СТОЯЛА глубокая осень. Но этот день, как и многие другие в Дагестане, был теплым и солнечным. Ли ...

СТОЯЛА глубокая осень. Но этот день, как и многие другие в Дагестане, был теплым и солнечным. Личный состав отдела вневедомственной охраны при Каспийском ГОВД нес службу на постах. Все было спокойно. Внимание оператора сосредоточено на пульте централизованного наблюдения. Прошел час, другой. И вдруг… сигнал — «Тревога!» Сработали приборы, установленные в квартире на улице Ленина в доме 26. Дежурный в считанные секунды вызывает по радио автомобиль милиционера-водителя Ашуралиева и милиционера Мамедова: срочно прибыть на место происшествия. Через несколько минут милицейская машина была по указанному адресу. Водитель остался наблюдать за входной дверью, а милиционер поднялся на пятый этаж. Квартира открыта, никого… Пригласив соседей в качестве свидетелей, Мамедов быстро спустился вниз. И сразу увидел, как из другого подъезда вышел человек. Ондатровая шапка низко надвинута на лоб, шарф высоко поднят и закрывает подбородок. Человек идет, как бы поеживаясь от холода, руки глубоко засунуты в карманы пальто. Поровнявшись с ним, Мамедов сказал: «Гражданин, предъявите документы». Неизвестный быстро выхватил руку, выстрелил и бросился бежать.

Не ощутив боли, Мамедов начал преследование, успев крикнуть товарищу: «Срочно вызови оперативную группу».

Сотрудник милиции понимал, что оружие ему применять нельзя — кругом были люди. Преступник метался. Внезапно он скрылся в одном из подъездов.

Сержант принимает решение — занимает во дворе удобное место для наблюдения. И не ошибся. Вскоре на крыше показался подозреваемый, который стал спускаться по водосточной трубе. Мамедов почувствовал боль в ноге. Что случилось? Дотронулся… кровь.

Несмотря на ранение, отважный милиционер не покинул свой пост и с подоспевшей опергруппой принял активное участие в задержании преступника. Установить его вину не представляло труда. Похищенные драгоценности и пистолет грабитель спрятал на чердаке, в чем сознался. За мужество и смекалку, проявленные при задержании квартирного вора-рецидивиста, милиционер Мамедов Расим-оглы Указом Президиума Верховного Совета РСФСР награжден медалью «За отличную службу по охране общественного порядка».

ПО ЗАКОНАМ МУЖЕСТВА

Игорь Гранкин ИСЦЕЛЕНИЯ НЕ БУДЕТ ПОВЕСТЬ

ТЕЛЕФОННЫЙ звонок нарушил тишину в дежурной части городского управления внутренних дел. Звонил участковый инспектор Кошелев. Сбивчивым голосом он сообщил, что по улице Химиков в доме 19 убита гражданка Тельнова Таисия Евгеньевна и тяжело ранен ее муж Тельнов Павел Кузьмич. Убийцы скрылись. Место происшествия охраняется.

Услышав сообщение, старший оперуполномоченный уголовного розыска Скоблев быстро пошел к выходу. За ним поднялись следователь прокуратуры Смолин, криминалист Клюев и врач Антошина.

В машине ехали молча. Каждый, видимо, боялся неловким словом выдать свое волнение, отвлечь товарища от продумывания предстоящих действий.

С милицейской службой Скоблев был знаком с детства. Отец, Василий Андреевич, нередко заводил с сыном разговоры об уголовном розыске… Он считал, что дети должны знать, чем занимаются родители и ради чего они трудятся. Так в свое время рассуждал дед Андрей Андреевич — чекист с 1919 году, погибший на войне у Кенигсберга. Так рассуждал и он — Василий Андреевич Скоблев, пришедший в милицию в первый послевоенный год. Дожить Василию Андреевичу до дня начала милицейской службы сына не довелось. Он погиб во время задержания вооруженных грабителей в день получения Андреем аттестата зрелости. За мужество и отвагу его посмертно наградили орденом Красной Звезды. В честь Василия Андреевича Скоблева была названа улица в одном из районов новостроек. Но не только этим он остался в памяти сослуживцев. О нем вспоминали, глядя на Андрея, попросившегося на работу в милицию на следующий же день после гибели отца. Парню тогда исполнилось только восемнадцать лет, и поэтому определить его на работу по душе было непросто.

Идею о том, чтобы занять Скоблева какой-либо канцелярской работой, начальник управления отверг сразу же. «Не гоже сыну сыщика бумажки перебирать», — сказал он. Андрей имел водительские права, ему предложили сесть за руль одной из милицейских автомашин. Почти год Скоблев колесил по дорогам области, а потом получил повестку в армию.

После демобилизации он поступил на юридический факультет МГУ. Окончив его, вернулся в родной Зорянск и стал служить в уголовном розыске. Андрей был и внешне похож на Скоблева-старшего. Такой же высокий, статный, широкоскулое лицо, крепкие руки, энергичная походка.

…Одернув и без того ладно сидевший на нем пиджак, Скоблев огляделся. Несмотря на опустившиеся сумерки, у дома, к которому подъехал милицейский «рафик», стояли люди, в основном, пожилые женщины. «Только бы не разошлись», — подумал Скоблев. В это время входная дверь третьего подъезда, на которой струпьями свисала потрескавшаяся от дождя и солнца коричневая краска, открылась, и в её проеме показался худенький лейтенант милиции. На ходу поправляя фуражку, он подошел к Скоблеву и начал докладывать о случившемся. Скоблев не перебивал его, хотя не терпелось действовать. Получив информацию, Андрей прежде всего решил поговорить с пострадавшим. Скоблев рассчитывал получить от него наиболее важные сведения. Едва Кошелев произнес: «Понятые приглашены», — показались санитары. Носилки, которые они несли, прогибались под телом раненого.

— Попробую поговорить с ним, — остановив участкового и показывая на раненого, сказал Скоблев.

— Мы в дом пошли, — бросил ему вдогонку Смолин и направился к подъезду. Помня о своем небольшом росте, он, как всегда, шел, не сутулясь, с чуть приподнятой головой. Это в значительной степени компенсировало нехватку трех-пяти сантиметров стандартного среднего роста мужчины. В студенческие годы на занятиях по криминалистике, когда дело доходило до описания внешности и фигуры Смолина, сокурсники чаще всего говорили «человек среднего роста», хотя в армейском строю он стоял на левом фланге, в числе замыкающих. Природа, поскупившись в одном, оказалась щедрой в другом. Смолин был плечист и обладал большой физической силой. В юношестве увлекался штангой, но в большой спорт не пошел. Повлияли родители, которые смотрели на спорт, как на забаву.

Окончив школу, Саша остался в селе. Не бросился, как все, поступать в институт, а стал работать в совхозе трактористом. Через четыре месяца он сменил штурвал колесного трактора на рычаги танка. Во время армейской жизни Смолин увлекся книгами. В полку была хорошая библиотека, и все свободное время он проводил в ней. Еще на первом году службы его заинтересовала юридическая литература. Так началось знакомство с законом.

После демобилизации интерес к правовым наукам не ослаб, поэтому Смолин поступил на юридический факультет МГУ. Уже со второго курса он стал готовить себя к следственной работе. Она, как ему казалось, позволяла разобраться в истоках поведения человека, выявить мотивы его действий.

Смолин искал эти истоки не ради удовлетворения личных интересов. Это было нужно для борьбы со злом, конкретным носителем которого являлся человек, преступивший закон. Закон, как считал Смолин — мера справедливости, высшая форма проявления воли народа.

Свою работу Смолин относил к числу самых важных. Он с большим уважением относился к труду следователя и не жалел для него ни сил, ни времени. Это заметили и товарищи по работе, и руководство. И у тех, и у других Смолин еще в период стажерства завоевал уважение. Всем пришлась по душе его принципиальность, основательность и компетентность.

А еще, помня, что Смолин холостяк, коллеги охотно «подбрасывали» ему воскресные дежурства. Вот и на этот раз его попросили поменяться дежурствами. Так он очутился с оперативной группой у дома, где произошло убийство.

На лестничную площадку выходило три двери. Возле первой стоял усатый сержант, рядом с ним были понятые. Они посторонились, давая возможность Смолину войти в квартиру. Следователь толкнул обитую черным дерматином дверь и, переступив через маленький порожек, остановился. Он вынул из кармана небольшой фонарик и направил электрический луч в прихожую. На полу валялись темный плащ, разбитый телефонный аппарат, вырванные из книги страницы. Скользнув лучем фонаря по стенам, Смолин нашел выключатель и зажег свет. Стертые пятна крови тянулись по левой от него стене к входной двери. «Видимо, пострадавший, опираясь о стену, двигался к выходу», — отметил про себя следователь.

— Труп в дальней комнате, — тихо сказал Кошелев. — А вот в этой я обнаружил пятилетнюю дочь Тельновых. В шкафу сидела с коробкой пуговиц. Увидев меня, бросила коробку на пол и разрыдалась. Как я уже докладывал, ни на один мой вопрос девочка не ответила. По-моему, она потеряла дар речи.

Смолин пригласил всех стоящих за ним пройти в квартиру.

После осмотра трупа судебно-медицинский эксперт Антошина сообщила, что со времени убийства прошло около двух часов. Пострадавшей нанесено три удара. Два из них в область сердца ножом и один по голове тупым предметом.

— Видимо, сначала ударили по голове, — заключила эксперт и после паузы добавила, — а потом ножом добили.

— Андрей, потолковать с Тельновым не удалось? — спросил Смолин у вошедшего в квартиру Скоблева.

— Не удалось. Врач не разрешил, — ответил он. — И с девочкой разговор не состоялся. Вызвал инспектора по делам несовершеннолетних и педиатра. Пусть они с ней потолкуют. Ее придется в детскую клинику отвезти.

— Как кинолог работает? — продолжал спрашивать Смолин.

— Еще не ясно, — ответил Скоблев, — но по всему видно, что опытные преступники действовали. На двери следов взлома нет.

— А что наш криминалист раскопал?

— В левой руке убитой зажат клок длинных рыжеватых волос, — начал свой доклад Клюев. Он шумно вдохнул носом воздух, продолжил:

— На кистях убитой несколько свежих царапин. Видимо, пострадавшая активно сопротивлялась. Судя по следам, с ее пальцев сняли три кольца, из ушей вырвали серьги. Да, по-моему, на ней еще были и часы. Все эти ценности могли привлечь убийц… Возле трупа найдена пуговица фабричного производства.

— Куда же муж смотрел? — вырвалось у Скоблева.

— Пожалуй, его первым ударили, — сказал Смолин. — Да так, что он не мог убийцам оказать сопротивления. Надо повнимательнее осмотреть всю квартиру, — продолжил он, — для того чтобы снять кольца с женщины, пожалуй, не нужно врываться в чужой дом. Это проще сделать на улице.

— Значит, преступникам что-то нужно было в квартире, — продолжил Скоблев, — и они знали, что это «что-то» находится здесь.

— Нам остается узнать, — в тон ему заключил Смолин, — нашли ли они то, что искали.

…Осмотр квартиры Тельновых занял два часа. В нем участвовали сотрудники отделения милиции, на территории которого было совершено убийство. Активно включился в эту работу приехавший на место происшествия начальник отдела уголовного розыска городского управления внутренних дел Вадим Михеев. Постепенно сформировалось представление о вкусах и интересах пострадавших. Но узнать, что искали в квартире убийцы, не удалось. Даже найденная записка «Предателю за предательство» мало о чем говорила. Больше повезло кинологу. Хотя собака и не взяла след убийц, с ее помощью в ста метрах от дома нашли нож, который мог быть орудием убийства. Но чтобы это предположение стало уликой, вещественным доказательством, нужно было ждать результатов экспертизы.

УТРОМ следующего дня Александр Смолин поднялся рано, хотя по давно заведенному правилу после воскресного дежурства работники прокуратуры отдыхали. Впервые за пять лет службы Смолину плохо спалось. Сначала приснилась пострадавшая, потом огромный мужчина гонялся за ее дочерью. В конце концов он настиг девочку и победно засмеялся. Смолин проснулся и услышал затихающий стук холодильника. «Фу, чертовщина», — подумал он и опять закрыл глаза, но вскоре проснулся вновь.

В незашторенное окно проникал утренний свет. Смолин вышел на балкон и вдохнул прохладный майский воздух. Показавшееся из-за леса солнце предвещало хороший день. Вспомнились стихи о солнце, которые прочла ему Лена по телефону. Смолин влюбился в нее полгода назад. Любовь оказалась взаимной, и Леночка согласилась стать его женой. В среду они подали заявление в ЗАГС. Вечером того же дня он позвонил Лене домой и сказал, что в следующую среду приглашает ее в театр на балет «Спартак». Она восторженно поблагодарила его, а затем на правах помолвленной невесты спросила, обедал ли Саша. Услышав утвердительный ответ, стала говорить о предстоящем государственном экзамене по политэкономии. Чтобы ее отвлечь, Смолин рассказал свежий анекдот, а потом смешные стишки. В ответ услышал серьезные стихи о солнце.

Постепенно мысли Смолина вновь вернулись к происшедшему с Тельновой. Перед глазами возникла эта женщина и ее малолетняя дочь. «Почему у девочки оказалась в руках коробка с пуговицами?» — подумал Смолин. Во время осмотра он несколько раз перебирал их, ища связь с той, которую нашли возле трупа. Но подобных ей он не обнаружил. Значит, решил Смолин, пуговицу потерял преступник. И, следовательно, она могла стать серьезной уликой…

Смолин шел на работу с чувством неудовлетворенности самим собой. У здания прокуратуры он оказался в тот момент, когда возле подъезда остановилась черная «Волга». Из машины вышел прокурор города Иван Иванович Олярчук. Он подал руку Смолину и сказал:

— Я был уверен, что отгул не возьмешь. Раздевайся и сразу заходи с докладом.

Прокурор еще вчера был проинформирован об убийстве Тельновой и ограблении ее квартиры. Раньше он сам выезжал на подобные происшествия. Но на этот раз не рискнул из-за недавно перенесенного инфаркта. Чтобы яснее разобраться в случившемся, он попросил Смолина подробно рассказать о проделанной работе. Следователь описал детали преступления и результаты первичных следственно-розыскных действий. Доклад затянулся. После того как Иван Иванович в очередной раз не поднял трубку звонящего телефона, Смолин, глубоко вдохнув воздух, проговорил:

— Я вижу, что вы колеблетесь: давать или не давать мне это дело для расследования?

— Брось демонстрировать свою прозорливость, — недовольно сказал Олярчук. — Дело очень серьезное. Подобного давно не было.

— Иван Иванович, в лепешку разобьюсь, а раскручу его, — горячо выпалил Смолин. — У меня уже и план расследования в голове сложился. Да и сподручнее мне. Ведь я был на месте происшествия.

— Толку от этого мало, — опять недовольно проговорил Олярчук. — Горячие следы давно в холодные превратились. А те, кто их оставил, будто сквозь землю провалились.

— Скорее всего это кто-то из местных, — сказал Смолин. — Иногородние не могли уехать незамеченными. По времени не успели бы. Я высчитал: от квартиры Тельновых до станции минут сорок ходу. Мы прибыли на место происшествия примерно через час после убийства. В то же время электрички на Москву и обратно между 21.00 и 22.00 не ходили. Кроме того, выезжая, мы предупредили дежурных на станции об усилении наблюдения. Никого подозрительного они не заметили.

— А если убийцы на машине приехали? — смягчаясь, спросил прокурор.

— Тогда успели выскочить из города, — выдохнул Смолин. — Только вряд ли. Убийцы шли на квартиру не за вещами. Судя по почерку, они искали только деньги и драгоценности.

— Ну, что ж, это уже что-то, — произнес прокурор. — Берись за дело. Только с твоим предположением не согласен. Из местных вроде никто не способен на такое. Здесь и залетные могли побывать.

— Понял, — сказал Смолин. — Проработаем эту версию. Сегодня же дадим запросы в другие города.

— Кого из милиции предложите в оперативную группу? — прокурор с интересом посмотрел на Смолина.

— Прежде всего Скоблева.

— Что ж, согласен. Каждый вечер жду для доклада. — И, пожелав успеха, Олярчук закончил разговор.

Выйдя из кабинета прокурора, Смолин позвонил Скоблеву. Его не было на месте, но дали телефон главврача стоматологической поликлиники, где оперуполномоченный должен был находиться.

Так оно и оказалось.

— Надо повидаться, — сказал Смолин, услышав голос Скоблева, — прокурор одобрил постановление о возбуждении уголовного дела и поручил его вести мне. От управления внутренних дел я попросил тебя. Надеюсь, сработаемся?

— Сработаемся, — ответил Скоблев. — Через час буду вместе с Сергеевым.

В ПОНЕДЕЛЬНИК, не заезжая в управление, Скоблев помчался в поликлинику, где работала Таисия Тельнова. Воспользовавшись прибытием на место происшествия своего непосредственного начальника, он согласовал с ним эту поездку. Среди множества версий, родившихся в голове Скоблева, наиболее перспективной была версия об убийстве с целью ограбления. Таисия Тельнова имела не только привлекательную внешность, но и любила драгоценности. Скоблев решил поговорить с сослуживцами Таисии Евгеньевны, посмотреть список лиц, обращавшихся к ней за медицинской помощью в последнее время. Посещение поликлиники предоставляло возможность не только собрать информацию о Тельновой, но и проверить версию об ее убийстве из-за мести. Ведь оставленная в квартире Тельновых записка прямо говорила об этом. И предателем могли назвать не только мужчину, но и женщину. Сейчас в обиходе немало слов мужского рода, относящихся в равной степени и к прекрасному полу. Женщину называют космонавтом, журналистом, доктором. Да тот же стоматолог может быть и мужчиной, и женщиной. Так что записка вполне могла адресоваться и Таисии Евгеньевне. Главная причина, как думалось Скоблеву, сводилась к тому, что стоматологи имеют дело с золотом. А там, где этот драгоценный, все еще имеющий власть над человеческими душами, металл — там и неприятности, а порой и трагедии.

К тому времени, когда позвонил Смолин, Скоблев успел побеседовать с главным врачом и медсестрой, работавшей вместе с Тельновой.

Мнения о пострадавшей не совпадали. Главврач ничего предосудительного за ней не замечала. «Тельнова хороший работник, — проговорила она, справившись с замешательством после увиденного служебного удостоверения. — Хороший общественник. Она член товарищеского суда поликлиники. Участвует во всех культпоходах».

— К сожалению, о Таисии Евгеньевне надо говорить в прошедшем времени. Она вчера погибла.

— Какой ужас… Как это случилось?

— Обстоятельства преступления расследуются, — ответил Скоблев. — Мне нужна, как вы понимаете, объективная характеристика Тельновой. Кроме того, необходимо осмотреть ее рабочее место, составить список больных, лечившихся у нее в этом году.

— Сейчас, сейчас, — засуетилась главврач. — Можно сказать о случившемся сотрудникам поликлиники?

— Шила в мешке не утаишь, — ответил Скоблев, — а смерть человека тем более.

В это время в кабинет вбежала молодая женщина лет тридцати в модных вельветовых брюках и голубой блузке. Взглянув на незнакомца, она сказала:

— Тельнову убили. Только что ее соседка звонила.

Как показалось Скоблеву, первую фразу она произнесла слишком спокойно. Так сообщают о чем-то повседневном, обычном или заранее известном. «Интересно, — всматриваясь в женщину, подумал он, — почему такое спокойствие?»

— Я уже знаю о смерти Таисии Евгеньевны, — грустно проговорила главврач. После паузы она добавила: — Для коллектива это большая потеря. Тельнова была примерным, на редкость исполнительным работником. Вы, товарищ Скоблев, познакомьтесь с Лилией Петровной. Она медсестра и ассистировала Тельновой. Она вам покажет и ее рабочее место. Я же должна сделать некоторые распоряжения.

Кабинет, где работала Тельнова, был довольно просторным для двух стоматологических кресел. Из окна, напротив которого находилось рабочее место Тельновой, были видны небольшой пруд, беседка и густой кустарник. Перед прудом распростерся ковер из цветущих одуванчиков. «Ничего этого не увидит больше Таисия Евгеньевна», — подумал Скоблев.

Вскоре пришли понятые — две молоденькие девушки-практикантки. В белоснежных накрахмаленных халатиках они походили на сестер-близнецов. Назвав себя, одна из девушек кокетливо спросила: «Чем могу служить доблестной милиции?» Не обращая внимания на ее тон, Скоблев разъяснил девушкам, что от них требуется, и стал изучать содержимое письменного стола Тельновой. В верхнем ящике ничего, примечательного не нашлось. Там лежали цветные карандаши, пустые стержни, несколько чистых бланков, футлярчик из-под помады, зеркальце. Открыв боковую дверцу, Скоблев увидел небольшой сейф серого цвета. Из него он извлек портативную бормашину, а затем несколько металлических протезов верхних и нижних зубов.

— Таисия Евгеньевна занималась протезированием? — спросил Скоблев.

— Она с кариесом сражалась, — с плохо скрытой иронией ответила Лилия Петровна. — Но если говорить честно, то иногда Таисия Евгеньевна делала гипсовые мерки зубов для клиентов, приходящих к ней на лечение. Но эту работу она не афишировала.

— А почему?

— Не ее специальность. Поначалу Таисия Евгеньевна пыталась от меня скрыть свою подработку. Но я не дура, поняла.

Слова медсестры подтверждались найденной в сейфе тетрадью со списком из пятнадцати фамилий. Напротив тринадцати из них стояли по две даты. Возле двух последних лишь по одной. «Наверняка дни принятия заказов, — подумал Скоблев. — Это легко проверить. А ведь среди этих людей может оказаться и автор злополучной записки». Рассматривая бормашину, он вспомнил, что точь в точь такую же нашли в квартире Тельновых. Вчера ни машинке, ни многочисленным ампулам с обезболивающими лекарствами, ни банкам с гипсом не придали значения. Их даже не изъяли из квартиры. Сейчас же вполне определенно выстраивалась весьма правдивая версия. Убийство мог организовать и осуществить кто-то из клиентов Тельновой, либо зубной техник, с которым она сотрудничала. А клиентура у таких врачей разношерстная. К ним ходят не только те, кто жаждет индивидуального подхода. У них бывают те, кто вставляет зубы из ворованного золота и вовсе не желает это афишировать. Для сокрытия своей тайны такие пациенты могут пойти на все.

— Лилия Петровна, — закончив оформление протокола по изъятию из сейфа предметов и отпустив понятых, произнес Скоблев, — вы бы не могли вспомнить тех, с кем Тельнова была особо любезна?

— Почему Же? Это можно. У меня глаз наметан, — с удовольствием ответила Лилия Петровна. — Последний такой человек приходил в минувшую пятницу.

— Вы его знали?

— А как же. Он всем известен, — закинув ногу на ногу, сказала медсестра. — Зовут его Анатолий Геннадьевич. Бисером перед ним рассыпалась Тельнова и на меня победно поглядывала. Смотри, мол, какой клиент ко мне пришел. Чувствуешь мое могущество? Вот после него еще гвоздики остались.

— Так кто же он? — мягко поторопил Скоблев.

— Нетерпеливый вы, как и все мужчины, — засмеялась Лилия Петровна, показывая ровные белоснежные зубы. Она явно не хотела упустить случай покрасоваться перед мужчиной и не понимала, что такое поведение вызывает только отрицательный эффект, так как не соответствует, как говорится, «текущему моменту». Махнув лениво рукой, медсестра наконец-то снизошла до ответа на вопрос.

— Ладно, не буду больше томить вас. Это директор нашего ЦУМа.

Скоблев заглянул в список. Рядом с цифрой «15» в нем стояла буква «Д», затем дата 17. 05. 83. «Совпадает, — подумал он. — «Д» — это явно Дирков. Таисия Евгеньевна, пожалуй, не очень заботилась о создании особых шрифтов тайнописи. Это и понятно. Ведь ее поведение не контролировалось. А Лилия Петровна, как видно, была зависима от нее и помогала ей.

— Вы где эти брюки приобрели? — неожиданно спросил медсестру Скоблев. — Они вам очень, очень идут.

— Таисия расщедрилась.

— Значит, она вам помогала приобретать модные вещи?

— Таисия всегда любила афишировать свою исключительность.

— То есть?

— Она хотела не только сама роскошно одеваться, но и чтобы я выглядела соответствующе. Нет, не потому, что она меня любила. Нет. Ей хотелось, чтобы все говорили: смотрите, пошла помощница Тельновой. Именно помощница, а не Лилия Бокова.

— И вы не возражали против этого?

— Я не дикарка. От «фирмы» кто же отказывается. Даже если ее продают не от чистого сердца. Девчонки мне завидовали, а муж сердился.

В это время вошла главврач и сказала, что Скоблева разыскивает Смолин и просил позвонить.

— Спасибо, — ответил Скоблев, раздосадованный тем, что не удалось до конца дослушать Бокову. Сейчас, судя по ее виду, она, как улитка, спряталась в раковину. И продолжать беседу, пожалуй, не было смысла.

ТЕЛЕФОННЫЙ разговор со Смолиным был короток. Тот просил приехать в прокуратуру. Прежде чем отправиться к нему, Скоблев позвонил в медицинский институт. Там по его заданию Михаил Сергеев наводил справки о Тельнове. Это тоже могло помочь делу. Да и, кроме того, сослуживцев потерпевшего нужно было проинформировать о случившемся.

Поздоровавшись, Смолин и Скоблев сели друг против друга на стулья, стоящие у видавшего виды письменного стола.

— Ну, Андрей, что хорошего скажешь? — первым начал Смолин.

— За сутки наши физиономии не изменились, — произнес Скоблев, — у тебя по-прежнему большие карие глаза, высокий лоб и классический подбородок. В общем, мог бы рекомендовать тебя современному Родену в качестве натурщика — следователя советской прокуратуры.

— Хорошо тебе живется, даже острить пытаешься. А у меня в голове только дело Тельновых.

— Не забывай, что ты еще не женат, и на жизнь смотри шире. А дело мы раскрутим.

Скоблев достал оранжевую тетрадку, изъятую из сейфа Тельновой, начал рассказывать о своем посещении поликлиники. В это время вошел Сергеев, и Скоблев повторил уже для него несколько относящихся к делу фраз. Старший оперуполномоченный уголовного розыска считал необходимым держать подчиненных в курсе своих дел.

Когда Скоблев закончил, Смолин заключил:

— Перспективно. А что нам Сергеев сообщит?

— У меня ничего особенного нет, — начал Михаил. — Павел Кузьмич Тельнов восьмой год работает в медицинском институте. В прошлом году защитил кандидатскую диссертацию. С личным делом не удалось ознакомиться. Кадровик заболел. К моему уходу курьер, посланный за ключами от сейфа, не вернулся.

— Но ты, надеюсь, все это время из окошка, как красна девица, не выглядывал? — вставил Скоблев.

— Нет конечно. С людьми беседовал. Павел Кузьмич, по мнению моих собеседников, не глуп, не прочь погулять, повеселиться. — После паузы Сергеев добавил: — Он самолюбив и из тех, о ком говорят: себе на уме. Ни в чем предосудительном не замечен, если не считать роман с лаборанткой кафедры. Но с тех пор прошло года три. Полгода назад был юбилей института. Тельнов на торжество пришел с женой.

— Давайте, ребятки, навалимся на связи Тельновой, — сказал Скоблев. — Чувствую, здесь собака зарыта.

— И я так считаю, — проговорил Смолин. — Проверим списочек Тельновой. Это перспективно. Сейчас главное — найти зубного техника, который изготавливал по заказу Тельновой протезы. Этим и займись, Андрей. Сергеев пусть пройдется по списку, потолкует с клиентами Таисии Евгеньевны. Я же сегодня допрошу медсестру, побеседую с директором ЦУМа и, если разрешат врачи, зайду в больницу к Тельнову.

— Я уже справлялся о его здоровье, — сказал Скоблев. — Врачи возражают против бесед с ним. Он пришел в себя, но очень слаб.

— Мне тоже отказали. Но дело не терпит. Павел Кузьмич не только пострадавший. Он и главный свидетель преступления, если не считать его дочь. Вот ее-то мы пока не будем трогать, а он должен нам помочь, — сказал Смолин. — В общем, я поднажал на главврача и получил разрешение после тихого часа встретиться с Тельновым.

— Не стоит преувеличивать значение этой встречи, — начал Сергеев. — Тельнов наверняка запуган и подавлен психически. Ведь он не смог сделать самого святого — защитить свой дом, жену, ребенка.

— В корень смотришь, — поддержал его Скоблев.

— Вопросы есть? — сказал Смолин и посмотрел на часы. — Нет. Тогда до встречи в 18.00. Подведем итоги дня.

Когда работники милиции ушли, Смолин позвонил в поликлинику, а затем в ЦУМ. В ожидании Боковой следователь сел за бумаги. Еще вчера вечером, после осмотра квартиры Тельновых, он написал постановление о возбуждении уголовного дела, подготовил вопросы для экспертов, составил другие документы. А сейчас кроме разработки плана расследования нужно оформить передачу трех уголовных дел, которые он вел, своим коллегам. Прокурор решил сосредоточить силы Смолина на раскрытии убийства. С таким решением следователь был солидарен. Он вообще считал прокурора мудрым человеком и частенько восхищался его проницательностью. Еще нужно позвонить Лене и сказать, что не может пойти в театр. Смолин не сомневался, что Лена поймет его — не до развлечений сейчас.

Закончив оформлять документы, Смолин сунул шариковую ручку в боковой карман пиджака и потянулся к телефону. В это время в кабинет заглянула молодая женщина. «Бокова», — решил Смолин и вышел из-за стола.

— Вызывали? — не входя в кабинет, спросила женщина, с нескрываемым любопытством разглядывая следователя.

— Заходите, заходите, Лилия Петровна, — сказал Смолин тоном гостеприимного хозяина. Он, поздоровавшись, указал на стул, на котором еще недавно сидел Скоблев. — Итак, моя фамилия Смолин, зовут Александр Иванович. Вы, насколько я понимаю, Лилия Петровна Бокова, медсестра стоматологической поликлиники.

— Все правильно, — проговорила Бокова, поправив надетый поверх зеленой кофточки сбившийся кулон. — Стоило ли меня вызывать, если вы все знаете?

— Это необходимо. Мы очень надеемся на вашу помощь. Ведь вы одна из тех, кто постоянно был рядом с Таисией Евгеньевной.

Следователь не перебивал свидетельницу. Он решил дать ей возможность выговориться. Когда та сказала: «Вот, наверное, и все», — начал задавать вопросы. Отвечая на них, Лилия Петровна назвала фамилии двух зубных техников, которые бывали у Тельновой. Нет, она не видела, чтобы Таисия Евгеньевна что-либо получала от них. На просьбу Смолина припомнить пациентов, которые показались Боковой необычными, медсестра рассказала ему об одном таком:

— На прием пришел старик. Он был небрежно одет, от него несло потом и водкой. Причем пациент был не из нашего города. Обычно Тельнова отправляла таких протрезвиться. А здесь этого не сделала. У меня глаза на лоб полезли, когда она пригласила его в кресло. Я нашла предлог выйти из кабинета. Вернулась минут через двадцать. А старик все еще сидел в кресле. Мне показалось, что они были знакомы. Когда я вошла в кабинет, Таисия Евгеньевна сказала: «Начнем лечить вас. Коронки сделаем. Будете жевать лучше молодого». А тот ответил: «Даже царское золото не заменит настоящих зубов, милая». Больше он не приходил к нам.

Смолина заинтересовал таинственный пациент Тельновой. Кто он? Почему Тельнова поступилась своими принципами? Почему приняла старика без амбулаторной карты? Таких «почему» набиралось много. Ответов на них не было. Только предположения. Самые разнообразные предположения. Тельнова просто могла быть в добром расположении духа и принять старика. И если это так, не было нужды искать его. А если не так?

Рассуждения следователя прервал звонок. Звонил директор ЦУМа. Он просил перенести явку в прокуратуру, мотивируя тем, что из столицы нагрянули ревизоры. Договорились встретиться в пять часов вечера.

Смолин вдруг вспомнил, что ушел на работу, не позавтракав, и сразу же ощутил голод. Убрав папки в сейф, он направился в исполкомовскую столовую. По графику с двух часов в ней обедали работники прокуратуры, суда и милиции. Наскоро проглотив комплексный обед, Смолин помчался в больницу.

Прежде чем зайти в палату, где лежал Тельнов, следователь заглянул в кабинет главврача. Здесь же была и врач, лечащая Тельнова.

— Тельнов очень волевой человек, — сказала она, как только главврач представил ей Смолина. — Он пришел в себя еще вчера вечером. Рана у него оказалась неглубокая, но крови потерял много. Когда очнулся, сразу спросил о жене. Я сказала правду. У него ни один мускул на лице не дрогнул. Не показал своих чувств. А это такое горе — потерять близкого человека. На себе испытала. У меня в прошлом году муж разбился. Так жить не хотелось. Мы пятнадцать лет душа в душу прожили.

— Я пару раз видел Тельнова на общегородских конференциях, — сказал главврач. — Ничем внешне не выделяющийся человек. Слышал, что недавно Тельнов защитил кандидатскую диссертацию. Значит, думающий врач. Но все эти сведения для следователя не интересны…

— Для следствия важно все, что имеет отношение к делу, — ответил Смолин. — Личность пострадавшего — нередко ключ к разгадке преступления.

— Увы, добавить мне нечего, — сказал главврач. — Мария Сергеевна, проведите, пожалуйста, товарища следователя к больному. Только не переутомляйте его.

В палате было пять кроватей. На самой дальней лежал Тельнов. Когда Смолин просунулся в проем двери, Тельнов чуть-чуть приподнялся. Смолин увидел высокий лоб, длинный продолговатый подбородок, маленькие карие глаза, разделяемые острым носом, тонкие губы — эти черты лица больного автоматически запечатлелись в памяти следователя. Еще студентом он тренировал свою память на лица и развил ее довольно хорошо. Во всяком случае на семинарах по криминалистике Смолин давал самые точные описания.

— Примите мои соболезнования, Павел Кузьмич, — присев на краешек кровати, сказал Смолин. — Мы найдем убийц.

— Постарайтесь, — поворачиваясь на бок, тихо проговорил Тельнов. — Это какой-то кошмар. Как гром среди ясного неба. В одно мгновение все рухнуло. Все сломалось. Как там дочь? Вы не видели ее?

— Она в детской больнице. О ней заботятся, так что не беспокойтесь.

— Как же не волноваться? Это моя кровинушка. Я бы хотел отправить ее к моим родителям.

— Сейчас не время. А к родителям Таисии Евгеньевны ее отправить не хотите?

— Их нет в живых. Несколько лет назад они погибли в автомобильной катастрофе. Дальние женины родственники с ней не поддерживали связи. Правда вот недавно, недели две назад, дядька ее приезжал. Но жена его в дом не пустила. Я был удивлен этим. Он, хотя, старик, и неопрятный старик, но все-таки дядя. Я, конечно, спросил жену, почему она не по-родственному к нему отнеслась. Та ответила: «Он знает почему». Я после таких слов не стал лезть в их дело. Подумал: пусть сами разбираются. Наверное, неправильно поступил. Надо было настоять, оставить его у нас. До сих пор совестно.

— Как его фамилия и где он остановился по приезде в наш город? — максимально бесстрастно спросил Смолин.

— Я помог ему в гостинице устроиться. — Тельнов попытался приподняться. Гримаса боли искривила его лицо: — Болит все тело. Скажите, только правду скажите, вы еще, конечно, не поймали убийц?

Услышав от следователя «нет», больной продолжил: «Жаль, если умру, не дождавшись отмщения. Да, совсем забыл. Вы ждете фамилию Таисиного дяди. Так вот, его фамилия Кацюба. Григорий Евгеньевич Кацюба. Он ей дядя по отцовской линии. Могучим в молодости был мужиком. И сейчас в нем еще чувствуется силища большая. Не то что я — хлюпик и слабак». — Тельнов заплакал. Смолину стало жаль его. Он решил, что переутомил пострадавшего. Но в то же время у него к нему было еще много, очень много вопросов. Пока не расспрошено о главном: «Как выглядели убийцы? Сколько их было? Были ли поводы для нападения на квартиру?» Спрашивать об этом плачущего человека было все равно, что соль на рану сыпать. Но иного выхода Смолин не видел.

— Вы не казнитесь, Павел Кузьмич. Противостоять преступникам всегда непросто. И на вас напали, судя по всему, несколько человек.

— Да, — сквозь слезы подтвердил Тельнов.

— Я понимаю, вам тяжело, но попробуйте рассказать, Павел Кузьмич, как же все это стряслось, — попросил Смолин. — Почему именно к вам в квартиру ворвались преступники?

— Не знаю. Ума не приложу, — ответил Тельнов. — Я устал, ох, как я устал от этих воспоминаний. Сколько не соображаю, не могу четко представить картину случившегося.

— Попытайтесь все-таки, — сказал Смолин. — Вы — главный свидетель. Помогите нам. Да не только нам, не исключено, что грабители готовят новое преступление.

— Я, конечно, читал детективы. Я понимаю, что такое главный свидетель. — Тельнов опять попытался приподняться, но, ойкнув, упал на кровать и несколько мгновений лежал без движения с закрытыми глазами. Неожиданно, не открывая глаз, он заговорил:

— Вчера Тая с дочерью пришла примерно в половине восьмого вечера. На ней, как всегда, масса драгоценностей. Одно кольцо с бриллиантами двенадцать тысяч стоит. Я, кстати, предупреждал десятки раз. На этой почве и ссорились. Минут через пятнадцать после ее прихода раздался звонок. Я пошел открывать. Когда открыл, увидел невысокого парня. За ним стоял еще один. Лиц не разглядел. Неожиданно все как-то получилось. Тот, что был ко мне поближе, ударил меня в живот. Я попятился в прихожую. Что-то сбил. Из спальни вышла Таисия. «Чего шумишь?» — спросила она. Потом закричала: «Машенька!» Длинный дважды ударил меня в руку ножом. Я схватил его за шею, но в это время почувствовал удар сзади в спину. Я упал и потерял сознание.

Тельнов сделал паузу, а потом, облизнув губы, добавил: «Мне скверно, Позовите, пожалуйста, врача».

— Сейчас, сейчас. Извините, что беспокою вас вопросами, — поспешно сказал Смолин. — Мужайтесь. Врачи говорят, что у вас могучий организм.

— Судя по вчерашним событиям, они заблуждаются, — грустно усмехнулся Тельнов. — У себя дома, где и стены помогают, не смог двоих одолеть.

— Значит, вы полагаете, что преступники ворвались в квартиру для того, чтобы завладеть драгоценностями вашей жены? — спросил Смолин.

— Полагаю, — сказал Тельнов.

— Да… — проговорил Смолин. Он хотел задать ряд уточняющих вопросов, но, посмотрев на измученное лицо Тельнова, отказался от этого намерения.

— Извините, что вас утомил, Павел Кузьмич. Я сейчас же позову врача. До свидания.

Поправив на койке сбившееся одеяло, Смолин быстро вышел из палаты.

За день накопилась богатая информация. Но ее нужно было систематизировать.

Смолин выделил четыре ключевых момента. Первый условно назвал «дядя». С ним прежде всего было связано посещение Смолиным гостиницы, где проживал родственник Тельновой. Ему быстро нашли счета Кацюбы Григория Евгеньевича, а затем познакомили с горничной, обслуживавшей номер, где он поселился.

— Выпивоха, но с умом, — вот первые слова, которые произнесла пожилая женщина. — Десять дней жил и десять бутылок коньяка выпил.

— Значит, из денежных?

— Да, богач, — чуть зардевшись, ответила горничная. — Посылал меня на рынок и в магазин за фруктами. Обедал и ужинал в нашем ресторане.

— Наверное, доверительно беседовал с вами?

— Двадцать лет горничной работаю, — довольная похвалой, сказала та. — Сразу вижу, кто передо мной.

— Ну, а этот жилец, по вашему мнению, кто был?

— Не раскусила я этого голубчика до конца. Хотя он и выпивал по бутылке в день, а головы не терял да лишнего не болтал. Пьяным я его ни разу не видела. «Коньячок для меня — элексир долголетия», — говорил он. — Даже обниматься один раз полез. Но я на это ни-ни. Еще девчонкой парней в строгости держала.

— А спрашивали, откуда у него деньги? — прямо задал вопрос Смолин, боясь, что горничная начнет рассказывать о своей молодости.

— Как же, спрашивала. Но только голову дурил. Правда, однажды признался. На Севере долго жил. Вот и поднакопил деньжат. Нам со старухой, хвастал, до конца жизни хватит.

— Зачем приехал, не говорил?

— К родственникам. Да не застал их. Вроде в отпуск неожиданно уехали. Вот он и решил у нас пожить деньков десять. От старухи своей отдохнуть. Да, зубы ему золотые вставили. В последний день видела. Вся верхняя челюсть золотая. Смотрю на него и не пойму, отчего он похорошел. А потом поняла, в чем дело. У старика весь рот золотом сияет. Другой бы хвастался. А этот молчит. Скрытный, вот и не раскусила…

Этот разговор Смолин хорошо запомнил. После него всего два часа прошло — и уже приняты меры к розыску Кацюбы. Отправлена телеграмма в областной центр, где тот жил. Вскоре туда вылетит Сергеев. Ему дали задание допросить Кацюбу и при необходимости провести в его квартире обыск.

Сведения о зубных техниках представляли особый интерес. Эту версию отрабатывал Скоблев. Он установил, что к Тельновой заходили два зубных техника — Ариньян и Горовской. Пока о них было известно лишь то, что оба они коренные жители города и ни в чем предосудительном не замечены. Но их фамилии решили прокрутить по картотеке. Эта нехитрая операция может дать дополнительную информацию. А пока Смолин думал, как подобраться к техникам, ибо факт остается фактом — Тельнова поставила Кацюбе золотые протезы. Значит, их изготовил местный техник, то есть Ариньян или Горовской. Смолин решил допросить их. Но, поразмыслив, передумал: как бы не спугнуть техников. Они, если действительно занимаются незаконным изготовлением зубных протезов, спрячут концы в воду. Если уже этого не сделали. Об убийстве Тельновой, пожалуй, знают многие. И нетрудно догадаться, что ее связи будут проверяться. Эти размышления следователя прервал Скоблев, он буквально влетел в кабинет и сказал:

— Дуй скорее к Иван Ивановичу за санкцией на обыск у Горовского, но не сына, а папаши. Пришла информация из центра. Семен Ефимович Горовской дважды судим за незаконное врачевание и частнопредпринимательскую деятельность. Позвонил на работу его сынку: хотел с ним пообщаться. Оказалось, что Яков Семенович отпросился на вторую половину дня. Видно, почуял жареное и к папаше в деревню укатил концы прятать.

— Резонно, — вставая, сказал Смолин, — вызывай машину.

— Догадался. На ней к вам приехал.

— Тогда жди в машине. Я мигом. — Смолин, поправив на ходу светлые волосы, быстро пошел к прокурору.

Скоблев, Глянув на часы, набрал по телефону номер. Услышав: «Сергеев у аппарата», — сказал:

— Ты не забыл, что до вылета два часа осталось? На месте покопайся в прошлом Кацюбы. Сам понимаешь, на войну его активные годы приходятся. Только не горячись. Действуй. Успеха тебе.

Скоблеву нравился молодой оперуполномоченный. Парень быстро вошел в курс дела. Старался не разочаровывать товарищей своей работой.

В машине Скоблев начал подробно рассказывать о Горовском-старшем. Семену Ефимовичу было шестьдесят два года. Из них тринадцать лет он провел в местах лишения свободы. Первый раз был осужден в 1954 году. Как раз в год рождения сына. На следствии Горовской назвал своих компаньонов. Суд расценил его показания как чистосердечное признание и приговорил к небольшому сроку. Но это наказание не образумило Горовского. В 1965 году он опять оказался на скамье подсудимых за несколько преступлений. Среди них наиболее серьезными были контрабанда и незаконные валютные операции.

— Думаю, и сейчас у него рыльце в пушку, — подытожил Скоблев.

— Такой человек, пожалуй, записку «Предателю за предательство» мог написать, — сказал Смолин. — Ты как думаешь, Андрей?

— Горовской — колоритная фигура. От него всего можно ожидать. Он мог навести убийц на Тельнову.

МАШИНА выскочила за городскую черту и свернула на проселочную дорогу, оставляя за собой шлейф пыли. Вокруг шли полевые работы. На обширных полях по правую сторону дороги деловито гудели тракторы.

— Землепашцы, — проговорил Смолин. — Иногда завидую им. Все у них конкретно, все ясно. Каждый день видят результаты своего труда. А у нас весь день можно, как белка в колесе, провертеться, а начнешь подбивать бабки — поймаешь себя на мысли, что ответов на вопросы нет, а вопросов больше стало… Ну, вроде подъезжаем.

— Да, вот и участковый нас встречает.

— Я за понятыми пойду, — сказал участковый, когда машина остановилась. И добавил: — А вы поезжайте вон к тому дому из серого кирпича, что у колонки.

У колонки резвились мальчишки. Каждый из них держал брызгалку, сделанную из пластмассового флакона. Ребята визжали, гоняясь друг за другом. Когда в брызгалках не оставалось воды, они мчались к колонке на подзарядку.

— Как, Смолин, не против с такой игрушкой в этом хороводе побегать? — спросил Скоблев.

— Я — за. Но, увы, надо Горовскими заниматься.

— Встряхнись, товарищ следователь. Ты что-то не в настроении. В воскресенье вытащу тебя на лоно природы. А то в своей однокомнатной квартире ты скоро одичаешь. Хоть бы женился, что ли?

Еще в университете Скоблев взял на себя роль «тормошителя» Смолина. И тот не возражал против этого. Наоборот. Смолин принадлежал к тем людям, которые нуждались в том, чтобы их время от времени отвлекали от текущих забот. Он был из тех, кто живет только одним лишь делом. Раньше это была учеба. Теперь — работа. Все остальное его мало интересовало. Поэтому после окончания стажировки ему сразу стали давать серьезные дела. Несхожесть характеров не мешала Смолину и Скоблеву дружить по-настоящему. И этой дружбой они оба дорожили. Оба считали своим долгом заботиться друг о друге, подстраховывать в трудных ситуациях. И сейчас более быстрый Скоблев оттеснил у калитки Смолина и первым вошел во двор дома Горовского. Скоблев был уверен в себе и считал, что в минуту опасности сориентируется лучше Смолина. Эта уверенность давала ему право на первый шаг.

— Хозяин! — крикнул Скоблев басом, окидывая взглядом надворные постройки. И сарай, и баня, и туалет поблескивали зеленой краской. Идущие к ним бетонные дорожки были влажны. Их, видимо, недавно полили. И они еще не успели высохнуть. Во всем чувствовались чистота и порядок. Вскоре из дома показался тучный пожилой мужчина. На нем были вышедшие из моды парусиновые туфли, серый костюм и шляпа, из-под которой виднелись седые волосы. Вслед за ним выскочила небольшая черная дворняжка. Остановившись на почтительном расстоянии от вошедших, она стала лаять на них.

— Тузик, прекрати, — спускаясь с крыльца, сердито прикрикнул на собаку хозяин.

Та, поджав хвост, отошла в сторону.

— Чем могу служить, товарищи?

— Мы из милиции, — сказал Скоблев, показывая на подходящего с понятыми участкового.

— Догадался, — нахмурив брови, проговорил Горовской. — Только вы не по адресу. Я завязал. Пять лет назад бросил здесь якорь, и участковый ни разу обо мне плохого слова не слышал. Правда, Степан Сергеевич?

— Правда, правда, — ответил участковый. — Но наверху виднее.

— Я следователь городской прокуратуры Смолин. Вот постановление на обыск, — доставая из папки документ, сказал Смолин. — Кто в доме есть?

— Жена… — чуть растерянно произнес Горовской. После паузы он добавил: — И сын, отдохнуть приехал.

— Очень хорошо, — сказал Скоблев. — Мы и с ним побеседовать хотели!

— А в чем дело, — пытаясь изобразить удивление, начал Горовской. — Нельзя же за старое меня всю жизнь трясти.

— За старое браться не нужно, гражданин Горовской, — сказал Скоблев. — Вы подозреваетесь в незаконном изготовлении зубных протезов из драгоценных металлов. Добровольно выдадите золото или будем искать?

— Не в моих правилах помогать вашему брату, — зло сказал Горовской. — Ищите. Только я буду жаловаться.

В это время из дома вышли жена и сын Горовского.

— Прошу вас пройти на кухню, — обратился к ним Смолин, — а вы, гражданин Горовской, пройдите с нами в дом.

Обыск оказался результативным. Инструменты для изготовления зубных протезов искать не пришлось. Они находились в одной из комнат дома. Часа через полтора Смолин, осматривая печную трубу, заметил свежеокрашенный участок. Он стал откалывать глину. Вскоре кирпич поддался. За ним другой, третий. Запустив в образовавшееся пространство руку, Смолин извлек целлофановый мешочек с золотыми монетами. Их положили на большой стол, рядом с приспособлением для переливки золота и формами для протезов. Горовской бросился на Смолина, но Скоблев оказался рядом. Он остановил его и усадил на стул.

— Спокойно, гражданин Горовской, — сказал Скоблев. — Лучше скажите, откуда у вас эти монетки. Кто «подарил» их вам? Молчите? Ну-ну, молчите. Вы знаете, что на молчании далеко не уедешь. Да и нет смысла таиться.

Горовской сидел подавленный. Лицо покрылось испариной. Его руки не находили места.

— Когда у вас была Тельнова? — неожиданно спросил Смолин.

— На прошлой неделе. Дала срочный заказ, — ответил Горовской.

— Вас не удивило, что она сама пришла? Ведь раньше заказы сын приносил, — вставил как бы невзначай Скоблев.

— Ну, сын, сын, — проговорил раздраженно Горовской. — Мы с ним одна семья. Мы дельцы, не убийцы. Мы не убивали эту золотую курочку.

— А кто мог это сделать? — спросил Скоблев. — Откровенность вам зачтется, гражданин Горовской.

— За консультацию спасибо. Но с мокрым делом меня не связывайте, — сказал Горовской. Он пришел в себя и вновь приобрел способность рассуждать. — Ни я, ни сын не причастны к убийству. Мы по другой части. Да и вообще сын мой здесь ни при чем. Это я дурень старый, все не мог расстаться со старыми привычками.

— То-то он к вам примчался сегодня сломя голову, — перебил его Скоблев, — даже работу бросил. И вы неосмотрительно действовали. Времени не хватило золотишко как следует спрятать. Другие тайники укажете сами или опять искать нам?

— Нет у меня больше ничего. Нет, — смахнув с лица пот, отрубил Горовской.

— Безжалостный вы человек, Семен Ефимович, — сказал участковый. — Людям убийц нужно искать, а вы им помочь не хотите.

— В моем возрасте от принципов не отступают, — ответил Горовской. — Никаких убийц я не знаю!

— Может, и не знаете, — сказал Смолин, — но, пожалуй, еще где-то золото припрятали. Посудите сами. Мы вместе весь дом ваш осмотрели, а нигде ни одного ювелирного изделия не обнаружили. Так не бывает. Верно?

— Что вы ко мне привязались с тайником? Нашли драгметалл и все еще мало?

Версию о том, что Горовской мог быть перекупщиком золотых изделий, Смолину подсказал Скоблев. О ее возможности говорили факты из прошлого Горовского. Поэтому и пытался Смолин склонить того к добровольной выдаче драгоценностей. Но безуспешно.

Горовской, буркнув: «Ищите», — замкнулся в себе. Обыск продолжался.

За поленицей в сарае обнаружили ящик с десятком икон. В саду с помощью металлоискателя была найдена консервная банка с золотыми ювелирными изделиями, которые красноречиво говорили о незаконной деятельности Горовского Семена Ефимовича. И Смолин, нисколько не колеблясь, решил его задержать.

Тем временем, пока осматривали сад, Скоблев допрашивал Горовского-младшего. Яков Семенович оказался сварливым человеком. Он упорно не отвечал на вопросы, но не скупился на угрозы в адрес работников милиции и прокуратуры, осмелившихся его задержать и проводить в доме обыск. Изменил он свое поведение лишь после того, как нашли банку с драгоценностями. Она была новенькая. Это говорило о том, что ее недавно закопали в землю. После проведенной экспертизы на ней были обнаружены отпечатки пальцев Якова Семеновича. Тот признался, что сам закопал банку в землю.

Горовской-младший рассказал и о том, что брал заказы у Тельновой и вместе с отцом выполнял их. Когда Скоблев спросил его о Кацюбе, ответил: «Впервые слышу эту фамилию». Больше от Якова Семеновича узнать ничего не удалось.

Улучив минутку, Скоблев кратко изложил Смолину о результатах допроса, высказал некоторые предположения по поводу участия Горовских в данном преступлении и их связи с Кацюбой.

— Ты прав, Андрей, — произнес Смолин, когда Скоблев закончил говорить. — Кацюба был особым клиентом. Поэтому Тельнова сама прикатила сюда. Здесь же она могла поставить старику зубные протезы. Он, наверное, расплатился золотом. Поэтому и обслужили его по высшему разряду.

— Это так. Родственные отношения Таисия Евгеньевна с ним отказалась поддерживать, а деловые нет, — сказал Скоблев. — Скоро мы узнаем, что за человек этот Кацюба и почему Тельнова не хотела афишировать свое родство с ним.

— Боюсь, от этого нам не станет легче, — произнес Смолин. — Пожалуй, он не главная фигура в деле. Нет резона ему убивать племянницу. А вот Горовским есть.

— Может, ты и прав, — согласился с товарищем Скоблев. — На золото Тельновой могли позариться. — И через минуту добавил: — Есть, Саша, хочется. Ужинать давно уже пора. А я еще не обедал. Давай кончать будем с этим мероприятием. Уже без десяти десять.

— Хорошо, труби отбой, — согласился Смолин. — Горовских повезем в разных машинах. Никаких контактов между ними не должно быть.

— Добро, — сказал Скоблев и ушел готовиться к отъезду.

ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ о том, что Тельнова была убита ножом, найденным кинологом, подтвердилось. Судебно-медицинская экспертиза, результаты которой изучал Смолин, не давала повода для двусмысленных толкований.

Это не облегчило работу по расследованию, но дало возможность выдвинуть еще несколько дополнительных версий, а значит, и прибавило работы. Учитывая то, что нож был промышленного производства и продавался в Хозяйственных магазинах города, Скоблев побывал в них и попытался установить лиц, покупавших в последнее время такие ножи. Шансов на успех было мало. К сожалению, подтвердились худшие предположения. После посещения магазинов получилась такая арифметика: в течение последней декады магазины продали около двух десятков ножей искомого образца. Покупателей продавцы не помнили. Никто из них не признал Горовских. Поэтому Смолин поехал в следственный изолятор для проведения допросов Горовских, не имея новой изобличающей их информации. Во время допроса Горовской-младший, признав свое участие в незаконном изготовлении зубных протезов, сказал:

— Убийство Таисии мне не шейте. Не был я у нее в день убийства.

— Чем вы можете доказать свое алиби? — спросил Смолин.

— Так вот, как это ни банально, я был на рыбалке, — с ноткой высокомерия сказал Горовской. — Ни черта не поймал, правда, но оказывается, все, что не делается, все к лучшему. Около десяти часов я заехал на рыбкомбинат. Купил двух сазанов у грузчиков.

— Назвать их фамилии можете? — занося сказанное в протокол, спросил следователь и услышал отрицательный ответ.

— Да, могучее алиби, — с нескрываемой иронией проговорил Смолин. Он не любил людей, которые на допросах ведут себя нахально. — А почему вы, гражданин Горовской, к десяти часам вечера подгоняете время пребывания на рыбкомбинате? Вы разве знаете, во сколько убили Тельнову?

— Нет, что вы, — произнес Горовской, поняв, что дал промашку. — Подумалось, что убивают только вечером. Вот и вычислил: вечер в мае — это десять часов.

— Ну что ж, логично. А до десяти часов вы где были?

— Я же сказал, на рыбалке.

— Один?

— Да, представьте себе. Не люблю компаний. С кем не поедешь, обязательно выпивка. А я за рулем, пить не полагается. Я, гражданин следователь, законопослушный.

— Отчасти. Незаконно золото приобретали, скупали иконы…

— Ну, это бизнес.

— У кого покупали монеты?

— Да, так, по случаю. У незнакомых нумизматов иногда выторговывал. Они не любят называться. Да и я от них паспорт не требовал. Для меня главное, чтобы товар качественным был.

— Престиж фирмы?

— Если хотите, да. Ни я, ни отец халтуру не делали. Поэтому и клиентуру имели.

— Когда последний заказ от Тельновой получили?

— Недели три назад.

— Золото ваше было?

— Да.

— Нами установлено, что недавно Тельнова к отцу вашему сама заезжала.

— Было дело. Поссорились мы с ней. Из-за денег. Жадная она была баба. Сказал и грех на себя взял, ведь о покойниках не говорят плохо.

— Сторговалась Тельнова с ним?

— Конечно. Мой папаша человек сговорчивый.

— Она сама давала золото для изготовления заказа?

— Не знаю. Я в это дело не вмешивался.

Поняв, что дальнейший допрос не внесет ясности в работу по изобличению убийцы, Смолин вызвал конвоира и попросил увести Горовского-младшего в камеру. Через несколько минут на допрос доставили Горовского-отца. Он принадлежал к той категории допрашиваемых, которые признают лишь то, что основательно доказано. В отличие от сына Семен Ефимович заискивающе смотрел на Смолина, пытался разжалобить его рассказами о своих мытарствах в молодые годы.

В конце концов Смолин прекратил допрос. Он чувствовал неудовлетворенность собой, ибо ни на шаг не приблизился к главной цели. Горовские и не помышляли признаваться в совершении убийства Тельновой. Да если б и признались, это мало что дало бы следствию. Вину надо еще доказать.

Смолин понимал, что нужно срочно расширить круг поисков преступников. И все же ему не хотелось отказываться от мысли о причастности Горовских к убийству Тельновой. Поэтому он попросил Скоблева объехать пригородные хозяйственные магазины. Ведь, имея машину, Горовской мог купить нож не только в городе, но и за его пределами.

СЕРГЕЕВ решил добраться до Владимира самолетом. Аэрофлот обещал доставить его туда за сорок минут, что почти на четыре часа быстрее, чем на электричке. В дежурной части города ему вручили увесистую папку и сказали: «Шеф велел занять вас».

По внешнему виду дела нетрудно было догадаться о том, что собирать его начали давно. Открыв папку, Сергеев увидел большую фотографию молодого мужчины с мясистым носом в полицейской форме. Ниже — фото того же человека в фас и профиль. Затем подпись: Кацюба Григорий Евгеньевич, 1918 года рождения. Далее, на следующей страничке, содержалась биография Кацюбы. Родился он в крестьянской семье. В 1934 году окончил Семилетку и уехал во Владимирскую область. Работал на одном из предприятий. Затем призвали в армию, служил на границе в районе Брестской крепости. В апреле 1941 года комиссовали в связи с перенесенной болезнью Боткина. Остался в Бресте. Там женился. Во время оккупации служил полицаем и держал ресторан в Бресте. В 1945 году был осужден за сотрудничество с фашистами. В 1958 году вновь осужден, теперь уже как фальшивомонетчик на 10 лет. Из колонии бежал. Через год был задержан по подложным документам в Воркуте, где работал шеф-поваром в ресторане «Якорь». За побег добавили три года. Освободился в 1972 году. Приехал во Владимирскую область, где и проживает по настоящее время.

«Богатая биография, — подумал Сергеев. — Такой на все может пойти».

В это время вошел высокий мужчина лет пятидесяти.

— Нашего полку прибыло, — весело сказал он, глядя на Сергеева.

— Так точно, — отрапортовал дежурный. — Как и велели, знакомлюсь с досье Кацюбы.

— Грибов Александр Александрович, — сказал вошедший, протягивая руку Сергееву. — Пошли ко мне в кабинет, потолкуем да чаю попьем.

Грибов сразу понравился Сергееву. Приветлив, держится, как с равным, как с единомышленником, не подчеркивая разницы в служебном положении.

— Наши ребята давно знакомы с Кацюбой, — сказал Грибов. — Он заслуживает внимания не только из-за своего прошлого. Есть сведения о том, что Кацюба сбывает время от времени золотишко. Решено арестовать его и провести в доме обыск. Санкцию прокурор дал. Так что сейчас и поедем к Кацюбе. Не возражаешь?

— Нет, конечно, — ответил Сергеев.

— Ну и хорошо. Мои ребятки прелюбопытную для тебя информацию добыли. В воскресенье к нему машина из вашей области приезжала. Случайно один из фотолюбителей запечатлел ее на память. Сына своего фотографировал на фоне машины и ее номер аккуратно зафиксировал. Так что вещественное доказательство получите. — Грибов улыбнулся и добавил: — Ну, а теперь поехали. Нас уже ждут.

Дом Кацюбы находился на окраине города. Он ничем внешне не отличался от других домов, составляющих улицу Парковую. Правда, забор был чуть повыше. Его сделали из широких плотно подогнанных двухметровых досок. По верху шла в два ряда колючая проволока. «Да… — подумал Сергеев, заметив эту проволоку. — Нелегко будет найти общий язык с тем, кто живет за этим забором».

Калитку открыл Кацюба. Увидев участкового и понятых, он нехотя загнал собаку в будку и пропустил всех во двор. «Надо обязательно осмотреть будку», — мелькнула в голове Сергеева мысль. Улучив момент, он сказал об этом Грибову.

— А что, дельное предложение. Давай с этого и начнем.

— Григорий Евгеньевич, — обратился он к Кацюбе, — будьте добры, отведите собаку в глубь сада.

— Зачем ей на жаре маяться? У нее свой дом есть. Я не изверг и выгонять ее не собираюсь. Ну, если вы настаиваете, то переведу собачку вместе с будкой.

Сергеев почувствовал, что сразу попал в цель, и сказал:

— Не стоит утруждать себя. Будка пусть останется на месте.

— Тогда сами переводите Рекса, — буркнул Кацюба. — Далась вам моя собака. Она заперта и никому не мешает. Раз пришли с обыском, то обыскивайте.

Он демонстративно направился к дому.

— Подождите, — строго произнес Грибов. — Обыск начнем с осмотра собачьей будки. Сержант Сернин, отведите собаку в сад.

После тщательного осмотра будки в ней нашли тайник, где хранилось 28 золотых царских червонцев. Один из понятых при виде такого богатства произнес:

— Вот так Кацюба. Мне вчера трешку не дал, а сам на золоте сидит. Ну и дела. Вот уж поистине собака на сене.

Кацюба пояснить происхождение денег отказался. Поблескивая верхней золотой челюстью, он сказал:

— Ничего не знаю. Я купил будку три года назад на базаре. У кого — не помню. Так что это не мое золото.

— И вы не знали о его существовании? — спросил Грибов.

— Я не ясновидец, — послышалось в ответ.

Тайник, затем монеты несколько раз сфотографировали, составили опись и лишь после этого вошли в дом. Но обыск дома, надворных построек ничего не дал.

Кацюба при себе держал три сберегательные книжки на предъявителя и тысячу рублей денег. Это обнаружилось при его личном обыске. Со сберкнижками и деньгами он расстался спокойно.

— A-а, кончилось мое время, — философски сказал Кацюба. — Пора на тот свет отправляться.

— Еще десять дней назад вы так не думали, — не удержался Сергеев. — Вон какие зубы себе вставили.

— Это чтобы в аду от чертей отбиваться, — съязвил Кацюба. — Накопилось грехов много. Тяжким камнем давят на сердце. Умру скоро.

— Не торопитесь, Григорий Евгеньевич, — сказал Грибов. — Мы с вами еще не наговорились. Мы очень надеемся на вас. Хоть на старости лет помогите общему делу.

— С собой хотите меня забрать? — с достоинством спросил Кацюба.

— Нам есть о чем поговорить, — ответил Грибов. — Вы ведь умный человек и понимаете это.

Вернулись в отдел. Сергеев уселся за телефон. Скоблева на месте не было. Поэтому он перезвонил своему начальнику и вкратце изложил результаты проведенной работы.

— Примите участие в допросе, — услышал он приказ. — И запомните, нас прежде всего интересуют взаимоотношения Кацюбы с племянницей. Можете сказать ему о ее смерти. После допроса перезвоните. Получите дальнейшие указания.

Когда Сергеев зашел к Грибову, тот был не один. В кресле расположился незнакомый мужчина средних лет. Указывая на свободное кресло, Грибов сказал:

— Знакомьтесь. — Когда закончились обоюдные представления и рукопожатия, он продолжил: — Иван Антонович Степанов будет вести допрос Кацюбы. Что хочется тебе выяснить безотлагательно?

Грибов сразу начал называть Сергеева на «ты». «Не люблю официальную вежливость со знакомыми людьми. Тем более с коллегами, — сказал он. — Не возражаешь?» Сергеев, конечно, не возражал. И ему было удобно такое обращение, хотя, разумеется, сам он и не помышлял сказать «ты» Грибову. Здесь и разница лет, и несоответствие званий давали о себе знать.

— Мое начальство просит разобраться во взаимоотношениях Кацюбы и Тельновой. Они родственники. И есть версия, что дядюшка мог убить племянницу, так сказать, по-родственному рассчитаться с ней за какие-то прегрешения.

Сергеев недавно перечитал роман Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы». Его поразил хищнический характер отношений между родственниками. И теперь, пожалуй, навсегда слово «по-родственному» для него будет синонимом слова «по-звериному». Оснований для недобрых отношений Кацюбы и Тельновой было предостаточно. Прежде всего Кацюба был полицаем, помогал фашистам, находясь на оккупированной территории, купил ресторан и не гнушался никакими средствами для того, чтобы разбогатеть. С этой мечтой он не расстался и после отбытия наказания за измену Родине в годы войны. В общем, по мнению Сергеева, Кацюба не имел ничего святого и мог убить Тельнову. Для этого у него могли быть основания. Племянница наверняка знала всю подноготную дяди. Именно этим, думалось Сергееву, объяснялось то, что она не приютила его у себя дома. Не хотелось портить репутацию. Но, как алчная женщина, она не могла упустить случай поживиться за счет дряхлеющего дядюшки. Тот расплачивался золотом. А золото — слабость Тельновой. Поэтому и согласилась лечить зубы Кацюбе. Но Кацюба, заплатив ей за работу, не простил холодного приема. Встретив кого-либо из старых дружков, он попросил проучить племянницу. Да заодно оставить записку «Предателю за предательство». В общем, возможно, вполне возможно, что убийство Тельновой дело рук Кацюбы. Эти соображения Сергеев изложил Грибову и Степанову.

— Не лишена оснований такая версия, — сказал Степанов. — Будем проверять. Но не менее важна линия взаимоотношений Кацюбы с человеком, приехавшим на автомобиле «Жигули» из вашего города. Не удивлюсь, если им окажется Горовской. Проработка этой версии тоже может вывести на убийство Тельновой. Ведь эта троица общее дело имела. Их связывало золото, переданное Кацюбой племяннице. Как мы уже знаем, часть золотых монет уже оказалась у Горовских. В их лице Кацюба наверняка увидел надежных покупателей. О том, что сделка состоялась, свидетельствует изъятая у Кацюбы тысяча рублей новыми ассигнациями.

— Мне показалось, — сказал Грибов, — что Кацюба устал от своей двойной жизни и готов исповедаться. Думаю, что он будет нам помогать.

— Пожалуй, — произнес Степанов. — Но сделает он это только в том случае, если не замешан в убийстве племянницы.

— Мне кажется, что его исповедь ограничится рассказом о приобретении и перепродаже золота, — заметил Сергеев.

— Убийства на себя он брать не будет, слишком хорошо он понимает, чем это грозит. Именно поэтому я и думаю, он не мог пойти на убийство, — сказал Грибов. — Но твою версию, конечно, будем проверять.

В ТО ВРЕМЯ, когда во Владимире готовились к допросу Кацюбы, Смолин и Скоблев обсуждали итоги допросов Горовских, просматривали изъятые у них во время обыска кольца, броши, кулоны. Среди этих ювелирных изделий, по заключению эксперта, двенадцать предметов были изготовлены в последние годы и продавались в магазинах. Ещё часть изделий также была промышленного производства, но сделана 20–30 лет назад. Пять перстней и четыре кольца изготовлялись самодеятельными мастерами. Разложив с помощью специалиста изделия по группам и сфотографировав их, Смолин и Скоблев решили все это богатство показать Тельнову. Расчет был прост. Обнаружение ценностей, принадлежавших Таисии Евгеньевне, явилось бы серьезной уликой против Горовских. Пусть не прямо, но косвенно говорившей об их причастности к убийству.

— Слушай, Саша, а зачем нам таскать к Тельнову все золото, — вдруг сказал Скоблев. — Ведь она не носила мужские украшения.

— Верно. Но преступники взяли не только то, что было на ней. Они могли найти шкатулку, где хранились и женские, и мужские украшения.

— Тогда ему нужно все показывать, — сказал Смолин.

— Душа у мужика, по-моему, слабая, — засомневался Скоблев. Не хватит его удар при виде такого богатства?

— А вы показывайте по частям, — заметил ювелир, — сначала современные изделия, затем самоделки, потом уж старинные.

— На том и порешим, — заключил Смолин. — Понятых из числа медицинского персонала возьмем. Все равно все знают, кто такой Тельнов и почему он попал в больницу.

— Да, от людей ничего не скроешь, — поддержал его Скоблев.

Справившись еще раз о состоянии здоровья Тельнова, Смолин аккуратно сложил ценности в три целлофановых мешочка и позвонил прокурору. Тот не стал с ним разговаривать по переговорному устройству, а попросил зайти. Через несколько минут Смолин вернулся в кабинет и устало опустился в кресло.

— Что, в передрягу попал? — спросил его Скоблев.

— Попал. Нахлобучку получил от прокурора. Пригрозил отстранить от ведения дела. Время идет, — говорит, — а результатов нет. Он прав. Реального ничего пока нет. Одни предположения.

— Спокойно, Саша, спокойно. Одно преступление мы раскрыли. И государству вон сколько добра вернули. Так что не зря время тратим. Это, я думаю, обычный воспитательный зуд. Мое начальство меня тоже воспитывает. Без этого нельзя.

— Это тоже верно. Машину Иван Иванович все-таки дал для поездки к Тельнову.

— Ну, тогда поехали. Тельнов нам глаза откроет и поможет раскрыть преступление. Наконец-то выздоравливать начал.

— Значит, работать с ним надо активнее, главный свидетель все-таки.

В палату Смолин и Скоблев зашли в сопровождении главного врача и двух медицинских сестер. От Смолина не ускользнул тревожный взгляд Тельнова. Точно таким же взглядом он встретил следователя и при их первой встрече.

— Как самочувствие, Павел Кузьмич? — весело спросил Скоблев.

— На поправку пошел, — ответил тот. — Надеюсь, скоро в строй встану. Андрею Емельяновичу спасибо, — кивнул он в сторону главврача, — залатал меня. Значит жить будем долго. Ну, как там дела? Поймали убийц? Как дочь? Вы бы привели ее ко мне. Душа изнылась.

— Хорошо, хорошо, — ответил Смолин, — это исполнимое желание. Родственники вас посещают?

— Нет их здесь, кроме тетки жены. Она согласна взять дочь к себе. И я не против. Два раза товарищи по работе были.

— Не забывают, в общем, вас, — произнес Скоблев.

— Не забывают. Люди у нас на горе отзывчивы.

— Правильное наблюдение, — сказал главврач и, взяв руку Тельнова, нащупал пульс. Через некоторое время он произнес: — Беседуйте, но не переутомляйте больного.

— Павел Кузьмич, — присаживаясь на стул, начал Смолин, — сейчас мы вам покажем кое-какие ценности. Если узнаете то, что принадлежало вашей супруге или вам, пожалуйста, скажите. Вы ведь помните, что носила жена или покупалось для вас.

— Я золото не люблю. Это по жениной части, — ответил Тельнов. — Но ее вещи я знаю.

— Тогда давайте смотреть, — Смолин раскрыл чемоданчик и выложил ювелирные изделия современного производства. Тельнов надел очки и стал пристально рассматривать разложенные украшения. Он то морщил лоб, то поправлял очки, то приглаживал и без того гладко зачесанные волосы. Смолин и Скоблев терпеливо ждали, наблюдая за Тельновым. Девушек-понятых не интересовал больной. Они впервые видели такое множество украшений и были увлечены разглядыванием колец, перстней, сережек, медальонов. Наконец, Тельнов вздохнул и произнес тихо:

— Ну и задали вы мне задачку. Разволновался.

— Отчего же? — спросил Скоблев.

— Никогда не видел близко столько ценностей, — ответил Тельнов. — Чтобы смотреть на них безразлично, надо иметь железные нервы. Такие, как у вас, товарищ Скоблев.

— Спасибо за комплимент. Ну, а если о деле, что скажете по поводу осмотренных ценностей?

— По-моему, здесь нет ничего нашего, — ответил Тельнов. — Где вы взяли столько добра? Неужели поймали убийц?

— Поймать мало, — сказал Смолин. — Надо еще доказать, что убийца есть убийца. Мы еще не исчерпали свои запасы. Придется опять поволновать вас, Павел Кузьмич.

После этих слов Смолин достал вторую часть ювелирных изделий — самоделки. Тельнов опять начал рассматривать золото, потом разочарованно произнес:

— Нет, и здесь ничего нашего нет.

Смолин в душе ругал себя за идею прийти в больницу к Тельнову. Он испытывал чувство какого-то недовольства от процедуры опознания. «Надо продолжать работу с Горовскими, а не к пострадавшему приставать», — думал он. Но все же выложил старинные изделия.

— Вот это наше, — неожиданно оживился Тельнов. Он взял маленький перстень. — Я его купил в Москве в комиссионке. Подарил Тасе, когда мы еще встречались. Вот здесь, видите, зазубринка. Сейчас могу признаться, купить перстень решился потому, что он был среди уцененных изделий. У студентов денег, сами понимаете, кот наплакал, а щегольнуть перед девушкой, которая нравилась, ой, как хотелось.

— Понятно, — сказал Скоблев. — А Таисия Евгеньевна носила этот перстень?

— Что вы, — разочарованно протянул Тельнов, — нет. Вот уже год она носит перстень с бриллиантом. Юношеские подарки и чувства недолговечны.

— У вас в доме часто бывали посторонние? — спросил Смолин, оформляя протокол.

— Конечно, часто, — ответил Тельнов. — Праздники, дни рождения, да и так, без праздников бывали. Таисия Евгеньевна, теперь об этом можно сказать, частной практикой занималась. К ней клиенты приходили на дом.

— Они могли заинтересоваться ее золотом? — спросил Скоблев. — Но не с эстетической стороны, а так, загореться черной завистью?

— Думаю, люди к желтому металлу по-прежнему неравнодушны, — растягивая слова, произнес Тельнов. — Поручиться за жениных клиентов не могу.

— Ну что ж, понятно, — сказал Смолин. — Будем заканчивать. Отдыхайте, Павел Кузьмич.

Он дал подписать протокол допроса Тельнову и, преисполненный желанием активно поработать с Горовскими, попрощавшись, вышел из палаты.

СЕРГЕЕВ не стал испытывать судьбу. Он возвращался домой на электричке. От четырехчасового сидения занемели ноги. Чтобы размяться, до управления он пошел пешком. День был по-летнему жарким. В воздухе носился тополиный пух, пушинки сбивались у обочины в небольшие сугробики, напоминая об ушедшей зиме.

Зима пролетела незаметно для Сергеева. Он начал осваивать премудрости розыскной работы и с головой окунулся в новое дело. Еще участковым он понял, что успех приходит лишь к тем, кто отдает делу всего себя. Через полгода с начала службы на его участке произошло дерзкое разбойное нападение. Пострадавший запомнил одного грабителя и довольно подробно описал его внешний вид. Подозрение пало на нескольких парней, живших в общежитии. Два дня Сергеев бегал по подъездам двенадцатиэтажного общежития строительного треста. Выявил трех правонарушителей. В их числе оказался и грабитель. Выполняя эту работу по указанию уголовного розыска, Сергеев загорелся желанием работать сыщиком.

Во время поиска грабителей он познакомился со Скоблевым. Тот укрепил в нем желание перейти в уголовный розыск.

Сергеев действительно не жалел о переходе в уголовный розыск. Сейчас он шел в управление с чувством исполненного долга. С его участием разоблачили матерого преступника. Пусть Кацюба, как говорится, сдался на милость победителей и стал сразу давать правдивые показания. Это отнюдь не умаляло заслуг работников розыска, особенно Сергеева, который нашел тайник с золотыми монетами. С такими мыслями Сергеев пришел в управление. Доложив начальству о своем приезде, стал искать Скоблева. Он оказался в прокуратуре и попросил срочно прийти к Смолину.

Сергеева встретили шумно. После рукопожатий и прибауток Скоблев сказал:

— Давай выкладывай все да поподробнее.

Сергеев начал, как ему казалось, с самого главного — со двора Кацюбы и Горовского-младшего. Кацюба признался, что в минувшее воскресенье к нему приезжал Горовской и купил десять царских монет за тысячу рублей. Правдивость этих показаний подтвердил обыск у Кацюбы. При нем находилась именно тысяча рублей, которые он еще не успел отнести в сберкассу.

— Деньги не сдали в банк? — спросил Скоблев.

— Нет. Они как вещественное доказательство у следователя лежат.

— Отлично. Надо проверить, есть ли на них отпечатки пальцев Горовского. Это будет серьезная улика против него. Ведь он сейчас же начнет отпираться от сделки.

— Невозможно. Вот этот симпатичный мальчуган не позволит ему отказаться от поездки к Кацюбе, — Сергеев расстегнул молнию коричневой папки и положил на стол три снимка. На них был изображен пятилетний мальчик, держащий в руках игрушечные «Жигули». Снимок сделали на фоне настоящих «Жигулей», номер которых отчетливо виден.

Смолин и Скоблев по очереди стали рассматривать снимки.

— Ай да, парнишка, молодец! Знал, где позировать папе, — весело сказал Скоблев.

— Фотографии, конечно, серьезное доказательство, — положив снимки на стол, проговорил Смолин. — Суд их примет во внимание. Но только лишь в связи с незаконными валютными операциями. Здесь у нас все стыкуется. У Кацюбы изъяты деньги, у Горовских — монеты. Все хорошо. Но не будет ли это своеобразным алиби для Горовского? Мог ли он в один и тот же день побывать во Владимире и убить Тельнову?

— Теоретически да, — проговорил Сергеев. — Он был во Владимире днем. Допустим, часа в 2–3. Значит, вполне мог между 7–8 часами вернуться в наш город.

— Но что толкнуло такого человека на преступление? Твое слово, Миша, — произнес Скоблев.

— Причин немало, — ответил Сергеев. — Ему Кацюба мог сказать о том, что передал часть золотых монет племяннице. Это очень сильный раздражитель. Все равно, что быку красное. Поэтому Горовской, не остыв с дороги, бросился за этими монетами.

— Возможный вариант. Но нападавших было два или три человека! — сказал Смолин. — Кроме того, Горовского знал Павел Кузьмич. Значит, если он был среди убийц, должно остаться два трупа, а убита одна Таисия Евгеньевна. Хотя покушение на жизнь Павла Кузьмича тоже состоялось.

— Именно так. Соучастниками могли стать местные алкаши, — сказал Скоблев. — По пьянке кое-кто из них может пойти на все.

— Возможно и это. Но держать у себя дома такую улику, как золотой перстень Тельновой да еще с меткой, глупо, — проговорил Смолин. — Попробуем предположить, откуда у Горовского кольцо Тельновой, а также прояснить смысл записки. Начнем от Горовского-младшего плясать?

— Нет, лучше от чувств дамы, — начал Сергеев. — Представим, что между Тельновой и Горовским в свое время был роман. И кольцо это — подарок Таисии Евгеньевны. Затем она охладела к Горовскому. Они поссорились. Тельнова перестала отвечать взаимностью, покаялась перед мужем, и отвергнутый поклонник пишет: «Предателю за предательство».

— А что, любовный мотив тоже нельзя сбрасывать со счетов, — отметил Смолин. — Горовской молодой мужчина. Атлет. Не чурался тайных связей.

— Когда возникает проблема любовного треугольника, обычно убивает обманутый муж, — сказал Скоблев. — Во всяком случае в романах бывает так.

— Жизнь сложнее романов, — вздохнул Смолин. — Но послать на графическую экспертизу почерк Горовского необходимо. Жаль, что я сразу этого не сделал. Сейчас я еду в изолятор. Меня заинтересовала мысль о пьяницах. Даже если Горовской-младший убийца, то он один не смог бы осуществить свой план. Но, как человек с сильной волей, он мог убедить одного-двух пьянчужек помочь ему.

— Пьяница долго не может держать ценности, — сказал Скоблев, обращаясь к Смолину. — Если не возражаешь, я займусь комиссионками. Сергееву поручим присмотреться к местным пьяницам.

— Лады. Да, директор универмага случайно попал к Тельновой на прием. Его лечащий врач заболела, а ему нужно было менять временную пломбу. И вообще, человек он положительный. Недавно за трудовые успехи награжден орденом «Знак Почета».

— И у меня о нем такая же информация, — произнес Скоблев.

— Значит, у нас на одну версию меньше, — сказал Смолин. — Но от этого не легче. Пока скользим по поверхности.

— Тогда по коням, — встал Скоблев. — Вечером созвонимся. Глядишь, начальству будет о чем доложить.

В ОЖИДАНИИ Горовского-младшего Смолин медленно прохаживался по комнате для допросов.

Наконец дверь открылась, и в проеме показался Горовской. Он привычно прошел в комнату и сел на табурет. Конвоир вышел.

Многократно повторялась в жизни Смолина эта картина. И всякий раз, оставаясь один на один с преступником, он волновался. Это волнение было незаметным. Сбивал такое состояние Смолин сразу же после первого вопроса. Но сегодня он медлил с этим вопросом, внимательно всматриваясь в Горовского. Подследственный едва умещался на своем табурете. Из-за его массивного тела и комната казалась меньше. У Горовского была крупная голова, широкие плечи, большие руки, толстые ноги. «Такой мог убить», — подумал Смолин. Его не забыли в школе, где он учился. Как только Смолин спросил у директора, помнит ли он Горовского, тот без промедления ответил: «Этого драчуна-то? Как не помнить?»

Став постарше, Горовской вроде угомонился. После демобилизации из армии женился, но через три года развелся, оставив жене малолетнюю дочь. После развода жил как перекати-поле то с одной, то с другой женщиной. Затем со скандалами расставался с ними.

«С женщин, точнее со взаимоотношений с Тельновой и следует начать допрос», — подумал Смолин.

— Прошлый раз вы, Яков Семенович, были не искренни со мной, — произнес Смолин и пристально посмотрел на допрашиваемого.

— Это с чего вы взяли, гражданин начальник? — встрепенулся Горовской.

— Ну как же, о какой-то рыбалке мне стали рассказывать. Так мужья жен обманывают. Я хотел бы вас призвать к правдивым показаниям.

— Я всегда готов, — с иронией сказал Горовской.

— Давайте вновь вспомним, как вы провели прошлое воскресенье.

— Вы что из меня попугая хотите сделать? — уже раздраженно бросил Горовской.

— Нет. Проверяю вашу готовность говорить правду, — не реагируя на его раздражение, ответил Смолин.

— Ну, хорошо, хорошо, не ездил я на рыбалку. У бабы был. Жена начальника одного. Называть неохота.

— Опять врете и худшим способом. На других людей тень бросаете. Но я вам могу помочь. Это ваша машина? — Смолин вынул из папки одну из фотографий, которые ему передал Сергеев.

Горовской схватил фотографию и стал внимательно рассматривать ее.

— Кто вас познакомил с Кацюбой? — задал вопрос Смолин.

— Раз вы следили за мной, то сами знаете, — растерянно ответил Горовской.

— Я от вас хочу услышать. Отвечайте на вопрос.

— Таисия, — протянул допрашиваемый. — Дней десять назад. Сказала, что есть торговец золотыми монетами. Подешевле может отдать, ибо отошел от дела.

— Почему она это сообщила вам? — быстро последовал новый вопрос.

— Дело у нас общее было.

— Кто знал об этом?

— Никто. Кроме моего отца.

— А Павел Кузьмич Тельнов? Он, что же, ничего не знал о вашем совместном деле?

— Слизняк он. Мы с Таисией не говорили с ним о делах.

— И все-таки он догадывался о ваших незаконных действиях?

— Этого я у него не спрашивал. У меня нет времени в мелочах копаться. Таисия должна была тень на плетень наводить.

— Вы были близки с ней?

— А как же, — не без гордости сказал Горовской. — Я решил, что для дела удобнее. Не будет болтать лишнего.

— И все-таки, — медленно произнес Смолин. Он хотел сказать «вы убили ее», но не решился, — у вас были с ней конфликты?

— Жадновата она была. Все думала, что ей меньшую долю дают. Но мы с отцом честно делились с ней.

— И когда же вы с ней последний раз повздорили?

— В воскресенье утром. Она хотела со мной поехать за монетами. А я не люблю дела при свидетелях делать.

— А вечером она была зверски убита, — констатировал Смолин.

— Об этом я узнал только утром, — угрюмо сказал Горовской.

— Так ли?

— Клянусь так. Сам голову ломаю, кто бы мог это сделать?

— Вот вам лист бумаги. Вот ручка. Напишите три раза «правильно писать и говорить необходимо всем».

— Зачем это?

— Да так, для разнообразия, — Смолин наблюдал, как писал Горовской. После того как тот поставил свою подпись, он спрятал текст в папку. — Ну, и до чего вы доломали голову? Кто же мог убить Тельнову? Не скрою, против вас много улик.

— Ах, вот оно что. Если я убил, то докажите, — вскочил Горовской, побледнев от нахлынувшей на него злости.

Во избежание столкновения Смолин нажал на звонок. Конвоир незамедлительно открыл дверь.

— Нет, нет, — обратился к нему Смолин, увидев, что Горовской начал остывать, — мы решили еще поговорить.

Горовской сел на табурет и бросил:

— Докажите. А я ничего не скажу больше.

— Докажем, гражданин Горовской, — произнес Смолин. — Скажите, откуда у вас перстень Таисии Евгеньевны? Как он попал к вам?

— Подарила она мне, когда мы познакомились. Я дурень, не переплавил его на лом. Хорошо еще часы с рубинчиками на циферблате тогда не взял. Да и вообще, перстень не подтверждает, что я убил Тельнову.

— Это не вам судить: что подтверждает, что не подтверждает, — бросил Смолин. — Давайте лучше вспомним, во сколько вы вернулись из Владимира.

— Не убивал я, не убивал, — повторял Горовской.

Смолин вызвал конвоира.

— Уведите арестованного в камеру.

Горовской встал и, глубоко вздохнув, молча вышел из комнаты.

После допроса Смолин почувствовал себя уставшим. Он выложил Горовскому свои козыри, но желаемого результата не достиг. Это угнетало. Вопросы «что делать дальше?», «кто убийца?» давили на него, как многопудовые гири. А как от них избавиться, он не знал.

ВСЮ ВТОРУЮ половину дня Скоблев провел в Москве. Его интересовали комиссионные магазины, где принимали на комиссию ювелирные изделия. К счастью, таких магазинов было немного. Конечно, надежды на то, что убийцы сдали драгоценности в магазин, было мало. Но все-таки на такой шаг они могли пойти. Среди преступников много таких, которые любыми путями стараются побыстрее сбыть украденное. Оно им руки жжет. Вот и торопятся поменять ворованное на деньги. Скоблев пожалел о том, что раньше не побывал в комиссионных магазинах.

Встав в милицейский строй вместо отца, Андрей Скоблев с первого дня службы понял, что выбрал работу по душе. Но не только поэтому он трудился во всю свою силу. Память об отце не позволяла ему работать иначе. Иногда, после успешно выполненного задания, Андрею говорили: случай помог. Но молодой оперативник убеждался, что случай помогает только тому, кто работает до пота.

Подвижный характер, неумение, как говорится, сидеть на месте помогали Скоблеву в краткие сроки отрабатывать версии. Вот и сейчас хождение по комиссионкам могло обернуться потерей целого дня. Но версию эту отрабатывать было необходимо. Комиссионные магазины тянули к себе преступников, как медведей пасека. Вольно или невольно, иногда по своим, а чаще по подложным документам они сдавали незаконно добытое.

Удача не обошла стороной Скоблева и на этот раз. Зайдя в пятый магазин, он среди сотен квитанций нашел, пожалуй, нужную. Некто Лыч Николай Степанович, 1950 года рождения, сдал на комиссию швейцарские золотые часы с рубинами. Эти-то рубины и заинтересовали Скоблева. Не те ли это часы, о которых вскользь упоминал Горовской, давая показания Смолину? Скоблев изъял квитанцию и обратился за разъяснениями к приемщице.

— Какой-то суетливый парень их сдавал, — сказала та. — Да, видимо, выпил накануне крепко. Руки тряслись.

Почувствовав на себе укоризненный взгляд Скоблева, приемщица стала оправдываться.

— Я ему отказала сначала. Но он мне сказал, что это часы жены, которая год назад умерла. Сейчас к нему стала ходить другая женщина. Она уже на часы глаз положила. Так и сказал: «Глаз положила». А он не хочет женины вещи отдавать ей. Вот и решил продать часы. В общем, уговорил меня.

Наложив арест на часы, Скоблев попросил оставить его на несколько минут одного в кабинете. Ему нужно было позвонить в управление. Скоблев мало надеялся на то, что Лыч окажется нужным человеком. Уж слишком неосторожно действовал он. Хотя именно так ведут себя пьянчужки. Алкоголики живут сегодняшним днем. Только сегодняшним. Поэтому и совершают много необдуманных поступков.

— Ну как, составил список завсегдатаев медвытрезвителя? — спросил Скоблев, связавшись по телефону с Сергеевым. Услышав: «Так точно», продолжил: — Взгляни в него. Нет ли там гражданина Лыча Николая Степановича?

— Есть. Лыч Николай Степанович, 1950 года рождения, проживает по адресу… — через минуту ответил Сергеев.

— Он часы с рубинчиками сдал на комиссию, — сказал Скоблев. — Они могли принадлежать Таисии Тельновой. В общем, надо срочно заняться Лычом. Я буду в управлении часа через два.

— Понял, все понял. Какие будут еще указания, товарищ капитан?

— Пока все.

…Когда Скоблев приехал в управление, то первым делом зашел к Сергееву.

— Только что вернулся, — вставая, сказал Сергеев. Его губы растянулись в виноватой улыбке. — Нет Лыча дома. Вот уже три дня нет. Мать говорит — загулял.

— Фотографию взял?

— Да, уже готовится для размножения. Этот Лыч каждый месяц в вытрезвитель попадает. Вот только апрель пропустил.

— Что ж так?

— Пока неизвестно, — ответил Сергеев. — Завтра постараюсь выяснить.

— Утром совещание у прокурора, — сказал Скоблев, — неделя прошла, а в деле ясности нет.

— Втык будем получать?

— Ну, а как же. За начальством не заржавеет, — ответил Скоблев. Он задумался, а потом добавил: — Ты, вот что, Михаил, съезди еще раз к матери Лыча. Расспроси поподробней ее о сыне. Да еще с участковым потолкуй. И на будущее имей в виду, что лучше во время первой беседы с человеком собрать о нем максимально полную информацию. Вот ты взял у матери Лыча фотографию сына. Это правильно. А узнал ли ты у нее, был ли он женат, есть ли у него дети, чем занимался в воскресенье?

— Она на головную боль жаловалась.

— Чувствительность дело хорошее, — сказал Скоблев. — Но сыщик не должен откладывать на завтра, что нужно сделать сегодня. Если что-либо существенное узнаешь, звони мне домой. Пойду готовиться к отчету.

Сергеев позвонил в двенадцатом часу ночи.

— В апреле Лыч не мог попасть в медвытрезвитель, — услышал Скоблев. — Он находился в наркологическом диспансере на излечении. По третьему кругу пошел.

— Видишь, какую богатую личность мы раскопали, — сказал Скоблев. — Искать его надо. О дружках-приятелях узнал?

— Так точно. Участковый помог. Назвал несколько фамилий.

— Ну-ка, назови их.

— Ковришин Григорий, живет на Фруктовой, дом 15, квартира 3. Хрунов Михаил. Его адрес — Выставочная, дом 78, квартира 27.

— Хрунова знаю, — перебил его Скоблев. — Алкоголик. Трус и слабак. Года три назад у него в квартире мешок барахла ворованного нашли, но на убийство он не способен. Все?

— Нет, есть еще Арсин Лев Семенович. Когда-то был хорошим портным. Спился после того, как жена ушла от него. Участковый считает, что мог пригреть Лыча. Живет на улице Круговой, дом 2. Я прошелся около его дома, вроде тихо.

— А могли вечером вместе заглянуть, если бы ты сразу эту информацию собрал, — поучительно сказал Скоблев. — Сейчас уже поздно. После одиннадцати часов вечера нельзя беспокоить граждан. Ну да ладно. Иди отдыхай. Утро вечера мудренее.

В ПРОСТОРНОМ кабинете прокурора города собрались все, кто был причастен к расследованию убийства Тельновой. Докладывал Смолин. Он закончил свой доклад словами:

— Оперативно-следственная группа делает все возможное для раскрытия преступления. К сожалению, должного результата пока нет.

Смолин закрыл папку, но с трибуны не сошел. Ждал вопросов. Вместо этого услышал реплику прокурора:

— Одного оптимизма, Александр Иванович, мало для поимки преступников. Скоблев, вы такой же оптимист?

— Так точно, товарищ прокурор, — отчеканил Скоблев.

— Лихие вы ребята, — сказал Иван Иванович, — только забываете, что уже неделя прошла. Как чувствует себя Павел Кузьмич Тельнов?

— На поправку пошел, — ответил Смолин.

— Выздоровеет, начнет жалобы писать, — заметил Михеев, начальник отдела уголовного розыска. Он внимательно слушал Смолина и делал в блокноте какие-то пометки. — И поделом. Вы мало с ним работаете. Следствие лишь поверхностные данные имеет о пострадавшем. Это не годится.

— Да, именно так. Пострадавшего недостаточно используете для выяснения личности убийц, — подтвердил мнение Михеева прокурор. — Даже их словесные портреты с его помощью не попытались составить. От чего такая скромность?

— Он в тяжелом состоянии был, — начал оправдываться Смолин. — Я предлагал ему описать преступников. К сожалению, Тельнов ничего вразумительного сказать не смог.

— Это позавчера не смог. А вчера уже мог. Надо с помощью фоторобота память Тельнова активизировать, — сделал замечание Михеев. — Если решили девочку пока не беспокоить, то на отца нажимайте. Он главный свидетель. Значит, дневать и ночевать возле него нужно.

— Кстати, что вы о нем знаете? — спросил прокурор. — Александр Иванович, вы очень поверхностную характеристику Тельнова дали в своем докладе.

— Она составлена на основе бесед с его сослуживцами в институте, — сказал Смолин и, сделав паузу, добавил: — Я со Скоблевым дважды опрашивал Павла Кузьмича по обстоятельствам дела.

В это время поднялся Сергеев и выпалил:

— Я виноват, товарищи. — Выдержав на себе удивленно-вопросительные взгляды присутствующих, продолжал: — В понедельник действительно я беседовал с сослуживцами Тельнова. Потом хотел полистать его личное дело, но не смог. Кадровик не вышел на работу. На следующий день решил заехать в институт, но закрутился.

— Чувствуется, что вы здесь недоработали, — после паузы сказал Иван Иванович. — А ведь со студенческой скамьи всем вам известно, что личность пострадавшего зачастую — ключ к разгадке преступления. А вы даже его биографию толком не знаете. После совещания немедленно поезжайте в институт и все, я повторяю, все о Тельнове узнайте. Не возражаете, Вадим Васильевич?

Против очевидного не возразишь, — поддержал прокурора Михеев. — В данном случае вы, Сергеев, серьезную ошибку допустили. Я удивлен, Скоблев, как это вы не подстраховали Сергеева? Ведь это элементарно.

— Виноват, — произнес Скоблев. — После совещания сразу же исправим ошибку.

— Договорились, — сказал Иван Иванович. — Теперь о Горовских. Версия об их причастности к убийству остается одной из центральных. Но следует также выявить все источники поступления к ним золота. Это важно.

Смолин, Скоблев и Сергеев делали пометки в записных книжках. По окончании совещания Скоблев и Сергеев помчались в институт, где работал Павел Кузьмич Тельнов. Смолина прокурор попросил задержаться. Когда они остались вдвоем, Иван Иванович сказал, что он недоволен ходом следствия.

— В вашем докладе звучали нотки благодушия. Так не годится. Надо ускорить расследование. Иначе не вырветесь из плена разрозненных фактов.

Прокурор внимательно поглядел на Смолина и закончил: «А теперь идите к себе, все осмыслите».

Смолин сидел в кабинете, прозванным «одиночкой», и осмысливал собранную по делу информацию и замечания, высказанные на совещании. Сегодня ему, как студенту, напомнили, что успех дела во многом будет зависеть от того, насколько глубоко следователь разберется в психологии пострадавшего. И поэтому Смолин сосредоточился на оценке и сопоставлении известных фактов из жизни Таисии Евгеньевны и Павла Кузьмича. Смолин знал, что Тельнова любила модные вещи с иностранными ярлыками, не стеснялась и не боялась носить драгоценности. В этом, в общем-то, не было ничего предосудительного. Испокон веков женщины стремятся покрасивее и понаряднее одеться. Такова их природа. И переделать ее невозможно. Можно лишь заставить женщин одеваться скромнее. Так именно и поступил римский император Гай Юлий Цезарь, подписавший декрет, запрещавший женщинам носить украшения. Он сам сорвал их с платья жены, когда та осмелилась не выполнить его предписания. Но Павел Кузьмич Тельнов не Цезарь. Он не запрещал жене носить дорогие вещи и ювелирные изделия. Он лишь предупреждал ее о том, что это опасно, а следовательно, и неразумно.

Таисия Евгеньевна не прислушивалась к советам мужа и жила напоказ. Значит, не боялась не только тех, кто мог бы насильственно снять ценности, но и тех, кто мог бы поинтересоваться, на какие доходы они приобретены. В то же время ей было что скрывать от людей. Объяснить такое поведение можно было лишь преступной деятельностью Тельновой. Часто лишь поначалу преступники всего опасаются, но вскоре они начинают верить в безнаказанность, после чего живут в свое удовольствие. И таким образом создают угрозу разоблачения. Вот и могли компаньоны Тельновой подумать, что она зарвалась. Раз, другой ее предупредили. Не прислушалась. Потом решили «убрать». Смолин поймал себя на мысли: это рассуждение увело его от Тельнова. Знал ли Павел Кузьмич о связи жены с Горовскими, о том, что они были ее компаньонами? Пожалуй, нет. Ему было известно, что за вознаграждение Тельнова лечила людей на дому. «К жене приходили клиенты на прием», — признался Тельнов во время второй беседы. Этим он объяснял ее дополнительные заработки. Поэтому появление у жены новых дорогих вещей его не удивляло. Возражал Павел Кузьмич не против них, а против жизни напоказ. Значит, и сам был человеком не без греха.

У Смолина был тренированный мозг. Он без труда мог вспомнить мельчайшие подробности по делу. Оценивая их, Смолин еще раз убедился в справедливости замечаний, высказанных на совещании. Собранная информация не позволяла полно представить Тельнова, Тем не менее за его внешним добродушием, готовностью помогать следствию Смолин начал видеть неискренность. Но это было вполне объяснимо. Человек перенес огромное нервное напряжение, потерял жену. Поэтому неискренность могла объясняться подавленностью, трусостью.

Более удивительной была неспособность вспомнить грабителей. Хотя в минуты душевного потрясения это возможно. И все же Тельнов должен помнить, что делал он, его жена и дочь до нападения.

И Смолин решил подробно расспросить Тельнова о том, как он провел воскресенье, попытался по часам, по минутам восстановить этот день.

Наметив план предстоящей беседы с Тельновым, следователь стал анализировать линию Тельнова — Кацюба. Если допустить, что Кацюба отдал племяннице часть своего богатства, то она могла безбоязненно демонстрировать купленные бриллианты.

Имея деньги, полученные законным путем, Тельнова зажила на широкую ногу. Кто-то ее выследил, а затем совершил разбойное нападение на квартиру. Эта версия приобрела особую значимость после того, как Скоблев и Сергеев вышли на Лыча. Смолин решил, что надо сегодня же показать Тельнову изъятые из комиссионного магазина часы. Если он их опознает, то будет установлен, если не убийца, то тот, кто связан непосредственно с убийцей.

Достав из сейфа изъятые часы, Смолин решил ехать в больницу, не дожидаясь возвращения товарищей из института.

ЖЕЛТЫЙ милицейский «газик» быстро домчал до дома Арсина. Окна были закрыты, но через одно из них сквозь щели ставней пробивался электрический свет. Сергеев постучал в ставню. Залаяла собака. Но никто не выходил на крыльцо. Арсин показался минут через десять. Покачиваясь, он подошел к калитке и спросил пропитым голосом:

— Что надо?

— Загоните собаку в будку и откройте калитку, — распорядился Скоблев.

Недовольно бурча, Арсин выполнил распоряжение. После этого Скоблев и Сергеев быстро прошли в дом. Еще на пороге в нос ударил кисловатый запах пива, замешанный на табачном дыму. В столовой на большом грязном столе стояла батарея пустых бутылок.

— Где собутыльники? — спросил Сергеев.

— На кудыкины горы пошли, — недовольно ответил Арсин.

— Лыч был у вас? — опять спросил Сергеев.

— Был, а как же, — подтвердил Арсин. — Обмывали его курс лечения. Часа два назад ушел домой.

— С кем он пошел? — включился в разговор Скоблев.

— Кажись с Конюхом, — ответил Арсин. — Да, точно с ним. Они недавно снюхались. Сегодня только и пили друг за друга.

— А кто такой Конюх? — спросил Скоблев. — Это его фамилия или кличка?

— Это вы сами у него спросите. Я вам не друг, не товарищ, чтобы на вопросы отвечать.

Сергеев достал несколько фотографий и показал Арсину. Не обращая внимания на его озлобленность, мягко спросил:

— Кого-нибудь узнаете?

— А как же: во Лыч, а вот Гришка Артемьев. Про Лыча скажу — какой-то чумной он сегодня. Видать, лечение на мозги подействовало. Я его предупреждал. Не советовал в диспансер идти.

— Вам тоже не мешало бы полечиться, — сказал Сергеев. — Раньше, говорят, хорошим мастером были. А сейчас… Посмотрите на себя в зеркало.

— Я пропил зеркало, чтобы душу себе не травить. Все, конченый уже человек я, — ответил Арсин, удивляя Сергеева резкой сменой настроения.

— Вам еще и пятидесяти нет, а вы себя хороните, — сказал Скоблев. — Ваш дом осмотреть можно?

Получив утвердительный ответ, Скоблев и Сергеев прошли по комнатам дома, заглянули на чердак, в сарай. Убедившись, что никого, кроме хозяина, в доме нет, уехали.

К дому Лыча подъехали с выключенными фарами. В доме было темно. Видимо, все спали.

— Рано ложатся, — сказал Скоблев, взглянув на часы, — только десять вечера.

— Придется разбудить, — ответил Сергеев. — Разрешите?

Получив согласие, он неторопливо нажал на звонок. Вскоре вышла мать Лыча.

— Что-нибудь с Колей? — спросила женщина, увидев милиционеров.

— А разве его нет дома? — спросил Скоблев и после паузы добавил: — Поговорить с ним хотели.

— Нет его. Ей богу нет, — заговорила мать Лыча. — Вот уже три дня его не вижу. Опять запил, проклятый.

— С кем он пьет? — спросил Скоблев. — Не с Конюхом, случайно?

— У Коленьки в дружках Гришка Артемьев ходит. А о Конюхе не слыхала.

— Ну ладно, спите, мамаша, — сказал Скоблев. — Если Николай заявится, пусть к нам заглянет. Извините за беспокойство.

В ДВА ЧАСА ночи телефонный звонок поднял Смолина с постели.

— Дрыхнешь? — услышал он в трубку.

— С вами разве уснешь, — сонным голосом ответил Смолин. — Ты где пропадал, Андрей? Что-нибудь прояснил?

— Проясняю, — сказал Скоблев и, перейдя на шепот, продолжал: — Пришел домой, а жена говорит, что Машенька Тельнова разговорилась. Рассказала ей, как дело было.

— Ну, ну, выкладывай, — загорячился Смолин и переложил трубку из руки в руку. — Не томи.

— А ты не перебивай, — ответил Скоблев. — Мы с женой уже несколько раз заходили в детсадик, куда Машу определили. А сегодня она одна туда отправилась. «У вас платье, как у мамы, — сказала Маша, увидев ее. — Она была точь в точь в таком, когда злые дядьки пришли. Я их сразу испугалась. Они в мамину комнату прошли, она закричала. Папа побежал в мамину комнату и я тоже. Мама лежала на полу и кричала: «Не убивайте, не убивайте». Папа тоже кричал: «Дочь уберите». Один дядька схватил меня под мышку и отнес в папин кабинет. А потом они убежали».

— Как ты думаешь, она не фантазирует? — не выдержал Смолин.

— Думаю, нет, у детей зрительная память цепкая, — ответил Скоблев. — Утром надо будет с ней поговорить, а может, фотографии Лыча и его собутыльников показать. Вдруг опознает.

— Давай, поговори. Я на тебя очень рассчитываю. У тебя дети есть, ты в детской психологии лучше разбираешься, — попросил Смолин. — Что интересного в институте узнали?

— Информации много. Павел Кузьмич тоже не на одну зарплату жил. Три года он работает по совместительству в наркологическом диспансере.

— И кем же?

— Психиатром. Должность видная. Ставит диагноз пациентам, назначает им лекарства. Участвует во введении лечебных препаратов больным. Контроля за его действиями по существу нет. В общем, он имеет большие возможности безконтрольно распоряжаться лекарствами. Но самое важное не в этом. За время, пока Тельнов там работал, дважды на излечении в диспансере находился Лыч. Более того, накануне последней выписки, судя по амбулаторной карте, Тельнов вшил Лычу капсулу «Эспераль». Знаешь, как переводится слово «Эспераль» с французского?

— Нет.

— «Надежда».

— Чувствую, что и у тебя появилась надежда не сегодня, так завтра найти преступников.

— Догадливый ты мужик, Саша.

— Иных в прокуратуре не держат. У меня тоже есть дополнительная информация, — сказал Смолин. — Я днем показал Павлу Кузьмичу часы, изъятые из комиссионного. Ответил, что похожи на те, которые носила Таисия Евгеньевна. Однако он заметил, что такие часы могли быть не только у Тельновой.

— Жаль, Лыча мы сегодня не нашли… — обеспокоенно произнес Скоблев. — Он-то, надеюсь, смог бы пояснить, откуда взялись эти часики… Может, завтра показать фото Лыча в хозяйственных магазинах, как считаешь, Саша?

— Пошли Сергеева. Сам же приходи ко мне. Уточним и сопоставим кое-какие факты, — сказал Смолин.

Положив трубку, Смолин начал восстанавливать в памяти все сказанное Скоблевым. Полученная информация выдвигала конкретные вопросы. Кто такой Лыч? Мог ли он убить женщину? Почему убийцы прошли сначала в комнату Таисии Тельновой? Почему, сначала набросились на нее, а не на Павла Кузьмича? Почему он не бросился защищать жену? А может, девочка ошибается? Не логично нападать на слабого и держать у себя в тылу более сильного. Ведь Павел Кузьмич должен был защищаться, пытался ли он это делать? Среди этих вопросов главным был: почему убийцы набросились на Таисию Тельнову, а лишь потом на Павла Кузьмича? В ответе на этот вопрос Смолину виделась разгадка преступления. И утром он решил не просто побеседовать, а допросить Тельнова. Его здоровье уже позволяло вести с ним серьезные разговоры. Смолин подумал, что сначала он попросит Тельнова воспроизвести рассказ о злополучном воскресенье. После этого нужно будет сопоставить его с предыдущим рассказом. Такое сопоставление может выявить противоречия, что явится поводом для всяких уточнений. Если таких противоречий не будет, начнем разбираться. Кто более точно воспроизводит картину происшедшего — Тельнов или его дочь? Ведь он показывает, что убийцы сначала напали на него, а потом на жену.

СМОЛИН и Скоблев пришли в больницу к девяти утра. По всему было видно, что готовился обход. «Интересно, сколько времени он продлится, — подумал Скоблев. — Надо отметиться у местного начальства да попросить разрешения побыстрее потолковать с Тельновым. Дел сегодня по горло».

Скоблев и Смолин поднялись на третий этаж, где находился кабинет главного врача.

— Доброе утро, — сказал главврач, пожимая им руки. — Что-то вы зачастили к нам.

— Служба обязывает, — ответил Смолин. — Как наш подопечный? Не обижаете вы его здесь?

— Нет, нет, — вступила в разговор женщина — дежурный врач. — Ведет себя Павел Кузьмич тихо. Помогает нам своими советами. Но и контролирует каждый шаг. Постоянно интересуется, что даем ему принимать, зачем, какой эффект ожидаем.

— В общем, дотошный товарищ, — констатировал главврач. — Вы подождите здесь, сначала я пойду с ним побеседую. Потом и вы сможете переговорить с ним.

— Хорошо, — бросил Скоблев. — У нас к нему вопросов много, поэтому настраивайте его на обстоятельный разговор.

— Только не забывайте, что вы в больница, а не в прокуратуре, — сказала дежурный врач и, улыбнувшись, добавила: — Дайте человеку сил набраться и на ноги покрепче встать. Прошлая встреча с вами его очень расстроила.

Врачи ушли, оставив Смолина и Скоблева одних.

«Хорошо врачам, — подумал Смолин, — нащупал пульс и определил: здоров или болен человек. А если этого мало, в рентгенкабинете просветить можно. А здесь без всяких рентгеновских аппаратов надо в душу человека заглянуть и ответить на вопрос: гнилая она, душа эта, или нет. И ответ должен быть таким же точным, как расчет конструктора. Иначе не миновать беды».

Пока не было врачей, Смолин и Скоблев перебирали вопросы, которые хотели задать Тельнову, взвешивая каждый из них, оценивая их значимость и направленность.

Их работу прервала вошедшая дежурная врач:

— Пожалуйста, больной ждет вас, — сказала она.

Тельнов лежал с закрытыми глазами.

Смолин поздоровался с ним. Павел Кузьмич открыл глаза и молча указал на стоящую рядом с кроватью табуретку.

— Давайте сразу о деле, — начал Смолин. — Вспомните, пожалуйста, что с вами произошло в злополучное воскресенье.

— Я уже вспоминал об этом, — устало сказал Тельнов.

— В тот раз вы были в худшей форме, — спокойно пояснил Смолин, — и могли дать неточную информацию.

— Это что, подтверждается какими-нибудь данными? — настороженно спросил Тельнов.

— Да, есть кое-какие, — ответил Скоблев. — Поэтому хотелось бы, чтобы вы нам кое-что прояснили.

— От кого же эти данные?

— Неожиданно заговорила ваша дочь, — сказал Смолин. — Сама стала вспоминать тот страшный день.

— И вы думаете, что я вам поверил, — зло ответил Тельнов. — Бессовестные вы люди. Ничего святого у вас нет. Если ее не пожалели, то меня и подавно.

— Только, пожалуйста, не изображайте из себя Прометея, а из меня Орла, который прилетел клевать у вас печень, — сказал Смолин, удивляясь столь неожиданной реакции Тельнова на свой вопрос. — Я еще раз повторяю: расскажите, пожалуйста, что с вами произошло.

— Убили меня! Записывайте. Я пришел домой часа в четыре. Пообедал и сел работать. Статью просили написать в один научный журнал. И я согласился. Надо же оправдывать ученую степень. А то упрекнут, что лишнюю десятку зря доплачивают к окладу. Завистников у нас полным полно. Где-то около восьми пришла жена и дочка. Они в парке гуляли. Буквально через несколько минут слышу звонок. Открыл.

Тельнов сделал паузу и посмотрел на Смолина.

— Я вас слушаю, — сказал он, — а магнитофон пишет. Продолжайте, пожалуйста.

Голос Смолина был спокойным.

— Ну тогда так. Передо мной стояли трое мужчин, — продолжал Тельнов. — «Жена дома?» — спросил один из них. Не дожидаясь ответа, он оттолкнул меня и все трое прошли в комнату жены. Вскоре закричала жена. Потом один из вошедших вышел из комнаты, держа под мышкой Машеньку. Я закричал что-то наподобие «не трогайте ребенка» и рванулся к грабителю. Он в это время успел пройти в мой кабинет. Я подбежал к комнате жены. Дверь была открыта. Таисия лежала на полу. Над ней склонился мужчина. А другой, заметив меня, кинулся и ударил ножом в руку. Я хотел выскочить из комнаты, но он догнал меня и ударил ножом в спину. Вообще я нож не видел. Помню, что услышал шорох одежды за спиной. Я почувствовал удар и подумал, что это ножом. Потом я хотел ползти к ребенку, но потерял сознание.

Смолин нажал кнопку «стоп» и внимательно посмотрел на Тельнова.

— Раньше вы иначе рассказывали о нападении на квартиру. Я могу прокрутить вам магнитофонную запись. Чем вызвано изменение показаний?

— Я все хорошенько припомнил. Сами понимаете, такая нервная встряска. Сплошной сумбур был в голове. Да ведь и Машенька, верно, все так же описала?..

— Не скроем, — сказал Скоблев, внимательно слушавший Тельнова, — ваши показания совпадают с рассказом дочери.

— Ну вот и ладненько, — удовлетворенно вздохнул Тельнов и впервые рассмеялся. — Это все равно что алиби.

— Что вы об этом так беспокоитесь? — спросил Скоблев, отмечая про себя смену настроения Тельнова. — Вас допрашивают как свидетеля, а не обвиняемого.

— Да кто вас знает, — сказал Тельнов, — неизвестно, что у вас на уме, товарищ.

— Давайте продолжим беседу по существу, — проговорил Смолин. — Скажите, пожалуйста, почему вы впустили в квартиру незнакомых людей?

— У нас такое часто случалось. Ко мне приходили люди, которых не знала жена. Она их даже в мой кабинет провожала, где они ждали меня. Когда к жене приходили ее знакомые, я их впускал. Мы — врачи, помогать должны каждому, кто к нам обращается. Клятва Гиппократа обязывает…

— Оставим это на время, — прервал его Смолин. — Скажите, те, кто убил вашу жену, назвали себя? Как они выглядели? В чем одеты?

— По именам мужчины себя не назвали. Откуда они знали жену, не имею понятия. Зачем пришли? Я не успел у них спросить. Вот как выглядели, пожалуй, помню. Один был коренастым, с лицом монгольского типа. Над глубоко посаженными глазами — густые брови. Волосы не очень длинные. Ему около тридцати лет. Одет он был в длинную куртку бежевого цвета. Второго не помню. А вот третий, тот, что входил последним, был длинным, с соломенными усами.

— Ну что ж, это уже кое-что, — сказал Скоблев. — Да, как и когда ушли преступники?

— Не помню, — проговорил медленно Тельнов, — но слышал, как они потрошили письменный стол, наверное, что-то искали. Дураки, на полках книги бесценные стоят, по 300–500 рублей каждая, а они в письменном столе рылись.

— Павел Кузьмич, у вас на письменном столе нашли записку «Предателю за предательство», — раскрыв папку, Смолин протянул ему фотокопию. — Что вы можете сказать о ее происхождении?

— Мне эта записка ни о чем не говорит, — ответил Тельнов. — Я ее не видел. Неужели преступники хотели убить и меня, мстили мне?

— Кто мог вам мстить? — спросил Скоблев.

— Думаю, что никто. У меня серьезных конфликтов ни с кем не было.

— А кто-либо из пациентов диспансера мог на вас, как говорится, зуб иметь?

— Вряд ли. — Он спокойно отнесся к тому, что следователь знает о его второй работе. — Мои пациенты — это алкоголики, падшие люди. Они ни на что не способны, если не видят водки. А обо мне шла слава трезвенника. Так что за спиртным идти ко мне глупо.

— А у вашей жены были враги? — спросил Смолин.

— Этого я не знаю, — ответил Тельнов, — она меня в свои дела не посвящала, а теперь в землю тайны свои унесла… Могли, конечно, у нее быть завистники. Ведь с золотом дело имела. Но я о делах ее ничего не знаю. Да и вообще о мертвых или хорошо говорят, или молчат. Я предпочитаю молчать.

— Это правило не для следствия, — сказал Скоблев. — Да, вам ни о чем не говорит фамилия Лыч?

— Как же, — после паузы сказал Тельнов. — Один из моих пациентов. Поступил в диспансер совершенно опустившимся человеком. Я добросовестно боролся за его исцеление. А незадолго до выписки вшил ему капсулу. Выписали его в пятницу, накануне трагичного воскресенья. Омерзительный тип. Думаю, опять запьет.

— Что вы так пренебрежительно о своем пациенте? — спросил Смолин. — Ведь тоже человек. Я думаю, больной, а не мерзкий человек.

— Алкоголик — это уже не человек. Его словом не прошибешь, а вот если четвертинку покажешь, сделает все, о чем ни попросишь.

— В четверг Лыч опять запил — это опасно для здоровья?

— Конечно, в таких случаях можно всего ожидать. Организм работает с перенапряжением…

ВЫЙДЯ из больницы, Смолин и Скоблев решили пройтись пешком и обсудить итоги допроса Тельнова. Они стояли у перекрестка центральной улицы города, ожидая зеленого сигнала светофора.

Скоблев осмысливал ход допроса и не торопился его обсуждать. Он думал, что Лыч — ключ, с помощью которого удастся раскрыть преступление. Эта фамилия для Скоблева означала завершение многодневной розыскной работы. Ведь легче искать конкретного человека, нежели невидимку. Но Лыча не было среди убийц. Иначе Тельнов назвал бы его. Тогда Лыч может быть перекупщиком краденого. Во всяком случае это человек, который видел и знает убийцу.

Первым заговорил Смолин. Его мысли тоже были связаны с Лычом.

— Думаю, Тельнову нет смысла выгораживать Лыча. По меньшей мере это для него самого рискованно, — сказал он и подтолкнул Скоблева на дорогу: — Загорелся зеленый.

— И тем не менее надо найти Лыча, — сказал Скоблев, ступая на тротуар.

— Алогичность может привести нас к новым потерям времени, Андрей. Стоит ли рисковать? И так начальство ворчит.

— Думаю, надо рисковать. И знаешь, почему? — не дожидаясь ответа, продолжил Скоблев. — Да потому, что Тельнова ты уличил в неискренности. Где гарантия, что он и сейчас не темнил?

— Ты прав. Будем отрабатывать эту версию.

СПРАВКИ о Конюхове навели быстро. Десять лет назад он был осужден за разбойное нападение. И вот, отбыв наказание, месяц назад вернулся в город. Участковый инспектор, вызванный Скоблевым, сообщил, что Конюхов Алексей Степанович остановился у матери. В прошлую среду он заходил на опорный пункт и просил помочь прописаться и устроиться на работу. «Трудом на воле грехи свои буду искупать», — сказал Конюхов во время разговора. Потом участковый видел его в окружении местных пьянчуг.

— Вот этот был среди них? — спросил Скоблев, подавая фотографию Лыча.

— Да, был, — после небольшой паузы ответил участковый. — Крепко выпивши был. Лицо его запомнилось: очень отечное и багровыми пятнами покрытое.

Раздался телефонный звонок. Скоблев поднял трубку.

— Слушаю. Да, ты не гони, Сергеев, поспокойнее говори.

Скоблев дал задание Сергееву обойти хозяйственные магазины и еще раз расспросить продавцов, кто в последнее время покупал ножи, подобные тому, что нашли при осмотре места, где было совершено преступление. Раскупались ножи медленно. Это узнал Скоблев, когда сам ходил по магазинам с фотографиями Горовских. Давая задание Сергееву, он сказал:

— Может, ты удачливее меня будешь. То, что на несколько дней позже идешь, не страшно. У продавцов крепкая память на лица.

Предположение Скоблева подтвердилось. Продавец хозяйственного магазина № 1 после предъявления фотографии Лыча сказала, что этот человек покупал большой складной нож. Она также добавила, что Лыч был не один. Вместе с ним в торговом зале толкались еще двое. Описание одного из них наводило на мысль, что это был Конюхов.

Скоблев решил срочно ехать к Конюхову. Оснований для этого было предостаточно. Три человека в течение недели видели его с Лычом и другими забулдыгами. Они могли сговориться ограбить Тельнову. На месте вошли в раж и…

Когда Скоблев в сопровождении Сергеева и участкового инспектора вышли на крыльцо управления внутренних дел, милицейский «газик» стоял у подъезда. Поздоровавшись с шофером, они молча уселись в машину.

— Садитесь рядом с водителем, — обратился Скоблев к участковому. — Дорогу будете показывать.

Скоблев был сосредоточен. Когда машина тронулась, он поудобнее уложил пистолет, застегнул пиджак и, вытянув ноги, расслабился. «Застать бы его дома, — подумал Скоблев, — прояснилось бы многое».

Конюховы жили в деревянной, чуть покосившейся избе. Когда проходили мимо крайнего окна, Скоблев почувствовал на себе пристальный взгляд. Он повернул голову и увидел мужчину, который в следующее мгновение отпрянул от окна. Тем временем участковый стучал в дверь избы, а Сергеев нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Лучше обошел бы избу, — сказал Скоблев.

— Слушаюсь, — ответил Сергеев и пошел во двор.

— Никого, наверное, нет дома, — произнес участковый.

В это время раздался крик Сергеева: «Стой», — и через мгновение прозвучал выстрел. Скоблев и участковый помчались за избу. Они увидели Сергеева, бегущего за рослым мужчиной. Преследуемый выскочил на дорогу и осмотрелся. Сергееву, чтобы догнать его, нужно было пробежать метров двести и преодолеть глубокую канаву.

— В машину, — крикнул Скоблев и бросился к калитке.

Тем временем убегавший сбил проезжавшего мимо велосипедиста, выхватил у него руль и, вскочив на велосипед, помчался в сторону леса.

Сергеев увидел машину, прыгнул на ее ступеньку и крикнул «погнали».

— Перебирайся в кабину, — строго сказал Скоблев. — Что зря рисковать, — и, не дожидаясь, пока Сергеев устроится поудобнее, бросил водителю:

— Гони.

Беглец, увидев приближающуюся милицейскую машину, прыгнул в кювет и залег. В следующее мгновение сидящие в машине услышали треск разбивающегося стекла. От маленькой дырки, пробитой пулей, шли бесчисленные лучики, сделавшие стекло непрозрачным. Водитель уткнулся в руль. Машину занесло в бок. Только быстрая реакция Скоблева позволила избежать непоправимого. Он схватил руль и резко крутанул его вправо. В то же мгновение водитель нажал на тормоза.

Выскочив из машины, Скоблев и Сергеев вновь увидели спину велосипедиста. Он что есть силы крутил педали велосипеда.

— Я за ним, — сказал Скоблев на бегу, — а ты через поле мчись ему наперерез.

Скоблев бежал за велосипедистом, не надеясь нагнать его. Разница скоростей была явно не в его пользу. «Только бы не потерять его из виду», — думал Скоблев. Он рассчитывал, что по дороге рано или поздно должна пройти автомашина. Увидев бегущего человека с пистолетом в руках, водитель наверняка остановится. Ну, а если машины не будет, Сергеев, помчавшийся наперерез, должен одновременно с ним оказаться за поворотом. Он был чемпионом управления в кроссе по пересеченной местности. «Пусть только попробует не догнать», — подумал Скоблев.

Сотрудник милиции мчался через поле. Натренированное тело легко преодолевало комки, бугорки и ямки. Велосипедист уже обогнул поворот, и поэтому расстояние между ними быстро сокращалось. Их разделяли примерно сто метров. Сергеев уже мог разглядеть преступника. Но беглец заметил его и остановился. «Сейчас начнет стрелять, — подумал Сергеев. — Мишень я при своих метр девяносто подходящая. И укрыться негде, как на дуэли».

Он дал предупредительный выстрел вверх и, услышав ответный, выстрелил в велосипедиста. Но прежде чем оперативник увидел результат своего выстрела, он почувствовал жгучую боль в плече. «Вот и мне досталось, — пронеслась в голове мысль, — но и он тоже лежит. Скорей, скорей к нему».

Выскочив на дорогу, Сергеев прыгнул на распластавшееся тело беглеца. Тот ойкнул и попытался встать, но Сергеев крепко прижал его к разогретому асфальту и держал до тех пор, пока не подбежал Скоблев.

— Отгулял, Конюхов, — сказал Скоблев, когда тот встал, — топай вперед. Как ты себя чувствуешь, Михаил?

— Ничего, живой, — ответил Сергеев. — Пробежечка отменная, на всю жизнь запомнится. Вот только слабость страшная.

— Потерпи, браток, — сказал Скоблев.

В это время на дороге показалась милицейская машина, в которой они преследовали Конюхова. В ней не было ветрового стекла.

— Оклемался я, — сказал водитель. — Вон как скулу попортил. Да вроде кость не раздробило. Видно, закаленное стекло погасило ударную силу пули.

— Главное, беглеца задержали, — показал Скоблев, кивнув на Конюхова.

Тот зло посмотрел на водителя. Потом зло проговорил:

— Ваша взяла. Всю жизнь мне испоганили.

— Сам ты себе ее испоганил, — ответил Скоблев, надевая наручники на преступника.

Усадив его в машину, Скоблев и водитель подошли к Сергееву.

— Не нужно, братцы, — запротестовал тот. — Что, я сам не дойду, что ли? Этот-то, — он кивнул в сторону Конюхова, — с раненой ногой и то сам до машины добрался.

Когда подъехали к дому, где жил Конюхов, увидели милицейскую «Волгу» и «Скорую помощь». Их по рации вызвал шофер, как только пришел в себя. Остановившись, они заглянули в милицейскую машину. Там сидели милиционер и незнакомый парень с рыжими волосами. На руках у него поблескивали наручники. На пальцах левой руки выделялось вытатуированное слово «Крот».

«Третий», — подумал Скоблев.

— А где Лыч? — обратился он к милиционеру.

Услышав «там», Скоблев быстро вышел во двор и пошел к дому. В это время из дома вышел участковый. Он держал передние ручки носилок. На них лежал Лыч.

— Допился, — сказал участковый. — Тяжелый, бирюк.

— Несите в «скорую» — проговорила показавшаяся врач.

— Что с ним? — спросил Скоблев.

— Заражение. Последствие самовольного изъятия капсулы. Внес инфекцию, — разъяснила врач.

— Это серьезно?

— Да, очень, — ответила та. — Придется повозиться с ним. А что, он к расследуемым делам тоже причастен?

— Пожалуй, — сказал Скоблев. — Везите его в городскую больницу. Да, и посмотрите нашего сотрудника Сергеева. Его только что дружок Лыча ранил.

— Что ж вы молчите, — сказала врач. — Где он?

— В нашей машине, — ответил Скоблев.

СМОЛИН шагал по узкому кабинету следственного изолятора и ждал Конюхова. Розыск сработал отлично. Преступников поймали. Но нужно еще доказать их вину, подтвердить причастность к убийству. Успех решения этой задачи во многом зависит от того, как поведут себя на допросе арестованные. А ведут они себя по-разному: одни раскаиваются в содеянном, активно помогают следователю собрать информацию по делу, другие категорически отрицают свою причастность к преступлению, третьи бессовестно лгут, очерняя других и обеляя себя. С каждым из таких обвиняемых приходилось встречаться Смолину и к каждому из них рано или поздно он находил ключик.

Появление Конюхова прервало цепь рассуждений Смолина. Конюхов, долговязый мужчина 35 лет, чувствовал себя в изоляторе непринужденно, раскованно. На нем был черный свитер и синие джинсовые брюки. «Всего ничего как на свободе, а уже успел модно одеться», — подумал Смолин и показал Конюхову на привинченный к полу табурет. Конюхов привычно сел на него и уставился своими маленькими карими глазами на Смолина. Взгляд у арестованного был колючий, ненавидящий. Ранение у него оказалось легким. Сразу после оказания медицинской помощи врачи разрешили допросить Конюхова.

— Вы — Конюхов Алексей Степанович? — преодолев неприятное ощущение, спросил Смолин.

— Так точно, — зло проговорил Конюхов. — 1949 года рождения. Дважды судим. К чему эта формальность, гражданин начальник. Давайте ближе к делу. Только не забывайте, что у меня нога прострелена.

— Дело никуда от вас не денется. Дело, а точнее дела уже сделаны. Осталось ответить за них, — не реагируя на слова о раненой ноге, сказал Смолин, ибо знал, что рана не представляет опасности для здоровья допрашиваемого.

— Я только и занимаюсь, что отвечаю за чужие грехи, — недовольно проворчал Конюхов.

— Не скромничайте, Конюхов, — сказал Смолин, — вы сами себе жизненную линию выбирали. Да еще и других под себя гнули.

— Непонятные речи толкуешь, гражданин начальник, — настороженно произнес Конюхов.

— А чего тут непонятного? Это вы сформировали преступную группу и совершили налет на квартиру по улице Химиков, дом 19, где зверски убили гражданку Тельнову Таисию Евгеньевну.

Конюхов весь сжался и бросился к Смолину.

— Зачем лишнее шьешь? — прошипел он. — Я только Лычу удружить хотел. Только на стреме стоял. Вот и вся моя доля. На мокрое не ходок.

Смолин нажал кнопку вызова конвоира.

— Отведите, — распорядился он, когда появился конвоир. — Пусть успокоится.

Конюхов, тяжело дыша и прихрамывая, пошел к двери. У выхода он остановился и, повернувшись к Смолину, сказал:

— Я буду говорить.

— Когда остынете, встретимся вновь, — ответил ему Смолин и вызвал Крота.

Крот протрезвел и был подавлен своим положением. Признаваться в содеянном он не собирался. На каждый вопрос отвечал либо «нет», либо «не знаю».

— Конюхов более откровенен, — сказал Смолин. — Скоро проведем между вами очную ставку. Но и без Конюхова мы сможем доказать вам вашу вину. Дело в том, что в руке покойной остались волосы, похожие на ваши. После экспертизы запирательство только усугубит ваше положение. Подумайте, Крот.

Эти слова произвели нужное воздействие на подследственного. Он попросил ручку и бумагу, написал признание, указывая на Лыча как на организатора убийства.

Чтобы не терять время, Смолин пообедал в столовой для сотрудников следственного изолятора. Затем, вернувшись в кабинет, вновь попросил привести Конюхова. Теперь тот был спокоен.

— Продолжим? — сказал Смолин, когда Конюхов вновь уселся на табурет. — Расскажите, как вы совершили преступление.

— Ну как, — пожал плечами Конюхов. — Сегодня утром выглянул в окно и увидел милицейскую машину. Ну, испугался, подумал, что лучше не попадаться на глаза милиции. Вот и дал деру. Ну, пистолет у меня отцов в тайнике лежал, вот и схватил сдуру, а потом палить начал. Но убивать не хотел. Так, припугнуть только.

— Об этом мы еще поговорим более подробно, — сказал Смолин, — сначала о другом, о том, что вы с соучастниками сделали на улице Химиков.

— Я только на стреме стоял, — проговорил Конюхов. — В квартиру пошли Лыч и Крот.

— Полно, Конюхов, — произнес Смолин. — С вашим ли характером на стреме стоять. Да и разгром там такой учинить двое не могли. Но это из области предположений. Мы имеем уже более существенные доказательства…

— Крот раскололся? — спросил Конюхов и, не дожидаясь ответа, бросил: — Я так и знал. Дерьмо он. Все дерьмо, и та баба, облепленная золотишком, тоже. Как увидел ее, так и обомлел. Вот и согласился рискнуть.

— Что значит согласился? — удивился Смолин. — Вы подробно и по порядку рассказывайте.

— А чего говорить, — шмыгнув носом, сказал арестованный, — дней десять назад я встретил Лыча. Мы с ним еще пацанами по садам вместе шастали. Вот он и говорит: дело есть. А потом показал бабу, которую пришить хотел.

— И вы сразу согласились?

— Не сразу, — отверг хриплым голосом Конюхов. — Водка мозги задурила. Мы выпили за встречу. Во время выпивки к нам подошел Крот. Лыч сказал, что и он согласен на мокрое. Баба сволочная, мужику одному хорошему насолила здорово. Вот и попросил он ее убрать. Короче, уломали меня.

— Вы согласились взяться за это дело безвозмездно?

— Что я осел задаром работать? Лыч по три тыщи на брата обещал да золото с бабы.

— Откуда же он мог взять такие деньги? И что это за мужик, которому так хотел помочь Лыч?

— Это не моего ума дело, — отрезал Конюхов, — чем меньше знаешь, тем крепче спишь.

— Это верно, — сказал Смолин, давая допрашиваемому подписать протокол. — Пока все.

Конюхов говорил про деньги. Выходило, что преступниками кто-то управлял, соблазнил деньгами. Но кто? Лыч отпадает. Откуда ему взять десять тысяч. Значит, не он. Значит, убийцами руководил более опытный человек. Значит, кому-то Таисия Евгеньевна так мешала, что было решено выложить за ее убийство десять тысяч. Но кто этот человек? Кто боялся разоблачения Тельновой, в каком деле она участвовала? Горовские? Возможно. А Кацюба? Ему это ни к чему. Отбесился и залег. А может быть, это сам Павел Кузьмич Тельнов? А что, не исключено. Но зачем ему избавляться от своей жены столь чудовищным способом? Ведь можно развестись, если надоели друг другу. Тогда остаются Горовские. У этих есть основания для того, чтобы убить Тельнову. А может быть они в сговоре с Тельновым? Но зачем им это? Непонятно. Смолин почувствовал, что своими вопросами загоняет себя в тупик. «Пойду советоваться с прокурором», — подумал он и, быстро собрав протоколы допросов, отправился к прокурору.

Под вечер Скоблев решил сходить в больницу. Хотелось лично оценить обстановку, определить возможность перевода Лыча в госпиталь следственного изолятора. Держать его в обычной больнице было рискованно. Скоблев не сомневался, что Лыч осознанно пошел на преступление. Более того. Если верить показаниям Конюхова и Крота, именно он подбил их на грабеж и убийство. В общем, опасный тип. От такого все можно ожидать. Но задуманный план перевозки Лыча поломал дежурный врач.

— Больной не транспортабелен, — сказал он в ответ на предложение Скоблева отправить Лыча в изолятор. — Пусть полежит до утра. Никуда он не денется. Да и ваш человек рядом.

— С врачами не спорят, — сказал Скоблев. — А как дела у моего коллеги?

— Вы Сергеева имеете в виду? — спросил врач, довольный тем, что сотрудник милиции не стал настаивать на своем. — Сергеев молодец. Его два часа назад прооперировали. Пулю он взял на память. Думаю, его пока лучше не беспокоить. Недавно заходила медсестра и сказала, что он спит.

— Тогда пойду на Лыча погляжу, — проговорил Скоблев. Лыч лежал на спине, рядом стояла капельница, другие медицинские приборы. Врачи, борясь за его жизнь, уже дважды делали ему переливание крови. В палате была еще одна кровать. На ней лежал недавно пришедший в розыск Матвей Фролов. Увидев Скоблева, он встал и сказал:

— Думал, забыли. Уже ночевать здесь приготовился. Мне, правда, позарез домой нужно.

— Что так? — спросил Скоблев. Он сел на край кровати и внимательно осмотрел Лыча. Тот, тяжело дыша, спал. Кивнув в его сторону, Скоблев продолжил: — Храпа, что ли, не переносишь? Боишься ночи бессонной?

— Нет, товарищ капитан, не боюсь, — серьезным тоном произнес Фролов. Он сделал паузу, а потом выдохнул: — Сегодня у жены день рождения. Первый день рождения после нашей женитьбы. Хотелось его вместе провести.

— Похвальное желание, — сказал Скоблев, понимая, что сотрудника надо отпустить домой. В то же время искать в отделе подмену было уже поздно. — Ну, ладно. Придется самому подежурить. Позвони моей жене да найди медсестру, попроси у нее чайку.

Со словами «спасибо, товарищ капитан», Фролов быстро вышел из палаты.

Скоблев давно попил чаю с печеньем и теперь лежал на койке, не раздеваясь, поверх одеяла. Он привык к посапыванию Лыча и оно уже не мешало думать. Скоблев перебирал возможные мотивы убийства Тельновой. Таковых набралось немало. Но скорее всего Тельнова оказалась случайной жертвой пьяных грабителей. Уж слишком ограничены в своих желаниях были соучастники убийства. Конечно, Лыч может пролить дополнительный свет на это довольно необычное дело. Но, пожалуй, допросить его ни завтра, ни послезавтра врачи не разрешат. Для них главное — здоровье человека, даже если он лишил жизни другого человека. Ну, что же, подождем. После этого вывода мысли Скоблева переключились на домашние дела. Он обещал дочери купить заводную куклу, но не успел…

Вскоре Скоблеву захотелось спать. Он посмотрел на часы. Фосфорящиеся стрелки подаренных отцом в день шестнадцатилетия часов показывали десять минут второго. Скоблев закрыл глаза и задремал… Его разбудила скрипнувшая дверь. Открыв глаза, Скоблев увидел, как в палату вошел высокий человек. Его лицо разглядеть было невозможно. Скоблев затаил дыхание, боясь выдать свое присутствие.

Тем временем неизвестный прикрыл за собой дверь и огляделся. Затем, запустив правую руку в карман, он быстро пошел в сторону, где была койка Лыча. Подойдя к ней, неизвестный наклонился над Лычом. В тот момент, когда он закрыл ему левой рукой рот, его правую руку перехватил Скоблев. Из нее на пол упал скальпель. Скоблен резко оторвал неизвестного от Лыча и заломил ему руку. В это время в проеме показался Сергеев. Он включил свет и подбежал к борющимся.

— Павел Кузьмич Тельнов, — проговорил Сергеев, когда обезоруженный преступник оказался на кровати Скоблева, — самолично решил с сообщником разделаться.

— Он самый, — удивленно подтвердил Скоблев. — Вот это подарок.

Тельнов прищурил глаза, оберегая их от ослепительного света, тяжело дышал.

— Ваша взяла, — прохрипел он. — Разумный человек должен признавать свое поражение. Сдаюсь на милость победителя.

— Зачем эта риторика, — сказал Скоблев, окончательно осознав случившееся. — Вы зверь, а не человек. Даже нет, хуже зверя, страшнее его, ибо зверя инстинкты толкают на убийство своей жертвы, а вас разум.

Между тем в палату вбежала медсестра.

— Что же это такое? Павел Кузьмич, вы как здесь оказались? — спросила она.

— Побеседовать к нам пришел, — спокойно ответил Скоблев.

— Режим нарушаете, товарищи, — упрекнула медсестра.

— У гражданина Тельнова исцеления не будет, — произнес Скоблев и обратился к Сергееву: — Вызови наряд. Павел Кузьмич в следственном изоляторе долечится.

Лыч проснулся от яркого света. Он тревожно смотрел на Тельнова. Их взгляды сошлись. Лыч попытался улыбнуться и сказал:

— Вот какая хреновина из всего этого получилась. Не смог я помочь тебе, Кузьмич, как следует. Извини.

— Еще наговоритесь, — прервал его Скоблев и, взяв Тельнова за руку, твердо сказал: — Пойдемте.

Смолин, обходя лужи, образовавшиеся после прошедшего на рассвете проливного дождя, шел в больницу. Выслушав примчавшегося к нему домой с позаранку Скоблева, он сначала решил допросить Тельнова, но, поразмыслив, передумал. Пожалуй, лучше начинать с Лыча. Он мог дать важную информацию, которая позволила бы более правильно построить допрос Тельнова. Ведь его участие в убийстве своей жены еще предстояло доказать. А то, что Тельнов был главным действующим лицом в этом деле, Смолин теперь не сомневался. Если бы это было не так, то Тельнов не стал бы покушаться на жизнь Лыча. Значит, на допросе надо быть во всеоружии.

Смолин договорился со Скоблевым о том, что тот съездит в сберкассу, выяснит вклады Тельнова, а затем они вместе проведут его допрос.

…Лыч не стал особо препираться. Он рассказал, что примерно месяц назад его отправили на повторное лечение в наркологический диспансер. Шел туда Лыч с легким сердцем. Во время первого лечения он убедился, что можно не пить лекарства. Послабления получали алкоголики, дававшие взятку их лечащему врачу — Тельнову, которого все звали Кузьмичем. Конечно, Лыч этим воспользовался и передал Кузьмичу пятьдесят рублей. На этот раз он тоже пришел к Кузьмичу с деньгами, но тот их не взял. Он стал рассказывать о своей несчастной жизни, о том, как ему отравляет жизнь жена. Для Лыча это был уже пройденный этап, три года назад он развелся с женой. Лыч рассказал Кузьмичу о своих мытарствах, говорил, что не раз к нему приходила мысль об убийстве жены. Да что мысль, несколько раз Лыч избивал жену, а однажды чуть не зарезал, когда узнал, что она изменила ему. Несчастье отвела мать. Сумела вырвать у него нож. В общем, Лыча не удивляли вздохи Тельнова и нередко произносимая им фраза: «Хоть руки на себя накладывай». Лычу стало жалко Кузьмича. «Зачем на себя, лучше ее прикончить», — как-то сказал он.

— А ты возьмешься за это? — неожиданно спросил Тельнов.

В общем, получилось так, что Лыч согласился убить Таисию Тельнову. В благодарность Кузьмич не взял с него пятьдесят рублей за льготный режим. Более того, сказал, что даст ему и его пособникам по три тысячи рублей.

Лыч предложил дело Кроту и Конюхову. Они согласились. Тельнов, узнав об этом, разработал план убийства.

В начале мая закончил курс лечения Крот, а на следующий день, после того как вшили капсулу «Эспераль», выпустили и Лыча. Но в тот же вечер Лыч, Крот и Конюхов пришли к Тельнову. Он вынул у Лыча капсулу, а потом они выпили за успех дела. Когда уходили, Конюхов попросил задаток. Тельнов дал ему сто пятьдесят рублей. «Больше не могу, — сказал он. — Я вашего брата знаю, получите сполна и загуляете. О деле забудете». Конюхов не стал настаивать. Согласился с Тельновым.

Далее события развивались следующим образом. 18 мая Таисия Евгеньевна с дочкой пришли домой около восьми вечера. Убийцы позвонили в квартиру минут через десять. Открыл Тельнов. Лыч и Крот побежали в спальню, где сидела Таисия Евгеньевна. Первым ее ударил Крот болванкой по голове. Ранение было несмертельно и женщина истошно закричала. На крик в прихожую выбежала дочь Тельновых и направилась в спальню. Конюхов схватил ее и оттащил в кабинет. Тем временем Лыч дважды ударил свою жертву ножом. И оба раза в область сердца. В это время Павел Кузьмич стоял в коридоре. Когда все было кончено, он попросил, чтобы и его ударили в плечо ножом, а затем написали записку, текст ее он придумал сам. Ранил Тельнова Крот. В тумбочке, где должны были лежать деньги, оказалась всего одна тысяча рублей. Конюхов распсиховался и подбежал к Тельнову, тоже ударил его ножом в спину. Лыч не дал Конюхову добить Тельнова, опять сработала жалость.

Пока шел допрос, Лыч покрылся красными пятнами, у него, видимо, поднялась температура. Смолин выключил магнитофон. Установилась тягостная тишина. Ее прервал вошедший в палату Скоблев. Поздоровавшись, он спросил:

— Ну как, не запирался Лыч?

— Нет, откровенен, пожалуй, до предела, — ответил Смолин.

— Тогда послушаем еще одну исповедь, — сказал Скоблев, не проявляя больше никакого интереса к Лычу.

На этот раз Тельнова допрашивали в следственном изоляторе. Войдя в кабинет, он заискивающе посмотрел на Смолина и Скоблева.

— Вам придется еще раз менять показания, — садясь за стол, сказал Смолин.

— Мне это трудно сделать, но я вижу, что запирательства бесполезны, — проговорил многозначительно Тельнов, сев на предложенный табурет. — Я знаю, для вас важны мотивы, которые толкнули меня на это страшное преступление. Так позвольте, я начну с начала.

— Начинайте, — стараясь не показывать свою неприязнь к Тельнову, сказал Смолин.

— Я последнее время был в реактивном состоянии, — продолжал Тельнов, — поэтому в памяти не все удержалось. Так что не обессудьте, если что не так я скажу.

— Если потребуется, мы поможем вспомнить все, — вставил Скоблев. — Рассказывайте.

— Ну, так вот. Что нового я могу сказать об этой эпопее? — Тельнов замолчал. Затем, схватив ртом воздух, продолжил: — В жизни все течет одно за другим, какие-то события возникают, по каким-то причинам выливаясь во что-то. По всей вероятности, и здесь произошло также. Первопричина всего — глубокая внутренняя неудовлетворенность и собой, и всей семейной жизнью, сложившимися отношениями между мной и женой. Некоторое время назад я узнал о том, что жена замешана в незаконных операциях с золотом. Как-то у нас на квартире был Яков Горовской. Он крепко выпил и стал намекать на какие-то связи с женой. Я подумал, что она мне изменила, и, когда тот ушел, потребовал объяснений. На свою беду услышал о всяких махинациях с золотом, о неполноценных золотых коронках, о возможном разоблачении. Муж и жена, говорят, одна сатана. Ее арест — моя подмоченная репутация, и тогда прощай повышение в должности, докторская диссертация, выезды на международные конференции.

— Развелись бы, — опять прервал говорящего Скоблев.

— Я тоже сначала так думал и, поверьте, искал разумного выхода из сложившегося положения. Но это оказалось непростым делом.

Тельнов замолчал, а потом заплакал. Вскоре он вытер слезы и продолжал:

— Я тоже склонялся к разводу. Но я не мог остаться без ребенка. Моя жена жестокая женщина, когда сказал ей о разводе, она потребовала оставить у себя дочь. Суды в таких случаях на стороне женщин. А я люблю дочь. И не мог себе представить, что останусь без нее. Но и бороться за дочь мне нельзя было. Ведь не мог я суду раскрыть истинные мотивы развода. Ради объективности добавлю, что при разводе я понес бы и материальные убытки. Вы видели, нажито немало. Но я к барахлу безразличен.

— Но вы не бессребреник, — сказал Смолин.

— А, не мельчите, — с досадой сказал Тельнов. — Поменьше слушайте алкашей. Они не люди, они дерьмо. Я уже, кстати, говорил вам об этом.

— И тем не менее вы брали у них деньги, — произнес Скоблев.

— Да, не мог же я отставать от женушки, — ответил Тельнов. — Она иногда хвалилась своими заработками. И не только хвалилась. Попрекала меня тем, что я сижу у нее на шее, зарабатываю гроши. Я молчал, пока у меня не было денег, а потом как-то ей показал свою сберкнижку. Она и взбесилась. Ну как же. Я лишил ее удовольствия попрекать меня. В общем, совместная жизнь стала мукой для меня. Об этом, конечно, никто не знал. Но факт есть факт. Мы давно не любили друг друга. Нам не вернула чувства новая кооперативная квартира, купленная только на мои деньги. У меня есть справки, что это моя квартира. Я думал, что когда переедем в новую квартиру, можно будет жить спокойно, но, увы, и тут ошибся. Жена нашла во мне слабость — я люблю комфорт — и стала грозить разделом квартиры. Просто так, для своей потехи, для того, чтобы отравлять мне жизнь. У нее вообще были садистские шутки. Я не мог себе представить, как лишиться всего, что нажил, как делить мебель, квартиру, цветной телевизор, японский магнитофон. Ну, это ладно, как-то можно было пережить. Больше всего меня тревожила мысль о том, что эта преступная женщина воспитывает мою дочь. В общем, жизнь превратилась в кошмарные переживания. В такой ситуации трудно быть разумным…

— И вы решили пойти на убийство, — констатировал Скоблев.

— Нет, не я, — ответил Тельнов. — Тут какой-то рок. Случай. Был у меня больной по фамилии Лыч. Не человек он, конечно, алкаш. Но как-то я пришел на работу после бессонной ночи. А он говорит: «Кузьмич, плохо выглядишь». Я сам не пойму почему, но открылся ему, рассказал про жену, про возможный развод. Он и предложил… Конечно, я бы никогда не согласился воспользоваться его услугами, окажись у меня более сильная воля, если бы к нам не приехал Кацюба. Я знал, что он был полицаем, работал у фашистов, несколько раз сидел в тюрьме. Ну и решил, что вы на Кацюбу подумаете. Он-то отпетый человек. Вот и получилось, что ум за разум зашел. Сказал Лычу, чтобы сделал задуманное. Виноват, конечно, но заметьте, у меня есть смягчающие обстоятельства.

— Вы обещали Лычу и его сообщникам деньги за убийство жены? — спросил Смолин.

— Нет, что вы, упаси бог, — ответил Тельнов.

— Почему тогда вы накануне преступления сняли со сберкнижки десять тысяч рублей? — спросил Скоблев.

— Товарищ попросил взаймы на автомашину. Я даже расписку от него получил. Правда, преступники могли ее уничтожить.

— Так ли? — вновь задал вопрос Скоблев. — У вас в подвале нашли деньги — девять тысяч рублей.

— Это, как говорится, на черный день.

— И когда же вы спрятали деньги в тайнике? — переключил на себя допрашиваемого Смолин.

— Да, лет пять назад, — быстро ответил Тельнов.

— Нет, это не так, — сказал Смолин. — Изъятые деньги были выпущены в этом году, и там оказалось девять тысяч. И это понятно. Тысячу вы положили в письменный стол. Этой суммой вы оценили то, что называли «услугой».

— Лыч шантажировал меня. — Тельнов все еще пытался оправдаться. — Требовал денег. Я не хотел им деньги давать, но за хорошие глазки нынче ничего не делается.

— Вот и оценили свою супругу в тысячу рублей, — сказал Скоблев.

— Они содрали с нее драгоценности. Это еще тысяч пятнадцать. Я просил бы учесть, что они и на меня напали. Чуть не убили.

— Да полно вам, — сказал Скоблев. — Вы сами их научили этому. По вашей логике, вы были вне подозрений. Следствие в пострадавшем не могло видеть организатора убийства и, скажу прямо, некоторое время все шло по вашему плану. Но всего лишь некоторое время. И даже если бы вам удалось убрать Лыча, то не удалось бы уйти от возмездия. Жизнь, как известно, развивается по объективным законам. Так вот один из законов показывает, что преступник рано или поздно будет изобличен. Поэтому человек, став на преступный путь, уже сам себе подписывает обвинительный приговор.

— Что мне будет? — с дрожью в голосе спросил Тельнов.

— Это решит суд, — ответил Смолин. — Но я думаю, что у него не будет оснований для того, чтобы пощадить вас. И я, как следователь прокуратуры, предъявлю вам обвинение в организации и осуществлении убийства гражданки Тельновой.

В это время в кабинет вошел вызванный Смолиным конвоир. Выполняя команду следователя, он вывел Тельнова.

Смолин и Скоблев покинули следственный изолятор и быстро пошли по улице. У первого телефона-автомата Смолин остановился. Найдя монетку, позвонил Лене. Ожидая его, Скоблев смотрел на плывущие по небу облака…

ПОЭЗИЯ ЗЕМЛИ РУССКОЙ ПОВЕСТЬ

В КАБИНЕТЕ начальника следственного отдела зазвонил телефон, связывающий его с начальником управления.

— Антипин у телефона, слушаю, товарищ полковник, — произнес Алексей Петрович, поправляя широкой ладонью сереющие волосы. Он взял карандаш и стал записывать указания в лежащий на столе блокнот.

Положив трубку, Антипин сказал:

— Этой ночью в усадьбе Плетнево, где развернута выставка «Поэзия земли русской», похищены картины Николая Рериха. Нам поручено принять к своему производству это дело. Что скажете, товарищи?

В тех случаях, когда Антипин обращался за советом к работникам отдела, первыми начинали говорить ветераны. Это было традицией отдела. Но вдруг поднялся молодой сотрудник. Все с удивлением посмотрели на Кострова, который выделялся не только молодостью, но и баскетбольным ростом.

— Я вчера был в Плетневе. Понимаете, был.

— Профилактический осмотр делал? — шутливо бросил Шульгин.

— К сожалению, нет, — серьезно, не замечая тона Шульгина, ответил Костров. — Картины Рериха находились на втором этаже. Их было пятнадцать или шестнадцать. Мне показалось, что в зале мало света. Я посмотрел на окно и увидел, что оно не заблокировано, точнее, на стекле находился датчик, но протянутые к нему провода не были затянуты в коробку.

— И вы прошли мимо, — укоризненно произнес Антипин. Это «вы» ничего хорошего не предвещало. Официальный тон он использовал для того, чтобы подчеркнуть недовольство сотрудником.

— Виноват, товарищ полковник, — сказал Костров. — Не думал на выставке о преступниках. Да и охранялись же картины. В зале постоянно находилась смотрительница. Внизу дежурил сторож.

— Ну вот и доохранялись. Ладно, берите машину и мчитесь в Плетнево. Там местные товарищи уже начали работать.

— Есть, — не ожидавший такого поворота дела, радостно произнес вскочивший Костров. — Можно идти?

— Идите.

НА ВЫСТАВКУ Максим попал случайно. Случайно не потому, что не интересовался живописью. Нет. Кострова с детства волновали картины великих художников. Он и сам пытался рисовать. Ему не давались портреты, зато неплохо получались пейзажи.

Недели две назад Максим с этюдником выезжал на природу. Он вышел на платформе Тарасовская и пошел к реке. Яркое августовское солнце уже начало окрашивать в желтый цвет тополя и липы.

Максим перешел мост и спустился с насыпи. Ему давно хотелось написать находящуюся здесь церквушку. Идя по дороге, он обратил внимание на девушку с этюдником. Подойдя к ней, Максим осторожно посмотрел. На белоснежном листе ватмана уже угадывалась склонившаяся над водой ива.

— Извините, — поспешно сказал Максим, поймав на себе осуждающий взгляд девушки. Он знал, что многие художники не любят, когда возле них останавливаются любопытные. Это раздражает.

— Нет, нет, смотрите, если вам интересно, — неожиданно произнесла молодая художница, тряхнув длинными светлыми волосами.

— Спасибо. — Максим помедлил и произнес: — Давайте знакомиться. Думаю, нам есть о чем поговорить.

Не скрывая любопытства во взгляде, девушка первая протянула Максиму руку.

Ее звали Валя. В отличие от Максима она назвала и свою фамилию: «Цветаева».

— Случайно не родственница Марины Цветаевой? — машинально спросил Максим и в следующее мгновение пожалел об этом, подумав, что подобный вопрос задают, пожалуй, все при знакомстве с Валей. А ему не хотелось быть похожим на всех.

К счастью, девушка не съязвила, видимо, щадя самолюбие нового знакомого.

— Не родственница, — проговорила она, — но почитательница ее таланта.

Валя вела себя непринужденно. Она проявляла интерес к упражнениям Максима и хорошо отозвалась о его рисунках. Весь день Максима не покидало отличное настроение. Так бывает, когда ходишь по березовой роще, которая цветет нежно-зеленой листвой. Такое же настроение было и при следующей встрече с Валей. С ней он забывал о служебных делах и отводил душу разговорами о художниках. Валя знала подробности жизни многих великих художников и интересно рассказывала о них. Она-то и предложила Максиму съездить на выставку в Плетнево.

На выставке Максим с большим интересом вглядывался в картины Рериха. Ему показалось, что они слабо освещены. Поэтому и перевел взгляд на окно. При виде провода, не соединенного с датчиком, мелькнула мысль: «Это непорядок», — но оставить девушку и идти выяснять причины разрыва провода Максим не решился. И все же, когда выходили из зала, он подошел к смотрительнице. Показав на окно, сказал: «Там датчик отключен».

— У нас сторожа по ночам работают, — ответила пожилая женщина, которая, как теперь казалось Максиму, не поняла сути его подсказки. После этих слов смотрительница продолжила прерванное вязание.

Когда Костров подъехал к усадьбе Плетнево, осмотр места происшествия уже заканчивался. Руководил работой лейтенант Роков — следователь районного отдела внутренних дел. Он немного сутулился, как будто пристальнее хотел разглядеть все то, что находится перед ним. Костров, показав удостоверение, попросил рассказать о результатах осмотра места происшествия.

— Улик почти нет, — разводя длинными руками, протянул Роков. — Собака след не взяла. Отпечатков пальцев много, но все они мало пригодны для обработки. Еще нашли клочок волокна, остался на раме окна, через которое преступник проник в выставочный зал. Кроме того, у стены, вот там, под балконом, обнаружены штатив-трубка и бумажный мешок с надписью «Международный почтамт». В общем, мелочи, хотя и яркие, как грибы мухоморы.

— Это вывод пессимиста, — сказал Костров. — Я вижу, вас сюда снарядили после ночного дежурства.

— Угадали, лейтенант, — проговорил Роков.

— В протоколе осмотра места происшествия не ставьте последнюю точку, — продолжал Костров. — Пойду еще раз осмотрю помещение. Обслуживающий персонал собрали?

Услышав утвердительный ответ, Костров вошел в дом. В небольшом вестибюле, с установленными вдоль стен стульями с откидными сиденьями, было пять человек: три женщины и двое мужчин. Один из мужчин — лет сорока пяти приятной внешности. Светлосерый костюм безукоризненно сидел на его стройной фигуре.

Другой мужчина лет на пятнадцать моложе, но одет он был в помятые коричневые вельветовые брюки, черную рабочую куртку. Небольшая борода и усы говорили о его нежелании бриться. Подойдя ближе, Максим уловил запах перегара и перехватил тревожный взгляд красноватых глаз.

«Из алконавтов», — решил он, вспомнив где-то вычитанное словечко.

Среди женщин была и та старушка, которая по-прежнему занималась вязанием. Зато две другие буквально сверлили глазами вошедшего следователя.

Поздоровавшись, Максим подумал: «Если эта компания причастна к хищению картин, зря их собрали вместе». В это время в помещение вошел Роков и сказал:

— С ними уже беседовали оперативный уполномоченный Жигарь и я. У всех есть алиби. Правильно я говорю, Нина Павловна?

— И тем не менее поближе познакомиться с вами придется и мне, товарищи, — не дожидаясь подтверждения словам Рокова со стороны вздрогнувшей смотрительницы зала, сказал Костров.

Смотрительница подняла на Кострова выцветшие глаза. На мгновение в них вспыхнул огонек любопытства, но тут же погас. Она вяло назвала себя:

— Гришина Нина Павловна. Раньше, до пенсии, работала бухгалтером, а теперь вот здесь сижу.

По ее тону Максим понял, что женщина его не узнала. «Ну что же, пока и не надо», — подумал он и повернулся к мужчинам.

— Заведующий хозяйством Градов Марк Львович, — не дожидаясь вопроса следователя, сказал обладатель отличного серого костюма. — А это — Сергейчук Владимир. Наш сантехник. Вот беда свалилась на мою голову!

— Почему на вашу? — спросил Костров.

— Как же, я стрелочник, — удивился непросвещенности следователя Градов и начал пояснять: — Директор дал команду: организуй выставку. Я взял под козырек, хотя в душе противился этой идее.

— Почему? — спросил Костров.

— А зачем мне эта выставка? У меня и без нее хлопот полон рот. Но против директора не могу выступить. Пришлось прибавить обороты…

— Хорошо хоть не зимой надумали выставку проводить, — вставила Гришина. — А то шубами и дубленками завалили бы. Здесь столько народу за месяц перебывало, что трем гардеробщицам с ними не управиться.

— Мы о ваших заботах еще поговорим, — сказал Костров, чувствуя, что его, как магнитом, тянет в зал, где висели картины Рериха, В это время открылась входная дверь, и в ее проеме показался круглолицый парень с прокуренными усами.

— Жигарь Геннадий Федорович, — представил его Роков. — Из уголовного розыска нашего райотдела.

— Пропал сторож, дежуривший сегодня ночью, — сказал Жигарь после того, как с ним познакомился Костров.

— Как пропал? — удивился Градов.

— Не вернулся домой с дежурства, — ответил Жигарь.

— Это с ним бывает, — проговорил молчавший до этого момента Сергейчук. — Если загуляет, то два-три дня пьет.

— Какой-то кошмар с этими сторожами, — опять заговорил Градов. — Такие ценности вручили, а им ни до чего дела нет. Только бы выпить. Говорил я нашему директору Зарубину Петру Ивановичу об этом. Но профессор есть профессор. Не стал увольнять Хрипина. Пожалел пьяницу.

— А второй сторож дома? — обратился Костров к оперативному уполномоченному, — или тоже в загуле?

— Этот был дома, — ответил Жигарь. — Пока в норме.

— Тоже любит за воротник закладывать, — начал вновь пояснять Градов. — Вот жизнь пошла, на сторожей нельзя положиться.

— Сами виноваты, — произнес Костров, надеясь, что эти слова подтолкнут Градова к самокритике. — Знаете слабости сторожей, а к работе допускаете.

— Нет, извините, — возмутился Градов. — Я докладывал. Сиг-на-ли-зи-ро-вал, но выше крыши не прыгнешь. Директору виднее. Да, в общем-то лучше иметь плохого сторожа, чем никакого.

— За работой сторожа должен быть контроль, — недовольным тоном сказал Роков. — Это ваша прямая обязанность, Марк Львович.

— А я контролировал, — возразил Градов. — Я сигнализировал…

— Ладно, разберемся с вашими сигналами, — прервал его Костров. — Для этого у нас еще будет время. Геннадий Федорович, — продолжил он, обращаясь к Жигарю. — Вы займитесь поисками сторожа Хрипина, а мы с товарищем Градовым еще раз осмотрим зал, из которого украли картины.

По лестнице, ведущей в Рериховский зал, поднимались, не разговаривая. Костров украдкой посматривал на завхоза, пытаясь угадать его настроение. Интерес к Градову возник потому, что он был человеком, отвечающим за проведение выставки в институте. Марк Львович не чувствовал своей вины за случившееся и, пожалуй, хотел выглядеть святее Папы Римского. Интересно, знал ли Градов о неисправности сигнализации? Если да и молчал, то это по меньшей мере основание для увольнения его с работы. А своим местом он вроде дорожит. Ну, а если он сам вывел сигнализацию из строя? Нет. Это отпадает. Слишком на виду Марк Львович. Да и понимает он, что случись кража — его первым начнут трясти. Поэтому-то и писал он свои докладные на сторожа Хрипина.

Совершить преступление, пожалуй, мог Сергейчук. Кострову сразу не понравился этот парень. Встревоженный, подавленный взгляд у него был. Чувствуется, человек слабой воли, как говорится, без руля и ветрил, он имел свободный доступ во все залы, хорошо знал сторожей. В общем, мог соблазниться. И если не на картины, то на деньги, которые могли за них пообещать.

К преступлению мог быть причастен и сторож. Такие люди в пьяном виде способны на все. Из обслуживающего персонала выставки, думал Костров, только двое могли совершить преступление. Но у Сергейчука вроде алиби есть. Выходит, остается один Хрипин. Сделав этот вывод, Максим вспомнил о найденном пакете с надписью «Международный почтамт». Здесь могли побывать и неместные, — подумал он, входя в зал.

Осматривая зал, Костров сразу увидел, что выставлено именно то окно, на котором датчик не был присоединен к проводу сигнализации. За батареей он нашел розовый вантуз. Бережно взяв находку кончиками пальцев, Максим положил её в раскрытый Роковым целлофановый пакет.

Градов ходил за Костровым буквально по пятам, повторяя одну и ту же фразу: «Кто бы мог подумать, что такое случится?» В конце концов Кострову надоело его слушать. Он подвел Градова к окну и показал на отключенный датчик.

— Вижу. Но без умысла я. Мне пообещали подключить сигнализацию перед началом выставки. Здесь два дня монтер плюгавенький провода таскал. По моей заявке работал. Ну, закрутился я. Не проконтролировал монтера.

— По меньшей мере это странно, товарищ Градов. Преступной халатностью пахнет, — сказал Костров. А про себя рассуждал: «Похищено десять картин Рериха. Воры проникли в зал через балкон, выставив окно. Они воспользовались тем, что сигнализация была отключена. На балконе в цветочном ящике осталось несколько рыхлых следов, но снять с них слепки не удалось. Криминалист взял грунт на случай, если обнаружат подобный на обуви преступника, которого, кстати, все еще предстояло найти. В нашем активе — еще бумажный пакет, вантуз, кусочек волокна и веревка».

— Да, не густо, — произнес вслух Костров и, обращаясь к Градову, сказал: — Окно можно застеклить. Составьте список оставшихся картин. Затем зал мы опечатаем.

В УПРАВЛЕНИЕ Максим вернулся в шестом часу вечера. Не заходя в свой кабинет, он направился к Антипину. Начальника на месте не оказалось. «Вызвали на совещание в обком, — сказала секретарь отдела. — Велел ждать».

— Ждать, так ждать, — сказал Максим и пошел к себе в кабинет, выпил стакан чаю. Усевшись поудобней в кресле, он принялся за разработку плана одного из дел, находящегося у него в производстве. Писалось легко и споро. Поэтому он вскоре взялся за другой документ. Когда Костров стал корректировать обвинительное заключение, вошел Антипин.

— Трудишься, — констатировал он. — Трудись, трудись. Придешь с докладом завтра утром. Сегодня, я вижу, моя поддержка тебе не нужна и руководящие указания тоже. Дело по краже картин взято на особый контроль. Так что давай, дерзай.

При этих словах Антипин протянул широкую ладонь Максиму и крепко сжал его руку.

— До завтра. Постарайся глубже изучить Рериха. Легче будет разговаривать с людьми…

ДВЕРЬ бесшумно отворилась, и, оторвавшись от бумаг, Костров увидел в образовавшейся щели большую, чуть вытянутую голову Градова с тронутыми сединой висками. Максим вызвал его, чтобы более тщательно разобраться в вопросах организации выставки. Ему хотелось выяснить, почему ее устроили, не руководствуясь требованиями специальной инструкции, определяющей порядок проведения выездных выставок.

Костров уважительно относился ко всякого рода правилам. Это качество у него выработалось еще в детстве, в пору его увлечения шахматами. Любое отступление от шахматных правил вело к нелепости, разрушало игру.

И в данном случае, сопоставляя инструкцию об организации выездных выставок и действия Градова, он увидел много нестыковок. Поэтому и стали возможны столь печальные последствия. Такие нестыковки не возникли сами по себе. Но кто конкретно и почему их создал — вопросы, на которые пока не было ответов.

— Не стесняйтесь, — проговорил Максим стоящему у двери Градову. — Присаживайтесь, — указал он на стоящий рядом стул.

— Почему опоздали?

— Электричка, будь она не ладна, подвела, — виноватым голосом произнес Градов. — Если нужно, я возьму у диспетчера справку.

— Нет, справка мне не нужна, — жестко проговорил Костров, решивший держаться с Градовым построже. — Объясните еще раз, почему в усадьбе не работала сигнализация.

— Я думал, что живой сторож надежнее. Да вот ошибся. Я думал, они дежурят, ружье выдал им под расписку. А они дрыхли или водку пили. Вот и случилось.

— Значит, сторожа виноваты?

— Конечно они. Я что? Я человек маленький. Директор сказал: организуй выставку. Прими и развесь картины. Я принял и развесил.

— А вы знакомы с инструкцией о порядке организации выставок?

— Какой еще такой инструкцией? Директор — моя инструкция.

Градов еще раз напомнил, что он «человек маленький» и начал рассказывать свою биографию. Он вспомнил и тяжелое детство, и годы войны, и папу, и маму, и бывшую жену. А затем начал расхваливать свои производственные успехи.

В своей практике Максим неоднократно встречал людей, любивших поговорить и тем самым, по их мнению, усыпить бдительность следователя. Он решил не перебивать Градова, ибо в его словесной шелухе проскакивала и ценная информация. Максим уже знал, чем занимается институт, который арендовал усадьбу Плетнево, как реализуется выпускаемая им продукция.

— Спасибо, — остановил Градова Максим, когда тот стал говорить о подсобном хозяйстве института. — Давайте получше разберемся, какую роль вы играли в организации выставки.

Градов как бы с непониманием посмотрел на Кострова:

— Я же уже сказал об этом. Я считал своим долгом рассказать вам о нашем институте.

— Я терпеливо вас выслушал. А теперь скажите: кто из сотрудников занимался установкой сигнализации в залах выставки?

— Электрик первый раз появился у нас пятого июля.

— Его работа как-то связывалась с организацией выставки?

— Да, директор дал мне распоряжение провести сигнализацию до открытия выставки.

— И почему вы не выполнили это распоряжение?

— Я сразу же послал заявку. И видел, как электрик начал работать. За два дня до открытия выставки он заболел. Я просил начальника телефонного узла прислать другого работника, он пообещал, но не прислал. По сей день завтраками кормит.

— Знал ли об этом директор?

— В день открытия выставки я доложил ему, что сигнализацию провели. Не хотел портить настроение. Ну, а потом я пробил на время выставки двух сторожей.

— И традиционно понадеялись на «авось», — сказал Костров.

— Понадеялся, — шумно вздохнул Градов. — Мне эта выставка полжизни стоит.

— У вас есть своя коллекция?

— Да так, в основном репродукции. — Градов вздохнул и добавил: — Рерих не в моем вкусе.

— О вкусах не спорят, — нейтрально произнес Костров. — А кто выдвинул идею продавать входные билеты на выставку?

— Финансовых вопросов я не касался. На профкоме так решили.

— Кому сдавалась выручка?

— Господи, неужели вы думаете, я на этом деле руки погрел? Да я ни копейки не взял. Своими расплачивался с шоферами, когда привозили картины.

— И все-таки, кому сдавалась дневная выручка?

— В профком. Я от этого дела ни копейки не имел. С сигнализацией да, дал маху. Но чтобы из искусства коммерцию делать? Никогда!

— Что ж вы при таком трогательном отношении к искусству допустили кражу картин?

— Кабы я знал, что на них позарятся, что кто-то по залам с черными мыслями ходит, денно и нощно дежурил бы в усадьбе.

— Эти благие порывы надо было раньше проявлять, — сказал Костров. — Теперь подошло время отвечать за содеянное. Из-за вашей халатности государству нанесен ущерб в несколько десятков тысяч рублей.

— Меня отсюда отведут в тюрьму? — тревожно спросил Градов, посмотрев на дверь.

— Пока нет. Сперва я возьму с вас подписку о невыезде, — спокойно сказал Костров. — Вы еще потребуетесь следственным органам.

— Я не преступник. Какая халатность? — неожиданно возмутился Градов. — Я сигнализировал. Я докажу, что не виноват.

— Вот и прекрасно, — сказал Костров, наблюдая за резкой сменой настроения Градова. — Следователь не заинтересован в том, чтобы невинных наказывали. Наше дело раскрыть преступление. И я надеюсь, что вы мне в этом поможете.

— Как? — удивленно выдохнул Градов. От столь неожиданного предложения он заморгал ресницами, его лицо покрылось пятнами.

— Может быть, вы кого-нибудь подозреваете в хищении картин? — спросил Костров.

— Нет, никого я не подозреваю, — проговорил Градов.

— А вы не торопитесь с ответом, подумайте, — сказал Костров.

— Я об этом Гришину порасспрашиваю, она в Рериховском зале дежурила, — заговорил Градов. — А вообще в институте народ проверенный, думаю, чужие побывали.

Костров подписал повестку и отпустил Градова.

После ухода завхоза в кабинет вошел оперативный уполномоченный уголовного розыска Лимонов. Он походил на штангиста тяжелого веса, был нетороплив, даже медлителен.

— Жарко сегодня, — сказал Лимонов, присаживаясь на стул. — Сейчас бы в речку или пивка холодного попить. — Он шумно вздохнул и, глянув на Кострова, добавил: — Увы, но это всего лишь мечты. Дошли слухи — следователи без нас жить не могут.

— Это точно, — улыбнулся Костров. Затем сказал: — Есть работа, товарищ капитан. В усадьбе Плетнево недавно организовали выставку картин под названием «Поэзия земли русской», о надлежащей охране не побеспокоились.

— Что украли? — спросил Лимонов.

— Десять картин Рериха, — ответил Костров. — Список их я вам покажу. Завтра музей подошлет репродукции. Наша же задача найти оригиналы.

— Частных владельцев картин Рериха установили? — спросил Лимонов.

— Пока нет. В музее мне назвали фамилии двух товарищей, но потолковать с ними я не успел. На месте происшествия нашли бумажный мешок. Судя по надписи на нем, он с международного почтамта. Поэтому попрошу вас съездить туда.

— Добро, — согласился Лимонов. — Только вряд ли работник почтамта мог бросить в усадьбе мешок. Это все равно, что передать следователю свою визитную карточку. Думаю, что общение с коллекционерами даст лучшие результаты. Настоящие коллекционеры всегда помогают следствию.

— Я не против этого, — ответил Костров. — Но версию о том, что похитителем картин может быть и работник международного почтамта, надо отработать. Ее и Антипин считает перспективной.

— Кто из районного уголовного розыска занимается этим делом?

— Жигарь. Он ищет почитателей таланта Рериха у себя в районе, но если у вас будет много работы, то направим его в ваше распоряжение.

— Пока не надо. Пусть занимается своим делом.

— Ну, тогда за дело, Юрий Иванович, — при этих словах Максим вспомнил, что накануне в поисках статьи о Рерихе он листал энциклопедию, и поэтому добавил: — Советую зайти в библиотеку почтамта. Поинтересоваться, кто книги о художниках брал в последнее время.

— Ладно, — Лимонов поднялся и, не прощаясь, вышел.

Бухгалтер профкома Школова заплакала сразу, как только подала Максиму повестку.

— Виновата я, виновата, — проговорила Школова, и слезы опять навернулись ей на глаза. — Знала, что нарушаю порядок продажи билетов, но себе в карман ни копейки не положила. Заняться распространением билетов попросил меня директор. «Профсоюзную кассу укрепим», — сказал он мне. Я договорилась со спорткомплексом «Олимп» о том, что мне будут давать пустые бланки билетов. У них этого добра полно. За все время в «Олимпе» я получила их примерно десять тысяч. Цену определил Марк Львович — 30 копеек. Он же принес и печать. На ней была цена и надпись «Усадьба Плетнево». Иногда Градов, а иногда Нина Павловна помогали мне штамповать билеты.

— Билеты продавали вы?

— Всего два или три раза. В остальные дни приходили профорги лабораторий, дежурившие на выставке, я им давала билеты.

— Выручка от продажи билетов не оставалась в карманах общественных распорядителей?

— Нет, нет, что вы, — замахала руками Школова. — Я сама лично все проверяла. В конце каждой недели на профкоме докладывала. Деньги эти хотели на покупку яхты потратить для коллектива.

— Ольга Сергеевна, как вы думаете, кто украл картины?

— Не знаю, — пожала плечами Школова. — Из наших никто не мог этого сделать. Правда… правда однажды в усадьбе я видела племянника Нины Павловны. Не понравился он мне.

— Кто такая Нина Павловна?

— Гришина. До пенсии у нас в бухгалтерии работала. А ее племянник в тюрьме сидел.

— Вот как! А где он живет?

— Где-то в Москве. Витя, когда был маленьким, жил с Ниной Павловной. Его мать умерла, когда тому было лет тринадцать. Но жил с теткой он недолго. Года через четыре подался на заработки. Лет восемь я его не видела.

— Откуда вы знаете, что он был судим?

— Нина Павловна мне говорила.

Подписав протокол допроса, Школова попрощалась и вышла.

ВО ВТОРОЙ половине дня прошел дождь, и резко похолодало. Приехав в Малаховку, Костров, обходя лужи, долго бродил по поселку в поисках дачи Фролова. Работая в министерстве культуры, Фролов неоднократно организовывал выездные выставки. Не перестал он заниматься этим и будучи на пенсии.

Наконец Костров нашел Яблочную улицу. Она и на самом деле отвечала своему названию. У проходившей старушки Максим спросил, где живут Фроловы. Та указала на второй с краю дом. Когда Костров подошел к нему, во дворе худощавый пожилой мужчина сгребал граблями опавшую листву.

— Аполлон Ипполитович? Вас можно на минутку?

Старик оглянулся, поставил грабли у дерева и подошел к калитке. Узнав, что посетитель работает следователем, Фролов попросил его предъявить удостоверение.

— Визит, насколько я понимаю, не приватный, — пояснил он свою просьбу. — Значит, и знакомиться нужно официально.

— Я приехал к вам за консультацией, — объяснил Максим после того, как предъявил документ.

— Коли так, проходите, — пригласил Фролов, — не у калитки же нам разговаривать. Прошу на веранду. — Аполлон Ипполитович крикнул в глубь сада: — Маша, у нас гость, поставь самовар!

Из небольшого строения, служившего кухней, вышла миловидная, невысокого роста женщина. Седые волосы выбивались из-под голубой косынки.

— Мария Васильевна, — представилась она Кострову.

— А этого товарища зовут Максим. Он, Машенька, из милиции, — произнес Фролов и, обращаясь к гостю, добавил: — Простите, не привык молодых по отчеству называть.

— Что-нибудь с детьми случилось? — заволновалась Мария Васильевна.

— Я пришел к вам совсем по другому делу. Два дня назад с выставки в Плетнево были похищены несколько картин Рериха.

— Вот это номер! — нервно дернув головой, с горечью в голосе произнес Фролов.

Все прошли на веранду. Там было светло и чисто. На стенах висели репродукции картин Айвазовского. Пока Костров рассматривал «Девятый вал», на столе появились самовар, чашки, варенье.

Когда уселись за столом, Мария Васильевна обратилась к Максиму:

— А мне можно послушать, о нем вы будете расспрашивать мужа?

— Конечно, — охотно согласился Костров. — Может, и вы что вспомните по ходу дела. — И тут же задал Фролову вопрос:

— Когда родилась идея проведения выездной выставки в Плетневе?

— После ухода на пенсию, — начал Фролов, подумав, — это моя пятая подобная выставка. И до сих пор все шло нормально. За годы работы в министерстве у меня установились прочные связи с музеями и владельцами личных коллекций. Меня знают, мне доверяют. Вот и на этот раз, формируя выставку «Поэзия земли русской», мне дали картины из запасников двух музеев и семи частных коллекций, — Фролов замолчал. Потом, справившись с волнением, продолжил: — Сначала выставка проходила в Московском химико-технологическом институте. Там у меня старинный друг трудится. Он меня познакомил с директором биоинститута, профессором Зарубиным. Он восхищался картинами, долго рассматривал их, а потом спросил: «Нельзя ли к нам в институт перевести выставку?» Я сказал, что можно, хотя возникнет немало организационных сложностей. «Это пустяки, — уверил меня Зарубин, — у меня хозяйственники — народ ушлый. Любое дело провернут, кого хочешь уломают». В общем, я пообещал ему, а через два дня согласился. Признаюсь честно, начинался дачный сезон, и я недостаточно вникал в организационные вопросы. Правда, я проинструктировал завхоза института Градова, дал ему все адреса, продиктовал форму доверенностей, назвал художников и артистов, которых желательно пригласить на культурно-просветительные мероприятия. Приехав в институт, когда картины были перевезены, помог развесить их по тематике. Вместе с директором составили список приглашенных на открытие выставки. Там было много художников, писателей, присутствовали представители местных органов власти, иностранцев пригласили, ну и, конечно, были рабочие. Этот институт имеет свое производство, где трудятся несколько тысяч человек…

— Аполлон Ипполитович, вы не интересовались охраной выставленных картин? — спросил Костров.

— Интересовался, — ответил Фролов. — Градов мне сказал, что предприятие выделило двух сторожей. Кроме того, в усадьбе, где была организована выставка, установили сигнализацию. Сам видел на окнах датчики.

— Да, только неподключенными они оказались, — произнес Костров, а потом спросил: — Скажите, а кого из частных коллекционеров мог заинтересовать Рерих? Насколько я понимаю, на выставке были и другие не менее ценные картины.

— И сам удивляюсь такой целенаправленности, — размышлял вслух Фролов. — Хотя нет. «Удивляюсь» не то слово. Ради одного Рериха стоило рисковать. Его картины и в моде, и в цене. Многие захотят купить. Я знаю людей, у которых в личных коллекциях есть Рерих.

Когда Фролов закончил, Максим попросил его назвать коллекционеров, у которых имелись картины Рериха. Записав фамилии, он стал прощаться с хозяевами.

— Если я еще что-либо вспомню, — сказал Фролов, пожимая Максиму руку, — обязательно позвоню.

— Буду вам признателен, — проговорил Костров и вышел за калитку.

В СЕДЬМОМ часу вечера Костров явился к Антипину для доклада о поездке в Малаховку. Увидев его, полковник сказал: «Закончу разговор с товарищем Зарубиным, вызову вас».

Костров вернулся в свой кабинет и позвонил Рокову.

Следователь сообщил, что у Гришиной действительно есть племянник и что он дважды приходил на выставку. На допросе Гришина показала, что племянник приезжал к ней утром в день исчезновения картин. Был очень возбужден. С собой привез несколько бутылок коньяка, которым угощал сторожа Хрипина. Но это не все. Племянник год назад вернулся из колонии. Сейчас работает на международном почтамте электриком.

— А как его фамилия?

— Шацких Виктор Сергеевич. Живет в общежитии связистов в Малаховке.

Костров набрал номер международного почтамта. К телефону подошел диспетчер смены. Он сказал, что Виктор Шацких заступает на смену в восемь часов утра.

Не успел Максим положить трубку, как по селектору его вызвал к себе начальник.

— Я тут беседовал с профессором Зарубиным, — начал Антипин. — Узнав о краже, он срочно прилетел из Сочи. Вот протокол. Ознакомься и подшей его к материалам дела.

Костров углубился в чтение протокола. Судя по показаниям, Зарубин был поражен случившимся. Он подтвердил, что инициатива проведения выставки принадлежала ему. Он дал команду Градову готовить выставку и раз в неделю заслушивал его отчеты. Инструкции о порядке организации выставок не изучал. О том, что сигнализация не подключена, не знал.

— Грозится уволить Градова, — сказал Антипин, когда Максим закончил читать протокол допроса. — Себя виновным не чувствует, хотя я ему разъяснил, что он обязан был проконтролировать готовность всех служб института к проведению такой выставки. Я рекомендовал Зарубину пока не ездить в командировки до окончания следствия. Он, правда, готовится в зарубежную поездку, но ее, видимо, можно отложить.

НА СЛЕДУЮЩИЙ день Максим пришел на работу в новом светло-сером костюме. Не успел сесть за стол, как к нему в кабинет вошел Лимонов.

— Счастливчик ты, Максим, — протягивая руку, сказал он. — Подарок тебе привез.

— Шацких, что ли?

— Следствию уже и фамилия известна? — удивился Лимонов.

— Следствие тоже не дремлет, — шутливо ответил Костров. — Ну так где он?

— В коридоре. На почтамте он оказался единственным, кто имеет судимость. Отбывал срок за кражу социалистической собственности. Залез в магазин. Специальность — электрик. Интересуется художниками. В библиотеке он брал книгу «Русские художники». На страницах, где напечатано о Рерихе и Васнецове, имеются карандашные пометки.

— Вот как! — воскликнул Костров. — Книга у вас?

— Да вот она, — Лимонов открыл портфель-дипломат и достал толстую книгу в яркой суперобложке.

«Шацких сутки дежурит, трое дома, — размышлял про себя Костров, листая книгу. — Кража совершена в ночь с воскресенья на понедельник. На работу же он вышел во вторник утром…»

Когда Шацких вошел в кабинет, Костров сообщил ему о случившемся.

— А я при чем здесь? — прервал следователя Шацких.

— А при том, что вы там были накануне. Так?

— Ну так. А что, нельзя? Я человек холостой, где хочу, там и гуляю. Девушка у меня в Плетневе живет.

— В Плетневе не девушка, а тетка ваша живет. Но ездили вы туда не к тетке…

Максим не успел договорить. Зазвонил телефон. В трубке Костров услышал голос Рокова:

— Нашелся сторож Хрипин. Он подтверждает свою встречу с Шацких.

— Одну минутку, — ответил Максим и попросил электрика подождать в коридоре. Когда тот вышел, Максим сказал в трубку: — Слушай, Геннадий Антонович, бери Хрипина и приезжай сюда. Я жду.

Костров решил провести очную ставку между Хрипиным и Шацких. Он понимал, что Хрипин не даст прямых показаний виновности Шацких. Совместная выпивка накануне кражи еще ни о чем не говорит и всё-таки…

Роков и Хрипин приехали в двенадцатом часу дня. Сторож был пожилым человеком с рыжеватыми волосами, веснушками на лице и руках. Его внешний вид говорил о том, что накануне он здорово выпил.

— Вот такие сторожа охраняли в Плетневе ценности, — сказал Роков.

— Ну что ж, Геннадий Антонович, давайте послушаем, что сам Хрипин нам расскажет о том дежурстве, — предложил Костров.

— Да чего говорить-то, не помню я ничего, — «окая» и растягивая слова, будто пропел сторож. — Пьяный был.

— Тогда расскажите, как готовились к дежурству с пятнадцатого на шестнадцатое?

Глядя на Хрипина, мучительно вспоминающего, что же он делал в указанное время, Костров с грустью думал о том, что от него ничего не добьешься.

— Анатолий Ильич, — за Хрипина начал отвечать Роков, — уже с утра был пьян. Он считал, что охрана картин — градовская блажь. Ненужная перестраховка.

Сторож зашмыгал носом, стал кулаком тереть глаза:

— Водка, водка проклятая во всем виновата. Совсем мозги потерял.

— Уважение вы к себе потеряли, — сказал Костров. — Но в тот день вы вроде коньяк пили?

— Угу, — кивнул головой Хрипин. — Утром встретил меня Витька Шацких и говорит: «Зайди, Хрипин. Я сегодня гуляю». Вот я и зашел в дом Гришиной. Ее-то самой не было, Витек хозяйничал. Поставил на стол бутылку пятизвездочного коньяка и налил мне почти полный стакан. Ну я и выпил.

— Что же дальше было?

— Дальше — опять выпил. А часов в пять вечера еще водки с соседями добавил. Они-то потом пошли пивком побаловаться, а я — на работу. Вообще-то я на работу не хожу пьяный. Иногда только для бодрости хватану рюмашку, чтобы в сон не клонило. А тогда словно черт попутал. Часов так в девять Григорьев с Салтыковым зашли. У Салтыкова-то пятый сын родился. Тут, сами понимаете, грех не выпить. Еще пару стопариков пропустил. А когда они ушли, под топчаном бутылку коньяка обнаружил…

— Зачем вы туда полезли? — спросил Костров, записывавший показания сторожа.

— Да мы там одеяло держим. Я подождал сначала, думал, может, Салтыков забыл бутылку, вернется. Он не пришел, а я не удержался, да и выпил. Ну и одурел. Так и пропьянствовал три дня. И про работу забыл, и пропился вдрызг. Вот и вся моя правда. Добавить больше нечего.

— Целую бутылку выпили один? — спросил Костров.

— Нет. Один не пью. К Салтыкову пошел спрашивать, не он ли оставил бутылку-то. Не признался. Но выпить не отказался. Проснулся я у пруда, зябко, голова трещит. Добрел до дому, выклянчил у жены рупь. Похмелился. Потом еще выпил. Под вечер встретил Градова. Тот сказал, что выгонит за пьянку. Пусть выгоняет. Он давно на меня зуб точит.

— Мне кажется, — сказал Роков, выслушав сторожа, — вас в тот день спаивали умышленно.

— А вы сам, Анатолий Ильич, как считаете? — спросил сторожа Костров.

— Не знаю я, — пожал тот плечами. — Но то, что Витек коньяком меня угощал, это точно.

— Вы подтвердите это при встрече с ним?

— А как же! Он и бутылку оставить мне мог. Витек меня уважает. В детстве я его на рыбалку брал.

Очная ставка не дала ничего нового. Хрипин подтвердил все сказанное. Шацких признался, что он подсунул бутылку под топчан. «Люблю своим знакомым сюрпризы делать».

После того как из кабинета вышел Хрипин, Шацких вдруг резко выкрикнул:

— Ну я, я украл картины.

— Где же они? — спокойно спросил Костров.

— Худо дело. Нет их, — поморщился Шацких. — Пьян я был. Помню, вышел на трассу, сел в такси. Доехал до Казанского вокзала, а там продал картины таксисту, за пятьсот рублей продал.

— Как продал? — воскликнул Костров.

— Да так. Продал и все, — раздражаясь, вспылил Шацких. — Чего с собой вещдоки таскать-то?

— Ну хорошо. Внешность таксиста описать можете?

— Не. Говорю, пьяный был. Хотя постойте. Лет так сорок ему. Длинный, видать. Голова в потолок «Волги» муть ли не упиралась.

— Номер такси не запомнили?

— Мне это ни к чему. Мне деньги нужны!

— Продешевили вы, — сказал Костров.

— Отсижу свое, — с издевкой начал Шацких, — найду таксиста, потребую доплаты.

— Неуместны здесь ваши остроты, — осадил его Максим. А про себя подумал: «Не слишком ли легко он всю вину на себя берет?»

Через час Кострова ждал новый сюрприз. К нему пришел старший следователь прокуратуры Аршак и сказал:

— Вам придется на время распрощаться с Виктором Шацких.

— Это почему же? — удивился Максим. — Он только что признался в краже картин. Завтра я собираюсь вывезти его в усадьбу Плетнево, проверить его показания на месте происшествия.

— Я думаю, такой выезд абсолютно излишен, — ответил Аршак.

— Да почему?

— Потому что Шацких в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое августа совершил хищение ювелирных изделий из магазина потребкооперации, что находится под Калининым.

После этих слов Аршак открыл папку и положил на стол несколько снимков с отпечатками пальцев. Сразу бросилось в глаза, что отпечатки пальцев, оставленные на окне прилавка магазина, совпадают с дактокартой, хранившейся в картотеке. Максим понял, что Шацких, воспользовавшись ситуацией, хотел взять на себя, как ему казалось, менее серьезное преступление и таким образом скрыться от ответственности за другое.

ПРОШЛО несколько дней. Костров решил на месте изучить собранный Роковым и Жигарем материал. Важную часть составляла информация о людях, готовивших здание к выставке, о работе по установке в нем сигнализации.

Местный следователь достал из папки лист бумаги и прочитал:

«Доктору биологических наук, профессору Зарубину П. И. Настоящей сообщаю, что телефонный узел не выполнил работы по подключению в усадьбе Плетнево сигнализации. Градов». Была и резолюция Зарубина, адресованная Градову: «Подготовить письмо на телефонный узел».

— Письмо до сих пор не отправлено, — сказал Роков, отложив лист бумаги. — Директор ссылается на то, что уехал в командировку. Градов же оправдывается тем, что «закрутился». Ваши коллеги из областной прокуратуры провели у Гришиной обыск. Оказывается, ее племянник был здесь не только накануне исчезновения картин, но и на следующий день. Во время своего второго визита он спрятал в сарае похищенные ювелирные изделия. Их нашли при обыске. Обнаружили и с десяток бумажных пакетов со штемпелем международного почтамта. Шацких обеспечивал ими тетку. Она в них хранила картошку. Но интересно другое. Гришина сказала мне, что Виктор принес ей связку пакетов накануне кражи и бросил их под лестницей. Мешки были связаны веревкой. Когда же Гришина решила отнести их домой, они оказались развязанными.

— Отсюда следует, что кто-то взял бумажный мешок, — начал Костров, — и бросил его на видном месте после того, как совершил кражу картин. Причем этот кто-то, по всей вероятности, из обслуживающего персонала выставки. Посторонний человек вряд ли полезет под лестницу.

— И я так думаю, — подтвердил Роков, — поэтому и поручил Жигарю перепроверить алиби Сергейчука, определить его связи.

— Надо присмотреться и к Градову, — произнес Костров.

— Градов ведет себя тихо, незаметно. Видимо, переживает. Да и на личном фронте у него вроде неприятности. Расстроилась дружба с Вероникой Германовной Хребтовой. Заметная личность в институте. Ей сорок два года. Она доктор наук. Выезжала дважды в длительные командировки за рубеж.

Костров решил съездить в институт.

В ПРИЕМНОЙ директора института сидела женщина лет тридцати.

— Директор сейчас занят, — кивнув на приветствие Кострова, сказала она. — Он принимает по понедельникам, а сегодня четверг.

— А как быть тем, кто не по личному вопросу? — спросил Максим и представился: — Я из управления внутренних дел.

Секретарша встала и прошла в кабинет директора. Вскоре она вышла оттуда и сказала:

— Заходите. Только не надолго. Петра Ивановича вызывают в Академию наук.

В глубине просторного кабинета за большим письменным столом сидел Зарубин. Почувствовав на себе взгляд, директор поднял голову и произнес недовольным тоном:

— Слушаю вас, молодой человек.

— Я — следователь из областного управления внутренних дел. Зовут меня Максим Архипович Костров. Веду уголовное дело по факту хищения картин Рериха в усадьбе Плетнево.

— Я уже давал показания вашему начальнику, — перебил Кострова Зарубин. — По-моему, мы поговорили весьма обстоятельно. На все, повторяю, на все его вопросы я ответил весьма подробно. Что вам еще от меня нужно?

— Напрасно вы так, — спокойно продолжал Костров. — Я же не обвиняю вас. Меня интересуют два вопроса. Во-первых, мне нужны списки сотрудников, которые в последнее время ездили в командировки или ушли в отпуск. Во-вторых, хотелось бы узнать, кто из ваших сослуживцев по нескольку раз выезжал за границу, особенно в капиталистические страны.

— Это вы серьезно? — удивился Зарубин.

— Вполне, — твердо сказал Костров. — Эти сведения должны быть исчерпывающими и подготовлены как можно быстрее.

Зарубин, ни слова не говоря, потянулся к селектору.

— Акимов, — нажав на одну из кнопок, произнес он, — Евгений Петрович, возьмите графики выездов наших людей в зарубежные командировки за последние три года и зайдите ко мне.

Через минуту в кабинет вошел худой длинноногий мужчина, одетый в темно-коричневый костюм. Под мышкой он держал объемистую папку.

— Только в этом году мы приняли семь иностранных делегаций и направили за рубеж пять своих работников, — начал Акимов, кладя папку на стол.

— Кто-нибудь из иностранцев был на выставке? — спросил Костров.

— Да, и в день открытия выставки, и в другие дни мы организовывали такие посещения, — ответил заместитель директора.

— Это что, новая версия? — спросил Зарубин.

— Да, ведь не исключено, что некто Икс мог вступить в контакт с иностранцами и затем продать им картины Рериха. Кто из работников института постоянно общается с иностранцами?

— Таких немало. Ну, во-первых, переводчики, — пояснил Акимов. — Франкоязычные страны, например, обслуживает Ольга Дмитриевна Сельгина, кстати, именно она работала с последней группой иностранцев. И еще многие, и многие. Начиная от Градова, который организует приемы иностранцев, и кончая мной — замом по работе с иностранцами.

— Я тоже причастен к работе с иностранцами, — вставил фразу директор.

— У Градова обширные контакты с зарубежными специалистами? — спросил у него Костров.

— По существу все они через него проходят: организация гостиницы, подготовка приемов, посещение театров… Да пусть он сам об этом расскажет.

После этих слов Зарубин вновь нажал одну из кнопок селектора и, услышав женский голос, спросил:

— А где Марк Львович?

После небольшой заминки ответили: «Он уехал в Луховицы. Там новые удобрения для нас приготовили».

— Хорошо, как появится, пусть даст знать, — сказал Зарубин.

По тону директора Костров понял, что поездка Градова — обычное явление, рядовой эпизод в жизни института, и еще то, что завхоз самостоятельно, не докладывая Зарубину, определяет дни таких поездок.

— Если позволите, Петр Иванович, мы с вашим замом выясним некоторые детали международных связей института, — сказал Максим.

Получив «добро», Костров вместе с Акимовым вышли из кабинета.

На письменном столе зама лежала целая гора папок, тетрадей, блокнотов.

— У нас обширная переписка с несколькими десятками иностранных институтов, — начал Акимов, — к нам присылают людей на стажировку, на стажировку ездят и наши работники.

— Евгений Петрович, — обратился к нему Костров, садясь в кресло, — прежде всего я хотел бы знать, кто из ваших сотрудников в ближайшее время едет за границу?

— Есть такие, — Акимов начал рыться в одной из папок. — Сейчас, сейчас найдем такую справочку. Да вот она.

Акимов передал следователю список сотрудников, направленных в текущем году за рубеж. Максим прочитал: Хребтова Вероника Германовна, доктор биологических наук. Конгресс. Италия, 17 августа.

Максим вспомнил, что эту фамилию он уже слышал от Рокова. Да, да именно о ней он говорил. О том, что Градов на Веронике Германовне жениться собирался.

— Уехала? — равнодушным тоном спросил Костров.

— Нет. Вероника Германовна уезжает сегодня, поездом, с Белорусского вокзала. Вот копия требования на железнодорожный билет. Конгресс перенесли на десять дней. Вот телеграмма.

— В каких она отношениях с коллективом? В частности, с Марком Львовичем? — спросил Костров.

— Хребтова общительная женщина. Сейчас в разводе. Два года работала в Египте. Несколько раз выезжала на международные симпозиумы. В совершенстве знает английский язык. Насчет отношений с Градовым ничего сказать не могу. Я не люблю всякие сплетни пересказывать. Если вы хотите с Вероникой Германовной повидаться, надо торопиться. Поезд отправляется через полтора часа, а от нас до вокзала примерно час пятнадцать — час двадцать ехать.

— А к Градову, в Луховицы сейчас позвонить можно?

— Это не по моей части. Я туда телефонов не знаю.

— Можно мне вашим телефоном воспользоваться? — спросил Костров.

— Извините, но здесь я не могу вас одного оставить. Если хотите секретничать, вот ключ от зала приемов. Он рядом с директорским кабинетом находится. Там есть телефон.

Набрав номер начальника отдела, Костров коротко изложил ему свои соображения и добавил:

— Товарищ полковник, на вокзал я не успею. Пошлите кого-нибудь.

— Хорошо, — услышал он в ответ. — А вы наведите справки о Градове, где он и что делает. После этого возвращайтесь в управление.

Дозвонившись до Луховиц и убедившись, что Градова там нет и не было, Костров попросил сотрудников местной милиции срочно подбросить его к Белорусскому вокзалу.

За руль красных «Жигулей» сел оперуполномоченный уголовного розыска Жигарь.

— Я водитель со стажем, поэтому быстро доедем, — бодро сказал он.

Жигарь и в самом деле вел машину уверенно.

К вокзалу они подъехали за пять минут до отхода поезда. Костров хотел было выскочить из автомобиля, но в этот момент Жигарь схватил его за руку и указал на впереди стоящую машину. В ней сидел Градов.

— Следуй за ним, но постарайся, чтобы он нас не заметил, — приказал Костров Жигарю.

Под прикрытием других машин красные «Жигули» устремились за автомобилем завхоза.

— Может заметить… — начал было Жигарь, когда выехали за город. Но закончить фразу он не успел. Из машины Градова вылетел черный дипломат и плюхнулся в канаву на обочине.

— А вот и вещдоки, — сказал Костров и выскочил из притормозившей машины. В то же время рядом с ними остановился «Москвич». Из него вышли трое пассажиров, видевших выбрасываемый дипломат. Следователь попросил их задержаться, а сам передал по рации ближайшему посту ГАИ, чтобы те остановили машину, в которой ехал Градов. Когда «Москвич» со свидетелями и «Жигули» с сотрудниками милиции подъехали к автомобилю Градова, завхоз, узнав Кострова, вышел из машины и, нагло улыбаясь, пошел навстречу.

— Что стряслось, Максим Архипович? — как ни в чем не бывало спросил он, поравнявшись со следователем.

— Вас придется задержать, гражданин Градов, — произнес Костров и добавил: — Вы подозреваетесь в краже картин Рериха и попытке незаконным путем переправить их за границу.

— Никаких картин у меня нет, — все также нагло улыбаясь, проговорил Градов.

— Нет, потому что вы их выбросили по дороге, — ответил Костров и показал дипломат. — А вот и свидетели, которые подтвердят, что этот чемоданчик был выброшен именно из вашего автомобиля… Вы его не успели передать вашей знакомой, отъезжающей за границу…

В КАБИНЕТЕ Антипина собрался весь следственный отдел. Сотрудники внимательно рассматривали пейзажи, отраженные на холсте большим художником, пытаясь постичь идею, которую он хотел выразить. Картины отображали российские просторы, величественные Гималаи, культовые строения. Преступник не успел, а может, не рискнул сорвать бирки, на которых были написаны названия полотен, и поэтому каждый мог прочитать: «Северная Русь. Монастырь»…

— А теперь смотрим еще одну, десятую картину из числа похищенных, — раздался в тишине голос начальника.

Все посмотрели на Антипина. Он стоял у сейфа и держал в руках небольшое полотно.

— Хребтову пришлось снять с поезда, — проговорил полковник.

Далее он рассказал, что после звонка Кострова вместе с группой оперативных работников приехал на вокзал. Прибыли вовремя. Как раз подали состав и объявили посадку. Хребтова подошла к седьмому вагону первой. По ней было видно, что она очень волновалась. Неожиданно на перроне появился Градов. Он держал в одной руке букет цветов, в другой дипломат. Они отошли от вагона и стали что-то бурно обсуждать. Женщина несколько раз отстраняла руки Градова, который пытался ей передать чемоданчик. В конце концов они вошли в вагон. Градов выскочил из него через несколько минут. Чемоданчик оставался у него в руках. Он быстро пошел к привокзальной площади. Хребтову же взяли в тот момент, когда она пыталась спрятать «Странника светлого града» под ковриком в купе.

— Вот в такой некрасивой истории оказалась замешана Вероника Германовна, — заключил Антипин, — вместо Рима ее отправили в следственный изолятор.

…Хищение картин Градов совершил один. Он был из тех преступников, которые работают в одиночку. Завхоз решил украсть полотна накануне отъезда Хребтовой. Расчет был прост. Пока следствие раскачается, картины уплывут за границу. И к нему тогда не подкопаться. Найдя под лестницей усадьбы мешки с надписью «Международный почтамт», Градов оставил один из них под окном, через которое проник в помещение. Поначалу все шло по плану. Спокойно вела себя Хребтова. Но вскоре произошел сбой. Открытие Международного симпозиума перенесли на десять дней, поэтому отложили и отъезд Хребтовой. Она занервничала. Восприняла этот перенос, как недобрый знак. Стала избегать Градова. Он вынужден был приехать на вокзал, где пытался отдать ей все картины, но Вероника Германовна согласилась взять только одну…

Содержание

Содержание

Игорь Гранкин

ИСЦЕЛЕНИЯ НЕ БУДЕТ … 3

ПОЭЗИЯ ЗЕМЛИ РУССКОЙ … 59

Сдано в набор 1.11.84.

Подписано к печати 26.11.84.

А — 14461

Формат бумаги 84X100 1/32.

Условных печатных листов 4,2.

Печатных листов 2,5.

Тираж 150 000 экз.

Цена 25 коп.

Заказ 1149

Адрес редакции: 127434, Москва, ул. Ивановская, 24.

Телефоны: 216-87-66, 216-86-66, 211-06-69.

Ордена Трудового Красного Знамени Калининский полиграфический комбинат Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, г. Калинин, пр. Ленина, 5.

Хорезмский оазис. Цветущим островом лежит он сегодня в нижнем течении Амударьи среди бескрайних песчаных разливов Кызылкумов и Каракумов. Вот здесь — начало всего живого, сама жизнь. Много веков плодородными землями и водой владели хорезмские ханы. Жестокой была здесь борьба за Советскую власть. Красноармейцы громили банды басмачей, но они не унимались. Особую активность они стали проявлять в период коллективизации. Из Афганистана прорвался Ишик-хан, большую шайку недобитых баев, мулл и их прихвостней собрал прятавшийся в песках Ахмед-Бек.

В 1933 году, объединившись с другими главарями, он пытался в открытую померяться с красными кавалерийскими полками. Однако, потеряв немало своих «джигитов», бежал к обжитым уже в песках колодцам. Уничтожение этой банды поручили 11-му Хорезмскому полку, в оперативное подчинение которого передели и милицейский кавдивизион П. А. Приданникова.

В начале мая три взвода дивизиона, усиленные станковыми пулеметами, выступили под командованием Приданникова из Хивы в направлении на колодец Халыбай. На следующий день следом вышел специально сформированный отряд одиннадцатого полка. Несколько дней люди шли по пустыне в поисках банды. Она уходила, пытаясь выбить патриотов из сил, замучить жаждой. Из последних сил люди и лошади двигались вперед. Посеревшие лица, сухие в трещинах губы, кажется, безмолвно просят: «Воды!» Уже никто не едет верхом. Животных ведут на поводу. Майское солнце печет нещадно. Наконец напали на след.

Жестоким был последний бой. Басмачи занимали выгодные, заранее подготовленные рубежи, не жалели патронов. И все же им пришлось отступить. Все плотнее сжималось кольцо. Спасения басмачам ждать неоткуда, выхода нет. Они это и сами понимали и сопротивлялись отчаянно. Ударила пушка. Под ее басовитый говор и захлебывающуюся скороговорку пулеметов бойцы пошли в последнюю атаку…

Так закончила свое существование банда, творившая черные дела. В ее разгроме храбрость, мужество, смекалку и выносливость проявил Петр Александрович Приданников — командир милицейского кавалерийского дивизиона, бывший приисковый старатель, чудом уцелевший во время ленского расстрела, лихой драгунский унтер, отдавший два своих «Георгия» на нужды революции, красный комэска, за голову которого атаман Дутов обещал большие деньги. Он до самого ухода на пенсию служил в органах внутренних дел, боролся за чистоту нашего общества.

1933

Биография мужества

ОБ АВТОРЕ

ОБ АВТОРЕ

ГРАНКИН И. В.

родился в 1942 году в г. Омске. Окончил юридический факультет Московского государственного университета имени Ломоносова. Работал в Министерстве юстиции СССР, был заместителем главного редактора журнала «Человек и закон».

Член КПСС, кандидат юридических наук, член Союза журналистов СССР. Автор ряда очерков о сотрудниках милиции, суда, прокуратуры. Публиковался в газетах «Правда», «Известия», «Советская Россия». В настоящее время живет и работает в Москве.

В СЛЕДУЮЩЕМ ВЫПУСКЕ

Анатолий Безуглов

КРАЖА

Цена 25 коп.

Внимание!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.