— Ну ты и мурка… — хрипло пробормотал он и взял телефон.
— М-мм… — чмокнула крепко сжатые губы.
— Алён… — отвернул ее лицо, — подожди…
Пока он переговаривался, расстегнула пуговицы и проворно сняла с него рубашку, взялась за ремень на брюках. Ушли напускная сдержанность и игривое притворство, пропали улыбки и ненужные слова. Ладонями пробежалась по его груди, погладила широкие плечи и сильные руки, но не для того чтобы сделать ему приятно, а чтобы самой его почувствовать. Потом Ваня сдернул с Алёны майку, и наконец прижал ее к себе голую. Они жадно трогали друг друга, порывисто стискивали в объятиях. И эта обоюдная жадность возбуждала гораздо больше любой попытки намеренно доставить удовольствие. И без того было невыносимо приятно. До боли, до колючей дрожи и адского возбуждения.
Они только целовались, судорожно прижимаясь друг к другу, и во время коротких вздохов прихватывали губами то кожу на шее, то касались щеки. Никак не могли остановиться и прекратить эти головокружительные сладко-пьянящие поцелуи. Горячо и влажно целовались, не нуждаясь в больших ласках, и так изнывая от безумного желания слиться друг с другом. Их прелюдия началась не сейчас, и не вчера, не на причале, не за распитием текилы. Она давно началась, наверное, со дня случайного знакомства, с тех долгих многозначительных взглядов. А теперь наконец происходило то, чего они так долго хотели, изводя себя игривыми разговорами, прозрачными намеками и напускной сдержанностью. Они не сдержаны в своей страсти оба, им нужно много, горячо и прямо сейчас.
— Давай быстро в спальню.
— Можно и здесь…
— Нет уж, ты и так испортила наш первый секс. Я вчера тебя хотел – пьяную и в красивом платье.
— В этом была острая необходимость, а то я стала чувствовать себя как в дешевом водевиле. Все песни и пляски по сценарию.
Они быстро перебрались в спальню, где-то по пути, еще в гостиной, побросали вещи и в постель легли уже голые. Нетерпеливо прижались друг к другу, сплелись ногами, руками.
— Мурка ты, вот ты мурка… — прошептал в ухо, заставляя ёжиться от горячего дыхания. Стал жадно целовать шею. Алёна рвано вздыхала, постанывая от удовольствия. — Сама уже не можешь…
От нее сегодня не пахло духами, только чистым телом. И от еще чуть влажных волос – шампунем, тонко нежно, совсем не навязчиво. Никакие духи не могут возбудить сильнее, чем запах чистого женского тела. Но сильнее навряд ли возможно. От безумного желания познать ее в голове мутнело.
Чуть сильнее на нее навалился. Всем телом почувствовал ее напряжение. Зарывшись пальцами в светлые пряди, сжал руками голову, стал целовать ее мягкие губы и язык.
— Ты злился вчера? — спросила, вздыхая между поцелуями.
— Нет.т
— Нет… — сил не хватало голосом выразить удивление, еле что-то соображала.
— Нет.
Он не злился. Если только немного, в первую минуту после ее звонка, а потом уже нет. Не злился, потому что давно не испытывал такого удовольствия – хотеть не просто секса, а женщину. Конкретную, определенную. До умопомрачения хотеть. Удовольствие от собственного, пока не удовлетворенного желания и предвкушения, было гораздо сильнее, чем короткое разочарование, оттого что она уехала. И сам тянул с сексом, насколько позволяло терпение, и Алёна вчера умело подыграла. Но это предел, дольше они бы не продержались. Знал, что она будет совершенно сумасшедшая в постели. Она так и вела себя — открыто, не сдержанно. Ей нравилось, и она стонала нетерпеливо, все сильнее прижималась к нему, все больнее впивалась ногтями в плечи. Нравилось, как он целовал грудь, гладил ее горячими ладонями. Ей нравилось, и она стонала. Задыхаясь под тяжестью его тела и изнывая от возбуждения.
Когда он немного приподнялся, Алёна замерла и глубоко вздохнула, уже чувствуя его и мелко подрагивая от предвкушения, а потом сладко содрогнулась: он легко и влажно в нее вошел. Медленно. В этот момент и целуя ее так же медленно, хотя у самого все мышцы судорогой, и воздуха в груди не хватало. Слушал сладостный стон и наслаждался бурной реакцией ее тела: от первых же глубоких толчков оно дохнуло жаром, стало влажным, и Алёна, прикрыв глаза и постанывая, чуть выгнулась, уронила руки на постель и отдалась вся. Тогда, вздохнув глубоко, двинулся резко, и сам застонал, чувствуя ее острое удовольствие и горячую страсть. Хотя давно уже не заботило его женское удовольствие. Слишком часто менял женщин, чтобы об этом беспокоиться. А с ней не так. Потому что ее хотел, а не просто секса. Хотел всю ее чувствовать. И чувствовал, — как все больше она напрягалась под ним, как теснее сжимала его плоть, и там в глубине у нее становилось невыносимо горячо от каждого его движения.
Она быстро кончила, изошла вся сладкой парализующей дрожью. Сильнее выгнулась и без дыхания замерла на мгновение, потом стала расслабленной, мягкой и задышала глубоко. Улыбнулась.
— Нормально мы с тобой кофе попили… — пробормотал, целуя в шею.
— Отлично попили, — вздохнула с закрытыми глазами, обнимая его спину слабыми руками.
— Я еще не напился, — приподнялся, сел на колени и, придерживая за бедра, подтянул ее плотнее к себе. Пытался отдышаться, смотрел на стройное дышащее жаром тело. Поглаживал бархатный живот и округлую грудь, чуть подрагивающую от еще скомканного дыхания.
— Иди ко мне, и я поцелую тебя нежно, — Алёна открыла глаза, и в них притаилось сонно-насмешливое выражение.
Он снова лег на нее, безбоязненно наваливаясь всей тяжестью, и она поцеловала его. Да, нежно, по-другому, расслабленно, даже как-то лениво, но с невероятной страстностью она целовала его, мягко скользя языком по губам.
Целовала его, крепче обвивая ногами спину и, почувствовав, как он содрогнулся, улыбнулась…
_____
— У меня дел по горло, а я тут с тобой кувыркаюсь.
— Не ври. Если б у тебя и правда было дел по горло, ты бы со мной тут не кувыркался.
Алёнка уже помылась, натянула майку и шорты, принесла в ванную шауринские вещи, и теперь сидя на пуфике, нагло разглядывала голого Ваньку. Понятное дело, во время секса было не до смотрин. Зато сейчас, пока он стоял под душем, она вдоволь насмотрелась на его обнаженную спину и крепкие ягодицы. Шаурин потрясающе красиво сложен. Она бы охарактеризовала его одним словом: здоровый. Шаурин здоровый – высокий, широкий в кости, с хорошо развитой мускулатурой. Но мышечный рельеф у него естественный, мягкий, а не такой, как у этих перекачанных красавчиков, которые из спортзалов не вылезают. И это нравилось ей больше, хотя очевидно, что дорогу в спортзал Ванька тоже знает. Алёна с удовольствием смотрела на его обнаженное тело, и даже не подумала отвести глаз, когда он повернулся к ней передом и вышел из душа, а потом, заметив ее взгляд, иронично улыбнулся, обматывая бедра полотенцем. Она все тем же беззастенчивым взглядом скользнула по его крепкой груди, поросшей темными волосками, и вниз по животу, по дорожке таких же темных волос.
Стряхнув капли с руки, Ваня взял телефон и глянул на экран:
— Угм, Денис Алексеевич уже три раза звонил…
— Зато вот он, один из очевидных плюсов, что ты работаешь на своего отца. Тебя точно не уволят за опоздание или прогул.
— Вот вообще не факт, что не уволят, — усмехнулся в ответ и, взяв сухое полотенце и чуть нагнув голову на бок, принялся вытирать мокрые волосы. — Кофе давай. Попью я сегодня кофе или нет? Я к тебе вообще только на кофе приехал.
— Ну ты-то да-а-а, исключительно на кофе, — засмеялась, поднимаясь с пуфика. — А почему ты в эту субботу работаешь?
— Потому что это у вас, у простых смертных, два выходных в неделю, а мы, цари, без выходных работаем.
— Ах, Иван ты мой Царевич… — протянула гласные, качая головой. — А может, ваше Королевское Величество отведать чего-нибудь изволят?
— Изволят, но только твои бутерброды с майонезом я больше есть не буду.
— Обижаешь, Иван Царевич, для твоей милости сегодня яичница с колбасой… Ах, пардон, мы же колбасу не едим. Ладно, придумаю что-нибудь другое. Будет тебе яичница с помидорами и икра заморская.
Алёна ушла на кухню и, пока жарила яичницу, сама над собой усмехалась: никогда еще не готовила завтрак для мужчины с таким удовольствием. Но может быть, все потому, что сейчас уже не раннее утро. Терпеть не могла суетиться с утра — Сашка всегда уходил от нее голодный. Впрочем, он на завтраках не настаивал.
Ваня поел быстро, и правда торопился. Алёна подала ему пиджак, он накинул его на плечи и знакомым ей отточенным движением застегнул верхнюю пуговицу. Алёнку снова тряхнуло. Не могла объяснить, почему некоторые его жесты так сильно ее будоражили.
— Иди ко мне, моя Мурка, я поцелую тебя нежно, — с улыбкой сказал, театрально раскинув руки, и она вальяжно, как будто нехотя, ступила в его крепкие объятия. Так они еще не целовались. Так нежно, без надрыва и дрожи. И не обнимались еще ни разу вот так – спокойно. Словно уже никуда не спешили.
— Мне не нравится, что ты зовешь меня Муркой.
— Зато мне нравится. Это же ты придумала. Не я.
— То есть, мне лучше смириться?
— Можешь не мириться, но это ничего не изменит. — Сжал ее ягодицы. — Я теперь звонить буду раз десять в день, и только попробуй не ответь – приеду, разнесу все в хлам, — невозмутимо пообещал Шаурин, и Алёнка весело рассмеялась, чуть откинув голову.
— Да? Ужас какой.
— Да.
— Это все твой дурной характер.
— Разумеется. А теперь спи, Мурка. Теперь ты точно будешь спать как убитая.
— Ночью высплюсь.
— Этой ночью? Этой ночью ты точно не выспишься. Я тебе гарантирую.
— Ты же занят сегодня, — ухмыльнулась. — Ты же прям не знаешь, когда освободишься.
— Да, я очень занят. Но если мне сильно надо, то я могу быть и не занят.
…Так и знала, что одним днем гулянки, пусть даже такой бурной, эта шайка не успокоится. Вечером решили собраться у Радченко дома и «тихо посидеть своей тесной компанией», что само по себе звучало смешно, и как только Шаурин умудрился собрать все это в одном предложении.