О ДМИТРИИ ЕМЛЮТИНЕ И ЕГО КНИГЕ

Рабочий стол автора этой книги хранит следы еще одного подвига его яркой и трудной жизни: превозмогая бесконечные страдания, вызванные тяжелой болезнью, он, не переводя дыхание, писал свои воспоминания.

Наброски различных очерков, варианты, схемы боев, карты, испещренные пометками разных лет, и письма — множество писем. Во многих из них — настоятельная просьба партизанских бойцов к своему отважному командиру — написать книгу о борьбе брянских партизан с фашистскими захватчиками.

Вот одно из них. Автор письма, бывший комиссар партизанской бригады, ныне член-корреспондент Академии наук БССР И. В. Гуторов, пишет:

«Дорогой мой боевой товарищ! Ты говоришь, что о партизанах много написано. Согласен. Но боевую деятельность партизан Брянщины не сможет вместить ни одна книга, какой бы величины она не была. А ты, дорогой Васильевич, являлся командующим партизанской армии в двадцать пять тысяч человек. Тебе, батенька, и карты в руки, пиши…»

Наказы товарищей отвечали сокровенному желанию автора рассказать о людях, жизнь которых без остатка была отдана делу Коммунистической партии, Родине. Таким был и он сам.

Емлютин… Это имя вошло в историю Великой Отечественной войны, в легенды Брянщины о подвигах славных советских патриотов, отважно действовавших в тылу фашистских оккупантов. Это имя мы встретим во многих книгах, рассказывающих о партизанском крае, о неприступном «Зеленом бастионе», созданном в огненном кольце вражеского окружения. Емлютина народ назвал по праву «брянычем», комендантом этого бастиона.

Дмитрий Васильевич был одним из организаторов и руководителей партизанского движения, зачинателем подпольной борьбы с врагом на Брянщине.

Направленный Орловским обкомом партии в числе других партийных работников и сотрудников органов госбезопасности на подпольную работу в тыл врага, Д. В. Емлютин возглавляет оперативную группу, устанавливает связи с партизанскими отрядами, разрабатывает и проводит дерзкие операции, становится одним из инициаторов объединения отрядов и групп в грозную партизанскую армию.

Бок о бок с Д. В. Емлютиным стояли комиссары его отрядов — секретарь Новозыбковского горкома партии, депутат Верховного Совета СССР Р. А. Фомин, секретарь Мглинского райкома партии Я. П. Петренко, секретарь Трубчевского райкома партии, член бюро Орловского обкома партии А. Д. Бондаренко и многие другие партийные работники.

Неразрывная связь с подпольными горкомами и райкомами партии, преданность Родине, безграничная ненависть к фашистским оккупантам, личная отвага и мужество, знание людей Брянщины и любовь к ним — все это выдвигает чекиста Д. В. Емлютина на передовую позицию борьбы с гитлеровскими захватчиками. Вскоре он назначается командиром отрядов, а затем — командующим объединенных партизанских бригад.

Партизаны соединения Емлютина внесли неоценимый вклад в общенародное дело разгрома фашистских оккупантов, уничтожая живую силу и технику врага, совершая диверсии на его коммуникациях, ведя кровопролитные бои с крупными силами противника.

Партизанский край в тылу врага олицетворял непобедимость советского народа, а работа подпольных партийных организаций в тылу немецко-фашистских войск явилась ярким образцом связи партии с массами. Здесь действовали партийные и советские органы, предприятия и колхозы, шли занятия в школах…

Партия и правительство придавали большое значение партизанскому движению, руководили им и оказывали всемерную помощь. Д. В. Емлютин дважды вылетал на Большую землю — в Москву, докладывал членам правительства и Верховному главнокомандующему о боевых делах на Брянщине.

О том, как создавался Партизанский край, как стояли насмерть в борьбе с гитлеровскими оккупантами бойцы «Зеленого бастиона», рассказывает Д. В. Емлютин в своей книге. Нужно сказать, что он не ставил перед собой задачи всеобъемлюще изобразить ход всех событий в Партизанском крае, рассказать о всей большой и разносторонней деятельности партийно-советских органов и штаба объединенных отрядов. Автор ряд лет собирал материалы, прежде всего о подвигах и судьбах героев боев, истоках их беспримерной стойкости. Именно это составляет сердцевину записок партизанского командира.

Менее всего Д. В. Емлютин хотел говорить о своей роли как командира партизанских отрядов. В его книге мы не видим того «я», которое обычно присуще жанру воспоминаний, хотя его личность весьма примечательна, а судьба поучительна.

Дмитрий Васильевич родился в бедной крестьянской семье на Брянщине. Его комсомольская юность прошла в трудовых коллективах железнодорожников, где он работал слесарем. Потом служба в Советской Армии — он был курсантом школы ВЦИК в Москве. В 1928 году вступил в ряды Коммунистической партии. В органах государственной безопасности начал с рядовой работы — фельдъегерем.

Емлютина характеризует высокая сознательность, исключительная дисциплина, удивительная работоспособность, внимание к людям, скромность, то особое беспокойство за судьбу доверенного дела, которое заполняло его без остатка, и это чувство передавалось и товарищам по борьбе, по работе, шедшим рядом с ним.

Не случайно Д. В. Емлютин главное внимание в своей книге уделяет рассказу о боевых подвигах, самоотверженности простых людей Брянщины, боровшихся с гитлеровскими захватчиками. И рассказывает он о них с большой теплотой и любовью.

Мы, взявшие на себя труд подготовить воспоминания Д. В. Емлютина к печати, старались донести их к читателю без искажений, сохранить стиль и строй мысли народного героя, избежать домыслов и дополнений. Ведь Д. В. Емлютин не завершил своих воспоминаний, преждевременно уйдя из жизни.

Не успел он рассказать и о той большой работе, которую выполнял в Брянском Партизанском крае как чекист. Наверное, страницы книги, повествующие об этом, были бы интересными.

Известно, что оперативная группа Д. В. Емлютина, а впоследствии оперативно-чекистские отделы штаба и его соединения проводили подготовку диверсионных групп, связников, перебрасывали их в тыл врага за линию фронта, вели беспощадную борьбу с фашистской агентурой, предателями Родины, оберегая партизанские отряды. Для связи с Управлением госбезопасности Орловской области Д. В. Емлютин имел радиостанцию, лично писал сообщения и письма о боевых делах и нуждах. Вот одно из таких его писем, адресованное начальнику Управления генералу К. Ф. Фирсанову: «Кондрат Филиппович! Отряды сейчас снова ведут ожесточенные бои с немецкими регулярными частями. Немцы со всех сторон пытаются выбить нас из населенных пунктов и загнать в лес. Держимся изо всех сил, все население восстало против этих зверей, фашистов… Сейчас бой идет в тринадцати пунктах. Об исходе боя сообщу через три-четыре дня. Убедительно прошу, направьте больше патронов и толу, за присланное спасибо.

С ком. приветом Д. Емлютин. 30 мая 1942 года.

18.00. Брянский лес».

Чекисты Брянщины, как и все партизаны, сохранили добрую память о своем вожаке.

Последние годы Д. В. Емлютин проживал на Волге, в г. Саратове, работая в Управлении госбезопасности, а затем, уйдя на пенсию, — директором Книготорга. В Саратове Д. В. Емлютин закончил заочное отделение исторического факультета госуниверситета имени Н. Г. Чернышевского. Саратовцы тоже полюбили Дмитрия Васильевича, он был частым и желанным гостем у воинов, на предприятиях, в пионерских отрядах. Его рассказы и выступления о боевых делах героев Партизанского края как бы роднили леса Брянщины и степи Саратовщины.

Не один раз комсомольцы и школьники г. Саратова выезжали в Брянские леса, чтобы пройти партизанскими тропами, послушать рассказы стариков о легендарных подвигах людей Брянского леса.

Д. В. Емлютин и сам водил комсомольцев по местам боев партизан, выезжал к венгерским товарищам — бывшим бойцам интернационального отряда в Брянском партизанском соединении. Настольная медаль партизану — память о встрече с венгерскими товарищами — стоит на столе Емлютина, как символ боевой дружбы русских и венгров. Д. В. Емлютин поддерживал связь со многими боевыми друзьями, проживающими в различных городах нашей Родины, встречался с ними.

Дмитрий Васильевич Емлютин умер 19 июня 1966 года после тяжелой болезни. Комитет госбезопасности при Совете Министров СССР поставил на могиле Дмитрия Васильевича мраморный памятник. На нем золотые буквы: «Герою Советского Союза полковнику Емлютину Дмитрию Васильевичу от КГБ при СМ СССР».

У этой могилы пионеры принимают присягу, дают клятву служения Родине так, как служил ей Емлютин. Именем Емлютина названа одна из улиц г. Саратова. Школы борются за право носить имя Емлютина, создают у себя музеи партизан. Многие экспонаты и документы в эти музеи передала жена Емлютина — Александра Ивановна.

Мы, авторы этих строк, хорошо знали и любили Дмитрия Васильевича, человека с кристально чистой совестью перед самим собой, перед своим народом.

Хочется верить, что эти записки будут прочитаны с интересом, уважением и любовью к бойцам Партизанского края, насмерть стоявшим в борьбе с фашистскими захватчиками в самые тяжелые для Родины дни — в период Великой Отечественной войны.

В. Кедров,

Я. Горелик

ПО ЗОВУ ПАРТИИ

На рассвете 22 августа 1941 года над железнодорожной станцией Выгоничи покружил «костыль» — немецкий разведывательный самолет, а через три часа в небе появились бомбардировщики. Они сбросили бомбы по неприкрытым домикам и строениям и безнаказанно скрылись.

К вечеру того же дня в Выгоничи прибыла из Орла группа партийных работников и военных. Как начальник межрайотдела госбезопасности, не ожидая вызова, я поспешил в райком партии, где застал секретаря Орловского обкома партии И. А. Хрипунова и представителя Брянского фронта генерала Ермакова.

— A-а, Емлютин! Очень хорошо! — воскликнул, увидев меня, Хрипунов. — Что делаешь?

— Эвакуирую людей и… — начал я, но Хрипунов прервал.

— На другую работу посылаем тебя, — сказал он. — Вот тебе мандат.

Он достал пакет, подал мне. В нем находилось удостоверение. Не без волнения я прочел о том, что назначаюсь начальником оперативной группы при штабе Брянского фронта.

— Вот так! Комиссаром группы назначен товарищ Фомин, — продолжал Хрипунов. — Знакомьтесь!

— А мы знакомы, Иван Алексеевич, — ответил я.

Фомин протянул мне руку, я с радостью пожал ее. Фомина я знал как секретаря Новозыбковского горкома партии, депутата Верховного Совета СССР.

«С таким комиссаром дело пойдет», — подумал я.

Оперативная группа!.. Для меня, сотрудника органов государственной безопасности, задачи такой группы были известны. О них мне говорил и начальник Орловского управления НКГБ, когда объявил о решении оставить меня для работы в тылу противника. Но все же война привносила в действия оперативной группы свой новый смысл, о котором я мог только догадываться.

— Словом, воевать будем, товарищ Емлютин. Фашистов бить! — сказал, подходя ко мне, генерал Ермаков. — Понятно? С фронта и тыла…

— Сдавай обязанности и в дорогу, — торопил Хрипунов. — В райкомы поедем.

Секретарь обкома повез меня в райкомы партии — Выгоничский, Трубчевский, Почепский, Суражский, представил первым секретарям уже в новой роли. В беседах с ними мы уточняли места закладки баз с продовольствием и оружием для партизанских отрядов, места сбора людей и дислокации отрядов, согласовывали связных.

Затем я перешел под опеку генерала Ермакова. Он провез меня по частям Брянского фронта, познакомил с командирами дивизий Гришиным, Хохловым, Соловьевым. Вместе с ними мы наметили участки, где будет происходить заброска наших разведчиков, боевиков-диверсантов, групп партизан для оседания в тылу врага.

Через несколько дней я оказался уже достаточно подготовленным для того, чтобы начинать действовать.

Вначале в опергруппе было человек шестнадцать. Первыми влились в нее чекисты Орловского УНКГБ: Емельянов, Скрыпник, Силенко, Морозов, Скачков, Новиков, несколько армейских командиров и подрывников. Моим заместителем был назначен секретарь Мглинского райкома партии Яков Петрович Петренко.

Опергруппа разместилась в здании больницы в селе Лопуш, в пяти километрах от станции Выгоничи.

Начались дни, полные забот, тревоги и напряженной работы.

Во второй половине сентября к передовой линии Брянского фронта гитлеровцы подтянули значительные силы. Уже в районе наших сел Жирятино, Павловичи, Бейдичи и других населенных пунктов шли бои разведывательного характера.

Теперь уже никто из нас не сомневался, что и в Брянщине — воевать. И в Брянске и в других городах и селах создавались партизанские отряды. Их возглавляли партийные, советские работники, армейские командиры. Все они рвались в бой с оккупантами.

Помню, как на автомашинах в Лопуш прибыл из Брянска партизанский отряд под командованием секретаря Брянского горкома партии Д. Е. Кравцова.

— Прошу оказать нам помощь. Надо уйти за линию фронта, — решительно сказал мне Кравцов. — Мы не можем ждать больше. Будем бить с тыла.

Обстановка к этому времени осложнилась. Перебросить за линию фронта большой отряд было спецгруппе не под силу. Я сказал об этом Кравцову.

— Бросьте вы! — возмутился он. — Каждый день передаются сообщения о новых и новых городах, оставленных нашими войсками. А сегодня взяли Киев. Мы не можем больше ждать, не можем!

Кравцов стоял на своем. Он ходил по комнате, размахивая руками, и смотрел на нас почти враждебно.

— Если вы не переправите меня через фронт, я сейчас же соединюсь с войсками и вступлю в бой, — гремел он.

Дело принимало серьезный оборот. Пришлось развернуть карту, ознакомить Кравцова с обстановкой.

— Нельзя идти на верный провал. Нельзя, Дмитрий Ефимович! — сказал Фомин и обнял Кравцова. Они были хорошо знакомы. — Пойми!..

Кравцов, глядя на карту, задумался.

— Тогда идите сами и расскажите людям! Я не могу! — наконец произнес он.

Через несколько минут мы с Фоминым пришли в отряд Кравцова. В нем собрались хорошо вооруженные рабочие промышленных предприятий, партийные, советские работники Брянска. Старые рабочие — коренники и очень боевая молодежь. Лица были суровые, полные решительности.

Здесь же присутствовали партизаны, подготовленные для разведки и диверсий в тылу врага, они держались несколько обособленно.

Белокурый юнец, перебирая в губах дымящуюся козью ножку и щуря глаза, беззлобно подтрунивал над пожилым партизаном-брянцем в рваной гимнастерке.

— Эй, батя, — крикнул он так, чтобы мы услышали, — фашистов еще не видел, а уже весь изодран!

Сдвинув на затылок кепку, из-под которой высыпались на лоб пряди белесых волос, парень неожиданно пропел:

На войне с Германией

Дядю Витю ранили.

Тузили, валтузили,

Рваного оставили.

Напряжение сразу спало, послышался смех, а «дядя Витя», он же Виктор Иванович, подошел к Фомину, подал руку.

— Не сомневайся, Родион Афанасьевич, — проговорил он глуховатым баском, — настроение у нас бодрое, самый раз бить фашистов. Посылай! Надоело сидеть!

Фомин поднял руку, попросил внимания. Его обступили вплотную, как своего. Просто и убедительно Фомин поведал людям об обстановке на фронте, призвал к здравому решению.

— Будем готовиться к большой партизанской войне, — закончил Фомин. — К этому нас зовет партия.

Не так легко было убедить людей, ведь они рвались в бой, а тут их уговаривали уйти в лес подальше от линии фронта. Но люди скрепя сердце сдались. Отряд Кравцова погрузился на машины и выехал к месту назначенной ему дислокации.

Когда мы проводили отряд, Фомин неожиданно сказал мне:

— Дмитрий Васильевич, дело идет к тому, что, видно, Брянску не устоять. Надо правде в глаза смотреть, хотя и тяжело…

Я угадал мысли комиссара и сказал:

— Наше место здесь, Родион Афанасьевич, в Брянских лесах…

Он обнял меня и прослезился.

На второй день после этого разговора пришла нерадостная весть — Фомин отзывался на партийную работу. Комиссаром оперативной группы был назначен Я. П. Петренко.

Опергруппа продолжала свое дело. Десятки подготовленных нами разведчиков, диверсантов, связников перебрасывались через фронт в оккупированные районы Орловской, Смоленской областей, на Украину и Белоруссию для помощи партизанским отрядам.

С 2 октября 1941 года 13-я армия повела ожесточенные бои с противником юго-западнее города Почепа. Густой массив Ромасухского леса и примыкавшего к нему кустарника способствовал скрытному расположению наших войск.

Гитлеровцы начали наступление на Брянск по правому берегу реки Десны, они намеревались обойти и окружить наши войска в Ромасухских лесах и с ходу захватить Брянск. Но броневой вражеский кулак был контратакован.

В это время по решению Военного совета фронта и Орловского обкома партии мы создавали партизанский отряд из колхозников сел Жирятино, Совлуково, Комягино и других. На должность командира этого отряда был рекомендован председатель колхоза Силкин. Первая встреча с ним состоялась конспиративно, на опушке леса, куда мы прибыли на «газике» с комиссаром опергруппы Петренко.

Силкин, увидя нас на машине, удивился.

— Как же это вы? Да вас в два счета смести могут!

— Не идти же пешим, а танков у нас нет, — отшутился я, крепко пожимая протянутую Силкиным руку.

Это был человек лет 30-ти, невысокий, коренастый, с загорелым и обветренным лицом.

С Силкиным я встречался до войны, знал его как сугубо мирного человека, а передо мной оказался партизан-воин. Сложа руки он не сидел и уже многое сделал. Нам осталось уточнить дислокацию, установить пароль, по которому он должен принимать от нас связных, поговорить о людях. Лежа в высокой пожелтевшей траве, головой друг к другу, мы делали пометки на карте, выбирали маршруты. Вокруг нас в траве стрекотали кузнечики, в ветвях деревьев щебетали птицы. А с запада раскатистым громом доносился гул артиллерии.

Не успели мы, распростившись с Силкиным, отъехать от леса, как в небе развернулась девятка вражеских бомбардировщиков. На наших глазах они сбросили бомбы на Жирятино, Княжичи, Старшевичи. Клубы огня и черного дыма поднялись над этими селами.

Три фашистских самолета отделились от девятки и спустились так низко, что мы увидели их опознавательные знаки. Самолеты открыли пулеметный огонь по двигающемуся по дороге обозу и нашему «газику», делая разворот за разворотом. Мы выпрыгнули из машины и залегли в кювете.

Когда самолеты ушли, гитлеровцы начали артиллерийский обстрел дымящихся сел. Хотя солнце стояло в зените, казалось, что наступила ночь.

Скаты нашей машины оказались пробитыми, и мы продолжали продвигаться на дисках. Самолеты еще раз сделали заход, но мы уже не вышли из машины. О том, что нас может скосить самолет пулеметной очередью, уже не думалось. Перед глазами стояло лишь пожарище, обхватившее родные села.

3 октября гитлеровцы овладели городом Орлом, а к 5 октября нависла угроза над Брянском. Наши части отходили на Хвостовичи, Негино. В это время мне позвонили из штаба фронта.

— С вами будет говорить заместитель командующего фронтом генерал Ермаков, — послышалось в трубке.

Генерал поздоровался и сказал, что нашей опергруппе надлежит двигаться на Хвостовичи с эшелонами 260 сд.

— Не успею, товарищ генерал, — ответил я и доложил обстановку, которая делала невозможным выполнить этот приказ.

Выслушав меня, Ермаков не сразу произнес те слова, которые решили дальнейшую судьбу опергруппы и мою собственную.

— Вот что, Емлютин! — наконец зазвучал его голос. — Тогда оставайся с опергруппой в тылу. Действуй так, как договаривались, как подскажет тебе партийная совесть. Стой насмерть, Емлютин!..

— Буду стоять, товарищ генерал! — ответил я, а у самого защемило в горле.

Не без волнения я достал заранее переданное мне удостоверение, отпечатанное на шелковом полотне. Оно было подписано заместителем командующего, членом Военного Совета фронта. Я еще раз прочел его, хотя уже знал текст на память. Мне поручалось создавать на оккупированной территории партизанские отряды и руководить их действиями. Все командиры партизанских отрядов обязаны беспрекословно выполнять мои указания, а граждане — оказывать всяческую помощь.

Сумею ли я оправдать такое доверие?.. Но раздумывать было некогда. Нужно было только действовать.

В комнату вошли комиссар Петренко и мой помощник по оперативной части чекист Емельянов.

Я сказал им о только что полученном распоряжении штаба фронта.

— Значит, партизанить? В полном смысле этого слова? — спросил Емельянов.

— Да.

— Наконец-то! Эх, сохранились бы все наши люди, которых мы перебросили! Ведь это сила, цемент!..

— Найдем их, — проговорил Петренко. — И они нас найдут. Ну что ж, братцы, партия нас послала, перед партией нам и ответ держать. Не будем забывать этого…

Мы взглянули друг на друга, протянули руки.

— Насмерть стоять!

6 октября в штаб опергруппы вбежал порученец Петр Скрипкин и доложил:

— Товарищ начальник! Фашисты открыли шквальный огонь по Выгоничам! Горит Козловка!..

Мы выбежали. Гигантские факелы и черные дымы стояли над горизонтом.

— В разведку! Готовьтесь! — распорядился я. Но выехать сразу не пришлось. Навстречу нам шел чекист Володя Морозов, осуществлявший переброску разведчиков за линию фронта.

— Наши отходят! За Десну! — сказал он.

— Разведчики переброшены? — спросил я.

— Удачно. Потерь нет!

— Ну, теперь за новые дела! — сказал я.

В штабе опергруппы мы обсудили план дальнейших действий, наметили пункты сбора в лесу, определили маршруты выхода в тыл врага.

Оружие и боеприпасы погрузили в машину. Через час я уже был на пути к Трубчевску. Когда подъезжал к городу, стало совсем темно. Над горизонтом, в стороне Почепа, бушевало багровое зарево.

В Трубчевске я нашел секретарей райкома Бондаренко и Бурляева. Они с группой актива готовились к выходу в лес, в партизанский отряд. Обговорили с ними способы связи, пароль.

Утром с 3-м эшелоном 13-й армии штаб опергруппы выехал за Десну. Шел дождь, мелкий, холодный, и все продрогли до костей. У переправы на Десне создалась пробка, а вдали уже нарастал рокот моторов. Из санитарной машины, затертой возле моста, вышел военврач 3-го ранга, бледный, с рукой на перевязи. Осмотревшись, он отрывисто трижды скомандовал: «Воздух!» и выбросил на длинном шесте флаг Красного Креста.

Из-за леса на переправу шли три фашистских самолета. Они ложились по курсу движения обоза. Солдаты быстро сошли с дороги, а старики, женщины и дети бросились в кюветы. Самолеты открыли пулеметный огонь, а по переправе начала бить армейская артиллерия. Санитарная машина задымила, послышались крики.

Путаясь в полах намокшей длинной шинели, между ранеными двигалась девушка с медицинской сумкой через плечо. Ее лицо мне запомнилось. Через месяц мы вторично встретились с ней, но уже в партизанском отряде «За Родину».

* * *

И вот мы в лесах — в знаменитых Брянских лесах. Они тянутся более чем на 150 километров. Дремучие боры прорезываются долинами рек, речек и глубоких оврагов. Здесь можно наткнуться на непролазную чащу с подлеском и папоротниками, есть лощины, сплошь заросшие густым орешником, стеной стоят громадины-сосны, ясени и ельник. Окруженные вековыми развесистыми дубами, спрятались поляны с буйными травами, цветами. Зелеными, белыми, желтыми, голубыми пятнами горят под солнцем эти поляны.

От реки Десны до станции Брасово Брянский лес пересекается Коломенским большаком. Он оказался сплошь забитым беженцами, солдатами, машинами, обозами. Люди, военные и гражданские, двигались медленно и говорили вполголоса. Всех тревожила одна мысль: «Пробьемся ли?»

Я помню утро 8 октября. Дождь прекратился, в прогалинах облаков появилось солнце. Я тоже двигался по Коломенскому большаку, обеспокоенный каким-то новым чувством ответственности за все, что творилось здесь, на большаке, и вообще в Брянском лесу.

Чтобы уточнить обстановку, я направился на розыск штаба воинской части. В штабе полка мне сообщили, что две пехотные дивизии пошли на прорыв и ведут упорные бои у села Негино.

Эти бои продолжались три дня. Наконец, вражеское кольцо было прорвано. В образовавшуюся брешь под бомбежками и обстрелами стремительным потоком хлынули наши части. Ночью на двух разбитых машинах мы ухитрились проскочить на стыке каких-то немецких механизированных частей и оказались в боевых порядках подразделений прорывавшейся с украинского полесья полтавской дивизии, которой командовал С. С. Бирюзов. Сам командир дивизии был тяжело ранен, его везли на повозке. Я представился ему.

Сергей Сергеевич улыбнулся, когда услышал о том, что с ним говорит командир оперативной группы штаба фронта.

— Ну, раз здесь оперативная группа, — сочувственно сказал он, — дела не так уж плохи.

Узнав о нашем назначении, Бирюзов пожелал группе успеха и одобрил план вывода оставшихся войск к переднему краю с помощью проводников — партизан Навлинского, Брасовского, Суземского и Трубчевского районов.

И вот последние подразделения выведены. В лесу на несколько дней воцарилась глубокая тишина, как-то сразу подчеркнувшая тот факт, что мы уже в тылу врага, что наша прямая связь с армией и с нашими товарищами прекратилась. Еще ласково светило солнце, еще жил своей летней жизнью лес, а в нашей жизни словно наступили сумерки. Мы расположились в домиках лесного кордона, здесь было тихо, безлюдно.

Вначале нас было трое на этой базе, потом стали подходить еще. Пришел Виктор Емельянов, секретарь парткома областного управления МВД, которого мы считали погибшим, вернулся с задания Скрипкин, появился Морозов. Пора было начинать работу. Первое и главное — связь, связь и связь. Перебираю в уме явки, фамилии товарищей, их условные имена, мысленно восстанавливаю места, где заложены базы… Нет, мы начинали свою работу не на голом месте. Шесть райкомов партии, в зоне которых действовала наша группа, осторожно и настойчиво готовили ядро каждого партизанского отряда.

Принимаю решение выслать товарища в хутор Холмецкий к первому связному Марии Кухтиной. Казалось бы, чего проще дойти до поселка, зная пароль, побывать в гостях у девушки, получить у нее нужные сведения и вернуться обратно. Но тот, кто пойдет с заданием, окажется в полосе вражеских частей, он должен миновать их посты, а вблизи населенных пунктов ему придется столкнуться с полицаями и обвести их. Да и трудно предположить, как встретит связная, что она уже перенесла и в состоянии ли идти на новые испытания. Тысячи вопросов! А задание — обычное, можно сказать, самое простое.

Я останавливаю внимание читателей на этой мысли, чтобы сказать о том, как напряженно всеми участниками партизанского подполья постигалась наука борьбы. Все давалось непосредственной практикой, сложной и опасной. И каждый наш товарищ стремился поскорей овладеть своей ролью.

Мы отравились к Марусе Кухтиной, благополучно миновали поселок Локоть, занятый эсэсовцами. Я хорошо помню субботу в октябрьский вечер 1941 года. Моросил холодный дождь. Я сидел в колхозной избе и ожидал Кухтину. Керосиновая лампа с отбитым вверху стеклом коптила. Мне очень хотелось спать, несмотря на то, что на сердце было неспокойно. Володя Морозов снимал гарь с фитиля и напевал что-то унылое.

— Да перестань ты тянуть за упокой! Дай отдохнуть людям! — поворачиваясь на широкой скамье, сказал Виктор Емельянов.

В дверь постучали, дремоту как рукой сняло. Вошла Кухтина.

— А у меня в доме гости из Брасовского отряда! — тут же доложила она после приветствия. — Вы пришли удачно.

Через десять минут мы встретились с комиссаром отряда Федоровым и сопровождавшими его партизанами. Беседа затянулась до полуночи. К утру дождь прекратился, и мы все вместе двинулись в Брасовский отряд, расположившийся в урочище «Девкина Горка». Партизаны обрадовались нам. Собравшись у костра, они внимательно слушали наши сообщения о положении дел на фронтах, о действии партизанских отрядов на Брянщине, методах борьбы на коммуникациях врага и с предателями. В тот же день партизаны решили назвать свой отряд «За Родину» и приняли присягу. Вот она:

«Я, гражданин Великого Советского Союза, верный сын героического русского народа, клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашистский разбойник на нашей земле не будет уничтожен.

Я обязуюсь беспрекословно выполнять приказы всех своих командиров и начальников, строго соблюдать воинскую дисциплину.

За сожженные города и села, за смерть женщин и детей наших, за пытки, насилия и издевательства над моим народом я клянусь мстить врагу жестоко, беспощадно и неустанно.

Кровь за кровь, смерть за смерть!

Я клянусь всеми средствами помогать Красной Армии уничтожать бешеных гитлеровских псов, не щадя своей крови и своей жизни.

Я клянусь, что скорее погибну в жестоком бою с врагом, чем отдам себя, свою семью и весь советский народ в рабство кровавому фашизму.

Если же по своей слабости, трусости или по злой воле я нарушу эту присягу и предам интересы народа, пусть умру я позорной смертью от руки своих товарищей».

Присягу читал комиссар отряда, а партизаны громко повторяли, затем каждый подписался.

Бюро Орловского обкома партии решило привести к присяге все сформированные отряды. От командира и комиссара принимал присягу секретарь райкома.

Из отряда «За Родину» я направился к навлинским партизанам. Проводить меня к ним вызвался командир взвода отряда Иван Григорьевич Новиков.

Мы шли всю ночь, минуя небольшие вражеские гарнизоны, оставленные в селах. К утру мы увидели между деревьями вооруженного бойца, пристально следившего за нами.

— Никак пришли! — воскликнул Новиков и знаком руки подозвал бойца.

Действительно, мы оказались в расположении первого Навлинского отряда. Нас провели в штаб, и там мы увидели секретарей райкомов партии Суслина и Максименко, председателя райисполкома Мирошина и других товарищей. Мы быстро договорились о совместных действиях, определили способы выполнения указаний штаба оперативной группы. После этого созвали собрание, и партизаны назвали свой отряд «Смерть немецким оккупантам».

На другой же день навлинцы начали боевую операцию по захвату у противника склада боеприпасов, оставленного отходящими частями 13-й армии. Склад был большой, его охраняло целое подразделение.

Партизаны напали днем, врасплох, когда бдительность врага была притуплена. Четыре пулемета, выставленные партизанами, перекрыли дорогу к складу. Гитлеровцы потеряли 70 человек убитыми и бежали, оставив четыре орудия, 70 пулеметов, две тонны тола, 18 минометов, более 100 тысяч патронов и другое вооружение. Этой операцией руководил выпускник нашей диверсионной школы Осипов и его друзья Ижукин, Чушикин и Согреев.

Вооружение и боеприпасы, захваченные у противника, поделили между десятью партизанскими отрядами.

Новые партизанские отряды появлялись и организовывались буквально каждый день.

К декабрю 1941 года в южном массиве Брянского леса дислоцировалось уже свыше двадцати партизанских отрядов, скомплектованных из актива партийных организаций и Советов Навлинского, Суземского, Брасовского, Выгоничского и Трубчевского районов.

Военнослужащий Илларион Антонович Гудзенко вместе с другими оставшимися в тылу гитлеровских войск командирами организовал два отряда: имени Ворошилова № 1 и отряд имени Ворошилова № 2, численностью 300–350 человек каждый. Ядро отрядов составляли бойцы и командиры частей Красной Армии.

Для выполнения оперативных задач мы организовали из военных специальный отряд в 46 человек под командованием капитана Петра Сольникова.

Сформировали также партизанский отряд, которому вскоре суждено было стать ядром мощного легендарного соединения Александра Николаевича Сабурова. Вначале возглавил его коммунист Игнат Лаврентьевич Бородавка. С 23 февраля 1942 года этот отряд стал называться отрядом имени 24-й годовщины Советской Армии.

В Навлинском районе штабом опергруппы был создан из двух групп военнослужащих молодежный партизанский отряд под командованием лейтенанта Советской Армии Стрельца Филиппа Евдокимовича. Об этом отряде, как и о других, я расскажу несколько позже.

К нам пришли и украинские отряды Воронцова, Погорелого, Боровика. Мы их приняли с радостью и постарались по возможности помочь оружием, продовольствием, одеждой.

Повсеместные зверства гитлеровцев ожесточили людей, поднимали их на борьбу с оккупантами.

Я хорошо знал село Салтановку, в нем было 450 домов. Колхозники жили здесь хорошо, в полном достатке. Добротные рубленые дома с крылечками утопали в зелени и цветах. В селе были и средняя школа, и больница, и клуб, и библиотека.

Салтановку гитлеровцы сразу взять не могли, — партизаны оберегали село на подступах, но утром 26 сентября прибежали связные и сообщили, что фашисты прорвались.

Тревожная весть в несколько минут облетела село. Очень немногие успели взять кое-что из своего скарба и уйти в лес. Показались вражеские танки, а за ними — солдаты. Гитлеровцы, как саранча, накинулись на село, начали грабить. Все, что можно было взять, грузилось на автомашины, бронетранспортеры, танки, укладывалось в вещевые мешки и ранцы. Из всех изб неслись крики и стоны.

Гитлеровские офицеры шагали по улице, торопили солдат. Но вот один из офицеров дал свисток, и в воздух тут же взвились ракеты. Это был сигнал команде эсэсовцев поджигать дома. Густые клубы черного дыма поднялись к небу, поплыли к лесу.

Один из гитлеровцев, увидев, что больница не охвачена огнем, дал команду: поджечь! К эсэсовцу подбежала колхозница Сезыкина, закричала:

— Больница это! Больница!..

Ее тут же схватили и бросили в огонь.

Гитлеровцы загнали в дом возле больницы стариков, женщин и детей, подперли двери бревном. Эсэсовец вырвал да рук солдата гранату и бросил ее в окно. Все погибли.

Так было сожжено 450 домов, молочно-товарная ферма, клуб, сельсовет.

Фашисты зверски надругались над девятнадцатилетней Манюшкиной Анной, отрезали ей грудь, выкололи глаза, искололи штыком, а потом бросили в огонь.

Прошиной Анастасии нанесли пять ран, потом забросали мусором, думая, что она мертва. Но Анастасия, придя в себя, добралась до окопа, где ее подобрали партизаны и доставили в свой госпиталь.

Больного врача А. А. Малиновскую фашисты вытащили из дома и бросили в огонь.

Такие же страшные зверства над жителями гитлеровцы совершили в поселке Зелепуговка, в селе Ворки.

Выбив фашистов из деревни Новая Погошь Суземского района, партизаны из отряда им. Ворошилова № 2 обнаружили десятки трупов замученных жителей.

В селе Бересток Севского района гитлеровцы сожгли 270 домов и расстреляли 180 мужчин, женщин, стариков и детей. Двум колхозникам фашисты щипцами повырывали пальцы из рук и ног, выбили зубы, отрезали уши, выкололи глаза.

Полицейские из деревни Лбы и поселка Навли, задержав раненого партизана Фатикова Ивана Николаевича, 55 лет, раздели его догола, на груди вырезали звезды, содрали со спины кожу, вывернули руки, жгли лицо раскаленным железом.

Предатели из Комаричской полиции по заданию эсэсовцев дотла сожгли села Игрицкое, Кубань, Угреевичи, Пьяновы и расстреляли более 60-ти жителей.

Вести о зверствах гитлеровцев и их пособников над мирным населением и партизанами разнеслись по всей Брянщине, они усиливали ненависть к оккупантам, стремление уничтожить их, вести борьбу с ними всеми средствами, днем и ночью.

СЕМЬЯ ПАРТИЗАНА

В поселке Ходужец, за железнодорожными путями станции Навля, в небольшом деревянном домике жил со своей семьей коммунист Кузьмичев. У него были дочери Валя, Нина, Таисия и сын Николай. Я знал эту семью хорошо, очень дружную, порядочную. И хочу рассказать о ней то, что сам видел, что слышал от друзей и самих Кузьмичевых. Это необходимо потому, что в судьбе Кузьмичевых как бы находила отражение судьба многих советских патриотов, оставшихся в тылу для борьбы с гитлеровцами.

Через станцию днем и ночью шли эшелоны. Часто здесь появлялись самолеты с черными крестами на крыльях. Они с бреющего полета обстреливали станцию из пулеметов, сбрасывали бомбы.

Через Навлю тянулись на восток гурты скота, автомашины, подводы с эвакуированными семьями.

Война застала Матвея Петровича Кузьмичева на скромной должности председателя Навлинской артели «Красный транспортник». По заданию райкома партии и райисполкома он вместе с другими работниками эвакуировал в глубь страны людей и материальные ценности. В конце сентября 1941 года гитлеровцы подкатились к Навле.

— Людей эвакуируешь, а как же мы? — спросила жена.

— Мы успеем! — ответил Матвей Петрович. — В первую очередь — семьи военнослужащих…

— А ты с нами поедешь? — не успокаивалась жена.

Матвей Петрович от ответа уклонился.

— Как райком скажет…

А решение райкома уже состоялось. Кузьмичев был зачислен пулеметчиком Навлинского партизанского отряда.

Секретарь райкома Лука Матвеевич Максименко и председатель райисполкома Михаил Андреевич Мирошин говорили мне, что этот человек не подведет. Они верила в него, как в самих себя.

— Садись! Есть к тебе разговор. Решение райкома знаешь? — спросил Максименко, когда Кузьмичев вошел к нему.

— Знаю, Лука Матвеевич.

— Не передумал?

— Нет.

— Все ясно?

— Не все, правда. Но…

Максименко взглянул на Кузьмичева, вздохнул.

— Вот что, Матвей Петрович… Эвакуировать семью теперь поздно. Видимо, в поселке ей оставаться. Сына и Валентину нужно послать в партизанский отряд, а младшие, Таисия и Нина, пускай с матерью…

— С дочурками моей Анастасии легче будет, — согласился Кузьмичев.

— Теперь, Петрович, слушай дальше, — продолжал секретарь. — Нужно пустить слух, что ты назначен сопровождать эшелоны с имуществом, а сына отправляешь на Алтай в ФЗО. Документы мы тебе приготовили. Собирайте Николая завтра в дорогу. С вечерним поездом он доедет до станции Клюковники, два дня там пробудет у Ивана Акимовича, а затем его переправят в отряд. Проводите его всей семьей, а через два дня тебя, Петрович, и Валю доставят на партизанскую базу. Ну, а Анастасию Семеновну разведчики будут навещать. Предупреди об этом ее.

— Ну что ж, ладно, — снова согласился Кузьмичев. — Дело ясное…

— Тогда до встречи в лесу.

Матвей Петрович вернулся домой поздно. Его ждали, и никто не ложился спать. Отговорившись кое-как делами, Матвей Петрович выждал момент, когда можно будет поговорить с женой с глазу на глаз. Он потом мне рассказывал, как сообщил ей о беседе в райкоме партии. Тарелка выпала из рук Анастасии Семеновны и раскололась.

— Знаю, тяжело тебе будет, Настенька. Но что поделаешь, не одни мы…

— Не одни… — Анастасия Семеновна заплакала.

Навля — узловая станция, через нее проходят железнодорожные линии на Киев и Курск. Фашистам было важно, чтобы эти железнодорожные магистрали действовали бесперебойно. И вот в Навлю для охраны от партизан пришли отряд эсэсовцев и рота мадьяр. В помощь себе фашисты начали создавать полицию. В нее вербовались предатели родины, уголовники. Полицию возглавил предатель с темным прошлым Покровский.

По указке фашистов Покровский рьяно разыскивал коммунистов, партизан и советских воинов, бежавших из фашистского плена. За семьями коммунистов и партизан была установлена слежка. Вели наблюдение и за домом Кузьмичевых.

…Безлюдны улицы Навли. Не слышно на станции паровозных гудков. Нет больше яркого электрического света. Ночи стоят холодные.

Анастасия Семеновна рано укладывала девочек спать, по вечерам света не зажигала. Садилась за стол у окна, прислушивалась к шорохам морозной ночи, ждала вестей из партизанского отряда. Как они там? Живы ли?.. А сама тоже, будто на пороховой бочке: в ее доме явочная квартира партизанской разведки. Анастасия Семеновна тайно встречается с подпольщиками-коммунистами, получает от них разведывательные данные и передает нам. Она предупреждает тех, кому грозит опасность, и они уходят в лес. Полиция дважды в ее доме производила обыск, Покровский требовал выдать мужа.

Подпольщица комсомолка Полина Рябцева сообщила ей, что гитлеровцы узнали, где расположен партизанский лагерь, что они вместе с полицией готовят налет. Анастасия Семеновна, оставив девочек одних, отправилась ночью за шесть километров к нашему связному, передала ему тревожную весть.

Кузьмичев с сыном и тремя партизанами прорывал из землянки запасной выход в траншеи. Он установил пулемет, расчистил сектор обстрела и уселся на пенек передохнуть.

Подошел секретарь райкома Максименко, положил руку на плечо Кузьмичева.

— Анастасия твоя молодец. Важные сведения передала… Работу придется оставить, товарищи ее закончат. Пойдешь с Ананьевым в Навлю. Жену с детьми проведаешь. А задание будет такое… Пойдем-ка ко мне.

«Раз с Ананьевым, то…» — насторожился Кузьмичев, хорошо зная, что Ананьев — наш чекист.

Ночью Кузьмичев постучал в окно своего дома.

— Наши! — воскликнула Анастасия Семеновна и дрожащими руками открыла дверь. Увидев мужа и Ананьева, она ахнула: — Полиция следит за нами! Допытывается, где ты!

— Ничего… Мы осторожно, — успокоил ее Кузьмичев.

Пока Ананьев читал подготовленные Кузьмичевой для партизан сведения, Матвей Петрович прикинул, как лучше тайно выйти из дома. Затем он помог Ананьеву переодеться в форму полицая.

— Ну, Матвей Петрович, я пошел! Дорога каждая минута, — проговорил Ананьев.

— А кушать? — попыталась остановить Ананьева Анастасия Семеновна.

— Часа через два вернусь. Тогда уж…

— Пропуск не забыл? — спросил Кузьмичев.

— Помню!

Ананьев скрылся за дверью.

Трое суток Кузьмичев и Ананьев прожили в Навле. За это время произошли события, встревожившие фашистов. Груженный оружием состав, отправленный на Комаричи, отошел от Навли только на пять километров и взорвался. Несколько вагонов было разбито… Резервный паровоз взорвался на угольном складе… Кто-то перевел стрелку, и прибывший из Брянска воинский эшелон врезался в тупик. Шесть вагонов разбились… Перед отправлением воинского поезда взорвалась центральная стрелка. Поезд задержали на несколько часов… По всему поселку и на станции были расклеены и разбросаны партизанские листовки.

В Навлю прибыл из Брянска гауптман Баровский. Начались обыски среди железнодорожников, срочно готовилась операция против партизан.

Кузьмичеву и Ананьеву пора было возвращаться. Они распрощались с Анастасией Семеновной и собрались уже выйти из дома, как послышался лязг гусениц. Окна светились ярким светом фар: прямо на дом Кузьмичевых шел танк. Разведчики выпрыгнули во двор. Анастасия Семеновна быстро закрыла окно, смахнула в железную печь окурки. Уткнувшись жерлом пушки в стену, танк остановился. В дверь загрохотали прикладами.

— Полиция! Откройте!

Анастасия Семеновна замерла. Ей бежать некуда. Чтобы хоть немного выиграть время, пока разведчики перебегут открытое место в лесу, спросила:

— Что вам надо?.. У меня малолетние дети… Я буду жаловаться!

— Я тебе покажу, как жаловаться, партизанская стерва! — раздался за дверью голос Покровского. — Не откроешь, раздавлю.

Полицаи начали бить окна. Зазвенело стекло, закричали девочки. Ворвавшись в дом, полицейские перевернули все вверх дном. С пистолетом в руках Покровский подбежал к Кузьмичевой.

— Где муж? Где Николай? Где Валентина?! Отвечай!

— Я вам говорила…

— Он сегодня был здесь! Он партизан! Говори, куда спрятался!

Покровский ударил Кузьмичеву рукояткой пистолета в голову.

— Взять ее!

К матери бросились Нина и Тоня. Полицейские их оттолкнули.

— Что, тоже туда захотели? Вас надо отправить на переделку в Германию! — орал Покровский.

Не добившись от Кузьмичевой нужных показаний и не найдя никаких улик в доме, полиция была вынуждена ее отпустить. Однако Кузьмичеву взяли на особый учет. Нужно было ее выручать. И вот морозной ночью Кузьмичеву с детьми вывезли в партизанское село Пролысово, где Анастасия Семеновна стала стирать белье, печь хлеб и сушить сухари для отряда.

Партизанский лагерь готовился к обороне. Лесные дороги завалили деревьями, нарыли волчьи ямы. Дальние подступы к землянкам заминировали. Установили круглосуточные посты наблюдения.

Из Навли пришло сообщение: гитлеровцы и полицаи, всего человек 200, при поддержке танка выходят в 8 утра.

— Ну, что ж, встретим, — сказал Мирошин.

Чуть забрезжил скупой рассвет, партизаны уже заняли свои места в обороне.

Несколько партизан с командиром взвода — лейтенантом Двойнижковым, который помог взорвать два моста нашим диверсантам в районе Суража, ушли в засаду. Двое из них, облюбовав густые ели, устроили на них гнезда и замаскировались.

Радист отряда, он же начальник боепитания Павел Фомич Попов, прослушав московское радио, выбежал из землянки.

— Победа!.. Под Москвой наши разгромили фашистов… Гонят!..

Эта радостная весть всколыхнула весь партизанский лагерь. Тревоги и уныния как не бывало. Москва устояла!

— Ну, как настроение, товарищи? — спрашивал Мирошин, обходя партизан.

— В самый раз фашистов бить!

По просеке на взмыленной лошади прискакал лесник Тарас Филиппович. Резко натягивая поводья, осадил лошадь и выкрикнул:

— Фашисты!

Скоро показались гитлеровцы. Впереди шел танк с черно-белым крестом на боку, за ним, пригнувшись, каратели.

Кузьмичев припал к пулемету. Вторым номером у него был сын — Николай.

— Вдвоем, сынка, будем стоять!

— Будем! — отозвался Николай. Он уже запасной диск подготовил, вставил капсюли в гранаты.

Перед опушкой фашисты рассредоточились. Танк начал обстрел. Но партизаны огня не открывали. Вот танк вынырнул из ложбины, вышел на засыпанную снегом дорогу и двинулся в лес, к завалам. Вслед за танком, ощетинившись автоматами и винтовками, побежали каратели. Они уже не делали перебежек, а шли в рост.

— Папа, саданем, что ли? — нетерпеливо спросил Николай.

— Приказу нет, — ответил отец, но в этот момент последовала команда Мирошина.

Кузьмичевы открыли огонь. Справа и слева от них захлопали винтовки и карабины. За несколько минут на белом поле осталось более десяти трупов карателей. Атака сорвалась, каратели залегли в ложбины и начали бить из пулеметов и миномета. Кто-то из партизан вскрикнул и ничком упал на снег.

— Прекратить огонь! Всем в укрытие! — приказал командир.

Каратели снова поднялись в атаку. Опять ударил пулемет Кузьмичевых, снова гитлеровцы припали к земле.

— Товарищ командир! — послышался голос Павла Попова с наблюдательного пункта. — Две группы фашистов! Первая — оврагом, вторая — правее лесом. Пошли в обход!

— Это мы предвидели, — сказал Мирошин. — Валя, — отдал распоряжение связной Кузьмичевой, — предупредите Двойнижкова, пусть встречает гитлеровцев! А вы, Матвей Петрович, переместите пулемет на левый фланг!

Одетая в брюки, фуфайку и кирзовые сапоги, Валя Кузьмичева что есть силы побежала в группу Двойнижкова. Пробираясь через густые поросли молодого сосняка, она выбежала на просеку и вдруг оказалась перед гитлеровцами.

— Хальт!

Валя метнулась в сторону. Фашист вскинул автомат, прицелился. Но меткий выстрел, последовавший сверху из ветвей ели, свалил врага. Эсэсовец растянулся на снегу. Второй эсэсовец, прячась за деревьями, побежал наперерез Кузьмичевой. Но вот и он взметнул руками, полетел вниз, в волчью яму.

Увидев Валю, бегущую под носом у немцев, Двойнижков выругался:

— Валька! Чертяка! Что делаешь? — И скомандовал: — Огонь!

Не ожидая сопротивления в этой части леса, фашисты и полицаи заметались, побежали назад. Партизаны этого только и ждали: с криком «Ура!» они бросились вдогонку. Не прошла к лагерю и вторая группа карателей. Меткий огонь пулемета Кузьмичевых заставил повернуть их назад.

Четыре часа шел этот бой. Потеряв более половины своего состава, каратели ушли в Навлю.

В тот же вечер в лесу, на похоронах партизан, павших в бою с фашистами, состоялся митинг. Партизаны призывали к суровой и беспощадной мести за гибель своих товарищей.

Павел Двойнижков подошел к Валентине.

— Беспечная ты, Валька. Одна секунда, и ты бы сработала в ямку. Хорошо, что Мишак с дерева того фашиста ухлопал, — сказал он.

— Так я же приказ командира выполняла, — ответила Валя.

— Приказ надо с умом выполнять. Можно было метров на пятьдесят левее взять, а ты напрямик чесала, — назидательно говорил Павел.

— Валя, иди сюда, — позвал отец. — Пора ужинать…

Ели молча. В железной печке потрескивал сушняк.

Глухо шумел лес. На краю оврага скрипела сломанная и застрявшая меж двух берез сухая сосенка.

После ужина Матвей Петрович не сразу лег отдыхать. Вынул из полевой брезентовой сумки карту, склонился над ней. Ему предстоял путь в Гавань. На этом пути — несколько сел, переходы через реки. Он должен был опробовать этот шестидесятикилометровый путь в Придеснянский лес и вывести отряд к новому месту дислокации.

Спустя два дня в окно одного дома на окраине Навли постучал человек в форме полицейского. Ананьев, услышав этот стук, вскочил с дивана и удивился, когда увидел перед собой своего подпольщика Анатолия, с которым два часа тому назад расстался.

— Ты что?

— Иван Дмитриевич! Скорее! — прошептал Анатолий. — В отряд нужно.

— Что там?

— Новый батальон карателей пришел. У них шесть танков, три пушки. Да еще минометы! Пронюхали фашисты про нашу базу. Сведения точные!..

— Откуда?

— В отряде — предатель! Ночью я дежурил и видел, как Покровский водил к гауптману нашего партизана. Затем часа через два они посадили его в сани и отвезли к лесу. Вот — приметы!..

Анатолий подал Ананьеву клочок бумаги.

— Выступают когда?

— Утром я сменился с поста и пошел к Покровскому, он обещал мне лошадь дать в лес за дровами. Я, конечно, прихватил с собой литр самогона. Покровский сначала не хотел давать лошадь, а когда я поставил самогон, подобрел. «Ну, ладно, бери, — говорит, — Только вот тебе мой сказ: к обеду быть на службе. Завтра начинаем операцию. Теперь эти лесные бандиты вот где у меня!» — Он показал мне кулак. Вот и все, что я знаю… Иван Дмитриевич, лошадь около дома. В сено укрою тебя. Давай быстрее.

Через четыре часа Ананьев был в отряде. В ту же ночь партизаны спешно вышли в Придеснянский лес. Их повел Кузьмичев. Когда фашисты пришли на базу, то наткнулись на пустые заминированные землянки да прочли надпись: «Смерть фашистским бандитам». Каратели сожгли лесной кордон и вернулись в Навлю ни с чем.

А в Придеснянском лесу, в землянке командира отряда «Смерть немецким оккупантам» Петра Андреевича Понуровского, собрался партизанский военный совет. Обсуждался вопрос об организации новых отрядов и групп самообороны. Заслушали начальника оперчекистского отделения Кугучева о розыске пролезшего в партизанский отряд фашистского агента.

— По приметам, полученным от нашей агентуры, предателем является Крисанов, — доложил Кугучев.

— Вы отдаете своим словам отчет? — нервно закуривая трубку, спросил секретарь райкома партии Суслин. — Андрей Иванович — политрук взвода, коммунист…

Кугучев продолжал:

— Крисанов скрыл, что он исключен из партии, был судим, приговорен к пяти годам лишения свободы за хищение государственного имущества. Он расстрелял нашу активную разведчицу — жену командира танковой части Зубенко Нину Матвеевну, обвинив ее в связях с полицией. Когда каратели окружили землянку, в которой Крисанов находился с разведчиками, то все шесть партизан были уничтожены, а Крисанов уцелел. Крисанов сфальсифицировал материалы на активную нашу разведчицу Лысенкову, обвиняет ее в предательстве.

— Приведите его сюда! — распорядился Понуровский. — Разберемся.

— У него при себе пистолет, граната. Шарахнет еще. Ему все равно, — предупредил Кугучев.

Ананьев и Кузьмичев с помощью других партизан скрутили руки Крисанову, отобрали у него пистолет, две гранаты, порошок мышьяка и доставили на совет.

Крисанов признался, что продался фашистам за корову, участок земли и дом. Он рассказал, что по заданию фашистов проник к партизанам, доносил о разведчиках и базах. Мышьяк он получил, чтобы бросить его в партизанский котел.

По решению партизанского суда мы расстреляли предателя.

ПЕРВЫЕ БОИ

Партизаны пробовали свои силы в боях. Первые карательные отряды полицаев и фашистские тыловые команды недосчитывались многих своих головорезов. Смерть настигала предателей и в комендатурах, и в теплых постелях. Партизаны вершили суд правый и беспощадный, они уже стояли незримо на страже деревень, контролировали дороги, спасали народное добро.

Со всех концов лес наполнялся бойцами зеленого бастиона, в селах и деревнях формировались отряды самообороны. Организаторами партизанских формирований были подпольные райкомы партии.

Орловская партийная организация, в соответствии с указаниями ЦК ВКП(б), очень многое сделала заблаговременно для того, чтобы подготовить сильные группы организаторов борьбы с врагом на захваченной им территории. Уже к сентябрю 1941 года в области было сформировано до 75 истребительных батальонов, в которых числилось 10 тысяч человек. Они, собственно, и явились базой для формирования партизанских отрядов.

В тылу врага действовали около 32 подпольных партийных организаций, объединивших 98 коммунистов, и 33 комсомольские организации, состоявшие из 182 человек. Но это было лишь скромным началом. Райкомы партии через партийные группы партизанских отрядов начали развертывать новую сеть партийных организаций. К декабрю 1941 года число, подпольных организаций только в Навлинском районе увеличилось в шесть раз. Каждая такая организация обрастала крепким активом. К концу же партизанской войны, то есть к лету 1943 года, в оккупированных районах Орловской области работали три окружных, 29 районных и городских комитетов партии и столько же комитетов комсомола.

Партийная организация Навлинского района показала своей воспитательной, организаторской и военной работой пример беззаветной отваги, железной дисциплины, сплоченности, образец оперативности и мудрости в решении важнейших вопросов, которые возникали в трудной и героической жизни партизанской республики.

Возглавлял бюро Навлинского райкома партии, члены которого в полном составе остались для руководства партизанским движением, первый секретарь Александр Васильевич Суслин, ленинградский коммунист-двадцатипятитысячник.

Его знали и любили все, и стар и млад. Когда людям бывало невмоготу, они просили через связных: «Пришлите хоть на часок Александра Васильевича». Секретарь райкома был всегда нетороплив, доброжелателен, казалось бы, он в самой тяжелой обстановке находил возможность посоветоваться с активом, В боевой обстановке держался Александр Васильевич очень твердо. Суслин возглавил первые бои головного отряда, который и был ядром партийной организации. Райком партии нашел массу интереснейших форм для связей с рабочими, колхозниками. Уполномоченные и организаторы райкома непрерывно держали совет со старожилами, создавали по всему району группы самообороны. Бюро райкома внимательно следило за составом отрядов и их пополнением.

Здесь, на базе головного партизанского отряда, в октябре, ноябре и декабре формировались новые боевые партизанские отряды: в селе Борщеве — «Смерть немецким оккупантам», в деревне Сидоровке — имени Микояна, в окрестностях Лужи и Думче — «Народные мстители», коммунистический районный отряд имени Шаумяна и, наконец, новогодний подарок — рождение в Промыслове, Сытенке, Пашеньке отряда имени Котовского.

Такова была, как принято говорить, «динамика роста». Людей вела к партизанам и в бой ненависть к врагу и огромное чувство патриотизма. Они понимали, что за сожженными деревнями и погубленными жизнями ни в чем не повинных людей, если не преградить путь врагу и не начать его истреблять, будут все новые и новые жертвы. Уполномоченные райкома партии проводили организационные собрания и подбирали для подпольных вооруженных групп командиров и политработников. Забегая несколько вперед, скажу, что в числе 48 групп к середине 1942 года находилось свыше 3 тысяч человек. Бойцы выходили из подполья, на каждом шагу подкарауливая полицаев, предателей, фашистских лазутчиков и ставленников, уничтожали многих из них, несли постоянный дозор в своих деревнях. Таким образом, район очищался от фашистской нечисти. Эти же группы вместе с отрядами выявляли фашистских провокаторов — лжепартизанские шайки, которые насаждала гитлеровская разведка, чтобы изнутри подрывать партизанское движение.

Затем, в апреле 1942 года, по решению райкома партии из вооруженных групп были созданы кадровые отряды, которые охватили своими действиями весь район. В сущности на партизанскую борьбу с врагом поднялось, под руководством коммунистов, все население, деревня за деревней, село за селом.

Этому во многом способствовали активные и смелые боевые действия головного партизанского отряда.

Надо сказать, что в мобилизации населения Орловской области на борьбу против врага большую роль сыграло решение обкома партии от 11 сентября 1941 года.

Обком партии решил считать мобилизованными все партийные и комсомольские организации прифронтовых городов и сел. Был запрещен выезд из района коммунистов и комсомольцев без разрешения райкома партии. Райкомы обязывались организовать боевую подготовку коммунистов и комсомольцев.

Обком партии направлял деятельность и областного управления НКВД по работе в тылу врага.

Я, например, не терял личной связи с управлением, с его начальником К. Ф. Фирсановым, от которого получал советы и практическую помощь.

Но вернемся к ноябрьским дням 1941 года.

Первый радостный предоктябрьский итог: к 7 ноября 1941 года навлинские партизаны очистили от фашистов 36 населенных пунктов.

Действуя на коммуникациях врага, партизанские подрывники Осипов, Ижукин, Чушикин в октябре — ноябре 1941 года пустили под откос семь вражеских эшелонов с гитлеровцами и боеприпасами. Накануне Октябрьского праздника Брасовский отряд «За Родину» совместно с опергруппой совершили налет на село Тарасовка. Партизаны взорвали бронетранспортер, сожгли три автомашины, захватили два пулемета, шесть винтовок, пистолеты, уничтожили 27 фашистов и без потерь вернулись на базу.

Два трубчевских отряда под командованием Кузьмина выгнали фашистов из 20-ти сел. Они взорвали две переправы через Десну, у моста по шоссе Брянск — Трубчевск уничтожили несколько автомашин и истребили 40 гитлеровцев.

В эти трудные месяцы наша оперативная группа работала с огромным напряжением сил. Постоянно растущие связи с отрядами и населением делали ее своеобразным разведывательным центром отрядов. Все больше ощущалась потребность в таком центре, где бы постоянно координировались действия партизанских отрядов. Об этом все чаще говорили руководители отрядов, с которыми мы систематически обдумывали и проводили диверсии, налеты, сколачивали все новые Партизанске группы.

Самоотверженно вели себя разведчики опергруппы. Они любыми способами пробивались к врагу и приносили ценные сведения. Мы старались вовремя узнавать о намерениях врага и предупреждать отряды. Этого требовала сама обстановка: партизаны болезненно переживали неудачи Жирятинского и второго Трубчевского отрядов, почти разгромленных гитлеровцами.

Одновременно опергруппа стала работать над выявлением агентов, засылаемых фашистами под видом партизан.

Однажды мы послали разведчика Сергеева, местного жителя, разузнать о вражеских силах в Навлинском районе. Скоро Сергеев возвратился, передал собранные им сведения и как бы шутя добавил:

— А меня завербовали. Задание дали: разведывать места дислокации партизан.

Это насторожило нас еще больше.

В конце ноября 1941 года гитлеровские каратели задумали истребить сразу два отряда партизан — имени Щорса и «Смерть немецким оккупантам», которые располагались в районе урочища Гавань. Батальоны белофинов-лыжников и СС с овчарками уверенно шли на партизан.

В отрядах подготовились к бою.

— Пусть войдут в лес, — сказал командир отряда «Смерть немецким оккупантам» Понуровский своим товарищам, — а потом мы их захлопнем.

Так все и произошло. Как только каратели втянулись в лес, их со всех сторон атаковали партизаны, дерзко, стремительно. Каратели бросались из стороны в сторону, но везде их встречал огонь. В этой схватке истребили более 70 фашистов, многие были ранены. Мне запомнилось бегство оставшихся в живых гитлеровцев. Впереди карателей несутся, поджав хвосты, овчарки… Длинный эсэсовец старается не отстать от них. Его взял на мушку партизан отряда имени Щорса Семен Степин.

— Нет, не уйдешь, гадина! — Семен выстрелил, и гитлеровец ткнулся носом в снег…

Когда из Трубчевска в партизанские села Радутино, Дольск, Острая Лука выехала карательная экспедиция эсэсовцев, это не явилось неожиданностью для командира Трубчевского отряда Ивана Семеновича Сенченкова и его комиссара Павла Ивановича Кузьмина.

— Ну, как думает комиссар? — с улыбкой глядя на Кузьмина, спросил Сенченков. — Справятся наши молодцы?

— Безусловно! — уверенно ответил Кузьмин. — Недаром говорят в народе: комар лошадь свалит, коли волк поможет.

— Я думаю, комиссар, они пойдут вот здесь, по этой полевой дороге, — предположил Сенченков, указывая на карту.

— И вот здесь, у оврага, перед селом, ты хочешь их встретить — догадался Кузьмин.

Каратели не дошли до села. Из засады на них обрушились партизаны. Оставив 32 трупа на дороге, каратели бежали.

В райцентре Навля, окруженном сосновым бором, фашисты разместили роту связи и полицейский отряд. Гитлеровцы отбирали у населения продовольствие, взрослых и подростков угоняли в Германию, надругались над девушками. Особенно лютовали комендант Хайнрот, начальник полиции Покровский, полицаи Греков и Наконечный. Когда появились в Навле разбросанные партизанами листовки, Хайнрот и Покровский схватили троих, выходивших из окружения, бойцов и зверски замучили их, скрутив проволокой руки и повесив за челюсти на железных крюках.

Первая попытка партизанского похода в Навлю была предпринята 22 декабря под командованием Александра Суслина. Его отряд ночью пробрался в Навлинский парк, приготовился к бою. Но в это время Суслин получил от своих разведчиков новые сведения: фашисты подвезли артиллерию, получили подкрепление. Бросаться в бой, зная об этом, было нельзя. Партизаны оставили занятый рубеж и поспешно ушли обратно. Но оказалось, что это полицейская агентура дезинформировала Суслина.

Заместитель командира отряда по разведке Михаил Андреевич Мирошин с отрядом в 55 человек в ночь с 25-го на 26-е декабря снова двинулся к Навле. Мирошина партизаны любили, зная его с малых лет. Он был секретарем комсомольской ячейки, затем секретарем Навлинского райкома ВЛКСМ, потом активным организатором колхоза имени III Интернационала, а перед войной председателем Навлинского райисполкома. Михаил Андреевич стал храбрым разведчиком и не раз водил партизан на большие операции.

Морозный ветер захватывал дыхание, руки немели, ноги наливались свинцом. На подступах к Навле сделали привал, еще под покровом ночи успели провести разведку, связаться с верными людьми.

— Проверить оружие и боеприпасы! — приказывает руководителям боевых групп Михаил Андреевич. Он подходит к людям, вполголоса отдает последние распоряжения.

Партизаны начинают втягиваться в Навлю. Боевая группа во главе с Володей Морозовым ползком приблизилась к зданию комендатуры. Сняв двух часовых, партизаны пошли на штурм. Одновременно к управе бросились две другие группы партизан, возглавляемые самим Мирошиным. Их встретил пулеметный огонь. Партизаны прижались к земле. Тогда Мирошин с Федей Полубехиным и двумя партизанами подползли к управе и бросили в окна бутылки с горючей жидкостью. Взметнулось пламя, пулеметы замолчали. Покончив с управой, партизаны взорвали склад боеприпасов.

Потеряв более 30 человек убитыми и ранеными, гитлеровцы во главе с комендантом Хайнротом и его полицейской сворой бежали в село Ружное, где стояла крупная немецкая часть. А партизаны с трофеями вернулись на свою базу.

Вести о боевых делах партизан, об освобожденных от гитлеровцев селах облетели все оккупированные области. Глухими тропами, по глубокому снегу, полуголодные и полураздетые, обходя фашистские заставы, к нам со всех сторон пошли советские люди. Шли в одиночку и группами, целыми семьями, часто со скарбом, и находили у партизан приют и помощь.

26 декабря 1941 года отряд «За власть Советов» совершил налет на суземскую полицию. Командир отряда Алексютин и комиссар — секретарь Суземского райкома партии Паничев решили эту операцию провести с участием украинского отряда Погорелова и отряда Сабурова.

— Ударим вместе! — на этом согласились все.

25 декабря отряды заняли исходные позиции в поселке Челюскине. На разведку в Суземку вышел начальник штаба отряда «За власть Советов» Иван Белин и с ним партизан Стаканов.

В Суземке местный житель Зандорский рассказал им, что гитлеровцы пронюхали про замыслы партизан, но ждут нападения ночью, поэтому и посты усиливают только к вечеру. Днем же остается один пост возле комендатуры.

Разведчица отряда Сабурова Кенина, пришедшая из Суземки, сообщила, что наутро назначено совещание в комендатуре.

Получив такие данные, командиры отрядов решили сделать налет рано утром; войти в Суземку под видом конвоя, сопровождающего захваченных в плен партизан. Роль «захваченных» пришлось выполнять начальнику штаба Белину и партизану Попову, которых хорошо знали в Суземке, первого — как работника военкомата, второго — как народного судью.

В семь часов утра 26 декабря на опушке леса возле поселка Побужье в километре от. Суземки И. Белину и Ф. Попову связали руки, но не крепко, а так, чтобы в нужный момент они могли сами освободиться от веревок. Хотели оставить их без оружия, но они запротестовали. Пришлось вложить в карманы «пленным» пистолеты и гранаты.

— Ну, это еще ладно! — согласился Попов. — Наши автоматы все же несите позади. В случае чего — передайте сразу.

Наконец «маскарад» был готов. «Пленных» повели в село партизаны отряда «За власть Советов» — Власов, Ткаченко, Ковалев, Кочетков и другие. Позади их катилась подвода с замаскированным в сене пулеметом. Около 50 партизан тем временем скрытно подошли к промкомбинату и залегли в саду. Как мы и рассчитывали, жители приняли переодетый в полицейскую форму конвой за карателей. Женщины подняли плач, начался разговор, что пленных будут казнить. Теперь оставалось обмануть полицаев. И это удалось.

Едва «конвой» подошел к зданию комендатуры, как в окна полетели гранаты. Выбежали из сада партизаны, завязался недолгий, но жаркий бой. Минут через двадцать комендатура была разгромлена, убито 16 предателей, среди них начальник полиции Богачев.

Партизаны возвратились из Суземки с трофеями.

Не менее примечателен был и налет партизан на немецкий гарнизон в поселке Локоть. Разведка отряда «За Родину» выведала, что фашисты создали в Локте особый округ. Обербургомистром они поставили сына бывшего крупного помещика, фашистского агента Воскобойникова, именовавшего себя инженером Земля. До войны этот предатель работал преподавателем физики в лесохозяйственном техникуме. Воскобойников жестоко расправлялся с населением. Выпустил обращение с требованием явиться партизанам с повинной. Особенно возмутил партизан проект земельного закона, составленный Воскобойниковым. По этому документу советские люди превращались в рабов гитлеровской Германии.

В Локте была и довольно сильная полиция — целый батальон. Фашистские правители на Брянщине ставили Локоть в пример перед своими ставленниками как образец желаемого «орднунга».

И вот партизаны решили разгромить осиное гнездо. Но одному отряду это было не под силу. Тогда командование Брасовского отряда пригласило Трубчевский и Суземские головные отряды и два украинских — Погорелова и Сабурова.

В ночь с 7 на 8 января 1942 года сводный партизанский отряд сосредоточился в селе Игрицком. Получив дополнительные данные о состоянии полицейского гарнизона от разведчика Брасовского отряда — старосты в селе Селечня Петра Клюйкова, партизаны через Логиревку и Тростную двинулись к Локтю.

Стояла студеная ночь, светила луна, со снежных увалов сползала поземка. Мороз сковывал. Чтобы согреться, партизаны бежали за санями. В селе Городище — оно в двух километрах от Локтя — получили сведения, что утром в Локоть придет подкрепление из Брасово. Возникла мысль, — войти в Локоть под видом этого подкрепления. Нам даже удалось узнать пароль и отзыв для прохода через полицейские заставы. Но этого не потребовалось. Партизаны вошли в город без выстрела: видимо, этой ночью гитлеровцы не ждали нападения.

Оставив лошадей на аллее парка, партизаны стали расходиться по своим объектам, окружили здание лесного техникума, в котором располагались полицейские силы, и дом бургомистра. Открыли огонь, в окна полетели гранаты. На крыльце дома появился Воскобойников, он кричал:

— Не сдавайтесь! Уничтожайте лесных бандитов!

Партизан Липунов подбежал к пулеметчику Михаилу Астахову и попросил, задыхаясь:

— Миша! Поверни пулемет! Чесани по предателю!

Короткой очередью Астахов свалил подлеца.

Бой продолжался до рассвета. Партизаны Липунов и Малышев пытались поджечь дом бургомистра. Они натаскали к нему соломы, но она не загорелась — была мокрая. А тут послышалась команда к отходу: враг наседал с двух сторон. Эта операция не была доведена до конца, и полицейские силы в Локте сохранились. Заместитель Воскобойникова Каминский создал с помощью гитлеровцев бригаду РОА (Российская освободительная армия), с которой мы в течение нескольких месяцев вели непрерывные бои.

2 февраля 1942 года партизанские отряды совершили один из своих примечательных налетов — на город Трубчевск. В нем участвовали трубчевские отряды под командованием Сенченкова и Кошелева, отряды «Смерть немецким оккупантам» и молодежный под командованием Филиппа Стрельца, работники оперативной группы и три украинских отряда — Погорелова, Боровика и Сабурова. Налет на Трубчевск подробно описан А. Сабуровым в его книге[1]. Добавить мне к нему нечего. Я только хотел бы сказать, что в этой операции особо отличились отряды под командованием Василия Кошелева, разведгруппа под командованием Алексея Дурнева и начальника Трубчевской милиции Савкики. В этом бою героем показал себя чекист Володя Морозов и многие другие товарищи, которых называет и Сабуров. Удержать город мы не смогли, так как на помощь трубчевскому вражескому гарнизону двигались танки. К вечеру мы отступили, захватив с собой трофеи, главным образом оружие и боеприпасы. Во время налета был освобожден военный госпиталь, в котором находилось около 50 наших солдат и медицинских работников. Все они ушли вместе с нами.

В разведке, предшествующей налету на Трубчевск, погибла отважная наша партизанка Чинара — дочь лесника Колбасина. После гибели своего отца — партизана, Чинара, ничего не сказав матери, пришла к нам и стала проситься в разведчицы.

Ее послали на кухню, к партизанскому котлу. Чинара, обиженно утирая кулаком слезы, сказала, что возьмет винтовку и пойдет стрелять фашистов одна, мстить за отца. Тогда ее проводили домой. Но Чинара не успокоилась.

— Ладно уж, сама пойду за тебя просить, — успокаивая дочь, сказала Пелагея Афанасьевна. — Видно, такая судьба.

Дочь Пелагеи Афанасьевны вскоре приняли в группу связников и назвали Чинарой. Слишком тоненькой была девушка, как стебелек.

Михаил Балясов дал ей первое задание:

— Отнесешь письмо. Пойдешь в обход больших сел. Знаешь дорогу в Романовну?

— Знаю, — твердо ответила Чинара.

— А брод через Десну найдешь?

— Как же, много раз с батькой хаживала.

Балясов назвал адрес и условный пароль к разведчику, которому надо было доставить письмо.

— Если встретишь немцев или полицаев, письмо уничтожь. Хоть съешь!.. Поняла?!

— Да, съем! — ответила Чинара.

Задание она выполнила и быстро вернулась, сияющая и гордая.

Много-много раз ходила Чинара в разведку. Ее обычным делом стала и разноска газет, листовок. Для маскировки она брала корзину клюквы или связку сушеных грибов.

Но вот надо было разведать, какие силы фашистов сконцентрировались в Трубчевске. В этот город было направлено несколько разведчиков, в том числе и Чинара. Она собрала нужные сведения и уже возвращалась обратно. На подходе к станции Бороденка разведчицу должны были встретить партизаны, но навстречу никто не вышел. Поселок был окутан пеленой вьюги. Вот уже и дворы. Что такое? Условная ветка с дверей калитки в дом бабушки Сони сорвана… Партизаны ушли?.. Но куда?.. Дальше, видно, произошло следующее.

Чинара перелезла через забор, вошла в избу. Ни души…. Где бабушка Соня?.. Что случилось?.. На осколках стекла — кровь, на полу — стреляные гильзы.

И вдруг: тра-та-та!.. Выстрелы в стороне лесничества, совсем близко. Раздумывать было некогда. Чинара залезла на печь, нашла приметные три кирпича в стене, вынула их. Открылся тайник. Она взяла из тайника трофейный пистолет, гранату и выбежала из дома. Со стороны железной дороги послышалась немецкая речь. Чинара подбежала к куче хвороста, выдернула из нее лыжи, встала на них и побежала к лесу. В голове шумело. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Куда идти? На Жорино или Пролетарский? Побежала на Жерино, хватая ртом морозный воздух. Вдруг: «Хальт!»

Чинара метнулась в сторону ельника, до него было недалеко, там чудилось спасение. На повороте в ложбину она налетела на поваленное дерево и сломала лыжу, пыталась уйти на одной. А позади стреляли.

Вдруг обожгло ногу. От нестерпимой боли стало темно в глазах, затошнило. Собравшись с силами, Чинара уже на руках подтянулась к пеньку, разрыла снег, вынула пистолет, вложила в «лимонку» детонатор. Два эсэсовца, офицер и полицай прямо шли на нее. За ними — солдаты.

— Это ребенок! — воскликнул офицер, подбегая. — Я думаль…

— Она партизанка! Дочь партизана-лесника! — крикнул полицейский.

Чинара выхватила пистолет и выстрелила почти в упор.

Офицер и два солдата рухнули в снег. Но вдруг офицер вскочил и спрятался за сосну.

— Окружить! Взять живой!.. — приказал он.

Сжавшись в комочек между двумя пеньками, Чинара начала неравный поединок. Ее окружили, стреляли по рукам и ногам, набрасывались сзади. На всех — только пять патронов да «лимонка». Гранату Чинара бросила, когда фашисты подошли почти вплотную. Дорого отдала свою жизнь Чинара — юная дочь лесника Колбасина.

Мы вспомнили Чинару, когда я после войны побывал в селе Смелиже. Разбитое и сожженное в 1943 году, это село поднялось из руин и пепла, стало еще лучше и краше. Наш «газик» подошел к небольшому опрятному домику.

— Вот здесь, — остановив машину, сказал шофер.

Я нетерпеливо постучал в дверь.

— Кто там? — послышалось из сеней. Голос показался мне знакомым.

— Пелагея Афанасьевна?

— Я буду. Кому понадобилась?

Дверь отворилась, и я увидел седую, с темно-бронзовым лицом женщину.

Да, это была она, тетя Поля, наша славная разведчица и стряпуха, и медсестра, и прачка, и всем — мать.

Подняв воспаленные глаза, она пристально поглядела на лица, и сухие губы ее дрогнули.

— Помню, помню вас. А вот повстречать не думала. Ну, заходите, Васильич. По старой памяти чаем партизанским с брусничкой угощу. Одна я теперь, совсем одна. — Пелагея Афанасьевна заплакала, по-старушечьи, легко и безголосо.

Прошли в горницу, разговорились о былых делах в лесу. И вся скромная семья лесника Колбасина вспоминалась мне, будто я покинул ее не много лет тому назад, а вчера. И мне казалось, — еще немного — и к нам войдет Чинара, станет рассказывать, какие сведения о гитлеровцах она добыла в разведке…

Большим событием первой партизанской зимы был, несомненно, разгром гарнизона гитлеровцев нашим славным молодежным отрядом, который в трудном бою принял имя своего командира лейтенанта Филиппа Стрельца.

С душевной болью вспоминаю я этого смелого юношу. Вижу его всегда в движении, в действии, всегда бодрым, энергичным. Ни тени усталости, никаких жалоб на тяготы походной жизни.

Боевое крещение Филипп принял в летних боях с фашистами на подступах к Киеву. Потом, находясь в окружении противника, он совершил несколько дерзких налетов на врага. Не удовлетворяясь налетами, он приложил все свои усилия, чтобы выйти на соединение с регулярными частями армии. Когда группа Сабурова, прошедшая пешком от Киева до Брянских лесов, приняла решение начать партизанские действия, Стрелец не согласился с этим.

По пути на восток в действующую армию Стрелец попал в расположение Навлинского отряда и там под влиянием работника райкома партии А. М. Суслина нашел свое место в боевом строю.

Не колеблясь, мы назначили Стрельца командиром первого молодежного партизанского отряда, сформированного из двух групп военных и комсомольцев сел Ворка и Салтановка. Комиссаром отряда стал политрук Василий Григорьевич Бойко. Отряд Стрельца выполнял самые опасные задания, и командир его всегда был во главе всех боевых операций.

Помню, в начале января, часов в восемь утра, разведка Стрельца обнаружила на большаке пять фашистских лыжников, продвигавшихся к селу Острая Лука. Командир группы и двое партизан, встав на лыжи, пошли им навстречу.

Фашисты двигались вдоль шоссейной дороги, затем свернули на Гнилево. Стрелец направился им наперерез. Он решил опередить фашистов, пошел кромкой оврага на Гнилево. Но они вдруг повернули обратно. Взяв автоматы наизготовку, партизаны бросились в погоню…

— Хальт, сволочи! — крикнул Стрелец, когда до лыжников оставалось метров 30–40. Трое гитлеровцев бросились в снег и, повернувшись лицом к партизанам, открыли огонь, но тут же были пристрелены. Два фашиста, воспользовавшись перестрелкой, успели оторваться от партизан.

Стрелец скомандовал:

— За мной! Догнать!

Не прошло и получаса, как партизаны настигли лыжников. Фашисты не выдержали, бросили автоматы и подняли руки. Когда их допросили в штабе, оказалось, что эта пятерка получила задание разведать дорогу в самое сердце партизанского края и взять «языка».

Покончив с вражеской разведкой, Стрелец с группой партизан зашел в деревню Острая Лука, чтобы узнать, много ли немцев в Гнилеве и Дольске, а заодно и перекусить. Едва партизаны успели раздеться в избе, куда они зашли, как вбежал в хату хозяйский мальчик.

— Фашисты на подводах едут! — крикнул он.

Партизаны собрались, выбежали из хаты и устроили у дороги засаду. Когда гитлеровский обоз поравнялся — дали залп. Фашисты соскочили с саней и бросились бежать, но никто из них не ушел. Среди уничтоженных гитлеровцев оказались три офицера.

В обозе были найдены ценные документы и награбленное имущество.

— Раздайте вещи нуждающимся, — сказал Стрелец жителям.

Отдых был недолгим. 17 января 1942 года Стрелец со своими партизанами вышел на разведку в задеснянские села. Возвращаясь обратно, на железнодорожном участке Выгоничи — Полужье партизаны услышали нарастающий шум поезда.

— Рванем? — спросил Стрелец. Но спрашивать было нечего — партизаны уже готовили взрывчатку, оружие. Едва успели заминировать полотно, как поезд поравнялся с засадой.

Стрелец махнул рукой. Раздался взрыв. Только под обломками этого поезда было обнаружено 204 убитых и 400 раненых гитлеровских солдат и офицеров. Партизаны потерь не имели…

В конце января 1942 года мы получили сведения от специальной группы разведки, что станция Полужье, в девяти километрах от Брянска II, превращена гитлеровцами в базу укрытия поездов. Дело в том, что Брянский узел подвергался частым налетам нашей авиации, и гитлеровцы решили его разгрузить за счет станции Полужье и некоторых других. На указанной станции были устроены склады боеприпасов и горючего, там же отстаивались поезда в часы бомбежек.

После нашей информации командование партизанским отрядом «Смерть немецким оккупантам» товарищи Понуровский и Суслин приняли решение — разгромить станцию. Созвали совет, на котором присутствовали Стрелец, Понуровский и Елистратов.

— Есть ответственное задание. Решить его можно силами нескольких отрядов, — сказал я товарищам. — Кто возглавит операцию?

Партизаны единодушно назвали командира молодежного отряда Стрельца.

Выслушав, Филипп внимательно посмотрел на карту, что-то прикинул в уме, неторопливо ответил:

— За доверие спасибо. Задачу выполним. И одним нашим отрядом. Смотрите, сколько на пути застав. Чем больше будет отряд, тем скорее обнаружат его фашисты…

Мы согласились. Стрелец взял с собой 45-миллиметровую пушку, два миномета, тол, гранаты, пулеметы и ночью отправился в путь. В ночь на 4 февраля отряд подошел к станции Полужье. Нужно сказать, что погода и на этот раз помогла партизанам. Станцию заволокло белой пеленой тумана. Командир взвода разведки Федор Смольников, политрук Косовой, который заменил комиссара отряда Василия Бойко, раненного в бою, партизаны Ермаков, Жариков, Фирсов одели белые халаты. Они обошли станцию со всех сторон, разведали. Партизанам помог сын лесника Семен (не знаю его фамилии, его так и называли всегда — «сын лесника»). Он указал подходы к станции, складам и казарме.

Косовой вместе с комсомольцем Фирсовым взялся бесшумно снять часовых. Фирсов и Косовой были отважными и ловкими. В два прыжка они настигли часового.

Командир взвода Козлов с группой партизан стал закладывать тол под склады. Не ожидая сообщения о снятии часовых, Стрелец зажег шнур.

Взрыв двух складов произошел одновременно и послужил сигналом для общей атаки на гарнизон станции.

Партизаны успели еще зажечь состав с боеприпасами, взорвать станцию, четыре здания. В разгар боя фашисты пустили на помощь гарнизону бронепоезд и батальон карателей. Восемьсот гитлеровцев вступили в борьбу против небольшого отряда. Партизаны оказались зажатыми со всех сторон. От наступления отряд перешел к обороне. Уже недалеко было утро. Мало осталось боеприпасов, положение осложнялось.

— Ищите выход через болото, — приказал Стрелец командиру взвода Федору Смольникову.

На помощь снова пришел сын лесника Семен. Он указал единственно возможный выход через заросли и болото. Но как оторваться от противника? Партизаны уже были окружены со всех сторон.

Тогда Стрелец поднял своих товарищей в атаку и начал теснить врага в стороне от болота. Гитлеровцы направили туда свежие силы, ослабив южный участок. Только этого и надо было командиру. Он изменил направление атаки и повел партизан на участок, с которого отходили немцы. Партизаны смяли карателей и стали уходить в заросли. В это время шальная вражеская пуля настигла Стрельца, — она прошила его грудь навылет.

— Принимай командование!.. Уходи зарослями… — это были последние слова Стрельца, которые он успел сказать Козлову.

В этом же бою погибли пулеметчики Ермаков и Жариков.

После этого боя молодежный партизанский отряд стал называть себя отрядом имени Стрельца. А 1 сентября 1942 года Филиппу Евдокимовичу Стрельцу было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

«НАШ ЧАПАЙ»

В канун 1942 года мы с комиссаром Бондаренко обдумывали, чем бы насолить фашистам, и ждали возвращения разведчиков: саратовца Дмитрия Афанасьевича Прошина и деда Фрола. Но они задерживались: два дня свирепствовала вьюга.

К вечеру третьего дня буря утихла. Казалось, лес был засыпан снегом до макушек.

Мы прошли в землянку резервного отряда. Партизаны резались в домино, изготовленное из клена, в шашки и в шахматы, вылепленные из недопеченного хлеба.

— Эй, мастера! — обратился к игрокам Бондаренко. — Кажется, дядя Фрол обещал фигурки из дерева сделать, а вы хлеб переводите.

— Жди вашего Фрола, товарищ комиссар. Он все в разведке. Пока поиграем такими, — ответил за всех партизан Чижов. И, подумав, добавил: — А хлеб у нас зря не пропадает. Вот он, — Чижов указал на толстяка Иванцова, — все подберет. Он у нас уже королевам и королям головы обломал да съел. Зачем, говорит, королям головы?

Все захохотали.

— Товарищ командир, — вступил в разговор другой партизан, — до нового года три дня осталось. А встретить чем?..

— Вот и мы об этом думаем, — проговорил я. Но закончить свою мысль не успел: в дверях землянки появился дежурный по штабу Федор Салов.

— Прошин и дядя Фрол вернулись, — доложил он.

Через несколько минут мы уже беседовали с разведчиками.

— Задержались мы малость, — начал Прошин, — буря помешала. В еловом квартале отсиживаться пришлось.

Сведения, добытые разведчиками, оказались важными. Фашисты начали сгонять народ из окрестных сел на расчистку большаков, а у того, кто не выходил, забирали имущество. Разведчики сообщили также, что машины гитлеровцев застряли на большаке Почеп — Трубчевск, а завтра поутру обоз подвод в сорок должен выйти на хутор Михайловский под охраной автоматчиков.

— А что в обозе? — спросил Бондаренко.

— Боеприпасы, продовольствие. Сам щупал, — сказал дед с достоинством смекалистого разведчика.

Изучив данные разведки, мы приняли решение захватить этот обоз. Ближе всех к дороге, по которой он должен был пройти, дислоцировался отряд имени Чапаева, Партизаны этого отряда сражались отважно. Они освободили несколько населенных пунктов, а в бою за деревню Чеховку истребили гарнизон врага и взяли много трофеев. От станции Витемля до Знобь-Новогородской чапаевцы контролировали железнодорожную линию, не давали оккупантам восстановить мост через реку Десну, а на реке Судости, возле сел Сыпычи, Горицы и Муравьи, сожгли несколько деревянных мостов и два склада.

Командир Василий Иванович Кошелев, человек бесстрашный и горячий, не скрывая, подражал тому, чьим именем был назван его отряд. Он носил такие же усы, любил верховую езду и не расставался с плетью и черной папахой, на которой укрепил наискось яркую красную ленту. Да, он чем-то напоминал нам Чапаева.

До войны Кошелев работал на лесокомбинате «Белая березка» в Трубчевском районе, был сугубо гражданским человеком, а теперь стал неузнаваемым. Он гордился тем, что партизаны называли его «наш Чапай». У него был и ординарец — молодой парень, до войны работавший помощником повара в столовой лесокомбината, и звали его Петькой.

Вот мы и решили поручить Кошелеву операцию по захвату обоза на большаке Почеп — Трубчевск.

Ранним утром 28 декабря дежурный Салов доложил нам, что Чапай с комиссаром прибыли.

— Не Чапай, а Кошелев, — поправил Бондаренко.

— Виноват, товарищ комиссар! Они!

В землянку вошел Кошелев, комиссар отряда Георгий Семенович Куприн и ординарец Петька.

Мы поздоровались с ними и рассказали, зачем вызвали. Василий Иванович даже обрадовался.

— Перехватим!! Устроим им «Новый год»!! Только карманной артиллерии у нас маловато.

— Дадим! — пообещал я.

— Вот это дело!

— Тридцать маскировочных халатов получите.

— Хорошо!

— А поведут вас разведчики. Деда Фрола знаете?

— Еще бы!.. — Кошелев козырнул. — Нам теперь сам черт не страшен.

Бондаренко погрозил Кошелеву пальцем:

— Василий Иванович, людей береги. За потери спросим.

Напутствуемый строгим внушением, Чапай направился выполнять задание…

Кошелев взвесил все. Смущало его лишь то обстоятельство, что операцию предстояло проводить днем. Собрав командиров групп, Василий Иванович объяснил им боевую задачу и требования тщательной маскировки.

Затем к командиру отряда вызвали лесника Прохора, который должен был возглавить переднюю группу лыжников.

Партизаны пошли густым лесом, впереди Прохор и дед Фрол. К утру отряд вышел на большак и сделал привал в сторонке.

Кошелев уточнил задачу:

— Обоз пропустим в излучину дороги. Без моего сигнала огня не открывать. Первая группа со мной будет бить по передним, группа Георгия Семеновича по хвосту обо-за, а серединой дед Фрол займется.

Петька, взяв бинокль, влез на сосну наблюдателем. Вскоре послышался рокот мотора. Партизаны увидели вражеский самолет и тут же зарылись в снег.

Самолет прошел на небольшой высоте и наугад дал длинную пулеметную очередь.

— Разведчик, дорогу проверял! — заметил Кошелев. — Гляди теперь, Петька, в оба.

Морозило. От яркого снега слезились глаза. Время тянулось томительно, люди нарядно замерзли. Побегать бы, да нельзя.

Так прошло еще около часа. Вдруг Петька закричал с сосны:

— Идет!

— Кто?

— А кто его знает, вроде бы танк!.. За ним — подводы.

Кошелев забрался на дерево, примостился рядом с Петькой и взял бинокль. По большаку действительно двигался небольшой танк, он волочил за собой огромный деревянный утюг, расчищающий дорогу от снега.

Партизаны приготовились к бою. Петька, конечно, припал к пулемету. Расстояние между обозом и засадой сокращалось, вот уже отчетливо слышно скрежетание гусениц танка. На волокуше, прицепленной к нему, восседали четыре автоматчика. За танком двигались двадцать четыре подводы, на каждой — один-два автоматчика. Они напялили на себя платки, скатерти, всякое тряпье и были похожи на огородные чучела.

Подпустив обоз на 15–20 метров, партизаны бросили связки гранат под гусеницы танка, и он остановился. Сидевшие на «утюге» автоматчики после первого же залпа партизан свалились замертво.

Охрана на подводах пыталась открыть стрельбу, но обоз был уже в руках партизан. Вся операция продолжалась минут двадцать, не более.

На подводах, кроме оружия, оказалось много почтовых посылок и продуктов.

— Добре! — довольно хмыкнул дед Фрол. — Нашим ребятам будет чем Новый год встретить.

…За несколько часов до наступления Нового года в нашу землянку ввалились усталые, но довольные Кошелев с Петькой и группа партизан, тяжело нагруженные всякой снедью.

— Разрешите доложить! Задание выполнено! — четко отрапортовал Кошелев, блестя счастливыми глазами.

— Потери? — строго спросил Бондаренко.

— Один убит, двое легко ранены… Так что с малой кровью, товарищ комиссар.

— Ну, докладывай! — все же недовольно приказал Бондаренко.

Когда Василий Иванович доложил об итогах операции и трофеях, Бондаренко не сдержался и обнял его.

— Ты и впрямь действуешь, как Чапай. С Новым годом тебя!

В. И. Кошелев славился своей храбростью по всей Брянщине.

Однажды путь партизанскому населению преградили фашистские солдаты, их было около ста пятидесяти. Надежда вырваться в село казалась неосуществимой: гитлеровцы вели шквальный огонь. Тогда Кошелев собрал 80 конников, установил на тачанки четыре пулемета и по-чапаевски, с гиком и свистом, ворвался в село, подавив вражеский огонь.

МЫ — ЕДИНЫ

Дерзкие налеты на Навлю, Полужье, Трубчевск подняли боевой дух партизан. В отряды потянулись новые силы. Однако начали появляться и нездоровые тенденции. Отряды старались действовать только в своем районе, в связи с этим возникали большие трудности для взаимодействия войск фронта с нами, да и противнику легче было вести борьбу с отдельными отрядами. Обстановка требовала, чтобы весь район Брянского леса, отвоеванный у врага, имел надежную защиту, а его бойцы, объединившись, наносили бы гитлеровцам все более жестокие удары.

Именно эти задачи были поставлены перед нами обкомом партии. 25 февраля по инициативе Навлинского, Трубчевского и Суземского райкомов партии было созвано совещание командиров, комиссаров, начальников штабов партизанских отрядов и секретарей райкомов партии. На этом совещании присутствовали и руководители украинских отрядов. Первый «большой сбор» состоялся в селе Глинном Навлинского района: съехалось 58 человек, среди них — 11 секретарей райкомов партии.

Собрались в школе. Все были загорелые, с обветренными лицами, с автоматами за плечами и гранатами за поясом.

Сколько было неожиданных встреч, ведь многие не виделись друг с другом с начала войны, не знали, кто где! Но разговоры сразу же переключались на одну, волнующую всех тему: как лучше бить фашистских захватчиков.

Каждый высказывал свои соображения о действиях на коммуникациях, в засадах, ночных налетах на гарнизоны врага.

Споры — спорами, а ведь люди съехались сюда, чтобы выработать совместные меры.

На совещании заслушали два доклада: «Об итогах боевой деятельности отрядов за пять месяцев и задачах по расширению партизанского движения в крае» и «О партийно-политической работе в отрядах и борьбе с нарушителями революционной законности».

Потом развернулся очень интересный разговор. Выступали Паничев, Сенченков, Бондаренко, Ерофеев, Погорелов, Сабуров, Бойков и другие. Бойцы поделились чрезвычайно поручительными мыслями, вытекающими из опыта партизанских боев. Ведь к этому времени 200 населенных пунктов уже были освобождены от врага. Досталось это нелегко. Об этом и говорили партизаны, подчеркивая необходимость строжайшей дисциплины в партизанских отрядах.

Член обкома, секретарь Трубчевского райкома партии Алексей Дмитриевич Бондаренко, как бы подводя итоги, сказал:

— Это же замечательно, что мы собрались со всего южного массива Брянских лесов! Мы увидели друг друга, узнали об отрядах, почувствовали, что партизаны Брянских лесов представляют грозную силу.

Совещание одобрило мероприятия, изложенные в докладах. Все единодушно заявили о готовности действовать совместно, помогать и выручать в бою соседей.

Закончилось совещание пением «Интернационала». С этого момента началось объединение сил партизанских отрядов. Разрастался партизанский край — детище областной партийной организации.

25 апреля 1942 года в Мальцевке состоялось совещание секретарей райкомов партии, командиров и комиссаров, председателей райисполкомов, единодушно одобривших это решение.

Выполняя указания обкома и действовавших в тылу врага горкомов и райкомов партии, наш штаб развернул интенсивную работу по руководству партизанскими отрядами и оказанию им практической помощи.

К этому времени были созданы 14 головных отрядов районного значения, 4 самостоятельно действовавших «летучки» и 86 групп самообороны. Всего насчитывалось 10 953 партизана.

Вскоре мы построили четыре аэродрома и начали принимать самолеты с Большой земли.

В апреле 1942 года Орловский обком партии и военный совет фронта приняли решение об объединении партизанских отрядов под единым командованием. Командирам объединенных партизанских отрядов был назначен я, а комиссаром — А. Д. Бондаренко, секретарь Трубчевского райкома партии. Начальником штаба утвердили кадрового командира, капитана В. К. Гоголюка.

В штабе объединения мы создали политотдел, который возглавил полковой комиссар В. Андреев. Регулярно начала выходить газета «Партизанская правда». Для борьбы с нарушителями законности были учреждены военный трибунал, прокуратура и оперативно-чекистский отдел.

ПАРТИЗАНСКИЙ КРАЙ

Партизанские края! Они существовали в Белоруссии я на Украине, под Новгородом и под Смоленском. Но Брянский лес был одним из первых. Брянские партизаны отбили у гитлеровцев и надежно охраняли 400 населенных пунктов, где жили свыше 180 тысяч человек. В ходе осенних, зимних и весенних сражений 1942 года партизаны выбили карателей и немцев из разных мест и овладели территорией с севера на юг на 180 километров и с востока на запад на 60 километров. Навлинский, Брасовский, Суземский, Комаричский, Севский, Выгонечский, Трубчевский, Погарский районы находились под нашим контролем.

К началу весенних боев 1942 года в лесах Брянщины воевало до 25 тысяч бойцов, объединенных в отряды, специальные группы, более крупные соединения, имевшие единое командование и надежную связь с войсками наших фронтов, с Большой землей. Край приковывал к своим границам большое количество гитлеровских частей.

Бывший начальник главного разведывательного управления германского генерального штаба генерал-полковник К. Типпельскирх печально констатирует в своих мемуарах, что брянские партизаны представляли для группы армий «Центр» грозную силу. «Она (Брянская партизанская область) была первой из многочисленных партизанских областей, которые планомерно создавало и поддерживало русское командование в тылу группы армий „Центр“ вплоть до 1944 года. Эти области требовали постоянной борьбы с ними».

Что ж, признание довольно откровенное.

Все лучше координируя свои действия, наши партизаны не только истребляли гитлеровцев и их приспешников, но и частыми диверсиями нарушали движение поездов на важнейших направлениях, ведущих в Харьков, Москву, Гомель.

Для оперативного руководства краем были созданы районные штабы, во главе которых стояли райкомы партии. А наряду с объединенным командованием был организован единый партийный центр — Навлинский окружной комитет партии, секретарем которого единодушно избрали А. В. Суслина. В крае были восстановлены райисполком, сельсоветы, колхозы, совхозы, открылись школы, больницы.

Районные комитеты партии продолжали вести нелегальную работу на той территории, откуда партизаны еще не могли выбить гитлеровцев. Душой партизанской борьбы, направляющей силой в боевой работе и защите края были партийные организации и наш постоянно действующий штаб — областной комитет партии.

Орловская партийная организация подняла тысячи людей на священную борьбу с ненавистными захватчиками. Наши отряды были ее детищем. Характерно, что в рядах этих отрядов уже осенью 1941 года было 19 секретарей райкомов и горкомов партии, 17 председателей райисполкомов, 16 секретарей райкомов комсомола.

Районные партийные организации развернули среди населения широкую политическую работу. Коммунисты и комсомольцы распространяли принимаемые по радио сводки Совинфорбюро, листовки, призывающие к борьбе с гитлеровцами, выступали с докладами на подпольных собраниях жителей сел и деревень.

Особенно мне запомнилась листовка «Что же делать?», выпущенная Клетнянским райкомом партии. Она появилась в тот момент, когда фашисты обязали клетнянцев сдать оккупационным властям 2627 тонн картофеля, 602 тонны зерна и другие продукты. В выпущенной листовке райком партии призывал крестьян прятать хлеб, убивать сборщиков продовольствия. В итоге на заготовительные фашистские пункты не поступило ни пуда продуктов.

Большое внимание уделяли партийные органы расширению подпольных партийных организаций. К декабрю 1941 года, например, в Навлинском районе число партийных организаций увеличилось в шесть раз, расширилось и комсомольское подполье.

Подпольщики вели не только разведывательную и диверсионную работу, но и несли в массы правдивое партийное слово, разоблачали клеветническую фашистскую пропаганду, укрепляли веру народа в победу Красной Армии.

В селах Дятьковского района, например, во второй половине декабря 1941 года были созданы под руководством коммунистов группы самозащиты. Они уничтожали фашистских ставленников, брали власть в свои руки. Райком партии рекомендовал подпольщикам организовывать такие группы в каждом населенном пункте.

В начале февраля 1942 года весь район, за исключением г. Дятькова, оказался в руках восставших. 14 февраля группы самозащиты и отряды самообороны вместе с партизанами с боем овладели райцентром. Этот день мы стали считать днем возникновения Дятьковской малой Советской земли.

И таких примеров немало.

Жители освобожденных сел и деревень не стояли в стороне от патриотических начинаний, проводившихся в нашей стране. Только в Навлинском районе, например, было собрано в фонд обороны страны 128 838 рублей. На военный заем 1942 года подписалось более 5 тысяч навлинцев на сумму 400 тысяч рублей, из них почти 250 тысяч рублей было внесено наличными. Все причитавшиеся по займу облигации жители района передали в оборонный фонд. Это ли не пример высокого патриотизма, любви к социалистическому Отечеству, партии Ленина!

Райкомы партии постоянное внимание уделяли росту боевой активности коммунистов, групп самообороны и всех граждан, кто может держать оружие. Итоги боев постоянно обсуждались на партийных собраниях.

В населенных пунктах малых земель была налажена регулярная лекционная пропаганда. В Суземском районе, например, агитаторами работали 90 коммунистов, в Навлинском — более 100 комсомольцев.

Широкое распространение среди населения и партизан нашла такая массово-политическая форма работы, как митинги, обычно проводившиеся после боевых операций или в намять геройски погибших бойцов. Помнятся и наши задорные, подвижные агитбригады. Особенно активно выступала Навлинская агитбригада. С мая по октябрь 1942 года она дала 240 концертов. Характерно, что агитбригады включали в свой репертуар острые, злободневные темы, такие, как «Сильнее удар по врагу», «Мы победим» и другие.

Массово-политическая работа среди населения подняла авторитет коммунистов, укрепила их связь с партизанами и жителями городов, сел, деревень. Только Навлинская районная парторганизация с июня 1942 года по январь 1943 года приняла в партию 296 человек.

К 1 июня в наших районах насчитывалось 60 парторганизаций, в которые входило 613 членов партии и 375 кандидатов в члены КПСС. В комсомольских организациях насчитывалось около 1000 человек.

Не могу не рассказать о комсомольской работе. Вот всего лишь один пример из летописи Суземского райкома комсомола в трудный год с октября 1941 по сентябрь 1942 года. Лучшие комсомольцы были оставлены в тылу врага в помощь райкому партии. В группах и отрядах, которые создавались в освобожденных деревнях и селах, молодежь составляла 70 процентов. В марте 1942 года по решению райкома партии был создан райком комсомола, который налаживал деятельность всех десяти комсомольских организаций.

В сложной боевой обстановке райком комсомола провел шесть заседаний бюро, собирал пленумы и комсомольские собрания. Молодежь стала замечательным шефом второго боевого фронта — сельскохозяйственного. Комсомольцы горячо поддержали обращение Орловского обкома комсомола об участии в уборке урожая и заготовке сельскохозяйственных продуктов в условиях партизанского движения.

В специальной школе готовились политбойцы и докладчики, которые вели беседы на темы, предложенные райкомом. Вот как были сформулированы темы этих бесед: «Партизаны-комсомольцы — первые помощники Красной Армии в разгроме врага в 1942 году»; «Роль комсомольцев в выполнении боевых приказов командиров и начальников»; «Трусость есть гибель, героизм — победа над врагом» и т. д. Комсомольская редколлегия выпускала стенные газеты, «боевые листки», листовки. Она же стала душой всей партизанской самодеятельности, создателем чудесных песен, частушек.

Естественно, что главной заботой молодежи были бои с врагом. Массовые подвиги молодых партизан действительно легендарны. Будь то истребление карателей, встреча с регулярной вражеской частью, самая рискованная операция по разгрому транспортного объекта, штаба или трудная разведка в гуще врага — все выполнялось с беззаветной храбростью.

К 1 сентября 1942 года в Брянском партизанском крае насчитывалось 110 первичных комсомольских организаций. Всей боевой, хозяйственной и политической жизнью руководил и окружной комитет партии, который был постоянно связан с Орловским обкомом партии. В сущности в течение двух лет воздушная дорога Елец — партизанские аэродромы почти не выходила из строя. Работники райкомов партии регулярно получали документы областного и Центрального Комитетов партии.

Конечно, главным в партизанском крае была борьба с оккупантами, истребление живой силы и техники врага. Но жизнь выдвигала и другие вопросы, которые приходилось решать в необычных условиях.

В апреле 1942 года мы провели совещание, обсудившее мероприятия по подготовке к севу. Многие, прибывшие на совещание, были удивлены повесткой дня, но доклад комиссара Навлинского районного штаба А. В. Суслина все прослушали с вниманием.

— Колхозам Партизанского края предстоит провести весенний сев в сложных условиях фашистской блокады, — говорил он. — Прежде всего, не теряя времени, необходимо достать семена. Откуда? Нужно провести сбор семян у населения. Других источников у нас нет. Подготовить сельхозинвентарь и тягловую силу — тоже неотложная задача. Семенных материалов у нас будет большой недостаток. Поэтому мы рекомендуем колхозам организовать мелкую запашку и боронование. Думаю, что мы можем получить и самосейный урожай. Помните, урожай прошлого года убирали с большими потерями на корню… Задача нелегкая. Справиться с ней мы сможем только при активном участии всех колхозников и партизан. Продумать надо, куда и что можно перебросить, какую помощь оказать колхозам…

Когда Александр Васильевич закончил, воцарилась тишина. Вопрос бы поставлен перед каждым: «Что ты можешь сделать своими руками, чтобы колхозы успешно провели сев?»

Слово попросил А. А. Бурляев — секретарь Трубчевского райкома партии.

— Мы посоветовались с товарищами и решили посеять ячменя 1800 га, яровой пшеницы 1500 га, гороха 250 га, картофеля 2 тысячи гектаров и прочих овощных — 300 га. Думаю, что свои обязательства выполним.

Донесся легкий смешок. Кто-то выкрикнул:

— Для кого сеять? Для фашистов? Они ведь тоже спустили план сева крестьянам.

— Не наше это дело, товарищи. Кому нужна затея в Советскую власть играть? — заявил командир одного из отрядов военнослужащих.

— Погодите, товарищи, — сказал комиссар объединенных отрядов Бонадаренко. — Правильно решили трубчевцы. Думать надо не только о себе. Народу помогать — наша прямая обязанность.

Спорили долго, однако пришли к единодушному решению: сеять!

Райкомы руководили и контролировали ход весеннего сева. Так, Трубчевский райком на заседании бюро обсудил вопрос о ходе весеннего сева в Рябчевском и Комягинском сельсоветах.

Бюро райкома отметило, что сев в этих сельсоветах организован слабо. По Рябчевскому сельсовету на 10 мая посеяно ячменя 171 га, яровой пшеницы 141 га и гороха 3 га. По Комягинскому сельсовету посеяно ячменя 75 га и яровой пшеницы 44 га. Председатели сельсоветов и колхозов недостаточно занимаются вопросом сбора семян и оказания помощи семьям красноармейцев и партизан.

Бюро райкома партии обязало председателей сельсоветов и колхозов обеспечить оперативное руководство весенним севом с тем, чтобы поля были полностью засеяны.

Учитывая, что урожай прошлого года убирался с большими потерями на корню, бюро райкома рекомендовало председателям сельсоветов и колхозов организовать мелкую запашку и боронование площадей зерновых культур посева прошлого года, чтобы в 1942 году получить самосейный урожай.

Раздел приусадебных участков и полевой земли по едокам считался недопустимым. Полевую землю рекомендовали выделять каждому хозяйству только в зависимости от наличия семян.

Бюро обязало председателей сельсоветов и колхозов обсудить на собрании колхозников вопрос о севе в фонд обороны.

Вдумайтесь в эти решения, полные партийной строгости, отцовской заботы и уверенности в том, что люди выполнят свой долг.

И вот еще одно свидетельство тех дней: решение совещания секретарей первичных комсомольских организаций Навлинского района от 21. VII. 1942 года об участии комсомольцев в уборке урожая. В нем говорилось, что враг будет пытаться уничтожить урожай на корню и в скирдах. Поэтому борьба за хлеб является борьбой за укрепление и развитие партизанского движения.

Бюро райкома ВЛКСМ постановило организовать вооруженную охрану хлеба силами молодежи. В этих целях рекомендовалось использовать всех комсомольцев и некомсомольцев, свободных от боевых операций и занятых в караульной службе, развернуть соцсоревнование между комсомольскими организациями на лучшее участие в уборке хлеба.

Одновременно проводилась непрерывная работа по сбору продовольствия и всяких иных припасов для партизанских отрядов. Так, например, в Трубчевском районе на добровольных началах только в мае было собрано 4,5 тысячи пудов хлеба, 6 тысяч пудов картофеля, 45 тысяч штук яиц, около 10 центнеров сливочного масла. В Суземском районе жители передали партизанам 1500 пудов хлеба, около двух тысяч пудов картофеля и другие продукты. Все продовольствие вывозилось на базы отрядов и там распределялось с таким расчетом, чтобы снабжать не только партизан, но и население, которое в своем большинстве находилось тоже в лесах.

Гитлеровцы с варварской методичностью, главным образом с воздуха, с помощью термитных бомб дотла выжигали и большие села и малые деревушки. Карательные отряды на земле изуверски уничтожали людей, оставшихся без крова и пищи. Не хватает сил и выдержки описывать картины сожжения детей, стариков. Для нас, партизан, стало тогда задачей № 1 спасение населения. Все, что могли, отдавали детям; взрослые, в том числе и партизаны, нередко голодали. Каждую ночь самолеты забирали из леса детей, раненых и больных. Вот почему нам был так дорог партизанский урожай.

Гитлеровский генерал Бернхардт, командующий 132-м корпусом, окружившим Брянский лес, как нам стало известно, заявил по этому поводу: «Пусть сеют. Убирать будем мы…»

Урожай был выращен на диво богатый! Когда стали созревать хлеба, фашисты бросили против партизан отряды карателей. Но ничего не вышло у генерала Бернхардта с захватом наших посевов. Тогда он решил уничтожить их на корню, стал засылать специальные группы для поджога посевов. Использовались и самолеты. Но партизаны зорко стояли на страже своего урожая.

Вблизи вражеских гарнизонов уборку проводили ночью под охраной. Скошенные хлеба сразу же вывозили на лесные тока.

Бои перемешивались с хозяйственными работами. Помню один сентябрьский вечер. Солнце зашло за стену сосен, в глубине леса перекликались колхозные ребята.

Мы сидели с Александром Васильевичем Суслиным, теперь уже секретарем окружного комитета партии, на опушке леса и обсуждали итоги дня. Вдруг в стороне послышались шаги, и мы увидели председателя колхоза «Свобода» Павла Филипповича Лобачева. Оказалось, он шел с лесного тока.

— К молотьбе хлеба приступил? — спросили мы Лобачева.

— Приступить-то приступили, но не весь хлеб с полей взяли…

— У вас на поле ни одного снопа нет, — заметил Суслин. — Говори без загадок, в чем дело?

— Полицейские по заданию фашистов хлеб на свои тока свозят. Вот мы и решили просить командование выделить нам небольшой отряд да десятка два подвод, тогда скирды будут у нас. А то обмолотят!..

— Какая охрана на токах? — спросил я.

— Человек пятнадцать полицейских да шесть немцев.

— Что ж, неплохая идея! — усмехнулся Суслин, одобрительно взглянув на Лобачева.

В три часа ночи партизаны отправились на тока. Заехали с тыла. Полчаса ушло на то, чтобы покончить с охраной. Затем партизаны вместе с колхозниками нагрузили девятнадцать подвод хлеба и отправились восвояси.

Но у старого колхозника Петра Николаевича не обошлось без происшествия. Он увидел вблизи села скирду хлеба и с Витюшкой, своим внуком, поехал к ней. Только стал снопы класть к себе на воз, как к нему подбежали два фашиста и велели сбросить снопы…

— Русский дед, — сказал ему один из фашистов, — нам надо… надо ходить недалеко, километров двенадцать, до станции ехать быстро, рус партизан пах-пах… Вези!..

— Что ж, это можно, — ответил дед, смекнувший в чем дело. — Витька, клади соломы в повозку, чтобы зер гут было.

— Да, да, зер гут! На станции получай шнапс.

— Только, господа хорошие, вас надо соломкой прикрыть, а то меня партизаны по голове не погладят.

— Шнель, шнель, — торопили деда немцы.

— Тихо вы!.. — дед хлестнул лошаденку.

Занялась заря. Один из них высунул из-под соломы голову и стал глазеть по сторонам, куда их везет старик.

— Партизаны увидят! — крикнул дед.

Гитлеровец снова зарылся в солому.

Петр Николаевич направил лошадь к партизанам. Когда подъехали к своим, совсем светло стало.

— А где командир будет? — спросил дед. — Мы вот груз доставили…

— Что за груз?

Партизаны окружили повозку. Дед стащил солому, и все увидели двух испуганных фашистов. Петр Николаевич сдал их партизанам, а сам как ни в чем не бывало поехал за хлебом.

Один из пленных оказался офицером, мы его отправили в штаб, а другого — писаря штаба — вернули обратно с письмом колхозников фашистскому генералу. Вот что ему написали:

«Господину генералу Бернхардту. Лично.

Докладываем. Уборку своего урожая мы провели успешно и без потерь. Теперь, как видите, помогаем вам, тоже по своей воле, как вы изволили говорить. Убирали мы для великого русского народа, но не для вас. Вот вам наш сказ: убирайтесь-ка вы подобру-поздорову, иначе мы вас чисто скосим и уберем на свалку.

Колхозники Партизанского края».

Много тогда народу собралось. Читали листовки со сводками информбюро, газеты. Рассказывали о почине тамбовчан, которые начали сбор средств на танковую колонну. Говорили о ленинградских партизанах, доставивших в город обоз хлеба.

А тут и бабка Фекла появилась. Она принесла несколько караваев горячего хлеба, испеченных из новой муки.

— Да что же мы, брянские партизаны, хуже других. Я говорить хочу, старики. Давайте-ка и мы начнем собирать денежки на танковую колонну. Назовем ее «Орловский партизан»…

Все зашумели. Согласны!

По почину колхозников артели «Свобода» провели в селах края собрания. В течение недели было собрано шестьсот двадцать тысяч рублей. Эти деньги мы переправили самолетом в Елецкий госбанк.

Еще один значительный факт: подписка на заем. Только весной 1942 года было собрано наличными деньгами свыше миллиона рублей. Вместе с этим было сдано облигаций займов на сумму 1500 тысяч рублей. Деньги и облигации тоже были переправлены в Елец.

Нельзя не вспомнить о том, как в нашем крае появилась первая молочно-товарная ферма. Разведка донесла, что гитлеровцы пасут отобранных у жителей коров в лугах, возле поселка Владимировского. Коров охраняли восемь полицейских, вооруженных винтовками и автоматами.

— Нужно захватить это стадо, — решили мы в штабе.

Операцию поручили резервному отряду под командой Николая Чапова.

Короткая летняя ночь была на исходе. Партизаны затаились и стали ждать.

Вот захлыстал кнут пастуха, послышалось мычание коров. Затем — автоматная стрельба в сторону леса, — это гитлеровцы на всякий случай для острастки стреляли.

На луг к лесу вышло не менее двухсот коров.

— Без выстрелов снять пастухов, обезоружить и связать полицейских, коров гнать лесом на Алтухово! — последовало распоряжение.

В десять минут было покончено с полицейскими, а стадо повернули в партизанский лагерь.

Однако, когда коров прогоняли через село Алтухово, буренушки бросились в ворота своих дворов, навстречу хозяйкам.

— Лысушка, Лысушка!.. Донька, Донька! — понеслось от дворов.

Коровы отвечали радостным ревом.

Только около 70 коров Чанов пригнал в отряд.

— Молочно-товарная ферма будет! — объявил он.

Тут же назначили заведующим фермой партизана Дмитрия Гнула. Но никто не хотел заниматься дойкой коров, пока не последовал приказ командира. Теперь, если кто провинился, Чанов обычно говорил: «На ферму, коров доить!»

К столу теперь стали подавать молоко, творог, простоквашу, даже сыр сварили и дали ему название «Партизанский». Все заметно повеселели.

Чаповский почин получил неожиданное распространение. Вскоре у нас было уже одиннадцать молочно-товарных ферм, в которых содержалось более двух тысяч коров.

Конечно, несмотря на то что шла война, жизнь все же брала свое. И в нашем партизанском крае была и любовь, случались даже свадьбы.

Я хорошо знал семью фельдшера Ивана Ивановича Чеклова.

После того как фашисты сожгли поселок Челюскин, жители его переселились в лес в землянки и стали готовиться к зимовке. Однажды Иван Иванович задержался у больного до поздней ночи. Входя в землянку, он так хлопнул дверью, что с потолка посыпалось.

— Тише, ты! — ворчливо заметила жена его, Таисия Матвеевна. Но по тому, как он наотмашь, не глядя, швырнул на нары свою медицинскую сумку и зло отбросил от порога дрова, поняла, что муж всерьез не в духе.

— Что случилось? — спросила она.

Чеклов достал из кармана кусок марли, служивший ему носовым платком, вытер вспотевший лоб и, посмотрев на жену, выпалил:

— Гранька с Борькой Чибисовым гуляет. Зятя тебе приведет, вот что!

— Чего тут сердиться? — не поняла Таисия Матвеевна.

— Чего, чего! Дура она, вот чего!

Матвеевна отвернулась в сторону, подавила улыбку. Давно знала она, что Граня и Борис любят друг друга. И не раз думала, что у нее хороший зять будет. Медалью награжден, как же! После войны в техникум учиться пойдет. Ну, верно, в бедности живет, да ведь Чибисовы пятерых вырастили!

— Нашла за кого выходить! — не унимался старик. — Не для этого медицинский институт кончала.

Не раз среди партизан Чеклов хвастался своей дочерью. Мол, не чья-либо, а его, фельдшера Чеклова, дочка столичный медицинский институт закончила. И замуж выйдет за доктора или за ученого. А тут… Люди-то что скажут!

Через пять дней Чеклов узнал потрясающую для себя новость: его Граня уходит в бригаду имени Чкалова, то есть туда, где служил Боря. Он побагровел, обругал жену и вышел из землянки. Навстречу ему попался дед Нефед.

— Слышал? Наши перцу дали карателям, Твой-то, будущий зять Борька, со своего пулемета чесал во как!.. Командир к ордену его представил.

Чеклов зачесал затылок. Борьку, и вдруг к такой награде!

— В штаб его срочно вызывают, — продолжал дед. — Ты бы подвез. Только у тебя лошадь… А то он, гляди, пеше направится. А путь не близок.

Чеклов подумал-подумал, запряг лошадь и догнал Бориса.

— Садись! Я к больным, по пути и тебя подвезу.

Ехали молча, разговор не клеился. Когда подъезжали к штабу, не глядя на Борьку, Чеклов проговорил:

— Ладно, вернешься, заходи. Понял?

Когда вернулся Борис, сыграли партизанскую свадьбу. На это дело Михаил Васильевич Балясов десять литров картофельного спирту отпустил. Свидетельство о бракосочетании выписали, как положено, в сельсовете и печать поставили. По всем правилам…

* * *

Во второй половине февраля была восстановлена постоянная связь партизан с Военным Советом Брянского фронта: к нам начали летать самолеты 62-го гвардейского авиаполка.

Первые полеты на самолете ПР-5 осуществил капитан Сушков. Он сбросил на парашютах в районе села Чернь направленных к нам обкомом партии Калинина, Малкова, Алешинского, затем кинооператоров Вейнеровича, Забельского и радистку. О первых самолетах с Большой земли слагали чуть ли не легенды. Однажды и мне пришлось услышать рассказ об этом из уст партизанского связного Дмитрия Афанасьевича Прошина, директора лесхоза.

— …Случилось это накануне первомайских праздников. На площадке, у леса, партизанское начальство дежурило, костры жгли. Здесь и лесник Харитон трется. Я ему говорю: «Иди к разъезду, Харитон, присмотри, как бы немцы аль полицаи не появились. Раз костры жгут, значит, самолету быть». Ну, он и пошел. Ходил по лесу до самого утра. Устал, присел на пенек, набил трубку самосадом. Стал бить кресалом о кремень, а тут, как на счастье, трут отсырел, не горит. Встал это он и посмотрел по сторонам. И вдруг видит, что такое? На высокой ели лежит этакая богатырская снеговая шапка, похожая на белое облачко. Все деревья голые, а тут снег на ветвях. Подбежал ближе, присмотрелся: на елке живой человек повис, ногами перебирает. Парашютист, чтоб тебя нелегкая!

«Эй, человек, кто ты?» — крикнул Харитон. «Не ангел небесный, известно! А ты кто?» Харитон ему: «Я лесник с партизанского края». — «Если так, то скажи, кто у вас главный командир?» — «Командир нашего отряда — Мелехов, а главного звать Дмитрием Васильевичем».

Парашютист повеселел, пистолет в кобуру спрятал. «Дорогой товарищ лесник. Я на твоей елке два часа верчусь, как белка. Запутался, сам ничего не сделаю. Иди скажи командиру, но смотри не вздумай полицейским или немцам шепнуть. Несдобровать тебе». Харитон обиделся: «Да ты что, щенок эдакий, за кого меня считаешь! Я с немцами еще в Брусиловской армии дрался. За эдакие слова оставить тебя здесь еще часика на два». Прибежал Харитон ко мне, не отдышится. Пар от него, как от лошади. «Скорей, Афанасьевич. Лестницу надо. Парашютиста снять». Запрягли мы лошаденку, взяли топор, гвозди, веревку. Ну, парашютиста сняли, в село привезли. Сколько радости было. К штабу повалил народ, как на демонстрацию. Пять парашютистов к тому времени собралось. Деду Харитону первую чарку чистого спирта поднесли. Кинооператор Иосиф Наумович Вейнерович на пленку Харитона запечатлел. Вот дела какие…

На самолетах ПР-5 был выполнен целый ряд полетов, груз сбрасывали на парашютах с высоты 150–250 метров. Но вскоре нам потребовались аэродромы.

После нескольких ожесточенных боев появилось много раненых, их жизнь зависела от квалифицированной медицинской помощи, которую могли оказать только на Большой земле. Кроме того, нам все больше и больше шло грузов.

В течение 20-ти дней тысяч пять партизан и местных жителей построили два аэродрома: у села Вздружное и между селами Ворки-Салтановка.

Первый самолет мы приняли на наш аэродром в мае 1942 года. К нам прилетели пилот Ярошевич и штурман Протасов из полка Трутаева.

— Когда я получил задание вылететь к вам с боеприпасами, то, признаюсь, заволновался. Еще никто у партизан не садился. Да еще ночью, на костры, — рассказывал Ярошевич. — И лететь к вам ночью пришлось, вел машину исключительно по приборам. О наземной ориентировке и речи быть не могло. До линии фронта шло все хорошо. Но вот снизу потянулись трассы пуль, захлопали зенитки. Убираю газ, меняю курс. Разрывы остаются справа и сзади. Легко вздыхаю и становлюсь на прежний курс, но вдруг впереди облачность. Неужели не пробью? Прибавляю газ. Лезу вверх. Машину начало бросать. Высота 3000 метров, а звезд не вижу. Иду в облаках и вдруг выскакиваю: звездное небо. Но где нахожусь? Время уже на исходе. Внизу темно. Вдруг слышу, штурман кричит: «Володя, костер справа». Разворачиваюсь, смотрю: один, два, три… пять костров. Как будто ночь посветлела, стало весело, захотелось петь. Нет никакого сомнения — это огни партизан. Прохожу на 50 метров, смотрю, — да, все, как должно. Говорю штурману: «Приготовь автомат на всякий случай». Сажусь умышленно у первого костра, с таким расчетом, чтобы можно было в случае чего удрать. Сажусь, кричу: «Подходи один!» Но не тут-то было. К нам сразу бросилось человек двадцать, приняли прямо на руки…

С того дня к нам ежедневно стали летать самолеты ПР-5 и У-2. Связь с Большой землей, с Военным Советом фронта, с Орловским обкомом партии стала регулярной. Вскоре к нам прибыл командир звена гвардии старший лейтенант Сергей Платонов, который стал первым начальником партизанского аэродрома. С помощью Платонова мы подготовили аэродромы для приема всех типов самолетов, включая и «Дуглас». Платонов установил радиостанцию, пеленгатор, светомаяк, прожекторы, приводную радиостанцию. Одним словом, все, как надо…

Эти мероприятия, своевременно проведенные партийной организацией, сыграли большую роль в расширении и укреплении партизанского движения в Брянских лесах накануне ожесточенных боев с гитлеровцами.

10 мая 1942 года крупные вражеские силы повели наступление на наш Партизанский край. Нужно было задержать и сорвать это наступление, создать свои оборонительные рубежи. Для этого мы решили нанести несколько ударов по тылам и коммуникациям врага. Исполнителем этого плана был назначен командир группы отряда «За власть Советов» Выпов. Бывший колхозник из Суземского района, он служил в свое время в Красной Армии, в какой-то степени знал военное дело. Невысокий, коренастый, спокойный и удивительно выносливый человек, он мог не спать трое суток подряд и совершить любой переход. Отличался завидной смелостью. Мы, знавшие его близко, считали его человеком, совершенно свободным от чувства страха.

Во главе партизанской группы (60 человек с пушкой на конной тяге) Выпов прошел не замеченным в тыл врага, нападал на обозы, маршевые колонны.

Дерзкие налеты выповцев дезорганизовали карателей, они остановились и начали поворачивать фронт. В это время партизанские отряды стали наносить короткие удары с фланга, с тыла, нападая из-за кустов, деревьев. Гитлеровцы вынуждены были отступить. В этих боях партизаны отвоевали у врага еще 20 населенных пунктов, уничтожили свыше тысячи солдат и офицеров противника, захватили несколько автобусов, легковых автомашин, 4 пушки, много минометов, пулеметов, винтовок и противотанковых ружей.

Эти бои убедили нас, что при правильной тактике и хорошей разведке мы можем успешно громить и регулярные части фашистов.

В инструкции генерального штаба германской армии, которую мы захватили в тыловом штабе, говорилось следующее: «Партизанские отряды являются совершенно незнакомым для нас средством борьбы противника, заранее предусмотренные им еще до войны, и получили свое дальнейшее развитие во время войны. Советские партизаны являются злейшими врагами германской армии…

…Борьба с партизанами является главной задачей русской полиции и в первую очередь четвертых отделов. Только активное наступление и атаки могут привести партизан к уничтожению. Обороной достигнуть этой цели нельзя».

Но мы отбили и наступления, и атаки, основательно потрепали вражеские части, предназначенные для борьбы с партизанами.

Июль и август 1942 года вспоминаются целой полосой тяжелых боев. Чувствовалось, что гитлеровцы намеревались решительно расправиться с самым близким к Москве Партизанским краем. И они подтянули в наши районы много новых частей. Мы понимали, насколько важно именно в эти, наиболее тяжелые для нашей Родины дни, нанести по врагу удары там, где он их не ждал. Нашему настроению вполне отвечал приказ центрального штаба партизанского движения об активизации действий. Мы перед строем читали его в отрядах, как присягу.

«…Всем партизанам, командирам и комиссарам партизанских отрядов, не считаясь ни с какими трудностями и презирая смерть: 1) выполнить свой долг перед Родиной — усилить партизанскую войну в тылу немецких захватчиков, разрушать средства связи и транспорта врага, уничтожать штабы и технику врага, не жалеть патронов против угнетателей нашей Родины; 2) немедленно начать наносить жесточайшие удары по коммуникациям врага, поставить своей задачей не пропустить ни одного поезда с живой силой, техникой и боеприпасами врага к линии фронта…»

То были дни массовых подвигов, небывалой сплоченности бойцов Партизанского края.

В докладной записке начальника Брянского штаба партизанского движения, бывшего секретаря Орловского обкома партии тов. Матвеева в центральный штаб указывалось, что «в результате пятидневных боев противнику нанесены следующие потери: убито 2725 солдат и офицеров, ранено около 2 тысяч человек, уничтожено в поездах более 3 тысяч человек, сбито 2 самолета, уничтожено 4 танка, 5 бронемашин, 2 автоматические пушки, 8 минометов с расчетами. Захвачены партизанами трофеи: винтовки, пулеметы, минометы, мины, снаряды, важные документы и почта.

За скупыми словами документа стояли небывалые ратные подвиги партизан.

Фашисты были остановлены. Мы приступили к восстановлению Советской власти в селах, которые временно захватил враг.

По указанию обкома партии 23 августа 1942 года собралась первая конференция наших отрядов.

Многие партизанские отряды в период подготовки к ней старались активизировать свою борьбу с врагом.

Так, коммунисты отряда „За власть Советов“ решили разгромить гарнизон противника в селе Алешковичи. Партизан повел в бой коммунист Филипп Иванович Попов. Боевая группа имела 2 пулемета, 7 автоматов, гранаты. Партизаны напали на вражескую казарму внезапно. Фашисты заметались, побежали к северной окраине села. Наши смельчаки бросились за ними. Фашистов была целая рота, больше ста, а партизан всего девять. В этом бою партизаны уложили тридцать пять карателей. Партизанка Лохматкина не хотела отстать от мужчин и, как коммунист, считала своей обязанностью принять участие в бою в период подготовки к конференции. Дралась она смело и стреляла из автомата метко.

Сто пятьдесят два делегата конференции были избраны на общих собраниях партизанских отрядов западных районов Орловской области и группы партизанских отрядов Украины. Среди них было членов партии — 69, кандидатов — 29, комсомольцев — 9.

Конференцию открыл комиссар объединенных партизанских отрядов западных районов Орловской области батальонный комиссар А. Д. Бондаренко.

— Партизаны продолжают наводить ужас на оккупантов, остаются хозяевами большей территории, — сказал он во вступительной речи. — Только в июне наши отряды истребили 7276 солдат и офицеров, пустили под откос 25 немецких военных эшелонов с войсками и грузами, уничтожили 6 танков, 4 самолета, захватили богатые трофеи.

Наша страна сейчас переживает тяжелые дни. Оголтелый враг рвется вперед. Красная Армия ведет тяжелые оборонительные боя, и мы обязаны своими боевыми действиями еще ощутимее наносить удары по врагу с тыла. Во имя нашей Родины мы не сложим своего оружия и не успокоимся до тех пор, пока не уничтожим последнего фашиста.

На повестке дня стоит один вопрос: „Итоги борьбы и задачи партизан на ближайшее время“.

В докладе, который было поручено сделать мне, я сообщал конференции, что за весь период боев партизанами уничтожено более 27 тысяч фашистов. Создано около 60 мелких диверсионных групп, выпущено из школы подрывников свыше 300 человек. Я рассказал делегатам о тех отрядах, где подрывная работа была поставлена хорошо, как, например, у навлинских партизан.

Мой доклад вызвал горячие прения, всего выступило 20 человек.

Г. И. Марченков рассказал о боевых делах отряда имени Чапаева Погарского района.

— Из небольшой группы в 15–20 человек выросло 4 больших отряда, — сказал он. — Отряд вел борьбу с полицаями, дважды участвовал в налетах на вражеский гарнизон в гор. Трубчевске, а также самостоятельно провел несколько боевых операций в местах сосредоточения гитлеровцев: Знобь — Новгородская, Знобь — Трубчевская, Селец, Сагутьево, Муравьи, Чаусы, Чеховка и др. Половина сел и деревень Погарского района была очищена от фашистов, в них была восстановлена Советская власть. Наш отряд вооружился исключительно трофейным оружием. Диверсионно-подрывные группы совершают рейды в глубь вражеской территории на 40–60 километров. Недавно группа автоматчиков ворвалась в Погар, убила 15 фашистов, забросала гранатами 6 автомашин и вернулась обратно без потерь. Отряд создает прочную продовольственную базу, имеются сапожные и пошивочные мастерские.

Мы все с нетерпением ждали слова нашего большого друга и любимого всеми Сидора Ковпака.

С присущей ему лукавинкой, командир украинских партизан говорил о боевом опыте товарищей, о нашем боевом соревновании и призывал крепить его на ратном поло.

— Конференция — это партизанский институт, он дает много нового и полезного. Пойдемте единой стеной на врага, освободим от бандитов нашу землю.

Выступивший затем В. Андреев рассказал о победах наших российских соседей — курян. Только в одной операции под Жиховом они уничтожили 187 солдат и офицеров противника. В боях, проведенных совместно с другими отрядами, также была истреблена не одна сотня фашистов.

— В боях с фашистской сволочью партизаны отряда № 2 не раз показывали образцы мужества и отваги, — сказал в своем выступлении М. С. Базанов. — Командир взвода Николай Иванович Караев, партизан Александр Петрович Хорев и многие другие, участвовавшие в одном из боев с фашистами, допустили противника на 30 метров и расстреляли их в упор. Наш отряд на одной из железнодорожных станций уничтожил 9 автомашин, 3 железнодорожных площадки, сжег склад. Наша пулеметная группа является важной боевой единицей в отряде. Более 200 фашистов не встали с земли от наших пулеметных очередей. Я со своим расчетам уничтожил 100 фашистов. А совсем недавно мы ведь даже не знали материальной части пулемета, не умели стрелять.

Коновалов из партизанского отряда им. Фрунзе сказал, что они уничтожили более тысячи гитлеровцев, действуя преимущественно группами.

— В поселке Орля отряд разгромил более 800 фашистов, — доложил Коновалов. — Со стороны партизан в этом бою действовали 50 человек. Враг бросил большой обоз. Нами было уничтожено 2 пушки, 4 пулемета, захвачены штабные документы. Большие бои отряд вел в Хинельских лесах. В мае было убито более 300 немцев и 30 полицейских. Сам я уничтожил более 30 гитлеровцев.

— Наш отряд еще молодой, создан из группы самообороны, — сказал в своем выступлении Шавырин из партизанского отряда имени Котовского. — Мы ведем диверсионную работу. Первая операция по уничтожению поезда была проведена всем отрядом, эшелон взлетел в воздух. При этом было уничтожено 250 гитлеровцев и техника. В настоящее время создан взвод подрывников, он пустил под откос 4 вражеских эшелона. Наши минеры, хотя и молодые, но выполняют поставленные задачи с честью, даже под огнем они сумели заложить мины и подорвали железнодорожное полотно в шести местах.

Лыков из Трубчевского партизанского отряда поведал делегатам, как 28 смельчаков партизан удержали село Радутино и отбили атаки. Из 750 наступавших фашистов было уничтожено 150, захвачено два пулемета, одна пушка, 9 пистолетов, 60 винтовок, несколько тысяч патронов и 10 человек пленных.

Я привел эти выступления потому, что они ярко отражали боевые дела отрядов, горячее стремление партизан уничтожать врага.

В заключение конференция приняла приветственное письмо красноармейцам, командирам, комиссарам и политработникам Брянского фронта.

„Мы, народные мстители, с удесятеренной энергией и ненавистью будем истреблять врага в его тылу, — говорилось в этом письме. — Рука об руку с вами, бойцы, командиры, комиссары и политработники Красной Армии, мы будем громить фашистские озверелые банды каждодневно, ежечасно, всюду и без устали“.

Конференция также обращалась к советским гражданам оккупированных районов и призвала их оказывать самую активную помощь партизанам.

Партийный комитет и штаб объединения после конференции проделали большую организационно-политическую работу. Были созданы районные штабы партизан: Трубчевский, Навлииский, Выгоничский, Суземский, Брасовский, Комаричский. Эти штабы начали руководить всеми отрядами и группами самообороны, расположенными в своих районах.

Партизанское движение на малой земле вырастало в грозную организованную силу.

Вырос и сам штаб объединения. Если вначале в нем было около двадцати, то теперь насчитывалось до ста человек. В нем работали такие опытные командиры Красной Армии, как Д. А. Трофимчук, С. М. Макаров и другие. Моим заместителем был утвержден подполковник Михаил Васильевич Балясов. Теперь мы держали постоянную радиосвязь с главным штабом партизанского движения.

Бесперебойно шли занятия в разведывательно-диверсионной школе. Первым руководителем этой школы стал неутомимый чекист, знающий свое дело Иван Петров. Затем в этой школе работала бригада Центрального штаба партизанского движения — Медведев, Пайторов, Аржакин и другие.

Часто меня спрашивают молодые друзья: „Дмитрий Васильевич, как выглядел ваш штаб? Правда ли, что у вас были даже легковые автомобили и электростанция?“

В этих случаях я рекомендую моим слушателям прочесть записки бывшего начальника нашего штаба В. К. Гоголюка. Здесь я хочу привести лишь один кусочек из этих записок.

„Тяжелый „Дуглас“, прорезав яркими лучами фар темноту осенней ночи, плавно садится на укатанную дорожку центрального аэродрома Брянского партизанского края. На горизонте небо расцвечивается огненными пунктирами трассирующих пуль, и где то вдалеке, захлебываясь, строчит пулемет.

А на аэродроме тишина и спокойствие. Только громко трещат в сигнальных кострах поленья сухой смолистой сосны. У пассажиров, впервые прилетевших на партизанскую землю, эта странная тишина вызывает беспокойство и тревогу.

Но“ напряжение быстро проходит. Дежурный по аэродрому четко, ничуть не хуже, чем на первоклассных авиационных линиях, представляется прибывшим и любезно приглашает пассажиров в машину.

— Здесь, в лесу, где кругом враги, — автомашины? — недоуменно говорит кто-то из прилетевших, но его обрывает хорошо знакомый сигнальный рожок „эмки“…

— В объединенный штаб, — дает указание шоферу дежурный по аэродрому. И видавшая виды машина, чихая и кашляя от партизанского бензина-скипидара, лихо несется по темным, узким просекам.

…А вот и остановка.

В глухом чернолесье, где раньше свободно разгуливали медведи, под шатром развесистых кленов, кряжистых дубов и золотистых сосен обосновался объединенный штаб — центр крупнейшего Партизанского края.

По обе стороны широкой просеки — „центральной улицы“ — чинно, словно по линеечке, стоят добротно срубленные землянки. Из маленьких окошек тонкими стрелами падает на землю оранжевый свет.

Где-то неподалеку шумят моторы — это электростанция. На все лады завывают, будто провода в февральскую вьюгу, позывные радиостанций, словно бубенцы разгоряченных троек, звенят телефоны.

— Немецкую разведку пропускайте в лес по седьмому маршруту. За ней ведется наблюдение… — приказывает спокойный, но усталый голос.

— Как там у вас с уборочной? — надрывается в первой землянке могучий бас. — Дали два трактора, а вам еще мало!

— Алло! Алло! Суземский райисполком? Прошу сообщить о состоянии школ, — настойчиво требует охрипший женский голос.

— Скипидарный завод вашего района треба подтянуть! — горячится где-то Неподалеку украинский тенорок. — Хлопцы набрали у немца автомашин, а горючего черт мае, вот я и мотаюсь по лесу, як наскипидаренный…

— Просто не верится, — как в сказке! — восхищенно сказал один из гостей, направляясь в землянку.

— Да, брат, — подтвердил другой, — довелось нам с тобой увидеть наяву сказки Брянского леса…»

* * *

Подвиги и будни нашей жизни в какой-то море отражала и наша «Партизанка», как звали любовно многотиражку в Партизанском крае.

Передо мною пожелтевшие от времени номера газеты «Партизанская правда». Много воспоминаний пробуждают маленькие странички боевого органа Орловского обкома партии и областного Совета депутатов трудящихся.

В течение пятнадцати месяцев издавалась эта газета в Брянских лесах. Она родилась в дни ожесточенных боев с фашистами, первый номер ее вышел 23 мая 1942 года.

Редактором газеты был Н. П. Коротков.

Читаю заголовки статей: «Слава советским партизанам» (передовая газеты «Правда» за 2 сентября 1942 года), «Выполним клятву», «Враг не прошел», «Мастера меткой стрельбы», «Работа минеров была безукоризненной», «Из дневника командира партизанского отряда», «Боевые дела подрывников». Следующий номер: «Отважные партизанки Отечественной войны», «Сбит фашистский самолет», сводки Совинформбюро — «Итоги двухмесячных боев на советско-германском фронте с 15 мая по 15 июля 1942 года», «Результаты двухдневных боев партизанских отрядов»…

В двадцать первом номере прославленный подрывник отряда «Смерть немецким оккупантам» Михаил Григорьевич Новиков делился своим боевым опытом, рассказывал, как он пустил под откос девять вражеских эшелонов.

Однажды мы сообщили в «Партизанской правде», что гитлеровские бандиты, ворвавшись в село Салтановку, сожгли 450 домов, а в деревне Ворки бросили в горящие дома 35 женщин и детей и 380 семей угнали неизвестно куда. После опубликования этих материалов к партизанам за одну неделю пришло свыше тысячи советских граждан. «Партизанская правда» звала партизан на борьбу, вселяла уверенность в победе.

Случалось так, что газета запаздывала. Тогда партизаны шли к комиссару, спрашивали, почему.

Редактор газеты Н. П. Коротков и весь состав редколлегии выезжали в отряды, лично собирали и писали материалы. В газете появлялись рассказы, фельетоны, пословицы, поговорки.

Вот несколько заметок из «уголка сатиры» сорок шестого номера:

«Новости маскировки.

Заметив в кустах раненого немецкого солдата, полковник возмущенно спросил его:

— Чего ты лежишь, негодяй? Где твоя рота?

Фриц указал на могилы с немецкими крестами и отчеканил:

— Моя рота, герр полковник, замаскировалась под этими холмиками».

«К вопросу о новом немецком вооружении.

— Скажи, Пауль! Верно ли, что у нас есть электрический пулемет, выпускающий три тысячи пуль в минуту?

— Я думаю, Герман, что, если понадобится фронту, господин Геббельс отольет и пять тысяч пуль».

«Надежные указатели.

— Обер лейтенант Дупке, вы знаете путь следования вашего батальона?

— Даже очень хорошо, господин полковник. Сначала мы пойдем мимо того места, где русская артиллерия уничтожила нашу первую роту, потом минуем овраг с шестью братскими могилами солдат 4-го взвода 2-й роты, а на развилке дороги стоит наша разбитая штабная машина».

«Все в порядке.

Полковник:

— Я приказал вашей роте приготовиться к бою. Все ли сделано?

Офицер:

— Самое главное сделано, господин полковник. Могилы уже себе вырыли, осталось только кресты поставить».

Были у нас и бригадные, и отрядные газеты: «Народный мститель», «Брасовский коммунар», «Большевистское знамя», «За Родину» и другие.

ПУШКИ, ТАНКИ, МИНОМЕТЫ… ЕСТЬ!

В штабной землянке на дощатом столе горела коптилка. За столом — черноволосый, с черными глазами, похожий на цыгана человек, собирая немецкий автомат, напевал «По долинам и по взгорьям…» На нарах, устланных еловыми ветками и покрытыми старым брезентом, спали четыре партизана, рядом с ними лежали три винтовки и автомат. За толстым бревном, с которого начиналась крыша землянки, торчали гранаты.

Человек, сидевший за столом, оказался комиссаром отряда имени Калинина Иваном Григорьевичем Новиковым. Когда мы вошли в землянку, он тихо поздоровался с нами, но партизаны уже вскочили.

— Да спите вы, черти лесные! — крикнул Новиков. Партизаны, виновато улыбаясь, обступили нас, попросили закурить. Я вытащил из кармана кисет с махоркой и положил на стол. Пять рук потянулись к махорке, и вскоре синий едкий дым заполнил землянку.

Я, зная, что люди ходили в разведку, прошу рассказать об итогах за день. Партизан с татуировкой на руках по прозвищу «Моряк» говорит за всех.

— У хутора Холмецкого бой вели, восемь фрицев уложили. Царство небесное им, русский покой, сволочи такой. Потерь нет, только двоих ранило. Захватили пулемет, два автомата, три карабина и подорвали пушку.

— Кабы она одна была. Каждый день бьют, а мы… Чем мы отвечаем? Пулеметом да винтовкой, — проговорил Новиков.

— Да, пушки нужны. С пушками мы показали бы гитлеровцам, где раки зимуют, — добавляет Колесов.

— В отряде «Летучка № 1», где командиром Николай Чанов, добыли 15-миллиметровую пушку. Будет и у вас. В каждом отряде создадим артиллерийскую батарею, — пообещал я, хотя и не представлял себе, как и когда удастся это сделать.

На другой день мы отбыли из отряда. Время было предвечернее. Мы ехали верхом на лошадях через густой кустарник, обходя болото и ручей.

С минуты на минуту я ждал, когда покажется большая просека, а за ней поросший орешником овражек, где метрах в пятидесяти от дороги находились две пушки. Пушки были повреждены и брошены фашистами, а партизаны упрятали их, замаскировали хворостом и сеном.

— Вот вам орудия. Почините — стрелять будут!.. — сказал я Корнееву. — Есть мастера?

— Найдутся, — ответил Корнеев.

Партизаны Суземского отряда подбили вражеский броневик, сняли с него 45-миллиметровое орудие. Артиллеристы долго возились с ним, пристроили на самодельный лафет. С миру по нитке, голому рубашка: к маю 1942 года мы уже имели 28 орудий. Партизаны отрядов «Летучка № 1», «За власть Советов» и имени Чкалова подбили шесть танков и уничтожили более 10 пушек противника, артиллерист Дороненков подбил два танка и уничтожил три вражеских орудия.

В головных отрядах «За Родину», «Смерть немецким оккупантам», «За власть Советов» и других были созданы первые семь артиллерийских батарей. Батарея при отряде имени Дзержинского имела три 76-миллиметровых пушки и одну 152-миллиметровую гаубицу.

На опушках леса со стороны возможного нападения врага мы оборудовали артиллерийские наблюдательные пункты. Вот как это удалось сделать.

Мы получили достоверные данные о том, что из города Севска через Локоть на автомашинах должна проехать рота гитлеровских связистов. Следовать должны были те самые молодчики, которые в районе Суземки расстреляли 60 человек ни в чем неповинных советских людей, якобы за помощь партизанам. Мы решили встретить гитлеровцев возле поселка Поднерусского. На перехват гитлеровцев послали партизан из отряда имени Чкалова и три группы партизан из других отрядов. Командовать сводным отрядом поручили Михаилу Балясову, а комиссаром назначили Федора Монатченкова.

Партизаны караулили фашистов с утра до вечера и уже решили было сниматься с засады, как послышался шум моторов. Все приготовились, ждали сигнала. Из-за пригорка, на повороте в ложбину, показалась колонна автомашин.

— Ракету! — подал команду Балясов.

Миг — и над головой повисла огненная лента, вспыхнула вверху и красным дождем спустилась вниз… Все смешалось тут. Ружейная и пулеметная стрельба, уханье орудий, разрывы гранат. Завязался горячий бой. Пять машин сделали резкий поворот и хотели уйти в поле, но заработал пулемет Романа Фомича: та-та-та-та. Артиллеристы развернули орудия и прямой наводкой стали бить по машинам. Фашисты один за другим валились с ног. Были жертвы и среди партизан.

В этом бою двенадцать автомашин сожгли, около семидесяти фашистов убили, захватили два пулемета, восемь автоматов, 30 винтовок, сорок семь катушек телефонного провода, две рации и 19 полевых телефонных аппаратов. Все это было доставлено на партизанскую базу.

Захваченного у врага провода оказалось недостаточно, и тогда наши связисты сняли телефонные провода с железной дороги. Подвесив эти провода на деревья, столбы, мы добились своего: наблюдательные пункты начали действовать. Теперь разведчики-артиллеристы, сидя на высоких деревьях, зорко следили за всем, что делалось в фашистских гарнизонах, по границе Партизанского края. Стоило им заметить цель, как тут же команда передавалась на позиции артиллеристов. Ни один вражеский обоз, ни одна колонна автомашин не могла уже днем безнаказанно проходить по большакам и дорогам Партизанского края.

Каждое наше наступление, а также и оборона поддерживались артиллерией. Обычно во время операций у орудия оставалось два-три артиллериста, остальные шли вместе с наступающими отрядами, стремясь захватить у противника новые орудия, снаряды, лошадей, фураж.

В бою за село Шилинку Суземского района командир орудия Алексей Шитченков, отбив с группой партизан пушку, охранявшую штаб фашистов, тут же развернул ее и открыл огонь по гитлеровцам.

Вскоре мы создали первый артиллерийский дивизион, командиром которого назначили опытного артиллериста Галкина. Дивизион формировали в поселке Челюскине, куда со всех концов партизанского края свезли пушки. Собрали людей. Перед собравшимися людьми Галкин поставил задачу:

— Будем добывать снаряды, орудия, лошадей, фураж и продовольствие у противника…

— На то мы и партизаны… — согласились с ним.

Нападали, как правило, ночью, из засад. Но артиллеристы не могли предварительно производить пристрелку. И вот командиры орудий Степин, Михайлов, Краснов, наводчики Письменный, Шкуричев, Котов, Зирко приноровились вести стрельбу ночью и внезапно. Иван Степин, например, в бою за станцию Полужье по сигналу разведчика тремя выстрелами из 40-миллиметровой пушки разбил паровоз, и 23 вагона вражеского эшелона пошли под откос.

Орудия артиллерийского дивизиона мы начали использовать в наиболее важных операциях. Когда противник прощупал, что со стороны села Горожанка у нас нет орудий и попытался прорваться в расположение партизан, на помощь им перебросили артиллерийскую батарею Свиридова. Атака гитлеровцев была отбита.

Артиллеристы нередко совершали настоящие подвиги. Однажды мы подъезжали к станции Кокоревка, откуда стреляли. По лесной тропе к нам навстречу шел партизан в зеленой гимнастерке, испачканной кровью. В левой руке он держал половинку разорванного полотенца, прижимая его к плечу.

— Ранен? — спросили мы.

— Да.

— Из какого отряда?

— Алтуховского.

— Кто вы?

— Партизанский артиллерист Петр Махов.

— А где ваш отряд?

— За лесом у железнодорожного полотна бой ведет. — Он присел на пенек.

— Закурить нет ли? — спросил Махов. Это был безусый паренек лет шестнадцати.

Я достал кисет, дал ему щепотку табаку. Он вынул из кармана брюк обрывок немецкой газеты, бережно, до крупинки, разделил на две части махорку, сделал себе папиросу, а вторую порцию завернул в кусочек газеты и спрятал в боковой карман гимнастерки. От его окровавленных пальцев папироса стала красная.

Мы с помощником начальника штаба Дмитрием Трофимчуком и адъютантом Анатолием Бойко осмотрели его рану.

— Скорее на перевязочный пункт! — сказали ему.

— Докурю, а потом и пойду…

— А знаешь, куда идти? — спросил Трофимчук.

Он привстал на пенек и показал нам в сторону расположения лесника.

— Садись на лошадь, подвезем! — говорю Махову.

— Нет, вы уж езжайте своей дорогой, а я сам.

Мы поехали дальше. Скоро за холмом ельника увидели партизан. Это была группа из Алтуховского отряда, находившаяся в резерве. Люди сидели на траве, лежали, некоторые ели хлеб, запивая водой. В ведре на костре варились свежие грибы. Если бы не выстрелы, то трудно было бы представить, что совсем недалеко от них идет бой.

Неподалеку, у раскидистого дуба, мы увидели колодец. Стали искать, чем бы набрать воды.

— Товарищи командиры, обождите, я сейчас принесу, — послышался чей-то голос из кустов.

Смотрю, партизан шмыгнул под соседний куст, вытащил брезентовое ведро.

— Ты кто?

— Связной из штаба отряда, Кульнев.

— Далеко до штаба?

— Минут сорок, — ответил Кульнев.

Вместе со связным мы поспешили в штаб Алтуховского отряда и к семи часам были на месте. К этому времени стрельба прекратилась. У костра сидели партизаны, жарили на палочках ломтики мяса. Поодаль, на сосновом суку, висела лосиная шкура, тут же лежала голова лося с большими ветвистыми рогами.

— Зачем загубили? — спрашиваю командира отряда Бородавку.

— Докладываю… — поднимается Бородавка. — На лосей охоты не открывал. Осколком его шарахнуло. В бок. Ну, а мои ребята не растерялись.

— Вот как!.. А что же раненого паренька без сопровождения отправили? — спросил Трофимчук.

— Это Петьку-то Махова? Его можно только связанного сопровождать.

Сидевшие у костра партизаны рассмеялись, Один из них сказал:

— Он у нас из чистой стали. И проводников не принимает. Сам, говорит, с глазами…

— Если бы вы знали, что вчера у него было… — заявляет Бородавка.

— Рассказывайте, — прошу.

— Вчера после полдника волки выли. Думаю, откуда волку быть? А партизаны смеются: Петька с добычей идет! Однако вскоре показался не Петька, а два фашиста. Мы схватились за винтовки, потом увидели, что за ними Петька. Сам несет два автомата, а их на вожжах ведет, покрикивает. Партизаны заревели от хохота. Приблизившись к партизанам, гитлеровцы вытянулись, и в один голос: «Русь партизан гут, Гитлер капут». — «Откуда ведешь?» — спрашиваю Петьку. «От поселка Пчелы, товарищ командир». — «Где взял?» — «Их трое было, два немца и старик, ездовой из Суземского района. Они ехали в повозке на лошади». — «Да развяжите вы их! Теперь-то они не уйдут». — «С кем же ты их взял?» — «Один. Шел на связь к товарищу Ерофееву в „Большевик“. Когда услышал стук колес, спрятался в кустах у самого перекрестка дорог, а дороги там корявые, лужицы, узловатые коренья да глубокая колея, а по сторонам глухомань, чащоба. Вот тут-то я встретил их. Вижу, лошаденка еле с ноги на ногу переступает, а в повозке — два гитлеровца, с автоматами. Ну, приготовил гранату, винтовочку. Решил было их гранатой шарахнуть, но старикашку, ездового, стало жалко. Пока я так рассуждал сам с собой, повозка с этими фрицами в трех метрах уже была от того куста, где я схоронился. Тут меня будто кто в спину толкнул. Подскочил и во все горло: „Хальт! Хенде хох!“ Лошаденка, будто бы этого и ждала, — враз остановилась. Фашисты бросили автоматы, подняли руки вверх. Командую деду: „Чего рот раззявил? Подбери оружие и давай сюда!“ Дед подал мне автоматы. „А теперь, говорю, давай вожжи мне“. Согнал фашистов с телеги, уложил лицом вниз, вместе с дедом скрутили им руки. Когда справились с ними, спрашиваю у деда: „Ты откуда, дедуся?“ Он ответил, что из „Красного колодца“. „Езжай и доложи старосте своему, что фашистов, мол, доставил в Пчелу, а тебя они отпустили. Понял?“ — „Все понял, сынок“. И старик поехал назад…» — «Как же ты и автоматы держал, и двоих вел?» — спрашиваем. «Да они сами себя вели, я только покрикивал, чтоб поторапливались, да автоматом в спину подталкивал…»

Жаркий бой до этого произошел на реке Навля. Фашисты нас оттеснили за реку. Страшный ружейно-пулеметный и артиллерийский огонь гитлеровцев вырывал из наших рядов партизан. Бригаде «Смерть немецким оккупантам» пришлось отступить, бросить 40-миллиметровое орудие. Узнав об этом, артиллерист-разведчик Яков Бутов снял с тачанки партизанское имущество, установил на ней пулемет и с ездовым Вячеславом Мосиным под обстрелом врага во весь опор помчался к своей пушке. По-видимому, сама судьба сберегла партизан. Пока Вячеслав веревками привязывал за станины лафета пушку к тачанке, Яков вел пулеметный огонь по фашистам. Вот Вячеславу удалось прикрепить пушку, и партизаны галопом пошли на прорыв, расстреливая выбежавших из укрытия им наперерез фашистов. Наши храбрецы вернулись в отряд невредимыми.

К осени 1942 года мы имели в отрядах партизанского края 61 орудие. Был сформирован артиллерийский полк резерва главного командования Брянского партизанского края и именовали его, как положено — РГК. В распоряжении артиллерийского полка было 17 пушек, гаубичная батарея, батарея автоматических пушек, зенитных пушек, защищавшая Смелижский аэродром, минометная батарея.

Находившиеся друг от друга на большом расстоянии и стоявшие на обороне батареи были связаны друг с другом телефонной и радиосвязью, что позволяло им взаимодействовать и сосредотачивать огонь на нужных направлениях. Телефонную и радиосвязь мы установили также со штабами бригад и отрядов. Всего было протянуто 1600 километров телефонных проводов.

На опушках леса, против основных гарнизонов фашистов и их коммуникационных линий на высоких деревьях, мы оборудовали наблюдательные пункты, связанные с огневыми позициями, там дежурили разведчики-артиллеристы с биноклями.

Помнится вечер над рекой Неруссой. Кроны старых дубов зеркально отражались в реке, окрашенной оранжевым закатом. Изредка где-то отрывисто лаяли пулеметные очереди, и свежий ветер доносил из глубины леса эхо выстрелов.

В балке, возле высохшего ручья, партизаны возились у танков.

— Разве это порядок? — возмущался командир танка комсомолец Анатолий Орлов. — Мы, можно сказать, надорвались, ремонтируя танки, а Прошин подвел. Где его горючее? Разве это военный человек? Шляпа!

— Да, непорядок, — заметил я.

— Это черт знает что! — не успокаивался Орлов. — Пустите нас на диверсию, и мы не хуже других подрывников…

В это время показался тот, кого бранил Орлов. Это был коренастый, небольшого роста человек, в очках — Дмитрий Афанасьевич Прошин. Он неторопливо опускался по тропинке к танкистам. Вслед за ним двигалась подвода, лошадью управлял пионер Костя Токарев, прозванный за высокое искусство лазания по деревьям Белкой.

— Что привез, Белка? — насторожился Орлов, видя наваленные на телегу деревянные макеты пушек и фанерные листы «брони».

— А вот, гляди! — весело отозвался Белка.

Орлов накинулся на Прошина:

— Что ты, очкастый, бутафорию в театр, что ли, привез? Нам не до постановок.

— Дяденька, гляньте! Пушки как заправдашные. Мы с дедом Михеем им и жерла прожгли, — проговорил Костя, расхваливая макеты.

— Жерла, жерла! Горючее надо, а не жерла, — не унимался расходившийся Орлов, до которого еще не доходила затея Прошина.

— А ведь это здорово! — рассмеялся я. — У нас только две машины, а теперь вон сколько стало. Честное слово, обманем фашистов.

Похвалил Прошина и командир бронемашины Марченко.

И все же я строго спросил:

— А когда будет горючее, Дмитрий Афанасьевич?

— Через недельку, товарищ командир, — ответил Прошин. — Вот пустим свой «крекинг», есть задумка.

— Хорошо, последний срок, Дмитрий Афанасьевич.

В тот же день ко мне в землянку пришел командир бригады «Смерть немецким оккупантам» Петр Андреевич Понуровский и сказал, что у них есть партизан по фамилии Побожий, инженер-химик, который может наладить производство горючего для танков и тракторов.

Через три часа Побожий был у меня. Это был невысокого роста молодой человек, лет 25-ти. Он подошел ко мне и бойко представился:

— Товарищ командир, я к вам от комбрига Понуровского. Партизан Виктор Побожий!

— Рад вас видеть.

Побожий изложил план пуска своего «крекинга» на заброшенном смолоперегонном заводе.

— Что вам нужно для этого? — спросил я.

— Люди. Человек сто пятьдесят. Вот по этому списку.

Он передал мне список партизан с указанием профессий. В списке значились химики, лаборанты, канифольщики, слесари, плотники… кого только не было!

— Будем считать, что эти люди в вашем распоряжении, — ответил я Виктору.

Побожий оказался человеком дела.

В течение восьми дней завод был восстановлен и вступил в строй. Путем сухой перегонки из сосновых чурок партизаны добыли что-то похожее на скипидар. Этот продукт и заменил нам горючее.

Спустя три дня, 21 июля 1942 года, карательные отряды эсэсовцев, человек восемьсот, при поддержке танков перешли вблизи сел Гавриловой Гуты и Теребушки в наступление, решив окружить и уничтожить партизанский отряд. Ведя тяжелый и неравный бой, мы сделали попытку отойти в глубь леса. Чтобы прикрыть отходы, выслали навстречу фашистам три танка, а во фланг наступающим эсэсовцам поставили замаскированные под танки три трактора, к которым подвезли гаубицу.

Неожиданно послышался шорох, а затем донеслись голоса. Командир бронемашины Марченко, ведущий наблюдение, негромко доложил:

— На дороге колонна!

Командир танка Орлов, моментально оценив обстановку, подал команду:

— По машинам!

Когда колонна фашистов подошла к нам, я подал команду:

— Вперед! По фашистам — огонь!

Гитлеровцы, увидев танк и бронемашину, в панике заметались. Но вот появились шесть фашистских танков, изменивших положение. Завязался бой. Наша бронемашина загорелась, прямым попаданием в танк Орлова заклинило башню и перебило гусеницу. И тогда-то пришли на помощь три трактора, которые двинулись во фланг эсэсовцам. Одновременно заработала наша гаубица. Прямым попаданием артиллеристы перевернули немецкий танк, второй подожгли. И фашисты побежали. К этому времени подоспел отряд подполковника Иллариона Гудзенко, он встретил фашистов огнем из пулеметов и автоматов. Многие эсэсовцы, побросав оружие, кричали:

— Партизан, не стреляй!..

Бой был коротким, длился всего 40–50 минут. В этом бою уничтожили три вражеских танка, один танк захватили, истребили более 300 фашистов, 17 гитлеровцев взяли в плен.

Гитлеровский генерал Абт писал в своей сводке: «У советских партизан в районе Брянского леса появились не известные нам доселе танки с артиллерией крупного калибра. Только поэтому мы потеряли 800 своих героев убитыми».

Молва о подвиге партизанского бронетанкового подразделения быстро разнеслась по отрядам.

Мне хочется рассказать об одном замечательном человеке, с которым я познакомился в отряде имени Калинина. Дело было так.

Однажды, осмотрев лесные завалы и минированные участки дороги, мы с комиссаром отряда имени Калинина Иваном Григорьевичем Новиковым возвращались в штаб.

Перешли через густой ельник, оказались на старой посечи. Иван Григорьевич облюбовал толстый пень, присел. Я примостился рядом на бревне.

— Дороги минировали новыми минами, «ляховскими»! — с гордостью произнес Новиков.

О таких минах я еще не слышал и спросил:

— Что это за мины?

— Я и сам толком не знаю. Вот объяснит в отряде сам изобретатель.

— Какой изобретатель?

— Да оружейный мастер Ляхов! Вы разве не знаете его? Ведь мы мастерскую по ремонту оружия открыли. Ляхов уже два пулемета и пятнадцать винтовок отремонтировал, разобрал автоматическую пушку. Из трофейных снарядов выплавил тол для своих мин. Вот ими и заминировали дорогу.

— А они, эти мины, не подведут? — спросил я.

— Пробовали, рвутся не хуже заводских, — ответил комиссар. — Ляхов и гранаты делает. Их тоже испытали на карателях у станции Холмечи.

— Расскажите, пожалуйста! — прошу я Новикова.

— Шел горячий бой за станцию Холмечи, — начал он. — С трех сторон наступали каратели. Огонь наших пулеметов и автоматов ослабевал, патроны были на исходе, а гранат вовсе не было. Фашисты почуяли это и уже предвкушали победу. Тут на помощь партизанам и пришел Ляхов; он подвез патроны и около шестидесяти штук самодельных гранат. В это время гитлеровцы поднялись во весь рост и пошли в атаку. Кричат: «Руссише окружен, сдавайс!»

— Гранатам, огонь! — крикнул Голыбин.

Десятки рук швырнули ляховские гранаты. И заработали пулеметы… Фашисты повернули назад. Так узнали они силу партизанской карманной артиллерии, изготовленной Ляховым.

— Ну, что ж, зайдем к Ляхову, — сказал я Новикову.

Когда мы подходили к оружейной мастерской, там стоял шум. Оказалось, что прибыли представители из других отрядов.

— Слушай, Леня, — просил Ляхова пулеметчик из отряда Дзержинского, — отремонтируй ты нам пулеметы. Пять дней у тебя лежат. Мы же не задаром, патронов вам привезли, тола дали…

Ляхов грубовато огрызнулся:

— Да что вы пристали! Видите, с пушкой вожусь. Мины давай, гранаты давай. Свои замучали, а тут нахлебники появились. Людей мастеровых и у вас много, а вы чужие пороги обиваете.

Мы подошли к Ляхову, щуплому русоволосому человеку. Он был в замасленной гимнастерке, в больших сапогах. Поздоровались.

— Смотрите-ка сюда! — сказал он. — Вот ящик для новой мины. Это будет настоящая, «нахальная».

Ляхов положил перед нами хитроумно сделанный ящик и рассказал об устройстве новой противотанковой мины.

В это время над головой послышался рев моторов: фашистские «юнкерсы» шли на восток.

— Каждый погожий день проходят над нами. Стреляем по ним: из винтовок, пулеметов, а толку мало, — с досадой проговорил Новиков. — Нужны зенитки, крупнокалиберные пулеметы.

— В лесу возле Стеклянной Радицы есть зенитка. Федька Слонин из отряда Чкалова мне говорил, — сказал Ляхов.

— А он откуда знает?

— Так Федька же зенитчик. Когда прошлой осенью он со своей батареей выходил из окружения, зенитчики две пушки подорвали, а третью в болоте спрятали…

Мы тут же решили выделить людей и дать им трактор, чтобы доставить зенитку в мастерскую к Ляхову.

— А пулеметы дня через два налажу, — заверил Ляхов.

Зенитка была восстановлена. Летчики из полка Вали Гризодубовой доставили к ней снаряды. Теперь партизаны начали обстрел фашистских самолетов. Нужно было видеть, сколько радости доставила партизанам первая удача, когда были подбиты сразу два вражеских стервятника. Все обнимали и целовали Ляхова!

Как-то партизаны подбили бронемашину противника и сняли с нее пушку. Ляхов пристроил к ней самодельный лафет. С этой пушкой потом не раз ходили в бой.

В ночное время на участке Брасово — Дерюгино поезда вообще не ходили, а днем их сопровождала усиленная охрана. Обычно впереди следовал паровоз с двумя платформами, на которых находилась охрана. Патрулировалось и полотно железной дороги.

Штаб партизанского отряда разработал план очередной диверсии на степном участке железной дороги, где фашисты меньше всего ожидали нападения.

С диверсионной группой пошел сам мастер Ляхов, чтоб испытать свои новые мины в действии. На исходный рубеж вышли к утру, днем отдыхали и вели разведку, а вечером скрытно, обойдя два населенных пункта, где были расквартированы фашисты, подошли к полотну железной дороги.

В трех местах поставил Ляхов свои мины. Замаскировавшись в небольшом, но густом кустарнике, партизаны ждали состава из Брасова. Часов в одиннадцать дня показался паровоз с платформами впереди. Из-за мешков с балластом и штабелей шпал, уложенных на платформах, торчали стволы крупнокалиберных пулеметов, виднелись каски фашистов. Самого поезда еще не было видно. На степном участке, как и предполагали партизаны, фашистская охрана оторвалась от эшелона километров на шесть-семь. Охрана проехала, не заметив партизан, а минут через двадцать показался эшелон. Как только он очутился на минах, умелые руки Ляхова резко повернули ручку. Прогремел взрыв, за ним еще и еще. Паровоз и двадцать три вагона были разбиты.

Когда охрана вернулась к месту катастрофы и вызвала роту карателей с собаками, партизаны уже уходили по ручью, а к утру благополучно прибыли в отряд.

Возвращаясь с задания, они наблюдали движение автомашин по грунтовым и шоссейной дорогам на участке Зерново — Севск — Дмитровск — Орловский.

— Вот бы где мин поставить! — воскликнул партизан Вощенков.

— На все дороги мин не напасти. Тут надо придумать другой сюрприз, — отозвался Ляхов.

Три дня стучали в партизанской кузнице молотки — ковались «сюрпризы» Ляхова.

— Как дела? — спросил Ляхова комиссар отряда Новиков, войдя к нему в кузницу.

— А вот, пожалуйста! — Ляхов показал на острые треугольные шипы, наваленные в углу.

— Это же Ванька-встанька! Как не бросай, он острием вверх смотрит, — воскликнул Новиков. — И сколько вы их изготовили?

— Около тысячи, — ответил Ляхов.

И вот на бойких дорогах, по которым шли фашистские автомашины, на колеях, в ложбинах появились ляховские рогатки. Не один десяток машин накалывал на них свои скаты.

Незаменимым человеком был для нас Ляхов, мастер на все руки. В ноябре 1942 года отряд имени Калинина постигла тяжелая утрата — Леонид Семенович Ляхов погиб в бою с гитлеровцами.

ЧЕТВЕРО СМЕЛЫХ

В глубокой балке, зажатой берегами обежавшего ранней весной ручья, потрескивал костер. Склонившись над бездымным огнем, Саша Подымалкин, партизан группы подрывников отряда «Смерть немецким оккупантам», выплавлял из трофейных снарядов тол.

Лицо его было бледным, со лба крупными каплями стекал пот. Обгорелой палкой с развилкой на конце он поправлял горящие сучья, сдерживал пламя. На прошлой неделе двое партизан, проявив нетерпение, дали волю огню, и снаряды от неравномерного подогрева взорвались — тол сдетонировал…

Саша посмотрел на выплавленный тол и довольный улыбнулся:

— На десяток мин хватит.

Вверху на тропе послышались шаги.

— Стой! Не подходи! — закричал Подымалкин.

— Саша-а! К командиру, — раздался в ответ голос медицинской сестры Зои. Она продолжала спускаться, по тропинке катились камни.

Саша разбросал костер, стал торопливо его затаптывать.

Когда обернулся, увидел рядом с собой Зою, невысокую, но статную, с санитарной сумкой — трофеем через плечо.

— Опять караулила? — строго спросил Подымалкин. — Думаешь, твои бинты…

— Не-ет, Саша, я же помочь. Не донесешь один.

Подымалкин отвернулся. Он всегда терялся, когда оказывался с глазу на глаз с Зоей. Молча они поднялись, поделили комки тола и пошли по тропе: Подымалкин — впереди, а за ним Зоя. Оба думали об одном: командир, конечно, вызывал на задание.

Как сообщила разведка, 26 мая по железнодорожной линии на Брянск пойдет вражеский эшелон с живой силой и боеприпасами. Эшелон нужно было взорвать у Черного Яра, не пропустить к Москве. Разведка также донесла, что полотно железной дороги усиленно охраняется патрулями, что подходы к нему открыты: в обе стороны на сто метров фашисты вырубили лес, что впереди эшелона пройдет «овечка» — паровоз серии «ОВ» — с платформой охраны. Последнее было известно и по опыту: в таких же условиях уже семь вражеских эшелонов были пущены под откос, из них три Сашей Подымалкиным. И вот еще один на очереди…

Подрывники выступили с восходом солнца. Впереди — старший группы Борис Игнашков, с проседью в давно не стриженных волосах, смуглый и длинный, как жердь, за ним — Алексей Ижукин, коренастый и русоголовый, Петр Берестнев, щуплый и похожий на подростка. Последним шел Саша Подымалкин, нагруженный больше других.

Зоя насильно затолкала им в карманы индивидуальные пакеты — тоже трофей. Но подрывники, отойдя от лагеря, выбросили их — мешали.

— Мы ж не пехота, — усмехнулся Игнашков.

Зоя, украдкой провожавшая их из лагеря, подобрала три. Четвертого не было. Кто оставил? Хотелось, чтобы Саша.

— Километров тридцать придется отмахать сегодня, — сказал Игнашков. — Как у тебя сапоги, Саша?

Подымалкин старался втянуть выпирающие из рваного сапога пальцы, но это не удавалось.

— Выдержат, — ответил Саша, двигая ногами по траве.

Ижукин улыбнулся:

— И скажи-ка, ни один фашист не попался с сорок пятым размером. Или у них все куцелапые?

— Попадется! — уверенно сказал Игнашков. — Не здесь, так в Берлине.

— В Берлин идти в трофее не к лицу, — серьезно ответил Подымалкин. — К тому времени мне по особому заказу сошьют.

— Со скрипом.

— Чтоб и свадьбу в них отплясать.

— С Зоей.

Игнашков прикрикнул: забылись хлопцы.

Сбавив тон, Берестнев все же продолжил:

— Зойка тебе, Саша, под стать. Она никак сорок второй носит, не меньше… А любовь у вас пока на малых размерах держится.

Саша нагнал Берестнева и положил на плечо ему свою широкую ладонь. Берестнев, будто сломился, сел на тропу…

Полдня партизаны шли настороженно, без разговоров. Они уже находились в расположении вражеских гарнизонов: теперь надо быть начеку.

Не выходя на мосты, перешли реку Ревну, два гнилых ручья. Начались топи Черного Яра. Мокрые, грязные, тяжело передвигая ноги, цепляясь за валежник, коренья, траву, они увязали в тине.

— Теперь недалеко, — сказал Игнашков.

Идти стало еще труднее. Проваливались по пояс, разрывали руками сплетенья болотных трав. Быстро темнело. Вдруг вдали послышался шум. Партизаны остановились, прислушались: шум превратился в грохот.

— Дрезина! — прошептал Игнашков.

— Пришли.

Короткая теплая ночь прошла быстро. Заалел восток, в ветвях завозились птицы. Партизаны лежали на опушке, замаскировавшись ветками и травой. За ночь они разведали подходы к полотну железной дороги и заложили под рельсы взрывчатку. От нее протянули детонирующий шнур к «шумке» — крохотной динамке, которую держал у груди Игнашков, как ребенка. Чтобы взорвать тол, нужно было только повернуть ручку…

Взрывчатку заложили ночью, хотя взад и вперед по полотну патрулировали гитлеровцы. Они пускали ракеты, стреляли для храбрости по опушке леса. Пули прошивали ветви над головами партизан, разбрасывали землю. К рассвету фашисты угомонились.

Саша лежал так, чтобы видеть полотно с той стороны, откуда должен был показаться эшелон.

Железная дорога! Она всегда вызывала у Саши волнение. Прежде он любил часами просиживать возле будки знакомого путевого обходчика, слушать голоса телефонных проводов, встречать и провожать поезда. Они проносились с грохотом, стремительно и казались загадочными, особенно пассажирские. Когда Подымалкин смотрел на удаляющийся красный сигнал над буфером последнего вагона, ему становилось грустно… Мальчиком он собирал на путях старые костыли и относил их в кузницу — они шли на зубья для борон.

Работать на железной дороге было заветной мечтой Саши. Он хотел быть и обходчиком, и, конечно, машинистом. И если бы не война…

Раздался гудок паровоза, Саша вздрогнул и чуть приподнял голову.

— Не шевелись! — раздался шепот Игнашкова. Саша замер. Он чувствовал, как по земле пробегала мелкая дрожь. Нарастал грохот колес, наконец, из-за поворота показалась «овечка» — почти игрушечный паровозик с платформой позади. Саша затаил дыхание, припал к земле.

Паровоз прогудел, замедлил ход. С платформы спрыгнули три гитлеровца. «Овечка» вновь набрала скорость и пронеслась мимо партизан.

Сошедшие с нее гитлеровцы пошли по путям друг за другом, передний держал в руках щуп.

«Вот, сволочи, проверить решили», — подумал Подымалкин и машинально приподнял автомат.

— Не шевелись! — опять предостерегающе прошептал Игнашков.

Фашисты подходили к тому месту, где была заложена взрывчатка. Саша смотрел на них, не отрываясь. Вот они уже достигли взрывчатки. Передний с щупом прошел. За ним второй… Но последний остановился и пристально смотрел на откос. Затем он что-то крикнул, и те двое, прошедшие вперед, быстро вернулись.

Вдали прозвучал гудок паровоза, это шел эшелон. Гитлеровцы на полотне стали разрывать песок.

— Огонь! — крикнул Игнашков. Подымалкин бросился вперед и стащил трупы с рельсов.

— Назад! — закричал Игнашков, увидев бегущих с обеих сторон патрульных. Подымалкин, пригнувшись, подбежал к Игнашкову, упал рядом.

— След оставили? — прохрипел он.

— Не заметили…

Гитлеровцы уже ковырялись в песке.

Игнашков успел заметить, как в руках одного мелькнули концы детонирующего шнура. На пути появился сигнал опасности. Фашисты залегли за насыпью и стали стрелять по опушке.

— За мной! — крикнул Игнашков и ринулся навстречу эшелону. Нужно было добежать до поворота, успеть, пока с паровоза не заметят сигнала, но лес мешал продвижению партизан. Паровоз уже вынырнул из-за поворота. — Ложись! Берестнев, мины! — скомандовал Игнашков.

Берестнев вырвался вперед, пополз по насыпи. Перевалившись через рельсы, он стал торопливо закладывать мину. Воздух прорезала автоматная очередь, и Берестнев, дернувшись всем телом, скатился вниз по откосу.

А эшелон, скрипя тормозами, был уже в нескольких метрах от партизан. Саша приподнялся, по-пластунски пополз к насыпи. Игнашкову казалось, что он продвигался медленно, что теперь уже не успеть заложить мину. Лязгали буфера, содрогались вагоны. Фашисты спрыгивали на насыпь и беспорядочно стреляли в лес. Подымалкин был уже на насыпи, но не поднимался. Что с ним? Ранен? Убит?.. Паровоз подходил к нему медленно, выбрасывая в обе стороны клубы пара. Игнашков вдруг не выдержал и побежал к Подымалкину. В тот же момент Подымалкин, будто очнувшись, вскочил на ноги и бросился под колеса паровоза.

Взрыв потряс землю и громовыми раскатами разнесся по лесу. Состав будто повело судорогой: он выгнул хребет, как гусеница, поднял колеса, и вагоны, будто став невесомыми, поползли друг на друга…

На подходе к партизанскому лагерю Зоя первая встретила возвращающихся с боевого задания партизан. Увидев только двоих — Игнашкова и Ижукина, она, побледнев, долго всматривалась в даль дороги, но на дороге никто больше не показался. Когда подошли Игнашков и Ижукин, она молча протянула им флягу с родниковой водой. Окровавленные, в изодранной в клочья одежде, они жадно пили из фляги, передавая ее друг другу. Напившись, они зашагали к штабу. Зоя, склонив голову, пошла за ними…

Здесь мне хочется сказать, что позднее при штабе объединенного командования был создан специальный инженерно-диверсионный отдел. Помощником начальника отдела по обучению партизан подрывному делу стал наш замечательный подрывник А. И. Ижукин. Он сам пустил под откос одиннадцать вражеских эшелонов, участвовал в подрыве 16 железнодорожных и шоссейных мостов, взорвал на дорогах двадцать танков и сто двадцать машин, обучил подрывному делу до четырехсот партизан. Ижукин создал мину собственной конструкции.

ПОДРЫВНИКИ

В Алтуховском партизанском отряде, влившемся позднее в бригаду «За Родину», были три брата Кучуриных: Петр, Виктор и Александр. Отец их эвакуировался с заводом на Восток, мать, Александра Михайловна, осталась в доме старшего сына в Алтухове.

В этот отряд, сформировавшийся из жителей села Алтухова после разгрома его гитлеровцами, Кучурины вступили одними из первых. Они были смекалистыми парнями: не дожидаясь никаких команд, по следам боев за несколько дней собрали в лесу пятнадцать винтовок, пятнадцать противотанковых гранат, тридцать бутылок с горючей жидкостью, миномет и более тысячи патронов. Словом, братья Кучурины пришли в отряд вооруженными «до зубов».

Заместитель командира отряда Новиков, увидев перед собой таких богатырей, сразу дал задание двоим, старшим.

— Вот что, Кучурины, есть до вас дело большое. Тебе, Петр, как мастеровому, радиоприемник исправить бы: Москву будем слушать. А тебя, Виктор, надобно в Локоть послать. Ты дом Александры Михайловны знаешь?

— Знаю, — ответил Виктор.

— Так вот, сын мой приемный, Петька, там по делу оставлен.

— Разве Петя не с вами? — вырвалось у Виктора.

— Не торопись, — остановил его Новиков. — Прежде выслушай, что я скажу. В Локте — фашисты, полиция и жандармерия. Взрослых задерживают, а подростков таких, как ты, не трогают. Иди днем и прямо к Александре Михайловне зайдешь. Будешь подходить к дому, осмотрись хорошенько, не следит ли кто. А затем в первое от двери окошечко стукни три раза. Спросят: «Кто там?» Отвечай: «За самоваром пришел». Вопрос зададут: «Каким таким самоваром?» Скажи: «За тем самым, что матушка Феня оставила». Тогда дверь откроют. Петьке передай, что тебя батя прислал. Просил, мол, срочно узнать, много ли фашистов в Локте, где пушки, пулеметы, минометы поставлены. Есть ли танки, в каких домах штаб их, комендатура и полиция разместились. Пожалуй, и хватит с тебя. Запомнил?

— Запомнил, дядя Иван, — заверил Виктор.

— Пойдешь послезавтра, воскресенье будет. В этот день фашисты пьянствуют. Обратно в отряд с Петькой вернешься. Как лучше пройти, Александра Михайловна подскажет. Вот вам и первое задание. А за оружие — спасибо, пригодится.

Петр Кучурин выполнил свое задание за три дня, отремонтировал радиоприемник. Стал поджидать, когда вернется Виктор из Локтя. Вторая неделя шла, а его все не было. Что с ним?

Виктор же, следуя советам Новикова, благополучно пришел в Локоть, вечером явился к Александре Михайловне и встретил там Петьку. На следующий день он уже получил все данные о фашистах и готовился возвращаться в отряд. Но он не знал, что за Петькой, как сыном партизана, следила полиция. Рано утром в дом ворвались двое полицейских, они отвели ребят в тюрьму и рассадили по разным камерам. Виктора допрашивал сам бургомистр Воскобойников.

— Ты партизан?

— Нет.

— Где твои родители? Где партизаны? В каком отряде отец Петьки? — сыпались вопросы.

Виктор твердил одно:

— Не знаю.

— Неправда, ты лжешь, щенок! Не скажешь, завтра повешу…

Угрозами, голодом и издевательствами пытались заставить ребят сознаться, но так ничего и не добились от них.

Виктора через неделю выпустили, а Петьку продержали два месяца.

Петр и Виктор Кучурины быстро освоили подрывное дело. Не прошло и двух месяцев, как они пошли самостоятельно взрывать вражеские поезда. А младший, Александр, прибился к отряду Филиппа Стрельца и стал минометчиком.

Заместитель командира отряда по разведке и диверсии Федор Смольников внимательно присматривался к людям. Из своего опыта он знал, что успех боевого задания достигается не одной смелостью. Нужна еще выносливость, знание дела, смекалка — эти качества он увидел у братьев Кучуриных. «Такие выстоят, преодолеют любые трудности», — думал он. Однажды Смольников спросил Петра:

— Готовы, противопоездные мины? Нашинские, «нахальные»?

— Готовы, товарищ командир, — ответил Петр.

— Ну, а как ваше самочувствие? — обратился Смольников уже к обоим братьям.

— Хоть сейчас в поход! — бодро ответили они.

— Тогда вот что, друзья, сегодня в ночь выходим на дело. Двинемся к железнодорожному полотну вчетвером: я, ты, Петр, Виктор и Пантюхов. Думаю так: мины будем ставить наверняка. Ну, значит, только тогда, когда увидим поезд, и невдалеке от фашистских дзотов.

— Правильно, — уловил мысль командира Петр. — Там они нас меньше всего ждут.

— Два часа на сборы, и шагом марш! — завершил разговор Смольников…

Полночь. Подрывники подошли к полотну железной дороги, залегли недалеко от вражеских дзотов. Каждые 15 минут фашисты давали пулеметные и автоматные очереди в сторону леса. Когда рассвело, послышался шум приближающегося со стороны Брянска поезда, вот он показался из-за поворота.

— Виктор, мины! — скомандовал Смольников.

Виктор пополз к полотну, припадая к земле. Вот он у самых рельс. Теперь надо быть особенно осторожным, выдать себя — гитлеровцы поднимут тревогу, и тогда — все пропало. Но вот паровоз поравнялся с дзотом. Взяв мины, Виктор взбежал на полотно, поставил их, вырвал чеки и скатился под откос. Через несколько секунд последовал взрыв: паровоз и двадцать девять вагонов были разбиты. Под обломками эшелона нашли свою могилу более двухсот гитлеровцев. Отважные подрывники благополучно вернулись в отряд.

25-ю годовщину Великого Октября партизаны отмечали боевыми делами. Каждый старался увеличить свой счет истребленных фашистов, подорванных складов, сваленных под откос вражеских поездов.

Командир отряда майор Карицкий поставил задачу своим подрывникам и разведчикам:

— Видите железнодорожную линию, — он показывал по карте. — Она проходит от Льгова до Брянска… А это линия фронта Орловско-Курского направления. Фашисты ежедневно пропускают по этой магистрали до десяти пар поездов. Подумать только! И это рядом с нами!

— Взорвем два мостика, в трех местах железнодорожное полотно, и движение заткнется! — уверенно сказал Смольников.

— Нужно подготовить три группы подрывников, и направить на разные участки от Брасово до Навли, — уточнил Карицкий.

На второй день диверсионные группы двинулись в поход. Смольников с братьями Кучуриными и Пантюховым был направлен на участок Брасово — Погребы. Перед походом Петр, обращаясь к Виктору, сказал:

— Пиши, Витюша, письмо Александру в отряд Стрельцова.

Виктор взял карандаш, бумагу.

— С чего начать?

— Пиши, — стал диктовать Петр. — «Дорогой наш Сашок, мы уже взорвали три эшелона врага. Сегодня идем взрывать четвертый. Этим мы хотим отметить 25-ю годовщину Октября. Дорогой брат, нам хочется, чтобы и ты последовал нашему примеру. Смерть немецким оккупантам! Петр, Виктор».

Ночь со 2 на 3 ноября. Шел мелкий вперемешку со снегом дождь. Партизаны промокли до нитки, пока добрались лесом и кустарником к полотну железной дороги.

— Вот и железка, — сказал Смольников. — Ложитесь!

Через несколько минут они увидели свет фонарей и услышали шаги: шли гитлеровцы. Когда они отдалились, Петр и Виктор покинули свое укрытие и положили мины, потом отползли в лес, стали ждать. Под утро услышали: идет поезд. Вдруг Петя вскочил: чека, чека осталась в мине! Виктор, услышав слова брата, пригибаясь меж кустарников, побежал к полотну. Почти на глазах у фашистов и перед самым паровозом он сорвал с мины чеку. Гитлеровцы начали стрелять, но Виктор уже скрылся в лесу. Взрыв!

— Четвертый!.. — про себя произнес он и стал быстро перевязывать раненую ногу.

А в это время в отряде Стрельца комиссар Василий Бойко читал письмо Кучуриных.

— Молодцы твои братья, гордись ими, Сашок! — сказал он Александру Кучурину, принесшему это письмо.

— Легко сказать: гордись! А чем я похвалюсь? Что сижу у миномета? Нет, хватит. Посылайте крушить поезда.

Бойко пытался урезонить Александра, доказывал, что он на своем месте и нужный человек. Но не тут-то было — пришлось уступить парню. Так Саша Кучурин стал подрывником.

Августовской ночью диверсионная группа партизан скрытно подошла к полотну железной дороги в четырех километрах от станции Красный Рог. Партизаны в нескольких местах установили под шпалами мины и заложили взрывчатку в фермах моста. Замаскировавшись в густом кустарнике, который подступил в этом месте вплотную к полотну железной дороги, они ждали бронеплощадку из Почепа. В десять часов утра пришла открытая дрезина с группой вооруженных до зубов фашистов, которые внимательно осматривали каждый стык рельс. Затем вслед за дрезиной прошел санитарный поезд. А через час из-за поворота показался паровоз, толкавший впереди себя бронеплощадку. Три орудия и более десяти пулеметов ощетинились в сторону леса. Как только поезд приблизился к мостику, командир отряда Николай Чапов приказал: «Приготовиться! Взрыв!..»

Кучурин, Коршунов и Носов резко крутнули рукоятки машинок, раздался оглушительный взрыв: паровоз и бронеплощадка были сброшены под откос.

Партизаны захватили богатые трофеи и до отказа нагруженные ушли на свою базу. Александр собрался написать про эту диверсию своим братьям, но не успел. При форсировании Десны партизаны попали под огонь эсэсовцев, и вражеская пуля прервала Сашину жизнь. Ему было всего семнадцать лет.

После объединения партизанских отрядов с частями Красной Армии Виктор воевал в 5-й Орловской дивизии. В декабре на Гомельском направлении он был тяжело ранен — ему ампутировали ногу. Оправившись от ранения, он, как и мечтал, закончил техникум и теперь вместе с братом Петром работает в своем родном Брасовском районе. Петр награжден орденом Ленина. Виктор — орденом Красного Знамени.

РАЗВЕДЧИЦЫ

В селе Шемякино колхозница Титова Анастасия прятала в своем доме медсестру Раю Мухину, вместе с обозом раненых попавшую в окружение и оставшуюся в Брянских лесах.

— Племянницу мою Раисой звали, и десяти лет ей не было, как сестра в Хабаровск увезла. Сегодня ей исполнилось семнадцать лет. Что ж, заменишь ее, — шутя сказала тетя Настя. Так и объявила соседям: племянница!

Однажды, поздно вечером, в доме тети Насти появился Иван Григорьевич Новиков — комиссар Брасовского партизанского отряда имени М. И. Калинина.

— Знакомьтесь, Рая. Это мой родственник, — представила тетя Настя.

Новиков поклонился, посмотрел на зашторенные окна, снял пиджак и начал медленно сдвигать с кисти руки грязный, окровавленный бинт.

— Вы ранены?.. Дайте-ка я…

Рая промыла рану, сделала перевязку. До рассвета они беседовали. Перед уходом Новиков сказал Рае:

— Надеюсь, вы будете честно помогать нам…

— Как же иначе! — чуть ли не обиделась Рая.

Вместе с тетей Настей и другими девчатами Рая стала ходить тайными лесными тропами, бесшумно проползать под носом у часовых противника и доставлять партизанам нужные сведения.

Однажды у села Кокоревки партизанский отряд «Большевик» вел жаркий бой с гитлеровцами. Возвращаясь с задания, разведчицы обнаружили на окраине Шпалозавода вражескую пушку, которая вела огонь по Кокоревке. Рискуя жизнью, под носом у противника разведчицы проползли к партизанам и сообщили им об этом. Смельчаки уничтожили орудийный расчет и захватили орудие. Теперь оно било по фашистам…

Двадцать четвертого апреля 1942 года мы долго поджидали разведчиц, сидя в штабе объединения, в селе Черни Суземского района.

— Черт знает что. Прошло столько времени, а их нет и нет, — волновался Бондаренко.

— Задержались, видно. Придут, — успокаивал нас представитель штаба фронта Малков, а сам все поглядывал на окна.

Спали тревожно. На рассвете нас поднял дежурный штаба Дмитрий Афанасьевич Прошин:

— Вернулись девчата!

— Зови их сюда! — крикнули мы разом.

Через несколько минут появились разведчицы Таня Смуглянка и Аня Костырина, они рассказали о том, что им удалось разведать. Оказывается, около двухсот гитлеровцев сосредоточились в Локте, имеют указание разгромить партизанский отряд «Большевик», очистить Коломинский большак.

— Каково их вооружение? — спросил я.

— Три пушки, несколько минометов, автоматы, винтовки… Да вот еще что: есть полицаи, которые хотят перейти к нам. В Тарасовке и Шемякиио.

У нас сразу же возникла мысль — привлечь полицейских на свою сторону и с их помощью ударить по карателям. Надо было кого-то ввести в полицию из наших людей, Кого?.. И мы решили послать Смуглянку. У нее был знакомый полицейский «Барсук», родственник старосты. Вот через него она и должна была действовать.

Нелегкое задание, трудней боевого. Ведь народ ненавидел фашистских прислужников. Таня это знала и все же решилась. Тут же, в штабе, она вынула из кармана своего ватника пистолет и передала его мне.

— Возьмите! Пока не пригодится…

И вот однажды в доме старосты Гаврюса белобрысый немецкий лейтенант Альфред Бильзе встретил смуглую стройную девушку. «Недурна», — Бильзе решил к ней приглядеться.

— Каспадин голофа, — спросил он старосту, — кто эта девушка?

— Учительница из села Крапивна Татьяна Ивановна. Служит в полиции писарем. — И тихо добавил: — Барсук за ней того…

Бильзе нахмурился:

— Кто такой Барсук?

— Наш полицай, господин офицер.

— Фи! — Бильзе посмотрел на часы. — Через час Ивановну ко мне! Поняль?!

Староста прислал Таню к Бильзе, как он приказал. На столе лейтенанта была приготовлена закуска, вино. Альфред Бильзе старался показать себя галантным офицером и был предупредителен. В меру ухаживал, угощал. Рассказывал о Германии. О партизанах — ни слова.

Беседу прервал нарочный, вручивший Бильзе пакет.

— Меня нужно к комендант, — недовольно проговорил лейтенант, вскрыв конверт. — Надеюсь, мы встретимся еще. А?

Девушка согласилась. Бильзе назначил свидание — через три дня.

— Это день моего ангела, — соврала она.

Он оказался аккуратным, появился точно через три дня, и не один. Вместе с ним в дом Тани ввалилась целая компания. Пили, танцевали, играли на губной гармошке, кричали: «Хайль Гитлер!» А Альфред Бильзе не отходил от Тани.

Жгучей ненавистью к врагам билось ее сердце, она то и дело подходила к окну, прислушивалась. Шел уже второй час ночи, гитлеровцы собирались уходить, а партизан все не было.

«Неужели не придут?» — думала она.

А прийти должны. Она верила тому, что партизаны в пути, что они уже недалеко.

Партизанская разведчица не ошиблась. Дни, которые она провела в Локте, не прошли даром. Она завербовала нескольких полицейских и склонила их на сторону партизан.

«Полицейские» дали партизанам пропуск, сами стали у огневых точек, чтобы стрелять вверх, выделили проводников, снабдили их картой, где были нанесены склады боеприпасов, сообщили порядок смены караула, проверки постов и пароли.

Налет на Локоть поручили отрядам «За власть Советов», имени Калинина, «Большевик» и трем группам самообороны.

Командир отряда имени Калинина Голыбин и комиссар Новиков не могли примириться с тем, что получили задание находиться в засаде на случай, если гитлеровцы начнут подбрасывать подкрепление к Тарасовке.

— Мы просим, — кричали они в один голос, — включить наш отряд в боевую группу. В засаде можно оставить группу самообороны. Как это так — отряд имени Калинина в засаде!

Признаюсь, я не выдержал. Отвага людей меня всегда волновала. Люди не боялись смерти, они рвались в бой, не щадя себя. Чтобы успокоиться, я вышел из землянки, а когда вернулся, говорил комиссар отряда «За власть Советов» Паничев. Видимо, он заканчивал уже.

— План операции надо одобрить, — говорил он. — Свою задачу мы выполним, как положено, не дрогнем.

Решили, что отряд во главе с Поповым и Паничевым двинется со стороны Черни и Тарасовки. Отряд «Большевик» начнет бой от станции Кокоревка. Подступы к гарнизону со стороны Локтя и Суземки, откуда могла прийти гитлеровцам помощь, блокируют отряд имени Калинина и группы самообороны. Группа бывшего Суземского райвоенкома Семена Михайловича Макарова займет исходное положение на кладбище.

В обусловленном месте Володя Морозов и Забельский последний раз встретились со своими людьми из полиции и получили от них свежие данные об изменениях во вражеском гарнизоне.

Охрану решили снять без стрельбы. Партизаны во главе с Морозовым и Забельским инсценировали проверку постов и со своей задачей справились очень быстро.

По сигналу начальника штаба Федорова партизаны одновременно ворвались в дома, где квартировали фашисты и полицейские. Спящих офицеров и предателей стаскивали с кроватей и сгоняли в одно место. Только немногим карателям удалось бежать.

В числе пленных и убитых оказались и гитлеровцы, гулявшие на квартире у нашей разведчицы Тани Смуглянки. Отважная девушка сумела задержать их до подхода партизан.

Но через пять часов снова завязался бой. Два батальона карателей решили отомстить нам. Шесть самолетов и две бронемашины поддерживали их. Фашистам удалось потеснить отряд «Большевик», они нанесли некоторый урон группе самообороны. Тогда в бой включились отряды имени Калинина, Чкалова, Тимошенко, которыми руководил Выпов.

Отряды подошли к станции с трех сторон и с ходу атаковали ее. За несколько минут партизаны расстреляли более 70 гитлеровцев, подорвали танк и бронемашину, взорвали станцию и путевое хозяйство, захватили портфель с секретными документами.

В ночь на 1 мая отряд под командованием Выпова глухими тронами пробрался в тыл к противнику. Не ожидая нападения с тыла, каратели бросились наутек. Но, как говорит пословица: «От волка бежал, да на медведя попал». На пути к Кокоревке каратели наткнулись на партизанскую засаду. В это же время наши отряды двинулись из Тарасовки и Шемякино. Два батальона карателей рассыпались, фашисты и полицаи бежали кто куда. Мы насчитали в лесу 80 вражеских трупов, хотя многих убитых и раненых гитлеровцы успели подобрать сами.

1 Мая и по случаю разгрома карателей мы провели демонстрацию. В тылу врага, в окружении, в 30 километрах от линии фронта, советские люди не пали духом.

В демонстрации участвовала и Рая Мухина, наша разведчица и медсестра.

Вскоре она была переведена в отряд «За Родину», где ее избрали секретарем комсомольской организации.

ТЕПЕРЬ ПОВОЮЕМ

По решению Орловского обкома партии в Партизанский край систематически забрасывались оперативные группы. В числе их были группы опытного чекиста Г. М. Брянцева, ставшего впоследствии писателем, В. И. Суровягина, начальника Брянского горотдела НКВД, А. А. Месропова, начальника Карачевского райотдела, М. С. Старовойтова, начальника райотделения милиции.

И в наше соединение было переброшено самолетом большое количество работников. Среди них — представители обкома, облисполкома, областного управления НКВД и Политуправления фронта.

Усилия наших чекистов стали сосредоточиваться на вылавливании гитлеровских лазутчиков, проникших в отряды, на разложении полицейских гарнизонов и частей РОА («Русской освободительной армии»).

Летом 1942 года партизанским отрядам пришлось оставить правый берег Десны, закрепиться на левом и отойти в Брянские леса. Но Партизанский край не был островком, отрезанным от Большой земли. Во второй половине августа, после обильных дождей, штаб объединенных партизанских отрядов подготовил четыре аэродрома, на которые принимались самолеты 62-го гвардейского полка. Они доставляли боеприпасы, продовольствие, книги, газеты и журналы.

На рассвете 19 августа начальник аэродрома Василий Носов доложил по телефону, что прибыли четыре самолета с группой командиров штаба партизанского движения Центрального фронта и боеприпасами.

Вскоре один из прибывших — Зюряев, пожимая мне руку, говорил с улыбкой:

— Живете в тылу врага, в окружении, а такой шум у вас, машины ходят со светом, костры горят — на пятьдесят километров.

— Да, да. Удивительно! — подтвердил другой. — Мы предполагали, что нас поведут тайными тропами, а тут — легковые автомашины! Сказочно!

В тон им я отвечал:

— Но ведь линия фронта — в 40–70 километрах.

— Ну вот, обстановка несколько прояснилась, — произнес Зюряев и стал говорить о цели своего приезда. — Мы прибыли, чтобы помочь вам. Кроме того, имеем задание вывезти в Елец группу командиров, отличившихся в боях, для доклада командованию и получения указаний о дальнейших действиях.

Ну что же, начали готовиться к отъезду, не прекращая боевых вылазок. Засели за составление доклада. Одновременно писали заявки: нам многое требовалось. А дадут ли все?.. Уверенности не было.

— О типографии не забудь, Дмитрий, — гудел в ухо комиссар. — Слышишь?.. Глюкозу тоже.

Я записывал, обещал ничего не забыть.

В ночь на 25 августа мы выехали на аэродром. В группе отъезжающих были командиры и комиссары отрядов: Сенченко, Воропай, Ромашин, Колесов, Покровский, Гудзенко. С нами были и командиры украинских отрядов, находившихся в Брянских лесах, Ковпак и Сабуров.

В ожидании самолета перебрасывались шутками. Увидев три тушки баранов, которые нам приготовили в дорогу, Ковпак с ехидцей спросил меня:

— Ты, наверное, думаешь, что нас кормить там не будут?

— Пригодится, — ответил я и пожалел, что поддался уговорам Носова. Не нужно было брать эти тушки.

— Правильно, — вдруг похвалил Сидор Артемович. — Если самолет подобьют, я сажусь верхом на барана и…

Последовал взрыв смеха. Вскоре мы услышали гул мотора…

Машина заревела, пошла, оторвалась от земли. Сердце заныло. Мы удалялись от своей «малой земли», от людей, от дел, которыми жили дни и ночи.

Полет продолжался два с половиной часа. В районе Орла по самолету начала бить зенитная артиллерия. Летчик Юрков сделал резкий крен вправо и ушел из зоны разрывов. Наконец, Елец…

Беседа у члена Военного Совета А. П. Матвеева и секретаря Орловского обкома партии Н. Г. Игнатова проходила оживленно. Собственно говоря, докладов, которые мы готовили, делать не пришлось. Нас засыпали вопросами, а мы отвечали. Более двух часов продолжался разговор. После перерыва Матвеев объявил:

— Товарищи, вас приглашают в Центральный штаб партизанского движения. В ЦК партии.

— В Москву?

— Да, в Москву.

Известие было настолько неожиданным, что мы растерялись. Нас, брянских партизан, в Москву? В ЦК?.. В такое время?..

Из Ельца отправились в столицу на автомашинах. По дороге сделали остановку в Туле, где нас тепло встретили секретарь обкома партии Филимонов и председатель облисполкома Чмутов.

В Москву прибыли поздно вечером. Подъехали к зданию Центрального Комитета партии. Ответственные работники аппарата ЦК ВКП(б), встречая нас, осведомились, как мы доехали, и предупредили:

— Сейчас беседовать о ваших делах не будем. К тому же с дороги вам нужно отдохнуть, осмотреться… Поезжайте на дачу, товарищи.

Мы разместились на даче, приняли душ, переоделись. Тепло, чистота, уют — все казалось непривычным. Мы чувствовали себя не в своей тарелке. А на второй день просто заскучали.

30 августа нас перевели в лучшие номера гостиницы «Москва». Мы бросились осматривать город, обошли вокруг Кремля, здания ЦК партии, на трамваях и троллейбусах покружили по Москве и еще раз убедились в фашистской брехне. Воропай сказал мне:

— Знаешь, а ведь у меня закрадывалась дурная мыслишка, что Москву повредили, что люди, наверное, не вылезают из метро… Значит, Москву отстояли!

Это было радостно слышать, видеть и чувствовать. Да, Москва жила!

До войны я бывал в Москве довольно часто. Всегда в столице нашей дышишь по-особенному, какая-то песня в тебя входит и не покидает. Зимой ли, летом, весной ли или в осенний туман — Москва всегда прекрасна своими все новыми очертаниями и таким движением жизни, которое никого не оставляет равнодушным. И до чего же бывало приятно, когда сам себя ловил на том, что радовался, как ребенок, новым столичным магистралям и мостам, красоте старых улиц. И каждый раз с какой-то особой приподнятостью шел на Красную площадь, к Мавзолею Ильича.

И вот снова Москва. Вот она живая, строгая, идеально чистая (это так, так!), опустевшая Москва. Люди подтянутые, усталые, худые, но твердые в походке, спокойные и приветливые. На улицах полный порядок. Бьют куранты на Красной площади. Военный регулировщик в центре направляет машины по старому привычному руслу — через площадь на мост.

В 12 часов дня 1 сентября начальник Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко пригласил нас к себе, рассказал о новой технике, поступившей на вооружение армии, и спросил, что можно применить в наших отрядах. Беседа с т. Пономаренко была интересной и полезной. Но довести ее до конца не удалось: раздался телефонный звонок. Нас приглашали в Кремль.

— Товарищ Ворошилов ждет! — объявил Пономаренко.

Было поздно. Группа наша была довольно пестрой. Одеты мы были в самые разнообразные формы, в том числе и немецкие. Нас поминутно останавливали патрули военного коменданта, подозрительно оглядывали и требовали документы. По совету Ковпака, мы построились и так, «под командой», дошли.

Ковпак, с присущим ему юмором, сказал:

— Так, хлопцы! Поодиночке, выходит, задерживают, — а строем нет. Ну, и порядки…

Первый с нами беседовал К. Е. Ворошилов — Главнокомандующий партизанским движением.

Мы поняли, что он достаточно осведомлен о положении в нашем Партизанском крае. Чувствовалось, что от нас ждут больших дел, нового размаха партизанского движения. Два часа длилась беседа с Климентом Ефремовичем. Уже одна эта встреча прибавила нам сил и бодрости.

На следующий день в 10.00 раздался звонок, все вскочили со своих мест. Подхожу к телефону, беру трубку.

— У телефона Емлютин.

— Товарищи командиры все на месте? — голос Матвеева.

— Да, Александр Павлович, на месте.

— Через 10 минут подойдут к подъезду машины. Выезжаем в ЦК к товарищу Пономаренко.

— Мы готовы, Александр Павлович.

Все поняли, в чем дело. Еще раз осмотрели друг друга и вышли к подъезду. Прибыли в ЦК. Пантелеймон Кондратьевич поприветствовал всех, оглядел, пошутил с нами и, взглянув на часы, сказал:

— Мы немного опаздываем. Едемте в Кремль, нас ждет товарищ Сталин.

Сталин смотрел на нас приветливо, хотя лицо его было утомленным. Светились поседевшие волосы. Он был в простом кителе…

— Что же, товарищи, не спеша расскажите, как воюют и живут партизаны и наши советские люди, попавшие под ярмо немецких оккупантов. Как относится население к вам, вы к населению… — Сталин посмотрел на меня. — Ну вы, товарищ Емлютин.

Я встал, попросил разрешения разложить карту.

— Пожалуйста.

Сталин и другие члены Комитета обороны внимательно слушали меня и что-то записывали. Сталин беспрерывно курил и всем нам также разрешил курить.

— Мы имеем пятьдесят один отряд, бойцов десять тысяч шестьсот сорок девять, — докладывал я.

— Что за люди в отрядах? — сразу спросил Сталин.

— Большинство — местные, из Трубчевского, Навлинского, Суземского, Комаричского, Выгоничского, Брасовского, Брянского, Почепского, Унечского, Гремячского, Средино-Будского и других районов. Часть окруженцев, то есть оставшихся на занятой врагом территории бойцов Красной Армии.

— Какой возраст людей?

— От тринадцати до шестидесяти и даже больше, — ответил я.

— Значит, у вас все воюют: старики, женщины и дети. Так можно понимать вас?

— Да, так.

— Какое вооружение имеют отряды?

— В отрядах — 61 орудие… — начал я.

— Уже имеете артиллерию? — Сталин, казалось, был удивлен. — Где же вы ее взяли?

— Часть собрали из брошенной при отходе наших войск и привели в боевую готовность, а часть отняли у гитлеровцев в бою.

— Калибры орудий?

Я назвал. Потом сказал о количестве снарядов. Суммировал наш арсенал:

— Осталось 72.

— Хорошо, еще что из орудий есть?

— 19 орудий 76-миллиметровых и 34 — 45-миллиметровых пушки.

Сталин переспрашивает:

— Тридцать четыре?

— Да, Иосиф Виссарионович, тридцать четыре, — подтверждаю.

— А зенитки есть?

— Пять орудий.

— Снаряды к ним?

— 820 снарядов.

— Маловато, — говорит Сталин. — Минометы есть?

— 114.

— Какие минометы?

— 120-ти — девять…

— Мины к ним есть?

— 365 мин.

— Маловато.

Звонит телефон. Сталин подходит к аппарату и подтверждает об отправке чего-то на фронт. Возвращается и просит:

— Продолжайте.

Я уже успокоился, знаю, что Сталина интересует, докладываю более уверенно.

Сталин перебивает:

— Вы куда спешите, в театр, что ли?.. Не торопитесь. Мы прослушаем по порядку, время хватит у нас. Патроны у вас есть?

— К автоматам — 16 000, крупнокалиберным пулеметам — 8000.

— Вы не сказали, у вас винтовки-то есть?

— Прошу простить, Иосиф Виссарионович, упустил.

— Ничего, — говорит.

— Винтовок 14 000.

— А сколько патронов к ним?

— Патронов имеем 1 120 000… Я еще не сказал, есть бронетанковый батальон.

— Даже бронетанковый батальон! — Сталин улыбается. — Расскажите, только не спеша, что в этом вашем батальоне?

Перечисляю. Сталин записывает, молчит. Не знаю, то ли думает, то ли ждет, чтобы я продолжал.

— Разрешите продолжать, товарищ Сталин? — спрашиваю.

— Пожалуйста.

Говорю об итогах боев, количестве уничтоженных гитлеровцев, наших трофеях, о потерях.

— Для вас это очень большие потери, — недовольно говорит Сталин, перебив меня. — Врага нужно бить партизанскими методами… В чем нуждаются сейчас отряды?

Я начинаю перечислять. Снова звонит телефон. Сталин выслушивает и отдает распоряжения. К столу возвращается довольным.

— Успешно пробомбили. Молодцы!

Он смотрит на нас и неожиданно говорит:

— Все, что вам нужно, забросим. Проблема снарядов, вооружения теперь решена… А как народ живет?

Теперь все командиры рассказывают. Но разговор постепенно переходит на боевые дела.

— Вы говорите о диверсиях на коммуникациях врага. Расскажите, товарищ Емлютин, как у вас налажено подрывное дело?

— Мы пустили под откос 51 эшелон противника. Сами из тола делаем поездные мины.

— А люди умеют обращаться с этими минами? Они не подрываются на них?

— У нас специальная школа подрывников, в ней обучено более 400 человек.

— Где же вы берете тол?

— Выплавляем из немецких мин и снарядов.

— Интересно. Расскажите, как это делаете?

— На костре. Большие котлы установили на сошках. В котел наливаем воды. Прежде чем опустить мину или снаряд в воду, отворачиваем головки. Огонь поддерживаем до тех пор, пока тол начнет плавиться. Из этого тола и делаем мины.

— А откуда берете горючее для ваших машин?

— Добываем горючее сами, — отвечаю. — Трофейного оказалось мало. И вот в отряде «Смерть немецким оккупантам» заместитель командира по разведке, бывший председатель Навлинского исполкома Мирошин нашел своих инженеров, конструкторов. С ними он восстановил заброшенный смолоперегонный завод. Получаем нечто похожее на скипидар, он и заменяет горючее.

— Да… Вы сказали, что имеете посадочную площадку. Какие самолеты вы можете принимать на ней?

Я сказал, что у нас два аэродрома, что на них можно принять тяжелые самолеты.

— Вы не хвастайтесь, — сказал Сталин и, обращаясь к П. К. Пономаренко, заметил:

— Нужно дать им 5 самолетов У-2.

Затем Сталин спросил, есть ли у нас случаи перехода партизан на сторону противника.

— Есть такие случаи, но их мало.

— Какие меры принимаете к предателям?

Опять завязался общий разговор.

Выслушав внимательно всех товарищей, Сталин высказал свое мнение, какими методами должны действовать партизанские отряды. Он обратил наше внимание на слабое развитие партизанского движения вокруг городов, на плохо поставленную разведку в городах и дал ряд советов командирам. Он говорил, что не надо упускать главного: всеми способами блокировать коммуникации врага, ставить тысячи препятствий на путях продвижения гитлеровцев к фронту, вести ожесточенную войну на рельсах. Заключая, Сталин предложил написать заявки на все, что нужно отрядам.

— Вам необходимо оказать всемерную помощь, — сказал он и перечислил все то, что можно доставить самолетами Партизанскому краю.

На прощание Сталин, Молотов, Ворошилов пожали нам руки и пожелали успехов в борьбе с фашистскими оккупантами.

Прием в Кремле закончился в 4 часа. Мы вышли оттуда окрыленными, чувствуя себя как бы выше на целую голову. Новые задачи определились и для отрядов Ковпака и Сабурова, они будут готовиться к ответственным рейдам из Брянских лесов.

Утром, это было 2 сентября 1942 года, меня разбудил командир отряда имени Чапаева Василий Кошелев.

— Вставайте! По радио передают Указ о награждении партизан! — кричал он и тряс меня за плечо. — Вам присвоено звание Героя Советского Союза!..

Через несколько минут все командиры были на ногах. Радости не было границ: 1018 партизан Брянщины, отличившихся в боях против гитлеровских захватчиков, получали награды, звание Героя Советского Союза было присвоено семи товарищам. Так высоко была оценена деятельность партизан партией и правительством.

После получения правительственных наград мы сфотографировались в Кремле с Михаилом Ивановичем Калининым.

Второй, не менее радостной вестью, которую мы узнали в тот же день, было решение Ставки Верховного Главнокомандующего о помощи партизанским отрядам. Наши заявки не только были удовлетворены: мы получали гораздо больше, чем просили.

На третий день пребывания в Москве мне довелось быть на приеме в ЦК ВЛКСМ и долго беседовать с заведующим военным отделом ЦК комсомола А. Н. Шелепиным. С его помощью удалось получить типографию и много других ценных для партизан материалов.

— Теперь повоюем! — то и дело повторяли мы.

Хотелось скорее ехать в родной Партизанский край, рассказать товарищам о приеме в Москве и идти в бой.

Вскоре по указанию Главнокомандующего партизанским движением мы реорганизовали все наши отряды и создали 11 партизанских бригад. Меня назначили командующим объединенными бригадами Партизанского края.

Сразу же началась переброска боеприпасов, выделенных нам, вооружения, материалов. Я вылетел в Москву, где с маршалом авиации Головановым и начальником штаба генерал-лейтенантом Шевелевым мы составили план переброски груза — около 400 тонн.

В наше распоряжение было выделено пять самолетов У-2; два мы использовали для связи, а три — в качество бомбардировщиков. Самолет У-2 поднимал четыре бомбы по 50 килограммов, а вместо бортмеханика мы обычно сажали партизана с корзиной противотанковых гранат. Теперь наши летчики бомбили вражеские поезда. За короткое время были пущены под откос 19 эшелонов противника. Гитлеровцы забеспокоились.

Однажды немецкая «рама» обнаружила посадку наших самолетов на аэродроме. Мы тут же перебазировали самолеты на другой аэродром, а на старом выставили бутафорию. Гитлеровцы незамедлительно выслали девятку Ю-88 и разбомбили деревянные макеты. В газетах они сообщили, что уничтожили партизанский аэродром с 10 самолетами.

Итак, все наши аэродромы работали с полной нагрузкой. «Воздушный мост» между Москвой, фронтовыми базами снабжения и Партизанским краем действовал надежно. Как все это не было похоже на осень сорок первого! Первое чувство, которое охватило всех нас после встречи в Москве, — глубокая признательность обкому партии за предусмотрительность и продуманность мер по созданию партийных организаций в лесах, за своевременность объединения сил отрядов и мудрое направление деятельности каждого из них. Огромное значение имело личное общение с райкомами и отрядами первого секретаря обкома А. П. Матвеева. Человек он был очень мужественный, выдержанный, полный отеческого внимания к людям.

Создание Верховного партизанского командования делало нас гораздо сильнее, подвижнее. Мы чувствовали себя неотъемлемой боевой ячейкой вооруженных сил, и это было большим счастьем.

Мы рассказывали своим товарищам о встречах в Кремле и Москве, о той высокой оценке, которую там получили дела брянских партизан. Говорили и о том, как трудно под Сталинградом и какая ответственность лежит на нас всех, чтобы добиться перелома войны в нашу пользу, нанести на Волге решающее поражение фашистам.

Надвигались сложные сентябрьские бои. Вражеский штаб силами двух пехотных дивизий, восьми карательных батальонов при поддержке танков и авиации начал хитро задуманную операцию по уничтожению партизан. Замысел противника был далеко идущим: блокировав весь массив, что в сущности было сделано, вести наступление по направлению рек Ровны и Навли, то есть разрезать лес. Гитлеровским стратегам представлялось несложным окружить и разгромить отряды порознь. Втянуться в лес противнику удавалось, но выйти из него стоило больших потерь.

Первыми принимали тяжелые удары партизанские группы, выходившие в засаду, они нередко удерживали целыми днями многократно превосходящие силы противника.

В районе Никольского фашисты потеснили отряд имени Щорса. Бойцы отошли в глубь леса. В это время тяжело пришлось батальонам Первого Ворошиловского отряда, которые дрались в полном окружении. На выручку пришел внезапно атаковавший врага Второй Ворошиловский отряд под командованием И. А. Гудзенко.

Объединенный штаб быстро поднял отряды и нацелил их на окружение противника. Бои носили крайне ожесточенный характер. Партизаны наседали на захватчиков со всех сторон и срывали их планы. В это время среди нас был А. П. Матвеев, который возглавил руководство боями.

Мне представляется наш боевой сентябрь как месяц особой активизации партизанских ударов на железных дорогах. Это было началом большой войны на рельсах, которая во многом сорвала действия гитлеровцев по переброске войск к Курской дуге.

Я снова просматриваю боевые донесения отрядов тех дней, и одна за другой в памяти возникают дерзкие операции славных подрывников и особенно генеральная репетиция «голубого моста» — уничтожение усиленно охранявшегося Навлинского моста в ночь на 12 сентября 1942 года.

Насколько каждый шаг подрывников сопровождался тщательнейшей подготовкой и затем выполнялся с предельной четкостью и воинским мастерством, говорит и рейд к Навлинскому мосту, о котором я расскажу несколько ниже.

Под руководством группы штаба, во главе которой стоял опытный мастер-подрывник П. М. Медведев, восемь специально обученных групп из отряда «Смерть немецким оккупантам» сковали крупный гарнизон станции Навля, завязав бои у казармы, водокачки, в парке и на путях. Были подорваны железнодорожные выходы со станции, развернулись действия на самом мосту: ликвидированы сильные огневые точки, вынесли на мост тол и подорвали нижний пояс. Раздался взрыв, мост провис на верхних сваях, шпалы и настил загорелись.

Партизаны потом говорили об этой операции: узнаем милых по «почерку». Особенно отличились тогда воентехники разведчики-подрывники Пайторов и Аржакин, комиссар группы Герой Советского Союза Ижукин, бойцы Воробьев, Андражайчик, Щербаков и многие другие мастера подрывного дела.

Взрывы шли за взрывами. Брянский лес салютовал воинам Сталинградского фронта. Отвечая на призыв Верховного главнокомандующего ожесточить партизанскую войну, герои зеленого бастиона, не щадя жизни, наносили чувствительные удары по противнику.

«Гитлеровские головорезы на протяжении всего лета пытались уничтожить партизан, — писали мы в письме к колхозникам Трубетчинского района Рязанской области. — Фашистское командование посылает на борьбу с партизанами танки, бронемашины, авиацию. Но уничтожить партизан им не удалось и не удастся. Партизанские отряды защищают каждый населенный пункт, оставаясь по-прежнему хозяевами своего Партизанского края».

Мы обещали своим соседям удесятерить боевую энергию, и мы это сделали.

Партизанский край выстоял. За время боев с 17 сентября по 3 октября 1942 года наши бойцы вывели из строя около 3500 солдат и офицеров, подбили пять танков, две бронемашины, шесть орудий, три миномета, захватили много пленных, большие трофеи. А вот «статотчет» наших подрывников и диверсионных групп: только за последние четыре месяца 1942 года было уничтожено 225 вражеских эшелонов с живой силой и техникой. В октябре отряды уничтожили 3700 захватчиков, а в ноябре — в два раза больше.

С полным основанием в приказе, посвященном 25-летию Великого Октября, наш штаб писал: «Партизанское движение переросло в партизанскую войну, развернувшуюся на всей временно оккупированной противником территории Советского Союза. Итог нашей борьбы за 16 месяцев выражается уже пятьюдесятью тысячами истребленных солдат и офицеров противника».

С сознанием огромной ответственности готовились мы к решающим летним боям. Нас воодушевляли великая победа в Сталинградской битве, наступательные бои на южных фронтах, под Ленинградом, на западных направлениях.

Вторая партизанская зима ознаменовалась сильнейшим натиском на коммуникации врага, крушением множества эшелонов, классической операцией по взрыву «голубого моста». Партизаны выстояли, наконец, в решающем сражении, когда в мае 1943 года пятьдесят тысяч экспедиционных войск повели наступление на Брянский лес.

Вместе с тем партизаны спасли от фашистского рабства и истребления тысячи советских людей.

Почти через четверть века бывший секретарь Орловского обкома партии, Председатель Президиума Верховного Совета РСФСР Николай Григорьевич Игнатов говорил, приветствуя ветеранов-партизан:

— Земля Орловская кланяется вам, дорогие герои. Тысячи людей, спасенных партизанами, их внуки и правнуки, из поколения в поколение пронесут как светлую легенду ваши имена воинов-мстителей, воинов-освободителей. И я вам также низко кланяюсь.

Было это сказано далеко от Брянских лесов, в Саратове. Волжане, среди которых присутствовали и участники партизанской борьбы, горячо нас приветствовали.

Мне, как и моим товарищам, несказанно дорога высокая оценка деятельности партизан. И я думаю, что нам выпала счастливая доля поведать будущим поколениям о тех, кто своими боевыми подвигами в трудные годы борьбы с лютым врагом не щадил во имя победы своего самого дорогого — жизни.

ОТЧЕГО ДРОЖАЛ ФРИЦ

Вторую неделю идет мелкий дождь. Неприветливым стал осенний лес. Облака спустились так низко, что задевают верхушки сосен, цепляются за сучья, сползают к кустарникам. В ложбинах стоит сплошная молочная пелена.

Семь дней карательные отряды эсэсовцев атаковали наши позиции, стремясь по частям уничтожить отряды. Но партизаны не дрогнули, и фашистам пришлось умерить свой пыл. На всех участках партизанского фронта стрельба прекратилась, и сразу стало тихо, так тихо, что можно было слышать шелест листьев, спадающих с деревьев. Мы знали, что эта тишина ненадолго.

И вдруг — отдаленный взрыв снаряда в противоположной стороне. Не ожидая сообщения связных, мы с начальником оперативного отдела майором Матвеевым верхом на лошадях выехали навстречу артиллерийским выстрелам. На просеке наткнулись на группу партизан, среди которых был начальник штаба отряда имени Буденного Холявин. Он подбежал к нам и доложил, что стреляют фашисты со стороны станции Холмечи и что партизаны отбивают уже третью атаку.

— Где ваш КП? — спросил я.

— Вон на том холме, — показал Холявин.

— Едем!

На КП находились командир отряда имени Буденного Янков и комиссар Губин. Они ознакомили нас с обстановкой.

— Люди устали, боеприпасы на исходе, есть убитые и раненые, — доложил Губин. — Нужно подкрепление.

Я сказал, что подойдут два отряда и батарея артдивизиона, а пока нужно крепиться и постараться выдержать до ночи.

— К нам тут шестнадцать человек добровольцев из групп самообороны прибыли да шесть подростков из Холмечи, — сказал Янков.

— Вооружать-то чем будете? — спросил Матвеев.

— Они все с винтовками. А ребята притащили пулемет немецкий…

Подбежала медицинская сестра Аля.

— Товарищ командир, — обратилась она к Янкову, — тяжелораненые отправлены в госпиталь, а семь человек с легкими ранами хотят встать в строй.

— Пока без них обойдемся, — прогудел Янков. — Впрочем, подготовьте их. На случай… Пойдут к лейтенанту Гуськову.

— Есть! — Аля скрылась за деревьями.

Вместе с Янковым мы вышли на опушку леса, ползком через мелкий кустарник и сухой вереск добрались до пулемета. Огневая позиция была тщательно замаскирована и старательно окопана.

Снайпер Игорь Карасев резал на части кочан капусты.

— Пожалуйста, товарищи командиры, кушать с нами. У нас сегодня на первое и второе капуста, в желудке не будет пусто.

Откуда-то сверху раздался голос:

— Игорь, нас не забудь. Хоть кочерыжку…

— Ладно! — крикнул Карасев вверх… — Для вас у меня особливое блюдо — морковью угощать буду.

— То наши наблюдатели и «кукушки», — пояснил Янков. — Бьют без промаха, а главное без шума.

Я вспомнил, что штаб направил для снайперов прибор, который поглощал звук выстрела.

— Выйдут фашисты на опушку, смотрят — ни с того ни с сего кто-то из них падает, — довольный рассказывал Янков. — Только подбегут к нему узнать, в чем дело еще два-три ложатся. Федька вон за день шестерых уложил.

— Да мы и сегодня не спали, — ответил начальник штаба Холявин. И он показал нам рукой в сторону обширной поляны.

— Видите, сколько их на отдыхе.

Я посмотрел в бинокль и разглядел на поляне темнеющие бугорки.

— Пятнадцать фашистов! — уточнил Холявин.

Ночью подошло подкрепление: два свежих отряда, артбатарея. На рассвете партизаны пошли в атаку и дрались четыре часа. Наконец, гитлеровцы не выдержали, бросили две автоматические пушки, подбитую бронемашину…

Я распрощался с буденовцами и к 12 часам был в штабе бригады «За Родину». Командир бригады Григорий Харитонович Ткаченко доложил, что вернулся с боевого задания отряд имени Калинина.

— Захватили ценные документы, богатые трофеи и привезли пленных…

Мы идем к партизанам, чтобы узнать подробности боя.

У партизанских землянок, несколько поодаль от группы военнопленных из 108-й венгерской бригады, стояли три солдата в черных шинелях со свастикой на рукавах.

— Это борзая тройка! — сказал нам командир отряда Голыбин. — Из Мюнхена, баварцы…

Фашисты были чисто выбриты, подтянуты.

— Где вы их подхватили?

— На шоссе Брасово — Стобово, — начал Голыбин скороговоркой. — За селом Николаевским мы разобрали деревянный мост и устроили засаду. Беспрестанно шел дождик.

Промокли до костей. Мы с комиссаром хотели уже снимать засаду, думали, что в такую погоду фашистов не будет, как вдруг услышали — едут. Мы ждали обоз, а на большаке показались четыре грузовых автомашины. В кузовах на ящиках и мешках — человек двадцать. Едут и песню орут. У разобранного мостика шофер первой машины резко затормозил, да так, что машины, ехавшие сзади, друг другу борта поцеловали. Мы открыли огонь, фашисты успели скатиться в овраг, бежать пытались, да не тут-то было: наши ребята перехватили.

Из землянки вышел начальник оперчекистского отдела Николай Лазунов, поздоровался.

— Мы перевели их документы, — доложил он. — Вот тот, толстяк справа, Ганс — сын мясника, эсэсовец.

— Это видно по роже! — съязвил Григорий Иванович Новиков.

— Второй, с длинными усами, — Фриц, сын помещика. А третий, плюгавый, — Курт, сын офицера… Все трое легко ранены.

— Допросите пленных, но перед этим окажите, медпомощь, — сказал я Лазунову.

Пленные дали важные сведения о воинских эшелонах на станциях Брянск II и Карачев. Когда мне доложили об этом, я решил сам поговорить с ними. Меня встретил начальник госпиталя военврач II ранга Эйдлин.

— Эсэсовцев поместил отдельно, — сказал он. — А перевязку им сделал военнопленный врач Штефан.

Позвали Штефана. Он сказал, что Фриц до 1940 года служил в министерстве иностранных дел Германии, свободно говорит по-русски.

Фриц лежал с закрытыми глазами, стонал и дрожал, словно его била лихорадка.

— Что вы? — спросил его Штефан.

Не открывая глаз, он спросил по-русски: скоро ли партизаны будут сжигать его на костре?

Услышав наш смех, Фриц повернул голову и открыл серые стеклянные глаза.

— Гитлер — кривая свинья. Он виноват, его палить надо на костре, а не нас. — И, сжав кулаки, он стал бить себя по голове.

Фриц тут же ответил на все наши вопросы. Мы узнали о движении в сторону Курска более 500 автомашин с частями и техникой, о размещении штабов трех воинских соединений, о местонахождении складов с оружием, авиабомбами, горючим.

Когда мы собирались уходить, Фриц вдруг зарыдал и стал просить не оглашать его показаний.

— У меня молодая жена… Живет в Мюнхене, я люблю ее. Если она узнает, то… Ведь она так богата!..

Мы вышли из землянки и двинулись к упряжке. По дороге нас догнал оперработник и показал обнаруженную у Фрица фотографию. На фоне красивого здания стояла группа развязных молодых фашистов, среди них — Фриц. На обороте снимка — надпись.

— Знаете, что написано? — спросил оперработник и перевел. «Клянемся уничтожить комиссаров, евреев и всех русских. Вырви жалость из своей души. Через ночь — к победе! Хайль Гитлер!»

Мы показали эту фотографию партизанам во время подготовки операции по взрыву мостов через Навлю и Десну. Железнодорожная ветка Суземка — Навля перерезает Партизанский край надвое. Посоветовавшись, мы решили во что бы то ни стало сорвать восстановление дороги. Начал разрабатываться план налета на участок Суземка — Кокоревка — Алтухово, протянувшийся более чем на 20 километров.

К этой операции штаб привлек 11 партизанских отрядов, несколько групп самообороны и 18 диверсионно-разведывательных групп. Операцию начали в 4 часа утра, сразу в 8 местах, и закончили к 20 часам. Партизаны взорвали 11 железнодорожных мостов, в том числе мост через реку Неруса, снесли несколько километров рельс, в пяти местах срыли насыпь, уничтожили телефонно-телеграфную линию, подорвали станционные здания. Более 200 фашистов были убиты.

По железнодорожной магистрали Комаричи — Брянск ежедневно к Курскому выступу проходило до 25–30 пар поездов. Нужно было взорвать железнодорожный мост на реке Навля, чтобы перерезать эту артерию. Кроме того, мы одновременно выводили из строя две других важных для врага железнодорожных магистрали: Брянск — Льгов и Брянск — Конотоп. Эта операция была названа у нас «Развилка».

В разведку мы направили опытных партизан и вместе с ними пиротехников Пайторова, Аржакина, Почекина.

Помню, я только что возвратился из отряда «За Родину» и отдыхал на берегу Нерусы. Адъютант Федор Садов вместе с дедом Фролом болтались в реке с сетью — рыбалили. Вдруг из-за леса показалась подвода. Увидев нас, ездовой остановил лошадь. С повозки соскочили наши подрывники Герой Советского Союза Алексей Ижукин и разведчики Пайторов, Аржакин и Пилюгин.

— Мы к вам! — сообщил Ижукин.

Разведчики доложили полученные сведения об охране моста через реку Навля. Оказалось, что мост охраняют 45 гитлеровцев: 12 всегда стоят на посту, остальные находятся в казарме. Вокруг моста — шесть дзотов с пулеметами. В 250 метрах от моста, в домике водокачки, размещен отряд полиции — 50 человек. К северу, в 2 километрах, в поселке Навля размещен фашистский гарнизон — 650 человек. В 2 километрах южнее моста находится блок-пост с охраной — 25 человек. Непосредственно на мосту круглосуточно стоят четыре часовых. Перед мостом — несколько рядов колючей проволоки, есть прожекторные установки. На станции — бронепоезд с автоматическими пушками, пулеметами. Такая вот обстановка!

— Нам с Ижукиным приходили в голову разные мысли, — говорит Медведев. — Если пустить вагонетку с начинкой и взорвать ее на мосту… Рискованно, может уйти за мост. Только шума наделает. Если опустить плот с взрывчаткой по течению реки… Отказались. Гитлеровцы уложили поперек реки бревна, а на полуметровой глубине протянули проволоку… Возникали и другие варианты… Остается одно — брать мост с боем.

— Другого выхода нет, — подтвердил Ижукин.

Операция была назначена на 12 сентября 1942 года.

Прошла она так.

В полночь перестал моросить дождь, показались звезды. Первыми двинулись партизаны отряда «Смерть немецким оккупантам». С трех сторон лесными тропами они незаметно вышли на исходный рубеж. Здесь их встретили разведчики штаба объединения, двое из них служили в Навлинской полиции. Они указали минированные участки и пути подхода к мосту.

В три часа утра раздался свисток, по которому одновременно в бой вступило восемь групп. Они уничтожили часовых на мосту и резерв, находившийся в казарме, разгромили охрану водокачки и отряд полиции, взорвали полотно железной дороги, пулеметным огнем по блок-посту убили 25 человек охраны. Группы, руководимые Пайторовым и Аржакиным, ликвидировали дзоты и заняли оборону на полотне железной дороги. В это время партизаны из группы № 1 Медведев, Ижукин, Воробьев, Берестнев, Подымалкин и другие уложили под фермы моста тол.

Все готово, вот уже партизаны отходят к лесу. Но гитлеровцы возобновили сопротивление, все ближе подступают к мосту, ведут яростный огонь. Наконец-то оглушительный взрыв! Багровое пламя осветило лес. И все увидели, как провис мост. На верхних сваях его горели брусья и настил.

* * *

Штаб соединения и оперативно-чекистский отдел разработали план проведения другой операции, которой было дано кодовое название «рельсовая война».

В ночь на 22 мая 1942 года семь партизанских отрядов, около тысячи человек, вышли к железнодорожной магистрали Брянск — Гомель. Еще двести человек пришли из Выгоничского и Трубчевского районов с топорами и вилами, чтобы помочь партизанам.

Семь с половиной километров разрушенного железнодорожного пути, четыре с половиной километра уничтоженных проводов телеграфно-телефонной связи — такой был итог этой ночной операции, положившей начало «рельсовой войне».

А в 1943 году Центральный штаб партизанского движения разработал операцию по одновременному разрушению железных дорог в тылу врага. Эта операция называлась «Концерт». В ночь на 22 июля орловские партизаны на участке Брянск — хутор Михайловский взорвали 1013 рельсов, а на участке Навля — Комаричи — 1119 рельсов. Это была существенная помощь нашим войскам на Орловско-Курской дуге. В операцию «Концерт» внесли свой вклад и наши соседи — отряды Клетнянских лесов.

Вражеские дивизии группы «Центр» все больше испытывали наши удары. Война в тылу самых оснащенных гитлеровских армий была фактом.

ЯША БУГАЕВ

Узкая дорога по заваленному валежником темному сосновому бору вела к штабу партизанской бригады имени Чапаева. Шел дождь, такой, как бывает в мае: крупный, редкий, каждая капля с Ягодину. И дул ветер: молодые деревья качались из стороны в сторону, придорожные лужи рябили.

Наша повозка с боеприпасами громыхала на узловатых обнаженных корнях, у Гнилого ручья на глубоко прорезанной колее застряла, а тут еще переднее колесо развалилось.

Возница, седобородый партизан Савелий, весь мокрый, забрызганный грязью, брюзжал:

— Говаривал я Прошке, не вали столько поклажи! Не чурки же сосновые. Не послушался, бестия. Три версты еще! А беда-то какая! Ну, погоди ты у меня! — Савелий набил трубку самосадом с примесью ольхового листа. Попыхивая трубкой, он пытался обухом топора взбить на место спицы и на обод колеса железную обшиновку.

— Стой! Не стучи, Савелий! — сказали мы, увидев далеко на просеке людей.

Все насторожились. В нашу сторону двигались две фигуры — большая и маленькая.

— Да то ж наши разведчики, Яшутка и Гришак, — сказал Савелий. — Позавчера меня к вам сопровождали.

Положив на пенек трубку, дед приставил ладони рук ко рту и прокуковал три раза. В ответ раздался крик иволги. Вскоре к Савелию подбежал совсем юный, лет 13–14, подросток, голубоглазый, с бледноватым худощавым лицом.

— Ну что! Говорил тебе, дедуся, запрягай Малыша с Пегашом. Те ведь сильнее. Э-э-э! Колесо-то как разворотило! — мальчонка, увидев нас, замолчал, видимо, смутился.

— Ну, чего стоишь, как пень? — сердито спросил Савелий. Показывая кивком головы в нашу сторону, объяснил: — Гости к нам из объединенного штаба, седай верхом да езжай, доложи командиру. Не забудь, пригони тачанку крашеную, ту, что у фашиста взяли! Понял?

Яша, хлестнув прутком лошаденку по боку, браво ответил:

— Все будет исполнено, дедуся, я сейчас!

Минут через сорок Яша вернулся с командиром отряда Кошелевым. Вместе с ними приехали и два автоматчика. До штаба отряда добрались благополучно.

У штабной землянки мы увидели еще двух подростков, старательно чистивших трофейное оружие.

— Ты что ж, Василий Иванович, отряд решил пополнить за счет подростков? — спросил я Кошелева.

— Пришлось принять троих. — И, указывая на Яшу, продолжал: — Партизаны привели сразу после майских праздников. У него отца и мать фашисты убили… И вот стал малыш любимцем отряда. Уже ходил с Гришаком в тыл к гитлеровцам.

Мне удалось узнать кое-какие подробности этой разведки со слов самого Яши. Он рассказал, примерно, так:

«Ну, пришли мы тогда с Гришаком в село Котовку. Дождь лил как из ведра. Зашли незаметно со стороны леса. Немецкие часовые пускали белые ракеты и стреляли из автоматов. Прямо скажу, боязно стало. А Гришак говорит: „Чего ты испугался? Это фашисты от трусости стреляют!“ Залегли мы за бугорком, недалеко от сарайчика с разбитыми воротами. Слышим, два фашиста по грязи шлепают, прямо на нас идут. Остановились от нас шагах в десяти-пятнадцати, прострочили из автоматов по лесу. Ну, замерло у меня сердце, прижался я к Гришаку: ни жив ни мертв. Пропали, думаю. А сам на всякий случай финку приготовил, другого оружия не было. Смотрю, Гришак капсюль в гранату вставил, вперед подался, глядит. „Ежели заметят, с двумя справлюсь, говорит. Уходить вон в тот лес будем“.

Постояли фашисты минуты две-три, затем кругом сарайчика обошли, карманным фонарем разбитые ворота осветили и к домам направились. Сразу легче стало. Да и ночь кончалась, светать начинало. Мы зашли в сарайчик с разбитыми воротами. Смотрим, в одном углу хворост лежит, в другом — так с копенку, не более, соломки. Сели мы на эту солому, а сами в щели смотрим. „Эх, Яшок, — говорит Гришак, — нам бы кого из селян увидеть. А там бы мы что-нибудь придумали“.

И только он это проговорил, смотрим, из небольшой хатки с разваленной крышей вышел чумазый, в больших рваных ботинках, мальчонка, лет десяти, и направился прямо в сарай. Гришак на всякий случай в солому спрятался, говорит, так лучше будет, не испугается, а я остался встречать мальчика.

„Ты спроси у него, чей он мальчик, где его отец и мать. Да узнай, кто в их доме. А затем и я покажусь“, — наставлял меня Гришак. Мальчик вошел в сарай и, увидев меня, остановился. Я сказал, что из Слободки. „А меня зовут Юркой“, — назвал себя мальчик. Спрашиваю, кто у них в хате. „Сейчас мать одна. А вообще немец живет“. Тут вылез Гришак. Юрка сначала попятился, но Гришак улыбнулся, и Юрка успокоился. Спрашивает: „Вы кто, дяденька, партизаны?“

Мы, конечно, прямо не сказали, но Юрка дал честное пионерское, что он свой. Гришак спросил, много ли у них в деревне фашистов. Юрка про себя посчитал и сказал: „В каждом доме по два-три, значит, всего сотни две“. — „А ты зачем в сарай пришел?“ — „Мать просила дрова принести“. — „Ну вот что, ты дрова отнеси, а потом пройди с Яшей по селу. Посчитайте машины, тягачи, танки… Яша знает“. Юрка даже просиял… „Я вам и кухню, и штаб, и где все машины немецкие покажу“.

Мать Юры приняла меня приветливо, накормила. „Мама, мы с Яшей на улицу!“ — сказал Юра. „Смотрите, к фашистам не подходите, — предупредила мать, — чего доброго наживу с вами беды“. — „Тетя, мы скоро вернемся“, — пообещал я.

По селу пошли не спеша. Считали немецкие машины, танки, тягачи, пушки… На одной из улиц у танков и автомашины возились гитлеровцы. Два офицера, подойдя к экипажам, давали какие-то распоряжения, а рыжий гитлеровец что-то записывал.

Юра, взяв меня за руку, тихонько сказал: „Видишь того рыжего, что пишет? У нас живет“. Он заметил нас и крикнул: „Пшел к матке, а то пах, пах…“ — „Понятно, — промолвил Юра. — Домой гонит“. Пошли дальше.

К вечеру мы узнали многое… А ночью мы с Гришаком пришли в Юркину хату. Рыжий крепко спал. Бесшумно подобрались к кровати, взяли автомат, пистолет и планшет с картой, записную книжку. Спящего фашиста связали, а чтобы не кричал, косынку ему в рот заткнули. Вот и привели этого рыжего пса в партизанский штаб…»

— Ну, а Юра с матерью там остались? — спросили мы Яшу.

— Мы проводили их в поселок Красный Стяг, там им будет лучше…

…В июне 1942 года в Красную Слободку прибыл крупный отряд гитлеровских карателей. Разведка сообщила, что фашисты решили очистить Ромасухские леса от партизан, сжечь села, а людей угнать в Германию.

В Красную Слободку были отправлены партизанские разведчики, они должны были уточнить силы карателей и предупредить жителей. Проводником с разведчиками, как местный житель, пошел Яша Бугаев. Разведчики выполнили свое задание, но на обратном пути наткнулись на фашистов. Пятеро из них пали смертью храбрых, а двоих и Яшу Бугаева гитлеровцы взяли живыми.

Фашисты пытали разведчиков, требовали ответа, где расположен отряд, но партизаны молчали.

Не добившись своего, фашисты учинили над героями страшную расправу: они впустили в загон около своего штаба четырнадцать овчарок, а затем втолкнули туда Яшу и его товарищей.

ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫЙ

На третий день после боя за село Негино ко мне в землянку зашел помощник начальника оперативного отдела старший лейтенант Дмитрий Анатольевич Трофимчук.

— К вам перебежчика из 108-й венгерской бригады доставили, — доложил он.

— Введите.

Передо мною предстал невысокого роста, смуглый, с черными живыми глазами венгр. Он назвал свое имя — Венголя.

— Что вы хотели сказать? — спросил я.

Венголя улыбнулся и, не говоря ни слова, вынул из кармана брюк аккуратно сложенную вчетверо листовку, отпечатанную на машинке. На оборотной стороне листовки был пропуск для перехода к партизанам.

— Говорит, что будет с нами бить фашистов, — сказал переводчик.

— Чем бить-то будешь? Оружие принес? — спросил комиссар объединения Бондаренко.

— Он притащил автомат, две гранаты и индивидуальный пакет. Говорит, что к переходу готовятся еще четыре человека, — сказал переводчик.

Мы с комиссаром пожали Венголю руку.

— Пойдете в распоряжение разведгруппы полковника Саввина, — сказали ему.

Венголя удовлетворенно кивнул головой.

Боевые дела отвлекли мое внимание от этого события, и я забыл о перебежчике.

Командир отряда имени Чкалова Пшенев получил сообщения разведки о том, что из города в село Княгино прибыл новый отряд эсэсовцев, который должен выступить в Негино для подкрепления гарнизона.

— Думается мне, товарищи, что нельзя этих эсэсовцев не встретить, — сказал Пшенев своим помощникам Бирюкову и Астахову.

— Можно встретить даже с почетом и с музыкой, — вставил Астахов.

— Так вот, друзья, встречать их будем на дальних подступах к селу. — Пшенев указал карандашом место на карте. — Выступаем в три часа утра. Место для засады разведчики уже облюбовали. На сборы два часа.

— Фашистов-то много? — спросил комиссар отряда Бирюков.

— По три-четыре на партизанский нос, — ответил командир.

— То по нашим зубам, справимся, — будто подвел черту Астахов.

В три часа ночи партизаны вышли к месту засады, захватив с собой четыре пулемета и два ротных миномета. К восходу солнца отряд замаскировался в кустарнике возле овражка, невдалеке от дороги.

В 10 часов утра дозорные сообщили, что обнаружены гитлеровцы. Впереди шли попарно разведчики, тщательно просматривая складки местности, а за ними, на расстоянии километра, ехали на подводах эсэсовцы.

— Разведку пропустите. Сигнал к атаке — пистолетный выстрел! — скомандовал Пшенев.

Голова колонны поравнялась с засадой. Мертвая тишина. Кажется, партизаны перестали дышать. Но вот фашисты продвинулись дальше, и тишину нарушил сухой треск пистолетного выстрела. Тут же открыли огонь пулеметы, автоматы, винтовки. В обоз полетели гранаты. Гитлеровцы, не ожидая налета, бросились с телег врассыпную. Минут через 20 с отрядом эсэсовцев было покончено. Партизаны взяли пленных и на трофейных лошадях возвратились к себе.

А ночью в селах Шилинге и Негино гитлеровцев обстреляли бойцы бригады «За власть Советов». Боясь быть окруженными, фашисты оставили эти села и настолько поспешно, что не захватили своих раненых и имущество. Партизанам достались ящик со штабными документами, пишущая машинка с закладкой приказа, корзины с вином. А с трофейными лошадьми на первых порах получился конфуз. Когда их запрягли — они ни с места, пошли только после удара кнутом. И на «тпру» не реагировали, кричи сколько хочешь.

— Братцы, да ведь кони немецкие! — догадался один партизан и крикнул: — Хальт! — Лошади встали как вкопанные.

На второй день фашисты пытались было вернуться в села, несколько раз начинали атаку, но безуспешно.

Восемь населенных пунктов освободилось от фашистской нечисти. Колхозники, спасавшиеся в лесах, стали возвращаться в свои дома.

Я поехал в штаб. В поле ветер пронизывал насквозь, обжигал лицо и руки, а в лесу было тихо, только вверху шумело. Подъезжаю к землянкам — их не узнать, засыпаны листопадом. Слышу поют. Песня своя, партизанская, на мотив «Там вдали за рекой загорались огни», Вот ее слова:

В темной роще густой

Партизан молодой

Притаился в засаде с отрядом.

Дождь и ветер утих и на листьях сухих

Груда мертвых

Фашистов лежала.

Ни жена, ни сестра

Нас не ждет у окна,

Мать родная на стол

не накроет.

Наши семьи ушли,

Наши хаты сожгли,

Только ветер в развалинах воет.

И летит над страной

Этот ветер родной,

Он считает и слезы, и раны,

Чтоб могли по ночам

Отомстить палачам

За позор и за кровь партизаны.

Ночь упала, тиха,

Но светила луна,

Только в роще костер разгорался,

Там немецкий обоз

Полетел под откос,

На поставленной мине взорвался…

В штабной землянке сидели комиссар объединения Бондаренко, секретарь окружкома партии Суслин и начальник штаба Гоголюк. Бондаренко достал из планшета бумажку, подал.

— Вот, читай!

Я взял листок, поднес к глазам.

«Радиограмма. Майору Лейош. Немедленно сообщите штабу полка, сколько солдат дезертировали из батальона.

Подпись: штаб полка — Альтер.

Ответ штабу полка, Альтеру.

Доношу, что из батальона дезертировали: Ковач Дыдла, солдат, 1910 года рождения; Боды Золшан, солдат, 1921 года; Каршан Фаер, солдат, 1911 года; Кига Ференс, ефрейтор, 1912 года; Миш Люф, солдат, 1917 года; Дымер Фернс, солдат, 1918 года; Виэк Вендел, солдат, 1917 года; Раб Ласло, лейтенант, 1918 года; Надь Юзеф, солдат, 1918 года; Вебер Лейош, солдат, 1918 года; Вижем Ленголя, солдат, 1918 года; Брашкович Мейер, солдат 1916 года. Подпись: майор Лейош».

— Половина этих «дезертиров» находится у нас, — сказал мне Суслин. — Что будем делать с ними? Своих кормить нечем, а тут нахлебники.

— Почему нахлебники? Бойцы! — не согласился Бондаренко.

Еще летом у нас возникла мысль создать из пленных венгров, чехов и немцев партизанский отряд. Пленные венгры заявили, что они не хотят драться против русских. Действительно, случаи перехода венгров и чехов на сторону партизан участились.

Будучи в Москве, в сентябре 1942 года, я разговаривал в Коминтерне с Георгием Димитровым. Он одобрил наши намерения создать интернациональный партизанский отряд. Такого мнения придерживались и венгерские товарищи, с которыми мне пришлось тогда говорить.

И вот перебежчик Венголя положил начало созданию интернационального партизанского отряда. Правда, отряд был небольшой — всего 23 человека, но значение его было велико.

Перешедший на нашу сторону из 108-й венгерской бригады солдат Невои Ласло сказал нам:

— Я не фашист. Людей русских не убивал. Ненависть к фашизму и здравый рассудок побудили меня перейти к вам. Я хотел быть только ученым, а не убийцей. Но раз идет война, то я хочу вместе с вами драться с фашистами и быть участником освобождения народов Европы от гнета гитлеризма.

В интернациональный отряд мы принимали только добровольцев. Пленным и перебежчикам предлагалось самим определить свое место, не спешить с решением, подумать. Да я нам нужно было время для того, чтобы лучше присмотреться к ним. Ведь мы имели дело с людьми, которые служили в фашистской армии. Одни сразу просились в бой и шли на подвиг, другие держались особняком, настороженно.

Естественно, что тем и другим мы не верили сразу, вначале посылали на небольшие задания, использовали для пропагандистской работы среди противника.

Прошло немало-немного двадцать лет, но я до сих пор храню в памяти образ смуглого, с горячими глазами, очень подвижного солдата 108-й венгерской бригады Невои Ласло. За светлый ум и честность он был назначен комиссаром группы венгров в интернациональном отряде. Невои сочинял, писал от руки и печатал на пишущей машинке листовки, обращения к венгерским солдатам и офицерам, вел большую работу среди партизан интернационального отряда. Это он помог подготовить солдата Яноша к самоотверженному подвигу. Вот как это произошло.

Однажды я увидел Невои Ласло стоящим у входа в штабную землянку под проливным дождем.

— Здравствуйте, товарищ Ласло! — приветствовал я его. — Вы что же, решили на ночь холодный душ принять? Пойдемте в землянку.

— Это хорошая погода, товарищ командир. Пройдет наш Янош.

В штабе нас встретил начальник оперативного отдела подполковник Матвеев. Здесь находился и прибывший на инструктаж для выполнения боевого задания солдат 108-й бригады Янош. Открытый взгляд, спокойное твердое выражение лица убеждали нас, что он выполнит наше задание. Матвеев доложил обстановку. Оказалось, что два батальона войск СС, 108-я и 102-я венгерские бригады готовятся прочесать леса в направлении сел Ямное и Смелиж.

Матвеев попросил Ласло доложить, как будет направлен солдат Янош во вражеский стан, но Ласло смутился.

— Вы сами… Я плохо говорю по-русски, — проговорил он.

Матвеев начал докладывать.

Солдата Яноша до заставы будут сопровождать партизаны. Он поедет в повозке, надев окровавленный пиджак раненого партизана. Когда его обнаружат, Янош скажет, что уничтожил спящего партизана, захватил лошадь, оружие, документы и бежал. По прибытии в свою часть Янош должен будет установить связь с нашим разведчиком Люфом и с его помощью распространить среди солдат взятые листовки. Солдат, которые ненавидят фашистов, он уговорит перейти к партизанам. Кроме того, он будет работать по созданию в 108-й бригаде антифашистского комитета. Организация связи с Яношем возложена на разведгруппу полковника Саввина.

Я спросил Яноша, ясна ли ему задача, готов ли он к тому, чтобы выполнить такое задание.

— Я все выполню, чего бы это мне не стоило, — отвечал Янош.

Мы простились с Яношем.

— Спасибо. Верьте, буду настоящим борцом за новую социалистическую Венгрию, — сказал он на прощанье.

Вечером Янош выехал на задание.

Прошло 15 дней, а никаких известий от него не было. Я то и дело задумывался: что с ним?

Как-то на рассвете ко мне в землянку прибежал полковник Саввин.

— Янош действует! Три новых перебежчика из 108-м бригады!

Я быстро оделся и направился в штаб.

— Янош принят офицерами как мученик, бежавший от партизан, — рассказали мне там. — Его в пример всем ставят. Листовки раздал, и солдаты читают, передают друг другу. Венгры не хотят воевать против партизан, ждут удобного случая, чтобы уйти к нам…

Это были радостные вести.

В землянку вошел начальник нашего аэропорта капитан Платонов, обратился ко мне.

— С Большой земли две посылки. Разрешите вручить?

— Давайте, давайте!

В посылках оказались новые листовки и обращения к венгерским солдатам. Это Москва выполнила наш заказ. В оперчекистской группе штаба уже подготавливались верные люди для посылки с листовками в населенные пункты, где были расквартированы венгерские воинские части.

— С листовками хочет идти один из раненых перебежчиков, — сказал Саввин. — Может, его подготовим?.. Товарищ Ласло предлагает использовать его для связи с семьями партизан-венгров. Семьям перебежчиков командование венгерских воинских частей послало извещения, что они погибли в бою.

Вскоре мы отправили одного из перебежчиков, раненого, на родину, в Венгрию. Он увез адреса семей партизан-венгров, а Ласло передал даже кольцо своей жене с выгравированным на нем именем. Солдат не подвел, повидал жену Ласло, рассказал ей всю правду.

Когда переходы на сторону партизан из 532-го корпуса участились, немецкое командование перебросило этот корпус на другой участок фронта.

ПОДПОЛЬЩИКИ

Зима 1942 года начиналась снежной, суровой. Оборвалась связь с Комаричским подпольем. Партизаны, посланные восстановить эту связь, не возвращались. Тогда на помощь им отправился Алексей Исаевич Сидоренков, секретарь райкома партии, оставленный Орловским обкомом для организации подполья и партизанских отрядов.

На третий день пути Сидоренков, а с ним разведчики Астахов и Челканов подходили к Комаричам. Партизаны прошли два переулка, оказались на широкой улице и замерли: навстречу шел дозор полиции. Все же они успели скрыться за угол сарайчика. Всего в десяти метрах от них прошел патруль.

Партизаны вошли в небольшой домишко с закрытыми ставнями. Открыл им Борис Степанович, плотник и печник, партизанский разведчик отряда имени Чкалова. Открыл после того, как услышал условный стук и пароль.

Озябшие и запорошенные снегом Сидоренков, Астахов и Челканов прошли в темные сенцы, отряхнулись и переступили порог в комнату. Посреди ее теплилась железная печка, гости протянули к ней руки.

— Танки ушли? — спросил Сидоренков.

— На Дмитровск-Орловский. Двое суток тянулись. Сначала считал, а потом счет потерял, — ответил Борис Степанович и обстоятельно рассказал о том, что видел из своего «наблюдательного пункта».

Закусив печеной картошкой, разведчики ушли, а Борис Степанович продолжал свое дело, сидя в заколоченном доме. Он следил в щель за тем, что происходило на дороге, считал колонны солдат, орудия, танки, машины…

Вечером снова пришел Сидоренков, с ним разведчик Челканов и еще человек в немецкой форме.

«Неужели „языка“ взяли?» — подумал Борис Степанович, но немец повернулся лицом к свету и оказался Астаховым. Борис Степанович вытянул руки по швам. — Ваше благородие, фашисты на огороде всю картошку сожрали.

— Зер гут! — ответил Астахов и улыбнулся, передавая Борису Степановичу сверток с продуктами. — Вот тебе за картошку!

— Спасибо, товарищи! А то мне на одной картошке…

— На маршрут тебе выходить, Борис Степанович, — сказал Сидоренков. — Штаб ждет наши данные.

— Я готов, — ответил Борис Степанович и вздохнул. — Давно готов.

Сидоренков дал задание, перепроверил.

— Смотри не перепутай, а теперь мне с Астаховым пора уходить. Через часик отправишь Никиту. Раньше ему нельзя. А вслед за ним топай, сам топай. Давай простимся.

— Счастливо! — Борис Степанович обнял секретаря так, что тот запросил пощады.

— Да постой ты, задушишь.

И Сидоренков с Астаховым скрылись в ночной тьме. Вскоре приготовился к выходу Никита. Борис Степанович тоже одел теплый пиджак, ватные брюки, положил в карман четыре «лимонки», подтянул потуже ремень на брюках.

— С богом!.. — сказал Никите и самому себе.

Борис Степанович отбросил бревно от двери, приоткрыл. В тишине послышались шаги. Кто-то ходил вокруг дома. Затем раздался стук в дверь, в окна.

— Давай наверх, на чердак! — шепнул Борис Степанович. — Там у меня карабин, штук пятьдесят патронов да десяток немецких гранат.

Никита бросился наверх.

Когда начали выламывать дверь, Борис Степанович выстрелил в упор в полицейских, двое свалились замертво.

— Воевать не умеете, сволочи. Напролом лезете, — сквозь зубы проговорил Борис Степанович.

Полицаи отошли от двери, но открыли беспорядочную стрельбу по стенам и окнам дома. Борис Степанович начал разбирать кирпичную трубу, чтобы выйти на крышу.

— По карнизу проползем до угла и спустимся… а? — неуверенно спрашивал Борис Степанович.

— Детская затея, — не согласился Никита.

— Тогда бери гранаты! — Он сует их в темноте Никите и выбивает потолочину. В отверстие видно, как полицейские врываются в дом, шарят. Борис Степанович бросил в дыру гранату, полицейские вновь отпрянули. Хоронясь за соседними домами, они начали бить по крыше дома из пулемета бронебойно-зажигательными патронами и трассирующими пулями. Дом загорелся.

Никита поднялся на крышу и бросил гранаты. Но продержался недолго, — упал, сраженный пулей. Борис Степанович попытался поднять товарища, но и его ранили в ногу. Что же делать?.. Силы оставили его, он свалился.

Бориса Степановича связали, избили и отвели в полицию, бросили в камеру. Заключенные помогли ему снять сапог с ноги и перевязали рану. Пуля прошла так, что не задела кость.

«Пока терпимо!» — подумал он.

В коридоре послышался шум. Пришла смена караульных, лязгнули запоры, в камеру ворвались трое полицейских и начальник караула, знакомый Борису Степановичу партизан Сенька, служивший в полиции по заданию штаба.

— Встать, банда, когда начальство входит! — крикнул Сенька. — Кто такие?

— Вот этот, раненный в ногу, — партизан, господин взводный, — доложил надзиратель. — В бою взяли, он семь наших ухлопал.

— Доставьте ко мне! Да смотрите в оба!..

У Бориса Степановича немного отлегло от сердца. Семен не подал вида, что знает его. Неужто удастся спастись!

Бориса Степановича со связанными руками привели к начальнику караула.

— Раздеть этого бандита! — приказал Семен полицейским. — Одежду прощупать до сантиметра. Когда осмотрите — принесите!

Полицейские ушли. Семен взглянул на Бориса Степановича, тихо сказал:

— Среди этой банды я один остался. Мишка прогорел, его в Локоть увезли и там замучили. Попытаюсь вечером выручить тебя. Ты в камере себя не называл?

— Нет.

— Скажешь, что ты Петр Иванов. Часа через два к вам в камеру подсадим пьяного забулдыгу и вора — настоящего Иванова Петра, ему дадим снотворного. Начальник приказал отдубасить его и выгнать, ты понял?

— Как не понять, — ответил Борис Степанович.

— Слушай дальше. Когда надзиратель крикнет «Иванов Петр — на выход», ты быстро выходи. Надзиратель настоящего Иванова не видел, а я прикажу выгнать тебя за ворота. Беги в дом Феклуши — там ваш Астахов, он тебя и доставит по назначению. А теперь кричи, будто я тебя бью.

Семен начал ругаться, бить кулаком по столу. Когда зашли полицейские, Борис Степанович лежал у порога и стонал.

— Убрать в камеру! — распорядился Семен.

Днем Бориса Степановича вызвал на допрос начальник полиции Масленников.

— Говори, мразь, что знаешь о партизанах? Где бродит Сидоренков? Выкладывай!

— Партизаны, господин начальник, в лесу. А вот о Сидоренкове не знаю.

— Врешь, негодяй! Я тебя заставлю говорить. По частям будем рубить, вниз головой повесим!

Он вскочил из-за стола и двинулся к Борису Степановичу, но в это время зазвонил телефон. Масленников поднял трубку и изменился в лице.

— Есть! Будет исполнено… — Он поглядел на Бориса Степановича. — У-у, гад, не дали с тобой расправиться.

Дважды ударив Бориса Степановича, он распорядился отправить его в камеру и вызвал следователя Гладкова.

Обрюзгший от алкоголя, разукрашенный татуировками, этот бандит отличался особой жестокостью.

— Готовьте документы на пойманных партизан, велено в Локоть доставить. Я лично буду сопровождать. Собирайся и ты! — сказал ему Масленников.

К концу дня в камеру, в которой сидел Борис Степанович, втолкнули пьяного пожилого мужчину, он сразу полез к заключенным целоваться, пытался петь, но скоро упал на пол и уснул. Стемнело. Борис Степанович прислушивался к каждому звуку за дверью. Наконец, шаги, и дверь открылась.

— Иванов Петр, выходи! — закричал полицай.

Борис Степанович застегнул пиджак, нахлобучил шапку — и марш! Во дворе его встретил Семен.

— Получай свои документы, бродяга, и больше не попадайся. Повесим! — Он дал Борису пинка. — Пропойца!

Полицейские вытолкнули Бориса Степановича за ворота. За углом соседней улицы, у дома Феклуши, Бориса Степановича встретил Астахов.

— Бежим в лес, к водокачке, там наша подвода. Километра три, выдержишь? — спросил Астахов.

— Выдержу.

Опираясь на плечо Астахова, Борис Степанович едва доковылял к подводе, а в штаб его привезли в бессознательном состоянии. Началась гангрена ноги. Через два дня он умер. Партизаны отряда имени Чкалова похоронили Бориса Степановича со всеми боевыми почестями.

После похорон Алексей Исаевич Сидоренков пошел по селам. Четыре недели понадобились Алексею Исаевичу для налаживания связи с подпольщиками. Нужно было найти подход к полицейским, склонить их на свою сторону.

Кому поручить это дело? Через кого надежнее осуществлять связь с подпольем?.. Не раз задумывался над этим секретарь райкома партии Сидоренков. Свои соображения он доложил на бюро.

— Подходящий человек Павел Гаврилович Незымаев, — назвал он молодого коммуниста, врача, уроженца села Радогощ Комаричского района. — Немногим более года назад он закончил Смоленский медицинский институт, работал заведующим районной больницей в Комаричах. Три его брата: Михаил, Акиндин и Владимир погибли на фронте.

С мнением Сидоренкова согласились.

— Да, на Незымаева можно положиться…

Оккупировав Комаричи, фашисты заняли часть больницы для своих солдат и офицеров. Незымаев остался в больнице. Кто-то из больных сказал ему:

— Доктор, нам все равно не уйти. Оставьте с нами медицинскую сестру и уходите. Зачем вам-то рисковать?

— Буду лечить! — ответил он твердо.

И люди пошли к молодому врачу за медицинской помощью, за добрым советом. Шли со всего округа.

Однажды медицинская сестра Аня Борисова подошла к нему.

— Павел Гаврилович, у вас можно спросить?..

— Пожалуйста, что у вас? — Незымаев насторожился.

— У нас есть хорошие советские люди, вы для них не безразличны. Вы хотели бы их видеть?

— Если это, как вы говорите, хорошие люди, я к их услугам, — сдержанно ответил Незымаев. — Запишите на прием.

На второй день в больницу пришли два пациента: комсомолец Петр Тикунов, два брата которого находились в партизанском отряде имени Чкалова, и Степан Аксенов, бывший работник райздравотдела.

Вскоре Аксенов связал Незымаева с подпольным райкомом партии, а затем пригласил его в дом к Меркулову. Здесь состоялось знакомство Незымаева с родственником Меркулова — старым коммунистом Александром Енюковым. Для конспирации Енюкова пришлось зачислить завхозом больницы.

Однажды, часов в 7 вечера, на прием к Незымаеву пришел Аксенов.

— Из подпольного райкома к вам связной! — шепнул он Незымаеву.

— Просите!

Каково же было удивление Павла Гавриловича, когда вместо связного он увидел первого секретаря райкома партии Сидоренкова.

— Алексей Иванович, здравствуйте! Вот не ждал!..

— Решил родные места навестить, а заодно и вас проведать.

— Спасибо, что не забыли. Но… — Незымаев подал Сидоренкову приказ обербургомистра Локотского округа Каминского. — Вас ищут, читайте!

— Благодарю, я уже знаю, — ответил Сидоренков.

— Что сулят, гады, а?! — возмутился Незымаев. — Земельный участок, дом, корову, военную награду и так далее. Так что, остерегайтесь!

Сидоренков приступил к делу. Он рассказал о решении окружного комитета партии и командования объединенных отрядов приступить к разложению полиции и венгерского корпуса, блокировавшего Партизанский край.

— В Комаричах сколько полиции? — спросил Сидоренков.

— Три батальона.

— Нужно найти надежных людей и действовать через них. Будем склонять полицейских к переходу с оружием на нашу сторону. Учтите, многие из них попали на службу к врагу случайно. Мы им предоставим возможность искупить свою вину. Ну, а изменников Родины, активных фашистских прислужников будем просто уничтожать. Держите связь с подпольным райкомом партии и штабом партизанской бригады имени Чкалова. Вот вам листовки для господ полицейских.

Сидоренков достал из-за пазухи пачку листовок, подготовленных штабом объединенных партизанских бригад. Вверху в правом углу стояло: «Смерть немецким оккупантам». Дальше шло обращение к полицейским и старостам. Вот дословный текст листовки:

«Немецкие войска захватили часть советской территории, которую пытаются навсегда сохранить за собой. На этой территории в своих грабительских целях они используют часть нашего населения, оставшегося после отхода Красной Армии.

Часть женщин и мужчин они угоняют в Германию на каторжные работы, других насильно, под видом „добровольцев“, берут в свою армию, а третьих ставят старостами и полицейскими.

Немцы нагло лгут, что Красная Армия и Советская власть уничтожают всех, кто остался на территории, захваченной ими (этого не было и не будет).

Мужчин, которые пошли служить в полицию или в старосты, мы не трогаем и сохраняем им жизнь, если они будут работать на пользу Красной Армии и партизан. Мы призываем всех полицейских и старост к борьбе с немецкими оккупантами.

Вам дано оружие — используйте его против оккупантов и не обращайте его против братьев и сыновей.

Вспомните замечательные традиции украинского и русского народов, которые никогда не продавались врагу, а боролись против него. Боритесь и вы.

Бейте фашистов, которые небольшими группами ездят по селам и грабят мирное население, бейте так, чтобы и следа не оставалось.

Скрывайте юношей и девушек, которых фашисты хотят насильно угнать в Германию. Работайте на пользу Красной Армии и партизан. Переходите с оружием на сторону партизан. Действуйте смело — это ускорит час гибели наших и ваших врагов — гитлеровских оккупантов.

Прочитав, передай товарищу».

Дня через три на прием к Незымаеву пришел начальник штаба Комаричской полиции Павел Васильевич Фандюшенков. Оставшись наедине с Незымаевым, он изучающе посмотрел в глаза Павлу Гавриловичу и выпалил:

— Слушайте, доктор. Я — не сволочь. Думаю, что и вы не из них… Прочтите-ка вот это!.. — Фандюшенков достал из кармана листовку и подал ее Незымаеву. — Мои дружки согласны… Вы человек местный, знаете людей, к вам ходит много народу. Посодействуйте…

Говорил он все это очень искренне.

— Хорошо. Зайдите через день, что-либо придумаем, — сказал Незымаев.

Вскоре он привлек Фандюшенкова к подпольной работе и с его помощью завербовал командира роты полиции Костю Никишина, полицейских Локина, Игоркина, Семенова и других.

Так создалась подпольная группа в полиции, которая под руководством Фандюшенкова включилась в борьбу с фашистами.

Однажды в комаричскую полицейскую тюрьму гитлеровцы доставили двух обгоревших советских летчиков, выпрыгнувших с парашютами из подбитого самолета. С помощью Фандюшенкова они были переведены в больницу на стационарное лечение. Затем летчиков перебросили к нам, в Партизанский край, откуда мы отправили их самолетом на Большую землю.

На полпути из леса в Комаричи стоит большое село Шарово, в нем расположился батальон полиции и рота венгров. Из села выходило несколько дорог, связывающих этот сильно укрепленный пункт с гитлеровскими гарнизонами.

В Шарове, по сообщению Фандюшенкова, фашисты имели артбатарею, несколько минометов, станковые и ручные пулеметы. Вокруг села полицаи и фашисты возвели укрепления. Партизаны знали, что взять это село трудно, но взять его было нужно во что бы то ни стало. И тут мы снова прибегли к помощи группы Фандюшенкова.

Завербованный Георгий Малахов, командир артбатареи, получил от Незымаева задание готовить к сдаче партизанам артиллерию шаровского гарнизона. С Фандюшенковым мы договорились провести эту операцию в ночь с 15 на 16 октября. Малахов должен был выставить на дорогах из Брянского леса постовых, полицейских, подготовившихся перейти к партизанам.

Неприветлива осенняя ночь, небо затянуло тучами, моросил мелкий холодный дождь. Партизаны обычно радовались ненастной погоде, она им сулила удачу. Но идти становилось все тяжелее и тяжелее, ноги вязли в грязи.

В двух километрах от Шарово сделали остановку. Здесь надо было дождаться разведки. Комиссар отряда Крисан Бирюков решил подбодрить партизан.

— Ну, что, братцы? Или полицейских испугались? Через два часа будем в теплых хатах…

— Да мы ничего, — послышались голоса. — Только больно устали. Ноги затягивает грязюка…

В полночь, когда от разведки были получены дополнительные данные, партизаны двинулись к селу. Через полчаса они сосредоточились на исходном рубеже. Вдруг за сарайчиком мелькнула тень человека. Семен Трошенков вскинул автомат, затем опустил его и приготовил нож. Но в это время послышался голос:

— Покажите дорогу на Севск.

— Это пароль, — сказал командир отряда Пшенов.

— На Севск левее, а здесь на Бобрики.

Услышав нужный ответ, человек быстро подбежал к партизанам. То был посланец от Малахова. Он доложил, что полицейские посты сняты, артбатарея и два пулемета, подготовленные Малаховым для сдачи партизанам, в полной исправности. Связной указал расположение батарей, огневых точек, блиндажей и домов, в которых расквартированы полицаи.

Командир группы отрядов Макеев решил повести наступление с двух сторон, применив обход села со стороны станции Комаричи и деревни Апажа. В темноте, сквозь туман и мелкий дождь, едва были различимы дома и вражеские блиндажи. Казалось, что осенний дождь загнал фашистов и полицейских в колхозные хаты. Пристально всматриваясь в темноту, партизаны заметили у одного блиндажа, расположенного у большака, часового. Он в плащ-палатке, с накинутым на голову капюшоном медленно шагал взад и вперед. Двое партизан с командиром группы разведчиков саратовцем Гришей Токаревым приблизились к фашисту и, улучив момент, когда он повернулся, сбили его с ног, придавили к земле, забили в рот кляп и обезоружили. Путь в село был свободен.

Зная расположение огневых точек врага, партизаны быстро их обезвредили. Гитлеровцы и полицаи бежали в Локоть. Партизаны уничтожили 26 фашистов и полицейских, 7 взяли в плен, захватили трофеи. Не считая двух легко раненных, потерь не было. Операцию по разгрому фашистского гарнизона в селе Шарово успешно провели благодаря активной помощи и участию группы Фандюшенкова — Малахова, подготовленной Сидоренковым.

Мы решили вернуть Георгия Малахова в полицию. Как это сделать? Решить эту задачу помогли сам Малахов и Гриша Токарев. Пришлось Малахова «ранить» в ногу, выдать ему ручной немецкий пулемет, а «полицейскому» — связному партизанского подполья — винтовку. Так и проводили их в Комаричи. Как мы и предполагали, обербургомистр Каминский принял Малахова как героя, отметил его приказом и выдал премию.

Фандюшенков по заданию Сидоренкова продолжал подбирать надежных людей в полиции, выдвигать их на командные должности; ими укомплектовали артиллерийские, минометные и пулеметные расчеты.

В это время командование объединенных отрядов готовило операцию по разгрому гитлеровцев в Комаричах. Эту операцию мы именовали «Степной узел».

На подпольные группы Незымаева — Фандюшенкова и Астахова была возложена ответственная задача: подготовить Комаричский полк полиции в составе трех батальонов для сдачи партизанам.

Задачу эту успешно выполнили. На бюро окружного комитета партии Алексей Исаевич Сидоренков доложил, что полицейские батальоны подготовлены для сдачи партизанам, а командные посты в руках наших товарищей.

— Вот схема укреплений Комаричей и расположения огневых точек, — Сидоренков положил на стол лист бумаги. — Мое мнение — провести операцию в ближайшие дни.

С предложением Сидоренкова мы согласились и постановили операцию «Степной узел» провести в ночь с 6 на 7 ноября 1942 года.

На рекогносцировку в Комаричи нужно было послать опытного разведчика и заодно выставить по маршрутам следования партизан своих людей. Я попросил своего заместителя подполковника Балясова поручить это дело одному из командиров отряда, подготовленных к походу.

— Ответ нужен к семи утра, — сказал я.

Утром ко мне пришли Балясов, командир отряда Пшенев, начальник оперчекистского отдела Лазунов и работник штаба отряда Крушинин.

Пшенев доложил:

— Ночью наша разведка взяла инспектора полиции Локотского округа Маркова. Удачное совпадение: Кирей Петрович Крушинин сойдет за инспектора окружной полиции, так как очень похож на него. Вот мы и решили послать в разведку Кирея Петровича. Прорепетируем, подправим полицейскую форму и в добрый путь. Сойдет за инспектора. Надеемся, конечно, что Фандюшенков ему поможет…

— А Кирей Петрович согласен? — спросил я Крушинина.

— Да! — с улыбкой отозвался Крушинин. — Мне ведь все стежки-дорожки знакомы. Я — местный.

— Все же мы пошлем с вами двоих разведчиков, а то чего доброго в этой-то форме свои могут ухлопать, — вставил Лазунов.

Согласились. Крушинина хорошенько проинструктировали и отправили в путь.

Дальше события развивались так.

— Господин начальник штаба, к вам из окружной полиции! — доложил дежурный полицай Фандюшенкову.

— Просите! — приказал тот.

Фандюшенков вначале удивился, увидев Крушинина, но, узнав, в чем дело, тут же повел его знакомить с порядками в Комаричской полиции. В конце «проверки» Крушинин спросил:

— Трудности вас не испугают?

Фандюшенков повел плечом и в свою очередь спросил:

— Когда прикажете встречать?

— Об этом сообщим позднее…

Фандюшенкову, Егорову, Никитину и другим подпольщикам предстояло провести большую и очень трудную работу. Они уточняли расположение огневых точек, наносили их на схемы, договаривались об изъятии активных фашистских прихвостней, готовили освобождение тюрьмы, вооружение заключенных, диверсии на железнодорожной линии.

По своему плану готовилась к операции и подпольная группа Незымаева. Павел Гаврилович формировал вооруженный отряд. Для партизан он приготовил медикаменты, медицинские инструменты, продовольствие. В эти дни он был, как никогда, подвижен, весел.

А в лесу в эти дни штаб готовил в поход три отряда, Партизаны приводили в порядок обмундирование, обувь, получали боевой паек и ждали приказа к выступлению. Но случилось так, что операцию «Степной узел» пришлось отложить.

После разгрома Шаровского гарнизона фашисты насторожились. Они стали подсылать к Незымаеву свою агентуру, заподозрив его в связях с партизанами. Увлекся поспешной обработкой полицейских и Фандюшенков. И хуже того — без острой необходимости и без соблюдения конспирации они в складе больницы провели совещание, на котором обсуждали план сдачи батальонов полиции.

На совещании присутствовал малоизвестный подпольщикам и плохо проверенный на практической работе некто Кытчин, оказавшийся агентом-провокатором. И случилось непредвиденное. Первого ноября 1942 года гестапо внезапно и одновременно схватило почти всех подпольщиков Незымаева и Фандюшенкова. Избежать ареста удалось лишь закрытой подпольной разведгруппе Астахова, с помощью которой мы затем и разгромили фашистский гарнизон в Комаричах…

Павел Гаврилович Незымаев вышел из больницы в два часа дня. У самого дома его догнал полицейский Блюденев.

— Эй ты, дохтур, марш за мной!

— В чем дело? — спросил Незымаев.

— Начальник вызывает.

— Иди и скажи, что пообедаю и приду.

— Нет, велено вас привести.

Незымаев глянул на полицая, тот был с винтовкой.

Во дворе показалась мать, Павел Гаврилович крикнул ей:

— Скоро вернусь. Будут спрашивать пациенты, скажите, что повели в полицию.

У здания полиции Незымаев увидел крытую автомашину, прибывшую из Локтя, и около нее несколько человек гестаповцев. Они тут же схватили Незымаева, прощупали карманы и бросили в машину.

Почувствовав недоброе, отец Незымаева, Гавриил Иванович забежал в спальню сына, взял радиоприемник, единственную улику, и спрятал в сарае. Едва он вернулся в дом, как явился полицейский наряд. Полицаи перерыли весь дом, но ничего, уличавшего Незымаева в связях с партизанами, не нашли.

Гитлеровцы арестовали восемь наших подпольщиков: Незымаева, Фандюшенкова, Никитина, Арсенова, Драгунова, Егорова, Стефановского и Семенцова. Все они в тот же день были отправлены в Локоть.

Когда об этом стало известно в штабе, мы сразу же попытались выручить арестованных. Трижды наши разведчики ходили в Локоть, но никакими путями не удалось спасти товарищей. В Локте к этому времени фашистский гарнизон насчитывал до 5 тысяч человек, там стояла танковая дивизия.

Следствие продолжалось пять дней. А 8 ноября, на рассвете, Фандюшенкова, Незымаева, Никитина, Драгунова, Арсенова, Стефановского, Егорова и Семенцова вывели из камер со скрученными проволокой руками. Их уложили лицом вниз на дно кузова грузовой автомашины и увезли в Комаричи. Там уже были подготовлены виселицы. Полиция согнала на площадь народ.

На месте казни Незымаев казался спокойным. Он обратился в народу с горячим призывом подниматься на борьбу с гитлеровскими мерзавцами, гнать их с родной земли. Стойко держался и Фандюшенков.

Трое суток не снимали трупы с виселицы. Затем их зарыли в большой воронке от бомбы, у железной дороги.

Страшная казнь не испугала оставшихся на воле подпольщиков. На второй день после этого в Комаричах были разбросаны листовки, а на третий — недалеко от вокзала — убит фашистский офицер.

Подпольная организация помогла партизанам собрать точные данные об охране, вооружении и численности войск в Комаричском гарнизоне. Операция «Степной узел» была только отложена, а не отменена.

Декабрь 1942 года выдался лютый. В ту зиму морозы начались рано, ручьи и речки вымерзли. С первых дней декабря со стороны Курска и Орла по дорогам потянулись разбитые фашистские части. Гитлеровцы стали еще злее. В селе Угревичи Комаричского района они захватили раненого бойца-партизана Борисова и зверски замучили его: отрезали нос, уши, вырезали внутренности. За связь с партизанами фашисты вели массовые расстрелы в селе Подывотье Севского района, в селе Хвощевке, а в деревне Ивачево повесили 6 человек.

Много семей глухими тропами пробирались в глубину Брянского леса. Наиболее смелые мужчины и женщины добывали себе винтовки, дробовые ружья, а иногда — пулеметы и уходили в лес, к партизанам. В селах люди заговорили, что Красная Армия наступает по всему фронту, гитлеровцы несут большие потери и бегут на запад.

В то время железнодорожный узел Комаричи имел большое значение, через него ежедневно проходили гитлеровские эшелоны на главное направление фронта. Настало время осуществить операцию «Степной узел». К операции мы привлекли три партизанских отряда: имени Чкалова, имени Тимошенко и «За власть Советов», всего 512 партизан. Им дали две 40-миллиметровые пушки, 4 миномета, 19 пулеметов, автоматы и полтонны тола. Руководство операцией мы поручили подполковнику Балясову. Одиннадцатого декабря провели митинг с участниками операции и сразу — в путь. Предстояло пройти 60 километров оврагами, лесами, кустарниками, болотами. На пути отряда стояло семь вражеских гарнизонов.

Кончился лес, впереди простирались заснеженные колхозные поля. Партизаны сделали привал. Теперь они, опасаясь авиации и фашистских разъездов, ждали наступления темноты. Дальше можно было идти только ночью.

К 20 часам 14 декабря сводный отряд благополучно обошел заставы противника и на опушке леса, в трех километрах от станции, сделал привал. Три часа отдыхали партизаны. Только разведчикам не было отдыха: они во главе с Астаховым изучали позиции противника.

В 23 часа 30 минут началась атака. С первых же минут гитлеровцы начали яростно сопротивляться. Они приспособили к бою жилые кирпичные дома, станционные здания, депо, почту, кондукторские казармы.

Чем ближе к станции продвигались партизаны, тем отчаяннее сопротивлялись враги. Через два часа вражеский гарнизон был зажат в кольцо в четырех домах, в здании станции у водокачки и в депо. Особенно упорное сопротивление оказывали гитлеровцы и полицаи, засевшие в кирпичных зданиях кондукторских бригад и на станции.

Сильный пулеметный огонь врага со второго этажа кирпичного здания задержал на некоторое время продвижение партизан. Но надо было спешить, так как к фашистам со стороны Локтя могло подойти подкрепление.

К артиллеристам прибежал Федор Манатченков, комиссар партизанской бригады имени Чкалова.

— Поверните пушку в сторону депо и водокачки! Прямой наводкой! — выкрикнул он, указывая на цели у станции.

В депо и у водокачки гитлеровцы были разгромлены, но в помещении станции еще не сдавались. Видя, что партизанам трудно, Астахов решил силами разведчиков уничтожить засевших в здании гитлеровцев. Он первым ворвался в помещение и бросил несколько гранат. Дерзкий налет Астахова и его разведчиков из Комаричского подполья помог разгромить врага, но дорогой ценой. В этой короткой жаркой схватке погиб наш славный разведчик Астахов.

Между тем события развивались своим чередом. Перейдя полотно дороги, группа партизан под командованием Пшенева уничтожила охрану, ворвалась в депо и начала взрывать подъездные пути, поворотный круг.

В ста метрах от станции в двухэтажном каменном доме фашисты еще сопротивлялись. Туда с партизанами направился Федор Манатченков. Они обошли помещение, зашли с тыла и бросили в окна гранаты. Из первого этажа фашисты перешли на второй. Тогда партизаны облили дом изнутри керосином, зажгли. Фашисты, выкуренные дымом, стали прыгать из окон. Партизаны тут же расстреливали их. Отряд «За власть Советов» к этому времени порвал все входные и выходные стрелки и сжег два воинских эшелона противника.

К пяти часам утра операция была закончена. Из 197 человек гарнизона, охранявших станцию, было уничтожено 140, а уцелевшие разбежались. Партизаны захватили 2 пушки, 6 пулеметов, 86 винтовок и автоматов, 20 тысяч патронов, освободили из тюрьмы 68 советских граждан. Железнодорожное движение было приостановлено на семь дней.

Это был ответ партизан на зверства фашистов. С боевой песней партизаны покидали станцию, впереди лежал путь на свои базы.

В селе Ольговка разведчики доложили, что с Локтя по большаку в сторону Севска движется до 800 человек фашистов и полицаев, один танк, две бронемашины.

— Видимо, решили отрезать нам путь, — высказал предположение Манатченков.

— Не выйдет, — оживился Пшенев, — устроим им достойную встречу.

Манатченков, Пшенев и Макеев повернули отряды навстречу и успели приготовиться к бою. Подпустив карателей на близкое расстояние, они открыли по ним огонь. Такой встречи гитлеровцы не ожидали. Оставив на поле боя около 100 убитых, танк и бронемашину, они повернули назад. Партизаны потеряли 12 своих товарищей.

«ГОЛУБОЙ МОСТ»

Боевое мастерство партизан росло с каждым днем. Примером тому может служить операция по взрыву «Голубого моста», осуществленная в соответствии с указанием Штаба партизанского движения, который находился в Ельце. Возглавлял штаб первый секретарь обкома партии A. П. Матвеев, приславший нам для разработки этой операции своего заместителя А. П. Горшкова.

Несколько раз мы делали попытку взорвать мост на железной дороге Брянск — Гомель через реку Десну, близ станции Выгоничи, но это не удавалось. А через мост ежедневно проходило 30–40 пар поездов. Дорога превратилась в главную артерию снабжения гитлеровских войск. Откладывать со взрывом моста больше было нельзя. Об этом нам напоминал и Военный Совет Центрального фронта.

Комиссар А. Д. Бондаренко, видимо, желая укрепить нашу решимость, прочел нам страницу книги о Суворове, в которой рассказывалось о том, как великий полководец сказал своим офицерам у стен осажденного Измаила: «Трижды русские пытались взять Измаил и трижды отступали. Я прибыл взять Измаил или умереть под его стенами».

В феврале мы утвердили план по взрыву «Голубого моста». В нем предусматривалось участие четырех бригад в операции: имени Щорса, «Смерть немецким оккупантам», имени Кравцова, имени Ворошилова. 3800 партизан начали подготовку. Руководство операцией штаб возложил на командира бригады имени Щорса Героя Советского Союза М. П. Ромашина. Был определен и срок взрыва — 7–8 марта.

Несколько дней я пробыл в бригаде Ромашина, вместе с его штабом уточнял обстановку, задачи подрывников.

— Да ты не сомневайся, Дмитрий Васильевич. Справимся! — не раз успокаивал начальник штаба Федор Андреевич Власов. — И Бряныч поможет. Пока он нас не подводил!

Да, сколько же раз нас выручал Бряныч! В его собирательном образе представлялся не только народ Брянщины, но и сами леса, болота, холода, непроходимые дороги — все, что помогало партизанам в их борьбе с врагом.

— Вот только взрывчатки… — начал было Власов.

— Что, маловато? — спросил я.

— С запасцем надо бы!

Подсчитали еще раз, прикинули.

— Добавим, — успокаивал я Власова. — За счет запасов штаба объединения…

Нужно было действовать наверняка в этой наиболее трудной операции.

Боевое задание всколыхнуло отряды. Хотя людям еще не был назван объект операции, но о нем все догадывались по бурно развернувшейся подготовке. Аржакин, Лапагин и Матюхин соорудили из бревен макеты двух форм моста. Сорок шесть подрывников, засекая время, тренировались на быстроту укладки тола. В 30 минут партизаны укладывали под каждую секцию 400 килограммов тола, отводили шнур и подавали команду взрыва. Но там, на «Голубом мосту», время могло растянуться до неопределенных пределов, поэтому тренировка продолжалась.

7 марта ударные группы двинулись к берегам Десны.

Не доходя до моста километра 2–3, партизанская бригада имени Щорса сделала привал, а бригада Ворошилова вышла прямо на подступы к станции Выгоничи и селу Лопушь, чтобы сковать гарнизоны в этих пунктах и не допустить их к мосту. Партизаны бригады имени. Кравцова под командованием Волкова перекрыли подступы к мосту со стороны Полужья и Брянска.

Отряду имени Баумана предстояло взорвать мосты на большаках — подъездах к «Голубому мосту». Отряд партизан из бригады «Смерть немецким оккупантам» создал резерв, которым командовал Кашковский.

Во второй половине ночи отряды форсировали болото. Люди и лошади проваливались под лед. Трещал валежник. Партизаны останавливались, прислушивались. Ни в коем случае нельзя было себя выдать. Командир бригады Ромашин отдал распоряжение взять тол на плечи, а лошадей — вернуть. Идти стало еще тяжелее. Казалось, до моста не добраться. Но вот поредел лес, показались фермы моста.

Ударили пушки отряда, атаковавшего станцию Выгоничи и село Лопушь. Это — сигнал общей атаки. По всей дороге, от Полужья до Выгоничи, по фронту в двенадцать километров, завязался бой. Гитлеровцы решили, что на них обрушились регулярные части советских войск. В это время действительно танковый корпус генерал-лейтенанта Лазарева невдалеке взламывал вражескую оборону.

Как и намечалось, гарнизоны гитлеровцев были отрезаны от моста. Началась операция по взрыву моста. Вперед вышли смельчаки с кинжалами в руках, чтобы снять часовых, они продвигались по-пластунски. Вслед за ними ползли, обливаясь потом, тяжело нагруженные толом подрывники. Один из часовых успел пустить красную ракету, а второй выстрелить, но с ними было покончено тут же.

Комиссар бригады Александр Писарев, командир отряда имени 26 бакинских комиссаров Николай Тарасов с автоматчиками Зуевым, Волковым, Брилевым и другими устремились к казармам. Одновременно автоматчики группы Косолапова цепочкой взбирались на высокую обледеневшую насыпь. По сигналу вместе со снарядами и минами в дзоты и блиндажи охраны полетели гранаты. Фашисты в панике выскакивали из казарм и землянок, чтобы занять траншеи, но там уже находились партизаны, расстреливающие гитлеровцев в упор.

В момент атаки на левом берегу враг открыл огонь. Надо было немедленно подавить это сопротивление. Комиссар отряда имени Щорса Жильцов Тит Васильевич и начальник разведки этого же отряда ленинградец Владимир Иванович Алексеев вырвались вперед. За ними бросились в атаку партизаны… Вражеский огонь был подавлен. В этой жаркой схватке с фашистами погибли оба героя — Алексеев и Жильцов.

А подрывники уже укладывали тол. Вот когда пригодилась тренировка! За 25 минут они перетащили более тонны тола, уложили его по всем правилам под фермы, установили взрыватели, протянули шнур и зажгли. На 26-й минуте река Десна осветилась багровым пламенем, раздался оглушительный взрыв: фермы «Голубого моста» скрылись в волнах реки.

140 гитлеровцев было уничтожено в этом бою, 12 сдались в плен. Партизаны потеряли десять убитыми, 39 партизан были ранены.

Взаимодействие четырех бригад позволило партизанам успешно выполнить и это наиболее ответственное и трудное задание.

Утром 8 марта 1943 года мы радировали в штаб Матвееву и в Центральный штаб партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандующего о взрыве моста через Десну.

НИКОЛАЙ ГОРОХОВ

Пять дней беспрестанно бушевал ветер. Старые сосны шумели, скрипели, сбрасывали хвою и сухие сучья в сугробы.

Ежась от мороза, часовой Владимир Журавлев напрягал слух и зорко всматривался в густую чащу соснового бора. Знал он, что под видом наших на дорогах и просеках могут появиться фашистские разведчики, вынюхивающие партизанские отряды.

И вдруг тонкий слух Владимира уловил отдаленный хруст снега. По просеке, ведущей к землянкам штаба, осторожно ступал человек.

«Кого же это несет сюда?» — подумал Журавлев. Он уже взял автомат наизготовку, но тут же на его заиндевевшем лице расплылась улыбка. — Николай! Горохов!..

— Я самый. Здравствуй, Володя!

Хотя Горохов и известный разведчик, однако Журавлев для порядка спрашивает пароль.

Возле землянок разведчика встретил заместитель командира объединения подполковник Балясов.

— Здравствуй, Малыш! Пришел-таки. Чувствовал, утра не будешь ждать, идем!

Рядом с огромным широкоплечим Михаилом Балясовым семнадцатилетний Николай выглядит подростком. Он смуглый, с красивыми черными глазами. Николай круглый сирота, отец его недавно погиб на фронте, поэтому Балясов обратился к нему как к сыну.

— Никого не пускать! — приказывает Балясов, заходя с Николаем в землянку.

В штабе на столе карта.

— Смотри, вот сюда прибыли каратели. — Балясов тычет карандашом в карту. — Мы ничего не знаем о них. А вот здесь начинается линия фронта. Надо пройти в район села Чемлыж, можно по Волчьему оврагу, левее села Невдольска, только ночью. Днем — в лапы гитлеровцам угодишь.

Балясов барабанит по столу пальцами и, оторвавшись от карты, продолжает:

— Будешь старшим. С тобой пойдут Прихода и Шурыгин. Возьмете «языка». Экипировку и документы на имя полицаев получите утром у начальника оперативного отдела Матвеева.

В землянке тихо. В железной печке потрескивает сушняк, в трубе подвывает ветер. Балясов вздохнул.

— Завтра, как стемнеет, начальник разведки на лошадке доставит вас к линии перехода. Там оврагами да перелесками топать будете.

Балясов еще долго объясняет, что делать разведчикам, чтоб выполнить задание и остаться живыми.

…К линии перехода ехали в розвальнях вчетвером. Разведчиков сопровождал начальник разведки Лопатин. Огромные деревья стояли пообочь дороги. Но вот лес кончился, дорога пошла полем. Часам к десяти вечера партизаны добрались к назначенному рубежу. Распрощавшись с Лопатиным, они одели белые халаты и двинулись к Невдольску. Большими хлопьями повалил снег, Невдольск оделся в мутноватую мглу. В ложбине, у села, она так сгущалась, что в нескольких шагах ничего не было видно. Вдруг в воздух взлетела ракета.

— Ложись! — скомандовал Горохов.

Фашисты дали несколько очередей из пулемета.

— Вот что, друзья, — сказал Николай, — будем спускаться в Волчий овраг. Пойдем к поселку Уль, а там рукой подать до Чемлыжа.

Барахтаясь в снегу, ползком и перебежкой в обход Невдольска, они вышли на грейдер. Показались уцелевшие от пожарища, похожие на занесенные снегом скирды соломы, дворы поселка Уль.

— Передохнуть бы! — попросил Прихода.

— Заодно и подкрепиться, — согласился Горохов.

Но им не пришлось ни отдохнуть, ни поесть.

Послышался рокот моторов и скрежет гусениц. Из-за сугроба на грейдер выползли три вражеских танка. Разведчики бросились с дороги и зарылись в снегу, танки прошли.

— Черт знает что! — воскликнул Горохов. — Оставайтесь-ка здесь и ведите наблюдение за грейдером, я спущусь оврагом к Чемлыжу: тут километра два.

И Горохов скрылся во мгле. Через полчаса он подошел к окраине села, прокрался к крайнему домику. Скрипнет на заборе оторванная дрань, Николай вздрогнет и тут же ругает себя. Но вот кто-то кашлянул, хлопнула дверь: из дома вышли два фашиста в сопровождении старика.

— А партизаны по этим штрассе ходиль?

— Партизаны по дорогам не ходят. Если придут, так целиной, — отвечал старик.

— Но-но! Иди быстро, а то пах, пах и капут старый русь швайн.

Когда они отошли подальше, Николай решил войти в избу. На всякий случай он отвел назад руку с гранатой и поднялся на крыльцо. Снова раздался знакомый кашель, это возвращался старик.

— Дедуся! — тихо позвал Николай.

— Кого еще принесло?

— Не шумите!

— Ты кто?

— Да свой я! Партизан.

— Уходи, сынок, пока темно, тут кругом фашисты. Не вовремя пришел ты, — тихо проговорил старик, надвигаясь на Николая.

— В хате кто?

— Старуха. Они — в школе, там их штаб…

Все-таки прошли в избу. Старик угостил Николая салом, достал из валенка кисет с самосадом.

— Ох, сынок, от них прячу, от этих проклятущих нехристей. Подвоза харча у них нет, вот они ежедневно, как собаки-дворняжки, и рыскают по дворам, все отнимают. Эти двое, что в штаб спровадил, сказывали, что с рассветом поедут в соседние села в раз добытки.

— Дедуся, а много ли их в селе?

— Сотни две наберется.

— Чем вооружены? Пушки есть?

— Есть. Три самоходки, да еще четыре поменьше, стоят за школой, в ложбине. Они их снегом замаскировали. Там же пулеметы и минометы. Часовые охраняют. А на кладбище три зенитки сетками закрыты. За селом, вон в том сосняке, что напротив нашего окна, склады разместили.

— Говорите, по селам за продовольствием шныряют? — переспросил Николай, обдумывая план действий.

— Шныряют, сынок, каждый день. А к вечеру в село вертаются… А ты куда? — спросил дед. — Хочешь, схороню в погребе? День отсидишь, а вечером своим путем ступай. Скоро светать начнет. Не ровен час, извергам в пасть угодишь, — забеспокоился старик.

— Вас как звать-то, дедуся?

— Федор Иванович я.

— Прощайте, Федор Иванович! Спасибо за угощение и ласку.

Вскоре Горохов вернулся к своим разведчикам, Приходе и Шурыгину, и рассказал им о беседе со стариком.

— Вот что, друзья, а если нам попробовать не только «языка» взять, но и подводы, фрицы-то поедут по селам, — предложил Горохов.

Замаскировавшись в овраге, разведчики ждали обоза. К вечеру на дороге показались заметенные снегом пяти подвод. В бинокль Николай рассмотрел: на каждой по два-три фашиста. На первой подводе виднелся ручной пулемет. Ну, начинать! Но партизаны медлили. Неравная схватка пойдет, если узнают, что их только трое — гибель.

— Целься точнее! Чтоб наверняка! — проговорил Горохов. — Я буду бить по передней подводе, сниму пулеметчика. Ты, Глеб, бей по третьей и четвертой. Тебе, Матвей, последняя подвода — на ней трое.

— Надо переднюю лошадь сбить, — посоветовал Прихода. — Им же не свернуть, снег глубокий.

— Дельно! Но остальных сохранить! — распорядился Николай, как старший.

— А фашистов? — спросил Глеб.

— Двоих живьем доставим. Пожалуй, из тех, кто на первой подводе.

— Ну, все, договорились.

Обоз уже сравнялся с разведчиками.

— Огонь! — крикнул Николай.

Минут за десять разведчики справились. На снегу — девять трупов, два гитлеровца взяты в плен.

— Ну, вот и на сердце легче. «Языков» захватили, продовольствие отбили, четыре подводы пригоним. А трофеи-то наши!..

И Николай по-хозяйски начал подсчитывать.

…Я вспоминаю все это так, как мне рассказывали о подвиге Николая Горохова и его товарищей их боевые друзья. Я очень рад был, когда пятнадцать лет спустя встретил Николая Горохова на станции Суземка. Он был на костыле — потерял ногу в разведке, подорвавшись на немецкой мине возле села Красная Слобода. Об этом я не знал.

Здесь же мне хочется рассказать о подвиге славного партизана Вани Синенького и о разведчике Грише.

В конце марта 1943 года в рейд по тылам противника в район Почепа, Унечи, Клинцов мы направили партизанскую бригаду имени Суворова. Командовал ею Казанков.

Суворовцам предстояло пройти более тридцати километров по открытой местности, преодолеть Десну, выйти в Ромасухские леса и обосновать в них свой временный лагерь.

Бригада справилась с поставленной перед нею задачей. Партизаны разгромили несколько мелких гарнизонов противника и захватили богатые трофеи. Они пустили под откос три вражеских эшелона и парализовали железнодорожную линию на участке Почеп — Красный Рог.

Фашисты спешно подтянули к лесу свои войска и окружили партизан. Кольцо все больше и больше сжималось.

Орудийный расчет комсомольца Ивана Синенького вел по врагу беглый огонь из трофейного орудия. Партизаны отбили несколько атак, но бой продолжался. На четвертый день каратели начали прочесывать лес. Командир бригады Олег Казанков решил пойти на риск.

— А что если в тыл фашистам послать группу автоматчиков? Как вы думаете, могут пройти они через болото к Круглой Поляне? — спросил он у начальника штаба. — Ударят автоматчики, одновременно — мы. Может быть, так и прорвемся к Почепу.

— Ну, что ж, попробуем, — согласился начальник штаба.

— Кого пошлем старшим? — спросил Казанков.

— Ваню Синенького! Подменим его, артиллеристы есть.

— Я тоже за него, парень надежный.

Выделили шесть автоматчиков, Ваня Синенький — седьмой. А задачу им дали такую, что и целой роте едва справиться.

Ночью семеро смельчаков разделились на две группы и поползли к гитлеровцам. Фашисты на поляне жгли костры, а вокруг ходили часовые. Солдат было около ста, многие спали, устроившись возле костров и машин.

— На рассвете ударим, в самый сон, — сказал товарищам Ваня. Он распределил, кому нападать на часовых, кому по каким гитлеровцам стрелять.

К рассвету поляну заволокло густым апрельским туманом.

— Пора!

Партизаны ползком, от одной кочки к другой, с кинжалами наготове сняли часовых, затем с разных сторон бросились на карателей.

Как и предполагалось, услышав стрельбу в тылу, фашисты спешно сняли с правого фланга солдат и бросили их на помощь, но тут вступили наши автоматчики. Впотьмах гитлеровцы не разобрались, в чем дело, начали беспорядочный круговой огонь. В это время пулеметные батареи, минометы и 45-миллиметровые пушки бригады партизан ударили по правому, ослабленному, флангу карателей. Кольцо было прорвано, и бригада начала выходить из окружения.

А семь партизан продолжали неравный бой. К утру фашисты прижали смельчаков к болоту. Вот убит один, второй, дважды ранен Ваня Синенький. Он свалился в болото, упустил автомат, но у него был еще пистолет. Выстрелами в упор Ваня Синенький успел уложить еще двоих гитлеровцев. Автоматная очередь гитлеровца оборвала жизнь молодого партизана. Только двоим из семи удалось выйти живыми из этого боя. Они и рассказали, как выполнила задание отважная семерка, как погибли Ваня Синенький и его товарищи.

Мы возвращались в штаб объединения. Вместе со мной ехали Михаил Балясов и Федор Монатченков. За поворотом нас остановили разведчики.

— Тут такое дело, что вам ехать нельзя. Дорогу у опушки леса обстреливают, — сказал старший группы Нощенков.

— Ничего, проскочим, — ответил Балясов.

С ним согласились, поехали. Началась поземка, а через час поднялась такая метель, что в двух шагах ничего не было видно, все покрылось молочно-белой пеленой.

Возница, партизан Денис Гаврилович, сказал:

— Плохи наши дела, этот буран до утра не стихнет. В эдакую погоду хозяин из дома собаки не выгонит.

— Денис Гаврилович, тебе пора привыкать. Погода, что ни на есть партизанская! — перебил его Монатченков.

— Так-то оно так. Да вот лошаденки из сил выбились. Хорошо, если на гору вытянут.

— Немного осталось. Мы поможем, если что, — успокоил Монатченков.

Когда поднялись на гору, стало еще холоднее: мороз обжигал лицо, ветер пронизывал до костей… Но вот в небе показались просветы. Это помогло увидеть впереди контуры леса. Всматриваясь вдаль, Балясов первым заметил двоих пешеходов.

— Денис Гаврилович, а ты говорил, что хозяин из дома собаки в эту погоду не выгонит. Смотри-ка!

— Кого ж это несет?

— Нужно догнать, — подсказал я.

Вскоре мы уже отчетливо видели путников: женщину и подростка с котомками за плечами. Шли они, еле передвигая ноги. Вдруг со стороны Брасово фашисты начали артиллерийский обстрел опушки леса. Один из снарядов пролетел над нашими головами и разорвался. Лошади шарахнулись в сторону, провалились по брюхо в снег и застряли. Я видел, как шедшая впереди нас женщина упала. Мы поспешили к ней на помощь. Женщина не была ранена, ее просто сбило с ног взрывной волной. Мы помогли ей встать на ноги.

— Кто вы, откуда? — спрашиваем.

— Иванова Анастасия, иду из Рыльска, — говорит. — Мужа похоронила, умер от голода. Двух взрослых дочек фашисты в Германию угнали, а это мой меньшой — Гришка, глухонемой он. А вы кто будете?

Мы назвали себя и спросили:

— Куда идете?

— В Брянские леса. Сказывают, что фашистов в них нет. Партизаны, бают, там в начальстве, может, они в беде не оставят.

Пока мы говорили с Ивановой, Денис Гаврилович перераспряг лошадей. Мы усадили путников в сани и направили их в партизанский госпиталь, а Денису дали наказ заехать в отряд и сказать, чтоб нам прислали подводу.

Дней семь спустя я узнал у начальника госпиталя Аркадия Давыдовича Эйдлина, что Иванова находится в тяжелом состоянии.

— Дистрофия, туберкулез легких. Просит, чтоб кого-либо из партизанских начальников прислали к ней, хочет что-то сказать.

— А как самочувствие паренька?

— Гришка здоров, землянки убирает, дрова и воду носит. Вдобавок и сапожник. Доктор Консон с ним прекрасно объясняется.

После обеда мы зашли в землянку госпиталя. Иванова лежала в углу на топчане, отгороженная от других больных простыней. В изголовье на корточках сидел Гришка.

— Спасибо, что пришли, — увидя нас, сказала Иванова. — Перед смертью хочу просить вас: не гоните от себя Гришку, не смотрите, что он нем. Смышленый он и послушный. А мне немного осталось… Фашисты угнали дочек, те не вернутся, видно, один Гришка…

Через пять дней не стало Анастасии Ивановой. Ее похоронили в лесу, вместе с двумя павшими в бою партизанами. Долго Гриша оплакивал свою мать, из еловых веток плел венки и носил их на могилу.

Прошло около двух месяцев. Однажды Гриша встретил врача Консона и вместо обычного приветствия промычал, показывая что-то на пальцах.

— Здравствуй, Гриша. Что ты? AI — догадался Консон. — Хочешь фашистов бить? Идем к командирам, попросим.

Начальник оперчекистского отдела Лазунов внимательно выслушал Консона.

— Ну куда же?.. Разве в разведку?

Командир отряда Корнеев согласился.

И Гриша стал разведчиком. Он побывал во многих селах, занятых гитлеровцами. Его трудно было заподозрить в чем-либо: глухонемой, он чинил полицейским и гитлеровцам обувь и делал свое дело.

Нам долго не удавалось подослать разведчика в полицейскую бригаду предателя Каминского. И вот Лазунов остановил свой выбор на Грише.

— Будет сапожничать и наши почтовые ящики обслуживать. Там наша разведчица Анфиса Степановна с ним свяжется и в случае чего поможет.

— Ну что ж, готовьте и посылайте, — согласились мы.

Около недели разведчики готовили Гришу.

Как-то вечером мы с комиссаром зашли в землянку к Грише, спросили:

— Ну, как дела?

Гриша показал на пальцах, что ему надоело сидеть, что он готов идти на задание.

Ночью, в сопровождении разведчика Носова, с котомкой за плечами и сапожной лапой в руке, Гриша отправился в поселок Локоть. Шел не торопясь, покачиваясь из стороны в сторону, изредка поправляя за плечами котомку с сапожным инструментом. В Локте редкие прохожие не обращали внимание на парня с сапожной лапой и котомкой за плечами, было не до него. Но вот из-за дома на улицу вышел мужчина. Поравнявшись с Гришей, он осмотрел его внимательно, замедлил шаг. Гриша свернул за угол, остановился. Это был полицейский: он чуть не наткнулся на Гришу, но тут же отступил и направил на него пистолет.

— Стой! — полицейский дал свисток. Подошли еще двое патрульных.

После обыска и трехчасового ожидания Гришу вызвал к себе зам. начальника полиции Синегуб. Комната, в которой он работал, больше походила на тюремную камеру.

— Ты партизан? Разведчик?

Гриша молчал.

— Как твоя фамилия? Как зовут? Из какой деревни? Отвечай!

В течение двух дней допрашивали Гришу. Его кололи канцелярским шилом, ставили к стенке, стреляли над ухом, не давали есть.

На третий день прибыл врач и дал заключение, что это действительно глухонемой. Вызванный в полицию учитель, умевший объясняться с немыми, помогал на допросе.

Гриша отвечал так, как его научили партизаны. Сказал, что из Рыльска, что отец и мать умерли, сестры уехали в Германию, что он сапожничает. В Локоть пришел к тете Анфисе Степановне…

— Позвать Анфису, — приказал Синегуб, знавший ее, так как квартировал по соседству.

Анфиса Степановна, увидев Гришу, со слезами на глазах обняла мальчика. Гриша тоже заплакал.

— Вот ведь! — буркнул Синегуб и отпустил обоих.

Гриша поселился у Анфисы Степановны и начал принимать обувь в ремонт. Первый заказ был от самого Синегуба — сшить сапоги, и Гриша сшил.

В новых сапогах Синегуб и явился на прием к обер-бургомистру Каминскому. Тот сразу заметил обнову и спросил:

— Где взяли?..

На другой день Гриша обмерил ногу Каминского и получил от него хромовый крой. И пошло… Гриша едва успевал обшивать фашистских прихвостней. Приносили в починку обувь и жители поселка, а вместе с ними проникали разведчики, оставляя нужные сведения для партизан.

Анфиса Степановна получила от Синегуба пропуск для свободного передвижения Гриши по Локотскому округу. Теперь Гриша сапожничал и в прифронтовых селах. Возвращаясь с маршрута, Гриша приносил сало, ветчину, угощал Синегуба, зам. бургомистра Мосина и других полицейских начальников и этим окончательно завоевал доверие.

Передвигаясь по селам, Гриша не только обслуживал наши «почтовые ящики», но и вел наблюдение за передвижением войск. На сапожной дратве он вязал узелки, откладывал в боковой карман гвозди, подсчитывал проходившие танки, поезда. Гриша измерял гусеницы танков дратвой, запоминал изображения и знаки на автомашинах. Взятые из «почтовых ящиков» сообщения он заделывал в подметки и каждую пятницу выходил к нашим разведчикам в условленное место.

В марте 1943 года наш танковый корпус в районе Севска протаранил вражескую линию обороны, но гитлеровцы прислали крупное танковое подразделение и закрыли им брешь. Советские танки оказались отрезанными. Анфиса Степановна послала Гришу сообщить об этом в штаб партизан.

— Километров пятнадцать идти. Лучше всего — поймой Нерусы. Лед на реке взломало, будь осторожным. Оденешь резиновые сапоги…

Гриша отправился в дорогу. Он спешил засветло пройти через Городище в поселок Пчела, откуда в ночь пересечь Нерусу и уйти в Партизанский край. До села Городище Гриша дошел благополучно, но там оказалось много гитлеровцев. Он пошел окраиной. Остальное нам потом рассказали местные жители. Путь Грише преградил фашист с автоматом наготове. Гриша протянул ему пропуск, гитлеровец посмотрел и кивком головы позвал за собой. Не долго думая, Гриша выхватил пистолет и выстрелил в фашиста, затем сбросил с плеч сумку с сапожными инструментами и бросился к реке Нерусе.

Выстрел услышали гитлеровцы и бросились в погоню за Гришей, вдобавок выпустили двух собак. Гриша добежал до берега, сбросил сапоги, вошел в речку и поплыл. Он не предполагал, что ледяная вода может так сковать его движения, лишить сил…

— Плыть, плыть! — приказывает себе мысленно Гриша, но в глазах темнеет. Льдина бьет его в голову острым краем и накрывает…

Гитлеровцы долго стояли на берегу, шарили глазами по каждой льдине, не веря тому, что русский разведчик может утонуть.

НАШИ ВРАЧИ, СЕСТРЫ…

Старший врач полка из 13-й армии Брянского фронта, ныне полковник медицинской службы, Михаил Григорьевич Корецкий пришел к нам в Партизанский край из окружения. Небольшого роста, черноглазый, жизнерадостный, он всегда казался спокойным и бодрым. Послали мы его в бригаду «Смерть немецким оккупантам», там он развернул госпиталь и стал организатором медицинской службы во всем Партизанском крае.

Когда бригада в районе реки Навеля вела ожесточенные бои с противником, Михаил Григорьевич сам выносил с поля боя раненых партизан и командиров с их оружием.

Хирург Мария Михайловна Угарова также связала свою судьбу с партизанами. Назначили мы ее главным хирургом госпиталя, она провела около двухсот операций в тяжелейших условиях. «Бесконечно благодарен Вам. Вы спасли мне жизнь. Это останется в моей памяти до заката моих дней», — писал Марии Михайловне партизан Козлов А. В.

Многих партизан спасли от смерти врачи Эйдлин, Шамаль, Лазарев, Хайлов, медицинские сестры Лопатина, Филатова, Муруева, Кузьмина, Гарбузова, Мотылева, Мухина, Арзюкова.

Тяжело приходилось нашим медицинским работникам весной 1943 года, когда каратели повели наступление на Партизанский край. Гитлеровцы атаковали с юга, востока и севера. Партизан прижали к болотам на пойме реки Десны. Аэродромы были заняты врагом, эвакуировать раненых не представлялось возможности.

Бои шли у самого госпиталя, за ранеными присматривали медицинские сестры Женя Лопатина и Надя Кузьмина. Раненые потребовали:

— Уходите, девушки! Нас не спасете, а себя погубите.

Но комсомолки поступили по-другому. Пренебрегая опасностью, они потайными тропами через густые заросли увели раненых к болоту. Тех, кто не мог идти, перенесли на себе.

Двое суток под присмотром Лопатиной и Кузьминой отсиживались раненые в топком болоте. Как только наступило затишье, девушки вынесли раненых на дорогу, а затем доставили к новому аэродрому для отправки на Большую землю.

В отряде имени Фурманова я знал медицинскую сестру Зою Ковалюк. Она считала себя «исполняющей обязанности медицинской сестры», так и представлялась начальнику.

— Почему исполняющая? — спросил я Зою.

— Я учительница. В отряд вступила бойцом, а меня заставили лечить раненых. Какой же из меня лекарь?

— Ничего, Зоя скромничает, — пояснил мне командир отряда Кошелев. — Она здесь нужный человек. Смотрите-ка, какой порядок вокруг.

Я оглядел чисто убранную землянку, опрятных больных.

— Зоя у нас как врач, — сказал один из раненых. — Если б не она…

Здесь же в партизанском отряде находилась и мать Зои Ковалюк. Их часто можно было видеть вместе на переднем крае партизанской обороны.

В бою под поселком Холмы Зоя вынесла из боя раненого партизана Клецкина, а сама взяла его винтовку. Двое суток отряд держал оборону, было отбито шесть атак. Зоя и стреляла, и выносила раненых с поля боя.

Вскоре после этого Зоя пошла в разведку по селам Почепского района, по которым партизаны намеревались совершить рейд. Она благополучно прошла села Красный Рог, Воловня, Усошки, Каменка. Впереди была последняя деревня — Александровна. Зоя вошла в нее, миновала первые дома и вдруг наткнулась на гитлеровца.

— Хальт! — эсэсовец наставил на Зою автомат.

Зоя предъявила пропуск, но фашистский молодчик не стал его рассматривать, а повел Зою в комендатуру. Это ничего доброго не сулило. Зоя решила живой в руки фашистам не сдаваться. Когда поравнялась с открытыми воротами колхозного двора, она вбежала туда и спряталась за угол. Фашист дал автоматную очередь. Появились еще три гитлеровца, они бросились вслед за девушкой. Выстрелами из пистолета Зоя пристрелила двоих. Двор окружили, Зоя продолжала отстреливаться, еще одного уложила. Но кончились патроны, тогда она бросила гранату — последнее, что имела, но она не взорвалась. Зою сбили с ног и поволокли в комендатуру.

Трое суток фашисты истязали Зою. Окровавленную, избитую, со связанными руками ее вывели на улицу. На груди у нее висела дощечка с надписью: «Партизанка».

Гитлеровцы согнали жителей на площадь и на глазах у всех повесили Зою.

— Передайте нашим людям: Зоя Ковалюк погибла за Родину! Смерть фашистским палачам! — только и успела сказать девушка.

* * *

Партизаны отряда «За Родину» возвращались с задания на свою базу. Вел партизан заместитель командира отряда Филипп Иванович Барбосов.

Шли долго, через кустарник. Наконец, показалась деревня Шемякино, которая у них лежала на пути.

Когда партизаны вошли в нее, навстречу выбежала сероглазая девчонка-подросток.

— Дяденьки, остановитесь… Я Зина Зайцева, — сказала она.

Барбосов спросил:

— Что тебе, дочка?.. Говори.

— У нас в хате комсомолка… Ей к партизанам нужно.

Вскоре к партизанам подошла девушка, скромно представилась:

— Я медицинская сестра, Анастасия Филатова. Осталась в окружении… Сама из Саратова. — Она протянула свои документы.

— Значит, волжанка?

— Да… А вы ранены? — обратилась она к раненому партизану. — Дайте-ка я посмотрю…

К вечеру партизаны вернулись на свою базу. Барбосов вместе с Асей пришел к комиссару отряда Федорову.

— Изотыч, пополнение привел.

Федоров оторвался от карты, взглянул на девушку, на ее медицинскую сумку.

— О-о! Лекаря привели! Такие кадры нам нужны.

Так появилась в отряде медицинская сестра Ася Филатова. Она быстро вошла в партизанскую семью, в прокопченной землянке устроила свой медицинский пункт и принялась за дело.

В канун двадцать четвертой годовщины Великого Октября командование поручило группе смельчаков во главе с комиссаром отряда Федоровым уничтожить вражеский штаб в селе Тарасовка. Ася, узнав об этом, стала настойчиво просить комиссара включить ее в группу.

— Нам придется пройти более двадцати километров. А пурга какая… Вы, товарищ Филатова, пожалуй, не выдержите, — возразил Федоров.

— Выдержу, еще как!..

И Ася выдержала, вместе с партизанами участвовала в налете.

— Смелая у нас сестра! — с уважением отзывались об Асе партизаны.

Как-то, возвращаясь с боевого задания, группа партизан остановилась на отдых в деревне Пчела. Среди них была и Ася. Гитлеровцы окружили дом, в который зашли партизаны, намереваясь взять их живыми.

Партизаны успели выскочить во двор, стали обороняться. Двое подняли пулемет на чердак, открыли огонь. Гитлеровцы отошли и стали бить из миномета.

Вражеская мина попала на чердак, взорвалась и тяжело ранила пулеметчика. Увидев взрыв на чердаке, Ася поднялась туда, перевязала раненого и встала у пулемета. Короткие очереди, которыми стреляла Ася, не давали фашистам подняться с земли. А второй пулеметчик в это время спускал раненого товарища с чердака.

В другом бою, на Коломенском большаке, в трех километрах от медицинского пункта, Ася тоже показала себя героем.

На медпункт доставили раненых. Люди слышали, как в верхушках деревьев разорвалась мина. Ася вздрогнула, спросила старика санитара:

— Петрович! Все живы?

— Ветром, сестра, пронесло, живехоньки, — ответил санитар.

Ася промыла и перевязала раны, подготовила раненых к эвакуации на Смелижский аэродром.

А положение между тем становилось серьезным. Гитлеровцы стали теснить партизан, им пришлось отойти к поселку Пролетарскому.

На взмыленной лошади подскакал связной, передал приказ командира — отходить по маршруту.

Ася усадила раненых на пяти подводах: предстоял путь более двадцати километров. А если его сократить? Ася задумалась.

— Петрович, через Журавлиное болото проведешь? — спросила она санитара.

— Верхом можно, а вот на подводах… трудновато.

— Поехали, — решила Ася.

С трудом, и все же благополучно, обоз прошел болото и вытянулся на дорогу, но вдруг раздались выстрелы. Все, кто мог, взялись за оружие.

Петрович и лесник Акимов пошли узнать, кто стреляет. Оказалось, наши гонят гитлеровцев.

— Петрович, Кленов, Кошкин, отведите подводы в густой бор, живо! — распорядилась Ася, а сама с оставшимися партизанами и ранеными устроила засаду.

Когда фашисты, отстреливаясь, приблизились к засаде, Ася и ее товарищи открыли по ним стрельбу.

Четверо гитлеровцев сразу упали, остальные побежали. Но бежать было некуда — партизаны отряда «За Родину» ударили по фашистам из ельника…

Командир бригады Григорий Харитонович Ткаченко, увидев после этого боя Асю, горячо поблагодарил ее за отвагу.

СРЕДИ БОЛОТА

В мае сорок третьего года партизанские отряды мужественно отражали непрерывные атаки карательной экспедиции войск СС. Связь между отрядами была нарушена.

Командир бригады майор Карицкий вызвал заместителя по разведке Смольникова.

— Срок, Федя, даем тебе малый. Через полсуток ты должен сообщить, где находятся отряды имени Чкалова, имени Калинина и боевая группа алтуховцев. С тобой пойдут двадцать пять партизан и повозка с боеприпасами.

Боевая группа Смольникова той же ночью двинулась в путь. Шли молча, осторожно. Каждую секунду можно было ожидать встречи с врагом. На рассвете вышли к вырубке горелого леса, на перекресток дорог, сделали привал. Вперед для осмотра поляны и дорог выслали Мишу Климова и Павлика Азарова. Не успели партизаны расположиться на отдых, как ребята ползком вернулись обратно и жестом показали Смольникову в сторону поляны. Оказалось, в нескольких метрах от них с автоматом наперевес расхаживал фашист, а неподалеку, развалившись на траве, завтракал вражеский отряд.

Партизаны рассредоточились и дали по гитлеровцам залп, но они не доглядели, что метрах в ста от поляны расположился целый батальон гитлеровцев. Завязался неравный бой.

Смольникова ранило осколком мины, он упал, изо рта у него пошла кровь. К нему подбежал Миша Климов. Разорвав свою рубашку, он ловко перевязал своему командиру рану. Покинув место боя, четыре партизана взяли на руки Смольникова и пошли обратно, к тому месту, где была оставлена подвода.

Разгрузив боеприпасы и другое имущество, они уложили Смольникова на повозку и двинулись к аэродрому. Но на пути они встретили партизан Алтуховского отряда и услышали от них нерадостную весть: аэродром занят гитлеровцами. Тогда разведчики решили двигаться к госпиталю на урочище Скуты.

Дорогой Смольников очнулся, попросил пить, встал на ноги, но снова свалился в беспамятстве. Вдруг со стороны поселка Мальцевки на них напали фашисты. Лошадь, которая везла Смольникова, была убита. Мише Климову и его другу Павлику Азарову удалось оттащить Смольникова в густой кустарник.

— Уходи с командиром вон за тот ручей, к болоту, а я прикрою огнем, — сказал Павлик.

Миша снял с повозки доску и веревку, положил Смольникова на доску, привязал и волоком по траве меж кустарников потянул к ручью. Павлик отстреливался.

…Когда Смольников очнулся, то прежде всего увидел, что лежит на лугу возле болота. Невдалеке слышалась ружейно-пулеметная трескотня да ухала артиллерия. Рядом с ним, перезаряжая обойму патронов пистолета, сидел Миша, возле него лежали автомат и две гранаты.

— Где наши? — спросил Федор.

— Ушли к Скутам… Молчи. Здесь кругом эсэсовцы, собирают раненых.

Послышался лай собак и голоса немцев.

— Надо уйти на середину болота, — сказал Миша. — Вот в те кусты, что напротив.

Федор с помощью Миши поднялся на ноги и, опираясь на плечо мальчика, шагнул в болото.

Кусты совсем близко, рукой подать — но сил нет. Федор, потеряв сознания, навалился на Мишу всей своей тяжестью, не удержать. Тогда он связал Федору руки ремнем, из своего пиджака сделал лямку, подтянул Федора за шину и донес до кустов, на небольшой островок. Наломав веток кустарника и нарвав травы, Миша сделал постель и уложил на нее командира. И тотчас же, как срубленное деревцо, повалился с ним рядом.

Отдохнув, он почувствовал голод. Нашел щавель, нарвал, стал трясти командира:

— Товарищ командир!

Тот открыл глаза.

— Ешьте!

Под мохнатой кочкой обнаружил утиные яйца, обрадовался:

— Проживем!..

Под присмотром Миши Климова шесть дней пролежал Федор в болоте, пока их не выручили партизаны.

Павлик Азаров бросился к другу:

— Мишка, пятый день вас ищем!..

На аэродром пришли ночью. Врач Эйдлин оказал Федору первую помощь, а через час появился самолет, который сделал два круга, зажег бортовые огни и пошел на посадку. Выгрузив боеприпасы и медикаменты, самолет принял на борт двадцать шесть тяжелораненых партизан, и в их числе Федора Смольникова.

…Сейчас Смольников работает шофером на Петропавловской ТЭЦ «Казахстан». Окончил шоферские курсы и Миша — он шофер лесничества на Брянщине. Друзья до сих пор переписываются. Пишут они письма и автору настоящих строк. Горько только то, что погиб в бою Павлик Азаров.

УХА В ГАВАНИ

Река Десна разливает свои плесы по кочковатым лугам, щедро питая разнотравье, богатое цветами. Десна-красавица долгое время была границей, спасательным поясом Партизанского края. Левый берег ее — пологий, к нему уступами примыкает лес и кустарники, берег — наш, партизанский. Правый — обрывистый, голый, занят фашистами.

Третий день гитлеровцы ведут обстрел нашего берега, наседают. Отряды «Смерть немецким оккупантам», имени Лазо, имени Баумана, имени Щорса отбили уже несколько атак полка Вейзе, карательного батальона «Десна» и трех отрядов эсэсовцев, но положение оставалось тяжелым.

Чтобы оттянуть силы фашистов с этого участка фронта, мы направили в их тыл партизанские отряды имени Чапаева и имени Фрунзе, а сами, то есть член Военного Совета фронта А. П. Матвеев, комиссар А. Д. Бондаренко и я, выехали к месту боев. Вслед за верховыми автоматчиками по лесной дорожке бежала двуколка. Я безуспешно боролся с усталостью и начинал дремать, но вот двуколка въехала на деревянный настил, проложенный через болото, меня затрясло, и сон как рукой сняло. А ночь коротка, быстро начало светать, в ветвях завозились пташки, скоро в просветах между деревьями показались бревенчатые с тесовыми крышами домики; Это поселок Гавань. Приехали.

И вот мы в светлом, чистом домике, в нем временно расположился штаб отряда «Смерть немецким оккупантам». Командир отряда Петр Андреевич Понуровский и командиры других отрядов познакомили нас с обстановкой. Затем Понуровский пригласил к столу. Нам подали картошку «в мундирах», жареную щуку и ржаные лепешки.

— Чем богаты — тем и рады. К обеду будет уха! — пообещал повар Иван Андреевич.

— Рыбу где берете? — спросили мы повара.

— Побудете у нас — увидите, — загадочно ответил Иван Андреевич.

Мы потчуем товарищей мадьярским шпигом, консервами, сухарями, сигаретами, пьем чай. И это — в каких-нибудь 700-х метрах от фашистов. Однако начавшийся артиллерийский обстрел и трескотня пулеметов напомнили нам, что засиживаться за столом не время.

— По окопам! — раздалась команда.

Понуровский повел нас в дзот. Над нашими головами, проносились снаряды, они разрывались в лесу, в болотах.

— Вот так, каждый день, минут по сорок, раз пять-шесть, — говорит Понуровский. — Мы отвечаем им только тогда, когда они начинают подниматься в атаку.

— Приборы «Бромит» используете? — спросил командиров Матвеев.

— Мало их! — хором ответили товарищи. — Наши снайперы так и держат фашистов на прицеле. От выстрела звука нет, а фашисты падают.

— Прошлой ночью бауманцы и лазовцы произвели удачный налет. Фашистский дзот разрушили, «языка» притащили, пулемет взяли. Так что сегодня они будут мстить!

Иван Васильевич Гуторов, Федор Васильевич Герасин и Василий Иванович Колесов рассказывают о налете, о том, как распространяются листовки, что на сторону партизан стали чаще переходить полицейские.

Надо было осмотреть, как укреплены позиции, и мы направились в обход участка. Возвратились к полудню очень усталые. Едва спустились в блиндаж, как снова начался артиллерийский обстрел. Мы посмотрели на часы, время было ровно двенадцать.

— Однако, фашисты пунктуальны, — проговорил Матвеев.

В это время метрах в пятнадцати от нас ухнул разрыв снаряда, на нас посыпалась земля, мы выбежали из блиндажа. Смотрим, человек шесть партизан, оставив в окопах оружие, бегут к заводи, на ходу сбрасывая одежду. Вот, думаю, паршивцы, нашли время купаться, осрамят перед членом Военного Совета фронта.

— В чем дело? — спрашиваю.

Понуровский смеется:

— Я же говорил вам, что к обеду будет уха, вражеский снаряд угодил в заводь.

А партизаны уже барахтались в воде, собирая в рубашки оглушенную рыбу. Количество рыбаков росло на глазах.

— Товарищи, смотрите-ка, какую щучищу вытащил дед Николай! — воскликнул Понуровский.

Мы подошли к берегу. На траве возле седобородого деда прыгала только что вытащенная им из воды щука, килограммов на пять. Дед ругался:

— Погань проклятая, всю рыбу погубят!..

Он явно был огорчен, хотя и ему хотелось угостить ухой.

Рыбаками командовал повар Иван Андреевич. С черпаком в руках он бегал по берегу, кричал:

— Эй, вы, молодые, рыжие и седые! Не прятать добычу, тащите все сюда, на общий котел!..

Вскоре уха была готова, но на правом берегу гитлеровцы вдруг зашевелились. Видно, им подошло подкрепление. В километре от нас завязался бой.

— Реку форсируют! — послышался чей-то голос.

Действительно, на реке показались плоты с фашистскими солдатами.

Партизаны подбежали к берегу, вместе с ними дед Николай с внуком, четырнадцатилетним Егоркой.

— Егорка, Андрей, Гаврюша! Давайте гранаты! Выкатывайте пулемет! — командовал дед, хотя приказаний и так было достаточно. Понуровский и его командиры быстро подтянули партизан к берегу, открыли огонь. Фашисты повернули назад.

Дед Николай, как ни в чем не бывало, отряхнул с себя пыль, умылся в заводи и вместе с поваром стал нас звать отведать ухи.

Сейчас даже не верится, что тогда в Гавани мы ели уху.

На прощание я подарил деду Николаю карманные часы с цепочкой.

— Давно воюете, отец? — подавая руку деду, спросил Матвеев.

— С первого дня! — ответил старик.

Матвеев сердечно поблагодарил старика.

ВОЙНА ЕЩЕ ПРОДОЛЖАЛАСЬ…

Выехать к переднему краю обороны было не так просто. Не то что на каждой дороге — но и на тропах были заложены мины, сделаны завалы. А на большаках преграждали путь противотанковые рвы, надолбы, минные поля… Мы с подполковником Балясовым все же благополучно объехали заминированные участки и приблизились к переднему краю. Помню, мартовская ночь была на исходе, морозило, лошади скользили и оступались. Наконец мы на КП отряда имени Чкалова; командир Пшенев докладывает нам обстановку.

Фашисты отступают к станции Зерново… В селах Негино, Алешковичи — крупные гарнизоны врага. В трехстах метрах от нас окопались венгры, по данным разведки и показаниям пленного, они имеют задание не допустить соединения партизан с частями Красной Армии.

Да, на востоке грохочут наши орудия. Мы ясно слышим раскаты взрывов: идут бои за Севск.

— Надо бы помочь нашим, — говорит Балясов и оборачивается на чьи-то шаги, раздавшиеся позади.

К нам подходит комиссар отряда Бирюков, возбужденный и радостный.

— Люди готовятся к встрече, — сказал он с улыбкой. — Вас спрашивают, скоро ли пойдем на соединение?

Со 2 на 3 марта мы всю ночь вели бой у села Негино. На рассвете, с ранеными на руках, партизаны отошли в лес за речку Нерусу. Перестрелка прекратилась, однако это было тревожное затишье. Посланные в разведку два партизана еще не вернулись.

Но вскоре к нам пришла старушка и потребовала, чтобы ее отвели к командиру отряда Пшеневу.

Пришлось партизанам вести ее в штаб отряда.

— Агафья я, — назвала себя она, когда убедилась, что перед ней действительно Пшенев. — Намедни ночью раненый партизан приполз в мою хату. Живем-то мы на краю села у оврага. Ему пуля бок пробила. Кирюшкой звать…

Это был разведчик Егоров, один из посланных в разведку.

— Умер? — вырвалось у Пшенева.

— Царство ему небесное. Мы с Марфой, соседкой, схоронили его ночью. Перед смертью просил отыскать партизанского командира Пшенева. В лесу он, у села Денисовки. Соседка моя, хоть и помоложе меня, но слаба ногами. А я вот дошла…

Партизаны сняли шапки. Кто не знал бойкого разведчика Егорова!

— Говори, говори, мать, — попросил начальник штаба Чеченин.

— Да, что говорить, милой, все сказала. Вот еще что, ныне фашистов понаехало много. Бегут они… А бумажка вот она…

— Какая бумажка?

— Да что Кирюшка передал!..

Агафья размотала веревки на ногах, сняла тряпки и наконец добралась до скомканного клочка серой, оберточной бумаги.

Командир отряда развернул, стал читать. Егоров сообщал важные сведения о передвижении вражеских войск. Записка заканчивалась словами: «Прощайте, товарищи».

Утром 5 марта Совинформбюро сообщило, что наши части заняли город Севск. Эта весть с быстротой молнии разнеслась по всем отрядам и селам Партизанского края. До Севска ведь всего 40–50 километров!

6 марта разведчики донесли, что фашистские танки движутся к Суземке.

Я спросил у Балясова:

— А точно ли танки противника?

— В разведке был бывший танкист Федоров, — ответил Балясов. — Да вот и он сам.

К нам подошел невысокий крепыш в телогрейке, с гранатами за поясом и автоматом.

— Немецкие! — подтвердил Федоров. — У нас таких нет!

Подбежал вестовой Федор Салов и, задыхаясь, выпалил:

— Из Негино три фашистских танка!..

Что ж, их встречать положено по-особому. Навстречу им мы выдвинули группу Федорова с пушкой, противотанковыми ружьями и гранатами.

Глухой стеной подступал к Нерусе старый сосновый лес. По окраине этого леса партизаны и вышли на дорогу Негино — Денисовка, сделали засаду.

Вскоре показались танки. Партизаны приготовились к бою.

Но вот передний танк остановился, из люка вылезли два танкиста, стали всматриваться вперед. Федоров, не отрываясь от бинокля, вдруг вскрикнул:

— Братцы! Да ведь это наши!

Ему не поверили. Бинокль переходил из рук в руки. Зеленые погоны на телогрейках, зеленые звездочки на шапках! И наши и не наши.

Федоров скомандовал:

— Трое со мной! Остальным быть наготове! Если фашисты, то по моему сигналу бейте по танкам.

Затая дыхание, партизаны стали следить за удаляющимися к танкам товарищам. Вдруг послышалось «ура». Партизаны и танкисты обнялись. Наши!

Через час танкисты были в партизанском штабе, лейтенант Иванов, командир взвода, рассказывал о разгроме гитлеровцев в Севске.

— А мы посланы командованием корпуса для связи о вами, — закончил он.

— Мы вас за фашистов посчитали, — говорит Балясов, смеясь.

— Своим глазам не поверили, — подтверждает Федоров, не скрывая радости и конфуза.

Вслед за танкистами в партизанский отряд прибыла мотопехота. Партизаны, жители Партизанского края, женщины, старики, дети — все выходили навстречу. Расспрашивали и рассказывали, плакали и смеялись. Приглашали из дома в дом, угощали, чем только могли.

Открыли митинг: говорили офицеры, солдаты, партизаны. Все клялись до победного конца громить фашистскую нечисть. Крики «Ура!», ружейно-автоматная стрельба, хлопки бесчисленных ракет. Объятия, поцелуи без конца.

Появился гармонист, лихая пляска тут же у танков, песня и частушки Брянского леса. Но будто по-другому звучали голоса, будто новым смыслом наполнялись знакомые слова:

Хороша наша гармошка,

Золотые голоса.

Немцы нос боятся сунуть

В наши Брянские леса.

Партизанка с автоматом на плече старательно выбивает ногами, припевает:

Рассыпься, гармонь,

На мелкие части.

Почему не танцевать

При Советской власти.

На следующий день мы были уже у командира корпуса генерал-лейтенанта Лазарева, сообщили ему подробные данные о противнике, познакомили с положением дел в Партизанском крае, согласовали совместные удары по врагу.

И в дальнейшем мы действовали взаимосвязанно с гвардейцами Лазарева. В то время, как танкисты громили противника с фронта, партизаны наносили удары по коммуникациям врага в тылу.

В тот же день мы получили от Военного Совета фронта радиограмму, подтверждающую необходимость операций по взрыву железнодорожных мостов на реках Десне, Ревне, Навле, Нерусе.

Партизанским отрядом «Смерть немецким оккупантам» в то время командовал Газанов Адульгирим Бикирович. Ему было поручено взорвать Синезерский мост. В этой операции, проведенной без достаточной подготовки, погибли многие отважные партизаны…

Стояла вторая партизанская весна. Мартовское солнце пригревало с каждым днем сильнее. На полянах появились проталины, прилетели грачи.

Лейтенант Павел Двойнижков сидел на сосновом бревне и молча наблюдал, как партизаны его взвода Николай Кузьмичев и Толик, пристроившись на старом штабеле дров, разбирали трофейный немецкий пулемет. Рядом с ними примостился и подготавливал диски к ручному пулемету Матвей Петрович Кузьмичев. В стороне у костра переговаривались между собой Иван Дмитриевич Ананьев и Валя Кузьмичева.

«Опять пошлет Валю на задание, — думал Павел. Он отламывал кусочки коры, отставшей от бревна, и бросал их в снег. — Скоро ли они кончат?» Эта беседа казалась ему бесконечно долгой. Когда Ананьев ушел, Валя встала, тихо подошла к Павлу и села рядом.

— Сегодня идти? — спросил Павел.

— Вечером, с Марусей.

— Надолго?

— Дня на три-четыре.

— Боюсь я за тебя, Валька. Будь осторожна.

— Знаю.

Павел молча сжал ей руку, встал. Они пошли по тропе в лес.

— А ты, Павлик, когда уходишь?

— Через два дня. Всем отрядом.

— Мост? — спросила Валя.

— Да, мост!

Валя вздрогнула, изменилась в лице.

— Сколько из-за этого моста людей погибло! — вздохнула она. — Вдруг и с вами беда случится. — Она вынула из кармана платок, на уголке его было вышито: «Валя» и протянула Павлу.

— Возьми.

Павел взял, бережно сложил, спрятал, потом достал из потрепанной записной книжки свою фотографию с загнутыми краями и передал девушке.

— Если мы уцелеем, то никогда не расстанемся, а?

— Никогда, Павлик.

Отряд «Смерть немецким оккупантам» вышел на выполнение боевого задания в ночь с 13 на 14 марта 1943 года. Партизаны сосредоточились в шестистах метрах от моста и приготовились к атаке.

— Товарищ Двойнижков, вашему взводу с хода уничтожить гитлеровцев в дзотах и блиндажах. Диверсионной группе Ананьева под прикрытием огня взвода Кузьмичева подготовиться к взрыву моста! — отдал распоряжение Газанов, хотя и так ясно было кому что делать.

— Задача ясна, — за всех ответил Двойнижков.

По сигналу Газанова начали действовать.

Партизан встретил сильный вражеский огонь, появились убитые и раненые. Партизаны залегли. Двойнижков, взяв с собой пятерых, зашел в тыл к фашистам и забросал дзот и два блиндажа гранатами. Пулеметы и миномет противника замолкли. Воспользовавшись этим, минеры под командованием Ананьева с взрывчаткой приблизились к мосту. Впереди полз Николай Кузьмичев. Вот он на насыпи, вот переполз через рельс. За ним пошли Ананьев, Толик. Полоснула вражеская пулеметная очередь, и Николка, обняв руками рельс, остался на месте. Ананьев бросился к нему, но снова застрочил пулемет, и он покатился по насыпи.

Это увидел Двойнижков. Не раздумывая, он подполз к блиндажу, бросил гранату. Пулемет умолк. Но вот из окопа, как из-под земли, выполз гитлеровец и выстрелил из автомата в Павла…

Послышалась команда Газанова:

— За мной! Ура-а!..

Оставив пулемет, Матвей Петрович с гранатами и автоматом пошел в первой шеренге: он ворвался в блиндаж, но выстрел раненого фашиста опрокинул его навзничь. Кузьмичев уже не слышал взрыва, раздавшегося на мосту.

Партизанам удалось взорвать мост только с одной стороны. Нужно было уходить, так как на помощь охранявшим мост вышел батальон карателей с четырьмя танками.

Измученные и хмурые, еле передвигая ногами, партизаны возвращались на свою базу. Невозместимые потери понес отряд в этом бою. Смертью храбрых погибли отец и сын Кузьмичевы, Ананьев, Двойнижков, Анатолий и другие.

Вернувшись с разведки, Валя Кузьмичева ждала после похода отца, брата и друга. Когда ей сказали, что наши идут, она выбежала к ним навстречу.

Увидев на просеке едва державшихся на ногах партизан, Валя вздрогнула и остановилась. Но что это? Никто не зовет ее. Среди партизан молчание.

Она подбежала к партизанам, трясла их за плечи, спрашивала, где отец, где брат, где Павел. Подошли девушки-разведчицы и увели Валю.

В жарком бою на Коломенском большаке Валя Кузьмичева из-под огня вынесла 29 тяжело раненных партизан. Когда фашисты двинулись, чтобы схватить раненых, Валя с автоматом вступила в поединок с фашистами, бросила в них две гранаты, но и сама, раненная в плечо, свалилась на поле боя. В госпитале, где она очнулась, ее постигли новые тяжелые вести. В день тяжелых боев на Коломенском большаке мать Вали, Анастасия Семеновна, во время переправы через заминированное болото потеряла дочь Нину. Она вернулась, чтобы найти ее, но попала в руки гитлеровцев. Ее угнали на каторжные работы в Германию. Позже я узнал, что в 1945 году Анастасия Семеновна Кузьмичева вернулась на Родину.

В эти тяжелые дни неоценимую помощь нам оказали самолеты. Вот один из героических эпизодов, показывающих, как самоотверженно действовали тогда летчики.

Бригады «Смерть немецким оккупантам» и имени Щорса, отрезанные от основных сил, потеряли связь с нами. Необходимо было срочно восстановить ее. Мы дали задание командиру звена ПО-2 товарищу Лахтину послать самолет. Выполнить задание было поручено экипажу Тращенко. Он вылетел рано утром со связным, которого должен был высадить с пакетом. Связному поручалось найти командира бригады Понуровского, вручить ему этот пакет и с наступлением темноты вернуться этим же самолетом в штаб объединения.

Тращенко точно вывел самолет на лесную продолговатую поляну и мастерски посадил его между деревьями. Оказалось, что в двухстах метрах от этой поляны были гитлеровцы. Как только самолет приземлился, они бросились к самолету. Летчик подрулил самолет к лесу, поставил его между деревьями, а сам со связным выскочил из кабины, взяв с собою автоматы и гранаты. Заняв удобную позицию, они приготовились к бою. Когда фашисты приблизились, наши смельчаки встретили их огнем. Фашисты залегли, но в это время с другой стороны поляны по врагу ударил партизанский пулемет. Партизаны, оказывается, следили за посадкой самолета и вовремя пришли на помощь. Гитлеровцы были отогнаны от самолета. Отважный летчик со связным благополучно вернулись на свою базу.

Пилоты Лахтин, Габриэльчик, Тращенко, Брысин и другие успешно бомбили передний край вражеской обороны, чем оказывали большую поддержку партизанским бригадам.

Наступил май 1943 года. Немцы готовились к летнему наступлению. Потянулись вереницы мотопехоты, танков, бронемашин. Лесные дороги и большаки, пересекающие с запада на восток Брянские леса, были ими забиты. Воздух потрясал рев моторов.

Красная Армия по фронту, а мы с тыла готовились к отражению атак фашистов и переходу к решительному наступлению.

Партия и правительство поставили перед партизанами Брянщины ответственную задачу: изматывать силы врага на его коммуникациях, нападать на его глубокие тылы, всемерно помогать фронту.

В сложной обстановке, когда шесть вражеских дивизий начали наступление против партизан Брянских лесов, возникла необходимость подготовки нового аэродрома и посадочных площадок в глубинках леса, которые бы менее подвергались удару наземных сил врага. И вот в три дня мы построили аэродром в Красной Слободе для легкого типа самолетов.

В ночь с 15 на 16 мая в нелетную погоду (была гроза и дождь) прилетел первый самолет с боеприпасами, пилотируемый летчиком Сельдимировым. Он взял раненых и вылетел на базу. С тех пор каждую ночь 30–32 самолета доставляли нам боеприпасы, продукты питания, медикаменты и увозили на Большую землю раненых, детей, стариков. Партизаны любовно называли эти самолеты «уточками».

Мы также создали запасные посадочные площадки в урочищах «Воловня» и «Хатунцева хатка». Час за часом, день за днем расчищались площадки, заравнивались борозды. За семь дней был подготовлен «Центральный аэропорт», и партизаны приняли первый Р-5.

Аэропорт стал центром Брянского леса, вокруг него на 2–5 километров выросли поселки мирных жителей. Каждый день вереницы телег с детьми, семьями, ранеными тянулись к аэропорту.

Но вскоре нам пришлось передислоцировать все базы снабжения и госпиталь на площадку «Хатунцева хатка», так как фашисты скоро пронюхали про аэропорт.

Хочется сказать спасибо летчикам-партизанам Платонову, Хименко, Ярошевичу, Лахтину, Брысину, Семенову, Сельдимирову, Гепину, Лунцу, Тарану и многим, многим другим. Люди Брянщины их никогда не забудут.

Но я вернусь к рассказу о событиях в Партизанском крае. Гитлеровцы получили подкрепление и потеснили танковый корпус Лазарева. Против партизан оккупанты бросили крупные силы и окружили. Оказавшись в кольце, партизаны собрали все силы и прорвали блокаду.

К этому времени наши войска разгромили Орловско-Курскую группировку фашистов и очистили от захватчиков все населенные пункты до Десны. Партизаны вторично и уже навсегда соединились с частями Красной Армии.

Бывший командующий Брянским фронтом генерал армии Попов, анализируя Брянскую операцию, писал «Готовясь к нанесению удара по этому оборонительному рубежу, мы знали, что в тылу противника в полосе Брянского фронта действовали партизанские отряды и бригады, патриотические дела которых широко известны… Мы считали помощь партизан важным фактором успеха предстоящего наступления и установили связь с ними… Немецкие войска не могли для своей обороны использовать отдельные лесные массивы к западу от Брянска. Партизаны отражали их попытки зацепиться за леса, и противник вынужден был отходить по открытой местности, подвергаясь нашим ударам. Партизаны выходили из лесов, вливались в части нашего фронта и вновь вступали в бой»[2].

19 сентября 1943 года в Орле состоялся парад партизанских соединений. Жители Орла осыпали партизан цветами. На митинге с речью выступил член Военного Совета Брянского фронта Александр Павлович Матвеев. Он приветствовал партизан Брянщины и подвел итоги двухлетней борьбы народных мстителей с фашистскими захватчиками.

Парад партизан и партизанок завершился принятием боевого рапорта, в котором мы докладывали партии и правительству о своих боевых делах.

А итоги были немалые. За два года партизаны истребили свыше 147 тысяч гитлеровских солдат и офицеров и их пособников, около двух тысяч взяли в плен. Под откос пустили более 800 воинских эшелонов, взорвали 82 моста на железнодорожных путях и 218 на грунтовых и шоссейных дорогах. Подорвали и сожгли 320 танков и танкеток, 7 бронепоездов, 1517 автомашин, 68 самолетов. Уничтожили 153 пушки, 49 минометов, 196 пулеметов, взорвали и сожгли 471 склад с горючим, боеприпасами, обмундированием и продовольствием.

Большое количество оружия и боеприпасов было взято в качестве трофеев.

В рапорте ЦК партии партизаны писали:

«Орловские и брянские крестьяне били в своих лесах банды Лже-Дмитрия. На реке Десне остановили и разбили шедший к Полтаве навстречу Карла XII шведский отряд. Брянцы и орловцы помогли Кутузову громить войска Наполеона. В наших местах сражался отряд героя гражданской войны Щорса…

…Искони наши леса были крепостью, прикрывавшей врагу путь на Москву. И ныне мы горды: сообщаем, что не посрамили древней славы наших мест и умножили эту славу. Партизанский край Брянских и Орловских лесов показал врагу, на какие подвиги способен советский человек, когда дело касается защиты Родины».

Тысячи партизан влились в ряды Советской Армии. Война еще продолжалась…

Фотоиллюстрации

Командиры партизанских отрядов с М. И. Калининым в Кремле после вручения наград. Сентябрь, 1942 год. (Третий справа сидит Д. В. Емлютин).

Вот что писала партизанская печать тех лет.

С боевого задания.

Слушая итоги похода…

Рождается партизанская листовка.

Отряд уходит на операцию. Суземский район, 1942 г.

В освобожденном Орле.

Д. В. Емлютин с разведчиками. 1942 г.

После первомайского митинга. 1942 г.

На марше (справа налево): комиссар отряда им. Ф. Стрельца Бойко, командир отряда Чанов, зам. командира объединенных отрядов Миршин.

На митинге в с. Чернь. Говорит Д. В. Емлютин.

Готовится ужин.

Представитель Политуправлении Красной Армии Калинин и кинооператор Вейнерович.

Вручение наград партизанам.

Анастасия Семеновна Кузьмичева, партизанская разведчица.

Еще одно село — наше!

Рая Мухина, разведчица и секретарь комсомольской организации отряда «За Родину».

Снежок бодрит…

Под защитой отряда.

По местам партизанских боев…

Встреча боевых друзей.

1

А. Сабуров. За линией фронта. М., Воениздат, 1955.

2

«Военно-исторический журнал», 1959, № 10.