Глава 1

Закатное солнце медленно сползало в залив, отражаясь золотыми бликами от небоскрёбов набережной Джерси-Сити. Чайки парили над Баттери-парком, а в вышине, упиваясь рёвом собственных лопастей, лениво кружил вертолёт.

— Разве тебе скучно в Нью-Йорке? — спросил Роберт, — Здесь настоящая жизнь, а там нудное полусонное прозябание. Поверь мне, ты захочешь сбежать через полчаса. Да и родня моя — не самые остроумные собеседники на континенте.

— Мне интересно увидеть места, где ты родился и вырос. И потом, я читала в путеводителе по штату...

— Россказни это всё.

Он отхлебнул кофе из картонного стакана, прогнал стайку голубей, метившую приземлиться возле нашей скамейки, вытянул свои длинные ноги в дизайнерских ботинках.

— Нет у нас никаких привидений, и никогда не водилось. Мои предки от самого Фредерика были нудные, законопослушные люди. Никого не пытали, не убивали, не мстили и не сводили счётов. Максимум, могли оленя пристрелить не в сезон, на большее у них фантазии не хватало. А на много миль вокруг, представь себе, только заброшенные поля, холмы и лес буреломный, непроходимый. Ближайший город в получасе езды: две улицы, флаг на перекрёстке, почта, пиццерия и заправка.

Он картинно развёл руками.

— Одним словом: Вермонт, детка. Зелёная тоска.

За семь лет нашего знакомства Роберт говорил о семье впервые. Их история напоминала готические романы позапрошлого века. Девять поколений предков, восходивших к благородному авантюристу, скрывшемуся от правосудия у самой дальней границы владений британской короны. Особняк, больше похожий на крепость, затерянный среди поросших лесом холмов, о которых местные индейцы сочиняли мрачные легенды. Состояние, заработанное добычей гранита на исходе Гражданской войны. Череда неожиданных смертей и пожар, вслед за которым дом был отстроен заново, в роскошном Викторианском стиле. Слухи о сундуке с драгоценностями, зарытом на заброшенном кладбище, где-то на принадлежащих семейству землях. И если этого мало, говорили ещё о старинном проклятии, два с лишним века тяготевшим над родом.

Каждый раз, когда я приставала с расспросами, Роберт обращал всё в шутку или рассказывал о другом. Родители моего жениха погибли в аварии на горной дороге, когда он был ребёнком, и эта потеря надолго отвратила его от родных мест.

Для меня, выросшей на окраине большого города, где смрад автомобильных выхлопов смешивался с солёным средиземноморским бризом, в многоэтажном доме, похожем на гигантский неухоженный улей, его детство казалось недоступной мечтой.

Я представляла себе безмятежные зимы, когда весь мир исчезал за снежной пеленой и можно ночь напролет сидеть перед камином и читать истории о приключениях, бесстрашных рыцарях и благородных дамах. Летом неторопливо спускались сумерки, наполненные криком птиц. Осенью склоны холмов переливались оттенками золота и пурпура, превращая всю округу в зачарованное царство. Я боялась признаться Роберту в том, что хотела бы такого детства для наших детей, поскольку о детях он тоже отказывался говорить.

Ветерок, поднявшийся с залива, растрепал наши волосы. В последнее время Роберт стал на удивление разговорчивым, хотя иногда казалось, будто обращается он не ко мне. Что-то происходило в его душе, обещая необратимо изменить нашу жизнь.

— Помнишь, я рассказывал тебе том проекте на Дальнем Востоке? — Роберт смотрел на серо-розовую гладь залива. — На нём можно хорошо заработать, но нужен начальный капитал.

Про этот капитал, точнее, его нехватку, мне довелось слышать бессчётное количество раз. В Штатах всё решает кредитная история. В юности мой жених умудрился просрочить выплату ссуды, и теперь ни в одном банке не мог выторговать кредит выше суммы, казавшейся ему смешной.Это доводило его до бешенства, особенно когда приходилось упускать возможности, которые так редко подкидывала жизнь.

— Я, вероятно, покажусь тебе циничным, — сказал он, — но мой дед Рэндольф стал в последнее время совсем плох. Придётся съездить домой в Вермонт и поговорить с тамошними риелторами о продаже поместья.

— Жаль, — сказала я, — старинный дом наверняка очень красив. Но если тебе важен этот проект...

— Мадлен, ну как ты не понимаешь?

— Понимаю, дорогой, это твоё наследство и твоя карьера. Тебе одному решать.

Он покачал головой.

— Вообще-то, доля полагается тётке Маргарет и сестре Эве, которая живет в Калифорнии. Возможно, перепадёт и младшему брату. Но с ними, в отличие от Рэндольфа, можно договориться. Так вот я и подумал, ты ведь давно хотела посмотреть особняк. Как насчет следующих выходных? Возьми отпуск в пятницу, у тебя ведь не было планов?

Я испугалась, что он заметит моё волнение, сама не до конца понимая, отчего меня тянет в те места. Планы, конечно, были, но не что-то такое, чего нельзя отменить. Наигранно не торопясь отвечать, я покрутила на безымянном пальце кольцо от Тиффани, простое и элегантное, белого золота с небольшим аккуратным бриллиантом.

— Ну, так что? — спросил он.

— Конечно, дорогой, — мой голос звучал почти равнодушно, — я буду рада познакомиться с твоей роднёй поближе.

Пару дней спустя я сидела на работе и смотрела в окно. В здании по ту сторону улицы располагалась то ли архитектурная, то ли дизайнерская контора. Трое молодых людей пылко спорили перед широким белым монитором, попивая кофе и размахивая руками. За неплотно прикрытой дверью мой начальник объяснял клиентке, во сколько ей обойдётся "вежливый" бесконфликтный развод.

Женщина, сидевшая в мягком кресле напротив него, перечисляла однообразные события, предшествующие крушению семьи. В её голосе звучали слезы обманутых ожиданий, ушедшей молодости, любви, незаметно задушенной смрадным войлоком быта. Адвокат советовал записывать на диктофон обидные слова, сказанные супругом в пылу ссоры. Их можно использовать на суде.

Я надеялась, что у меня всё будет иначе. Я не молоденькая девчонка, не бросаюсь на шею первому встречному, не поддаюсь обманчивой страсти. Мои отношения с Робертом, пусть порой непростые, уже основательно обкатаны временем. Я знаю человека, за которого собираюсь замуж, ведь у нас были долгие семь лет, чтобы принять решение.

Порой мой мужчина приходил с работы уставшим и обвинял меня во всех несправедливостях мира. Иногда не слышал, что я ему говорю, не замечал всего, что для него делаю. Но проходило время, и я понимала, это можно перетерпеть. Жизнь становится проще, когда перестаёшь верить в абсолютную любовь без условий и причин. Отношения не возникают сами, их нужно строить: медленно, терпеливо, принося в жертву досадные мелочи вроде собственных иллюзий.

Разложив бумаги по папкам и убрав их за стекло, я отнесла кофе и печенье в комнату для совещаний. На эту работу меня устроил Роберт. Студенческая виза заканчивалась, и я собиралась вернуться во Францию, когда встретила его на какой-то вечеринке, молодого, ослепительно красивого, заканчивающего последний год учебы в юридической школе. Отец Роберта был адвокатом, а мой теперешний босс — другом их семьи. Сделать рабочую визу для своей девушки совсем несложно, когда знаешь правильных людей.

Оставшись в офисе одна, я позвонила по скайпу матери в Марсель. Мне понадобились два дня, чтобы обдумать, как подать ей эту новость. Нас разделяли тысячи миль, но я всё ещё боялась вызвать гнев этой женщины. Представила себе, как она нехотя поднимается с обитого розовым плюшем дивана, ступает больными ногами по старой, начисто вымытой плитке пола, бранит новенький компьютер, отвлекший её от любимого телешоу, поносит всю эту технологию от лукавого, когда не может с первого раза ввести пароль.

Я надеялась, что она оттает, увидев на экране моё имя.

Ожидая ответа, рассматривала свои свежекрашенные ногти, за которые заплатила невиданную сумму. Идеально ровные белые полоски, строгая база телесного цвета с нежным розовым отливом. Именно так я представляю себе классический французский маникюр, скромный, но непростой в исполнении. Он обязан продержаться неделю, пока я буду гостить в родном доме своего жениха.

— Мадлен? — послышался голос матери.

— Здравствуй, мама, — сказала я, чувствуя, как ныряю с закрытыми глазами в ледяную воду, — Роберт сделал мне предложение.

Она некоторое время молчала.

— Поздравляю. Но ждать так долго всё равно было безумием, тебе давно уже не двадцать лет. Не уверена, что мы с твоей бабушкой сможем приехать на свадьбу, трансатлантический перелёт не для наших нервов.

— Всё в порядке, мама, — не желая этого признавать, я чувствовала облегчение. Возможно, мне удастся поладить с родственниками Роберта, но отношения с собственными мамой и бабушкой безнадёжны.

Не имело смысла рассказывать ей про ужин в итальянском ресторане в Гринвич Виллидж, когда Роберт достал заветную голубую коробочку, а официанты принесли шампанское и бенгальские огни. Я помню песню, игравшую в зале, и аплодисменты, и мои пылающие щёки. Я стану миссис Монтгомери, как бы невероятно это ни звучало.

Мама и бабушка имели на мой счёт совсем другие планы. С раннего детства, когда разглядели проблески таланта, они отдали меня в балетную школу. Пять часов занятий в день, никаких выходных, забыть о сладостях, никогда не есть досыта. Они уже видели меня на сцене Парижской оперы, слышали овации, в своих мечтах расставляли по вазам бесконечные букеты цветов, советовали мне поразмыслить и не принимать бездумно предложения от богатых поклонников.

Моей балетной карьере суждено было закончиться в пятнадцать лет. Мать не просто разозлилась, она хотела меня убить. Бабушка, которая сама в молодости мечтала о сцене, на полгода перестала разговаривать со мной. Даже когда от нас ушёл отец, это расстроило их куда меньше. Во всяком случае, так мне казалось. Вскоре после той неудачи, я поспешила сбежать в Штаты, едва предоставилась возможность получить скромную студенческую стипендию.

Все вокруг говорили, что мы на зависть красивая пара, что Роберт властный, мужественный, успешный, а я изящная и хрупкая, как цветок. Он зарабатывал неплохие деньги, став партнёром в компании, принадлежавшей его отцу. Я подносила кофе, раскладывала дела по папкам и отвечала на телефонные звонки с лёгким французским акцентом, который многие находили очаровательным.

Позже я научилась сама составлять иски, копируя целыми абзацами из старых дел, меняя лишь имена и суммы. Босс порой вносил правки, но всё чаще подписывал бумаги, бегло просмотрев их за утренним кофе. Разводы походили один на другой, будто все клиенты нашей конторы состояли друг с другом в негласном неблагополучном родстве. Иногда я задумывалась о том, сколько обманутых надежд и навеки испорченных отношений прячутся между строк документов, хранившихся в стеллажах у меня за спиной.

Подруги давно уже намекали, что Роберт, возможно, просто не может решиться. Порой нужно поставить мужчину перед выбором: или сейчас, или никогда. Заставить ревновать или пожаловаться на не пришедшие вовремя месячные. Я слушала эти советы с усмешкой. Мама была мастерицей в подобных играх, и в результате в сорок с лишним лет осталась одна с больной бабушкой и несмышлёной дочерью на шее. А моей жизни всё будет иначе. По-взрослому, серьёзно, честно.

Поздним вечером мы с Робертом возвращались со скучнейшего ужина, на котором он завязывал деловые знакомства. Невыносимую тоску подобных мероприятий не скрашивала даже возможность выгулять босоножки на четырёхдюймовых каблуках с ценником в пятьсот долларов, и новое коктейльное платье чуть ниже колен, не слишком закрытое, чтобы не выделяться, но и не слишком откровенное, ведь я почти замужняя дама.

— Что за тип с козлиной бородкой крутился возле тебя весь вечер? — спросил Роберт, когда мы сели в такси.

— Клиент нашей фирмы, — я отвернулась, рассматривая в окно водителя ярко-красного спортивного автомобиля, застрявшего в пробке в соседнем ряду.

Меня раздражала манера Роберта расспрашивать о каждом мужчине, который здоровался со мной на этих праздниках торжествующего лицемерия. Бесила также дыра в чулке, которую я умудрилась поставить, и стрелка, неуклонно ползущая от щиколотки к колену. Качественные, красивые чулки с кружевной отделкой непросто купить даже в Нью-Йорке, а колготки я ненавижу с детства.

— Ты встречалась с ним на работе? — спросил мой жених.

— Встречалась я только с тобой последние семь лет, — сказала я, — а его бывшая жена собирается обобрать до нитки, и даже наша замечательная контора здесь не спасёт.

Роберт улыбнулся.

— Бывают мужчины, которым лучше вообще не жениться. Иногда я даже думаю, что их большинство.

Он сказал это, и тут же осёкся.

— Если и брать кого-то в жёны, то женщину вроде тебя, которую знаешь лучше, чем собственные мысли.

Я закинула ногу на ногу, стараясь спрятать стрелку на чулке, хотя в темноте её никто не видел.

— Мне кажется, ты знаешь меня лучше, чем я сама знаю себя.

— Конечно, — ответил он, — например, сейчас ты не замечаешь, что строишь глазки хмырю в красном "Порше".

Я промолчала, устало положив руку ему на колено. Решила завтра же наградить себя за этот кислый вечер шопингом в гордом упоительном одиночестве.

Глава 2

Телефон оповестил меня о подсевшей батарее жалобным писком. Надо было подключить зарядку час назад, но я самонадеянно посчитала, что доберусь быстро и без приключений. Ведь это Америка: страна комфортная, благоустроенная и предсказуемая. Попытки завести машину вызывали только сухой скрежет стартера, похожий на хохот лесных духов над собственной шуткой. Я застряла поперёк узкой горной дороги, круто уходящей вниз, в сумерках и под дождём.

Мысленно перешагивая некую запретную черту, набрала Роберта. Он не любил, когда я звонила на работу, говорил, что не следует мешать в кучу бизнес и развлечения. Даже голос его из далекого Манхэттенского офиса звучал глухо и напряженно.

— Привет малыш, я занят, совещание. Не заводится, говоришь? Дождь? Чёрт, ненавижу дождь. Я попрошу Джейми, моего брата. Он подъедет тебя забрать. Это не проблема, ему всё равно нечем заняться. С машиной разберёмся потом. Всё, целую, пока!

Небо на западе неторопливо темнело, погружая долину, обнесённую цепью поросших лесом холмов, в мерцающую промозглую темноту. Не стоило соглашаться ехать сюда одной. Это было глупо и наивно. Он сказал: "Ты справишься, там всего три часа пути. Включишь навигатор и доберёшься в два счёта!".

Внезапные деловые встречи Роберта в последнее время стали частью нашей жизни. Я не возражала, прекрасно понимая, насколько важна для нас обоих его карьера. В глубине души я всё ещё опасалась, что он передумает брать меня с собой, и поэтому поехала одна, на прокатной машине, с которой, как оказалось, я не особо умею управляться.

Дорога до Олбани пролетела незаметно, под ненавязчивую музыку и уютную болтовню местных радиостанций. После моста над Гудзоном шоссе стало однополосным, а я обнаружила, что веду единственный легковой автомобиль среди респектабельных внедорожников и чистеньких опрятных грузовичков. Я оказалась в той части американского захолустья, какую фотографируют для туристических рекламных буклетов.

Тёмные тучи постепенно захватили небосвод, и вскоре первые капли воды упали на лобовое стекло. Вермонт, этот край зелёных, чуть тронутых осенней желтизной и меланхолией холмов, поприветствовал меня свежим звонким дождём.

Я и сама не поняла, как это произошло. Быть может, меня угораздило заехать в глубокую лужу, под которой скрывалась выбоина, или слишком резко затормозить на мокром неровном асфальте. Лобовое стекло накрыло волной мутной воды, задние колеса занесло вправо. Мотор заглох. Впереди, за хлипким жестяным заграждением показался круто убегающий вниз склон и мокрые стволы сосен, тонущие в тумане.

Я вышла, открыла багажник и достала аварийный знак. Элегантный жакет быстро пропитался влагой, колючие струи воды пробрались за шиворот. О причёске я старалась не думать. Отошла подальше вверх и установила знак, уповая, что его заметят и успеют затормозить. Правда, за последние полчаса я не видела ни одной машины.

На обратном пути сильный порыв ветра разметал пряди моих волос и с мягким стуком захлопнул дверцу. Я взялась за ручку, только чтобы убедиться, что не могу попасть внутрь. Дура. Беспросветная дура с мокрыми патлами и на идиотских шпильках. Это всё, что я могла в тот момент о себе сказать. Ключи висели под замком зажигания, издевательски поблескивая брелоком.

Накинув на голову жакет, я стояла у обочины, когда минут через двадцать, ослепляя меня фарами, из-за поворота показался внедорожник неопределённого цвета. "Этот балбес ездит на старой развалюхе деда", — предупреждал Роберт, — "ты сразу узнаешь её, второй такой нет в стране".

Одетый в непромокаемую охотничью куртку, мешковатые джинсы и тяжёлые рабочие ботинки, младший брат моего жениха подошёл ко мне, ступая напрямки по глубоким лужам. Его лицо наполовину скрывал капюшон.

— Я захлопнула ключи, — пришлось повысить голос, чтобы перекричать порывы ветра.

Он махнул рукой в сторону своего джипа.

— Садитесь, я посмотрю, что можно сделать.

Забравшись на пассажирское сиденье, я нашла ручку отопления и повернула её до отказа. К счастью, погода оставалась довольно тёплой, иначе я бы уже неминуемо простудилась.

Джейми подошёл к моей машине, сложив руки домиком заглянул внутрь. Потом перемахнул через заграждение и скрылся в лесу. Я пыталась угадать, что он искал там, в сумерках и под дождём, когда через пару минут увидела его снова, с длинной веткой в руках. Он приоткрыл дверь джипа и нашарил в бардачке отвёртку, стараясь не касаться моего колена.

Я хотела извиниться за то, что ему пришлось вызволять в такую дрянную погоду совершенно чужую тётку, которая даже с навигатором не может самостоятельно добраться из точки А в точку Б. Но когда поймала его взгляд, Джейми улыбнулся без тени насмешки или недовольства, и мне оставалось только улыбнуться в ответ. Ещё я подумала, что в жизни не узнала бы этого парня, хотя я уже видела его однажды, семь лет назад.

Он вставил отвёртку в щель под крышей машины, потянул на себя и просунул ветку в образовавшийся зазор. Через пару секунд дверь была открыта. Сама я не догадалась бы проделать этот трюк, да и вовсе не умела обращаться с отвёртками. Джейми забрал ключи и достал из багажника мой чемодан. Действовал он без суеты, ему не мешала эта досадная непогода. Забравшись на водительское сиденье возле меня, он потыкал пальцами в экран старого громоздкого телефона.

— Хотел вызвать эвакуатора, но здесь нет сигнала. Не знаю, как вам удалось дозвониться.

— Повезло, — улыбнулась я.

Ехал он уверенно, не боясь темноты, глубоких луж и бокового ветра, не обращая внимания на сломанный правый дворник. Вскоре в салоне стало жарко. Здесь не чувствовался запах ароматизатора, который обычно раздражал меня в чужих машинах. На панели у лобового стекла, рядом с фонариком, зарядкой для телефона и россыпью четвертаков, перекатывались из стороны в сторону зелёные еловые шишки.

Придерживая руль коленом, парень снял куртку и бросил её назад. Дурацкая застенчивость не позволяла мне рассматривать его профиль. Я видела только руки на руле. Красивые, с крепкими ладонями, тонкими запястьями и выступающими венами на предплечьях. Я не знала, где он работает, но обветренная кожа и царапины на костяшках пальцев говорили о том, что Джейми не сидит с утра до вечера в офисе с кондиционером.

Мне вспомнилось то далёкое лето, когда мы с Робертом только начали встречаться. Я была тогда молодая, наивная, упоённо строила воздушные замки из собственных несбыточных планов. Верила, что едва закончу учёбу, начнётся настоящая жизнь: работа в крупной фирме, дом в пригороде, выходные на Лонг-Айленде. Что Роберт обязательно сделает мне предложение через неделю после вручения дипломов.

Однажды утром мы купили продукты на воскресном базаре и шли домой пешком с бумажными пакетами в руках. Словно между прочим, Роберт сказал, что его родственники приедут погостить в Нью-Йорке пару дней: дед Рэндольф и Джейми, младший брат.

"Ты ведь не против, Мадлен?", — спросил он с улыбкой, не оставляя мне шанса рассердиться. Я лишь перехватила пакет с фруктами и подняла повыше, чтобы стало легче нести.

Дед оказался джентльменом лет семидесяти пяти, с красиво поставленным голосом, отличными манерами и не по возрасту цепким взглядом, который, казалось, подмечает все твои постыдные мысли, даже когда стараешься думать о хорошем. Рэндольф не был похож на полуодичавшего жителя лесов, каким описывал его мой жених. Все выходные он ходил в безупречно сидящем светло-сером костюме, в ресторанах обсуждал оттенки букета калифорнийских вин, во время вечерней прогулки по городу советовал Роберту, как выгоднее вложить небольшие суммы на бирже. Он открывал передо мной двери и отодвигал стулья, заставляя Роберта смущаться и краснеть.

Что касается Джейми, тот выглядел, как подросток из американской глубинки во второсортной голливудской комедии. Низкорослый, с пухлыми щеками, заметным животиком и бочками, которые не скрывала даже очень просторная футболка. Его лицо и шея в первый же день обгорели на солнце, в нелепых оттопыренных ушах всегда торчали наушники с громкой музыкой. За выходные он не перекинулся с нами и парой слов. Иногда я ловила его бесстыжие взгляды, обращённые на мою грудь.

Оба они пугали меня. Дед — чрезмерной галантностью и недобрыми намёками, сквозившими в разговоре, словно дуновения ледяного ветра в летний полдень. Внук — откровенной подростковой грубостью и тёмными желаниями, таившимися в омуте его созревающей натуры.

Я помнила прогулочный катер, на котором мы плыли до острова Свободы. Роберт говорил по телефону, облокотившись на поручень у кормы. Я старалась не сутулиться и выглядеть непринуждённо в тонком летнем платье на бретельках и шёлковом платочке на шее, повязанном ассиметрично. Рэндольф курил сигару, выпуская в сторону залива сладковатый терпкий дым.

Джейми сидел на самом солнцепёке, боком к нам. Он ел подтаявшее мороженое в вафельном рожке, ванильное с шоколадной крошкой. Липкая кремовая жидкость стекала по пальцам, он слизывал ее, покачивая головой в такт музыке, игравшей в наушниках.

Я привыкла считать, что каждое живое существо на планете несёт божью искру, а значит нельзя никого осуждать. Но чёрт возьми, этому парню мороженое совсем ни к чему. Я чувствовала тайное, постыдное превосходство. В моей жизни был порядок, самоконтроль и четкие цели. В душе я смеялась над младшим братом Роберта, этим безнадёжным малолетним неудачником.

Старик Рэндольф затушил сигару и посмотрел на меня своим взглядом, пронизывающим насквозь.

— Я обязан предупредить вас, Мадлен, — сказал он медленно, с жёстким новоанглийским выговором, — и прошу вас, не поймите меня превратно.

Я вскинула на него взгляд, пытаясь понять, куда он клонит.

— Вы очаровательная молодая женщина, — сказал он, — умная, практичная, целеустремлённая. Уверен, у вас всегда хватало поклонников. Будь я сам лет на пятьдесят моложе, не задумываясь, начал бы ухаживать за вами. Но к сожалению, жизнь диктует свои правила. Вам лучше держаться подальше от нашей семьи.

В моей голове пронеслись сотни ответов — дерзких, остроумных, уничижительных. К несчастью, я с детства привыкла уважать старших, какую бы обидную чушь те не несли.

— Почему вы говорите мне это? — спросила я.

— Хочу уберечь вас, — сказал Рэндольф, — от величайшей ошибки вашей жизни. Поверьте человеку, который похоронил трёх жен и собственного сына. Ни одна женщина за девять поколений не жила долго и счастливо в особняке Монтгомери. Мы не в силах отменить родовое проклятие, наш удел оставаться холостяками и заводить детей на стороне. У поместья уже есть хозяйка.

— Кроме того, — добавил он, — боюсь, Роберт для вас не лучшая пара.

Если бы не его преклонные года, клянусь, я влепила бы старому безумцу пощечину. Я была влюблена, в упор не видела всех недостатков своего избранника, с которыми позже научилась мириться. Дед Рэндольф казался мне самым бестактным существом в мироздании.

— Роберт взрослый человек, — сказала я, — давайте предоставим ему самому решать, с кем делить собственную жизнь.

Он хотел возразить, но к моей превеликой радости, тот, о ком мы говорили, убрал телефон и направился к нам с дежурной ослепительной улыбкой.

Я так и не узнала, почему Рэндольф завёл тот разговор. Перерыла море ссылок в интернете, часами читала о старинных родовых проклятиях, но ни на шаг не приблизилась к ответу. А возможно, мне нравилось считать себя смелой, современной женщиной, готовой бросить вызов древним поверьям. Меня влекла тайна, окружавшая семейство Монтгомери, о которой Роберт наотрез отказывался говорить. Но вместе с тем, я не поддавалась унынию, уверенная, что этот милый дом примет меня как родную, стоит лишь переступить его порог.

Глава 3

Мы ехали в полном молчании, под шум дождя и размеренное тарахтение мотора. Я слишком погрузилась в воспоминания о прошлом, слишком жалела себя, чтобы заметить настроение попутчика. Что-то напугало Джейми, хотя он старательно изображал спокойствие, доказывая самому себе и мне, что способен вести машину ненастным, полным мрачных совпадений вечером, не сбавляя скорость на знакомых ему с детства, но оттого не менее крутых поворотах.

На главной улице захолустного городка, мокрой и безлюдной, несмотря на ранний вечер, я попросила остановиться возле единственного открытого заведения, то ли бара, то ли закусочной. После четырёх с половиной часов в дороге мне позарез нужно было в дамскую комнату, не говоря уже о том, чтобы привести себя в порядок перед визитом в родной дом жениха.

Старомодная неоновая вывеска отражалась в мокром асфальте парковки пляшущими розовыми пятнами. Мои туфли гулко стучали каблуками, когда я вошла вслед за Джейми в небольшой зал. Темноволосая женщина средних лет настороженно улыбнулась из-за стойки. Я попросила кофе, без сахара, побольше молока, и направилась в уборную. Джейми заказал "как обычно" и попробовал позвонить эвакуаторам.

Выглядела я ужасно, словно курица, которую вытащили из супа, оживили и вернули на птичий двор. Тщательно нанесённый макияж потёк от дождевой воды, оставив под глазами чернильные пятна. Синее платье-футляр липло к телу, подчёркивая грудь, о которой мама всегда сокрушалась, что она крупновата, и обязательно отвиснет к моему тридцатилетию. Её пророчество грозило сбыться лишь через два года, но уже сейчас я подбирала одежду, стараясь не привлекать внимания к тому, чем меня обильно одарила природа.

Просушив волосы под струёй горячего воздуха, я собрала их в высокий хвост. Промокнула бумажными полотенцами лицо, убрала подтёки туши. Достала из сумочки розовую помаду и чуть заметно подвела губы. Жакет насквозь пропитался влагой, и мне становилось зябко от одной мысли снова его надеть. Хотелось попросить Джейми накинуть его куртку, чтобы прикрыться от его же взглядов, но у меня не хватало смелости. Я едва знала этого парня, и уже была обязана ему своим спасением.

В зале меня ожидала большая чашка кофе со сливками. Ранним вечером здесь не оказалось ни одного посетителя, кроме нас. Я села на высокий табурет напротив Джейми и сделала жадный глоток, позабыв, какую безвкусную дрянь подают в американской глубинке под видом этого безобидного напитка. А потом заметила, что парень посматривает на меня, потягивая через трубочку минеральную воду.

Я представила Роберта на его месте. Тот заказал бы кружку пива, а в дождливую погоду не погнушался бы и рюмкой бренди, только если здесь подают бренди приличного качества. Он достал бы свой телефон, чтобы проверить, с какими результатами закрылись торги, поделиться с приятелями парой остроумных шуток о непогоде и дрянных горных дорогах. Поймала себя на мысли, что не знаю, сколько лет его младшему брату. Возможно, Джейми и выпил бы пива, будь ему двадцать один. В любом случае, бутылка холодной воды в проливной дождь казалась мне верхом странности.

Я сделала ещё один глоток и невольно поморщилась.

— Здесь не самый лучший кофе во вселенной, — сказал Джейми.

— Не беда, — ответила я, — зато он горячий.

Совершенно некстати подумала о местных девчонках, славных, приветливых, умеющих печь пироги и не пасующих перед непогодой. Тех, что станут хорошими жёнами и заведут крепких розовощёких детишек. Наверняка они бегают за младшим Монтгомери по пятам, строят глазки и присылают сообщения на его допотопный телефон. Потому что за семь лет он превратился в симпатичного парня.

Пухлые щёки бесследно исчезли, но ямочки остались, придавая его улыбке детское обаяние. Оттопыренные уши скрылись под копной волос, светлая чёлка оттеняла большие зелёные глаза на узком лице. Джейми не был похож на Роберта в юности. Ему недоставало аристократичности, того едва заметного высокомерия, сквозившего в каждом жесте моего жениха.

Хозяйка заведения вернулась за стойку и взглянула на меня с вежливым любопытством.

— Не желаете сэндвич или круассан?

— Нет, благодарю вас.

— Ну и дождина, — сказала она, — давно такого не помню. Вы ведь не местная?

Мне совершенно не хотелось вести светскую беседу, рассказывая, откуда я взялась, что у меня за акцент, и как меня угораздило так основательно промокнуть.

— Это Мадлен Бланшар, наша родственница, — сказал Джейми.

— Я Луиза, — она протянула мне руку и понимающе кивнула, хотя было заметно, что вопрос о моём акценте не отпал.

Меня удивило, что Джейми знает мою фамилию и произносит её правильно, с ударением на последний слог. За десять лет жизни в Америке приходилось либо терпеть самые невероятные варианты произношения, либо поправлять людей, проявляя бестактность.

Неловкая пауза в разговоре заставила меня смутиться. С плохо просушенными волосами и в мокром платье, я чувствовала себя чертовски неуверенно. Схватив кофе, поднялась с табурета и подошла к окну, по которому снаружи стекали струи воды, словно по лобовому стеклу машины. На фоне тёмно-синего неба едва заметно выделялись контуры горных вершин, нависающих над городком, внизу лежала пустынная улица с заправкой, церковью и полицейским участком. В стекле отражалось моё лицо и ряд столов, застеленных красной клетчатой клеёнкой.

— Дождь ослаб, — услышала я голос Джейми у себя за спиной, — пора ехать дальше.

Парень придержал дверь, когда мы выходили на улицу. Ростом он был едва ли выше меня, носил простую мешковатую одежду, но всё же, я невольно залюбовалась его ладной фигурой и походкой, лёгкой и бесшумной, как поступь лесного зверя.

До поместья Монтгомери оставалось полчаса езды. Я надеялась, что вскоре смогу переодеться и принять горячий душ. А потом приедет Роберт, и мы посмотрим какой-нибудь фильм, лёжа в обнимку на диване в комнате, где он провёл детство.

Не знаю, виноваты ли в том ночная темнота и дождь, однако особняк с первого взгляда показался мне мрачным и неуютным. Трёхэтажный дом, облицованный серым камнем, с заросшим плющом деревянным крыльцом и наличниками, некогда выкрашенными в белый цвет, окружали уродливые пристройки. Со стороны дороги его скрывали кроны тополей и буйно разросшаяся зелень запущенного сада. Прямо за домом, отделённый от лужайки низкой каменной стеной, начинался смешанный лес, спускавшийся по склону холма в окутанную туманом долину.

Когда мы выходили из машины, дождь прекратился, и округа погрузилась в прохладную безветренную тишину.

— Осторожно, дорожку размыло, — сказал Джейми, подавая мне руку.

Отказавшись от его помощи, я увязла каблуками в земле.

Мы зашли в дом через узкую дверь, ведущую в прихожую, а оттуда на кухню. Парадное крыльцо, казалось, не отпирали лет пятьдесят. Я приготовилась вдохнуть сырой воздух, наполненный вековой пылью, но пахло выпечкой и свежей краской для стен. Из полутёмной, загруженной разным старьём, кухни, мы прошли в гостиную, где Джейми включил свет.

Люстра с хрустальными подвесками, свисающая с низкого потолка на медной цепи, осветила выкрашенные в серо-голубой цвет стены, кирпичный камин с кованой решеткой и увесистыми канделябрами на гранитной полке, сервант красного дерева и обитые бордовым бархатом кресла. Тяжёлые портьеры обрамляли окна от пола до потолка, по которым снова застучал дождь. По обе стороны от массивных дверей, ведущих вглубь дома, висели портреты женщин и мужчин, одетых по моде давно ушедших эпох.

На короткий миг мне показалось, что я провалилась во времени лет на двести. Стоит позвонить в колокольчик, как в гостиную войдут слуги, во главе с чопорным дворецким, и подадут нам чай, гренки и кленовый сироп из английского фарфора, украшенного вензелями.

Я переступила с ноги на ногу, обнаружив, что топчу грязными туфлями дивный паркет, выложенный из дерева разных оттенков, сочетания которых создавали причудливый узор. Джейми молча наблюдал, как я, словно провинциалка в Лувре, рассматриваю интерьер.

— Здесь очень красиво, — сказала я, почувствовав на себе его взгляд.

— Вам нравится? Это единственная комната, какую я успел подновить. Просто предупреждаю, чтобы вы не удивлялись, насколько запущен дом. Дед годами не хотел ничего здесь менять.

— Ты сам всё отремонтировал?

— Ну так, по мелочи. Мебель почистил, стены покрасил, потолок. Все деревянные части пришлось покрывать специальным раствором. За пару месяцев больше не успеть.

Я собралась вежливо поинтересоваться здоровьем Рэндольфа, который жил теперь в доме престарелых, никого не узнавал и нуждался в круглосуточном уходе, обходившемся, по словам Роберта, в круглую сумму, но в коридоре скрипнула половица, и мы обернулись. Тётка Маргарет стояла на лестнице, окидывая неприязненным взглядом пять ступенек, которые ей предстояло преодолеть.

— А вот и вы, — она спустилась и церемонно поцеловала меня в обе щеки, — устали с дороги?

— Да нет, всё в порядке.

— Джейми, что ты топчешься без дела? — спросила тётка немного другим тоном, — отнеси чемодан э...

— Мадлен, — подсказала я.

— Да, отнеси чемодан Мадлен в спальню и приготовь нам кофе с бутербродами.

Она повернулась ко мне.

— Я ужасно проголодалась пока вас ждала.

— Извините, я попала на дороге в небольшую аварию.

— Да, я слышала, это все объясняет.

Тётке моего жениха стукнуло шестьдесят, она никогда не была замужем и не проработала в жизни ни единого дня. За эти выходные мои сведения о ней пополнились коллекцией бесконечных и бессмысленных историй. Мне предстояло узнать о миллионерах, наперебой предлагавших руку и сердце, обещая увезти её во Флориду, о пробах в кино, романе с известным режиссёром семидесятых, о годах безделья и бурной благотворительности в здешнем тоскливом захолустье.

Джейми отнёс мой чемодан в просторную мрачноватую спальню на втором этаже. Он сказал, что собирался приготовить для нас бывшую комнату Роберта наверху, но там протекла крыша. Оставшись одна, я переоделась в светло-серое платье, которое заготовила для первого вечера.

В комнате недоставало штор, но окна эркера выходили на глухую стену леса, и я могла не беспокоиться о том, что кто-то сможет за мной наблюдать. Обстановку составляли кровать, комод, шифоньер светлого дерева и высокое мутноватое зеркало. Обои с едва различимым рисунком потеряли первоначальный цвет, и ближе к потолку я заметила несколько пятен.

Две двери с массивными наличниками вели в гардеробную и купальную комнату, по размерам не уступавшим спальне. Из-за второй веяло сыростью и ледяным холодом, таким неожиданным в самом начале осени. Огромная ванна на изогнутых ножках стояла посреди просторного помещения с узкими окнами под потолком, отделанного голубой плиткой с белыми цветами.

Мне стало немного не по себе, когда я догадалась, что это спальня родителей Роберта. Мой жених мало рассказывал об этих людях, и я лишь приблизительно знала историю их трагической гибели много лет назад.

Полки шкафов пустовали. Совсем недавно кто-то наспех вытер пыль, но остался едва заметный запах старой одежды и застоявшегося воздуха, как в помещении, где годами никто не жил. Кровать с медными шишками застилали свежие простыни, пахнущие гелем для стирки.

Бросив взгляд в зеркало, я накинула на плечи бледно-голубую шаль, напоминавшую цветом стены в гостиной, надела сухие туфли и спустилась вниз.

— Значит, у вас уже назначена дата свадьбы, — сказала тётка, то ли спрашивая, то ли утверждая с едва заметным недовольством.

— В декабре, — ответила я.

Она прожевала ломтик поджаренного хлеба с сыром и ветчиной.

— Вижу, Роберт не спешит остепениться.

— Нужно время, чтобы всё подготовить.

— Много суеты, много денег, — проговорила она все с той же неопределённой интонацией, — так жаль, что Роберт не сможет венчаться в нашей церкви. Не поймите меня неправильно, но мир, в котором не уважают традиции, рано или поздно скатится в полную неразбериху.

Я не знала, надо ли отвечать. Мои родственники со стороны матери тоже не представляли себе жизни без традиций. Их большое еврейское семейство покинуло северное побережье Туниса и осело в Марселе сразу после Второй Мировой Войны, изо всех сил стараясь сохранить прежний уклад. А когда моя мать в семнадцать лет вышла замуж за француза, случился скандал, отголоски которого преследуют меня по сей день.

Хотелось рассказать тетке Маргарет, что союз католика и еврейки имел шансы на успех, но мои родители быстро развелись. Я приехала в Штаты с надеждой избавиться наконец от репутации странной, не поддающейся социальной и религиозной классификации птицы. Но этому не суждено случиться в нашей Вселенной.

Я отхлебнула кофе и на этот раз напиток оказался вполне приличным, особенно в сравнении с пойлом Луизы.

— Попробуйте морковный пирог, — сказала тётка, — правда, он получился суховатым, но думаю, вы этого не заметите.

Я отрезала тонкий ломтик пирога, который Джейми принёс на блестящем подносе.

— Очень вкусно, — сказала я искренне.

— В последнее время племянник немного не в себе, поэтому кофе у нас бывает стылым, а пироги — передержанными.

Я бросила взгляд в сторону кухни, куда он удалился, оставив нас одних.

— Вы хотите сказать, что Джейми умеет печь?

Тётка пожала плечами.

— Никогда не любила эту возню с приготовлением еды. Мусорно, скучно. Но племянник справляется. Только не увлекайтесь выпечкой, — добавила она, — вам нужно следить за фигурой. Я, признаться, ожидала, что вы окажетесь куда стройнее.

В тот вечер, длившийся невыносимо долго, мне пришлось выслушивать её мнение о моих матери и бабке, и объяснять, почему они не сочли нужным приехать на свадьбу. Слушать историю приготовлений к её собственной несостоявшейся свадьбе тридцать с лишним лет назад. Делать вид, что меня интересует, какой она представляет себе идеальную супругу старшему племяннику.

Джейми вызвал эвакуатора и уехал передать ему ключи. Часам к девяти тётка удалилась в свою комнату в дальнем крыле дома.

Я долго не могла заснуть на широкой кровати со слишком мягким матрасом. Ворочаясь до самого утра, старалась не думать о прежних хозяевах спальни, и о тех годах, когда она пустовала.

Было то ли холодно, то ли жарко, то ли непривычно тихо. Казалось, что в пустой ванной комнате поскрипывают половицы, кто-то следит за мной из леса сквозь голое окно, в зеркале едва заметно движутся тени, а вдали, за оврагами, тоскливо и пронзительно воет одинокий волк.

Глава 4

Я проснулась около семи утра от напористого завывающего рёва. Окно ванной выходило во внутренний двор, где Джейми орудовал бензопилой, нарезая длинные брёвна на равномерные чурки. Он ловко управлялся с этим инструментом, заслужившим себе дурную славу многочисленными фильмами ужасов. Когда лезвие касалось древесины, звук поднимался на тон и становился особенно противным.

Закрыв поплотнее окна, я позвонила Роберту. Оказалось, он задержался в Нью-Йорке из-за внезапно свалившегося договора, который обещал фирме прибыль, и не решился побеспокоить меня поздним звонком.

— Приезжай скорее, — попросила я, — мне страшно спать здесь одной. Кажется, что по коридору шастают призраки.

Он усмехнулся.

— Ты же сама рвалась посмотреть старинный дом с чертовщиной.

Вскоре шум бензопилы прекратился, и я позволила себе проспать до девяти тревожным сном с иллюзорными утренними сновидениями, казавшимися правдоподобнее, чем сама реальность. Когда я проснулась, сентябрьское солнце уже заглядывало в окна, бросая ромбы света на потёртый паркет, выцветшие обои и мою подушку. Тишину нарушали крики птиц и шелест вековых клёнов, готовящихся к листопаду.

Тётка Маргарет сидела в гостиной, в обитом бархатом кресле и с газетой в руках. Уже несколько лет я не видела, чтобы кто-то читал новости с бумаги, и искренне умилилась. Я попала в настоящее, неподдельное захолустье.

Она окинула меня оценивающим взглядом поверх очков. По её убеждению, привычка валяться в постели допоздна не делала честь молодым девицам. Я ответила, что плохо спала ночью, мысленно ругая себя за то, что оправдываюсь и играю по её правилам. По правде говоря, Маргарет не так уж невыносима, она скорее забавна в своих попытках меня поддеть. Видимо, ей давно уже никто не доставлял подобного удовольствия.

Тётка велела мне принести поднос с завтраком, который приготовил Джейми два часа назад. Я предпочла бы поесть на кухне одна, но там не оказалось свободного места. Несколько пыльных стульев прятались под горой разного хлама. Пришлось вернуться в гостиную и жевать остывший омлет под презрительными взглядами тётки, плохо замаскированными газетными страницами.

— Что нового в мире? — спросила я, чувствуя себя редкостной фальшивкой.

— Ничего такого, что могло бы меня удивить, — ответила она, — войны шли во времена моей молодости, войны идут и сейчас. Пожалуй, тогда знаменитости разводились реже, но и это неудивительно при нынешних нравах.

Она посмотрела на меня с вызовом, а я сделала вид, что увлечена прекрасным видом за окном. Склоны холмов, покрытые причудливой мозаикой из зелёного, жёлтого и пурпурного леса убегали под самый горизонт, где в розовой дымке лежали сонные горные вершины.

— Я говорила Джейми, что заготовить дрова для камина следовало две недели назад, — тётка укоризненно покачала головой, словно это я помешала племяннику послушаться её совета, — в этом году рано похолодает, помяните мое слово. Перистые облака на закате — к холодной и длинной зиме. А он всё: хорошо, тётя, после ремонта. Кому он нужен, этот ремонт? Дом давно пора продать, и думаю, первым делом, как только...

Она осеклась.

— Нечего нам здесь делать, в общем.

Это звучало некрасиво, но происходило в жизни сплошь и рядом. Человек ещё не умер, а родные уже строили планы насчёт его имущества.

— Разве не лучше оставить дом за кем-нибудь из наследников? — спросила я, — Ведь он столько поколений принадлежал семье.

— Это ни к чему ни Роберту, ни Эве, ни мне. А что касается Джейми, у нас не принято наследовать незаконнорожденным.

Тётка внимательно следила за моей реакцией и поняла, что я не имею представления, о чём она говорит.

— Разве Роберт не рассказывал вам, что Джейми не родной его брат?

— Нет, — сказала я, — он редко говорит о семье.

— Разумеется, ему тяжело об этом вспоминать, ведь он был совсем ребёнком. Ходили слухи, что мой брат Теренс, отец Роберта и нашей милой Эвы, завёл себе любовницу. Говорили, она приходилась то ли женой, то ли дочерью одному известному политику и не хотела предавать связь огласке. Эта женщина отчасти виновата в их гибели, ведь в последние месяцы жизни Терри был сам не свой. Возможно, накануне он встречался с ней, а супруга догадалась об измене, и у них вышла ссора прямо в машине, перед тем, как он потерял управление. Никто не скажет. Но только через неделю после похорон Рэндольф уехал из дома и вернулся с младенцем. Она отказалась от ребенка, и даже в свидетельстве о рождении не указано, кто мать. Да, представьте себе, такое бывает.

Тётка Маргарет вздохнула и откинулась на спинку кресла.

— Рэндольф нянчился с незаконнорожденным, как с собственным сыном. Старик всегда поступал по-своему, начхав на наши возражения. Но всё же, кое-какие добрые качества мальчику удалось привить. Джейми справляется с хозяйством настолько прекрасно, что не нужно искать домработницу. В старости это, знаете ли, большой плюс.

Тётка продолжила рассказывать о тяготах жизни в провинции, о том, что племянник часто дерзит и бывает невнимателен к её нуждам. Ухватив за хвост любимую тему, она обобщила и подытожила, что молодёжь пошла вовсе не та, во времена её молодости проявляли больше уважения к старшим.

Ей не требовались междометия или кивки, выражающие моё вежливое внимание. Её монолог грозил продолжаться бесконечно. Она поведала мне, что Рэндольф благоволил к незаконнорожденному внуку гораздо больше, чем тот заслуживал. Дед оплатил учебу Роберта в Йеле, а Джейми с трудом окончил городскую школу.

— Всё равно из этого бездельника не будет толку, — сказала она.

Рэндольф не возражал даже, когда младший провёл три зимы подряд на горнолыжном курорте, катаясь на доске с возмутительной скоростью и рискуя свернуть себе шею. Вне сезона Джейми подрабатывал у строительного подрядчика из Хаттингтона. Шпаклевал, красил стены и выкладывал кафель не хуже команды мексиканских нелегалов, а говорили даже, что быстрее и качественней.

Работа появлялась не каждый день и платили за неё мало. Когда поджимали сроки, он пропадал из дома часов на двенадцать, и тётке приходилось самой разогревать себе обед. Из-за этого она даже пропускала собрания благотворительного сообщества, куда Джейми обычно отвозил ее на старом джипе деда. Сам Рэндольф последние несколько лет постепенно двигался рассудком и часами бродил по лесу, то с ружьём, а то и просто так.

— Никогда не понимала этого, — сказала она, — лес один и тот же, что сейчас, что пятьдесят лет назад, какой толк его топтать?

Часы пробили полдень, солнце мягко заглядывало в окна, тётка не собиралась прекращать беседу. Мне хотелось бежать, не оглядываясь, из этой прекрасной гостиной, от этой женщины, которая, не встретив сопротивления, начала раздавать советы по организации свадьбы ("Я бы на вашем месте доверилась кому-нибудь с опытом"), подбору фасонов платья, подходящих моей фигуре ("У вас не так много вариантов, милочка") и планам на будущее ("В вашем возрасте пора бы подумать и о детях, сколько можно жить ради себя одной?").

Уловив едва заметную паузу в потоке её речи, я сказала, что хотела бы выйти подышать воздухом. Тётку это задело, но я попрощалась и поднялась в спальню, не дав ей возможности высказать протест.

Достала из чемодана кроссовки, захваченные специально для прогулки по лесу. Накинула легкий кардиган поверх шёлковой кофточки, узкие джинсы (а другие сейчас не купить), спустилась и вышла на задний двор.

Ясное синее небо не предвещало дождя, из леса доносилось пение птиц. Я прошла мимо сарая, вдыхая запах свежей древесины. Сразу за его стеной начинался глубокий овраг. Обойдя угол дома, миновала запущенный сад, невысокую каменную ограду с ржавыми воротами и полустёртой табличкой "частные владения", стараясь не увязнуть в подсохшей красноватой глине, вышла на дорогу.

Напротив въезда в поместье мигал жёлтым светом единственный на всю округу светофор, непонятно зачем установленный на пустынном перекрёстке. Указатель напоминал, что до Хаттингтона двадцать миль, и что проехать их следует, не превышая дозволенной скорости. По другую сторону дорога резко сужалась, взбираясь на склон холма.

Мне стало интересно, что находится на скрытой за кронами деревьев вершине, и зачем туда проложили асфальт. Я прошла полмили вдоль обочины, готовая здороваться с проезжающими соседями, но, как и следовало ожидать, не встретила ни души. Вскоре за поворотом показался острый шпиль церкви, окружённый огненной листвой клёнов, разбавленной сероватой желтизной тополей.

Это невысокое каменное строение с жестяной крышей, запертыми ставнями и пятнами сырости на фасаде, по всей видимости, пустовало уже много лет. Ограда поросла мхом, массивные навесные замки заржавели, меж камней дорожки пробивались сочные стебли сорняков.

Наверное, стоило развернуться и уйти, но что-то влекло меня вперёд, на заброшенное кладбище, начинавшееся за церковной стеной, с покрытыми патиной почерневшими надгробиями, плющом, стелившимся по земле, и стайкой птиц, взмывшей в небо при звуке моих шагов. Отгоняя тоску, одолевавшую меня каждый раз при встрече со смертью, я бродила меж могил, читая витиеватые эпитафии.

Фредерик Малькольм Монтгомери, 1766 -1819. "Покойся с миром, славный воин. Да пребудет с тобой господь...". Рядом его супруга Изабель, годы жизни заросли мхом, но сохранились стихотворные строки.

Я не чувствовала страха, лишь печаль и тихую гордость. Эти славные люди были предками моего жениха. Их фамилия будет красоваться в паспорте моих детей. Не это ли счастье — чувствовать себя частью древнего, сильного рода, почти династии, много веков обживавшей свою землю?

Увлечённая именами и датами, я не заметила, как солнце склонилось к западу, похолодало, и низины укрылись густым туманом. Закутавшись поплотнее в кардиган, я собралась возвращаться в поместье, когда поняла, что кладбище намного больше, чем казалось, и вот уже сумрак скрыл очертания церкви, а я не имею представления, в какую сторону идти. Я искала надгробия, надписи на которых уже успела прочесть. Чуть не вскрикнула, когда из тумана выплыла фигура ангела с распростёртыми крыльями. Спиной ко мне, в красноватых лучах заходящего солнца, каменный херувим больше походил на демона, сторожащего врата преисподней.

Я достала телефон, чтобы сориентироваться по карте, но сотовая сеть не работала, и даже системе навигации не удавалось поймать спутниковый сигнал. "Чертовщина", — подумала я, — "та самая, о которой говорил Роберт, в лучших традициях новоанглийского фольклора".

В глубине леса послышался негромкий лай и подвывание, словно кто-то избивал собаку. Но кто и зачем? Ответом на мои мысли прогремели три выстрела, трескучих, резких, заставляющих затаить дыхание, прислушиваясь к биению собственного сердца. За ними последовали еще два, с интервалом, будто невидимый охотник добивал раненную дичь.

Боже, да меня саму могут подстрелить здесь в два счёта, приняв за нерасторопную олениху! С другой стороны, если там люди, у них можно узнать дорогу обратно. Говорят, деревенские жители приветливы и снисходительны к незадачливым горожанам. Прячась за стволами деревьев, я пошла на звук, прикинув примерно, с какой стороны он раздавался.

На небольшой поляне, полутёмной из-за сомкнувшихся крон вековых клёнов, вполоборота ко мне стоял здоровый детина с красным носом и неопрятной рыжей бородой. Он был одет в клетчатую фланелевую рубашку поверх грязной футболки, обтягивающей массивное пузо, и армейские штаны с большими карманами. На голове красовалась линялая бейсболка, повёрнутая козырьком назад. Своими толстыми пальцами он сжимал охотничье ружьё и целился по ряду пустых пивных банок, расставленных в траве на краю поляны.

Так, наверное, должен выглядеть к тридцати годам любой деревенский парень. Неряшливый, опустившийся, испорченный беспросветной провинциальной тоской. Но в этом человеке было нечто другое, пугающее, чего я и сама себе не могла объяснить. В его движениях сквозила ледяная отрешённость от всего мира, включая лес и поляну, где он находился.

Он вскинул ружье, прицелился и выстрелил. Жестянка из-под будвайзера отлетела в сторону, унесённая салютом из дроби и комьев влажной земли. Я решила уйти, не показываясь из своего укрытия, когда детина поднял взгляд поверх прицела. Он смотрел мне прямо в глаза, дерзко, пронзительно, без удивления. Перехватил винтовку стволом вверх и свободной рукой поманил к себе. Улыбка, которую сам он, наверняка, считал дружелюбной, заставила мои волосы шевелиться. Мне давно уже, с самого детства, не становилось настолько страшно.

Я бежала напролом через кусты, поваленные деревья и мелкие овраги, увязала ногами в лужах, скрытых под опавшей листвой. Влажные ветки царапали лицо и путались в волосах. Одолев крутой подъём, почти обрадовалась, когда из-за листвы показались крылья каменного ангела. Я всё ещё не знала, в какой стороне церковь.

Вертя в руках бесполезный телефон, подумала, что, в сущности, мне даже некому позвонить, ведь Роберт обещал приехать поздно вечером. Нужно перестать жалеть себя и найти наконец дорогу обратно. Я сама виновата в том, что заблудилась. Хотелось сесть на землю и расплакаться. Но что, если мужик в бейсболке идёт за мной по пятам? Из последних сил я заставила себя обойти ангела и ступить в туман, из которого выплывали могильные камни. Нужно двигаться, пусть даже ходить кругами, нужно хоть что-то делать.

Меж скрытых сумраком надгробий впереди показался силуэт в чёрном. От испуга я споткнулась о край плиты и упала на колени, утопая руками в мокрой палой листве. Телефон выскользнул из пальцев и бесшумно приземлился где-то неподалёку. Послышались торопливые шаги.

— Мадлен, вы в порядке? — спросил Джейми.

Снедаемая стыдом, я подняла голову. Он протянул мне руку и помог подняться.

— Тётка Маргарет видела из окна, как вы шли сюда в полдень. Я вернулся с работы и сразу понял, что вы заблудились. Чёрт, скажите же что-нибудь.

— Со мной всё нормально, — произнесла я, — просто здесь немного жутко. Но ведь так и должно быть на заброшенном кладбище.

Джейми не улыбнулся в ответ на мою попытку пошутить.

— Вы увидели что-нибудь странное?

— Пожалуй, да. Я видела мужика в клетчатой рубашке, который практиковался в стрельбе посреди леса. Он заметил меня, я испугалась и убежала.

— Это Билли "Пивная банка". Не нужно бояться его, он совершенно безобиден.

— Почему "Пивная банка"?

Только сейчас я заметила, что продолжаю цепляться за парня, словно он был единственным представителем материального мира на всю округу. Мои ногти с безупречным французским маникюром оставили глубокие следы на его запястье.

— Всё просто, — ответил он, — Билли отлично стреляет. Может попасть в пивную банку с двухсот футов в темноте. Вот почему его так прозвали.

Джейми нашёл мой телефон, отряхнул от прилипших крупинок земли. Подышал на экран, рассеивая тёплое облачко пара, и старательно вытер краем футболки.

— Больше не ходите сюда одна, Мадлен, — сказал он, — пожалуйста. Если надо, я сам покажу вам окрестности. В здешних лесах за последние полвека пропали две дюжины человек.

— И никого не нашли? — спросила я.

Он помотал головой.

— Снег засыпáл следы, собаки теряли нюх, никто не вернулся обратно. Извините, если я запугиваю вас.

Джейми проводил меня до поместья и отвлёк тётку, когда я прошмыгнула по лестнице наверх. Чуть позже он принёс в комнату ужин на подносе и полный термос чая. Пообещал, что о моём сегодняшнем приключении не узнает никто, если я сама того не захочу.

Я не заметила, как сильно проголодалась за несколько часов скитаний по лесу, и с аппетитом расправилась с куском пастушьего пирога, зелёным салатом и тарелкой тыквенного супа. Давно уже я не получала такого удовольствия от еды в одиночестве, когда не нужно блистать хорошими манерами или поддерживать ни к чему не обязывающий разговор. Напилась чаю и забралась под одеяло, радуясь простым вещам вроде тепла, спокойствия и крыши над головой. Похоже, кладбищенской готикой с запахом дождя и привкусом кленового сиропа я пресытилась на несколько жизней вперёд.

Глава 5

— Я устал, — сказал Роберт, развязывая галстук, — и поверь, у меня нет сил на бабские страсти, не стоящие выеденного яйца. Да, у тёти Маргарет дрянной характер, но никто не заставляет тебя связываться с ней католическим браком. Неужели так сложно сделать вид, что ты согласна? Ну какая тебе разница, где заказывать предсвадебный фуршет?

Он не то, чтобы злился, он был вымотан тяжёлой неделей на работе и ночью, проведённой за рулём, когда приехал в поместье в половине шестого утра. От него пахло выветрившимся одеколоном, бензином и пиццей, такими знакомыми запахами большого города, который казался теперь далёким, как галактика Альфа Центавра.

Я знала Роберта достаточно хорошо. Ему просто нужно выспаться, и тогда он забудет про дурацкий инцидент с тёткой. Или поймёт наконец, что не было никакого инцидента, а только небольшое недопонимание.

Маргарет пожаловалась, что накануне я выслушала её недостаточно внимательно и допустила пару возмутительных замечаний вместо того, чтобы согласиться и поблагодарить. Я не помнила ничего такого, однако она настаивала на своём. Мне не составляло труда извиниться, но когда Роберт первым делом по приезде высказал её претензии, я вспылила и потребовала, чтобы мне объяснили, за что.

Мы пили кофе на веранде, куда по случаю сухой и солнечной погоды Джейми вынес столик и пару плетёных стульев. Я медленно жевала ломтик хлеба с сыром. Роберт просматривал биржевые новости на экране телефона, периодически поднимая бровь.

— Здесь совсем недурно, в сущности, — произнесла я, — тихо, красиво и воздух прекрасный.

Я сказала банальность, чтобы как-то замять утреннюю стычку. К тому же, поместье начинало действительно нравиться мне.

— Ага, — ответил он, не отрываясь от экрана, — только сеть работает через раз, зимой холодно, как в аду, и абсолютно нечем заняться. А так мило, да.

Его пальцы проворно набивали сообщение.

— Слушай, Мадлен, — Роберт погладил меня по руке, — я знаю, что некрасиво заставлять тебя скучать здесь одной, но мне нужно съездить в риелторскую контору в Хаттингтоне. Говорят, продать дом по себестоимости сейчас будет непросто, нужно всё обсудить и поторговаться за проценты. А на обратной дороге навещу деда в больнице, раз уж меня занесло в эти края.

— Могу я поехать с тобой?

— Право, не нужно. Дед никого не узнаёт и пребывает неизвестно в какой реальности. Это слишком муторно и тоскливо.

Роберт поднялся из-за стола и чмокнул меня в губы.

— Не беспокойся обо мне, — сказала я, — в такой солнечный день я найду чем заняться.

— И не думал, — улыбнулся он.

Некоторое время я сидела одна, держа в руках остывающую чашку из-под кофе. Я решительно не знала, чем убить время. Видеть тётку не хотелось. От одной мысли о прогулке по лесу на душе становилось кисло. Джейми уехал с утра в город, чтобы купить мясо для барбекю, и я решила напроситься помогать ему в приготовлениях, когда он вернётся.

Открыв в телефоне электронную книгу, которую читала уже второй месяц, я попыталась сосредоточиться на истории любви двух подростков в постапокалиптическом мире, с погонями, драками и всемогущими пафосными злодеями. Пробежала глазами несколько страниц, но так и не смогла впечатлиться. Подобные сюжеты хорошо идут в кино.

Интересно, в Хаттингтоне есть кинотеатр? Было бы здорово сгонять туда вечерком с Робертом и посмеяться над каким-нибудь глупым фильмом в зале, полном этих милых провинциалов. Впрочем, они наверняка предпочитают сидеть по домам и смотреть сериалы через Нетфликс.

Снаружи послышалось тарахтение старенького мотора и на подъездную дорожку въехал внедорожник Джейми. Мне хотелось бы знать, почему парень безропотно взял на себя всю противную работу по дому, какую обычно выполняют женщины. Я собрала с кофейного столика посуду: две чашки, блюдца и большую тарелку для бутербродов, и понесла её на кухню, собираясь вымыть прежде, чем брат моего жениха занесёт туда сумки с продуктами.

Я переступила через порожек, отделявший веранду от гостиной, прикрыла за собой дверь и задвинула засов. Вспомнила про край ковра, о который недолго споткнуться, успешно преодолела три ступеньки вниз, отделявшие кухню от коридора.

Хлам, лежавший на всех поверхностях, бесследно исчез, пыль была старательно вытерта, полы из грубых досок сияли чистотой. Всего за одну ночь, как по велению сказочной феи, кухня превратилась в место светлое, уютное и обжитое.

Удивлённая этой внезапной перемене, я не заметила последнего, самого коварного препятствия. С крючьев, вбитых в деревянные балки низкого потолка, свисали начищенные до блеска сковороды разных размеров. Одна из них, чугунная, пришлась в аккурат по моему лбу. Я потеряла равновесие и схватилась за край стола. Фарфоровые чашки упали на пол и разлетелись на куски, обдав кофейными брызгами мои туфли.

— Вы в порядке? — спросил Джейми, протискиваясь мимо меня на кухню с бумажным пакетом в руках, — Не трогайте ничего, я уберу.

Он поставил пакет на стол и принёс из чулана метлу.

— Джейми, — попросила я, — позволь мне подмести самой. Я и так достаточно опозорилась за последние два дня.

Собирая осколки, чуть не наступила на пластиковую собачью миску с остатками сухого корма, одиноко стоявшую в дальнем углу. В таком доме просто обязан быть сторожевой пёс, и странно, почему я до сих пор нигде не видела его.

Джейми предугадал мой вопрос и объяснил, что это миска Дюка, который сбежал в лес сразу после того, как деда увезли в больницу, и больше не возвращался.

— Я хотел привезти из Хаттингтона другую собаку, даже посмотрел нескольких щенков, но так и не купил. Он хороший пес, Дюк. Я оставляю ему немного еды и приоткрываю кухонную дверь по ночам. Знаю, звучит глупо, но я верю в чудеса и умею ждать.

— Это не глупо, а очень мило, — сказала я искренне, хотя незапертая ночью дверь, как идея, не совсем нравилась мне.

— Я знаю, что выступила, как последняя идиотка, неспособная вымыть за собой грязную посуду, — продолжила я, набравшись смелости, — но я хотела помочь тебе в приготовлениях к пикнику.

Джейми улыбнулся.

Следовало замолчать и ждать ответа, каким бы он ни был, но что-то развязало мой язык. Как же я ненавидела собственную бытовую беспомощность! С раннего детства кухня представлялась мне местом вероломным, полным скрытых опасностей и подлых подводных камней, дорогу через которые знала только моя мать, храня её в строжайшем секрете. Малейшая ошибка, совершённая на этой территории, грозила обернуться ожогом, порезом, или морем грязи, отмывание которой отняло бы лучшие годы моей жизни.

— Я собираюсь замуж, а сама неспособна приготовить простейший обед. Право не знаю, как Роберт терпит эти лотки из магазинов готовой еды, и удивительно, что он до сих пор не взбунтовался.

— Мадлен, — сказал Джейми серьёзно, — вы не та женщина, чьё место на кухне. Просто смиритесь с этим.

Я сидела на высоком табурете у стойки, пока он в два захода принёс из машины пакеты с продуктами. Ещё немного и мне вежливо намекнут, что я мешаю, придётся уйти в комнату и до самого обеда уткнуться носом в ту скучную книжку.

— Мне будет приятно, если вы посидите на кухне, пока я готовлю, — услышала я голос Джейми, — я не решился бы попросить вас, но раз вы уже здесь и предлагаете помощь...

Бремя неловкости, лежавшее на моих плечах с самого утра, испарилось в прозрачном осеннем воздухе. Я была готова сидеть на этой чистой старомодной кухне целую вечность, глядя, как он разделывает мясо длинным, страшным на вид ножом. Перестала даже беспокоиться, какое впечатление произведу вечером на родню. В случае неудачи, можно вернуться сюда и спрятаться в кладовке.

Не знаю, почему именно сейчас мне вспомнился отец, которого я не видела уже много лет. О его изменах знали все соседи, мать была подчеркнуто холодна, когда он приходил, а за глаза поносила последними словами. Несколько лет подряд отец открывал один за другим невыгодные, быстро прогоравшие рестораны, а мама, ругаясь, как портовый грузчик, выплачивала его долги.

Я не могла держать на отца зла. Каждое его появление становилось для меня праздником. Наши совместные прогулки, катание на каруселях в парке и покупка мороженого были лучшими воспоминаниями моего детства. В его доме никто не гнал меня на репетиции, по выходным разрешалось спать до полудня и смеяться над разными глупостями, вроде собак, тявкающих на почтенных старушек.

А потом, в один пасмурный день, он исчез навсегда из города и моей жизни, не успев попрощаться.

— Когда ты навёл здесь чистоту? — спросила я у Джейми.

— Благодарю вас, — он окинул взглядом сияющую поверхность стойки, массивный деревянный стол и эмалированную раковину, — обычно моих бытовых подвигов никто не замечает. Вчера ближе к ночи захотелось привести это место в человеческий вид. Ну, я подобрал правильную музыку, надел наушники и вперёд. А потом ещё по лесу побродил, часов до трёх. Настроение такое, не знаю, со мной бывает. Надеюсь, я не мешал вам спать.

— Ни капли. Я вообще ничего не слышала.

Он сложил в стеклянную миску нарезанные куски мяса и принялся за маринад.

— Какой вы предпочитаете соус к барбекю, сладковатый или острый?

— Если честно, ни то ни другое, — улыбнулась я.

— Готов поспорить, вы вообще не любите мясо, приготовленное на огне, — он бросил на меня быстрый взгляд, — вам больше по вкусу морепродукты и белое вино, верно?

— Пожалуй, так.

— А соус сливочный, с грибами и сыром.

Я кивнула с улыбкой.

— Ты угадал.

— А у нас в семье любят поострее, вы уж не обессудьте.

Джейми смешал в ковшике соевый соус, кленовый сироп, кетчуп и горчицу, досыпал молотого чёрного перца, размешал деревянной ложкой и поставил на огонь. Я заметила, что за всё утро он ни разу не попробовал еду, которую готовил, словно был заранее уверен в успехе.

— Если у них во рту не случится пожар, я буду глубоко виноват, — сказал он, — впрочем, они так или иначе придумают, чем меня упрекнуть.

— Где ты научился готовить? — спросила я, — неужели брал уроки у какого-нибудь шеф-повара?

Он пожал плечами.

— У всех крутых поваров есть канал на Ютубе. Ну, и метод проб и ошибок никто не отменял. У нас тут, посреди леса, небольшая напряжёнка с магазинами готовой еды. Кстати, Мадлен, почему вы пошли вчера на кладбище? Я сам в детстве часами читал надписи на старых могилах, но всегда думал, что это моя персональная странность.

— "Ничто не потревожит вечного сна, милая Изабель, твой лик туманов не застелет пелена, не занесёт метель...", — процитировала я, — так мило и романтично. Должно быть, она ушла преждевременно, и муж очень её любил.

— Да уж, — усмехнулся Джейми, — наш славный предок сам сдал супругу палачам, когда её обвинили в колдовстве. А потом сочинил об этом кучу трогательных строк.

— Серьёзно?

— Дед так говорил. В библиотеке хранится где-то дневник Фредерика с его стихами.

— Джейми,- попросила я, — расскажи мне, как это произошло?

— Вы хотите узнать о проклятии? — он покачал головой, но я заметила хитрый огонёк, промелькнувший в зелёных глазах, — Лучше спросите у Роберта. Он настоящий Монтгомери, к тому же, он привёл вас в этот дом.

— Роберт ненавидит разговоры о семье, его бесит, когда я спрашиваю об этом.

— Охотно верю.

Соус на огне начал закипать, распространяя пряный запах. Джейми приподнял крышку, плеснул бурбона и снова размешал. Потом засёк время, запустив приложение на телефоне. Он походил на мага, готовящего причудливое любовное снадобье.

Глава 6

Этот эпизод никогда не станет частью официальной истории штата, даже если подлинность событий, описанных Фредериком Монтгомери в его дневниках, в сильно завуалированной, иносказательной форме, перестанет вызывать сомнения специалистов. Уж слишком силён дух нетерпимости, мракобесия и средневековья, окружавший трагическую гибель юной Изабель во второй половине восемнадцатого столетия.

Никто не знает, где побывал Фредерик в славные дни своей молодости, и что заставило его в тридцать с небольшим лет отойти от дел и поселиться в девственных лесах Вермонта, незадолго до того провозглашённого свободной республикой. Говорили только, что в странствиях по Старому и Новому свету, участвуя в битвах и дуэлях, то во славу английской и французской корон, то ради спасения собственной шкуры, он добыл несметные сокровища, способные обеспечить его потомков на много поколений вперёд.

Так или иначе, когда он приобрёл участок земли, поросшей непроходимым лесом в четырёх днях пути к северо-западу от Бостона, когда покинул побережье, с намерением построить там своё жилище и провести остаток жизни вдали от общества, многие сочли его сумасшедшим.

На том месте, где стоит сейчас особняк Монтгомери, Фредерик возвёл двухэтажный дом, напоминавший укреплённый форт времён тридцатилетней войны, с толстыми стенами, сложенными из местного серого камня, с добротной черепичной крышей и узкими окнами, похожими на бойницы.

— Мадлен, как вы относитесь к красному вину? — Джейми поставил на стойку запечатанную бутылку калифорнийского мерло годичной выдержки, достал с верхней полки два высоких бокала и посмотрел их на свет.

— Составите мне компанию?

— С удовольствием, — согласилась я.

По форме, эти бокалы больше подходили для белого вина, но мне сейчас совсем не хотелось умничать. Он откупорил бутылку, наполнил оба бокала доверху, хоть я и просила остановиться. Букет оказался неплохим, гармоничным и немного терпким. В глазах Джейми мелькнули янтарные искорки, когда он продолжил рассказ.

Изабель родилась в семье богатого землевладельца с юга и успела обручиться с избранником своего сердца к тому времени, когда Фредерик похитил её под покровом ночи и не останавливаясь гнал коней по охваченным войной землям до самой границы.

— Прапрадед не просил её руки, — сказал Джейми, — просто решил, что эта женщина нужна ему, приехал и забрал.

— Смелый был человек, — кивнула я, принюхиваясь к запаху яблочного пирога с корицей, поднявшемуся из духовки, когда мой собеседник приоткрыл дверцу, чтобы проверить, затвердела ли корочка.

Я поймала себя на мысли, что если в природе и существует такое явление, как Идеальная Мужская Задница, то, пожалуй, сегодня мне довелось его наблюдать. Всего от пары глотков вина я стала непростительно пьяной и беспечной.

Джейми обошёл стойку, сел на высокий табурет через угол от меня и улыбнулся, медленно поворачивая за ножку свой бокал.

— Вы не боитесь, что я вздумаю вот так похитить вас, Мадлен?

— Зачем тебе это нужно?

— Не скромничайте. Вы умная, красивая, гордая. Такую женщину не каждому посчастливится встретить. Будь я Фредериком, организовал бы вам побег из-под венца.

— Хорошо, что твоё имя не Фредерик, и мы живем не в восемнадцатом веке. К тому же, мне вполне нравится имя Джейми.

— А мне нравится имя Мадлен. Очень нравится.

Он придвинулся чуть ближе и положил ладонь на край стойки. Его коротко и не очень ровно обстриженные ногти контрастировали с моим безупречным маникюром. Я не убрала руку, хотя прекрасно понимала, что сейчас самое время встать и уйти. "Какого хрена ты с ним флиртуешь?" — спросил строгий голос у меня в голове. "А что такого?", — возразил второй голос, с нетрезвым апломбом, — "Он собирается поцеловать тебя? Ну и ладно! Никто ещё не умер даже от неудачного поцелуя с молодым симпатичным будущим родственником. Особенно, если у него красиво очерченные губы с загнутыми вверх уголками. Интересно, сколько девчонок сходили по нему с ума?".

Таймер духовки пропищал, и Джейми неохотно поднялся с табурета.

— Так вот, — продолжил он, подхватывая рукавичками противень, — Фредерик привёз её сюда и венчался в церкви, той самой, заброшенной, на вершине холма. Изабель стала хозяйкой поместья. Она забеременела, но не смогла выносить ребенка, а спустя несколько месяцев в округе началась всякая чертовщина.

Хаттингтон был тогда деревней в две улицы, застроенной деревянными лачугами. В них жили люди, которых Фредерик нанимал во время строительства. Многие из них остались, начали возделывать поля, расчистив от леса низину меж холмов.

Поначалу пропадал только скот, но вскоре в дневнике прапрадеда появились записи о случаях, когда волки похищали деревенских детей. Кто-то пустил слух, что молодая жена хозяина — ведьма, накликавшая беду на округу. Неизвестно, какие тайные враги желали зла Фредерику и Изабель, и чем именно она вызвала неприязнь поселенцев.

Во время зимнего солнцестояния, в самую длинную и тёмную ночь в году, у ворот поместья собралась толпа с ножами и факелами. Эти люди, которых Фредерик Монтгомери пускал на ночлег во время наводнений, которым он помогал деньгами и пропитанием в годы неурожая, требовали выдать ведьму. Трое суток выжидали они у стен. Трое суток сомневался Фредерик, понимая, что разъярённая толпа не остановится и спалит дотла место, ставшее его последним пристанищем на Земле.

В канун Рождества, когда прислуга грозила ослушаться и примкнуть к мятежникам, хозяин приказал отворить ворота.

Изабель вышла, гордо подняв голову, и ни разу не обернулась, чтобы посмотреть мужу в глаза. Говорили, что восходя на виселицу, сооружённую на перекрёстке двух главных улиц, она не издала ни звука.

Только на сороковой день, в предрассветные часы, когда Фредерик провалился в сон, измученный терзаниями совести и тоской по юной супруге, Изабель предстала перед ним, одетая в белоснежную шёлковую мантию и с петлёй на шее. Она сказала, что именем всех христианских святых, путями небесных светил и тайнами мироздания проклинает род Фредерика Монтгомери, без права искупить вину. Отныне каждая женщина, кого приведут в этот дом его потомки, будет обречена на безвременную смерть или тяжкие страдания до конца своих дней.

Джейми подлил вина в свой бокал, выжидающе посмотрел на меня.

— И оно действует, проклятие? — спросила я тихо.

— Мой дед был женат три раза и похоронил всех жен. Мой прадед передал поместье младшему брату и никогда не появлялся здесь. Мой отец и его жена... О них вы, должно быть, знаете. Можете считать это совпадением. Можете назвать меня сумасшедшим. Но я серьёзно хотел попросить вас не выходить замуж за Роберта.

По-хорошему, мне следовало разозлиться. Старинные легенды очаровательны, покуда не касаются твоей личной жизни. Но я была слишком пьяной, чтобы пытаться что-то кому-то доказать. Мне нравилась эта кухня, запахи стряпни, искрящие огоньки в глазах Джейми и его неподдельное внимание к моей персоне. Я собиралась сказать, что всё это чепуха, но замолкла, услышав шорох шин на подъездной дорожке.

Глава 7

Они походили одна на другую, как две фарфоровые куклы: Эва Монтгомери и её шестилетняя дочь. Обе крепкие, темноволосые, с тонкими бровями дугой и дребезжащими надрывными голосами. Обе обманчиво безобидные на вид.

— Так вот вы какая, — сказала сестра моего жениха, входя на кухню.

Она поздоровалась со мной за руку, как мужчина, и нетерпеливо кивнула Джейми. В то время девочка осматривалась по сторонам, подыскивая место, где можно пристроиться с планшетом.

Во взгляде Эвы не было ни капли тепла, ничего похожего даже на притворную доброжелательность и ребяческое желание досадить по мелочи, которыми отличалась тётка Маргарет. В глазах этой женщины я видела лишь глубокую, тщательно взрощенную ненависть.

— Пойдём наверх, дорогая, — сказала она дочери, — у нас ещё будет время узнать мадемуазель Бланшар поближе и выяснить, с какой целью она осчастливила наше скромное семейное сборище своим присутствием.

Когда обе удалились, Джейми допил своё вино и поставил пустой бокал в раковину.

— Держитесь, Мадлен, — сказал он тихо, — семейство Монтгомери, шипя, сползается в гнездо.

Я тоже поднялась наверх и достала из чемодана тёмно-синее платье плотного трикотажа, которое захватила специально для пикника. Простое, в меру облегающее мои округлости, оно подчёркивало нужное и скрывало ненужное, оставаясь при этом скромным и по-домашнему уютным. Я немного потянула время, собираясь с силами, чтобы выдержать вечер в присутствии тётки и Эвы, чувствуя себя, как нерадивая школьница перед экзаменом. За окном Джейми расставлял на лужайке пластиковые стулья, протирал решётки и насыпал угли в громоздкий чугунный гриль.

Вскоре приехал Роберт, и Эва вышла ему навстречу. Они обнялись, как старые друзья, взяли по бутылке пива и сели в стороне от повалившего из печи густого дыма. Он рассказывал о чём-то, жестикулируя, как голливудский актёр. Эва несколько раз показала пальцем на окна дома, и я догадалась, что речь идёт обо мне.

Интересно, что говорил ей Роберт, и за что она так сильно меня возненавидела? Мне нужно самой выяснить ответ. Поговорить с Эвой открыто, доказать, что я ей не враг, не собираюсь нарушать семейную идиллию или вмешиваться в её отношения с братом.

Я накинула на плечи кардиган, чтобы не замёрзнуть ближе к вечеру. По дороге вниз встретила тётку Маргарет, подала ей руку, помогая преодолеть последние ступеньки, выслушала лекцию о том, что цвет моего платья плохо сочетается с туфлями.

— Это правда, что вы были балериной? — спросила Эва, подаваясь вперёд, когда я села напротив. Её невинный вопрос отчего-то звучал, как насмешка. Недобрый взгляд девчонки, не выпускавшей из рук планшет, изучал меня из-за спины матери.

Я пересела поближе к Роберту, пытаясь выиграть время. Хотелось, чтобы он положил руку мне на плечо, проявил немного заботы, демонстрируя Эве, что я здесь не чужая. Но мой жених лишь поднёс к губам бутылку с пивом.

— Не совсем так, — сказала я, — я действительно училась в балетной школе во Франции, но меня отчислили в пятнадцать лет, ещё до серьезных экзаменов.

— Вы набрали лишнего весу или просто доказали преподавателям, что напрочь лишены таланта?

— Я упала с лестницы и сломала ногу.

Эва покачала головой с поддельным сочувствием.

— Сожалею. Получается, если бы не травма, вы сейчас выступали бы на сцене Гранд Опера и мы не имели бы радости общаться с вами.

— Видите ли, — сказала я, — те годы в балетной школе были самым несчастливым временем в моей жизни. Должна признать, что примой я бы всё равно не стала. А угробить собственную юность ради места в подтанцовке сейчас кажется верхом безрассудства. Сцена и успех окрыляют, но жизнь одна, и приходится делать выбор. В чём-то я рада, что несчастный случай сделал его за меня.

— Вы очень рациональны, мадемуазель Бланшар, — сказала Эва, прищурившись, бросив быстрый взгляд на Роберта, — и умеете позволять вещам случаться.

— Прошу вас, просто Мадлен, — сказала я.

Джейми расставил на столе закуски, принёс приборы, напитки и горячее мясо, пахнущее костром и углями. Все принялись за еду, и разговоры утихли минут на пятнадцать. Только тётка Маргарет пожаловалась, что куриные крылышки пересушены, а дочка Эвы, открыв бутылку с диетической кока-колой, пустила в небо шипучий фонтан.

— Вы хотели бы поселиться в этой глуши? — спросила меня Эва, расправившись с тремя кусками мяса и ковыряя вилкой картофельный салат, будто искала в нём утерянные сокровища Фредерика, — здесь, несомненно, есть масса преимуществ.

— Было бы интересно попробовать, — сказала я осторожно, не зная, куда она клонит, — правда, я мало что умею по хозяйству.

— Возьмите пару уроков у Джейми, — бросила она, поморщившись, — впрочем, в полдень я видела, что вы уже вполне обжились на кухне.

"Только не покраснеть", — сказала я себе, — "только не выдать моего искреннего желания вцепиться в жидкую шевелюру этой стервы и выдрать всё до последнего волоска".

— Что ты делала на кухне? — спросил Роберт с улыбкой, — Ты ведь не знаешь даже, как включить плиту.

— Я предложила Джейми помощь, он отказался, — я пожала плечами.

— А кстати, — вспомнила Эва, — это верно, что вы повредили днище на прокатной машине, когда попали в колдобину в асфальте по дороге сюда?

Я почувствовала, что краснею. Мама всегда говорила, что из меня неважный игрок в покер.

— Ещё бы, — сказал Роберт, — пришлось заплатить за починку чёртову кучу денег поверх страховки. На весь штат осталась всего одна такая колдобина, но Мадлен умудрилась найти её посреди дня и на ровном месте.

Эва выглядела встревоженной.

— Насколько я понимаю, — сказала она, — это случилось недалеко от того поворота, где...

— То самое место, — сказал Джейми, собирая со стола, — с точностью до фута. Но сегодня утром никакой колдобины там не было, я проверил.

На лужайке повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь писклявой музыкой из планшета девчонки.

К моему облегчению, позже разговор переключился на общих знакомых. Брат и сестра стали вспоминать школу и разные забавные случаи тех лет. Эва подчеркнула несколько раз, что её детство было прекрасным, потому что она посещала обычную школу, а не в балетную, при Гранд Опера.

Солнце клонилось к закату, тётка Маргарет задремала в плетёном кресле, которое Джейми вытащил на лужайку и протёр от пыли. Я хотела помочь ему отнести на кухню грязную посуду, но он протестующе замахал руками. Эва показывала Роберту фотографии на телефоне, они посмеивались и подталкивали друг друга локтями, как дети.

Я почувствовала внезапно накативший приступ меланхолии. Уже второй раз за день я не знала, чем себя занять. Обойдя лужайку, села на край низкой, поросшей мхом стены, за которой начинался овраг. За ним мягко шумел лес, куда теперь я не решилась бы зайти даже под угрозой смерти. Мои мысли занимал тот одинокий человек с охотничьим ружьём, когда я услышала над ухом её голос.

— Я вижу тебя насквозь, — сказала Эва, — и, в отличие от брата, понимаю, какая ты расчётливая дрянь.

Подняв на неё взгляд, я не нашлась, что ответить. Не то, чтобы эта враждебность застала меня врасплох, просто нужные слова всегда приходили ко мне слишком поздно, когда хамящий собеседник уже успевал отпраздновать триумф.

— Что я сделала вам? — спросила я наконец.

— Ты обдурила моего брата и собираешься оттяпать кусок земли, принадлежавшей моим предкам двести пятьдесят лет. Возвращайся туда, где тебя родила мать. Оставь нашу семью в покое.

— Тогда почему ты не живёшь здесь, не охраняешь родные угодья от моих посяганий? Не потому ли, что в Калифорнии ниже налоги и больше перспективных женихов?

— Я, в отличие от девок твоего типа, могу сама заработать на жизнь, мне не нужно для этого охмурять богатого мужчину. И да, если тебе интересно, я завела ребёнка без мужа, не надеясь ни на чьи подачки. Твоё место на сцене дешёвого кабака, а не в нашем фамильном особняке. Дай мне малейший повод, и я уничтожу твои отношения.

Она отвернулась, не дав мне шанса ответить, и резкой походкой пошла к дому.

Я просидела у стены до самых сумерек, когда небо принялось неторопливо темнеть, а птицы запели громче и пронзительней. Похолодало. Джейми убрал всё с лужайки, помог тётке Маргарет переместиться в гостиную. Стараясь никого не встретить, я зашла в дом через боковую дверь и поднялась в спальню.

Роберт лежал поверх одеяла в брюках и расстёгнутой рубашке, рассеянно поглаживая свою покрытую ровным загаром грудь. В другой руке он держал телефон.

— Как тебе семейное сборище? — спросил он, когда я вошла.

— Очень мило. Жаль только, что твоя сестра меня ненавидит.

Он сосредоточил взгляд на экране и лишь закончив читать, возразил.

— Да ну, глупости. Ей не за что ненавидеть тебя.

— Она считает, что я хочу завладеть поместьем.

— Послушай, Мадлен, — Роберт отложил телефон и лицо его приняло серьёзное выражение, — я не хочу лезть в это. Поверь, у меня хватает своих проблем. Если Эва так уж докучает тебе, просто потерпи до завтра, ты не увидишь её теперь много лет.

— Хорошо, милый, — согласилась я, чувствуя себя немного обманутой и жаждущей справедливости, как ребенок, наказанный за чужую шалость.

— Вот и славненько, — он поднялся с кровати, потянулся, сбросил рубашку на ковёр, — я, пожалуй, приму душ, от меня за милю воняет костром.

Я бросила взгляд на экран его телефона, не успевший погаснуть. Роберт переписывался с друзьями, договаривался о встрече в клубе завтра вечером. За неплотно прикрытой дверью послышался шум воды. Я не стала включать свет. Сидела на кровати, смотрела в точку где-то между краем ковра и тёмным пятном на паркете и пыталась понять, что задело меня больше: слова Эвы, или тот факт, что Роберт не находит в них ничего обидного. Хотелось зайти к нему в ванную, выключить воду и заставить выслушать. Но я знала, что это плохая идея.

Роберт вернулся с полотенцем на бёдрах, принеся облако тёплого душистого пара. Некоторое время рассматривал себя в зеркало, поворачиваясь боком и спиной, пару раз провел расчёской по коротким влажным волосам. Его красивые, пропорционально прокачанные мышцы играли под загорелой кожей.

— Мне нужно поговорить с тёткой и сестрой, — сказал он, бросив на меня косой взгляд, — это ненадолго. После, если станет скучно, можно будет подключиться к Нетфликсу.

— Я думала, в старинных домах по вечерам играют в бридж, — сказала я.

— Ты ошиблась временем лет на семьдесят, — улыбнулся Роберт и вышел из комнаты.

Ступеньки деревянной лестницы отозвались на его шаги жалобным скрипом.

Порывшись в чемодане, я нашла пачку тонких женских сигарет. Её зажало между косметичкой и туфлями на высоком каблуке, сплющив так, что найти целую, несмятую сигарету оказалось непросто. Я, наверное, самая позорная неряха на континенте, неспособная нормально упаковать собственные вещи. Зажигалки нигде не было. В последний раз я видела её на работе. Что ж, тем лучше. Пойду вниз, и пускай Роберт разозлится, увидев меня выпускающей дым. Не мне одной сегодня вечером таить злобу.

С одной стороны, хотелось, чтобы Эва начала относиться ко мне если не доброжелательно, то хотя бы нейтрально. Чтобы я могла делать вид, что не замечаю, как сильно она меня ненавидит. С другой, очень подмывало ей нахамить. Душа требовала честного, открытого скандала с криками и битьём посуды, позволяющего выпустить пар и растворить его в прохладном вечернем воздухе, успокоить нервы, измотанные годами неопределённости в отношениях. А потом, для разнообразия, заняться самозабвенным сексом на кровати, некогда принадлежавшей покойным родителям моего жениха. Пожалуй, второй сценарий нравился мне даже больше.

Дверь в гостиную была захлопнута, из-под неё пробивалась полоска света. На кухне Джейми отмывал щёткой большой противень, пахнущий углями и горелым мясом. Его красивые руки по локоть утопали в мыльной пене. Эдакая жанровая картина, означающая конец праздника.

— Почему закрыта гостиная? — спросила я.

— Семейный совет, — сказал он то ли с иронией, то ли серьёзно.

Я осмотрелась в поисках спичек.

— Что-то ищете?

— Мне бы огня.

Я достала сигарету из рукава и поднесла к губам. Приготовилась услышать что-нибудь о вреде курения, или что мне оно не к лицу. Парень вытер руки бумажным полотенцем и нашарил в ящике бензиновую зажигалку с массивным металлическим корпусом.

— Дед этой штукой костры в лесу разводил, — улыбнулся он.

Осторожно убрав пальцем прядь волос с моего лба, чиркнул колёсиком. Мощный язык пламени вырвался на волю. Уверена, я подпалила бы причёску, если бы попробовала прикурить от этой зажигалки сама. Джейми вернулся к противню.

— Зачем ты делаешь это? — спросила я.

— Делаю что?

— Готовишь еду, приводишь в порядок дом, ездишь за покупками. Никто тебе даже спасибо не говорит, будто так и надо. Ты же не чёртова Золушка, в конце концов!

Он открыл кран, некоторое время смотрел, как струя воды уничтожает воздушные замки мыльных пузырей.

— Смысла особого нет, — сказал он наконец, — мне просто нравится готовить. И дом я люблю, мне приятно вкладывать в него время и силы. Я делаю это не для Монтгомери, а для себя.

— Притом, что рано или поздно тебя выгонят отсюда?

— Надеюсь, что не выгонят, хотя никто не знает.

Я вдохновенно курила, выпуская дым в окно, за которым виднелся краешек розовеющего неба над крышей сарая.

— Вы ведь не так себе всё представляли, Мадлен? — сказал он. — Вы, должно быть, видели в своём воображении этакую образцовую семью янки с открыток на День Благодарения. Все сидят за столом, улыбаются, держатся за руки, возносят хвалу мирозданию за то, что они друг у друга есть. Ожидали, что первое время к вам будут относиться прохладно, но вы вскоре докажете им, что готовы стать в этом доме своей.

Я усмехнулась, признавая, насколько он прав.

— Не думаю, что такие семьи существуют, — сказал Джейми, — это иллюзия, и она хорошо продаётся. Как туристические аттракции — на фотографиях они всегда впечатляют больше, чем в жизни. А я — наивный деревенский простачок, которому нравится заблуждаться. Люблю, когда в доме чисто, тепло и пахнет яблочным пирогом. Или когда зимой дрова в камине потрескивают, отбрасывая блики на потолок. Мне хочется иногда закрыть глаза и представить, что у меня обычная мать, и живой отец, что есть на свете люди, которым я не безразличен, а чёртовы Монтгомери рано или поздно вспомнят, что моя фамилия такая же, как у них.

Мне было нечем крыть. Этот почти ещё мальчишка оказался куда проницательней меня, и не в пример циничней. Я росла без отца с отрочества. Он рос без обоих родителей с рождения.

— Извини, пожалуйста, — сказала я, — это был очень бестактный вопрос.

Он отвёл взгляд.

— Нет, почему же, вопрос нормальный. Вы извините, за откровенность.

Я сидела на ступеньках парадного крыльца, надёжно укрытая плющом и деревянным навесом от любопытных взглядов из окон. Да, мне нужно было покурить. И пообщаться с нормальным, искренним человеком, вроде Джейми, чтобы сегодняшние промахи в наведении мостов с будущей роднёй приобрели нужную пропорцию.

Полчаса спустя я увидела, как он выходит из боковой двери с открытой банкой будвайзера в руке. Джейми отнёс её к дальнему краю лужайки и оставил возле каменной стены. По пути обратно подошёл ко мне, отбрасывая на траве длинную ломаную тень.

— Холодает, — сказал он, — вам лучше вернуться в дом.

— Я посижу ещё пару минут, — ответила я, — мне нравится тишина и ветерок с холмов.

Он улыбнулся, скрестил руки на груди.

— Можно задать тебе ещё один бестактный вопрос?

— Если не боитесь получить слишком прямой ответ.

Я запнулась, чувствуя, что время вокруг нас остановилось, а воздух стал густым и сладким, как сахарная вата.

— У меня нет девушки, если вы об этом, — сказал Джейми.

— Вообще-то, я про пиво хотела спросить. Ты его тоже для Дюка поставил?

— Для кого? — он рассмеялся хрипловатым мальчишеским смехом. — Нет, конечно. Просто примета такая, на счастье. Спокойных снов, Мадлен! И не стесняйтесь, если я могу чем-либо вам помочь.

Глава 8

Роберт укрылся одеялом и молча отвернулся к стене. Он слышал, как полчаса назад Эва поймала меня в коридоре, сказала что-то про сигаретную вонь и портовые кабаки в Марселе. Не подумав о последствиях, я посоветовала ей пойти к психотерапевту, а ещё лучше, к проституткам мужского пола, потому что климакс и сексуальная неудовлетворённость — проблемы не семейного, а личного характера.

Дальше были хлопки дверью, невнятные жалобы и угрозы. Я достаточно хорошо знала Роберта, чтобы без всяких слов понять, насколько он зол. Беда в том, что я не чувствовала себя виноватой.

Полежав немного в полной тишине, решила сделать робкий шаг навстречу. Придвинулась к нему, погладила по плечу. Я знала, что Роберт не спит, и что ему тоже мерзко от этой перепалки, случившейся в его родном доме. Каждый человек привязан к месту, где прошло его детство, даже если вслух того не признаёт.

— Милый, — сказала я, — пожалуйста, перестань злиться. Ты единственный близкий мне человек здесь, да и, пожалуй, во всём мире. Я очень дорожу нашими отношениями и не хочу ссориться с тобой.

— Если ты так дорожишь нашими отношениями, — проговорил он устало, — зачем было язвить Эве?

— Я постараюсь завтра отвечать вежливо, даже если она опять заденет меня.

— Сделай одолжение.

Забравшись под одеяло, я погладила его по спине. Просунула руку подмышку и провела пальцами по груди, вдохнула привычный запах его одеколона. Вспомнила, что сегодня утром, после бокала вина, мне захотелось прикосновений, тепла и нежности. Что пообещала себе перед сном совратить Роберта, как в начале нашего знакомства.

Он нехотя повернулся на спину.

— Ты серьёзно?

— Почему нет? Родовое проклятие не позволяет заниматься любовью в поместье?

— Откуда ты знаешь о проклятии?

— Джейми. Он очень мило поведал мне историю Фредерика.

— Враки всё это, — сказал Роберт, глядя в потолок.

Мягкий свет луны освещал его точёный профиль.

— Не верь всему, что брательник рассказывает. Он, как и дед, немного не в себе. Здешние леса сносят людям мозги. Ещё и поэтому я не хотел задерживаться в Вермонте надолго.

Некоторое время я дремала, положив голову ему на плечо. Вскоре его дыхание стало размеренным, веки сомкнулись, и он отвернулся от меня, чуть поморщившись, обхватив руками подушку.

— Роберт, — сделала я последнюю попытку сблизиться.

— А ты не замечала, — сказал он, — что твой характер проявляется ровно раз в месяц?

Я умолкла, смущённая. Он прав, во всём виноват цикл. И в моей слишком болезненной реакции на слова Эвы, и в том, что с самого утра хочется секса, хоть я отказываюсь признаться в этом самой себе. Нужно просто подождать пару дней и меня отпустит. Все вернётся на круги, всё станет, как прежде, разве не этого я желала сейчас всей душой?

— Видишь, — сказал он, позёвывая, — я прекрасно изучил тебя, за те годы, что мы вместе.

Он заснул, а я смотрела на тёмный лес за окном, и мои мысли метались меж событий этого длинного дня. Я чувствовала, что неправа, что Роберт неправ, что между нами всё пошло не так, и это "не так", неуютное, непроговоренное, нарастало, как проценты с неоплаченных долгов.

Ощутив внезапную духоту, я откинула одеяло и вскоре замёрзла. Почему мне вздумалось вторгаться без спросу в жизнь этой семьи? Я всегда жалела людей, которые навязывали другим своё общество, и вот сейчас чувствовала себя лишней, как никогда раньше.

Время близилось к полночи. Я решила спуститься на кухню и попить воды. Посидеть там немного в одиночестве, прийти в себя, возможно, принять снотворное. Чёртов предменструальный синдром, надо же было именно сейчас накрыть меня в полную силу!

В темноте я надела тёмно-синее платье, в котором провела вечер. Спускалась по лестнице очень медленно, стараясь не разбудить никого своими шагами. На кухне оказалось неожиданно промозгло, совсем не как днём. Я достала из холодильника недопитую бутылку вина, плеснула на дно стакана. Выпила, не почувствовав ни вкуса, ни опьянения. Я понимала, чего мне не хватает, но старательно гнала неуютные мысли прочь.

Ступеньки лестницы освещал тусклый свет луны из окошка под крышей. Что-то заставило меня миновать площадку второго этажа и подняться на третий. Я знала, что там комната Джейми. Самое правильное сейчас остановиться, вернуться вниз, не ухудшать ситуацию поверх того, что я уже натворила, поругавшись с Эвой. Было одновременно страшно, и стыдно, и жалко себя, и еще тысяча неосознанных оттенков чувств смешались у меня в груди.

Я подошла к неплотно прикрытой двери и несколько секунд стояла перед ней, задерживая дыхание. Затем, подчинившись порыву, куда более сильному, чем здравый смысл, толкнула её рукой и сделала шаг.

Полупустая комната была залита зеленоватым светом. Покатый низкий потолок делал её похожей на каморку средневекового монаха. Джейми сидел на кровати, прислонившись спиной к изголовью, держа на коленях ноутбук. Подняв взгляд от экрана, он жестом пригласил меня зайти, не удивляясь, словно ждал моего появления. Закрыл компьютер, задвинул его под кровать и подошёл ко мне, бесшумно ступая босыми ногами по потёртому паркету.

Я почувствовала тихую радость оттого, что хоть один человек во всём мире ждал меня сегодня ночью. Как в дешёвой мелодраме, на мои глаза навернулись слёзы.

Мне не удавалось вымолвить ни слова, не приходило в голову ничего важного, что могло оправдать этот полуночный визит, но Джейми и не требовал оправданий. Я разревелась, уткнувшись лицом ему в плечо, закрыв рот рукой, чтобы не всхлипывать, вдыхая запах геля для стирки, исходящий от его футболки.

Наверное, правы все, кто советовал мне держаться подальше от семейства Монтгомери. Я возомнила, безо всяких оснований, что смогу стать Роберту достойной женой. В мире сотни тысяч несчастливых браков, миллионы одиноких женщин. Моя судьба — стать одной из них. Пора уже смириться, купить билет на самолёт домой и сказать матери и бабке, что они оказались правы. Я не смогла достичь в жизни ни одной существенной цели.

Джейми не пытался поскорее успокоить меня, не сказал, что всё будет хорошо. Лишь приобнял за плечи и погладил по волосам.

Меня бросило в озноб от недозволенной, пьянящей новизны его прикосновений. Я не была ни с одним мужчиной, кроме Роберта, уже семь лет, не собиралась смотреть ни на кого другого до конца своих дней. Слушая прерывистое дыхание парня, ощущая кожей тепло его тела, я не заметила, как перестала плакать.

Джейми провёл пальцами мне по щекам, вытирая слёзы. Он одного роста со мной. Его глаза напротив моих. Мы равны, между нами нет условностей, масок и ролей. Только мужчина, женщина и луна, тихо скрывшаяся за облаками. Я не оттолкнула его, когда он привлёк меня к себе, коснулся губами моего виска, скулы, подбородка. Мне не пришлось запрокидывать голову, лишь склонить её влево, чтобы принять его нетерпеливый первый поцелуй. А потом он задвинул засов, отгородив нас от всего мира.

Я буду вспоминать эту ночь, лёжа рядом с Робертом в нашей спальне, скучая на работе, сидя с подругами в шумном полуденном кафе. Она станет самой сокровенной из моих тайн. Ещё долго я буду чувствовать мурашки на коже, мечтая, как прижимаюсь к Джейми, слышу биение его сердца, запускаю пальцы в его волосы, пахнущие осенним лесом и дождём, целую его милые оттопыренные уши.

Уже в постели он спросил, уверена ли я, предупредил, что у него нет презерватива. Я рывком расстегнула на нём джинсы, зная, что умру, если он не сделает это. Укусила его в плечо, чтобы не закричать.

Ветер завывал под крышей, мрачные холмы затаились, ожидая холодного осеннего рассвета. Казалось, мы вдвоём — единственные живые существа среди призрачного леса на много миль вокруг.

Я открыла глаза, когда Джейми погладил меня по щеке. Вскочила, не понимая, как позволила себе заснуть, согревшись в его объятиях, забыв обо всём. Роберт наверняка уже сто раз заметил, что меня нет, и это грозило скандалом такого размаха, что вечерняя перепалка с Эвой покажется детской игрой. Да что там скандал, это могло порушить всё моё будущее.

Сидя на краю кровати в футболке и расстёгнутых джинсах, Джейми наблюдал, как я ищу платье, как натягиваю трусы, подпрыгивая на одной ноге. Он удовлетворил меня полностью, до состояния самозабвенного сонного счастья, а я даже не успела его раздеть. Хотелось всю жизнь засыпать и просыпаться в этой постели. Но я должна уйти, вернуться к своему жениху, назад к надёжной, предсказуемой жизни, в которой мальчику нет места. Уже на лестнице я обнаружила, что надела платье наизнанку.

Роберт выглядел спящим, его дыхание звучало тихо и размеренно. Я проскользнула в ванную и простояла минут пять под струями тёплой воды. Называла себя дешёвкой, предательницей, наивной дурой, но чувствовала самой счастливой женщиной на свете. Надеялась обнаружить утром, что мне всего лишь приснился эротический сон.

— Куда ты ходила? — спросил Роберт, не открывая глаз, — я повернулся, провёл рукой по подушке, тебя не было.

— Мне захотелось принять душ.

— А, — протянул он, — ладно. Никогда не мог понять этой манеры зависать в ванной по два часа. Ты загадочная женщина, Мадлен, хоть я и знаю тебя наизусть.

Я думала над ответом, когда осознала, что ему вовсе не нужно моё последнее слово.

Глава 9

Открыв глаза часам к десяти, я некоторое время наблюдала, как лучи солнца ползут по выцветшим завитушкам на обоях. Роберта не было рядом, и я ощутила непроизвольное, постыдное облегчение. Одеваться и выходить из комнаты не хотелось. Поразмыслив, я поняла, что дело не в моём женихе, и даже не в его сестре, которая только и ждала удобного случая, чтобы снова меня унизить. Больше всего я боялась увидеть неизбежное отчуждение во взгляде Джейми.

Не то, чтобы мне нужны ещё одни отношения. В моей жизни всё было прекрасно перед тем, как я приехала сюда. Но мне не вынести превосходства, скуки самца, получившего то, чего он добивался, и потерявшего интерес. Это будет выше моих сил. Я боялась, что увидев его при свете дня, прозрею и презрею себя за то, что отдалась скучному деревенскому парню, случайно оказавшемуся на моём пути.

Сегодня вечером мы соберём чемоданы и вернёмся в Нью-Йорк. Я была этому скорее рада. С одной стороны, лучше всего забыть измену и эти колкие, смешанные чувства, которые я не могла не испытывать. С другой, хотелось подняться этажом выше, задвинуть засов, забраться с головой под одеяло Джейми и прятаться там до окончания веков.

Я надела чёрное платье-футляр и нитку жемчуга, которую Роберт подарил мне на первую годовщину нашего знакомства. Собрала волосы, строго осмотрела себя в пожелтевшее зеркало, в отчаянии села на кровать. Всё это выглядело фальшивым. Жемчуга, напускная аристократичность, потуги на хороший вкус. Я девчонка из портового города. Моя мама, оставшись одна, водила в дом кого попало. Мой первый парень сразу после школы сел в тюрьму. Среди моих предков точно не было никаких дворян. Неоткуда у меня взяться родословной, фамильным бриллиантам и хорошим манерам. Я такая, какая есть. Вульгарная, в меру порочная. Но никогда ещё я не чувствовала себя столь жалкой дешёвкой, как сейчас.

Порывшись в чемодане, нашла простую серую юбку-карандаш и розовую блузку с кружавчиками и слишком глубоким и легкомысленным вырезом, из-за которого ещё ни разу её не надевала. Это то, что мне сейчас нужно. И без всяких шелковых платочков, скрывающих декольте. Пусть Эва, с её широкими плечами и первым размером лифчика, давится своим ядом. Пусть Роберт вспомнит те времена, когда ухаживал за мной. К чёрту. Сегодня я буду звездой на час.

Распустила волосы, чуть сбрызнула лаком, уложила крупными волнами. Натянула и закрепила чулки, сунула ноги в розовые туфли на невысокой удобной танкетке. Когда я подкрашивала ресницы, дверь тихонько приоткрылась и на пороге появился Роберт. Он едва заметно колебался, не прогоню ли я его, разрешу ли зайти.

— Ты очень красивая сегодня, Мадлен, — сказал он, — впрочем, как и всегда.

Я почувствовала, что краснею. Неужели измена настолько видна? Или мне мерещится, он ничего не знает, и это всего лишь невинный комплимент.

Роберт прикрыл дверь и сел на кровать за моей спиной. Он был одет в мягкий серый свитер и брюки тёмного оттенка, которые я когда-то купила ему. Выглядел то ли уставшим, то ли расстроенным.

— Я был неправ вчера, — сказал он.

Застыв с кисточкой для туши в руке, я вглядываясь в его отражение.

— Неправ в чём?

— Вся эта история с Эвой.

Он не мог не заметить, как я шумно выдохнула.

— Она с детства такая, и порой я ненавижу её за неумение вовремя остановиться. Понимаешь, мне становится тошно от женских разборок, от слёз, я физически этого не выношу. Но ты, конечно, имеешь право отвечать ей.

— Давай закроем тему? — предложила я.

Он улыбнулся с облегчением.

— Ты не злишься, что я не вступился за тебя?

— Всё забыто.

Отойдя от зеркала, я села возле него на кровать.

— Пойдём вниз?

— Если ты готова, пойдём, и пусть сегодня никто не встанет между нами.

Я улыбнулась и чмокнула его в губы, чувствуя себя естественной не больше, чем кукла в витрине секс-шопа. Вина Роберта передо мной — ничто в сравнении с моим собственным полуночным поступком. Не говоря уже о том, что Джейми его брат, хоть и сводный. И теперь нужно как-то с этим жить.

Роберт налил мне кофе из фильтра и включил телевизор, стоявший в кабинете. Передавали утренние новости. Надвигался ещё один циклон дождливой погоды, биржа падала, в третьем мире воевали, всё шло своим путём.

Джейми колол дрова на заднем дворе. В гостиной, окна которой выходили на сад и дорогу, слышался лишь приглушённый размеренный стук. Мне хотелось, чтобы чёртовы поленья никогда не заканчивались, оставляя его снаружи, окружённого лесом и безмолвием зелёных холмов.

Роберт рассказывал о своих делах в офисе, как всегда остроумно, задерживая внимание на забавных моментах и опуская лишние подробности. Он был хорошим рассказчиком, умел вывернуть на необычный лад скучнейшую банальность, удивить точной цитатой, метким сравнением. Одним словом, мой жених выгодно отличался красноречием и чувством юмора от своего брата, выросшего в провинциальной глуши.

Ближе к полдню в гостиную спустилась тётка Маргарет. Жалуясь на рано наступившую осень и боль в пояснице, она уселась за стол напротив нас.

— Раньше здесь не было таких сквозняков, — сказала она, скривив губы.

— Да ну, — возразил Роберт, — а как насчёт тех времен, когда дед открывал посреди зимы все окна, опасаясь пропустить зов леса?

— О, не будем об этом, — протянула тётка, — За Рэндольфом всегда водилось достаточно странностей. Он вообще не любил ничего закрытого. Дай ему волю, построил бы сортир без стен. Ты ведь навещал его вчера, Робби? — вспомнила она, — Как там старик?

— Великолепно, — фыркнул мой жених, — просто великолепно. Сначала он называл меня Теренсом и наставлял быть поосторожнее с женщинами. Потом решил, что я — Джейми, и слезливо просил забрать его домой. А когда, с пятнадцатого раза, понял, кто я на самом деле, обложил последними словами, потребовал проваливать и больше не возвращаться.

— Совсем плох, — вздохнула она, — не приведи Господь дожить до его лет.

По обыкновению бесшумно, в гостиной появился Джейми, в свежей футболке и с влажными после душа волосами. Он расставил на столе чайный сервиз, розетки с печеньем, соусник с кленовым сиропом и кувшин с молоком. И лишь потом, из-за плеча тётки, бросил на меня осторожный взгляд.

Не было ничего и в помине. Ни превосходства самца, получившего самку и охладевшего к ней, ни вульгарности, ни любопытства. Только восхищение, тихое и неистовое, заставившее мое сердце биться с неземной силой. Я чувствовала головокружение, будто покачивалась на волнах южного моря, подставив лицо солнечным лучам.

Эва с дочкой спустились в гостиную около часа дня. Обе выглядели обиженными, пили чай и грызли хрустящее овсяное печенье с корицей, запах которого с самого утра кружил по дому, с таким видом, словно их пытаются отравить. И всё же, Эва вежливо поздоровалась и отвела глаза, когда увидела, что Роберт держит меня за руку, сидя рядом на диване.

— Мне нужно купить кое-что для ремонта, — сказал Джейми, убирая со стола.

Тётка Маргарет пожала плечами.

— Ну ладно, поезжай, — сказала она, — и загляни на фермерский рынок, возьми нам нормальных яблок. То, что ты собрал в саду, на вкус не лучше картона.

— Хорошо, тётя, — кивнул он.

Я повернулась к Роберту, стараясь выдать самую искреннюю из моих улыбок.

— Милый, можно мне съездить с Джейми?

Словно ребёнок, который выпрашивает у старших разрешения пойти с друзьями в кино. Именно так это и выглядело, но мне было наплевать. Я представила себе дорогу туда и обратно рядом с Джейми в его джипе и поняла, что обязана вырваться сейчас из дома.

— Думаю, так будет лучше для всех, — ответил мой жених. — Тебе не помешает развеяться, а я хотел посмотреть финансовые бумаги деда в библиотеке, но опасался оставлять тебя в Эвой наедине.

Глава 10

Джейми медленно выехал за ворота и остановился перед светофором, таким бессмысленным на этом перекрёстке: безлюдном, запущенном, укрытом от солнечного света сомкнувшимися готической аркой ветвями деревьев. Он долго смотрел на дорогу впереди, словно собирался сказать или сделать нечто непоправимое.

Он мог наброситься на меня, размазать поцелуем помаду, овладеть мной прямо в машине. Но Джейми сидел тихо и неподвижно, и я то ли с облегчением, то ли с разочарованием поняла, что ничего такого не произойдёт.

Сейчас он скажет, что мы слишком далеко зашли, и будет абсолютно прав. Его наверняка терзает чувство вины перед братом. Напрасно я напросилась в эту поездку, нам лучше не оставаться наедине и вообще не видеть друг друга. Всё верно, всё справедливо. Но Джейми нужен мне, как друг, родственник, тайный поклонник, да кто угодно, лишь бы я могла иногда ловить эти искрящие взгляды.

— Мадлен, — сказал он наконец, нарушив длинное напряжённое молчание, — вы, должно быть, думаете, что я поступил низко. Воспользовался вашей минутной слабостью или что-то вроде того. Но это неправда.

Он смотрел на меня серьёзно, с отчаянием.

— Я люблю вас, Мадлен. С первого взгляда. Уже семь лет, два месяца и десять дней.

"Так не бывает", — подумала я. В фильмах, в дурацких романах для пятиклассниц — возможно, но только не в жизни, и уж точно не в моей.

— Ты ничего не знаешь обо мне, — сказала я.

— Я тоже так думал, — он отпустил тормоз и медленно тронулся с места. Мы простояли три цикла светофора, рискуя быть замеченными из окон гостиной.

— Думал, увижу вас снова и вы окажетесь скучной или чересчур болтливой. Очень надеялся, что вы постареете, подурнеете, станете говорить банальности и смотреть на меня свысока. Но позавчера понял, что вы другая: красивая, добрая и беззащитная. Я хочу всю жизнь оберегать вас от зла, которым полон этот мир.

Я чувствовала, что сейчас расплачусь, как беспомощная мелодраматическая дура.

— Я расстроил вас? — спросил он, — Наговорил лишнего?

— Нет, вовсе нет. Просто не знаю, как поступить, чтобы не причинить тебе боль.

За окном проносились леса, желтеющие и алеющие в начинавшейся осени. День выдался наредкость погожий, и только на душе у меня было гадко. Я изменила Роберту, подала глупую несбыточную надежду этому мальчику, которому лучше забыть обо мне и найти кого-нибудь помоложе, посвежее и достойнее. Всё ради одной недоосмысленной, упоительной ночи.

Джейми словно прочёл мои мысли.

— Я слишком грубо набросился на вас вчера. Простите. Вы заслуживаете лучшего любовника.

— Мне никогда и ни с кем не было так хорошо, — сказала я, понимая, что нужно молчать, что опять даю ему повод.

— Мне тоже, — он покачал головой, глядя на дорогу, — я проснулся утром, а простыни пахли тобой. И пальцы. И весь мир вокруг стал добрее.

— Джейми, но ведь мы даже ни разу не разговаривали тогда.

— А помнишь, как ты чуть не упала, сходя с корабля?

Напрочь забытый эпизод всплыл в моей памяти. Семь лет назад, июль, причал в Баттери-парке. Я действительно рисковала расквасить нос о деревянный настил, если бы Джейми не подхватил меня под локоть. Подумала ещё, что он неизбежно испачкает мне платье своими липкими от мороженого руками.

— О, Боже, — сказала я, — и с тех пор...

— Именно. Мне снесло крышу. Я боялся, что ты догадаешься и станешь меня высмеивать. Ты встречалась с успешным красавчиком Робертом, а я был ушастым малолетним коротышкой с весом в двести фунтов и прыщами на морде. Но уже тогда я знал, что ты не его женщина, ты — моя.

— И никому об этом не говорил?

— Полгода спустя дед сам заметил, что со мной что-то не так. В неполных пятнадцать лет я прогуливал школу, ни с кем не дружил, ничего не ел и целыми днями шатался без дела по лесу.

— И что он сделал?

— Дал мне подзатыльник, а на следующий день посадил в этот джип, вырулил на восемьдесят девятую трассу и погнал на север. В провинции все знают всё про всех. Они, конечно, ничего не скажут в лицо, но будут смотреть и обсуждать. Поэтому дед поехал в Монреаль. В беспошлинном магазине на границе он купил бутылку водки и заставил меня сделать несколько глотков прямо из горла.

Ох, Мадлен, как он тебя поносил всю дорогу! Говорил, что не для того возится со мной, воспитывает и обучает жизни, чтобы я убивался из-за чужой бабы, пусть она сказочно красива и говорит с французским акцентом. Баб таких — легион, говорил дед, бери любую, лишь бы опытная, здоровая и не оставляющая на душе лишних царапин.

Выбрал он, правда, сам, сразу трёх, и заранее с ними договорился. Я даже помню имена: Жюли, Люси и Соланж. Очень милые были девушки, в перерывах пытались накормить меня шоколадными конфетами. А дед в то время хлестал виски в баре напротив, под хоккей по телевизору. В этом Монреале стояла такая холодина, что непонятно, как там живут люди, не заливаясь алкоголем до бровей.

Джейми крутанул руль влево. На обочине показался рыжий олень, переступил с ноги на ногу, провожая нас недоверчивым взглядом.

— А что потом? — спросила я.

— Следующей зимой я открыл для себя сноуборд, когда сдал права на машину и научился добираться до подъёмника. Понял, что могу делать на склоне и вне его всё, что захочу. Вытворял вещи, на которые потом сам боялся смотреть, если кто-то снимал меня на видео.

Взгляд Джейми, устремлённый на дорогу, заволокло мечтательной дымкой.

— Одно время я думал начать кататься профессионально, ну там, спонсорство, соревнования, все дела. Но для этого нужны деньги, а дед сказал, если я хочу свернуть себе шею, он не станет помогать. Спросил, ну чего тебе в жизни не хватает? Катайся в своё удовольствие, трахай девчонок, благо сами липнут, пей умеренно и старайся иногда высыпаться. Так я и делал.

Он улыбнулся и развёл руками.

— Знаешь, что такое лыжный курорт в разгар сезона?

— Нет, никогда не бывала.

— После того, как выключают подъемники, всё это превращается в один большой публичный дом. Народу полно, девчонки каждую неделю приезжают новые. Много выпивки и травы. Что случилось в горах, остаётся в горах. И так три сезона подряд.

— Звучит, как мечта каждого самца, — сказала я.

— Почти каждого. Я выл от тоски, но не мог остановиться. Понимаешь, Мадлен, бывает такой секс без обязательств, после которого чувствуешь себя хуже, чем до. Не физически, морально. Думаешь, лучше было пойти домой и посмотреть порнуху.

Однажды в конце марта я вышел с бордом на гору утром, затемно, невыспавшийся и в задницу пьяный. Поехал через лес, мимо трассы. Что-то торчало из снега, я не заметил. Упал, пролетел двадцать ярдов вниз по склону, возможно, ненадолго отключился. Помню, как лежал на спине, звёзды тускнели, снег падал тихо, торжественно. Подумал, что можно просто закрыть глаза и дать морозу доделать своё дело. Ведь я никогда никому не был нужен больше, чем на одну ночь. Тихая, уютная смерть, без лишних сантиментов.

А потом вспомнил, что есть на свете женщины вроде Мадлен Бланшар, способные жить с моим братом и терпеть его прихоти, оставаясь при этом честными, добрыми и красивыми. И возможно, мне тоже повезёт встретить такую, если я перестану пить и размениваться на кого попало. Заставил себя вылезти из глубокого снега, кое-как встал на доску и спустился вниз. Дал себе обещание отныне кататься аккуратно, пить только воду и спать с женщинами только по любви. Кажется, я его сдержал.

Мы въехали на большую полупустую парковку у торгового центра. Впрочем, назвать это торговым центром я могла бы только с большой натяжкой. Пара сельскохозяйственных ангаров, супермаркет, ларёк с хот-догами. Синее небо потемнело, и на востоке показались низкие тучи. Джейми со скрипом поднял ручник, накинул свою непромокаемую куртку.

— У меня к тебе просьба, — сказал он перед тем, как выйти, — возможно, наглая просьба, можешь отказать, я пойму.

— Мне бы очень не хотелось отказывать.

Я чувствовала себя такой свободной, сбежав из поместья, где остались Эва и тётка, вдали от города, где ждала нудная работа и требовательное начальство, с мальчиком, который любил меня беспричинно и безусловно, не требуя ничего взамен.

— Быть может, мы больше никогда не увидимся, — сказал он, — ты станешь женой Роберта, мне придётся уехать. Давай проведём этот день так, словно моего брата не существует. Притворимся, что есть только ты и я.

Только я и он — от этой мысли стало одновременно радостно и тоскливо.

— Ты уже придумал, что мы будем делать?

— Есть пара идей.

Он обошёл вокруг машины, открыл дверь и церемонно подал мне руку. Касаясь его ладони, я почувствовала лёгкий разряд тока.

Универмаг пестрел аляповатыми объявлениями о распродажах. Я шла вслед за Джейми по длинному залу, вдоль стеллажей с краской, моющими средствами и удобрениями, мимо пластиковой мебели для сада и украшений на Хеллоуин. Он бросал в тележку лезвия для бензопилы, шурупы в круглых пластмассовых коробках, сменный аккумулятор для газонокосилки. Никто не обращал на нас внимания, словно мы обычная пара, занятая хозяйственными покупками. Я подумала, что могла бы стать его женой. До конца жизни ездить на стареньком джипе, ужинать дома, в придорожном кафе или пиццерии, смотреть по вечерам сериалы, под которые он будет засыпать, положив голову мне на колени, а я стану накручивать на палец пряди его светлых мягких волос. Мы завели бы милых детишек, ушастеньких и зеленоглазых. Такая сладкая деревенская идиллия, непохожая на всё, к чему я готовила себя последние семь лет.

Роберт тоже меня любил, хотя никогда не говорил об этом прямо. Я знала, как нелегко далось ему сегодняшнее признание собственной неправоты. Мой жених — образованный, воспитанный, понятный и знакомый. Почему же я не сижу сейчас с ним в библиотеке деда, почему гуляю по дурацким захолустным магазинам? Почему рядом с Джейми мне легко и уютно, будто мы знакомы миллион лет? Действительно ли он меня любит, не пытается ли снова обмануться иллюзией, из тех, что хорошо продавались во все времена?

Захлопнув покупки в багажнике, он положил руки мне на плечи. Лучи клонящегося к западу неяркого солнца отражались в его глазах.

— Ты любишь мороженое, Мадлен?

Невинный вопрос застал меня врасплох. Когда-то отец покупал шарик этого приторного лакомства в вафельном рожке, но я не могла вспомнить вкус. Думать сейчас об отце, о его предательстве, о детстве и балетной школе совершенно не хотелось. Всё это стало далёким и неуместным. Я ответила, что не помню, когда ела мороженое в последний раз.

— Зато я помню, — сказал Джейми, — на корабле, семь лет назад. Моё любимое — фисташковое, кстати. А ещё ванильное, с шоколадной крошкой.

— Ты пытаешь меня совратить?

— И это тоже. Но сейчас я предлагаю заказать стаканчик мороженого.

Он кивнул на бесформенное одноэтажное строение, увешенное логотипами ресторанов готовой еды.

— Но Джейми...

— Ну да, ну да. Триллионы калорий, море сахара, искусственные красители и ядовитые вкусовые добавки, способные убить лошадь. Я хочу, чтобы ты поправилась, чтобы Роберт испугался и сбежал в город, прихватив шмотки, в которые ты перестанешь влезать, и тогда мы останемся вместе навеки веков. Как тебе план?

Долговязая девица в белом переднике выслушала заказ, приподняв бровь. Разговаривая с ней, Джейми положил руку мне на талию и привлёк к себе. Казалось, вся Новая Англия, со своей традиционной пуританской моралью, смотрит сейчас на нас, сокрушённо покачивая головой.

Мы сели за самый дальний столик у стены, на обитый красной клеёнкой диван.

Джейми нарисовал ложкой знак бесконечности в воздухе и поднес её к моим губам. Оно было восхитительным, это мороженое с привкусом запретного плода.

— Поцелуй меня, — попросила я.

— Прямо здесь?

Я кивнула. Его губы были тёплыми, чуть липкими и пахли ванилью.

Глава 11

На обратном пути начал накрапывать дождь. Джейми свернул на просёлочную дорогу в двух милях от поместья и оставил машину на обочине. Он сказал, что никому не показывал то место, но я одна значу для него больше, чем все остальные люди на свете.

Мы шли довольно долго по едва заметной тропинке, петлявшей среди кустарника. Джейми чуть впереди, раздвигая для меня ветки, я следом за ним, чувствуя себя неуверенно в полупрозрачном осеннем лесу, опасаясь потерять его из виду и не найти дороги домой. Тропинка уходила вниз, я спотыкалась на танкетках, казавшихся низкими и удобными в городе, но неуместных в этих краях, где люди обоего пола в любое время года носят фланелевые рубашки и рабочие ботинки на толстой подошве.

— Джейми, — позвала я.

Он оказался рядом, приложил палец к губам, как в церкви. Вокруг было также тихо и торжественно.

— Холодно, я устала. Куда мы идём?

Он снял куртку и накинул мне на плечи. Взяв за руку сухими тёплыми пальцами, повёл дальше.

Мы вышли на поляну, окружённую древними клёнами. Их корни, каждый толщиной с дерево в городском парке, мягко уходили в землю, устланную палой листвой. Их кроны тревожно шелестели на фоне серого неба.

— Красиво, — сказала я.

Он кивнул.

Мои туфли облипли глиной и начали промокать у мысков. Мы вышли к ручью, журчавшему на дне оврага. Прозрачная ледяная вода обтекала поросшие мхом скользкие камни, по которым Джейми перешёл на другую сторону.

— Дальше не пойду, — сказала я, — здесь недолго упасть, намокнуть и растерять остатки достоинства.

— Принцесса не привыкла переходить ручьи по камням? — он вернулся обратно.

— У принцессы неподходящие туфли.

— Это не проблема.

Я не успела возразить, когда он подхватил меня на руки, перенёс через ручей и продолжил взбираться вверх по склону. Он не знал, что пробудил самый коварный из моих детских страхов.

— Пусти, — попросила я, — я тяжёлая и боюсь упасть.

— Ты абсолютно не...

Джейми споткнулся о корень дерева. Мы кубарем скатились вниз по пологому склону оврага, на котором из-под шуршащего ковра листьев кое-где прогладывала красноватая земля.

— Это веселее, чем я думала, — сказала я.

— Ты не ударилась?

Я помотала головой, попыталась оправить задравшуюся выше колен юбку. Джейми приподнялся на локтях, и глаза его округлились.

— Чулки? С поясом и кружевами? Обалдеть. Я такое видел только в фильмах.

Он провёл пальцем по ажурной полоске на моём бедре, наклонился и поцеловал обнаженную кожу над краем чулка.

— Ненавижу колготки, — сказала я, содрогнувшись оттого, как призывно зазвучал мой голос.

Он обнял меня за талию и поднял на ноги, отряхнул сухие листья с моих волос.

— Пойдём, пойдём.

Хотела бы я знать, куда он так спешит.

Гладь небольшого пруда поросла ряской, в ней отражались облака, плывущие по пасмурному небу.

— Я часто приходил сюда в детстве, — сказал Джейми, — если хотел побыть один.

Он поднял с земли плоский камушек и бросил в воду. Подпрыгнув раза три, камушек ушёл на дно, оставив за собой мелкие расходящиеся круги.

— Позапрошлой ночью я не мог заснуть. До полуночи драил кухню и коридор, отскрёб копоть времён американской революции. Потом, в темноте, пришёл сюда и кидал камни. Много чёртовых камней. Кажется, мне полегчало.

Он осёкся.

— Извини, я сам просил тебя не говорить сегодня о нём. Какой я идиот.

— Ты ревнуешь.

Джейми снова бросил камушек, посмотрел на меня, склонив голову к плечу.

— Очень тупо, да? Ревновать женщину, которая никогда ничего тебе не обещала, к её чёртовому законному жениху.

— И к тому же ненавидишь брата, — сказала я.

— Не буду тебе лгать. Да, я ненавижу его с детства.

— За что?

— Длинная история. Не сейчас. Скажи только, он когда-нибудь поднимал на тебя руку?

— Не могу представить себе такое. Иронизировал, насмехался — возможно. Но я не верю, что Роберт способен ударить женщину.

— Ты не знаешь его.

Мне хотелось поверить, отыскать хоть малейшее оправдание собственной подлости, но я знала, что моего жениха не в чем винить.

— Если он прикоснётся к тебе хоть пальцем, я его убью.

— Джейми, у меня не было повода изменять ему. Он ни разу не причинил мне зла.

Я подумала, что с Робертом мы никогда не разговаривали настолько открыто, но в том виновата я сама. Мне было отведено чёткое место, роль образцовой будущей супруги — красивой, удобной, не мешающей жить полной жизнью, которой я изо всех сил старалась ей соответствовать. А Джейми любил семь лет без всякой надежды. Я уже не знала, кого из нас троих следует жалеть.

— Пойдём, — шепнул он одними губами, взял меня под локоть и увлёк в туман.

Мы спустились по влажным, поросшим мхом ступеням в подземный склеп, укрытый у берега пруда.

— Приглашаю тебя в пристанище моих предков, — услышала я его голос в кромешной темноте, — их духи защитят нас от всех невзгод. Шутка, шутка. Я без понятия, чья это нора.

Пахло землёй, сыростью и вековой пылью. Джейми чиркнул спичкой, зажёг свечу и закрепил её в нише под низким потолком. Я обняла его за талию, почувствовала под ладонями это сильное худощавое тело, жадно вдохнула запах его кожи, показавшийся таким родным. Мне больше не хотелось секса, да и вообще ничего не хотелось. Только стоять посреди неведомо кем вырытой пещеры, уткнувшись носом в шею парня, прижаться сильно-сильно, и чтобы никто никогда не разлучал нас.

Джейми провёл пальцами по моему лицу, взял за подбородок и поцеловал. Это не было похоже ни на вчерашние отчаянные ласки двух оголодавших животных, ни на запретный поцелуй украдкой в торговом центре. Сейчас мальчик был по-настоящему нежным. Я таяла от деликатных прикосновений его губ, от солоноватого привкуса его слюны. Положила руки ему на грудь и чувствовала, как он едва заметно дрожит, как сбивается его дыхание в такт движениям языка.

Зазвонил телефон, и я узнала по мелодии, что это Роберт. Голос моего жениха звучал отчуждённо, словно возвращение в скучные будни после отпуска на сказочных островах. Я вцепилась в Джейми, испугавшись, что он разомкнёт объятия, но парень только прижал меня к себе еще сильнее.

— Какого чёрта, — говорил Роберт, — я не в состоянии запихать твои шмотки в чемодан, их слишком много! Возвращайся, мне нужно быть в городе к девяти.

— Скоро буду, — пообещала я, — пришлось поменять колесо, и пошёл такой ливень...

— Ещё бы, — ответил Роберт с ноткой самодовольства в голосе, — удивительно, как та колымага, в которую ты села сегодня днём, вообще может ездить.

— У меня кое-что есть для тебя, — сказал Джейми, когда я убрала телефон.

Он опустился на колени и на ощупь вырыл ямку в земляном полу пещеры. Достал маленький свёрток, обёрнутый в пакет. Я села рядом, придерживая свечу. Он отряхнул землю, размотал несколько слоёв полиэтилена, открыл картонную коробочку, развернул мешочек из тёмного бархата, и наконец, показал мне кольцо. Оно было старое, возможно, золотое. Камень овальной формы размером с тыквенное семечко тускло блестел в мерцающей полутьме склепа.

— Отец подарил это кольцо моей матери. Позже она вернула его деду, вместе со мной. Рэндольф сказал, чтобы я оставил его у себя, на случай если понадобятся деньги, и не говорил никому из семьи. Не знаю, насколько оно ценное, я в этом не разбираюсь, но по легенде, Фредерик Монтгомери получил его от королевы Марии Терезии в награду за какие-то заслуги. Я хочу, чтобы оно стало твоим, Мадлен.

— Нет, — выдохнула я, — даже не думай. Это слишком ценный подарок.

— У нас мало времени, — сказал Джейми, — нужно вернуть тебя в поместье, иначе братец что-то заподозрит. Знаю, это важное решение, неверно принимать его впопыхах. Но я не согласен быть твоим любовником. Я хочу тебя целиком и навсегда. Мадлен, ты станешь моей женой?

Я прислонилась спиной к стене, пытаясь унять дрожь в руках. Он предлагал мне порушить всё, что я создала тяжёлым трудом за семь лет отношений с Робертом. Перечеркнуть мою, в целом, успешную, счастливую жизнь и отправиться вместе в закат. Этот мальчик, о котором я знала только, что ему двадцать один год, он хорош в постели и у него есть кольцо какой-то королевы.

— Нет, Джейми, — сказала я, — извини.

Он кивнул и посмотрел на кольцо, которое всё ещё держал на раскрытой ладони.

— Не надо извиняться. Я уважаю твой выбор. Но пожалуйста, прими подарок. За лучшую ночь и лучший день в моей жизни.

Его голос едва заметно сорвался на последнем слове. Я понимала, с каким трудом даётся ему этот спокойный, размеренный тон. Мне недоставало отваги, а может и жестокости, чтобы сказать "нет" в третий раз. Я просто не могла. Пришлось бы взять кольцо, даже будь в нём самый крупный бриллиант во Вселенной.

Я обняла Джейми, он прижался лицом к моей груди. Если он сейчас заплачет, я не буду знать, как жить с этим дальше.

— Бродить по лесу в такую хреновую погоду? — спросил Роберт, на полном ходу проскочив никому не нужный одинокий светофор, — Впрочем, вполне в духе моего сумасшедшего брательника. Он всё детство этим занимался, и я не помню, чтоб его хоть раз взяла простуда.

Я сидела в "Лексусе" последней модели, слушала блюз по радио и грела руки под струёй горячего воздуха из кондиционера. Мне не хотелось отвечать. Иногда, чтобы сохранить рассудок, нужно пропускать ядовитые замечания, отвернувшись к окну. Иногда нужно просто наблюдать, как мелькают, проносясь мимо, живописные фермерские домики, как в ранних сумерках загорается в окнах свет, как мерно шуршат дворники, сбрасывая мокрые листья с лобового стекла. Я чувствовала, что сделала всё, что могла, и больше не виновата перед Робертом. Теперь я не буду виновата перед ним никогда.

Мои мысли витали далеко отсюда. Я всё ещё шла осенним полднем по усыпанной кленовыми листьями поляне, держа за руку Джейми.

Глава 12

Перед отъездом я сделала огромную глупость, о которой, уверена, мне ещё придётся пожалеть. Я поднялась в комнату Джейми, пока он шуровал на кухне, и сунула под подушку листок бумаги со своим номером, очень надеясь, что он выбросит его в мусор, когда найдёт.

Мне остро не хотелось спускаться к Роберту, ожидавшему в машине, но пришлось побороть в себе это ребячество. Свёрток в кольцом оттягивал карман жакета. Я собиралась сказать жениху, что это кольцо моей бабушки, присланное из Франции, как свадебный подарок. Ничего умнее в голову не приходило.

Дни шли своим чередом, и я окунулась обратно в яркую, суматошную жизнь бездетной жительницы Нью-Йорка. Бегала по тротуарам вместе с многоликой и многонациональной толпой, заставляющей тебя нестись через город сломя голову даже когда некуда спешить. Рассматривала собственное отражение в окнах вагона метро, считая пролетающие в темноте тоннеля одинокие огни.

Сидела с девчонками из офиса в кафе в обеденный перерыв, слушала сплетни, обсуждала дату выпуска нового Айфона и рождественские скидки на коллекцию Прада. Завидовала подтянутым женщинам за пятьдесят, которые каждое утро наворачивали круги по Сентрал Парку, одетые в откровенные обтягивающие леггинсы и брендовые кроссовки. Скучала под бесконечные разговоры о бейсболе, политике, глобальном потеплении и угрозе терроризма. Мне понадобилось прожить в Америке десять лет, чтобы усвоить основные отличия демократов от республиканцев, хотя и те, и другие интересовали меня не больше, чем таблица очков национальной лиги.

Критические дни наступили в срок, предупредив заранее головной болью. К тому времени я уже успела извести три теста на беременность, и все показали одну полоску. Следовало вздохнуть с облегчением, но в душе хотелось злорадно сообщить Роберту новость, к которой он не имел ни малейшего отношения. Мои биологические часы уже несколько лет превращались в будильник при виде щекастых малышей в парке, о чём мой жених прекрасно знал.

Роберт решил перенести свадьбу на конец января, чтобы облегчить оформление налоговых отчетов. Я не возражала. Меня охватило безразличие, упоительное и глухое, как кладбищенская стена. Я принимала напористые советы по организации церемонии от случайных людей. Записывала номера телефонов, звонила, договаривалась, просмотрела сотни платьев из дизайнерских каталогов и примерила десятки.

Я согласилась принять в гости тётку Маргарет. Она заявила по телефону, что обязана приехать и лично проконтролировать мои расходы. Когда она звонила из Вермонта, я не находила достаточно смелости спросить, как дела у Джейми, хотя этот вежливый вопрос никого бы не удивил.

Тётка на две недели поселилась у нас в гостиной, потому что не считала целесообразным платить за отель, а в нашей компактной, свежеотремонтированной, со вкусом обставленной квартирке не было второй спальни. Роберта она начала бесить в первый же день, хотя он не подавал виду. Она критиковала всё: от цвета шторы в душе и марки кетчупа у нас в холодильнике, до соседки в лифте, якобы посмотревшей на неё свысока.

Она ходила вместе со мной по салонам для невест, пила яблочный сок, сидя на кожаных диванах безумных расцветок, отвергала большинство платьев на корню, возмущалась безвкусными фасонами, грозившими испортить мою и без того неважную фигуру. Три с половиной дня тётка Маргарет подбирала шляпку с вуалеткой к синему велюровому платью, в котором собиралась предстать на церемонии в качестве родственницы жениха.

Я соглашалась со всем, не чувствуя ничего. Подписывала чеки, давала авансы, назначала встречи, старалась не думать о том, что ждёт меня в конце пути. Запретила себе плакать в подушку по вечерам. Выкуривала полпачки в день, сбегая с работы и подолгу околачиваясь на парковке у чёрного входа. Сотрудницы думали, что я не обедаю вместе с ними из-за предсвадебной суеты.

Тяжелее всего оказалось делить с Робертом постель. После возвращения из Вермонта, эта обязанность, которую я собиралась увековечить буквой закона, стала совершенно невыносимой. Я выдумывала всё более фантастические предлоги для отказа. Предпочла бы, чтобы мой жених, этот видный мужчина, на любой вечеринке ловивший десятки любопытных женских взглядов, завёл себе любовницу и оставил меня в покое. Потому что каждый раз чувствовала, будто изменяю Джейми.

День свадьбы приближался, я подписала конверты с приглашениями и оставила их в офисе, не решаясь спуститься вниз и бросить в почтовый ящик. Роберт пропадал на работе допоздна и стал чаще встречаться с друзьями. Он говорил, что будет скучать по их посиделкам в клубе, ведь скоро всё будет по-другому.

Меня тянуло возразить ему, что всё уже безнадёжно, непоправимо по-другому. Было больно даже думать о разговоре с ним по душам. Я недоумевала, как он может ничего не замечать, насколько он должен быть занят, чтобы за два месяца ни разу не спросить, что со мной не так?

Ночью и днём я вспоминала раннюю осень в Вермонте и предложение, искреннее и безумное, так легко отвергнутое мной.

Софи, вторая секретарша нашего офиса, дала мне телефон ювелира из Бруклина, который работал со старинными драгоценностями.

— Обычный такой, неприметный магазинчик, — сказала она, — но своё дело знают, им можно доверять.

Кольцо якобы австрийской королевы оказалось слишком широким для моего безымянного пальца. Я надеялась также, что тускло-зелёный камень можно отчистить от пыли веков и носить под видом свадебного подарка бабушки.

Задолго до того, как Роберт предложил мне жить вместе, я ездила этой линией каждый день. Полусонная, запрыгивала ранним утром в закрывающиеся двери вагона, протискивалась меж чужих животов и плеч, прижимая локтем сумку. Иногда чувствовала руки, тянущиеся то ли к моей заднице, то ли к кошельку.

Возвращалась поздно вечером, после учёбы и работы в итальянском ресторане, когда толпы уже не осаждали метро. Если поезд долго не приходил, садилась прямо на облепленные жвачкой ступеньки, вытягивала уставшие ноги и старалась не замечать снующих по рельсам крыс.

В тесной неопрятной квартире, снятой напополам с подругой, меня ждала гора посуды в раковине, учебники и приятель бездельник, который однажды напросился переночевать и остался на долгие месяцы.

Я умела привлекать непутёвых мужчин. Жалела этих непосредственных, немного пьяных, немного обкуренных неудачников. Они обещали вернуть сто долларов за квартиру, купить китайской еды или помыть за собой тарелку, но продолжали лежать на диване, пока вокруг них вертелся земной шар. Я принимала их пристыженные извинения и однообразные ласки, заливала для них молоком кукурузные хлопья на завтрак, бегала с подносом после учёбы и надеялась найти нормальную работу до истечения срока студенческой визы.

Воспоминания о том времени неслись унылой вереницей, затмевая серую рябь Ист-Ривера, накладываясь на силуэт моста Верраццано и ряды красных кирпичных высоток, мелькавших за окнами поезда.

Всем, чего я достигла к двадцати восьми годам жизни, я обязана Роберту. Без него я бы до сих пор подавала блюда в ресторанах, а не заказывала их. Он устроил меня на работу, обеспечил медицинской страховкой, поселил в чистенькой удобной квартирке в Гринвич Виллидж. Роберт оплачивал мои покупки и не возражал, когда я переводила приличную долю зарплаты матери в Марсель. Правда, за семь лет он ни разу не подошёл к компьютеру, когда я говорила с ней по Скайпу, но мама и сама не настаивала на знакомстве с будущим зятем.

Роберт отличался от всех мужчин, с кем я имела дело раньше. Он никогда не жаловался и не рассказывал о своих проблемах. Не советовался, пытаясь перекинуть часть ответственности на меня. Любил поставить перед фактом, экономя нам обоим кучу времени и сил. Роберт чётко знал, что нам нужно, и пусть иногда мне становилось не по себе от этой его абсолютной уверенности, я была счастлива и благодарна ему за всё, что он для меня сделал. До последнего времени.

Ювелирный магазин, ради которого я приехала в Бруклин, оказался пыльной неприметной лавкой, зажатой между японским рестораном и маникюрным салоном. Лишь массивные железные решётки выдавали, что здесь может храниться нечто ценное.

Хозяин, еврей в чёрном пиджаке с козлиной бородой, пытался выведать, кто направил меня к нему. Так и не вспомнив Софи, предупредил, что не сможет сделать мне существенную скидку.

В ярком свете ламп, отражённом зеркальной поверхностью прилавка, камень круглой огранки, схваченный с четырёх сторон тонкими золотыми лапками, заиграл неожиданно глубоким зелёным отливом.

Ювелир отнял от глаза лупу.

— Только не говорите мне, юная леди, что вы нашли это на чердаке.

Я молчала.

Он аккуратно положил кольцо на бархатную подушечку, взял ручку, корявым почерком вывел на листке бумаги сумму и показал её мне. Этих денег хватило бы на степень в приличном колледже.

— Я могу ошибаться, — сказал он, — но мы имеем дело с колумбийским изумрудом поразительной чистоты и яркости, размером в шесть карат. Вокруг двенадцать мелких бриллиантов, не сверкают, потому что заросли грязью. Это поправимо. Судя по огранке и цвету металла, кольцу не меньше двухсот лет. А вы, мадам, похоже, слышите об этом впервые. Так как насчет... — он кивнул на листок бумаги.

— Извините, я не собиралась продавать кольцо, — сказала я, — только почистить и уменьшить, чтобы я могла его носить.

— Жаль, — он покачал головой, — очень жаль. Не думаю, что в другом месте вам предложат больше.

— Да плевать мне на сумму, — чуть не выкрикнула я, — я выхожу замуж за парня с хорошей зарплатой.

— В жизни случаются экономические кризисы, — старый еврей безразлично пожал плечами.

Он дал мне расписку и убрал кольцо в сейф. По дороге обратно к метро я думала о том, что некоторые кризисы никакого отношения к экономике не имеют.

Были дни, когда тоска накрывала меня с нечеловеческой силой. Я мечтала, как брошу всё и куплю билет на поезд, самолёт или что другое, лишь бы снова увидеть Джейми. Он ни разу не звонил, ничем не давал о себе знать, в полном смысле уважая мой чёртов выбор. Умом я понимала, что он поступает правильно, но душа томилась и неистово рвалась к нему.

Я твёрдо решила вернуть колечко, но не знала, как.

Однажды вечером Роберт пришёл домой рано, после работы и спортзала, где занимался два раза в неделю с тренером. Пройдя за ним в ванную, я рассказывала об офисных интригах, новом любовнике Софи и одной полоумной клиентке, которая судилась с бывшим мужем из-за общей собаки.

Горячие струи воды обтекали крепкое тело моего мужчины. Когда-то мы принимали долгие ванны вместе, в выходные валялись в постели до полудня, смотрели фильмы на экране, занимавшем всю стену в нашей спальне. Но это в прошлом. А сейчас я лишь хотела отвлечь его, чтобы вернуться в гостиную и посмотреть номера, записанные в его телефоне.

Да, я пала на целую пропасть ниже, чем когда-либо могла предположить, опустилась на самое дно. Я знала его пароли наизусть, но до сегодняшнего дня мне не приходило в голову воспользоваться ими. Мы привыкли друг другу доверять.

В списке контактов не было никого по имени Джейми. Я подумала, что Роберт мог называть брата иначе, каким-нибудь детским прозвищем. Просмотрела всю телефонную книгу, но не нашла ничего похожего. Ещё днём, в офисе переворошила все социальные сети, вконец замучила поисковики. Парень, по которому я второй месяц сходила с ума, как будто вовсе не существовал.

Когда Роберт выключил воду, я в спешке вернула телефон на диванную подушку, где он оставил его, предварительно стерев отпечатки с экрана, как преступница в дешёвом полицейском сериале.

Он вышел из душа, по обыкновению обернув полотенце вокруг бёдер. После тренировки его мышцы выглядели особенно внушительно. Под правой ключицей красовалась голова дракона, он вытатуировал её, когда учился в колледже. В начале нашего знакомства я любила рассматривать тонко прорисованные чешуйки и надпись готическими буквами, о значении которой Роберт никогда не рассказывал.

Я сидела на диване, стараясь выглядеть не слишком затравленной. Он подошёл ближе, опустился передо мной на ковёр и впервые за много дней посмотрел мне в глаза.

— Ты уверена, что нам не нужно поговорить?

Я почувствовала, как внутри у меня всё холодеет, окутывается туманной дымкой и проваливается в бездонную ледяную пропасть.

— О чём?

— Я ходил тренироваться, честно. А перед этим работал в офисе до половины восьмого, можешь спросить у Теда. Обедал в два часа дня с клиентом в Сохо. Ты могла просто спросить, кому я звонил и зачем, не нужно украдкой обыскивать мой телефон.

— Извини, — сказала я, — это всё нервы.

— Может, тебе стоит съездить отдохнуть? Говорят, сейчас низкие цены в Канкуне. Я, правда, не смогу поехать с тобой.

Всю свою жизнь я любила море и ненавидела позднюю осень в Нью-Йорке, но именно сейчас мне не хотелось в Канкун. Было только одно место, где я мечтала оказаться, но туда меня больше никто не звал.

Роберт чуть сжал пальцами моё колено, и я улыбнулась, наверное, слишком натужно.

— Что с тобой, Мадлен? Ты не беременна?

— Вроде нет, — сказала я, хотя знала точно, что нет.

— Это хорошо, — выдохнул он.

Потом поднялся с ковра, взял свой телефон и ушел в спальню, где неторопливо оделся, просматривая сообщения.

— Я пойду в клуб, нужно обсудить кое-что по работе. Вернусь около полуночи, иди спать, не дожидайся меня.

Я кивнула. Он уже открыл дверь, когда обернулся и сказал:

— Обычно измену подозревает тот, кто сам небезгрешен. Что ты думаешь об этом, дорогая?

Быть может, мне показалось, что в его голосе прозвучали нотки угрозы.

— Звучит, как цитата из дамского журнала, — сказала я.

— Ты же не читаешь глянец, — улыбнулся он, — правда и телефон мой тебя ни разу не интересовал. Ты начинаешь удивлять меня, Мадлен.

Глава 13

Это случилось через неделю после Дня Благодарения. Я сидела на работе, за окном ветер клонил к земле ветви облезлых вязов. Начальник уговаривал одного из самых прибыльных наших клиентов не торопиться с разделом имущества. "Иногда время работает на нас", — повторял он. Раньше я не глядя знала, когда стрелки часов доползут до двенадцати, предвкушала посиделки с Софи и её подругами в баре через дорогу, приправленный уксусом салат, ломтик цельнозернового хлеба и стакан апельсинового сока. Но сегодня вовсе не хотелось есть, не хотелось выходить из офиса, никого видеть, ни с кем общаться.

Телефон в ящике стола звякнул колокольчиком, принимая сообщение. Начальник попросил принести кофе. Сидевший напротив него солидный мужчина с седыми висками, погрязший в многолетнем бракоразводном процессе, одобрительно рассматривал лацканы моей офисной блузки. В моём присутствии он становился сговорчивее, и хозяин фирмы знал об этом, каждый раз подыскивая предлог пригласить меня в кабинет. Когда я поставила поднос на стол, взгляд клиента скользнул по кольцу от Тиффани на моём безымянном пальце, и на его лице мелькнула ухмылка. Институт брака не вызывал у этого человека уважения.

Позже он задержался возле моего стола.

— У вас очень любопытное кольцо, мисс Бланшар, — он кивнул на изумруд, отливающий зеленью вермонтских гор, который я носила теперь на указательном пальце. Ювелир из Бруклина отговорил меня переделывать старинную работу.

— Благодарю вас, — сказала я, села на своё место и повозила мышку на столе, чтобы включился экран.

— Я немного разбираюсь в драгоценных камнях, — сказал клиент, — пришлось повидать, когда служил в Африке... Ваш изумруд редкого размера и чистоты. Поистине, королевский камень.

— Уверяю вас, он поддельный.

— Не бойтесь, мисс Бланшар, я не раскрою вашей тайны.

— Господь с вами, — начала я, — какая тайна...

У клиента в кармане проснулся телефон, и он, извиняясь, скрылся в глубине коридора. Я вспомнила про сообщение, пришедшее полчаса назад, мимоходом взглянула на экран, уверенная, что это реклама.

Я в НЙ. Позвони, если можешь. Дж.

За перегородкой матового стекла Софи хихикала, болтая с подругой.

— Эй, как там насчёт традиционного свидания с салатом? — крикнула она, не вставая.

— Извини, не сегодня.

— Что, диета? Или опять примерка платьев?

Я накинула пальто, не дожидаясь лифта, вышла на лестницу, спустилась и прошла пешком два квартала, не видя ничего перед собой. Где-то на западной тринадцатой, укрывшись от ветра за углом магазина, достала телефон. Я знала много людей, чьи имена начинаются на Дж., но никто из них не прислал бы мне сообщение. Тихое, безошибочное чутьё подсказывало, что это он. Не забыл, не разлюбил, не выбросил тот несчастный листок. Ругая себя за нерешительность, и зная точно, что совершаю очередную ошибку, я набрала номер Джейми. И растаяла, услышав его голос. Даже не пыталась вникнуть в то, что он говорил. Мои пальцы дрожали, в висках стучала кровь, всё, о чём я могла сейчас думать, это как бешено, дико я его люблю.

Он носил всё ту же охотничью куртку, странновато смотревшуюся в городе, по случаю холодов надел под неё шерстяной свитер. Он похудел, его волосы отросли и начали виться беспокойными светлыми волнами, а взгляд стал жёстче, будто за эти два месяца Джейми повзрослел на несколько лет. При встрече я бросилась ему на шею, поцеловала в гладко выбритую щёку, задержалась на долю секунды, надеясь втайне, что он повернётся и подставит мне губы. Он обнял меня сдержанно, словно не желал переходить невидимую черту.

Стоял тот пронизывающий холод, какой бывает, когда осень задерживается, и пора уже выпасть снегу, когда деревья распрощались с последними листьями, дожди прекратились, сказав своё веское слово, и весь мир только и ждёт отгородиться от самого себя плотным белым одеялом.

Я решила, что не будет ничего зазорного в том, чтобы скрыться от ветра в кафе, и Джейми согласился. Выбрав место подальше от офиса, не входившее в список любимых заведений Софи, я заняла нам столик у окна и заказала две большие чашки латте.

Рядом шумно обедали люди в костюмах, мельтешили официанты, играла музыка, на улице взвывали сирены, а за низкой перегородкой кто-то хриплым голосом ругался в телефон. Джейми явно не привык к такому количеству шума. Я погладила его по руке, и он улыбнулся, заметив кольцо.

— Знаешь, сколько оно стоит? — спросила я.

— Я знаю, что ты носишь его.

Он сказал, что приехал, чтобы встретиться с адвокатом, который вёл дела деда. Мне довелось слышать о той конторе, они были лучшими специалистами по наследственному праву на Восточном побережье. Рэндольфа не стало вчера утром.

— Мои соболезнования, — сказала я.

Джейми кивнул.

— Это звучит некрасиво, но я не чувствую скорби, — сказал он, — может, ещё не до конца осознал, что деда больше нет. В последние годы жизни с ним стало очень тяжело ладить.

Он придвинул к себе чашку, погрел об неё руки, но так и не сделал глоток. Я вспомнила историю о поездке в Монреаль. Не может быть, чтобы Рэндольф не любил младшего внука.

— Я навещал его четыре раза в неделю, — сказал Джейми, — кормил с ложки, выслушивал упрёки. Монтгомери с радостью оставили бы деда дома, но от нас до ближайшей больницы три часа пути. Я делал это не из любви к нему, и даже не из благодарности, а оттого, что надеялся узнать правду, которую он скрывал от меня двадцать лет. Однажды Рэндольф проснулся утром и посмотрел на меня осмысленно, как раньше. Я спросил, кто моя мать? Он ухмыльнулся и сказал, что она редкая стерва.

"Возможно, оно и к лучшему", — подумала я. Любые слова прозвучали бы сейчас фальшиво. Джейми рассматривал раскачивающиеся на ветру вывески магазинов на той стороне улицы. Я держала его за руку и пыталась согреть своим теплом. Мне пришло в голову, что ведь и Роберт знал о смерти деда, но не счёл нужным рассказать. Вместо этого он целыми вечерами говорил о предстоящей командировке в Гонконг, третьей за год.

— Нам не следовало встречаться, — сказал Джейми, не глядя мне в глаза, — я бы вообще не приезжал, пропади оно пропадом, состояние Монтгомери, так или иначе мне оттуда полагаются гроши. Но я очень хотел увидеть тебя.

Я сидела и молчала, как последняя курица. Момент казался неподходящим, меня могли услышать, перебить или отвлечь.

— Что ты собираешься делать после оглашения завещания? — произнесла я бодрым будничным тоном, каким заказывают столик в ресторане.

— Не знаю, — сказал он, — сложно загадывать. Я выезжал за пределы штата всего пару раз в жизни, плохо представляю себе, куда можно податься и чем заработать. Насколько я понял, на семейном совете они решили продать дом и поделить деньги. Наверное, мне лучше уехать оттуда в любом случае.

— А если выкупить их доли? В сети куча предложений о продаже старинных домов в Вермонте, и сейчас, после кризиса, цены не кажутся такими высокими. Ты мог бы взять ссуду, за этот изумруд мне предложили у ювелира приличные деньги...

Он накрыл мою руку своей.

— Кольцо слишком долго хранилось в сейфах. Пожалуйста, носи его, оно тебе очень идёт. А насчёт сделки, не думаю, что Монтгомери готовы на такое пойти. Для них вопрос чести, чтобы дом не достался человеку вроде меня. Им легче продать его первому пришедшему покупателю.

Джейми помолчал немного, собираясь с мыслями.

— И есть ещё кое-что. Все хозяева поместья жили одиноко, как волки, из-за того проклятия. Дом передавался брату, внуку или племяннику по боковой линии вместо прямого наследника, лишь бы тот был бездетен и не женат. Я не уверен, что готов провести остаток жизни отшельником. Сколько себя помню, всегда хотел иметь семью.

Мне следовало сказать, а лучше крикнуть ему: "Любимый, позови меня ещё раз, и я тенью пойду за тобой хоть на край света!". Но я молча пила кофе, словно речь шла не о нас с Джейми, а о далёких семейных тяжбах, из тех, на которых мой начальник и ему подобные делали состояния.

Краем глаза заметила, как в кафе заходит Софи. Моё дурацкое невезение давно не выкидывало своих несмешных шуток. Она собиралась тактично пройти мимо, но наши взгляды пересеклись и мы кивнули друг дружке. "Впрочем", — подумала я, — "мне не о чем беспокоиться. Сегодня я не совершила ничего осудительного".

Позже я поднималась вместе с ней в лифте. Софи не смотрела на меня, но казалось, сейчас она заговорщически подмигнёт. На воре, каким я ощущала себя, определённо горела шляпа.

— Это младший брат Роберта, — не выдержала я, — тот парень, с которым я сидела в кафе.

Она улыбнулась, открыто и дружелюбно.

— У тебя теперь появится много новых родственников.

— Уж не знаю, хорошо это или плохо.

Ближе к вечеру она подошла и присела на край моего стола, держа картонный стакан кофе в своих холёных пальцах.

— Брат Роберта потрясающе красивый парень, — сказала она, — и похоже, сам не подозревает об этом.

Я сделала вид, что вчитываюсь в текст на экране. Софи была синеглазой брюнеткой, как и я, только куда более яркой, запоминающейся синеглазой брюнеткой. Её красота завораживала, выделялась, заявляла о себе в полный рост. Рядом с ней я выглядела невзрачной, как осенний полдень. И все знали, что она встречается с мужчинами моложе себя.

— Пожалуй так, — сказала я, — если хочешь, могу устроить тебе свидание.

Она не улыбнулась моей неуклюжей шутке.

— Я нашла бы способ всучить ему свой номер, будь хоть малейший шанс. Он ведь по уши влюблён в тебя.

— Это так заметно?

— Ну как тебе сказать. Когда такой милый провинциал сидит в кафе на шестой авеню, не смотрит по сторонам и не замечает ничего вокруг, кроме перемен твоего настроения, это, знаешь ли, необычно. Он ведь из какой-то дыры в Нью-Хемпшире?

— В Вермонте.

— Одна суть. Красивый, наивный, не от мира сего.

Я пожала плечами.

— Эй, — Софи наклонилась и понизила голос, — это выглядело, как свидание, уж извини. Я решила, наша Мадлен решила гульнуть перед свадьбой. Кто бы подумал, что это твой будущий родственник.

Мне захотелось совершить безумный поступок. Поднять голову, взглянуть ей в глаза и сказать, что я люблю Джейми. У меня больше не было сил притворяться. Софи не проявляла нездорового любопытства, она держалась дружелюбно и чуть иронично. В конце концов, именно её похождения всем офисом обсуждают в конце обеда, когда говорить о работе — дурной тон.

— Мадлен, — сказала она, коснувшись моего плеча, — забудь об этом, слышишь. Твоя жизнь, наконец, налаживается, не круши её из-за пары вздохов и упругой молодой попки. На следующее утро после того, как ты с ним переспишь, он, обрадованный лёгкой победой, побежит покорять большой город и перетрахает всех, до кого сможет дотянуться. А тебе останутся воспоминания о пяти постыдных минутах кроличьего перепихона.

— Я уже сделала это, — сказала я едва слышно.

— Ты спала с ним?

— Когда мы гостили в поместье.

Софи допила кофе, покачала головой.

— Подумай, что станет с тобой через десять лет, даже через пять. Молодость штука непостоянная, и твой воздыхатель превратится в деревенского увальня в вонючей бейсболке и с пивным животом. А тебе придётся готовить обеды, стричь лужайку и нянчить его орущих детей. Оставайся с Робертом, не губи свою жизнь, дорогая.

Она бросила пустой картонный стакан в корзину и тихонько вернулась на своё место.

Глава 14

Я пришла домой после шести. Роберта не было, и он не предупредил, что задержится. Впрочем, я знала, где он. Сегодня вечером я сделаю это. Скажу ему правду, и тогда будь, что будет. Хотя шестое чувство и простая житейская логика подсказывали мне, что не будет ничего хорошего.

Я достала с верхней полки шкафа старый чемодан, с которым прилетела в Штаты десять лет назад. Дешёвый, потертый на углах, с пляшущей ручкой. На торце обнаружила наклейку "Служба безопасности, аэропорт Шарль де Голль" и чуть не расплакалась, сидя на полу гардеробной. В последнее время слёзы наворачивались на мои глаза слишком легко.

Тогда у меня было много одежды, купленной на распродажах. Всё китайское, простое, пусть подобранное по цвету и фасону, чудовищно сидящее. Теперь я собиралась упаковать дизайнерские платья и костюмы, шпильки от Прада и сумки от Луи Вюттон. Стоило прожить десять лет в Нью-Йорке, чтобы распробовать на вкус французские бренды.

Испытывая отвращение к процессу упаковки вещей, как, впрочем, к любой домашней работе, я ходила по комнате, хватала одежду на вешалках, коробки с обувью, косметику, которую даже не знала, во что завернуть. Ненавидела сама себя за трусость, за эти сборы украдкой, пока Роберт не пришёл.

Я и сама не знала, чего боюсь. Ведь мой жених ни разу не поднимал на меня руки. Некрасивая сцена? Пускай. Я заслужила её и должна найти в себе силы противостоять его гневу, вполне справедливому. Но у меня дрожали пальцы, а вещи падали на пол, терялись, комкались, не хотели помещаться.

Услышав за дверью гул подходящего лифта, я захлопнула крышку и ногой задвинула чемодан за дверь. Сейчас. Это случится сейчас. Я расскажу ему всё. Перестану возводить стены изо лжи поперёк собственной жизни.

Роберт не крикнул по привычке "я дома", не хлопнул дверью. Я услышала, как он выругался, вышла ему навстречу и ахнула. Его нос и часть щеки покрывал фиолетовый синяк. Левый глаз затёк, превратившись в узкую щёлку, на верхней губе запеклась кровь.

Я подбежала к нему, помогла снять пальто, предложила лёд. Я не знала, что нужно делать в таких случаях.

— Лучше налей мне выпить, — сказал он, проходя в гостиную и доставая из кармана телефон. Я заметила, что экран без повреждений. Значит, это была не драка и не ограбление.

— Роберт, расскажи мне, что случилось?

— Что случилось? А то, что двадцать лет назад мой отец связался с потаскухой.

Он прошёл в ванную, я за ним, как хвостик. Роберт осмотрел своё лицо, плеснул холодной воды, вытерся полотенцем, оставив на нем ржавый след. Вернулся на кухню и залпом выпил виски, которое я ему налила.

— Кто-то ударил тебя из-за того, что твой покойный отец завёл любовницу?

— Не думаю, что тебя стоит в это посвящать. Правда, Мадлен, без обид.

Мои глаза снова заволокло. Я вспомнила про чемодан в кладовке, про то, что собиралась сегодня быть смелой и сообщить ему, что ухожу.

— Ну и бардак у нас, — сказал Роберт, только сейчас заметив одежду, которую я не успела спрятать в шкафы.

— Извини, я сейчас, — я отвернулась, чтобы он не видел моих слёз и начала раскладывать вещи. В чём-то он прав. Я отвратительная хозяйка.

Мне было жаль Роберта, жаль себя, жаль наших наивных милых вечеров вместе, которые больше не повторятся. Обидно за его красивый аристократичный нос, который, впрочем, не был сломан, а только разбит, если я что-то в этом понимаю.

Роберт подошёл ко мне сзади, приобнял, потрепал по волосам. Ни к чему не обязывающее, дружеское прикосновение. Так гладят нашкодившую кошку, когда хочется, чтобы она снова потёрлась об тебя боками.

— Ну, не обижайся, малыш, я не со зла.

— Всё нормально, — сказала я, и тут же невольно всхлипнула.

— Почему ты плачешь?

— Ты не доверяешь мне. Не считаешь достаточно близким человеком, чтобы рассказать, что произошло. Ты обсудишь это со своими друзьями в качалке или в баре, но только со мной. Я слишком глупа для тебя?

— Мадлен, не начинай.

Я и сама не знала, зачем снова начинаю. Ведь я собиралась положить всему конец. Мне уже не должно быть важно, что за дрянной день пришёлся на его душу. Я замерла посреди гостиной с охапкой одежды в руках и не знала, что сказать или сделать.

Роберт опустился на стул, заставив тот скрипнуть. Я подумала, что никогда не замечала, насколько он грузный мужчина, насколько придавливает меня своим весом, когда мы в постели, не оставляет пространства между своим боком и стеной, когда мы спим. Насколько тесными стали для нас эти стены.

— Сядь, — сказал он, — ты права, ты заслуживаешь узнать правду.

Он помолчал некоторое время, потом выдал всё одним непрерывным тревожным потоком.

По закону, имущество деда должно распределиться поровну между Робертом, Эвой и тёткой Маргарет. По традиции, Монтгомери передавали наследство по мужской линии, поэтому Роберт рассчитывал на хорошую долю. Джейми не полагалось ничего, потому что он был незаконным ребёнком.

До девяти лет Роберт жил с Эвой и родителями на Стейтен Айленде, в красивом двухэтажном доме на второй линии от океана. Мать никогда не бывала в Вермонте и не собиралась ездить туда, пока не начала подозревать измену. Отец сам посадил супругу в машину и повёз в поместье, чтобы доказать, что ничего такого нет. На том повороте, где я потеряла управление, их машина перевернулась и скатилась под откос. Двадцать лет назад там не было заграждения.

При этом, любовница существовала, и Рэндольф выяснил, кто она. Дед всегда добивался своего, не скупился платить за информацию, а добрые люди не гнушались всё ему рассказать.

— Этого ублюдка бросила родная мать, — сказал Роберт, — а теперь полоумный старик оставил ему состояние.

— Он завещал Джейми дом? — ахнула я.

— И триста акров земли. Но главное, два миллиона долларов в ценных бумагах. Мне, Эве и тётке отпустил по десять тысяч, а всё остальное — ему. Предстоит оценить недвижимость, чтобы узнать точную сумму, и она скорее всего потянет на налог. Дед добавил в завещание два условия, совершенно идиотских: наследник не может жениться и продать дом с землёй, ни целиком, ни по частям.

— Не может жениться?

— Ну, из-за той древней истории. Дед верил в неё на полном серьёзе.

По словам Роберта, Джейми не удивился. Он вообще вёл себя странно, словно происходящее его не касалось. Это напоминало поведение самого Рэндольфа в последние годы жизни — отчуждённость и полное равнодушие ко всему на свете, кроме начала охотничьего сезона.

Пока Роберт с сестрой и тёткой переглядывались в замешательстве, Джейми подписал бумаги, сунул конверт с документами во внутренний карман куртки, застегнул молнию и направился к выходу. Тогда Роберт остановил его и высказал всё о его матери и происхождении, и добавил, что жалкий неблагодарный ублюдок, по совести, не должен лишать законных Монтгомери их денег.

В ответ Джейми вынул руку из кармана и заехал сводному брату в нос, посреди дня и в адвокатской конторе. Но поскольку в стране ещё остались проблески закона, был задержан полицией за нападение и проведёт ночь в участке.

Тётка Маргарет уже собирает вещи, чтобы переехать на время к Эве в Калифорнию, потому что ей не полагалось пожизненного права оставаться в поместье. А Роберт сделает несколько звонков. Из-за оценки недвижимости, налогов и прочей волокиты, ублюдок получит доступ к деньгам не раньше, чем через полгода, а за это время маразматическое завещание можно попытаться опротестовать.

С этими словами он допил виски и придвинул к себе телефон.

Я была потрясена. Это означало крушение всех планов. Без начального капитала Роберт не сможет участвовать в проекте, к которому готовился несколько лет. Возможно, и свадьбу придётся отменить. Но главное, мой тайный возлюбленный в одночасье сказочно разбогател.

Ожидая, когда ему ответят, Роберт прикоснулся пальцем к переносице и громко выругался. Внезапно я поняла, что Джейми не вернётся сегодня домой, что он ночует в камере предварительного заключения, в компании воришек и хулиганов, мёрзнет, терпит их насмешки, и некому внести за него залог.

— Мне нужно пойти на йогу, — сказала я.

— Куда? — спросил Роберт, не поднимая взгляд от экрана.

— Уроки йоги по четвергам, разве я не говорила?

— Говорила, только, кажется, они по средам. Но я забыл, извини, мне было не это этого.

— Все нормально, — сказала я, переодеваясь.

— Мадлен, послушай...

— Да?

— Не важно. Иди.

Если бы он любил меня, он ведь сказал бы об этом? Но тогда на душе у меня стало бы совсем погано.

Накинув пальто поверх спортивной одежды, в своих ярко-розовых кроссовках я добежала по охваченным ледяным ветром улицам до банкомата. Сняла со счёта две тысячи долларов, которые копила несколько месяцев, чтобы перевести матери и бабке. Не далее, как на следующей неделе меня сотрут по Скайпу в порошок за забывчивость, ведь я не отважусь сказать им, что денег нет, прикрываясь оправданиями, стану тянуть время.

А сегодня вечером я вернусь к Роберту и буду долго стоять под струями душа, смывая слёзы. Потом пойду спать, прижатая к выкрашенной в кремовый оттенок стене, не находя в себе смелости встать и уйти. Вернусь в привычное русло и продолжу тянуть лямку, как только отвезу Джейми на такси до автовокзала и попрощаюсь со своей любовью навсегда. Потому что теперь он хозяин поместья Монтгомери, а я — лишь песчинка на тропе его жизни.

Несколько горьких поцелуев на заднем сиденье. Полупустой полуночный автовокзал. Джейми отказывается от бутербродов, которые я хочу купить ему в дорогу. Он слишком спокоен, слишком тих. Я снова не решаюсь сказать ему, что отдам всё на свете, лишь бы он попросил меня уехать с ним, потому что знаю, что не попросит. Выслушиваю его версию. Он клянётся, что Роберт ударил первым, открытой ладонью по щеке, и у него словно прорвало плотину, после всего, что пришлось терпеть в детстве. Старшие братья жестоки, особенно если всю жизнь не могут простить тебе гибели отца, которого ты не знал.

Я обнимаю Джейми на прощанье, и его ответные объятия слишком легки, он кажется эфемерным, ненастоящим, словно боится оставить ощутимый след в моей жизни. Спрашиваю, любит ли он меня, он отвечает — до последнего вздоха. И просит больше никогда не звонить.

Глава 15

На следующий день, сразу после обеда меня вызвали на ковёр к начальству. Глава фирмы, переглядываясь с компаньоном, предложил мне кресло для посетителей и стакан воды. Сказал, что я выгляжу бледной, и мне не помешает отдохнуть. Сами они были хмурыми, как врачи, оглашающие неутешительный диагноз.

— Мадлен, — сказал босс, — мне очень жаль сообщать вам об этом, но фирма испытывает экономические трудности...

За оконной рамой завывал ветер. Сейчас начальник станет запинаться, переступая себя. Скажет, что им нужны сотрудницы помоложе, поэнергичней. Что в последнее время я всё меньше внимания уделяю работе. Ему жаль огорчать меня, но...

Я поднялась с кресла и кивнула.

— Мне тоже было приятно иметь с вами дело, господа. Давайте расстанемся достойно.

Выходя в коридор, поймала на себе сочувственный взгляд Софи, но не остановилась, чтобы выслушать её мнение.

— Куда ты ходила вчера вечером? — просил Роберт с порога.

— Я же говорила тебе...

— Это ты внесла залог за ублюдка? Ты трахалась с ним вчера в обед, вместо примерки платьев?

— Софи рассказала тебе?

— Да какая разница, кто?! Важно, что у тебя не хватило смелости сказать мне об этом самой. Ты всегда была безвольной нерешительной тряпкой, плыла по течению и обходила острые углы.

— Кажется, именно эти качества привлекали тебя во мне. Но сейчас это, наверное, не важно.

— Я, наконец, понял, чего ты добивалась все эти годы. Эва оказалась права. Тебе нужно было чёртово наследство Рэндольфа. Проклятый дом с привидениями, красная цена которому двести тысяч долларов. О большем у тебя не хватало фантазии мечтать. Но обломайся, ублюдок никогда не женится на тебе!

Я почувствовала облегчение и какое-то горькое злорадство оттого, что не нужно ничего объяснять. Он сам провёл между нами последнюю черту. Я сняла с пальца кольцо от Тиффани и положила на стол. Роберт стоял в дверях, загораживая проход.

— Пусти, — попросила я.

Он посмотрел на меня взглядом хищного затравленного зверя. На мгновение показалось, что он готов меня ударить.

— Куда?

— В кладовку. За чемоданом.

— Ключи оставь.

Я нашла свой паспорт, сунула в карман пальто. Слишком много вещей, слишком много общих воспоминаний, которые давили на мою душу. На полке валялся какой-то рюкзак, ещё со студенческих времён. Я бросила туда комплект белья, пару чулок, дезодорант и зубную щетку. Слышала, как Роберт наливает себе выпить на кухне, медленно завинчивает жестяную пробку.

— Подожди, — сказал он, вернувшись со стаканом в руке, — давай ещё раз поговорим. Я не хочу тебя терять. Ты важна мне. Ты ведь хотела завести детей? Хорошо, я согласен. Это будет нелегко, я не всегда смогу или захочу помогать тебе, но если это важно — я готов. Можно прямо сейчас.

Он положил руку мне на плечо.

— Дело не только в детях, — сказала я.

— А в чём? Чем, черт возьми, я тебе не угодил?

— Мне пора домой. Во Францию. Без работы меня, так или иначе, депортируют через полгода.

— Но ты станешь моей женой.

— Тебе не нужна такая жена, Роберт. Я люблю твоего брата. Чем дальше я буду держаться от него, тем лучше для всех нас.

Он швырнул пустой стакан об стену гостиной. Мелкие осколки посыпались на ковёр, на разбросанные вещи, которые я так и не успела упаковать.

Я сунула ноги в лодочки на низком каблуке, стоявшие у двери, схватила рюкзак и выбежала на улицу.

Трёхсотместный лайнер Эйр Франс вырулил на взлётную полосу, остановился, собираясь с духом, дал тягу, оторвался от земли и устремился вверх, описывая дугу над побережьем Нью-Джерси. Если бы я ушла от Роберта на час раньше, сидела бы сейчас в неудобном кресле у окна, глядя как удаляются, мерцая, огни мегаполиса. Следующий рейс вылетал только через сутки, но мне было всё равно.

Я провела ночь в зале ожидания, наблюдая прибывающих и отбывающих в бесконечной череде расставаний и встреч. Меня никто нигде не ждал, и в этом таилась своя упоительная прелесть. Если бы Роберт согласился завести ребенка полгода назад, всё вышло бы иначе. Я прислушалась к тоскливому ощущению пустоты в собственном животе. Не той пустоты, с которой просыпаешься утром после слишком лёгкого ужина, и которую можно заполнить чашкой кофе, булочкой или омлетом. Пустоты, не отпускавшей ночью и днём, твердившей с тихим укором: "Мадлен, ты ещё можешь стать матерью, и тогда у твоего жалкого существования появится смысл".

Плакать больше не хотелось. Я жалела только, что не ушла раньше, наслаждалась своей новой, извращённой свободой. Больше не придётся ходить на работу и улыбаться чужим людям на корпоративных вечеринках.

В Париже обещали снег с дождём. Мои ноги изрядно замёрзли в не по сезону лёгких лодочках, уместных только в офисе, откуда меня уволили. Начальство перевело мне зарплату за полмесяца, на счету оставалось немного денег после покупки билета в экономклассе.

Я прошлась по магазинам и на третьем этаже терминала увидела в витрине сапоги. Тёплые, непромокаемые, нежно розового цвета с жемчужным отливом, ценником в сто пятьдесят долларов, и скидкой в десять процентов за неходовой феерический цвет. В моём теперешнем положении не было ничего глупее и гениальнее, чем зайти и купить их.

Поскрипывая новыми резиновыми подошвами по зеркальному полу, я спустилась и заказала чашку кофе в баре. До вылета оставалось семнадцать часов. Мой взгляд упал на экран, где высвечивались ближайшие рейсы, и сознание само выхватило нужную строчку из списка. Олбани, штат Нью-Йорк. Полчаса кошмара на борту крошечного, подверженного всем воздушным ямам, самолётика. Потом взять машину напрокат и старательно избегать выбоин в асфальте. Только чтобы увидеть его ещё раз.

Всё вокруг казалось знакомым, словно я прожила здесь полжизни, а не провела лишь короткие осенние выходные. Каменный дом выглядел неприступным в медленно нисходящих сумерках. Лес, хмурый и полупрозрачный, готовый по первой прихоти природы укрыться снегом, ждал ночной темноты. Мне хотелось бы полюбить на всю жизнь эти холодные земли, бледный закат, запах хвои и морозный воздух, покалывающий в носу.

Я постучала в парадное крыльцо, подошла к двери, ведущей на кухню. Во всём доме было темно, и только в окошке под крышей, выходящем на овраг, мерцал зеленоватый свет.

— Джейми, — крикнула я, — не прячься, я знаю, ты дома.

Подняла с земли мелкий камушек и бросила вверх. Деревянный наличник отозвался глухим стуком.

Он выглядел одиноким и уставшим, когда появился на пороге.

— Тебе нужно уехать, Мадлен.

— Уеду сегодня же, можешь не волноваться.

Я поднялась на две ступеньки, положила руки ему на плечи. Если бы я только могла вдоволь надышаться его запахом, согреться его теплом.

— У меня к тебе одна просьба.

— Уходи. Пожалуйста. Я не могу тебя впустить.

Никто ещё не прижимал меня к себе с такой силой.

— Любимый, сделай мне ребёнка, — прошептала я ему на ухо.

Он отстранился и посмотрел на меня удивлённо.

— Это всё, о чём я прошу, — сказала я.

— А Роберт?

— Я ушла от Роберта.

Порыв ледяного ветра заставил меня снова прильнуть к Джейми. Только сейчас я заметила, что одет он в толстовку, слишком лёгкую для такой промозглой погоды. Он подхватил меня на руки и понёс в дом. Когда мы оказались в прихожей, из коридора повеяло сквозняком, а где-то внизу, в подвале, оглушительно хлопнула дверь.

Джейми опустил меня на край кухонного стола, грубо сколоченного из массивных досок, того самого, за которым два месяца назад готовил мясо для барбекю. Его поцелуи были горячими и уверенными, словно он уже примерил на себя новую роль хозяина.

Потянув за молнию на толстовке, я обнаружила, что он надел её на голое тело.

— Ты что, ждал меня?

— Нет. Просто постирал все футболки.

Я не знала, смеяться или плакать, или в исступлении покрывать поцелуями его шею и грудь. Он вошёл в меня медленно, властно, заставил почувствовать себя каждой клеткой тела. В несколько сильных ударов загнал мою душу на заоблачные высоты. Он был божественно красивым, когда кончил с тихим стоном, запрокинув голову.

— Мне пора, — сказала я, слезая со стола и неуклюже застёгивая джинсы.

— Куда ты пойдешь?

Я взяла Джейми за подбородок и посмотрела в глаза. Тоненький занудный голосок в моей голове твердил, что напрасно я заставляю его страдать. "Мадлен", — ныл голосок, — "оставь парня в покое, он не созрел для серьёзных отношений, для того выбора, который один раз и на всю жизнь. Пожалей его душу, уйди, отпусти, позволь времени залечивать раны!".

— Мне нужно быть в Ньюарке через десять часов, — сказала я, — у меня билет на самолёт до Парижа.

— Тебя отвезти?

— Не надо, я на машине.

— Чёрт, — сказал он, — ты проделала двести миль, чтобы увидеть меня, а я даже не предложил тебе поесть и выспаться.

— Ты ничего мне не должен.

— Пожалуйста, останься до утра. Я куплю тебе новый билет.

За окнами завывал ветер. Электрическая лампа под потолком мигнула светом, погрузив кухню в полумрак, очерчивая тёмные круги под глазами у Джейми.

— А как же проклятие? — спросила я.

— Давай на одну ночь сделаем вид, будто его не существует.

Глава 16

В тот вечер он показал мне дом. Библиотеку, пахнущую сосновыми дровами, старой бумагой и пылью, со скрипящим паркетом, ветхими гардинами на высоких окнах и потёртым ковром пурпурного цвета. На стеллажах красного дерева, упиравшихся в низкий потолок, располагалась коллекция художественной литературы, в основном американской, а также подборка книг по охоте и оккультизму. На застекленных полках слева от камина хранились фолианты восемнадцатого века с почерневшим от времени золотым тиснением на корешках, среди которых выделялся своим грубым переплётом дневник Фредерика Монтгомери в потрескавшейся кожаной обложке.

Из библиотеки мы прошли в комнату, где Рэндольф хранил своё охотничье снаряжение. Здесь всё содержалось в идеальном порядке, готовое служить хозяину в многодневном походе по поросшим лесом холмам.

— Не знаю, что теперь делать со всем этим, — сказал Джейми, — тут одного оружия на несколько тысяч долларов, но у меня рука не поднимется его распродать. Иногда кажется, что дед ещё в поместье, что сейчас он зайдёт в комнату и нальёт себе рюмку бренди из секретной бутылки, спрятанной за стеллажами. Старик каждый год с нетерпением ждал сезона, ругался на ограничения, выискивал в магазинах разные гаджеты, даже когда уже с трудом различал, с кем разговаривает, продолжал их покупать.

Я насчитала пятнадцать охотничьих ружей разных производителей и эпох. На самом видном месте, прикрепленная к стене металлическими штырями, отливала матовым блеском новенькая одноствольная винтовка Ремингтон. Джейми сказал, что дед купил её год назад, и лишь пару раз опробовал в лесу.

Словно в музее, на полках аккуратно лежали коробки с патронами, бинокли, приборы ночного виденья, под стеклом красовались устрашающего вида ножи с шипами и лезвиями, покрытыми матовой черной краской. Подсадная утка, очень похожая на живую, начала громко крякать, стоило мне приблизиться к ней. Я вскрикнула от испуга, Джейми рассмеялся и обнял меня.

— Совсем как я в детстве, — сказал он, — прекрасно знал, что она срабатывает на движение, но всё равно каждый раз от неожиданности едва не писал в штаны.

— Здесь есть ещё сюрпризы?

— Не знаю, может и есть. У деда хватало секретов. Но если ты насчёт утки, то она вне конкуренции.

Я не пыталась высвободиться из его объятий, он не собирался меня отпускать.

— Ты умеешь пользоваться этими вещами?

— Более-менее знаю, для чего они нужны. Дед брал меня в лес, мы стреляли по мелочи, но я никогда ни в кого не попадал.

— Вы видели волков?

— Вообще-то, в Новой Англии волков нет. Последнего застрелили сто лет назад.

— Но кто же тогда воет по ночам в лесу?

— Это койоты, смешанные с потомками одичавших собак. Мелкие, трусливые, никогда не нападают сами. Только если окажутся совсем без еды, или когда человек ранен, ослаб и не может сопротивляться.

Я подумала, что даже с ружьём и при свете дня не хотела бы встретить в лесу этих безобидных зверушек.

В дальнем крыле дома находилась трапезная, где в былые времена собиралось за массивным столом многочисленное семейство. Она превратилась в склад беспорядочно набросанного хлама разных эпох, который Джейми пообещал себе разобрать.

Он показал мне гостевые спальни на втором этаже, с зачехлённой старинной мебелью и канделябрами, закреплёнными на потемневших от сырости стенах.

— Здесь полно работы, — сказал он, — дед и тётка всегда противились, когда я что-то мастерил, зато теперь я свободен делать в особняке, что захочу. Из этих комнат могут получиться просторные спальня и детская, не то, что в современных домах из картона, ютящихся на однотипных участках. Если бы только не чёртово родовое проклятие...

Он взглянул на меня со смесью воодушевления и грусти.

— А ещё у меня триста акров земли. Она, правда, заброшенная, дед и слышать не хотел о сельском хозяйстве. Но сейчас можно заработать на органических овощах и фруктах, устроить настоящую ферму. Я мог бы выращивать яблоки и продавать их в Берлингтоне по воскресеньям. Это ведь очень важно: связь человека со своей землёй...

Голос Джейми менялся, когда он говорил о планах на будущее. Даже походка его стала уверенней, он не стеснялся скрипеть половицами, громко говорить и включать яркий свет в пустующих мрачных комнатах. Он и сам заметил моё смятение от этих перемен.

— Понимаешь, Мадлен, я наконец чувствую себя полноправным человеком. Я больше не бедный родственник, не должен думать, куда поеду и чем займусь, когда меня выгонят из дома. Моё существование приобрело наконец подтверждение, стало законным.

Я улыбнулась и потрепала его по плечу. В конце концов, он это заслужил.

Мне хотелось бы не думать о проклятии в тот вечер, не замечать внезапных сквозняков в запертых помещениях, горьких вздохов в тёмном коридоре, ускользающих от взгляда теней и оглушительно хлопающей двери в подвале. Я знала, что выбор есть, что могу уйти отсюда, когда захочу и никто не станет отговаривать меня. Я сама цеплялась за пальцы Джейми, не выпускала его руки, старалась задержаться в его объятиях ещё на долю секунды, продлить хоть немного каждый поцелуй. Он понимал, что в доме происходит нечто необычное, но, как и я, не собирался говорить об этом вслух.

Мы съели на двоих одну тарелку вкуснейшего тыквенного супа и выпили по бокалу вина. Потом поднялись наверх, и, не задвигая засова, как истинные хозяева, занимались любовью долго, неторопливо, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым мигом быстротекущего времени вместе.

Я проснулась посреди ночи, сама не зная, отчего. Джейми лежал на спине, закинув руки за голову, глядя в потолок.

— Вы с Робертом хотели завести ребенка?- спросил он, когда заметил, что я не сплю.

— Я хотела. А твой брат считал, что слишком рано. Жёны его друзей беременели ближе к сорока.

— Уверена, что сможешь растить его одна?

"Конечно же нет", — подумала я и живо представила себе, как моя мать, пожав плечами, скажет, что одинокая женщина под тридцать с ребёнком уже точно не нужна никому. Но дело даже не в этом. Если бы Джейми только знал, как сильно я хочу его удержать, на что я готова пойти, лишь бы остаться с ним. Но ему всего двадцать один, он нигде не бывал, ничего не видел. Едва он распробует вкус денег, жизнь засияет новыми красками и ему станет не до бывшей девушки старшего брата.

А я умею работать на двух работах, ютиться в тесных квартирках и выживать в дрянных районах. Мать и бабка помогут. Выльют на меня ведро упрёков, замучают колкостями и сарказмом, но игра стоит свеч.

— Я справлюсь, — сказала я.

Он повернулся и положил руку мне на живот.

— Значит, быть может, ты уже беременна?

Я кивнула. Его прикосновение было таким волнующим, искренним и нежным.

— Здорово, — Джейми улыбнулся и закрыл глаза.

Глава 17

Я проснулась затемно, прислушалась к непривычной густой тишине, не сразу поняла, где нахожусь. В лесу робко покрикивали первые птицы, из приоткрытого окна веяло приближающимися морозами.

— Доброе утро, — сказал Джейми. Он обнял меня под одеялом и от его тела шёл жар, как от нагретой солнцем земли в летний полдень. Я боялась проснуться снова, на этот раз окончательно, и обнаружить, что я в Нью-Йорке, и что мне пора на работу.

— Ты не спал всю ночь?

— Я выспался.

— Мне кажется, тебя что-то беспокоит.

— Тебе не понять.

— Почему?

Он прижался ко мне бёдрами.

— Это беспокоит меня каждое утро, но сегодня — особенно.

— Дурак, — сказала я.

Серьёзного разговора не вышло. Меня накрыло волной нежности, рассыпало на мельчайшие частицы, унесло к неведомым берегам. Я не могла поверить, что в нашем мире, наяву, мальчик может быть таким ласковым и ненасытным.

Я лежала на спине, нежась под пуховым одеялом, когда он сказал, что должен уйти. Кевин, подрядчик, у которого он работал, просил срочно сдать один дом, а Джейми не помешают деньги, тем более сейчас, когда собственный дом требует ремонта, а ценные бумаги деда закрыты как минимум на год. Кроме того, он собирается вернуть мне две тысячи за залог.

Если я и мечтала проснуться в постели миллионера, в моём воображении это выглядело несколько иначе. Я вежливо попросила его сменить тему.

— Но я верну их тебе, хочешь ты того или нет, — сказал он строго.

Вылезти из-под одеяла казалось верхом героизма. Я слушала шум воды, когда Джейми наскоро принял душ. Наблюдала, как он вытирает полотенцем свои кудри, натягивает футболку с длинным рукавом, продевает ремень в не по размеру свободные джинсы.

Кто бы подумал, что я способна любоваться парнем, с которым только что переспала. Жалеть, что не успела вдоволь обласкать его тело, что он снова подарил мне куда больше нежности, чем я ему. Я обожала в нём всё. Эти широкие, чуть покатые плечи, нежную белую кожу, полоску золотистых волос на груди, аккуратные кубики рельефа на впалом животе. Без одежды он выглядел совсем молоденьким и отчего-то пронзительно беззащитным.

— Извини за нескромный вопрос, — сказала я, — но сколько ты весишь?

— Я тяжёлый?

— Наоборот. Из-под тебя не хочется вылезать.

Он подошел и лёг на меня поверх одеяла, с силой вдавил в матрас.

— А так?

— Тоже хорошо.

— Сто сорок, — сказал Джейми, — последние несколько лет я весил сто сорок фунтов. Но сейчас, наверное, меньше.

В метрической системе это шестьдесят четыре килограмма. Мне стало стыдно оттого, что сама я вешу почти столько же. Тоже мне, бывшая балерина.

Мы позавтракали хрустящими тостами и воздушным омлетом, которые Джейми принёс на подносе из кухни, запили горячим кофе со сливками. Это был самый вкусный завтрак в моей сознательной жизни. Я обрадовалась, заметив, что сам он ест со здоровым аппетитом, сидя на краю кровати рядом со мной.

— Я постараюсь вернуться засветло, — сказал он, — там только подшпаклевать, положить плитку и покрасить стены. Вполне возможно закончить часам к четырём. Пожалуйста, не выходи никуда одна, обещаешь?

— Если надо, могу не вылезать из постели.

Он поцеловал меня, словно в последний раз в жизни.

— Чёрт, мне сложно будет сегодня сосредоточиться на работе. Кевину придётся сдать клиентам дом с кривыми стенами и перекошенной плиткой.

Я проспала часов до двенадцати, когда робкое осеннее солнце ненадолго выглянуло из-за облаков чтобы обогреть вершины сосен. Набросила на плечи клетчатую фланелевую рубашку, которую нашла в шкафу, босиком спустилась вниз. Деревянный пол был чистым, шероховатым и на удивление тёплым. Мой рюкзак всё ещё лежал у входной двери. Я достала зарядку для телефона и чистое бельё. Больше ничего распаковывать не хотелось.

Приняла душ в маленькой ванной наверху, так непохожей на просторную комнату с голубоватыми стенами, примыкавшую к спальне родителей на втором этаже. Одинокая зубная щетка Джейми красовалась в идеально чистом стакане. Его пластиковый бритвенный станок, дешёвая пена и одеколон из супермаркета опрятно лежали на полке.

Я побродила по дому, просушивая волосы. В подвале больше не хлопало, в коридорах никто не вздыхал. При ровном свете пасмурного дня особняк Монтгомери стал тихим, смиренным и почти добродушным, словно наконец согласился принять меня в гости. Доски пола податливо поскрипывали под ногами. Потолки, непривычно низкие, построенные во времена, когда надёжность считалась важнее дизайна, дружелюбно склонялись над моей головой. Медные люстры подмигивали тёплым блеском, бархатные кресла приглашали взять с полки книгу и, забравшись в них с ногами, погрузиться в события давно минувших дней. Даже свисающие с кухонного потолка сковородки не пытались образумить меня ударом по лбу. Убедившись, что дом больше не намерен мне угрожать, я вернулась в спальню Джейми.

Только сейчас я заметила, что кровать у него узкая, полуторная, и удивилась, как нам вдвоём не было на ней тесно. В дальнем углу ютился под скошенной крышей шкаф, из тех, что продаются в магазинах готовой мебели. У кровати стояла тумба, на которой ровной стопкой были сложены несколько журналов по сноубордингу, сборник рассказов Г. Ф. Лавкрафта издания семидесятых годов и старенький ноутбук с проводом, тянувшимся к розетке у плинтуса. На полу у окна лежали разборные гантели.

Я открыла шкаф и посмотрела на себя в зеркало, висевшее на дверце. Спокойный свет осеннего полудня не скрывал ничего. Ни полноватых бёдер, ни намечающейся морщинки меж бровями, ни припухшей от поцелуев нижней губы. Я собрала волосы на затылке и завязала в хвост. Мне больше не хотелось непроизвольно сутулиться, скрывая слишком большую грудь. Вчера Джейми признался, что семь лет мечтал уткнуться в неё лицом.

Вся его одежда помещалась на двух полках. Я потёрлась щекой о колючую шерсть свитера, вдохнула запах мыла, исходящий от белья. Развернула пару сильно потёртых джинсов подросткового двадцать девятого размера, классического кроя, немодного теперь. Если бы он увидел, как я глажу и нюхаю его одежду, наверняка счёл бы меня сумасшедшей.

Я представила себе, как приду в большой универмаг вроде Мейсиз, когда всюду предрождественские скидки, ёлочные шары, снежинки и свет. Размечталась, как накуплю ему шёлковых рубашек с зауженной талией и широкими лацканами, которые нужно носить расстёгнутыми на пару пуговиц, демонстрируя миру эти прекрасные ключицы. Стану выбирать тёмно-синее или светло-серое, чтобы подчеркнуть его белую кожу и зелёные глаза.

А потом найду несколько пар брюк, узких, собирающихся небрежными складками поверх ботинок, на размер меньше, чтобы сидело плотно, как сейчас носят. Моё воображение понеслось дальше, и я обмерла от умиления, представляя, как будет смотреться на ладной фигуре моего возлюбленного дорогой качественный костюм.

Около двух я включила телефон, обнаружила три не отвеченных звонка от Джейми и тут же перезвонила. Его голос звучал волнительно и непривычно. Он сказал, что соскучился и хотел узнать, всё ли в порядке.

Я стыдилась признаться, что выключила телефон, чтобы не принимать звонков Роберта. Так малодушно с моей стороны.

— Зря я пошёл на работу, — сказал Джейми, — не следовало оставлять тебя одну.

— Не беспокойся, — ответила я, — ты ждал меня семь лет, я никуда не денусь за несколько часов.

— Я думал об этом всю ночь и всё утро. Я откажусь от наследства и мы с тобой уедем отсюда, куда захотим. Мне ни к чему особняк Монтгомери. Мой дом там, где ты и наши дети. Я очень хочу детей, Мадлен, не меньше троих и чем скорее, тем лучше.

— Ты совсем свихнулся, — сказала я, чувствуя себя непозволительно, незаслуженно счастливой.

— Я люблю тебя, — произнёс он тихо и с отчаянием, словно боялся, что нам больше не доведётся поговорить.

Отключившись, я ещё долго сидела на полу и вытирала слезы. Представила себе, как он красит стены в промозглом нежилом доме, стоя на стремянке в мешковатом рабочем комбинезоне, как цветные брызги ложится на его волосы. Если бы знала, где тот дом, нарушила бы все обещания и примчалась к нему.

Я выпила кофе на кухне, сгрызла сочное яблоко, вернулась в постель. Пыталась читать тот дурацкий роман про спасение мира и заснула, прижавшись щекой к подушке, хранившей запах Джейми.

За окнами опускались сумерки, когда я открыла глаза. Парковка на заднем дворе пустовала. Я помнила, что он обещал вернуться засветло, набрала его номер, рискуя показаться навязчивой, но меня перебросило на автоответчик. Оставлять сообщение не стала, всегда ненавидела говорить в пустоту. Да, батарейки садятся в самый неподходящий момент, а работы часто оказывается больше, чем планируешь. Я уговаривала себя не начинать беспокоиться раньше времени, но на душе повисло предчувствие беды.

В коридорах снова гудели злые сквозняки и моё воображение выхватывало из шума ветра голоса, повторявшие шёпотом обрывки мрачных предзнаменований. Я пошла в библиотеку, взяла в руки дневник Фредерика, и, полистав плотные желтоватые страницы, нашла строки, которые мне следовало прочесть два месяца назад.

"Смерть скорая и безжалостная позовёт за собой рождённого под славным именем Монтгомери, либо супружницу его, когда переступят они порог дома, и назовёт он её своею во веки веков."

Далёкий голос того, кто двести лет назад заварил эту кашу, наконец достучался до моего сознания. Несчастье случится не со мной. Я торопливо натянула всю одежду, какая у меня была, схватила ключи от прокатной машины. Намотала на шею колючий шерстяной шарф. Когда я миновала ворота, из тёмной глубины небес затейливыми виражами начали спускаться первые снежинки, бесславно тая на лобовом стекле.

Глава 18

Адрес этого человека я нашла на магните, прилепленном к двери холодильника. Подобно сыщику из телесериала, догадалась, что он работодатель Джейми. Парню, который умеет всё делать сам, ни к чему реклама ремонтного бизнеса.

Кевин, мужик средних лет с обветренным недружелюбным лицом, разговаривал со мной из-за приоткрытой двери. Я не смогла дозвониться и примчалась прямо к нему домой, посреди семейного ужина. За его спиной, в полной тишине смотрели на меня четыре пары любопытных глаз. От волнения мне стало жарко в элегантном шерстяном пальто, таком неуместном в здешнем захолустье. Он не стал спрашивать, кто я, сказал только, что в пять вечера Джейми забрал деньги и уехал.

Влажный рыхлый снег начал скапливаться на обочинах, ложиться на ветви елей, растущих вдоль дороги. Я поехала на стройку, проваливаясь каблуками в грязь и подсвечивая себе телефонным фонариком, осмотрела следы. Здесь не так давно парковалась машина средних размеров, возможно, джип. Красноватый след колёс выворачивал на шоссе, ведущее в город.

Я слишком мало знала о человеке, которого любила и пыталась сейчас найти. Не имела представления, кто его друзья. Знала, не помню уже, откуда, что местные относились к семейству Монтгомери с предубеждением, но не верилось, чтобы они могли недолюбливать Джейми.

Вернувшись в центр, я остановилась у перекрёстка Мэйн стрит и Хилл роуд. Основатели не потрудились придумать улицам оригинальные названия. Хаттингтон был опрятным городком с парой ладных особняков в колониальном стиле, занятых местными властями и полицией, с церковью, увенчанной взмывающим ввысь острым шпилем, с рядом уютных магазинчиков и подмигивающим неоновой вывеской пабом. Чуть дальше, вдоль аккуратных улиц без тротуара тянулись деревянные дома с белоснежными наличниками, обитые одинаковой светло-серой дранкой.

Я вышла из машины на пустую, припорошенную снегом парковку. Полицейский участок, церковь и бар. Власть земная, власть небесная, власть порока.

Луиза не сразу заметила меня за спинами завсегдатаев, переполнявших заведение. Негромко играла музыка, что-то из классического рока. На видавшем виды экране, подвешенном под потолком, передавали бейсбольный матч. Я протиснулась к стойке и дождалась, когда она подойдёт, стараясь не замечать нетрезвые любопытные взгляды мужчин. Понимала, что выгляжу здесь, как павлин в курятнике, но это не самая серьёзная из моих сегодняшних забот.

Луиза сказала, что не видела Джейми дня три.

— Вообще-то, он редко заходит сюда и пьёт только минеральную воду. Такому парню нечего делать в баре.

— Куда он мог поехать? — спросила я, хоть и понимала, что вряд ли узнаю ответ.

— В такую погоду? — она поджала губы и покачала головой, — Мало ли, какая неприятность могла случиться на дороге. Говорят, выше на склонах уже лежит снег. Вы ходили в полицию?

А ведь придётся пойти. Я не могла сказать ей, что остерегаюсь отсвечивать своим европейским паспортом, в котором скоро истечёт виза.

— Хотите чего-нибудь выпить? — предложила она, — Вы выглядите замёрзшей и напуганной.

— Так и есть, — улыбнулась я.

Порция неразбавленного виски улучшила самочувствие, едва я смогла отдышаться. Руки перестали дрожать. Хотелось повторить, но я вспомнила, что возможно, уже беременна, и в душе назвала себя безответственной эгоисткой.

Луиза разнесла по столикам несколько пинт пива, собрала пустые кружки и перекинулась парой слов с хмурыми мужиками, сидевшими прямо под телевизором. Спортивная программа прервалась экстренным выпуском новостей. Двое осужденных сбежали из федеральной тюрьмы в Массачусетсе. Одного схватили сразу, второй ушёл, подстрелив охранника. Власти подозревали, что он попытается пересечь канадскую границу, и выставили заграждения на всех дорогах, ведущих на север.

Когда Луиза снова оказалась напротив меня, я спросила, не знает ли она, к кому в городе Джейми мог заехать.

— У него нет друзей, если вы об этом, — сказала она, — и врагов, пожалуй, тоже не найдётся.

Я сама знала как минимум трёх кандидатов в его враги. Отработав несколько лет в адвокатской конторе и имея дело с семейным правом, я прекрасно понимала, что в случае смерти Джейми (здесь меня прошибло холодным потом) его ближайшие родственники поделят состояние Рэндольфа на три соблазнительные части.

— Вы дальняя родственница Монтгомери, верно? — спросила Луиза.

— Не совсем.

Она подняла на меня внимательный взгляд. Я чувствовала, как слухи, цепляясь за промёрзшую землю тонкими коготками, расползаются по округе.

— Не знаю, стоит ли рассказывать вам об этом, — она понизила голос, — у Джейми не самая лучшая репутация. Он, несомненно, отличный парень, и у него золотые руки. Когда я была на мели после смерти мужа, он отремонтировал бар и попросил у меня смешные деньги. Но не удивлюсь, если он сейчас встречается с какой-нибудь девицей. Все Монтгомери одинаковы. Что Джейми, что его отец, что старик Рэндольф, лет до шестидесяти не пропускавший ни одной юбки.

Когда я попыталась расплатиться, Луиза, махнула рукой.

— За счёт заведения. И берегите себя.

По дороге к я выходу заметила того странного парня, Билли по кличке "Пивная банка". Он сидел в дальнем углу, за столиком, над которым не горела лампа. Одной рукой сжимал ручку поблескивающей в полумраке кружки, другой теребил бороду. Его немигающий взгляд прожигал насквозь, словно деревенщина читал мои мысли. Мне стало жутко, когда он поднял пухлую руку и указал на стул напротив. Я развернулась и выбежала на улицу.

Остроносая девица, сидевшая за стойкой в здании красного кирпича с надписью "Полиция" и двумя флагами на фасаде, подмешивала кленовый сироп в чашку с горячим молоком. Некоторое время я молча наблюдала за приготовлением этого странного напитка. За последнюю неделю пришлось слишком плотно общаться с представителями закона. Я посетила на два полицейских участка больше, чем за предыдущие десять лет. Рация на столе время от времени просыпалась, хрипя обрывками переговоров. Девица спросила номер социального страхования, и я поняла, что сезон неприятностей можно считать открытым.

Забрав мою карточку и паспорт, она скрылась за дверью, ведущей в кабинет детектива. Я слышала их разговор на повышенных тонах, но не могла разобрать слов.

— В графстве, к сожалению, известны несколько случаев, когда люди бесследно пропадали в лесу, — сказала она, — правда, последний произошёл сорок лет назад, тогда не было сегодняшних технологий...

Я перестала вышагивать по комнате, внезапно ощутив усталость, опустилась на предложенный стул. Хотелось ещё виски, и не унцию, а, как минимум, полбутылки. У них, видите ли, пропадают люди, собаки теряют след, древние индейские легенды переплетаются с суевериями первых поселенцев, а я не могу заставить любительницу молока с кленовым сиропом приподнять задницу с кресла.

— По правилам, — сказала девица, — мы не ищем пропавших без вести, если прошло меньше суток. Кроме того, как вы слышали в новостях, в округе чрезвычайное положение, и у нас просто нет свободного патруля. Приходите завтра, — она с едва заметной брезгливостью посмотрела в паспорт, — мисс Бланшар. И кстати, если вы намереваетесь задержаться у нас надолго, следует обзавестись полноценной рабочей визой.

"Или выйти замуж", — подумала я.

— Не беспокойтесь, уеду через пару дней.

Она не ответила, уткнувшись взглядом в стакан с молоком.

Когда я снова оказалась на улице, ветер утих. Хлопья снега бесшумно опускались на землю, укрывая городок белой туманной пеленой. Глядя в небо, я представила себе, что снежинки вовсе не падают вниз, что я сама взмываю им навстречу и парю над погрузившимся в сумрак городком, лесом и холмами, свободная от земной суеты.

Я зашла на заправку и купила в автомате пачку "Мальборо". Садясь в машину вспомнила, что, возможно, уже беременна, выругалась и не распечатывая, сунула сигареты в рюкзак.

Если он сейчас развлекается с местной девкой, клянусь, я найду её и оставлю на свеженькой мордашке следы своих ухоженных ногтей. Этот парень мой, только мой, и он — самое ценное, что у меня когда-либо было. Мысль об измене и простой женской мести успокаивала, но в глубине души я знала, что никакой девчонки нет, что Джейми попал в беду, а я теряю драгоценное время.

Машина не хотела заводиться, ни с первой, ни с пятитысячной попытки. Я не удивилась. Не позаботившись запереть дверь, вышла на промозглую улицу и побрела пешком.

Пара средних лет на опрятном тёмно-синем грузовичке подобрала меня на выезде из города, если так можно назвать место, где заканчивались редко стоящие деревянные дома и начиналось заснеженное поле. Они переглянулись, когда узнали, куда мне нужно добраться.

— Я слышала, там теперь новый хозяин, — сказала женщина.

— Так говорят.

— Вы родственница Монтгомери?

"Нет", — хотелось мне возразить, — "я просто заезжая овца, которой нравится спать с Джейми!".

— Дальняя, — произнесла я вслух.

Первым делом я вскипятила воду и выпила большую чашку чая. Сидя на кухне, слышала, как несколько раз хлопнула дверь, громко, но не оглушительно, как вчера вечером, когда он перенёс меня через порог. Мы даже не задумались о символическом смысле этого поступка. Кто-то или что-то в недрах особняка таило злость, заставляя меня дрожать от страха, обливаться холодным потом, включить весь свет и не отходить ни на шаг от подсоединённого к розетке телефона.

За окнами, в полном безветрии продолжал сыпать снег. Время утекало с необратимой неспешностью, пока я набирала один и тот же номер и мерила шагами пустую холодную кухню. Однажды Джейми сказал, что замёрзнуть в снегу — уютная смерть. И "уютная" здесь не ключевое слово.

Я не знала, где и как искать его, у кого просить помощи, куда пойти, что предпринять. Если он не потерял мобильник, можно попробовать найти его через спутниковую сеть, только вот девица из полицейского участка не хотела меня слушать.

Глава 19

Новенький одноствольный "Ремингтон", с которым покойный Рэндольф едва успел поохотиться, блеснул матовым металлическим отливом, когда я включила свет. Я сняла винтовку со стены и осмотрела, держа на чуть вытянутых руках, сохраняя уважительную дистанцию. Однажды мы с Робертом стреляли из настоящего оружия на ярмарке, в тире, но нельзя сказать, чтобы мне это особенно понравилось. Я даже не захотела сфотографироваться, как все, с армейским М-16 в руках.

Набрав номер модели в поисковике, нашла обучающее видео. Просмотрела три раза, стараясь запомнить все нюансы. Зарядить я, пожалуй, смогу, а вот выстрелить — Господь в помощь. Сжимая в руках прохладный металл, вернулась на кухню. Пусть оружие не спасает от тараканов в собственной голове, я чувствовала себя капельку уверенней.

Если бы я ушла от Роберта раньше, Джейми был бы сейчас в безопасности. Не будь я такой бесхарактерной, не сидела бы сейчас на кухне зловещего дома посреди нигде, в дурацких розовых сапогах, с винтовкой на коленях и душой, до краёв наполненной животным страхом.

Снова хлопнула дверь. Я вспомнила, что внизу только огромный закрытый подвал, где нет окон, и неоткуда взяться сквозняку. В ответ на мои мысли послышалось завывание ветра, что-то со звоном упало и покатилось по полу. Некто невидимый шуровал в тёмном помещении. Эти скрипучие ступеньки, ведущие в неизвестность. Этот запах сырости, духота и мрак...

Влажными от холодного пота руками я достала из коробки патрон, зарядила, едва не прищемив палец. С ружьём наперевес подошла к лестнице и дотянулась до выключателя. Тусклый свет лампы под стеклянным колпаком выхватил ступени, потёртый ковёр и покрытую белой краской дверь, запертую на засов. Стоило мне спуститься до конца и подойти к ней, как послышался звонкий хлопок, и свет погас. Почему именно сейчас лампочка должна была перегореть? Угадывая в темноте очертания ступенек, я взбежала наверх.

В одном их ящиков кухни нашлась красная рождественская свеча. Я вспомнила, как Джейми помогал мне прикурить от зажигалки деда, как убрал прядку волос с моего лба. Перекинула винтовку за спину, осторожно зажгла фитиль и, прикрыв его ладонью, спустилась вниз.

Засов отодвинулся с лёгким скрипом. Сразу за дверью я разглядела ещё три ступеньки. Схватилась за притолоку, едва не свалившись вниз, когда налетевший сквозняк загасил пламя. В плотной темноте подвала, всматриваясь в которую, я чувствовала себя слепой, вспыхнул красный огонёк, как если бы кто-то затягивался сигаретой.

— Эй! Кто здесь? — крикнула я.

Дуновение ледяного ветра прямо в лицо послужило мне ответом.

Без окон и щелей, без единого источника света, это место казалось идеальным убежищем для неприкаянной души. Огонёк загорелся снова, и также неожиданно погас. Призрачный обитатель подземелья пытался играть со мной в страшилки.

Я вытерла свободной рукой выступившие на лбу капли холодного пота. Ощутила новое, непривычное чувство. А именно, неописуемую злость. Здесь обитала она, двухсотлетняя хозяйка поместья. Та, кого потомки Фредерика Монтгомери поколениями пытались обмануть, заводя детей на стороне, расставаясь с любимыми женщинами, наследуя земли бездетным племянникам. Ведьма, которой предавший супруг посвящал витиеватые сонеты.

— Эй, Изабель! — я переступила уважение к старшим и благоговение перед покойными, — Я пришла поговорить с тобой.

Огонёк больше не вспыхивал в темноте. Она затаилась, выжидала, а возможно, всерьёз приготовилась выслушать мою исповедь. Я села на нижнюю ступеньку и вытянула ноги.

— Тебе удавалось отваживать женщин от этого дома двести лет, — сказала я, — ты в этом изрядно преуспела. Я не претендую на твоё место. Забирай землю и дом, делай с ними, что хочешь. Хоть Диснейленд открывай, мне всё равно. Ты победила, Изабель.

Мои пальцы впились в пахнущий конфетами податливый воск свечи.

— А я проиграла по всем фронтам. Ты ведь не знаешь, что значит проиграть? Тебя повесили в восемнадцать лет, а я дожила до двадцати восьми. У меня больше нет иллюзий, не осталось ни одной. Я хотела стать балериной, но поняла, что едва ли гожусь для провинциальной подтанцовки. Потратила несколько лет на учёбу, а сама не справилась с должностью секретарши у адвоката средней руки. Хотела выйти замуж за Роберта Монтгомери, но проходила в невестах семь лет и расторгла помолвку. Но знаешь что, Изабель? Я ни о чём не жалею. Потому что теперь у меня есть Джейми.

Ты можешь мечтать, чтобы он стал пожизненным затворником этого зачарованного замка, продолжал вкладывать силы и время в поддержание затхлой старины, прожил бок о бок с тобой до конца своих дней и передал тебя другому одиночке. Но этому не бывать. Хозяин принял решение. Он выбрал жизнь, семью и будущее. И меня.

Я вскочила со ступеней, понимая, что давно уже кричу в полный голос.

— Слышишь, стерва, он выбрал меня! Я ношу его кольцо с изумрудом. Я буду любить его до изнеможения каждую божью ночь! Я стану матерью его детей! Потому что неудачница Мадлен Бланшар обязана выиграть в этой жизни одну, самую главную битву!

В глубине подвала на долю секунды вспыхнул огонёк. Меня охватило неистовое, злорадное ликование. Взвесив в руке тяжёлую свечу, я приготовилась швырнуть её в заклятую соперницу.

Глаза ослепило светом. Я больше не стояла у ступеней, на входе в пустой подвал. Запах сырости исчез, сменившись ароматом благовоний. Потолки взмыли ввысь, сомкнувшись над головой стрельчатыми арками. Мерцающее сияние озарило придел старинной церкви, ряд скамей, алтарь с деревянным распятием. Мои шаги по каменному полу звучали оглушительной поступью всадников Апокалипсиса. Ветер захлопнул за мной массивную, окованную медью дверь.

Я бросила в миску для пожертвований горсть монет, взяла охапку длинных тонких свечей, пахнущих сладковатым воском. Зажигала их, одну за другой, и ставила в ящик с песком, пока алтарь не заиграл желтоватыми бликами, отражёнными полустёртой позолотой. Тьма следила за мной, забившись под своды, таясь у оснований каменных столбов, скрываясь в дрожащей тени за алтарём.

Я отошла вглубь зала и села в последнем ряду. Тяжёлая поступь высокого, крупного человека послышалась за моей спиной. Скамья со скрипом просела, когда он опустился на самый её край. Я знала, кто он. От одного звука этого глухого, невыразительного голоса с твёрдым новоанглийским выговором, хотелось вскочить и бежать, не останавливаясь, до самого Нью-Йорка.

— Никто не жалует самоубийц, ни в этом, ни в лучшем мире.

Под крышей завыл ветер, огни свечей качнулись, грозя погаснуть и оставить меня в темноте, лицом к лицу с жутким собеседником. Я подняла на него взгляд.

— Где Джейми?

— В твоём сердце, — ответил Билли "Пивная банка", — между небом и землёй.

— К чёрту иносказания! — сводчатый потолок эхом отразил мой крик, — Если он мёртв, я хочу видеть тело.

— Он жив. Недалеко от того места, про которое рассказывал только тебе. Но нужно торопиться, темнота ночи забирает его.

Я вскочила со скамьи, рванула к выходу, задержалась у дверей. Билли теребил в руках свою бейсболку и провожал меня затравленным взглядом.

— Скажи мне, что всё будет хорошо, — попросила я.

— Я не знаю будущего. Никто не знает. Тебе нужно идти.

— Спасибо!

— Не стоит благодарности. Я делаю это ради единственного парня в штате, который угощал пивом неприкаянную душу.

Видение рассеялось, и неровный свет одинокой рождественской свечи очертил просторное помещение с низким потолком. По углам стояли стиральная и сушильная машины, корзина для белья, картонные коробки, банки с краской, пакеты с удобрениями для сада. На месте алтаря висел на стене ярко-синий сноуборд. Пламя свечи на миг вспыхнуло ярче, давая мне понять, что бояться больше некого, а затем также неожиданно погасло.

Я нагрела на плите остатки тыквенного супа и съела его по-варварски, прямо из кастрюли. Не глядя на содержимое своего рюкзака, бросила туда упаковку патронов, сигареты, фонарь, зажигалку Рэндольфа, термос с горячей водой и плоскую бутылку бренди, которую обнаружила на полке, где хранились патроны. Поднялась в спальню Джейми и надела его старые джинсы поверх своих, дизайнерских. На мне они сидели плотно. Заправила обе пары в сапоги. В одном из ящиков шкафа нашла шерстяные перчатки.

Сборы отвлекали от страшных мыслей, но когда пришло время выходить, я пережила нечто, напоминающее паническую атаку. Топталась на крыльце и не могла заставить себя сделать шаг. Казалось, стоит отойти от дома на пару ярдов, как меня окружит стая голодных волков. Я видела затаившиеся меж чёрных стволов фигуры, готовые раствориться в тумане, едва я попытаюсь сфокусировать на них взгляд, жаждущие отправить мою душу к дьяволу, как только потеряю бдительность.

Глава 20

Две мили вдоль заснеженного шоссе оказались самым лёгким отрезком пути. За всё время не проехало ни одной машины, светофор беспомощно мигал жёлтым светом. Я чувствовала себя лучше, оттого, что наконец двигалась куда-то и делала что-то, что не казалось пустой тратой времени.

Грунтовую дорогу, упиравшуюся в овраг, засыпало свежим снегом, и я не сразу нашла, где свернуть. Даже сейчас, после встречи лицом к лицу с потусторонним, я всё ещё смертельно боялась леса. Меня выворачивало наизнанку от стихийного колючего ужаса, когда я думала о том, что придётся ступать под сень исполинских елей, клёнов, вцепившихся кронами в чёрное небо и скрипящих ветвями в гулкой тишине заледенелых осин. Сжимая руками в скользких рукавицах фонарь и закрыв глаза, чтобы не передумать, я сделала шаг в сторону от дороги.

Сердце заколотилось быстрее, когда в очертаниях белого сугроба, показавшегося из мрака впереди, я узнала внедорожник Джейми. Стряхнув с крыши пять дюймов снега, открыла дверь. Он никогда не запирал дедов джип, никому не приходило в голову угонять эту рухлядь. Я села на водительское сиденье, бросила на пол винтовку и тяжёлый неудобный рюкзак. Икебана из еловых шишек всё так же украшала приборную доску, и от её вида мне стало чуть спокойней, словно шишки были моими союзниками. Попробовала снова позвонить, но сеть не ловилась. Проверила, нет ли ключей за панелью под потолком, хотя известно, что их оставляют там только второстепенные персонажи голливудских боевиков.

Не зная точно, что ищу, я осмотрела салон машины, подсвечивая фонарём, пытаясь заметить что-нибудь необычное. На первый взгляд, всё лежало на своих местах, как если бы хозяин припарковался у магазина, вышел купить содовой и вернётся через пару минут.

Сзади валялась коробка от пиццы. Я понюхала её, подковырнула ногтем несколько капель сыра, налипших на крышку. Судя по всему, содержимое съели сегодня вечером. Я попыталась представить себе, как Джейми наворачивает восемь треугольников в одиночку, сидя в машине, и решила, что это маловероятно. Значит, кто-то составил ему компанию. Но кто, и почему?

На полу под пассажирским сиденьем едва заметно блеснуло. Я наклонилась и подняла хорошо знакомый мне громоздкий смартфон старой модели, с разряженной батареей и неизвестным паролем. Вновь почувствовала, что беспардонно вторгаюсь на чужую территорию. Будь это телефон Роберта, всё было бы проще. Но Роберт никогда не пропадал бесследно среди лесов.

Я пошевелила пальцами ног, успевших согреться в защищённом от ветра салоне машины, сделала пару глотков горячей воды из термоса, попыталась убедить себя, что не устала и не боюсь. Ведь ясно, что он где-то рядом, что я обязательно найду его, если сумею перебороть свой страх.

Проверив на всякий случай багажник, нашла банку краски для стен и пластиковый пакет, в котором лежал свёрнутый рабочий комбинезон. Перед тем, как покинуть своё убежище, запустила спутниковый навигатор в телефоне и сохранила координаты.

Снегопад, набравший силу к ночи, уничтожал мои следы. Я плохо помнила дорогу к пруду и долго плутала, проваливаясь по щиколотку и ругаясь в голос. Тяжёлая охотничья винтовка оттягивала плечо, луна скрывалась за тучами, заставляя меня подсвечивать путь фонарём, выхватывающим из темноты лишь узкий круг мерцающего рыхлого снега.

Где-то вдали, в белёсом тумане, перечёркнутом стволами осин, послышался вой. Я замерла на месте. Джейми говорил, что волков перебили сто лет назад. "Нет их, нет ни одного" — повторяла я себе, но ужас пронизывал моё существо тонкой металлической нитью.

Я прошла мимо места, где он любил прятаться, когда был ребёнком. Осветила лучом света маленькую пещеру, всё также пахнущую вековой пылью и сырой землёй. Подумала, что если не найду дороги обратно, придётся здесь переночевать.

Поднимаясь обратно на берег, выключила фонарь. В сиянии выглянувшей из-за туч луны осмотрелась вокруг и чуть не вскрикнула от испуга. Из гущи припорошенных снегом кустов, как в мрачной зимней сказке, на меня смотрели два серебристых глаза. Смотрели молча, выжидающе.

Волки не ходят по одному. Они нападают стаей, и вместе способны одолеть крупное животное. Не говоря о женщине вроде меня, которая сунулась в лес, не зная правил.

Я беззвучно прочла единственную молитву, какую знала из фильмов и книг. Спаси, сохрани и не введи нас в искушение. Вся жизнь ураганом пронеслись перед глазами. Мне некого винить. Я сама добровольно подставилась под проклятие клана Монтгомери, и расплата настигнет меня, не дожидаясь рассвета.

Я бормотала слова молитвы, а они выходили по одному из тени леса. Пять животных размером с овчарку, покрытые красноватой шерстью, стояли передо мной полукругом, пригнув морды к земле, напряжённые, готовые к атаке. "Волки же серые", — сказала я себе, — "а это какие-то безвредные рыжие собачки. Помесь койота и бездомного пса. Всего лишь чёртовы собачки, Мадлен...".

Медленно подтянув ремешок, я подняла винтовку. Оружию не мешают ни холод, ни влага, но в моих неумелых руках оно стало беспомощным и громоздким. Взвести затвор оказалось совсем не так легко, как это делал мужичок в бейсболке, выложивший ролик на Ютуб. Я упёрла в плечо покрытый чёрной резиной приклад, навела на крайнего зверя и положила палец на спусковой крючок. Самый крупный из койотов мотнул головой, развернулся и лёгкой трусцой удалился в сторону заснеженных елей. Ступая по его следам, вереницей скрылись и остальные.

Я бросила ружьё, упала коленями в рыхлый снег. Меня вырвало мутной жидкостью, омерзительно пахнущей алкоголем.

Господи, позволь мне снова оказаться среди живых людей! Я согласна на самые безнадёжные трущобы в мире, лишь бы не видеть больше этот зачарованный лес. Неужели придётся самой искать дорогу назад? А может, лучше лечь, закрыть глаза и ждать, когда собачки вернутся с подкреплением?

Я помотала головой, собираясь с духом. У меня была веская причина прийти сюда сегодня ночью, и она никуда не делась. Я поднялась на ноги, сапоги тут же снова увязли в снегу. Отряхнула пальто, поправила рюкзак за плечами, перехватила покрепче ружьё. Хотелось курить, но я перетерпела. Нужно двигаться вперёд, даже если это "вперёд" означает хождение по кругу.

Сделав не больше десяти шагов, заметила движение в кустах слева. Возможно, с ветвей просто упал лишний снег, и моя реакция не имела ничего общего со здравым смыслом. Я подняла винтовку и выстрелила, не целясь.

Отдача оказалась чудовищной, словно огромный раскалённый шар ударил меня в плечо, едва не сбив с ног. Я не чувствовала свой средний палец, по которому ударила дужка, предохраняющая спусковой крючок. Мужик с Ютуба предупреждал об этом, но кто его слушал? От боли на глаза навернулись слёзы. Тишина давила на уши, особенно звонкая после оглушительного выстрела.

Мой разум, как всегда некстати, выбросил на поверхность воспоминания. В пятнадцать лет я лежала в больнице с переломом ноги и скулила в подушку от боли, а бабушка спрашивала, как я собираюсь рожать. Уж не заставлю своего бедного муженька делать это за меня?

Мысли охотно уцепились за невесёлую тему. Я представила себе, как через девять месяцев приеду в больницу со схватками, совсем одна. Сочувствующий взгляд усталой, добродушной акушерки. Ребёнок, уложенный в кроватку, потому что мне нельзя вставать. Неописуемо тяжёлые, длинные роды в пустой палате, куда изредка заходит медсестра, чтобы меня подбодрить.

Слёзы вовсю текли по щекам и подбородку. Я вскинула винтовку на плечо, сняла перчатку, сунула в рот ушибленный палец. Ни за что на свете не стану рожать одна. Я найду его и он будет рядом всю дорогу, пока смерть не разлучит нас. Смерть. Одиночество. Холод. Думать о них больше не было сил. Я набрала полные лёгкие морозного воздуха и закричала, срывая голос.

— Джейми! Джееееймиии!

В тёмной вышине над моей головой безотрадно скрипели ветки.

— Джейми! — позвала я ещё раз, в отчаянии. Подняла винтовку и приготовилась выстрелить вверх, когда что-то блеснуло совсем рядом, у моего виска. Нечто металлическое, смертельно опасное, не имеющее ничего общего ни с койотами, ни с потомками сторожевых собак.

Глава 21

В половине пятого вечера Джейми Монтгомери выехал на шоссе. Плитка лежала кривовато, стены были выкрашены в персиковый цвет, как просила клиентка. Снаружи дул такой ветер, что казалось, стоит отвлечься, как тебя сбросит в кювет. Проезжая через город, заехал к Кевину, забрал деньги и, не пересчитывая, сунул во внутренний карман куртки.

Стараясь не заснуть за рулём, на петляющей меж холмов дороге с ограничением скорости до тридцати пяти миль, вспомнил, что дома нет еды. Пришлось сделать круг и заехать в пиццерию у выезда на скоростное шоссе. Он слишком устал и проголодался, чтобы осмысленно выбирать начинку. Думал позвонить Мадлен, но, как назло, разрядилась батарея. Хотелось забрать сразу всё и побыстрее уехать, но пицца готовилась в печи долгих двадцать минут. Джейми отковыривал остатки акриловой краски с ногтей и наблюдал, как здоровенная тётка в белом переднике замешивает тесто и принимает заказы по интернету, терзая белыми от муки пальцами новенький планшет.

Первый раз в жизни Джейми спешил домой, зная, что его там ждут. Никогда ещё не звонил женщине с работы, только чтобы сказать, что скучает. Впервые строил планы на будущее, ставшее таким близким и радужным. Он не ощущал неловкости, возникающей, когда вещи происходят в первый раз. Нужные слова сами срывались с губ, истинные чувства томились в груди, не давая ему покоя, наполняя душу ликующим предвкушением счастья.

Брошенная на заднее сиденье картонка источала запах выпечки, горячей томатной пасты и расплавленного сыра. Болтовня и однообразная музыка местных радиостанций казались Джейми лишними, поэтому он не стал включать приёмник. Ветер дул в боковое стекло, под капотом подозрительно дребезжало. Он давно собирался проверить, что там происходит, но право, сегодня не до того.

Всю дорогу представлял себе предстоящий разговор с Мадлен. Что она ответит? Не испугается ли безденежья и неопределённости? Ведь она привыкла к другой жизни, какую Джейми не смог бы обеспечить. В душе он знал, что его возлюбленная — женщина сильная и смелая. Её кротость обманчива, как французский акцент, бесследно исчезающий, если рядом нет посторонних. И она действительно его любит.

Он пошёл утром на работу лишь затем, чтобы спокойно, в одиночестве всё обдумать. Не следует принимать жизненно важные решения бессонной ночью. Однако, уже к полудню понял, что все деньги и особняки мира не заменят Мадлен. Лишь бы успеть сказать ей об этом, пока она не уехала. Лишь бы успеть.

За поворотом дороги показался полицейский патруль. Ребята, которых он знал со школы, не спросили документы, только бегло осмотрели салон и пожаловались, что долго не выпадает снег. В ноябре все разговоры в округе вились вокруг погоды.

Джейми искренне пожалел парней. Через четверть часа он будет уплетать пиццу вместе с любимой женщиной на тёплой кухне, а им придётся торчать на холоде до конца смены, кутаясь в форменные куртки и проклиная безмозглое начальство. Среди этих холмов никогда не происходило ничего криминального.

Как обычно, притормозил на светофоре перед поворотом в поместье. Стемнело. Ветер, гнувший к земле макушки вековых елей, заметно утих, и первые снежинки принялись ложиться на мокрый асфальт. Джейми каждый год с нетерпением ждал открытия лыжного сезона, но сейчас не ощутил воодушевления. Он с лёгкой грустью признал, что, скорее всего, едет этой дорогой в последний раз.

Странного человека на обочине заметил не сразу. Высоченный чёрный, словно сошедший с рекламы фильма про банды из Бронкса. Откуда он здесь? И этот грязный оранжевый комбинезон, как у заключённого... Только когда тот плюхнулся на пассажирское сиденье и направил Джейми в лоб ствол пистолета, стало ясно, что где-то что-то пошло не так. Пушку парень держал боком, повернув приклад параллельно земле.

— Мне нужно перейти границу, — сказал он.

— Что?

— Ты идиот? Граница, Канада, Квебек. Свалить нахер из этой страны.

Ну и омерзительный выговор...

— Что ты натворил?

— Отымел в задницу твою мать.

Не выпуская пистолета, чёрный бросил взгляд на заднее сиденье.

— О, пицца! Клёво! Я с утра не жрамши, как оказался на воле.

Он сунул в рот истекающий маслом треугольник.

— Ну это, поехали, и руки на руле держи, чтобы я их видел.

— Давай ты просто заберёшь машину и отпустишь меня, — предложил Джейми, — я честно никому ничего не скажу.

— Не, браток, так не выйдет. Они расставили заслоны на дорогах. Меня одного заметут. Ну и я не знаю, где ваша чёртова граница. У тебя навигатор в телефоне есть?

— Батарея села.

Медленно вписавшись в разворот на узкой дороге, Джейми поехал в сторону Хаттингтона. Он помнил, что обещал вернуться засветло, что Мадлен ждёт. Но чёрный может захотеть спрятаться на несколько дней, и лишь потом двинуть к границе. Это было бы логично. Поэтому нужно уехать как можно дальше от поместья.

Ему ещё никогда не угрожали оружием, но отчего-то он не чувствовал паники. Напротив, перед лицом опасности, стал соображать на удивление трезво.

— Ты правда думаешь, что сможешь пройти блокпосты, лёжа с пушкой на заднем сиденье? Если они действительно ищут тебя, они тебя найдут.

— Не-а. Ты меня через лес проведи, в обход. Ты же местный?

— Местный, но...

Джейми чуть не сказал, что до границы сто пятьдесят миль. Если парню невдомёк, где он находится, не стоит его просвещать. Впереди показались отблески полицейских мигалок.

— Тормози, тормози, там копы, — с полным ртом пиццы, чёрный замахал стволом пистолета.

Свернув на обочину, Джейми остановил машину на склоне оврага. Набиравший силу снегопад обещал за пару часов скрыть её от посторонних глаз. Нужно увести этого придурка поглубже в лес и бродить кругами до утра. Вопрос, кто устанет первым. Хороший вопрос, жизненный.

— Выходи, руки за голову, и без сюрпризов. Пристрелю.

Джейми тихо прикрыл дверь. Чёрный расправился с последним треугольником, вытер пальцы о штаны.

— Ну и холодина, твою мать, — сказал он, рыгнув, — зря ты содовой не купил, браток.

Он обыскал Джейми, забрал деньги и ключи.

— А чё у тебя пушки нет? У вас чё тут, типа безопасно?

— Было, до сегодняшнего вечера.

— Давай, куртку снимай, умник. И шапку тоже, и эти, варежки. Далеко идти, кстати?

— Часа три-четыре, если по прямой, — соврал Джейми.

Он не имел представления, где проходит эта прямая. Пытался просчитать варианты. Лёд на пруду должен быть совсем тонкий, вот завести бы туда этого чудака, только не провалиться самому. Если чёрный что-то заподозрит, сразу начнёт палить и тогда станет не важно, какой там лёд.

— Ты медведя встретить не боишься? Они тут водятся.

— У меня пушка.

— Расскажешь ему об этом.

Два часа спустя, когда они карабкались по склону оврага, проваливаясь по щиколотку в рыхлый снег, чёрный, неистово матерясь, потребовал отдыха и плюхнулся задницей на землю. К тому времени Джейми знал, что зовут его Зак, что он отсидел два с половиной года за вооружённое ограбление, в полдень подстрелил охранника в Массачусетсе, а ребята, которым "свои" хорошо заплатили, чтобы они встретили его и переправили в Квебек, так и не объявились.

— Кучка обдолбанных трусов, — Зак плюнул в сторону, продолжая крепко держать пистолет.

Джейми даже приблизительно не хотел знать, кто такие эти "свои", устроившие побег. Он и так подозревал, что знает слишком много, чтобы в конце путешествия остаться в живых. Прислонился спиной с стволу дерева, заправил футболку в джинсы, сунул онемевшие от холода руки под мышки. Теплее не стало. Если Зак надумает и дальше так отдыхать, останется без проводника. Впрочем, он не знает, как мало от того проводника толку.

Вновь поваливший снег методично засыпал следы. В сумерках над лесом кружил вертолёт с жёлтыми буквами "ФБР" на боках, но вскоре темнота и снегопад заставили федералов вернуть его на землю.

Джейми старался не думать о Мадлен, о её тёплом, гибком теле, в котором, возможно, уже зарождается новая жизнь. О том, что она ждёт его и нервничает, а в её положении нервничать нельзя. О том, как здорово было бы бы выжить, но шансов с каждой секундой оставалось всё меньше.

— Я сидел у дороги полчаса, — сказал Зак, — и как назло ни одной тачки не проехало. Только ты. А у тебя ни выпивки, ни курева. Тоска, а не жизнь. Баба-то хоть есть?

— Даже собаки нет.

— Это хорошо. Значит, искать никто не будет.

Зак, кряхтя, поднялся на ноги.

— А у меня в Бостоне жена, прикинь. Молодая, резвая, сиськи, как баскетбольные мячи. Федералы, уроды, небось подвалили к ней уже.

Он задумался, глядя в темноту.

— Я тебя отпущу, когда доберёмся, клянусь, честно. Только переведи меня через границу, а там свободен. Зак Ортега своё слово всегда держал.

Джейми почувствовал лёгкую дрожь в локтях. Первый симптом переохлаждения. Попробовал прыгать на месте, но удерживать тепло становилось всё сложнее. И что самое страшное, он понял, что ему становится безразлично, где они находятся, и куда идут. Не пугал даже ствол пистолета, неотрывно смотревший в затылок. Он перестал ощущать свои руки, уши, и ноги до колена, не мог определить, миновали они пруд или только собираются подойти к нему.

Часа через три идти стало совсем тяжело. Луна то появлялась, то исчезала за тучами, погружая лес в кромешную темноту. Из снега торчали острые ветки и корни деревьев. Джейми потерял ориентацию, хотя считал, что знает эту местность наизусть. Он чувствовал тошноту и свинцовую, нечеловеческую усталость, совсем не похожую на ту, какая наступает после длинного рабочего дня и бессонной ночи. Это бессилие казалось беспросветным, необратимым, приоткрывало щель в двери небытия, из-за которых никто не возвращался. В очередной раз споткнувшись, Джейми упал коленями в снег, не заботясь о том, сможет ли он подняться.

— Эй, — крикнул Зак из темноты, — я обещал отпустить тебя в Квебеке. Это значит, в таком месте, где я точно буду знать, что это чёртов Квебек. А здесь я пристрелю тебя к собакам, мне терять нечего.

— И куда ты пойдёшь? — спросил Джейми, лёжа в мягком, как свежая постель, снегу. Никогда еще вдохи и выдохи не давались ему с таким трудом.

Зак задумался. Он только сейчас понял, что рискует остаться посреди леса один.

— Ну что за дерьмо, вставай, ты же не тёлка!

Совсем близко, за оврагом, прогремел выстрел охотничьего ружья. Джейми почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Здесь кто-то есть. Если не показалось. Двустволка Билли "Пивной банки" звучала глуше. Этот сухой треск напоминал последний "Ремингтон" деда, но тот уже неделю в могиле. Кому вздумалось стрелять посреди ночи, не в сезон, в полной темноте?

Четверть часа спустя, когда начало казаться, что все звуки — лишь игра замерзающих клеток его мозга, когда Джейми устал напрягать слух, мироздание ответило голосом Мадлен. А возможно, властелин тёмного царства звал его по имени. Продолжая лежать на боку, он слышал удаляющиеся шаги Зака, затем другие шаги и возню. Попытался повернуться на спину, ухватился рукой за торчащий из снега корень дерева. Оказалось, это не корень, а ветка, тяжёлая и толстая, которую, при сильном желании, можно оторвать от земли.

Глава 22

— Ствол бросила, ага. И фонарь. И рюкзак тоже. Сама легла на землю, чтобы я видел руки.

Чёрный человек огромного роста подбородком указал, где именно я должна лечь. Пистолет казался игрушкой в его ручищах. В тусклом свете луны, выглянувшей из-за туч, матово блеснул металл, круглые глаза навыкате, кривая белозубая улыбка. Мне уже довелось слышать этот выговор. Так говорят во всех трущобах Восточного побережья, от Бостона до Вашингтона, округ Колумбия. Он носил ярко-оранжевые штаны, кроссовки, чёрную шерстяную шапку и хорошо знакомую мне охотничью куртку, которая была ему явно мала.

— Телефон есть? — спросил он, когда я распласталась на животе, заложив руки за голову.

— В кармане пальто.

Не могу сказать, что привыкла, чтобы на меня направляли дуло, но всё же пугало меня не оно. И даже не дальнейшие планы этого человека. Меня вводила в ступор куртка Джейми.

— Ты одна? — спросил он.

— Абсолютно.

— Как ты нашла нас?

Он сказал "нас", а не "меня", я не ослышалась.

— Машина на обочине.

— Она не видна с дороги. Ты знала, где искать? Ты привела копов?

— Да нет же, — выдохнула я, — в полиции не стали меня слушать. Во-первых, из-за паспорта, а во-вторых, они ходят на ушах, потому что какой-то парень сбежал из тюрьмы, по телеку показывали, в баре...

Я уже поняла, с кем разговариваю, но не могла остановиться.

— Там ещё сказали, что перекрыты дороги, и патрули ходят с собаками вдоль границы.

— Будь с тобой копы, они уже объявились бы, — произнёс он, — что у тебя за акцент? Ты француженка из Квебека?

— Нет, я просто француженка.

"Из Марселя", — хотела добавить я, не постеснялась.

— Послушайте, я никому ничего не расскажу, можете оставить себе винтовку, и телефон, и у меня ещё деньги есть, долларов двести...

Тут я увидела Джейми. Он лежал на боку, всего в паре футов от меня. Без куртки, в одном только свитере и джинсах. Его лицо, наполовину скрытое в снегу, выглядело мертвенно бледным, и вовсе не из-за тусклого лунного света. Первым моим порывом было вскочить и броситься к нему, но чёрный рявкнул, чтобы я не двигалась. С дырой в мозгу я вряд ли буду полезна Джейми, поэтому пришлось подчиниться.

Продолжая направлять на меня пистолет, мужик плюхнулся на землю и свободной рукой вытряхнул содержимое моего рюкзака. На снег посыпалась запасная пара белья (тёмно-лиловое, ажурное, немыслимо дорогое), двойная упаковка новых чулок с кружевной отделкой, мятые пятидесятидолларовые купюры, запечатанная пачка "Мальборо", дезодорант, расчёска, европейский паспорт и тест на беременность.

Некоторое время он рассматривал моё богатство. Потом в два глотка осушил флягу бренди, запил горячей водой из термоса и удовлетворённо рыгнул. Деньги сунул в карман, открыл мой паспорт, зажимая подмышкой фонарь.

— А ты ничё так, француженка, почти тридцатник, а выглядишь, как школьница. Я бы тебя трахнул, если бы не боялся отморозить яйца. Хотя, я бы сейчас кого угодно трахнул. Два с половиной года в федеральной тюрьме — это тебе не казино со шлюхами. Какой у тебя пин-код от телефона?

Я назвала четыре цифры. Чёрный выключил фонарь, светивший мне прямо в глаза, и молчал довольно долго, тыча большим пальцем в экран. Зеленоватый свет озарял его широкий приплюснутый нос. Я пыталась встретить взгляд Джейми. Тот повернул голову и едва заметно улыбнулся.

— Не говори ему, где мы, — прошептал он одними губами.

Мужик грузно поднялся на ноги и пнул его в бок носком ботинка.

— Сесть!

Джейми сел, вытянув ноги вперед. Чёрный направил пистолет ему в лицо.

— Так сколько здесь до границы? Три часа пешком, так? А навигатор говорит, сто пятьдесят миль. Кто же прав? Или у вас, местных, такое развлечение — водить ниггера с пушкой кругами по лесу?

Он схватил меня за шиворот и резко потянул вверх.

— Пошла вперёд!

— Куда?

— К тебе домой, в тепло. Посидим до утра, потолкуем. А ты, — он повернулся к Джейми, — достаточно нагулялся на сегодня.

Я видела, как он целится. Зажмурилась, закрыла руками уши, завизжала, только чтобы не сойти с ума. Услышала два выстрела и ругань, почувствовала тёплые брызги у себя на лице.

Когда я была ребёнком, в нашем доме, двумя этажами ниже, жила женщина, убившая своего сожителя кухонным ножом. Одно время соседи говорили только об этом. О луже крови, молоденьком полицейском, который потерял сознание, ворвавшись в комнату, обстоятельствах, всплывших на суде.

Несколькими годами позже, когда отец бросил нас, и в квартире стали появляться чужие, не всегда трезвые мужчины, перед сном я украдкой брала с кухни нож и держала его под подушкой. Повода хвататься за рукоять, к счастью, не нашлось, но я всегда спрашивала себя, хватит ли мне храбрости, не предпочту ли расплатиться собственным телом, вместо того, чтобы дать отпор и идти до конца?

Джейми сидел, вцепившись обеими руками в свою ногу. Кровь сочилась у него меж пальцев, расползалась пятнами по раскуроченному снегу. Я и представить себе не могла, что у свежей крови такой невыносимый запах.

Не помню, что именно я кричала, срываясь на истошный визг. Чёрный верзила наотмашь ударил меня по лицу. Я упала, задыхаясь в снежной пыли, согнулась пополам, словно те две пули угодили мне в живот.

Он бросил мне пачку сигарет.

— Прикури себе и мне, придурошная.

Непослушными пальцами я разорвала обёртку, достала две сигареты. Откинула крышку бензиновой зажигалки Рэндольфа и внезапно поняла, что я должна сделать. Несколько раз крутанула колёсико в другую сторону, выругалась, всхлипнула. Последнее получилось более чем достоверно.

— Идиотка, — сказал чёрный, левой рукой выхватывая у меня зажигалку.

Я взяла сигарету за кончик и осторожно поместила ее меж массивных губ. Этот парень ростом под два метра и весом под центнер. Если захочет, он придушит меня одной рукой. Когда он чиркнул колёсиком, ствол пушки дёрнулся в сторону. Язык пламени длиной с ладонь выхватил из темноты округлившиеся глаза. Я нащупала рукой баллончик дезодоранта. Крышечка давно потерялась.

— Нихера себе игрушка...

Этот голос сорвался на душераздирающий крик, когда я направила струю аэрозоля сквозь огонь ему в лицо. В морозном воздухе запахло лавандой и горелым мясом. Послышался выстрел, рука с пистолетом описала большой круг, едва не задев меня. Я успела отскочить назад, когда от сильного удара по затылку парень свалился ничком в снег. За его спиной, пошатываясь, стоял Джейми с какой-то дубиной в руках.

Я никогда не видела, чтобы человек так сильно дрожал. Его зубы стучали о металлическое горлышко термоса, когда я отпаивала Джейми тёплой водой. Сняла с него промёрзший негнущийся свитер и надела свой, тончайшей шерсти, нежно-розового цвета. Натянула куртку, шапку и перчатки, завязала под подбородком шарф.

Одна пара кружевных чулок пошла на перевязку. Кровь из раны под его коленом ещё сочилась сквозь ткань джинсов. Джейми не кричал и даже не ругался. Он был бледен и вял, как тряпичная кукла, и его апатия вселяла в меня животный ужас.

Второй парой чулок я связала руки чёрному, продев их несколько раз восьмёркой. На широких запястьях пульс прощупывался куда легче, чем на холодных руках Джейми. Пистолет зарыла в снег, остальное закинула в рюкзак и забрала с собой. Навигатор показывал, что до машины всего полмили, если идти по чёртовой прямой.

Первую треть пути он шёл сам, закинув руку мне на плечи, волоча покалеченную ногу. Снег становился всё глубже и вскоре я совсем выбилась из сил. Вспоминала детство и балетную школу, где никого не интересовала твоя усталость, судороги в ногах, кровавые мозоли и голодные обмороки. Но в юности казалось, что все беды растворятся в лучах успеха, стоит лишь повзрослеть.

Когда мы миновали овраг, где ранней осенью Джейми перенёс меня через ручей, я почувствовала, что его рука стала невыносимо тяжёлой, потом наоборот, слишком лёгкой. Он отпустил меня, упал навзничь, и беспощадные мелкие снежинки запорошили его ресницы.

Я волокла его, поддерживая за подмышки, а когда руки и спина перестали подчиняться, закинула обмякшее тело себе на плечи. Я бы не справилась, если бы хоть на секунду остановилась и осознала, что творю. Потому что шестьдесят четыре килограмма, или немного меньше — это адски тяжело, с какой стороны не перехвати.

До Хаттингтона ехать не пришлось. Всего через пару миль меня остановил полицейский заслон. Шипы, сирены, стволы табельных пистолетов, направленные в моё забрызганное кровью лицо. Меня знобило и трясло, я не могла даже объяснить им, что помощь требуется не мне.

Джейми подхватили и погрузили на носилки, укрыв ворохом одеял. Появились ФБРовцы, санитары, какие-то спешащие строгие люди. Все они толпились, кричали, что-то хотели от меня, не пускали на борт вертолёта, который унёс моего возлюбленного в больницу.

Потом была безликая комната и тётка с холодными серыми глазами, повторявшая одни и те же вопросы. Я умоляла её выяснить, как Джейми, и только один раз она вышла на пару минут, вернулась и сказала "нормально". Тремя днями позже я узнала, что она солгала.

Глава 23

Я просидела несколько часов в неудобном кресле, глядя, как он спит. Врачи говорили, что не выпустят его раньше, чем через неделю. Время от времени гладила его по руке и думала о том, что совершила страшную ошибку, позволив всему этому произойти.

Ближе к полудню меня попросили из палаты. По правилам, оставаться там могли только ближайшие родственники, а я, с их точки зрения, была для Джейми чужой. Уже в коридоре, прислонившись лбом к окрашенной в мятно-зелёный цвет стене, несколько раз проваливалась в неуютное забытьё.

Картонный стакан с белой пластиковой крышкой материализовался передо мной, маня умопомрачительным запахом настоящего кофе, не имеющего ничего общего с порошковой дрянью из автомата. Я помотала головой, отгоняя сон, подняла взгляд и увидела Роберта.

За те пять дней, что прошли с нашего расставания, синяк у него на носу потускнел и окрасился в желтоватый цвет, плохо сочетаясь с дорогим костюмом, который мой бывший обычно носил на работу.

— Привет, — он попытался улыбнуться.

Я вспомнила, что в последний раз принимала душ неизвестно когда, и что от меня чудовищно воняет.

— Спасибо, — я взяла стакан, — что ты здесь делаешь?

— Ходил за кофе. Знал бы, что встречу тебя, взял бы два...

— Ты вроде собирался лететь в Гонконг.

— Джейми позвонил мне. Сказал, кроме прочего, что тебе может понадобиться адвокат.

— У меня нет денег.

— Я знаю.

Он сел на скамейку, соблюдая дистанцию, как дальний знакомый, и пристроил на коленях кожаный кейс. Мы молчали минут пять. Я пила кофе маленькими глотками, он рассматривал плитку на полу. Из глубины коридора размеренно и тоскливо пищал какой-то прибор.

— Я уже перестала что-либо понимать, — сказала я, — вы с Джейми с детства ненавидите друг друга, а теперь ещё и наследство...

— Да, так и было, — произнёс Роберт, — но, вообще-то, у него больше причин ненавидеть меня, чем наоборот. Я вымещал на младшем брате все свои подростковые проблемы, а это, по сути, самые серьёзные проблемы, какие могут быть у человека в жизни. Банкротство, безработица, супружеская измена — ничто, в сравнении с пошатнувшейся популярностью у одноклассников.

Я улыбнулась. Мне, в мои пятнадцать, любая школьная популярность показалась бы счастьем.

— Я возвращался домой и избивал брата до полусмерти, а он ни разу не пожаловался деду. Говорил, что кровь из носа от мороза, синяки от падения с лестницы. Он младше меня на девять лет, он не мог дать отпор. Но Рэндольф любил его больше, чем нас с Эвой, и мы это знали. Однажды дед с тётей уехали на несколько дней, а мы заперли Джейми в сарае во дворе. Как раз пошёл первый снег. Мы с сестрой разошлись по комнатам и улеглись спать, а он за ночь подхватил воспаление лёгких. Дед, конечно, догадывался, что происходит, но ничего не делал. У него была такая позиция — каждый должен выкручиваться сам, тому, кто привык, что его выручают, в жизни придётся тяжело.

Роберт помолчал, погрузившись в воспоминания.

— Одним словом, я испоганил человеку детство и юность, и сейчас мне за это стыдно. Но дело в другом.

— В чём же?

— В тебе, Мадлен.

— Я тоже наломала дров, — вздохнула я.

— Не думаю, что ты виновата, — он выдержал мой удивлённый взгляд, — я ведь понял, хоть и не сразу, что произошло тогда в поместье. Не хотел замечать и признавать, но правда — как булавка в заднице, невозможно долго притворяться, будто её не существует. За семь лет я ни разу не видел тебя настолько счастливой. Тем утром ты вся светилась, и от твоего взгляда разбегались солнечные зайчики. Уж не знаю, что он делал с тобой ночью, чего не делал я. Следовало отпустить тебя, но я никогда не умел достойно проигрывать.

— У меня не хватило смелости сразу тебе рассказать.

— Из нас двоих больший трус я, Мадлен. Я смертельно боялся обязательств, и до сих пор их боюсь. Когда ты упоминала о детях, меня тянуло убежать из дома и напиться до беспамятства. Когда представлял себе, как надеваю на палец чёртово кольцо, хотелось взвыть волком или прыгнуть с моста. Не всем мужчинам нужно и полезно заводить семью.

— Но почему ты не говорил об этом со мной?

— Я был идиотом.

— Хм, я тоже не замечала очевидного. Совпадение?

Он улыбнулся, на этот раз искренне.

— Джейми отказался от наследства, — Роберт постучал пальцами по кейсу, который лежал у него на коленях.

— О боже...

— Да, это то, что я подумал. Сумасшедший. Но в чём-то я завидую ему. Мы говорили с ним часа три, наверное, впервые в жизни. Оказывается, мой брат неплохой парень. Не из-за наследства, а так, вообще.

Роберт рассказал, что нашего приятеля с пушкой нашли в лесу, подлечили и вернули за решётку. Мои действия полностью оправданы самообороной. Адвокат пострадавшего может, конечно, прицепиться по поводу чрезмерного применения силы, но скорее всего иска против меня не будет.

— Видишь ли, — сказал он, — ты изрядно подпалила парню физиономию, он теперь раскошеливается на пластического хирурга и страдает от частичной потери зрения.

— На допросе, казалось, следователи удивлены, что он меня не убил или хотя бы не изнасиловал. Будто я в этом виновата. А ещё допытывались, как я узнала, куда идти. Думала, меня как минимум депортируют, а то и отправят в тюрьму.

— У федералов такая работа, — сказал Роберт, — ничего личного. Хотя мне тоже интересно, как ты их нашла.

— Джейми однажды показал мне потайное место в лесу, куда он приходит, если хочет спрятаться. Я рассказала офицеру, она не поверила. А на самом деле, я начала с того, что поговорила с Изабель...

— С кем?

— Ну, там, в его доме, то есть в твоём, в подвале кто-то живёт. Ненастоящий, в смысле...

Я умолкла, наткнувшись на непонимающий взгляд. Про старую церковь и Билли "Пивную банку" решила промолчать.

— Ведьма Изабель, первая жена Фредерика?

— А что, были и другие жёны?

— Да хрен с ними. Пожалуйста, не говори никому, что ты общалась с призраками, и они залили координаты в твой телефон. Я что-нибудь придумаю, если дойдёт до суда.

— Ты не веришь мне?

— Я — верю, — он улыбнулся.

За окнами на город спускались мягкие зимние сумерки.

— Тебе есть, где переночевать? — спросил Роберт. — Я снял комнату в мотеле, в пяти минутах отсюда. Если хочешь, пойдём со мной. Без всяких намёков, просто...

— У меня слипаются глаза, и я воняю, как бомжиха.

— Да, пожалуй. Но ты всё равно выглядишь счастливой. Уж не знаю, откуда Джейми-незаконный-Монтгомери взял этот волшебный порошок.

Я простояла больше часа под горячим душем, позаимствовала у Роберта чистую футболку и отдала ключи от джипа, который теперь принадлежал ему. Он сказал, что я могу пока оставить себе эту развалюху, и вообще, мы теперь семья. Но кому, как не мне, знать, насколько "семья" — зыбкое и расплывчатое понятие.

— Скажи мне, Мадлен, — спросил он, когда я собралась уходить, — ты ведь могла убить человека. Ты не боялась перейти черту?

Я уже не раз думала об этом.

— Могла бы, — ответила я, — и меня до сих пор мутит от страха, когда я вспоминаю ту ночь. Но я поступила верно, и впредь, без сомнений убью каждого, кто станет угрожать Джейми.

— Получается, за семь лет я так и не понял, кто ты такая.

— Ты никогда не интересовался, в каком районе я выросла. Да и самой мне до последнего времени нечего было терять.

В больницу я вернулась пешком. Забралась к Джейми под одеяло и прижалась к нему всем телом, не собираясь расставаться ни за что и никогда. Он пробормотал что-то во сне, повернулся на бок и обнял меня за плечи. К его груди были приклеены датчики, выводившие на подвешенном под потолком экране непрерывные зелёные линии. Они бежали по экрану плавным узором, как одноколейные дороги меж Вермонтских холмов, как след от сноуборда, на котором сама судьба спускается по заснеженным склонам вечности, порой слишком крутым, чтобы идти напрямую.

Медсестра в коридоре не решилась нас разлучить. По её взгляду я поняла, что слухи уже распространились, и она узнала во мне ту смелую до безрассудства дамочку, при помощи зажигалки и аэрозоля с запахом лаванды обезвредившую государственного преступника. А я всего лишь хотела быть вместе со своим парнем.

Мне не стать звездой балета, не заработать миллион, не выйти замуж за богатого и знаменитого, не уплыть в закат на яхте с белоснежными парусами. Я не была благодарной дочерью для своей матери, и найдутся многие, кто скажет, что и не стану достойной матерью своим детям.

Я пришла в этот мир, чтобы сделать счастливым лишь одного человека. Засыпая в его объятиях и растворяясь во всепрощающем сиянии его любви, я знала, что выполнила своё назначение.

Эпилог

Наверное, здесь следует рассказать, как Роберт, Эва и тётка Маргарет распорядились поместьем, где мы с Джейми провели последний год, и, что немаловажно, на какие деньги.

Мне пришлось продать кольцо австрийской королевы, о чём я ни разу не пожалела. Да, украшения нужно носить, а у любви, романтической и эфемерной, могут быть вещественные проявления. Но когда перспектива остаться посреди зимы без крыши над головой и с парнем, едва не погибшим от переохлаждения, замаячила передо мной в полный рост, я не задумываясь позвонила ювелиру из Бруклина.

Звонила я также матери в Марсель, задавала один и тот же вопрос, на который она долго не хотела отвечать. В мире существовал ещё один мужчина, любивший меня, хоть мы с ним так и не успели объясниться. Мой отец.

Его многолетние старания увенчались успехом, и уютный ресторанчик на Лазурном берегу начал приносить небольшую, но стабильную прибыль. Сам отец почти не изменился, лишь поседели его усы, и в глазах появилась грусть, выдающая человека, предпринявшего в жизни слишком много неудачных попыток. Он женился ещё два раза и развёлся, так и не успев завести детей.

Поначалу отец повторял, что виноват передо мной за годы, когда мне приходилось самой барахтаться в болоте неприятностей, находя то или иное временное пристанище. Но я убедила его, что всё в прошлом. Иногда дети, брошенные без предупреждения в воду, выплывают на берег и неплохо справляются.

Джейми сразу понравился отцу своей прямотой, готовностью помочь и бесконечной заботой обо мне. Мы провели зиму в маленьком домике на берегу, с шаткой плетёной мебелью, разъеденными морской солью стенами и щербатой черепичной крышей, откуда по ночам слышался шум прибоя.

Мне часто снился Вермонт. Его заснеженные холмы, величественный лес, тишина и морозный воздух. Однажды я проснулась под утро оттого, что услышала во сне вой койота и приглушённые выстрелы охотничьего ружья.

— Почему ты никогда не говорил мне, что Билли "Пивная банка" мёртв? — спросила я у Джейми.

— Разве ты не догадалась сама?

Я задумалась. Действительно, где-то внутри я знала это с того первого дня, когда увидела Билли в лесу.

— Как он умер?

— Застрелился из ружья у себя на ферме. Он любил девчонку, которая приезжала к нам каждый сезон кататься на лыжах. Несколько лет ждал зимы, чтобы увидеться с ней. А потом она вышла замуж. Дед говорил, Билли был хорошим парнем, только невезучим.

— Ты сам его не знал?

Джейми отрицательно покачал головой.

— Его не стало в начале семидесятых.

Летом работы в ресторане прибавилось, и по вечерам у входа собиралась очередь из жаждущих получить столик. Отец говорил, что не справился бы с наплывом без Джейми, который помогал на кухне, принимал заказы, чуть прихрамывая разносил подносы и развлекал гостей. Он научился говорить по-французски, со смешным акцентом, но бегло и понятно.

В июле, на самом пике жары, я обнаружила, что беременна двойней. Остаток лета провела, мучаясь от тошноты, со страхом думая о будущем, но при этом чувствуя себя запредельно счастливой. Маме сообщила не сразу.

Осенью мой мужчина начал тосковать по дому. Он не жаловался, только пересматривал на Ютубе соревнования по сноуборду и пару раз вздохнул, что скоро в Вермонте должен выпасть снег. Я потрепала его по волосам и начала собирать чемодан.

Ту нудноватую книгу, где героиня спасала постапокалиптический мир, я дочитала, сидя в вестибюле уютного деревянного отеля недалеко от канадской границы. Бармен слушал классический рок и угощал меня зелёным чаем за счёт заведения. Панорамное окно выходило на подножие склона, где ползли вверх кабинки подъёмника и стремительно спускались вниз безумные люди на лыжах и сноубордах, оправдания которым я так и не нашла, пусть Джейми и клялся, что когда научит меня кататься, я влюблюсь в этот дурацкий снег.

Он устроился работать инструктором и вёл группы самых начинающих, на которых ни у кого другого не хватало терпения. Он ещё прихрамывал при ходьбе, что не мешало ему покорять склоны с божественной грацией, маневрируя меж заснеженных елей.

Я солгу, если скажу, что не боялась отпускать его на трассу. Но отношения — на то и отношения, что второй половине нужно доверять. Я не смогла бы заменить ему вихри снега, ветер в лицо и опасность, какую испокон веку неосознанно ищут все самцы. Ему это нужно. Он нужен мне. Вот и вся история.

Однажды я не выдержала и заговорила об этом с ним. Да, мне тревожно, я каждый день проверяю, тепло ли он одет, успел ли позавтракать, спокойно ли спал. В обед с жду нетерпением и вздыхаю облегчённо, лишь когда слышу в коридоре его шаги.

— Пожалуйста, не злись на меня, — попросила я, — знаю, ты взрослый и ответственный, но всё равно веду себя, как неадекватная паникующая мамаша.

— И не думал злиться, — улыбнулся Джейми.

Мы посмотрели друг на друга, он обнял меня и погладил по спине.

— Мне нравится, что ты заботишься обо мне, как мамочка. Я, правда, очень это ценю, — прошептал он.

Я с трудом сдержала слёзы, слишком беременная, сентиментальная и влюблённая для подобных признаний.

Весь год Софи звонила мне из Нью-Йорка два раза в неделю, рассказывала о делах в офисе, давно уже не беспокоивших меня, и о поездке в Гонконг, куда она увязалась вслед за Робертом, хотя он её не приглашал. Она повторяла, что мы с Джейми обалденно красивая пара, и тут же спрашивала разрешения выгулять туфли из прошлогодней коллекции Прада.

Я подарила ей всю одежду и обувь, какая осталась у Роберта в квартире. Превратившись к пятому месяцу беременности в компактный грудастый танк, я не собиралась влезать в свои старые тряпки в обозримом будущем. К тому же, в провинции совершенно ни к чему четырёхдюймовые каблуки.

Роберт, в свою очередь, сказал мне однажды, что Софи для него — идеальная четверговая женщина.

— Почему четверговая? — спросила я.

— Потому что для неё можно без угрызений совести вызвать такси и не звонить до следующего четверга, — ответил он, — а то и субботы.

Поместье он так и не продал. Напротив, нанял реконструкторов и восстановил оригинальную обстановку Викторианской эпохи. Подал прошение, чтобы дом включили в список исторических достопримечательностей штата, надеясь заработать немного денег на любителях старины и привидений.

Да, я забыла сказать, что после Рождества официально сменила фамилию, и теперь я Мадлен Монтгомери, назло всем, кто во мне сомневался. Тётка Маргарет прислала в подарок букет цветов и набор кастрюль, которыми я по-прежнему не умею пользоваться. Впрочем, я ей искренне благодарна.

Сестрица Эва не потрудилась нас поздравить. Говорят, она сильно страдает от присутствия в своем доме любимой тёти, и я собираюсь отправить ей открытку с поддержкой и сочувствием. Уверена, она оценит юмор.

Моя мама не приехала на свадьбу: я просто не успела её пригласить. Мы расписались в Лас-Вегасе, быстро и без лишних затрат.

Иногда мама звонит на Скайп среди ночи, забывая про разницу во времени. Джейми с готовностью отвечает ей, разговаривает долго и обстоятельно, хотя она продолжает называть его Робертом и едва ли понимает его французский. Изредка нарвавшись на меня, мама удивляется, как её непутёвой дочери удалось заполучить такого мужа.

Знаю, нам предстоят непростые годы. Нас ждут бессонные ночи с детьми, ипотеки, овердрафты, студенческие ссуды, копеечные подработки всеми возможными способами, лишь бы Джейми смог закончить колледж, откладывание на летние отпуска, дни рождения и рождественские подарки. Нам предстоит много узнать друг о друге, и светлого, и неприглядного, и способного порушить самые крепкие отношения. Будут мелкие обиды, битая посуда, ревность, усталость от быта и самих себя, кризис двух лет, кризис переходного возраста, кризис среднего возраста, неизбежная муторная старость.

Но всё это ещё впереди. А сейчас я наслаждаюсь последними деньками упоительного безделья, пока мой лучший на свете мужчина делает деньги где-то за снежной пеленой.

С утра и до обеда в отеле пусто и привольно. Даже гудящий в недрах коридора пылесос горничной не нарушает моего ленивого одиночества. Джейми выглядит умиротворённым, когда возвращается с холода, шурша на всю округу непромокаемыми штанами, с взъерошенными волосами и следом от маски на лбу.

Из всего разнообразия ресторанных блюд он выбирает каждый день один и тот же бифштекс с листьями салата, а меня всё больше тянет на макароны и торты.

После обеда мы сидим за столиком у окна. Покусывая зубочистку, Джейми рассказывает истории. О том, как пьяный лыжник заснул в кабинке фуникулёра. О красотках, смотрящих на него сверху вниз, и катающихся, как коровы на льду. О тётке, которая решила встать на сноуборд впервые, в пятьдесят лет и без малейшей подготовки. Джейми миллион раз выкапывал её из глубокого снега. И всё же, за пять дней тётка научилась делать простейшие спуски.

— Выходит, я не такой уж плохой инструктор, — говорит он.

Так или иначе, администрация предлагает уже сейчас подписать контракт на следующий год, но Джейми сомневается, смогу ли я одна управиться с детьми.

— Видишь ту фифу? — спрашивает он, указывая зубочисткой на девушку с модельной фигурой, шагающую меж столами, брезгливо осматриваясь вокруг.

— Она уговорила своего папика оплатить пару частных уроков.

— У тебя?

— Ну, я же такой крутой...

Девица проходит мимо нас, кивает Джейми, подчёркнуто игнорирует меня.

— Привет, — обращается он к ней, — познакомься, это моя жена.

Она натужно улыбается и следует дальше, подняв тарелку с салатом.

— По-моему, я сейчас потерял кучу денег, — подмигивает он.

Держась за руки, мы выходим в фойе, где собирается толпа желающих вернуться на трассу, весело галдя и заправляясь по дороге глинтвейном и пирожными. Джейми кладёт руку мне на плечи, а я прижимаюсь к нему боком, неуклюжая из-за своего огромного живота. В динамиках под потолком завывает клубная музыка, у подножия склона кружит метель. У нас всего четверть часа до начала послеобеденной смены. Не замечая никого вокруг, мы садимся на низкий диван и целуемся, как сумасшедшие.

Больше книг на сайте - Knigoed.net