — с сердцем сказала Ефросинья Викентьевна мужу и пошла в кухню.

— Ура! — как-то без всякого перехода от плача радостно прокричал Вика. Он знал, что, раз мама сдалась, перерешать она не будет, так как это непедагогично. Викентий тоже неплохо владел педагогическими теориями.

— Мы пообедали, — сообщил Аркадий, появляясь вслед за женой на кухне. — Разогреть тебе суп?

Он чувствовал перед Ефросиньей Викентьевной некоторую вину за свою победу в вопросе о судьбе котенка.

— Разогрей, — устало сказала Ефросинья Викентьевна. — Что в клинике?

— Нормально. — Аркадий поставил перед женой тарелку с супом. — Козлову сегодня выписали. Помнишь, я рассказывал о ней. Гипертонический криз. У нее муж алкоголик, все из дома тащит, ее лупит. Как тут не нервничать? Поэтому все наше лечение — мартышкин труд, придет домой, все начнется сначала. Когда люди станут друг к другу относиться нормально, тогда наши неврологические клиники будут не нужны. И люди твоей профессии тоже.

Ефросинья Викентьевна съела суп, поставила тарелку в мойку, но мыть не стала, так как это было обязанностью Аркадия.

— Ты обед будешь готовить или отдохнешь сначала? — спросил он.

— Обед, — вздохнула Ефросинья Викентьевна.

— А мы с Викой будем сейчас смотреть «Спокойной ночи, малыши!».

— Не вздумай позволять ему брать котенка в постель. Уж этого я никак не потерплю, это абсолютно негигиенично, — взяла реванш Ефросинья Викентьевна.

— Избави боже, — сказал Аркадий и пошел смотреть телевизор.

Вечером, уже засыпая, Ефросинья мельком подумала, что надо выяснить, не было ли в последнее время краж из аптек. Маловероятно, что здесь она обнаружит факты, связанные с делом, но опыт подсказывал, что не стоит пренебрегать и этой версией. Может случиться, что и зацепит она хоть какую-то ниточку. Вздохнув, она уснула.

А ее муж лежал в это время на кровати, притворяясь спящим. Аркадий видел, как устала жена, что нервничает из-за очередного дела, он любил ее, жалел, но не мог высказать эту жалость, потому что боялся обидеть. Ефросинье Викентьевне казалось, что жалость вызывается ее слабостью, а слабой она быть себе не позволяла. Ох как трудно было Аркадию с его милой женой, выбравшей себе такую неженскую, такую неуютную профессию.

* * *

Анализ лекарств, находившихся в квартире Пузыревых, как и предполагала Ефросинья Викентьевна, ничего не дал: пирамидон оказался пирамидоном, а аллохол — аллохолом. Происшествие с аптекой случилось за последнее время одно, и то какое-то странное. Это была аптека в предназначенном на слом здании, считалась она дежурной, поэтому в двери было проделано окошечко для общения с ночными страдальцами. По каким-то причинам окошечко оказалось открытым, и чтоб попасть в аптеку, достаточно было просунуть руку и отодвинуть дверной засов. Кто-то так и сделал, вошел во втором часу ночи в аптеку, старушка сторожиха проснулась и испугалась. Некто потребовал дать зубные капли и снотворное. Не помня себя от страха, старуха сунула флакон зубных капель, показала, где лежит димедрол, так как более сильнодействующие снотворные были заперты. Некто зацепил горсть пакетиков и ушел, а старуха стала вызывать милицию.

Преступление мелкое, какое-то даже безмотивное. Ефросинья Викентьевна не увидела в нем связи с делом Варфоломеева.

— В аптеках копаешься? — спросил Ефросинью Викентьевну забежавший к ней лейтенант Петров.

— Скорее для проформы, — ответила Ефросинья Викентьевна.

— А вроде бы поймали этого воришку, — сообщил Петров.

— Здесь и зацепиться не за что. Случайно, что ли?

— Случайно ничего не бывает, — важно сказал Петров, — тут одного алкаша привезли в вытрезвитель. На бульваре валялся, а у него целый карман пакетиков с димедролом. Ну с аптекой и сопоставили.

— Ин-те-ресно, — задумчиво проговорила Ефросинья Викентьевна, — интересно… У кого дело-то? Я посмотреть хочу на этого типа.

Вскоре тоненькое дело по обвинению Лютикова в ограблении аптеки было уже на столе у Ефросиньи Викентьевны.

Гражданин Лютиков, которому шел тридцать первый год, по профессии слесарь, утверждал, что не имеет ни малейшего представления, как к нему попали лекарства, намекая даже, что не исключено, что ему их подложили в вытрезвителе. Однако в ночь, когда была ограблена аптека, дома не ночевал, а объяснить, где был в это время, не мог. А сторожиха из аптеки утверждала, что грабивший был значительно ниже ростом.

Никаким боком не подходил Ефросинье Викентьевне этот Лютиков. Договорившись с кем следовало, Ефросинья Викентьевна поехала в тюрьму.

В кабинет к ней вошел рослый детина, с лицом, когда-то, возможно, красивым, но сейчас оно было отечно, в красных прожилках, лицо спившегося человека. Какая-то смутная жалость шевельнулась у нее в сердце, жалость к уничтожающему самого себя человеку.

— Лютиков? — спросила Ефросинья Викентьевна.

Он кивнул.

— Садитесь. Были в аптеке?

— Не был. Чего я там забыл? Кабы там водка была, а то таблетки, — он фыркнул.

— А если б водка?

— Если б водка — другой разговор. Когда душа горит, на что не пойдешь, — уклончиво ответил Лютиков. — А то таблетки. Их от кашля дают.

— Откуда вы знаете, что от кашля?

— Дочка маленькая болела, ей покупали такие.

— Где же сейчас дочка?

— А где? С женой…

— В разводе вы?

— Не так чтобы, — неопределенно ответил Лютиков.

— А на что вы живете? Вас ведь с работы месяц назад за прогул уволили.

— Зарабатываю. В магазине иной раз что погружу. Угощают… — он несколько приосанился.

— Угощают? — удивилась Ефросинья Викентьевна и вдруг увидела, что в глазах у Лютикова мелькает какое-то беспокойство. — Кто же вас может угощать?

— Да нет, я так, к слову сказал.

«Врет, — подумала Ефросинья Викентьевна, — но зачем?»

— А в вытрезвитель вас откуда подобрали?

— Не помню, — смутился почему-то Лютиков.

— Я напомню: из Миусского сквера…

— Может быть… У вас закурить не найдется, гражданин следователь?

— Не курю… А на что вы пили?

Лютиков помолчал, что-то соображая.

— Пятерка вроде у меня была…

— Откуда?

— Заработал.

— Что же пили?

— Красненькое. Портвейн то есть.

— А что же не водку?

— Да после семи это было.

— В каком магазине вино брали?

— На улице Готвальда.

— Воскресенье ведь было.

— Ну и что?

— А в воскресенье в этом районе магазины выходные. Может, на Новослободской брали?

— Во-во, на Новослободской, — обрадовался Лютиков.

Ефросинья Викентьевна видела, что чего-то он темнит с этой выпивкой в воскресенье, есть здесь что-то опасное для него, но что?

— Вот, — вдруг заключил Лютиков, — а таблетки мне ни к чему. И ни в какую аптеку я не лазил…

И вдруг Ефросинья Викентьевна сообразила, почему Лютиков так темнит с этой выпивкой: есть кто-то, кто видел таблетки, до того как он попал в вытрезвитель.

Ефросинья Викентьевна вышла на улицу и направилась было к метро, как вдруг осененная внезапной догадкой, остановилась и, повернувшись, пошла в другую сторону. Потом она свернула в переулок, в одном из дворов подошла к косенькому флигельку, давно просящемуся на слом, но стоявшему здесь потому, что этот ветхий домишко принадлежит на правах личной собственности одной древней гражданке и, главное, никому не мешал. Ефросинья Викентьевна нажала кнопку звонка и тут же услышала грозный лай собак. Потом в двери отодвинули занавесочку глазка, потом дверь отворилась, и на пороге Ефросинья Викентьевна увидела кругленькую, как шарик, старушку в белом платочке на голове с хитрыми черными глазками.

— И-и, гость какой, — тоненьким голоском почти пропела старушка, — проходи, Ефросинья Викентьевна.

— Здравствуйте, Раиса Андреевна. А волкодавы ваши не тяпнут меня?

— Входи-входи. Это своя, голубчики, — сказала она двум здоровенным овчаркам.

Те как по команде сели, не сводя глаз с хозяйки. «Ну и бабка, — весело подумала Ефросинья Викентьевна, — нарочно не придумаешь».

Раиса Андреевна работала уборщицей подъездов в соседнем доме. А раньше лифтершей в доме, где жила Ефросинья Викентьевна. Случалось, что она промышляла продажей водки после семи вечера, но всегда выходила сухой из воды. И овчарок завела, чтоб какой пьяный не обидел ее ненароком.

— Чайку попьешь? — спросила Раиса Андреевна Кузьмичеву.

— Не откажусь. Только времени мало, полчаса всего.

— Горяченький, только-только заварила. — Раиса Андреевна суетливо ставила на стол чашки, вазочки с баранками и вареньем.

— Когда же в новый дом-то переедете?

— Какой уж мне новый дом. Мой новый дом там, — и она потопала ногами об пол. — В могилу пора. И от собак этих аллергия замучила. Только димедролом и спасаюсь.

— Сонная от него небось все время бываете?

— Зачем же? Я с умом. По полтаблеточки.

— Вы Игоря Лютикова знаете, Раиса Андреевна? Из дома двадцать?

— Это лобастенький такой? Ну знаю. А что он?

— Давно видели его?

— Не, недавно. С неделю назад. Димедрола мне две пачки принес.

— Просили?

— Да нет, все знают, что я без димедрола не могу.

— Выпить просил?

— Не-е. Ну что вы…

— Пьяный?

— Нет, трезвый. Ну не шибко трезвый, но и не пьяный. — Она запуталась в этих определениях, но Ефросинья Викентьевна поняла: Лютиков протрезвел, но нуждался в опохмелке. Вот он со своей пятеркой и пришел к старухе за чекушкой. Пытать же Раису Андреевну, поила она или не поила, было бесполезно: во всех вопросах, которые касались ее подпольного шинка, старуха была тверже стали.

* * *

Проходя по коридору Ефросинья Викентьевна увидела, что у дверей ее кабинета сидит Ольга Пузырева, которую она вызвала на допрос на три часа. Однако та пришла на полчаса раньше. «Волнуется», — подумала Ефросинья Викентьевна. Но приглашать сразу не стала, тем более что ей надо было проинструктировать Валю Петрова, который улетал в Архангельск, чтоб обстоятельно изучить, что из себя представлял инженер Николай Николаевич Варфоломеев.

Из допроса Ольги Пузыревой Ефросинья Викентьевна не узнала ничего нового. В сущности, она повторила слово в слово все то, что рассказала ее бабушка. Она, по ее словам, ничего не знала о коробочке с драгоценностями, которые Варвара Ивановна прятала в шкафу. Было похоже, что она увидела их впервые вместе с Ефросиньей Викентьевной. Ольга ей не понравилась, было в ней что-то угодливо-льстивое, может быть, эта манера выработалась в процессе общения с клиентами.

Следом за Ольгой Ефросинья Викентьевна допрашивала ее семнадцатилетнего сына Виктора. Виктор нервничал, и Ефросинья Викентьевна подумала, что юноша по-своему был привязан к Варфоломееву, что было естественно: ведь он рос в семье, где были одни женщины.

— Учитесь? — спросила Ефросинья Викентьевна.

— Работаю. В автопарке. Слесарем. — После каждого слова он ставил точку.

— Чем увлекаетесь? — Ефросинья Викентьевна задала этот вопрос, чтоб найти какую-то точку его интереса.

— Автомобилями.

— Скоро в армию?

— Да.

— Хотите быть шофером?

— Хочу.

— Хорошая профессия. — Ефросинья Викентьевна поглядела на Виктора. Он не походил ни на мать, ни на бабушку. Те были женщины крупные, костистые, а Виктор не вышел ни ростом, ни статью. Хрупкий, как девчонка.

— Вы Варфоломеева в этот приезд видели?

— Нет.

— Вы что, поздно пришли?

— Нет. У приятеля был. На дне рождения.

— Поехали туда сразу после работы?

— Да. Ночевал там.

— Много выпили?

— Я много не пью. А он живет далеко. В Беляево.

— А что, Виктор, вы знали о драгоценностях, которые хранились в вашем доме?

— Ничего.

— Но вы слышали о них?

— Теперь услышал. На таких деньгах сидели… А жили… От получки к получке… Еле-еле. — Плохо скрываемая неприязнь была в голосе Виктора. Впрочем, понять это было можно.

— А какие у вас отношения с бабушкой?

Виктор пожал плечами, и этот жест мог означать все, что угодно.

— Ну все-таки?

— Не знаю…

— Ну а с матерью вы дружите?

— А чего я с ней буду дружить? — искренне удивился Виктор. — Я ее и не вижу вовсе. — И Ефросинья Викентьевна почувствовала вдруг смущение. Ведь она своего сына Викентия тоже почти не видит. Только в сад по утрам отводит. А в остальное свободное от работы время — кухня, стирка, беготня по магазинам. Может случиться, что Вика, когда вырастет, тоже скажет о матери: «А чего с ней дружить?»

— Ну она же о вас заботится, Виктор. Разве вы не любите мать и бабушку?

Виктор опять пожал плечами. «Обычная история в этом возрасте», — подумала Ефросинья Викентьевна.

Отпустив Виктора, она некоторое время сидела в печальной задумчивости. Заботил ее не ход дела, все шло пока нормально, собиралась самая разнообразная информация, собиралась достаточно оперативно, и через день-два можно будет уже проанализировать факты, составить рабочую версию.

Разговор с Виктором навел Ефросинью Викентьевну на невеселые размышления по поводу дел в ее семье. В семье Пузыревых, несмотря на кажущееся благополучие, нет духовных связей между ее членами, каждый сам по себе. У Виктора свои интересы, чуждые матери и бабушке, у Ольги свои, и лишь Варвара Ивановна объединяет их, потому что ведет хозяйство. В семье Ефросиньи Викентьевны тоже происходит какое-то разъединение. Вика с Аркадием гораздо ближе друг с другом, чем с ней. Вот вчера как легко победили они ее в вопросе с котенком. «Может быть, они уже не любят меня, — с печалью подумала Ефросинья Викентьевна. Вопреки обыкновению она достала из сумки пудреницу не для того, чтобы попудрить нос, а чтобы поглядеть на себя в зеркало. — Страшная я какая», — подумала она, разглядывая свое милое круглое лицо с ямочкой на подбородке и решительными синими глазами. Ефросинья Викентьевна послюнила палец, погладила им брови, чтоб были потемнее, облизала губы, чтоб были ярче. И попудрилась. Ей показалось, что так она выглядит симпатичнее.

Придя домой, Ефросинья Викентьевна сама нежно поцеловала Аркадия, потом Вику и неожиданно для всех и прежде всего для самой себя погладила котенка, который вертелся у ее ног. Правда, тут же она нечаянно наступила на хвост, и котенок издал истошный вопль.

— Мама, — с упреком сказал Вика, — он же живой.

И Ефросинья Викентьевна поняла, что ее поцелуи ничего не изменили. Впрочем, пожалуй, нет, потому что Аркадий вдруг объявил, что чай они сегодня будут пить все вместе, а не порознь, как обычно.

— Сегодня же пятница, — добавил Аркадий.

И Ефросинья Викентьевна снова скисла, потому что по пятницам они всегда пили чай вместе, так как Вике не надо было утром идти в детсад и его укладывали спать несколько позднее, чем в будние дни.

* * *

В субботу Кузьмичевы были приглашены тетей Томой на блины, поэтому с утра Ефросинья Викентьевна принялась за изготовление своего знаменитого селедочного паштета, а Аркадий повел юного Викентия на каток. Вика пытался было уговорить отца взять с собой котенка, но Аркадий был непреклонен.

— Мы его потеряем, Викентий. Он маленький.

— Но я тоже маленький, а не теряюсь, — возражал Вика.

— И потом он белый, на снегу его видно не будет.

— Хвост-то рыжий, — резонно заметил Вика.

— Так-то оно так, но гулять ему рано.

Ефросинья Викентьевна несколько огорчилась, что Вике не удалось уговорить отца, может, тогда в самом деле котенок приблудился бы к кому-нибудь. Честно говоря, присутствие животного в доме не нравилось Ефросинье Викентьевне, она панически боялась инфекций, которые мог подцепить сын. Аркадий много сделал, чтоб ребенок был закаленным, и потому Вика рос, почти не болея, но ведь против глистов не закалишься.

Котенок сидел на табуретке и следил за движениями Ефросиньи Викентьевны. Выражение его пушистой мордочки было абсолютно бесстрастным.

— Глядишь? — спросила Ефросинья Викентьевна. — Кыс-кыс…

Котенок и ухом не повел. Ефросинья Викентьевна пожала плечами.

* * *

Оказалось, что кроме черной блузки тетя Тома сшила себе еще и кремовую крепдешиновую. У этой ворот был заколот брошкой с блестящим черным камнем.

— У вас прекрасный агат, Тамара Леонидовна, — сказал Аркадий, целуя ей руку.

— Поднимай выше, Аркадий! — важно сказала тетя Тома, небрежно поправляя брошь.

— Ой, — фыркнула Нюра, — ты еще скажи, что это из коллекции фамильных драгоценностей. Чешская бижутерия, и Корнюхина привезла тебе из Праги. А когда я тебе предложила купить настоящую брошку, ты что мне сказала?

Тетка засмеялась.

— Ага! Ты сказала, что ты не мещанка, чтоб столько денег на себя цеплять. А деньги, между прочим, были, я тогда только что из экспедиции вернулась. Удивляюсь я тебе, тетя Тома, вроде бы из бывших, а дворянских замашек у тебя нету. Из мелкопоместных ты, что ли, а?

— А! — передразнила тетя Тома и удалилась на кухню.

В столовой был раздвинут стол, накрыт крахмальной скатертью, празднично поблескивала посуда.

— Знаешь, — пожаловалась Нюра, — с тетей Томой все же трудно. Она все время дразнится. Костя до сих пор, по-моему, не понимает, когда она говорит всерьез, а когда дурака валяет. Ты про паштет не забыла?

— Аркадий отнес на кухню. А, кстати, где Костя? Я его не видела еще.

— Костя печет блины, — спокойно сказала Нюра.

— Ой, — произнесла Ефросинья Викентьевна, точь-в-точь как это обычно произносила Нюра.

— У него так хорошо получается, гораздо лучше, чем у тети Томы.

— За стол, за стол, — сказала тетя Тома, входя в комнату и неся перед собой большую супницу, в которой были блины.

— Ура, — сказал Вика и первый полез за стол. — Мне побольше, ладно, тетя Тома? — попросил он.

— Не будь обжорой, — одернул Вику Аркадий.

— Всем хватит, всем, не волнуйся, — сказал Костя, — я штук сто, наверное, напек.

— Сто шесть, — заметила тетя Тома.

— Откуда вы знаете? — поразился Костя. — Вы же не все время были на кухне.

— Ты удивляешь меня, Костя. Я же математик. И не просто математик, а профессор. Я заметила, сколько времени ты пек и сколько тратил на один блин. А уж сосчитать — это не проблема даже для первоклассника.

— Выдумываете вы все, тетя Тома.

— Спорим, — тетка протянула ему раскрытую ладонь, — на ящик шампанского.

— Ой, — сказала Нюра, — вот гусарша! Да поспорь ты с ней, Костя. Разорится на ящик шампанского, будет знать, как людям голову морочить.

Константин спрятал руку за спину.

— Не буду. Так и так шампанское будет в доме. Я боюсь, что Нюрка сопьется. Она обожает шампанское.

Аркадий захохотал, а Вика сказал жалобно:

— Ну дайте же блинчик-то наконец.

Удивительное дело — блины! Непостижима скорость, с которой их съедают. Не прошло и часа, как уничтожили все до единого. Вика сидел, урча от удовольствия, и поглаживал живот, он не мог сдвинуться с места. Аркадий еле дышал.

Нюра приподняла крышку над супницей.

— Все? — спросила Ефросинья Викентьевна.

— Все, — ответила Нюра и задумчиво добавила: — А странно, их ведь действительно было сто шесть штук.

Даже тетя Тома изумилась, но быстро взяла себя в руки.

— Откуда ты знаешь? — удивился Костя.

— Я из семьи потомственных математиков. Сосчитала. Гони шампанское…

— Не ври. Не могла ты сосчитать. Ну скажи, как?

— Гони шампанское…

— Какие же обиралы и обманщики собрались тут, — вздохнул Константин.

— Вот видишь, Костя, что получается, когда не прислушиваются к советам старших. Я предупреждала тебя, не женись на ней. Было? — назидательно спросила тетя Тома.

— Было, — честно признался Костя.

— Ефросинья Викентьевна, ты была свидетелем?

— Была.

— Вот. А теперь ты жалеешь глоток шампанского…

— Хорош глоток, — засмеялся Аркадий. — Она ведь целый ящик требует…

— Я девушка интеллигентная, умственная, я и на пол-ящика согласна… — потупила взор Нюра.

— Нюрка, иди кофе варить, — сурово приказал Костя. — Ефросинья Викентьевна, ты убирай со стола, а мы с тобой, Аркадий, будем в шахматы играть.

— А мне что прикажете делать? — высокомерно спросила тетя Тома.

— А вы с Викентием займитесь. Бабушки и дети всегда находят общий язык.

— Викентий, — спросила тетя Тома, — хочешь, я с тобой по-французски поговорю?

— Я спать хочу, — ответил Вика. Глаза у него и впрямь смыкались.

— Дети, конечно, не моя стихия, — проворчала тетя Тома, — но надо обучаться. Пошли ко мне: на диван уложу.

Вика, конечно, предпочел бы, чтоб его отнесли на руках, но просить об этом величественную тетю Тому не решился. На заплетающихся ногах он кое-как добрался до дивана и тотчас же уснул.

Когда посуда была вымыта и убрана, кофе выпит, Викентий выспался и все досыта наговорились и нахохотались, Кузьмичевы пошли домой. Ефросинья Викентьевна испытывала приятную леность от длинного бездельного дня. Ей нечасто удавалось устроить подобную передышку. И за сегодняшнюю она завтра будет должна заплатить достаточно напряженным днем: стирка накопившегося за неделю белья, покупка продуктов, приготовление обеда. Кроме того, надо привести в порядок одежонки Вики, которые на нем прямо-таки горят. Короче говоря, завтра ей предстояло сделать по дому все то, что обычно она делала за два дня — субботу и воскресенье.

* * *

— Итак, что мы имеем? — спросил полковник Королев. — Что мы знаем о личности Варфоломеева? Рассказывай, Валентин, что привез из Архангельска.

— Варфоломеев и сослуживцами и знакомыми характеризуется очень хорошо, — сообщил Петров. — Холостяк уже много лет. Из родных у него была только сестра, жила в Ленинграде, но год назад умерла. Он ездил на похороны. Злые языки говорили, что она оставила ему богатое наследство, потому что в Ленинград он уехал с портфелем, а вернулся с двумя большими чемоданами.

— Интересно! — оживилась Ефросинья Викентьевна. — А что было в этих чемоданах, злые языки не говорили?

— Говорили! — весело отозвался Петров. — Говорили, что там были книги и посуда.

— Квартиру осматривал? — деловито спросила Ефросинья Викентьевна.

— Осматривал.

— Ну и что?

— Обыкновенная холостяцкая квартира… Ничего особенного.

— А книги эти, посуда, что из Ленинграда, — это есть?

— Ну откуда я знаю, что из Ленинграда, а что не из Ленинграда.

— Драгоценностей не заметил?

— Представьте, заметил. — Петров полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда что-то завернутое в белую тряпочку, развернул и выложил на стол два золотых кольца, одно с янтарем, второе с небольшим бриллиантом.

Ефросинья Викентьевна взяла одно из колец, осмотрела и, положив обратно, сказала разочарованно:

— Современные…

Полковник тоже взял кольцо поглядеть.

— Да… А ты думаешь, что коробочка его была?

— Не знаю, — вздохнула Ефросинья Викентьевна. — Ольга и Виктор утверждают, что коробочку эту видели в первый раз. Пожалуй, я убеждена в этом. И потом у них алиби. А Пузырева не похожа на убийцу… И зачем ей на старости лет богатство? Витя ушел в одиннадцать утра. Он не мог знать, что приедет Варфоломеев. Ольга работала в две смены. А Варфоломеев приехал в пять часов вечера.

— А может, он им дал знать заранее, что приедет? — спросил полковник.

— Исключается. Командировка была неожиданной и срочной. С завода он сразу поехал в аэропорт, — сказал Валентин.

— Выяснили, отчего он скончался?

— Да, — сказала Ефросинья Викентьевна. — Выяснить-то выяснили. Растение из семейства аконитов. Яд, но в народе считается, что в гомеопатических дозах лечит. В частности, вроде бы приостанавливает развитие туберкулеза, некоторых злокачественных опухолей… Хотя официально медицина это не подтверждает. Данный яд мало известен. Поговорила я со специалистами, почитала кое-что… Оказывается, чтоб отравить настоем этого яда, не обязательно пить его. Брать в руки и то опасно.

— У Пузыревой ничего похожего не обнаружили?

Ефросинья Викентьевна пожала плечами.

— Эту штуку вообще трудно достать.

— Надо искать, как это могло попасть в дом Пузыревых. А может, Варфоломеев до этого с ним соприкасался?

— Тогда б он умер раньше… Но чьи все-таки драгоценности?

— Да, трудно поверить, что их не трогали несколько десятков лет, — вздохнул Валентин.

* * *

У себя в кабинете Ефросинья Викентьевна сварила кофе, села за стол и стала глядеть на стену. Она глядела, ничего, в сущности, не видя, изредка прихлебывая по глоточку остывающий кофе и пытаясь соединить факты, которыми располагала.

В семье Пузыревых каждый живет сам по себе. Варвара Ивановна ведет хозяйство, но главой семьи ее ни считает ни Ольга, ни Виктор. С ней не советуются, к ее мнению не прислушиваются. В доме часто бывают ссоры из-за того, что внучка и правнук мало дают денег на хозяйство, и старухе приходится крутиться подчас только на свою пенсию.

Ольга зарабатывает неплохо, но любит наряжаться. Виктор получает мало, едва хватает на обеды, сигареты и развлечения, ему хочется одеваться, как все, то есть в джинсы, модные куртки, но мать раскошеливается неохотно. Деньги нужны всем троим. Способна ли Варвара Ивановна на преступление ради благополучия младших Пузыревых? Ради Ольги вряд ли, а вот Виктора она обожает, несмотря на то что он порой бывает с ней груб. Ольга же производит впечатление человека, который живет радостями сегодняшнего дня, не заботясь о будущем. Интересы Виктора? В сущности, очень ограниченны — быть одетым не хуже других и водить автомобиль… Никого из них не зачислишь в злодеи, никто не похож на убийцу и все же в их доме умер человек, судя по всему, не своей смертью.

Ефросинья Викентьевна перебирала факты, они не соединялись, противоречили друг другу.

Она стала вспоминать час за часом все разговоры, связанные с делом Варфоломеева. «Человек вошел в аптеку и попросил зубные капли и снотворного, сказал, зубы болят, заснуть не может. Старуха дала димедрол, но Лютиков знал, для чего применяют димедрол, — размышляла Ефросинья Викентьевна. — Впрочем, там было темно, он мог не прочитать названия… Но старуха сказала, что тот, кто вошел в аптеку, был ниже ростом, чем Лютиков»…

Ефросинья Викентьевна допила кофе, совсем уже остывший. «Надо еще раз допросить Лютикова», — решила она.

…На этот раз Лютиков выглядел несколько опрятнее. Лицо его уже не было так одутловато и слегка побледнело. Несколько дней трезвой жизни явно были ему на пользу.

— Здравствуйте, Лютиков, — сказала Ефросинья Викентьевна. — Как, не вспомнили, что пили в тот вечер?

— А я и не думаю об этом…

— Зато я думаю. Вы Раису Андреевну Соколову знаете?

Лютиков энергично замотал головой.

— Ну-ну, — усмехнулась Ефросинья Викентьевна. — Кто же Раису Андреевну не знает, когда она полвека в ваших домах уборщицей лестниц проработала. А когда лифтеров держали, была лифтершей. Вспомните же, вспомните. Ну?

— Знаю, — нехотя согласился Лютиков. — Вы б сразу сказали: тетя Рая…

— Вот у нее-то чекушку вы и выпили.

— У нее снега среди зимы не допросишься, не то что чекушку. Волкодавов-то каких держит…

— Тем не менее чекушку вы получили и две пачки димедрола подарили.

— Не знаю ничего. С какой стати она мне чекушку подносить будет?

— А она за деньги. За пятерку, которая у вас была. Что, не так? Признавайтесь, у кого вы димедрол отняли. Не поверю, что для тети Раи вы в аптеку полезли. Уж если б вы туда попали, то скорее одеколон взяли. Он все-таки на спирту. Ну? Говорите лучше правду. Ведь за аптеку вам больше дадут…

— Душа кричала, — хмуро сказал Лютиков, — уж так кричала. Время позднее, и денег не было. А тут мужичок идет, озирается чего-то. Поменьше меня мужичок. Я подумал, может, у него деньги попрошу. Ну подошел. Он испугался. Я в карманы к нему залез и чего там было взял, а его с миром отпустил. Думал, деньги… — Лютиков замолчал.

— А там?

— Таблетки эти. Ну и пятерка… А когда к тете Рае зашел, стала она на болезни жаловаться, я и дал. Они у меня в кармане валялись, я уж было и забыл о них.

— Чего ж врали-то?

— Откуда я знал, что вы до тети Раи доберетесь.

— Тоже мне сложность! В одном дворе живете. А мужичка где грабили, помните?

— Не… Точно не помню. Наверное, где-то в этом районе. Чего бы я далеко куда поехал?

— Это, пожалуй, верно, — вздохнула Ефросинья Викентьевна. — В самом деле — чего?

* * *

Итак, в аптеку залезал не Лютиков. Но в районе, где Лютиков отнял пятерку, живут и Пузыревы… «Однако это ничего не значит, — вздохнула Ефросинья Викентьевна, понимая, что она не на правильном пути. — Надо искать яд, от которого умер Варфоломеев. Придется допросить всех еще раз, и начну с Ольги».

В тот вечер все валилось из рук Ефросиньи Викентьевны. Суп пересолила, котлеты пригорели, Вика капризничал, а к Аркадию невозможно было подступиться. У него в отделении умер больной, и он ходил чернее тучи. Ефросинья Викентьевна понимала, что надо поговорить с мужем, разделить беду, но, занятая собственными проблемами, она не имела на это сил. Ефросинья Викентьевна чувствовала себя в тупике, потому что в сущности и шага не было сделано в раскрытии преступления. Сегодня ей казалось, что она только ходит вокруг да около. До сих пор были непонятны мотивы убийства, следовательно, неизвестен и подход к преступнику. А может быть, Варфоломеев сам отравился, допустим, нечаянно. Впрочем, это тоже надо доказать. Самая уязвимая позиция была у Варвары Ивановны, однако трудно представить себе, что старая женщина, прожившая большую честную трудовую жизнь, за здорово живешь убила человека, с которым была дружна больше тридцати лет. А может быть, Ольга соучастница? «Кто? Зачем?» — ни о чем другом не могла думать в этот вечер Ефросинья Викентьевна.

Аркадий уложил спать Викентия и сам лег следом за ним. Когда в квартире стихло, Ефросинья Викентьевна перенесла в кухню телефонный аппарат и стала звонить Нюре.

— Чего у тебя голос как из преисподней? — спросила Нюра.

— Зашла в тупик. Слушай, Нюр, я задам тебе странный вопрос. Вот как ты думаешь, если б тебе очень нужны были деньги, много денег, могла б тетя Тома… ну, допустим, тайно отравить того, у кого эти деньги?

— Конечно, могла, — весело согласилась Нюра, полагая, что подруга шутит. — Тетя Тома, она женщина решительная.

— Слушай, я тебя серьезно спрашиваю.

— Я серьезно и отвечаю. Да подожди, я сейчас ее спрошу. Тетя Тома, — крикнула Нюра куда-то в сторону, — ты могла бы ради денег кого-нибудь кокнуть?

— Чего-чего? — услышала Ефросинья далекий голос тетки.

— Кокнуть, говорю. Ну прикончить.

— А зачем? — спокойно спросила тетя Тома.

— Она спрашивает, зачем, — сказала Нюра. — А в самом деле, зачем, а, Ефросинья Викентьевна?

— Если б я знала…

— Знаешь что, — серьезно проговорила Нюра, — у тебя ум за разум зашел, подруга моя дорогая. Я понимаю, что бывают тупиковые ситуации, только, по-моему, у тебя сейчас факт заслоняет человека. И не раскисай, слышишь?

— Слышу. Ладно, спокойной ночи. — Ефросинья Викентьевна положила трубку, и, как ни странно, после этого разговора ей стало легче. Ведь в самом деле, главное, зачем — вот что она должна понять. Тогда и будет ясно — кто.

Она разделась, приняла душ и, не надевая халата, в одной ночной рубашке пошла в спальню. Аркадий притворялся, что спит.

Ефросинья Викентьевна легла в постель, вздохнула, потом повернулась, обняла Аркадия за голову и прижала к себе.

— Родненький мой, — прошептала она по-бабьи жалостливо, — как же я тебя люблю.

Аркадий ткнулся носом в ее плечо и пробормотал:

— Фроська, ох как мне плохо, Фроська.

* * *

Ольга Пузырева пришла в этот раз на допрос минута в минуту. Она была принаряжена, волосы хорошо уложены.

— Здравствуйте, Ольга Леонидовна, — несколько сухо сказала капитан Кузьмичева. — Как дела?

— Ничего нового, Ефросинья Викентьевна. Бабушка плачет все время, дядю Колю жалеет.

— А как у нее со здоровьем?

— Не жалуется. Давление, конечно, иногда барахлит, печень пошаливает. Возраст все-таки.

— А вы?

— Ну я-то совершенно здорова. Даже замуж, вероятно, скоро выйду, — скромно потупилась Ольга.

— Вот как?

— Да… Есть у меня один молодой человек, сделал предложение.

— Молодой? — как-то невольно сорвалось с уст Ефросиньи Викентьевны.

— Да, молодой… Что же тут зазорного? Сейчас многие выходят замуж за мужчин моложе себя. Он очень любит меня. Это у него Витя работает. Он заведующий автохозяйством. Единственное, что он ростом пониже меня будет. Ну что ж, придется отказаться от каблуков.

— Понятно, — невпопад ответила Кузьмичева. — А с Варфоломеевым они знакомы?

— Ну, конечно… Правда, дяде Коле я ничего не говорила о наших отношениях.

— Я бы хотела с ним повидаться.

— Ничего нет проще. Дайте листок бумаги — я напишу вам координаты.

Ефросинья Викентьевна протянула Ольге бумагу с карандашом:

— И еще один вопрос. Никто из ваших знакомых или родственников не болеет туберкулезом?

— Нет, — удивилась Ольга.

— Раком тоже никто не болеет?

— Да нет… А почему вы меня об этом спрашиваете? Что, дядя Коля был болен?

— Нет, нет. Вы решительно не припоминаете?

— Нет… хотя… Сосед по площадке месяц назад умер от рака.

— Из какой квартиры? — быстро спросила Ефросинья Викентьевна.

— Из пятой. Как раз напротив нас!

— Фамилия?

— Ибрагимов…

«Ой, как горячо, — подумала Ефросинья Викентьевна, — яд может быть оттуда». А вслух спросила:

— Какая у него осталась семья?

— Жена и дочка, ровесница Витьке.

— Последний вопрос, Ольга Леонидовна. Вы уверены, что раньше не видели этих драгоценностей?

— Я ж вам сказала, — обиженно ответила Ольга. Но Ефросинья Викентьевна сейчас уже не очень ей верила.

— Варвара Ивановна куда-нибудь ходит, кроме магазинов?

— Особенно никуда, разве к соседям. Но летом она живет на даче. У нас садовый участок есть. А бабушка любит возиться в земле. И воздух…

— Пожалуй, все, Ольга Леонидовна. Прочтите протокол и подпишите.

Едва закрылась за Ольгой дверь, Кузьмичева схватила телефонную трубку и набрала номер Петрова.

— Валюша, — сказала она, — ты что делаешь? Знаешь, меня к тебе дело. Возьми фотографии драгоценностей и слетай в «Изумруд» и в скупку, узнай, не предлагали ли им что-нибудь из этих вещей. Ладно?

Петров вернулся очень скоро, ему удалось выпросить машину. Сияя, он вошел в кабинет капитана Кузьмичевой.

— Удача, — сказал он. — Как мы раньше не додумались? Предлагали в комиссионном магазине «Изумруд».

— Ну да? — Ефросинья Викентьевна даже встала со стула. — Что предлагали?

Валентин, очень гордый собой, достал пачку фотографий.

— Вот эту брошку.

— Кто приносил?

— Неизвестно, — огорченно сказал Петров. — Дядька там такой толстый, оценщик, говорит, что у него профессиональная память на изделия, а не на людей.

— Когда это было?

— Он сказал, что, наверное, осенью или в конце лета… Давно, во всяком случае.

— Та-ак, — огорченно сказала Ефросинья Викентьевна.

— Все равно удача, — заметил Валентин. — Значит, кто-то знал об этом тайнике.

— А может, это Варвара Ивановна приценялась… Во всяком случае, это не варфоломеевские драгоценности, — задумчиво сказала Ефросинья Викентьевна. — И никакого отношения они к нему не имеют… И мы опять не за тот конец ниточку тянем.

— А я убежден, что дело в драгоценностях, — запальчиво воскликнул Валентин. — Может, он их раньше к Пузыревым привез…

* * *

Соседке Пузыревых, Марии Сергеевне Ибрагимовой, капитан Кузьмичева не стала слать повестку, позвонила по телефону, попросила зайти. Ибрагимова ей сразу понравилась, какая-то доброжелательность исходила от нее. Оказалось, что Мария Сергеевна врач-педиатр.

— Ваш муж был тяжело болен? — спросила Ефросинья Викентьевна.

— Да, — грустно ответила женщина. — Рак желудка. Обнаружили слишком поздно, поэтому операция ничего не дала. Но вы, наверное, не за этим меня вызывали? Чем я могу быть полезна? Я знаю о несчастье у Пузыревых… И с Николаем Николаевичем была хорошо знакома. Очень милый человек.

— Вы носите фамилию мужа? — спросила Ефросинья Викентьевна, не отвечая на вопрос Ибрагимовой.

— Да. Мой муж по национальности киргиз.

— А кроме операции было какое-нибудь еще лечение?

— В сущности, нет. Он недолго прожил… Я писала его родственникам, и они мне прислали местное народное снадобье — настойку на каком-то корне. Но это было уже за десять дней до смерти.

— Простите, Марья Сергеевна, что я тревожу ваше горе, но мне важно кое в чем разобраться. Ваши соседи знали, что у вас есть эта настойка?

— Ну, конечно. Все время говорили, что, если б раньше прислали, может быть, Чингиз еще хоть сколько пожил. Как врач я понимаю, что вылечить совсем не смогли бы, но как-то приостановить, может быть… Утопающий за соломинку хватается.

— Вы часто виделись с Пузыревыми?

— Да почти каждый день забегали друг к другу. Виктор хоккей к нам ходит смотреть: у нас цветной телевизор.

— А куда вы потом дели эту настойку?

— Никуда. В туалете у нас шкафчик такой, там и стоит.

— Но это, кажется, яд?

— Да так говорят.

— Вы не могли бы дать нам эту бутылку на время?

— Пожалуйста, — удивленно сказала Мария Сергеевна.

— И последнее. Я бы попросила вас не рассказывать о нашем разговоре Пузыревым.

* * *

С Варварой Ивановной Кузьмичева на этот раз решила поговорить у нее дома. Ей хотелось еще раз осмотреть место, где умер Варфоломеев.

В квартире было так же чистенько и уютно, но очень жарко.

— У нас всегда так. Топят прямо страсть как. В других квартирах нормально, а у нас дышать нечем. Проходите, — пригласила Варвара Ивановна. — Чего вы беспокоились, я и сама бы пришла.

— Я мимо проходила, — соврала Ефросинья Викентьевна. Она хотела было попросить чаю, за целый день не успела перекусить, но отказалась от своего намерения. Безнравственно пить чай у человека, которого завтра, может быть, придется отправить под суд. Ефросинья Викентьевна села за стол, положила руки на очень старую суконную, вышитую шелком скатерть и попросила Пузыреву рассказать, как прошел день, когда приехал Варфоломеев, со всеми подробностями, начиная с утра.

— Да разве упомнишь? — засомневалась Варвара Ивановна. — Дни-то один на другой похожи. Встала, завтрак сготовила, в магазин сходила, в молочную и булочную. Потом Витюшку с Ольгой покормила. Ольга в этот день в две смены работала, сразу убежала. А Витюшка в одиннадцать ушел.

— Они спали, когда вы вернулись из магазина?

— Нет, Виктор брился, а Ольга собиралась. Потом посуду помыла, стала щи варить. Хотя нет, сначала постельное белье переменила. Витя в прачечную отнес.

— А почему вы решили белье сменить?

— Время подошло, да и Витька свободный был. Он у нас в прачечную ходит.

— Значит, когда Варфоломеев приехал, вы чистое белье ему не стелили?

— А чего ж стелить, раз оно чистое?

— А потом?

— Потом обед сварила, прилегла отдохнуть.

— И где вы отдыхали?

— В столовой на диване. Потом шарф Витьке вязала… Обедала… Ну а потом Коля приехал.

— А когда Варфоломеев у вас останавливался, он где обычно спал?

— По-разному. Иногда у Ольги, а она у меня на раскладушке. Иногда Коля спал в столовой, на раскладушке. Ну это если они долго телевизор собирались смотреть… А тут я знала, что Ольга поздно придет, я и положила его в своей комнате…

— А после этого, — Ефросинья Викентьевна замялась, — ну после того, как умер Варфоломеев, вы продолжаете спать на своем матраце?

— Ой нет, грешница я, но спать, где покойник лежал, не могу. Все на помойку выкинула, и дворник все сжег. Он тоже суеверный вроде меня. И кровать вымыла…

— Понятно, — сказала Ефросинья Викентьевна. — А скажите, к Ибрагимовым вы в этот день не заходили?

— Как не заходила. Коля рыбки соленой привез, я с ними и поделилась.

— Гм, — неопределенно сказала Ефросинья Викентьевна. — Ну ладно. Извините, мне пора.

Она вышла на улицу, думая о том, что знает очень много и в то же время не знает главного, и это главное все время ускользает от нее. Сегодня ей предстояло еще встретиться с будущим мужем Ольги. Что-то она, хоть какую-то крупицу, узнает от него, и эта крупица тоже пригодится ей. Но самая главная ставка была на результаты анализа содержимого стограммовой бутылки с настоем, которую ей передала Мария Сергеевна Ибрагимова, и на отпечатки пальцев на этой бутылке.

* * *

В этот день Викентия из детского сада забирала Ефросинья Викентьевна, потому что у Аркадия было ночное дежурство в клинике.

— Как прошел день? — спросила Ефросинья Викентьевна у сына, когда они вышли на улицу.

— Нормально прошел. Я сегодня стих лучше всех читал, — хвастливо заявил он.

— Это тебе кто сказал?

— Сам знаю, — скромности Вике было не занимать. — А папа сегодня дежурный?

— Дежурный.

— Значит, мы вдвоем будем ночевать?

— Вдвоем.

— А ты мне сказку расскажешь?

— Расскажу.

— Мам, а как ты думаешь, дедушка Петра Первого курил?

— Не знаю.

— Мам, а почему Петр Первый был великий?

Ефросинья Викентьевна начала потихоньку про себя считать до ста, потому что отвечать на Викины бесконечные «почему» терпения у нее никогда не хватало.

— Петр Первый много сделал для России, — сказала она.

— Мама, а ты какую мне сказку расскажешь? — беспечно продолжал допрос Вика, подпрыгивая на одной ноге.

— Иди нормально, — одернула его Ефросинья Викентьевна. — Хорошую расскажу сказку.

— Только про убийц не надо.

— С чего ты решил, что я стану тебе рассказывать про убийц?

— А папа сказал бабушке по телефону, что лучше тебя сейчас не трогать, потому что у тебя одни убийцы в голове. Мама, а как ты думаешь, я когда вырасту буду как папа или выше?

— Наверное, как папа.

— А почему? Воспитательница сказала, что мы все вырастем очень большие, потому что мы теперь, как это? А, вспомнил, мы аксельбанты.

— Акселераты, — устало поправила его Ефросинья Викентьевна, открывая ключом дверь своей квартиры. — Давай я тебе шарф развяжу, и раздевайся.

Больше всего на свете Ефросинье Викентьевне хотелось сейчас лечь в постель и уснуть, так она устала. Но надо было кормить Викентия, отвечать на его вопросы, готовить на завтра еду.

Она варила суп, котенок спал на батарее, а Викентий сидел на табуретке, болтал ногами и разглагольствовал:

— Знаешь, мама, мы с папой смотрели такую интересную книжку, там картинки про космос. Мам, а ты хотела бы, чтоб я был Гагариным?

— Нет, — ответила Ефросинья Викентьевна.

— А папа сказал, что хотел бы.

— Лично я хотела бы, чтоб ты был человеком.

— А я разве не человек? — удивился Вика. — Вот котенок не человек, потому что он не понимает, чего мы говорим, и не знает слов. Да?

— Да, — ответила Ефросинья Викентьевна. — Котенок уже давно спит, а ты все гулеваешь. Пошли в постель.

Укладывая сына спать, Ефросинья Викентьевна думала о том, что совершенно не представляет, каким будет это маленькое, доверчивое, такое родное ей существо, когда вырастет, ведь она не может оградить его от дурного, что есть в мире. Усталая, замотанная, она так мало находит на него сил. «Я дурная мать, — подумала Ефросинья Викентьевна. — Вместо того чтоб круглые сутки проводить с мальчиком, я ищу каких-то убийц. Какое мне до них дело?.. Надо бросить работу и воспитывать сына. Аркадий нас прокормит. — С такими мыслями Ефросинья Викентьевна легла в постель и погасила свет. — И зачем придумали эту эмансипацию?» — подумала она, но не ответила себе, потому что заснула.

Утром Ефросинья Викентьевна проснулась отдохнувшая и не столь решительно настроенная против эмансипации.

— Как бы ты, Вика отнесся к тому, чтоб я бросила работу, взяла тебя из сада и воспитывала дома? — спросила она, наливая сыну в стакан молоко.

— Отрицательно, — ответил Викентий. — Дай мне горбушечку.

— Не наедайся, позавтракаешь в детском саду. Так почему отрицательно?

— Дети должны расти в коллективе. Сейчас никто из детей дома не сидит. Подумай, мама, с кем я гулять буду, если ты возьмешь меня из сада?

— Резон, — согласилась Ефросинья Викентьевна.

— А потом, что ты целый день делать будешь?

— Варить обед.

— Це-лый день? — очень удивился Вика.

— Я буду беречь тебя от дурных влияний.

— Мам, ты чего, убийц своих испугалась?

— С чего ты взял?

— Чего ж тогда работать не хочешь?

Ефросинья Викентьевна улыбнулась: да, Вика за словом в карман не полезет Она нарезала хлеб, сложила в целлофановый мешок и положила в хлебницу, стоявшую на столе. Потом положила на стол приборы. Она всегда, уходя на работу, оставляла своим мужчинам готовый ужин. Теперь можно было отправляться.

С утра Ефросинья Викентьевна была на совещании в министерстве, на работу она попала лишь после обеда. Едва она сняла пальто, как позвонил телефон.

— Капитан Кузьмичева слушает, — сказала Ефросинья Викентьевна, сняв трубку.

Звонили из лаборатории и сообщили, что в бутылку, которую она передала для анализа, была налита обычная водопроводная вода, подкрашенная чаем. Впрочем, Ефросинья Викентьевна так и предполагала. Факты наконец начали соединяться друг с другом.

— А отпечатки пальцев?

— Готовы. Круг замкнулся.

В кабинет вошел Валентин Петров.

— Валя, — спросила Ефросинья Викентьевна, — что ты испытываешь, когда дело закончено?

— Гордость, — не задумываясь ответил Валентин.

— Знаешь, мы распутали очень сложное дело. Но гордости я почему-то не испытываю… Скорее омерзение. Я все время надеялась, что смерть Варфоломеева случайность.

— Так кто?

— Отпечатки пальцев готовы. Пойдем в лабораторию. А в бутылке, которую мы взяли у Ибрагимовой, вода из-под крана.

Когда вечером, вернувшись домой, Ефросинья Викентьевна позвонила в свою квартиру, дверь ей открыла любимая подруга Нюра.

— Давно ждешь? — спросила Ефросинья Викентьевна.

— А я не жду. Мы с Викентием котенка дрессируем. Он уже на задних лапах стоит.

— Мы его, мама, ходить учим, — добавил Вика, который вышел из комнаты. За ним следом появился котенок.

Ефросинья Викентьевна сняла свое серое пальто, шапочку, сунула ноги в тапки.

— Мы решили без тебя не обедать. Пошли на кухню, все готово. Слушай, — сказала Нюра, — ты сказала, что закончила дело, чего ж ты тогда такая унылая?

Ефросинья Викентьевна не ответила ей, пошла в ванну, умылась, вымыла руки и молча села за стол.

— Ну, мать, — огорченно заметил Аркадий, — ты у нас сегодня совсем в трансе. Ешь! Когда человек сыт, он совсем по-другому воспринимает окружающее.

Вика в мгновение ока проглотил оладьи, выпил молоко и вопросительно посмотрел на взрослых.

— Не наелся? — спросила Нюра.

— От добавки не отказался бы, — баском согласился Викентий.

— Хватит ему, — решительно заявил Аркадий. — И в кого он такой обжора?

— Я расту.

— И расти на здоровье. На ночь много есть вредно. Поел и иди себе с богом… Телевизор включен, сейчас как раз «Спокойной ночи, малыши!» начнется.

— А яблоко не дадут? — с надеждой спросил Вика. Нюра сорвалась с места, открыла холодильник, достала яблоко, протянула Вике, но Аркадий решительно отобрал его у нее.

— Во-первых, оно немытое. Во-вторых, после молока вредно. А в-третьих, Викентий, нехорошо спекулировать на Нюриной доброте.

Викентий пыхтя слез со стула и проворчал:

— Один человек тут — Нюра, и той слова сказать не дают.

— Викентий! — строго сказал Аркадий.

— А я ничего не говорю, — ответил Вика и пряменький, с закинутой назад головой (поза означала презрение), пошел прочь из кухни.

— Жмот, — сказала Нюра Аркадию, когда Вика ушел в комнату.

— Он прохиндей, — ответил Аркадий, — хитрый, как грек.

— Зато в Греции все есть, — пропела Нюра, засмеялась и посмотрела на подругу.

Ефросинья Викентьевна ела суп, не чувствуя никакого вкуса.

— Ты что-то мне не нравишься, Ефросинья, — озабоченно сказал Аркадий.

Ефросинья Викентьевна вяло пожала плечами.

Они поели и стали пить чай, заваривать который, как ни странно, лучше всех умела Нюра.

— Ну, отошла? — спросил Аркадий жену.

— Отошла немножко… Я просто очень устала. И день тяжелый.

Однако дело было не просто в усталости, скорее всего дело было в потрясении, которое испытывала сегодня Ефросинья Викентьевна, когда сличала отпечатки пальцев.

— Вычислили убийцу?

— Вычислили, — усмехнулась Ефросинья Викентьевна.

— Ну и слава богу, — сказала Нюра, — а то ты прямо какая-то ненормальная стала последнее время.

— Такая работа у нее, — проговорил Аркадий, — и она ей очень нравится.

Ефросинья Викентьевна по тону Аркадия не поняла, доволен ли он этим обстоятельством, ей показалось, что скорее не очень.

— А мне сказала, что она больше не хочет убийц ловить, а будет варить суп и беречь меня от влияний, — сообщил Вика, который появился на кухне и услышал обрывок разговора. Аркадий сделал круглые глаза.

— Хватит болтать, Вика. Пошли спать, — сердито сказала Ефросинья Викентьевна.

— Ефросинья на пределе, — тревожно заметила Нюра, когда Вика с матерью ушли. — Работу решила бросить.

— Все слова, слова, слова, — пропел Аркадий.

* * *

Они сидели друг против друга: капитан Кузьмичева и семнадцатилетний Виктор Пузырев.

— Утром вы отнесли белье в прачечную, — сказала Ефросинья Викентьевна. — Так?

— Да, — кивнул Виктор. Он сидел, опустив голову.

— О приезде Варфоломеева не знали?

— Нет.

— А вот о драгоценностях знали.

— Нет-нет.

— Знали. Летом, когда бабушка жила за городом, случайно наткнулись и вот эту брошь оценивали в «Изумруде». — Она вынула из ящика фотографию и положила перед Виктором.

— Неправда…

— А зачем вы в аптеку ночью залезли?

— В какую еще аптеку?

— Сделаем очную ставку со сторожихой и человеком, который отнял у вас пятерку и димедрол.

— Какой еще димедрол? — чуть слышно прошептал Пузырев.

— У Ибрагимовых из шкафчика в туалете вы взяли бутылку с ядом, а взамен поставили такую же с водой.

— Да ничего я не брал.

— На бутылке отпечатки ваших пальцев. Вы вылили содержимое в постель Варвары Ивановны, в квартире жарко, вы рассчитывали, что к вечеру спирт высохнет. Так?

Пузырев молчал.

— Неужели желание иметь автомобиль было для вас дороже жизни человека?

— Неправда, неправда все это, — вдруг закричал Виктор. — Меня и дома не было, неправда! — У него началась истерика.

— Возьмите себя в руки, — с презрением сказала Ефросинья Викентьевна. — Молодец против овец…

Оставшись одна, Ефросинья Викентьевна оперлась локтем о стол и прикрыла глаза. «Боже мой, — подумала она, — и на эту дрянь у Варфоломеева было написано завещание. Как же он так ошибался? А как же они, эти женщины, могли воспитать такого волчонка?..»

Вздохнув, Ефросинья Викентьевна подошла к окну. Все внутри у нее дрожало от ненависти к Виктору Пузыреву, она изо всех сил пыталась справиться с собой, потому что считала, что следователь не имеет права на эмоции, он должен быть бесстрастен, только это помогает ему быть объективным.

ДОЖДЛИВЫЕ ДНИ

Чем ближе подходила Ирина к дому Тони Одоевской, тем медленнее становились ее шаги. Не любила она сестру мужа и не пошла бы сейчас к ней, если б не бессонница, которая просто замучила Ирину. Врач в поликлинике, которую она попросила выписать рецепт на снотворное, отказала: «Молоды вы еще химией травиться, пейте пустырник и валериановый корень». Однако Тоня, узнав об этом от брата, тут же вызвалась выписать нужный рецепт — она всегда демонстрировала доброжелательно-сочувственное отношение к Ирине. Однако это не соответствовало действительному положению вещей.

Войдя во двор, Ирина присела на первую попавшуюся скамейку, достала сигареты и закурила. Тоня у себя в квартире курить не разрешала. «Чистый воздух — залог здоровья» — так по-своему переиначивала она известную пословицу. Тоня была очень правильным человеком, и в жизни у нее все было правильно. В двадцать три года она многое успела: по любви вышла замуж за хорошего человека и имела трехлетнего сына, окончила медицинский институт и работала в престижной клинике. Ну как тут Ирине не завидовать Тоне? И она завидовала, хотя даже себе в этом не признавалась. У нее же в жизни не ладилось: отношения с мужем в последнее время были сложными, они ссорились чаще, чем целовались в первые месяцы после свадьбы. В ссорах чаще всего была повинна сама Ирина, ее раздражительность.

Ирина писала стихи, писала их с тех пор, как помнила себя. Но она росла в семье, где на стихи смотрели как на дурь, как на пустое времяпрепровождение. Однако в Литературный институт ее приняли.

Известный поэт, в семинаре которого Ирина занималась, говорил:

— В вас есть искра божия, но надо работать и работать. Пробиться вам будет нелегко, потому что вы ни на кого не похожи. Но я буду поддерживать вас.

И вскоре умер. С тех пор никто больше не хотел замечать ее индивидуальность. Правда, несколько стихотворений публиковались в разных молодежных сборниках и альманахах. Но, с точки зрения Ирины, это были не лучшие ее вещи. Стихи, которые она предлагала редакциям, ей неизменно возвращали, объясняя, что они не соответствуют духу времени и не несут заряда бодрости. И действительно, стихи ее были философичны, точками над «и» она не баловалась.

— Какая бодрость, — зло жаловалась она Антону, — это ж не реклама «Варенье и джем полезны всем» или «Деньги в сберкассе накопили, путевку на юг купили».

— Да брось ты все это, — пытался утешить ее муж. Ирина взрывалась, и все кончалось очередным скандалом.

В последнее время она стала склоняться к мысли, что старый поэт в ней ошибся, на самом деле она заурядная графоманка. И Антон прав — надо бросать. Мысль эта была страшная. Зря прошли годы, зря сочиняла она никому не нужные строфы, зря после института отказалась от штатной работы в редакции и зарабатывает гроши на пропитание случайными рецензиями.

В последнее время Ирина больше не говорила о себе: «Пишу… сочиняю…» — с какой-то уничижительностью она думала: «Кропаю стишки». Слова были мелкие, Ирина как бы казнила ими себя.

В тридцать два года ничего не имела Ирина. Даже ребенка. Вовремя не родила, а теперь поздно… Так ей казалось.

Докурив сигарету, Ирина бросила ее в стоявшую рядом со скамьей урну, достала из сумки зеркальце, посмотрела на себя, подумала и покрасила губы, надеясь, что это придаст ей вид понаряднее. Поднялась, одернула давно вышедшую из моды джинсовую куртку, которую за неимением других туалетов носила почти круглый год.

Тоня, как всегда, встретила ее преувеличенно любезно, повела на кухню, служившую столовой и гостиной, попросила сменить туфли на «гостевые» тапочки. Она проповедовала не только целительность чистого воздуха, но и чистого пола, вообще чистоты.

Скромная обстановка в доме Ирины, конечно, не могла соперничать с достатком, царившим в Тониной квартире. У Ирины было мало вещей, но много вкуса и свободного времени, и человек тонкий, отличающий богатство от элегантности, Иринин дом поставил бы выше Тониного.

В кухне сидела девушка, одетая в комбинезон из какой-то очень блестящей материи, и пила кофе. Лицо Ирине показалось знакомым.

— Это Марьяна, — сказала Тоня. — Ты не узнала ее?

— Узнала, — ответила Ирина. — Вы живете на одной площадке с Тониной мамой. Только мне казалось, что у вас светлые волосы.

— У меня они и сейчас светлые, — улыбнулась Марьяна. — Это парик. Вообще-то парики давным-давно вышли из моды, но когда идет дождь, я ношу его вместо шапочки. Сегодня по радио обещали дождь и, как всегда, обманули.

Тоня налила Ирине кофе.

— Пей. Очень вкусный. Мне приятельница привезла пакетик зерен из Танзании. А Сеня подарил новую кофемолку. — Тоня никогда не упускала возможности похвастаться заботливостью мужа.

— Потому и вкусный, что из Танзании, — проговорила Марьяна. — Из зерен, что продают у нас, невозможно приготовить что-либо приличное.

— Почему? — удивилась Ирина.

— В них нет кофеина. Вы разве не знаете, что сначала из зерен вытягивают кофеин для лекарств, а потом пускают в продажу?.. Вообще-то самый лучший кофе — растворимый.

— Ну уж! — возразила Ирина.

— Я имею в виду не тот, что делают у нас, а за границей, в гранулах. Вот это да! В Америке, между прочим, пьют только растворимый.

Ирина засмеялась.

— Откуда вы знаете? Вы что, были в Америке?

— Моя мама там была. Она с отчимом жила три года в Нью-Йорке. Он там был в командировке, — небрежно заметила Марьяна.

— Вот как! — сказала Ирина.

— Да. И еще у меня подруга вышла за иностранца. Она мне пишет. Как потрясающе там живут!

— Да? — Ирина заинтересованно смотрела на Марьяну.

— Ну, конечно! — с энтузиазмом воскликнула Марьяна. — Просто как в сказке. В магазинах — все что угодно. Глаза разбегаются. У каждого машина. Там ведь не то что у нас — машины гроши стоят. Вот, например, в Лос-Анджелесе вообще нет городского транспорта. Не нужен.

— Ой, не болтай глупостей, Марьяна, — поморщилась Тоня. — Ты просто чокнулась на этой заграничной жизни.

— Ничего не чокнулась! Я правду говорю. Мама рассказывала, что в городе Далласе тротуаров вообще нет — все на машинах.

— «Мильон курьеров», — усмехнулась Ирина.

— Каких курьеров? — удивилась Марьяна.

— Как у Хлестакова.

— Вы думаете, я выдумываю? — с обидой сказала Ирина. — А вы знаете, что там, например, двери в магазинах и отелях сами перед тобой раскрываются…

— Неужели волшебные? — засомневалась Ирина.

— Вы зря иронизируете. Все очень просто — срабатывают фотоэлементы. У нас обо всем этом не пишут. Но мне мама рассказывала. И потом, у меня есть знакомый киоскер, он всегда оставляет мне журнал «Америка». А у нас только про безработных пишут…

— Разве это неправда — о безработице? — спросила Ирина, прихлебывая кофе, который действительно был просто великолепным. Она любила кофе, но не всегда могла купить его.

— Почему неправда? Только ведь о том, что безработные получают пособие, у нас почему-то молчат. А они, между прочим, по триста долларов получают. А за три доллара можно водолазку купить. Вы можете на свою зарплату купить сто водолазок?

— Зачем мне сто водолазок? — пожала плечами Ирина, подумав, что на зарабатываемые ею деньги она и одну редко купить может. Но никакого чувства зависти к тем, кто может заваливать себя водолазками, не испытала.

— Ну, может, сто много, — согласилась Марьяна. — Я просто привела это как пример высокого уровня жизни в Америке. Вот там действительно все для блага человека.

— Вот бы и ехали туда, — раздраженно заметила Ирина.

— Хватит спорить, — миролюбиво проговорила Тоня. — Ты, как всегда, впадаешь в крайности, Марьяна. Хорошо там, где нас нет.

— Неправда, — убежденно ответила Марьяна. — Если б там было плохо, люди б не ехали туда. Ладно. Мне пора. В воскресенье я позвоню тебе. До свидания, Ирина.

Проводив Марьяну, Тоня вернулась на кухню.

— Ну и подруга у тебя, — не выдержав, заметила Ирина.

— Она не подруга… Мы жили на одной площадке, как ты знаешь. И учились в одной школе.

— Зачем же она к тебе пришла?

— Она достает мне иногда кое-какие продукты. Вообще-то она человек неплохой, но дуреха, помешалась на заграничной жизни.

— Она что, продавщица?

— Да нет. Работает в гастрономе возле нашего дома. Но не продавщицей, а художницей.

— Художницей? — удивилась Ирина. — А зачем гастроному художница?

— Ну, так это называется. А на самом деле этикетки с ценами рисует, объявления всякие. Каждый год поступает в институт и все время проваливается.

— В иняз, конечно?

— Почему «конечно»?

— Надеется за границу поехать?

— Каждый выбирает свою дорогу, — сухо ответила Тоня. — Ты ведь тоже держишься за свои стихи… Почему же тогда осуждаешь других? — Хотя Тоня ни в коей мере не была согласна с рассуждениями Марьяны, но в то же время не желала, чтоб кто-то, а тем более Ирина, осуждал ее знакомых.

Ирина еле сдержалась, чтоб не наговорить Тоне резкостей. Поднялась и сказала:

— Я пришла за рецептом, а не для того, чтоб выслушивать твои соображения о моем образе жизни.

— Ты напрасно обиделась, Ира. Что я такого сказала?

По сути своей Тоня не была злой, а скорее, даже доброй. Но она любила брата, желала ему такой же счастливой, основательной и правильной жизни, как у нее. Тоня считала себя в некотором роде эталоном молодой современной женщины. А эталоны всегда несправедливы к окружающим. Ирина была другой, непонятной и, значит, неправильной. Женитьбу брата на Ирине Тоня находила неудачной и винила в этом Ирину, которая, кроме всего прочего, была на три года старше Антона, что выглядело совсем неправильным.

Как бы то ни было, свою неприязнь к Ирине Тоня обычно тщательно скрывала и сейчас переживала, что сорвалась. «Нехорошо», — думала Тоня.

— Я выписала тебе два бланка, — сказала она. — Дату поставишь сама, потому что рецепт действителен только в течение десяти дней.

— Спасибо.

Позвонил телефон. Тоня побежала в комнату, а Ирина пошла следом за ней в переднюю. Переобулась в свои туфли и встала там, прислонившись к притолоке двери, с неодобрением разглядывая в висевшем напротив зеркале свое смуглое, чуть скуластое лицо. Она ждала, когда Тоня кончит разговаривать.

— Ира, — вдруг встревоженно позвала ее Тоня. — Пойди сюда. Это мама звонит. Она спрашивает: вы не были у нее с Антоном?

— Она что, сама не помнит? — спросила Ирина.

— Дело в том, что она не может найти деньги.

— Какие деньги?

— На дачу. Она взяла из сберкассы…

— Ты с ума сошла! Дай трубку, — Ирина почти грубо выхватила у Тони трубку. — Ольга Игнатьевна, какие деньги? В чем дело? Какое я имею отношение к вашим деньгам?

— Я просто голову потеряла, — растерянно сказала Ольга Игнатьевна. — Они лежали в ящике стола. Их почему-то нет. Я думала, может, вы с Антоном заходили и переложили куда-нибудь.

— Антон не роется в чужих ящиках, а я тем более… Как вы можете? — Она сорвалась на крик, потом всхлипнула, сунула телефонную трубку обратно в руки Тони и выскочила из квартиры.

Не дожидаясь лифта, побежала по лестнице.

«Она позволяет себе оскорблять меня подозрениями, — думала Ирина, утирая слезы. — Она права. Я ведь почти ничего не зарабатываю. А бедный может быть вором…»

Она шла и казнила себя за то, что по ее вине Антон терпит лишения, ведь они живут фактически лишь на его небольшую зарплату, а она, дармоедка, все кропает и кропает никому не нужные стишки. Она казнила себя несправедливо, забыв, что последнее время не раз пыталась устроиться на работу в какую-нибудь редакцию, но безуспешно.

Ирина шла все быстрее, почти бежала по улице, пока не почувствовала неодолимое желание закурить. Остановилась, достала сигареты. Обычно Ирина стеснялась курить на улице, стоя посреди тротуара, и поэтому отошла к забору, обклеенному объявлениями, сделав вид, что читает их. Но не читала, конечно, просто глядела бессмысленно и вдруг увидела слова: «Требуется уборщица, оклад 120 рублей». Несколько раз повторила про себя адрес, запоминая, затушила сигарету и торопливо направилась к станции метро.

…Тоня, услышав, как хлопнула входная дверь, сказала матери:

— Вылетела как ненормальная. Ничего сказать нельзя.

— Да я и в мыслях не держала думать на Иру. Ни секунды не думаю, что она может взять…

— И я не думаю. Может быть, ты все-таки их перепрятала. Попытайся вспомнить. Теперь у всех склероз. Никто ничего не помнит.

— Не трогала я их. Чего я их с места на место перекладывать стану?

— Но замок, ты говоришь, цел?

— Замок цел… А впрочем, откуда я знаю. Может, воры отмычкой открыли.

— Твой замок нельзя открыть отмычкой. Он сейфовый. Послушай, мамочка. Ты посмотри, а на месте ли твоя шуба и папина дубленка. Я не кладу трубку. Посмотри…

…— И тогда дочь мне посоветовала: посмотри, не пропало ли еще чего из дома, — рассказывала Рогожина, закуривая очередную сигарету. Она нервничала, спички в ее дрожащих пальцах ломались.

Капитан Кузьмичева слушала, неторопливо расхаживая по комнате, время от времени останавливалась, рассматривая что-то. Лейтенант Петров писал протокол, примостившись у журнального столика. Рогожина следила за Кузьмичевой взглядом, ей казалось странным, что из милиции пришел не мужчина (следователь в ее представлении непременно должен быть мужчиной), а молодая женщина с милым открытым лицом и ямочками на щеках.

— Мне сначала и в голову не пришло, что нас обокрали… — говорила Рогожина. — И до сих пор все кажется, что произошла какая-то ошибка.

Дом, где жили Рогожины, был старый, еще довоенной постройки, кирпичные стены, высокие потолки, широкие, из мраморной крошки подоконники. Дубовые двери тоже были не чета современным фанерным.

— Кто кроме вас живет в квартире? — спросила Ефросинья Викентьевна.

— Сейчас я одна. Муж в экспедиции. Он океанолог. Уехал еще в мае, вернется к Ноябрьским праздникам.

— Понятно, — проговорила Кузьмичева, хотя понятного ничего не было.

Пока что все было непонятно и даже странно. Дверь квартиры воры открыли ключом. Взяли деньги — пятнадцать тысяч, две иконы, одну четырнадцатого века, другую, предположительно рублевскую, — пятнадцатого. Никаких следов воры не оставили. А хозяйка квартиры даже не может объяснить, в какой день произошла кража. Двадцатого августа она сняла со сберкнижки деньги на покупку дачи, положила их в ящик туалетного стола. Спохватилась сегодня, спустя более трех недель…

— Вы найдете воров? — без всякой надежды спросила Рогожина.

— Должны найти, — сухо ответила Кузьмичева. — Скажите, а вы в этот период никуда не уезжали?

— Нет. Из дома уходила только на работу или в магазин.

— То, что вы в ящик не заглядывали, это еще понятно. Но как же вы не заметили, когда исчезли иконы?

Рогожина потерла ладошкой лоб.

— Странно, да? Дело в том, что они висели в кабинете мужа. А я, как правило, в его комнату не захожу. Он не любит, когда там что-нибудь трогают. Когда дочка сказала, чтоб я проверила, не пропало ли что еще, я об иконах и не подумала. Я пошла посмотреть, цел ли серебряный кинжал, который висел у него на стене. Все-таки серебро это драгоценность. Смотрю, кинжал на месте… И тут увидела, что исчезли иконы…

Они вошли в кабинет Рогожина. Ольга Игнатьевна подошла к окну, потянула шнур, и тяжелые портьеры поплыли в стороны, впуская в комнату неяркий сентябрьский солнечный свет.

Все стены до самого потолка занимали стеллажи с книгами и папками. Свободное пространство было лишь возле тахты, где на текинском ковре поблескивал серебром старинный кинжал.

Письменный стол был пуст, на его полированной поверхности лежал толстый слой пыли. Кузьмичева приблизилась к столу, отыскивая на стене гвозди, на которых висели иконы, не обнаружила их. Подняла голову и почти под потолком увидела небольшие штыри. На таких обычно крепят картины в музеях.

— На шнурах висели? — спросила Ефросинья Викентьевна Рогожину.

— На тонкой проволоке. Перерезать можно было только кусачками.

— На столе следы ног, видите, капитан? — проговорил Петров. — Вставали на стол, чтоб снять иконы. Потолки метра четыре?

Рогожина кивнула.

— Чтоб достать до потолка, человек должен быть не маленького роста. Метр восемьдесят.

— Пожалуй, — согласилась Ефросинья Викентьевна, разглядывая покрытую пылью поверхность стола. Человек, стоявший на столе, видимо, водил правой ногой, пыль здесь сбилась кучками. А левый след был довольно явственный.

Эксперт стал фотографировать.

— Какого размера были иконы? — спросила Кузьмичева.

— Пожалуй, чуть больше листа бумаги для машинки.

— Значит, могли поместиться в кейс?

— Нет. Иконы в окладах были. Одна в серебряном, очень массивном. — Рогожина раздвинула руки, показав размер рамы.

Кузьмичева, присев на корточки, заглянула под стол и увидела небольшой, чуть смятый клочок бумаги. Легко поднявшись, осторожно развернула его. Бумажка оказалась билетом на пригородный поезд Киевской железной дороги. Человек из третьей зоны ехал в Москву.

— Ваш? — спросила Кузьмичева.

— Нет, — испуганно ответила Рогожина. До сих пор все происходящее казалось ей нереальностью, каким-то дурным сном. «Ну как могло что-то пропасть, — думала она, — если нет никаких следов того, что в доме побывали чужие. Не духи же они». И вдруг: билет. Чужой билет — доказательство пребывания в ее доме постороннего человека.

— Я не знаю, откуда этот билет. Я никуда не ездила по Киевской. И муж, по-моему, тоже.

— Ваш муж не мог ездить… Здесь дата — 2 сентября. А у вас есть знакомые или родственники по этой дороге? Дачу вы где собирались покупать?

— По Казанке… В Кратово. А по Киевской? У моей невестки тетка живет во Внуково, возле аэропорта. Но как мог попасть сюда билет? — Ольга Игнатьевна вдруг вспомнила реакцию Ирины на ее вопрос о деньгах. Но нет, Ирина никак не могла быть причастна к краже.

— Тетка? — заинтересовалась Кузьмичева. — Она бывает у вас?

— Нет, нет. Я вообще видела ее только один раз на свадьбе сына.

— А какая у этой тетки семья?

— Муж и сын…

— Муж и сын, — повторила Ефросинья Викентьевна. — Впрочем, из Москвы в аэропорт на автобусе ездят…

— Между аэропортом и железнодорожной станцией ходит местный автобус, — заметил Валентин Петров.

Кузьмичева задумчиво поглядела на него, потом обернулась к Рогожиной.

— Значит, 20 августа, в субботу, — сказала она, — вы, Ольга Игнатьевна, сняли с книжки деньги с тем, чтоб в понедельник утром оформить покупку дачи. Вместе с вами за деньгами ездил ваш сын?

— Ходил… Сберкасса рядом. Я боялась одна идти с такими деньгами…

— Понятно. Вы взяли пятнадцать тысяч наличными и десять тысяч положили на книжку на предъявителя.

— Так просил Петр Николаевич.

— Это продавец дачи?

— Да. Он переезжает в Новосибирск, в Академгородок. Дача в Подмосковье ему теперь не нужна. Но получилось так, что в понедельник утром он позвонил, сказал, что приболел и оформление покупки придется на несколько дней отложить. Я решила, что деньги обратно в кассу относить нет смысла, что с ними сделается. А он разболелся всерьез. Только сегодня позвонил, сказал, что готов завтра ехать к нотариусу… А деньги исчезли.

— Сегодня двенадцатое сентября, — проговорила Кузьмичева. — Кто бывал у вас за это время?

— Никто. Я все время одна. Ну, заходила дочь с мужем, сын…

— А Петр Николаевич бывал у вас?

— Ни разу. Я его видела только дважды, когда дачу смотреть ездили.

— А кто вас познакомил?

— Никто. Я дала объявление в газету, что хочу купить дачу, он позвонил.

— Вы документы на дачу видели?

— А как же!

— Кстати, ключ от квартиры вы никому не давали? Может быть, какая-нибудь женщина ходит к вам и помогает по хозяйству?

— Я все делаю сама. Где теперь найдешь такую женщину?

— А сыну или дочери вы не давали ключ?

— У нас у всех есть свой ключ: у меня, у мужа и у детей.

— А где ключ вашего мужа?

— Он всегда берет его с собой.

— Понятно, — вздохнула Ефросинья Викентьевна. — И еще, пожалуйста, скажите мне, как фамилия Петра Николаевича, его адрес и где он работает…

— Фамилия Артюхов. А работает в институте минералогии. Он, по-моему, геолог.

Полковник Королев, нахмурясь, слушал доклад Ефросиньи Викентьевны. Она пряменько сидела напротив него на стуле, одетая в неизменно строгого фасона костюм, и взгляд синих глаз ее, как всегда, был решительным.

Петр Антонович слушал ее и немного жалел. Он в последнее время почему-то часто жалел Ефросинью Викентьевну, стареть стал, что ли? Она была прекрасным работником, все бы мужчины были такими. Но сейчас его огорчало то, что нравилось, когда после института она пришла к нему в отдел. Тогда его радовало, что она воспитывает в себе характер, учится не давать волю лишним эмоциям, выдержке, умеет держать дистанцию. Все эти качества она постепенно довела до совершенства и тем не менее продолжала шлифовать, а в результате высокий профессионализм стал вытеснять в ней женственность. Королеву казалось, что она насильственно стремится превратить себя в некое бесполое существо. Королев был сторонником эмансипации, но в разумных пределах. Он все собирался поговорить с ней на эту тему по-отцовски. Но дела захлестывали, и он никак не мог найти времени…

— Пока что одни иксы и игреки, Петр Антонович, — говорила Кузьмичева. — Одно ясно, что кража не случайная, когда лезут в квартиру, где на звонок никто не отвечает. Дверь открывали ключом. Вор или воры работали в перчатках.

— Ты говоришь — ключом. Что, всего один замок в двери?

— Один финский. И ключик такой маленький, почти как от почтового ящика. Вероятно, была наводка. Кто-то знал, что в доме большие деньги. Вот только не понимаю, почему норковую шубу не взяли, она же занимает очень мало места, куда меньше, чем иконы.

— Шубу продавать не просто, — подал голос Валентин Петров. Он сидел у окна и фломастером рисовал в блокноте синих котов с выгнутыми спинами и высоко задранными хвостами. В начале расследования он всегда рисовал таких котов. По мере того как обстоятельства прояснялись, позы котов менялись, они уже сидели, а порой и лежали, уютно свернувшись в клубки.

— Смотря с чем сравнивать, — возразила Ефросинья Викентьевна. — Иконы тоже продать нелегко… Ой! — вдруг вскрикнула она и прикрыла рот ладошкой.

— Что? — спросил Королев. — Зуб заболел?

— Нет! Они ж за иконами пришли, Петр Антонович! За иконами, а не за деньгами. Потому и шубу не взяли. С шубой попасться можно. А деньги попутно прихватили.

— Тогда почему же сберкнижку на предъявителя оставили? — спросил Валентин. — Она же рядом с деньгами лежала.

— В сберкассе запомнили бы того, кто такую сумму снял. Это все равно что свою фотографию оставить.

— Как одну из версий, — задумчиво сказал Королев, — принять можно. Я имею в виду иконы. Возможно, что это было, так сказать, целевое ограбление. Потому и шубу оставили, и кинжал серебряный. Красивый, говоришь, кинжал?

— Очень. И весит, наверное, целый килограмм!

— Если за иконами шли, значит, покупатель был. С майором Гурьевым свяжитесь, он у нас по коллекционерам специалист. Но главное, мы должны установить, как к грабителям мог попасть ключ от квартиры Рогожиных. Сам Рогожин далеко?

— В Индийском океане плавает, — сообщил Валентин.

— Радиограмму послали?

— Конечно.

— Вообще-то многовато владельцев ключей — целых четыре. И от каждого ключ мог попасть к ворам, — сказал Королев, раскуривая сигару.

— Опять вы эти вонючие сигары стали курить, — поморщилась Ефросинья Викентьевна.

— Кубинские товарищи подарили. А я недавно прочитал, что сигары курить не вредно. — На словах Королев всегда ратовал за необходимость беречь здоровье.

— Хоть противогаз надевай, — проворчала Ефросинья Викентьевна.

— Нудная ты какая, Кузьмичева, — миролюбиво заметил Королев. Но сигару загасил. — Ладно, давайте дальше рассуждать.

— Теперь о времени преступления. Честное слово, впервые сталкиваюсь со случаем, когда потерпевший не знает, когда его обчистили, — сказала Кузьмичева. — Деньги Рогожина взяла из кассы 20 августа. Билет на электричку, который мы нашли под столом датирован 2 сентября. Судя по всему, его обронил вор. Значит, ограбление произошло между вторым и двенадцатым сентября. Метеослужба на наш запрос сообщила, что с 30 августа по 5 сентября почти непрерывно лил дождь. А след на столе от сухих башмаков… Сорок третьего размера башмаки. Рост человека не меньше ста восьмидесяти сантиметров, иначе он не достал бы до икон и не смог их снять!

— Может, он веревку обрезал, — заметил Королев.

— Там была не веревка, а проволока. Но не в этом дело. Зачем бы он тогда на стол полез, если б проволоку отрезал.

— Допустим.

— В общем, исходя из тех фактов, что мы имеем…

— Весьма жидкие фактики, — пробурчал Петр Антонович.

— И все же из них, — продолжала Ефросинья Викентьевна, — можно предположить, что кража совершена между шестым и двенадцатым сентября, то есть днем, когда она была обнаружена.

— А если преступник живет в этом же подъезде? — спросил Королев. — Тогда у него могла быть сухая обувь независимо от погоды. Почему ты исключаешь такой вариант?

— Если б он жил в этом же подъезде, то на кражу пошел в тапочках и домашнем костюме, — возразил Валя Петров. — Так было бы естественнее, на случай, если кто-то из соседей увидел бы его у чужой двери.

— Не очень убедительно, — проговорил Королев, — хотя смысл есть. Вообще-то все пока расплывчато, уцепиться не за что. А какие люди живут в подъезде?

Вздохнув, Петров поглядел на нарисованных им синих котов, захлопнул блокнот и сообщил:

— Соседи в основном тихие. В подъезде двенадцать квартир. Живет около тридцати человек. В пяти квартирах пенсионеры и их внуки еще неразбойного возраста от двух до пяти, то есть школьники от второго до пятого класса. Внуки непрописанные, просто работающие родители спихнули их бабушкам и дедушкам на воспитание. Еще живет учительница со стариком отцом, две разведенки с пацанятами и одна семья многодетная.

— Что значит многодетная? — спросила Кузьмичева. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и вид у нее был очень усталый.

— Трое детей. Все девочки. На работе разведенки и многодетные характеризуются положительно. Самая шумная двенадцатая квартира. Там часто гости бывают, разные пьянки-гулянки и все такое. Там живет официантка с мужем-поваром. Толстый такой дядька с усиками. Похож на артиста Моргунова из фильма «Пес Барбос». Соседи положительно их не характеризуют, а на работе о них отзываются хорошо. Но у повара ботинки, я думаю, сорок шестого размера. Я когда в ресторан ходил о нем узнавать, специально на кухню заглядывал на его ноги посмотреть. А напротив Рогожиных живут брат и сестра.

Ефросинья Викентьевна несколько оживилась.

— Тоже, по-моему, пустой номер. Брат работает шофером на междугородном автобусе. С 1 по 12 сентября находился вне Москвы, — сказал Петров.

— Проверял?

— А как же! Все время был там, где положено, никуда не отлучался. И напарник подтвердил. Потом, он жиденький. Соседи говорят, что ботинки вообще мальчикового размера носит.

— А сестра?

— Соседи на нее не жалуются. Работает художницей в гастрономе. Двадцать два года ей.

— А Рогожины с кем-нибудь из соседей дружат?

— Нет, — сказала Ефросинья Викентьевна. — Сама Рогожина — доктор медицинских наук, очень занята, с соседями лясы точить некогда.

— Все? — спросил Королев.

— Не все, — ответила Кузьмичева. — Продавец дачи тоже отпадает. Солидный человек, профессор.

— Негусто, — покачал головой полковник Королев. — А как с Киевским направлением?

— Никто из соседей там дач не имеет и не снимает…

Перед уходом с работы Ефросинья Викентьевна позвонила домой, но к телефону никто не подошел. «Странно, — подумала она, — куда это они подевались?»

Иногда муж с сынишкой гуляли вечером, но сейчас шел дождь, да и время было позднее, девятый час. Викентию в это время полагалось досматривать передачу «Спокойной ночи, малыши!» и готовиться ко сну. Она успокоила себя тем, что Аркадий с Викой, наверное, находятся в ванной и не слышат телефонного звонка.

Когда Ефросинья Викентьевна вышла на своем этаже из лифта, то увидела, что к дверной ручке привязана записка. Сердце у нее упало, она торопливо развернула листок, прочитала:

«Вика у меня. Аркадий не смог его забрать из детского сада. Не волнуйся. Позвони. Тетя Тома».

Только что-то совершенно чрезвычайное могло не позволить мужу взять ребенка из сада. За все время это был первый случай.

Открыв дверь квартиры, Ефросинья Викентьевна, не снимая плаща, бросилась к телефону, набрала номер, попала в чужую квартиру, набрала снова.

— Алло, — услышала она спокойный голос Тамары Леонидовны. — Это ты, Ефросинья? Да не пыхти. Ничего не произошло. У Аркадия случился острый приступ аппендицита. Прямо на работе. Его уже оперировали. Все нормально.

— Где он?

— Как где? У себя в клинике. Там его и прооперировали.

— Но почему мне никто не позвонил? — спросила Ефросинья Викентьевна, забыв, что она и пяти минут сегодня не сидела в своем кабинете.

— Звонили… Телефон не отвечал. Аркадий попросил позвонить мне. Я взяла такси, съездила в детский сад и привезла Викентия сюда.

— Я сейчас за ним приеду.

— Еще чего! Ты мне абсолютно не нужна. Ребенок уже в постели. А на утро я вызвала такси, отвезу его в сад и поеду на работу. Ты отдыхай.

— Вы с ним не справитесь.

— А чего с ним справляться? Мы отлично ладим.

— Он заговорит вас.

— Не преувеличивай. Спокойной ночи!

Ефросинья Викентьевна присела на краешек тахты, потерла ладошкой лоб и стала звонить в неврологическое отделение клиники, где работал Аркадий. Там, конечно, все знают и подробно расскажут, что произошло и где он лежит.

Трубку сняла Таня Шуваева. Ефросинья Викентьевна представила ее круглое лицо с ямочками на щеках и подбородке, чуть вздернутый нос, туманящийся какой-то взор, не взгляд, а именно взор. Меньше всего Ефросинье хотелось говорить о муже с Таней, потому что втайне ревновала его к ней. И она сказала очень холодно:

— Добрый вечер. Это Кузьмичева. — И тут же поймала себя на том, что чуть было не сказала, как на работе, «капитан Кузьмичева». Вот уж Таня бы всласть повеселилась и поиздевалась над Ефросиньей Викентьевной, которую в свою очередь тоже не любила, потому что, по ее понятиям, такой сухарь не достоин быть женой несравненного Аркадия. Тем не менее в пику Ефросинье Викентьевне Таня была сама любезность.

— Добрый вечер, Ефросинья Викентьевна, — заворковала она медовым голосом, — у вашего мужа ничего опасного. Аппендикс вырезан, температура 37, но это так и должно быть. Я только что была в хирургии. Он спит… Он только за сынишку очень волнуется, зная, как вы заняты… — «На, съела!» — про себя подумала Таня, а вслух продолжала: — Но он мне дал телефон Тамары Леонидовны Ланской, сказал, что на нее он может положиться как на самого себя.

— Спасибо за помощь, — прервала ее Ефросинья Викентьевна, подумав, что Таня много себе позволяет. Можно подумать, что не Ефросинья, а Таня жена Аркадия. — Дайте мне, пожалуйста, телефон хирургического отделения.

— О, пожалуйста. Записывайте. Там сейчас Владимир Дмитриевич Медведенко дежурный, — как ни в чем не бывало продолжала источать мед Таня. — Завтра вы можете навестить мужа, — чуть помолчав, она добавила не без ехидства, — если найдете время. Ведь у вас очень ответственная работа.

«У, язва, — в сердцах подумала Ефросинья Викентьевна, — «если найдете время». Можно подумать, что я вальсы танцую, а не преступления расследую. Знала бы она, кукла накрашенная, каково мне с этой мерзкой грязью возиться».

Однако Ефросинья Викентьевна и Таня Шуваева были совершенно несправедливы друг к другу. Вовсе не была бессердечной Ефросинья Викентьевна. И Таня была не куколкой, которая только улыбки расточала и взором завораживала, а такой же работягой, как и Кузьмичева. И работа совсем не сладкая: старшая сестра в неврологическом отделении, куда такие тяжелые больные попадали, что Ефросинья и не представляла себе, а Таня выхаживала их.

И вообще неизвестно, чья работа труднее — Танина или Ефросиньина. Только Таня во всех ситуациях старалась оставаться очаровательной и даже обворожительной, такой, какой Ефросинья даже не помышляла быть, полагая, что при ее профессии это непозволительно.

Поговорив с Медведенко и окончательно уверовав в то, что с Аркадием все благополучно, Ефросинья Викентьевна сняла наконец плащ, туфли, серый костюм, завернулась в махровый халат. Ее познабливало — видимо, от нервного напряжения. Она зажгла в кухне все конфорки, поставила на одну из них чайник и села на табуретку, ожидая, когда он закипит.

Ефросинья Викентьевна все-таки очень устала, поэтому уснула, едва опустив голову на подушку. Однако часа через два внезапно проснулась. Перевернула подушку, улеглась поудобнее, но вскоре поняла, что уснуть не удастся. Она стала думать о краже у Рогожиных, анализировать то немногое, что удалось узнать, но никаких версий из этого не вытанцовывалось, лишь в одной мысли она укрепилась: воры залезли не за деньгами, а за иконами. Иконы уникальные, и денег они стоили немалых…

Утром перед работой Ефросинья Викентьевна побежала к детскому саду. Во-первых, успела соскучиться по Вике, а во-вторых, отдать воспитательнице чистые колготки и рубашку, потому что сын ее был порядочный грязнуля. Одежду ему приходилось менять каждый день.

Подъехало такси. Из него вылезла тетя Тома в своем старомодном пенсне и несколько легкомысленной шляпке, следом вынырнул Вика. Вопреки ожиданию Ефросиньи Викентьевны, одежда на нем была чистой и тщательно отглаженной.

— Ну, каков? — гордо спросила тетя Тома, обняв мальчика за плечи. — И, между прочим, сыт. Голодом, как его родители, я его не морила. Ты сыт, Викентий?

— Ага, — довольно ответил Вика. — Мы ели на завтрак котлеты с красным соусом, помидоры, оладьи и конфеты.

Тетя Тома незаметно толкнула его.

— Какие конфеты? Ты что-то путаешь.

— Я забыл. Конфеты мы ели вчера.

— Тетя Тома, — с упреком сказала Ефросинья Викентьевна. — Ему вредно конфеты. У него диатез. И потом, вы же знаете, он обжора. Ему сколько ни дашь, все слопает, горе, а не ребенок. Ведь сейчас в детском саду он еще раз позавтракает. Нипочем не откажется.

— А что же, выбрасывать, по-твоему? — рассудительно спросил Вика.

— Правильно, — кивнула Тамара Леонидовна. — Дети должны питаться. Питаться! Понятно?

— Он готов питаться двадцать четыре часа в сутки. Вика, если папа узнает, что ты столько ешь…

Но Вика не дал матери договорить.

— Ну, мама! — воскликнул он. — Откуда он узнает, если ты ему не скажешь? А папа больной, его нельзя расстраивать. Это ему вредно, ему покой нужен. — Вика начал философствовать, в этом деле он был большой мастак. Ефросинья Викентьевна никак не могла понять, откуда у него такие способности к демагогическим рассуждениям.

— Хватит! — прикрикнула она на сына. — Шагом марш в группу. Некогда тут с тобой разговоры разговаривать. Иди, иди, — она легонько подтолкнула его в спину.

— До свидания, мой мальчик, — быстро сказала тетя Тома. Вика умел делать вид хорошо воспитанного мальчика, когда хотел нравиться. Он быстренько встал по стоечке «смирно», чуть склонил голову и, как показалось Ефросинье Викентьевне, даже шаркнул ножкой.

— О, господи, — пробормотала она. — Вот прохиндей!

А Вика уже вприпрыжку мчался по дорожке.

— Такси меня ждет. Могу подбросить, — сказала Тамара Леонидовна.

— Вы сейчас куда?

— В институт. У меня лекция.

— Мне в следственный изолятор, это не совсем по пути.

— У меня еще есть время, — сказала Тамара Леонидовна.

Они сели в такси. Тетя Тома впереди, Ефросинья Викентьевна сзади.

— Как Аркадий? — спросила тетя Тома.

— Вчера говорила с врачом. Все вроде бы идет нормально. А на меня, как назло, новое дело свалилось.

— Я могу забрать Викентия и сегодня.

— Ох, как вы меня выручите! А я часиков в восемь к вам за ним заскочу.

— Это лишнее. Ребенок не кукла, нечего его таскать с места на место. Ночует у меня.

— Спасибо, тетя Тома, — сердечно сказала Ефросинья, — тут вот чистое бельишко для него. Поместится к вам в сумку?

— В мою сумку что хочешь поместится. А за Вику не беспокойся.

— Я без Аркадия как без рук, — пожаловалась Ефросинья Викентьевна. — Так некстати все…

— А когда болезни бывают кстати? — задумчиво проговорила тетя Тома. — Всегда так: что имеем, не храним, потерявши — плачем.

— Это о чем вы? — встревожилась Ефросинья.

— О том, что вы — современные — очень легкомысленные.

Ефросинья Викентьевна оскорбилась:

— Это я-то легкомысленная?

— А чем ты лучше других? — отпарировала тетя Тома. — Зачем, например, ты сейчас в детский сад примчалась? Лучше бы к Аркадию в больницу съездила. Морсу ему отвезла, клюквенного…

— Где же я ночью возьму клюквенный морс?

— Не знаю… А то эта Таня, того и гляди, мужа уведет.

…— Так, что дало Внуково? — спросила Кузьмичева Валентина Петрова. Она сидела за столом и кипятильником согревала в поллитровой банке воду. — Кофе будешь?

— Не откажусь. — Валентин уселся на стул у окна. — Можно я закурю?

— Кури.

— Ну так, значит. Родственники невестки Рогожиных, которые живут во Внуково, носят фамилию Кургановых. Тетка — кассирша в аэропорте, а дядюшка — диспетчер. Вполне приличные люди и отношения к краже иметь не могут. А вот их сынок…

— Что сынок?

— Пьянчуга. Работает в котельной. Сменами. От души кофе сделала. Как полынь. Сахарку-то нет?

— Я ж не пью с сахаром.

В дверь постучали.

— Войдите, — крикнула Кузьмичева.

Вошла Тоня Рогожина, по мужу Одоевская, Антонина Витальевна Одоевская. Она была очень похожа на свою мать — то же сухое лицо, светлые, словно невесомые, волосы, темные глаза. Вот только самодовольства, которое просто источала Тоня Одоевская, не было в облике Ольги Игнатьевны. «Какая противная, — подумала Кузьмичева, но тут же постаралась избавиться от неприязненного чувства к Тоне. — Без гнева и пристрастия, без гнева и пристрастия», — повторяла она про себя латинскую поговорку.

— Здравствуйте, — громко сказала Тоня. — Вы просили меня прийти. Я — Одоевская.

— Да, да. Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста.

Валентин поднялся со стула.

— Я пошел.

Ефросинья Викентьевна кивнула ему и обернулась к Тоне.

— Так садитесь же.

— Благодарю, — церемонно ответила Тоня, села и украдкой с любопытством огляделась. Она впервые находилась в кабинете следователя и была несколько удивлена, так как он представлялся ей чем-то вроде тюремной камеры. А комната была чистая, светлая, полированная мебель, занавески на окнах. Лишь огромный сейф в углу напоминал о казенном назначении этого помещения.

— Я хотела бы задать вам несколько вопросов, — сказала Кузьмичева. — В связи с ограблением квартиры ваших родителей. Установлено, что воры открыли дверь ключом.

— Их было несколько? — спросила Тоня.

— Кого?

— Воров.

— Почему вы так решили?

— Вы сказали «воры».

— Это чисто условно. Мы пока не знаем, сколько их было. Ваша мать сказала, что у вас тоже есть ключ от ее квартиры.

На лице Тони появилось возмущенное выражение. Она хотела что-то сказать, но Ефросинья Викентьевна быстро опередила ее.

— Я, конечно, не имею в виду, что наличие у вас ключей говорит о том, что вы причастны к краже.

— Мы с мужем… — высокомерно начала Тоня.

Ефросинья Викентьевна приподняла ладонь, как бы останавливая ее.

— Дослушайте меня, пожалуйста. Я хотела бы знать, не было ли случая, когда вы теряли этот ключ или просто его держал в руках кто-то посторонний.

— Исключено! — воскликнула Одоевская. — Он у меня на одном брелоке с ключами от моей квартиры. — Она открыла сумочку, достала связку ключей. — Видите? И потом, я не бываю у родителей в их отсутствие. А муж тем более. У него просто нет времени: мы оба работаем, у нас ребенок. Этот ключ нам с мужем вообще не нужен. Но мама считает, что у нас с братом должен быть ключ, как она говорит, от отчего дома. Папа подолгу находится в экспедициях. Мама живет одна. Человек она немолодой, мало ли что…

— Ольга Игнатьевна очень молодо выглядит.

— Ей уже пятьдесят четыре, — возразила Тоня. С ее точки зрения, это был, видимо, весьма преклонный возраст.

Кузьмичева чуть заметно усмехнулась. Когда ей было столько, сколько Тоне, пятидесятилетние тоже казались глубокими стариками.

— Скажите, Антонина Витальевна, а какие замки у вас в квартире? Когда вы приходите домой, их надо запирать?

— Естественно.

— А ключ остается в замочной скважине?

— О нет. Вы неправильно задали мне вопрос. У нас английские замки. А ключи всегда лежат у меня в сумке.

«Это ж надо! — подумала Ефросинья Викентьевна. — Я неправильно задала ей вопрос. Ну и ну!»

— А кто-нибудь из ваших знакомых знал, что родители собираются покупать дачу?

— Из покупки дачи секрета никто не делал.

— А о деньгах?

— Я, во всяком случае, никому об этом не говорила. Брат ходил с мамой за ними в сберкассу.

— Вы дружны с братом?

— Конечно.

— А с его женой?

Тоня подумала, потом сказала:

— Брату не очень повезло.

— То есть?

— Во-первых, она старше его, а во-вторых, она какая-то неуравновешенная. Знаете какую она истерику устроила, когда узнала, что квартиру обворовали?

— Да? — Ефросинья Викентьевна вопросительно посмотрела на Тоню. — Почему?

— Она, по-моему, решила, что мама подумала на нее.

— У вашего брата тоже есть ключ от квартиры?

— Конечно.

— А он бережно к нему относится?

— Думаю, что да.

— А его жена могла бы его взять?

— Не знаю. Но я не могу себе представить, чтоб Ирина была воровкой. Она, правда, нигде не работает. Вечно сидит без денег, считает себя непризнанной поэтессой, но чужого не возьмет. Сколько я ее знаю, она ходит в одном и том же джинсовом костюме. Благо сейчас заплатки в моде. Мама давала ей деньги на платье — она не взяла.

— Почему же она не работает?

— Не хочет… Слушайте, а ведь должны же были остаться отпечатки пальцев! — воскликнула Тоня.

Ефросинья Викентьевна улыбнулась: кино и книги сделали свое дело, теперь уже каждый считает, что знает методы раскрытия преступлений.

— Отпечатков воры не оставили, — вздохнула она. — Вероятно, работали в перчатках. Скажите, а кто мог знать о том, что в доме висят ценные иконы?

Тоня задумалась.

— Я боюсь вам ответить точно, — наконец сказала она. — Эти иконы я помню с детства. Они достались папе в наследство от дедушки… — Она вдруг засмеялась. — Нянька наша, тетя Шура, она верующая, бывало, как к папе в комнату войдет, так крестится на них…

— Это когда вы маленькие были?

— Да нет, всегда. Она года три, наверное, как перестала к нам ходить, — болеет…

— У нее был ключ от квартиры?

— Конечно… А мама не говорила?

Кузьмичева покачала головой.

— Забыла от волнения, наверное… Она недалеко живет?

— В соседнем доме… Пятый номер… Александра Степановна… Ой, а фамилии я не знаю.

— А что представляет из себя брат вашей невестки?

— Николай? Я его один раз видела, когда у Антона с Ириной свадьба была. А почему вы об этом спрашиваете?

— Просто так.

Разговор с Тоней кое-какую информацию все же дал: у старой домработницы когда-то был ключ от квартиры Рогожиных. Скорее всего, он давно возвращен хозяйке, раз Ольга Игнатьевна о нем ни словом не обмолвилась.

Кузьмичева набрала номер рабочего телефона Рогожиной. Густой мужской бас сообщил, что профессор на обходе.

— Я попрошу вас передать, чтоб она позвонила следователю Кузьмичевой. Запишите, пожалуйста, телефон.

— Минуточку… сейчас возьму карандаш… А впрочем, не надо… Вот как раз Ольга Игнатьевна вошла…

— Здравствуйте, Ольга Игнатьевна, — сказала Кузьмичева.

— Здравствуйте. Есть новости? — нетерпеливо спросила Рогожина.

— Пока нет. Возник вопрос. Ваша дочь вспомнила, что когда-то ключ от вашей квартиры имела домработница.

— Я думаю, что Тоня это совершенно напрасно вспомнила. Я умышленно вам ничего не сказала.

— Не уверена, что вы поступили правильно.

— Объясню. У Александры Степановны ключ от квартиры находится до сих пор. Наша семья ей очень многим обязана. Она воспитала детей и, пока была здорова, помогала мне по хозяйству. Сейчас она больна… Безнадежно больна. Но не знает этого и верит, что поправится. Я специально не взяла у нее ключ, когда она хотела его вернуть мне. Хочу, чтоб считала, что я верю в ее выздоровление… Надеюсь, вы понимаете меня.

Ефросинья Викентьевна помолчала, потом спросила:

— А вы уверены, что у нее никто не украл этот ключ?

Теперь помолчала Рогожина.

— Маловероятно. Соседи у нее — люди приличные, но, как бы то ни было, я не могу допустить, чтоб на Александру Степановну пала хоть тень подозрения.

— Понимаю… Но я обязана проверить все версии. Дайте мне ее адрес.

— Нет, — решительно проговорила Рогожина. — Не надо. Я сама сегодня к ней зайду. Я уверена, что ключ на месте.

Горячность Рогожиной понравилась Ефросинье Викентьевне. Не так уж часто в ее практике встречались люди, которые, лишившись имущества или ценностей, не впадали в крайность, начиная подозревать все и вся, а, наоборот, боялись оскорбить кого-то лишним подозрением. Даже самодовольная Тоня Одоевская, испытывая неприязнь к невестке, решительно отвергла возможность ее причастности к краже.

Тем не менее Ефросинья Викентьевна опасалась, что Рогожина, движимая чувством благодарности к тете Шуре, может помешать ходу следствия. А она даже фамилию ее не выяснила. Впрочем, Тоня ведь назвала номер дома, где она живет. Этого достаточно для того, чтоб навести кое-какие справки.

Ефросинья Викентьевна надела синий плащ, берет, взяла зонтик: дождь снова лил как из ведра.

— Я скоро вернусь, — сказала она секретарю. — Если ничего особенного не задержит, то часа через полтора.

И вышла на улицу. Туфли промокли сразу, поэтому Кузьмичева шла, даже не огибая лужи, — было все равно.

Ей повезло: делопроизводительница в жэке оказалась на месте, и она сразу получила домовую книгу. В квартире номер семь проживало трое: Назарова Александра Степановна, 1915 года рождения, пенсионерка, то есть тетя Шура; Курдюмова Анна Львовна, 1928 года рождения, работница фабрики спортивного трикотажа, и ее дочь Галина, студентка текстильного института.

Расспросив делопроизводительницу, полную лысоватую даму с огромными бирюзовыми серьгами в ушах, о разных, совсем не интересовавших ее жильцах, Ефросинья Викентьевна узнала и много полезного, благо делопроизводительница жила в этом доме и обо всех знала подноготную. Выяснилось, что Александра Степановна в последнее время много болеет, на улицу выходит редко, продукты ей приносят соседки, а иногда бывшая хозяйка, Ольга Игнатьевна. Соседка ее Курдюмова ждет не дождется того часа, когда уйдет на пенсию, но работает, так как на фабрике ей как ветерану труда обещали дать однокомнатную квартиру.

— Я ей говорю: а зачем тебе однокомнатная квартира? Со скуки помрешь, — рассказывала лысоватая дама. — Ты как получишь, сразу с дочкой меняйся. Она молодая, ей жизнь жить. А с квартирой ее скорее замуж возьмут. А тебе квартира зачем? Вот у меня однокомнатная. У одной. И что? Словом не с кем перемолвиться стало, как на пенсию вышла. И чтоб в этой однокомнатной волком не выть, сюда вот на работу устроилась. А у меня пенсия, между прочим, сто десять рублей, не от нужды работаю. А она: «Нет, — говорит, — хочу красиво пожить, с личной ванной».

«Что значит красиво пожить?» — подумала Ефросинья Викентьевна, выходя на улицу. Фабрика, где работала Курдюмова, была недалеко, и Кузьмичева направилась туда.

Зонтик промок насквозь, промок и плащ. Поеживаясь, она шла скорым шагом. Тоскливо у нее было на душе, тоскливо и одиноко, потому что думала она о том, что сегодня ей опять придется прийти в свою пустую квартиру, где не будет ни Аркадия, ни Вики. Как-то до сих пор никогда она не задумывалась о том, какую важную роль в ее жизни играет семья. Не приходила эта мысль, пока все были вместе.

То, что Кузьмичева узнала в отделе кадров фабрики, убедило ее в том, что соседка, во всяком случае, не могла иметь отношения к краже у Рогожиных. Курдюмова была передовиком производства, членом профкома. Практически было невероятно предположить ее связь с преступным миром.

Когда Ефросинья Викентьевна вернулась на работу, в коридоре у дверей своего кабинета она увидела широкоплечего человека в клетчатом пиджаке. «Рогожин, — догадалась она. — Только почему так рано? Он должен прийти часа через два».

Мужчина поднялся со стула, когда она стала открывать дверь.

— Вы Кузьмичева? — спросил он.

— Да, — кивнула Ефросинья Викентьевна.

— Я Рогожин. Вы вызывали… Но я пришел раньше… Ничего?

Кузьмичева чуть заметно пожала плечами.

— Дело в том, что я получил телеграмму, что приезжает старый друг. Мне непременно надо его встретить. Если вы сейчас заняты, назначьте мне другое время… Попозже.

«Попозже, — усмехнувшись, подумала Ефросинья Викентьевна. — Странные люди. Уже упущена уйма времени, и каждая минута работает не на следствие, а на грабителей».

— Прошу, — она распахнула дверь кабинета. Напрасно она рассчитывала, что сейчас снимет туфли, немного подсушит их возле электрокамина, сварит чашечку кофе, чтоб хоть немного согреться. — Садитесь, Антон Витальевич.

Ефросинья Викентьевна сняла плащ, стянула берет, зонтик раскрытый поставила на пол, просушиваться. Немного подумав, она все же включила электрокамин, ногой пододвинула его ближе к письменному столу. Это было против ее правил — заниматься собой в присутствии даже свидетелей. Следователю это не к лицу — так полагала Ефросинья Викентьевна. Но она очень замерзла.

Усевшись за стол, она взглянула в окно и увидела, что дождь наконец стих и небо кое-где начало светлеть.

— Итак, — сказала Кузьмичева.

— Слушаю вас, — склонив голову, произнес Рогожин. У него было открытое лицо, какое-то округлое, с ямочками. На мать он был непохож, только волосы оказались такие же светлые, почти невесомые.

— Вы никого не подозреваете в причастности к ограблению квартиры ваших родителей?

— Нет, — твердо сказал Рогожин.

— Ваша жена, кажется, имеет отношение к искусству? У нее есть знакомые, художники, коллекционеры?

— Она — поэт, — холодно сообщил Рогожин. — Пишет стихи. Картины — это не по ее части.

— Понятно. А знакомых, которые интересовались живописью старинной… нет? Собирательство сейчас в моде. А коллекционирование — это такая страсть, что порой люди путают способы законные с незаконными.

— По-моему, воровство никак нельзя спутать с законными действиями. Но дело не в этом: ни я, ни моя жена не знаем никого, кто интересовался бы иконами.

Что-то не получилось в разговоре, Кузьмичева это почувствовала.

— У вашей жены есть двоюродный брат — Николай Юрганов. Что это за человек?

Рогожин пожал плечами.

— Человек как человек.

— Ваша жена дружит с ним?

— Как вам сказать… Родственник ведь. А тетка ее воспитала… Ирина — сирота.

— Юрганов бывает у вас?

— Бывает.

— А у ваших родителей?

— Нет, конечно. Что у них общего?

— А к вам часто приезжает?

— Когда как. Он неудачливый. Пьет… Когда-то учился в художественном училище, выгнали.

— В художественном училище? — переспросила Кузьмичева. — Он знал о том, какие иконы у ваших родителей?

— Понятия не имею… Напиться, подраться — это он может. А воровать… Нет!

— Он работает?

— Да. Истопником в котельной.

— Не женат?

— Разведен.

— У вас, Антон Витальевич, так же, как у вашей сестры, есть ключ от квартиры родителей. Так?

— Так, — помедлив ответил Рогожин.

— Вы никому не давали его?

— Нет.

Позвонил телефон. Ефросинья Викентьевна сняла трубку.

— Капитан Кузьмичева, — сказала она.

— Еще раз здравствуйте, капитан Кузьмичева, — услышала она голос тети Томы. — Я сегодня освободилась рано и уже забрала из сада Викентия. Ребенку, я считаю, дома лучше. А Вика хочет поговорить с тобой.

— Мама! — закричал Вика. — Мы гуся жарим. С яблоками.

— Я позвоню позже, — сухо оборвала Ефросинья Викентьевна сына. — Сейчас я занята.

Положила трубку и обратила лицо к Рогожину.

— Скажите, — спросил он, — как вы думаете, вам удастся найти вора? Мама очень переживает. Отец так хотел иметь дачу. Сейчас копаться в земле — всеобщее помешательство. Все хотят что-нибудь выращивать.

— Разве это плохо? — спросила Ефросинья Викентьевна.

— Не знаю. Я, наверное, еще не созрел для этого. Меня пока вполне устраивает город.

— Каждому свое, — слегка улыбнулась Ефросинья Викентьевна. — У меня пока все. Можете ехать встречать своего друга.

Она подождала, пока в коридоре стихли шаги Рогожина, подбежала к двери, заперла ее на ключ, с отвращением сбросила с ног мокрые туфли и поставила их поближе к камину. Потом налила из Графина в стакан воду, сунула в него кипятильник, включила штепсель в розетку. Наблюдая, как запузырилась вода, сняла телефонную трубку и набрала номер отделения, где после операции лежал ее муж Аркадий.

— Здравствуйте. Это кто? Медведенко? Володя, это Кузьмичева. Как Аркадий? Нормально? А что значит нормально? Ага! Позовешь сейчас? А ему можно ходить? Можно? Тогда я жду.

Вода закипела, Ефросинья Викентьевна выключила кипятильник. Держа одной рукой трубку, другой она достала из ящика стола банку растворимого кофе, ложку. Открыла банку, насыпала порошок в стакан, стала медленно размешивать.

— Салют, Ефросинья, супруга моя горемычная, — услышала она веселый голос мужа. — Живой я и, видишь, уже бегаю.

— Ничего я не вижу. Тебя там не надует? Не простудишься?

— Тут тепло. Меня скоро отпустят домой. Как Вика?

— Он у тети Томы, — мрачно сообщила Ефросинья.

— Представляю, как она его балует, — засмеялся Аркадий.

— Не то слово. Сейчас звонили, сообщили, что жарят гуся. С яблоками.

— Ого! Красиво жить не запретишь! На таких харчах он еще толще станет.

— Я просила тетю Тому не перекармливать его. Но разве ее убедишь?.. Она считает, что дети должны питаться. И это основная их функция на земле.

— Сама-то ты как?

— Как-как! — сварливо сказала Ефросинья Викентьевна. — У меня квартирная кража, и я в полной запарке. Если б не тетя Тома, я б пропала. Но я сегодня обязательно приеду к тебе.

— А вот это лишнее. Не трать время. Здесь все свои. Меня лечат, кормят, поят и жалеют.

— И больше всех Шуваева. Да? — быстро спросила Ефросинья, вспомнив утренний разговор с тетей Томой.

— Не ревнуй, пожалуйста!

— Я? Ревновать! — фыркнула Ефросинья Викентьевна.

— Ну и прекрасно, — тон Аркадия вдруг стал сухим.

— Ты обиделся?

— Ничуть. Знаешь, я сейчас изучаю жизнь клиники с точки зрения не врача, а больного.

— Привилегированного больного, — поправила Ефросинья Викентьевна, любившая точность.

— Неважно. Я сделал массу интересных выводов.

— Что уж такого ты там вывел за несколько часов?

— Потом расскажу. Как, кстати, котенок?

— Котенок?

— Ну, Ефросинья! — с упреком сказал Аркадий. — Ты хоть покормила его?

— Он не просил, а я забыла. Вчера из-за тебя расстроилась.

— Он же живое существо и тоже, между прочим, заботы требует.

Ефросинья Викентьевна растерянно молчала. Когда Аркадий с Викой подобрали на улице котенка и принесли его домой, она была категорически против. Но они ее уговорили. Правда, Ефросинья Викентьевна поставила условие: «Котенок ваш, вы за ним и ухаживайте». Аркадий сам покупал ему рыбу, сам варил, что, в общем-то, было против правил, введенных Ефросиньей Викентьевной и существовавших в семье. А по этим правилам кухонная плита безраздельно принадлежала ей: приготовлением пищи занималась только она. А Аркадий мыл посуду. К грязным тарелкам Ефросинья не притрагивалась.

Но, как бы то ни было, сейчас она чувствовала себя виноватой: как это она забыла о котенке? Впрочем, животные отлично знают, кто их любит, и, вероятно, потому котенок не показывался ей на глаза и ничего не просил у нее.

— Прости, Аркадий, — сказала Ефросинья, — что я наделала! Он не помрет с голоду?

— Ну этого, конечно, не случится. Я вчера ему целую тарелку рыбы наложил.

— Может, он мышку поймает?

— Какую еще мышку? — удивился Аркадий. — Откуда у нас в доме мыши?

— Соседка говорила, что у нее водятся.

— Ну, на мышей рассчитывать не приходится. Ты вот что: купи рыбу. Лучше мойву. Свари пять штук и дай, — командовал Аркадий.

Ефросинья готова была хоть сейчас бежать за рыбой.

— Сделаешь? — спросил Аркадий. — Ну и лады. Я пошел в палату. А то вот пришла Таня и сердито смотрит на меня.

— Ах, сердито? — начала было Ефросинья, но тут же прикусила язык, вспомнив, что виновата перед мужем. — Хорошо, Аркадий, я все сделаю, как ты велишь. Не волнуйся. И не сердись.

Она допила остывший кофе, сунула ноги в потеплевшие от горячего воздуха, но еще влажные туфли, решив не мешкая тотчас же сбегать в угловой магазин за рыбкой. Но в дверь стукнули, Кузьмичева открыла. На пороге стоял Валентин Петров.

— Есть новости? — спросила она.

— Не так чтобы очень и не очень чтобы так.

— Острим?

Петров вздохнул.

— А ничего больше не остается. Пошли к Королеву. Он о нас днем спрашивал.

Петр Антонович Королев, запустив обе пятерни в свои кудрявые, густые волосы и хмыкая, читал какую-то бумагу.

— А! Орлица со своим орлом! Что нового?

— Пока жидко, — сказала Кузьмичева. — Сын и дочь Рогожиной утверждают, что их ключами никто воспользоваться не мог. С корабля, на котором плавает Рогожин, пришла радиограмма, что ключ от квартиры при нем. А в третьей зоне Киевской дороги проживает двоюродный брат невестки Рогожиных, Юрганов.

— А Юрганов мог позаимствовать ключ?

— Он общается только с сестрой. Раз в их доме есть ключ… — неуверенно ответила Кузьмичева.

— Надо посмотреть, что за окружение у Юрганова.

— Оказалось, что существует еще один ключ, — проговорила Кузьмичева.

— Вот как? — заинтересовался Королев.

— У бывшей домработницы. Но я еще не знаю, на месте ли он.

— Многовато что-то ключей, — проворчал Королев.

Утром, едва Ефросинья Викентьевна вошла в кабинет, раздался телефонный звонок.

— Здравствуйте, Ефросинья Викентьевна. Это Ольга Игнатьевна Рогожина.

— Здравствуйте. Слушаю вас.

— Вчера я была у тети, Шуры. Ключ от квартиры у нее лежит на обычном месте.

— Где? — машинально спросила Кузьмичева.

— В шкатулке на комоде.

— Вы взяли ключ?

— Нет. А зачем его теперь брать?

— В общем-то, вы правы. Спасибо за информацию.

Помедлив, Рогожина спросила:

— Пока ничего не выяснилось?

— К сожалению, пока ничего. Ищем.

А через час раздался новый звонок. Звонила Рогожина, на этот раз Ирина, просила принять ее.

— Я здесь внизу, — сказала она.

— Хорошо, я сейчас закажу вам пропуск.

Через несколько минут Ирина сидела напротив Кузьмичевой.

— Можно я закурю? — спросила Ирина.

Ефросинья Викентьевна кивнула, разглядывая женщину. Как резко отличалась она от Тони Одоевской!.. Та была прекрасно одета, надушена, самодовольна. Ирина, в потертой курточке, бледная, с хмурым взглядом, держалась неуверенно. Она явно нервничала и из-за этого выглядела еще более жалкой.

— Меня зовут Ефросинья Викентьевна, — сказала Кузьмичева. — Я слушаю вас.

— Очень неприятная история, — заговорила Ирина. — Когда мой муж был у вас… В общем, он ничего не знал. Дело в том, что я потеряла ключ от квартиры Ольги Игнатьевны.

— Когда?

— Еще весной.

— Как же это случилось? — спросила Кузьмичева.

— Ольге Игнатьевне после операции нельзя поднимать тяжелое. И поэтому овощи — ну картошку, капусту и всякое такое — покупает им Антон. Мой муж… Вот. А тут получилось так, что он был очень занят, а у меня времени свободного больше. И я сказала, что все куплю, чтоб он не беспокоился. Вообще я никогда без них в квартиру не хожу. Но тут как-то получилось… я не помню. Короче, Антон сказал, чтоб я взяла ключ. Но Ольга Игнатьевна, к счастью, была дома, и я даже не воспользовалась им. В тот день я ничего не заметила. И на другой, кажется, тоже… А потом вспомнила, а ключа в кармане не оказалось.

— Вы сказали об этом мужу?

— В том-то и дело, что нет. Мы как раз поссорились. Я думала, Виталий Витальевич, это отец Антона, вернется из экспедиции, я все расскажу ему, он сделает дубль. Он ко мне хорошо относится.

— Где же вы его потеряли?

— Не знаю. Мне кажется, что, когда я входила в метро и вынимала из кармана пятак, он лежал там. А может, и ошиблась.

— Если вы были в ссоре с мужем, то почему же свекрови не сказали?

— Я знаю, что я виновата. Но я не могла. Она меня терпеть не может. И она и сестра Антона. Они ждут не дождутся, когда мы разведемся.

— Почему?

— Да, в общем-то, они правы. — Ирина закурила новую сигарету. — Я неудачница. Я старше его. Ребенка не родила. Почти ничего не зарабатываю.

— Почему?

— Кропаю стихи. — Ирина горько вздохнула. — Думала, у меня есть талант. А на поверку — бездарь. Перебивалась литконсультациями. А это сорок — пятьдесят рублей. На хлеб и сигареты.

Только сейчас Кузьмичева увидела, что Ирина курит самые дешевые сигареты. То, что рассказывала Ирина, не имело пока к делу ни малейшего отношения, но ей, вероятно, надо было выговориться. И Ефросинья Викентьевна терпеливо слушала.

— Живем в основном на зарплату Антона. А она не так уж велика — сто восемьдесят. Он редактор в техническом издательстве. Еще я иногда вяжу, если кто-нибудь закажет. Я хорошо вяжу. Но это редкий заработок. Антон раньше верил в меня. А теперь, по-моему, не верит уже. Но сейчас я нашла место, на днях начну работать.

— Где же? — спросила Ефросинья Викентьевна.

— Уборщицей, — с вызовом сказала Ирина. — В редакцию куда-нибудь мне не удалось устроиться. — Ирина снова тяжело вздохнула, а потом вдруг спросила удивленно: — Господи, зачем я все это вам рассказываю?.. Но у вас какие-то удивительные… какие-то родные глаза.

Тут уж Ефросинья Викентьевна смутилась и даже чуть покраснела. О том, что у нее «родные глаза», даже муж Аркадий никогда не говорил.

— Извините меня, пожалуйста, — сказала Ирина. — Вернемся к делу. Видимо, воры нашли потерянный мною ключ и воспользовались им.

— Когда вы потеряли ключ, не можете вспомнить поточнее?

— В мае… Виталий Витальевич только что уехал в экспедицию.

— Дома вы не могли его обронить?

— У нас так мало вещей… Но я все перебрала, буквально все, по гвоздику.

— А кто у вас бывал дома в это время?

Ирина задумалась.

— Да никто, по-моему, не был… Кажется, только двоюродный брат.

— Как его зовут?

— Николай Николаевич Юрганов.

— Один или с кем-нибудь?

— Один. Ему я как раз рассказала, что потеряла ключ.

— А он знал, что у Рогожиных есть ценные иконы?

— Да, — несколько удивленно проговорила Ирина. — Я рассказывала ему. Это ведь действительно прекрасные иконы. Когда они найдутся, вы увидите, что это за чудо. А Коля интересуется живописью. Он когда-то в художественном училище учился.

— А друзья художники у него есть?

— Нет. Прежние по училищу выбились в люди, что у них может быть общего с простым истопником?.. Коле скоро сорок, ему уже не встать на ноги.

— Он пьет?

— Увы…

Ирина ушла, а Ефросинья Викентьевна, подперев ладонью щеку, стала размышлять о том, что рассказала Ирина. Конечно, вполне возможно, что Ирина обронила ключ в квартире, а Юрганов его подобрал. Но почему он не вернул его сестре, ведь он знал, что потерянный ключ может повлечь для нее неприятности. Допустим, рассуждала Кузьмичева, что он был выпивши и решил сходить к Рогожиной (зная, что днем она на работе) посмотреть иконы. Возможно? Не очень вероятно, но все бывает. Потом ключ возвращать было неудобно, Ирина могла обидеться. Может, спьяну рассказал кому-то об иконах и ключе. Могло быть? Могло.

«Шаткая вообще-то версия», — решила Кузьмичева. Но другой пока не было. Она сняла трубку, набрала номер Королева.

— Можно я зайду к вам, Петр Антонович? — спросила она.

— Давай.

Королев из графина поливал фикус. У него замечательный фикус стоял в кабинете. Может быть, на всю Москву один такой был — под потолок и листья точно из лакированной кожи. В незапамятные времена он неизвестно как попал к Королеву в кабинет, и тот полюбил деревце, которое люди, когда-то признав за символ мещанства, повыкидывали из своих квартир. А Королев свой фикус холил и лелеял. И это было объектом бесчисленных анекдотов и острот его сослуживцев.

— Рогожина была у домработницы, ключ на месте, — сообщила Кузьмичева.

— Рад это слышать, — пробурчал Петр Антонович и тряпочкой стал протирать листья фикуса.

— Сейчас у меня была невестка Рогожиной. Оказывается, ключ, который был у сына Рогожиных, она потеряла.

— Она сама пришла?

Кузьмичева кивнула.

— А почему он это скрыл?

— А он не знает. Она ему не говорила, что потеряла.

— Так… — Королев прекратил свои занятия с фикусом, положил тряпку на подоконник и сел за письменный стол.

— И где же она его потеряла?

— Не знает… Помнит только, что это было в мае.

— А на дворе сентябрь… Странно?

— Странно, — пожала плечами Кузьмичева.

— А почему мы до сих пор ничего не знаем об этом брате?

— Не тыкайте меня, как щенка, — высокомерно сказала Ефросинья Викентьевна. — Юргановым занимается Петров.

— Тоже мне щенок! — засмеялся Королев. — Тявкаешь-то как волкодав. Вообще-то, Викентьевна, это правильно, что ключ ищешь, но ты пошукала, как там, у коллекционеров, об иконе четырнадцатого века нет разговоров?

— Там глухо, Петр Антонович.

— На таможни сообщили, чтоб повнимательней были?

— Чего это вы меня сегодня все учите? Конечно, сообщили.

Валентину Петрову повезло; Когда он пришел в котельную, дежурным истопником был как раз Николай Юрганов. Длинный, худой, с землистым лицом, он выглядел много старше своих сорока лет. Кузьмичева с Петровым заранее придумали предлог для знакомства. Месяца два назад из котельной уволился истопник Карлушин Сергей Васильевич. Валентин должен был выдать себя за его приятеля.

Юрганов сидел в очень чистенькой дежурке и ел арбуз. На стенах висели рисунки: натюрморты, пейзажи.

— Привет, — сказал Валентин, снимая с головы кепку. — Приятного аппетита. Мне б Сережу Карлушина повидать.

Юрганов обтер губы тыльной стороной кисти.

— А он уволился.

— Вот те на… — Валентин изобразил на лице огорчение. — И где же он теперь?

— Мать у него в Серпухове померла, дом ему в наследство оставила. Он и перебрался туда.

Петров с завистью посмотрел на арбуз.

— Не угостишь? Пить очень хочется.

— Чего ж не угостить. Бери нож да отрезай.

Валентин сел напротив на табуретку, взял в руки нож:

— Вот спасибо… А я и не знал, что Серега уволился. Надо же — померла матушка… Адрес-то он оставил?

— Записывал где-то, — равнодушно ответил Юрганов, — надо поискать.

— Нетяжелая тут работенка, — заметил Валентин, оглядываясь. — А как платят?

— По работе и платят, — усмехнулся Юрганов. — Сереге квартиру обещали. Вот он и вкалывал тут.

— А ты?

Юрганов пожал плечами.

— У меня квартира есть. Удобно, что работа сменная.

— Тебя как звать-то?

— Николай.

— А меня Валентином. Будем знакомы.

— А ты с Серегой служил в армии, что ли?

— Нет…

— Хороший парень Серега. Жалко, что ушел…

— Очень хороший. А мать у него верующая была, — сказал Валентин. — У нее такие иконы были! Художники приезжали смотреть. Он тебе рассказывал?

— Нет, не заходил как-то разговор. Вот с женой его мать-покойница не ладила, — рассказывал. Потому и уехал он из Серпухова да за квартиру тут работал…

Они еще поговорили о том о сем, потом Валентин как бы ненароком взглянул на часы.

— Батюшки, опаздываю… Ладно, Николай, пока.

Аркадий сообщил, что, судя по всему, завтра его выпишут из больницы, и Ефросинья Викентьевна так спланировала свой день, чтоб на часик уйти пораньше, купить продукты, забежать за Викой в сад и сварить наконец обед. Все эти дни она не готовила. Сын прочно обосновался у Тамары Леонидовны, которая категорически заявила, что, пока Аркадий в больнице, мальчиком будет заниматься она. Самой же Ефросинье Викентьевне вполне достаточно было чашки чая с куском хлеба.

Она уже сняла с вешалки плащ, как раздался телефонный звонок. Кузьмичева на мгновение замерла с плащом в руках, потом обреченно сняла трубку.

— Капитан Кузьмичева, — сказала она.

— Товарищ капитан, — услышала она голос, — тут человек пришел. Хочет поговорить с вами. Пропустить?

— По какому делу?

— Говорит, по государственному. В общем, по поводу квартирной кражи.

— Пропустите, — вздохнув, сказала Кузьмичева. Повесила плащ на вешалку и села за стол. Она расстроилась: конечно, ни о каких магазинах теперь и речи быть не может. Дай бог успеть за Викой в сад.

Как ни стремилась Ефросинья Викентьевна к порядку, в ее личных делах постоянно образовывались сбои. И вовсе не зря красивая медсестра Таня так ехидно сказала ей тогда: «Вы можете навестить мужа, если, конечно, найдете время». Время! А что делать, если события развиваются помимо ее воли, захлестывают и все благие пожелания летят в тартарары.

Невеселые ее раздумья прервал стук в дверь.

— Войдите, — проговорила Кузьмичева.

В кабинет, опираясь на палку, вошел пышноусый старик в темном костюме, украшенном рядом орденских планок.

Ефросинья Викентьевна поднялась ему навстречу.

— Здравствуйте, — сказал посетитель неожиданным для его плотной, могучей фигуры жидким тенорком. — Вы будете товарищ Кузьмичева?

Она кивнула.

— Позвольте представиться, — продолжал старик, — Гнедков Борис Иванович, пенсионер и по совместительству сторож в троллейбусном парке. — И засмеялся.

Ефросинье Викентьевне он почему-то сразу понравился.

— Садитесь, Борис Иванович. Меня зовут Ефросинья Викентьевна. Будем знакомы.

— Ишь, имя-то у вас какое старинное. Теперь так не называют…

— А у нас в семье издавна принято называть детей именами бабушек и дедушек.

— Мою матушку покойную тоже звали Ефросинья.

— Что вас привело к нам? — спросила Кузьмичева, дождавшись, пока Гнедков кончил усаживаться.

— Тут вот какое дело, — сказал старик, расправляя свои снежно-белые усы. — Может, и пустое. А может, и нет. Вы уж сами разберетесь. Но я все-таки решил кое-чем с вами поделиться. Слыхал я, кража квартирная тут произошла. Так? Или болтают?

— Действительно, как говорят, это печальное событие имело место, — улыбнулась Ефросинья Викентьевна.

— Не нашли еще разбойников-то?

— Ищем.

— Ага. — Старик уселся поудобнее, поставил палку меж ног, оперся о нее обеими ладонями. — Я, как уж изволил вам сообщить, вообще-то сторожем работаю. А тут у меня давление подскочило. Ничего не поделаешь: годы и война за спиной. Врач на больничный посадил и велел побольше дышать свежим воздухом. Я хоть и в центре живу, но местечко у нас тихое, зелени много, так что воздух неплохой: сиди в скверике и дыши в две дырочки. А тут, как назло, дождь зарядил такой, что и носа на улицу не высунешь. Беда. Но я старый солдат: есть приказ — надо выполнять. И придумал: окно раскрою, сижу у окна и дышу воздухом. Ну и радио включаю, чтоб не скучно было. Потому что улица у нас, как я уже сказал, тихая, ничего интересного на ней не происходит. А окно мое на третьем этаже, аккурат напротив подъезда, где квартиру обокрали. Когда я здоровый, я в окно никогда не гляжу, это старухи глядеть любят, чтоб было потом о чем язык почесать.

Ефросинья Викентьевна не перебивая, внимательно слушала все эти малоинтересные подробности. Старик ей определенно нравился своим чувством достоинства, нравились его белые усы и веселые глаза.

— А тут болею. Делать нечего, в окно гляжу. Ну утром народ на работу расходится, детишки в школу бегут. Все обыкновенно. И тут я одну барышню приглядел.

Ефросинья Викентьевна чуть улыбнулась, но Гнедков заметил это.

— Да вы не смейтесь, не думайте чего дурного. Сначала я на зонтик внимание обратил. Зонтик у нее приметный, формой словно будочка круглая, по самый пояс закрывает. Сам прозрачный, зонтик-то, а по нему дивные какие-то рыбы нарисованы. Сверху очень хорошо видно. Утром она на работу убегает, вечером прибегает. Иногда ее мужчина провожает, иногда в гости к ней заходит.

— Как одет мужчина?

— Обыкновенно, в плаще. Дождь ведь. Он тоже под зонтиком. А тут как-то раз смотрю: он, этот мужчина, из подъезда выходит, а в руках у него портфель большой-пребольшой. Сейчас такие не носят. Сейчас ходят с плоскими чемоданчиками, «кейся», что ли, они называются. А раньше все с такими большими портфелями ходили. И у меня был. Сейчас в нем дочка овощи носит. Вместительный он — страсть! Я тогда-то ничего такого не подумал… Мало ли кто с чем ходит. А когда о краже разговоры пошли, думаю, стой. А не он ли?

— А почему вы не подумали, что он, может быть, для девушки за картошкой пошел?

— А чего он тогда пропал? Я его с того дня ни разу не видел…

— И потому вы решили, что он имеет отношение к ограблению квартиры?

— Так ведь все время раньше он с этим «кейсом» ходил… А тут с портфелем… И, главное, утром, когда люди на работе…

— Во сколько же это было?

— Как раз детская передача шла. Значит, одиннадцатый час. А про портфель я вам вот что еще скажу. У меня внук студент, ну тоже с «кейсом» ходит. А когда мать его в овощной посылает — авоську берет, а про портфель говорит, что срамота это. Поэтому чудно, что он вдруг с портфелем.

— А как он входил в подъезд, вы видели?

— Нет. Чего не видел, того не видел.

— А куда он пошел?

— Тоже не обратил внимания. Я ведь тогда ничего плохого не подумал. Может, отвернулся, может, отошел, уж и не помню.

— Какого это было числа?

— Точно не скажу. У меня больничный лист с 20 августа по сию пору. Помню только, что в этот день дождя не было. Я по привычке радио включил, окно открыл, присел. А потом думаю: дождя-то нет, чего ж я в доме буду, лучше в сквер пойду.

— А как же вы его узнали, Борис Иванович? — спросила Ефросинья Викентьевна.

— Не понимаю.

— Вы же сказали, что до этого все время его под зонтиком видели? Значит, лица его не видели? А раз дождя не было, значит, он без зонтика был.

— Ну и что. Они у подъезда, бывало, стояли, разговаривали, лицом к лицу поворачивались, то есть ко мне… Видел я их лица. Он такой темноволосый.

— Узнать смогли бы?

— Наверное, — неуверенно ответил Гнедков. — Из своего окна если б увидел, то точно бы узнал. Высокий он, девушка чуть повыше плеча ему.

— Спасибо за информацию, Борис Иванович.

— Пригодится? — с надеждой спросил старик. — Или я так, зря время у вас отнял?

— Трудно мне сейчас сказать вам что-нибудь определенное.

«Девушка… что за девушка… Откуда она взялась?» — думала Ефросинья Викентьевна, направляясь за сыном в детский сад.

Уложив Вику спать, Ефросинья сготовила обед, помыла полы, вытерла пыль, кое-что постирала и, полуживая от усталости, легла в постель. И сразу уснула. Снился ей Аркадий. Он шел ей навстречу с девушкой, у которой в руках был большой портфель. Когда Ефросинья приблизилась к ним, она узнала в девушке Таню Шуваеву.

— Бледная какая вы сегодня, Ефросинья Викентьевна, — сказал ей утром Валентин Петров. — Спали плохо?

По молодости лет Валентин не знал, что женщине, даже если она носит воинское звание «капитан», не следует говорить, что она выглядит не очень хорошо.

— Будешь тут бледная, — проворчала Ефросинья Викентьевна. — Вечером весь дом вылизала, а утром за мужем в больницу ездила. Ты-то небось домой пришел, мамочка под нос ужин поставила, наелся и спать завалился.

— А вовсе нет. Я не спал, я думал! — сообщил Петров.

— И что же ты надумал?

— Я еще не рассказал о знакомстве с Юргановым.

— Так, так, — быстро сказала Кузьмичева. — Об этом поподробнее.

— Не похож он на человека, который обдуманно может пойти на ограбление.

— Это, мой дорогой, не факт. Мало ли встречалось нам вполне благопристойных внешне людей, которые оказывались матерыми преступниками?..

— На религиозную старушку, у которой могут быть иконы, не клюнул. А если у него покупатели есть, должен бы заинтересоваться.

— Так он сразу и откроет карты первому встречному.

— Нет, иконы его не интересуют. Убежден!

— Может, он ключ у сестры нашел и с адресом продал. Может, он наводчик?

— Ну вообще-то может.

— У меня тоже новости. — И Кузьмичева рассказала о разговоре с Борисом Ивановичем Гнедковым.

— Русакова — фамилия девушки. Зовут Марьяна.

— Что еще ты о ней узнал, когда с соседями разговаривал? — спросила Ефросинья Викентьевна.

— Плохого ничего. Обыкновенная девушка. Но с Юргановым она вряд ли знакома. А может, Ирина Рогожина ключ на площадке обронила, а Русакова подобрала?..

Кузьмичева пожала плечами.

— Все у нас с тобой пока из области гаданий. Несерьезно. Попытаюсь-ка я узнать поподробнее об этой Марьяне. Поговорю еще с Рогожиной.

…Ольга Игнатьевна хоть и ждала Кузьмичеву, но встретила ее в халате, волосы были накручены на бигуди.

— Простите, ради бога, за мой вид, — сказала она. — Сегодня защищает диссертацию мой коллега, а я оппонент. Надо выглядеть поприличнее, а моя парикмахерша болеет.

— Ничего страшного, — улыбнулась Ефросинья Викентьевна, подумав про себя, что она ни за что в жизни не позволила бы себе встречать постороннего человека в бигуди. — Я отниму у вас совсем немного времени. В квартире напротив вас живут Русаковы, что это за люди?

— Вполне симпатичные. Брат и сестра. Раньше они жили с бабушкой, но она уже лет шесть, как умерла. А их мать, когда они были еще маленькими, развелась с мужем, вышла за другого и часто живет с ним за границей. Он переводчик. И сейчас их нет в Москве. А бабушка славная была, хорошо их воспитывала, — рассказывала Рогожина. Она сидела у туалетного столика и покрывала ногти лаком. Ефросинья Викентьевна примостилась рядом на диване. — Леня — серьезный парень, не пьет, работает и учится. А Марьяна — ну что вам сказать… Неплохая девушка… Мечтает выйти замуж чтобы, как и ее мать, ездить за границу, хорошо одеваться.

— А ваша дочь с ней дружит?

— Тоня? Ну смотря что вкладывать в понятие «дружба». В школе учились — дружили, не выходили друг от друга. Тоня рано вышла замуж, уехала от нас. Конечно, интересы стали разными… У Тони ребенок. Насколько я знаю, они иногда видятся. Тоня, когда бывает у меня, иногда заходит к Марьяне.

— А Марьяна к вам?

— А что ей у меня делать? Нет, ни она, ни Леня уже несколько лет не заходили.

— А о даче Русаковы знали?

— Вероятно. Но о том, что в доме были деньги, вряд ли. Тоня не болтушка.

— А об иконах?

Ольга Игнатьевна поставила флакончик с лаком на стол.

— Я в отсутствие мужа не захожу к нему в кабинет. Ни я, ни дети. У нас так заведено издавна. Он не любит, когда трогают его бумаги, книги, но о существовании икон Русаковы могли знать. В присутствии Виталия Витальевича Тоня с подругами бывала у него в кабинете. Он рассказывал им иногда о рыбах, показывал альбомы. Но вряд ли Марьяна и Леня имеют представление о ценности икон.

— А с кем Марьяна и ее брат дружат? Какое у них окружение?

Ольга Игнатьевна пожала плечами.

— Понятия не имею. Но мне кажется, что у Марьяны с братом прохладные отношения. По-моему, они даже питаются врозь.

— Спасибо, Ольга Игнатьевна. — Кузьмичева поднялась с дивана. — Извините, что отняла у вас время.

— Может быть, кофе выпьем?

— Нет, нет, благодарю.

Выйдя на улицу, Ефросинья Викентьевна некоторое время постояла около подъезда, разглядывая окна дома, где жил Гнедков. На складном стуле, поставленном рядом с подъездом, сидела большая старуха в толстом осеннем пальто, покойно сложив на коленях руки. Подумав, Ефросинья Викентьевна прислонилась к стене, наклонилась, сняла туфлю, провела рукой по стельке.

— Гвоздь? — спросила старуха, разглядывая Кузьмичеву. Она явно скучала и была рада любому собеседнику.

— Что-то колет. Придется пойти к сапожнику.

— А он вон! Напротив! Левое окно от подъезда. Постучи, мигом тебе сделает.

— Сапожник?

— Федя его зовут. Федор Абрамович. Частник. Ты не из милиции? А то он без патента.

— Я не из милиции, — заверила Ефросинья Викентьевна, хотя только что хотела сказать, что она именно из милиции и расспросить кое о чем старуху. — Так он чинит обувь?

— Ой как чинит! Прямо новенькие делает. По-старинному, на совесть. Теперь таких мастеров уж и не осталось. Он на пенсии сейчас. И не работал бы — много ли им со старухой надо! Сто раз зарекался: все, баста, мол! А соседи пристают: почини да почини. У Феди душа добрая. Отказать не может. Он сейчас обедает, если занавеска опущена. А как поднимет, ты и иди. Прямо в окошко стучи. Старуха в дом не пустит, чтоб полы не пачкали. Лучше него никто не сделает. — Женщина вздохнула. — Сижу тут, как справочное бюро. Скучно. К внуку ребята пришли. А у меня от шума голова болит.

— Вообще-то у вас дом, мне показалось, тихий, — заметила Кузьмичева.

— Тут одно старье вроде меня живет. Да внуки малолетние. Из молодежи-то Зоська с Нукзаром да Леня с Марьяной.

— Красивое имя — Марьяна.

— И девушка неплохая. Да что толку: живет, как в поле обсевок. Замуж пора. А без матери кому о ней забота.

— И что ж, никто не ухаживает за ней?

— Ходит тут один… Спрашиваю: скоро на свадьбу позовешь? Какая, говорит, свадьба! Это сослуживец.

Ефросинья Викентьевна поглубже засунула руки в карманы, переводя взгляд с окон Гнедкова на окна сапожника. Сапожник-то тоже мог что-нибудь заметить.

— Долго что-то ваш дядя Федя обедает.

— Подожди, сейчас откроет. Вот торопыга. Ох, молодые… Бегут, спешат. А куда? Все одно — там будем.

«Мне совсем не нужно, чтоб старуха видела, как я буду разговаривать с сапожником, — подумала Кузьмичева. — Через окно неудобно, а входить в дом у нее на глазах — лишнее».

Но старуха сама пришла ей на помощь.

— Раз уж так спешишь, пойди позвони в квартиру. Небось тебя она пустит, — не стоять же тебе на одной ноге на тротуаре, пока он гвоздь прибьет.

— Ой, спасибо за совет, — обрадовалась Кузьмичева и побежала через дорогу к подъезду.

Позвонила. Дверь открыл сухонький лысый старичок в серой косоворотке, надетой навыпуск.

— Здравствуйте, Федор Абрамович. Можно войти?

— По какому делу? — спросил старичок, не двигаясь с места.

— Я из милиции, но, Федор Абрамович, мой визит не имеет никакого отношения к ботинкам, которые вы чините. Нам нужна ваша помощь.

Лицо Федора Абрамовича выразило веселое недоумение, он отступил в сторону, пропуская Кузьмичеву, повел рукой.

— Пожалуйста. А милиции я не боюсь. Мой прибыток — пара рублей в день от силы. Это соседи милиции боятся: я закрою «лавочку» — им за два квартала ходить придется. Только документик мне ваш покажите, пожалуйста.

Они вошли в большую, светлую, очень чистую кухню. Кузьмичева достала удостоверение, протянула старику. Тот нацепил на нос очки, покачал головой, вернул книжечку.

— Капитан, значит. Надо же. Мужиков-то что, не хватает в милиции?

— Почему же? — растерялась Ефросинья Викентьевна.

— Неженским делом занимаетесь.

Кузьмичева промолчала.

— Так слушаю я вас, капитан, — проговорил Федор Абрамович.

— Вопрос у меня деликатный, и я попрошу вас о нашем разговоре никому не рассказывать. Вы, наверное, слышали, что в доме напротив ограбили квартиру?

— Болтают, — проговорил Федор Абрамович.

— Вы у окна сидите весь день… Не замечали ли чего-нибудь подозрительного?

— Сижу-то я у окна, да гляжу-то на башмаки. Что там на улице, я не вижу.

— Ну вот не обращали ли вы внимание на такую пару — девушка с очень красивым зонтом и молодой человек.

— Марьянка, что ли? Так она у меня всю жизнь туфли чинит. Чего мне на нее внимание обращать?

— А кто ее провожал в последнее время?

— Не видел.

— А не приходилось ли вам случайно увидеть, как из подъезда утром выходил человек с большим портфелем?

— Этого видел… Еще удивился, где это он взял портфель из настоящей кожи. Такие давно уже не делают. Коричневая кожа, на ремнях, заграничный. Очень хороший портфель. Я у Марьянки такой же видел. Хвасталась, что мать ей из-за границы привезла.

— А человек как выглядел?

— А на человека я как-то не обратил внимания.

— Узнали бы его?

— Портфель узнал бы, а его, наверное, нет.

— День, когда видели его, не помните?

— 5 сентября.

— А почему вы уверены, что именно пятого сентября?

— В этот день по радио концерт по заявкам. Мою заявку исполняли. «Степь да степь» пели. Русскую народную песню.

— Спасибо, — сказала Кузьмичева. — Если обо мне кто-нибудь спросит, скажите, пожалуйста, что вы мне гвоздь в туфле забивали.

— Меня никто не спросит, а жена к дочке уехала. До вечера ее не будет.

Когда Кузьмичева вышла из подъезда, старухи в толстом осеннем пальто уже не было. Увидев телефон-автомат, она вошла, нашла монетку, набрала номер.

— Валя, — попросила Ефросинья Викентьевна. — Ступай сейчас в гастроном, где работает Русакова, выясни, не трудится ли там с ней вместе темноволосый молодой человек и что он из себя представляет.

— Хорошо, — ответил Валентин. — Был Гнедков. Юрганова на фотографии он не опознал.

«Ключ, — думала Кузьмичева, шагая по улице. — Экспертиза категорически утверждает, что дверь открыта старым ключом, а не сработанным заново. Никаких свежих царапин, ничего. Ключ… Может быть, Ирина его обронила все-таки на площадке? А Русакова подобрала его».

Вернувшись из гастронома, Петров сообщил Ефросинье Викентьевне, что никаких молодых чернявых работников он там не обнаружил. В основном там работают женщины, за исключением директора, немолодого армянина, толстого мясника и двух вечно полупьяных грузчиков.

— Давай рассуждать, — сказала Кузьмичева. — Если он провожал ее домой, то скорее всего он работает где-то рядом с ней. Иначе он просто приходил бы к ней домой. Гнедков же утверждает, что они редко входили в подъезд, чаще постоят на пороге и попрощаются.

— Допустим, — согласился Валентин.

— Какие-нибудь учреждения есть вокруг?

— Никаких. Жилые дома.

— Может быть, они по дороге встречались?

— Может быть, — флегматично ответил Петров, открыл блокнот и стал рисовать фломастером котов. Спины у котов были прямые, а хвосты они держали параллельно земле. — Что хочешь думай обо мне, — проговорил Валентин. — Но я уверен, что Тоня Рогожина как-то причастна к этому делу.

Ефросинья Викентьевна вытаращила на него глаза.

— Ну ты даешь!

— Откуда Русакова может знать истинную ценность икон? Ничего она в этом не понимает. И зачем они ей? А Тоня кому-то натрепала, и этот кто-то уже вышел на Русакову.

— Ну ты даешь! — повторила Кузьмичева. — Ты еще скажи, что Рогожина сама у себя иконы и деньги похитила.

— Мы с тобой замкнулись на ключе, который потеряла Ирина. А ведь есть еще один ключ, тот который у тети Шуры. Мы ведь эту версию не разработали. Мы Рогожиной доверились.

— Яйца начинают учить курицу? — высокомерно спросила Кузьмичева.

— Ты не обижайся, Ефросинья Викентьевна. Семейка-то своеобразная. Я уверен, что Антон знал, что Ирина ключ потеряла, иначе бы он принес его вам показать. Может, и Рогожина всей правды не говорит полностью, доверяя своей тете Шуре.

— Такие ценности не хотеть вернуть, скажешь тоже, — недоверчиво сказала Кузьмичева.

— Всякое бывает, — философски проговорил Валентин, отодвинул от себя блокнот, полюбовался рисунками и снова стал водить фломастером.

— Хорошо, — Ефросинья Викентьевна поднялась, — проверим эту твою мысль. Я поеду сейчас на фабрику спортивного трикотажа, поговорю с соседкой тети Шуры.

…Они сидели в украшенной плакатами комнате профкома фабрики. Курдюмова оказалась улыбчивой моложавой женщиной с быстрым взглядом черных глаз.

— Анна Львовна, — сказала Кузьмичева, — мне бы хотелось знать, кто бывает у вас в доме.

— Много народа, — засмеялась Курдюмова, — и ко мне подружки заходят, и к дочке.

— А какие подруги у дочки?

Курдюмова насторожилась.

— То, что меня интересует, к вашей дочке отношения не имеет.

— В основном это девочки, с которыми она учится в институте.

— А вне института у нее есть подруги?

— Времени у нее мало свободного. С институтскими-то она вместе занимается. Ну иногда заходит к ней Варя Петровская, они еще со школы дружат, Зина.

— А Марьяна Русакова? Такая не бывает?

— А как же! Забегает. Они с Галей вместе в школе учились, только в разных классах. Раньше они особенно не дружили. А недавно Марьяна зашла, попросила меня кофточку ей скроить. А потом стала заходить. Нас нет, у соседки тети Шуры посидит. Иногда в магазин ей сбегает, пол подметет. Хорошая, уважительная девушка… Без матери выросла. Я жалею ее.

— А когда была последний раз?

— Когда? Дня два назад, по-моему. Уж и не помню.

— А чем Марьяна интересуется?

— Теперь все девушки одним интересуются — нарядами. Журналы она заграничные приносила. Да я к их разговору особенно не прислушивалась. Я на кухне, они в комнате.

В кабинет к Королеву Ефросинья Викентьевна почти влетела и даже не обратила внимания на то, что он вовсю дымил своей сигарой.

— Вы правы, Петр Антонович, — задыхаясь от быстрого бега, сказала она. — Юрганов тут ни при чем.

— А я разве утверждал, что Юрганов ни при чем? — удивился Королев.

— Я видела, что вам не нравится эта версия. Скорее всего, дверь открывали ключом домработницы. И она могла взять его, попользоваться и положить обратно.

— Кто она?

— Марьяна Русакова. Соседка Рогожиной. Девушка под зонтиком.

— Так-так, — заинтересовался Королев. — Ну а этого, с портфелем, высчитали?

— Пока нет. В гастрономе, где она работает, его никогда не видели. Теперь надо поговорить с ее подругами, кто-нибудь ведь знает его… Ой! — вскрикнула она, взглянув на стенные часы. — Восьмой час. В детский сад опаздываю. Воспитательница убьет меня.

Кузьмичева метнулась к двери.

— Возьми машину, — крикнул ей вслед Королев, но она уже не слышала.

Ей повезло. У здания остановилось такси, вылез пассажир.

— Умоляю. За сыном опаздываю.

Шофер вздохнул и включил счетчик.

Викентий стоял на ступеньке крыльца, заложив руки за спину.

— Прости, сынуля, — залепетала Ефросинья Викентьевна.

— Папа же волнуется, — сурово сказал Вика.

Набегавшаяся за день, Ефросинья Викентьевна в этот вечер не чувствовала усталости. Наконец-то семья была в сборе. За столом сидели она, ее муж Аркадий и сын. Ужинали. В углу, свернувшись клубком, спал котенок. Было тепло, тихо, светло.

— Звонила тетя Тома, — сообщил Аркадий, — послезавтра приезжают Нюра с Костей. Звали нас в воскресенье на пироги.

— С грибами, наверное, — мечтательно сказал Вика. — А может, и торт испекут.

— Специально для тебя, — засмеялся Аркадий.

Тоне Одоевской Кузьмичева позвонила на работу и попросила зайти. Та пришла почти сразу.

— У меня возник ряд вопросов, — сказала Кузьмичева. — Так что вы уж извините, что потревожила вас.

— Ничего страшного. Я все готова сделать, чтоб родителям побыстрее вернули деньги и иконы.

«Вернули, — подумала Кузьмичева, — скорая какая! Но, в общем-то, она права. За то нам и зарплату платят, чтоб быстро преступников находили».

— Вопрос вам, возможно, покажется странным… Мне бы хотелось поподробнее узнать о Марьяне Русаковой.

— О Марьяне? — Тоня даже засмеялась. — Да вы что, неужели вы думаете, что это Марьяна залезла в квартиру?

— Вы считаете ее честным человеком?

— Конечно. Она всегда точно отдает долги и — и…

— Что «и»?

— Ну просто смешно думать на Марьяну.

— Она замуж не собирается?

— Все девушки собираются. Вопрос в том, есть ли за кого? Она хорошенькая, но жениха у нее нет.

— И ни с кем не встречается?

Тоня задумалась.

— Лично я не знаю. Думаю, что если б кто-то был, она б рассказала. Вообще-то Марьяна с кем попало не встречается. Ей хочется пожить за границей, значит, должен быть соответствующий муж. Правда, она как-то говорила, что если бы могла уехать одна, то уехала. Одна ее подружка уехала, пишет, что довольна, устроилась хорошо.

— Вы с ней дружите?

Тоня пожала плечами.

— А кого из ее знакомых вы могли бы назвать?

— Девочки из школы: Тоня Лескова, Оля Ткачук… После школы за ней ухаживал наш одноклассник Сережа Леонидов, даже предложение ей делал. Она вообще-то не очень коммуникабельная.

— Вы когда-нибудь разговаривали с ней о покупке дачи, об иконах, их ценности?

— Ну что вы! С какой стати! В основном разговоры о модах, о тряпках, где что можно купить. Потом мы встречались иногда в парикмахерской.

— В парикмахерской?

— Да, нас причесывает один парикмахер! Кстати, он сначала пытался ухаживать за Марьяной. Но это, как говорится, «попытка с негодными средствами», хотя деньги у него водятся.

— Откуда у него деньги?

Тоня чуть ли не с жалостью посмотрела на Кузьмичеву.

— Да он за одну стрижку десятку берет. К нему за месяц записываются.

— А кто вас с ним познакомил? Русакова?

— Нет, что вы! Он принимает только по рекомендации постоянных клиентов. А откуда у Марьяны деньги, чтоб ходить к нему часто?..

— И давно вы его знаете?

— Пять лет, как переехала в свою квартиру. Парикмахерская у нас в доме.

«А гастроном рядом, — подумала Кузьмичева. — Вполне мог провожать ее».

— Он работает каждый день или сменами?

— Нет, с девяти до шести, в субботу и воскресенье выходной… Директор ему все разрешает.

— Как его зовут?

— Володя.

— А почему вы сказали, что его ухаживания это «попытка с негодными средствами»?

— Так он парикмахер! А она дипломата ищет или иностранца.

— Кстати, иностранки причесываются у него?

— Конечно. С одной он даже дружит, бывает у них в доме… Он и Марьяну как-то туда водил.

— Иконы он не собирает?

— Ну что вы! Он помешан на технике. Без конца системы меняет на еще более модные. Одну ему, по-моему, муж этой иностранки продал…

— А вы об иконах в парикмахерской никогда не говорили?

— Ну разве вспомнишь все, о чем от нечего делать разговариваешь в парикмахерской. Возможно.

— А о поисках дачи?

— Безусловно. Я всех спрашивала. И Володю просила. Он даже пытался помочь мне. У него родственница живет в Переделкино, он часто бывает у нее и спрашивал там у всех…

После разговора с Тоней у Ефросиньи Викентьевны отчаянно разболелась голова. Она выпила одну таблетку анальгина, потом другую, чашку горячего кофе, и лишь после этого ей стало полегче.

Версия выстраивалась довольно стройная. Тоня разболтала парикмахеру об иконах и деньгах. Он уговорил Марьяну выкрасть ключи у тети Шуры, вошел в квартиру, унес иконы и деньги, а ключ Марьяна вернула на место. Все это возможно. Но у любого преступления должен быть мотив. Зачем это нужно Марьяне? Она же не может воспользоваться лишними деньгами, не вызвав подозрения. Это место было самое уязвимое.

— Что-то у вас очень вид озадаченный, — сказал Королев, увидев входящих к нему в кабинет Ефросинью Викентьевну и Петрова. Он взял сигару, хотел раскурить, но, поймав умоляющий взгляд Ефросиньи Викентьевны, положил обратно на стол, достал из пачки сигарету. — Придется тебе все-таки подарить противогаз, чтоб не лишала меня маленьких старческих радостей, — проворчал он.

— Можно подумать, что я день и ночь у вас в кабинете просиживаю. Курите на здоровье, когда меня нет, — сказала Кузьмичева. Помолчав, добавила: — Гнедков по фотографии опознал Владимира Шарова, парикмахера.

— Не ошибся? Все же он из окна его видел.

— А он дядька дотошный. Бывший разведчик. Не поленился и по моей просьбе возле парикмахерской утром погулял, когда народ на работу шел. И узнал Шарова.

— У парикмахерской он был до того, как фотографии видел, или после?

— До того. Но это еще ничего не значит. Допустим, Шаров вышел из подъезда с портфелем. Это ни о чем не говорит. Он скажет: был у любимой девушки.

— А билет в третью зону? — спросил Королев. — Родственницу-то в Переделкино установили?

— Пока нет. В общем, кроме билета, ничего нет. И главное, никак не могу понять, зачем Русакова в это ввязалась. Никаких причин не вижу. Если б ей за это дали билет в Париж, тогда б еще поняла.

— А может, обещали, — заметил Петров.

— Кто? Парикмахер Шаров? Он еще не консульское управление.

Светловолосая девушка в комбинезоне из блестящей материи сидела напротив Кузьмичевой. Глядела чуть испуганно, но пыталась улыбаться. Правой рукой она теребила кольцо на пальце левой.

— Вы Русакова Марьяна Александровна? — спросила Кузьмичева.

Марьяна кивнула.

— Вы знакомы с Курдюмовой Галиной?

Марьяна опять кивнула.

— Знакомы?

— Мы учились вместе в школе.

— Часто видитесь?

— Относительно.

— А Назарову Александру Степановну знаете? Это ее соседка.

— Да, знакомы, — тихо проговорила Марьяна.

— А зачем вы брали у нее ключ от квартиры Рогожиных?

— Я не брала.

— Брали и передали его Владимиру Шарову.

— Я ничего не брала.

Кузьмичева смотрела на девушку, ей было, скорее, даже жаль ее. Она все еще не могла понять: зачем она пошла на преступление?

— Пятого сентября утром к вам приходил Шаров?

— Не знаю. Я в это время была на работе.

— Вы действительно были на работе, но в начале одиннадцатого он выходил из вашего подъезда с большим портфелем.

Марьяна пожала плечами.

— Не знаю. Можно мне закурить?

— Нет, — сказала Кузьмичева. — Я не терплю табачный дым. — Про себя подумала: «А она более крепкий орешек, чем я предполагала. Но ведь действительно фактов у меня маловато». — Марьяна Александровна, вы предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний. Зачем же вы говорите неправду? Ведь вы принимали участие в ограблении квартиры.

— Я никого не грабила, — сказала Марьяна. Губы у нее дрожали.

— Ладно, — Кузьмичева нажала кнопку. Вошел дежурный. — Проводите гражданку. Пусть отдохнет и покурит. А ко мне пригласите Шарова.

Марьяна вдруг побледнела. Она хотела что-то спросить, но сдержалась и вышла из кабинета.

Шаров оказался высок ростом, худощав, черноволос. «Красивый мужчина», — отметила про себя Кузьмичева. Вот Марьяна и выходила бы за него замуж, денег у него много, наряжал бы как куклу. Шаров тоже разглядывал Ефросинью Викентьевну, машинально отметил ее отнюдь не изысканную стрижку. Избалованный женщинами, готовыми на все ради того, чтоб он красиво стриг и причесывал, он к слабому полу относился чуть презрительно.

— Что вы делали второго сентября? — спросила Ефросинья.

— Второго? Не вспомню.

— Пожалуйста, постарайтесь вспомнить.

— Второго? Это, кажется, был выходной? Вроде ничего. Отдыхал.

— А что вы делали на Киевском вокзале?

— Ах да, ездил на дачу!

— В гости?

— Да, пожалуй. К родственникам.

— В какое место?

— Почему вы об этом меня спрашиваете?

— Видите ли, в этом кабинете вопросы задаю я. Так в какое место вы ездили?

— В Переделкино.

«Билет его, — подумала Кузьмичева. — И рост подходящий».

— А что вы делали пятого сентября?

— Работал.

— С утра?

— Нет, во вторую смену.

— А с утра?

— Спал, я люблю поспать. — И он широко улыбнулся.

— Пятого сентября в начале одиннадцатого вы выходили из подъезда дома, где живет ваша знакомая Марьяна Русакова.

— Я думаю, это ошибка. Меня с кем-то спутали.

— Есть два свидетеля.

— Возможно, я заходил к Марьяне.

— Зачем?

Шаров ухмыльнулся.

— Просто поболтать.

— Но она в это время была на работе.

— Ну… Не застал и ушел.

— А что лежало в портфеле, который вы несли в руках?

— В портфеле? Ах да! Я собирался потом зайти в чистку.

— Зашли?

— Конечно.

— В какую? Адрес? Что сдавали?

— Возле парикмахерской у нас есть чистка.

— Все это мы проверим. Это ваш портфель?

— Я чужого не беру.

— А где он сейчас?

— Да где-то валяется. На работе, кажется.

— В этот день произошло ограбление квартиры Рогожиных, что напротив квартиры Русаковых.

— Уж не хотите ли сказать, что я ограбил эту квартиру? — вызывающе спросил Шаров.

— Хочу. Ключ от нее вам дала Русакова.

— Вранье. Я честный человек.

— Вы какой номер ботинок носите?

— Сорок третий. Хотите мне что-нибудь предложить?

— Не паясничайте. — Она сняла трубку телефона, набрала номер. — Петров! Выясни в химчистке возле парикмахерской, какие вещи сдавал гражданин Шаров пятого сентября.

— Я без квитанции сдавал, меня там знают.

— Кому? — холодно спросила Кузьмичева.

— Не знаю, как ее зовут. Приемщица причесывается у меня. Может побояться сказать, что приняла без квитанции.

Ефросинья Викентьевна снова сняла трубку.

— Петров! Ты еще не уехал? Возможно, что вещи сдавались без квитанции. Так что там было, Шаров?

Шаров нахмурившись сказал:

— Костюм, пальто.

— Костюм и пальто, — повторила Кузьмичева в трубку.

— Так вот, Русакова, — проговорила Ефросинья Викентьевна. — Шаров не отрицает, что в день ограбления, пятого сентября, он заходил к вам утром.

— Ну и что?

— Зачем он мог прийти к вам, если знал, что в это время вы были на работе?

— Откуда я знаю?

— Вы что, поссорились?

— Почему вы так решили?

— Ну после этого случая он перестал провожать вас, бывать у вас.

— Просто так.

— А как к нему попал ваш портфель?

— Какой еще портфель?

— Ну с которым он вышел из подъезда.

— А почему вы решили, что это мой портфель?

— А сапожник Федор Абрамович опознал его.

— Не знаю я ничего… Я на работе в тот день была… Откуда я знаю…

— Но ключ-то у Назаровой вы брали.

Марьяна вдруг разрыдалась. Слезы черными полосами потекли по щекам. Она терла тыльной стороной руки глаза, вздрагивала всем телом.

— Утрите глаза… У вас есть платок?

Марьяна достала из сумки платок. Кузьмичева налила ей в стакан воды. И вспомнила, как так же вот однажды допрашивала женщину, та рыдала, а воду, которую Ефросинья Викентьевна ей дала, выплеснула ей в лицо. Она поежилась от неприятного этого воспоминания. Затем сказала:

— Шаров без вашей помощи не смог бы войти в квартиру. Но был там именно он. Остался след его ботинок, и билет он обронил на электричку. Его видели, когда он выходил после кражи. Он утверждает, что в портфеле были вещи, которые он потом сдал в чистку, но он ничего не сдавал. Как вы думаете, почему он говорит неправду?

— Откуда я знаю, — Марьяна сидела, опустив низко голову.

— Вы ушли на работу, а он остался в вашей квартире… Потом открыл дверь Рогожиных… Взял иконы, деньги, сложил в ваш портфель, оставил у вас дома ключ от квартиры Рогожиных, который вы вечером отнесли Назаровой и положили на место.

— Но я ж в квартиру не ходила.

— Ключ-то вы ему дали?

— А что мне за это будет? — Марьяна подняла опухшее, но почему-то похорошевшее от слез лицо.

«Ну, матушка! — в сердцах подумала Кузьмичева о матери Марьяны. — Как она свою жизнь устроила: по заграницам разъезжает, похвальбой перед дочкой красивой жизнью душу ей отравила. Судить надо таких мамушек».

— Зачем вы это сделали, Марьяна? — спросила она.

— Володя познакомил меня с одной иностранкой… Она у него причесывается. А Тонька всем рассказывает, что у родителей иконы четырнадцатого века… Очень редкие. У нее даже фотографии их есть. Она показывала. Мари зовут эту иностранку. Мы с Володей были у нее в гостях. Она говорит: ах, как хочу такие иконы! Уговорите их продать. Ничего не пожалею. Я говорю, мне ничего не надо, и потом, я знаю: не станут они продавать. А потом Володя говорит: «Мари сказала, что если мы достанем ей иконы, то она сделает так, что нам вызов пришлют, как будто у нас за границей родственники, и тогда мы сможем уехать туда». Володя сказал, что он откроет салон… Я сначала не поверила, но Мари подтвердила, что получим вызов. И сказала, что деньги большие даст. Но я знала, что Рогожины не будут продавать. Ну и тогда…

— Что тогда?

— Я же знала, что у тети Шуры есть ключ… И… Ну вот и все… В конце концов Рогожиным эти иконы и не нужны вовсе… Я не знала, что Володя деньги взял, — это, конечно, нехорошо.

— Деньги плохо, а иконы можно?

— Это ж религия. Одни дураки за них держатся или зарятся на них.

— Это государственное богатство. Рогожин завещал их Третьяковской галерее.

— Что же он сразу не отдал?

— Для него это память о родителях. — Кузьмичева помолчала. — Где же теперь иконы, вы знаете? Шаров отдал их иностранке?

Марьяна энергично покачала головой.

— Нет. Он только показал. Мы вообще-то решили, что если они не подойдут ей, потихоньку вернем их Рогожиным обратно.

— Подошли?

Марьяна кивнула.

— Но Володя сказал: пока вызов не получим, не отдадим. Вообще отдадим перед самым отъездом…

— Так где они?

— Он их спрятал на даче… у родственников.

— В Переделкино?

— Он сказал вам?

Кузьмичева промолчала.

— Скажите, пожалуйста, — Марьяна попыталась улыбнуться, но улыбка получилась жалкая. — Что мне будет? Меня ведь не арестуют?

Ефросинья Викентьевна сидела, опершись локтями на стол, прислонив сжатую в кулачок ладонь к губам.

— Разве вам плохо жилось, Марьяна? — с горечью спросила она.

— Но мне хотелось жить по-настоящему, — жалобно проговорила девушка. — Знаете, чтоб был большой дом, красивая машина, путешествия… А здесь что: скучная работа, старая квартира, плохая мебель, колготки иногда купить не на что…

— На путешествия, дом, машину и за границей нужны деньги.

— Так там знаете как все дешево? Безработный на свое пособие может купить сто водолазок. Мне мама рассказывала. Да и читала я… — Она тяжело вздохнула, поднялась со стула. — Мне можно уйти?

Ефросинья Викентьевна печально посмотрела на нее.

— Вы совершили преступление.

— Ничего я не совершала, — злобно проговорила Марьяна. — Володька брал, он и отвечает… Я законы знаю…

УРОКИ ЛЮБВИ

Город изнывал от жары, необычной для середины сентября. Несмотря на поздний час, в накалившемся за день троллейбусе было душно. У Ефросиньи Викентьевны разболелась голова, и последние две остановки она решила пройти пешком. Тускло освещенные улицы пустынны и неуютны. Из сквера, мимо которого она проходила, раздавалось нестройное пение, бренчали гитары.

«Пьяные», — подумала Ефросинья Викентьевна, ускорила шаг и тут же устыдилась своей трусости. Хотя знала, что одной ей с компанией не сладить, если те вдруг надумают к ней приставать. Затуманенный мозг и безлюдность улицы придают им смелость, а точнее, веру в безнаказанность.

Ефросинья Викентьевна вспомнила вдруг случай, происшедший с ее первой наставницей, полковником Мариной Ивановной Бугриной. Маленькая, хрупкая, она была похожа на знаменитую когда-то артистку Янину Жеймо. Однако, несмотря на ее ангельский вид, перед ней трепетали самые отпетые бандиты. А вот ходить поздно вечером по улицам Марина Ивановна боялась. Однажды, когда она возвращалась домой, ее стали преследовать два показавшиеся ей подозрительными типа. Заметив это, она остановилась и притворилась, что захлебывается от кашля.

Утром смеясь она рассказывала сослуживцам:

— Стою и кашляю. Кашляю и кашляю, аж посинела. Думаю, может, примут за чахоточную. Побоятся заразиться. И в самом деле, остановились, потоптались и повернули назад. А я еще минут пять кашляла.

Ефросинья Викентьевна тогда очень удивилась: начальник следственного отдела и трусиха. В те годы она была очень юна, и работа следователя в ее представлении была окутана романтической дымкой. Но именно тогда она стала вырабатывать в себе характер, который, с ее точки зрения, должен быть у следователя.

Выйдя из лифта, Ефросинья Викентьевна открыла ключом дверь своей квартиры, — в ней темно и тихо. Муж и сын уже спали. Ефросинья Викентьевна туфли сняла в передней и босиком, стараясь ступать бесшумно, прошла в кухню, прикрыла за собой дверь, включила свет.

Вымытая посуда лежала на сушке. Убрать ее Аркадий забыл или заленился. Ефросинья Викентьевна, недовольно покачав головой, поставила тарелки и чашки в шкаф. Она терпеть не могла беспорядок.

На столе стоял термос, возле него записка, накорябанная неразборчивым почерком Аркадия. «Чай горячий, крепкий, сладкий. Целую». Ефросинья Викентьевна улыбнулась. Ей приятна была забота мужа, довольно редкая в те дни, когда она поздно возвращалась с работы. Чаще он злился, хотя тщательно скрывал это от жены. Для Аркадия понятие «семья» значило не только наличие любимой жены и ребенка, но и определенный уклад жизни: вовремя приходить домой с работы, вместе ужинать, вообще всегда быть вместе: на прогулке, в гостях, на отдыхе. Но получалось это, увы, довольно редко.

Ефросинья Викентьевна налила в чашку чай, отхлебнула. Действительно, крепкий, горячий, сладкий. Она пила, поглядывала на записку мужа и думала: почему у врачей такой неразборчивый почерк? Аркадий объясняет это тем, что врачам приходится много и быстро писать, вот почерк и портится. Но Ефросинье Викентьевне это объяснение казалось неубедительным. Ей тоже приходилось много и быстро писать, может быть, даже больше. Но почерк у нее четкий, ведь кому нужны протоколы, которые читаются с трудом.

Ефросинья Викентьевна допила чай, подумала и налила себе еще чашку. Головная боль почти прошла, но напряжение трудного дня не покидало ее, и она чувствовала, что скоро уснуть не удастся. Помимо ее желания, мысли Ефросиньи Викентьевны все время возвращались к лежавшей на пыльном асфальте мертвой девушке. Убийства, с которыми ей приходилось сталкиваться в следственной практике, всегда выбивали ее из колеи. К счастью, случались они не часто. Однако ни разу еще жертвой не было такое юное существо. На вид девушке было лет восемнадцать — двадцать. Ее, видимо, сильно толкнули, она упала и ударилась головой о кусок рельса, непонятно как попавшего в эту подворотню. Убийство могло быть неумышленным, но какое это имело теперь значение для убитой?

— Время работает против нас, — сказал Кузьмичевой следователь прокуратуры Артем Серов, когда они закончили осмотр места происшествия.

Время действительно работало не на них. Следствие сразу застряло на мертвой точке, так как документов при девушке не оказалось, лишь смятый рубль да несколько мелких монет в кармашке модных брюк…

Скрипнула дверь, Ефросинья Викентьевна быстро обернулась. На пороге — Аркадий, босиком и в трусах.

— Полуночница, — начал было он шутливо, но, взглянув на лицо Ефросиньи Викентьевны, осекся. — Что с тобой?

Ефросинья Викентьевна только криво улыбнулась.

— Устала. — Немного помолчав, добавила: — Девушку убили. Совсем молоденькую.

Аркадий сел рядом, положил ладонь ей на руку.

— Не надо. Дать что-нибудь успокоительное?

Ефросинья Викентьевна немного подумала (по возможности она избегала лекарства), потом сказала:

— Пожалуй, дай. Что-то очень уж мне скверно.

Аркадий выдвинул ящик стола, пошарил там и протянул жене таблетку.

— Горячим не запивай. Я тебе сейчас холодной воды налью.

Ефросинья Викентьевна проглотила таблетку и вдруг попросила:

— Дай мне сигарету.

— Сигарету? — удивился Аркадий. — Не выдумывай. Ты не умеешь курить, только раскашляешься и разбудишь Вику. Слушай, Ефросиньюшка, не распускай нервы. Ведь не первый год работаешь, пора привыкнуть.

— К этому нельзя привыкнуть, — печально ответила Ефросинья Викентьевна.

— Другие же привыкают…

— Никто не привыкает… Знаешь, у нее какое-то очень чистое и нежное лицо. Ей бы жить да жить, быть счастливой, рожать детей.

— Убийцу нашли?

Ефросинья Викентьевна покачала головой.

— Мы даже не знаем пока, кто она…

Оба надолго замолчали. Потом Аркадий поднялся со стула.

— Иди ложись. Я дал снотворное, сейчас ты заснешь.

Утром они, как обычно, быстро собирались на работу. Ефросинья Викентьевна кормила Аркадия и сына завтраком и попутно воспитывала Вику.

Викентий третью неделю ходил в первый класс и поэтому очень важничал. Он и так-то был нетороплив, Ефросинье Викентьевне приходилось постоянно подгонять его, а теперь он сделался вовсе невыносимо медлительным. Укладывая в ранец учебники и тетради, он каждую внимательно оглядывал со всех сторон и даже поглаживал, потом дотошно проверял содержимое пенала. Ефросинья Викентьевна наконец не выдержала.

— Ты соберешься когда-нибудь, Вика?

— Соберусь, — ответствовал Викентий.

— У него есть еще семнадцать минут, — сообщил Аркадий, взглянув на часы.

— Какое счастье, что школа рядом, — сказала Ефросинья Викентьевна.

— Счастье! — фыркнул Вика. — Все дети как дети! Ездят на троллейбусе в английскую школу. А ты, чтоб я не ездил, сунула меня в первую попавшую.

— В первую попавшуюся! — возмутилась Ефросинья Викентьевна. — Лучшая школа в районе. И прямо во дворе.

— Ты готов, наконец? — спросил Аркадий. Вика молча кивнул и потянулся за лежавшим на столе яблоком. — Яблоко съешь, когда придешь из школы. Раз готов — топай! А то в самом деле опоздаешь. — Он открыл дверь и выпустил Вику на лестничную клетку. — Не вздумай ехать на лифте! Ножками по лестнице. Хоть какая-то зарядка.

Проблема образования юного Викентия все лето обсуждалась в семье Кузьмичевых. Сам Вика ратовал за английскую школу, которая находилась в трех кварталах от дома. В сущности, он слабо разбирался в преимуществах специализированных учебных заведений. Но почти всех его подружек и приятелей по детскому саду родители отдавали в английские, французские и другие школы. И поэтому ему, естественно, хотелось туда, куда шли остальные ребята. Ефросинья Викентьевна полагала, что изучение иностранного языка не должно быть фетишем, главное, чтоб в школе были хорошие учителя и находилась она близко от дома.

Кроме того, Ефросинья Викентьевна не была уверена в том, что у ее сына есть способности к изучению иностранных языков. А она немало навидалась случаев, когда детей, не справившихся с нагрузкой специализированных школ, отчисляли в обычные, и у многих из них возникал комплекс неполноценности.

А у Аркадия твердой позиции по поводу того, где обучаться Вике, не было. Он поддерживал то жену, то сына, проявляя, с точки зрения Ефросиньи Викентьевны, свойственное ему подчас легкомыслие. В результате сын Вика поступил в обычную среднюю школу.

— Должен тебе сообщить, дорогая моя Ефросинья Викентьевна, — сказал Аркадий, проводив мальчика, — Вика последние два дня проявляет опасную самостоятельность.

— То есть? — спросила Ефросинья Викентьевна, закручивая крышку термоса, куда она только что налила для Вики суп.

— Ты совершенно напрасно возишься с термосом.

— Я не понимаю тебя, — раздраженно заметила Ефросинья Викентьевна. — Объясни толком.

— Вика решил, что он уже вполне самостоятельный человек. И по секрету мне рассказал, что суп из термоса он переливает в кастрюлю, зажигает газ и разогревает его.

— Он же и так горячий!

— Я ж тебе говорю, он решил, что раз ходит в школу, значит, стал взрослым.

— Он подожжет дом, — обреченно проговорила Ефросинья Викентьевна. — Что же делать?

— Перекрыть газ ключом. Спрятать ключ и спички. Только вот куда? Ты сыщик! Придумай, куда спрятать, чтоб этот прохиндей не нашел его.

Ефросинья Викентьевна растерянно оглядывала кухню. Куда? Вот искать — это она умела. А прятать ей как-то не приходилось.

— В банку с крупой, — наконец решила она и засмеялась. — Подпольные миллионеры таким образом прячут драгоценности…

…Рабочий день капитана Кузьмичевой и лейтенанта Петрова начался в кабинете их начальника, полковника Королева.

— Значит, загадочное убийство? — спросил Королев, постукивая по столу незажженной трубкой. Три дня назад он бросил курить.

Ефросинья Викентьевна поглядела на трубку и чуть усмехнулась. Полковник бросал курить чуть не каждый месяц, но выдерживал всего несколько дней. Он стыдился этого слабоволия и поэтому придумал оправдательную теорию: несколько дней без употребления табака полезны для здоровья — легкие за это время совершенно очищаются.

— Загадочного ничего нет, — сухо сообщила Кузьмичева. — Просто пока сплошной туман.

— Но он непременно рассеется, — пробормотал Валентин Петров.

— Какой остроумный молодой человек этот лейтенант Петров, — ехидно заметил Королев. — И когда, по твоим прогнозам, этот туман рассеется? Когда преступники окончательно заметут следы?

— Следов они, увы, не оставили. — Ефросинья Викентьевна бросила на Валентина сердитый взгляд, вечно что-нибудь ляпнет не к месту. — Около двадцати одного часа труп обнаружили два школьника-пятиклассника. Ребята испугались и побежали звонить в милицию. Ничего они не видели, а если видели, не обратили внимания.

— Кто с ними разговаривал? — спросил Королев и достал из ящика коробку с табаком.

— Я разговаривал, — сообщил Валентин. — Убийство произошло в подворотне… Глухая подворотня, ни одно окно туда не выходит. Мальчишки вбежали туда, видят, кто-то лежит, смотрят, девушка.

— Почему они решили, что она мертвая?

— Да они не поняли, мертвая она или живая. Просто странно показалось, лежит, не шевелится… Но благодаря детективам, которых насмотрелись по телевизорам, имеют некоторое представление, как выглядят убитые.

— В это время прохожих почти нет, — заметила Кузьмичева. — Тем более дома в основном заняты учреждениями. Мы приехали быстро… Врач установил, что смерть наступила примерно в двадцать тридцать.

— Люди, с которыми удалось поговорить, ничего не видели. Я сейчас еще разок туда смотаюсь, — сказал Петров. — Может, найду каких-нибудь свидетелей. Самое сложное, что не знаем, кто убитая. И никаких следов на месте преступления.

— Ни окурков, ни трамвайных билетов, — посочувствовал Королев.

— Может быть, это убийство с целью ограбления? — спросила Кузьмичева, скорее всего, самое себя. — Современная молодежь всегда таскает с собой сумки, даже если в них нечего класть. Мода. А девушка, судя по одежде, следовала моде… Но, с другой стороны, перстень, серьги, цепочку с кулоном (все из золота) с девушки не сняли.

— А может, и не было у нее сумочки? — предположил Королев.

Ефросинья Викентьевна пожала плечами.

— Может быть…. А может быть, причина — ревность? Зачем она в эту подворотню зашла? Туда с незнакомым человеком вряд ли кто пойдет… — Кузьмичева вздохнула. — Пока не узнаем, кто она, будем топтаться на месте.

— А если она хотела пройти через этот двор на другую улицу? — спросил Королев.

— Там тупик. Подворотня ведет в узкий дворовый колодец, туда только окна учреждений выходят. Все окна в этот час были темны.

— Заявление об исчезновении девушки еще не поступало?

— Пока нет. А если она приезжая? Там рядом уйма магазинов… Если приезжая, вряд ли близкие так скоро спохватятся…

— Ты, Ефросинья Викентьевна, что-то мрачно настроена…

— Как искать убийцу, когда не знаем пока, кого убили? Никогда у меня такого дела еще не было.

— Одинаковых дел вообще не бывает… Сколько лет работаешь и что, не заметила этого?

— Заметила. Только с такого тупика еще не приходилось начинать.

— Ой ли? Пессимизм — плохой товарищ в работе.

— А ненужный оптимизм тоже помеха, — отпарировала Кузьмичева. — Поверьте мне, товарищ полковник.

Королев рассмеялся. Ему нравилось, как работает Кузьмичева, нравилось и то, что умеет постоять за себя и при случае дать сдачу. Хотя некоторые черты ее характера, например сухость, попытку задавить в себе женственность во имя профессии, он не очень одобрял.

— Согласен, — кивнул Королев, встал со стула и подошел к окну, возле которого в кадке рос огромный фикус.

Валентин тоже поднялся:

— Поеду я туда, пошукаю…

— Ну, ну, — покивал головой Королев, вынул из лежавшей на подоконнике коробки тряпочку и стал протирать листья своего фикуса.

Ефросинья Викентьевна посмотрела на него неодобрительно: нашел время с цветочками развлекаться.

— Когда я был мальчишкой, — сказал Королев, — мы жили вчетвером в пятнадцатиметровой комнате. По тем временам это было даже неплохо. У мамы на подоконнике стоял горшок с фикусом. А когда в отдельную квартиру переезжали, она его детскому саду подарила. А сама фиалки развела. Маленькие такие. Никак понять не могу, почему.

Ефросинья Викентьевна ничего не ответила. Ностальгическую любовь Королева к фикусам она никак не разделяла.

Петров вернулся не очень скоро, но кое-что в клюве он принес. Продавец из табачного ларька, который находился в нескольких метрах от подворотни, где обнаружили труп, рассказал, что когда он, собираясь уходить, закрывал свой киоск, то видел стоявшую рядом девушку. По описанию похожую на убитую: темные короткие волосы, синие брюки, желтая с синим кофта. Судя по всему, она кого-то ждала. Киоскер не обратил внимания, было ли у нее что-нибудь в руках, возле его киоска многие назначают свидания, чего же всех разглядывать? Девушку он запомнил по яркой одежде и еще потому, что стояла она рядом, хотя в лицо, сказал киоскер, он ее вряд ли узнает.

— В общем, негусто, — подвел итог Валентин, рассказав все Кузьмичевой. — Киоскер, в сущности, подтверждает наше предположение, что она кого-то ждала.

— Тоже немало… Значит, в подворотне она оказалась с кем-то, кого знала. Зачем?

Информация, которую раздобыл Валентин, ни на миллиметр не приблизила к цели. Осталось ждать, когда девушку начнут разыскивать.

Однако уже на следующий день около полудня Кузьмичевой позвонил дежурный.

— Товарищ капитан, — сказал он, — здесь пришли заявительницы. Возможно, они могут заинтересовать вас.

— Попросите их подняться ко мне.

Заявительницами, как их назвал дежурный, оказались две студентки педагогического института, Ира Сухова и Оксана Петренко. Обе были несколько смущены, так как не были уверены, что причина, побудившая их прийти, действительно серьезна.

Оксана Петренко, полная девушка с перекинутой на грудь длинной черной косой, встревоженно глядя на Кузьмичеву, сказала:

— Понимаете, дело в том… Маша Постникова, мы все вместе учимся, и, кроме того, мы с Машей снимаем одну квартиру на двоих… Так вот… Маша две ночи не ночевала дома и в институте не появляется… Мы очень беспокоимся.

— А она не такая, — вмешалась Ира Сухова, маленькая, светлая, похожая на юркую белку.

— Что значит не такая? — спросила Ефросинья Викентьевна.

Ира смутилась.

— Я хотела сказать, что Маша не могла не прийти ночевать, не предупредив Оксану. Да ей и ночевать-то не у кого. Родных у нее в Москве нет. А если б она у кого-нибудь из девочек осталась, то почему в институт не пришла?

— Она всегда ночевала дома, — сказала Оксана.

— Давайте по порядку, — попросила Кузьмичева. — Маша Постникова. Вы вместе учитесь. На каком курсе?

— Да, — кивнула Ира. — На четвертом курсе. Вчера после института мы с Оксаной поехали к ней домой, ждали Машу весь вечер. Я даже ночевать осталась. Все ждали, что она появится. Сегодня приходим в институт, опять ее нет. Чего только не передумали и решили: надо обратиться в милицию.

— В милицию, — задумчиво повторила Кузьмичева. — Во что была одета ваша подруга?

— В блузку желтую в синюю полоску и синие «бананы», на ногах — кроссовки.

«Она!» — подумала Ефросинья Викентьевна.

— Сначала мы было подумали, что она спешно уехала в Угорье к родителям, — продолжала Ира. — Может быть, что-нибудь случилось там. Но деньги, документы — все на месте.

— Вы не звонили к родителям?

— Нет, — ответила Оксана. — Сначала хотели, но потом решили раньше времени их не тревожить. Мы в больницы звонили, думали, может, несчастный случай. Но там сказали, что Постникова к ним не поступала.

Ефросинья Викентьевна внимательно поглядела на девушек, потом сказала:

— Дело вот какое. Позавчера погибла девушка, документов при ней не оказалось. А одета она была примерно так, как ваша подруга.

Девушки испуганно переглянулись.

— Попала под машину? — почему-то шепотом спросила Ира.

— Нет. Я попрошу вас поехать со мной в морг для опознания. Сейчас я вызову машину.

— Я боюсь, — пролепетала Ира Сухова.

Оксана возмутилась:

— Как тебе не стыдно?

Возвращаясь из морга, девушки всю дорогу плакали. Впервые в жизни они столкнулись с безжалостностью смерти, и не обычной, естественной, а насильственной. Из жизни ушла их подруга, с которой они сидели за одной партой, ели за одним столом, читали одни и те же книги, смеялись, танцевали, бегали в кино, бассейн… Они были потрясены, увидев мертвое лицо Маши Постниковой.

У себя в кабинете Ефросинья Викентьевна сначала отпоила их валерьянкой, потом сварила крепкий кофе. Когда девушки немного успокоились, она сказала:

— А теперь, девочки, я попрошу вас помочь мне.

— Как же мы можем помочь? — удивилась Ира.

— Мне нужно узнать как можно больше о Машиной жизни. Кто ее друзья, знакомые. Ведь вы, Оксана, жили вместе…

— Мы два года снимаем одну квартиру, — сказала Оксана. — Хозяева уехали на Север… Маша больше всего дружила со мной и с Ирой. Ира в прошлом году даже гостила у Маши в Угорье во время летних каникул. Вообще у нас очень дружная группа.

— А кто-нибудь ухаживал за Машей? Может быть, у нее был с кем-то роман?

— Нет. — Оксана накручивала на палец кончик своей черной косы. — Нет. У нас девичий вуз. Но когда Маша училась в школе, она дружила с одним мальчиком, Сеней Перегудовым. Маша уехала в Москву, а Сеня служил в армии. Они переписывались. Маша говорила, что когда кончит институт и вернется в Угорье, то они с Сеней поженятся.

— А кроме институтских у Маши разве не было друзей?

Оксана покачала головой.

— Нет. Да и знакомых особенно не было. Маша много занималась, любила читать. Она все больше дома сидела.

— А могла Маша в тот вечер с кем-нибудь назначить свидание?

— Она бы сказала! — воскликнула Ира.

— Как сложился у вас тот день, Оксана?

— Как обычно. Встали, позавтракали и отправились в институт. После лекции я поехала к тетке, а Маша сказала, что посидит в читалке. Домой я вернулась около десяти. Маши не было. Я еще удивилась, что она так задержалась. Потом смотрю, сумка ее, с которой она ходит в институт, лежит на диване… Значит, после института она заходила домой и куда-то опять ушла. Я думала, может быть, к Ире, мы ведь недалеко друг от друга живем…

— А вы не позвонили Ире?

— У нас нет телефона. Я легла спать, проснулась утром — Маши нет.

— Если не к Ире, то куда еще она могла пойти? Что говорят ваши однокурсницы?

— Ни у кого она не была и никому не звонила…

— Маша родом из Угорья?

— Да. Это такое курортное местечко. Там ее родители живут. Мама у нее врач, а отец заместитель председателя горисполкома.

— Маша — единственная дочь?

Оксана кивнула.

— Они ее очень любят и балуют. Маша лучше всех одевается на курсе. Но она скромная, никогда не выхваляется. И добрая. Всегда всем делится. И мне и Маше родители, конечно, помогают. На оплату квартиры деньги присылают, посылки, когда оказия бывает. Но Маше больше, чем мне. Когда кто-нибудь из Угорья в Москву приезжает, Маше родители целую коробку всяких консервов присылают, копченую колбасу, конфеты. И она всегда делится.

— С кем же Маша могла назначить встречу?

— Может быть, кто-нибудь приехал из Угорья? — предположила Ира.

— Но как она могла узнать об этом, раз в квартире нет телефона? Как вообще обычно родные сообщали Маше, что кто-то привезет посылку? Письмом?

— Да, — сказала Оксана. — Но кто приезжал, обычно звонил в деканат и оставлял номер телефона. А Маша потом звонила, договаривалась. Но сейчас Маша не ждала никаких посылок. Ведь она только вернулась из Угорья после каникул и сама привезла очень много продуктов…

— А что из себя представляет Сеня Перегудов? — спросила Ефросинья Викентьевна. — Кто-нибудь из вас знаком с ним?

— Я знакома, — сообщила Ира. — Когда я была в Угорье, я один раз видела его, он как раз только что демобилизовался. Симпатичный парень. Он шофером работает. А потом, может быть, в институт на заочный поступит.

— А в Москву Сеня не приезжал?

— Никогда. Маша говорила, что мать у него получает мало, а еще есть сестренка моложе Сени, вот он и вынужден работать.

— Неужели у Маши в Москве нет знакомых мужчин? — спросила Кузьмичева.

— Ну почему же, — проговорила Оксана. — Есть, конечно. Но она ни с кем не дружила и никто за ней не ухаживал.

— Может, кто-то таит на нее обиду, что она не ответила взаимностью?

— Я бы знала… Но нет! У Маши со всеми ребятами просто товарищеские отношения.

— Ой! — воскликнула Ира. — Я вот что вспомнила. Маша мне говорила, что кто-то из знакомых в Угорье попросил ее купить такую розовую шерсть на кофточку, как у меня. Она купила, Оксана?

— Не знаю, — растерянно ответила Оксана. — Ты ведь знаешь, я вязать не умею и в шерсти ничего не понимаю. Она могла про шерсть и не сказать…

Ира задумалась, припоминая.

— Точно… Кто-то должен был приехать из Угорья.

Оксана укоризненно посмотрела на подругу.

— Ира, ну какое ко всему, что произошло, может иметь отношение моток шерсти? Ты только подумай!

— Маша часто писала родителям? — спросила Кузьмичева.

— Раз в неделю обязательно. И они ей часто писали. Главным образом мама. А отец делал смешные приписки и что-нибудь рисовал, — ответила Оксана.

— Она хранила письма?

Оксана кивнула.

— Да, кстати… Хотя вряд ли это имеет значение. Маша перед отъездом поссорилась с Сеней. И очень переживала.

— Из-за чего? — спросила Ефросинья Викентьевна.

— Я как-то толком и не поняла. Маша сказала, что он недобро отозвался о ее отце. Она даже плакала. Потому что Маша просто молится на отца. И с тех пор как Маша вернулась в Москву, Сеня не прислал ей ни одного письма. Правда, он и так не очень часто писал.

Кузьмичева помолчала, потом сказала:

— Нам понадобятся письма, которые получала Маша, и ее документы. Оксана, с вами поедет лейтенант Петров Валентин Макарович. Сейчас я вас с ним познакомлю. — И Ефросинья Викентьевна сняла трубку.

Лейтенант Петров шумно распахнул дверь и с победительным видом вошел в кабинет Кузьмичевой. Она посмотрела на него и улыбнулась. До чего же он походил на молоденького петушка: длинноногий, лохматая голова на тонкой шейке и весь какой-то угловатый. «Двадцать шесть лет, совсем еще мальчишка», — с завистью подумала Ефросинья Викентьевна. Себя она уже не считала молодой, так как была старше Валентина на целых одиннадцать лет.

— Угости кофейком, а, Ефросинья Викентьевна! Устал как собака, — весело сказал Петров, отнюдь не выглядевший усталым.

— А заработал кофе-то? — спросила Кузьмичева, доставая из ящика кипятильник и небольшую турку. Ей нравилось работать с Валентином. За четыре года, которые прошли после окончания им университета, он сделал определенные успехи. Вначале-то был совсем несмышленыш, делал ошибку за ошибкой, но Кузьмичева терпеливо учила его, и теперь он иной раз высказывал столь деловые мысли, что постепенно она начала даже немного гордиться им.

— Еще как заработал, — несколько хвастливо сообщил Валентин. — Еще как заработал, мой капитан! — Он уселся на свое любимое место у окна. — Я выяснил, что в день убийства в деканат звонил мужчина, просил передать Маше Постниковой, чтоб она позвонила ему, и оставил номер телефона.

— Кто это был? — взволнованно спросила Ефросинья Викентьевна.

— Неизвестно. Секретарша записала номер телефона на листок бумаги и отдала его Постниковой.

— Тоже мне информация, — разочарованно произнесла Ефросинья Викентьевна, наливая в чашку кофе. — Фамилию она не запомнила?

— Нет. Утверждает, что голос был красивый и вежливый.

— Сахара сегодня нет, — сообщила Кузьмичева и подвинула чашку к краю стола.

— Плохо, мой капитан, — заметил Валентин, очень любивший сладкое. — Мозговой аппарат надо постоянно подкармливать.

Ефросинья Викентьевна осуждающе поглядела на него.

— Есть еще кое-что, — сообщил Петров, взял чашку и вернулся к окну. — Одна из однокурсниц слышала, как Маша разговаривала с кем-то по телефону-автомату из вестибюля института. Она тоже подошла к телефону, Маша разговор уже кончала. Она не прислушивалась особенно, но поняла, что Маша с кем-то договорилась о встрече и что-то говорила о шерсти…

— Во сколько это было?

— Около пяти…

Ефросинья Викентьевна задумалась.

— А что дали письма? — спросил Валентин. — Между прочим, я бы еще чашечку кофе выпил.

— Налей! Там немножко осталось. Письма… Интересного, пожалуй, ничего. Подруги писали в основном о том, кто в кого влюбился, кто с кем поссорился. Чепуха, в общем. Обычное девичье щебетание. В общем-то, я ничего особенного не ждала. Письма Перегудова совсем короткие. Он явно не мастер эпистолярного стиля. Но каждое кончается словами «очень скучаю, жду, целую». А вот от матери письма…

— Что в них?

— Она часто посылала дочери посылки со знакомыми, которые ездили в Москву. — Ефросинья Викентьевна достала из стола листок бумаги. — Гляди. Я выписала все имена людей, которые встречались в Москве с Машей. В основном здесь имена и отчества или даже: «тетя Лена», «дядя Саша»… Видимо, хорошие знакомые… Но есть и несколько фамилий.

— А где они останавливались в Москве?

— Судя по письмам, чаще всего в гостинице «Россия». В «Россию» я позвонил: в сентябре никто из людей, носящих эти фамилии, у них не останавливался…

— Как бы то ни было, но дело с мертвой точки сдвинулось, — заметил Валентин.

— И ты хочешь сказать, что туман рассеивается? — ехидно спросила Кузьмичева.

— В какой-то степени, — не очень уверенно проговорил Петров.

— Если бы! — воскликнула Ефросинья Викентьевна. — Твоими устами да мед бы пить! С момента убийства прошло более сорока часов. А что мы выяснили? Только личность убитой.

— Уже немало!

— Ну что ты говоришь, Валентин Макарович, — с сердцем сказала Кузьмичева. — А если б у нее паспорт в кармане лежал?

— Но он же не лежал, — невозмутимо ответил Петров. — Ну чего ты кипятишься? Мы знаем, что Маша была девушка скромная, с первым попавшимся в подворотню не пошла бы. Украшения у нее не сняли… Значит, это убийство не с целью ограбления. Знаем, что незадолго до убийства она назначила с кем-то встречу. Скорее всего с человеком, который звонил в деканат.

— Тебя послушать, так мы просто ужас как много знаем…

— А может, она влюбилась и скрыла это от подруг? Может, у них ссора произошла? И он ее ударил. А она не удержалась на ногах и стукнулась головой об этот рельс… В сущности, убийство случайное…

Кузьмичева с интересом посмотрела на Петрова и покачала головой то ли осуждающе, то ли удивленно.

Перед уходом с работы Кузьмичева позвонила домой. Подошел Викентий.

— Что поделываешь? — спросила Ефросинья Викентьевна.

— Играю в шашки с Приятелем.

— И кто же выигрывает?

Уловив в голосе матери насмешку, Викентий недовольно запыхтел в трубку.

Приятелем звали большого толстого кота, которого совсем крохотным Аркадий с Викой подобрали на улице. У Ефросиньи Викентьевны отношения с котом были весьма напряженные, а вот Аркадия и Вику он обожал, если, конечно, кот может кого-нибудь обожать. Едва Вика садился за уроки, он тотчас же вспрыгивал на стол и разваливался рядом с тетрадкой, наблюдая, как мальчик рисует или пишет. Вика разговаривал с ним, а Приятель глядел на него, сладко жмурясь и мурлыкая. Однако, заслышав шаги Ефросиньи Викентьевны, он молниеносно спрыгивал со стола и сворачивался клубком у ног Вики.

В принципе Ефросинья Викентьевна любила животных, но то, что сын чуть не целовался со своим котом, клал его к себе в постель, вызывало опасения, что мальчик подцепит от него или глисты, или еще какую-нибудь гадость.

На этот раз Ефросинья Викентьевна застала своего сына и Приятеля сидящими на полу. Напротив, на детском стульчике, восседала двухлетняя Клавдия, упитанная краснощекая девица со жгуче-черными очами. Именно очами, а не глазами.

— О! — обрадовалась Ефросинья Викентьевна. — А у нас, оказывается, гостья! Здравствуй, Клавдия!

— Здравствуйте! — громко ответила Клавдия. Говорила она басом. Дочь любимой подруги Ефросиньи Викентьевны совсем не была похожа на своих сухопарых родителей.

— Откуда она взялась, Вика? — спросила Ефросинья Викентьевна.

— Нюра привезла. Сказала: «На полчасика». У них с дядей Костей билеты в театр на спектакль «Дефицитный». А тетя Тома на собрании застряла. Сейчас приедет, уже звонила. Нюра велела мне Клавдию нянчить.

— Не надо меня нянчить, — заявила Клавдия. — Я не маленькая.

И слезла со стула.

— Мам, — сказал Вика, — жарко как! Можно мы пойдем погуляем?

— Еще чего!

— А чего?

Ефросинья Викентьевна засмеялась, взяла Клавдию на руки, поцеловала в красную тугую щечку.

— Ах ты, моя толстоморденькая, умница моя, красавица. — Клавдия любила, когда ее хвалили и целовали, и от удовольствия закрыла глаза.

Ефросинья Викентьевна присела на диван, посадила Клавдию на колени, а Викентий примостился рядом. Приятель на всякий случай отошел подальше и развалился у порога, щуря зеленые глаза, изображая всем своим видом обиду: «Пришла, мол, тут и все испортила».

— Чем займемся? — спросила Ефросинья Викентьевна у детей.

В передней хлопнула дверь, раздался веселый голос Аркадия:

— Ау, кто дома?

— Все дома, папа, все! — закричал Вика, подпрыгивая на диване.

— Какая идиллическая картина! — воскликнул Аркадий, входя в комнату. — Давайте я вас сфотографирую.

— Фотографируй, — разрешила Ефросинья Викентьевна.

Аркадий уже раскрыл фотоаппарат, который почему-то всегда оказывался у него под рукой.

— Посади рядом со мной Приятеля, — посоветовала Ефросинья Викентьевна. — Потом будешь всем показывать карточку, и все поймут, что твоя жена вполне женственная женщина, а вовсе не фельдфебель в юбке, как некоторые про меня говорят.

— Кто это так говорит? — недовольно спросил Аркадий. Однако взял в руки кота и попытался посадить его на диван рядом с женой. Но кот фыркнул и вырвался. Он совершенно не желал находиться рядом с Ефросиньей Викентьевной. — Кто так говорит, интересно?

Ефросинья Викентьевна неопределенно пожала плечами.

— Сам знаешь — кто! — Конечно, она имела в виду старшую медсестру Танечку, которая работала у Аркадия в отделении невропатологии. И, как досконально было известно Ефросинье Викентьевне, кокетничала с ее мужем, а про нее распускала слухи, что она сухарь и недостойна Аркадия. Ох и ревновала Ефросинья Викентьевна своего мужа к красивой Танечке! Аркадий и представить себе не мог, что его жена может ревновать, потому что он считал, что его Фрося в некотором роде немножко суховата, что, впрочем, вовсе не мешало ему любить ее.

— Готово! — сообщил Аркадий, несколько раз щелкнув затвором фотоаппарата. — Все свободны! Корми меня, жена! Я голодный.

— Потерпишь. — Ефросинья Викентьевна с сожалением пересадила Клавдию на диван. Ах, как хотелось ей иметь кроме Вики такую славную дочку. Но разве это возможно при ее работе? — Сначала я детей покормлю.

— А разве вместе нельзя?

— Нельзя! У меня сегодня плов. Клавдия тоже просить начнет, а ей нельзя.

— Можно! — заявила Клавдия. — Давай плов.

— Удивительное дело, — сказала Ефросинья Викентьевна, направляясь с Аркадием в кухню. — Вика и Клавдия ни в каком родстве не состоят, а обжоры оба отменные.

— У них духовное родство.

— Набивать пузо — это, по-твоему, духовность?

Аркадий рассмеялся.

— Между прочим, я сейчас встретил одного одноклассника Вики и узнал кое-что интересное о нашем сыне.

— И что же? — спросила Ефросинья Викентьевна, ставя на плиту кастрюли.

— Одноклассника зовут Петя. Ну мы разговорились о том о сем…

— С какой стати ты вдруг разговорился с Викиным одноклассником?

— Да ты его знаешь. Они из одного детского сада.

— Ах, Петя Бачило! Знаю, синеглазенький такой.

— Во-во! Так вот, оказывается, когда в буфете на завтрак дают булочку, наш сын съедает не только свою, но и Петину, и еще чьи-то…

— Что? — Ефросинья Викентьевна резко обернулась.

— Не волнуйся. Без спросу он не берет. Он все делает по принципу одного героя Зощенко, который говорил: «Разрешите, я докушаю?» Многие ребята не любят булочек…

— А Петя, выходит, ябеда?

— Наоборот. Он просил меня об одолжении: не говорить его маме, что он свои булочки скармливает Вике. А то ему попадет.

— Ай да Вика! Ну я ему задам!

— Попробуй только! Тогда я ничего не буду тебе рассказывать. Это же тайна! Ты выдашь Петю, который мне ее доверил. Уж как-нибудь я эту тему сам с ним проработаю.

— Какой канцелярский подход к воспитанию ребенка! — поморщилась Ефросинья Викентьевна. — Веди детей. Все готово.

Накормив детей и мужа, Ефросинья Викентьевна оставила Аркадия на кухне мыть посуду, потому что это была его обязанность, а сама пошла в комнату, пообещав Клавдии почитать сказку. Но едва они выбрали книжку и уселись на диван, как пришла Тамара Леонидовна, тетка подруги Нюры и бабушка Клавдии.

Вика очень любил тетю Тому и сразу же полез к ней целоваться. Но Клавдия отпихнула его и сказала своим басом:

— Не тр-рогай мою бабушку. А то как дам!

— Клавдия! — строго заметила тетя Тома. — Не хами!

Клавдия была ревнива и оберегала от Вики свою личную собственность, коей считала бабушку.

— Как вела себя наша барышня? — спросила Тамара Леонидовна.

— Прекрасно! Ты чего это вдруг надулась, Клавдия? — спросила у девочки Ефросинья Викентьевна.

— Не замай! — проговорила Клавдия.

— Выраженьице! — Тетя Тома покачала головой. — А все от Нюрки. Докторскую защищает скоро, а жаргон как у дворника.

— Зачем это вы профессию, тетя Тома, оскорбляете? — засмеялся Аркадий. — Дворник нынче редкость. Его скоро в Красную книгу занесут.

— Ладно тебе! — Тетя Тома поправила свое старомодное пенсне и брошку у воротника блузки. — Пошли, Клавдия, и спасибо за приют.

— Давайте я ее на руках отнесу, — предложил Аркадий.

— Не надо. Пусть ножками ходит. При таких родителях надо сызмальства учиться преодолевать трудности. Дай бог мне еще несколько годков пожить и девочку на ноги поставить. А то ведь они готовы были ее еще в пеленках с собой по экспедициям таскать.

— Чем это они вас так разгневали? — смеясь спросила Ефросинья Викентьевна. Она ни капли не верила недовольной воркотне тети Томы.

— Разгневаешься! Это ведь надо придумать: Клавдию Вике подбросить! Ведь знали, что у меня конференция, я задержусь, а подвернулись билеты в театр, и ребенка побоку. Родители называется! Один ветер в голове.

— Тетя Тома, но Клавдия меня слушается. Я уже три раза ее нянчил. — Вика попытался заступиться за Нюру и дядю Костю.

— Никого она не слушается!

— Но им же надо было идти в театр!

— Вика! — строго сказала Ефросинья Викентьевна. — Не встревай! Разве ты не видишь, что тетя Тома шутит!

Конечно, Тамара Леонидовна только делала вид, что сердится на племянницу. На самом деле она гордилась ею: в тридцать семь лет почти доктор геологических наук. Нюра и Ефросинья были для тети Томы эталоном современных молодых женщин.

— Ну что ж, Клавдия? — спросила тетя Тома. — Пойдем, наконец?

Но Клавдия не двинулась с места, потом протянула руки Аркадию и потребовала:

— Неси!

— Характер! — сварливо заметила Тамара Леонидовна. — Весь в мамочку. Послал бог родственничков.

— Что ты с собой сделал, скажи на милость? — Капитан Кузьмичева неодобрительно оглядывала Валентина. Судя по всему, с утра он побывал в парикмахерской.

— Нравится? — ухмыльнулся Валентин. — То, что ты видишь сейчас у меня на голове, называется «остромодная» стрижка.

— Какой болван придумал это выражение — «остромодная»? Я бы ему суток десять дала, чтобы не уродовал язык. Ну зачем ты позволил издеваться над собой?

— Сама сказала, что я с моими лохмами похож на молодого петуха. А оперативный работник не должен быть похож на петуха. Даже молодого.

Ефросинья Викентьевна покачала головой.

— Хорош! По-моему, тебе надо купить тюбетейку и носить ее, пока не отрастут волосы.

— Еще чего! Я за стрижку четыре с лишним рубчика отдал, а если еще тюбетейку покупать — это какие же будут расходы!

Ефросинья Викентьевна рассмеялась.

— А столько вся твоя голова не стоит!.. Я еще раз перечитала письмо матери Маши Постниковой. Ты ведь знаешь мою дурацкую привычку все считать?

— Почему же дурацкую? Королев называет это «ухватистостью». В хорошем причем смысле.

— Не льсти! Я вот на что обратила внимание: Постникова очень часто посылала дочери посылки, в письмах предупреждала об этом и всегда перечисляла, что посылает… Я посчитала: получилось, что за три года она послала 76 банок тушенки, 49 банок икры, 52 банки креветок и крабов, 36 банок ветчины, языка. Ну и еще кое-какие дефицитные консервы.

— Ого! — присвистнул Валентин.

— В свободной продаже эти продукты не бывают. Где она брала столько? А с другой стороны, к убийству это вроде никакого отношения не имеет. Но не натолкнулись ли мы еще на что-то?

— Нам бы с убийством сначала разобраться, иначе Королев с нас головы поснимает.

— Это верно, — вздохнула Кузьмичева. — Какие у тебя новости?

— Парни — знакомые Маши — все ребята приличные. Ни с кем никаких конфликтов пока не обнаружено.

— Надо продолжать отрабатывать связи Постниковой. Я думаю, ты будешь это делать в Москве, а я поеду в Угорье.

— Почему ты все на Угорье тянешь? Считаешь, что убийца приехал оттуда? Но ведь Маша все лето была в Угорье, и если кто задумал ее убить, зачем надо делать это в Москве?

— Не тяну я на Угорье… Но ведь кто-то позвонил в институт и оставил номер телефона.

— Убийца не станет оставлять такой след.

— Я понимаю, что ты, Валя, прав. В чем-то прав, — поправилась Кузьмичева. — Так некстати все… У Вики только начался учебный год…

В аэропорту Угорья Кузьмичеву встречал начальник местного УВД майор Синицын, высокий, смуглый, с пышными рыжими усами, придававшими его лицу веселый и добродушный вид. Впрочем, по характеру он и оказался веселым и добродушным человеком.

— Капитан Кузьмичева? — окликнул он Ефросинью Викентьевну, когда она сошла с трапа.

— Да! — ответила она.

— Майор Синицын Яков Алексеевич. Позвольте ваш чемоданчик. А еще багаж будет?

— Нет. А как вы меня узнали?

— Вычислил, — засмеялся Синицын. — Мы с вами в Москве на одном совещании встречались. Точнее, вы выступали там, года три назад. А красивые женщины запоминаются.

Ефросинья Викентьевна так смутилась, что даже покраснела. Давно, с тех пор как она стала работать следователем, она взяла за правило никак не выделяться — ни внешностью, ни одеждой. Она никогда не употребляла косметики, носила строгие, неяркие блузки и платья. Аркадий говорил, что она «монашествует», а любимая подруга Нюра подвергала насмешкам, утверждая, что женщина при любой профессии прежде всего должна оставаться женщиной. Сама она любила экстравагантные туалеты и утверждала, что способна совершать экстравагантные поступки.

Синицын усадил Кузьмичеву в «Жигули», сам сел за руль, включил зажигание.

— А вы водите машину, Ефросинья Викентьевна?

— Права у меня есть, а практика очень маленькая. Скажите, Яков Алексеевич, вы Постниковых знаете?

— А как же! Зампред! И, кроме того, мой сын учился в одном классе с их дочерью.

— У вас такой взрослый сын?

Синицын засмеялся.

— Вот дети и выдают наш возраст. По правде говоря, я женился, едва мне стукнуло восемнадцать лет, а парень родился — еще и девятнадцати не было. Красивые у нас здесь места?

— Очень.

— Сейчас я вас в гостиницу завезу, устраивайтесь, отдыхайте. А через часок заеду, пообедаем, потом город покажу.

— Ох, майор! — улыбнулась Кузьмичева. — Не соблазняйте. Я ведь не в гости приехала, а работать. И времени у меня в обрез. Заедем в гостиницу и сразу к вам. Хорошо?

— Добре, — согласился Синицын. У него тоже не было времени выступать в качестве гида. Угорье — городок небольшой, но курортный, и в сезон здесь приезжих раз в десять больше, чем коренных жителей.

В управлении милиции Кузьмичевой отвели небольшой кабинет, хозяин которого находился в отпуске. Ефросинья Викентьевна быстро обжила его: положила в ящик стола кипятильник, пачку чая, баночку кофе — вещи, без которых она никак не могла обходиться. И еще сигареты — для особо нервных своих собеседников.

— Постниковы улетели в Москву, — сообщил Синицын. — Они решили тело кремировать там, а урну захоронить потом в Угорье. Ужасная история. Маша была славная девушка.

— Если ваш сын учился в одном классе с Машей, то, возможно, вы знаете Семена Перегудова.

— Конечно.

— Надо выяснить, не выезжал ли Перегудов в Москву 14—16 сентября.

— И выяснять нечего. Как раз пятнадцатого вечером, в день убийства, я его на улице встретил, и мы с ним про футбол поболтали. Живем-то рядом.

— Значит, у Перегудова полное алиби? — задумчиво сказала Кузьмичева. — Вот какая у меня к вам просьба, Яков Алексеевич. Я познакомилась с письмами Постниковой, там упоминается ряд имен. Надо бы выяснить, кто эти люди, — Кузьмичева достала из папки листок бумаги.

— Имена и отчества, — констатировал Синицын. — Задачка! Впрочем, это, вероятно, знакомые Постниковых. Сейчас поручу побыстрее это выяснить.

— В Москве пока устанавливают, кто из жителей Угорья останавливался 15—16 сентября в гостиницах города.

— Думаете, убийца из Угорья?

— Не знаю, — честно сказала Кузьмичева. — У нас есть только один факт. В день убийства кто-то звонил в деканат и оставил для Маши телефон.

— Почему вы думаете, что человек был из Угорья? — спросил Синицын.

— В деканате разрешают звонить только в случаях, когда кто-то приезжает из другого города и нет иной возможности сообщить о приезде… И второе: в тот день Маша кому-то звонила, договорилась о встрече. Негусто, как видите. И очень важно узнать, кто был этот человек.

— Понимаю, — кивнул Синицын. Он вышел из кабинета и вскоре вернулся.

— Пройдите ко мне, Ефросинья Викентьевна. Вас Москва вызывает.

Звонил лейтенант Петров.

— Как погода? — спросил он.

— Прохладнее, чем в Москве.

— Завидую… Хотя завтра обещают похолодание. Значит, так: 15 и 16 сентября в гостиницах Москвы проживало три жителя Угорья. Пиши фамилии.

— Диктуй. Спасибо. Позвони вечером ко мне домой, скажи, что долетела.

— Будет сделано, мой капитан!

Кузьмичева положила трубку и пошла к себе. Достала свой список и тот, что продиктовал Петров, стала сличать.

В письме Постниковой несколько раз упоминался Леонид Владимирович. А в гостинице «Россия» с четырнадцатого сентября проживал Кирпичников Леонид Владимирович, директор Курортторга Угорья.

Ефросинья Викентьевна поднялась из-за стола и пошла к Синицыну.

— Яков Алексеевич, — сказала она. — Директор Курортторга Кирпичников был в это время в Москве. А Постников в письмах часто поминает Леонида Владимировича.

— Они в одном доме живут.

— А сейчас он где?

— Выясним, — Синицын снял трубку, набрал номер телефона. — Приветствую, Сергей Иванович. Майор Синицын, так точно. А шеф ваш еще в Москве? Ага, спасибо.

Синицын положил трубку, улыбнулся.

— Вечерним рейсом возвращается. Давайте пообедаем, пока вам ребята готовят справку. Как вы насчет обеда?

— Очень положительно. Но сначала мне надо сообщить в Москву, что Кирпичников знаком с Постниковыми.

Получив это известие, лейтенант Петров отправился в гостиницу «Россия». Там он выяснил, что пятнадцатого сентября Кирпичников принимал гостей. Он заказал пропуска Антонову П. А., Ворожейкину А. Ю. и… Постниковой М. И. Все они пропуска получили. Правда, данных о том, во сколько ушли, не было.

Сначала Валентин хотел бежать на работу, чтоб немедленно позвонить в Угорье и сообщить эту новость Кузьмичевой. Но подумав, решил, что раз он находится в гостинице, то имеет смысл поговорить с дежурной по этажу. Однако оказалось, что Алиса Новак, дежурившая в тот день, только что закончила смену и ушла домой. Жила она недалеко, на улице Богдана Хмельницкого, и Валентин отправился туда пешком.

Дом он нашел сразу, поднялся на древнем дребезжащем лифте на четвертый этаж и остановился в раздумье перед обитой обшарпанной клеенкой дверью, рядом с которой было двенадцать звонков, и под каждым табличка с фамилией владельца. Однако фамилии Новак он не нашел. Подумав, Петров нажал верхнюю кнопку. Дверь отворилась сразу, словно кто-то поджидал за нею. Коридор освещался тусклой лампочкой, висевшей где-то высоко под потолком, и Петров не сразу разглядел стоявшего перед ним человека.

— Извините, — вежливо сказал он. — Здесь проживает Алиса Егоровна Новак?

— Здесь. Входите. — Щелкнул, выключатель, и на стене ярко вспыхнуло бра. Валентин увидел молодого мужчину в спортивном костюме и смешной кепочке с длинным оранжевым козырьком.

— Я не нашел фамилии на табличках и поэтому позвонил в первый попавшийся звонок, — проговорил Петров.

— Когда разводятся с мужьями, надо обратно брать девичью фамилию. Алиса дома. Я ее брат. А вы кто?

— Я из милиции. Мне необходимо поговорить с ней.

— Покажите удостоверение, — потребовал мужчина. — А то под видом милиции какой-нибудь дружок ее мужа припрется.

Валентин полез в карман за удостоверением, но мужчина засмеялся и удержал его руку.

— Не надо. Вижу, что не дружок. Те все пьянь-рвань. Проходите. — Он толкнул ближайшую дверь. — Алиса, к тебе пришли. Ну бывайте, а то я на работу опаздываю.

Валентин вошел в огромную комнату, которая сначала показалась ему пустой. Потом он сообразил, что просто в ней очень мало мебели. Две тахты в разных углах, стол, небольшая стенка, телевизор, два кресла. Один угол был отгорожен старинной, с выцветшей материей ширмой. Алиса, одетая в короткий розовый сарафан, подметала пол. При виде Валентина она выпрямилась.

— Ох! Извините, — улыбнулась она. — Я не при параде.

— Это вы меня извините. Незваный гость… Я из милиции. Лейтенант Петров Валентин Макарович. А вы Алиса Егоровна будете?

— Ага. Только зовите меня просто Алисой. Садитесь в кресло.

Валентин сел, Алиса присела напротив, положив веник на колени.

— С Петькой что-нибудь случилось? — спросила она.

— С Петькой? А кто это Петька?

— Значит, не с ним. Петька — это мой бывший муж. Пьяница и хулиган. Уже официально развелась с ним, а он все вяжется. А, черт с ним.

— Какая у вас огромная комната, — оглядываясь, заметил Валентин.

— Ага, — согласилась Алиса, — как вокзал. Сорок пять метров. И разгородить нельзя — одно окно. В квартире до революции какой-то барин жил. А в этой комнате у него библиотека была. Окно он замуровал, чтоб свет не вредил книгам. Ну не глупость? А теперь попробуй размуруй их! Так и живем. Меняться с нами никто не хочет, на очередь не ставят, в кооператив не принимают. Ужас! — И Алиса засмеялась.

— Проблема! — согласился Валентин. Он понял, что квартирный вопрос — любимая тема Алисы и, если ее не поменять, говорить об это она может до бесконечности.

— У меня, Алиса, вот какой вопрос к вам.

— Вся внимание. — Алиса сняла с колен веник, поставила рядом с собой, прислонив его к креслу.

— Вы дежурили пятнадцатого сентября.

— Дежурила. Все вроде было спокойно. Или я чего-нибудь не заметила?

— А это мы сейчас выясним. В номере 525 жил Кирпичников Леонид Владимирович.

— Ой, их столько живет! Разве все фамилии упомнишь! Как выглядит-то?

— Пока не знаю, — честно признался Валентин. — Знаю, что у него были гости — два мужчины и девушка. Но, кроме фамилий, ничего о них не знаю.

Алиса почему-то снова засмеялась. Валентин смутился.

— Почему вы смеетесь?

— Я думала, что милиция все знает.

— Если б знала, я б у вас тут не сидел.

— Не сердитесь, — попросила Алиса.

Валентин пожал плечами.

— Чего ж сердиться-то? Может быть, вы запомнили девушку. Кофточка желтая с синим и синие брюки. Коротко стриженная.

— Девушку помню! — обрадованно воскликнула Алиса. — Роскошно упакована!

— Что? — не понял Петров.

— Ну так теперь говорят про тех, кто модно одет.

— С кем она пришла?

— Одна… Я еще обратила внимание, что она шла как к себе домой. Обычно гости спрашивают, в какую сторону, или как-то робко идут. А она очень уверенная, видно, не впервые в этой гостинице. Я еще подумала, что, может, она из этих, ну которые развлекаться к мужчинам ходят. Но лицо у нее не такое: не накрашенная, чистенькая. И почему-то очень быстро вернулась обратно. Чуть не бежала по коридору, и лицо какое-то, заплаканное, что ли. Я еще удивилась: буквально минут пять прошло.

— А вы не спросили ее, в какой она шла номер?

— Спросила. Но, честно говоря, не помню, какой она назвала номер… Ведь столько людей за день проходит. Ой, стойте, вспомнила я этого из 525-го номера. Высокий, седой, французским одеколоном надушен. Он еще все время мне говорил, что я похожа на мулатку. А какая же я мулатка, если у меня волосы рыжие, — Алиса фыркнула. — Точно из пятьсот двадцать пятого он. Два мужчины к нему приходили.

— А кто раньше пришел — девушка или мужчины?

— Мужчины раньше. Намного раньше. — Алиса нахмурилась, припоминая. — А когда они ушли, я не заметила. Потом и седой ушел.

— Во сколько это было, не можете вспомнить?

— Я не смотрела на часы. Радио у меня было включено, как раз Пугачева пела. Около девяти, наверное.

— А когда вернулся?

— По-моему, довольно скоро.

Валентин полез в карман, достал пачку фотографий, разложил на журнальном столике.

— Посмотрите внимательно. Среди этих девушек нет той, что приходила вечером пятнадцатого сентября в гостиницу?

Алиса наклонилась, разглядывая фотографии. Потом взяла одну из них в руки.

— Вот она.

На фотографии была Маша Постникова.

— Итак, порассуждаем, — проговорил Королев, дымя сигарой. — Как сообщила Кузьмичева, Кирпичников не отрицает, что он звонил в деканат и оставил для Маши номер телефона. Встретиться с Машей его просила дочка, чтобы взять купленную шерсть. Маша позвонила ему, обещала прийти в гостиницу. Он заказал ей пропуск, но она не пришла. А дежурная утверждает обратное — Маша приходила.

— При странных обстоятельствах, — заметил лейтенант Петров.

— Ну, допустим. Пришла веселая, ушла расстроенная. На что-то обиделась?

— Похоже на то. А вот были ли у Кирпичникова гости в то время, когда пришла Маша, дежурная вспомнить не могла.

— А были у него, как ты говоришь, сотрудники министерства?

— Не совсем так. Антипов — заместитель начальника главка, а Ворожейкин — тренер по теннису.

— Модная профессия… Говорят, любители за то, чтоб часок поиграть с тренером, по десятке ему платят. Не слыхал?

— Я в теннис не играю!

— Надо бы как-то деликатно поговорить с обоими. Повод нужен, конечно. Ну, например, в гостинице произошла кража. Не обратили ли они на что-нибудь внимание?.. Поговорить с ними надо срочно, и нельзя допустить, чтоб они сговорились. — Королев затянулся своей сигарой.

— Алла Пугачева в тот вечер пела по радио в 20 часов 6 минут, — сообщил Валентин. — Справка получена в программной дирекции радио. А от гостиницы, до подворотни пятнадцать минут хода.

— Нравится вам с Кузьмичевой версия, что Кирпичников причастен к убийству Маши. Но ведь нелогично. Зачем директору Курортторга убивать подругу своей дочери?

— Разве в расследовании все сразу выглядит логично? — спросил Валентин, захлопывая блокнот, в котором он нарисовал зеленым фломастером трех злющих котов.

— Не всегда, — согласился Королев.

Решили, что с Ворожейкиным встретится капитан Голобородько, а Валя Петров поехал в министерство, чтоб поговорить с Павлом Андреевичем Антиповым.

Кабинет Антипова был отделан деревянными панелями, обставлен красивой современной мебелью, среди которой щупленький, невзрачный хозяин как-то терялся или, как сказала бы о нем Кузьмичева, «не вписывался в интерьер». Однако, несмотря на свою непримечательную внешность, Антипов был мужик умный и хваткий — с ним считались и подчиненные и руководство.

— Чем обязан? — спросил Антипов и, улыбнувшись, добавил: — Никогда не имел дела с уголовным розыском.

— Мы беседуем со всеми, кто пятнадцатого сентября был в гостинице «Россия». Там совершена кража.

Антипов удивленно приподнял беленькие брови, усмехнулся:

— Уж не меня ли вы подозреваете?

— Ну что вы, что вы, — Петров замахал руками, — просто выясняем, может быть, кто-то обратил внимание на какой-то факт, деталь, которые помогут следствию. Вы во сколько пришли к Кирпичникову?

— Сразу после работы. Минут двадцать седьмого, вероятно. Мы хотели пойти в ресторан поужинать, но Леонид Владимирович ждал землячку из Угорья, она что-то должна была ему привезти. Посылку, кажется.

— А во сколько ушли?

— Около восьми. Я пришел с приятелем, ему надо было поспеть на тренировку. Он тренер по теннису.

— В соседних номерах было тихо?

— По-моему, да. Впрочем, окна были открыты, с улицы доносился шум от машин. Могли и не слышать.

— Никто не стучал, не заглядывал в номер?

— По-моему, нет. Впрочем, может быть, мы не слышали. Номер большой, мы сидели в стороне от двери.

— А если б кто-нибудь вошел в коридор и там стоял, вы бы увидели?

Антипов подумал, потом сказал:

— Нет. Человека, стоявшего в коридоре, мы б не увидели. Вы думаете, вор мог спрятаться там?

Петров пожал плечами:

— Пока собираем факты… Значит, вы считаете, что человек мог незамеченным стоять в коридоре?

— Возможно.

— Ну что ж, спасибо. — А землячка Кирпичникова тоже с вами была в номере?

— Нет, она при нас так и не пришла.

— И последнее: не было ли каких-нибудь странных звонков по телефону?

— Что вы называете странными?

— Может быть, кто-нибудь проверял, есть ли кто в номере?

— Звонков было много, но это все были знакомые Леонида Владимировича.

Ворожейкин, плечистый атлет с красивым лицом, одетый более чем модно, встретил Голобородько чуть ли не с распростертыми объятиями. Он увлекался детективной литературой, и оказаться причастным хоть в какой-то мере к расследованию преступления для него было просто подарком.

— Значит, так, — сказал Ворожейкин. — Мы пришли к Кирпичникову в начале седьмого. Я хочу купить в Угорье дачку, и Антипов, мой старый приятель, предложил мне посоветоваться с Леонидом Владимировичем о возможности этого дела. Сначала думали поужинать в ресторане, но Кирпичников кого-то ждал, а потом уж мне было некогда. «Таймы» поджимали. Ну, Антипов и Кирпичников немного выпили коньячку. А я не пью — спорт. Но не в этом дело.

— В соседних номерах было тихо?

— Нет, справа был включен телевизор. Окна были открыты и у нас, и в соседних номерах. А слева, по-видимому, сидела компания, громко разговаривали и смеялись.

— Кто-нибудь мог войти в номер и незаметно постоять в коридоре?

Ворожейкин задумался.

— Мог. Мы в сторонке сидели… А знаете, я припоминаю: какой-то шорох был. У меня очень хороший слух, я собирался стать великим скрипачом, — он засмеялся. — Очень может быть, что кто-то входил в коридор… Да, да! Когда мы уходили, я обратил внимание, что дверь была не закрыта, а просто притворена.

— Вы уходили с Антиповым?

— Да. А Кирпичников остался ждать знакомую.

— Больше ничего подозрительного вы не увидели?

— Вроде бы нет. Впрочем, когда мы уходили, в коридоре нам навстречу шел мужчина и все время оглядывался. В красной рубахе. Но воры, наверное, не одеваются в яркую одежду? Не так ли?

— Насчет дачи-то выяснили?

— Не очень. Наверное, надо самому съездить в Угорье, на месте посмотреть.

Петров слушал Голобородько и рисовал в блокноте зеленым фломастером котов с выгнутыми спинами, торчащими вверх хвостами и удивленными глазами.

— Ты фотографии Кирпичникова показывал дежурной по этажу? — спросил Голобородько, закончив свой рассказ.

— Показывал. Опознала она его. И Ворожейкина опознала, а Антипова не узнала. В общем, судя по всему, дело было так. Маша постучала в дверь, ей не ответили. Она открыла, вошла, услышала голоса и ушла.

— Вряд ли она такая стеснительная, — усмехнулся Голобородько. — Скорее всего услышала что-то неприятное.

— А вот что? — спросил Петров.

— Сейчас придет Кирпичников, — сказал майор Синицын Ефросинье Викентьевне. — Человек он в нашем городе весьма уважаемый. Маша дружила с его дочерью, и у него нет причин сводить с ней счеты. По-моему, вы зря увлекаетесь версией, что он причастен к убийству Постниковой.

— Я не увлекаюсь, Яков Алексеевич. Но как бы то ни было, а за час до смерти Маша была в гостинице.

— Не довод это. Ну не буду мешать.

Он ушел, а Кузьмичева подумала, что Синицын, возможно, прав: версия с Кирпичниковым вообще-то зыбкая, хотя факты довольно странные.

В дверь решительно постучали. Кузьмичева не успела сказать «войдите», как она отворилась, и на пороге появился Кирпичников.

— Здравствуйте, — несколько раздраженно сказал он. — Вы хотели поговорить со мной?

— Да, — кивнула Ефросинья Викентьевна, разглядывая Кирпичникова. — Садитесь, пожалуйста.

Кирпичников был красив, элегантен, и Кузьмичева подумала, что он просто создан для того, чтоб играть героев-любовников, жаль, что такая артистичная внешность пропадает на торговой ниве.

— Тут, Леонид Владимирович, вот какое дело выяснилось, — несколько нерешительно начала Кузьмичева. — Маша приезжала в гостиницу, дежурная по этажу видела, как она входила в ваш номер…

Кирпичников, чуть приподняв брови, посмотрел на Ефросинью Викентьевну.

— Но она не входила! Это могут подтвердить и Антипов и его приятель! Какой мне смысл скрывать что-то?

— Они подтверждают, что Постникова в их присутствии не приходила. Но как объясните вы, почему она не вошла в номер, постояла в прихожей и ушла?

— Я не знаю. Я не понимаю, почему она не вошла. Впрочем, может, матюкнулся кто — мужицкая компания, все бывает… Маша была девушка скромная и застенчивая. Я ведь ей сказал, что буду один, — с приятелями-то я после разговора с ней договорился. Маша, вероятно, смутилась. — Он вздохнул. — Если б знать, как повернется дело! Что я их, в другое время позвать не мог? Такое горе — и я в какой-то степени в ответе.

— А во сколько ушли ваши приятели?

— Около восьми, наверное… Точно не помню. Мы немного выпили, у меня разболелась голова, и я вышел на улицу подышать воздухом. Было очень жарко.

— Вы решили не ждать Машу?

— Я же говорил вам прошлый раз — мы договорились, что она придет в семь часов. Раз не пришла, значит, не смогла. А потом, шерсть, которую она купила для моей дочки, в случае чего можно было оставить у дежурной по этажу. И потом, я сказал ей по телефону, что буду в Москве еще дня три.

— Долго вы гуляли?

— Не знаю, что вы называете долго. Вернулся я около десяти, — печально улыбнувшись, добавил: — И алиби у меня нет.

Он замолчал. Молчала и Ефросинья Викентьевна. Потом так же молча оформила протокол, дала подписать Кирпичникову.

— Скажите, Леонид Владимирович, а вы не пытались узнать, что все-таки помешало Маше прийти к вам? — спросила она.

— Как же я мог узнать об этом?

— Но ведь она больше не позвонила вам?

— Если честно, — Кирпичников открытым взглядом посмотрел на Ефросинью Викентьевну, — я просто забыл об этом. Было много разных дел, хлопот.

— А когда вспомнили?

— Когда позвонила жена и сказала, что Маша Постникова погибла. В тот момент я не знал, что ее убили в тот вечер, когда мы должны были с ней встретиться.

«Нет, — подумала Ефросинья Викентьевна, когда Кирпичников ушел, — что-то он не договаривает. О чем-то очень гадком говорили в номере, о чем-то таком, что Маше стыдно было слушать и после глядеть им в глаза. Но почему она не оставила шерсть для Кирпичникова у дежурной?» — Кузьмичева вздохнула.

Семена Перегудова к Кузьмичевой привел майор Синицын.

— Знакомьтесь, — сказал он. — Это Перегудов.

Сеня как-то неловко поклонился.

— А это, — продолжал Синицын, — следователь из Москвы, Ефросинья Викентьевна Кузьмичева. Она хочет с тобой поговорить. Я не нужен?

— Нет. Садитесь, Семен.

Перегудов сел, вопросительно глядя на Ефросинью Викентьевну. «Какое славное лицо, — подумала она, — славное и несчастное».

— Я знаю, вы дружили с Машей.

Сеня кивнул.

— Я вот о чем хотела с вами поговорить. Маша, насколько я знаю, дорожила дружбой с вами и очень переживала, что перед ее отъездом вы поссорились. Мне важно знать, из-за чего произошла ссора.

— Мне не хотелось бы говорить об этом, — Сеня низко наклонил голову. Ефросинье Викентьевне показалось, что в глазах у него появились слезы…

— Я понимаю ваше горе, — мягко сказала она. — Но это может оказаться важным.

— Долгая история, — проговорил наконец Сеня.

— Если хотите, курите.

— После армии я бросил курить… Мы с Машей с первого класса учились… После школы меня в армию забрали, Маша сказала, что будет меня ждать. Все время переписывались. Ну а когда я вернулся, зашел к Машиным родителям, просто так, повидаться… А Иван Иванович, Машин отец, узнав, что я ищу работу, предложил пойти шофером на персональную машину. К начальнику стройтреста Тухманову Артуру Николаевичу… Сначала мне понравилось — машина чистая, красивая. А потом понял, что это дело не по мне.

— Почему?

— Я шофер, а ему холуй нужен.

— Почему же холуй?

— Знаете, этот Тухманов на тех, кто пониже его, как собака лает, зато перед теми, кто выше, на задних лапах пляшет. Противно. Приедут из Москвы в Угорье какие-нибудь начальники, он им банкеты в ресторанах заказывает. А я сижу, жду до часа ночи. Потом им какие-то коробки развожу в гостиницы, санатории, на вокзал, — сувениры называются. Мне разве за это зарплату платят? Знаете, я бы закурил, если б у вас оказалась сигарета.

У некурящей Кузьмичевой всегда была в столе пачка сигарет и спички для подобных случаев. Она достала их, положила на стол.

— А поссорились мы из-за «кормежки».

— Какой кормежки? — Ефросинья Викентьевна недоумевающе посмотрела на Семена.

— Ну, заказы такие специальные, для начальства. Из дефицитных продуктов. Каждую неделю кило по десять — двенадцать. У Тухманова язва желудка, ему тяжелое поднимать нельзя. Это я понимаю и не против съездить и привезти ему этот заказ. А потом он его перераспределяет, я еще кому-то коробки растаскиваю. Кому коньяк, кому икру… Не знаю, где он столько денег берет. Хотя, по правде говоря, когда я заказы получал, то денег никаких не платил. В общем, надоело мне все это, и я решил: ну его, этого Тухманова, в болото. И перешел на грузовик.

— А почему вы эти заказы кормежкой называете?

— Их в магазине так зовут.

— Понятно… Но при чем тут Маша?

— Как раз перед отъездом она меня спрашивает, почему я ушел от Тухманова. Мол, папу поставил в неловкое положение. Он тебя порекомендовал, а ты подвел. Я ей объяснил. Она говорит: «Ну и что, тебе трудно было?» Говорю, не в этом дело, тут жульничество какое-то. Приезжаю, мне дают коробку весом в пуд, а деньги не спрашивают. А Маша говорит, может, он раньше платил или позже. Да где ж, говорю, раньше, что ж он, специально пешком в магазин, что ли, ходит? А Маша говорит, я тоже брала как-то для папы заказ, а деньги не платила. Он как-то из зарплаты перечисляет. Я разозлился и говорю: значит, твой отец тоже этой «кормежкой» пользуется. Теперь, мол, мне понятно, почему, когда я про Тухманова пытался ему объяснить, он меня и слушать не стал. Маша рассердилась, сказала, чтоб я не смел про ее отца гадости говорить… — Он замолчал, а потом тихо добавил: — И пощечину мне залепила. Ну и убежала… Дурак я, конечно, что сказал об отце.

— Вам Машин отец не нравится?

— Почему вы так решили? Он мужик неплохой, умный. Раньше на стройке работал главным инженером.

— А что, Тухманов действительно не платил за продукты?

— Я лично ни разу не видел, чтоб платил. Даже когда я не один, а с ним вместе в гастроном ездил, он и из машины-то не выходил. У меня в этом магазине бабушка уборщицей работает. И кассирши ей говорили, что крупные суммы в кассе никто не пробивает. Самое большое — десятка. А чего Тухманов там брал, так это на полста тянет, я же видел, когда распаковывали: икра, севрюга, копчености всякие…

— В каком магазине вы получали заказы?

— В первом гастрономе.

— У Маши могли быть враги?

— Да что вы! Машу все любили. Ей даже самые злые девчонки не завидовали.

— А было чему завидовать?

— Не знаю… По-моему — да. Она ведь красивая была, очень хорошо одевалась. Отец в городе большой начальник!

— А какие отношения были у Маши с Кирпичниковой?

— С Таней? Они все время дружили. Таня вышла замуж и живет в Угорье.

День шел к концу, и Ефросинья Викентьевна вспомнила, что пообедать ей сегодня так и не удалось. И тут позвонил Синицын.

— Ефросинья Викентьевна, вы окрошку любите?

— А кто ж ее не любит.

— Тогда пойдемте есть окрошку. Я вас на улице ждать буду.

Они шли по затененной мостовой неширокой улицы.

— Тут у нас столовая есть, — говорил Синицын. — В ней подают только окрошку. Окрошка замечательная.

— Отлично, Яков Алексеевич! Окрошка — это то, что надо. Знаете, я сегодня утром прошла по магазинам. Снабжают вас так себе.

— Да, — вздохнул Синицын. — Курортный город. Обеспечиваются в первую очередь санатории, дома отдыха, предприятия общественного питания. Но в столовых кормят неплохо.

Ефросинья Викентьевна задумчиво поглядела на него.

— Яков Алексеевич, а где у вас можно купить баночку икры или креветок?

Синицын засмеялся.

— Вы что, с луны свалились, Ефросинья Викентьевна? Только что ругали нашу торговлю, а теперь креветки требуете. Их никогда в продаже не бывает. Дефицит.

— А ветчина в банке? Или, допустим, язык в желе?

Синицын с опаской поглядел на Кузьмичеву.

— Не пойму, вы разыгрываете меня? Эти продукты иногда бывают в праздничных заказах. А что, у вас разве иначе?

— Нет, у нас тоже так, — серьезно сказала Кузьмичева. — Дело в том, что когда я читала письма Постниковой, то из них я узнала, что она постоянно посылала дочке в Москву эти продукты. И в немалых количествах. Когда я сегодня с ней разговаривала, она сказала, что это из заказов, которые получал муж. А вы, Яков Алексеевич, оказывается, только к праздникам получали их.

Синицын нахмурился:

— А какое отношение продукты имеют к убийству?

— Никакого, — ответила Кузьмичева. — Просто интересно. Особенно если сталкиваешься с непонятными фактами.

— А чего ж здесь непонятного? У работников исполкома, наверное, есть какие-то другие заказы.

— Между прочим, вы тоже находитесь в списке исполкома. А в каком магазине вы их получаете?

— Ефросинья Викентьевна, — взмолился Синицын, — да что вам дались эти заказы? Отоваривают нас в магазине, который называется «Продукты» № 17. Как раз возле столовой, куда мы идем.

— А кто получает в гастрономе № 1?

— Насколько я знаю, эти магазины заказами не занимаются.

— А вы нелюбопытны, майор Синицын.

— Почему вы так считаете? — Синицын даже приостановился. За высоким забором, окрашенным рыжей краской, мимо которого они шли, хрипло залаяла собака.

— Идемте, идемте, — Ефросинья Викентьевна взяла Синицына за руку. — Есть хочется.

Они дошли до небольшого деревянного домика, над дверью которого была прикреплена вывеска, где затейливой вязью было выведено слово «Окрошка», поднялись на крылечко.

— Проходите, Ефросинья Викентьевна, — сказал майор, открывая дверь в небольшой прохладный зал.

На окнах висели холщовые белые занавески, расшитые красными маками, такие же салфетки лежали на деревянных столах. Из динамика в углу негромко звучала старинная русская песня.

В доме было почти пусто, лишь за двумя-тремя столиками сидели посетители. Они выбрали тот, что был поближе к окну.

— Тут на ветерке, — заметил Синицын, — будет прохладнее.

— Какая прелесть, — оглядываясь, довольно заметила Кузьмичева.

— Это один мужичок у нас все фантазирует. Везде пельменные, блинные, шашлычные, а он придумал сделать маленькие столовые другого направления. Меню из одного блюда: «Окрошка», «Уха», «Кисель», «Каша». Даже «Печеная картошка» есть.

— Интересно как! Сводите меня в «Печеную картошку».

— Непременно.

К столику подошла девушка в таком же, как занавески, холщовом платье с маками и красной ниткой бус на шее, молча поставила перед ними две большие глиняные миски с окрошкой и удалилась.

— Спасибо, — сказала ей вслед Кузьмичева. Зачерпнула ложкой окрошку, попробовала, зажмурилась от удовольствия.

— Ну как? — спросил Синицын.

— Хорошо!

— А вот мужичка этого у нас начальство не любит. Вяжутся к нему…

— А к нему есть за что вязаться?

— Как посмотреть! Вот, допустим, были в городе перебои с зеленым луком. А какая окрошка без лука! Значит, он такой выход нашел: закупил у частников зеленый лук. Цену окрошки снизил на те копейки, что стоит государственный лук. А зеленый лук от частников продавал отдельно. Окрошка оказалась дороже копейки на две против обычного, но…

— Нарушение правил торговли, — констатировала Ефросинья Викентьевна.

— Естественно! Скандал! Что за частная лавочка, что за демонстрация. Правда, сейчас все эти «окрошки-картошки» перешли на подряд. В Прибалтике переняли опыт.

— А ведь это замечательно придумано: «кисель», «каша». Все это можно приготовить очень вкусно. Было бы желание.

— Кстати, почему вы сказали, что я не любопытен?

Кузьмичева доела окрошку, положила ложку, вздохнула:

— Яков Алексеевич, я на что-то наткнулась, что, может быть, имеет отношение к убийству. И я должна вам дать поручение о проведении ревизии в первом гастрономе.

Синицын внимательно поглядел на нее:

— Сделаем… Ну а как разговор с Постниковыми?

— Мать непрерывно рыдает… Единственная дочь. Как это пережить? Что может быть ужаснее для матери, чем похоронить свое дитя? Отец держится, но тоже очень подавлен. Оба они не могут представить, что у Маши были враги и ее убили умышленно. О Кирпичникове самого лучшего мнения. Живут в одном доме, можно сказать, дружат… И теперь мне еще более непонятно, почему Кирпичников не забеспокоился, когда Маша не пришла к нему.

С аэродрома капитан Кузьмичева поехала на работу, хотя ей очень хотелось заскочить сначала домой. Но дела не позволяли.

Полковник Королев уже ждал ее.

— Ого! Загорела! — посмеиваясь, заметил он. — Вот что значит побывать на курорте.

— Только один раз на пляж выбралась, — пожаловалась Кузьмичева. — И то вечером. Так что насчет загара вы выдумываете.

— А где же Петров? — возмутился Королев. Но тут дверь отворилась, и появился Петров. — Ага, пришел. Садись. Открывай свой блокнот и начинай рисовать котов.

Полковник Королев явно был не в духе. Может быть, на него действовала погода: низкое небо и мелкий, нудно моросящий дождь. Он не любил дождей.

— Итак… — Он уселся поудобнее в своем старом облезлом кресле, которое ни под каким видом не позволял менять на новое.

У Ефросиньи Викентьевны болела голова, она плохо переносила самолет. «Зря не выпила анальгин», — подумала она. Королев словно прочитал ее мысли, открыл ящик, достал пакетик с лекарством, протянул ей.

— На, выпей, вижу, что маешься. Никакая ты не загорелая, а зеленая, скорее. Ну как твое мнение о Кирпичникове?

— Роскошный мужчина, — проглотив таблетку, сообщила Ефросинья Викентьевна. — Седая грива, благородные черты лица. Возраст около пятидесяти. Представить в роли убийцы невозможно. Логичнее предположить, что Машу убил какой-нибудь маньяк.

— В последнее время никаких сведений о маньяках не поступало, — сообщил Валентин, не поднимая глаз от блокнота. — Ни до убийства, ни после.

— Не перебивай, — сердито одернула его Кузьмичева. — И несмотря на всю респектабельность Кирпичникова, я остаюсь при мнении, что он имеет какое-то отношение к гибели Маши. И еще. Я была у Постниковых в доме, до этого видела вещи, которые носила Маша. Чтобы так обставить квартиру и так одевать Машу, Постниковым даже на хлеб не должно хватать. А за два года они отправили Маше около трехсот банок консервов, далеко не дешевых и в открытой продаже не бывающих.

— Ну, — сказал Валентин, — опять начала арифметикой заниматься. Ты сейчас договоришься до того, что убийцей окажется сам Постников. Никто не давал нам права считать в чужих карманах, если человек не находится под следствием.

— И очень плохо, — парировала Ефросинья Викентьевна, — что мы начинаем считать, когда человек уже сидит в камере.

Полковник Королев слушал их легкую перебранку, чуть усмехаясь.

— Может, ему дедушка наследство оставил?

— А он детдомовский! Круглый сирота.

Королев вздохнул:

— Далеко куда-то вы уехали, ребята. Почему, Ефросинья Викентьевна, ты зациклилась на версии с Кирпичниковым? Он ведь не скрывает, что ждал ее, и приятелям сказал, что ждет землячку. Может, мужики действительно анекдоты рассказывали да матюкались. Она постеснялась войти, шла по улице, думала, что делать. Могла у табачного киоска остановиться. А в подворотню могла забежать лифчик поправить или пуговку застегнуть. А ты уперлась в Кирпичникова. Самая простая версия. Искать убийцу надо, а не тыкать в небо пальцем. А то Угорье, Кирпичников, — проворчал он. — А насчет того, что Постниковы живут не по средствам, это тоже… Теперь родители черт знает что для детей делают, из кожи лезут. Сами чуть не в опорках ходят, а детки в «Жигулях» раскатывают. Да чего за примером далеко ходить? Посмотрите на меня, старого дурака. У меня, кроме формы, ничего нет. А из своей полковничьей зарплаты я беру деньги только на обед да табак. Зато дочке кооператив двухкомнатный отгрохал. Тоже скажешь, не по средствам живу?

Ефросинья Викентьевна с сожалением поглядела на Королева.

— И не гляди на меня так! Работать надо! Хватит пустяками заниматься! Ищите… Кстати, куда делась шерсть, так и неизвестно. — Помолчав, он добавил: — Версию с Кирпичниковым полностью не отметайте, но почему у вас нет других? Короче говоря, убийца гуляет на свободе, а мы строим замки…

Домой Ефросинья Викентьевна вернулась совершенно расстроенная. Вика прыгал, вертелся возле нее, рассказывал школьные новости, но у нее не было сил даже улыбнуться ему. Она не помнила случая, чтобы следствие, которое она вела, заходило в такой тупик. Машинально отвечала она на вопросы сына, убирала квартиру, стирала, что-то варила и все время думала обо всем, связанном с убийством Маши Постниковой. По образу жизни, должности, характеру Кирпичников никак не подходил на роль убийцы. Но ведь бывали случаи, когда на первый взгляд вполне благонравные люди совершали преступления. Взять хотя бы парнишку, который пытался отравить вырастившую его бабушку, чтоб добыть деньги на покупку автомобиля. Но там была причина — машина. А здесь? Какой мотив для убийства мог быть у Кирпичникова? Какой? В городской торговле, конечно, есть какое-то неблагополучие, но это не может иметь отношение к Маше и ее убийству.

— Знаешь что, Вика, — сказала Ефросинья Викентьевна, покончив с домашними делами. — Как ты посмотришь на то, что я уложу тебя спать, а сама пойду к Нюре? Папа на дежурстве, а у меня плохое настроение.

У Вики в глазах зажглись веселые огоньки. Родителей не будет — а это значит, можно будет взять к себе в постель кота Приятеля.

— Иди, — сказал он как можно равнодушнее.

Ефросинья Викентьевна, не ожидавшая столь быстрого согласия, подозрительно поглядела на сына.

— Но ты обещаешь мне, что кота к себе в комнату не пустишь?

— Не обещаю, — честно сказал Вика. За вранье и отец, и мать его строго наказывали, и Вика боялся говорить неправду.

— Ну вот, — разочарованно проговорила Ефросинья Викентьевна. — Как же тогда я уйду?

— Может, он сам не захочет ко мне идти, — успокоил мать Вика.

— Ой ли? — недоверчиво спросила Ефросинья Викентьевна.

Нюра обрадовалась, когда Ефросинья Викентьевна позвонила и сказала, что сейчас придет. Хоть и жили подруги на соседних улицах, но виделись нечасто. Работа, семейные заботы оставляли им совсем мало времени для досуга.

Накрапывал мелкий осенний дождь, но Ефросинья Викентьевна не раскрыла зонтика, шла по улице, засунув руки в карманы кожаного плаща.

Клавдия уже спала, Костя с тетей Томой, которая была страстной болельщицей, смотрели по телевизору какой-то очень ответственный футбольный матч, а Нюра с Ефросиньей, которые никогда не увлекались спортивными зрелищами, устроились на кухне. Нюра включила электрический самовар, поставила на стол чашки, вазочку с сушками и потребовала:

— Рассказывай!

— И рассказывать нечего. В тупик зашла. Что у тебя?

— Как всегда, зашиваюсь, — весело сообщила Нюра. — Клавдия стала совсем неуправляемая, а тетя Тома меня пилит, что я плохая мать. Чай с молоком будешь?

— Мне все равно. Слушай, если б Клавдии было двадцать лет, ты б купила ей ондатровую шубку?

— Чего ж не купить-то?

— А если б денег не было?

— Не было б — не купила. Почему ты об этом спрашиваешь?

— Знаешь, странное у меня какое-то чувство. Расследую дело об убийстве девушки, очень милой, по рассказам тех, кто ее знал. В Угорье виделась с ее родителями. И что-то в их образе жизни меня насторожило.

— Пьют?

— Не думаю… Живут уж очень широко… У дочки ондатровая шубка.

— Ну и что? У меня тоже ондатровая.

— У тебя тетка заведует кафедрой, Костя доктор наук, ты кандидат… Статьи печатаете, книжки выпускаете. А они — совслужащие.

— Ой, Фроська! А кто теперь по доходам живет? У нас на работе сантехник в собственном «Запорожце» катается.

— Он подработать может. Тому кран сменит, тому бачок починит. А у этой девушки мать — врач.

— Ну вот тебе и объяснение. Наверное, занимается частной практикой.

Ефросинья Викентьевна озадаченно посмотрела на нее.

— Да? Ну что ж, возможно. — И, откусив кусок сушки, вздохнула и заметила с завистью: — Как просто у тебя все решается.

— А ты любишь усложнять! И вообще твоя профессия сделала тебя слишком подозрительной.

— Ты не права. Просто я люблю, чтоб все было понятно. Когда я чего-то не понимаю, мне трудно… А сейчас я очень многого не понимаю в этом деле… — Помолчав, она добавила: — И не знаю.

У секретарши Ивана Ивановича Постникова, заместителя председателя горисполкома, была манера говорить медленно, растягивая слова. Как Постников ни бился, но переучить Варю ему так и не удалось. Зато во всем остальном она была, можно сказать, идеальна: деловита, аккуратна, — отличная помощница.

Директор гастронома Полькин влетел в приемную, запыхавшись и не поздоровавшись, спросил:

— У себя?

— За-анят, — медленно ответила Варя.

— Доложи.

— Па-авел Николаевич, вы почему та-акой невежливый?

— Немедленно доложи, — прошипел Полькин.

Варя смерила его надменным взглядом и углубилась в чтение бумаг.

Полькин шагнул к двери, рванул ее на себя и исчез в кабинете. Варя покачала головой: белены, что ли, объелся — как ненормальный ведет себя.

Постников не был так уж сильно занят — это Варя знала. Но она дала ему на подпись письма и не хотела, чтобы в течение ближайшего часа его что-либо отвлекало. После смерти Маши она, наоборот, старалась не давать ему ни минуты покоя, чтобы отвлечь его от горестных дум. Иногда она даже пропускала к нему тех посетителей, которых в другое время и не пустила бы. А Полькина она вообще терпеть не могла: наглый, самоуверенный. Он встречался с ее подружкой Натой, которая была в него влюблена и надеялась, что он разведется с женой и женится на ней. «Ни черта он не женится, — говорила Варя подружке, — у него таких Нат — пруд пруди». Но Ната не верила ей и была права в том, что в данный конкретный момент у Полькина не было других любовниц. Другое дело, что женщины быстро надоедали ему и примерно каждые полгода он заводил новую.

Постников удивленно поглядел на ворвавшегося к нему без доклада Полькина.

— А что, Вари нет? — спросил он недовольно. Конечно, они с Полькиным были не то что приятели, но на «ты», оказывали друг другу кое-какие услуги и, случалось, сиживали за одним пиршественным столом. Однако все это не давало права врываться в кабинет без доклада.

— Куда она денется, твоя Варя! — сказал Полькин, сел в кресло, достал платок, вытер вспотевший лоб. — У меня в магазине только что была ревизия.

— Ну и что?

— Почему ты не предупредил меня?

— Я не знал, — сердито заметил Постников и подумал, что Полькин положительно теряет чувство меры. — Что-нибудь не в порядке?

— Плохо все… Сам Окладников приперся.

Тихон Федорович Окладников, въедливый старик, был грозой торговых работников. Его боялись как огня, он обладал способностью раскапывать такое, что, казалось, скрыто самым надежнейшим образом. Окладников давно вышел на пенсию, но на общественных началах иногда помогал работникам ОБХСС проводить ревизии.

— Ладно, — устало сказал Постников. — Не суетись. Разберемся. Что он обнаружил?

— Две тонны кур второго сорта.

— Ну и что?

— Продавали их по цене первого сорта.

— Как же это получилось?

— А черт его знает! Показалось, что в накладной написано «первый». А эта ошибка на две тысячи тянет. — Полькин был непохож на себя. Обычно элегантный, в ослепительно белой рубашке, гладко, на пробор причесанный, сейчас он был встрепан, как-то помят, губы дрожали.

Постников удивленно смотрел на него:

— Ну что ты так нервничаешь? Разберемся. Ты же не нарочно.

Когда Полькин, ничуть не успокоенный, ушел, Постников позвонил начальнику ОБХСС, чтобы выяснить, насколько велики неприятности, грозящие директору гастронома, и узнал, что проверка ведется по поручению из Москвы. Это удивило его. Какая может быть связь между Полькиным и Москвой?

Когда Полькина вызвали в отдел борьбы с хищениями социалистической собственности, он пришел туда уже не в таком растрепанном состоянии, в каком явился к Постникову. Во-первых, он подготовился к защите, а во-вторых, сильно надеялся, что Постников не оставит его в беде.

Майор Ведерников, полный, какой-то округлый, с добродушным лицом, показался Полькину эдаким недотепой, и он несколько приободрился. Ошибку с курами он объяснил тем, что забыл очки и не разобрался, что написано в накладной.

— А вы часто получаете первый сорт? — спросил Ведерников, копаясь на столе в поисках какой-то бумажки.

— Иногда.

— И все же? — Он наконец нашел нужный листок, повертел так и эдак, положил на стол.

— По-разному бывает.

— Это не ответ. У меня вот есть данные, что вы вообще никогда не получаете кур первого сорта, как, впрочем, и другую птицу.

— Вас ввели в заблуждение.

— Ничуть! Совершенно верные данные. Вот копии накладных. Извольте ознакомиться. Считайте: раз, два… семь… десять… пятнадцать… Больше ста накладных, и это только за нынешний год. За что вас так наказывают? Куры-то дешевые, с ними план трудно выполнить.

— Что дают, то и берем.

— А план все-таки выполняете? Не так ли?

— Стараемся. За план строго спрашивают.

Ведерников пошмыгал носом, опять что-то поискал на столе.

— Так-так… И все же как получилось, что второй сорт по цене первого продавали?

— Я же объяснил вам — ошибся…

— А почему деньги не через кассу получали, а прямо продавец брал? Не положено ведь, раз кассы исправны и кассиры на месте?

— Я специально так распорядился. Чтоб покупатели два раза в очереди не стояли. В магазине жарко и душно. А продавцы у нас опытные.

— Ясненько… Теперь все ясненько. А не объясните ли вы мне такую штуку. Накладные почти все на второй сорт, а покупатели утверждают, что в вашем магазине птица бывает только первого сорта.

— Но это неправда! То, что кто-то зашел в магазин, когда продавались куры первого сорта, вовсе не значит, что в другое время не было второго!

— Дом, где помещается ваш гастроном, большой, его жильцы каждый день в нем покупки делают. Но они утверждают, что никому не доводилось видеть на прилавках кур, уток, индеек второго сорта.

Полькин пожал плечами.

— Не могу знать, почему это они не видели. — Спина у Полькина давно взмокла. Ему хотелось распустить галстук и расстегнуть ворот рубахи.

— И последний вопрос. — Ведерников добродушно поглядел на Полькина, помаргивая светлыми ресничками. — Допустим, вы ошиблись, плохо разглядели, что написано в накладной. Но почему тогда на некоторых тушках кур оказалось клеймо, где сказано, что это первый сорт?

— Понятия не имею. Может быть, на складе спутали…

— Не могут на складе спутать. И это вы не хуже моего знаете. Первый и второй сорт держат в разных помещениях.

— Не знаю, как это получилось. — Полькин изо всех сил старался держаться спокойно. В торговле он работал много лет, имел большой опыт и понимал, что дела его обстоят неважно. «Не знаю» — не очень убедительный аргумент против документа.

— Придется взять с вас подписку о невыезде, — сообщил Ведерников. — Будем разбираться.

Полькин взял ручку, расписался, подумав, что клетка захлопывается.

Он вышел на залитую солнцем улицу, заполненную разноцветной шумной толпой отдыхающих, сел в накалившиеся на солнце «Жигули», открыл окно. Руки у него тряслись, он никак не мог включить зажигание, ему ужасно захотелось напиться. Но делать этого было нельзя. Надо было ехать на работу, делать вид, что все идет нормально. «Нет, — думал Полькин, — не может быть, чтоб я не выпутался. Выпутаюсь. Трусы погибают первыми». Эту фразу он где-то вычитал, и она ему крепко запомнилась. Однако снять стресс ему, как он полагал, было необходимо. И, зайдя в свой кабинет, он позвонил Нате.

— После работы приеду, — сказал он.

— Я буду ждать, — проворковала в ответ Ната.

Полькин собирался быть у нее через два дня, и то, что он пообещал приехать сегодня, Ната восприняла как факт положительный в их отношениях. «Значит, соскучился», — радостно подумала она.

Конечно, Полькин не собирался рассказывать Нате о своих неприятностях. По ее понятиям, он занимал большую должность, и она смотрела на него снизу вверх, хотя они были примерно одного роста. Ей и в голову не приходило, что на свою зарплату он никак не мог приобрести «Жигули», покупать дорогие костюмы, а шампанское и коньяк завозить к ней домой сразу ящиками. Все это складывалось из копеек, на которые обсчитывали, обманывали в руководимом им гастрономе покупателей. И, кстати, ее копейки и грошики тоже были в его «Жигулях», костюмах и, может быть, во французских духах, которые он часто дарил Нате.

Когда Полькин приехал вечером к Нате, он увидел накрытый белой скатертью стол, украшенный цветами. Стояли хрустальные бокалы, бутылки с красивыми наклейками, вазы с фруктами. Не снимая пиджака, он присел на стул, налил полный фужер коньяку и залпом выпил.

— Ты что? — испуганно спросила Ната.

— Ничего, — он слегка улыбнулся, чувствуя, как спадает напряжение. — Ничего, Натка, прорастем.

Он притянул ее к себе, посадил на колени.

Жена Постникова после гибели дочери не могла находиться в доме, где все напоминало о Маше. Вернувшись из Москвы с похорон, она через несколько дней уехала на Украину к родителям. Постников остался один, и, пожалуй, так оказалось даже лучше. Слышать рыдания жены было невыносимо. Хотя Постников видел дочь мертвой, ему все время казалось, что произошла какая-то ошибка, вот откроется дверь и войдет Маша, улыбаясь своей чуть застенчивой, прелестной улыбкой. Порой ему казалось, что он слышит ее голос…

Возвращаясь домой в пустую квартиру, он часами сидел за письменным столом и смотрел на стоявший там портрет дочери.

Постников не помнил родителей, они погибли в войну, когда он был совсем маленьким. Вырос он в детском доме, знал нужду, одиночество и поэтому стремился сделать все, чтоб девочки не касались ни лишения, ни обиды. Она, Маша, была, пожалуй, главным смыслом его жизни. Конечно, он любил жену, с увлечением работал, ему нравилось дело, которым он занимался. Но когда он думал о будущем, мечтал о чем-то, основное место в его мыслях занимала все-таки дочь.

Позвонил телефон. Постников снял трубку. Это был Полькин, по голосу Иван Иванович понял, что он пьян.

— Иван, — спросил Полькин. — Ну, что будет-то?

Постников не ответил. Вздохнул, положил трубку и выключил телефон.

История с Полькиным была ему неприятна, приятельство с ним накладывало тень на его репутацию. Впрочем, думать об этом Постникову не хотелось. Он посмотрел на часы, было без трех минут девять. Включил телевизор, ожидая, когда начнется программа «Время».

Каждое утро Вадим Петрович Ведерников выпивал две чашки крепчайшего кофе, выкуривал сигарету и, обложившись актами ревизий, накладными, бухгалтерскими книгами, углублялся в работу. Помаргивая светлыми ресницами и время от времени пошмыгивая носом, он выписывал аккуратным почерком длинные столбцы цифр и просчитывал их на счетной машинке.

Из кабинета он почти не вылезал, лишь иногда брал машину, ездил по разным организациям, проверял какие-то документы, разговаривал с людьми, что-то писал в свои блокнотики, которых у него почему-то всегда было несколько, и возвращался к письменному столу.

Иногда он заходил в кабинет к майору Синицыну — что-то докладывал, высказывая разные просьбы, и тогда другим сотрудникам давались определенные поручения, а результаты их работы тоже ложились на стол Ведерникова.

В один из дней, придя на работу, он не стал доставать из сейфа бумаги, а наоборот, даже засунул в ящик перекидной календарь. Выкурив первую утреннюю сигарету, Ведерников посмотрел на часы, — было ровно девять. Он вышел из-за стола, открыл дверь в коридор. Напротив кабинета на стуле сидела щуплая старушка в белом, по-деревенски повязанном платке.

— Соловьева Алевтина Семеновна? — спросил Ведерников.

— Я, касатик, — кивнула старушка.

— Ну заходите, Алевтина Семеновна. Садитесь. Пригласил вас в надежде, что вы окажете мне кое-какую помощь.

— Да уж какая от меня помощь! Седьмой десяток разменяла.

— А это мы посмотрим, — улыбнулся ей Ведерников. — Вы работаете уборщицей в гастрономе номер один. Так?

— Так.

— Расскажите мне, что вы знаете о заказах, которые отдельные покупатели получают в вашем магазине?

Соловьева развела руками.

— Да что я, милок, знаю-то? Мало чего знаю. Я работаю в гастрономе, почитай, тридцать лет. Как построили его в пятьдесят шестом, так и пришла сюда. — Она говорила нараспев, и Ведерников слушал ее речь с удовольствием. — Все было у нас хорошо, пока не пришел к нам директором Полькин. Вот гусь! Уж такой это гусь, я тебе скажу. Все у него по блату. Все с черного хода. Заказы эти сам вместе со старшим продавцом Печкиным отпускает. Выдает по особому списку.

— Много народу отоваривает? — спросил Ведерников.

— Ой нет, не много! Начальство! Кирпичников из торга к нам ездит. Из горисполкома начальник, ну тот, у которого дочку убили… Да, я думаю, человек семь… Большие такие коробки им накладывает. — И старушка, развела во всю ширь руки, показывая размер коробок.

— По праздникам?

— Какое по праздникам, милок! Почитай, каждую неделю ездят. А вот мой племянник на стройке главным инженером работает, а ему не дают. Хотя он тоже начальник. А я знаешь, касатик, как-то нашу кассиршу Марусю спрашиваю: а почем же эти заказы будут? — Старушка сделала круглые глаза и сказала почему-то шепотом: — А она мне говорит: «Не знаю. Их через кассу не пробивают». Не иначе как этот гусь Полькин денежки себе в карман кладет!

— Вы думаете?

— А чего ж в кассу-то деньги не сдает? Они с Печкиным на пару мухлюют. Дружки закадычные. Слух прошел, что его скоро заместителем директора сделают. А тут как-то я в подвале подметала. Гляжу, какая-то железка валяется. Подняла, а это паяльник. Думаю: и откуда взялся он тут? Чего тут паять-то? Из техники только розетка электрическая да лампочка под потолком.

— А что за подвал?

— Да птицу мороженую там держат. Ну вот. Стою, разглядываю паяльник, а тут Печкин влетает, как зашумит: зачем взяла, зачем пришла? Я говорю, пришла пол подмести, а на паяльник смотрю, удивляюсь: как он попал в это помещение?

— Ну и что же оказалось?

— А почем я знаю? Забрал Печкин у меня паяльник да ушел… Все шипел…

«Интересная деталька, — подумал Ведерников, проводив старушку. — Теперь понятно, каким образом на курах второго сорта оказалось клеймо первого. Государственную маркировку с кожи срезали, а свою ставили. Ну ловкачи! Интересно, а как же Печкин мне это все объяснять будет? Наверное, скажет, что чайник прохудился и он принес паяльник, чтоб залатать его».

Печкина Ведерников тоже на сегодня пригласил. Вадим Петрович уже установил: старший продавец был правой рукой Полькина и, конечно, не только знал обо всех махинациях директора, но и был, судя по всему, соучастником в них. Однако вряд ли он легко признается в этом.

Едва усевшись, Печкин попросил разрешения закурить и, получив его, тут же зажег сигарету. Курил он одну за другой, и скоро по тесному кабинетику плавали сизые облака дыма. Даже открытое окно не помогало.

— Про то, какой сорт магазину отпускают, я ничего не знаю, — говорил Печкин. — Я ведь в накладные не заглядываю. Директор сказал: первый сорт. Значит, продаем по цене первого сорта. Сказал: второй. Значит — второй.

— А вот паяльник-то вы для чего в магазин приносили?

— Это Соловьева вам наболтала? Вот «сарафанное радио»! Сплетница на сплетнице! Зачем паяльником пользуются? Чайник у нас распаялся. А если сам не починишь, кто тебе его починит? Это раньше, говорят, по улицам мужики ходили, кричали «паяем, лудим!». А теперь время другое — все своими руками делать приходится. Вон даже службы быта открывают: «Сделай сам!» — говорил Печкин, глядя на Ведерникова в упор серыми, навыкате глазами.

— У вас образование-то какое? — спросил Ведерников.

— Учусь в заочном институте торговли.

— Наверное, хотите стать директором магазина?

— А у нас никому не возбраняется стремиться вверх. Наоборот, даже поощряется.

«Какая наглая физиономия, — думал, слушая его, Ведерников. — И самовлюблен. Болтает и сам себе нравится, очень умным кажется».

— Ну а что вы можете рассказать о продуктовых заказах, которые выдаются в вашем магазине? Кому они выдаются?

— Я лично об этом ничего не знаю.

«Интересное дело, — подумал Ведерников. — Он не знает: городские шишки у них дефицитом пробавляются, а он слыхом не слыхал».

— Так уж и не знаете! А разве не было случая, когда вы лично на квартиру директора стройтреста Тухманова большую коробку продуктов отвозили?

Глаза у Печкина забегали, видимо, он соображал, что еще может быть известно этому на вид добродушному майору, который сидел напротив него, сложив ручки на животе и помаргивая светлыми ресничками.

— Тухманову? — переспросил Печкин, будто припоминая.

— Да, да! Тухманову.

— А! Я как-то запамятовал. У него был день рождения, он приехал в магазин и попросил. Говорил, гостей много будет, а он восточный человек. Ему неудобно плохо принять.

— А кого он попросил, вас?

— У нас всем директор распоряжается. Я что? Я маленький человек. Директор сказал, я сделал.

— А какие это были продукты?

— Я, по правде говоря, и не помню.

— А сколько они стоили?

— Тоже не помню.

— Деньги он вам отдал?

Печкин молчал, размышляя, потом спросил:

— Почему мне?

— Ну вы же ему продукты отвозили.

— Ах да, верно! Деньги он мне отдал.

— А вы куда их дели?

— Как куда? В кассу, естественно. Пробил чек… Все как положено.

Продавец Тетушкин был белобрыс, веснушчат, очень молод и немного глуповат.

— А я чего? — сказал он. — Я мясо рублю. Как Печкин скажет, так и рублю.

— По положенной схеме? — спросил Ведерников.

— Не, по схеме нельзя, — убежденно ответил Тетушкин. — Мясо ведь первой и второй категории бывает. И если с умом разрубить, то вторую можно продавать как первую.

— Но ведь это обман покупателей получается. Разве нет?

— Печкин говорит, что все так делают. Ведь торговое дело такое, что всегда может образоваться недостача. И тогда надо чем-то покрыть ее. Иначе всем крышка!

— Но если торговать честно, то недостачи быть не должно!

— Печкин говорит, все равно будет.

— У вас, Тетушкин, Печкин прямо как бог: один правильные вещи говорит.

— Он замдиректора, ему виднее.

— С чего вы взяли, что он замдиректора?

— Когда Павла Николаевича нет, он за все отвечает.

— Понимаю. А какого сорта куры у вас в магазине продаются?

— Ну это когда как! Если недостача, то второй сорт как первый продаем.

— А что ж покупатели-то, слепые, что ли? Не видят, что на клейме «второй сорт» написано?

— Так Печкин кожицу, где клеймо нарисовано, срезает, а на некоторых курицах паяльником ставит цифру 1.

«Надо же, как Печкин заморочил голову этому недалекому парню, — подумал Ведерников. — Запросто до тюрьмы его доведет. Нельзя этому Тетушкину в торговле работать. Надо его в какое-нибудь другое место устроить».

— А что за продуктовые заказы у вас в магазине бывают?

— Это для начальства. Я для них вырезки делаю или рублю свинину для отбивных. Тут Печкин всегда следит, чтоб я получше куски отрубал. А как же! Это ведь для самых ответственных работников.

— Вы с кем живете, Тетушкин? — спросил Ведерников.

— Один. Я угол снимаю. Мать в деревне померла. Я сюда подался.

«Одинокий мальчишка, — пожалел его Ведерников. — Печкин чуть приголубил его, вот он и смотрит ему в рот».

— Мне через два месяца в армию идти, — сообщил Тетушкин.

«Вот и слава богу!» — чуть не вырвалось у Вадима Петровича. Но он ничего не сказал, только кивнул и дал Тетушкину подписать протокол допроса.

Городские происшествия, случившиеся пятнадцатого сентября и в следующие дни, были проанализированы Кузьмичевой и Валентином Петровым еще до того, как стало известно, что убитая Маша Постникова. Ничего, проливающего свет на их расследование, они тогда не обнаружили.

После выговора, который сделал им полковник Королев, Валентин решил еще раз познакомиться с событиями того и следующего дней.

— Пустое дело, Валя, — мрачно заметила Ефросинья Викентьевна. — Чего там можно найти?

— Попробую, — оптимистически заявил Петров. И, к удивлению Кузьмичевой, к вечеру принес новость: восемнадцатого сентября в тринадцать часов сорок минут возле ГУМа был задержан гражданин, продававший, что называется, «с рук» пять мотков розовой шерсти, упакованной в целлофановый мешок. Продавал он ее за десятку, а в магазине она стоила тридцать рублей.

— Ну, Валя, — восхищенно проговорила Ефросинья Викентьевна. — Вот это да! Где мужик-то этот?

— Да какой это мужик! Парнишка, пэтэушник.

— Где он?

— В коридоре.

Ефросинья Викентьевна бросилась к двери, открыла ее. Напротив, прижавшись к стене, стоял невысокий парнишка с испуганным лицом.

— Заходите, — сказала Кузьмичева.

Парень вошел, робко оглядываясь, остановился у двери, переминаясь с ноги на ногу.

— Садитесь, — предложила она и села сама.

Валентин примостился на своем любимом месте, в кресле возле окна, раскрыл блокнот.

— Фамилия, имя, отчество? — спросила Кузьмичева, вынув бланк протокола допроса.

— Кучеров Олег Васильевич, — чуть слышно проговорил парень.

— Год рождения?

— 1970-й, 8 марта.

— Чем занимаетесь?

— Учусь в ПТУ, на маляра, — Олег говорил тихо, почти шепотом. Голова его была низко опущена.

«Кого Валентин привел? — подумала Кузьмичева. — Это же совсем ребенок. Какой из него убийца?»

— Где вы взяли розовую шерсть, которую продавали возле ГУМа восемнадцатого сентября?

— Нашел. Я уже говорил, когда меня задержали и привели в милицию.

— А когда вы ее нашли?

— Утром. Шел на занятия. Смотрю, валяется. Я и подобрал. — Парнишка, Кузьмичева видела это, очень нервничал. — Там в пакетике чек лежал. Вы что, думаете, я украл?

— Я просто хочу знать подробности того, как и где вы нашли ее?

— Возле дома, на Пятницкой.

— И с этой шерстью вы пошли на занятия?

Олег кивнул.

— А ребятам рассказали о своей находке?

— Нет.

— Ну а дальше?

— После занятий поехал к ГУМу, хотел продать.

— Во сколько вы шли на занятия?

— В девятом часу.

— Но ведь в это время на улицах очень много народу, все идут на работу. И никто, кроме вас, не обратил внимания на валявшийся на тротуаре пакет с шерстью?

Олег молчал.

— И когда вы подняли, тоже никто ничего не сказал?

— Нет.

— Странно. А может быть, вы этот пакет не на улице нашли?

Олег наклонил голову еще ниже, и теперь Ефросинье Викентьевне была видна только его макушка.

— А что скажут ваши товарищи в училище и ваши родители, если узнают, что вы подобрали потерянную кем-то вещь и вместо того, чтоб сдать находку в милицию, пытались чужую вещь продать?

Парнишка вдруг всхлипнул.

— Не говорите никому, пожалуйста. Это не я нашел, а дядя Миша!

— Какой дядя Миша? — Кузьмичева и лейтенант Петров незаметно переглянулись.

— Сосед из нашей квартиры. Я из училища в тот день рано пришел, хотел в кино пойти, а мама мне деньги оставить забыла. Я пошел к дяде Мише, чтоб занять у него. А он говорит: у самого ни копейки нет, завтра только получит. И говорит: вот, если хочешь, я тут шерсть нашел, сбегай к ГУМу, продай кому-нибудь за десятку. Будет тебе на кино с мороженым, а мне на бутылку. Он мне и чек показал. — Олег продолжал всхлипывать.

— Подождите, Олег, успокойтесь. А почему вы сразу не сказали, что вас дядя Миша послал?

— Чего я его подводить буду… Инвалид он.

— Как фамилия дяди Миши?

— Щукин Михаил Иванович.

— А где работает?

— Я же сказал: инвалид он. На пенсии. Ну еще подрабатывает: кому что починит, кому ключи сделает, ножи поточит.

Ефросинья Викентьевна взглянула на лейтенанта Петрова. Тот быстро встал, сунул блокнот в карман и вышел из кабинета.

— Все-таки, Олег, надо было сразу, еще тогда, в милиции, сказать, что шерсть нашел Щукин.

— А какая разница, кто нашел? Он же не украл ее, там чек лежит.

— Есть разница, — проговорила Кузьмичева. — Даже маленькая ложь большую беду может наделать. А Щукин знает, что вы с этой шерстью попали в милицию?

— Знает, — нехотя ответил Олег.

— Ну и что он на это сказал?

— «Нехай с ней», — сказал.

— А почему он сам не пошел продавать шерсть, а вас послал?

— У него вместо одной ноги протез. Ему трудно.

— Семья у Щукина есть?

— Не, один живет. Жена померла, а дочь замужем.

— Понятно. Подпишите протокол. Сейчас я отведу вас в другую комнату, посидите там. Может быть, вы еще мне понадобитесь.

Кузьмичева отвела Олега в кабинет к Голобородько, который писал обвинительное заключение и был в связи с этим весьма озабочен.

— Пусть сидит, — сказал он и кивнул на пустовавший соседний стол. — А для чтения вон там журнал «Крокодил» лежит. Можете взять.

Михаил Иванович Щукин, невысокий, плотный, с окладистой черной бородой, прихрамывая и опираясь на палку, вошел в кабинет Кузьмичевой. С любопытством огляделся, не дожидаясь приглашения, сел и сказал:

— Здравия желаю! Щукин я буду. А вы кто будете, барышня?

— Капитан Кузьмичева, — сухо представилась Ефросинья Викентьевна. — Я предупреждаю вас, что за дачу ложных показаний…

Щукин, не дав ей договорить, спросил:

— Где подписаться?

«Законы знает, — констатировала Кузьмичева. Валентин, кивнув ей, вышел из комнаты, пошел выяснять, не имеет ли гражданин Щукин судимости и что вообще он за птица. Вид Петрова при этом был несколько торжествующий. Кузьмичева хмуро поглядела ему вслед. — Ишь разважничался!» — подумала она.

— Скажите, пожалуйста, Михаил Иванович, — спросила Ефросинья Викентьевна, — давали ли своему соседу Олегу Кучерову розовую шерсть для продажи?

— Было дело, — согласился Щукин.

— Где вы ее взяли?

— Нашел…

— Каким образом?

— Это дня три до этого было… Когда же? Ага. Пятнадцатого. Я у родственницы был в гостях. Домой возвращался. Иду себе потихоньку пешочком, хотел по дороге сигареты купить. Я не быстро из-за ноги хожу. Гляжу, киоск уже закрыт, а из ворот напротив него мужик выходит. Да скоро так, чуть не бежит. Прямо перед носом у меня выскочил. Потом пакет обронил. Я ему крикнул, а он и не оглянулся. Я опять крикнул. Пока до пакета доковылял, нагнулся, поднялся, а его и след простыл. Народу на улице — ни души. Ну я постоял, думаю, может, вернется. А его нет. Ну я пакет обратно положил на тротуар, пошел. Отошел немного, и вот черт, что ли, попутал? Вернулся и опять пакет взял. А он прозрачный, видно: шерстяные нитки розовые лежат. Иду, значит, а пакет на виду держу. Думаю, если вернется — сразу отдам. Так на виду всю дорогу и нес до самого дома. Но мужчина этот так мне и не встретился. Получилось, что вроде украл? Вот черт попутал. — Щукин сокрушенно покачал головой. — Сроду чужого не брал.

Позвонил телефон, Ефросинья Викентьевна сняла трубку, услышала голос Валентина.

— Судим не был, — сообщил он.

— Ясно.

— Очную ставку Щукина с Олегом будем делать, или нет необходимости?

— Не надо. Он в кабинете Голобородько.

— Тогда я отпущу его.

— Прекрасно! — проговорила Кузьмичева и снова обратилась к Щукину.

— Михаил Иванович, сколько времени было, когда вы увидели этого мужчину?

— Не знаю точно. Полдевятого, наверно. Домой-то я в начале десятого добрался.

— Когда вы проходили мимо ворот, из которых вышел мужчина, вы ничего там не заметили?

— А я не глядел в ту сторону, я на табачный киоск глядел. Да потом, я и вижу не очень хорошо, на правом глазе у меня катаракта.

— Вы могли бы узнать этого мужчину?

— Да я лица-то его не видел. Он же шел впереди меня, не оглядываясь. Я только его спину и видел… Такой приличный мужчина.

— Почему вы решили, что он приличный?

Щукин улыбнулся.

— Действительно, что болтаю? Просто одет хорошо, высокий, седовласый, по-моему… а может, и блондин… Я ведь не приглядывался особенно. А он что, заявил, что у него шерсть украли? Ой, как нехорошо получилось.

— Во сколько вы ушли от ваших родственников?

— Часов в восемь, наверное.

— Там что, праздник был или так навещали?

— Да нет, какой праздник. Замок у сестры заедать стал, вот и зашел, чтоб починить.

— А кто еще кроме сестры был дома?

— Никого, сын в армии, она одна сейчас живет. Правда, квартира коммунальная, так что народа много, скучать не приходится. Вот сын из армии вернется, ей на производстве двухкомнатную обещают дать.

— Я вынуждена попросить у вас дать мне адрес вашей сестры.

— А при чем здесь сестра? — растерянно спросил Щукин. — Я ж объяснил вам, как было дело.

— Видите ли, Михаил Иванович, — медленно проговорила Ефросинья Викентьевна, — тут ведь вот какое дело. Как раз за несколько минут до того момента, когда вы, по вашим словам, проходили мимо подворотни, там убили девушку. И пакет с шерстью, который вы подобрали, принадлежал ей.

— Но я не видел никакой девушки, — охрипшим голосом проговорил Щукин. И лицо его стало совсем белым.

Это только кажется, что можно что-то скрыть. Скрыть ничего нельзя. Это хорошо знают следователи. Один человек видел одно, другой — другое, третий — третье. И тайное становится явным. Только надо найти ниточку, потянуть ее — клубок и распутается. Но как трудно порой бывает найти эту ниточку!..

Когда майор Ведерников ознакомился с актом ревизии о продаже по повышенным ценам кур в гастрономе № 1, дело сначала показалось ему довольно простым. Но капитан Кузьмичева перед отъездом сообщила ему о том, что рассказал ей Семен Перегудов, и передала списочек, который она составила, читая письма Постниковой к дочери. В списочке были даты посылок Маше Постниковой из Угорья и указывалось их содержимое. Вадим Петрович прямо ахнул, когда прочитал этот список: триста двенадцать банок икры, крабов, паштетов, лососины и других самых дефицитных продуктов и около шестидесяти килограммов сырокопченых колбас, то есть продукты, которые находятся в торговле на строгом учете. Конечно, все это посылалось не в один день, а в течение двух лет, но тем не менее…

Поначалу Ведерникова удивило, что работники магазина ничего не знали о продуктовых заказах или делали вид, что не знали. Все же Ведерникову удалось выяснить, что заказы эти еженедельно получали человек шесть-семь, все они были руководящими работниками. Постников тоже был среди них. Таким образом Вадим Петрович понял, откуда брались деликатесы, которые слались Маше в Москву. Однако Полькин и Печкин, когда признались, что, нарушая правила, делали кое для кого еженедельные наборы, скрывали, что вкладывали туда дефицитные продукты, — ведь они предназначались для кафетерия. Здесь должны были продаваться бутерброды с икрой, сервелатом, севрюгой и прочим. Однако, как установил Ведерников, в кафетерий поступала лишь часть того, что полагалось.

Странно было вот еще что: в кассы гастронома деньги за заказы не поступали. Это Вадим Петрович установил точно.

Изучая накладные, Ведерников обнаружил, что гастроному № 1 доставалась львиная доля дефицитов из того, что отпускалось всему городу.

— Хочу посоветоваться, — сказал Ведерников, заходя в кабинет к Синицыну. Тот сидел за столом и из большой, чуть ли не литровой чашки с наслаждением пил чай.

— Садись. Чаю выпьешь?

— Ты же знаешь, что чай я не пью. Только кофе.

— Ох, испортишь ты себе моторчик, Вадик.

— Зато я курю всего четыре сигареты в день. А ты две пачки, — отпарировал Ведерников и похлопал светлыми ресничками.

Они были старые друзья, кончили один институт и одновременно приехали в Угорье.

— Закопался в бумажках? — спросил Синицын.

— Ты же знаешь: я люблю копаться в бумажках. Иногда такое выкопаешь! Недаром говорят: что написано пером, не вырубишь топором. Я, Яша, вот о чем думаю: почему Семен Перегудов, ведь ты его чуть не с пеленок знаешь, почему он не пришел к тебе и не рассказал о своих сомнениях по поводу тухмановских заказов? Вот на словах все за порядок, за честность. А как дела коснется — моя хата с краю. Ведь если б не трагедия с Машей Постниковой и не их ссора, так бы никому ничего и не сказал. А ведь парень-то порядочный, честный.

— Кто-то когда-то придумал, что лезть в чужие дела нехорошо, — проговорил Синицын. — Вообще-то верно. Но непорядок — это уже не чужое дело, а общее. Однако люди боятся, что вдруг ошибутся, вдруг незаслуженно обвинят кого-то. Ведь совестливость и сострадание свойственны русскому человеку.

— Понесло тебя в философию, — покачал головой Ведерников.

— Философствовать всегда полезно!

— И чего хорошего ты в этом находишь? — спросил Вадим Петрович, с жалостью глядя, как Синицын, жмурясь от удовольствия, отхлебывает чай. — Ну никак не понимаю. Я, конечно, не по поводу Семена к тебе пришел. Тут вот цифирки интересные у меня нарисовались. Полькин за год получил пятьдесят тонн кур второго сорта. По имеющимся у меня данным, в продажу пустил все как первый сорт. Деньги получали сами продавцы, а в кассу сдали, как будто продавали второй сорт. Полькин, таким образом, положил в карман пятьдесят тысяч… На пять тысяч получил дефицитных продуктов, которые вроде бы в кафетерий передал. А контрольные закупки показывают, что из одной порции, допустим, икры делали две… Значит, половина деликатесов оставалась неучтенной и он их на сторону пускал.

— Полагаешь, в продуктовые заказы вкладывал?

— Полагаю… А Полькин клянется, что не клал, что заказы больше пятнадцати рублей не стоили. И те, кто наборы брал, тоже утверждают, что деликатесов не было, наборы стоили 15—20 рублей. В то же время Тухманов своему шоферу то баночку икры подарит, то сервелата палочку… Почему они скрывают? Полькина выгораживают? Но ведь Полькин — вор, это ясно, а они, воры, какие посты занимают?

— А Постников что говорит?

— Постников сказал, что всем ведала жена, он к этому не касался.

— А жена?

— Так она ж на Украину уехала к родителям. Взяла отпуск на два месяца.

Синицын поставил на стол чашку, утер носовым платком свои пышные усы.

— Действительно, непонятно, почему они такой глухой стеной встали. В конце концов ничего особенно преступного нет, что Полькин устроил для них у себя стол заказов.

— Шоферы, которые коробки с продуктами получали в магазинах и отвозили на дом, в один голос утверждают, что коробки были тяжелые, порой килограммов по десять весили, что и коньяк там был, и вино. Тухманов не отрицает, что иногда просил положить ему вино, так как он восточный человек и не может, чтоб в доме у него не стояло несколько бутылок. Остальные утверждают, что вино не брали…

— Тоже понятно. Выпивка сейчас не поощряется.

— Так раньше по-другому смотрели. Что-то тут, Яша, не то, а в чем дело, понять не могу. — Ведерников похлопал ресничками и вздохнул. — Завтра в изолятор поеду, Полькина допрашивать.

Если б Ната и ее подруга Варя, секретарша Постникова, или сам Постников увидели сейчас Павла Николаевича Полькина, вряд ли они узнали бы его в седом небритом человеке, одетом в мятый костюм. Вадим Петрович тоже удивился тому, как быстро и резко сдал его подследственный.

Полькин смысл жизни видел в удовольствиях и развлечениях и в возможности ни в чем себе не отказывать. Ради этого он готов был работать как вол. Надо заметить, что он добился почти всего, о чем мечтал. У него была просторная, красиво и удобно обставленная квартира, «Жигули» последней марки, красивая и преданная любовница. Он мог позволить себе любой кутеж в ресторане или, если возникло желание, слетать на пару дней в горы, покататься на лыжах, или в Ригу, послушать органную музыку в Домском соборе. Костюмы он носил или импортные, или шил в Доме мод у знаменитого Зайцева…

Сейчас, лишенный привычных удобств, комфорта, заключенный в камеру, он судорожно искал способ вырваться отсюда, выкрутиться из того положения, в которое он попал. Раньше деньги открывали ему любые двери. Здесь денег у него не было, а если б и были, их некому было дать. Когда его арестовали, надежда, что Постников или кто-то еще выручит его, почти растаяла. Он понял, что надеяться надо только на себя.

Ведерников печально глядел на Полькина, помаргивая ресничками.

— Хотите курить? — наконец спросил он.

— У меня нет сигарет…

— Берите, — Ведерников вынул из кармана пачку «Дымка» и спички. Сам он тоже закурил свою вторую сигарету за этот день. — А ведь много у вас, Павел Николаевич, накручивается… Печкин признался, что по вашему указанию срезал с кур государственное клеймо и на некоторые тушки ставил свое: «первый сорт». Пятьдесят тысяч вы на этом деле в карман положили. Только за год, — подчеркнул Ведерников и посмотрел на Полькина. Тот даже не шелохнулся. Ведерников вздохнул: — Недовложения продуктов в кафетерии доказаны и тоже в кругленькую сумму оборачиваются.

Полькин мучительно думал. Дорого бы он дал за то, чтоб знать, что еще известно Ведерникову, который поначалу показался ему недотепой. Значит, от группового хищения ему уже не отвертеться. А за групповое — он знал — мера наказания более суровая. Но Печкин, болван, признался… Никуда не денешься. Пятьдесят тысяч — сумма большая, только если б она вся ему одному доставалась.

— Как будто вы наше торговое дело не знаете, Вадим Петрович, — горячо заговорил Полькин. — Если б порядок был. А то ведь директор как юла крутится. То машина сломалась, не на чем товар везти. Значит, «левую» ловишь, а за нее рублики чистоганом… Вынь да положи. И немалые денежки. То грузчик запил. Кого-то уговариваешь, и тоже не бесплатно. Если хочешь, чтоб магазин план выполнял, много кому заплатить надо. Кому деньгами, кому коньяком, кому духами. Сами знаете. Иначе дело не двинется… Думают, раз директор, то куры денег не клюют. А где мне взять-то? Вот и крутишься.

— Не надо, Павел Николаевич. — Ведерников сидел, сложив руки на животе. — Торговое дело я, конечно, знаю, поэтому говорите правду. Чистосердечное признание всегда лучше. Поверьте. И учитывается при вынесении приговора. Вы же понимаете, что за ваши дела орден вам не дадут. Любишь кататься, люби и саночки возить. Вам деликатесов очень много отпускалось, а в кафетерии вы лишь часть использовали. Куда остальное-то девалось?

Полькин молча закурил новую сигарету.

— Я вот не могу понять, за что это директор Курортторга Кирпичников так к вам милостив был. Все лучшее в ваш гастроном отпускал.

— Не знаю, — сказал Полькин. — Ему виднее, кому что отпускать.

— И птицу второго сорта в основном вам отпускал. Почему?

— Не знаю, — снова проговорил Полькин.

— Иван Иванович Постников постоянно брал у вас продуктовые наборы. Икру, сервелат и прочие радости земные вы ему продавали?

— Иногда.

— Как же иногда? Постниковой дочке в Москву за два года более трехсот банок деликатесов направили. Это уж не иногда. Вот вы говорите, что каждый заказ рублей двадцать стоил. Значит, за год получается тысяча рублей, а за два — уже две. Наборы эти у вас семь человек получали — выходит, за два года четырнадцать тысяч. А в кассу эти деньги не поступали. Значит, тоже в карман положили?

Полькин решительно загасил сигарету о пепельницу.

— Никто из них денег за продукты не платил.

Ведерников удивленно захлопал ресницами.

— Как не платил? — переспросил он. Такого еще ему не приходилось встречать — директор магазина совершает хищения для того, чтоб бесплатно кормить чужих людей. — Почему не платили?

— Не платили, и все!

— Не понимаю.

— А что было делать, Вадим Петрович? Приказывают. Они — начальство, как откажешь. Тому же Кирпичникову. Начальник торга. Он для нас и бог и герой.

— Станет Кирпичников из-за двадцатки мелочиться. Не выдумывайте, Полькин.

— Из-за двадцатки? — насмешливо переспросил Полькин. — Да за двадцатку я ни одного набора не делал. От шестидесяти рублей до ста пятидесяти… Вот как…

— Ой, Полькин! — усомнился Ведерников. Он не верил Полькину. — На сто пятьдесят рублей продуктов на семью на целый месяц можно купить.

— Смотря какие продукты. Ясно, что не пшено и маргарин они у меня брали. Икру, коньяк, шампанское, балыки… Да что говорить, — Полькин махнул рукой. — Вот куда денежки шли…

— Так, — сказал Ведерников, не удержался и закурил третью сигарету, которая полагалась ему после обеда. — Так-так… Допустим, Кирпичников над вами начальник. А Постников при чем тут?

— Он же нас курирует. Что хочешь может с нами сделать… Стал бы я иначе с этими курами мараться. Где бы еще я взял деньги, чтоб их «кормежкой» обеспечивать.

— Ну а Тухманов?

— Тухманову наборы выдавать Кирпичников распорядился. Он же строительством ведает. А торговле всегда строители нужны: склады, магазины строят. Да, если б только эти продуктовые наборы… Как из Москвы кто из начальства приедет, сразу звонят: «Паша, организуй стол в ресторане». Организуй — значит обеспечь угощение и выпивку по первому разряду и оплати все. А как ты вывернешься, никого не интересует.

— Но как же это началось, расскажите, Павел Николаевич, по порядку, — попросил Ведерников, которого очень взволновало признание Полькина.

У окна на любимом месте Валентина Петрова сидел полковник Королев и глядел, как Ефросинья Викентьевна варит кофе. У него в кабинете лопнула батарея, и он, по его словам, временно эвакуировался, пока не закончатся ремонтные работы.

— Щукин, — говорила Кузьмичева, — в момент убийства был возле подворотни, шерсть оказалась у него… От сестры он ушел около восьми, — это она подтверждает и соседи… Двигается он хотя и медленно, но минут десять на убийство у него могло быть. Вид у него очень располагающий, добродушный. И если он о чем-то попросил Машу, вряд ли бы она ему отказала. — Ефросинья Викентьевна вздохнула. — Но зачем ему убивать Машу?

— Итак, у тебя уже два кандидата на роль убийцы: Кирпичников и Щукин, — сказал Королев. — Но ни у того, ни у другого мотивов для этого вроде нет.

— Три, — поправила Кузьмичева. — Высокий человек, который уронил, по словам Щукина, шерсть. Впрочем, это мог быть и Кирпичников… А в Угорье посадили директора гастронома, который снабжал Постниковых деликатесами.

— Интересно, — проговорил Королев и сунул незажженную трубку в рот.

— Курите, — разрешила Ефросинья Викентьевна. — Чего уж!

— Я бросил, — кратко сообщил полковник.

— Ах, вот как! — улыбнулась Кузьмичева. — Вам один кусок сахара или два?

— Сегодня я пью без сахара.

— Значит, Валентину больше достанется. С другой стороны, могло быть и так. Щукину нужны были сигареты, он увидел Машу, спросил, не найдется ли закурить. И Маша, она ведь курила, дала ему и сама закурила. Но на улице стоять с сигаретой постеснялась, зашла в подворотню, Щукин за ней, разговорились. И он нечаянно ее толкнул… Ведь если б не было этого рельса, о который Маша ударилась головой, то она б отделалась лишь ушибами.

— Увидев, что девушка убита, Щукин взял шерсть и пошел домой. Непохоже. А где Маша взяла сигареты? При ней же не было никаких сигарет.

— Может быть, они лежали в пакете с шерстью?

— Да, — протянул полковник, — задачка! Как в версии с Кирпичниковым, так и со Щукиным у нас не хватает малого — свидетелей. Прежде всего мы не знаем, правду ли говорит Щукин, что шерсть обронил мужчина.

Валентин не вошел, ворвался. Увидев сидевшего на его любимом месте Королева, он недовольно покосился.

— Новости! — сказал он и уселся на подоконник. — Очень важные новости.

— Ну? — спросил Королев.

— Сегодня утром, едва я пришел, позвонил Щукин, попросил приехать. У него подскочило давление, и он слег. Всю ночь не спал, испугался, что его подозревают в убийстве…

— Тоже мне новость. В такой ситуации, в какой оказался Щукин, мало кто станет спать… — недовольно пробормотала Ефросинья Викентьевна.

Валентин не обратил на ее реплику ни малейшего внимания.

— Щукин сказал, что все время вспоминал все подробности — как он возвращался от сестры, как увидел мужчину, как шел с шерстью в руках…

— И что же он вспомнил? — с любопытством спросила Ефросинья Викентьевна.

— Вспомнил! Очень интересную вещь, между прочим, вспомнил. Когда он завернул за угол, там дом такой стоит с очень низким первым этажом. У одного окна сидел парнишка лет десяти и почему-то показал ему язык.

— Ну и что? — ошарашенно спросила Ефросинья Викентьевна.

— Щукин подумал, что, может, мальчишка видел этого мужчину.

Кузьмичева повернула удивленное лицо к Королеву.

— Я с мальчишкой поговорил, — сообщил Валентин. — Не волнуйтесь, в присутствии учительницы… В том, что показывал язык, он не признался, но какого-то мужчину видел. Как он выглядит, не обратил внимания. Но заметил, что тот сел в машину и уехал… Самое главное, что он номер запомнил: 21-51, белая «Волга».

— Такси?

— Не знает. Он как раз математику учил и тренировал память на цифры. Серию он, кстати, не запомнил… Я уже попросил у гаишников проверить, кому принадлежат «Волги» с такими номерами.

Королев сам не заметил, как зажег табак в своей трубке и закурил.

Когда Валентин закончил свой рассказ, он сказал задумчиво:

— Значит, Щукин отпадает.

После работы Постников пришел домой, принял душ, выпил чай. Сел за письменный стол, взял в руки Машину фотографию и тут же поставил ее на место. Он почувствовал, что не может сегодня находиться один. Странно, чем больше проходило времени со дня гибели дочери, тем хуже ему становилось.

Сегодня ему позвонил следователь Ведерников и очень просил завтра найти время и зайти к нему. Постников понимал, что это связано с делом Полькина. В своих отношениях с директором гастронома, в помощи, которую тот иногда оказывал городским властям, Постников, до того как посадили Полькина, ничего зазорного не находил. Сейчас он на все это смотрел иначе и порой его охватывала смутная тревога.

Постников выключил свет, вышел из квартиры, спустился на два этажа и позвонил в дверь Леонида Владимировича Кирпичникова.

— Молодец, что зашел, — сказал тот, открывая дверь. — А то сидишь один, прямо страшно за тебя становится. Проходи в столовую, мы как раз ужинать собрались. Натэлла! — крикнул он жене. — У нас гость!

Они прошли в большую комнату, посередине которой стоял обеденный стол. Кирпичникову не нравилась современная манера есть на кухне, а угощение для гостей ставить на журнальный столик.

— Что будешь пить, коньяк или вино? — спросил Кирпичников, открывая бар.

— Все равно… Пожалуй, лучше коньяк.

Кирпичников достал бутылку, откупорил ее, поставил на стол.

— Натэлла, ну что там?

— Иду! — Вошла Натэлла, держа перед собой большой поднос с тарелками, заполненными всяческой снедью. — Закусывайте, а у меня там уточка жарится, я за нею последить должна, а то сгорит, — улыбаясь сообщила она и снова ушла на кухню.

— Не жена, а золото, — заявил Кирпичников, разливая коньяк в хрустальные рюмки. — Ну давай за здоровье. — Он выпил, закусил ломтиком лимона. — Про Пашку Полькина никаких новостей нет?

Постников покачал головой. Выпив коньяк, он вдруг почувствовал, что очень голоден, и с жадностью принялся за еду.

— Сегодня к следователю вызывали Сойкина, — сообщил Кирпичников.

— Инструктора горкома?

— А чего ты удивляешься? Полькин небось, защищая свою шкуру, всех нас как следует грязью облил.

Постникова неприятно поразили эти слова.

— А при чем здесь мы? — спросил он. — Мы, что ли, кур по повышенным ценам продавали?

— Слушай, Иван, не разыгрывай из себя простачка. Банкеты Пашка для нужных людей из Москвы устраивал? Устраивал. У тебя в горисполкоме статьи расходов на это ведь нет?

— Но ведь все так делают?

— Все, да не все. Попадаться не надо.

— Меня завтра в ОБХСС просили зайти.

— Значит, так, — деловито заговорил Кирпичников. — Скажешь, что если ты приглашал гостей в ресторан, то сам и платил за них.

— Моей всей зарплаты на это не хватило бы, — криво улыбнулся Постников.

— А кто может сосчитать? Пусть официант попытается доказать, что такого-то числа за таким-то столиком сидел ты и заплатил столько-то рублей. У них в счетах такой мухляж идет, что маме родной показать страшно… И насчет продуктовых наборов…

— Об этом Ведерников меня еще раньше спрашивал.

— И что ты сказал?

— А что есть на самом деле. Я к ним никогда не касался — шофер привезет, а жена разбирает.

— Он спрашивал, сколько и кому платил за каждый набор?

— Спрашивал, — хмуро сказал Постников. — Я сказал, что всем занималась жена.

— Жену предупреди как-нибудь, что деньги платила в кассу и что это было рублей пятнадцать — двадцать.

— Она не умеет врать.

— Научится. За решеткой никому неохота сидеть.

Постников даже похолодел от этих слов. Вошла Натэлла, внесла на блюде красиво зажаренную румяную утку.

— Ну вот и уточка, — объявила она. — Теперь я с вами могу посидеть. Ленечка, открой мне шампанского. Не могу я этот ваш клопиный коньяк пить.

Больше о Полькине и о своих делах с ним они не говорили.

Постников вернулся домой поздно, около двенадцати. Выпил он много, но не опьянел, а, наоборот, был возбужден и чувствовал, что уснуть не удастся. Все же он лег в постель. Повертевшись в поисках удобного положения и так не найдя его, встал, пошел на кухню, поставил чайник. Ожидая, пока он закипит, закурил.

Разговор с Кирпичниковым встревожил его не на шутку. До сих пор он как-то не задумывался о том, что дело, возбужденное против Полькина, может обернуться неприятностями и для него.

Пока он работал на стройке, все в его жизни было ясно и просто. Усталый, он возвращался домой, принимал душ и проводил вечера с женой и дочкой. Он долго колебался, когда ему предложили должность заведующего отделом в горисполкоме, боялся, что не справится. Но жена уговорила его, ей надоело, что со стройки он возвращался в перепачканной известкой и цементом одежде, в сапогах с налипшей на них грязью.

Потом он не жалел, что поддался на уговоры жены. Новая работа ему нравилась, занимался он ею увлеченно, о нем даже был очерк в центральной газете. Все пошло иначе, пожалуй, тогда, когда его выдвинули в заместители председателя горисполкома. В Угорье часто приезжали из Москвы работники министерств, с которыми Постников был связан делами. Приезжали в командировки и на отдых. По долгу гостеприимства следовало их пригласить на обед или ужин. Дело это оказалось накладным, и очень скоро Постников влез в долги, из которых он даже не представлял, как выпутаться.

Около сотни он задолжал своему прежнему однокашнику, а ныне директору стройтреста Артуру Тухманову, но собрать эту сумму в обусловленный срок не смог. Жили они в одном доме, и после работы Иван Иванович зашел к Тухманову.

— Пришел просить «пардон», — сказал Постников. — Продержишься, если я долг тебе отдам в следующую получку?

— Продержусь, — весело ответил Тухманов. — Обновку, что ли, опять дочке купил?

— Какую обновку! — махнул рукой Постников. — Всю зарплату на гостей из Москвы трачу. Как дальше быть, не знаю. — И он поведал Артуру о ситуации, в которой он оказался.

— Вот ерунда-то! — засмеялся Тухманов. — Я сейчас Пашке Полькину, директору гастронома, позвоню, и этот вопрос утрясем. Он всегда для городских гостей застолье устраивает. Так что не волнуйся.

Полькин охотно откликнулся на просьбу Тухманова, на следующий же день приготовил продуктовый набор и сам привез его на квартиру к Постникову.

— Насчет денег, Иван Иванович, не беспокойтесь, — сразу предупредил он. — Потом разберемся. У нас ведь в торговле есть кое-какие возможности. Разные усушки, утруски, бой бутылок. А мы стараемся работать так, чтоб ничего у нас не билось и не просыпалось и чтоб всегда немножечко оставалось для городских надобностей.

Далекий от всяких махинаций Постников принял на веру объяснение Полькина.

Теперь Полькин каждую неделю звонил Постникову и просил прислать шофера за заказом. Надо сказать, он действительно не знал, что находится в присылаемых из гастронома коробках, — этим ведала жена, которой он как-то смутно объяснил, что это делается на «представительство».

Но гости бывали не каждую неделю, и продукты употреблялись Постниковыми и отсылались в Москву дочке. А чаще всего Полькин организовывал для гостей Постникова столик в ресторане, который сам же и оплачивал.

Как-то, вернувшись из командировки в Москву, Постников пожаловался Кирпичникову, что никак не сумел убедить одного начальника отпустить городу позарез нужные, но дефицитные материалы. Кирпичников посмотрел на него как на несмышленыша.

— Ну и дурак! Пятерку под скатерку — и получил бы все что надо.

— Какую пятерку? — не понял Постников.

— У него такса — четыре сотни.

— С ума сошел! — сердито сказал Постников. — Он когда летом у нас отдыхал, я три раза его в ресторан водил, две бутылки коньяка марочного на дорожку подарил, четыре банки икры…

— Это твое расположение к нему. А визу он ставит за отдельную плату.

Постников был возмущен.

— Дела… — проговорил он. — Интересно, а где же это я такие деньги возьму, или мне с граждан города по полтиннику собирать?

— Зачем? — равнодушно сказал Кирпичников. — Я тебе дам. Я тоже в этих фондах заинтересован…

Он достал бумажник, вытащил четыре сотенные, положил на стол перед изумленным Постниковым.

— Бери. В пакет положи фрукты, а между ними белый конвертик, чтоб сразу было видно.

— Да он меня выгонит и посадит, — сказал Постников. — Ты в своем уме?

— Делай, как тебе говорят. Иначе мы эти материалы увидим, когда они нам вовсе не нужны будут.

А на следующий день к нему пришел Полькин и сказал:

— Стыдно, Иван Иванович!

Постников вздрогнул.

— Стыдно не обратиться за помощью. Вы же знаете, я для города все сделаю. — Он вынул конверт, положил на стол. — Возьмите, это на расходы… Ведь я знаю, с нужным человеком в ресторане посидишь, и у него душа понятливее становится. А в Москве вам тоже надо кое-кого угостить-пригласить. А в набор продуктовый я вам несколько бутылочек коньячку положил на дорожку.

Полькин радовался, что стал нужным человеком для зампреда горисполкома. Хорошее отношение такого человека дорого стоило. Всегда можно обратиться с просьбой, не боясь нарваться на отказ, надеяться на защиту. У Полькина было много грехов за душой, и он нуждался в покровителях.

Очень скоро деньги на расходы, которые давал Полькин, стали привычными. В первый раз, не истратив их, Постников думал по возвращении в Угорье вернуть их Полькину, но в самый последний день случайно зашел в магазин и, увидев там белую песцовую шапку, о которой мечтала Маша, купил ее. «Черт с ним, с Полькиным, — подумал он, — откуда он будет знать, водил я кого-то в ресторан или нет». Радость видеть, как Маша, улыбаясь, крутилась у зеркала в новой шапке, оказалась выше слабых укоров совести.

Постников никогда не считал подношения Полькина взяткой. Взятку дают конкретно на что-то. А он ничего конкретного не делал. По рекомендации Полькина устроил кого-то на неплохую работу, обещал утрясти вопрос с назначением Печкина на должность заместителя директора гастронома. Но это были вполне законные действия, которые входили в круг его должностных обязанностей. Правда, предупреждать Полькина о готовящихся в его магазине ревизиях он не только был не должен, но и не имел права. А он как бы в шутку говорил в таких случаях: «Ты, мол, Пашка, смотри, чтоб порядок был!» И Пашка сразу понимал, в чем дело.

…Сейчас Постников сидел в кухне, пил остывший чай, курил сигаретку за сигареткой, думал о своих отношениях с Полькиным, и они не казались ему столь безгрешными, как прежде. Он пытался подсчитать, какую же сумму он задолжал Полькину. Получалась какая-то астрономическая сумма, что-то около десяти тысяч рублей.

Постников так и не заснул в ту ночь.

Машина под номером 21-51 принадлежала таксомоторному парку, и ее водителя Тараса Петровича Загоруйко Валентин перехватил перед самым выездом на линию.

— Да разве упомнишь всех, кого возишь, — сказал Загоруйко. — Да еще если давно…

Был он толст и неприветлив.

— Попытайтесь вспомнить, Тарас Петрович, — попросил Валентин. — Вечер пятнадцатого сентября. Было очень жарко. На улице Куйбышева возле дома три вы посадили пассажира. Высокий такой мужчина…

— Я на личность-то не очень смотрю. Мне на дорогу глядеть надобно… Пятнадцатого сентября… Так-так. Да, точно, сажал мужика. Он попросил отвезти его на Курский вокзал, а у Колхозной площади передумал, и я отвез его в гостиницу «Россия».

— Как он выглядел? — волнуясь спросил Валентин.

— Не помню, — хмуро сказал шофер.

Валентин полез в карман, достал несколько фотографий.

— Посмотрите, может быть, здесь есть ваш пассажир.

Загоруйко посмотрел на фотографии, покачал головой.

— Не глядел я на него и узнать не смогу…

— Деньги он из кармана доставал?

— Нет, из портмоне.

— Не запомнили, какое оно?

— Портмоне запомнил, — усмехнулся шофер. — Он мне аж десятку отвалил. А когда я хотел дать сдачу, ждать не стал, выскочил из машины. Портмоне у него индийское такое, с золоченым рисунком…

— Так, — сказал Синицын, поглаживая рыжие усы. — Значит, докопались…

— Докопались, Яша, — кивнул Ведерников. Он сидел за столом, сложив руки на круглом животе. На столе стоял чайник с кофе, рядом лежали сигареты.

Было раннее утро, рабочий день еще не начинался. Во всем управлении были только они да дежурный.

— Я уже говорил тебе, что сначала не поверил Полькину, что он бесплатно продукты раздает. Ишь, думаю, бессребреник какой нашелся! Допросил Печкина, тот тоже признался — бесплатно давали. Спрашиваю: «За что?» — «За хорошее отношение».

— Это что-то новенькое, — проговорил Синицын.

— Во-во. Ну, думаю, странные какие-то хорошие отношения. Потом думаю: а что же, Кирпичников деликатесы гнал Полькину в гастроном тоже за продуктовый набор? И вспомнил, что недавно проворовалась заведующая продмагом, так она мне на допросе пожаловалась, что Кирпичников избранным за таксу хорошие для плана продукты выделяет, а вот ей в эти избранные прорваться не удалось, потому и проворовалась.

Короче говоря, Полькин за все платил Кирпичникову: например, за килограмм кур второго сорта — двадцать копеек. Такса была на икру, хорошую рыбу. Так что за птицу Полькину не все пятьдесят тысяч достались — десять к Кирпичникову перекочевали. А Постникову, Тухманову, Сойкину и другим Полькин давал взятки на всякий случай. Постников на двадцать тысяч набрал. Полькин надеялся, что все они, если понадобится, бросятся ему на помощь, потому и темнил с этими заказами.

— Из Москвы запрос пришел. Кузьмичева просит по возможности выяснить, какое портмоне у Кирпичникова.

— А тут где-то у меня копия описи его вещей есть. Когда вчера арестовывали, он злой как черт сделался, начал вещи из карманов выбрасывать. — Ведерников полез в ящик, достал листки бумаги, стал просматривать. — Конечно, как не значится. Знаешь, он ведь полмиллиона наворовал, да золотых изделий с килограмм будет… Так, есть… портмоне. Кожаное с золотым тиснением. Надо сообщить, что Кирпичников и Постников арестованы.

— Уже сделано. Знаешь, я думаю, когда Маша вошла в номер, то услышала что-то дурное об отце, что взятки берет или что-нибудь в этом роде. Она-то об отце как о боге думала… Он мужик-то раньше неплохой был. Я его знал, он еще простым инженером был. Да все ему хотелось, чтоб Маше его лучше было… Любил он ее.

— Любовь, — проворчал Ведерников и закурил было первую сигарету, — любовь штука строгая. Ее только одной мерой мерить можно — правдой. А если по-разному…

Когда Кузьмичева вошла в закрытое помещение теннисного корта, где, как ей сказали, она найдет тренера Ворожейкина, там было пусто. Она остановилась, оглядываясь.

Кто-то сразу ее окликнул:

— Вы кого ищете, гражданка?

Ефросинья Викентьевна оглянулась, увидела полного мужчину явно не спортивного типа, но с ракеткой в руке. «Ходит сюда, чтобы сбросить вес», — определила Кузьмичева.

— Мне нужен Алексей Юрьевич Ворожейкин, тренер.

— Он сейчас подойдет! Тоже хотите ракеткой помахать? Только учтите, это недешево стоит… А вот и Алексей Юрьевич.

Ефросинья Викентьевна быстро пошла навстречу Ворожейкину, ей не хотелось, чтоб полный мужчина услышал их разговор. Приблизившись к тренеру, она негромко представилась:

— Я из милиции. Следователь Кузьмичева. Где бы мы могли побеседовать без помех?

Ворожейкин с интересом поглядел на Кузьмичеву и сказал:

— Идемте!

Они вошли в комнату, где стоял стол, окруженный стульями.

— Садитесь, — предложил Ворожейкин, а сам, легко подпрыгнув, сел на подоконник.

— Я буду вас официально допрашивать, Алексей Юрьевич, — сообщила Кузьмичева. — И поэтому предупреждаю об ответственности за дачу ложных показаний.

— Интересно, — сказал Ворожейкин.

— Я попрошу вас, — начала Ефросинья Викентьевна, — еще раз очень подробно рассказать мне о вечере пятнадцатого сентября, который вы провели в номере Кирпичникова в гостинице «Россия».

— А, — разочарованно проговорил Ворожейкин, — я думал, что-нибудь новенькое. Об этом я уже рассказывал.

— Возникли новые обстоятельства. Кирпичникова в тот вечер вы увидели впервые?

— Ну да! Я собирался купить дачу в Угорье, и Антипов предложил познакомиться с человеком оттуда, поговорить о возможности этого.

— Вы можете вспомнить подробнее разговор об Угорье?

— Ну я рассказал Кирпичникову о своем деле. Тот говорит: надо сначала поехать, посмотреть. Если будут трудности, он познакомит с нужным человеком, от которого будет зависеть решение вопроса. А какое это имеет отношение к краже в гостинице?

— Никакого, — улыбнулась Ефросинья Викентьевна. — Я сейчас выясняю совсем другой вопрос. Как фамилия человека, с которым Кирпичников собирался вас познакомить?

— Фамилию я не помню. Но он работает в горисполкоме заместителем председателя.

— Что говорил о нем Кирпичников?

— Ничего особенного. — Ворожейкин посмотрел на Кузьмичеву настороженно.

— Учтите, что за ложные показания… — проговорила Ефросинья Викентьевна. — Мне нужна правда.

Ворожейкин слез с подоконника, прошелся по комнате.

— Кирпичников сказал, что зампреду надо будет дать взятку. Я немного растерялся. Говорю: а он не пошлет меня куда подальше? А Кирпичников засмеялся. Я спросил: а сколько надо дать? А он говорит: рублей двести, он у нас недорого берет.

— Разговор был при Антипове?

— Да!

— Еще вопрос, — тихо проговорила Кузьмичева. — Кирпичников при вас никому не назначал свидания?

— Вроде нет…

— Он никого не называл по телефону Машей?

— Называл, — вдруг рассмеялся Ворожейкин.

— Почему вы это запомнили?

— А мы уже в дверях стояли, собрались уходить, а тут позвонила эта Маша, и Антипов начал петь: «Брось сердиться, Маша, ласково взгляни». Мы не дождались конца разговора, ушли. Антипов все смеялся, что расскажет жене Кирпичникова, что он в Москве «милку» завел. — Слушайте, — вдруг сказал Ворожейкин, — я ведь не знаю, правду ли говорил Кирпичников про этого зампреда. Может, он его оговорил, и получается, что я человека подвожу.

— Не подводите. Этот человек арестован именно за взятки.

— Какое счастье, что жена мне категорически запретила думать об Угорье, раз это дело связано с взятками…

Когда Ефросинья Викентьевна, миновав длинный коридор, вошла в кабинет к полковнику Королеву, тот сердито выговаривал кому-то по телефону.

Кузьмичева остановилась у двери, взглядом спрашивала, уйти ей или можно остаться. Он кивнул, она приблизилась, положила на стол протокол допроса Ворожейкина.

Королев кончил разговаривать, положил трубку и тяжко вздохнул.

— Ух! Аж пот выступил. Ты не знаешь случайно, откуда дураки берутся?

— Не знаю. Читайте, — она кивнула на протокол.

Королев надел очки.

— Так! — сказал он, окончив читать.

— Если разобраться, — проговорила Кузьмичева, — то ведь Постников повинен в смерти дочери.

— Случайность! Случайность, что она услышала этот разговор.

— Разве образ его жизни и взглядов на жизнь — случайность? Рано или поздно она б узнала об этом. И если б физически осталась жива, духовно все равно была бы сломана.

Капитан Кузьмичева волновалась перед допросом Леонида Владимировича Кирпичникова. Волновалась не потому, что собранные доказательства были неубедительны, а потому что видела его в блеске былого могущества и не могла понять, как поднялась у него рука на Машу. Что он защищал? Честь? Ее тогда уже у него не было. Свободу? Но Маша ничего не знала о его делах. Кузьмичевой за свою жизнь довелось видеть немало плохих людей, но вот такое двуличие она встречала впервые. С одной стороны, влиятельный, благопристойно выглядевший чиновник, занимающий немалый пост в своем городе, с другой — вор, взяточник, убийца.

Когда Кирпичникова ввели в кабинет, Ефросинье Викентьевне показалось, что он ничуть не изменился. Так же надменен, чисто выбрит, в глазах ни тени растерянности. Он сел, холодно взглянув на Ефросинью Викентьевну.

— Пятнадцатого сентября, — начала Кузьмичева, — вы пригласили к себе Машу Постникову. Она вошла в номер в тот момент, когда вы говорили Ворожейкину в присутствии Антипова, что он может купить в Угорье дачу, дав взятку Постникову в размере двухсот рублей, так как он недорого берет… Услышав этот разговор, Маша убежала, потом позвонила вам по телефону, попросила о встрече. Вы пришли… И что здесь у вас произошло с Постниковой?

Кирпичников молчал.

— Так что, Кирпичников?

— Ничего.

— Хорошо, опустим этот момент. Момент убийства… — Она поглядела на Кирпичникова. Он сидел неподвижно, только на виске быстро пульсировала жилка. — Вы выбежали из ворот, бросили на тротуар пакет с шерстью, которую Маша купила для вашей дочери, за углом сели в такси, попросили отвезти вас на Курский вокзал, но по дороге передумали и велели водителю ехать к гостинице «Россия». Расплачиваясь, вы дали ему десять рублей. За что вы убили Машу Постникову?

Кирпичников повернул лицо к Ефросинье Викентьевне, в глазах его была такая злоба, что она даже чуть отшатнулась. И вдруг он всхлипнул, зарыдал, слезы покатились по его лицу.

— Я не хотел, на черта она мне нужна! Но она сразу стала визжать: как вы смеете оскорблять моего папу, я подам на вас в суд за клевету. Я сказал, чтоб она замолчала, а она все визжала, визжала… — Голос его стал совсем тихим, рыдания, однако, продолжали сотрясать его тело. — Я не мог, я не помню, как ударил ее, она упала, глаза закатились… И я все понял… Я не помню, как я шел. Нет! — вдруг снова закричал он. — Я не убивал, я не хотел… Вы не имеете права…

Ефросинья Викентьевна опустила глаза, чтоб не видеть искаженное страхом и злобой лицо Кирпичникова.

ЖЕНЩИНА В ПРОФИЛЬ И АНФАС

Без названия

ЧАСТНОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ

1

Секретарь судебного заседания, очень тоненькая девушка с модной копной волос, поднялась из-за своего бокового столика и баском, неожиданным для ее хрупкого тела, сказала:

— Встать, суд идет!

Судьи вышли из совещательной комнаты, гуськом поднялись по ступенькам на помост, сели в кресла с высокими спинками: посередине судья Архипова, немолодая, с уставшим лицом и небрежно заколотыми седеющими волосами; по обе стороны от нее народные заседатели — аккуратненькая, вся тщательно отмытая учительница Туркина и токарь Ходыкин в новом костюме и модном галстуке, с лицом до чрезвычайности добродушным.

Архипова привычно окинула взглядом зал — как всегда на слушании дела о взыскании алиментов, он был почти пуст.

На передней скамье — две женщины. Одну из них Архипова тотчас узнала — истица Кольская. Она смотрела прямо перед собой, и лицо ее было, пожалуй, растерянным. Рядом с ней, вероятно, подруга. Архипова давно заметила, что женщины в таких случаях часто приходят в суд с подругами, а мужчины с приятелями — никогда.

В углу на задней скамье, у самой двери — мужчина в вельветовом костюме. Лицо напряженное, губы презрительно поджаты. Ответчик, определила Архипова.

Чуть поодаль от него сидели три молодых парня, попали они сюда явно случайно, просто убивали время в ожидании своего дела, по которому, скорее всего, их вызывали в качестве свидетелей.

В самом центре зала удобно расположились две старушки, любительницы острых ощущений, которые они находили в судейских баталиях по делам о разводах, разделе имущества и взыскании алиментов. Лица их Архиповой были хорошо знакомы, хотя за двадцать лет работы судьей она так и не смогла понять, что интересного находят они в многочасовых судебных заседаниях, когда один и тот же факт изучается со всех сторон. Лучше б ходили в кино или читали детективы, считала Архипова, там сюжеты развиваются куда стремительнее.

Архипова открыла папку и будничным голосом сказала:

— Слушается дело о взыскании алиментов с гражданина Чугунова в пользу его сына. Истица Кольская, прошу вас встать.

Кольская встала. «Нервничает», — определила Архипова. Подруга Кольской, как бы подбадривая, быстро погладила ладонью ее безвольно опущенную руку.

— У меня ребенок, мальчик, — тихо сказала Кольская. — Вот от него. — Она качнула головой в сторону Чугунова. — Я прошу суд о взыскании алиментов.

— Вашему ребенку еще нет месяца, — мягко заметила учительница Туркина. — Закон запрещает расторгать браки, пока ребенку не минет год. Ваш муж пьет? Почему вы решили взыскать алименты через суд? — Туркина знала, как легко уязвимо самолюбие мужчин, сейчас озлится этот Чугунов на алименты, и все. А так ведь еще и помириться могут, ребенок все-таки. Хотя, если пьет…

— Он мне не муж, — с горечью ответила Кольская. — Собирались расписаться, но он раздумал и только усыновил ребенка.

— Ах так, — растерянно пробормотала Туркина. — Понятно! — А про себя подумала, что тем более не надо торопиться с алиментами. Раз усыновил, значит, первый шаг сделан, а там — терпение и ласка, — глядишь, и женился бы. Впрочем, может быть, он женат? Нет, непохоже, иначе они не сидели бы в разных углах. Все-таки странная ситуация: обычно, бросив женщину, которая ждет от него ребенка, мужчина всячески открещивается от него: не мой, и все тут. А уж если решается на столь серьезный шаг, как официальное признание себя отцом, то чаще поступает так из любви к женщине, с которой по тем или иным причинам не может связать свою судьбу. И такие пары в суде всегда сидят рядышком. Почему же у этой Кольской такая неприязнь к Чугунову? Обида? Туркина внимательно поглядела на истицу: не такая уж молоденькая, чтоб терять голову от любви, — лет тридцать пять, наверное, хотя выглядит недурно и сложена прекрасно.

— Вы холосты, ответчик? — спросила Архипова.

Чугунов стремительно встал, уронил свой плоский «кейс», нагнулся, поднял, распрямился.

— Извините… Да, я холост. Точнее, разведен. Был женат, и от первого брака у меня дочь.

— Алименты платите?

— Нет… То есть я плачу, но исполнительного листа у меня нет. Я просил бы учесть при исчислении суммы алиментов, что у меня двое детей.

— Гражданка Кольская! — обратилась Архипова к Кольской. — В своем заявлении вы пишете, что Чугунов не оказывает материальной помощи дочери от первого брака.

— Не оказывает, — вспыхнула Кольская.

— Это неправда! — возмутился Чугунов. — Зачем же я буду врать? Вы можете спросить у моей бывшей жены.

— Спокойнее, ответчик, спокойнее, — устало сказала Архипова. — Суд в данном случае не может полагаться на устные показания. Вам необходимо представить документ, что вы оказываете материальную помощь.

Ходыкин тихонько пошевелился в своем кресле. Он не понимал, чего горячится этот малый — ответчик. Ну нет у него сейчас документа, а завтра бывшая жена подаст на алименты, и суд сразу пересмотрит процент помощи новорожденному. Ходыкин вообще не любил дела о разводах и алиментах, он относился к семейным отношениям по-старинному строго, порицал легкомыслие в этом вопросе, полагая, что брак должен заключаться на всю жизнь.

— Кстати, — спросила Туркина, — где вы работаете, ответчик?

— Во внешнеторговом объединении.

— Кем?

— Заместителем начальника отдела.

— Вы работаете в одной организации с истицей?

Чугунов кивнул. Впервые в жизни он находился в суде. Вызов сюда для него был полной неожиданностью. Усыновив ребенка, он считал, что выполнил свой долг, и чувствовал себя чуть ли не героем. Он не бросил Ларису в беде, что, может быть, сделал бы другой на его месте, а добровольно нацепил на себя хомут отцовства хотя бы в материальном отношении. Он собирался написать заявление в бухгалтерию о том, чтобы ей переводили ежемесячно четверть зарплаты, и знающие люди объяснили, что на двух детей надо платить тридцать три процента, из которых Ларисе полагается половина, то есть шестнадцать с половиной процентов. В свое время Чугунов обещал Ларисе помогать и не понимал, зачем она обратилась в суд. Ведь раз он усыновил мальчишку, так это и ежу понятно, что тем самым он брал на себя определенное обязательство, а не просто на память себе записал в паспорт ребенка.

Но поведение Ларисы, вопросы судьи, ее недоверие обескураживали его. Он чувствовал, что выглядит сейчас каким-то мелким, лживым, каким не был на самом деле, и все вызывало в нем острую неприязнь к судье, женщине с поблекшим лицом, в темной вязаной кофте. Чугунов вызывающе сказал:

— Да, мы с Кольской работаем вместе. А какое это имеет отношение к делу? И почему вы мне не верите?

— Почему вы решили, что вам не верят? Просто суду нужны документы.

— Пожалуйста, — Чугунов достал из кармана пиджака паспорт, быстрым шагом пересек зал и положил его перед судьей на стол. — Вот отметка, что у меня есть дочь. Пожалуйста.

Токарь Ходыкин взял паспорт, полистал, снова положил на стол, сказал, ни к кому не обращаясь:

— Девять лет девочке… Небольшая еще.

— Видитесь с ней? — спросила учительница Туркина.

— Нечасто, — помолчав, ответил Чугунов. Стоило ли рассказывать, что встречи эти всегда проходят с осложнениями.

— А ваша дочь знает, что у нее родился братик? — снова спросила Туркина.

— Н-нет… И потом, ей рано знать такие вещи.

— Какие же? — вдруг заинтересовалась Туркина. — Вы что, считаете, что в факте рождения второго ребенка есть что-то компрометирующее?

— Вы неправильно меня поняли, — совсем растерянно сказал Чугунов. На самом деле ему и в голову не приходило сообщать такие вещи дочери. Он вообще их как-то не соединял в целое. Свою дочь и ребенка Кольской.

— И давно вы развелись? — спросила судья Архипова.

— Достаточно давно. Семь лет назад, — проговорил Чугунов и зачем-то глупо добавил: — Не сошлись характерами.

— Вот как! — тонко улыбнулась Туркина. — Судя по всему, ваш брак длился недолго. И что же, все эти годы вы жили холостяком?

Чугунову вдруг начало казаться, что его раздевают, сняли пиджак, галстук, рубаху, и он стоит перед всеми неопрятный, в несвежей майке, которую забыл утром сменить.

— Почему же холостяком? — подала голос Кольская. — Он был опять женат.

«Зачем она, — подумал Чугунов. — Неужели она считает, что я могу врать про Марианну?»

Судья Архипова встрепенулась и пододвинулась ближе к столу, старушки зрительницы зашептались, оглядываясь на Чугунова, а подруга Кольской погладила ее руку.

— Вам сколько лет? — спросила Архипова. — Тридцать два? Вольно, однако, живете.

Чугунов вспыхнул.

— В конце концов, почему вы вмешиваетесь в мою личную жизнь? — грубо сказал он. — Ваше дело определить сумму алиментов.

— Сумму определять нечего. По закону — двадцать пять процентов от зарплаты. У вас нет исполнительного листа на другого ребенка. А вот что касается личной жизни, то не такая уж она личная. За небольшой в общем-то срок — три семьи, и все поломаны. Двое детей без отца. Так ли уж это лично? Вот истица сказала, что вы обещали жениться на ней, а потом раздумали. Что за несерьезность!

— Неправда, я не собирался на ней жениться. У нас и разговора об этом не было. Мы взрослые люди, было увлечение. И все. Но раз ребенок… В конце концов, я ж согласен помогать ему.

— Ваше согласие не требуется, — сухо промолвила Архипова.

— Как не требуется? Я усыновил ребенка. Без моего согласия это сделать было б невозможно…

…Так же гуськом судьи спустились с помоста и удалились в совещательную комнату. Старушки начали шептаться, все время оглядываясь на сидевшего сзади Чугунова. Парни, воспользовавшись перерывом, торопливо ушли. А Чугунов, очень красный, смотрел на правильный профиль Ларисы Кольской и испытывал к ней чувство, близкое к омерзению. Он не понимал, зачем она обратилась в суд, если он, усыновив ребенка, тем самым принял на себя обязательство материальной помощи. Неужели она считает его за такого подлеца, который добровольно не даст ни копейки?.. А Кольская сидела неподвижно, очень прямая, и глядела перед собой. Подруга все гладила ей руку и шептала:

— Не волнуйся! Главное — спокойствие. Вот гад-то. Это ж надо!

Почему «гад», что «надо», ни та, ни другая объяснить не смогли бы. Ведь совершенно ничего не изменилось в Анатолии Чугунове за последние несколько месяцев с той поры, когда Лариса бегала на свидания и оставалась у него ночевать.

В совещательной комнате судья Архипова села за свой письменный стол, учительница Туркина — в кресло возле него, а токарь Ходыкин примостился на широком подоконнике и вопросительно поглядел на Ольгу Дмитриевну Архипову.

— Ладно уж, курите, — улыбнулась она. — Только форточку откройте. Беда с вами, куряками.

— Директор нашей школы, — заметила Туркина, — категорически запретил учителям курить в школьном здании, так как это дурно влияет на детей.

Она сидела в кресле пряменькая, аккуратная, вся очень чистенькая — живой пример положительности.

— Двух детей сиротами оставил, — задумчиво сказал Ходыкин. Он прожил с женой душа в душу двадцать лет, был примерным отцом и в этом видел одно из своих предназначений на земле. На заводе ему часто приходилось сталкиваться с молодежью, и опыт убедил его, что чаще всего неблагополучные дети вырастают в семьях без отцов. — Нехорошо. А женщина, истица эта, ничего себе с виду. И чего он ее бросил? Ведь ребенок родился… Какую уж жар-птицу ему надобно? — И Ходыкин вздохнул.

— Распущенность! — коротко прокомментировала Туркина, достала из сумочки пилку и стала подпиливать ногти. Она не умела сидеть без дела. И если б это было удобно, то во время ничего не значащих допросов в зале заседания Туркина проверяла бы за судейским столом школьные тетради или, в крайнем случае, вязала. Однако такое было невозможным, поэтому она очень активно вела себя в качестве народного заседателя, что раздражало судью Архипову, так как порой это уводило в сторону рассмотрение вопроса.

Архипова автоматически писала вводную часть судебного решения и думала о женщине, оставшейся в зале, которая будет теперь всю жизнь одна маяться с ребенком. Она жалела ее. Думала Архипова и о Чугунове. «Летун, мотылек, — решила она. — Жен как перчатки меняет. С одной не ужился, с другой, а с третьей и пробовать не стал…»

— Такие люди, как Чугунов, подают очень плохой пример обществу, особенно молодежи, — заметила Туркина, словно подслушав мысли судьи, и довольно оглядела аккуратно отточенный ноготок. — Ему тридцать два года, а он уже сменил три жены.

— Нехорошо, — согласился Ходыкин и осторожно выпустил дым в форточку.

Архипова положила шариковый карандаш на стол.

— Вы правы… Значит, так: по исполнительному листу будем взыскивать двадцать пять процентов. Если мать первого ребенка тоже подаст на алименты, сумму пересмотрим. Согласны?

— Безусловно. Но я уверена, что первому ребенку он не платит ни копейки, — спокойно произнесла Туркина. — Есть очень гордые женщины… Мать одного моего ученика принципиально отказалась от алиментов. «Нам, — говорит, — от подлеца подачек не надо». Хотя я лично с ней не согласна.

— Да, вы правы, — снова сказала Архипова, имея в виду не последние слова Туркиной, а поведение Чугунова. — Образ жизни Чугунов ведет какой-то, ну, — она запнулась, подбирая слова, и Туркина тут же подсказала:

— Ветреный, я бы отметила. Я ж говорю, дурной пример. По-моему, надо вынести частное определение и послать к нему в партийную организацию. Пусть приглядятся. Уверена, что на службе об этом ничего не знают.

— Ну как не знают, если истица и ответчик работают вместе, — засомневался Ходыкин.

— Уверена, что не знают, кто отец ребенка Кольской. Женщины ведь очень горды.

— Хм, — произнес Ходыкин.

— Вынести частное определение? — задумчиво спросила Архипова.

— Конечно! — убежденно воскликнула учительница. — Надо же ставить хоть какие-то препоны против распущенности. Конечно, никто не может заставить жениться насильно. Но пусть коллектив знает, что за тип находится среди них. Поразительная легкость нравов! — Туркина покончила с ногтями, спрятала в сумочку пилку, достала оттуда отутюженный, сверкающий белизной носовой платок, очки, стала протирать стекла.

— Пожалуй, верно. Столько бед от безотцовщины, — промолвил Ходыкин и закурил новую сигарету.

— Значит, вынесем частное определение по Чугунову? — спросила Архипова. — Все за это? Единогласно. Что ж… Заслужил…

2

Лариса Кольская отпуск всегда брала в мае и проводила его в Крыму, в Алуште. Там жила знакомая старушка, которая за умеренную плату сдавала ей комнату со столом. Старушка жила в большом пятикомнатном собственном доме и, в сущности, держала маленький пансионат на несколько человек.

Кольская не любила свою службу: однообразные бумаги нагоняли скуку. Она, правда, отлично знала немецкий язык, все, что положено, делала в срок, но ничего лишнего. Лариса была на хорошем счету у начальства, потому что большего от человека, занимавшего ее небольшую должность, и не требовалось. Главное — исполнительность.

Жизнь протекала однообразно. С работы Кольская ехала домой, съедала заботливо приготовленный матерью ужин, потом или садилась к телевизору, или заваливалась на диван с романом на немецком языке и грызла что-нибудь вкусненькое. Подруг у нее было немного, иногда они ходили друг к другу в гости, но чаще висели на телефонах. Раньше у нее были кое-какие увлечения, которые так и не кончились замужеством. Последний роман Ларисы был с женатым человеком, где все обстояло очень сложно, и с тех пор мужчины ее не особенно интересовали, потому что, обжегшись, по поговорке, на молоке, дуют и на воду. В общем, судьба всех одиноких женщин, которые в свое время не успели или не сумели выйти замуж.

В начале апреля, когда Кольская начала готовиться к отпуску, а собиралась она всегда весьма обстоятельно, хозяйка пансионата в Алуште сломала ногу, попала в больницу и сообщила, что на этот раз принять Ларису не сможет. Правда, она прислала адрес своих знакомых, у которых можно снять комнату, но этот вариант был для Ларисы подобен коту в мешке. Она огорчилась, потому что любила комфорт и жить у кого попало опасалась. О своих затруднениях она рассказала сослуживцу Котикову, очень толстому человеку в больших роговых очках и с пушистыми, цвета спелой ржи усами. Внешность Котикова никак не импонировала его должности старшего инженера, скорее он походил на директора какого-нибудь международного банка. Котиков погладил свои золотые усы, подумал и сказал:

— Поезжай в пансионат. Сейчас не сезон, путевку запросто достанешь.

— В пансионат? — задумчиво переспросила Кольская.

— Точно. Ты Толю Чугунова из отдела комплектования знаешь?

— Ну?

— Позвони ему, он тоже собирался в отпуск и говорил мне, что купил путевку в пансионат. Узнай, где.

— Мне неудобно, — сказала Кольская. — Я с ним почти не знакома. Позвони ты, а, Котиков?

Толстый Котиков снял трубку, набрал номер, поговорил минуту и сообщил, что в месткоме путевок навалом, надо только скорее туда побежать. Кольская побежала и купила путевку по чисто случайному совпадению в тот же самый пансионат, куда собирался Чугунов.

До сих пор Чугунов и Лариса Кольская находились в довольно официальных отношениях, здоровались, встречались, обменивались парой слов о погоде, если оказывались вдвоем в лифте. Вот и все.

В пансионат Кольская приехала через день-другой после Чугунова, они столкнулись в вестибюле, сначала сдержанно поздоровались. Потом Чугунов, словно спохватившись, сказал любезно:

— Как замечательно, что и вы здесь!

— Почему «замечательно»? — удивилась Кольская и как-то по-новому поглядела на Чугунова, который сам не знал, почему замечательно. Просто так сказал.

— Я пока сижу за столом совершенно один. Хотите, садитесь со мной, веселее будет.

— Спасибо, с удовольствием.

Отдыхающих в пансионате было немного, и все больше люди пожилые. Было довольно скучно, поэтому Чугунов и Кольская много бродили вдвоем по окрестностям, которые, надо заметить, были очень живописны. Естественно, что между ними возник легкий флирт, который так, наверное, ничем бы и не кончился. Но за день до отъезда Чугунова у Ларисы был день рождения, ей стукнуло тридцать четыре, правда, она не сказала Чугунову сколько, она вообще считала, что после тридцати свой возраст женщине надо скрывать. Чугунов неизвестно где в этом маленьком городишке добыл прекрасный букет тюльпанов, и эти тюльпаны совершенно потрясли Кольскую, потому что почудился ей какой-то намек в этом исключительном, как ей казалось, внимании к ней. Хотя Чугунов поступил бы так, даже если на месте Кольской была совершенно уродливая и старая каракатица. Просто он был галантен. Вечером они пошли в местный ресторанчик, пили шампанское и танцевали. Лариса была очень хороша в сиреневом вечернем платье. А потом, когда возвращались в пансионат, в темной аллее Чугунов обнял ее за талию и осторожно поцеловал. У себя в комнате Лариса никак не могла уснуть, все думала о Чугунове, о сегодняшнем вечере, об этом поцелуе. Почему он ее поцеловал? С этим глупым вопросом она и уснула.

А в последние два дня лил дождь, носа нельзя было высунуть, Лариса с Чугуновым сидели в холле и играли с соседями по столу в карты. Лариса изредка вскидывала глаза, ловила взгляд Чугунова, и он ей заговорщицки подмигивал.

Чугунов уехал раньше, а Кольская оставшиеся дни не прожила, а промучилась, так скучно оказалось без него в пансионате.

Вернувшись в Москву, она, едва поздоровавшись с родителями, бросила чемодан, позвонила лучшей подруге Галке и помчалась к ней рассказывать о том, что произошло.

Хотя ничего особенного не случилось, Галка слушала с горящими глазами.

— Ты знаешь, я думаю, он влюбился в тебя. Нет, что думаю! Точно говорю! Точно! — говорила Галка. — Тюльпаны! В наше время! Да нет, с какой тогда стати.

— Такой букет, ты не представляешь!

— А почему бы нет? — рассуждала Галка. — Ты говоришь, он разведенный?

— Да…

— Знаешь, лучшего мужа тебе не найти… — Сама Галка выскочила замуж в восемнадцать лет. Муж ее был художник, который почти все время проводил в своей мастерской, дочку воспитывали ее родители, поэтому Галка, несмотря на наличие семьи, была совершенно свободна и могла уделять время заботам об одиноких подругах.

— Он, знаешь, удивительный, — бормотала Лариса, — умный, внимательный, веселый.

— Прекрасно!

— Да, но я на два года старше…

— Подумаешь!

— Я не сказала этого, ну, что я старше.

— Господи, да кто считает! Не упускай случая. В тебя такой мужик влюбился… Надо как-то укреплять отношения.

Лариса едва дождалась утра, когда можно будет идти на работу и увидеть Анатолия. Оделась и накрасилась в тот день она особенно старательно. Она немножко волновалась, потому что не знала, как все-таки сложатся теперь отношения. Одно дело на отдыхе, другое на работе. Ведь, в сущности, кроме этого поцелуя в аллее, между ними ничего не было. Но нет, Лариса надеялась, что он тоже увлекся ею.

И действительно, в тот же день Анатолий позвонил ей.

— Как доехала? — весело спросил он. — Родители в добром здравии?

— Все нормально! А как ты?

— Ничего! Приехал в свою пыльную берлогу, попросил у соседей кусочек хлеба, попил чайку да и баюшки-бай.

— Бедный!

— Ничего, я привыкший. Вчера немного прибрал квартиру, а сегодня хочу сделать продовольственные запасы.

«Значит, сегодня мы не встретимся», — разочарованно подумала Лариса. И сказала:

— Хочешь, я тебе помогу?

— Спасибо, не откажусь. Только, может, я оторву тебя от каких-нибудь дел? Стирать, парить, жарить…

— Это делает мама. Жди меня у выхода после работы.

— Договорились!

Лариса положила трубку, быстро оглядела сослуживцев, не слишком ли бурно проявила она радость. Нет, все сидели, склонившись над бумагами и счетными машинками, для всех ее разговор — обычный разговор. И тут Лариса подумала, что, пожалуй, отношения с Чугуновым не надо афишировать. Неизвестно, как все сложится, а сплетникам только дай повод для разговоров. И потом, Чугунов все-таки заместитель начальника отдела, а она рядовая сотрудница. И еще эта разница в возрасте.

Ровно в шесть Лариса вышла из комнаты, особенно тщательно попудрившись и поправив прическу.

Толстый Котиков заметил ее старания и посмеиваясь сказал:

— Хороша, хороша, прямо как с витрины.

За сегодняшний день Лариса выслушала кучу комплиментов от сослуживцев. Она действительно посвежела за время отпуска, но главное — это было ее внутреннее взволнованное состояние.

Спустившись в вестибюль, Лариса увидела, что Чугунов уже ждет ее. Он был одет в вельветовый костюм, который Лариса видела на нем впервые. Мелькнула мысль, что костюм этот надет для нее. Кольская издали улыбнулась, помахала рукой. Они вышли на солнечную майскую улицу.

— Сразу в гастроном, — сказала Анатолий, — займем позицию.

Когда портфель был наполнен, Чугунов, чуть помявшись, сказал:

— Если у тебя нет других дел, хочешь, поедем ко мне, поужинаем.

Лариса, счастливо улыбнувшись, кивнула.

Они взяли такси и через двадцать минут стояли в прихожей квартиры Чугунова. Она, как всякая однокомнатная квартира, была невелика и довольно спартански обставлена, только необходимое, ничего лишнего. Дом Чугунова совсем не походил на квартиру Кольской, заставленную тяжелой старой мебелью.

— У тебя славно, — сказала Лариса.

— Я вчера все вымел и вымыл.

— Хозяйственный…

— Вполне, — серьезно ответил Чугунов. — Иди в комнату, включай телевизор и смотри, а я приготовлю ужин.

— Ну вот еще! У тебя фартук найдется?

Фартук нашелся, очень даже кокетливый, Лариса ревниво подумала: для кого это в доме хранится такой хорошенький фартук, — но ничего не сказала.

Лариса была единственной и поздней дочерью в семье, и родители тряслись над ней, выполняли все ее капризы. Мать никогда не допускала ее до хозяйства и до сих пор стирала ее колготки и лифчики. Поэтому Лариса почти ничего не умела делать, но она постаралась не показать свою неумелость и, кажется, преуспела в этом. Тем более что ей пришлось лишь нарезать хлеб да поставить на стол приборы. Яичницу Анатолий пожарил сам, отварил макароны, натер сыр.

Потом они поужинали за маленьким столом, сидя рядом на диване.

У Анатолия нашлась бутылка коньяка, и они немножко выпили…

— Кто ж тебе все делает в доме? — спросила Лариса. — Неужели сам?

— Конечно. Я, кстати, прекрасно готовлю. В семейной жизни мне не везет, вот и приноровился.

— Ты очень страдал, когда развелся с женой? — спросила Лариса. Ей хотелось услышать: «Нет, я не любил ее, я тебя люблю». Но Чугунов ответил смеясь, пожимая плечами:

— Представь себе, не помню. Как во сне все было. После развода думал, что больше никогда не женюсь, буду вечным холостяком.

— Но почему?

— А никто не нравился. А потом вдруг раз — и женился на Марианне. Она только окончила школу и провалилась в институт.

— Ты любил ее?

Чугунов не ответил на этот вопрос:

— Она через год от меня убежала.

— Как убежала? — ахнула Лариса.

— Заскучала со мной.

— Как может быть с тобой скучно? — льстила Лариса.

— Еще как. Я домосед, а она танцевать хочет, красоту и наряды показывать. Очень славная она — Марианна. И очень красивая, — рассказывал Чугунов с улыбкой, чуть посмеиваясь над собой. — Тебе что приготовить — чай или кофе? Кофе я отлично делаю.

— Хвастун, — засмеялась Лариса.

Ночевать домой она не вернулась. Она не думала о том, хорошо или плохо она поступила, морально ли ее поведение. Все это было чепухой, потому что она была счастлива. Она так долго была одна, и так нравился ей Анатолий.

В конце концов, ей ведь шел уже тридцать пятый год. Она была свободна, он тоже.

Лариса приезжала к Чугунову почти каждый день, иногда оставалась ночевать, иногда возвращалась домой. Все было хорошо, если б не точила ее неизвестность. Ни разу не сказал ей Анатолий «люблю», ни разу не заговорил о будущем. Она ждала месяц, полтора, но сам он ни о чем не заговаривал.

Как-то повелось с самых первых дней, что, когда они приходили после работы к Чугунову, Лариса усаживалась в кухне на табурет, а он готовил ужин. После ужина ему хотелось завалиться на диван с книжкой или сделать кое-какие переводы, которыми он прирабатывал, но Лариса была здесь, требовала внимания, ласки. Со временем ее общество стало для него тягостным, он злился, что она сидит, как гостья, на кухне и никогда сама не возьмется за стряпню. Но Лариса за свою жизнь так привыкла, что ее обслуживают, что не видела несуразности того, что Чугунов готовит, а она ест.

Поссорились из-за пустяка. Обсуждали какой-то служебный вопрос, поспорили, и Лариса вдруг грубо сказала:

— Ты просто подхалимничаешь перед Скомороховым, поэтому у тебя всегда только его мнение правильно.

— Я подхалимничаю? Как ты смеешь так говорить?

— Это не я говорю, это все говорят!

— Ах так? — Чугунов в сердцах бросил в раковину кастрюлю, которую мыл. — Если ты считаешь, что я подхалим, зачем ты общаешься со мной?

— Дура! Вот и общаюсь! — Было за Ларисой такое свойство, что в ссоре она теряла чувство меры и могла наговорить бог весть что.

— Можешь не общаться, — холодно сказал Чугунов.

— И не буду! — Она вскочила с табуретки, выбежала в переднюю, схватила сумку, выскочила на лестницу.

Впрочем, плевать было Ларисе на Скоморохова, а Чугунову на то, что говорят все. Ссора могла возникнуть по любому другому поводу, потому что каждый из них ощущал неудовлетворенность другим. Они были совсем разные, и интересы у них были разные. Чугунову нравилась Лариса, но он совсем не собирался жениться, вообще не собирался. Однако он был не монахом и считал для себя дозволительной связь с женщиной, с которой ему хорошо. Что будет дальше, он не загадывал.

Лариса же злилась, потому что находилась в каком-то двойственном положении. Практически она почти живет у Чугунова, но дома ей приходится врать, придумывая небылицы о заболевших подругах, за которыми она якобы ухаживает. Чугунов прекрасно знает, что она вынуждена постоянно обманывать родителей, но делает вид, что это его не касается. Казалось бы, все ясно, им хорошо друг с другом, так чего же тянуть, почему не пожениться им сейчас.

Однако ни тот, ни другой еще не понимали толком, что лодка их любви уже дала большую трещину, хотя порой их еще тянуло друг к другу.

3

Лариса на следующий день не позвонила Чугунову, думала, что он придет мириться первым. Но он не пришел. И не позвонил. Она несколько раз выбегала в коридор, надеясь, что встретит его случайно, но судьба не была к ней милостива.

Несколько дней она все же выдерживала характер и вдруг узнала, что Чугунов вместо заболевшего Скоморохова, у которого он был заместителем, срочно вылетел в командировку.

Лариса кляла себя за глупо вырвавшиеся слова, знала за собой эту несдержанность, со сколькими подругами из-за этого рассорилась, но после драки руками маши не маши. Самое ужасное то, что она оказалась беременной. Посоветоваться, кроме Галки, было не с кем.

— Анатолий знает? — деловито спросила Галка.

— Нет… И вообще мы поссорились.

— Это ерунда, помиритесь.

— Он в командировке.

— Вообще-то, — сказала Галка, — в таких делах ссору затягивать нельзя. Надо сразу мириться. Мы с Вовкой тут же миримся. — Подумала и добавила: — Правда, мы не ссоримся.

— Я думала, он позвонит… Ведь все было хорошо. И он, по-моему, так привязан ко мне. Каждый день видимся, и он всегда внимательный, ни до чего мне дотронуться не дает. Все сам и сам.

— Хороший будет отец и муж, — глубокомысленно сказала Галка.

Теперь подруги виделись каждый день, обсуждали и обсуждали проблему, хотя, пока Чугунов не приехал, обсуждать, в сущности, было нечего, просто толкли воду в ступе.

Если б Ларисе не казалось, что Чугунов ее любит, если б ей не хотелось выйти за него замуж, все было бы ясно: надо делать аборт, потому что родить ребенка без мужа — такая безумная мысль не приходила в голову ни Ларисе, ни Галке.

Но Лариса хотела выйти замуж и надеялась, что ребенок ускорит это событие.

Ничего не подозревавший Чугунов вернулся из командировки в пятницу под вечер, открыл ключом дверь своей квартиры, вошел в душную прихожую, поставил чемодан на пол и побыстрее побежал в комнату открывать балкон, чтоб впустить свежий воздух. И тут позвонила Лариса.

— Как ты съездил? — спросила она так, словно никакой ссоры между ними не было.

— Нормально, — холодно ответил Чугунов.

— А что делаешь?

— Только вошел.

— А! — сказала Лариса и замолчала.

— Как дела на работе? — спросил Чугунов для того, чтоб что-то спросить.

— Все в порядке, — ответила Лариса. Она не знала, как держать себя, потому что было непонятно, сердится на нее Чугунов или уже забыл о ссоре.

— Ну ладно, — сказал Чугунов, помолчав. — Ты извини. Я только вошел, даже не переоделся. Всего доброго.

— Пока! — сказала Лариса и положила трубку.

Чугунов по характеру был мягок и незлобив и, честно говоря, совсем забыл об их ссоре, а уж если быть абсолютно точным, он и о Ларисе почти не вспоминал. Большую часть своей мужской самостоятельной жизни он, уж так сложилось, прожил в холостяках. Были у него встречи, надо сказать, сам он не очень их искал, просто женщины к нему липли. Были, естественно, и расставания. Его ли бросали, он ли бросал, Чугунов, пожалуй, не мог бы объяснить. Как правило, это были уставшие от одиночества женщины, которые прибивались к нему, как бездомные кошки, и были благодарны за нежность и тепло. А Толя Чугунов был добрый малый, ласковый, любил делать подарки. Что еще надо одинокой женщине, которая или отчаялась выйти замуж, или страшится потерять свободу.

Когда Чугунов встретил Ларису в пансионате, у него и в мыслях не было поухаживать за ней. И тюльпаны он подарил ей в день рождения, и в ресторан повел вовсе не потому, что затеплилось у него к Ларисе какое-то влечение. Просто он считал само собой разумеющимся доставить человеку радость в день рождения.

В аллее после ресторана он обнял ее и поцеловал просто так.

И потом, когда после отпуска она предложила ему помочь купить продукты, он смалодушничал, не отказался, а когда вышли из магазина, ехать ее провожать с тяжелым портфелем было как-то глупо, он и пригласил к себе. А уж дальше случилось что случилось.

От ссоры Чугунов быстро остыл, и, если б не командировка, их отношения, наверное, какое-то время еще продолжались, но в командировке, занятый делами, он совсем не думал о ней, даже подарок забыл купить, что было ему, в общем-то, не свойственно. А когда обнаружил эту свою забывчивость, понял, что никаких больше чувств к Ларисе не ощущает.

Звонок ее даже удивил его. Положив трубку, Чугунов понял, что видеться с ней ему не хочется. Все ушло.

И потом, разве можно забыть Марианну? Юную Марианну, красота которой казалась неправдоподобной. Она была так красива, что никто не замечал ее совершенно детской глупости. Никто, кроме Чугунова. Он жалел ее, он готов был для нее на все. Когда она, восемнадцатилетняя, согласилась выйти за него, несмотря на десять лет разницы между ними, он чуть не умер от счастья. Но через год она ушла к сверстнику, с которым любила гонять по окрестностям на велосипедах.

— Ты прости, — сказала она, — не сердись! Мне скучно с тобой, ты все-таки такой старый, Толя!

— Мне двадцать девять, Марианна! Какой же я старый?

Он плакал, когда она ушла. Может, это и смешно, что Анатолий Чугунов всхлипывал, утирая слезы кулаком, но что было, то было. Из песни слов не выкинешь.

В понедельник Лариса позвонила Чугунову в конце рабочего дня.

— Я б хотела тебя увидеть. Ты сегодня свободен?

Вечер у Чугунова был свободен, и, хотя ему очень хотелось соврать, что идет к кому-нибудь на день рождения, он не стал этого делать.

— Подожди меня у выхода. Хорошо? — попросила Лариса.

— Хорошо, — согласился Чугунов и подумал: «Приглашу ее поужинать в летнее кафе, домой звать не хочется».

Чугунова на несколько минут задержал Скоморохов, и когда он пересекал вестибюль, Лариса уже стояла у дверей. На ней было красное индийское платье почти до пят, а на голове тонкая кружевная шляпа из австралийской соломки.

Лариса сразу взяла его под руку, ласково заглянула в глаза.

— Ну как? — спросила она.

— Тебе очень идет эта шляпка.

— Шляпки идут всем. Слава богу, что они входят сейчас в моду.

— Хочешь, поужинаем в открытом кафе? — спросил Чугунов.

Лариса чуть поморщилась.

— Там невкусно. Может, лучше поедем к тебе?

— В квартире очень жарко. Дышать совершенно нечем. Лучше в кафе.

— Неужели ты не соскучился по мне? — шепнула Лариса.

Чугунов сделал вид, что не расслышал.

В кафе им повезло: нашелся отдельный столик, в меню оказалась окрошка, а что еще желать в такую жару? Лариса задавала какие-то вопросы, Чугунов отвечал односложно, и, когда официантка поставила перед ними тарелки, они молча стали есть. Покончив с окрошкой, Лариса сказала:

— Сейчас я бы еще арбуз съела.

— Для арбузов рано.. Хочешь мороженое?

Лариса покачала головой.

— Нет. После мороженого пить хочется.

Чугунов расплатился с официантом. Они вышли из кафе, побрели по истекающей зноем улице.

— Если хочешь, поедем ко мне, — сказал Чугунов. Ему было как-то неловко перед Ларисой.

4

Жара была такая, что все время хотелось пить. Чугунов достал из холодильника формочку со льдом, набросал в стакан кубики, долил холодной воды. Лариса сидела на подоконнике. Она взяла у него из рук стакан, глотнула ледяную воду.

— Знаешь, Толя, у меня будет ребенок, — сказала она.

Чугунов приподнялся с дивана и снова сел.

— Ребенок? Ты уверена?

— Да, — Лариса кивнула, взяла сигарету, стала прикуривать. Курить она не умела, спички ломались, она очень нервничала. — Я была у врача.

У врача Лариса не была, просто и так сомневаться не было причин.

— Ты понимаешь, Толя, если я сделаю аборт, у меня никогда больше не будет детей.

Если бы это говорила сейчас Марианна, он плакал бы от восторга, он бы стоял перед ней на коленях, он умолял бы ее родить ребенка. Но перед ним сидела Лариса, и он не представлял себе, зачем ему ребенок от Ларисы, совсем, как выяснилось, чужой ему женщины.

— Понимаешь, Толя, — повторила Лариса. — Никогда больше в будущем не будет у меня детей.

Чугунов про себя удивился: «О чем она говорит? О каком будущем? Ведь ей тридцать четыре года. Уже сейчас поздно заводить ребенка». Но от этой мысли ему стало немного стыдно, ведь он был добрым парнем.

Так как Чугунов молчал, Лариса сказала:

— Я решила оставить ребенка… И потом, поздно делать аборт… Что ты думаешь?

— Не знаю, — с трудом произнес Чугунов слова, которые произносят мужчины на всей планете, когда узнают от женщины, которая перестала интересовать, что вскоре станут отцами.

— Не знаю, — повторил Чугунов. — Поступай, как считаешь нужным.

— Ты не против? — Глаза Ларисы набухли слезами. Совсем не таких слов ждала она. Она надеялась, что он скажет: «Какой вопрос! Мы немедленно поженимся, и будет у нас маленький Чугунчик!»

Чугунов молчал и молчал. Потом спросил:

— Хочешь кофе? Я сварю.

— Свари! — ответила Лариса, а сама лихорадочно думала: «Я все делаю не так, совсем не так. Ведь он же любит меня. Он просто растерялся. Не может быть, чтоб не любил, он был так предупредителен…»

Когда Чугунов поставил перед ней чашечку с кофе, Лариса, мягко улыбаясь и глядя на него блестящими глазами, сказала:

— А вообще не держи это в голове, Толенька. Я же сама так решила.

И он тоже, ее утешая, сказал:

— Все обойдется.

После этого довольно неясного объяснения Лариса задумалась. Аборт, конечно, сделать было можно, но этот еще не родившийся ребенок был ее последней надеждой не остаться одинокой.

Конечно, можно родить без мужа, сейчас это даже стало своего рода модой. Пока родители живы, у нее есть семья, хотя они, конечно, старенькие, на восьмой десяток перевалило. А так у нее все же будет ребенок. И женщина с ребенком — это всегда престижнее, чем женщина без ребенка. А может быть, у Толи появится чувство к ребенку, и он женится, тогда, о, тогда совсем хорошо, — так лихорадочно думала Лариса. Но это была внешняя нить ее рассуждения, была еще внутренняя, совершенно подспудная: она хотела выйти за Чугунова замуж. Именно замуж. Но это было такое тайное желание, что не то что лучшей подруге — она самой себе в этом не признавалась. Да, она хотела быть счастливой, хотела иметь мужа — разве было что-то зазорное в ее желании?..

Лариса рассказала обо всем матери, та разахалась:

— Ларочка, никакого аборта, вырастим. О чем разговор! Конечно, вырастим.

Подруга Галка сказала:

— Оставляй! Женится! Никуда не денется. В одной организации все-таки служите.

Она была цинична эта Галка, но Ларису почему-то приободрили эти слова.

5

Если попытаться одним словом определить состояние Чугунова после объяснения с Ларисой, то, пожалуй, можно сказать, что ему было стыдно.

Стыдно перед Ларисой, что не нужен ему этот ребенок, что пропал у него всякий интерес к ней, причем не тогда, когда он узнал о ребенке, а еще до этого. Стыдно за собственную мягкотелость — ну на что она сдалась ему тогда, эта Лариса, зачем он пригласил ее к себе?.. Шашни на работе, зачем это?

Вообще Чугунов был противен сам себе. Он попросился в какую-то долгую командировку на Урал, просто чтоб отойти от этой истории.

Вернувшись, он встретил Ларису в коридоре, поговорил о том о сем две минуты, о встрече вне работы не заикнулся, а Лариса не посмела.

Она жила теперь в каком-то лихорадочном состоянии — все мысли, чувства, желания ее были прикованы к Анатолию Чугунову, но она не видела с его стороны ни малейшего жеста навстречу ей.

— Надо что-то делать, — говорила Галка, — надо как-то наладить отношения.

— Но как? — восклицала Лариса. — Я не могу унижаться! Не могу навязываться!

— Угомонись. В конце концов, он отец твоего ребенка. Он же не отказывается!

— Еще бы!

— Позвони ему домой.

— А что я скажу? Два месяца не звонила, и вдруг — здрасте.

— И дура, что не звонила. Позвони, попроси какую-нибудь книжку. Звони сейчас же.

Они сидели после работы в Галкиной квартире, пили чай, и телефон стоял тут же, на столе, потому что Галке непрерывно звонили какие-то подруги и друзья.

— Звони, — приказала Галка, и Лариса покорно сняла трубку.

Потом она ужасно была благодарна Галке, что та ее заставила позвонить. В тот раз она попросила достать какую-то книгу, после позвонила просто так, а дальше стала звонить почти каждый вечер, хотя разговоры не очень клеились.

И вот наступил день, когда Лариса сказала:

— Знаешь, а малыш уже ножками бьется. Я почему-то уверена, что это будет мальчик. А можно я дам ему твое отчество? Анатольевич.

— Естественно…

Потом Лариса долго анализировала их разговор и поняла в конце концов так, что как порядочный человек он женится на ней, когда родится ребенок. Это совершенно успокоило ее, и она рассказала об этом Галке. Но подруга не была склонна так благодушествовать, как Лариса.

— Что значит женится, когда родится ребенок? А почему не сейчас? В чем дело?

— Ну я не знаю, — защищалась Лариса. — А вдруг что-нибудь случится и будет выкидыш?

— Не по-ни-маю, — чеканила по слогам Галка. — Не понимаю. Ты обязана все выяснить. Как же иначе?

— Да перестань, он порядочный человек.

— Почему же он тебя избегает?

— Ой, ты же знаешь, какие мужики странные.

— Вообще-то да, — соглашалась Галка.

Надо сказать, что Чугунов постепенно начал просто ненавидеть Ларису. Он понимал: неспроста она звонит ему вечерами, и ему стало очень трудно сдерживаться и быть с ней мягким и доброжелательным. Он уже не видел в ней ничего симпатичного — и ходит некрасиво, выворачивая ступни, и улыбается как-то чересчур угодливо, и красится чрезмерно. Все ему казалось дурным в Ларисе.

Самое большое, что он мог сделать для Ларисы, — это усыновить ребенка. Он будет помогать ему, ребенку, но брать Ларису в жены?

Чугунов мучился и в конце концов все рассказал Игорю Скоморохову. Тот сразу посерьезнел.

— М-да! — сказал он задумчиво. — А ты ведь влип, старик! И по-крупному.

— Считаешь? — спросил Чугунов.

— А что ты думаешь, она тебя так просто оставит?

Чугунов пожал плечами. Теперь он уже ничего не знал.

— Что ты ей обещал?

— Сначала ничего. Потом — дать ребенку свою фамилию, чтоб ей не стыдно было.

— Стыд! Смешно, право. Она небось не молоденькая, знала, на что шла.

Чугунов промолчал. Он не любил обсуждать такие вопросы.

— Да. — Скоморохов почесал ухо, что делал, когда какое-то событие озадачивало его. — В другом месте не нашел кралю? Обязательно на работе надо?

— Я ж объяснил тебе, как случилось.

— Аморальный тип ты, Чугунов, вот что я скажу.

6

Как Лариса и предполагала, она родила сына. Мальчик был удивительно похож на нее.

— Счастливенький, значит, — сказала акушерка. — Если мальчик в мать, это всегда счастливенький.

Чугунов приехал за ней в больницу, привез розы. Увидев цветы, Лариса улыбнулась чуть виновато:

— Говорят, что мальчик похож на меня. — Ей казалось, что Чугунову было бы приятнее, если бы ребенок походил на него.

Чугунов неожиданно умело взял ребенка на руки, приподнял кружевную пеленку, и губы его тронула какая-то очень мягкая, совсем незнакомая Ларисе улыбка. Он всегда любил и жалел слабых и беззащитных.

У Ларисы он побыл всего несколько минут и заторопился на работу. У дверей спросил:

— Тебе уже можно выходить?

— Да.

— Тогда завтра в загс. Я вечером позвоню.

Лариса закрыла за ним дверь. Все! Она победила! Терпением, напористостью она победила! Нет, Чугунов увидит, что не ошибся, женившись на ней.

— Мама, — сказала Лариса, — завтра мы с Толей едем в загс.

— Ну и слава богу. И слава богу, доченька.

А вечером позвонил Чугунов и сказал:

— Не забудь справку из роддома!

— Зачем?

— Как зачем? Пока это единственный документ у мальчонки, что он существует. На пальцах я его, что ли, буду усыновлять?

— Ах да, справку, — потухшим голосом сказала Лариса. — Хорошо. Знаешь, ты не заезжай за мной, я сама доберусь. Значит, в 11 часов.

Чугунов не понял, отчего у нее сделался такой вялый, бесцветный голос. Он помнил ощущение, которое охватило его, когда он взял на руки крохотное, невесомое тельце, какая-то горькая жалость пронзила его, и он обрадовался этому чувству, боялся его потерять, — потому что хотел усыновить мальчонку вот с этим хорошим чувством. «Может, привяжусь, — вдруг подумал он. — Ведь Марианны больше не будет, а одному до гробовой доски жить тоже не сахар». Так он подумал, не всерьез, просто так.

Лариса в загс опоздала, лицо ее было холодно, она едва кивнула Чугунову.

— Ты что такая? — удивленно спросил он. — Что-нибудь случилось?

Она не удостоила его ответом, села пряменько, расстегнула воротник искусственной, под норку шубки. Чугунов пожал плечами и тоже замолчал. Доброе чувство к ребенку, с которым он шел сюда, начало постепенно улетучиваться.

— Я решила назвать мальчика Николаем, — сказала наконец Лариса, — в честь папы.

— Твое право, — вздохнул Чугунов.

— Конечно, мое! — с вызовом заметила Лариса.

— Да что с тобой?

— А с какой стати тебя вдруг заинтересовало мое состояние?

— Я тебя чем-нибудь обидел?

— О нет! Ты сплошное благородство! Герой! Даже усыновляешь собственного ребенка.

— Я не понимаю тебя!

— Куда уж нам в калашный ряд со свиным-то рылом.

Такую Ларису Чугунов, пожалуй, видел впервые. Разве что во время той давней ссоры? Но и тогда она все-таки не была такой… Он так и не подобрал слова, чтобы определить, какой. Неприязнь, которая накапливалась в Чугунове все это время, захлестнула его, и он еле сдерживал себя, но, к счастью, их позвали.

— Следующий!

Они вошли…

7

Надо сказать, что о том, что Лариса Кольская беременна, в объединении не знали буквально до последнего дня. И когда за неделю до декретного отпуска она зашла к своему начальнику с заявлением, он тупо уставился на нее. Он знал, что Кольская не замужем, и как-то не слыхал, чтоб она выходила замуж, но ведь женщины теперь стали совершенно независимые, и ничего удивительного, что они рожают детей без мужей, просто для себя. Правда, Кольская с точки зрения Василия Петровича Лопатина не была похожа на человека, который хочет для кого-то жить. Скорее всего, она любила жить для себя. Но всяко бывает, можно и ошибиться в человеке, хотя, честно говоря, Лопатин в людях редко ошибался.

Лопатин расспросил Ларису о здоровье, на что она коротко ответила, что не жалуется.

— Ну вы молодцом, — заметил Лопатин, подписывая заявление. — Если нужна какая помощь, без церемоний.

— Спасибо, — ответила Лариса, — пока ничего не надо. А уж что дальше…

Никто в отделе не подступил к ней с расспросами, от кого ребенок. Близких подруг у нее не было, а остальные в душу не лезли. Лариса, честно говоря, думала, что Лопатин спросит об этом, и она после долгих раздумий решила в этом случае сказать правду. В конце концов, теперь уже скрывать нечего, все равно все узнают… Но он не спросил.

Объединение терялось в догадках, строя всевозможные предположения об отце ребенка. Тому, что ее видели несколько раз выходящей с работы с Чугуновым, значения никто не придавал. Смешно было думать, что у людей возник роман после почти десятилетней совместной работы.

— Надо же, какая скрытная, — удивлялся толстый Котиков, поглаживая усы, — чуть ли не за одним столом сидим, и ни словечка. И потом, эти современные платья — балахон балахоном, даже непонятно, полная женщина или худая…

Поэтому частное определение народного суда в адрес Чугунова, которое получил генеральный директор Алексей Иванович Казаньев, было, банально выражаясь, громом среди ясного неба.

Алексей Иванович перечитал документ, но так и не понял, что читает. За все годы существования их учреждения (а Казаньев работал здесь с первого дня) сюда не поступал ни один судебный документ. Никогда здесь не было ни одного персонального дела, ни одного скандала, ни одного партийного выговора. Даже брошенные жены ни разу не приходили жаловаться на неверных супругов. Очень строго подбирались здесь кадры, очень много внимания уделялось воспитанию высокого морального облика сотрудников. И вдруг — частное определение в адрес Чугунова, молодого, очень перспективного экономиста, на которого Казаньев возлагал большие надежды.

Осмотрев документ зачем-то на свет и вздохнув, Алексей Иванович вызвал к себе по селектору заведующего отделом комплектования Скоморохова и секретаря партбюро Геннадия Ивановича Щетинина. Скоморохов и Щетинин вошли одновременно, так как кабинеты их находились хоть и в разных концах коридора, но на равном расстоянии от кабинета генерального директора.

— Садитесь, — сказал Казаньев и показал руками на два кресла, стоявшие друг против друга возле его письменного стола. — Что нового?

Нового, естественно, ничего не было, так как расстались они всего полчаса назад после небольшого совещания.

— Так. — Генеральный директор побарабанил пальцами о стол. — Так. Я бы попросил вас, Игорь Васильевич, — кивок в сторону Скоморохова, — и вас, Геннадий Иванович, — кивок в сторону Щетинина, — попросил бы высказать ваше мнение об Анатолии Алексеевиче Чугунове.

Генеральный потому и сидел в кресле генерального столько лет, что был человеком не только умным, но и очень осторожным и дипломатом. Он прекрасно понимал человеческую психологию: если он сейчас сообщит им о частном определении, то это еще бабушка надвое сказала, что они выскажутся совершенно объективно. Человек инстинктивно страшится ошибок. Сам он относится к Чугунову положительно, но ведь частное определение суда — это не жалоба покинутой женщины, это штука посерьезнее.

Щетинина генеральный директор нередко просил высказать свои соображения по поводу того или иного сотрудника, поэтому тот вопросу не удивился и как работника охарактеризовал Чугунова весьма положительно.

— Это я все знаю, — отмахнулся директор. — Личные качества?

— Личные? — Геннадий Иванович улыбнулся. — Добродушный, отзывчивый, хороший шахматист, много читает. Я бы сказал, очень порядочный парень. Один недостаток — холост.

Это генеральный знал, но удивился.

— Холост? Что так?

— Был женат на умопомрачительной красавице, но уж очень на молодой. Честно говоря, мы никак не могли понять, зачем он на ней женился. Такую не в жены брать, а в витрине выставлять.

У генерального возникло множество вопросов по этому поводу. Все то, что говорил Щетинин, он тоже знал, но в столе у него лежало частное определение народного суда. И поэтому генеральный перевел взгляд на Скоморохова.

— Я могу повторить все то, что сказал Геннадий Иванович. По работе у меня никаких претензий нет. Даже наоборот, — он так быстро и прекрасно усвоил дело, что вполне может самостоятельно руководить отделом. А личные качества? Если человек никому не делает зла, соответственно и не имеет врагов, — это, я думаю, тоже говорит в его пользу.

— Не всегда так бывает, что у человека, не делающего зла, не бывает врагов. Чаще наоборот. А добро он делает?

— Конечно, — воскликнул Скоморохов.

Генеральный печально покивал головой.

— Так, так. А добро меж тем наказуемо. Не слыхали такую вредную поговорку? Короче говоря, Чугунов наш просто голубой ангел, только вот крыльев нету. Так?

«Почему он так подробно расспрашивает о Чугунове? — думал Скоморохов. — Повышение? Но у нас сейчас нет ни одной вакансии. Может, переманивают куда Чугунова? Да нет, он сказал бы. Между нами вроде секретов нет. — И вдруг обожгло: Лариса? Но что может сделать Лариса! Написать генеральному письмо? О чем? Что не женился? Смешно жаловаться взрослой женщине. И потом, с такими письмами обычно обращаются в партийную организацию. — Может быть, сказать о Ларисе? Нет, не имею права, это дело их двоих».

— Так, — сказал генеральный. — Еще у меня один маленький, очень маленький вопросик: почему Чугунов развелся с восхитительной красавицей?

— Почему вас это интересует? Она что, за рубеж сбежала? — засмеялся Щетинин.

— Этого я не знаю, — твердо сказал генеральный. Иногда чувство юмора ему отказывало.

— Бросила она его, — сообщил Скоморохов. — Или, как сам Чугунов выражается, «убежала».

— Почему? Чугунов — завидный мужик.

— Ну молодая очень… Глупая. В другого влюбилась.

— А это чья версия? — спросил генеральный. — В смысле что она его бросила, а не он ее. И почему все-таки бросила?

— Ну это, Алексей Иванович, что-то уж очень личное. Мало ли как: не сошлись характерами. Поди разберись, кто виноват, когда двое разводятся. Я считаю, обе стороны виноваты. Брак — дело серьезное, а в наше время, если честно говорить, отношение к нему легкомысленное. Например, в 77-м году по статистике в стране из ста заключенных браков распалось 46, а в Риге — 56. — Щетинин очень увлекался статистикой. Можно сказать, что это было его хобби.

— Статистику вы мне в качестве оправдания или утешения приводите? — сухо спросил генеральный.

— К слову, — ответил Щетинин обидевшись. И замолчал.

— Ну ладно, — сказал генеральный, — карты на стол! — Достал из стола «частное определение» и протянул Щетинину.

Суть частного определения сводилась к тому, что гр. Чугунов А. А. в свои тридцать два года был уже дважды женат, от одного брака имеет ребенка, вот теперь от фактического (уже третьего) брака имеет еще одного ребенка и что суду представляется, что моральный облик данного гражданина, поскольку он является членом партии, не совсем соответствует нормам. Поэтому учреждению, где он работает, а также партийной организации следует обратить на это внимание.

— Так, — сказал Щетинин. Он был совершенно растерян (и даже не пытался это скрыть), что было ему, человеку очень сдержанному и собранному, совершенно не свойственно.

Скоморохов не сказал ни слова, лишь подумал: «Ну Кольская, ну дает! А он-то, зачем довел до этого, идиот. Лучше б женился. И мне ни слова об этом суде. Да и я хорош, ни разу и не спросил, как дела. Но про частное определение надо было сказать, и не мне, а Щетинину и в тот же день. Теперь каша заварится! Вот дурак!»

Генеральный вздохнул, оглядел Скоморохова и Щетинина и спросил:

— Так что будем делать?

Щетинин покрутил головой.

— Нехорошо получается… Честно говоря, я про этот его первый брак как-то забыл. Он же к нам уже разведенный пришел.

— А что за человек Кольская? Я ее что-то совсем мало знаю. Как Лопатин ее характеризует? — Он обернул лицо к Щетинину.

— Трудолюбива, исполнительна, хороший работник. Ей года тридцать четыре. Живет со стариками родителями. Вообще скромная женщина.

— Чугунов — порядочный, Кольская — скромная, а ребенок родился, — грубо пошутил генеральный. — А теперь серьезно. Вы знаете, как я дорожу кадрами, разбрасываться ими не люблю. К Чугунову как к работнику я до сих пор относился очень хорошо. Но то, что он позволил себе разводить амуры на работе, меня настораживает. Я не знаю, какие амуры он заводит на стороне. Усыновление ребенка — шаг серьезный, это ему плюс, но почему дело приняло такой оборот в суде? Хочешь не хочешь, а эту бумагу мы должны обсудить на партийном собрании…

8

Нора Ивановна Старцева, заместитель Лопатина, непостижимым образом все новости узнавала первой.

В 12 часов только три человека — генеральный директор Казаньев, секретарь партбюро Щетинин и начальник отдела Скоморохов знали о частном определении. В 12 часов 45 минут об этом знала и Старцева. Она влетела в кабинет Скоморохова, плюхнулась в кресло и сказала:

— Нет, что делается! Что делается? Я всегда подозревала, что Кольская — это штучка! Чересчур тиха. Это надо — такого парня подловила.

— О чем ты, Нора? — Скоморохов изобразил непонимание.

— Не прикидывайся! Я все знаю! Нет, зачем Чугунову понадобилась эта глиста? Ни кожи ни рожи. Скажи мне — зачем? — Сама Старцева была дамой пышных форм и, вероятно, поэтому не выносила худых женщин. Впрочем, если говорить по правде, она никаких женщин не выносила.

— А ты спроси у Чугунова, — посоветовал Скоморохов.

— Может быть, тебе она тоже нравится? — спросила Старцева. — Ладно, шутки в сторону… Я на стороне Чугунова. Я его буду грудью защищать.

Скоморохов покосился на необъятный бюст Норы Старцевой и, усмехнувшись, подумал, что это, пожалуй, для Толи неплохая защита.

— Дай сигарету. — Старцева закурила и быстро продолжала: — А Кольская не юная девушка, в ее возрасте таким образом замуж не выходят.

— Хорошо, Нора, — мягко сказал Скоморохов. — Мы с тобой потом обсудим этот жгучий вопрос. Сейчас у меня дела. Только прошу: не звони по коридорам. Не надо. Придет время — все узнают.

— Ты же знаешь, что я — могила, — сказала Старцева и побежала разносить новость дальше. К концу дня ее знали все. Страсти закипели.

Но напрасно думала Нора Ивановна Старцева, что ее мощная грудь сумеет заслонить Чугунова. Пожалуй, она была единственной женщиной в коллективе, которая взяла сторону Чугунова. Остальные осуждали, клеймили его, а жалели бедную Ларису Кольскую, которая будет теперь всю жизнь маяться одна с ребенком, как маялось большинство разведенных женщин, служивших в объединении. А их было немало. Старший экономист Мирра Скавронская, красивая женщина с огромными скорбными глазами, которая в незапамятные времена развелась с мужем-пьянчужкой и по причине его пьянства не получала от него алименты на двоих детей, возглавила женское движение в защиту Кольской.

В холле, куда ходили покурить из комнат, где курить запрещалось, Скавронская проводила небольшие летучие митинги.

— Я что хочу сказать, — говорила она. — Вот мы без конца повторяем: эмансипация, эмансипация. Но есть предел. Как бы ни была эмансипирована женщина, все равно она нуждается в помощи. Даже эмансипированную женщину нельзя бросать.

Или:

— Я что хочу сказать: Чугунов безусловно порочный человек! Двух женщин бросил… Вы помните эту хорошенькую девочку, его жену? Бросил! Ему нужны постоянные перемены. И эта дурочка Ларка поверила в его любовь. Я что хочу сказать? Верить мужчинам нельзя совершенно, ни единому слову. Развесила Ларка уши и теперь осталась с ребенком.

Или:

— Я что хочу сказать? Мужчины, понятное дело, будут его выгораживать, но наш долг, долг женщин, не позволить восторжествовать несправедливости!

Скавронская ошибалась: отнюдь не все мужчины были за Чугунова. Многие из них были примерными семьянинами, история с Кольской казалась им некрасивой, тем более что подробностей никто не знал, а частное определение, что ни говори, документ серьезный.

Осуждал Чугунова толстый Котиков, который засиделся на должности старшего экономиста и давно ждал, когда появится вакансия заместителя начальника отдела. Если Чугунова из-за его неблаговидного поведения уберут, то, кроме Котикова, на его место назначать некого. Разве только варяга пригласят! Но, впрочем, генеральный директор варягов не любил, он предпочитал кадры выращивать в объединении, считал, что так вернее, потому и принимал на работу только молодых, предварительно тщательно выяснял их возможности. Котиков был на стороне Ларисы, но оттого, что он мечтал о повышении, не считал себя вправе выступать на собрании против Чугунова, боялся, что кто-нибудь сочтет его позицию корыстной.

Скоморохов в конце рабочего дня попросил Чугунова задержаться и, когда все ушли, спросил:

— Почему ты, дегенерат несчастный, никому ни словечка не сказал об этом частном определении?

Чугунов молчал, опустив голову и разглядывая пустую поверхность стола.

— Ну почему?

— Я не могу тебе, Игорь, объяснить: с одной стороны, оно мне представлялось полной нелепостью, а с другой — мне показалось нечестным прийти и сказать: знаете, вам пришлют такую бумажку, где написано, что я аморальный тип, так вы не верьте…

— М-да… — Скоморохов поднялся со стула и стал ровными шагами ходить от окна к двери и обратно со сложенными за спиной руками. Была у него такая привычка, когда он начинал злиться. — Что значит нечестно? А это красиво, когда приходит бумажка, а ты знаешь о ней и молчишь…

— Не знаю, — уныло сказал Чугунов. — Я не знаю… Я вижу только одно, что я законченный дурак.

— Дурак, — подтвердил Скоморохов. — Отрицать это трудно. На черта тебе понадобилась эта Лариса? Зачем ты разрешил ей рожать?

— Как же я мог запретить? Я ж не муж ей.

— Он маленький, он не знает! — Скоморохов резко остановился посреди комнаты. — Именно потому, что не муж, мог запретить. Сразу сказал бы: делай аборт, я на тебе не женюсь. И все было б в порядке. Она же не из тех, кто рожает ради того, чтоб иметь ребенка. Иначе она не дала бы тебе его усыновить…

— Ну почему? Просто хотела, чтоб у ребенка был отец.

— Отец! — передразнил Скоморохов. — Ей повязать тебя, дурака, надо было. Сейчас ведь не прежние времена, когда в метриках прочерк ставили. Зачем ты вообще с ней связался? Зачем?

— Откуда я знал, что так получится?

— Дурак! Слушай, да женись ты на ней, и все обойдется.

— Я не хочу. Она мне стала противна. Я думал, что, может быть, привяжусь к мальчонке, переборю себя… Честно тебе говорю, думал, не жить же век одному. Но теперь этот суд всю жизнь будет стоять между нами. Я вообще не понимаю, зачем она ходила в суд…

— Ну ладно… Что с тебя взять? Готовься к худшему. Бабы наши тебя в клочья разорвут. Скавронская все время митингует: одна Нора за тебя. Пошли по домам, что ли?

— Пошли. — Чугунов поднялся, положил бумаги в свой кейс, и они вышли в пустой, полутемный, в интересах экономии электричества, коридор.

9

Лариса не сразу сказала матери, что судебное заседание о взыскании алиментов завершилось частным определением в адрес Чугунова. А когда сказала, Валентина Петровна переменилась в лице.

— Ой, Лара, как нехорошо-то, — сказала она. — Зачем же человеку зло делать?

— А что он мне хорошего сделал? Обманул!

— Так-то оно так… Но ты ведь, Лара, знала, что жениться он не хочет. Мы ведь сразу решили: и не надо, вырастим сами. От ребенка-то знаешь сколько радости. Нас с Колей не станет, а у тебя опора на старости лет будет.

— Знаешь, мама, тебе хорошо говорить, ты всю жизнь за мужем живешь, а я одна. — И Лариса заплакала. Мать тихо погладила ее по волосам.

— Ну что ж делать-то? Не плачь. Не плачь, доченька. Раз уж судьба такая вышла.

— Да за что же? Я ведь тоже хочу быть нормальной женщиной, чтоб меня любили… Судьба! За что?

— Ну век наш такой. Половина женщин — одиночки. Не плачь. А то молоко пропадет.

— Черт с ним, — в сердцах вскричала Лариса. — Иногда думаю: что я наделала? Зачем послушалась вас с отцом и оставила этого ребенка?..

— Тихо, тихо, — Валентина Петровна легонько сжала дочери плечо. — Тихо! Грех такие вещи говорить. И правильно сделала, что оставила. Все хорошо будет. Успокойся. А ребенка мы с Колей вынянчим. Силенки, слава богу, еще есть. Успокойся. Ну вот и хорошо.

Но хорошего ничего не было, потому что Лариса страдала. Услышав о частном определении, она в первый момент просто возликовала: мстительное чувство к Чугунову было удовлетворено. Но потом, раздумывая об этом, Лариса уже не радовалась. Она вдруг поняла, что это «определение» разверзло между ней и Анатолием пропасть, которую не перешагнуть, что теперь уже она не сможет снять трубку и позвонить ему просто так.

Она подала заявление в суд, потому что хотела унизить его, отомстить за то, что он не женился на ней. Умом Лариса понимала, что он ее не любит, но сердце отказывалось понимать это. Лариса мучилась, металась, она сама загнала себя в какой-то капкан, выхода из которого не находила.

Конечно, если посмотреть на Ларису со стороны, то ее следует пожалеть, как надо пожалеть любую одинокую нашу современницу. В кипучем двадцатом веке у каждого человека есть наверняка сотни знакомых людей, и в таком немалом количестве сплошь и рядом мужчина и женщина не могут найти себе пару. А ведь прежде каждый знал всего несколько десятков и редко встречались холостяки и холостячки. Но прошлое не вернешь, и сегодня одинокая женщина — реальность, от которой никуда не денешься. А самой природой женщина создана для того, чтобы вить гнездо и продолжать род человеческий.

10

Предрешать, как пойдет собрание, на котором будет обсуждаться дело Чугунова, генеральный директор, конечно, не мог, но некоторое представление обо всем происходящем он составил. Подчеркиваю — лишь некоторое, потому что точное представление вряд ли могли бы составить даже главные герои — Лариса Кольская и Анатолий Чугунов.

Казаньев допускал, что и хороший человек может неудачно жениться, и даже два раза, не став от этого подлецом и аморальным типом. Он не только допускал, но был даже уверен, что холостой тридцатидвухлетний мужчина не живет монахом. Но он категорически не одобрял людей, которые заводили романы с сослуживцами. Потому что, если честно говорить, внебрачная связь это все-таки пока аморальное явление, и уже если без этого не обойтись, не надо тащить аморалку на службу. Так полагал Казаньев о Чугунове. И то же самое он думал о Кольской. Он никак не одобрял ее и считал (мужчина все-таки), что раз уж пошла на такие отношения, никак не должна была доводить дело до рождения ребенка, если Чугунов не женился на ней. Более того, он считал (опять как мужчина 1920 года рождения), что у женщин вообще не должно быть добрачных связей. Конечно, думал Казаньев, можно попробовать заставить Чугунова жениться на Кольской, тогда столь блестяще начавшаяся карьера его не будет подорвана. Но, с другой стороны, они могут вскоре развестись, и это уж будет совсем плохо.

А в принципе Казаньеву очень не хотелось терять Чугунова как работника, хотя репутация его как человека сильно пошатнулась в его глазах.

Партийное собрание началось в четыре, надеялись закончить в шесть, но оно продлилось до девяти.

Первой выступила Мирра Скавронская. Она подняла к небу свои неправдоподобно огромные глаза, вздохнула и сказала:

— Я что хочу сказать: все мы знаем, конечно, товарища Чугунова как талантливого, я не боюсь этого слова, талантливого работника. Мы знаем, сколько средств он сэкономил нашему государству благодаря своей находчивости на переговорах с фирмами. На это глаза закрывать не надо. Я что хочу сказать? Но мне не нравится его находчивость в повседневной жизни. Смотрите, как находчиво женился, сделал ребенка, бросил, снова женился, снова бросил, а потом уже решил вовсе не жениться, просто так детей по белу свету пускать. Как же можно такому человеку доверять? Я вижу в этом крайнюю степень аморальности. Вы все знаете мою горькую судьбу…

Все знали, потому закричали «да, да, знаем», так как Мирра о своей горькой судьбе могла говорить до бесконечности.

— Так вот, — продолжала Скавронская. — Вот от таких людей, как мой бывший муж и как Чугунов, и горбятся наши женские спины. (Спина у Скавронской, надо сказать, была прямая, как натянутая струна.) И я считаю, что он заслуживает самого сурового взыскания. — Она помолчала и твердо добавила: — С внесением.

На смену Скавронской ринулась Старцева. Выпаливая по сто слов в минуту, она вылила на Скавронскую ушат грязи, из которого получалось, что это Мирра довела мужа до пьянства. Потом обрушилась на Кольскую, которая — подумать только! — спуталась с человеком, который уже дважды был женат, и поэтому совершенно ясно, что она на всех вешалась.

И после этого без всякой логики заявила:

— Толя Чугунов — честнейший человек и добрейший парень. Кольская изо всех сил старалась его женить на себе. Не вышло — теперь мстит. Все же на моих глазах было! — выкрикнула она, и даже толстый Котиков замер от такой наглой лжи. — Да! Я считаю, что суд подошел к личности Чугунова предвзято и эта грязная бумажка…

— Но, но, — постучал по столу председательствующий Щетинин. — Выбирайте выражения, Нора Ивановна.

— Пожалуйста, — мило улыбнулась Старцева. — Я считаю этот документ необоснованным, ничего аморального Толя Чугунов не совершал. Он усыновил ребенка. Ну а жениться на Кольской — это уж извините!

И она села, победоносно оглядев окружающих. После нее выступил председатель месткома, который вяло говорил, что да, конечно, Чугунов, хороший работник, но и Кольская неплохой и что вообще надо разобраться. Но тут слово взял Котиков, которого так возмутило выступление Старцевой, что он забыл о своем намерении молчать.

— С коммуниста спрос особый, — сказал Котиков. — Считайте, что я это большими буквами произнес. И вам, Нора Ивановна, как многодетной матери стыдно так выступать.

Чугунов сидел, затравленно улыбаясь. После этого уж никто не искал доводов в его оправдание, разговор постепенно переходил в более серьезное русло — в степень ответственности человека, имеющего партийный билет…

11

На следующий день после партийного собрания Лариса Кольская, красная и растрепанная, сидела перед судьей Архиповой.

— Вы загубили мне жизнь… Зачем вы послали частное определение к Чугунову на работу?.. Оно совершенно неправильное… Я не права… Я теперь поняла.

— Что поняли? — сухо спросила Архипова.

— Он теперь никогда не простит меня… — Лариса уже плакала, некрасиво хлюпая носом.

Архипова с жалостью смотрела на нее.

— Если он вас любит…

— Да нет же! Нет! — крикнула Лариса. — Но хоть была надежда…

ЗАЯВЛЕНИЕ

Перестройка, ускорение! Какие звонкие слова! Ирина Васильевна повторяла их, и ей казалось, что буква «р» перекатывается между зубами, словно крохотный мраморный шарик. Какую речь она произнесет в ближайшем собрании! В заветный блокнотик уже выписаны подходящие цитаты, набросаны тезисы. Ирина Васильевна любила выступать перед аудиторией: когда она говорила, то казалась себе значительной, умной, всевидящей. Впрочем, такой ее воспринимали и многие из тех, кто слушал ее впервые.

Она сидела в низком кресле, покойно вытянув красивые ноги, и пилочкой подправляла ногти, которые держала в идеальном порядке, хотя лаком не пользовалась.

В голове ее бродили неясные, но приятные мысли: кажется, она скоро достигнет цели, к которой стремилась последнее время. Конечно, это не предел ее желаний. Она была тщеславна, и единственное место, которое могло бы удовлетворить Ирину Васильевну, было, как она сама совсем не в шутку говорила, место Первой Дамы королевства. Неважно, какого. Главное — быть первой и чтоб никто и пикнуть не смел против ее желаний или приказов. Эта жажда быть первой родилась давно, так давно, что она забыла, когда, а скорее всего, и не хотела помнить.

В десятом классе… Да, в десятом классе в зимние каникулы случилась эта история. В школе Ирина Васильевна ничем не выделялась, уроки учила аккуратно, но до отличницы не дотягивалась.

В тот год в их городе гастролировали московские артисты, и они всей школой пошли на концерт. Ее место оказалось рядом с мальчиком из параллельного класса. Он давно нравился ей, но до сих пор случай не сводил их вместе. Все первое отделение, она, кокетничая, шептала: «Изумительно, да, Толя?», «Правда, Толя?», «Погляди, Толя!»

Толя хмурился и отвечал невпопад. Когда наступил антракт, она решила предложить соседу пойти в буфет, выпить лимонада, но не успела. Толя как-то сразу исчез, а во втором отделении его место оказалось пустым. Она вся извертелась, пытаясь понять, куда подевался мальчик. В конце концов решила, что он опоздал и его не пустили в партер.

После концерта она увидела Толю в раздевалке и устремилась к нему, пробиваясь через толпу. И когда почти приблизилась, замерла, вдруг услышав:

— А почему ты на свое место не сел?

— Она такая противная!

Ирину мальчики не заметили. А она выскочила из театра с щеками, горевшими, словно от пощечины.

До сих пор Ирина Васильевна о своей внешности не задумывалась, ей как-то и в голову не приходило, что она некрасива. В этот вечер, запершись в ванне, она долго разглядывала свое узкое лицо с близко посаженными друг к другу глазами какого-то неопределенного цвета: не серые, не зеленые, не карие…

В тот вечер она возненавидела весь белый свет: подруг, учителей, родителей! В тот вечер она и решила, что докажет всем! Что? Ах, в тот момент она и понятия не имела, что надо доказывать! Но в дневнике замелькали пятерки. Она потребовала от родителей, чтоб ей сшили новое платье и купили модные туфли. В ней как будто внезапно родились упорство и тщеславие.

Новое платье обнаружило, что она хорошо, даже очень хорошо сложена. И с тех пор, независимо от моды, она носила плотно облегающие юбки и блузки с низким вырезом.

Окончив школу, Ирина поступила в строительный институт, где девушек можно было пересчитать по пальцам. Дело в том, что она решила как можно скорее выйти замуж, да так, чтоб все «закачались». И тут ей подвернулся Матвей Короедов, самый видный парень в вузе. Он был старше Ирины, прошел всю войну, и когда она поступила на первый курс, учился на последнем. Жил Матвей в общежитии.

Как-то попросила его Ирина помочь ей с чертежами, привела домой, накормила досыта, а потом, вместо того чтоб заниматься чертежами, кокетничала, демонстрируя красивые колени и большое декольте домашнего платьица. Матвей влюбился. Коленки и декольте тут, конечно, были ни при чем, — она была юна, свежа, а в этом возрасте разве бывает кто-то уродлив? Это только мальчик Толя по молодости лет вынес столь категорическое суждение.

Вскоре Ирина стала Короедовой и, как потом выяснилось, сделала весьма блестящую партию. Не каждой красотке выпадает такая удача. Мало того, что Матвей был хорош собой, он, окончив институт, быстро пошел в гору. Но характер у Ирины Васильевны был крут: дома она полностью «подмяла» мужа, и он ходил у нее, как говорится, «по струнке». Работать инженером-строителем Ирина Васильевна не стала. «Грязно», — заметила она. И Матвей устроил ее в заводскую многотиражку. С тех пор Ирина Васильевна стала называть себя журналисткой. Звучало красиво, но работа ей не нравилась — приходилось переписывать какие-то заметки рабкоров, а она сама писала не лучше их. С ней никто не считался, и была она там чем-то вроде девочки на побегушках.

Постепенно она, конечно, кое-чему научилась, хотя с работой в многотиражке примириться никак не могла.

— Если б ты была партийная, — заметил как-то Матвей, — то, может быть, удалось бы устроить тебя в городскую газету.

Так как Ирине Васильевне очень хотелось выбраться из скучной многотиражки, она горячо взялась за общественную работу, суть которой сводилась главным образом к речам, которые она произносила на всякого рода собраниях. Звонкий голос, к месту приведенные цитаты, мысли, которые она утром позаимствовала из передовой «Правды» и выдавала за свои собственные, за выношенную точку зрения, сделали свое дело. Когда Ирину Васильевну принимали в партию, все выступавшие на собрании характеризовали ее как активного борца за дело, человека, горячо пропагандирующего все новое.

Ирина Васильевна не считала себя карьеристкой, — в тот момент она не была таковой, в то время она видела себя человеком, у которого есть в жизни цель. Конечно, цели бывают разные: одни ее видят в том, чтоб делать свое дело лучше, и тем самым утверждают себя как личность. А движение по служебной лестнице — лишь способ работать еще плодотворнее. Для других главное — кресло, именно оно позволяет самоутвердиться.

На сегодняшний день целью Ирины Васильевны было именно кресло. Впрочем, желать его она стала не так уж давно.

Многие годы Первой Дамой своего королевства она была благодаря Матвею, достигшему высокого положения и ставшему начальником областного стройтреста. Руководители всех рангов зависели от него и кланялись в пояс: строить всем надо, а ресурсов не хватает.

И перед Ириной Васильевной все вертелись. Только и слышалось: «Ирина Васильевна! Ах, Ирина Васильевна!» Это вполне тешило ее тщеславие.

Несмотря на некрасоту, а может быть, именно поэтому Ирина Васильевна лет до сорока, пока не начала полнеть, выглядела довольно пикантно и пользовалась у мужчин некоторым успехом.

Из многотиражки ей удалось перейти в городскую газету, однако работа в ней у Ирины Васильевны не заладилась: произносить речи она умела, а вот писать статьи, редактировать так и не научилась. Главный редактор, знавший, чья она жена, ее не трогал, а сослуживцы критиковали постоянно. В конце концов Матвей устроил ее на областную студию телевидения, и это оказалось то, что надо. Человеком Ирина Васильевна была грамотным, что к чему соображала, — этого для работы редактором было достаточно. Так что она оказалась не хуже других. Ирина Васильевна успокоилась.

Лет восемь назад Матвей тяжело заболел, сказались фронтовые раны. Несколько месяцев он провалялся на больничных койках, и за это время Ирина Васильевна сделала небольшое открытие: ее должность редактора без поддержки мужа стоит немного. Лично с ней никто не считался. Поэтому, когда на телевидении образовалась вакантная должность заведующего отделом, она как следует надавила на Матвея, а он в свою очередь тоже на кого-то. В результате Ирина Васильевна Короедова сделала шаг вверх по служебной лестнице. К этому времени ей стукнуло сорок пять. Она долго колебалась, прежде чем решилась на этот поворот в своей служебной биографии. Дело в том, что Ирина Васильевна особенно перенапрягаться на работе не любила. А новый круг обязанностей — новые заботы. Решилась потому, что образ Первой Дамы никогда не меркнул в ее воображении.

* * *

Ирина Васильевна отложила пилочку, осмотрела ногти и, сладко потянувшись, поглядела на часы. Ложиться спать было еще рано, читать не хотелось, телевизор ей опротивел давно. С Матвеем после его выхода на пенсию она почти не разговаривала. Этот его поступок она восприняла как личное оскорбление: тюфяк, тряпка. Намекнули, что не справляется, так он, вместо того чтоб доказать обратное, сразу же после шестидесятилетнего юбилея ушел на пенсию.

Ох, какой скандал она ему тогда закатила! А он молчал и только моргал виновато серыми поредевшими ресницами. Потом поглядел на нее странным взглядом и сказал устало:

— Тридцать с лишним лет прожил с тобой и только теперь понял, что ты подлая дура.

Она задохнулась тогда от гнева и выплеснула ему в лицо остывший чай, который стоял перед ней на столе. Матвей поднялся и вышел из комнаты.

Странно, что до сих пор она не может ему простить не слова «подлая дура», а взгляд, каким он тогда окинул ее.

Как она рыдала в тот день, и не зря. Все переменилось очень скоро. Раньше председатель комитета по телевидению и радиовещанию Виктор Викторович Жуков ручку ей при встрече целовал. Командировка в Москву? Пожалуйста! В Ленинград, чтоб перенять опыт? Ради бога!

А персональная «Волга» мужа, которая утром подкатывала за ней к подъезду дома, а вечером к телецентру? А теперь, значит, топай, Ирина Васильевна, как все, ножками, толкайся в переполненных автобусах. Телецентр на одном конце города, а квартира в престижном районе — на другом. Но что автобус! Автобус, в конце концов, можно пережить, главное, что изменилось, — это отношение окружающих. Раньше ее фамилия Короедова была равнозначна словам «Сезам, откройся». А теперь еще переспрашивают: «Как, как? Ах, Короедова!» Не сразу она это почувствовала. Сначала на одном из собраний ее не выбрали в президиум. Тогда она подумала, что что-то перепутали. В другой раз, когда она выступала, председатель постучал карандашом по графину и кивнул на часы, напоминая с регламенте.

Ей — о регламенте! Но все это, конечно, мелочи. Председатель хоть ручку больше не целовал, но относился к ней неплохо, а с главным редактором они давно дружили домами.

Настоящие неприятности начались, когда главный ушел на пенсию. Нового назначили сразу же, его Виктор Викторович Жуков переманил из соседней области. Смирнов была его фамилия, Алексей Петрович Смирнов, невысокий, очень подвижный человек с негромким голосом.

Прежний главный редактор Ирину Васильевну всегда ставил в пример. Его вполне устраивал ее стиль работы. Он терпеть не мог крикунов с идеями и желанием перевернуть мир. Сам он перевертывать мир не собирался, дожидаясь пенсии, чтоб переехать за город и на своем садовом участке предаться любимому занятию — огородничеству. По образованию он был агроном, но судьба забросила его на телевидение, так же как инженера-строителя Ирину Васильевну Короедову.

Впрочем, это довольно частое явление, что журналистикой занимаются люди самых разных профессий.

Отношения со Смирновым у Ирины Васильевны сразу не сложились — с первого же разговора о работе отдела. Ей не понравилось, что он чего-то все выспрашивал, выуживал какие-то идеи, предлагал нововведения, которые должны были сильно осложнить жизнь Ирины Васильевны как заведующего отделом. Лично у Ирины Васильевны идей не было никаких, и никогда не было. Ее вполне устраивал установившийся стиль работы, но она, конечно, не стала сообщать об этом Смирнову. Идеи Ирина Васильевна высказывала только на собраниях, и то в общем виде. Но на собрании они звучали вполне прогрессивно.

После встречи со Смирновым по какому-то пустячному вопросу пошла советоваться к Жукову, надеясь выяснить, не изменилось ли его благожелательное к ней отношение. Оказалось, не изменилось, и, как она поняла, в обиду ее давать он не собирался.

— Алексей Петрович — реформатор, — благожелательно улыбаясь, заметила она, — только трудно все сразу.

— Конечно, — согласился Виктор Викторович. — Все надо делать, как следует обдумав, постепенно…

* * *

Алексей Петрович Смирнов не очень охотно согласился на предложение Жукова стать главным редактором. Телевидение в области, где он работал раньше, было чуть ли не лучшим в республике, коллектив подобрался творческий, он вовсе не был уверен, что стоит менять синицу, которую держал в руках, на журавля в небе соседней области. Уговорила его жена, которой очень хотелось быть ближе к часто болеющим родителям. А старики жили именно в том городе, куда его приглашали на работу.

Алексей Петрович вовсе не был реформатором и прожектером, он обладал большим опытом, умел делать дело и видел, что хозяйство ему досталось не из лучших. Он начал работать с желанием если не перевернуть мир, то хотя бы сделать ярче то, что возникает на экранах в часы, отведенные областному телевидению. Очень скоро он понял, что коллектив не готов к переменам.

Его заместитель новшеств боялся как черт ладана, из четырех заведующих отделами его идеи поддержали только двое: Новожилов и Троицкий. Но постепенно климат начал меняться, молодежь потянулась к новому, а за ними кое-кто постарше. И все же Смирнову было трудно, потому что его заместитель каждое дело, которое попадало к нему в руки, спускал на тормозах. Но в один прекрасный день он вошел в кабинет Алексея Петровича. Выглядел он, словно собрался на прием, — в черном костюме и ослепительно белой рубашке. Смирнов поглядел на него удивленно, а он улыбнулся и торжественно сообщил:

— Все, Алексей Петрович! Разбегаемся. Вы — хороший человек, и я, смею надеяться, хороший человек, но бежать в одной упряжке нам тягостно. Ухожу в журнал — там поспокойнее. Ухожу без обиды.

— Ну и прекрасно! — совсем не дипломатично сказал Смирнов, обладавший не очень приятной для окружающих манерой говорить то, что думал. — Только, ради бога, не считайте меня хамом. Вы правы, мы очень разные люди. Я буду рад, — торопливо добавил он, — если в журнале вам окажется лучше. Я вовсе не хотел вас выживать.

Так они и расстались, обменявшись на прощание весьма дружеским рукопожатием.

Когда весть об уходе заместителя главного редактора разнеслась по редакции, Ирине Васильевне пришла в голову мысль, что это место надобно занять ей. Работает она давно, опыт есть, — не боги же горшки обжигают.

Как она ругала себя теперь, что поздно спохватилась. Когда Матвей был в силе, получить эту должность ей было раз плюнуть. Матвею никто ни в чем не отказывал.

Кроме власти должность заместителя давала право на персональную пенсию. Пусть местного значения, но персональную.

Что-либо решив, Ирина Васильевна тут же упорно начинала воплощать свое решение в жизнь. Дело она затеяла непростое и поэтому трудолюбиво начала плести паутину интриг, которые должны были привести ее в желаемое кресло. Очень кстати возникли эти новые слова: «перестройка», «ускорение». Какой замысловатый огород можно городить вокруг этих слов! Пока еще разберутся, где слова, а где дело!

* * *

«Старею, — думала Галина Петровна, непрерывно глядя в зеркало на свое лицо. — Ста-рею… Да, старею, и ничего невозможно сделать. Ничего! Лицо в морщинах, щеки обвисли… А мне сорок восемь… — думала она, — всего сорок восемь? Или уже сорок восемь?»

Она вышла из ванной, погасила свет, заглянула в комнату, поправила на сыне сползшее одеяло. В кухне села за стол, открыла книгу. Детектив… В последнее время она читала только детективы, они помогали отвлечься от тревожных мыслей, которые стали одолевать ее.

Позвонил телефон. Звонок междугородной станции. Она сняла трубку.

— Да!

— Галка, ты как? — спросил Олег. Слышимость была прекрасная, словно не из Москвы звонил, а из соседнего подъезда.

— Нормально, — ответила Галина Петровна.

— Что Алик?

— Спит.

— Ты не в духе?

— Почему? Все нормально.

— Я выслал тебе сегодня деньги.

— Хорошо.

— Ну, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — проговорила Галина Петровна и положила трубку…

…Все нормально… А как иначе? Разве его интересуют ее проблемы и заботы? Давным-давно не интересуют… Да и тогда, в той, другой их жизни, о ее делах он спрашивал скорее из вежливости. Так теперь ей кажется. Олег — отрезанный ломоть. Впрочем, если быть точной, то отрезанный ломоть она, Галина Петровна. Олег ее отторг от себя, своей жизни. И ничего нельзя ни соединить, ни склеить.

Теперь она его уже не любила. Совсем не любила. Может быть, ненавидела? Нет, вряд ли. Просто в сердце была пустота. Осколки льда, которые кололи, кололи… Как она завидовала тем, кто счастлив, кому хорошо: до сердечной боли, до темноты в глазах, до ненависти — вот как завидовала!

Но она была неглупа, никто и не подозревал о том, что в ее сердце бушевали злость и ненависть. Лицо ее всегда было спокойно, голос ровен.

…Это случилось, когда ей исполнилось тридцать лет. Свой юбилей она пышно отпраздновала 26 апреля и после этого, как обычно, взяла отпуск на десять дней и уехала за ранним загаром в Сухуми. Она всегда в это время отправлялась в Сухуми, потому что считала, что солнце там жарче, чем, например, в Сочи, куда ездила отдыхать в сентябре.

Она возвращалась шоколадной мулаткой, посвежевшей, и ощущение собственной красоты наполняло ее ни с чем не сравнимой радостью. Пожалуй, больше всего на свете она любила себя, свое лицо, голос, полуулыбку.

Именно в тот год на сухумском пляже Галина Петровна познакомилась с Олегом. Вечером они пошли в ресторан, танцевали, пили вино, смеялись. Олег сразу сообщил, что женат и у него два сына, что работает в Праге в советском торгпредстве, а сейчас у него отпуск, и приехал он «побарахтаться» в море.

Олег был высок ростом, светловолос, остроумен, и Галина Петровна, пожалуй, увлеклась им, хотя понимала, что между ними всего лишь банальный курортный роман, который никак не может иметь продолжения.

Когда Галина Петровна уезжала, Олег сказал:

— На будущий год на этом же месте, в это же время. Идет?

— Идет, — засмеялась Галина Петровна, приняв его слова за шутку. Вспоминая потом эти прекрасные десять дней в Сухуми, она жалела, что больше они не повторятся. Каково же было ее изумление, когда, приехав в Сухуми через год, увидела на пляже Олега. Он легко поднялся со скамьи и улыбаясь неторопливо пошел навстречу. И сердце ее дрогнуло: значит, любовь? Пожалуй, с этого и начался их настоящий роман. С тех пор все отпуска они проводили вместе. Олег вернулся из Чехословакии, работал в Москве и время от времени приезжал на выходные к Галине Петровне. Иногда она ездила в Москву.

Галина Петровна жила этой любовью, встречами с Олегом, все остальное в ее жизни казалось относительным, второстепенным.

Они говорили обо всем, но никогда о его жене и сыновьях. Из гордости Галина Петровна не заводила об этом разговора, не спрашивала, что будет дальше. Как-то в самом начале их знакомства Олег бросил фразу, что, когда сыновья вырастут, он будет свободен. Галина Петровна поняла это так, что после этого Олег разведется с женой и женится на ней. И терпеливо ждала.

Она не знала, как Олегу удается отдыхать без жены, исчезать иногда из дома в выходные дни… «Что-то, наверное, придумывает», — думала Галина Петровна. Постепенно она создала себе образ его жены как тихой, безответной женщины, готовой терпеть все, чтоб не потерять красивого мужа и не остаться одной с детьми. Когда они познакомились, младшему сыну Олега было тринадцать лет, старшему — пятнадцать. Галина Петровна почему-то решила, что Олег оставит семью, когда младший справит свое восемнадцатилетие.

Однако наступил этот год, а в их отношениях ничего не изменилось. Самой заводить разговор Галине Петровне не позволяла гордость. Она ждала и надеялась, надеялась и ждала. Порой беспричинно на нее накатывалось то отчаяние, то злость.

Годы шли, бежали, а она все оставалась старой девой. Эти жестокие слова Галина Петровна услышала случайно — три сотрудницы редакции, не заметив ее, говорили о ней: «Старая дева, вот и злобствует…» Она поняла, что это о ней, все женщины в их редакции были или замужем, или разведены.

Как завидовала Галина Петровна тем, у кого были мужья! Как угнетала ее мысль о неустроенности ее жизни! Как ненавидела она самодовольную Ирину Васильевну Короедову, ее сытое лицо, ее постоянное напоминание о своем влиятельном муже!

Если б только Ирина Васильевна знала об этом! Ведь она считала Галину Петровну приятельницей.

День, в который Галине Петровне исполнилось сорок лет, был самым черным в ее жизни. С тех пор как она познакомилась с Олегом, день ее рождения они праздновали в Сухуми. Однако в этот раз ему предстояла командировка, и взять отпуск не удалось. Договорились, что Галина Петровна прилетит в Москву. В последние дни она себя скверно чувствовала и пошла к врачу. Оказалось, беременна. Такое случалось не раз.

— Дайте мне направление на аборт, — попросила она врача. Та что-то быстро писала в «историю болезни» и, не поднимая глаз, сказала:

— Я бы, Галина Петровна, не советовала вам это делать. Аборт вам никак не показан — надо родить.

«Я не замужем!» — чуть было не крикнула Галина Петровна, но взяла себя в руки и спокойно сказала:

— У меня очень плохие отношения с мужем.

— Вот и наладятся! — добро улыбаясь, проговорила врач. — Дети всегда укрепляют семью. Поверьте.

Галина Петровна вышла из кабинета и села на стоящий рядом с дверью стул. Ноги у нее подкашивались. Немного посидев, вдруг с надеждой подумала: а вдруг в самом деле наладятся и Олег наконец решится.

Когда Галина Петровна приезжала в Москву, Олег, встретив ее, чаще всего отвозил на дачу какого-то своего приятеля, на которой, судя по всему, никто не жил. Иногда ему удавалось убраться в ней к ее приезду. Но чаще всего это приходилось делать самой Галине Петровне. Она с удовольствием бралась за веник, тряпки, готовила еду — чувствовала себя хозяйкой.

Но на этот раз дом был вымыт, прибран, стол накрыт, в вазах стояли тюльпаны и нарциссы. На тахте, небрежно разбросанное, лежало цветастое кимоно.

— Ты ведь мечтала о кимоно? — спросил Олег, бережно целуя Галину в глаз. — Такое?

— Такое, — счастливо засмеялась Галина Петровна.

— Меряй! — приказал Олег.

Кимоно очень шло Галине Петровне. Она быстро сделала высокую прическу «под японку», подвела карандашом глаза, отчего они стали еще более раскосыми. И, чуть подумав, воткнула в волосы тюльпан.

…Утром Галина Петровна проснулась раньше, встала, надела кимоно, поправила прическу, подкрасилась и стала варить кофе. Разлив его по чашечкам, поставила на поднос, понесла в комнату.

— Доброе утро, — сказала Галина Петровна.

Олег потянулся и, открыв глаза, пробормотал:

— Чудо, как хорошо пахнет кофе!

— Соня! — улыбнулась Галина Петровна и присела на краешек кровати, поставив поднос на колени. — Я сделала, как ты любишь, с шоколадом.

Когда Галина Петровна вчера вечером вошла в дом, увидела букеты цветов, она почему-то уверилась, что все будет хорошо. Совершенно уверилась и успокоилась. Да и как могло быть иначе? — думала она. Ведь они вместе уже десять лет, дети у него взрослые.

Олег выпил кофе. Она, улыбаясь, отобрала у него чашку и, поставив на поднос, сказала:

— У нас новость…

— Да? Какая?

— Я беременна. Только знаешь, Олег, врач сказал, что делать аборт нельзя.

— Рожай! Вырастим!

Галина Петровна почувствовала, как заколотилось у нее сердце: вот оно, долгожданное предложение. Дождалась!

— Мы поженимся? — спросила Галина Петровна, уверенная в его ответе.

Олег внимательно поглядел на нее, вздохнул.

— Не обижайся, Галка. Но пока это невозможно.

— Ты не любишь меня? — Она чувствовала, что глаза ее наполняют слезы.

— Зачем ты все упрощаешь? Я не могу развестись. У нас в министерстве на это очень плохо смотрят. Мне сорок пять — это много, чтоб начинать все сначала. И потом, где мы будем жить в Москве?

— Ты можешь переехать ко мне, — проговорила Галина Петровна.

— И что я буду делать в твоем городе? Работать продавцом в магазине?

Галина Петровна ничего не ответила. Она очень побледнела, у нее мелко задрожали пальцы. Но лицо словно окаменело.

— Ну что ты, Галка, — Олег тронул ее за плечо. — Все будет нормально. Родится малыш, я буду тебе помогать. Я же люблю тебя, все будет по-прежнему. — Он хотел притянуть ее к себе, но она нетерпеливо сбросила его руки. Ей хотелось закричать, ударить его или убежать, чтоб больше никогда не видеть его сытую, спокойную, красивую рожу. Но ничего этого она не сделала.

— Не сердись, Галчонок! — проговорил Олег, снова протягивая к ней руки. — Ну что я буду делать без работы?

Галина Петровна не ответила, хотя ей многое хотелось сказать ему, но если б она это сделала, порвались бы их отношения в тот же миг и навсегда. А она даже в эту катастрофическую для нее минуту не лишилась способности мыслить трезво. Она понимала: Олега терять нельзя, он должен помогать ей, когда родится ребенок… А там все может наладиться.

Мальчика Галина Петровна назвала Олегом и отчество дала отцовское. Она еще надеялась, что, может быть, Олег передумает и женится на ней. Но хотя Олег ежемесячно присылал пятьдесят рублей, приезжать он стал все реже и реже, а выбраться к нему в Москву для Галины Петровны стало теперь невозможным. Совместный отдых тоже кончился. Теперь свои отпуска Галина Петровна проводила вместе с сыном в пансионате матери и ребенка по соцстраховской путевке, добыть которую всякий раз было непросто.

В жизни Галины Петровны начался новый нелегкий этап: носить звание матери-одиночки было для нее унизительным. И пришлось для окружающих создавать новый свой образ: одинокая женщина, не встретившая достойного спутника, решила родить и одна растить ребенка, серьезная женщина нашла в себе мужество создать свою семью. Никто ведь не знал, что она десять лет путалась с женатым мужчиной, надеясь отбить его у жены и выйти замуж. Она в конце концов настолько вжилась в придуманный ею образ, что порой туманно намекала, что ребенка она не родила, а взяла брошенного младенца в роддоме.

Сослуживцам же она постоянно говорила, как трудно ей жить с ребенком на небольшую зарплату. Все жалели ее, и когда появилась возможность — назначили заведующей отделом. Деловые качества Галины Петровны тут были ни при чем, учли ее материальные затруднения. Председатель Жуков обладал добрым сердцем и питал к Галине Петровне некоторую сердечную слабость.

Однако работать было трудно, так как должности своей она не соответствовала. И Галина Петровна, чтоб держаться на плаву, стала потихоньку постигать школу интриг.

Она знала, что кое-кто из кумушек шушукается за ее спиной. Что ни говори, но даже наше столь передовое современное общество в факте внебрачного рождения ребенка продолжает видеть некую распущенность женщины. Но Галина Петровна так много говорила о детях и беспокойном долге матери, что вскоре многие (особенно мужчины) стали видеть в ней чуть ли не святую. В конце концов ее выбрали партгруппоргом, и она почти удовлетворилась. Но когда ушел заместитель Смирнова, Галина Петровна решила, что может претендовать на его место. Укрепить свое материальное и особенно общественное положение ей было очень нужно. Помощь Олега — его добрая воля! В любую минуту он может ее прекратить.

Не в пример Ирине Васильевне, Галина Петровна на собраниях выступала крайне редко, чаще она беседовала с кем-либо с глазу на глаз, доверительно, с сожалением, даже с некоторой горестью говорила о недостатках и недочетах сослуживцев. Тех, кто ей мешал или кому она завидовала, она умела чернить потихоньку, как бы между прочим, как бы невольно проговариваясь. Поэтому и получилось, что порядочнее и чище Галины Петровны вроде бы и нет никого. Так думал председатель Жуков, так полагал и предшественник Смирнова. Сам Алексей Петрович пока приглядывался — он не сразу составлял мнение о человеке, какое-то время вынашивал его.

Утром того дня, когда Ирина Васильевна полировала ногти, а Галина Петровна с тоской разглядывала в зеркале свое стареющее лицо, Алексея Петровича Смирнова пригласил к себе председатель.

— Ну как? — спросил Жуков, когда Смирнов уселся в кресло, стоявшее рядом с письменным столом. — Осваиваете?

Ему нравился Смирнов.

— Приглядываюсь.

— Трудно?

— Трудно. Даже очень трудно. И заместителя уже пора назначить. В текучке мне даже оглядеться и подумать некогда.

— Насчет зама я и хочу поговорить с вами, Алексей Петрович. Есть две кандидатуры.

— Даже две?

— На выбор! — засмеялся Виктор Викторович. — Короедова и Ильюшина. Обе дамы во всех отношениях приятные, — пошутил он. — Сам я предпочел бы Ильюшину, моложе, очень сдержанная. Но если вы остановите свой выбор на Короедовой, противиться не стану, опыта у нее побольше.

Смирнов удивленно поглядел на Виктора Викторовича.

— Вы что, серьезно, Виктор Викторович?

— Не понимаю вас, — Жуков нахмурился.

— Ни одна из этих приятных дам не подходит.

— Вы что, против женщин?

— Не против. Против конкретных: Ильюшиной и Короедовой.

— Интересно, — разочарованно произнес Жуков. — Чем же они вам не подходят? Обе давно работают, пользуются уважением.

— Одной сорок восемь, другой пятьдесят два.

— Кто возраст женщины считает? Это не повод.

— Я смотрел их личные дела, — сообщил Смирнов. — Ильюшину назначили заведовать отделом в сорок два, Короедову — в сорок пять лет. Значит, они раньше себя никак не проявили. Их багаж — старый сундук с нафталином. А сейчас нужны люди со свежими мыслями, идеями.

— Почему вы считаете, что у них нет никаких идей? — спросил Жуков.

— Я здесь уже несколько месяцев, но ни одной идеи из них выжать мне не удалось. Толкут воду в ступе. Им совершенно не нужны наши искания, перестройка. Они еле-еле тянут как заведующие. Если провести серьезную аттестацию, самое большее, на что они способны — рядовой редактор, и не из лучших. Да бог с ними, — вдруг рассердился Смирнов. — Если вы настаиваете на этих кандидатурах, я здесь не останусь. Бессмысленно.

— Ну уж! Разгорячились, — проворчал Жуков. — Давайте не торопясь. У вас тоже есть кандидатура?

— Есть. Сергей Алексеевич Дмитриев.

— Кто это?

— Спецкор областной газеты.

— А! Этот Дмитриев! — несколько удивился Жуков. — Я знаю его. Но он же молодой совсем!

— Ну и что? Тридцать один год. Думает современно, образован, коммуникабелен, прекрасный журналист. И справедлив. Остальному научится.

— Ты даешь! — Жуков впервые назвал Смирнова на «ты». Но сказал он так с некоторой долей восхищения. — Что ж, давай попробуем. Только назначим пока исполняющим обязанности.

— Нет, — сказал Смирнов. — Никаких и. о. Если не получится, он сам уйдет. Дмитриев человек очень высокой порядочности.

Один бог знает, откуда становится третьему лицу известно, о чем наедине разговаривали двое. Но вот каким-то образом становится.

Галина Петровна Ильюшина знала, что Жуков будет рекомендовать ее в заместители. Точнее, не знала, а предполагала, так как он говорил с ней об этом, не прямо, конечно, а намеками. Знала она также, что Ирина Васильевна тоже рвется на это место. По глупости она сама сказала об этом Ильюшиной и попросила поддержать ее. Галина Петровна, конечно, обещала, заметив, что лучшей кандидатуры она себе и представить не может. А потом в разговоре со Смирновым как бы вскользь заметила, что Короедова человек чрезвычайно эмоциональный и иногда это идет во вред делу. В другой раз намекнула, что Ирина Васильевна не всегда последовательна: на словах одно, на деле другое. Все это она говорила доброжелательно, как бы делясь заботами партгрупорга.

Она знала, что Смирнов из ее слов сделает вывод: Ирина Васильевна не очень принципиальный человек. Разговоры свои со Смирновым Галина Петровна вела неспроста — если на Жукова кто-нибудь нажмет по поводу Короедовой, то Смирнов будет против нее.

В тот день перед вечером к Галине Петровне забежала секретарь Жукова Леночка, с которой она водила дружбу, чтоб иметь дополнительную информацию о событиях в редакции, и сообщила, что Смирнова вызывал председатель, а после их разговора Жуков попросил соединить его с корреспондентом областной газеты Сергеем Дмитриевым и велел ей принести бланк анкеты.

— Зачем, а? Как ты думаешь, Галка? — спросила Леночка. — Может быть, он его к нам на работу взять хочет?.. Но у нас же ни одной вакансии нет. Правда, Покатова собирается на пенсию. Да она сто лет собирается. Ты ничего не слышала?

Новость Галине Петровне не понравилась. С Дмитриевым она не была знакома, но его острые статьи в газете читала постоянно. Его и в центральной прессе печатали.

Весь вечер она ломала голову: зачем Дмитриев понадобился Жукову? Наконец не удержалась и позвонила секретарю партбюро Артему Ноеву, с которым была на дружеской ноге. Он-то и поддерживал ее кандидатуру на должность заместителя главного редактора. Разговор она начала, конечно, не с этого.

— Хочу посоветоваться, Артем, — сказала она. — Я тут обдумываю праздничную программу…

Она, конечно, и думать не думала ни о какой праздничной программе, но высказала ему кое-какие соображения самого толкового своего сотрудника как собственные, хотя считала их несколько смелыми. Но сейчас все говорят о перестройке, ускорении, любые завиральные идеи слушают и обсуждают, надо же показать, что она тоже печется о деле.

— Чересчур, пожалуй, — засомневался Артем. — Но надо покумекать. А с главным не говорила?

— Он так занят. Один на двух стульях.

— Думаю, недолго ему осталось сидеть на двух стульях. Вопрос почти решен…

Галина Петровна молча слушала.

— Да, — продолжал Артем. — Должен огорчить тебя, Галина… С твоей кандидатурой ничего не получилось…

— Почему? — спросила Галина Петровна.

Артем замялся.

— Видишь ли, — наконец проговорил он. — Хоть до пенсии тебе еще далеко, но все же хотели человека помоложе.

Этого удара Галина Петровна не ожидала: «Стара!» Она почувствовала, что сейчас расплачется, что-то торопливо пробормотав, положила трубку. Но плакать было нельзя. Нельзя было распускаться. Она вынула из ящика стола флакон с таблетками валерьянки, высыпала на ладонь три штуки, сразу проглотила.

Значит, Дмитриев! Выскочка Дмитриев! И Смирнов хорош! А Жуков, Жуков, — вот лицемер! Злоба душила ее. Зависть душила к этому щенку Дмитриеву. Мальчишка и уже заместитель главного… Нет, так она этого не оставит…

…Номер Короедовой Галина Петровна набрала после долгих раздумий.

— Не спишь, Ирина? — спросила она.

— Одиннадцатый час — детское время. Хоть и устала сегодня, раньше двенадцати не усну. Работаешь как каторжница, и все равно никто не ценит.

— Это верно, — согласилась Галина Петровна. — У меня плохие новости.

— Да?

— Смирнов не хочет брать тебя заместителем.

— А Жуков? — быстро спросила Ирина Васильевна.

— Жуков… Что он может сделать, если Смирнов против.

— Так, значит… А причины не знаешь?

— Возраст… Представляешь? А так как Жуков не хочет брать варягов, то он предложил меня…

Ирина Васильевна побледнела. Этого еще не хватало!

— Но меня он тоже отверг, — бесстрастным голосом продолжала Галина Петровна. — По той же причине. Представляешь? В его глазах мы старушки.

— А кто же будет? — нервно спросила Ирина Васильевна.

— Не знаю… Наплачемся мы с этим Смирновым.

— Еще чего! — гневно воскликнула Ирина Васильевна. — Мы что, пешки, молчать будем? Лично я молчать не буду! Не то время!

— Не горячись, Ира… Надо осмотреться…

Дмитриев в редакции освоился быстро, и большинство сотрудников сошлись в мнении, что мужик он головастый, соображает все с ходу, может дать дельный совет, попусту не вяжется, а если с чем-то не согласен, то убедительно докажет почему.

Однако Короедова и Ильюшина не могли простить ему, что он, как каждая считала, занял ее место. И Смирнову они этого не простили. Надо сказать, что Ирина Васильевна так и не узнала, что Галина Петровна тоже мечтала сесть в это кресло, и была убеждена, что подруга переживает за нее.

Примерно через неделю после того, как Дмитриев пришел в редакцию, состоялось партийное собрание, и Ирина Васильевна произнесла очередную речь о проблемах перестройки и ускорения. Дмитриев с интересом слушал ее. У него появились кое-какие идеи об изменении некоторых форм работы в ее отделе, и он решил, что Ирина Васильевна поддержит его. Но когда поделился с ней своими мыслями, то натолкнулся на такую глухую стену непонимания, что даже растерялся.

— Но так же интереснее, живее, доходчивее, Ирина Васильевна! — воскликнул Дмитриев.

— Вы прожектер, Сергей Алексеевич, — насмешливо ответила она. — Вы не знаете специфику нашей работы. Ничего не получится.

Ирина Васильевна впала в любимый ею поучительный тон. Это был ее способ и обороны и нападения.

А Дмитриев, глядя на ее самодовольное лицо, вдруг подумал словами мальчика Толи: «Какая противная!» И тут же устыдился своей мысли. Его новая должность не позволяла ему поддаваться личным чувствам, и он во всем старался быть объективным. Однако от своих идей он не отступился и одну из них подбросил ребятам из другого отдела, которые быстро воплотили ее в жизнь, вторгнувшись тем самым в сферу деятельности отдела Короедовой.

В областной газете появилась небольшая заметка, положительно оценивающая новую передачу. В редакцию пришли письма от зрителей, которые тоже хвалили ее.

Однако на летучке Ирина Васильевна от передачи не оставила камня на камне.

— Под видом перестройки товарищ Дмитриев невесть что тащит на экран, — сказала она. — Эта передача — наш позор. Такого безобразия я просто не помню.

— А заметка в газете? — спросил Коля Новожилов, заведующий тем отделом, который подготовил передачу.

— Заметка! — Ирина Васильевна пожала плечами. — Мы что, не знаем, как это делается? Слава богу, не дети. Товарищ Дмитриев к нам откуда пришел? Из той же самой газеты, которая хвалит передачу. Так чего же стоит эта заметка?

Дмитриев сидел красный как рак, не зная, куда девать глаза. Не таким представлял он свой дебют на телевидении. «Неужели действительно все так плохо? Неужели я ничего не понимаю? — растерянно думал он. — Но ведь Смирнов похвалил, а он соображает. И на просмотре не было ни одного критического замечания. И газета «по дружбе» хвалить бы не стала».

— Так всегда бывает, когда берешься не за свое дело, — продолжала Ирина Васильевна, — Я, например, не понимаю, почему Николай Новожилов обратился к нашей тематике. Свои бы проблемы решали. Сюжет назвали «Как мы отдыхаем». Нужное дело. Ну и показали бы театралов, туристов, самодеятельность, грибников. А пьяницы тут при чем? А вытрезвитель? А очереди в винный магазин? А мальчики-токсикоманы? Все это дурно пахнет и уж никак не работает на перестройку! Это пожива для наших врагов! Вот, мол, как мы отдыхаем: в вытрезвителях. Безыдейная передача!

Передачу поругали еще несколько человек — в основном сотрудники Короедовой. «Странно, — подумал Смирнов, — с какой стати все они так дружно смотрели эту передачу в рабочее время?»

— А кто-нибудь еще видел? — спросил он. Больше никто не видел, и защищать передачу, кроме Смирнова, было некому.

После летучки Смирнов попросил Дмитриева остаться.

— Ну? — спросил он, когда дверь его кабинета закрылась за последним сотрудником.

— Зря я поддался вашим уговорам и ушел из газеты, — расстроенно сказал Дмитриев. — Я газетчик. Телевидение, видимо, не для меня.

— Не раскисайте, Сергей Алексеевич. Я вас считаю бойцом. Передача хорошая и нужная. А Короедова есть Короедова. Сама делать не захотела, а раз сделал кто-то другой — надо забросать его камнями и грязью. Самомнение у нее непомерное. А умения работать — на грош. Супруга бывшего большого начальника. Честное слово, никак не могу понять, почему ее назначили заведующей отделом?

Дмитриев усмехнулся:

— Чего ж тут непонятного? Сами же говорили — муж был большим начальником.

— Ладно, не будем сплетничать. Я считаю, что начало положено, надо его развивать.

Дмитриев пожал плечами.

— Алексей Петрович, в первую минуту, когда Короедова начала выступать, я как-то растерялся. Я не против критики, но конструктивной. У нас в газете знаешь как иногда критиковали — пух летел. Но по делу. А здесь… Я знаю: передача получилась. Но работать в такой обстановке критиканства? Ведь, по сути, какая разница, кто сделал? Важно, чтоб было сделано, и хорошо!

— Правильно, — кивнул Смирнов. — С критиканством надо бороться. А отступать перед демагогией — последнее дело.

В конце дня Галина Петровна зашла в кабинет к Артему Ноеву. Он сидел за столом и что-то искал в ворохе фотографий. Увидев ее, приветливо улыбнулся.

— Что новенького?

Галина Петровна неопределенно пожала плечами.

— Совещание сегодня было у главного…

— Интересное?

— Как сказать… — Она присела на диван, стоявший у стены напротив. — Мне кажется, что Смирнов переоценивает свои возможности, единолично принимая спорные передачи. Ум хорошо, а два лучше.

— Что за передачи? — Ноев отодвинул от себя фотографии, достал сигареты, протянул Галине Дмитриевне. Она покачала головой. Артем закурил.

— Сама я не видела, но Короедова утверждает, что передача «Как мы отдыхаем» имеет идеологические просчеты. Передача новаторская, вроде бы в духе перестройки. Но, мне кажется, принимать такие вещи нужно в более широком составе.

— Так один и принимал?

— Не один, а с Дмитриевым и отделом Новожилова. Но что Дмитриев понимает? Тем более идея передачи его!

— Ты сказала об этом Смирнову?

— Конечно, — кивнула головой Галина Петровна, хотя и в мыслях не держала давать какие-либо советы Смирнову. Зачем ей портить с ним отношения? А если возникнет разговор, то Смирнов не сможет доказать, что она с ним не беседовала на эту тему. И все будет выглядеть так, как будто он против гласности и коллегиальности.

Галина Петровна еще не очень четко представляла себе, как строить отношения со Смирновым и Дмитриевым. Пока она держалась нейтрально, открыто против не выступала, но остро завидовала Дмитриеву и ненавидела Смирнова за то, что он отверг ее кандидатуру.

— Ну и что? — спросил Ноев.

— Посмотрим, — неопределенно заметила Галина Петровна.

Скандал разразился недели через три на собрании, где Смирнов делал доклад по итогам работы. Алексей Петрович главным считал дело, а словам значения не придавал. Говорил он всегда без бумажки. Закончив, сказал:

— У нас много недостатков, которые предстоит изжить. Пока мы в начале пути. И хочется вот на что обратить внимание: в последнее время с некоторыми сотрудниками у меня были неприятные разговоры о размерах гонорара, высказывались обиды, что в некоторых случаях я его уменьшаю. Да, товарищи! Иногда уменьшаю, иногда повышаю. Я исхожу из качества работы. Уверяю, что стараюсь быть справедливым, так что не надо в любом случае требовать оплату «по потолку», не надо заниматься рвачеством.

Когда Смирнов сел, слово попросил Зайчиков, белобрысый очкарик из отдела Ильюшиной.

— Алексей Петрович, а почему вы мне заплатили гонорар по минимуму?

— Вы на два часа опоздали на съемку, за что я объявил вам выговор.

— Но передачу-то мы сделали, и ее хвалили на летучке.

— Прекрасная была передача, — бросила Короедова. — Просто прекрасная. А обвинять нас в рвачестве — это… Это уж дальше некуда. Дальше — предел!

Она гневно поднялась со стула.

— Вы, Алексей Петрович, так много говорили в своем докладе о человеческом факторе, а свели в конце концов к обвинению коллектива в рвачестве. Это не по-партийному, Алексей Петрович.

Если Ильюшина еще обдумывала линию своего поведения, то Короедовой она была ясна. Надо любыми путями свалить Смирнова, а Дмитриев тогда уйдет сам, кресло станет свободным и должно достаться ей. Умишко у Короедовой был небольшой, но искусством демагогии она владела великолепно и интриговать умела. Она пришла к мысли, что действовать надо вместе с Галиной Петровной. Если Смирнову придется уйти, Жуков больше варягов искать не станет и скорее всего сделает главным редактором Ильюшину. Тем более что к ней с уважением относится секретарь партбюро Артем Ноев, да и сам Жуков. Из разговоров с Виктором Викторовичем она сделала вывод, что он не совсем одобряет ту крутую перестройку, которую затеял Смирнов. Жуков, конечно, за перестройку, но хотел бы, чтоб она шла потихоньку-полегоньку, чтоб и овцы были целы и волки сыты. Ирину Васильевну перестройка интересовала только в одном плане — смена руководства. Она выступала на всех собраниях и летучках и критиковала все, что исходило от Смирнова, Дмитриева и тех, кто их поддерживал.

Сначала ее слушали внимательно и некоторые делали выводы не в пользу руководства. Но, хоть и гласит поговорка, что кашу маслом не испортишь, это не совсем так. Если масло класть в кашу без меры, то количество перейдет в качество и будет уже не каша с маслом, а масло с кашей. Критические выступления Ирины Васильевны постепенно перешли в свою противоположность. К ним уже не прислушивались, а откровенно смеялись. Если даже она была права, ее слова считали критиканством.

Но Смирнову смешно не было. Перед каждым собранием у него теперь начинало болеть сердце, домой он приходил весь измочаленный. Не было даже сил поговорить с женой, заняться с дочкой, что прежде он делал с большой охотой.

Алексей Петрович не знал, как страстно рвалась Короедова в кресло его заместителя, и поэтому никак не мог понять, почему она постоянно норовит укусить его, растоптать, унизить. Сам он был человек незлобивый, за постами не гонялся. Ему предлагали, а он отказывался или соглашался в зависимости от того, интересовала ли его предлагаемая работа и по плечу ли она ему. До сих пор его коллеги к нему всегда относились доброжелательно, и сейчас Смирнов не мог разобраться в причинах предвзятости к нему со стороны Короедовой. Жаловаться Алексей Петрович не любил и не умел, пытаться избавиться от Ирины Петровны считал неблагородным. Подчас хотелось все бросить и уйти с телевидения, но, подумав так, он стыдился своего малодушия.

На одной из летучек Короедова расхвалила передачу, которую подготовил Зайчиков.

— Я с вами не согласен, — заметил Алексей Петрович. — Передача наша экран не украсила.

После летучки Зайчиков пошел к нему объясняться.

— Я не понимаю, что вам не понравилось, — начал он заносчиво.

— Все от начала до конца штампы. И я проявил мягкотелость, что позволил дать ее в эфир.

— Вы придираетесь ко мне. Зрителям понравилось.

— Из чего вы сделали такой вывод?

— Когда не нравится, то тут же начинаются звонки.

— К сожалению, мы приучили зрителей к низкому уровню.

— Это оскорбление, — закричал Зайчиков. — Я профессионал и разбираюсь.

— Каждый художник имеет право на ошибку, — попытался пошутить Смирнов.

Но Зайчиков уже распалился.

— На вас невозможно угодить. Все, что я делаю, вам не нравится. С вами невозможно работать, сплошное самодурство.

— Я не держу вас, — вспылил Смирнов.

— Ах, вот как! — прошипел Зайчиков и выскочил из кабинета, со всех сил хлопнув дверью. А Алексей Петрович достал трубочку с валидолом и сунул таблетку под язык. Зря он сказал эти слова: «Я не держу вас!»

Уже через несколько минут разгневанный Зайчиков доложил о стычке с главным своей начальнице Короедовой, естественно, несколько сгустив краски. Особенно возмутили его слова «Я не держу вас», которые, на его взгляд, содержали угрозу увольнения.

Расставшись с Зайчиковым, Ирина Васильевна отправилась к Галине Петровне сообщить новости.

— Ну вот, — заключила она. — Дождались… Сколько же можно терпеть его самодурство! Теперь ведь время другое. Теперь многих руководителей не назначают, а выбирают.

И она со значением посмотрела на Галину Петровну. Та слушала молча, кивая время от времени.

— Надо жаловаться, — решительно заявила Короедова. — Писать.

— Пожалуй, ты права, — задумчиво проговорила Галина Петровна. Конечно, ей как партийному руководителю все эти вопросы следовало бы обсудить на партгруппе. Однако она опасалась, что большинство поддержит Смирнова, а не ее. Если же они напишут письмо, то потом она может сказать, что пыталась поговорить со Смирновым наедине, но он не внял ее словам. Как он докажет, что разговора-то и не было.

— Я думаю, — заметила Короедова, — надо писать прямо в обком, — памятуя, что секретарь обкома неплохо относился к ее Матвею.

— Ну уж сразу в обком, — запротестовала Галина Петровна. — Я думаю, достаточно заявления в партбюро.

— Ни в коем случае! Ты напрасно веришь, что Артем тебя поддержит. Он будет вести себя так, как велит Жуков. А у Жукова положение сложное. Он хоть и не одобряет смирновские нововведения, но, с другой стороны, ведь именно он пригласил Смирнова к нам. Не очень ему приятно будет расписаться в собственной некомпетентности.

— Возможно… Возможно, так. Хорошо. Обратимся в райком партии.

Короедова недовольно покачала головой.

— Полумера. Впрочем, есть возможность в случае чего пожаловаться выше.

Заявление писали целую неделю, оставались по вечерам на работе. Получилось оно длинным, на шести страницах. Вначале шли цитаты из работ Ленина, из постановлений Пленумов и решений съезда. Слова «перестройка», «ускорение», которые так нравились Ирине Васильевне, она писала с наслаждением. Ее вдохновляли призывы к демократизации, которые не сходили со страниц газет, ведь они позволяли, на ее взгляд, не подчиняться безропотно приказам руководства, а обсуждать их. Впрочем, свои приказы сотрудникам отдела она не позволяла обсуждать. Но это так, к слову.

Далее в письме приводились факты некомпетентности Смирнова, неумение руководить редакцией. Слова, сказанные им Зайчикову: «Я не держу вас», — не цитировались, было сказано просто «угрозы уволить неугодных», и вообще отношение к Зайчикову — акт мести Короедовой за ее честные критические выступления. Слова о рвачестве расценивались как глумление над коллективом. Передача «Как мы отдыхаем» подавалась как факт идеологической близорукости. Упоминалось о том, что Дмитриев, пользуясь служебным положением, привлек в качестве автора передачи свою родственницу. Положительные заметки в областной газете в адрес телевидения каждый раз специально организовывались Дмитриевым. В заявлении отмечалось также, что в последнее время на телевидении появилось много скучных, серых передач. Некоторые даже назывались и подтверждались письмами, которые Галина Петровна взяла в отделе писем. (Если честно говорить, то эти письма были инспирированы Короедовой, но об этом никто не знал, даже Галина Петровна.)

Все это доказывало, что Смирнов и Дмитриев не справляются с новыми требованиями.

А в конце была «клубничка». Это был личный вклад Ирины Васильевны Короедовой. Смирнов и Дмитриев — земляки. Оба родились в городе Козельске. Это и объясняло столь странный взлет карьеры молодого спецкора.

Когда письмо было написано и отредактировано, Галина Петровна самолично отпечатала его на машинке.

Прочитав его, Короедова самодовольно сказала:

— Впечатлительно! Очень убедительно, — и подписалась. Ильюшина тоже свою подпись поставила.

Потом показали письмо Зайчикову, его недавно приняли в партию, и Ирина Васильевна полагала, что будет неплохо выглядеть, что будут подписи и молодых, и более опытных. Зайчиков прочитал и с чувством пожал руку Короедовой.

— Правильно, — сказал он возбужденно. — Я обеими руками за!

— Подписывайся! — скомандовала Короедова и подвинула бумагу к нему поближе.

— Зачем? Вы же подписались!

— С тобой не соскучишься, — вздохнула Ирина Васильевна. — Письмо ведь коллективное.

— А кто еще подпишется кроме вас с Галиной Петровной?

— Мы еще ни с кем не разговаривали, — Ильюшина начала злиться.

— Нет, подожду, — покачал головой Зайчиков. — Если все подпишутся, тогда и я. А так сразу схарчит.

— Тебя давно надо было схарчить, — проворчала Ирина Васильевна. Она злилась на себя, что не переговорила с Зайчиковым раньше, а сразу показала ему заявление.

История жизни Зайчикова на телевидении была поистине драматичной. Библиотекарь по образованию, он как-то предложил передачу о старых книгах. Передача получилась, пришло много писем, и в это время в редакции образовалась вакансия. Бывают иногда такие срочные вакансии: кто-то уволился, кто-то заболел, а у кого-то из-за этого отпуск срывается. В такой момент, крайне редкий в жизни редакции, берут первого, кто подвернется. Подвернулся Зайчиков.

Уже через несколько месяцев выяснилось, что Зайчиков совершенно неспособен к журналистскому делу. Его переводили из отдела в отдел, каждый заведующий старался от него избавиться. Последнее место его пребывания было у Короедовой. Толку от него не было почти никакого, и когда у Ирины Васильевны лопнуло терпение и она решила ставить о Зайчикове вопрос ребром, в редакции появился Смирнов. В очередной раз Зайчиков провалил передачу, и Смирнов, ничего не зная о незадачливой его судьбе, объявил ему выговор. Этот выговор в другое время Короедова приветствовала бы двумя руками, но в новой ситуации она повернула дело иначе: травля Зайчикова.

Подходить к каждому сотруднику с предложением подписать заявление, в котором критиковались действия руководства редакции, было рискованно. Поэтому Короедова и Ильюшина говорили с сослуживцами намеками, выясняя их отношение к Смирнову и Дмитриеву. Однако желающих жаловаться на них открыто не нашлось. Ильюшина была расстроена. Не поторопились ли?

— Шкурники, — сказала Ирина Васильевна, — никакой гражданской смелости.

Галина Петровна ничего не ответила. Она очень опасалась, что письмо всего с двумя подписями будет выглядеть недостаточно убедительным.

— Может, не стоит посылать, а, Ира? — неуверенно проговорила она. — Все-таки мы задумывали его как коллективное.

— Ну уж нет! Не отступлюсь! Одна пошлю, если ты… если тебе отказывает мужество. — Она привыкла настаивать на своем и не терпела противоречий.

— Не в этом дело, — поморщилась Галина Петровна. — Давай тогда припишем, что под письмом подписались бы многие, но боятся расправы за критику.

— Неглупо! — согласилась Ирина Васильевна. — Еще надо добавить, что это заявление — акт нашего гражданского мужества. И что мы просим его считать выражением мнения всего коллектива.

Как хитрая и неглупая Галина Петровна, потеряв всякую осторожность, решилась выступить в роли борца, понять трудно.

Галина Петровна всю жизнь свое мнение держала при себе, высказывала лишь то, что нужно. Она вообще была скрытная настолько, что умудрилась сохранить почти в тайне от всех свой многолетний роман с Олегом Дорошевичем, человеком, занимавшим значительный пост в системе внешней торговли.

В общем-то знали, что у Ильюшиной роман с каким-то человеком из Москвы, но кто он, было никому не ведомо. Галина Петровна не распространялась на эту тему, от прямых вопросов отделывалась шуточкой. Надеялась, что придет срок, и Олег женится на ней и увезет в Москву. Вот тогда она всем утрет нос. Вот вам и старая дева. А эта глупая курица, Короедова, треснет от зависти, что Галина ее переплюнула. А то вечно «муж», «ах, муж!», «машину подали». Ох, как радовалась она, когда Короедова вдруг «ушли» на пенсию и Ирке стало нечем больше задаваться!

Скорее всего Галина Петровна поступилась привычной осторожностью и пошла ва-банк, потому что знала: это последняя карта. Кроме того, ходили разговоры о введении аттестации, а она боялась, что для нее это момент небезопасный. Она прекрасно понимала цену обвинениям, которые содержало их заявление, любой факт можно повернуть и так, и этак. Однако сейчас время перемен, и эта тяга к переменам, к правде может сработать.

А если не сработает, ну что ж! Тронуть ее тогда никто не посмеет, потому что это будет выглядеть как гонение за критику. А перед аттестацией и это немаловажно.

Секретарша Лена пропела в трубку:

— Алексей Петрович! Вас Виктор Викторович вызывает! Срочно.

Смирнов поднялся, провел ладонями по волосам, приглаживая вихры. Волосы у него непослушно вились и всегда как-то легкомысленно торчали в разные стороны.

— Садитесь, Алексей Петрович, — кивнул Жуков, когда Смирнов вошел к нему в кабинет. — Как настроение?

— Нормально.

— Неприятности. — Жуков поморщился. — В райком партии поступило заявление на вас и на Дмитриева.

— Давно ждал, — усмехнулся Смирнов.

— Даже так? Почему?

— Не всем нравится то, что делаю. Это естественно.

— А вам не кажется, что иногда берете чересчур круто?

— О нет! Напротив! Боюсь, что порой слишком мягок. И если что мне мешает, то моя мягкотелость.

Жуков недоверчиво покачал головой.

— Перестройка — это не рубка голов. В заявлении, которое поступило в райком, вас обвиняют в грубости, непрофессионализме, в кумовстве…

— Даже в кумовстве? — усмехнулся Смирнов. Заныло сердце, но при Жукове глотать таблетку было неудобно.

— Оказывается, вы с Дмитриевым земляки… Оба из Козельска…

Смирнову показалось, что этот факт особенно неприятен Виктору Викторовичу. И это было действительно так. Жукову Смирнов нравился, он доверял ему, верил в его порядочность. Но то, что он взял себе в заместители земляка и не предупредил, что знает Дмитриева не только по газете, а с детства (ведь Козельск небольшой городишко, там все друг с другом знакомы), — в этом он увидел какую-то недобросовестность, что ли…

— Меня увезли из Козельска на десять лет раньше, чем родился Дмитриев!

— Какое это имеет значение?

— Большое. Я вообще-то калужанин. Отец был военный, а на лето часто в Козельск выезжали. Там я и родился. А больше в тех местах бывать не доводилось.

Жуков облегченно засмеялся.

— Лихо задумано! А я, по правде говоря, огорчился, что вы это от меня скрыли. А взятки берете?

— Беру. И, как водится, борзыми. Знаете, Виктор Викторович, если все там на таком же уровне, то это просто смешно.

— Нет, — Жуков постучал по столу кончиком карандаша. — Не смешно. Скорее страшно. Вас не интересует, кто написал это письмо?

— А я и так знаю.

— Даже знаете?

— Ну, скажем, догадываюсь. Короедова, Зайчиков, Охряпкина, Дымкова.

— Ошибаетесь.

— Больше?

— Меньше. Письмо подписали Короедова и Ильюшина.

Смирнов удивленно поглядел на Жукова.

— От Ильюшиной я этого не ожидал.

— Почему? Руководитель парторганизации вас обвиняет, а не тетка на базаре.

— Именно потому что руководитель. Она по должности своей должна прежде всего поговорить со мной и Дмитриевым… Однако Ильюшина все время молчала.

— Разве?

— Что «разве»?

— А разве она не говорила с вами обо всем этом?

Смирнов покачал головой.

— Ни лично, ни на собраниях не выступала. Всегда держалась… ну как бы сказать? Нейтрально, пожалуй. Я думал, что она умнее.

— А она не глупа. Райком назначил комиссию по проверке заявления. С понедельника начнет работать.

Сердце у Смирнова болело так, что ему показалось: сейчас он потеряет сознание. Огромным усилием воли заставил себя подняться со стула, на ватных ногах дошел до двери. И уже в приемной, прислонившись к притолоке, дрожащей рукой достал из кармана трубочку с нитроглицерином.

Неожиданно позвонил и прилетел из Москвы Олег Дорошевич. Всего на несколько часов — самолетом сюда и самолетом обратно. Они не виделись почти год.

Алику Олег привез игрушки, конфеты. Галине Петровне протянул флакон французских духов.

— Спасибо, — холодно поблагодарила она и положила коробочку на сервант. — Почему так неожиданно и всего на несколько часов? Что-нибудь случилось?

— Я уезжаю, Галя, — сказал Олег, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. — На несколько лет за границу. Слушай, покорми меня, я голодный как черт!

— Я не успела ничего особенного приготовить. Сейчас поставлю чайник. Грибной суп будешь?

— Все равно. Алик в школе?

— Конечно. Сегодня же суббота.

— Я приехал с ним попрощаться.

Галина Петровна быстро глянула на него. Она не могла понять, любит ли он мальчика. Что ее он больше не любит, поняла давно. А вот как он относится к сыну? Видятся они раза два в год: какая тут может возникнуть привязанность? Кто он для Алика? Так, чужой дядя. Она теперь очень жалела, что научила сына звать Олега папой. Когда он был мал, все это было мило, но, став старше, мальчик постоянно пристает с вопросами, почему папа не живет с ними.

А несколько месяцев назад Алик прибежал домой в слезах. В каком-то ребячьем разговоре он сказал, что ему папа тоже купит велосипед. А соседская девчонка ему заметила:

— Не ври, у тебя нет папы. Твоя мама — одиночка!

Пришлось в утешение сыну сочинить историю, что они с папой разошлись и он уехал в другой город, но Алика любит по-прежнему.

Галина Петровна накрыла на стол, налила в тарелку суп, села напротив. Олег ел с жадностью, потом, наслаждаясь, выпил чашку очень крепкого кофе. Галина Петровна сварила ему именно такой, какой он любил, хотя делала это с ненавистью. До сегодняшнего дня какая-то крохотная надежда еще теплилась в ней…

Покончив с кофе, Олег закурил и, благодушествуя, поглядел на Галину Петровну.

— Куда же ты едешь? — спросила она.

— Во Францию. В отпуск приеду лишь через год и поэтому привез тебе деньги. — Он пошарил в карманах пиджака, висевшего сзади на спинке стула, достал конверт, положил на стол.

— Здесь тысяча рублей.

Галина Петровна поглядела на конверт и поняла, что больше она никогда его не увидит, больше он не приедет. Сама сумма — тысяча рублей — убедила ее в этом. Олег откупается от нее, от прошлого. А что может она ему предъявить? Какие претензии? Драться надо было тогда, когда родился Алик. Надо было обратиться в его партийную организацию, заставить его жениться. Или хотя бы поломать ему карьеру. Но тогда она еще верила в силу его привязанности к ней.

Получилось наоборот, — она его теперь бессильно ненавидела, а он, как ей казалось, чувствовал себя благодетелем, этаким героем на белом коне.

В дверь позвонили. Галина Петровна пошла открывать.

— Алик, — сказала она, впуская сына в прихожую. — У нас гость. И тебя ждет много подарков.

Алик вбежал в комнату и остановился нерешительно на пороге.

— Ну здравствуй, — сказал Олег и пошел к нему навстречу. — Как ты вырос, однако.

— Здравствуй, — сказал мальчик, отчужденно глядя на Олега. Слово «папа» он произнести почему-то не решился…

В самолете, глядя на редкие, плывущие навстречу облака, Олег думал о Галине Петровне и Алике. Думал о том, что зря он поехал в чужой, в сущности, дом, к давно ставшей чужой женщине и к так и не ставшему ему близким мальчику. Он, конечно, не сомневался в том, что Алик был его сын, слишком много своих черт он видел в его облике.

В свое время Галина Петровна ему очень нравилась, пожалуй, он даже любил ее. Сейчас это чувство забылось и он жалел, что затянул в свое время свой роман с нею, допустил, что она родила ребенка. В то же время он чувствовал какую-то неясную вину перед ней, и это мешало ему окончательно порвать с ней. Теперь он надеялся, что удастся. Отчасти, поэтому он и согласился на длительную командировку.

Главным в его жизни была работа, только она и интересовала его по-настоящему. А встречи с Галиной Петровной были своего рода разрядкой, отдохновением.

Роман их был необычен — отдых у моря, короткие поездки друг к другу, все это каждый раз сулило новизну, и, главное, отношения их были необременительными, такая своего рода игра в любовь.

Когда родился Алик и исчезла возможность встречаться так, как раньше, у Олега пропал интерес к Галине Петровне. Это случилось в первый же его приезд. Малыш всю ночь не спал, Галина вскакивала к нему то перепеленать, то покормить. Он поглядел утром на ее лицо и вдруг обнаружил, что она постарела, обрюзгла.

Сейчас в самолете он думал о том, что больше никогда уже не приедет в этот город. И странно — чувства вины он больше не испытывал.

В эту ночь Галина Петровна уснуть не смогла. Уложив сына спать и убирая с пола разбросанные мальчиком игрушки, она увидела под столом конверт, подняла его. Наверное, Олег выронил его, доставая из кармана деньги.

Галина Петровна открыла конверт, в нем лежала фотография, сделанная, видимо, в шутку в духе старых семейных портретов. В одном кресле сидел Олег, в другом — женщина, лицо которой показалось Галине Петровне странно знакомым. Сзади стояли два молодых человека, один из которых был похож на Олега, другой на женщину.

Жена, поняла Галина Петровна. Как-то неприятно у нее сжалось сердце. Так вот она какая! Ничего особенного. Обычное лицо. Но почему же она так знакома? Галина Петровна вдруг поняла и резко, как бы оттолкнув от себя, бросила фотографию на стол. Это же Ирина Васина, киноактриса! Галина Петровна десятки раз видела ее в кино и по телевизору. И тут она поняла, почему Олег никогда не ходил с ней в кино. Никогда! Ни одного раза. И никогда не говорил, кто его жена, вообще ничего не говорил.

В первый момент мелькнула торжествующая мысль: ты Васина, а Олег предпочитал все-таки меня, никому не известную провинциалку! Предпочитал? А с чего это она взяла? Во Францию он едет, однако, не с Галиной Петровной, а с ней, с женой.

Галина Петровна взяла фотографию и начала медленно-медленно рвать ее на мелкие кусочки: раз — раз — раз! Потом положила их в пепельницу и подожгла. А когда остались мелкие обугленные кусочки бумаги, спустила их в унитаз.

Зависть… Нет! Чувство, которое испытывала Галина Петровна к этой женщине, было сильнее зависти. Она-то думала, что он женат на какой-то безответной замарашке и она, Галина Петровна, для него королева. Она думала, что его жена безответное существо, цепляется за него руками и зубами и больше всего на свете боится потерять мужа, прощая все. И испытывала при этом сладкое злорадство!

А оказывается, королевой была Ирина Васина, а Галина Петровна так, игрушка для досуга.

Она вдруг вспомнила: все их встречи планировал Олег, она лишь приноравливалась к его свободному времени, которое, видимо, зависело от распорядка жизни его жены.

«А теперь откупился, откупился», — утирая слезы фартуком, думала Галина Петровна. Желание мести распирало ее. То она решала написать Васиной, сообщить, что у нее от Олега ребенок, то позвонить ему и наговорить гадостей. А впрочем, куда позвонить, куда написать? У нее нет ни адреса его, ни телефона. Всегда звонил Олег. Был дан ей на всякий случай телефон его брата, но она, кажется, ни разу им не воспользовалась и вообще этого брата в глаза не видела.

Ах, чем теперь себе поможешь, как отомстишь!

Комиссия райкома партии состояла из двух человек: Катерины Ивановны Строговой, директора библиотеки, и Вахтанга Вахтанговича Гигунца, заместителя секретаря парткома металлоремонтного завода.

Появились они в понедельник и просили показать передачи, которые упоминались в заявлении. Потом они долго разговаривали с Жуковым, Смирновым, Дмитриевым, Короедовой, Ильюшиной и многими другими сотрудниками. Работала комиссия ровно неделю.

Редакция была в напряжении, и если комиссия работала, то состояние сотрудников следовало бы определить так: они жужжали. В кабинетах, коридорах, студиях обсуждался вопрос: что будет? Большинство не понимало, зачем Ильюшина и Короедова, делая из мухи слона, льют напраслину на главного и его заместителя. Редакция разделилась на два лагеря: в одном были Галина Петровна, Ирина Васильевна, Зайчиков и еще четыре-пять сотрудников, в другом — все остальные.

В следующий понедельник Катерина Ивановна и Вахтанг Гигунц встретились в райкоме, чтоб написать справку о работе по проверке заявления.

— Ну что? — спросила Катерина Ивановна, закуривая.

Вахтанг поморщился, отгоняя от лица струйку дыма. Он не курил, не любил табачный дух и никак не мог понять, как мужчины целуют курящих женщин.

— Что? — сердито спросил Вахтанг.

— Как будем писать? По пунктам обвинения?

— Какие обвинения? — вскипел Вахтанг. — Сплошное вранье! Донос — вот как это называется. А в древности это называлось еще точнее — ябеда, наговор.

— Это уж ты, Вахтанг, перехлестываешь. Дыма без огня не бывает. А потом, кое-какие факты все же подтвердились.

— Ладно, — воинственно сказал Вахтанг. — Давай по пунктам. С чего там начинается?

— Сначала речь идет о том, что передачи идут серые, неинтересные, — проговорила Катерина Ивановна.

— Я лично с этим не согласен. Мне передачи понравились. Некоторые даже выше уровня Центрального телевидения, а при той технике, которая у нас на областном телевидении, этого добиться трудно.

— Я не согласна с тобой, что все передачи прекрасны. Не все.

— Но соответствуют уровню.

— Не всегда! Ты, Вахтанг, человек от искусства далекий…

— Телевизор работает не для специалистов, а для обыкновенных зрителей, таких, как я, — он ткнул себя пальцем в грудь. — Меня — зрителя — это устраивает.

— А меня не все…

— Комиссию надо было создавать из трех членов, — проворчал Вахтанг.

— Но нас двое, — возразила Катерина Ивановна, — значит, вывод придется сделать такой: есть отдельные передачи, не соответствующие уровню.

— Нет, — запротестовал Вахтанг. — Не согласен. Давай напишем так: не все передачи равноценны… Нужно повысить требовательность. Кстати, какое у тебя мнение о передаче «Как мы отдыхаем?»?

— Мне понравилась.

— Правильно. Очень честно сделана. Давай напишем, что хотелось бы, чтобы все передачи готовились так умно и доходчиво, как эта. И нет никакого идеологического вреда в том, что показали и хорошее и плохое. Есть возможность сравнить, подумать. Хватит на правду глаза закрывать.

— Ну, допустим, очередь в винный магазин я бы снимать не стала. Зачем позориться?

— А что, очереди — секрет? В любом городе они есть!

— Ну и что? В них, между прочим, не одни ханыги стоят.

— Не стоял, не знаю!

— Это потому что у тебя гипертония. А мой мужик два часа простоял, когда у свекра семидесятилетие было.

— Между прочим, у нас курс на трезвость…

— Да ну тебя! Попробуй докажи свекру, что его старичков не коньяком надо угостить, а виноградным соком. Обидятся! Хотя ни он, ни старички больше двух рюмок осилить не могут. Но ведь традиция!

— Теперь мы знаем, до чего эта традиция довела…

— Ох, Вахтанг, и упрям же ты. Как только жена с тобой живет!

— У меня жена армянка. А армянские женщины уважают мужей. А вот как с тобой муж живет, не знаю: куришь и куришь.

Катерина Ивановна рассмеялась.

— Прекрасно живет. И если б я не знала, какой ты хороший человек, обиделась бы. Чего ты к моим привычкам цепляешься? Поехали дальше. Факт привлечения Дмитриевым родственницы в качестве автора. Он не отрицает этого.

— Он-то не отрицает! Но Серова профессиональный драматург, член Союза писателей, уже пять лет сотрудничает с телевидением. При чем тут Дмитриев?

— Но он женат на сестре мужа Серовой. Надо было отказаться от ее услуг.

— Что ж ей, без работы остаться?

— Не спорь, Вахтанг! Факт есть факт. Его не оспоришь. Последнюю передачу он сам лично ей заказал.

— Только шарик со всех сторон шарик, — задумчиво проговорил Вахтанг, — а любой другой предмет можно рассматривать в фас, в профиль, сверху, снизу. И каждый раз он будет выглядеть по-разному.

— И всякий раз это будет один и тот же предмет, — парировала Катерина Ивановна. — Далее. Смирнов не отрицает, что он сказал на собрании: «Не будем заниматься рвачеством». И в протоколе это зафиксировано.

— Он же объяснил нам, что совершенно не думал, что эта фраза оскорбит кого-то.

— Должен был думать. На то он и руководитель. И Зайчикову сказал: «Я вас не держу». Нужно выбирать выражения. Вообще факты грубого неуважительного отношения к подчиненным есть. Я записываю…

Вахтанг молчал.

— Ты чего молчишь?

— Я не буду это подписывать!

— Какой ты все-таки упрямый, Вахтанг. Каждый раз, как сойдемся с тобой, то не работа у нас, а баталия. Ведь факты! Куда от них денешься?

— Это не факт, а донос!

— Не горячись! Дальше. Смирнов и Дмитриев родились в городе Козельске.

— Слушай! — воскликнул Вахтанг. — Ты где родилась?

— В Туле.

— А я в Ереване. А в общем, как в песне, «наш адрес Советский Союз!». Все это, Катерина Ивановна, ерунда. Стыдно говорить обо всем этом. Я вообще считаю, что заявление Ильюшиной и Короедовой яйца выеденного не стоит. Так и надо доложить на бюро райкома партии.

— Можно подумать, что Смирнов и Дмитриев тебя околдовали.

— Дело не в них. Эти дамы если не клевещут на руководство, то оговаривают его. А большая часть коллектива высоко оценивает их работу.

— Между прочим, и в заявлении и в разговоре Ильюшина с Короедовой утверждают, что многие сотрудники не говорят правду, боятся расправы за критику.

— Да перестань ты, Катерина Ивановна! Первый год мы с тобой, что ли, письма да заявления проверяем? Что-то не было такого, чтоб весь коллектив от страха врал. Это они крепостные, что ли? Чего бояться-то?

— Мы не можем с тобой сбрасывать со счета тот факт, что письмо подписано партгрупоргом.

— Вобла она сушеная! Прости мою душу грешную! — проворчал Вахтанг. — У нее на физиономии написано безразличие…

— Ты говори, да не заговаривайся. С какой стати она должна тебе улыбаться?

— Она же женщина!

— Женщина. И серьезная… А положение в редакции не простое. А она, кстати, отвечает за атмосферу в коллективе.

Они еще долго спорили, потом наконец подписали справку, которая, если разобраться, получилась какая-то расплывчатая. И Катерина Ивановна и Вахтанг Гигунц оба были недовольны ею.

Тут надобно открыть один маленький секрет: у Катерины Ивановны было довольно сложное положение: много лет назад она работала с Ириной Васильевной в одной многотиражке и даже дружила. Потом их служебные пути разошлись, и встречались они лишь случайно.

Познакомившись с заявлением и увидев подпись Короедовой, она, пожалуй, несколько растерялась. Потом решила отказаться, сославшись на давнее знакомство с Ириной Васильевной, но побоялась, что сочтут, что приятельские отношения для нее могут оказаться выше принципиальности, что она может ради бывшей подруги покривить душой. А Катерину Ивановну собирались взять инструктором в горком партии, она очень стремилась к этому и не хотела, чтоб в отношении ее возникли какие-либо сомнения.

Но так уж устроен человек: Ирину Короедову она знала давно и только с хорошей стороны. И естественно, что ее слова у Катерины Ивановны вызывали доверие. В принципе она была человеком честным и справедливым, но факты, приведенные в заявлении, можно было толковать и так и эдак.

Решение, к которому пришла комиссия, все-таки очень беспокоило Ильюшину, хотя Короедова была настроена вполне оптимистически.

Галина Петровна решила поговорить с Артемом Ноевым, позондировать почву. Войдя в кабинет, она застала его сидящим на подоконнике и разговаривающим по телефону. Ноев пытался что-то объяснить, но собеседник, видимо, не слушал и бубнил что-то свое. Ноев уже несколько раз вытирал платком вспотевшую лысину.

— Уф! — сказал он, положив наконец трубку. — Один такой зануда сокращает жизнь человека минимум на два часа.

— Что решила комиссия, не знаешь? — спросила Галина Петровна своим ровным голосом.

— Садись, в ногах правды нет, — предложил Ноев и сам сел напротив за стол. — Волнуешься?

— А что мне волноваться? Я считаю себя правой.

— Лично у меня с комиссией разговор был не слишком приятный. Вы перепрыгнули через голову партбюро, выразив тем самым к нам недоверие.

— Неправильно говоришь, — заметила Галина Петровна. — В заявлении ясно написано: Смирнова пригласил Жуков, согласовав кандидатуру с партбюро, то есть с тобой. Что же, значит, наш сигнал надо было к тебе обращать?

— Сигнал! — пробурчал Ноев.

— А что, Жуков недоволен?

— Он мне не докладывал. Между прочим, прежде чем строчить свои заявления, могли бы и посоветоваться.

— Устав не обязывает советоваться.

— Не понимаю, чего ты хочешь?

— Справедливости.

— М-да, — промычал Ноев. — Как Смирнов настроен?

— Ты у него спроси. Откуда я знаю?.. Придирался к Ирине, что не организовала передачу о новом кафе.

— А почему она не организовала?

— Потому что выяснила, что в этом кафе будет подаваться пиво. Зачем же пропагандировать злачные места, если принято решение о всеобщей трезвости.

— Да! — вздохнул Ноев. — С ума сойдешь с вами. Примирились бы, что ли!

— Мы что, дети? «Мири-мири навсегда, кто поссорится — тот свинья!» — Она поднялась и пошла к двери. Очередной шарик был запущен. Она пришла к твердому решению: зубами, ногтями — как угодно выгрызть место заместителя главного редактора.

Едва закрылась за ней дверь, Ноев снял трубку телефона и набрал номер Жукова.

— Виктор Викторович, есть сведения, что у Смирнова опять конфликт с Короедовой. Наверное, надо бы как-то разобраться. Мне поговорить, или сами?

Жуков поморщился: опять! У него даже зубы заныли. Сам того не желая, он понемногу начинал злиться на Смирнова. Жили тихо-спокойно, в мире-дружбе, а теперь сплошные склоки. Если везде перестройка идет с такими страстями, то, может быть, ну ее к ляху, эту перестройку. Он даже жалел, что согласился взять Дмитриева, редакция не готова к его новаторским замахам. Достаточно одного Смирнова, а заместителем надо было сделать Ильюшину. Она баба уравновешенная, людей знает, они прекрасно бы дополняли друг друга.

Жуков вызвал секретаршу, попросил приготовить две чашечки кофе и пригласить к нему Смирнова.

Прежде чем позвонить Алексею Петровичу, Лена набрала номер Ильюшиной.

— Галка, — зашептала она в трубку. — Он вызвал Смирнова и велел кофе подать.

Кофе председатель требовал лишь в крайнем случае, когда предстоял какой-нибудь задушевный и не совсем приятный разговор. Чашечка кофе традиционно являлась позолотой для пилюли, которой Жуков собирался попотчевать своего собеседника.

— Ну что нового, Алексей Петрович? — спросил Жуков, тщательно размешивая в чашке сахар. — Опять конфликт с Короедовой?

— Уже пожаловалась? — спросил Смирнов. — Можно закурить, Виктор Викторович?

— Только откройте форточку.

Смирнов открыл форточку, достал сигареты, повертел пачку и положил на стол. Курить расхотелось.

— Короедова не жаловалась… Но земля, как известно, слухом полнится.

— В сущности, конфликта не было. Открываю газету, вижу заметку об открытии кафе на Шоссейной улице. Спрашиваю Дмитриева: сняли? Не сняли. Почему? Короедова отказалась, говорит, там продают пиво! Вот, говорю, и прекрасно. Был повод поставить вопрос: если мы боремся с пьянством, то зачем такое красивейшее кафе под пивную отдали, когда у нас в городе столовых не хватает? Оказывается, Короедова решила сначала выяснить в горисполкоме, стоит ли так ставить вопрос, может быть, какое-нибудь указание было. И нечего, дескать, пороть горячку, открытие кафе — это не полет в космос. Вызываю Короедову, спрашиваю… — Смирнов вынул из пачки сигарету, закурил. К кофе он так и не притронулся. — Значит, спрашиваю: знает ли она, какие предприятия общественного питания предполагается открыть в этом году и чем там собираются торговать. Говорит — это не наше дело. Наше, говорю. Хорошо, отвечает, сделаем беседу с руководителями городской торговли. Все у нее по старинке. Совершенно не понимает — новое время, наша задача активно вмешиваться в жизнь, помогать, а не только констатировать факты. — Смирнов вздохнул. — Констатировать, Виктор Викторович, конечно, легче. И парад показывать легче. Два прихлопа, три притопа — думать не надо.

— Если вы, Алексей Петрович, — заметил Жуков, — именно так разговаривали с Короедовой, то, я думаю, это показалось ей грубым.

— Я не так с ней разговаривал, Виктор Викторович. Это я вам излагаю так — по-мужски. Я теперь политесу учусь. У своей жены. Она в химчистке работает, которая в городе первое место занимает и славится вежливым обслуживанием.

— Колючий вы какой человек, Алексей Петрович, — покачал головой Жуков. — И Зайчиков приходил на вас жаловаться, говорит, не желаете его передачу смотреть.

— В таком виде она не пойдет. Зайчиков снял концерт в клубе химиков, а в это время у входа была пьяная драка, поножовщина, одного рабочего парня тяжело ранили. Весь город только об этом и говорит. А дружинники, которые должны были за порядком следить, сами напились и тоже в драке участвовали.

— А что тут общего? — нахмурился Жуков.

— Это же один коллектив. Одни поют и пляшут, а другие в это время морды друг другу бьют. Зачем показуху устраивать? Сейчас нужен серьезный разговор о воспитательной работе на химкомбинате.

Жуков молча слушая его, тоскливо думал: «Ох, завела баба порося!»

— Не пора ли по домам? — спросила Ирина Васильевна, заглядывая в кабинет Ильюшиной.

— Еще есть кое-какие дела, — проговорила Галина Петровна. — Дай бог через час освободиться.

— Может, забежишь ко мне вечером? Разговор есть… А тут, по-моему, и стены слушают!

Галина Петровна кивнула. Жили они почти рядом. Только Короедова в доме улучшенного планирования, а Ильюшина в обычном, блочном.

Покормив сына и уложив его спать, Галина Петровна отправилась к Короедовой.

— Муж на рыбалку уехал, — сообщила Ирина Васильевна, — так что мы одни. Проходи в кухню. Я кофейку сварю. У меня и печенье хорошее есть.

Они вошли в уютную, чистую, красиво обставленную кухню — предмет зависти Галины Петровны. Когда еще надеялась выйти замуж за Олега, в своих мечтах она видела себя с ним именно в такой кухне.

Ирина Васильевна быстро сварила кофе, села напротив.

— Может, по глоточку коньячку? — спросила она и достала из шкафа початую бутылку и две крохотные серебряные рюмочки, вызолоченные изнутри. Спиртного Ирина Васильевна не любила, но в «глоточке коньяку» видела своего рода шик.

— Плесни!

— По глоточку! Знаешь за что? Но пасаран!

— То есть?

— Они не пройдут! Сведения из первого источника! У меня есть «Мальборо».

Обе почти не курили, но сейчас затянулись с удовольствием.

— Я все знаю точно, — начала Ирина Васильевна. — Справка в основном подтверждает наше заявление.

— Что значит в основном? — спросила Галина Петровна.

— Серые передачи — частично. Грубость Смирнова, его неумение руководить коллективом, родственные связи — все безусловно. Так что дела складываются неплохо. Еще глоточек?

— Нет, хватит. Голова разболится. Я не люблю коньяк. Откуда ты все это знаешь?

— С Катериной Ивановной мы когда-то вместе работали. И она прекрасно знает, что я слова на ветер зря не бросаю.

— А Козельск?

— От Козельска Смирнов как-то откручивается, но неубедительно. Я думаю, он сгорел. На бюро райкома мы должны стоять как скала. И еще мне стало известно, что Жуков жалеет, что взял Смирнова. Он человек спокойный, и кавалерийские замашки Смирнова ему не по душе.

Ирина Васильевна потушила сигарету и, самодовольно улыбнувшись, посмотрела на Галину Петровну.

Заседание бюро райкома было назначено на 16 часов. Первым вопросом было заявление Ильюшиной и Короедовой.

За длинным столом сидели члены бюро райкома, работники редакции Жуков, Ноев, Катерина Ивановна, Вахтанг Вахтангович.

Короедова и Ильюшина сидели в самом конце стола. Никто рядом с ними не сел, и два пустых стула как бы отъединяли их от всех остальных.

Докладывала Катерина Ивановна Строгова, и картина получалась не очень приглядной: Смирнов грубиян, Дмитриев прожектер.

— В заявлении сообщается о факте привлечения товарищем Дмитриевым в качестве автора родственницу. Факт этот подтвержден. Драматургу Серовой он заказал сценарий.

— Кто вам это сказал? — громко спросил лохматый Новожилов, заведующий отделом молодежных проблем.

— Сказал? Редактор Дымкова, — ответила Катерина Ивановна.

— Позвольте дать справку. Сценарий заказал я, согласовав это с Дмитриевым. Но Серова вот уже пять лет сотрудничает с нами, и привлек ее в свое время я. Так что Дымкова сообщила вам не факты, а слухи. И к сведению уважаемых членов бюро райкома сообщаю: пьесы Аглаи Федоровны Серовой идут на столичной сцене, и мы должны гордиться, что такие авторы сотрудничают с нашим областным телевидением! Кстати, уговорить ее каждый раз бывает нелегко, — заявил Новожилов и сел. Рыжие его вихры торчали победно.

За столом зашептались, а Галина Петровна чуть побледнела: зря она пошла на поводу у этой безмозглой курицы Ирины и согласилась написать в заявлении о Серовой. Ведь прекрасно знала, что не Дмитриев ее привлек.

Катерину Ивановну выступление Новожилова немного сбило с толку.

— Я прошу меня не перебивать, — сказала она, — вопросы, пожалуйста, потом. В заявлении отмечаются идеологические просчеты в передаче «Как мы отдыхаем».

— Просчеты! — воскликнула молодая женщина, с черной косой, по-старинному уложенной вокруг головы, знатная крановщица. — Какие такие просчеты! У нас на стройке только и говорили об этом фильме, даже на собрании обсуждали. Наконец-то телевидение обернулось лицом к нашим проблемам.

— Не перебивайте, товарищ Петренко, — секретарь райкома постучал карандашом о стол. — Вы можете высказаться потом.

— А зачем напраслину лить? — звонко спросила Петренко.

Секретарь покачал головой, чуть улыбнувшись: ох, эта Петренко! Огонь!

Катерина Ивановна совсем смутилась, она вдруг поняла, что, разговаривая с сотрудниками редакции, споря с Вахтангом и докладывая сейчас, находится в плену старой дружбы с Ирой Короедовой. Она уткнулась глазами в справку и стала читать ее, никак не комментируя.

В конце она сказала:

— В заявлении говорилось также, что материалы о работе телевидения, опубликованные областной газетой, организованы Дмитриевым, прежде он там работал собкором. Но подтверждения этому у нас нет.

С места поднялся высокий, полный в золотых очках главный редактор областной газеты.

— А это, товарищи, уж вы меня извините, — начал он. — Это знаете как называется? Клевета, я бы сказал. За это можно и в суд подать. Почему товарищи Ильюшина и Короедова позволяют себе оскорблять газету, орган обкома партии? У нас что — своей головы нет? С чего вы взяли, что газета подчиняется пожеланиям Дмитриева? Кто он такой? Прекрасный журналист, — согласен. Наш бывший собкор. Он бросил нас, и за это я на него сержусь. Однако свой хлеб на телевидении он честно зарабатывает. Лучше стало работать телевидение в последнее время. Я не понимаю, почему мы тратим время на разбор заявления, в котором не факты, а фактики, да еще повернутые не тем боком. А не лучше ли было вызвать в райком коммунистов Ильюшину и Короедову, поговорить по душам и посоветовать не отнимать у людей время? Мы уже час сидим и обсуждаем какую-то ерунду. Оба родились в Козельске, — скажите какое преступление. А мы вот с первым секретарем обкома товарищем Синицыным оба родом из Пачелмского района, Пензенской области. Может, завтра кто-нибудь напишет, что поэтому меня главным редактором назначили? И тоже на бюро это дело разбирать будем? Чушь!

Синицын сел, вынул платок, протер очки. Поднял руку Ежиков, секретарь парткома домостроительного комбината.

— Можно вопрос? К товарищу Ильюшиной.

Сама не понимая почему, Галина Петровна поднялась со стула и встала как школьница, не выучившая урок. Глаза всех сидевших за длинным столом людей устремились на нее. Она опустила ресницы.

— Товарищ Ильюшина! Мы рассматриваем ваше заявление о неудовлетворительной работе главного редактора и его заместителей. Я согласен с товарищем Синицыным, что оперируете вы не фактами, а фактиками. Но ведь все проблемы можно было разрешить силами своей парторганизации. Вы ведь парторг. Почему вы не поговорили с Дмитриевым и Смирновым, не обсудили свои дела на партсобрании, а сразу понесли заявление в райком?

«Если я сейчас скажу, что говорила с ними, оба откажутся. Мне не поверят», — подумала Галина Петровна. И тихо сказала:

— С товарищем Смирновым очень трудно разговаривать.

— Громче! Говорите громче, не слышно, — попросил кто-то.

— С товарищем Смирновым я пыталась разговаривать. Но мы не поняли друг друга. А собрание… многие боятся критиковать начальство. Говорят только в коридорах.

— А вы с Короедовой не побоялись? — громко спросила Петренко и почему-то засмеялась.

«Чего они веселятся?» — зло подумала Галина Петровна.

— Не понял вас, — проговорил Ежиков. — Что же у вас за коммунисты, которые слово боятся сказать? И что же вы за парторг, у которого такие коммунисты? И к вам вопрос, товарищ Смирнов. Почему вы не нашли общего языка с товарищем Ильюшиной?

Смирнов хмуро посмотрел на Галину Петровну, ему почему-то вдруг стало жаль ее и не захотелось уличать ее во лжи. Все-таки она женщина.

— Если есть в редакции люди, которые недовольны моей работой, — сказал он, — то, наверное, я в чем-то не прав. Но я действительно не понимаю, почему Галина Петровна не поставила этот вопрос на партийном собрании.

Ежиков покачал головой.

— Не очень мне все это нравится. Обсуждаем какие-то надуманные проблемы. Практически ничего из того, что написано в заявлении, не подтверждается. Парторг повела себя неправильно. Пузыри-то мыльные. Я предлагаю товарищу Ильюшиной объявить выговор, а товарищу Смирнову строго указать.

Вскочила Короедова.

— Я не понимаю, товарищи, что здесь происходит, — заявила она. Тон у нее был, как обычно, поучительный. — Что здесь обсуждается? Заявление коммунистов, честно пытающихся вскрыть недостатки в работе, или обсуждают коммунистов, которые поставили этот вопрос. Все перевернули кверху ногами. И знаете, это мне напоминает недавние времена, когда правду пытались замолчать, скрыть! Теперь, однако, время другое.

И Ирина Васильевна стала произносить столь милые ее сердцу слова «ускорение», «перестройка», «решения», «съезд», «правда».

Кончив, она села и самодовольно оглядела сидевших за столом. Речь ее была до того правильной, до того в духе времени, что произвела впечатление.

Все молчали. И тут встал Сергей Дмитриев. Длинный, худой, нескладный, в набок сбитом галстуке. Он улыбнулся мягко, чуть беспомощно.

— Когда я впервые услышал на собрании выступление Ирины Васильевны Короедовой, я подумал: какой толковый и понимающий человек. А когда мы столкнулись в работе, выяснилось, что мы не можем найти общего языка. Потому что в понятии Ирины Васильевны слова и дела существуют совершенно отдельно, независимо друг от друга.

Десять лет я проработал в газете: чего только не повидал за это время! Встречал людей, которых преследовали и обижали, и тех, кто сам преследовал и обижал. И никогда не думал, что сам окажусь в роли человека, на которого будут писать заявления. Почему мы не находим общего языка с Короедовой — я и Смирнов? А очень просто — мы думаем по-разному. Для нее перестройка это модное сегодня слово, для меня — дело. Я считаю, что надо сделать так, а она объясняет, что знает все лучше меня. Если я с чем-то не согласен, она задает вопрос: «Ну и что?» Сдвинуть с места ее невозможно. Я понимаю, не очень приятно, когда твой начальник намного моложе тебя.

— Я не стремлюсь в ваше кресло, — бросила краснея Ирина Васильевна.

— Ой ли, Ирина Васильевна! — вдруг проговорил Виктор Викторович Жуков.

— Не сбивайте же меня, пожалуйста, — попросил Дмитриев. — По большому счету Ирина Васильевна человек абсолютно равнодушный к делу. Мне интересно работать на телевидении, я вижу его возможности. Ищу новые повороты, новые подходы. Но каждое начинание заканчивается вдохновенной речью Короедовой, и она забрасывает камнями все, что я и мои товарищи делаем или пытаемся делать. Я живу с каким-то странным ощущением, что со мной сводятся какие-то счеты. В чем только меня не обвиняют. Можно подумать, что я жулик какой-то. Если б я имел право, я б уволил Короедову, чтоб не мешала работать. И за Ильюшину как партгрупорга я бы голос не отдал, так как доверие к ней потерял. Но уволить Короедову я не могу, поэтому уйду сам. И не примите это как проявление трусости. Просто не хочу терять к себе уважение. Я хочу работать, а не защищаться.

Короедова толкнула локтем Галину Петровну и подмигнула ей: мол, видишь, наша берет.

Секретарь райкома постучал карандашом и спросил негромко:

— Не слишком ли, Сергей Алексеевич?

— Нет, Степан Степанович.

— Это не решение вопроса. Вы коммунисты и должны уметь находить общий язык друг с другом. Давно вам надо собраться и поговорить откровенно. Существует партийная дисциплина, с телевидения вас никто не отпустит, а товарищу Короедовой следует принять во внимание, что с распоряжением и мнением руководства надо считаться.

Дмитриев рисовал на листе бумаги кружочки, и выражение лица у него было непримиримое.

— Мне кажется также, что товарищ Ильюшина вела себя неправильно. Меня крайне удивляет ее непринципиальность… Значит, есть предложение коммунистам редакции самим на своем собрании разобраться в создавшейся ситуации. Ну а что касается заявления, то мне кажется, что рассмотрение его — пустая трата времени. Никакие криминалы в отношении товарищей Смирнова и Дмитриева не подтверждаются. — Он помолчал. — Здесь было предложение объявить товарищу Ильюшиной выговор за беспринципность. Кто за? Единогласно. И строго указать товарищу Смирнову. Кто за это предложение? Кто против? Так, против меньшинство.

Галина Петровна первая выбежала из зала заседаний. Короедова догнала ее лишь в раздевалке.

— Что ты разволновалась? — сказала она. — Подумаешь, выговор! Через полгода снимут. А Дмитриев уйдет, и тебя назначат на его место. Мне, конечно, уже поздно, — великодушно добавила она. А про себя думала, что песня Ильюшиной, конечно, спета. А что касается ее, Ирины Васильевны, то еще посмотрим, кто кого. Упорства ей не занимать. Варягов Жуков больше приглашать не будет, — в этом она была убеждена.

— Может, сбросимся на такси? — предложила Ирина Васильевна.

Галина Петровна мрачно посмотрела на нее. Если кого и ненавидела она в данный момент больше всех, то это была Короедова. Надо же было связаться с этой дурищей. «Ну нет, — подумала Галина Петровна. — Рано ты меня хоронишь, голубушка. Ты еще у меня попляшешь за то, что втравила в эту историю». И тут, увидев выходившего из подъезда Смирнова, крикнула:

— Алексей Петрович! Мы решили скинуться на такси. Ведь нам по пути. Поедемте вместе…

ПРОИСШЕСТВИЕ

Платье, а точнее, полотняный костюм, отделанный вологодскими кружевами, придумала для Евгении Дорофеевны ее молодая пациентка, художница из Еревана Роксана Алабян. Она придумала его, узнав, что доктору Орешниковой предстоит выступать на научной конференции онкологов с сообщением о разработанной ею методике лечения. Роксана преклонялась перед Евгенией Дорофеевной за то, что она поставила ее на ноги, не знала, как отблагодарить. Но Орешникова категорически не принимала подарков, отказывалась даже от такой малости, как южные фрукты, которыми заваливали художницу ереванские родственники. И вдруг, незадолго до выписки Роксаны из клиники, Орешникова мимоходом сказала, что собирается к конференции купить или сшить новый костюм.

— Это очень важное событие для меня, Роксаночка, — сказала Евгения Дорофеевна. — Я хочу выглядеть красиво.

И Роксану осенило — она придумает фасон! Уж этот-то дар Евгения Дорофеевна не откажется принять.

В ту ночь она долго лежала без сна, размышляя, во что она одела Орешникову, если б ей пришлось писать ее портрет. Она подбирала краски, которые гармонировали бы с чуть смуглым лицом Орешниковой, пепельными, кое-где седеющими волосами. Евгении Дорофеевне было сорок лет, и ровно на сорок она и выглядела. «Платье должно молодить, — рассуждала Роксана, — значит, нужно немножко кружев». И, засыпая, она знала, из чего надо шить платье — полотно и вологодские кружева.

Утром во время обхода она вручила рисунок костюма Евгении Дорофеевне.

Евгения Дорофеевна ахнула:

— Какая прелесть!

— Нравится?

— Еще бы.

— Тогда так, — деловито заговорила Роксана. — Если у вас нет хорошего портного, я вас рекомендую.

— Ну, Роксана, — запротестовала Евгения Дорофеевна. — Это неудобно. Вы моя пациентка.

— Какие глупости! Не я же шить буду! Вот телефон, спросите Лейлу Зурабовну. Это моя бывшая соседка, мы раньше жили в одном доме в Ереване. Она переехала сюда к дочери. Шьет прекрасно, правда, берет недешево.

— Ну хорошо, спасибо, Роксана, — нерешительно ответила Евгения Дорофеевна, но бумажку с телефоном опустила в карман халата.

Однако, прежде чем позвонить портнихе, Орешникова некоторое время колебалась: вологодские кружева стоили дороговато. Но решилась — ведь в ее одинокой жизни не так уж много радостей.

Надо сказать, что выступление на конференции для Евгении Дорофеевны стало событием очень важным. Подводился итог десятилетней работы и борьбы за эту работу, потому что у нее были не только единомышленники, но и не признававшие тот путь, который она нащупала в лечении коварной болезни, хотя это был лишь один из путей, и отнюдь не единственный. И в этой связи ее доклад (пусть не доклад, а сообщение) был для Орешниковой ее победой, ее праздником.

Лейла Зурабовна действительно оказалась большой мастерицей, такие встречаются, увы, все меньше и меньше. Она сотворила шедевр, и всего за три дня. Правда, услышав, сколько будет стоить шитье, Евгения Дорофеевна испытала некоторое потрясение, но потом махнула рукой: «А, в конце концов живем только один раз».

Примеряя костюм, Лейла Зурабовна говорила:

— Я никогда не беру двух заказов одновременно. В моем доме лежит только один отрез — тот, над которым я работаю. Я не ателье, у меня индивидуальный пошив. Пока я не изготовлю одну вещь, о другой я и думать не желаю. В жизни нельзя разбрасываться ни в чем. Поверьте мне, старой женщине.

И Евгения Дорофеевна подумала, что в словах Лейлы есть большой смысл.

Вернувшись от портнихи, Евгения Дорофеевна снова примерила костюм и в задумчивости встала перед трюмо. Она представила, как на конференции председатель предоставит ей слово и доктор Орешникова, кандидат медицинских наук, пойдет через зал к трибуне и произнесет свое сообщение. Она глядела в зеркало, но видела не себя, видела своих больных, которых вырывала из рук смерти и ставила на ноги: семидесятилетнюю Анну Егоровну, первую свою пациентку; бухгалтера Крячко, его привезли на носилках, уже и ходить не мог, а сейчас снова работает; артистку Стенину, которую часто видит по телевидению. Больные Орешниковой были специфическими больными, не всех удавалось вылечить сразу и до конца. Иным приходилось возвращаться в клинику вновь и вновь, как они говорили, «на ремонт». Но все они верили в ее лучевую терапию, в нее, доктора Орешникову. А ее жизнь целиком заключалась в работе, в больных, потому что иных занятий у нее не было. Родители давно умерли, замуж не вышла…

Дверь приотворилась, и появился очень толстый полосатый кот.

— Ах, Мусик, — засмеялась Евгения Дорофеевна. — Добрый вечер!

Кот тихо муркнул, потерся о ее ноги и не оглядываясь последовал на кухню, помахивая, как опахалом, хвостом, уверенный, что хозяйка пойдет за ним следом.

— Обождешь, — сказала Евгения Дорофеевна. — Дай переодеться.

Кот, словно поняв, оглянулся и сел в ожидании.

Евгения Дорофеевна сняла костюм, надела спортивные брюки и блузку, открыла холодильник, достала рыбу. Нарезала, положила в кастрюлю, налила воду, поставила на газ. Рыбу надлежало сварить, сырую Мусик не любил.

— А где Катя? — спросила Евгения Дорофеевна.

— Мр-р, — ответил кот. На все ее вопросы он отвечал коротеньким «мр-р», но Евгения Дорофеевна воображала, что она понимает оттенки этих «мр-р».

Рыба сварилась, Евгения Дорофеевна быстро остудила кастрюлю под струей холодной воды, выложила в две миски.

И тут пришла кошка Катя, огненно-рыжая, как лиса.

Мусик с Катей и были семьей Евгении Дорофеевны, как ни печально это сознавать. Лет десять назад нашла она на лестнице двух брошенных котят, принесла домой, да так и прижились они у нее. Вечером, усевшись у телевизора в старое отцовское кресло, Евгения Дорофеевна поглядывала на свернувшихся у ее ног животных и с грустью думала, что, если б в юности ей сказали, что со временем превратится она в типичную старую деву, обладательницу двух кошек, ни за что бы не поверила. Однако факт налицо: одинокая дама с кошками…

Евгения Дорофеевна уже собиралась лечь в постель, когда позвонила Ирина Вербицкая, подруга еще со студенческих лет в мединституте.

— Ты что так поздно? — сердито спросила Евгения Дорофеевна.

— Поздно? — удивилась Ирина. — Да еще десяти нет.

— Мне завтра в половине восьмого надо быть в клинике.

— Я на минутку. Пойдем завтра на Ленинградский балет? Тряхнем стариной?

— А билеты? — спросила Евгения Дорофеевна.

— Говорят, перед началом можно купить. Надо к пяти подойти к кассе. Или, может, на руках…

В молодости подруги были большими поклонницами балета.

— Ну что ж! — сказала Евгения Дорофеевна. — Заодно обновлю костюм. Сегодня получила. Просто бесподобно.

— С кружевами?

— Ага. Ты завтра во сколько освободишься?

— К пяти могу быть у кассы.

— Идет, — сказала Евгения Дорофеевна. — Я тоже буду. Завтра я кончу в три и успею забежать домой переодеться.

— Ну тогда спокойной ночи, Женя! До завтра.

Евгения Дорофеевна была рада предложению подруги — в последнее время в театр удавалось попасть не так уж часто.

Однако в три часа Орешниковой освободиться не удалось — прибыл новый больной, большой добродушный латыш.

— Как вы себя чувствуете, Ян Карлович? — спросила Евгения Дорофеевна, просмотрев анализы.

— А неплохо, — ответил он с сильным акцентом, — вот только на голове шишка выскочила. Жена говорит, это плохо. И доктора в Москву послали.

Жена сидела рядом, испуганно глядела на Орешникову.

— Ну-ка покажите! — она ощупала шишку легкими пальцами. — Так. Ну ничего, будем лечить. У вас есть где остановиться? — обратилась Орешникова к жене больного. Она всегда задавала этот вопрос родственникам, потому что случалось, что в Москве у них не было ни родных, ни знакомых и они ночевали на вокзале. В таких случаях Евгения Дорофеевна приглашала их с себе. Это было не очень удобно для нее, но не могла она позволить себе оставлять человека без крова.

— Спасибо, спасибо, — закивала женщина. — У нас в Москве есть племянник…

Орешникова почти бежала к станции метро — она опаздывала, — и думала, что лечение надо начинать незамедлительно: время почти упущено. И все же надо успеть, еще не все потеряно. Несколько подобных опухолей ей уже удалось вылечить. «Хорошо, что аппаратура сейчас в полном порядке».

Быстро переодевшись, у дома поймала такси, и ровно в пять они встретились с Ириной Вербицкой у входа в концертный зал «Россия». Как все занятые люди, эти женщины умели ценить время и отличались точностью.

Всего два человека стояли у кассы, которая была еще закрыта. Но вскоре за ними зазмеилась очередь.

Подруги виделись редко, больше общались по телефону, совместное ожидание в очереди было для них возможностью поболтать.

— Как костюм? — шепотом спросила Евгения Дорофеевна. — Нравится?

— Чудо! — так же шепотом ответила Ирина Ивановна. — Дорого?

— Не спрашивай. В жизни у меня таких нарядов не водилось.

— Тебе потрясающе идет, — сказала Ирина Ивановна. — И очки новые.

— Весной была в ГДР, половину командировочных денег вбухала.

— Очки — часть туалета…

— Как у тебя? Что ребята?

— Они с мамой в пансионате, довольны…

— А Петр?

Вербицкая поморщилась.

— Ну что Петр! Петр не меняется. Придет с работы, поест и в телевизор уткнется. Мама его зовет «жилец». Жилец он и есть. Ни с детьми не займется, ни мне не поможет. А я кручусь как юла. Сейчас вот уехали, хоть какая-то передышка. Мама уже старенькая, устает быстро.

— Ты б поговорила с ним.

— Пустое. Тысячу раз говорила. Он, видите ли, устает на работе. А я не устаю, я на прогулку хожу, а не у операционного стола по несколько часов стою…

— Не шуми, тише, — шепотком сказала Евгения Дорофеевна.

Вербицкая засмеялась:

— Как влезу на своего конька — Петьку ругать, — все забываю. Нет, в самом деле, у него, видите ли, мартеновский цех. Подумаешь! Да видела я этот мартеновский цех в кино. Да и не у печи он жарится, а начальник, в кабинете весь день проводит, в кресле мягком. Ой, да ладно! Не пьет, и то хорошо. И бабами вроде не интересуется. Да и у детей хоть какой-то отец есть. — Подумав, Ирина Ивановна, видимо, сжалилась над своим Петром и шепнула: — В общем, зря я жалуюсь, все они теперь такие.

— Все равно я завидую тебе, — тихо заметила Евгения Дорофеевна. — Так ужасно быть одной. Приду домой и с кошками разговариваю. А от них чего? «Мр-р» да «мр-р»… А мне кажется, они меня понимают и я их «мр-р» вроде понимаю.

— Брось! Кошки — это прелесть. У меня твой котенок Барсик живет, от него одна радость… А ты сама себе хозяйка, никому ничего не должна и не обязана.

Евгения Дорофеевна усмехнулась, услышав эти слова, вспомнила застенчивого латыша Яна Карловича. Как же не должна! Еще как должна! Тому же Яну Карловичу ни много ни мало — жизнь спасти!

— Одиночество — это прекрасно, — продолжала шептать Ирина Ивановна. — Знаешь, я вот сегодня как птаха! Одна — Петька в командировке…

— Не болтай! — тихо сказала Евгения Дорофеевна. — Это ты на один день птаха! А если изо дня в день одна — волком взвоешь. Кстати, мне сегодня звонил Лев Басаргин.

— Приехал! — ядовито заметила Ирина Ивановна. — И ты, конечно, завтра помчишься к нему на свидание.

— Я бы и сегодня помчалась, да мы уж сговорились пойти с тобой в театр.

— Не понимаю я тебя, Женя! Раз в год заскочит в Москву проездом, а потом уедет, и ни строчки. Ну как ты можешь терпеть такое к себе отношение?

— Во-первых, он пишет. С каждым праздником поздравляет!

— Ах, скажите, какое внимание.

— Да! Внимание. За восемь лет не было ни одного праздника, с которым он бы меня не поздравил. И потом, он сразу сказал, что писем писать не любит и не умеет.

— И как ты терпишь? — вздохнула Ирина Ивановна.

— Замолчи. Тебе не понять… Пусть хоть раз в году, но у меня праздник, я чувствую себя любимой, женщиной…

— Иллюзия! Не люблю я твоего Басаргина!

— Много ты понимаешь… Смотри, кажется, кассу открыли, — заметила Орешникова. — Товарищ, встаньте в очередь. Молодой человек, я к вам обращаюсь, вы же здесь не стояли…

Высокий парень в потертой вельветовой куртке оглянулся и посмотрел на Евгению Дорофеевну так, как смотрят на червяка, обнаруженного в чашке с компотом. Долгие мгновения он так смотрел на нее, потом сказал негромко, но внятно:

— Закрой пасть, тетка!

Архипов побрился, принял душ, вытерся жестким крахмальным полотенцем. Только такие он любил. Лидия Алексеевна, если честно говорить, умаялась таскать их в стирку и обратно. Но Архипов злился, если утром в ванной комнате не лежало на табуретке чистое, только что из прачечной полотенце. Лидия Алексеевна любила свой дом, своего красивого сорокадвухлетнего мужа, поэтому никогда не пеняла ему на его прихоти, которых, кстати сказать, было немного. Да и прачечная находилась недалеко, за углом дома. Конечно, когда идешь с работы, а руки оттягивает сумка с продуктами, тащить еще тяжелый пакет с бельем не бог весть какое удовольствие. А что делать? Кому-то надо везти домашний воз.

Приглаживая еще густые вьющиеся волосы, Архипов вошел в кухню, сел за стол, придвинул к себе тарелку с кашей. У него была небольшая язва желудка, нажитая на нервной работе главного инженера авторемонтной мастерской, и врач рекомендовал ему ежедневно есть натощак овсянку. Сначала Архипов не представлял себе, как можно питаться такой гадостью. Потом привык, даже полюбил.

— Эх, кашка-кашечка, кашечка-малашечка, — весело проговорил он и начал есть.

— Не знаю, что делать, — пожаловалась Лидия Алексеевна. — Сегодня последний геркулес сварила, больше нет. И в магазинах пропал. Придется тебе, Сереженька, на манную переходить.

— Никогда, — засмеялся Архипов. — Вернусь к грубой мужской пище. Будешь мне люля-кебаб жарить.

Лидия Алексеевна, уже причесанная, подкрашенная и одетая в платье (только передник снять, и сразу можно было бежать на работу), быстро доделывала последние утренние домашние дела.

— Кстати, где отпрыск? — спросил Архипов. — У него же сегодня экзамен.

— В двенадцать, Сережа, в двенадцать. Он чуть не до утра сидел. Будем уходить — разбудим. — Лидия Алексеевна погасила газ под сковородкой, на которой жарилась, фырча, свинина.

— Эх, молодежь! Мы, бывало, в его время вообще не ложились. Ночь прозубрим и сразу на экзамены.

— Другое время, Сереженька. Сейчас у детей организм слабее, чем у нас был, — Лидия Алексеевна быстро, тонко, как любит сын, резала хлеб, потом сложила ломтики в соломенную вьетнамскую корзинку, накрыла вышитой салфеткой. — Перед экзаменом обязательно надо поспать.

— Поспать! — хмыкнул Архипов. — А если завалится? Ему через неделю восемнадцать стукнет, сразу в армию возьмут.

— Слышать об этом не могу, Сережа. Он сдаст. Я уверена. Физику он хорошо знает, целый год занимался.

— Он и в прошлом году прекрасно знал. И с репетитором занимался, а провалился.

— Ну что ты говоришь, Сереженька! Илья гораздо серьезнее в последнее время стал. И потом, он все-таки целый год работал в институте лаборантом. Там его все же знают, и это совсем другое дело. — Лидия Алексеевна достала из буфета несколько бананов, положила на стол.

— Дала бы бананчик, — попросил Архипов.

— Сереженька, ну что ты, маленький? Это Илье. Ему витамины сейчас нужны. Я полтора часа за ними стояла. Два кило взяла — дорогие все-таки.

— Да ладно, обойдусь без банана. Сама-то сядь, хоть чашку кофе выпей, есть еще время.

— Успею, в крайнем случае на работе выпью. Тебе налить?

— И мне, и себе. Ну прошу тебя, Лидуша!

— Хорошо, хорошо, Сереженька, — она села напротив мужа, сняла с кофейника грелку в виде веселого зайца, разлила ароматную жидкость по чашкам, снова накрыла кофейник зайцем.

— Между прочим, Сереженька, есть новость, — лукаво улыбаясь, сказала она мужу.

— И что же за новость? — он тоже улыбнулся.

Они сидели в очень чистенькой, современной и красиво обставленной кухне, сорокадвухлетние, но еще не старые, оба хорошо сохранившиеся, не утратившие за двадцать лет супружеской жизни нежности и любви друг к другу.

— И что за новость? — снова спросил Архипов.

— Путевку в пансионат на Пицунду нам достали.

— Поздравляю! А если Илья провалится?

Лидия Алексеевна сердито поджала губы.

— Во-первых, перестань каркать, Сережа. Провалится — провалится. Ничего он не провалится. Путевки две — каждая на двадцать четыре дня. На первые двенадцать дней поедет с тобой Илья. Тридцатого августа он вернется, я провожу его в институт и сразу же прилечу к тебе на оставшиеся дни.

— А если провалится? — вдруг заупрямился Архипов. С ним случалось это иногда, вот такое непонятное упрямство.

— А если провалится, Сереженька, то вы в Пицунде пробудете оба срока. Должен же ребенок отдохнуть после такого тяжелого года, после таких трудных экзаменов, перед службой в армии. Должен, я спрашиваю? — крикнула Лидия Алексеевна, в голосе ее зазвучали слезы, и она хлопнула маленькой ладошкой об стол.

— Ну ты даешь, — обескураженно сказал Архипов. — А сама-то отдыхать не собираешься?

— Я отдохну без вас здесь. Да! — вызывающе сказала Лидия Алексеевна.

Архипов не понимал, что нервы у нее напряжены до предела. Он не переживал так трагически прошлогодний провал сына при поступлении в институт, он не видел ничего страшного в том, что сыну придется послужить в армии. Но он никогда не говорил об этом Лидии Алексеевне, потому что понимал, видел, что она его точку зрения разделять никак не может. Впрочем, отцы и матери очень по-разному относятся к детям, даже любя их одинаково.

— Опаздываем! Ах! — вскрикнула Лидия Алексеевна, глянув на стенные часы. — Сережа, буди скорее Илюшу!

Она торопливо сняла фартук, глянула в зеркало, чуть вспушила волосы.

— Илья, — крикнула она. — Встаешь? Завтрак на плите. Поешь как следует. И позвони! Слышишь? Газ проверь, уходя! Ни пуха ни пера.

— К черту! — услышала она голос сына и улыбнулась: «Басище какой! Совсем взрослый сын!» А вслух сказала:

— Поторопись, Сереженька! Опоздаем!

Убеждая мужа, что сын в этом году непременно поступит в институт, Лидия Алексеевна была уверена в этом. Репетиторы, которых она нашла для сына, были асы, лучшие из лучших. Только круглый дурак мог провалиться, занимаясь с такими преподавателями. Кроме того, зная, что в случае провала в институт от армии не отвертеться, Илья и сам приложил некоторые усилия, чтобы получше освоить науки, которые ему вдалбливали в голову. Потому и просидел он сегодня ночь, повторяя задачки.

До сих пор Илье не приходилось бороться за свое существование. Все проблемы легко и просто, как ему казалось, решались матерью. Нагрубил, получил двойку, прогулял школу — мать быстро все утрясала, и все шло как прежде. Он и не вспоминал об этих пустяках, так как ни крови, ни нервов они ему не портили. Это мама уламывала непримиримую англичанку не выводить двойку в четвертой четверти, и без всяких усилий со стороны Ильи появлялась тройка, а то и четверка… Ну поколотил во дворе какого-то мальца, мама побежала к родительнице, уплакала, упросила не поднимать скандала, не ходить к директору школы с жалобой на Илью.

Вошли в моду джинсы — мама добывала джинсы, пришла пора пристрастия к магнитофонам, и мама упросила брата, члена-корреспондента, привезти Илье из Японии магнитофон. Все это были (если считать каждый случай сам по себе) пустяки. Но из многих маленьких пустяков начал формироваться характер человека, приспособленного главным образом к потребительству. Это отнюдь не значило, что из Ильи непременно должен вырасти потребитель с большой буквы. Отнюдь нет, но безграничная любовь родителей приучила его получать все, что ему хочется. Создавая материальное довольство для сына, ни отец, ни тем более мать не подумали о том, что для преуспевания в жизни человеку как воздух нужны воля и выдержка. А вот выдержкой Илья не обладал совсем.

Сегодняшний день был счастливым. На экзамене по физике Илья получил пять, совсем вроде бы без труда, и теперь, сообщив об этом по телефону матери, он звонил Тане Дергачевой, в которую был влюблен. Но у Тани кроме Ильи была еще куча поклонников и ветер в голове. Она могла назначить свидание и не прийти или прийти с компанией друзей и испортить тем самым вечер своего воздыхателя. Скорее всего, Тане никто особенно не нравился и она забавлялась властью над влюбленными в нее юнцами.

Однако в тот час, когда Илья дозвонился до Тани, она была в добром расположении духа.

— Я поздравляю тебя, — сказала Таня. — Я, представь, даже подброшу в воздух свой чепчик, так я рада за тебя.

— А раз рада, давай встретимся.

— Не знаю. Я сегодня настроилась пойти в театр…

— С кем? — ревниво спросил Илья.

— Не знаю… Просто настроилась. Приехал Ленинградский балет. Я его еще не видела.

— Так пойдем. Я приглашаю тебя!

— Да? А билеты?

— Во сколько встретимся?

— Ты уверен, что достанешь билеты? Мне не хочется зря тратить время.

— О чем ты говоришь, Таня, — решительно сказал Илья. — Без четверти семь жду у входа. Идет?

— Ну хорошо, — не очень уверенно ответила Таня.

— Пожалуйста, только не обманывай. Ладно, Танечка? — в голосе Ильи послышалась мольба.

— Хорошо! — засмеялась Таня. — Приду! Только ты не подведи с билетами.

Счастливый Илья повесил трубку на рычаг. И тут же стал набирать номер телефона матери, чтоб она добыла ему эти билеты. Сначала было долго занято, а потом ему ответили, что Лидия Алексеевна уехала куда-то на совещание и будет только завтра. «Черт», — выругался Илья. Без матери он даже не представлял себе, где взять билеты. Побежал домой, достал записную книжку, стал обзванивать друзей и знакомых, но никто ничем помочь ему не мог, потому что особых театралов в его кругу не было. Время неумолимо приближалось к вечеру. Совсем отчаявшись, позвонил тетке, жене брата Лидии Алексеевны. Тетка, он знал, недолюбливала всю их семью, считая, что Лидия Алексеевна неправильно воспитывает Илью, и старалась, чтоб ее сын Алеша, этакий заумный вундеркинд в очках, ничего общего с Ильей не имел. Но на тетку была последняя надежда.

— Здравствуйте, тетя Галя, — вежливо сказал Илья.

— Здравствуй, как сдаешь?

— Сегодня получил пятерку.

— Делаешь успехи. Как родители?

— Все нормально. Тетя Галя, я не знаю, что делать. Мамы нет, а мне позарез нужны на сегодня билеты на Ленинградский балет. Ведь вы театралка, может, поможете мне?

— Без мамы ни шагу, — усмехнулась Галина Николаевна. — Тебе ведь через неделю восемнадцать стукнет. А просто в кассе купить ты не пробовал?

— В кассе? — такая простая мысль Илье и в голову не приходила. — А разве там могут быть билеты?

— Думаю, что да. Подойди пораньше. В крайнем случае на руках непременно купишь. Ну, может быть, чуть дороже.

— Спасибо.

Было уже около шести, и Илья, выскочив из дома, поймал такси, помчался к театру. Войдя в кассовый зал, он увидел довольно большую очередь. Значит, подумал он, билеты есть. А если есть билеты в кассе, будут и у него. В очереди стоять он не собирался. Занял на всякий случай за каким-то толстяком, судя по виду, командировочным дядькой, и стал пробираться к кассе.

Там стояло несколько женщин, аккуратно затылок в затылок. Второй была маленькая щупленькая старушка в шляпе с бархатным цветком. Держа в руке две пятерки, Илья нагнулся к ней и прошептал на ухо очень просительно: «Возьмите мне, пожалуйста, два билета». Старушка, испуганно вздрогнув, подняла на него глаза. Она хотела отказать ему, но, увидев решительное лицо Ильи, чуть отодвинулась от кассы, как бы пропуская Илью. Он уже почти втиснулся в пространство, образовавшееся между старушкой и впереди стоявшей девушкой, как услышал строгий голос:

— Молодой человек, я к вам обращаюсь, вы здесь не стояли.

Илья оглянулся на очередь, все стояли с непроницаемо закрытыми лицами. Он понял, что бойцов здесь нет, все, кроме этой очкастой тетки со стальным взглядом, промолчали. А таких интеллигенток он знал, как укрощать, — грубостью. Грубость ошеломляла их и сразу делала беззащитными. Он посмотрел на нее как на червяка и сказал отчетливо: «Заткни пасть, тетка!» Это был испытанный метод так называемого «трамвайного хама». Действовал он безотказно. Но на этот раз метод не сработал. Женщина не онемела от негодования, она даже не задышала тяжело от гнева, а придвинулась к Илье и сказала спокойно:

— Я не позволю вам взять билеты без очереди. Станьте в очередь…

Старушка купила билеты и отошла. Теперь у кассы друг против друга стояли двое: доктор Орешникова и Илья.

Илья понял, что она не отступится. Злость охватила его — из-за этой старухи Таня разозлится и не захочет больше его видеть, а кто она такая, эта тетка, чтоб помешать ему сделать то, что он хочет и что ему нужно. Илья резко повернулся, одной рукой сунул деньги в окошечко кассы, а другой не глядя сильно толкнул Орешникову, но, не соразмерив силы удара, попал ей ребром ладони в лицо. Орешникова коротко вскрикнула, очки треснули, упали, из носа хлынула кровь, и алые пятна забрызгали вологодское кружево.

Кто-то в очереди закричал, Илья оглянулся и хотел побыстрее выбраться из этой зашумевшей и вдруг ожившей толпы и убежать, но не мог Чьи-то руки вцепились в него, хватали за полы куртки, плечи. И вот уже стоял перед ним молоденький милиционер. Бежать было некуда.

— И это в театре! — услышал он вдруг тихий голос старушки с бархатным цветком. — Ударить женщину! Хулиган!

Ирина Ивановна утирала платком кровь с лица подруги.

— Ничего, ничего, Женя! Осколки от стекла в глаз не попали?

— Нет, кажется, нет, — сказала Евгения Дорофеевна, плача не от боли, а от обиды и унижения.

— Пройдемте в отделение, — твердо сказал милиционер. — Пострадавшая, вам вызвать «скорую помощь», или вы сами сможете дойти?

— Нет, нет. Мне не надо «скорую помощь». Только я плохо вижу. Очки вдребезги, Ира? Вдребезги?

— Стекла да, а оправу, наверное, можно починить. Я подобрала ее…

Когда Евгения Дорофеевна сказала Басаргину, что встретиться с ним сегодня не сможет, потому что обещала Ирине пойти в театр, он расстроился, но не обиделся. Действительно, сваливается человек без всякого предупреждения, и пожалуйста, ломай для него свои планы. Басаргин понимал, что у Жени Орешниковой своя жизнь, которая не останавливалась за эти восемь лет, что живут они в разных городах. И потом он всегда чувствовал свою вину перед Женей.

Они познакомились лет десять назад. Басаргин был уже женат, и сыну шел пятый год. В Женю он влюбился с первого взгляда и потерял голову. Надо заметить, что потеря голов была взаимной. У Жени это была первая любовь, так случилось, что за тридцать лет у нее вообще ни увлечений, ни романов не было. Она училась, потом работала, ухаживала за парализованной матерью и времени на личную жизнь совсем не имела. С Басаргиным она познакомилась вскоре после смерти родителей — они умерли в один год.

Женя встречалась с Басаргиным, совершенно не задумываясь о том, что он женат, и о том, чем все это может кончиться. А кончилось это грандиозным скандалом в семье Басаргина, когда его жена случайно, как это водится, узнала о существовании Орешниковой. Случилось это не сразу, а через год-полтора после их знакомства. Столь долгая слепота жены Басаргина объясняется тем, что он был летчиком гражданской авиации, командиром корабля на специальных рейсах, поэтому мог лгать жене, что находится вне Москвы сколько угодно. Проверить его было не просто.

Когда тайное стало явным, Басаргин струсил. Впрочем, справедливости ради следует сказать, что в первый момент он решил уйти к Орешниковой. Но когда жена пригрозила, что сына он больше не увидит и, кроме того, что она обратится в партийную организацию его и Евгении Дорофеевны и все там расскажет, Басаргин дал слово, что расстанется с Орешниковой. Главную роль сыграла здесь любовь к сыну. Сам он вырос без отца и в детстве много страдал из-за этого.

Жена Басаргина была неглупая женщина, она цепко держалась за семью, но, хорошо зная характер мужа, понимала, что, останься они жить в Москве, слово свое он не сдержит. И она поставила условие: Басаргин должен перейти на службу в полярную авиацию. Родом она была из Полтавы, и лично ее к Москве ничто не привязывало.

Басаргин подчинился. Он понимал, что предает Женю и их любовь, но иначе поступить не мог. В этой ситуации кого-то он должен был предать: или Женю, или сына. Сын был слабее.

И в то же время совсем забыть Женю не получилось. И через два года, проведя с семьей отпуск на юге, он завез жену на несколько дней к ее матери в Полтаву, сам же поспешил в Москву под предлогом повидаться с родными и друзьями, а на самом деле увидеть Женю. С тех пор он приезжал ежегодно.

Нельзя сказать, что Басаргин чувствовал себя несчастным. Напротив, он вполне доволен был своей жизнью. Работа интересная, считался он одним из лучших летчиков, с женой отношения были терпимые, сын доставлял ему радости. Тем не менее весь год от отпуска до отпуска он жил ожиданием встречи с Женей. И эти дни были лучшими в его жизни. Так он и жил, летчик Басаргин. Правильно или нет, кто рассудит? Дела сердечные ой какие тонкие дела!

В тот день, поговорив с Женей Орешниковой и положив трубку, он почувствовал, что в сердце его закралась печаль. Он так ждал этой встречи. Неожиданно он решил, что ведь тоже может пойти в театр и там повидаться с Женей.

Уже когда он подошел к концертному залу, когда купил у какой-то расстроенной девчушки билет и вошел в зал, ревность вдруг обожгла сердце Басаргина. Он подумал: а если Женя пошла сюда не с подругой, а с мужчиной? Он кружил по коридорам и холлам перед началом и в антракте, искал Женю и не нашел. Тогда он подумал, что она обманула его, просто не хотела его видеть, поэтому солгала. Он верил и не верил этой мысли. С одной стороны, знал, что Женя на ложь не способна, но с другой… С другой! Антракт закончился, но он пошел не в зал, а стал искать телефон-автомат. Нашел, набрал Женин номер и сразу услышал ее голос.

— Алло! — сказала Женя. — Алло!

Он прижал мембрану к горящему лбу, потом, не сказав ни слова, повесил трубку. Значит, она сказала неправду…

— Алло! — еще раз сказала Евгения Дорофеевна, но раздались короткие гудки. Она сидела перед зеркалом и с ужасом смотрела на свое багрово-синее распухшее лицо. Время от времени она окунала платок в миску со свинцовой примочкой и прикладывала его к синякам, прекрасно понимая, что занимается бесполезным делом. Как врач она знала, что пройдет, минимум неделя, прежде чем лицо приобретет более или менее приличное состояние. И, главное, очки с большими затененными стеклами разбились. Впрочем, они не спасли бы положение.

В палате, куда поместили Яна Карловича Войтана, находился еще один пациент, худой лысый человек, который занимался странным для мужчины делом — вязал шарф.

— Не удивляйтесь, — сказал он Войтану вместо приветствия. — Все удивляются, а я все равно вяжу. Очень отвлекает от всяких мыслей.

— Я не удивляюсь, — застенчиво ответил Ян Карлович. Он вообще был человек очень стеснительный и потому молчаливый, в больницу он попал впервые в жизни и не знал, как себя вести. Войтан стоял посередине небольшой палаты, держа в руках матерчатую сумку, куда жена сложила ему бритву, мыло, зубную щетку и еще кое-какую мелочь.

— Меня зовут Иван Николаевич, — сказал вязальщик. — Да что вы стоите? Располагайтесь.

Пожилая медицинская сестра, провожавшая Войтана и замешкавшаяся с кем-то у дверей в коридоре, тоже вошла в палату.

— Добренький день, Иван Николаевич, — певуче произнесла она, — а вы, новенький, поселяйтесь. Вот ваша коечка, вот тумбочка. Столовую Иван Николаевич вам покажет и все расскажет. Он все тут знает, скоро уже выпишется.

Она ушла, а Ян Карлович присел на кровать и стал перекладывать из сумки в тумбочку свое имущество.

— Вас как звать? — спросил Иван Николаевич.

— Ян Карлович Войтан. Из Риги я. Токарем работаю.

— А я, представьте, бульдозерист. Под Тулой живу. Город есть такой — Алексин называется. Не слыхали?

— Нет. Не слыхал. Я из Риги никогда никуда не уезжал. Только на взморье.

— Давно болеете? — спросил Иван Николаевич, ловко орудуя спицами.

— Нет. Совсем недавно. У меня, знаете, какая-то шишка на голове вскочила. — Он поднял руку, легонько дотронулся до опухоли и словно удивился, что она все-таки есть, никак не проходит.

— А вам повезло, что вас к Евгении Дорофеевне послали. Доктор что надо! У меня нога совсем не ходила, а сейчас хоть пляши, — Иван Николаевич потопал пяткой об пол. — Я тут четвертый месяц, все знаю. Раньше, думал, раз опухоль, значит, все, кранты человеку. Ан нет! Поглядел я тут и вижу — лечат! Ведь лечат, а? До чего ж медицина поумнела! А Евгения Дорофеевна — это вообще человек что надо.

— Операцию будут делать? — осторожно спросил Ян Карлович. Он очень боялся операции, несмотря на свою весьма мужественную внешность. Как большинство никогда не болевших людей, он испытывал страх перед любым лечением.

— Доктор Орешникова, — наставительно заметил Иван Николаевич, — операции не делает. Она лучевик.

— Лучевик? — переспросил Ян Карлович. — Что это такое — лучевик?

— Лучами лечит. Специальными такими. Что надо получается! — Иван Николаевич по натуре был оптимистом, да и болезнь его врачи застали в ранний период, так что, будучи в данный момент фактически здоровым, он и недуги других больных видел в довольно розовом свете, что, увы, не всегда соответствовало действительности. — Вязать-то меня кто научил? — продолжал Иван Николаевич. — Опять же Евгения Дорофеевна. Меня когда привезли сюда, я совсем ходить не мог. Лежу: скучища, сил нет. Читать я не люблю, ну газетку там, это, само собой, поглядишь. Но чтоб целый день, это я, извиняюсь, не могу. Если б я читать любил, я бы на бульдозере не работал. Радио тоже — сколько можно слушать! А сосед у меня глуховатый был, совсем невозможно с ним разговаривать. Чтоб он услышал, орать надо. Вот доктор-то и удумала. Гляжу, приносит клубок и спицы! Я, говорит, мигом вас научу, и вы жене шарф свяжете. Я сначала ни в какую. А потом научился и, знаете, нравится, — рассказывал он и время от времени любовался на свою работу. — Я уже и жене шарф связал, и себе, и вот внуку теперь подарок готовлю. Он у меня в этом году в школу идет.

Ян Карлович слушал соседа, кивал, но на душе у него становилось тоскливо. Пока он ходил по врачам в Риге, ехал в Москву, проходил осмотр, до той минуты, когда он сел на больничную койку, он все не верил в свою болезнь. Время от времени он боязливо ощупывал шишку, втайне надеясь, что или не обнаружит ее, или окажется, что она уменьшается. Но сейчас он смирился с мыслью, что болен. И начинал веровать в удивительного доктора Евгению Дорофеевну Орешникову. Он вспомнил ее доброжелательное лицо и таясь вздохнул. Но сосед уловил его вздох.

— Все, Ян Карлыч, будет в норме. Это попервоначалу с непривычки опасливость в тебя забирается. Утром Евгения Дорофеевна придет и сразу за тебя возьмется, — разговорчивый Иван Николаевич и сам не заметил, как перешел на «ты» со своим молчаливым собеседником, который произнес всего несколько фраз.

Но наутро Евгения Дорофеевна не пришла.

Когда Илья Архипов вышел из отделения милиции, где молодой лейтенант учинил ему допрос по всей форме, шел девятый час.

Звонить Тане было уже бессмысленно, в лучшем случае она бросит трубку и будет, между прочим, права. Но кто же думал, что эта очкастая тетка полезет на рожон. Илья не понимал, как получилось, что он ее стукнул, он вовсе не собирался драться со старой бабой. Просто ему позарез нужны были билеты. Он не мог обмануть Таню, он хотел лишь отодвинуть тетку в сторону — так объяснял себе свой поступок Илья, но на самом деле все было иначе. Встретив препятствие на пути к достижению цели, он вспылил, он не привык к препятствиям, как и не приучен был думать о последствиях. Ему нужны были билеты, и он должен был получить их во что бы то ни стало, — это единственное, о чем он думал в тот миг, а кулак уже как-то помимо его воли, а точнее, по подспудной, неконтролируемой воле двинулся в лицо женщины.

Илья шел домой удрученный, но не событием, а тем, как сделать так, чтоб Таня не сердилась. А если рассказать правду, думал он: может быть, тогда он, наоборот, вырастет в глазах Тани! Она увидит, что он для нее готов на все. Может быть, это даже и к лучшему, что так получилось. Илье показалось, что ему в самом деле пришла в голову ну просто гениальная идея. Он остановился, стал шарить в карманах в поисках двухкопеечной монеты. Двух копеек не нашлось, но обнаружились два гривенника, которые тоже годились для телефона-автомата. Илья огляделся в поисках будки, оказалось, он стоял рядом с ней.

Немного труся, Илья набрал номер.

— Да! — услышал он Танин голос.

— Таня, — волнуясь, заговорил Илья. — Таня, только не бросай трубку.

— Пошел ты к черту, — чеканя слова, сказала Таня.

Раздались противные гудки. Илья опустил второй гривенник. Долго никто не подходил, потом прозвучал Танин голос:

— Я, кажется, сказала, прекрати трезвонить. Знать тебя не желаю.

— Таня, выслушай, — закричал Илья, — меня забрали в милицию.

— Не ври!

— Я не вру. Можешь проверить! Я стоял за билетами, там была такая давка, и я нечаянно толкнул какую-то тетку. Она подняла визг, и меня забрали. Я ничего не мог сделать. Даже позвонить. Меня только что выпустили.

— Слушай, пацан, — жестко сказала Таня. — Мне глубоко омерзительны мужчины, которые толкают женщин, даже нечаянно. Чао!

Илья даже не повесил трубку на рычаг, а в сердцах бросил ее, и она повисла на оплетенном металлом шнуре, издавая, как крики о помощи, короткие гудки. «Стерва, — зло подумал Илья о Тане. — Какая гадина и еще издевается». Он был взбешен, и, если б она стояла сейчас перед ним, он бы, наверное, ударил ее. Он просто вне себя был, Илья Архипов, когда бежал в этот вечерний час домой. Ему хотелось немедленно обидеть кого-то так же, как обидела его Таня.

Он не стал доставать ключи, отрывисто, несколько раз позвонил. Дверь открыла мать в клетчатом нарядном домашнем платье и такого же цвета фартуке.

— Илюша! — весело воскликнула она. — Так рано! А я думала, ты сегодня где-нибудь у ребят засидишься. Ты что хмурый?

— Я был в милиции, — сказал Илья и, не снимая ботинок, пошел к себе в комнату и плюхнулся в кресло. Лидия Алексеевна вошла следом за ним.

— Что за новости? — Она побледнела, предчувствуя что-то недоброе, и на всякий случай прикрыла дверь. Совсем не все, что касалось дел Ильи, доверяла она мужу.

— Объясни: в чем дело?

— Я пригласил знакомую в театр. Билетов не было. Позвонил тебе на работу — сказали, сегодня не будет. Обзвонил кого мог, даже тетке позвонил.

— Ну и что? — тревожно спросила Лидия Алексеевна. — Да не мучь ты меня.

Но ему как раз нравилось ее мучить. Ведь кто-то был виноват в том, что так получилось. И выходило, что виновата Лидия Алексеевна, которая в нужный момент не оказалась на работе.

— Пошел в кассу, там очередь. Ну и образовалась давка, я кого-то толкнул, вызвали милицию.

— И что? — еле слышно произнесла Лидия Алексеевна. — Тебя забрали?

Илья кивнул.

— Господи боже мой, — Лидия Алексеевна, обессилев, опустилась на диван.

— Говорят, хулиганство, — мрачно добавил Илья.

— Нет, нет, нет! — вскрикнула Лидия Алексеевна. — Подожди, мы с отцом сейчас сами подъедем. Какое отделение? Боже мой! — Непослушными пальцами развязывала она тесемки фартука. — Сережа! Сережа! Немедленно одевайся. Ты слышишь? — И она побежала в другую комнату, где муж смотрел по телевизору футбольный матч.

В отделении милиции Лидия Алексеевна добилась все-таки разговора с дежурным.

— Я хочу знать, что случилось, — просяще сказала она. — Умоляю вас, это, наверное, какое-то недоразумение.

— Никакого недоразумения, — сказал дежурный. — Ваш сын ударил женщину, нанес ей телесные повреждения.

— Не может быть! — воскликнула она. — Это случайность какая-то. Не мог Илья такое сделать. Он же не пьяный… Он же хороший мальчик, он сдает сейчас экзамены в институт. Разве он хулиган?.. Совершенно домашний ребенок. Мы ж от него одни радости видим.

Услышав эти слова, Архипов неожиданно для самого себя подумал, что, пожалуй, радостей особенных они от Ильи не видели, но и огорчений он, пожалуй, доставлял не так уж много. В то же время он не мог представить себе, что Илья дрался. В общем-то, подумал Архипов, он довольно трусливый парень, скорее всего недоразумение, нечаянно толкнул, все в конце концов выяснится и утрясется. Он не очень любил разрешать разные житейские сложности и по мере возможности старался их избегать.

— Этого не может быть, — повторяла Лидия Алексеевна.

— Все, гражданочка, — сказал милиционер. — Наш разговор с вами идет впустую. Я ничем не могу помочь вам.

— Кто хоть эта женщина? — спросила Лидия Алексеевна.

Материнское чувство говорило ей, что ситуация, в которую попал Илья, отнюдь не пустячная, и она лихорадочно думала, как вытащить из нее сына.

— Фамилия потерпевшей Орешникова Евгения Дорофеевна. Возраст сорок лет. Образование высшее, медицинское.

— Врач? — переспросила Лидия Алексеевна.

— Этого не знаю. А вот место работы — это я могу вам сказать. Это пожалуйста.

Когда Архиповы вернулись домой, был уже поздний вечер, но, несмотря на это, Лидия Алексеевна, усевшись на диван, начала обзванивать знакомых в поисках юриста, который объяснил бы ей, чем вся эта история грозит Илье и что надо делать, чтоб оградить мальчика от неприятностей. Она ни на минуту не верила, что Илья мог нарочно ударить кого-то.

— Это просто бред какой-то, Сережа, — сказала она мужу. — Илья уверяет, что он совершенно случайно толкнул ее. Какие все-таки есть склочные люди.

— Мир не без этого, — вздохнул Архипов.

Ночь старшие Архиповы провели без сна, хотя утром друг другу в этом не признались. В это утро Лидия Алексеевна встала чуть свет, сварила мужу кашу, пожарила на завтрак сыну яичницу и снова села за телефон. К моменту, когда надо было уходить на работу, план действий, которые следовало бы предпринять, был для Лидии Алексеевны более или менее ясен.

Самое главное — это была потерпевшая, Орешникова. Если она признает, что да, действительно Илья толкнул ее нечаянно, то вопроса нет — дело прекратят. Значит, надо было устроить так, чтобы кто-то поговорил с этой Орешниковой. Целый день Лидия Алексеевна металась по телефонам, искала подступ к этой даме, как она ее про себя именовала. Хоть и велика Москва, но Лидия Алексеевна твердо была убеждена, что с любым человеком из восьми миллионов ее жителей можно найти общих знакомых. И хоть Архипов заметил, что с таким же успехом можно искать иголку в стоге сена, она не изменила своего мнения.

— Человек не иголка, Сереженька. Кстати, ты бы тоже поискал. У тебя автомобилистов знакомых целая куча.

Архипов тоже принялся за поиски. Впрочем, за два дня, потраченных на это дело, ни он, ни Лидия Алексеевна не преуспели, и потому скрепя сердце она позвонила на работу брату, члену-корреспонденту Академии медицинских наук Петру Алексеевичу, и назначила с ним встречу, так как не хотела, чтоб его жена знала о неприятностях в семье Архиповых. Они встретились в кафе, возле института, где работал Петр Алексеевич. Лидия Алексеевна кратко изложила ситуацию.

— М-да, — сказал Петр Алексеевич. — А что я должен сделать?

— Другого выхода, Петя, у меня нет. Ты знаешь директора института, где работает эта Орешникова. Попроси его переговорить с ней. Пусть убедит ее не калечить Илюше жизнь.

— Не очень удобно, — поморщился Петр Алексеевич.

Лидия Алексеевна заплакала:

— Петя, я умоляю тебя. Если она заупрямится, я сама пойду к ней, поймет она материнские слезы. Хотя… она безмужняя и бездетная, наверное, потому так и окрысилась на Илюшу. Господи, я так страдаю, Петя…

— Ну не надо, Лида. Я поговорю с ним, не расстраивайся. — Петр Алексеевич очень любил сестру и племянника любил. Он тоже думал, что случилось недоразумение, потому что в его представлении Илюша был воспитанный и хороший мальчик. А если из-за этой глупости его посадят, то жизнь у него будет сломана и Лида этого не переживет. — Я все сделаю, не волнуйтесь, сегодня или завтра я просто подъеду к нему…

— Спасибо, — Лидия Алексеевна сквозь слезы благодарно улыбнулась брату.

Ночь Евгения Дорофеевна спала плохо, часто просыпалась, и сердце болело, чего прежде с ней не случалось. Встав с постели, тотчас бросилась к зеркалу — вид был отвратительный, но она не позволила себе расстраиваться, а стала думать, что теперь делать. Сегодня, решила Орешникова, придется отсидеться дома, и за сегодняшний день надо раздобыть очки с большими затемненными стеклами. Это самое трудное, с простыми стеклами можно одолжить, а ей нужны были с диоптрией минус четыре.

Вторая ее забота был вчерашний больной латыш. Сегодня ему сделают необходимые анализы, а завтра во что бы то ни стало надо ехать в клинику и самой еще раз осмотреть его, наметить поле облучения и, не откладывая больше ни на один день, начать лечение. Болезнь и так уже достаточно запущена. Если б она не была так запущена, она поручила бы его своему помощнику, но сейчас Евгения Дорофеевна не могла это сделать, она доверяла только собственным рукам и глазам.

Позвонила Ирина Вербицкая.

— Ты как?

— Дурацкий вопрос! — сердито ответила Евгения Дорофеевна. — Думаю, где очки достать.

— Знаешь что? Твоя оправа осталась у меня в сумке. Я попытаюсь вставить стекла.

— К этой оправе стекол у нас не найдешь…

— Найду, — решительно сказала Ирина Ивановна. — Ты тоже ищи, будем действовать параллельно. На работу идти не можешь?

— Без очков не могу. Умоляю, Ирина, помоги. У меня новый больной, каждый день на счету. А послезавтра — конференция.

— Ты только не волнуйся.

— Легко говорить… — Евгения Дорофеевна всхлипнула.

Кошки друг за дружкой вошли в комнату, сели напротив Евгении Дорофеевны и стали печально глядеть на нее.

— Ну что, дурашки? — спросила Евгения Дорофеевна. — Страшна? Вот такая жизнь. Идемте, я вам рыбки дам. — Она поднялась со стула, и кошки, словно поняв, неторопливо пошли впереди нее по коридору к кухне.

Потом Евгения Дорофеевна методично обзванивала одну аптеку за другой, но напрасно — готовых очков нигде не было. В середине дня позвонила Ирина и сказала, что все в порядке, в ближайшие дни оправу починят и стекла вставят.

— Спасибо, Ира, а я уже отчаялась, почти все аптеки обзвонила.

— То-то я с трудом прорвалась к тебе — занято и занято. Я думала, ты с Басаргиным любезничаешь.

Вчера Евгения Дорофеевна, сказав Басаргину, что идет с Ириной в театр, сразу пожалела об этом. Ей тотчас же расхотелось идти на балет, но какое-то горькое чувство, что она должна всегда подлаживаться под его возможности, не позволило изменить решение.

— Приходи ко мне завтра? — попросила она.

— Ну, конечно, Женя. Во сколько?

— Ты позвони. Может быть, встретишь меня у клиники…

— Обязательно.

Сейчас Евгения Дорофеевна думала о том, что Басаргин позвонил на работу, там ему сказали, что она заболела, и он никак не может до нее дозвониться. «Так хочется видеть его, — с тоской думала Евгения Дорофеевна. — Так соскучилась».

В ее трудовой напряженной жизни праздники бывали редко. Она радовалась, когда удавалось поставить на ноги больного, но это все-таки был не ее личный праздник, а всего коллектива. Личным были встречи с Басаргиным, коротких три-четыре дня раз в год.

Оба они старели год за годом, и оттого, что виделись редко, в первые же минуты оба это замечали друг в друге и не подавали виду. Поэтому, когда приезжал Басаргин, Евгения Дорофеевна бежала в парикмахерскую, делала массаж, прическу, стараясь показаться ему в самом лучшем виде, боясь, что он разочаруется в ней.

Евгения Дорофеевна любила Басаргина горячо и смиренно — это была любовь на всю жизнь, уйдет Басаргин, и на все отсчитанные ей дни она останется одна.

А Басаргин с утра боролся с желанием позвонить Жене. Вчера, уличив ее во лжи, пережив бурю чувств, он решил немедленно уехать домой, даже не объясняясь. О чем говорить, если у нее появился другой. Он, Басаргин, сам во всем виноват и не имеет права упрекать ее. У него все нормально — семья, сын, а она одна, ждет долгими месяцами, когда он откинет ей кроху любви. Но, думая так, он одновременно начинал злиться на нее, ее неверность, чувство ревности, доселе незнакомое ему, жгло сердце. Наконец он решил позвонить, ни словом не обмолвись, что был вчера в театре и знает, что она солгала.

Евгения Дорофеевна ждала звонка Басаргина, расстроенно думая, что на этот раз увидеться с ним не сможет. Но хоть по телефону поговорить, хоть голос услышать. Она сидела за столом и оттирала специальным средством пятна крови на жакете. По вологодским кружевам расплывались бурые подтеки. Костюм был безнадежно испорчен — почти месячная зарплата Евгении Дорофеевны. Она скомкала жакет и зло бросила его на стул.

И тут позвонил Басаргин.

— Ой, Лева! — воскликнула она. — Здравствуй!

— Ты заболела? — спросил Басаргин. — Тебя навестить?

— Нет, нет, — торопливо ответила Женя, — навещать не надо. Ты надолго?

— Завтра улетаю, — соврал Басаргин, хотя ему удалось притупить бдительность жены и он выкроил целую неделю на пребывание в Москве.

— И мы не увидимся, — искренне грустя, сказала Женя. Басаргин, обиженный тем, что и сегодня она избегает встречи, не поверил ее грусти и жестко сказал:

— Не притворяйся. Я все знаю. В театре ты вчера не была, а сидела дома. Сказала бы честно, что я тебе больше не нужен. Прощай. — И бухнул трубку.

Евгения Дорофеевна, окаменев, слушала короткие гудки. Она ничего не понимала. Что он молол? Надо объяснить ему все. Но где его искать? Останавливался всегда Басаргин у своих родителей, постоянно живущих в Малаховке, но Евгения Дорофеевна не могла туда явиться.

Когда Иван Николаевич сообщил утром своему соседу Войтану, что заболела Евгения Дорофеевна — ее избили и ограбили бандиты (история, как всегда, уже обросла несуществующими подробностями), — Ян Карлович сильно приуныл. Иван Николаевич так расхваливал Евгению Дорофеевну, так возвысил ее над другими врачами, что тот уже поверил в свое скорое выздоровление. Он лег на кровать лицом к стене и затих. Ян Карлович думал о своей жене, болезненной, не приспособленной к жизни женщине, о трех сыновьях, старшему шел двенадцатый год, о том, что с ними будет, если он умрет. О себе он не думал и жить хотел только ради них, потому что главнее его сыновей, его семьи у него ничего не было. Он мечтал дать им хорошее образование, получить которое ему помешало сиротство, отец погиб на войне; мечтал вырастить их честными, работящими, чтобы стали его гордостью. А без него все пойдет прахом, разве сможет вытянуть, выучить их мать, с ее крошечной зарплатой кассирши в кинотеатре? Он лежал, думал, и скупые слезы текли по его щекам.

Густо намазанная гримом, отчего кровоподтеки на лице стали еще явственнее, Орешникова явилась в клинику. Хоть и совестно было появляться ей в таком виде на люди, но она преодолела себя, потому что беспокоилась о судьбе больного латыша. Но через несколько минут все в отделении привыкли к ее лицу и сама она об этом забыла. Лишь у чувствительной Роксаны Алабян глаза налились слезами — художница, она страдала при виде дисгармонии.

Орешникова решительно взялась за лечение Яна Карловича, и тот вдруг расцвел и произнес несколько слишком длинных для него фраз.

В середине дня Евгении Дорофеевне позвонила секретарь директора Ольга Олеговна и сказала, что Георгий Георгиевич просил ее зайти.

— Это обязательно? — помедлив, спросила Орешникова.

— То есть? — ошарашенно спросила Ольга Олеговна. Вызовы к директору еще никогда и никем не обсуждались.

— Обязательно мне нужно зайти? А нельзя ли поговорить по телефону?

— Бог с вами, Евгения Дорофеевна, — сказала Ольга Олеговна. — Как же по телефону, если он вызывает?

Директор был крупным светилом в мире медицины, непререкаемым авторитетом в своей области, ослушаться в институте его никто не смел. И Ольга Олеговна чуть дар речи не потеряла от такой наглости (так она про себя расценила поведение Орешниковой), от наглости Орешниковой.

— Хорошо, — коротко ответила Евгения Дорофеевна. — Иду.

«Черт с ним, — подумала она про себя, — пусть любуется». И, не заглянув в зеркало, не поправив грима, пошла к директору.

Ольга Олеговна, увидев ее, вскрикнула:

— Что с вами, доктор?

Орешникова пожала плечами:

— Стукнули!

— Ужас-то какой. Проходите, пожалуйста.

Орешникова вошла в огромный кабинет.

— Здравствуйте, Георгий Георгиевич!

— Садитесь, Евгения Дорофеевна. Господи, что с вашим лицом?

— Подрались, — хмуро сказала Орешникова.

— Так, — сказал директор и замолчал, потому что говорить ему было нечего.

Орешникова тоже сидела молча, ожидая, что скажет директор. Молчание неприлично затягивалось, Евгения Дорофеевна не понимала, зачем ее вызвал директор (он вообще редко кого вызывал к себе, чаще сам ходил по отделениям), начала волноваться.

— Собственно говоря, — начал директор, — глупая история, извините меня, Евгения Дорофеевна. Сто раз зарекался не лезть в чужие дела.

Орешникова удивленно подняла на него глаза.

— Дело в том, что у меня сейчас был коллега, профессор Громов Петр Алексеевич, — слышали о таком?

— Лично не знакома, — коротко ответила Орешникова, не понимая, при чем здесь Громов, известный кардиолог.

— Он просил меня поговорить с вами.

— Со мной? — еще более удивилась Орешникова.

— На днях в театре у вас произошел какой-то конфликт с его племянником, и я, поверив в невинность происшествия и какое-то недоразумение, обещал переговорить с вами. Извините меня, старого дурака, я вижу теперь, какая это «невинность». Он что, избил вас?

— Толкнул. А в нем около двух метров. Разбил очки, ну и…

— Да… Зачем вы пришли на работу? Посидите дома.

— Не могу. Очень тяжелый больной. Тут каждый день играет роль.

— Да… Просто неудобно мне за Петра Алексеевича, уверен, что его тоже неправильно информировали. Там что, уголовное дело завели?

— Я ничего не понимаю в этом. Мы были в милиции. А что дальше, я не знаю. Он лез без очереди за билетами в кассу… Я сказала, что не пущу… Не надо было связываться.

— Ну если всем уступать… — сердито сказал Георгий Георгиевич, который сам был из неуступчивых.

— Тем не менее, — усмехнулась Орешникова. — И еще, Георгий Георгиевич, если мне не сделают большие очки с темными стеклами, завтра на конференции я не смогу делать сообщение.

— Но это же очень важно и для вас, и для института…

— В таком виде подняться на освещенную «юпитерами» трибуну?

— М-да… — огорченно вздохнул Георгий Георгиевич. — Ничего себе невинная история. В таком виде действительно неудобно. И поручить прочесть никому нельзя, ведь непременно будут вопросы… А если взять просто пляжные очки без диоптрии, это я вам вмиг сорганизую, у дочки такие есть, даже носа не видно.

— У меня минус четыре. И я ничего не увижу на таблицах.

— На таблицах все покажет ваш помощник. Нельзя же сдаваться, Евгения Дорофеевна. Сейчас я распоряжусь, чтоб привезли очки.

— Так, может быть, мне еще сделают!

— Ничего, будет запасной вариант. Еще раз извините меня, Евгения Дорофеевна… Ну, желаю успеха.

Лидия Алексеевна Архипова несколько успокоилась после того, как брат сообщил ей, что переговорил с директором института, где работает эта склочница. Она и мужа успокоила, и Илье сказала, чтоб выбросил из головы глупую, как она выразилась, историю и готовился к последнему экзамену. Впрочем, чтоб набрать проходной балл, Илье теперь было достаточно и тройки, которую он легко получил.

Когда почтальонша принесла повестку из милиции, приглашавшую Илью к следователю Лобовой, у Лидии Алексеевны руки задрожали.

— Как! Опять? — воскликнула она, обращаясь к ничего не ведавшей почтальонше, потом спохватилась, позвала Илью, сказала бесцветно: — Илья, распишись, тебе повестка.

Илья расписался, закрыл за почтальоншей дверь, хмуро спросил:

— Почему же ты сказала, что дядя Петя все уладил?

— Он уверил меня, что все в порядке, что он поговорил с директором.

— В чем дело? — спросил, выйдя из комнаты, Архипов.

Сереженька, посмотри — повестка, завтра в пятнадцать к следователю.

— Может, сначала вы сходите? — спросил Илья. — А то я наболтаю там чего-нибудь лишнего…

— В этом есть смысл, Сереженька, — заметила Лидия Алексеевна. — Скажем, что он на даче, а мы не успели ему сообщить.

Орешникову тоже вызвали в милицию на шестнадцать часов, и она, кляня все на свете, поехала. Жалко было тратить время. Но, с другой стороны, вспомнив Басаргина, неприятные ощущения на конференции, когда она стояла в чужих очках на трибуне, не видя зала и его реакции, волнуясь, что помощник не так объяснит диаграммы и таблицы, вспомнив, как красивый мальчик с наглым лицом прошипел ей: «Закрой пасть, тетка», — Орешникова почувствовала желание наказать этого юнца. Она не жаждала крови, но захотела справедливости. Однако, вскоре за сутолокой дел почти перестала думать об этом происшествии. От чего она по-настоящему страдала — это из-за Басаргина. Басаргин — вот была ее боль, ее рана.

В коридоре сидели двое, мужчина и женщина, красивые, хорошо одетые, примерно одних лет с Орешниковой. Она мимолетно глянула и постучала в дверь.

Следователь Лобова оказалась молодой женщиной сурового вида, может быть, из-за сросшихся на переносице бровей.

— Рассказывайте, — сказала она Орешниковой, грустно улыбнувшись, и суровость ее сразу исчезла.

— Рассказывать-то особо нечего. Я прошлый раз все рассказала.

— Я допрашивала свидетелей Вронскую и Вербицкую. Они подтверждают ваши показания. Я хотела сегодня устроить вам очную ставку с Архиповым.

— Его фамилия Архипов? — удивилась Орешникова. — А я думала, Громов.

— Почему?

— Профессор Громов просил директора института, где я работаю, уговорить меня, чтоб я простила его племянника и сказала вам, что он ударил меня нечаянно. Я думала, что он тоже Громов.

— Ах так, большие хлопоты начались! Я хотела устроить вам очную ставку, но вместо Архипова пришли родители, их сын на даче, они не успели ему сообщить.

— Это они сидят в коридоре? — догадалась Орешникова. — Такие… добротные. Да?

— Вероятно. Так что, директор уговаривал вас простить его?

— Он не уговаривал меня. Он просто информировал. А скорее извинялся, когда увидел мою физиономию. Он же разукрасил меня как бог черепаху. Видите, — Орешникова сняла очки, которые прикрывали еще не истаявшие кровоподтеки.

— Вы были в травматологическом пункте?

— Да! Я боялась, что он мне нос сломал.

— А справку об освобождении от работы в связи с травмой брали?

— Нет! Мне нельзя было долго сидеть дома — очень тяжелый больной в клинике. Использовала отгул.

— Но вас могли заменить.

— Нет, это было рискованно для того человека.

Следователь должен быть беспристрастен, но Орешникова нравилась Лобовой, впрочем, и родители Архипова ей понравились, мать так переживает. Не любила Лобова такие дела, где обвиняемый вроде бы совсем положительная личность, и экзамены в институт только что сдал, и конкурс прошел, неплохой вроде бы сын, если верить словам родителей.

Когда допрос был окончен и Орешникова вышла в коридор, она увидела, что Архиповы еще сидят. Женщина быстро поднялась и подошла к ней.

— Извините, — сказала она, — вы Евгения Дорофеевна?

— Да, — сухо кивнула Орешникова. — С кем имею честь?

— Мы Архиповы, родители Ильи. Я вас умоляю, простите его. Он просто глупый мальчишка, мы сделаем все для вас. Не губите ему жизнь.

— Я никого не гублю, — быстро сказала Евгения Дорофеевна, — просто у вас дурной сын.

— Он не дурной, он хороший мальчик. Вы совсем не знаете его. Все получилось нечаянно. Поверьте. Понимаете, девочке, в которую он влюблен, захотелось посмотреть спектакль. — Лидия Алексеевна торопливо шла рядом с Орешниковой, а ее муж следовал чуть позади. — Вы ведь тоже были молоды, любили…

Слова о том, что она была молода и любила, больно ударили Орешникову по сердцу. Любила! Она и сейчас любит, несмотря на свои сорок лет. Пусть горька ее любовь, но вот из-за этого прямо-таки «идеального» мальчика она потеряла Басаргина, наверное, навсегда.

— Как мать я умоляю вас, — бормотала Лидия Алексеевна. — Простите его, он нечаянно взмахнул рукой.

— Нечаянно? — Орешникова резко остановилась. — А вы знаете, что он мне сказал, прежде чем ударить? «Заткни пасть, тетка», — вот что сказал мне ваш замечательный сын. И оставьте меня в покое!

Она отвернулась и быстро пошла прочь. Она едва сдерживала слезы от обиды, и за нее, обиженную, некому было заступиться, даже Басаргин в незнании ее обидел.

— Этого не может быть! Вы говорите неправду! — крикнула ей вслед Лидия Алексеевна. Она и в самом деле не поверила, что Илья мог так сказать.

Архипов догнал жену.

— Ну что?

— Бесполезно. Недаром говорят, что старые девы ненавидят весь мир. Мне сказали, что, кроме кошек, у нее никого нет… Все равно надо бороться.

У Ильи взяли подписку о невыезде, путевки в Пицунду пришлось сдать, а отпуск свой Архиповы отложили.

Кто-то сказал Лидии Алексеевне, что если у Ильи не будет свидетелей, которые подтвердят, что удар был нечаянным, то дело может окончиться тюрьмой. И тогда она, чуть не ползая на коленях перед лучшим другом Ильи Сашей Шалоновым, уговорила его пойти к следователю, сказать, что он тоже стоял в очереди за билетами и видел, что Орешникова скандалила, а удар был случаен. В случае успеха она обещала подарить Саше магнитофон. Саша согласился, скорее даже не из-за магнитофона, а потому что ситуация показалась ему несколько романтической, а сам он себе — неким героем, спасающим друга. Лидия Алексеевна вместе с ним и Ильей ездила в зал, где происходили события, показала, подкараулив у входа в клинику, Орешникову.

Устроив это, Лидия Алексеевна почти успокоилась.

Наступила осень, Илья стал студентом, вместе со сверстниками слушал лекции, ходил на семинары.

Несмотря на уверения матери, что все обойдется, он очень трусил. Его ужасала мысль, что наступит день, когда ему придется войти в судебный зал и сесть на скамью подсудимых. Пусть не будут стоять по бокам конвоиры, пусть потом оправдывают его, — все равно какой позор сидеть на этой скамье! Ему, привыкшему делать и получать все, что хочется, мысль, что сидения на скамье не избежать, была невыносима. Иногда он решал втайне от родителей уговорить дядю Петю и поехать к этой тетке (как он называл про себя Орешникову), упасть ей в ноги, вымолить прощение. Но Илья не был способен на такие поступки, тем более что раскаяния не чувствовал, только страх. Мать, которая вела многочасовые разговоры с адвокатом, приглашенным для защиты Ильи, убеждала сына, что все будет в порядке.

— В крайнем случае дадут условное наказание, — говорила Лидия Алексеевна, — ты только не волнуйся. Главное — хорошо зарекомендовать себя в институте, — тебе нужны блестящие характеристики.

Характеристик Лидия Алексеевна набрала уже немало, не было, кажется, только из детского сада. Она все-таки оставалась в убеждении, что удар Илья нанес нечаянно.

День суда наступил. Лидия Алексеевна напоила Илью утешительным элениумом, и он, как ни странно, почти без страха ступил за перегородку, отделяющую скамью подсудимых от зала судебного заседания.

Разложили свои бумаги прокурор и адвокат, на первую скамью села Орешникова, сзади Архиповы. Судья зачитала обвинительное заключение, свидетелей отправили в коридор.

Орешникова сидела безучастно, не поднимая глаз. Равнодушно выслушивала выступление Ильи, показания свидетелей, отвечала на вопросы адвоката, который дотошно расспрашивал ее, как она стояла, как повернулась, зачем приблизилась к Илье. Лишь жесткие вопросы прокурора, который довольно скоро уличил Сашу Шалонова во лжи, вывели Евгению Дорофеевну из того состояния отрешенности, в котором она находилась. С нескрываемым омерзением оглянулась она на высокого юношу в кожаном пиджаке, который, понурив голову, шел через зал от места, где давал свидетельские показания, к задней скамье. Она кинула взгляд на Илью Архипова и на его породистом лице впервые увидела смятение. В последний раз она видела его в кабинете следователя на очной ставке, где он лгал ей в лицо, спокойно при этом улыбаясь.

Евгения Дорофеевна почти не слышала речей прокурора и адвоката, последнего слова Ильи, ей хотелось поскорее выйти отсюда.

Когда суд удалился на совещание, Евгения Дорофеевна поднялась и пошла вон из зала. Ей было безразлично, какое наказание определил суд этому наглому оранжерейному юнцу, который за восемнадцать лет только и научился бездумно и удобно для себя топтать землю.

Орешникова думала о другом: утром в клинике умер Ян Карлович Войтан.