Пермское книжное издательство

Пермское книжное издательство

1978.

Без названия

РАССКАЗЫ

Поэма о клятве

Печка-печурка… Малиновым жаром налиты бока, гудёт-свистит этот жар в трубе, языками веселыми пыхает в прорези дверцы. И живое тепло колеблет портянки, и становятся они лубяными, и пахнут подгорелой подвальной картошкой. А руки, широкие и тяжелые, будто лопаты, руки узкие и худые, мосластые, руки изработанные, измученные холодом, тянутся, тянутся к самому жару, и вот уже зашевелились вослед и крепкому слову, и молчаливой мысли. Еще маленько — и могут шомполом вынуть пороховой нагар из ствола автомата; еще немножко — и пуговку расстегнут на желтой от пота и стирок мужских гимнастерке; еще чуток — и нитку пошлют в ушко непослушной иголки. Ну, а ложку держать над парящим теплом котелка — это вовсе простая наука.

Костер-костерок… голубое, зеленое, рыжее пламя…

За спиною мороз трещит насквозь простуженной веткой, застывшего воздуха льдинки растирает в шершавых своих рукавицах, дышит за ворот подбитой рыбьим мехом шинели. А на обветренных лицах блики огня напряженно играют, и в повлажневших глазах рушатся малые села и городские дома рассыпаются прахом. Это поленья, угли память солдатскую будят. Наплывает волнами тепло, обнимает усталое тело, и тогда начинают мерцать издалека луговые костры босоногого детства, и заветный костер на лесной земляничной поляне, будто в вечности, отраженный в зрачках задумчивой лайки…

Но приказано было ночью перед атакой не зажигать огней, ждать в снеговых траншеях.

Небо с землей перед рассветом совпало, чтоб на него легкой и скорой была дорога павшему смертью храбрых. Спрятались звезды: одним снова слагать неизменные знаки на небе, падать другим на солдатские обелиски. Спрятались, ибо летучая, будто мгновение, красная вспыхнет звезда и осыплется искрами в души. Атака!

Тысяча душ разом в снегах запылает, тысяча страхов, что больно и тайно точили, в этом рывке нечеловеческой воли до времени канут. Скорбные брови жены, пепел ее волос поредевших, сына лицо с цыплячьим пушком на щеках; дочери губы, поспевшие для поцелуев верного парня, очи любимой, тихие, будто озера, очи, глядящие мудрой печалью, знанием первым, когда в животе колыхнется жизни теплый росточек, гибкий стан далекой невесты, шепот ее, обжигающий рот, груди ее, зрелой упругостью налитые, матушки взгляд прощальный из-под платка, дрожь морщинок в боренье одновременном скорби и благословляющей сына улыбки — все промелькнет с первым мучительным шагом. Тысячи связей, тысячи нитей порвутся с ревом, со стоном, беззвучно, чтобы опять сомкнуться или концом звенящим издалека ударить, незаживаемые раны вырезать в бьющемся сердце…

Так в предрассветной сини думали три солдата.

Думали розно — каждый был особливым, каждый когда-то вышел в свою дорогу. Одному кукушонок в дверце часов прокуковал начало. Ходики, дернув гирей, время сказали другому. Третьего акушерка шлепнула, чтоб залился перворожденным криком. И носил один усищи, прокуренные махрою, и было его лицо шадроватым от оспы, и руки его наждаками шершавыми, в неотмывной насечке пыли железной, в рукава не влезали. У второго в чертах еще не поблекли юности краски, лишь на висках, под глазами зрелость отметила тени, и отвердел подбородок, словно камень под ветром. Третий был вовсе мальчик с пухлыми губами, только в межбровье врубилась острым трезубцем складка да в глазах удивленье с ненавистью сошлось.

Думали одинаково, ибо не спросит пуля, сколько тебе от роду, кто тебя дома ждет. Ибо у печки вместе руки и спину грели, в пламя костра глядели и на троих по-братски ставили котелок. Ибо в атаку рядом шли под ливень смертный, и над ними всеми матерь-столица наша в благословении руки простерла. Ибо у всех единой родина-страдалица, родина-непокорница в каждой кровинке была.

Тихо судьба вставала на кривом порубежье бруствера ледяного, никому не грозя. Но осторожный шорох босоногой судьбы услышав, трое решили строго:

— Всякое может быть.

Каждый поклялся другому:

— Ежели так случится, что дойдет до победы только один из нас, — пусть за троих доработает, пусть за троих долюбит, пусть за троих допоет.

I

Шпалы, шпалы — по землям чужим, по своей по вешней земле. Это дни убегают назад, сосчитай их попробуй. И не скоро еще под горячим светилом, пробудившим зеленые травы на продавленной танком дороге, и листву и цветы на обугленных ветках деревьев, нет, не скоро еще оттает, застучит размеренно сердце.

Обелиском труба печная скорбит над могилой избы, над могилою малого мира, что в бревенчатых в лапу рубленных стенах когда-то начинался, творился и был, и в открытые окна глядел, и через прохладные сени выходил для большого работать. И российская церковь на взгорке к небу прибита гвоздями вражьих снарядов, и глазницы ее пустые все еще кровенеют ночами от неизбывной муки.

Улицы городов, которые издали мнятся детскими кубиками, разбиты, раскиданы кованым сапогом. Сломаны, как соломины, трубы заводов усопших, стены огнем оплавлены, вздыбились, ограждая чугунную пыль пустыря. И в этих руинах лопата, лом и кирка прокладывают начало, метят пути возвращения, руки, голые руки краеугольный камень, как в колыбель ребенка, бережно в прах кладут.

И у солдата в вагоне пальцы лихоманным плясом ходили. А лицо его шадроватое полымем горело от жажды — от жажды такой работы, которая осветляет, которая веселит: не в час привала, не пригоршней воды ключевой, не чаркой с устатку, а каждый и всякий день.

Поезд считал шпалу, считал стык на рельсе и трижды гудком окликивал кого-нибудь в наших лесах. И вот появился город, не ведавший птиц черных в своем высоком небе, глаголей, огненных вихрей на своих площадях. Но скулы его заострились, но в старых прудах плотинных от слез сиротских и вдовьих поднялась вода через край.

И стоял солдат посередине людского водоворота, ликующих глаз и криков, замерев, стоял. А солнечный лучик брызгал от желтых кружочков медалей, от красной и белой глазури начищенных орденов. А ветер, как будто внученок, в прокуренные махрою, в седые усы дышал.

И шли из людей к солдату, ногами земли не касаясь, родимые три человека: жена, сын и дочь. И брови жены смеялись, и пепел волос ее поредевший казался густой куделью, и ступала она молодушкой, как в давнее-давнее время, когда отцовы часы куковали в полуподвальной квартирке на окраине заводской. У сына раздвинулись плечи, крепкоствольной сделалась шея, и твердые скулы темнели… Таким вот видал когда-то в зеркале сам себя. Да только — картуз на ухо, усы по тогдашней манере — направо пальцем, налево, и топаешь к проходной… Бывало, дарил косынки, в кармане носил орехи, на каруселях катывал, провожал вдоль по улочке с робостью и наглецой…

Нет, все это после в памяти проглянуло и явилось. А может, и не терялось, а может быть, в самых глубинах всегда сокровенно жило. Там — великое было в малом, малое было в великом, как в жизни, переплелось.

И трижды он поклонился большим поясным поклоном семейству своему. И в дом, шатучий от пляса, охрипший от песен русских, которые до перешиба голоса выплескивает душа, вошел по ступеням лестницы, подбоем сапог поцокивая, по железным ступеням, стертым посередине ботинками рабочими, ступавшими тяжело.

Здравствуй, родимый дом!

Дом ли ты мой домище, в три парадных подъезда, с примусами, с патефонами, в тысячи голосов! Ранней зарею будничною сотни дверей распахивал, и шевелилась улица — в одну сторону вся. На низеньких скамеечках старенькие старушки грелись под летним солнцем, спицы перебирали, сторожили внучат. Внучата копались в песочнике, мудро и доверчиво строили города. В тех городах бессмертных мамы баюкали дочек, зайцы, волки и мишки к доктору Айболиту, плача от боли, шли. Там шумели примусы, там патефоны пели и шевелилась улица — в одну сторону вся. Там непридуманным вечером шагали, как по настоящей улице, отцы к себе домой… Дом ли мой домище, дом ли мой — квартира, здравствуй!..

И сел за стол. Был стол уставлен богато самыми лучшими яствами, самым сладким вином: хлебом черным с мякинкой, картошкой, на водичке поджаренной, капусткой, водичкою сдобренной, да кашею-заварухою, в которой ложка плывет. А он из мешка солдатского, семи потами дубленного, достал фронтовую тушенку, буханку ржаного хлеба, землею нашей рожденного, поставил, как водится, бутылку на стол.

Думал спросить, как водится:

— Ну, как вы тут без меня?

Не спросил. Да чего и спрашивать! На стеклах тени от бумажных крестов, за окошком длинною вереницею в черном, вдовицы стоят…

Выпил солдат самую первую стопку, ни с сыном, ни с женою не чокаясь, каплю с усов сжевал. Выпил вторую, ненаглядных своих окликнул по имени-отчеству, захорошел и в губы жену поцеловал. Третью выпил — беседовать начал с сыном и дочерью, палец кверху подняв.

Вспомнилось, как расправил правый ус да левый, ждать велел невесте, кинулся строй догонять. Был картуз на ухе, бомба лежала в кармане, а на плече — винтовочка, а глаза-то на знамени, что впереди дорогу красным чертило крылом…

А навстречу — казачьё! Кони — в струну, шашки — оскалами, погоны и брови — углами: с визгом, с плачем понеслось на нас времечко, проклятое отцами и дедами. Тачанки рассыпало веером, свинцом да сталью вжарило по нашим картузам. «Ура-а!» — кричало. И мы кричали: «Ура-а!». И как две «уры» схлестнулись, ударили грудь во грудь, какое из них осилит, попробуй-ка угадай. Осилило большевистское, взяло рабоче-крестьянское — земля и заводы наши с нами кричали: «Ура!».. Так вот мы откуда начали землю свою защищать.

Тихим поклоном кланяясь времени ушедшему, стал за столом призадремывать мирным сном солдат.

Вот гудок помычал: спросонья опробовал зык и, почуяв опору и крепость, весеннему утру запел побудку. И проснулся солдат, будто чистой водою омыт, из белой постели восстал. Видит: в выцветшем платье, в глухой косынке жена; сын в его кепке промасленной, в его пиджаке порыжелом; дочка в старенькой кофте — у зеркала прячет волосы под берет. И какой-то знакомый до щеми в комнате запах. Нет, не так они пахли, осколки в кипящем снегу, и железо, горящее, словно дрова, и натруженный ствол автомата — не так они пахли. Этот запах завода, этот запах металла, прогретого бегом резца и глубинными токами доброй работы, вдруг наполнил всю душу солдата, до самого горла поднялся.

А над городом вешним вполнеба светила заря-заряница, и в плотинных прудах вода помаленьку светлела. И стоял солдат посредине рабочего люда, озаренный лучами восхода. И увидел солдат свой давнишний «дип», свой станок — в паутинках усталости, в желтизне изнурения, и услышал:

«Товарищ, наконец-то тебя я дождался. Помнишь, пели ремни, стружка радугою витою весело так вызванивала? А потом ты обиходил меня мягкой ветошкой, подержал ладонь на плече моем и ушел… Ребятишки, подставив деревянные ящики, поднимались ко мне. Женщины плакались мне тайком. И трясся я от боли их, от усталости их. Я всего лишь стальной, а много ли выдюжит сталь? И пора мне на отдых скоро, и другой заменит меня. Ты ж запомни: никто, не проживши с твое, никто, не любивши с твое, все, что ты не доделал, не доделает за тебя…»

И какой-то сосновый бор выстроил перед солдатом стволы, и какая-то женщина молодая девочку за руку привела, и какое-то поле в золотистых ворсинках стерни просторно легло, и с надеждою старая мать глядела в осеннюю дымку дороги. И мгновенная вспыхнула в небе рассветном звезда…

И под голос гудка, заревому поющий небу, тихо женщина сыну и дочери проговорила:

— Мне приснилось, будто вернулся отец.

II

Бор сосновый в полуденном зное стоял, подымая стволы к самой макушке лета. Под ногами хрустело, пружинило, и ладони слышали, как благодатные соки шли по тайным путям от корней до самого неба, где на шапке лохматой кроны облако свило гнездо. И на тонкой загаром облупленной коже сосны каплей меда насквозь живица мерцала. Будто сизую дробь-картечь изумленный охотник рассыпал — на столетних своих корешках, на листочках лежала черника.

Торжество тишины оглушало, и солдат, сосновый ствол погладив, отступил и зажал ладонями уши. И когда он ладони отнял, где-то дятел трижды простукал, и бор протяжно вздохнул и промолвил протяжно:

— Здра-авству-уй.

Здравствуй, лес! По тебе в малолетстве и в зрелости, по тебе в увядании лет все тоска на душе, как по батюшке-матушке. И в крутом напряжении дней шорох трав и зверюшек твоих, запахи, краски твои проступают из темени, озаряют, врачуют…

Здравствуй, гриб-боровик с птичьей лапкой хвоинок на бархате шляпки! Здравствуй, поляна внезапная в земляничном настое, в угольках негорячих ягодных. Ну, а там, там березы сияют и мечут на светлые травы кипень солнечных пятен… Короставника вспышки лиловые, пижмы — дикой рябинки трепет, в притененных протяжинах таволги дух дурманный… Перья птицы линялой… Горихвостка на тонком прутке… Эй, зайчата, неумехи длинноногие, кособоко шмыгнувшие в куст, эй, птенцы, в мир порхнувшие из гнезда, не пугайтесь!

Брат с сестренкой, иван-да-марья, вы не брат и сестренка, вы муж и жена неразлучные!.. Одолень-трава на заглохшем пруду, уж не ты ли мне помогла возвратиться?..

Вон в цветах неказистых деловито копаются пчелы. Вы откуда летели, трудяги, за целебным и сладким взятком? Не из дальнего ли села, что по берегу синей реки порасставило избы сосновые? Петушиные оры и трубные взмыки коров по утрам июль-сенозарник славили. И туманы над лодками пенились, приникали к зернистому яру, оставляли на гальке сырые одежды. Там, у самого среза обрыва, стоял бревенчатый дом с палисадником в белой сирени.

И туда неторная тропка, знакомая лишь одному, быстро-быстро бежит в полутемень елового бора. И солдат поправляет вещмешка огрузшую лямку, на затылок пилотку сбивает и торопится вслед за тропкой, раздвигая еловые колкие лапы, смывая с лица паутину. Скоро будет избушка. В сенках сбруя, седло потертое, пропахшее старой кожей и конским потом. А внутри чугунная печка, скобленая лавка у стола, ошкуренного рубанком, — временное пристанище после разъездов по лесу…

Вдруг распался на части бор, и пустыня легла к ногам. Не пустыня — а поле сечи. Пни в морщинах колец годовых, залитые желтой слезой. Курганы веток иссохших в зарубинах топоров, и, подобное черным костям, по краю щепье слежалось. И лезут, ползут бурьяны, стараясь упрятать поглубже беды жестокой следы.

Потемнело в глазах у солдата. Он стоял, точно у самой бездны, и видел, как обелиском труба печная скорбила над могилой избы, как в руинах улицы городской лопата, лом и кирка прокладывали начало, пути возвращения метили… Он стоял — в чертах его еще не поблекли юности краски, лишь на висках, под глазами зрелость отметила тени и отвердел подбородок, словно камень под ветром. И услышал: мертвые ветки ему зашуршали:

«Пули сюда не летали деревья клевать. Грохот грозы, не пушек, встряхивал наши иглы. Но все равно война повалила богатырей столетних, но все равно война погубила песни лесные. Ты нас в огне благодатном сожги и наш пепел развей, как сеятель зерна по пашне. Маленьких елушек выстрой ряды озорные, чтобы мутовками к небу они стояли, чтоб изумрудный мох, родниковый почуявши воздух, мягким ковром под ногами простерся».

— Вы погодите, — солдат ответил, — только жену обниму, только на сильных руках побаюкаю дочку, сделаю все как надо.

«Поторопися, служивый: дерево бросить на землю — дело минуты, вырастить дерево — жизнь положить».

Вытер солдат со лба росу телесную, скинул мешок. А по завалям бурым мчится к нему серый волчище, набок язык, уши прижаты. Взвился, кинулся прямо на плечи с радостным визгом. Это не волк, это лайка, что у костра когда-то рядом сидела… Пес ты мой, старый дружище, что же ты сделался серым? Или пепел пожаров лесных тебя пообсыпал, или прошедшие годы? Тянет за гимнастерку, щерится то ли в улыбке, то ли от боли.

Ну-ка, давай присядем, ну-ка, давай покурим. Что-то хожалые ноги вдруг да устали, мутно перед глазами, будто туман осенний из оврагов наплыл.

— Что ж, покури, человече, — лайка ответила и положила морду на лапы. — Вспомни, тебе не снилось, что жить хотел за другого?

Или это деревянный кукушонок выскочил из часов, на стене висящих? Или это ходики застучали в избе лесника? Что там — на парте школьной листок тетрадки шершавый, в студенческом общежитии прокуренный коридор? Чьи это жизни, и почему все это памятно видится? Но будто бы кто-то третий из пекла выполз, руками голыми вцепляясь в жгучий черный снег.

И от махорки странный запах. Это запах завода, это запах металла, прогретого бегом резца и глубинными токами доброй работы. Это запах осеннего поля в золотистых ворсинках стерни…

— Не обманывай вырубку эту, — лайка сказала. — Ты мой хозяин, но ты уже нами оплакан. И хозяйки мои, маленькая и большая, по тропинке сюда придут, только время настанет. Их не надо надеждою маять, коли дальше тебе идти, человече.

И лизнула она солдату правую руку, и печально вздохнула, и побежала, опустив поседевшую морду к давним-давним чьим-то следам.

III

Не мальчишкой с пухлыми губами выскочил из-кузова трехтонки. Не было в глазах удивления, прежнего, горького по-детски. Был его взгляд суровым и твердым, как у зрелого человека, что многое выстрадал и увидел, многое понял. И в межбровье острым трезубцем врезалась складка.

О чем-то думала осень. Червонный лист роняли без ветра молодые клены, паутинки матово светились в воздухе, пропахшем вениками сухими, в копытных вмятинах, на травах пожухлых. Дальние дали светились прозрачно; этот свет отражался в медной стерне на поле, в медных зародах соломы, в фиолетовой влажной земле. Как хорошо дышалось, полной грудью дышалось, а солнечный лучик брызгал от желтых кружочков медали, от красной и белой глазури начищенных орденов.

Здравствуй, земля родная, здравствуй, земля-кормилица! Тихо ты отдыхаешь от непомерных трудов. Шел я к тебе сначала истерзанными, поруганными, кровью людской пропитанными шляхом, проселком, полем, лесом и огородом — шел. Шел на восход на скорбный, шел на закатные сполохи, верных друзей теряя, болью и гневом палим. Ехал опять к восходу, к ясной заре рассветной, слушал говор колес. Видел: труба печная скорбит над могилой избы, и российская церковь над взгорком висит, как в распятии, к небу прибита гвоздями вражьих снарядов, и сломаны, как соломины, трубы заводов усопших; и всюду руки, сильные руки наши краеугольный камень, как в колыбель ребенка, бережно так кладут. И клялся я жить за каждого, кто не вернется домой. Ты уж прости, родимая, что не сумел я такого, что не выдержал клятвы, что, миновав две жизни, снова пришел в свою. Ты уж прости, что радость душу мою шатает, криком охриплым рвется из потаенных недр.

Пал солдат на колени, вжался лицом в сырую горько-соленую землю, шибко маяться стал.

— Слушай, — земля сказала, — ты погоди, не майся, ты подымись, служивый, я не виню тебя. Ты подымись, утрися да ступай скорее: матушка проглядела все глаза свои; невестушка ждет не дождется, не слушая ни наветов, ни вдовьих состраданий, ни шепота женихов. Поди, поклонись им в ноги, поди, оглядись пошире и после поймешь, какая клятва твоя была…

Над молодыми кленами листок пролетел возвышенно и раннею сделался звездочкой на задумчивом небе. Ветер, в овраге рожденный, по дороге помчался, но не успел солдата до самой деревни нагнать.

Деревня ты деревянная, соседство мое выручальное, босопятое детство мое. На звере, давно приученном к оглобле да хомуту, сидел я маленькой блошкою, ногами вцепившись намертво в жилистые бока. А речка была, как млечная, и конские губы мягкие хлебали из тихой воды вечерние соцветья звезд. И гулко стучали ботала, переглушая кузнечиков, перебивая пописки, пальбу ночного костра… В железном седле прицепа сидел я в пыли отплужной, лишь зубы одни блестели на кирпичном лице. И зерна в межи струились золотой канителью, и жизнь зарождалась сызнова, и снова метель мела. И старый учитель глобусом вертел, как хотел, и где-то на этом шарике, на шкуре медведя, развернутой между меридианами, деревня его была…

В избах еще сумерничали, и только одно окошко все светилось навстречу, будто в лучах зари. Скрипнули двери знакомо, вышла в тот час на крылечко в белом платочке мать. Этот платок не сымешь даже усталой ночью, в этом платке и в праздник будешь смеяться и плакать на самом почетном месте за большим столом.

Праздник прошел по избам, добрых людей созывая с водочкой да закуской — что у кого найдется для поминания молчаливого, для веселья с песнями, с сокрушением половиц.

Шли старики степенные, отстрадовавшие дедушки наши русские, у которых морщина каждая — прошедших бед отметина. Шли солдатушки: две руки на двоих, две ноги на двоих. Шли вдовицы, которым песнями нашими российскими долго еще горевать. Девушки шли, и румянец пробился на щеках, зацелованных стужами да непогодами, с робкой надеждою шли. И была среди них счастливая, самая наисчастливая, и в веселую полночь прошептала солдату обжигающим ртом:

— Я рожу тебе сына, сына-богатыря.

Сено пахло медовыми росами, соками полудня июньского, пахло парным молоком.

И когда пробило время, вышел солдат из дому, вспоминая, что ему говорила земля. То бы слово цех ему вымолвил, то бы слово лес ему высказал, если б к ним он живой пришел:

— Жизнь одна человеку дадена, только так проживи ее, парень, — за себя и за тех, которых косая в темень вечную унесла, обломай врагам хребтину, доработай, допой, долюби.

Огляделся солдат пошире и ответил станку, что в цехе с ним попутно поговорил, и ответил старой лайке, и родному ответил полю:

— Будет сын у меня расти.

Виолончель

Светлой памяти отца моего

Доната Ивановича Крашенинникова

Матушка притулилась к печке, закрыла глаза, обронила с колен узелок. Печка была круглой, в черной железной кожуре, от нее тянуло холодом; выпуклую чугунную дверцу топки законопатила белесая пыль. Махонькая комнатушка полустанка, затоптанная, заплеванная, теперь была пустой, словно люди, что забивали ее вчерашним утром, снялись одновременно. Только в углу, спиною к свету, сидел мужик в залосненной шапке с подвязанными наушниками и звучно чавкал. Он обжирался уже давно, и куски хлеба с лоскутьями сала, иногда мелькавшие в замаранных пальцах, и запах чеснока меня изводили. Я старался не дышать, не глядеть старался, но видел даже хрящеватые уши, которые тоже вроде бы жевали.

Узелок мягко шлепнулся, я подобрал его, матушка не пошевелилась. Губы у нее были обиженные, рыжеватые брови подрагивали: вот-вот заплачет. Сколько раз она развязывала узелок то перед чьим-нибудь крыльцом, то на столе, голом или в клеенке, и раскидывала скатерть. За войну променяла все, что накопилось доброго, сохранила только эту скатерть — в девушках еще расшивала ее теплыми диковинными птицами. Горестно вздыхали колхозницы: мол, и сами не знаем, как хотя бы до первой крапивы дотянуть, а иные лаялись всячески обидными словами. Особенно лютовала костлявая старуха — батогом замахнулась на матушку. Я выхватил его, хотел каргу прибить, матушка оттащила меня: «Всем нынче плохо — измучился народ».

Меня знобило, во рту было сухо, противно, будто сосал железяку. Мы побрели к околице по разъезженной дороге, прихваченной к вечеру хрустким морозцем. Уж скоро год, как война закончилась, памятны были разговоры в ту весну, что теперь заживем, теперь наверстаем. Однако голод стал еще свирепее. То ли надежды людей на внезапное чудо иссякли, то ли мы, пацанва, повырастали и научились замечать и сопоставлять житейские неурядицы, но бесхлебье, усталость, недоумение — все это стало влиять и на нас…

Я поскальзывался в своих истертых калошах, надетых на стеганки, а матушка шла себе, словно не замечая дороги. Как хотелось мне хоть чем-то утешить матушку, ну сказать бы, что и так прожить можно, и все же не сумел бы: думалось о Павлике и Милке, которые ждали дома.

Снега не светились, пригашенные оттепелями, за несколько шагов от дороги ни зги не было видно. Где-то справа таился лес: мы опасались его утром. Я поравнялся с матушкой и впервые заметил, что она всего-навсего мне до плеча, как до плеча была отцу. А я ведь привык смотреть на нее снизу вверх, я не знал тогда, что это остается в детях на всю жизнь, лишь почувствовал себя сильным и совсем перестал бояться.

Так миновали мы восемь километров и вернулись на полустанок. Я мигом заснул на корточках у печки, а когда пробудился, матушка обронила узелок и стала отдыхать. Утро горело в два окошка, раннее утро с предвешним солнцем, до поезда было уже около часа, и если бы не этот жующий мужик, я хорошо дотерпел бы до города. Но мужик объелся, рыгать начал протяжно, и я пошел с узелком наружу. Матушка тут же очнулась, потерла кулаком глаза и догнала меня.

Прошел поезд из города, на снегу у рельсов стоял солдат с котомкой, в зимней шапке, сбитой набекрень.

— Красота какая, — сказал он обрадованно, — какая красотища!

Матушка удивленно отступила, а я по его впалым блестящим глазам проследил, куда он смотрит. За дощатым обшарпанным домиком полустанка были черные слитные леса, была подмерзшая дорога, свернутая набок, и голая береза с двумя потрепанными сороками на ветке, и солнце, косо пробивающее тесноту стволов, был снег, совсем голубой, в продолговатых тенях.

Я ничего не понял, только и мне почему-то полегче стало, и мужик жующий забылся. А солдат уже спрашивал, все глядя на дорогу:

— Сколько лет парню-то?

— Четырнадцать скоро, — неохотно разжала губы матушка: она не слишком любила разговаривать с посторонними.

— Помощник, — весомо и кругло определил солдат, — работник.

И вдруг лицо его запрыгало, и он кинулся к возникшим на дороге саням, от которых бегом бежала женщина в распахнутом полушубке. Матушка вся подалась за ним, и сиротливо так, будто сама себе, призналась:

— А нам больше ждать нечего…

Покупатель явился в квартиру нашу через три дня, поперхивая в узенький кулачок, и я сразу ощетинился и на этот кулачок, и на остренькое лицо его. Долго высвобождал он стебельчатую шею из вязаного кашне, долго возился с калошами.

— Прошу показать инструмент, — сухо сказал он, словно предупреждая, что у нас отнимет.

Нет, вообще-то он не отнимал — это матушка нашла его через знакомых. Она обирала сейчас перед ним чехол с виолончели. Чехол был из старой холстинки, побелевший на сгибах, цеплялся за деки, за подставку. Матушка рванула его, он скомканно упал к ногам, и что-то вздохнуло в струнах.

Может быть, мне почудилось? Но Павлик, до того следивший за незнакомым дядькою с интересом, закусил мизинец и округлил глаза. Хотя он был моложе меня всего на три года, и матушка доверяла ему нянчить Милку, я все же считал его малышом.

Да и вправду, что он помнил, что понимал? Я-то помнил: друг был у отца — дядя Гена. Помнил, как сидели они за столом без разговоров, матушка, тоже в молчании, подавала мясные пирожки. Потом дядя Гена огладил ладонью свой выпуклый от залысин лоб и попросил хрипловато:

— Сыграй на проводы, Данила.

— Веселое что-нибудь, — сказала матушка, присела на стул, заняла руки передником.

— Не умеет она веселого, — ответил отец, поставив тем временем виолончель между коленями.

Он постучал волосом смычка по каждой струне, подтянул самую тонкую и чуть раскосыми диковатыми глазами своими уставился куда-то в угол.

Что он играл тогда, не знаю, но была грозная широта пения, будто большой человек озирал просторы на пороге дальнего пути, а потом запечалился в предчувствии, что не вернется, заболел глубинной тоскою. Или сейчас все это звучит во мне? Однако к впечатлениям детства я с течением лет отношусь все более доверительно, и, видимо, тогда, сидя в закуточке между буфетом и ширмою, я начал постигать главное. Я видел лицо дяди Гены: оно разгоралось внутренним калением, губы сцепились крепкою полосою, и посередине лба неподвижно светился круглый солнечный зайчик.

Когда отец уткнул смычок утиным носиком в половицу, дядя Гена коротко дунул в воздух, поднялся со стула. Прижал к щеке своей матушкину ладонь, хлопнул отца по плечу и косолапо затопотал к двери.

— Вернусь, это же сыграешь, — услышал я его голос из коридора.

…Обычно мы с братишкой различали шаги отца в подъезде. Он был на ногу скор, перемахивал по три ступеньки, и мы повисали на нем. В вечер же, неделю спустя после дяди Гены, не услышали шагов. Дверь он открыл медленно, вошел торчком, будто отвердел. Павлик захохотал, кинулся, наткнулся на него, отлетел в угол, сморщился реветь.

— Погиб Геннадий, — сказал отец по слогам. — В поезде. Бомбой.

Матушка задрожала губами, бровями.

— Не смей, — велел отец. — Не смей, — повторил просительно.

Ночью они долго за ширмою шептались. Я слышал: отца ни за что на фронт не пускают, он по суткам будет на заводе. Отец часто вечеровал, мы привыкли к этому, и матушка сказала:

— Ничего, как-нибудь перетерпим.

Отец рассердился чуть не в полный голос:

— Это, дорогая моя, не на недельку!..

…Как-то матушка пришла с работы пораньше, развязала шалюшку, всю закуржавевшую на морозе, вдруг воскликнула: «Что-то случилось!» Я тоже услышал, как через три ступеньки скачет отец.

Щеки его провалены, в синей щетине, скулы выпирают; но схватил матушку на руки, губами — в куржак, закричал:

— Погнали его, гада, погнали! И наши пушки там — ого-го-о!

Стиснул меня и Павлика — замерло дыхание, и — к виолончели. Без смычка, тонкими пальцами своими заплясал по струнам. И мы запрыгали вокруг, вопя от восторга. Виолончель умела веселое!

Но никогда не играл отец музыки, которою прощался с дядей Геной…

А этот покупатель, этот кашлюн пригвоздил виолончель к полу железным штырем, добыл из кармана ядовито-желтую дольку канифоли, поскрипел по конскому волосу смычка и заиграл. Ту самую музыку. Но лишь отдаленно напомнилась мощная широта пения. Словно из большой груди выморозили душу, остался кожух, пустой, холодный, как на полустанке у печки. И лопнула, взвилась самая тонкая струна, взвилась туда, к колкам, к щеке!

— Пересохла, — кивнул он, вовремя отстраняясь и как будто подтверждая свои ожидания.

Вот сейчас откажется! И я опять, как матушка уйдет в свою контору, сниму чехол и буду перебирать струны. Издалека, издалека заговорит со мной отец…

Я помню, матушка кормила Милку, отец бегал вокруг, потирал руки и говорил:

— Скоро заживем, скоро все будет великолепно.

— И когда ты остепенишься? — поварчивала матушка. — Всюду столько горя, а ты…

— Но радоваться все равно не отучились! — воскликнул отец убежденно. — Иначе и Милке на свет появляться не стоило. — Все худое, костистое лицо его посветлело. — Да вот, слушай, есть такой термин у металлистов: «Предел усталости». Железо ломается, сталь рушится на этом пределе. Для нас такого предела не существует!

Он сунулся носом Милке под мышку, сорвал с вешалки шапку «воронье гнездо», изобретенную матушкой еще в сорок втором, надел пальто с облысевшим догола воротником; на воротнике лишь по углам чудом зацепились стружечки каракуля. И ушел…

Мороз был. Долгая дорога от рабочего поселка до городского кладбища вся скрежетала под шагами. Пар изо рта клубился, обращаясь в туман. Матушка передвигала ноги рядом со мной; каменной тяжестью была на руке моей; из губ ее не было дыхания.

Передо мной чьи-то полусогнутые спины в тугих лентах полотенец, между ними, посередине, смуглое лицо, покойное, чуждое, слюдинки изморози посверкивают во впадине лба, в глазницах. Не тают. Он их не смаргивает. Ни жалости, ни боли — ничего, будто наблюдаю все это со стороны, издалека, хотя могу смахнуть рукавичкой колючие слюдинки.

Наплывают выпуклые, словно облака, деревья, огненными шариками вкраплены в них снегири. Шарики вспархивают, и, поблескивая, невесомо оседает на черный прямоугольник ямы снежная пыль. Высокий старик, отмахивая ее шапкой, рассказывает о ком-то, кто учился и работал, кто в годы войны, не щадя себя, отдавал все свои силы и знания… И еще один, маленький, живоглазый, слишком уж голосисто выкрикивает о человеке, который сочетал в себе страстность музыканта и холодный ум инженера. И еще и еще говорят. А люди кругом топчутся, кашляют, отгибают рукав, смотрят на часы — торопятся.

Старухи в черном оттирают меня от ямы: «Душа порвалась, в одночасье помер!..» «Молодой-то какой!..»

Кто-то подтолкнул меня к яме, кто-то властно нагнул мою голову; губы ткнулись в резиновое, застылое. А потом, уже в квартире нашей — в комнате и у соседей, — были столы, на них тарелки с синеватым рисом — кутьей, бутылки с водкой. У столов стояли те, которые смотрели на часы на кладбище, и разнообразно со слезою пели:

— Вечная память, ве-ечная память!

И маленький живоглазый говорил мне в самое ухо:

— Теперь ты матере опора… опора…

Все это мне отчетливо вспомнилось, когда покупатель зашелестел десятками. Он мусолил пальцы и отсчитывал, отсчитывал. Десятки были морщинистые, цеплялись друг за дружку.

Братишка исподлобья, все еще грызя мизинец, наблюдал. Я видел его серьезное лицо, видел, как матушка, глядя куда-то в угол, брала деньги, — ноги не слушались меня. Покупатель натянул на виолончель чехол, взял ее под мышку, далеко отставив локоть.

— Не дам, — сказал я и не узнал своего голоса.

Матушка обернулась; глаза у нее были словно ледышки, и опять она не дышала.

Покупатель заторопился. Хлопнула дверь в подъезд. Там, где висела виолончель, осталось пятно, будто отразилась по ее форме и замерла коричневая тень.

Что творилось со мной! Я как бы все соображал и в то же время в беспамятстве, в угаре выкрикивал:

— Я теперь не буду есть, ничего не буду есть! Ты забыла. Ты никогда не любила отца!..

Заревел Павлик, я опомнился. Матушка будто во сне смотрела на меня; попятилась к ширме, спряталась за нее. Я выбежал на кухню, схватил чайник, еле попал рожком его в рот.

И внезапно свежо увидел полустанок, натоптанный снег у рельсов и солдата. Его губы зашевелились, послышались слова… Я поспешил в комнату, за ширму. Матушка сидела возле спящей Милки, обняв за плечи Павлика, в кулаке зажав скомканные деньги, и впервые все лицо ее было мокрым.

Гора троллей

Когда это произошло, было мне лет восемь. Жили мы в четырехэтажном каменном доме на три подъезда и с утра до вечера гоняли по двору набитую тряпками покрышку футбольного мяча. Покрышка была кособокой, кочковатой и от пинка выделывала такие скачки, что частенько на первом и втором этажах сыпались стекла.

И вдруг во дворе стало так тихо, словно кто-нибудь начисто его вымел. Лишь оборванный провод жалобно позвякивал, мотаясь вдоль железной пожарной лестницы.

А случилось самое невероятное. Посередине пустыря, что за нашим домом, была гора. Нам она казалась крутой и высоченной, и зимою мы штурмовали или же обороняли ее, не жалея ни одежды, ни крови своей. По весне над горой топорщилась какая-то отчаянная травка, а потом поднимался устрашающего вида репейник. Травку мы вытаптывали не замечая, а репейник вырубали палками, уносили на штанах и рубахах домой. Мы не задумывались, откуда появилась эта гора… И вот Натка Лунина заявила, что в ней живут тролли — крохотные волшебные старикашки в колпаках и с длинными бородами.

— Фиг, — сказал ни во что не верящий Ленька, которого каждый вечер пороли дома за великое непослушание.

— Тролли живут только в Норвегии, — авторитетно поддержал Сеня-очкарик, человек очень ученый.

Призагнуть мы все умели, но теперь даже самые завзятые врали задохнулись от негодования. Большинство из нас, так сказать, с пеленок знали сказки Андерсена, и Натка была приперта к стенке. Конечно, она заревела, а потом, квакая носом, призналась, что о троллях ей сказал управдом Софрошкин и строго-настрого не велел никому разглашать. Мы опешили, Натка торжествовала, хотя бантики в ее косичках превратились в измятые шнурки, а на голубеньком платьице кто-то оставил отпечатки всех своих пальцев.

Софрошкина мы вообще-то уважали. Я помню, он ходил по двору, весь такой мягонький, розовый, пряничный. И носил он всегда светлые косовороточки навыпуск, опоясывая их золотистой веревочкой. Был он с нами неизменно ласков, никогда не обращал внимания на разбитые стекла и страшные проломы в заборе. И самые прославленные наши сыщики никак не сумели разведать, какими путями узнают родители даже о мельчайших наших провинностях: Софрошкин вроде бы никогда не жаловался.

Но Ленька все-таки Натке не поверил:

— Спросим самого Софрошкина.

Тут же была избрана делегация из наиболее уважаемых членов дворовой республики. Ленька замыкал торжественное шествие, сунув руки в карманы, Натка шла впереди. Она высоко задрала свой носишко, потому что никому из нас, кроме нее, Софрошкин не доверил великую тайну. Только у самой квартиры управдома она сдрейфила, опять захлюпала носом и сказала, что ей стыдно. Но мы были неумолимы.

Дверь открыл Софрошкин:

— Что вы тут галдите, друзья?

Мы вытолкнули Натку вперед и ждали, как она выкрутится, некоторые даже повизгивали от нетерпения.

— А я все им рассказала, — пролепетала Натка.

Софрошкин покачал головой, поморгал своими маленькими добрыми глазками:

— Ай-яй-яй, как нехорошо получилось… Никак не думал…

— Да они не верят, — всхлипнула Натка.

— Ну что ж, коли так, подтверждаю, — сказал Софрошкин, оглянулся, подманил нас поближе и понизил голос до шепота. — Тролли сложили эту гору из мусора и земли, что после строительства остались. И прячут в нее ночами свое золото. Сам видел. Только не знаю, как до них добраться, слово особое знать надо. А так — глаза отведут.

Он заметил наши разинутые рты и многозначительно поджал губы.

— Фиг, — сказал Ленька, — будто они не нашли места в лесу!..

— Раньше здесь тоже был лес, — кивнул Софрошкин, — а тролли привыкают к месту. И потом город так разросся, а эти старикашки такие слабенькие: им до лесу тащиться ночи не хватит. А может, здесь у них перевалочная база. Накопят, а потом в лес утянут.

Теперь мы свирепо глядели на Леньку. Но его не так-то легко было пронять. Он потер один ботинок о штанину, потер другой и ехидно спросил:

— А зачем земля-то на горе везде одинаковая, если дверь имеется?

— Ну и что, — сообразил Сеня-очкарик. — Они ее маскируют!

Мы повернулись к Леньке спиной. Софрошкин удовлетворенно хмыкнул и предупредил, чтобы мы не вздумали лезть к троллям, а не то ему придется за нас отвечать.

Вскоре новость разнеслась по всему двору. На бревнах за сараем заседал совет. Перед этим мы ощупали, обстукали, обслушали всю гору. Хоть бы малейший намек на дверь! И тогда Сеня-очкарик, откашлявшись и протерев свои фары, произнес целую речь.

— Мы должны узнать Слово! И мы заберем золото у троллей. И сдадим в музей!

Это было настолько очевидным, что даже у ребят, которые постарше, не нашлось возражений, и совет снова приступил к своим обязанностям. Было решено под страхом смертной казни оберегать тайну горы от взрослых. Всем членам совета придумать самые волшебные слова и завтра утром список этих слов громко огласить перед горою.

Все разошлись по домам в творческих муках. У многих были такие отсутствующие глаза и так горели уши, что встревоженные родители затрясли градусниками. Из окна Ленькиной квартиры доносились знакомые глухие удары, будто там выколачивали ковер.

Мне захотелось еще разочек взглянуть на гору. Все так же желтела на ней вытоптанная трава и торчали безобразные останки репейника. Мне показалось, будто что-то сверкнуло. Но тут я заметил Сеню-очкарика. Он стоял у подножия и бормотал:

— Абракадабра… Араке… Инфекция… Сезам…

Гора не отпиралась.

Меня осенило: а что, если взять да подслушать это Слово от самих троллей! Сегодня же ночью! Я чуть не заорал от восторга и бросился к Сене-очкарику. Но тот уставил свои фары в одну точку и, раскачиваясь, все коверкал, все выворачивал свой язык. Уж и похохочут завтра над ним ребята!

Одному, наверное, будет страшновато: я помнил предупреждение Софрошкина. Но двор на этот раз был пуст, только на лавочке, как обычно, сидели женщины. Как я обрадовался, когда увидел Леньку! Он выходил из подъезда, придерживая штаны и как-то странно, боком, подпрыгивая на босых ногах. Двумя словами я посвятил его в свой замысел.

— Ночью надо дрыхать, — сказал он.

Видимо, лицо у меня сделалось таким несчастным, что он смягчился, хотел потереть о штанину ботинок, но вспомнил, что ботинки арестованы, и мотанул головой:

— Ладно. Да сам увидишь — все это бабушкины сказки.

Условились встретиться у пустыря, когда луна влезет на трубу кочегарки. Больше всего я боялся заснуть и потому, когда в квартире все затихло, сдвинул простынку и матрац и устроился на холодной железной кровати. Но оббегайте столько километров за день по улицам и по двору и вы поймете, почему я мигом задремал.

В ребра меня словно толкнули. В наше окно хорошо была видна труба кочегарки. Небо за нею еще светлело, но луна, выпуклая, глазастая, уже вкатывалась в раму и была такой яркой, хоть книжку читай.

Я ополз с кровати, сунул за пазуху спортивки и, держась на всякий случай за живот, пошел в другую комнату. Отец и мама даже не пошевельнулись. Я открыл дверь в коридор, протанцевал на цыпочках, для убедительности толкнул и тихо закрыл дверь в уборную. Самым опасным казался крючок на входной двери, но он не щелкнул. Теперь оставалось только сбежать с лестничной площадки. Я ликовал. Луна стояла на самой макушке трубы, как большая лампа.

Ленька ждал меня у сарая, его рот то и дело раскрывался и издавал странные звуки, вроде взлаивания.

— Вав, — сказал Ленька, — ерунда все это. — И поежился.

Окна домов чуть поблескивали голубоватыми бликами, непривычными и жутковатыми были безлюдье и тишина, темные тени от сарая и бревен, казалось, двигались. Ленька перестал взлаивать и все замедлял шаги.

— Стой, — шепотом сказал я, — а с какой стороны они подходят?

Ленька пожал плечами. Луна бледно освещала пустырь, гора казалась куда выше, круче и мрачнее, чем днем.

— Залягем за бревна, — предложил я.

— Уж если охота все точно увидать, лезь в яму.

Мне не хотелось быть одному, но ничего более разумного я придумать не мог. Яма была по другую сторону горы, совсем неглубокая, сплошь затянутая травой. Я еще и сейчас помню, как домчался до нее, как упал в траву, больно уколов чем-то локоть, и долго не мог отдышаться. Но надо было устраиваться поудобнее и следить. Я подпер кулаками подбородок. Гора была совсем близко, и мне казалось, что я различаю на ней торчащий репейник…

И опять на ее склоне что-то сверкнуло. Я вобрал голову в плечи, пригляделся, но больше ничего не заметил. Луна уже вывинтилась из трубы и чуть отошла, с любопытством на меня посматривая. Веки мои стали падать, рот сам собою раскрылся. Но не успел я его закрыть, как услышал какое-то постукивание, будто десятки крохотных каблучков топали по пустырю.

Я до боли вытянул шею и увидел… троллей. Они шли длинной вереницею от кочегарки, возле которой уводил под землю ход с трубами. Теперь, я различал высокие колпаки со сломанными набок кончиками, украшенными кисточкой, разноцветные курточки, штанишки до колен, какие носят пай-мальчики, полосатые чулки и деревянные башмаки с загнутыми вверх носами. Все тролли одинаково согнулись, прижав к груди длинные узкие бороды, и тащили на спинах одинаковые мешочки. Ничего страшного не было в этих маленьких старичках, и я не мог понять, к чему нас запугивал Софрошкин.

Вот они, совсем близко. Сейчас я услышу Слово, завтра передам его ребятам!.. И Ленька теперь не будет говорить «фиг».

Но вдруг тролли остановились, и первый ткнул пальцем в мою сторону. Я вжался в траву, затаил дыхание.

— Поди сюда, мальчик, — послышался тихий дребезжащий голос. — Мы ничего дурного тебе не сделаем.

И ноги сами понесли меня к троллям. Старички бережно положили свои мешочки и окружили меня. Смешно было, что эти самые настоящие дедушки мне всего до плеча.

— Что ты здесь делаешь, мальчик? — спрашивали меня тролли, дружелюбно улыбаясь.

— Хочу узнать, каким Словом вы открываете гору.

— Никакого Слова нет, мальчик, — засмеялись тролли. — Смотри…

И тут по всей горе засверкали голубые искорки, бок ее раздался, и я увидел лестницу с перилами, уходящую вниз и освещенную нежно-розовым светом.

— Идем с нами, мальчик, — пригласили тролли.

Я взял мешок, и он оказался очень легким. Тогда я подхватил еще несколько мешочков и стал спускаться по лестнице. За мною постукивали деревянные башмаки и слышались тихие одобрительные голоса. Пожалуй, никогда в жизни не испытывал я такой радости от того, что помогал другим, как в этой пещере.

Она оказалась вовсе не глубокой, и перед нами сама собою раскрылась медная дверца, и мы очутились в подвале со сводчатым потолком. Стены его переливались зелеными, синими, оранжевыми, лиловыми полосами, будто на них играли радуги. А под ногами, у стен, а кое-где и до самого потолка, то мерцали, то вспыхивали желтым пламенем груды золота. Старички сыпали из мешков звенящий дождь и все загадочно поглядывали на меня.

— Зачем вам золото? — спросил я. — Ведь на него не купишь даже мороженки.

— И верно, — растерялись старички, — нам оно совсем ни к чему. Мы любим курить трубку и есть копченый окорок. А куда бы ты, мальчик, посоветовал его деть?

— Сдать в музей, — важно сказал я, вспомнив слова Сени-очкарика. Я чувствовал себя очень сильным и очень мудрым, и это было единственный раз в жизни.

Старички вконец расстроились, собрались в кружок, задымили трубками и стали сговариваться. Потом один из них, с бородавкой на кончике носа, видимо, самый главный, обернулся ко мне и сказал:

— Мы живем на земле двести лет и три года и все копим, копим это золото. Но ни разу не задумывались, зачем оно будет лежать в пещерах. Мы просто привыкли, и это у нас такая работа. Теперь мы решили подарить все золото мальчишкам вашего двора. Только это будет тогда, когда все вы станете сильными, умными, добрыми и справедливыми. И вы построите на это золото чудесные корабли, машины и города. Так будет лучше.

И все старички дружно закивали бородами. Я пожалел, что со мною нет Леньки.

— Мы не заметили его, — погрустнели тролли.

— Я позову!..

Но самый главный извинился и ответил, что скоро будет светло, а им нельзя показываться днем, потому что они сразу оглохнут и ослепнут и попадут под колеса.

— И тебе, мальчик, пора возвращаться. До свидания.

Что-то подхватило меня, мягко подняло, огоньки померкли, и стало вдруг так легко, так празднично, что я чуть не запел. Но зашуршала подо мною трава, и я снова очутился в своей яме. В голове чуть звенело. Я быстро поднялся. Троллей нигде не было, луна побледнела и закатилась за крышу дома, а вдали уже проглядывало утро, и едва различимая звездочка таяла в нем. Я очень пожалел, что не попросил у старичков никакого подарка: ребята на слово все равно не поверят. Одна надежда была на Леньку.

Но Ленька исчез. Выбивая зубами дробь, я в отчаянии осматривал бревна. И услышал странные звуки. Единственный человек, который мог подтвердить, что я нисколечко не вру, свирепо спал между бревнами. Но, может быть, он все-таки видел троллей, а уж потом заснул? Я ухватил его за ногу, дернул, Ленька сказал «фиг» и проснулся. Ах, как долго он не мог выбраться из бревен, потому что его заклинило, а потом стал потягиваться и кулаками тереть глаза.

— Ну, видал, видал? — тормошил я его.

— Была нужда, болело брюхо.

Сердце у меня упало. Этот тип проспал все на свете.

— Теперь из-за тебя мне никто не поверит!

— Да брось, — неожиданно перешел в наступление Ленька, — сам ты дрыхал, и тебе все приснилось!

Доказательств у меня не нашлось, и я уныло побрел домой. Отец с мамой все так же крепко спали, я бесшумно пробрался в комнату и заснул, будто провалился куда-то.

Когда я вышел на улицу, там никого не было. Предчувствуя недоброе, побежал я на пустырь. В воздухе мелькали лопаты, над горою тучей клубилась пыль, белесая, как мука.

Оказывается, пока я спал, толпа ребят металась у горы, выкрикивая волшебные слова, как вчера Сеня-очкарик. Привлеченный дикими воплями, пришел сам Софрошкин.

— Я ж предупреждал, — с досадой попенял он. — Но коли так пошло, то позвольте преподать вам совет: не тратьте время зазря, берите у меня инструмент. Такая уймища народу! Да мы в два дня снесем гору!

— А если папа не разрешит? — спросила Натка.

— До самого конца все можно сберечь в тайне, — придумал Софрошкин. — Идите-ка поближе… Мы просто окажем, что гора мешает играть в футбол. Никакого обмана не будет, ведь это так, голуби мои, и есть!

Уж если речь опять пошла о какой-то тайне, замолчали даже самые ярые сторонники волшебного Слова. Теперь каждый хотел первым крикнуть: «Нашел!»

— Подождите, — взмолился я. — Тролли добрые, очень добрые!

— Откудова ты знаешь? — усомнился Сеня-очкарик.

— Я ночью был в этой горе. Тролли сами отдадут нам все, когда мы будем сильными и умными…

Софрошкин поскреб в затылке, потоптался и сказал:

— Ну и что? Ну и что? Может, ты и был у них. Да ведь они глаза тебе отвели. Я вот уже старик, а почему мне они не отдали ничего? — Он победоносно поглядел на меня. — И нечего ждать, пока эти хитрющие и злые старикашки отдадут свое золото. Мы сами возьмем его!

С этими словами Софрошкин вскинул руку, потом взял лопату и протянул ее мне. Я-то знал, какие они, эти маленькие тролли. Но я не мог нарушить законов нашего двора, и вместе со всеми начал врываться в гору. Ленька тоже дергал лопату и все посматривал на меня с ехидной усмешечкой.

Под тонким слоем перегноя оказались длинные щепки, куски извести и цемента. И вдруг Сеня-очкарик, позабыв всю свою ученость, взвизгнул и принялся исполнять какой-то дикий танец. Все бросились к нему, а он держал на ладони круглую блестящую монетку и вопил, словно монетка прожигала кожу насквозь. Знатоки определили, что это гривенник… Да, кажется, был гривенник, отчеканенный совсем недавно. Я не видел в подвале троллей таких монет и хотел обратиться к управдому за разъяснениями. Но Софрошкин о чем-то говорил у подъезда женщинам.

Даже Ленька теперь нажимал что есть силы. И вот что-то крякнуло под его лопатой, и он поднял бутылку. Это была не такая бутылка, из которой вылезают всякие джины, тряся бородой и полотенцем, обмотанным вокруг головы. Это была обыкновенная поллитровка зеленоватого стекла с отбитым горлышком, и на этикетке было написано: «Особая московская».

— Пьют гады, — сказал Ленька.

Натка хихикнула в мою сторону:

— А ты говорил — добрые!

Я опять промолчал, потому что знал: тролли обиделись и заколдовали гору…

Через два дня она была срыта до основания, постепенно перетаскана на носилках к грузовику, который где-то раздобыл Софрошкин.

Все взрослые хвалили управдома за выдумку.

— Ну вот, — собрав нас и потирая руки, ликовал он. — Ударные субботники закончены, теперь гоняйте мяч: сколько вам вздумается…

Большинство ребят вряд ли верило в существование троллей — всех, наверное, просто увлекла игра. Но я-то верил, я-то видел этих старичков, и с тех пор не мог смотреть на Софрошкина и в футбол на пустыре не играл.

Обида

I

— Теперь пойдешь по рукам, — желчно сказала сестра и поджала бескровные губы.

Она всегда по утрам просыпалась раздраженной, ей недавно стукнуло двадцать девять, а никто еще не провожал ее за полночь до подъезда, никто погибельно не зацеловывал, она злилась на весь белый свет, желтела и усыхала. Как все неудачники, она всегда считала себя правой, тем более, что когда-то верно предсказала Сонечкино падение. А Сонечка пренебрегла, Сонечка, невзирая на непростительную свою молодость, уже успела нагулять ребенка, легкомысленно выносила, родила и вот опять не слушает сестру, которая желает ей только добра, и собирается — страшно подумать — в ресторан официанткой.

— Чего тебе в химчистке не работалось? — нудила сестра, барабаня по лицу щепотками пальцев, вбивая в тонкую, как папиросная бумага, кожу какой-то пахучий крем. — Сидела в тепле, в покое, квитанции выписывала… Рассчиталась!.. Сперва бы со мной посоветовалась, я ведь тебе не чужая, я ведь вместо матери тебе… О сыне-то хоть подумай!..

Толик пыхтел от натуги: воевал с чулком, самостоятельно пытаясь натянуть его на толстенькую, точно ниточками в нескольких местах перевязанную ножку, и, хотя у него ничего не получалось, не сдавался и не ревел.

— Давай, давай, сейчас в ясельки потопаем, — подбадривала его Сонечка, не вникая в жужжание сестры, тоже одевалась, мурлыкала себе под нос: «Яблони в цвету, како-ое чу-удо», — чтобы позлить сестру, а вообще-то у самой на сердце кошки скребли.

Весеннее утро заливало окошко сияющим лоскутом неба, на который больно смотреть, через открытую форточку доносилось старательное чивканье воробьев, облюбовавших карниз, и от всего этого погода казалась еще бодрее и свежее. Яблони пока не цвели, да их и не садили в этом районе огромного города, однако молоденькие березки с коричневой веснушчатой корою и тоненькие тополя вдоль асфальта подернулись влажной дымкою, кое-где, на свободных пятачках земли, золотистыми брошками сияла мать-и-мачеха и блестящими зелеными шпильками вылезала трава. Сонечка всем своим видом показывала, как радуется этому утру ранней весны, радуется предстоящей в жизни перемене, поддерживала в сестре мнение, будто она, Сонечка, по-прежнему легкомысленна, все ей трын-трава, а сама трусила и, если бы не дала слово Надежде Николаевне, то, пожалуй, поискала бы другое место.

— Пьяные мужики будут тебя лапать, — с завистью предупреждала сестра. — Где вино, там и разврат… Одному откажешь, другому, а там опять объявится такой, — она покрутила рукою над жиденькими встрепанными в пустой попытке взбить их начесом волосами своими, показывая кудри, — и еще одного Толика притащишь. А?

Вопрос повис в воздухе. Сонечка ничего не могла ответить, только знала, что обратно в химчистку никак нельзя — от пощечины заву до сих пор мозжит рука. Ну почему, почему все считают: если родила без мужа, значит, как говорит, замасливая бараньи глаза, мастер Потоскуев: «По-да-а-а-тливая…» Чего они к ней прицепились?

Сидела она за своим столом зареванная, с запухшим лицом, уставясь на прижатые стеклом прейскуранты и не видя их, а клиентка Парамонова пришла получать вычищенное форменное платье. Посмотрела, наклонив голову к плечу, на Сонечку, спросила настойчивым тоном:

— Ну-ка, говори, говори, что стряслось?

В приемной никого не было, лишь в дальнем углу, за журнальным столиком-лепестком, молодой мужчина, чертыхаясь и потея от недоумения, спарывал бритвочкой с брюк и пиджака бесчисленные пуговицы.

— Заву морду наби… набила, — всхлипнув, тихонько призналась Сонечка.

Парамонова сразу все поняла, поманила пальцем, чтобы Сонечка наклонилась поближе:

— К нам в ресторан переходи. Молоденькие официантки, молоденькие, ох как нужны. Всегда будешь в форме, сыта… Да это ерунда, главное — интересно, люди разные открываются, открываются. — У нее была манера повторять некоторые слова, как бы вслушиваясь в их значение. — Соглашайся. Ну хоть посмотри сперва. Бывала в ресторанах?

— Бывала, — вздохнула Сонечка. — В «Колизее»…

Парамонова уважительно округлила глаза.

— Ну, у нас районный, попроще. С таких и начинать. У тебя получится.

Она, видимо, очень следила за собою и выглядела гораздо свежее своих лет, и Сонечка, быстренько стерев комочком платка слезы и подергав кончик носа, уже с интересом посмотрела на эту привлекательную душистую женщину.

— Ну, вот, как солнышко из тучек проглянуло, — рассмеялась Парамонова. — А ты ведь миленькая, смотреть на тебя радостно. А в нашем деле это очень важно, важно. Хорошее настроение у людей появится, а при хорошем настроении человек никогда не напьется и не набедокурит. Ну, тащи мой заказ и дай слово, что в среду к десяти придешь в ресторан. Через служебный ход. Спросишь Надежду Николаевну Парамонову. Договорились?

И потом, когда Сонечка принесла платье и складывала его, завертывала в бумагу, тайком за ее движениями наблюдала.

Сонечка закрыла глаза и решила: будь что будет. Вчера — все равно, поступит официанткой или не поступит, — пришлепнула она ладошкой перед завом заявление, он, отпятив мясистую мокрую губу, чуть не порвал угол бумаги шариковым стержнем, подписал. И все-таки спросил:

— Куда? Чего молчишь?.. Ты из себя, Поятина, много-то не корчи. Обломают, ой, облома-ают…

Да стоило ли с ним разговаривать? Сонечка, сдерживая дыхание, поглядывала на свою руку…

— Да ты задремала, что ли? — вернула ее в сегодняшний день сестра. — Давай одевай Толика, так уж и быть, сегодня я его отвезу.

Толик недавно пошел, очень любил пешие прогулки, иногда на четвереньках, но так до яслей не доберешься и к вечеру, потому подавали ему двухколесное креслице с откидною ножкою, и Сонечка, бывало, весело катила сына по расчищенному и подсохшему асфальту, сама этим увлекаясь, как мальчишка, правилкою гонящий перед собою обруч.

Когда родила, сестра объявила: водиться не будет, помогать не будет, пускай Сонечка вертится, как хочет, и слово свое держала, так что сегодняшняя подачка была неожиданной, пожалуй, и для нее самой. Но Сонечка даже не удивилась, отказалась спокойно; да и времени до десяти было предостаточно, как-то надо его скоротать.

Сестра окончательно разобиделась, раздраженно надела лягушачьего цвета пальто, уткнула подбородок топором в газовую косынку, выпущенную в ворот, вставила голову в вязаный колпак, наподобие индусской чалмы, и вдарила дверью.

Толик обронил чулок, испуганно заплакал, но так как Сонечка не обратила на это внимания, вскоре замолк и, громко сопя, начал сползать с кровати. Сонечка забросила его обратно, кинула перед ним металлический футлярчик из-под губной помады, рыбкою блеснувший на солнце, стянула кофточку, сбросила лифчик, провела ладонями по покатым своим плечам, порозовленным игрою утреннего света, и решительно достала из шифоньера самое лучшее свое платье из тонкой голубой шерсти, удачно сшитое по фигуре и очень ей к лицу подходившее.

— Никто ведь нас силком не загоняет, правда, Толик, дорогой мой Толик Поятин!

Толик был полностью с нею согласен и старательно тер себе губы футлярчиком.

II

Она неудобно сидела в клеенчатом кресле-раковине, повернув набок сдвинутые колени; платье, вероятно, измялось, а встать и поправиться почему-то казалось неловко. По пружинящему ворсу вишневого паласа от письменного стола к стенному шкафу и обратно, смутно отражаясь в полированных панелях, взад-вперед ходил осанистый дородный человек, похожий скорее на министра, чем на директора небольшого районного ресторана. Надежда Николаевна, проведя Сонечку по коридору мимо шипящей пахучей кухни и раздаточного окошка, мимо кассовых аппаратов, вопросительно поднявших отполированные ладонями официанток ручки, в кабинет директора, подсказала, что зовут директора Григорий Максимыч Замойский, что человек он самых строгих правил, но справедливый и добрый и любит порассуждать о сфере обслуживания «в разрезе ресторанов и кафе высокого разряда».

Замойский сразу из-за стола оглядел Сонечку с ног до головы и велел Парамоновой выйти, а гостье присесть. Надежда Николаевна сделала Сонечке глазами какой-то знак и притворила дверь; Сонечке почудилось, будто повернулся снаружи ключ. Заливаясь жаром — ей казалось, что даже платье покраснело, — она ждала чего угодно, готовилась драться и визжать хоть три дня без передышки. А Замойский, взбив пушистую пену волос, стремительно вырвался из-за стола. Он миновал съежившуюся в кресле Сонечку, промчался мимо еще раз. Постепенно замедляя шаги, рассуждал:

— Взгляд на кафе и рестораны как на клоаку, на вертепы пьянства и разврата — мещанский взгляд, взгляд оттуда, из нэпа, из купеческого Замоскворечья и так далее. Мы должны, обязаны с этим бороться, товарищи! Все вместе, да!.. Обслуживание сегодняшних клиентов — целая наука, многотрудная и точная, состоящая из массы необходимых мелочей, из вдохновения, находчивости и расчета… Мы, как артисты, должны всегда быть в наилучшей форме, не выказывать ни усталости, ни раздражения, пусть даже дома болеет ребенок, ушла жена, то есть муж, любимому сенбернару раздавило хвост катком асфальтируваюва — тьфу, черт, машины, и так далее… Не важно, будете ли вы официанткой у меня в ресторане, или не будете, я хочу, чтобы взгляд ваш на работу изменился. Многим, большинству, что входят сюда с улицы, и невдомек, каково приходится, к примеру, посуднице либо официантке…

Сонечка все-таки в кресле поправилась, разжалась немножко, поняв, что ей угрожает только долгая беседа.

— У меня в ресторане три главные заповеди, — продолжал с горячностью Замойский. — Высококачественная и недорогая пища, быстрое и вежливое обслуживание, точный и, главное, честный, подчеркиваю, честный расчет. И потому мне очень важно, кто со мной работает, что за люди принимают моих гостей. Ибо всех посетителей ресторана я считаю дорогими гостями, а поваров, официанток и остальной персонал — добрыми хозяевами…

Слушая Замойского, Сонечка думала, что слова его и вправду совсем не соответствуют тем представлениям, которые были и у ее сестры и у нее самой; да ведь и в «Колизее» было вовсе по-другому, будто за пределами страны, где живет Замойский. Но «Колизей» вспоминался смутно: холодно блистающие колонны вестибюля, жадная волосатая рука швейцара, заглотившая металлический рубль, подъем по бесконечному лестничному маршу, по бесшумному водопаду ковра, круглая громадность зала, теряющаяся в полусумраке, — был день, ни полного освещения, ни музыки не полагалось — долгое ожидание за холодной белизною скатерти, презрительный официант и угодливое хихиканье Хабиба, который до этого держал себя грубовато, с наглинкой… Все тогда ее подавляло, она ощущала себя ничтожной мошкою, случайно залетевшей в какой-то неведомый мир, и лишь то, что творилось внутри нее самой, как-то еще спасало…

Замойский уже очутился за столом и оттуда серыми навыкат глазами своими выжидательно на Сонечку уставился. Он, видимо, только что о чем-то спросил ее, и она не расслышала.

— Сколько вам лет? — терпеливо повторил он.

— Скоро двадцать.

— Образование очень среднее?

Она кивнула. Господи, как он угадал, как тяжко досталось ей это среднее образование: учителя еле вытянули. Ничего она не понимала, особенно по русскому языку. Ох, сейчас бы все вернуть, как бы она взнуздала себя!.. Вопросы Замойского смущали: вот-вот доберется и до семейного положения. Придется объяснять… Ну и пусть — мать-одиночка, сын — на ее фамилии. У Хабиба глаза какие: черная влага налита в тесноту ресниц и мерцает и переливается там… А у Толика ее глаза — какие-то серо-зеленые, ни то ни се, лишь смуглота да жесткие волосы напоминают Хабиба. А ей так не хочется о нем вспоминать! Обидел и трусливо скрылся, заметая след… Сестра точит, а Сонечке никаких алиментов не надо, ничего от него не надо…

— Вы не обижайтесь, что я расспрашиваю. Но я уже пояснял: мне чрезвычайно важно, кто со мной работает. Родители есть?

Отец завербовался на Север, когда Сонечка пошла в первый класс, откупался деньгами, а сам так и не вернулся — завел, говорила сестра, другую семью. Мама погоревала, погоревала и вышла замуж за военного, на погонах у которого сидело по четыре звездочки. Он был моложе мамы на пять лет и поставил свои условия, и тогда сестра сказала, что одна вырастит Сонечку, пусть они не волнуются и живут в свое удовольствие. Мама кричала и душила Сонечку, прижимая ее к своей груди. Военный увез маму в Душанбе и присылал деньги, пока мама не заболела раком и не умерла. Сестра летала на похороны, а Сонечка оставалась у соседей. Все это невозможно было рассказывать Замойскому.

Тем временем он выжидающе поднял руку над белой таблеткою кнопки, приклеенной к стене, и сказал:

— Но сначала вы будете собирать грязную посуду.

Сонечка так обрадовалась, что он не спросил об ее семейном положении, она плохо соображала и, оказывается, согласилась и поняла это, когда услышала:

— Благодарю. И — не отступать. Официантам нужна сильная воля… В отделе кадров управления возьмете необходимые документы, в поликлинике пройдете медицинское освидетельствование.

Он нажал кнопку, и тут же, точно ждала за дверью, появилась Надежда Николаевна; приобняла Сонечку, назвала умницей и незамедлительно повела показывать помещения.

Мягкая, успокоительная, салатного цвета окраска стен в зале, четырехгранные колонны, продольные полоски, цвета кофе с молоком, удлиняют их, делают полегче; на окнах бежевые занавески. Одна из стен вдается глубокой раковиною и отделяется от общего зала плотной шторою — здесь место для товарищеских ужинов и банкетов. Столы и стулья — из обычного пластика на металлических ножках. Дальше, за дверью, овальный холл с барьером и рогатыми вешалками, журнальными столиками и легкими креслицами.

— Вот и все наше хозяйство, — сказала Надежда Николаевна таким тоном, будто показывала Сонечке по крайней мере алмазные россыпи.

«Но почему мне — грязную посуду?» — огорченно и растерянно твердила про себя Сонечка, однако вслух спросить не успела: в зале по-военному шеренгою выстроились официантки. Их было пять, в одинаковых салатного цвета платьях с кружевными воротничками, с поясками и накладными карманами, в одинаковых кокошничках, не скрывавших обдуманных причесок, и все показались Сонечке редкостно красивыми.

«Разве они тоже — „по рукам“?» — вспомнила она предупреждающий голос сестры.

Надежда Николаевна знакомила Сонечку с официантками, называя их поочередно, Сонечка тут же забывала имена, думала, почему же все-таки Парамоновой понадобилось так упорно втягивать ее в «сферу обслуживания» и что надо при случае спросить об этом…

А потом день оказался пустым и огромным, она не знала, куда деваться, бродила по городу, несколько раз прошла мимо грузной отделанной под дуб двери треста ресторанов и кафе, пугаясь зловеще отблескивающей надписи; съела два эскимо, не почувствовав ни вкуса, ни холода; посидела на скамье бульвара. Среди кустов, над которыми будто дрожала светло-зеленая газовая вуаль, тоже, как на карнизе их дома, копошились и чвикали воробьишки, солнце пригревало ноги, проникая теплом в каждую клеточку тела, но скамья показалась Сонечке слишком жесткой. К тому же подсел прыщеватый бульварник, щупал глазами Сонечкины колени, козлиным голосом расспрашивал, чего она скучает и чего такая неразговорчивая. Сонечка по-кошачьи фыркнула и ушла, крепко постукивая каблучками по асфальту. Подумала, что вот такие же станут прилепляться к ней в ресторане… У билетной кассы в кино парень в замшевом картузе занял очередь за нею, она посчитала — нарочно, отступила в сторону и, перехватив его удивленный взгляд, независимо пожала плечиками и дождалась через три человека, пока он купит билет. Кино называлось «Романс о влюбленных», и она решила, что такой любви на самом деле не бывает…

Оказывается, она не поверила Надежде Николаевне, Замойскому не верила, оказывается, она давно, в глубине души, никому толком не верила… И только наперекор сестре, которая снова, как осенняя муха, зазудела вечером, сказала:

— Правильно ты говоришь, на легкую жизнь меня тянет. Такая уж уродилась.

И, независимо задравши кверху нос, хлопнула дверью ванной.

III

Вроде бы попривыкла Сонечка в химчистке к разнообразию человеческих лиц и нравов, могла по настроению и сгрубить какой-нибудь нервной фифе и оборвать заигрывающего, помня слова мастера Потоскуева: «Девка, что горох при дороге, кто пройдет, тот и ущипнет», а здесь, будто зелененькая выпускница средней школы, стояла у дверного проема, на выходе с раздачи в зал, точно детскую коляску, держа перед собою четырехколесную тележку, ничего не видя, с горящими скулами.

Сейчас все будут глазеть на нее, только на нее, и подгулявшие мужчины с мокрыми губами начнут отпускать всякие шуточки, и она по неловкости грохнет на паркет фужеры и тарелки, и они разлетятся в мелкие осколки, и осколки над нею захохочут. Ну когда, когда она поумнеет, когда перестанет решать что-то, не подумав как следует, ведь уже обжигалась!..

— Давай, Сонечка, важно — первый шажок, первый шажок.

Это Надежда Николаевна объявилась и, словно в прорубь, в ледяную зеленую бездну, ласковенько так подталкивает. А из зала несет табачным перегаром, острыми приправами, зловещий приглушенный рокот голосов оттуда слышится, раздраженное звяканье тарелок, вилок. За спиной, как трамваи на стыках, стучат кассовые аппараты: тра-та, тра-та, тра-та.

— Ну, какая же ты еще маленькая девочка, — рассмеялась Надежда Николаевна.

Сонечка толкнула тележку вперед!..

Никто на нее и внимания не обращал. Был час обеда, люди торопливо ели, пили кофе, чай, кое-кто бутылочку пива, и уходили восвояси, расплатившись с официантками. Лишь на двух-трех столиках засели надолго и потихоньку разговаривали, чуть ли не носами приткнувшись друг к другу, обычные девчонки и парни, обычные пожилые люди. Из музыкальной машины, название которой Сонечка еще не знала, струилась негромкая музыка — кто-то из этих засевших надолго опустил в прорезь механизма пятачок. Сонечке даже обидно сделалось, что никто не обращает на нее внимания, — в химчистке было наоборот, — никто не спросит, почему это она, такая молоденькая да хорошенькая, собирает грязную посуду.

В химчистке, когда Сонечка осматривала на приемке одежду, облитую какой-нибудь дрянью, сразу хотелось бежать и мыть руки, и к горлу подкатывала тошнота. А здесь она как-то не задумывалась над тем, что перед нею объедки, ее не дергало, не мутило; она сваливала остатки в одну тарелку или металлическую мисочку, остальные посудины бережно составляла стопкою; единственная забота была — все в целости доставить в посудомойку.

На иных столиках лежали деньги: копеек шестьдесят-семьдесят, а то и рубль. Сонечка удивлялась, не понимала, что с ними делать, официантка Рита, фигуристая блондинка, пояснила:

— Люди торопятся, вот и подсчитывают сами и оставляют — грамотные ведь.

Сонечка еще пуще удивилась:

— И не обманывают?

— А чего обманывать? У нас клиент постоянный. Да и копеечное дело…

В пять часов сами стали обедать. У Сонечки, привыкшей почти всю смену сидеть, горели подошвы ног, жали туфли, но она о том никому не сказала, терпела, переминаясь, и дождалась, когда Надежда Николаевна позвала ее: «Чего стоишь, как неродная?» Надо было расторопно за час поменять скатерти, приборы, подготовить все к вечернему наплыву гостей, и потому особых разговоров не заводили, так — перебрасывались словечками.

— Тебе надо сшить форму, — сказала Сонечке Надежда Николаевна, изящно держа в руке с оттопыренным мизинчиком выгнутую тяжелую вилку. — Материю дадим. В ателье договоримся.

— У меня сестра в ателье работает.

Все посмотрели на Сонечку с таким интересом, что у нее во рту застрял кусок бифштекса. Вот чудачки! Она бы ни за что у сестры шить не стала. Ходи на примерки, не ходи — толку никакого, все равно сошьют по лекалам. У Сонечки высокая грудь, а при таком росте такой бюст — не по стандарту, и заранее ясно, что платье станет топорщиться и полезет в поясе вверх…

— А сынишку тебе придется через день в интернат, — опять заботливо проговорила Надежда Николаевна.

На этот раз никто не вскинулся, не выпялил глаза.

«Все про меня знают», — даже с каким-то облегчением догадалась Сонечка и кивнула: а ведь правда… как она сама не побеспокоилась?

Рита устало откинулась на спинку стула, выпрямила ноги, и Сонечка чуть не ахнула: на больших, красиво очерченных икрах вздулись черно-синие узлы и от них, точно реки по географической карте, разбегались выпуклые вены.

«Вот бедняжка, — промелькнуло в голове у Сонечки, — отчего же это у нее?»

Но тут, звонко себя по литым коленям ладонями хлопнув, поднялась Надежда Николаевна и позвала приниматься за работу.

И началось, и закрутилось. Никогда бы прежде Сонечке на ум не взбрело, что вечерами в ресторан валом валит народ, она уже не думала — смотрят на нее или не смотрят, едва успевала освободить столик от грязной посуды, смахнуть с него щеткой в совок крошки и окурки, как тут же на стулья бросались новые гости, и уже Рита, или Рая, или Нонна вопросительно стояли перед ними с блокнотиками-счетами, уже по-цирковому несли, высоко подняв на растопыренных пальцах, подносы, уставленные графинчиками, закусочками, мисочками с солянкой. «Не то что в „Колизее“», — почти бессознательно отметила Сонечка. Из музыкальной машины расслабленно, малокровно сулили:

Не надо печалиться, вся жизнь впереди,

Вся жизнь впереди, надейся и жди…

Потом завели любимый Сонечкин шлягер, который она частенько ставила под иглу проигрывателя дома, но она его едва ли воспринимала — катила, катила тележку с безмолвно бьющимися друг о дружку посудинками, рюмками, фужерами, и ноги плохо подчинялись ей, а в ушах наплывал комариный звон. Сквозь этот звон кухня шипела и скворчала, наполняя воздух маслянистыми запахами, на раздаче охрипший голос повторял за официантками: «Три салата, пять „табака“, мясо тушеное в горшочке, еще одно мясо…» Пулеметами строчили кассовые аппараты…

От ужина Сонечка отказалась. Скорее домой, упасть в постель, закрыть глаза!

— Да-да, идем, идем, вместе, — подхватила Надежда Николаевна.

На воле из весенней чернильной темноты вылетал легкий ветерок, пропахший влажной землей и клейким ароматом раскрывшихся почек. С отдаленного междугородного шоссе, не ведавшего никогда отдыха, волнами доносился приглушенный гул; вдоль улицы неясно светили фонари, и казалось, точно смотришь на них вприщур; большие дома, остывающие после дневного напряжения, представлялись немного грустными; небо над работающим невдалеке отсюда заводом, там, где напряжение это, как и на шоссе, почти не спадало, трепетало брусничного цвета заревом. Сонечка про себя удивилась, что может, оказывается, еще видеть и слышать, и так глубоко дышать. Сколько раз она сегодня удивлялась.

И Надежда Николаевна ее удивила.

— Совершенно идиотская песня, — дружески взяв Сонечку под руку, начала она. — «Не надо печалиться» — это правильно, но недостижимо. Что вся жизнь впереди, это не у всякого, а вот — «надейся и жди» — стало быть, сложи лапки, все само собой привалит? Гиблое дело.

Она ожидала, видимо, от Сонечки какого-то отклика, но Сонечка отмолчалась, и, наверное, лучше бы было, если б Надежда Николаевна от нее отстала. Парамонова чутко уловила:

— А я — не отстану! Я ведь понимаю, милая девочка, что творится у тебя на душе. Не дергайся, а выслушай, выслушай. Экий дикообраз… Ты одолей себя. И учти: никогда больше в жизни легко не будет, никогда. Здесь отступишь, там уступишь, и что? — Она даже приостановилась и чуть развернула Сонечку к себе, силясь различить выражение ее лица. — Посеешь поступок — пожнешь привычку, посеешь привычку — пожнешь характер. Пока характера у тебя нету, упрямничанье одно… Ладно, завтра у тебя день гулевой, отдохни, подумай… Затащила бы я тебя к себе, чаем бы напоила, да поздно и ты на ногах едва держишься. Ну бывай, мне — сюда.

Она нашла Сонечкину безвольно обвисшую руку, неожиданно по-мужски тиснула и тряхнула ее. Сонечка слабо на пожатие ответила…

А еще предстояло разговаривать с сестрой. Сестра все же забрала из яслей Толика, спать его уложила, и хотя бы из благодарности надо было что-то ей сказать.

Сестра зевала у телевизора. Квартира у них была вместительная, но однокомнатная, поэтому, чтобы не мешать Толику спать, телевизор поставили на кухне. Когда Сонечка отперла дверь и, непривычно для пристрастного сестриного слуха, грузно переступила порог, сестра вывернула звук и, в сиреневом шелковом халате, в шлепанцах «ни шагу назад», постанывая от любопытства, кинулась навстречу:

— Ну чего, чего?

— Наверно, не выдержу, — призналась Сонечка, силясь стянуть с разбухших ног раскаленные туфли.

— А я что твержу! — по-своему поняла сестра. — Остерегайся!

— Надежда Николаевна гово… говорит — тяжело только сначала. — Сонечка наконец сбросила туфли и блаженно зашевелила пальцами.

— Это кто — Надежда Николаевна?

— Завзалом. Это она меня — из химчистки.

— Завлекает, — уверенно сказала сестра. — У них у всех хахали есть, и тебе присмотрела. Завлекает. Ну сама подумай, с чего иначе она тебя из химчистки-то утянула? Кто-то из ихних глаз на тебя положил. Ой, берегись, сестренка, мало тебе Хабиба!..

Толик спал, сложив ладоши под круглую, будто яблоко, щечку, и причмокивал губами. От нежности к нему Сонечку пробили слезы, она помотала головой и, не раздеваясь — не нашлось на это силы, — прилегла на кровать, устроила ноги на деревянной спинке. От воспоминаний о запахах мутило, словно она опять была беременной, в глазах мелькали лица, лица, лица, башни, курганы, горы жирной слизкой посуды, и среди них — жующее, хохочущее лицо Хабиба.

IV

А Надежда Николаевна; действительно, завлекала:

— Я не уверена точно, а делу-то нашему, пожалуй, столетия два. Если не больше, не больше. Все ненужное отмирает или отбрасывается. Значит, мы нужны. — Она улыбнулась, выказывая чистые голубоватые зубы. — Гляди, Сонечка, гляди, сколько у меня почетных грамот! За пустяки, штучки-дрючки, не дадут. Лакеи? Официанты — не лакеи. Официант должен быть товарищем, внимательным и душевным. Особенно в наше время. Как хорошо, как хорошо, дорогая моя Сонечка, ухаживать за трудящимся нашим человеком, незаметно, неназойливо, чтобы он от напряжения расслабился, отдохнул. Лакеи!

Муж Надежды Николаевны был на службе, дочь, Сонечкина ровесница, — в консерватории, и никто разговаривать не мешал. На круглом столе, застланном скатертью льняного полотна, красовался пузатый фарфоровый чайник с зелено-красными добродушно-свирепыми драконами, стояли вазочки с клубничным вареньем и конфетами. Сонечка подняла почти невесомую чашку — светом от окна фарфор пронизывался насквозь. И все в этой квартире было красиво: небольшой коврик цвета клубничного варенья у диванчика, у Сонечки под ногами, ваза керамическая, в белых на шоколадном бликах, с живыми махровыми гвоздиками, фрукты и ягоды, сочно созревающие в рамке на картине, висящей над Сонечкиной головой, соразмерный с комнатою телевизор, растопыривший тонкие ножки, — все было красиво, потому что, объясняла себе Сонечка, жила здесь красивая женщина. Эта женщина сидела напротив в домашнем платье, открывающем молочно-белую шею. Как завидно — ведь мама могла быть такой! И вдруг Сонечка — подумать боязно — училась где-то там, высоко-высоко, в кон-сер-ва-то-рии, на скрип-ке!..

У них в десятом классе одна девчонка отвечала на уроке литературы: «Есенин связался с имажинистами и сидел в стойле… Но его жене это не понравилось, и поэтому он развелся». Конечно, Сонечка такие познания не показывала, но ведь тоже, тоже… А могла… Махнула на все рукой, и было все равно: в химчистку, сестра, так в химчистку. Там Хабиб появился, принес костюм. Сонечка ему пуговицы с костюма сама сняла… Он ждал два месяца каждый день у входа с охапками цветов… Потом перестал, и тогда она его увидела и побежала к нему…

Сонечка отодвинула фарфоровую чашку, поникла.

— Сейчас еще по одной налью, — сказала Надежда Николаевна и спохватилась: — Заговорила я тебя! Да обрадовалась, что не ошиблась. Вот ты спросила, зачем я тебя из химчистки вызволила?.. А увидела — сможешь. Недавно вот в сто двенадцатой школе перед выпускниками выступала. Ведь видела — есть к нашему делу способные. Ку-уда там? «Не хотим в лакеи!..» Да всякое дело можно испохабить. Ты заметила — шоферы дальних рейсов к нам обедать ходят из своего мотеля? Не рукой подать, да и свое кафе там, а — к нам…

Конечно, Сонечка видела их: солидные, степенные, ручищи такие надежные, на таких ладонях можно спать — не покачнутся.

— Так они добрую славу о нашем ресторанчике по всему Союзу, по всему Союзу несут. А добрая слава дороже всего… Или вот ты говоришь — чаевые. — Надежда Николаевна, видимо, продолжала спор, возникший в школе, потому что Сонечка-то ничего такого не говорила. — Деда моего казаки нагайками засекли, отец в госпитале обрубком скончался, а я буду драть чаевые с тех людей, ради жизни которых… — Она не докончила, развела руками. — Ну, бывает у нас, оставят больше, чем надо, это мелочь, муть, исключение, тут ты не мучайся. Но взяток не бери. Увижу — убью!

Она рассмеялась опять и побежала на кухню: там милицейским свистком сигналил снова вскипевший чайник.

Сонечка проводила ее благодарными глазами. Было обидно за сестру, что так не по-доброму отзывалась об этой прекрасной женщине. И как хорошо, что Надежда Николаевна все же затащила к себе на чай.

И вот однажды Григорий Максимыч Замойский построил всех сотрудников ресторана и, торжественно сияя, представил им новую официантку Софью Кирилловну Поятину, которая выдержала испытательный срок. На Сонечке было салатного цвета платье с кружевным воротничком, с пояском и накладными карманами, которое она с трудом после ателье на себя подогнала; лицо Сонечки полыхало. А до этого еще она подслушала нечаянно разговор — Замойский спросил Надежду Николаевну, как ее протеже, а та ответила, не задумываясь: «Очень талантлива». А еще до этого Рита и сама Надежда Николаевна помаленьку обучали Сонечку азам: как заказ принять умеючи, без лишних вопросов, как справа от тарелки класть нож и ложку, слева — вилку, справа подать блюдо, слева убрать, как обращаться с капризным кассовым аппаратом, который частенько мажется мастикою. У Сонечки все получалось ловко, но вот поднос «элегантно, непринужденно, даже слегка пританцовывая» нести на присогнутой в локте руке никак не могла, хотя и дома, под насмешки сестры, тренировалась.

«Научишься, — утешала Надежда Николаевна, — чувство равновесия у тебя есть. Потом о подносе и думать не будешь, даже смотреть, неся, на него не станешь… Помню, — посветлела она, и свободные официантки тотчас прислушались, — помню, пригласили меня, вместе с лучшими официантками города, обслуживать большое собрание ученых людей. Банкет у них был потом, как водится, с итогами, со значительными тостами. Волновались мы ужасно. Построились друг за дружкою, подносы вот так подняли. Знаменитый Иван Давыдович Пудин нами командовал. Сделал страшные глаза и выдохнул: „Девочки, пошли!“ И мы этак вышли… Так все ученые, седые умные головушки, поднялись и захлопали в ладоши».

Надежда Николаевна даже прослезилась, рассказывая это, застеснялась, вздохнула: «Старею». А ведь она, Сонечка, чувствовала, что, пожалуй, Надежда Николаевна по всему моложе ее. Надо встряхнуться, надо весело и раскованно подходить к людям, надо, чтобы не оскаленные зубы, а улыбка, искренняя улыбка была у тебя для людей…

Начиная с одиннадцати, появляются девушки и женщины из всяких контор, заказывают комплексно, по обеденному меню, все по полпорции. Быстренько управляются и опять по делам. Потом прибывают рабочие мастерских, расположенных у шоссе, сами подсчитывают, оставляют под тарелкою деньги, записку на салфетке: «Сонечка, спасибо, извини, мы спешили очень». Хотя они и моют руки, от салфеток чуть-чуть пахнет металлом, машиной.

Сидит человек за столиком, как в воду опущенный. Ранние морщины на лице, особенно в подглазье, будто кто-то когтями процарапал, стылые глаза. Смотрит в меню и ничего не видит.

— Знаете что, — улыбается Сонечка, — выпейте-ка немножечко сухого вина для аппетита, а я вам принесу тресочки фри, она у нас сегодня удалась.

Видимо, у нее как-то особенно, по-доброму это получилось, потому что потеплели глаза у человека и оказались невероятно голубыми; она их про себя с незабудками сравнила, хотя и понимала, что это сравнение никуда не годится.

— Если б еда спасала от всех бед. — Уголки его губ невольно полезли кверху, на улыбку.

Сонечка издалека, других по своему ряду обслуживая, все следила за ним, чтобы вовремя, если понадобится, подоспеть. Должно быть, он был хорошим человеком, вот чувствовала она, необъяснимо как, но чувствовала. И очутилась возле, когда он явно собрался уходить, толкал пепельницу окурком…

— Чего-нибудь еще нужно?

— Знаете ли, даже уходить не хочется… Спасибо вам огромное. И желаю вам всяческого счастья.

Он направился к раздевалке сутулясь и не оглядываясь. Больше он не приходил, но Сонечка его запомнила.

Она уже перестала смущаться, точно видела, кто с чем пришел, сколько у кого денег — порядком или в обрез, — и сама иногда предлагала выбор, она научилась угадывать, убеждать научилась даже. Иногда, бывает, подгуляют некоторые: со старыми парами заявляются. Прекрасно ведь знают, что идет борьба с пьянством, не с вином, а именно с пьянством. Так нет, выпьют нормально, для хорошего настроения, для оживленного разговора — мало, подавай еще. И лисами прикинутся, и рыкнут иногда. Она все-таки — мягко, спокойно и непоколебимо: «Вам, дорогой товарищ, вполне-е предостаточно…»

— Гляжу на тебя, — удивляется Рита, которая с высоты своего роста одним грозным обликом усмиряет шумливых, — словно бы официанткой ты и родилась.

А Надежда Николаевна смеется: «Талант». А этот талант дома плачет от боли в ногах, мочит их в ванной, и сестрица напоминает за дверью:

— Сидела бы себе спокойно, куда я тебя устроила, так нет, вся, видно, в отца…

— Завидуешь ты мне, вот и скрипишь, — взорвалась однажды Сонечка.

На улице вызревал июнь, даже ночью от асфальтов пахло жарой и пылью, ноги и в босоножках потели, надо было все время следить за собой, поэтому Сонечка, будто какой-нибудь металлург, каждый раз после работы стояла под душем, натянув на голову резиновую шапочку. Сестра возникала в дверях, придирчиво осматривая фигуру Сонечки, обласканную и разнеженную струями воды, как будто — вот дуреха — и случись что, могло так скоро обозначиться.

— За-ви-ду-ешь, — по слогам повторяла Сонечка, объясняя и себе этим словом отношение сестры, и добавила вызывающе: — А я почти что счастливая, и для полного счастья мне не хватает только хорошего человека. Не хахаля, а хорошего, поняла? И взяла бы я за руку Толика и к тому человеку от тебя, сквалыги, ушла.

У сестры подбородок затупился, словно топор перевернули обухом вниз, она захлюпала, еле выговорила:

— Вот, вот благодарность за все… А я ведь только добра тебе желаю. — И убежала в комнату.

Сонечка быстро прижала несколько раз к телу махровое полотенце, накинула халат и заторопилась за нею, и, обнявшись, долго и обильно они плакали, измочивши друг дружку слезами, все прощая друг дружке, чтобы завтра снова поссориться. И Сонечка не кривила душой: в самом деле, найдись такой человек!.. В самом деле, найдись!..

Она завидовала девчонке, занявшей с двумя парнями столик. Один из парней, буйноволосый, в кремовой рубашке-безрукавке, откинувшись спиною на колонну, пускал в потолок фиолетовые баранки дыма, и губы у него — показалось Сонечке — были такими же, присоском, как у Хабиба. Он небрежно и владетельно иногда на девчонку поглядывал. А второй, в душном двубортном пиджаке и помятой рубашке, потной ладонью заправлял за уши слипшиеся сосульки светло-русых волос, с такой нежностью, с такой болью смотрел сбоку на девчонку, и глаза у него были в точности как, помнится, у того одинокого мужчины, которого приветила Сонечка в один из первых дней своей самостоятельной работы. Девчонка, подтянутая, по-спортивному подобранная, в белой рубашке с распахнутым воротом «апаш», в джинсах, то и дело смахивала с выпуклого лба солому волос, и фиалковые чуть подведенные глаза ее равнодушно перебегали по фужерам и бутылке сухого, которые Сонечка по заказу поставила. Ах, если б на Сонечку так глядели, как этот парень с голубыми глазами!

Она не помнила, как на нее глядел Хабиб!.. Она совсем редко теперь вспоминала о нем, — будто приснился, когда неладно, неудобно лежала. Если бы люди не забывали свои боли, свои обиды, — каково бы жилось, все бы с камнем на шее. Она ударяла по клавишам кассового аппарата, прокручивая ручку, а сама думала, что ей еще повезло — у нее легкий характер, может быть, и в самом деле отцовский, как утверждает сестра, и она забывает обиды, думала о том, сколько всего несут в себе люди, приходящие в ресторан, и если бы можно было заглянуть каждому в душу… Потом вышла в зал, приняла и принесла еще два заказа, прислушалась к тому, что рассказывает за «шоферским» столиком широкий, будто шкаф, дядька, чуть не рассмеялась, обратив внимание, что у дядьки на бицепсе тушью выколото: «Нет в жизни счастья». И вдруг почувствовала — в зале чего-то недостает, как будто несколько столов исчезло или музыкальная машина провалилась.

Нет за столиком тех, троих! Бутылка пуста, закуски едва расковыряны; правда, съедены два рыбных ассорти… В пепельнице погасла сигарета, серый столбик пепла лежит целиком… Бумажные салфетки смяты и набросаны в тарелки… Сонечка поискала под тарелками, перевернула даже стаканчик из-под салфеток — денег не оставили. Она побежала к двери, где на стуле, сдвинув фуражку на нос, скучал швейцар дядя Петя. Он-то должен был хотя бы девчонку заметить: редко кто входил в ресторан в джинсах даже днем.

— В джинсах выходила и в рубашке выходил… А в пиджаке — не видал, не знаю, — озабоченно ответил дядя Петя и перебросил фуражку на затылок.

Сонечка высунулась на улицу, глянула направо, налево. Полуденное солнце желто заливало всю широкую перспективу, не оставляя теней. Сонно двигались прохожие, с заунывным воем прокатил троллейбус, отрывая от проводов прикипающие к ним рога.

У Сонечки горела щека — будто ей влепили пощечину…

…Когда Хабиб в «Колизее» рассчитывался с официантом, который вполне равнодушно забрал кучу денег, Сонечка уже все решила. Она даже не подумала тогда, что Хабиб давненько не клянется ей отвезти ее в Душанбе, показать своим родителям, что перестал учить ее своему языку и хохотать, хлопая ладошами себе по бедрам, когда она неправильно выговаривала таджикское «е». В Душанбе была похоронена мама; Сонечке очень-очень хотелось в Душанбе, где фрукты горят насквозь и пахнут медом, где никогда не заходит солнце. Она прислушивалась, как внутри ее, в потаенной золотой тишине, зарождается новая, еще никому неведомая жизнь, и была бесконечно благодарна человеку, который в ласках эту жизнь ей подарил. И когда они вышли из «Колизея», Сонечка потянулась к Хабибу и призналась, одним дыханием призналась… А он закричал, замахал руками, не соображая, что с Сонечкой так разговаривать нельзя, и потом ударил ее по лицу…

…И словно этот удар снова повторился сейчас, она отшатнулась, побелела и мимо дяди Пети, через зал побежала на раздачу. Надежды Николаевны не было, да и чем могла помочь Надежда Николаевна? Рита рукой, как шлагбаумом, перехватила Сонечку:

— Что стряслось-то? Да успокойся, вон губы как трясутся.

— Они сбежали, сбежали, — твердила Сонечка, указывая в сторону зала.

— Кто сбежал? Не заплатили? Ну, такое случается, всех не укараулишь. Мир не без подлых людей. На сколько наели-напили?

— Ах, да не в этом дело. — Сонечка отмахнулась, вытерла сухие глаза свои, подобралась: надо было идти к шоферам.

V

За окнами размокал декабрь, гнилой, оттепельный; промозглый ветер гнал липкие снежинки; голые березы по сторонам улицы дрожали и ежились, по стволам тополей бежали струйки. А в зале было уютно, сладко пел японский квартет «Ройял найтс»:

Когда ее встречаю в одном и том же месте,

Всегда хочу сказать ей, что нравится она,

Но как найти мне смелость, но как найти мне храбрость

И ей передать мои слова.

Тихонько подпевая японцам, Сонечка сервировала в банкетной раковине, за шторою, стол на пятнадцать кувертов.

Она ловко свернула накрахмаленную салфетку, поставила на тарелку маленькой Фудзиямою; это японская музыка напомнила — видела вулкан на картинке… Сегодня будут чествовать ветерана труда. Сорок лет проработал на заводе… Жуть! Прожить бы столько!..

Немножко попятившись, Сонечка оглядела стол по длине — конуса белых салфеток, высокие вазы, темные, пока скрывающие под серьезным видом игристое свое нутро бутылки шампанского стояли хорошо. Еще не было цветных сочных пятен, не было завершенности, но уже ясно виделось, что стол удается.

На улице дождик, она без зонта,

Хотел бы пригласить я под зо-онтик мой,

Но где найти мне смелость,

Но где найти мне храбрость

И ей передать мои слова, —

тихонько вторила Сонечка, отводя штору и выбираясь в зал.

— Вы… вы меня помните? — остановил ее чей-то голос.

Она повернула голову. Из-за столика поднялся парень в двубортном пиджаке, при галстуке, узел которого сбился влево. Сонечке захотелось протянуть руку и поправить — обеими ладонями разгладил за уши по моде длинные светло-русые волосы. Глаза голубые-голубые, словно…

— Конечно, помню, — сурово ответила Сонечка, ясно вызвав в памяти все: и как сидели в молчании над фужерами трое, и столбик сухого пепла от потухшей сигареты, и ожог, будто от пощечины.

— Вот, так вот, — он суматошно полез в карман, никак не мог попасть туда, высокий лоб его покрылся испариной, — я… я не знаю, как извиняться перед вами. — Он извлек наконец комочек денег; Сонечке не захотелось принимать от него деньги. — Я тогда срочно улетал, я попросил своего друга расплатиться, он обещал расплатиться, и только сегодня я узнал… от его жены, что они сбежали следом за мной, и он смеялся над вами. Да ведь это… это то же самое воровство!

Парень говорил сбивчиво, торопливо, точно боялся, что Сонечка его перебьет, остановит, а она повторила про себя: «От его жены. Значит, та, в джинсах, стала женой… Боже мой, какая же она дурочка, кого же она проворонила, кого — не заметила!»

— Ну возьмите, пожалуйста, сколько я вам должен! Возьмите, иначе я покоя не найду!

— Давайте… одиннадцать рублей, — прикинув про себя, сказала Сонечка, пряча глаза и вспыхивая. — И забудем об этом. Все в порядке.

Зашуршало, в руке у нее очутились деньги; голос парня, уже посмелее, произнес:

— Еще раз простите.

Сонечка сунула деньги в кармашек и безотчетно направилась следом за парнем и стала смотреть, как он обматывает шею стареньким шарфом, надевает поношенное демисезонное пальто, выходит на улицу; в дверь прянуло сыростью, металлическими запахами улицы.

И Сонечка помешкала немножко, потянула ручку на себя, тоже вышла. Ветер насквозь пронзил платье, захлестнул подол вокруг ее ног. Она, придерживая подол, смотрела вслед удаляющейся фигуре в намокшей, сосульками, серой заячьей шапке. Вот сейчас свернет за угол! Как она хотела, чтобы он обернулся, всеми силами хотела! И ей показалось, что он, прежде чем скрыться, оглянулся, и она подняла руку и помахала ему ладонью.

Расписка

Эмилия шла трудно — авоськи оттягивали, больно кисти рук, на пястьях схлестнулись красные рубчатые полосы. Пакеты молока, бутылки с кефиром, хлеб в полиэтиленовом мешочке, палка любительской колбасы, два килограмма яблок, килограмм томатов, тоже в прозрачных кулечках, — все это весило порядком; да на полусогнутом локте еще жестко сидела сумочка с коробочкой косметики, кошельком и заводским пропуском.

Пришлось выстоять три очереди в магазинной спертой духоте, среди раздраженных, уставших после работы людей, и Эмилия вымоталась, пожалуй, куда больше, чем на службе. Кримпленовый кремового цвета в елочку костюм на Эмилии сбился, рубашка под ним приставала к спине, тушь на ресницах и тени под глазами размазались, палевый колпак прически сбился набок, и Эмилия ощущала себя неряшливой, липкой, жирной; запахи духов и пудры перемешивались с запахами пота, и ей казалось, что от нее за версту разит кошкой. Но одернуть хотя бы подол и поправить прическу она не могла, потому что руки ее были точно связаны, и шла терпеливо, обреченно.

И так вот — чуть ли не каждый день: у сына-студента и дочки-десятиклассницы аппетит был, как у аллигаторов. Она ни разу не видела, как обедают аллигаторы, но представить могла — по фильмам «Клуба кинопутешествий», когда на экране телевизора возникали тропики, и вдруг из кипящей жижи разевалась бездонная бугроватая пасть с двумя пилами зубов. Эмилия тоже любила поесть — наголодалась в детстве до дистрофии, особенно обожала бисквитное пирожное: от одного вида золотистого пористого среза, кремовых розанчиков и завитушек у нее слюнки текли; однако воздерживалась, приговаривала себя к разгрузочным дням, а после них, лживо свои слабости распекая, наверстывала вдвойне…

Она тащилась по горячей оживленной улице, ее толкали, теснили, но все было привычным для этого вечернего часа: запахи бензинного перегара, табака, духов, пота, завихрения у магазинов, сумки, авоськи, портфели. Город возвращался по домам, предвкушая отдых и развлечения.

Шевелился перекресток, перемежая потоки машин. Надо, мелко семеня ногами и на время позабыв о тяжести сумок, перебежать его, а потом направо — к дому, занимающему целый квартал. Однако домой Эмилии не хотелось. В сплошной стене слившихся многоэтажных зданий, вдоль которой Эмилия продвигалась, открылся вход под каменную арку, поманила сочная зелень в глубине двора и свободная скамья.

Повесив авоську на рейку скамеечной спинки, Эмилия блаженно перевела дух, отдувая румяненькие пухлые щеки, вытянула ноги в капроновых «следах» и белых танкетках. Ноги у нее были полненькие, крепенькие; да и сама она еще хоть куда, все на месте, и вчера подруги по отделу, не лицемеря и без ревности, говорили ей приятное и возвышенное. Вчера у нее был день рождения. Начальник группы, сняв очки, выстрелил пробкой, опытно пустил кометный хвост шампанского в стаканы. Потом ложками ели торт «Лакомку» и смеялись. Ей подарили дорогие египетские духи на французской эссенции — название написано по-восточному, не разберешь, кофеварку и набор салфеток из льняного полотна, со вкусом расшитых по каемочке крестиком.

Когда-то, давно-давно, в молодости, ей пришло в голову, что людей в заводском отделе снабжения работает, по крайней мере, в три раза больше, чем это необходимо. Отсюда и окладишки самые низкие. Бойкая Нина Павловна точно говорит: «Завод делает вид, что нам платит, мы делаем вид, что работаем». С утра начинаются разговоры: кто да что купил или ловко достал, по блату сшил, что где случилось; на работу ходят, как в театр, надевая все самое модное, новое, лучшее, чтобы покичиться перед другими, показать свое преимущество. У них мужья настоящие, серьезные, с солидными окладами, со всякими приработками. Эмилии тягаться с ними трудно, приходится даже на отпуск прикапливать по копейке. Пантелей Прокофьевич просиживает штаны в бюро технической информации и — довольнешенек. «Сократить бы в отделе штаты, — когда-то подумывала Эмилия, — оставшимся зарплату поднять бы втрое — справятся запросто». Но постепенно привыкла к разговорам, безделью до полудня и внезапным авралам, и о переменах в своей жизни совершенно не помышляла.

Но досада на Пантелея Прокофьевича не исчезала, наоборот, разрасталась и вкапывалась, задевая уже такие корешки, после отмирания которых все начинает трещать и рушиться. Вот подарил Эмилии какой-то мерзкий кулон: сердце из поддельного янтаря, внутри которого распят бледный крабик. Смотреть тошно! Всю жизнь Пантелей Прокофьевич такой, а ведь старше Эмилии на двенадцать лет, и представляла она, что будет баюкать ее на руках и вообще… Глупая, глупая девчонка. А мама мечтала выдать ее замуж за генерала или знаменитого артиста… И как же не пришло в голову тогда: до чего это смешно и глупо — Эмилия и Пантелей!.. Ах, отыграть бы все назад, лет на двадцать назад!..

Эмилия с завистью проводила долговязых патлатых парней-акселератов в матово-синих и мутно-багровых, техасах, по-модному истертых, крепко обтягивающих зады, и девчонок, которые почти ничем от этих парней не отличались, гибко и бесстыдно к ним приникли. Как раскованно, вольно они живут, не отягощая себя никакими заботами о завтрашнем дне! У нее никогда такой беспечности, такой легкости на душе не было!

Нет, она никак свою жизнь с жизнью нынешних юных, с жизнью сына и дочери не сравнивала, не сопоставляла, не требовала ревниво и нелепо, чтобы дети зеркально повторяли своих родителей. Слишком разительно отличалось то, чего натерпелась, как настрадалась, что знала и понимала Эмилия в повседневности, от интересов, знаний и запросов дочери. Сына она почти не видела, а в редкие часы, когда этот высоченный басистый долговолосый незнакомец гостил дома и иногда снисходительно замечал ее, она даже робела и торопилась на кухню или к телевизору…

Сын с дочерью ничего не подарили ей. Дочка только утром, наспех чмокнула ее в щеку, а сын вообще, видимо, не вспомнил, что у матери день рождения.

В почтовом ящике что-то белело. Значит, никто до нее домой не вернулся. Эмилия, морщась и перекосившись, повесила обе авоськи на левую руку, с трудом расстегнула сумочку, достала ключик и, вся мокрая от усилий, вынула из ящика конверт. Письмо было на ее имя из Ленинграда. Но не от мамы — почерк другой и обратный адрес; фамилия снизу неразборчива: «Тум…» а дальше волны…

Сейчас было не до того, чтобы стоять и гадать. Эмилия вдавила кнопку лифта и вознеслась на пятый этаж, который уж раз пожалев о том, что на стенках кабины нет крючков для сумок.

Дома в самом деле никого не оказалось. Этажи звучали насквозь: кто-то резко разговаривал, где-то ревел ребенок, кто-то методически — три удара, перерыв, три удара, перерыв — долбил бетонную стену, вот уже неделю долбил, не меняя ритма, тупо, монотонно. Завидные же нервы у человека! Над головою громко и фальшиво забрякало пианино, истерически зарыдала собачонка, которая от этой музыки сделалась неврастеничкой и вечно трясется мелкой дрожью.

Сколько собак в доме! Хрипящих от злости маленьких, лохматых, с бандитскими челками до кончика носа, или тощих, как дождевые черви, точно от базедовой болезни выпучивших глаза; плоскомордых безобразно голых бульдогов с липкой тягучей слюною в брыдлах пасти; раскормленных овчарок, прогуливающих своих хозяев. Сколько их гадило в подъездах, задирало лапы на чахлые кустики газона, яростно набрасывалось на икры ни в чем неповинных прохожих. Эмилия в детстве собак ни разу не видела, в юности как-то не замечала, а теперь не любила, боялась, а иногда и жалела всех этих несчастных животных, уже давно потерявших собачье достоинство и предназначение!

Было похоже, будто звуки и голоса, наполняющие этажи, рождались в самой квартире: на кухне, в гостиной, в спальной, в комнате дочери. Но сейчас они точно выключились — Эмилия поскорее подняла сетки на кухонный стол, с уголка разорвала конверт, увидела строчки, странно наклоненные влево; каждая буковка выписана отдельно и вместе с тем трудно разборчива — будто арабская вязь на коробке с египетскими духами. В почерке было что-то знакомое.

Все же удалось прочитать:

Дорогая Эмилия! Поздравляю тебя с днем рождения. Возвращаю тебе твою расписку и дарю сто рублей. Можешь истратить их, как тебе заблагорассудится.

И снизу подпись: «Греза».

Псевдоним, что ли? И какую расписку? Эмилия никому никогда расписки не оставляла. Но вот сто рублей в подарок! В самом деле — греза, если не злая шутка.

В ящике больше ничего не было, может быть, перевод придет попозже. Как бы эти сто рублей пригодились.

У Эмилии поднялось настроение. Она немножко охлынула, груз уже не пригибал ее к земле. И как хорошо, что никого нет дома. Но где же расписка? Она потрясла письмом, заглянула в конверт — и в самом деле, внутри лежал клочок бумаги, пожелтевший, с выцветшими чернилами. Ее, Эмилии, почерк, но еще полудетский, до наивности четкий и ровно наклоненный, как на уроке чистописания, хотя видно, что не старалась.

Расписка. Дана Грезе Никитиной от Эмилии Капитановой в том, что Эмилия обязуется никогда не выходить замуж. Когда Эмилии будет 40 лет и если она окажется замужем, то отдает Грезе тысячу рублей.

Эмилия рукой нащупала табуретку, медленно опустилась, все еще держа в пальцах клочок бумажки; кончики пальцев будто иголками покалывало.

Они выбежали на канал, почти упали на маленькую жесткую скамеечку и едва отдышались. Вода в канале по-августовски застоялась, каменная дуга моста отражалась в ней четкой подковою. Достать бы эту подкову, прибить к стенке — на счастье.

Но и без подковы вся жизнь впереди представлялась солнечной, и обе они юно взглянули в эту жизнь сквозь каменную груду нависшего здания, увидели за ним летучую голубизну пространства, какие-то бархатистые цветы и порхающих мотыльков, взялись за руки и одновременно вздохнули. Потом снова достали паспорта, и запах клея от зеленовато-стальных еще не обмятых обложек, и надписи черной тушью, и собственные фотокарточки, жестко прибитые с уголка острой подковкою печати, — все казалось чудесным.

На Эмилию с фотокарточки изумленно-испуганно глядела круглолицая девочка с пуговичкой рта и пуговичными глазами, с вдавлинкою на подбородке; через узенькое плечо была переброшена пушистая толстая коса… Еще года два назад волосы у Эмилии ломались и мертво падали, она страдала от того, что каждое утро приходилось щепотками обирать платье, но мама правду говорила:

— Выправишься, девочка, красавицей будешь.

Конечно, Греза по сравнению с Эмилией совсем-совсем дурнушка. Кто о ней грезить станет? Так и осталась заморышем, будто не десять лет прошло с блокады, а только вчера их стали чуть-чуть прикармливать. Правда, у Грезы на форме вокруг тычинки-шеи кружевной воротничок и башмачки на ногах лучики отражают — такого в блокаду и не приснилось бы, и тогда они обе сиднем сидели на железной койке, закутавшись в какие-то пахнущие плесенью тряпки и, ничего не признавая, требовали есть, и за чернью окон что-то бухало, сотрясая огромный дом, точно фанерный… Или в самом деле все это помнилось, или уже вторично, по рассказам, сделалось памятью — Эмилия у канала не раздумывала, есть ей хотелось совсем по-другому, потому что с самого утра сегодня они с Грезой бегали по городу, а потом пошли в милицию, им вручили паспорта, и женщина с одутловатым лицом поздравила их.

— А моя сестра вышла замуж, — сказала Греза, когда скамью миновала тесно приникшая плечами пара. В остреньких, близко встроенных глазках подружки мелькнуло что-то, чего тогда Эмилия не могла определить. — И у сестры вот здесь. — Греза перелистнула синеватую жесть паспортных листочков, — вот так поставили большую печать загса. Смешно — печатью прикрепили людей друг к другу. — Она скользнула взглядом по маленькой кариатиде, острогрудо выгнувшейся под тяжестью лепного карниза, прерывисто вздохнула. — А меня никто замуж не возьмет, я ободранная мартышка.

— Да что ты? — неискренне запротестовала Эмилия, приобнимая подружку и чувствуя под рукой ее рыбий скелетик. — Ты милая, ты умница! И кто тебе сказал такую чепуху.?

— Сама знаю. А сказал Олег Тумановский. Он так и сказал: «Никитина — ты злая ободранная мартышка». А я разве виновата?..

По Олегу Тумановскому в классе вздыхали, он был много начитан и говорил с девчонками небрежно-снисходительным тоном, употребляя вместо буквы «о» букву «э»: «Пэслушай, Капитанэва, а у тебя недурнэй гэ-лэс».

Эмилия замирала. Она пела в школьном хоре, но солисткою никогда ее не представляли, и каким образом мог услышать Олег, какой у нее голос, было непостижимо, но все равно приятно: Тумановский заметил, выделил. Мама говорила, что надо бы Эмилии подружиться с Тумановским — он из хорошей семьи. В город он вернулся из эвакуации сытеньким и чистеньким, произведя среди мальчишек переполох американскими бритвенными лезвиями — хотя никто не брился, — немецкой зажигалкой, свертками корицы, которую все с удовольствием жевали, и умением стоять у стенки на руках, а среди девчонок — мягкими волнистыми волосами, отглаженной одеждой, стихами о Василии Теркине и этой самой сокрушительной манерой держаться…

— А ты бы хотела замуж? — зажмурясь, спросила Эмилия Грезу, подумав, что Олег нынче очень изменился, с девочками разговаривает совсем не по-прежнему и иногда даже краснеет.

— Хотела бы, — просто, как давно решенное, призналась Греза; она никогда от Эмилии ничего не скрывала.

— За кого? — едва сдерживая смех и догадку, допытывалась Эмилия и опять к подружке прижалась.

— За Олега, — поникла Греза.

— А я вот ни за что никогда не выйду замуж! — воскликнула Эмилия: тут она была искренней до самого-самого донышка.

— Спорим, что выйдешь?

— Спорим!

У них в классе любили спорить, ударяли по рукам, кто-нибудь третий, за судью, разнимал руки, а потом все следили, кто первый проспорит. А этот спор был вообще-то глупым, но Греза не унималась:

— Хорошо, хорошо, тогда бежим домой, и ты дашь мне расписку! Если к сорока годам выйдешь замуж, то в сорок отдашь мне тысячу рублей.

— Почему в сорок? — смеялась Эмилия невероятности этих условий. — Тогда ведь мы будем старушенциями… И куда тебе такую кучу денег?

— У меня мама в сорок лет снова вышла замуж… А на эти деньги я куплю маме красивое платье.

— Проиграешь — ты, — убежденно сказала Эмилия, — и на эти деньги я сошью себе красивое платье…

Эмилия положила расписку, поднялась с табуретки, растроганно и печально покачала головой. Вспомнила, что прическа ее растрепалась по дороге, подумала, разыскивая пальцами в неживой жесткости волос шпильки и скрепки:

«Пожалуй, я и сейчас сошью себе красивое платье… Получу перевод, сошью и появлюсь в нем в отделе и расскажу всю эту историю…»

Не Пантелею же Прокофьевичу рассказывать? Ему совершенно, как нынче говорят, до лампочки, какая у Эмилии прическа, какое у Эмилии платье… Завелась бы у Пантелея Прокофьевича под старость лет какая-нибудь «брехехе» — тогда бы было во всяком случае объяснимо… Да кто на него посмотрит: ссутулился, посерел, лоб как булыжник, до макушки гол, штаны и локти вечно блестят, будто смазанные рыбьим жиром.

Бр-р, сколько наглоталась она когда-то рыбьего жира. Мама разрывала ей губы — втискивала в рот столовую ложку.

— Нет, нет, я категорически против! — Мама даже затопала ногами, а потом у нее в руках стали ломаться спички, и папироса никак не раскуривалась. — Ты у меня единственная, ты у меня красавица, — бессвязно выговаривала она, встряхивая короткими стружечками перманента и при каждой фразе выплевывая изо рта синий дым. — А этот — Панте-лей, Пантю-ха! — Она руки развела в изумлении. — Где ты его подцепила?.. Разве я тебе не советовала?.. И сперва окончи институт!

Как обычно, когда Эмилия противоречила, у мамы начиналась истерика, крики. «Я тебя выходила, последний кусок тебе отдавала!», в комнате запахло валерьянкой, по огромному гулкому коридору захлопали дверями соседи. Они очень жалели маму.

А Пантелей Прокофьевич курил внизу, у колонны подъезда, и они пошли в кафе, и никак не верилось, что когда-то на месте этого уютного зальца с тихою музыкой зияла воронка, звякало ободранное железо, а мимо, пошатываясь, брели стеклянные от голода люди.

— Ну, расскажи все-таки что-нибудь о себе, — в который раз просила Эмилия, наблюдая, как Пантелей Прокофьевич с аппетитом поедает лопнувшую от жара сардельку.

Отец и брат у Пантелея Прокофьевича погибли на фронте, мать умерла недавно, так что был он одинок как перст, — это Эмилия уже знала и за это жалела его; да и ее отец, которого она не помнила, тоже с войны не вернулся. Знала она: до сорок второго жил Пантелей Прокофьевич на Урале, возле большой реки, о которой всегда вспоминал с большим волнением, и добился отправки на фронт, когда пришли в семью разом две похоронки. Утопал в болотах, замерзал на льду, как поется в известной песне, а потом институт закончил, где теперь училась Эмилия, инженером на Кировском работает. Собственно, и познакомились-то они на вечере встречи выпускников института со студентами, и Эмилия сама не понимает, почему потянуло ее к этому тридцатилетнему некрасивому человеку, заставило встречаться с ним, принимать безвкусные, но всегда очень дорогие подарки и радоваться тому, что он не жалеет на нее денег.

Она все добивалась, чтобы он рассказывал, как воевал, ведь ему тогда было столько же лет, сколько ей сейчас, — смогла бы она там, на передовой, смогла бы?.. Он отвечал, что воевал, как все, ничего выдающегося с ним не происходило.

— У нас были твои ровесницы. Смогли бы, не смогли бы — нельзя, не время было рассуждать. Вы погибали за нами от голода, холода и болезней… Понимаешь, Миля, — он так звал ее, полного имени избегал, — поведение человека во многом зависит не от одного его характера, от хочу не хочу, а от обстоятельств… А в мирное время, оказывается, обстоятельства влияют еще сильнее, понимаешь?

Она не понимала, но на всякий случай кивнула.

— И вообще, — загадочно продолжал он, — о многом, что будет после, мы представляли в тех обстоятельствах вовсе не так…

Этого она и подавно не знала, он не объяснялся, переводил разговор на то, что хотел бы вернуться в родные края, но не один…

Как же она забыла о своей расписке, ну вот точно мокрой тряпкой по грифельной доске все стерлось! И Греза не напомнила: разошлись с Грезой пути-дорожки, переехали Никитины в другой район, а потом, по слухам, поступила Греза в университет.

— В этой, в этой комнате я была счастлива с мужем, в этой комнате нянчила Эмилию, пережила блокаду, в этой комнате и умру!

— Но, Александра Львовна, одной вам будет паршиво.

— Я — не одна, эти стены со мной, мой город со мной, ленинградцы никогда не покидают своего города! И когда вы соблазняли мою маленькую девочку, увлекали ее расписываться, вы не думали, что мне будет «паршиво»? Вы не думали, что моя Эмилия из-за вас бросит институт?

— Мамочка, я закончу заочно.

— Не закончишь, девочка, не надо лгать ни мне, ни себе! И что ты нашла в этом сером типе?..

Эмилия даже вздрогнула — так ясно прозвучало это все в квартире, будто стены пропускали не только звуки вечернего дома, но и улавливали и усиливали голоса прошлого.

Мама была пророчицей…

В наружную дверь скреблись ключом: это Пантелей Прокофьевич никогда сразу не мог угадать в замочную скважину. Вот он зашаркал, закашлял в прихожей, спросил почти без интонаций:

— Эмилия, ты дома?

— Нет, ушла в кино!

— Вовсе расплавился, такая жара, — сказал Пантелей Прокофьевич, ступая в кухню и ставя по привычке большие свои ноги носками внутрь. На сероватом отекшем вниз, к подбородку, лице его было таинственное выражение.

— Я тебе что-то принес, мамочка, надеюсь, ты будешь довольна. Вчера меня маленько подвели, да лучше поздно, чем никогда…

«Опять какого-нибудь сушеного паука», — внутренне сморщилась Эмилия и все же подивилась, откуда такое внимание.

— Вот посмотри, — с вызовом подняла она конверт. — Старая подруга, с которой мы не встречались, не переписывались даже, дарит мне сто рублей.

— Она что — фальшивомонетчица или аферистка?

— Не смей так!.. Читай.

Пантелей Прокофьевич пожал плечами, принял письмо, бормоча, пробежал его: «поздравляю… возвращаю… дарю». Взглянул на обратный адрес:

— Что-то я не помню среди твоих подруг этакую красивость: Греза Тумановская.

— К-какая Тумановская? — вытаращила глаза Эмилия, выхватила конверт из рук Пантелея Прокофьевича и теперь, точно прозрев, разобрала, что идет дальше, за тремя буквами «Тум», и оглушенно опустилась на табуретку.

А Пантелей Прокофьевич, ничего не замечая, продолжал:

— Надо же столько лет хранить расписку… еще на старые деньги. И так ловко и вовремя сделать символический подарок: дескать, ты мне ничего не должна! Ай да Греза Тумановская! Нет, это стоит рассказать в бюро. А я тебе принес кое-что вовсе не символическое.

Он, как фокусник, вскинул палец, на цыпочках удалился в прихожую и что-то там необычно воркующе забормотал.

«Тумановская… Олег и она, облезлая обезьяна… Слепа любовь… И правда, с чего я взяла, будто мне эта особа пришлет перевод?» — сокрушалась, злилась, страдала Эмилия.

А Пантелей Прокофьевич тем временем на цыпочках же возвратился, неся в руке плетеную кошелку. Из кошелки высовывалась шиловатая собачья морда с выпученными блестящими глазами.

Все! Этого Эмилия выдержать уже не могла. Она кинулась мимо собаки, мимо Пантелея Прокофьевича в спальню, стащила с гардероба мягкий чемодан, осыпавший ее хлопьями пыли, расстегнула на нем длинную молнию и, срывая с плечиков рубашки, лифчики, платья, принялась беспорядочно, как в лихорадке, набивать душистое чемоданное нутро… Домой, к одинокой старушке маме! В сорок лет можно выйти замуж и все начать заново, все — с нуля!.. Документы, деньги. На такси, на вокзал! Обойдутся! Не понимают, хуже чужих!..

Но все это промелькнуло только в воображении, а сама Эмилия достала из буфета ножницы, отрезала у пакета с молоком встопыренный уголок, поставила на пол блюдечко и налила молоко в него до краев. Собака потопталась на тоненьких, как веревочки, дрожащих ножках, подняла заднюю и оросила дверцу буфета.

Бумеранг

Я перемогал тяжелую болезнь и после двух месяцев больничного заключения безвылазно сидел дома, пробавляясь чтением, созерцанием через окошко уличной жизни да телевизором. Мир из пространственного сделался плоским, не стало ощущения бесконечности моего существования. Хотелось обращаться к людям с проповедью, чтобы ценили всякий свой день, не сжигая его понапрасну с двух концов. Однако я знал, что проповедь такая — глас вопиющего в пустыне, ибо каждый считает, будто беда не посмотрит именно в его сторону, знал, что опыт — это врач, который приходит после болезни. Да мало ли какие мысли являются, когда по несчастью выпадает слишком длительный досуг. Все, что в чрезмерном излишестве, всегда опасно — даже любовь, даже солнце.

А я жил, как меня убедили, «дозволяя себе много излишеств». Мне под угрозою смерти воспретили курить, выпивать, волноваться, и внутри образовалась гулкая, тягучая пустота. Ну, курево, я бросил достаточно легко, хотя во время работы закрывался от окружающего дымовою завесою и сам не замечал, как сигарета оказывалась в уголке моего рта. Отказаться от этого было просто: летом, в отпуске, я любил спать на пахучем сухом сеновале, слезать за сигаретами ленился и потому никогда не курил лежа, а так как на больничной койке растягивался целый месяц, то и от никотина отвык. От кофе, который заваривал на ночь до дегтярной густоты, тоже пришлось откреститься, хотя запах его слышал даже во сне. Проблема сдачи пустых бутылок теперь меня не касалась, количество друзей, навещающих мой дом, сократилось до двух-трех человек, и я сидел стерильно чистенький и размышлял, что теперь, когда соблазны обегают меня за версту, можно смело провозглашать осмотрительное воздержание.

Ну что ж, сам повинен, сам истреблял в себе то, что щедро дала матушка природа. Помню, в детстве из дранок делали мы кресты, на один конец потяжелее. Запустишь такой крест в голубое небо, крутанувши его как следует, он опишет в воздухе плавный круг и послушно вернется, и можно его схватить. Как бумеранг курчавых австралийских аборигенов. Вот я и запустил бумеранг и позабыл об этом, а он поразил меня. Теперь надо тихо, спокойно…

Все так, все так, но как оградиться от волнений? Тут я ничего с собою поделать не мог…

Включил телевизор, и надо же: возник какой-то неприятный рев, будто врач подносил к наболевшему зубу змею бормашины, экран замерцал полосами, заголубел, и вынырнула из глубины его защитная каска легионера, горделивая физиономия, ловкая сильная рука и рычащая мотопила, точно нагретый нож в сливочное масло, впивающаяся в ствол сосны. Огромное дерево, заломив набок шатерную крону, со стоном, с водопадным шумом рухнуло, подавляя тоненький подлесок. За ним второе, третье, четвертое. И ликующим жирным голосом диктор провозгласил, как отлично работает бригада коммунистического труда, возглавляемая кавалером многих орденов товарищем Сидоровым.

Я вообще против рубки лесов, тут я неисправим. Вырубка лесов — то же, что и курение: вредная и опасная привычка. Надо бросить все силы на поиски заменителей древесины, поощрять и награждать не тех, кто мотопилами разъедает легкие нашей планеты. — леса, а тех, кто борется с этим. Иначе бумеранг вернется.

Сердце мое нехорошо сжалось, я поскорее выключил телевизор — в этом его преимущество перед истребителями леса.

Вдруг раздался над входною дверью переливчатый звонок «Сигнала». Я открыл — передо мною стоял незнакомый человек, встрепанный, с бегающими глазами. Казалось, что незнакомец этот давно и глухо пьет, но нет, запаха не чувствуется, я бы наверняка ревниво уловил его. Наркоман, что ли?

— Входите, — пригласил я с сомнением; ведь окажись этот посетитель буйным, тут мне и крышка.

— Ты уж прости меня, — скованно заговорил он, машинально приглаживая слипшиеся волосы, — к больт ным носят апельсины… а я никакого гостинца не сообразил. И не проведать тебя пришел, хотя о беде твоей слыхал… — Тут его голос, и без того тусклый и проваленный, совсем перехватило, он безнадежно махнул рукой, добавил: — Все несчастные люди эгоисты, а у меня такое несчастье!..

«Да ведь это Юрка Баранов, — ахнул я, отступая. — Весельчак Юрка, которому всегда поощрительно улыбалась жизнь! Да что же его так вывернуло?»

Вместе мы окончили металлургический техникум, вместе пришли в сортопрокатку, вызывающе самоуверенные, с изжеванной папиросою в уголке неотвердевших губ. И ему и мне вручили голубую, как безоблачное небо, трудовую книжку с первой записью: «Бригадир», только я — «мелкосортного стана», а он — «крупносортного». Колоколом звенел в горячем воздухе мостовой кран, влача красные поленья проката, огненные ленты бежали в чаду и грохоте, лопастями нагнетали на мокрую рубашку телесную соль охладительные вентиляторы, шипуче щипала горло в пересменках газировка. Было хорошо, и в трудовой книжке все страницы еще оставались свободными.

Но вскоре в моей появилась запись: «Уволен в связи с призывом в ряды Советской Армии», и жизнь моя крутенько изменилась, и, отслужив свой срок, в прокатку я уже не вернулся. А Баранова почему-то не призвали, жизнь его легла прямою стежкою, под ноги ему точно сами собой подставлялись ступеньки, на которые он с легкостью поднимался, и вот однажды он окликнул меня из морковно-красных «Жигулей», загребая через открытую дверцу рукою утренний воздух.

— Здорово, старик, — отставив локоть в сторону и вытрясая мою руку, напористо восклицал Баранов, — сколько зим, сколько лет!.. Слыхал, слыхал об тебе, чи-та-ал… Все, значит, в газетке!.. Ну-ну… А я тоже — сортопрокаткой командую. — И объяснил: — Вот едем, так сказать, на заслуженный за неделю отдых. Давненько облюбовали одно прелестное местечко. Как в оперетке: «Знаю я одно прелестное местечко, под горой лесок и маленькая речка»… Поехали с нами — покажу. Не пожалеешь! — Он говорил под простачка, под рубаху-парня, то и дело, впрочем, сбиваясь, и это все меня коробило; вероятно, он заметил кислое выражение моего лица и спохватился: — Да, познакомься: Валерия — моя законная.

Справа от него сидела этакая Карменсита: крупная, в жгучем сарафане, с красивыми плечами цвета кофейного зерна, с пушком над верхнею губою и огневисто-бархатными глазами и, приветливо-вызывающе улыбаясь, по-своему повторила:

— Правда, поедемте с нами.

«Вот это да, — восхитился я, — ай да Баранов, такую завлек. Представляю, какова она в юности была»…

— А это вот Юлька, единственное наше чадо. Поздний ребенок. Валерия на нее не надышится, боюсь, обнимыш вырастет.

— Я не люблю, когда на меня дышут, — заявил с заднего сиденья милый чистый голос, и на меня приветливо уставились глазенки «вишенки-черемушки», приоткрылся смешной треугольный роток без переднего зуба: — Дядечка, садитесь со мною рядышком, я буду вам дорогу показывать. — Она пришепетывала, и это тоже удивительно ей подходило.

Я подумал, согласился, только попросился сперва позвонить к себе в редакцию, чтобы сказаться…

Нет, никак не походил этот человек, норовящий как будто спрятаться в моем продавленном кресле, на того жизнерадостного здоровяка, что, слегка откинув сильный торс, небрежно и властно вел машину. Тогда он весело насвистывал, то и дело восклицал: «А помнишь!» или напевал круглым баритоном популярные песенки.

Так что же все-таки стряслось? Уж не Валерия ли, которую я про себя так и называл Карменситою, сбежала к тореадору? Мысль шевельнулась довольно пошленькая, но ничего иного я придумать не мог. Я понимал, что Баранову необходимо выложиться, затем он и пришел, однако и подтолкнуть его как-то не решался. Он мрачно дымил, стряхивая пепел на журнальный столик мимо пепельницы, в комнате, где до сих пор пахло только лекарствами, сделались сиреневые вечерние сумерки.

— Так и будем молчать? — забеспокоился я.

Он косорото усмехнулся, выговорил:

Спросили у электрика Петрова:

А почему у вас на шее провод?

Петров молчит, Петров не отвечает

И только ботами качает.

«Поистине юмор висельника», — подосадовал я.

— Хорошо, давай молчать. Или постой! — Меня осенило, я отправился на кухню, нарезал лимон, который принесли недавно, — ах, каким запахом облагородился воздух! — достал бутылку «Арарата», рюмку. — «Теперь ты у меня запоешь!»

— Один — не пью, — ладонью отстранился Баранов.

— Да мне-то нельзя. — По-видимому, в моем голосе появились плачущие или умоляющие нотки, и Баранов принял все же рюмку, и у него хватило силы даже смачно высосать лимон.

— Все же я от этого воздерживаюсь, — зашевелился он, щелкнул ногтем по бронзовой наклейке коньяка. — В горе оно угробит. И Валерию добивать…

«Значит, что-то другое?» — чуть не воскликнул я и испугался новой догадки и отодвинулся от журнального столика вместе со стулом.

Баранов горестно кивнул, сделав брови шалашиком, сказал:

— Помнишь, я возил тебя на природу?

Еще бы не помнить! Ехали мы довольно долго, по бокам мелькали дома и садочки пригорода, лиственные перелески, зеленые, синие от осиновых стволов, белые светящиеся, когда, кружась, надвигались березы. Юлька всю дорогу меня развлекала. То приникая к моему боку теплыми ребрышками — тогда от Юлькиных волос пахло, как от шерстки котенка, нагретой солнышком, то припадая к дверце с открытым окошком, на путевой ветерок, она без умолку говорила. Всякий поворот дороги, всякий перелесок, встречная пучеглазая машина, люди, «едущие» на бегучей тропинке, скуластая лошадь, «Пьющая» край шоссе, — все вызывало сотни вопросов, мыслей, определений. Я не мог их в точности запомнить, чтобы после передать, да и, пожалуй, мне это неподвластно, только было с Юлькою удивительно хорошо.

— Она вас замучает, — красиво оборачивалась Валерия, и в маленькой мочке ее уха вспыхивало золотое зернышко сережки.

А Баранов ликовал:

— Ага-а, попался, теперь Юлька возьмет тебя в переплет!

— В переплете бывают только книги, — тотчас резонно откликнулась Юлька.

— И люди тоже, — сказал я, чтобы поддержать авторитет Баранова. — Когда они попадают в беду, то говорят: «Угодили в переплет».

— А разве книжки сами попадают в беду? Вот если оборвешь переплет, тогда они голенькие и растрепанные, как замарашки…

Валерия сияла.

Место, куда нас доставил Баранов, было и впрямь прелестное. Спокойная речка, вся в серебристо-зеленом ивняке, в тени крупного с лаковыми стволами ольховника, завязывала большую петлю, а внутри петли пестро лежал лужок в ромашках, колокольчиках, красной овсянице, мятликах, клевере и всяческих других цветах и травах. Всюду кружились, преследовали друг дружку, исчезали и возникали вновь нарядные бабочки и мотыльки, деловито копошились матовые от пыльцы пчелы, важно перебирали лапами богатые, в меховых дохах, шмели. На взлобке теснился хвойный лесок, и оттуда едва слышно тянуло скипидарными запахами смол, разогретых назревающим зноем. Под взгорочком черною болячкою выделялось кострище с буграми головней, и к нему-то сразу уверенно направился Баранов. А Юлька потащила меня на лужок, не вытерпела моей тихоходности, покинула, бросилась хлопать по траве ладошкой — ловить кузнечиков и бабочек, изумляясь, почему никак они не даются ей в руки; потом попросила: «А можно я босичком подышу?» — сбросила сандалики и принялась собирать букет.

Барановы, радостно за нею приглядывая, разбирали припасы, выкладывали на разостланный плед сыры, колбасу, ветчину, хлеб, бутылку «Экстры» и несколько жестяных банок с мясными и рыбными консервами. Всего этого хватило бы на добрый взвод молодых солдат.

— На свежем воздухе все умнем, — пояснил сияющий Баранов и, повернув упаковку плавленного сыра, который любил еще с ученических лет, с хохотом прочел:

— «Плавленый сыр — друг в семье, спутник в дороге». Ну до чего только не додумаются!

— Хох-хо-хо, — смеялась Валерия, еще пуще на природе покрасивевшая.

Тем временем Юлька бросила букет и на босых ногах легко, как сквознячок, побежала к нам, высоко поднимая над головой поблескивающую на солнце бутылку:

— Смотрите, что я в травке нашла!

— Оставь, — махнула рукою Валерия, — это папа прошлый раз выбросил.

— Да-а, там какие-то жучки заснули.

Я подошел к Юльке. Бутылка была из-под портвейна, липкая внутри, и в ней в самом деле нашли свою погибель несколько жучков и мурашей, может быть, в поисках пищи либо из любопытства заглянувших в стеклянную ловушку. Я рассказал Юльке, как им хотелось домой, в муравейник, под листочки, в норки, как мучались они, пытаясь выбраться, девочка опечалилась, у нее отквасилась нижняя губа. Насмешливо сощурившись, Баранов тоже слушал.

— И чего только вы, газетчики, не насочиняете. Об каждой букашке рыдать… Давайте-ка лучше к столу, — смягчил он свое наступление и принялся вспарывать ножом консервную банку, оставляя на скрипящей жести острые выскрии…

Я не стал с ним тогда спорить — постеснялся, потому что все-таки считал себя их гостем. Сколько из-за такой вот ложной деликатности допускаем мы непоправимых ошибок и какою ценой после за это платим! Если бы я тогда посмотрел, как распоряжался Баранов порожними консервными банками, если бы вмешался, не сидел бы он теперь, вероятно, передо мною, выдавливая из себя, как из засохшего тюбика, трудные слова. А я рассиропился, пил водку, жрал консервы и прочую снедь, и пейзаж вокруг становился все ярче, все выразительнее, и птицы — луговые, коньки, пеночки-теньковки, всякие славки — у речки, в воздухе, в лесу пели все заливистей, и вдали, в таежной глухомани, бессчетное число кукований дарила кому-то из нас кукушка.

Вскоре Юлька в одиночестве угомонилась, достала куклу с льняными косами, в пышном платье, с послушно закрывающимися глазами, сказала, что пойдет ее укладывать баиньки, и сама забралась в машину и там затихла.

— Заснула, — вздрагивающим шепотом сообщила Валерия.

У Баранова на глаза от нежности навернулись слезы:

— Я… я не знаю, что за существо такое растет: послушная такая, умница. Нет, ты не думай, что все родители считают своего ребенка самым лучшим. Мы так долго Юльку ждали, уж отчаялись… Валерия лечилась, лечилась… Да не морщись, Валера, ведь с другом говорю!.. Давай, дружище, выпьем за здоровье Юльки, за ее светлое будущее!

Эту стопку я выпил охотно.

С тех пор не виделись мы с Барановым года четыре, да, точно, четыре года. Я уезжал учиться в Москву, скитался по командировкам, работал, куда-то все время торопясь, недосыпая и недоедая, и существование Баранова, Валерии и даже Юльки — из головы вон! И вот так живо все вспомнилось, будто вчера лишь было, и внутри у меня замерзало, сжималось, ибо неспроста ведь Баранов напомнил ту поездку.

— Говори, наконец! — едва не закричал я.

— Второй класс Юлька кончила… П-полмесяца назад ездили мы на старое место. Юлька бегала босиком… наступила на консервную банку… на ржавую консервную банку… Царапинка была пустяковая… Валерия смазала йодом, и вроде все прошло… Потом ножка стала гноиться. Юлька занемогла, температура… Это уже после, дома, когда об этой поездке и забыли… Потащили в больницу. Ну, эти врачи коновалы, разве они что понимают? — Баранов как будто обрадовался возможности кого-то обвинить, поносить врачей, принялся их передразнивать: — «Диагноз сразу поставить не удалось… Смазанные симптомы»… Какой-то остеомиелит кости, что ли, придумали. И с операцией запоздали. А девочка, а Юлька моя погибала, и все звала, все звала… Прописать про них, п-подлецов!..

Он заколотился в кресле, лающе закашлял.

Я вспомнил, как меня спасали врачи, выхаживали сестрички.

Я ничем не мог помочь Баранову, не мог сказать, о чем думал перед его приходом, не мог даже напомнить про бумеранг, лишь с трудом скрывая неприязнь, поскорее налил ему коньяку, а сам, вытянув зубами из колбочки пробку, сунул под язык спасительную крупинку нитроглицерина.

В лесных чащобах

Л. Фомину

Он чувствовал, что красив. Раздвинув выпуклой грудью ветви и камыши, он замирал над водою разглядывая себя. Он видел свою шелковистую бурую шерсть, переходящую в короткую гриву на холке; видел тяжелые, будто окаменевший раскрытый цветок, рога свои; видел желтоватую бороду, нос, горбатый, гордый, с узкими дрожжливыми ноздрями; видел и свой глаз, большой, чуть навыкат, с темно-коричневым словно тающим зрачком. Он ощущал каждый мускул своего огромного литого тела — упругий и мгновенно послушный.

Он трогал губами свое отражение, и оно колебалось, расплывалось кругами, и пахучая утренняя вода сладко щекотала горло. Однако тут же он забывал о том, что глядел на себя, ноздри его просеивали росистый воздух, отделяя и оценивая тысячи запахов. Он был слишком осторожен, чтобы доверять тишине. Чуть прикоснется к ноздрям неведомая или опасная струйка — и помчат его голенастые неутомимые ноги, пружиня разнятыми копытами. Вечный бродяга, он уйдет далеко, в самую непроглядную лесную глухомань.

Встречая зиму, он не думал, виделись ли ему когда-то эти скалы, желтыми клыками торчавшие посреди темных елей и завалей синего снега, не думал, переходил ли когда-нибудь эти пологие, занесенные твердыми сугробами горы. Ему казались они туманно знакомыми, и запахи их не тревожили.

Только с едою в студеную пору было скудно, и он обдирал зубами лаково-зеленые ремни осиновой коры, в муку перетирал прутья ивняка, передними ногами сгибая деревца до сугроба. Иногда на лесных делянках находил он нарочно оставленные хозяйственными людьми в навалах осиновые поленья и ошкуривал каждое дочиста, до (Костяного блеска.

Метели хлестали его по запавшим бокам, по дыбистой холке, но это не то, что смерчи летнего гнуса, не оводы, сверлящие ноздри, не настырные мухи — из-за них часами приходится по уши стоять в воде. Да и что лучше — сытость или покой?

Волков он не боялся. Когда тощие, облезлые, в клочьях шерсти звери, завывая и кашляя, начинали вокруг него метельную пляску, он притирался задом к скале, я от страшных копыт его хрустели плоские лобастые черепа.

Как-то на закате почувствовал он темное пятно, что рухнуло с высокой полумертвой березы, погибающей в тисках елей. Его рога сами вскинулись навстречу пятну, и тяжелая росомаха, мохнатая, коротколапая, захрипела у его ног. Косые глаза хищника оледенели, но не вымерзла из них свирепая желтизна. Он боком отошел от росомахи и большими прыжками прорвался в чащу.

Когда вспыхнул фиолетовыми факелами иван-чай, он надолго поселился на небольшой прогалине. Медленно жевал сочные стебли, запивал их из колкого от холода ручья, уныривающего в нетопкое болотце. Но что-то не давало ему оставаться на месте, что-то будоражило, звало его дальше, в шелестящие рощи осин, в колючие хвойные дебри.

Ни болотные хляби, утыканные хрупкими костяками мертвых берез, ни в замок сцепленные буревалы, ни стрежнистые реки не могли остановить его. По болотной жиже прополз он на брюхе, далеко выбрасывая вперед свои тонкие стальные ноги, буревал раскидывал рогами, таранил грудью либо перемахивал летящим прыжком, а реку переплывал, кашляя, отфыркиваясь, оставляя за собою бурлящий след. И опять уходил в тайгу, и непокорные никому другому, злющие еловые лапы беззвучно раздвигались перед ним и бесшумно смыкались за его спиною.

Однажды лес светло раздался, и он увидел рельсы — блестящие от солнца вытянутые струи, текущие в бесконечность. От них чуть пахло по-зимнему: морозным воздухом, но были они твердые и теплые… Вот земля едва приметно затрепетала, шепнула об опасности. Он не испугался, только удалился к лесу и, полный любопытства, широко потянул в себя воздух. Нарастал гром, хотя на небе не белело ни облачка, и вдруг что-то черное пролетело мимо в клубах горячего тумана, оставляя за собой удушливый чад таежного пала.

Но не от этого сохатому было тревожно, не от этого он нюхал траву, сердито фыркал — он искал подругу. А из бурелома вышел другой лось — озлобившийся на всю землю бык. Черным от ненависти сделалось бычье сердце, ни поющее утрами солнце, ни запахи трав, ни сладость воды давно не трогали его. Один рог быка был выломлен, борода обуглилась, все тело, изодранное битвами, напряглось и никогда уже не расслаблялось. Побагровели, как осенние листья, тусклые глаза быка, он нагнул шею, вывернул перед собою рог и молча бросился в бой.

Молодой сохатый крепко раздвинул ноги, будто вбил их в корневистую землю, рога его качнулись, замерли навстречу. Что-то красное, звенящее хлынуло в голову, заволокло зрачки. Горячее дыханье врага на миг опалило его, и с хрустом сшиблись рога.

Оба стояли, будто застыли навеки в схватке бурые каменные глыбы, и только рога, то подаваясь, то отталкивая другие, жили смертельной враждой.

Старый бык слабел, его дыхание стало хриплым, стонущим, ноги дрожали и подгибались. Вдруг он выхватил из сцепки рог свой и, не поднимая, в поклоне попятился к лесу. Медленно повернулся боком, обреченно подождал и, пошатываясь, побрел прочь. Молодой сохатый не стал расправляться с ним, он поспешил туда, за юную поросль светло-зеленых стволов, где спокойно, будто не заметив боя, щипала траву длинноногая горбоносая лосиха.

Теперь бродили они вдвоем, вместе пировали в осинниках, в мелких болотцах, вместе грелись на солнце, и она засыпала ночами, положив на его холку теплую легкую голову…

Это было на рассвете, — когда он потянул в себя воздух, и все тело его волнами дрогнуло: вон за той угловатой скалою шел по их следам человек. Совсем иным был от него дух, чем от черного грома, когда-то пролетевшего мимо, но тоже удушливо едкий, и на этот раз опасный. Сохатый тихонько позвал свою подругу, и неслышно заторопились они в заросли.

А там, притаясь за рыхлым мшистым стволом, лежал другой человек, втиснув пулю в ствол ружья. Лицо его было черным от бороды и грязи, распухшим от комариных укусов. Он хищно лежал, как росомаха, готовый к прыжку, и нюхал ветер, идущий на него.

Грянуло ружье, запрыгало по тайге вспугнутое эхо. Лосиха пала на колени, а потом тяжело плюхнулась на бок. Сохатый метнулся в кусты и остановился, ошеломленно замерев.

Человек не заметил, что сохатый остановился, человек бежал к вытянувшейся лосихе. Косые глаза его желто блеснули, когда он нагнулся. Неуловимо быстро выбросила лосиха ногу в последней вспышке силы, и добытчик упал, пробитый насквозь острым копытом. Глаза его оледенели, но не было в них росомашьей свирепой желтизны, а только какое-то удивление — будто сразу легко сделалось человеку.

Из-за деревьев испуганно выглянул второй. Был он еще вовсе молод, в первой бороде, легкой, как перекатная пена. Он глухо охнул, растерянно заметался среди кустов, подхватил ружье и, не целясь, выстрелил в голову лосихе.

Грохот пробудил сохатого. Закинув за спину рога, ничего не замечая, ринулся он по лесу прочь, прочь от страха, что внезапно обрушился на него.

Мелким дождем сыпались иголки, отлетали тонкие листья, как в ветровал, срываясь со стебельков, верещали сороки, цыкали бурундуки — предупреждали лесную братию о безумстве рогача. А он стремглав перескакивал овраги, таранил завалы и заросли. Лиловый туман застилал глаза. Не увидел он, как поредел, а потом сдернулся подлесок и сосновый сухой бор упал под копыта седым и рыжим настилом. Быстро-быстро мелькали яркие стволы. Потом опять загустела, стеснилась тайга, он очнулся, напился воды из бочажины и уходил, уходил все дальше в чащобы, туда, где никто не стреляет, где существуют строгие законы поединков и любви.

Поющий омуток

Праздник начинался всякий раз, как сходил я с теплохода на дебаркадер, подымался по деревянной лестничке на крутоярье и останавливался, чтобы оглядеться. Водохранилище сине лежало внизу, притихшее от жаркого полудня. Мучнисто-пыльная дорога, избы недалекой деревни, редкозубый гребешок елей по изгибу оврага — все было знакомым по прошлым годам и в то же время необъяснимо иным. Легко пахли поспевающие травы, и я опять удивлялся, что могу, оказывается, так глубоко дышать. Сипели кузнечики, звенели жаворонки, но слух вскоре привыкал к этим бесконечным звукам и улавливал уже другие: отдаленный возглас электрички, мотор бегущего катера.

По узенькой тропинке, по выгону со смутно белеющими сквозь траву головками горного клевера я уходил к сырым осинникам, чутко насторожившим свои листья в ожидании ветра. Я узнавал старый пень, широкий, как стол, обрамленный сиреневыми факелами иван-чая, невысокий триангуляционный столбик, высохший, словно кость, и обязательно сидевшую на его макушке пичугу, узнавал понизовую поляну, сплошь в плотных бубенцах купавок; я почти бегом спускался к речке, к своей Хмелинке, и пил ломкую воду, студеную в любую жарынь.

Начиналась Хмелинка где-то в таинственных таежных оврагах и своенравно бежала по узкой долине, делая порою замысловатые петли. По веснам, она шумно гуляла, возвращаясь в старицы, срезая полуостровки, волокла и нагромождала коряги, обрушивала крутой правый берег вместе с деревьями, а потом шаловливо пряталась в заросли черемухи и ольховника, сплошь покрывалась белой кипенью цветения. Тогда с вечера до рассвета промытыми ключевыми голосами пели над нею соловьи.

Кое-где Хмелинку можно было запросто перепрыгнуть, а местами она становилась пасмурно-глубокой, и отражения деревьев, казалось, опрокидывались в бездонье. Вообще омутов у нее было бесчисленное множество, и каждый неповторимо отличался от другого.

Вот почти незаметными от прозрачности струйками мчится она по камням, по галечнику — воробью по колено — и внезапно скручивается в упругий зеленый жгут и бурлит, и кружит в котловине. Вот скользит по лакированной коряжине, подаваясь вбок, вбок, под сплошняк ветвей, под навес смородинника, и там замирает, будто задумавшись. Или, уныривая в завалы, выглядывает оттуда через тихие треугольные окна. А то принимает в себя какой-нибудь невесть где родившийся ручеишко и затевает с ним игру, и по песчаной бровке на дне катятся, переливаются зеленые, желтые, синие пятна.

В таких местах сторожкими тенями стоят хариусы. Махнет ветка, топнешь ли посильнее, пробираясь к ним, резко двинешься, воюя с комарьем, — мелькнут, и нету.

Как трудно без шума выпростаться из сплошных зарослей черемушника, ольховника, остро пахучей лютой крапивы, но еще труднее забросить леску, не зацепив ее.

Я рыбачу внахлест, без поплавка, насаживая на маленькую блестящую мормышку ручейника либо паута. На кончике удилища кивок-пружинка, чутко передающая поклевку… Летит мормышка в струе, падает в омут — и стремительный рывок, и мерцает, и бьется, и дрожит на крючке живое серебро. Заброс, второй, третий, и надобно идти дальше, снова подкрадываться, садиться на корточки, а то и становиться на колени.

Нет, это не рыбалка, это подлинная охота; и скучно мне, муторно после такой охоты зевать над ленивым поплавком и ждать, пока заблагорассудится какому-нибудь тупоумному лещу потянуть червяка…

Но в июне не только ради хариусов приходил я на Хмелинку, не только ради особенной ее красоты. В июне у меня был праздник.

Птицы почти не пели, им некогда было петь: в гнездах, разинув рты-кошельки, торчали ненасытные птенцы. Маленькие серые дятлы, истошно вереща, на бреющем полете обстреливали меня, отгоняя прочь.

— Не бойтесь, не трону, — уговаривал я, но все же вынужден был спасаться бегством.

Бесстрашный от любопытства бурундук сел на валежник за моею спиной. Краешком глаза видел я его светлую грудку и молитвенно сложенные передние лапки. Значит, дождя долго не будет… Ондатра плыла, отдаваясь течению; заметила меня и движением отменного ныряльщика, ушла в глубину, лилово блеснув на мгновение своим драгоценным ворсом. Вечерело, и хотя солнце вовсю еще играло на холмах, долина Хмелинки уже задремывала в полусумраке, и туман предчувствовался над нею, и в отдаленных кустах начал пробовать свой скрипучий голос коростель.

Медовые запахи потянулись, такие терпкие, что закладывало грудь; повеяло сыростью. На излюбленном месте я развел костерочек, положил на рогульки поперечину, подвесил котелок, вычистил на лопушке десяток харьюзков, посолил, приготовил пару картошек, луковку, лавровый лист… Все это любому рыбаку известно: и ночные думы у огня, непременно философские, и странные звуки, которые рождает, преувеличивает и гасит темнота, и теплая дрема перед рассветом… Все так знакомо, так знакомо… Исчезли куда-то нудные комары. Далекие детские голоса, нет — девичьи голоса, еще не захрипшие от горя, от слез.

Это она, Хмелинка…

Да велики ли в июне ночи — заря догоняет зарю, и вот уж я умываюсь тепловатою в этот час водою, заливаю белесый круг пепла и тихонько иду вверх по речке, с трудом различая дорожку. На вершинах увалов давно рассвело, макушки елей и осин окрашены солнцем, и только бы не опоздать, не упустить того получаса, ради которого я приехал сюда, коротал ночные часы.

Я раздвигаю тесные ветви ольховника, пробираюсь сквозь кустарник, сажусь на поваленный ствол. Маленький омуток смутно сереет передо мною. Где-то булькает, переливается водопад, а здесь сонная тишина, огражденная со всех сторон стволами и листвою. Только бы не набежали, как это частенько бывает, рассветные тучи и не испортили праздника! Начинает зудеть голодная комариха, но я не обращаю внимания. Я жду.

Вот, вот начинается. Чуточку подрумянился ольховый листок. Резная тень от неведомой ветки в омутке отразилась. Вот он, теплый луч солнца! Он скользнул по стволу на той стороне, словно ощупывая его, замер расплывчатым овалом, в котором что-то едва уловимо трепетало. Вот растянулся, передвинулся, провалился в листву, высветлив в ней дымчатый прямоугольник, и в омутке чуть наметилось песчаное дно. Как все-таки медленно!..

Но все ниже, ниже, все шире растекается тепло, проникая в тайники зарослей, рассыпая по сторонам веселые зеленые брызги. Омуток пробуждается, что-то посверкивает на дне. И вдруг — вот оно!

На той стороне, разбуженные лучом, раздаются неведомые звуки. Словно кто-то берет аккорд гитары. Один и тот же аккорд. Сначала бережно, как бы пробуя, потом посильнее, понастойчивее, повторяя и повторяя его.

Что это, я не знаю да и знать не хочу. Вытянувшись, позабыв обо всем на свете, я слушаю, слушаю…

Но речка начинает соперничать в полную силу, но солнце заливает весь берег, и музыки нет, она отыграла свое; я уношу ее с собою, я завтра буду ждать ее снова и послезавтра тоже, если посулит мне бурундук хорошую погоду.

Я не мог утаить этого, я не чувствовал себя вправе единолично справлять свой праздник. Был у меня приятель, который казался мне ближе всех остальных. Он очень любил музыку, и вьюжистыми зимними вечерами мы иногда вместе рылись в его богатой фонотеке, перебирая пластинки с записями Баха, Шопена, Моцарта…

Он откидывался в кресле, восторженно замирал, иногда поглядывал на меня, как бы приглашая разделить этот восторг.

— Нет, ты только послушай, только послушай! — вскидывал он тонкий сухой палец и трескучим тенорком выпевал какую-нибудь музыкальную фразу.

Я терпеливо сидел, наблюдая, как по бесчисленным бороздкам черного диска бежит корундовая игла, мне было неловко признаться, что ничего особенного я не чувствую: наверное, просто не был подготовлен. Но приятель сокрушался, что мне медведь на ухо наступил, и опять замирал. На подвижном лице его выражалось все, что он испытывал, порою на ресницах поблескивала слезинка, и мне было гораздо интереснее следить за его физиономией.

Потом мы встречались на работе, он дружески и многозначительно подмигивал мне, как будто между нами была некая сокровенная тайна.

И уж, конечно, ему-то я и рассказал о поющем омутке, и рассказывал не раз, добавляя новые и новые подробности.

— Ну, завлек, — согласился он наконец, — поедем. Все же интересно, что там такое…

На вокзал он явился в новенькой штормовке, в спортивных брюках и кедах, в белой, опушенной по краям сванетке, вывезенной с какого-нибудь бархатного курорта. Он оживленно потирал руки, радуясь тесноте битком набитого вагона, приобщению к беспокойному племени рыбаков и туристов, он восторженно вглядывался с борта теплохода в просторы водохранилища, насквозь пропитанного солнцем. И, втягивая в ноздри полдневные запахи, жмурился от наслаждения.

— Чего же ты раньше не вытащил меня из каменного мешка! — восклицал он.

— Это еще что! — ликовал я, представляя, каким будет его лицо завтра на рассвете. — Погоди!

Я тащил рюкзак с припасами, разобранное удилище, уже не замечая подробностей дороги, беспокоился лишь о том, чтобы погода не подвела.

Благословляю вас, леса,

Долины, нивы, горы, воды!

Благословляю я свободу

И голубые небеса!

И посох мой благословляю

И эту бедную суму —

— трескуче напевал он за моею спиною. Потом замолк, засопел сердито, зачертыхался.

Я обернулся: он исступленно хлестал себя по лбу, по шее — воевал с комарьем и паутами. Это насекомое зверье точно знает человека непривыкшего и нападает на него с особым остервенением. Пришлось сломить ветку осины и подать приятелю, и он снова повеселел, только попросил, чтобы я немного поумерил шаг.

Теперь уж я поглядывал на него: как, мол, тебе поляна с купавками, как Хмелинка?

— Чудесно, чудесно, — напевал он, размахивая руками. — И как же я до сих пор существовал без такого!

На песчаной отмели остались четкие рифленые следы его кедов и стертые отпечатки моих резиновых сапог, а мы шли дальше вверх по Хмелинке, слушая ее переливчатый говор.

Когда хочешь доставить человеку радость и становится невтерпеж, время как будто нарочно начинает тормозиться. Я то и дело посматривал на часы, рыбачил плохо — удалось вытащить только пяток небольших харьюзков. Приятель в заросли за мною не полез, остался на тропинке, едва приметной на влажной луговине.

— Ты знаешь, я, кажется, опьянел, — встретил он меня, едва я выкарабкался из черемушника. — Даже голова побаливает. Помнишь анекдот: горожанин попал на свежий воздух и заумирал; тогда его подсунули к выхлопной трубе, и он тут же ожил.

Анекдот я помнил, мне он никогда не казался смешным, и все же похохотал, чтобы не обидеть приятеля. И костерок я старался развести покрасивее, и уху приготовить повкуснее, я даже суетливым и несколько льстивым сделался, только бы приятелю все понравилось.

— Чудесно, чудесно, — повторял он, черпая из котелка и усиленно дуя на ложку. — Ведь, кажется, примитивное блюдо, однако до чего же вкусно! И запах древесного дыма… Как будто узнаешь его. Вероятно, генетической памятью…

Он очень устал с непривычки, с трудом стягивал зевки. Мы еще поговорили о вещах малозначительных, повспоминали забавные случаи на работе, и я разостлал плащ, положил в изголовье рюкзак и предложил приятелю вздремнуть немного…

Я разбудил его на рассвете, он долго моргал, не вдруг сообразив, где находится, почесывал комариные укусы; через всю щеку его багровел рубец от рюкзака.

— Доброе утро, — сказал я.

— Еще какое, — потягиваясь и бодрясь, ответил он. — Давно я так отлично не спал!

Наши голоса как-то инородно, кощунственно раздавались в тишине, да стоило ли обращать на это внимание. Меня беспокоило другое: пасмурно было, природа обдумывала дождь. Конечно, не моя вина, если задождит, но будем надеяться на лучшее.

Осторожно пробирались мы к омутку. Приятелю, видимо, передалось мое настроение, он ступал своими кедами бесшумно, притаился за моею спиной, сдерживая дыхание.

Слава богу, солнце все-таки высвободилось из пелены. Сперва я почувствовал его по едва уловимому посветлению в омутке. Потом, как прежде, зарозовели зазубринки на ольховых листьях, тень ветки отразилась, и луч пробился, пробуждая на том берегу веселое движение. Я приставил палец к губам, приятель сделал то же самое; глаза у него округлились…

И вот зазвучало, зазвучало! На этот раз аккорд был еще полнее, еще насыщенней. Казалось, сам омуток поет каждой песчинкой, каждой струйкою своею.

У приятеля брови вздернулись кверху, он поднял палец, вглядываясь в заросли, потом принялся озираться.

— Что это? — спросил он. — Ты ни разу не захотел узнать, что это такое?

Я не успел ответить. Он уже устремился вдоль речки туда, где ее перегораживала над водою поваленная ольха, он ловко перебрался на другой берег, шурша и треща ветками; его сванетка вызывающе белела среди листвы. Потом я услышал возглас, радостный смех.

— Это же гнездо, обыкновенное осиное гнездо! — ликовал он. — Солнце их будит, и они жужжат!

Я ушел от него; я больше никогда к омутку не возвращался.

ПОВЕСТИ

Иришкино утро

I

Когда тебе четырнадцать, когда ноги твои длинны глянцевиты от загара, когда до конца каникул еще целых два месяца и ты гостишь в деревне у родной своей бабушки, и солнце утром роскошно выкатывается из-за дальних лесов, и на угорышке можно набрать букет спелой пахучей земляники, разве подумаешь ты, что с полудня подует северо-запад, наволокет пепельно-серое ненастье и мокрый ветер будет уныло шлепать по лужам. И придется сидеть в избе, прислушиваясь к этому шлепанью, и читать не захочется, играть никак не захочется, и какие-то неопределенные думы будут задевать, тревожить душу…

Но у Иришки было пока утро. Проснулась она и живехонько спрыгнула с кровати. Это дома, в городе, она, бывало, нежилась в постели, то впадая в дрему, то медленно высвобождаясь от нее, лениво вспоминая книжку, дочитанную вчера за полночь, или очередную серию польского детектива, которую смотрела по телику, или разговоры с подружками. У отца и мамы уже, наверное, на работе был обед, а Иришка все лежала себе, то потираясь ухом о плечо, то заложив под затылок скрещенные руки. День впереди был длинным, и всякие дела, можно было запросто переделать.

А тут она вскочила, нарочно шлепая босыми ступнями по половицам, подбежала к зеркалу в старой, цвета крепкого чая, рамке, на которой едва можно различить вырезанные виноградные гроздья, быстро прибрала короткие рыжеватые кудерьки, под умывальником продула расческу, положила ее рядом с тюбиком зубной пасты и вдруг, точно пружина подбросила, кинулась в сени. И — бегом во двор, по огородной прополотой меже, к ограде, одну ногу перекинула через верхнюю упругую жердь, другую. А там сразу берег, песок, еще прохладный, сиреневый в неверном освещении зарождающегося утра, неожиданно колкий для непривыкших босых ног.

Иные девчонки подолгу нервничают перед водой, пробуют ее пальцами ноги, отпрыгивают, будто задевают крапиву, опять боязливо пододвигаются. Иришка же бесстрашно, чуть откинув голову, мелькая коленками, мчится к воде, рассекает только что таинственную тихую гладь всем своим длинноногим тонким телом. Брызги летят, обжигает на мгновение глубинный холод. А она уже легкими саженками, кажется, безо всякого усилия, плывет дальше, дальше, потом переворачивается на спину и замирает, чуть-чуть пошевеливая ногами. И теперь начинает видеть.

Небо, еще темное, холодноватое, словно дремлет над нею, берег выгнулся дугой, и вдали, за горою, похожей на огромного ежа, что-то наливается розовым, будто в воду потихоньку добавляют сироп. Иришка вытирает лицо ладонью и медленно, лягушкой, плывет обратно, и пока она плывет, над горою возникает вишневая рябь, потом появляется прозрачная зелень, и в зелени этой высовывается малиновая макушечка солнца. Тут же, откуда ни возьмись, набегают серебристым капроном облачка, застилают макушечку и сами раскаляются докрасна, до малинового жара. От них тянет теплом.

Иришка щурится, выходит из воды, крепко притиснув к уху ладонь, и, совсем по-детски подскакивая, приговаривает:

— Ушко, ушко, дай водички! Ушко, ушко, дай водички!

А солнце внезапно вскидывает пучок лучей и выкатывается, чистое, свободное, и начинается ветерок, и глядь — все водохранилище уже переливается зелеными, вишневыми, синими тонами. Лишь у другого берега — километра за три отсюда — оно все еще неподвижно, сумрачно, будто свинец. Но там посверкивают стекла домов, и высокая кирпичная труба словно раскаляется изнутри.

Никогда еще у Иришки такого утра не было. Или прежде она не замечала этого, потому что не заплывала далеко — мама настрого запрещала.

В прошлом году они «дикарями» отдыхали у Черного моря, в поселке Лазаревском. Ой, сколько Иришка тогда навидалась! А как подружилась с морем! Если оно сердито рычало и, расшвыривая пену, утюжило берег валами, Иришка знала: побушует и перестанет, скоро-скоро уляжется, светлой волной будет пришлепывать береговую круглую гальку, будто множеством ладошек. Засверкает вдали так, что больно будет глазам. Тогда можно доверчиво входить в него, лежать на спине, не двигаясь, потому что оно само держит тебя на весу.

Но рядышком плескалась ребячья мелюзга, цепляясь за резиновые круги, за всяких рыб и лебедей, а Иришке хотелось дальше, туда, где море манило бесконечной синевой и полукруглыми апельсинами буйков. Отец и мама уплывали к буйкам и долго не возвращались. Потом они устраивались на поролоновых матрацах, словно тонко нарезанных пластах сыра, мама заклеивала нос кусочками бумажки и сердито звала Иришку из воды.

— Возьми меня до буйков, я ведь умею плавать, — как-то раз сказала Иришка отцу, когда мама осталась в тени, а им захотелось поискать галечек-самоцветов.

— Что ж, поплывем, — сказал отец, как будто это само собою разумелось. — Давай за мной!

Сперва у Иришки обмирало сердце. Чудилось, под нею, в серо-зеленом бездонье, движутся таинственные тени, иногда что-то холодное, скользкое прикасалось к ногам, к животу. Она боялась, что не хватит сил и отцу на себе придется тащить ее обратно. Но он был рядом, его сильные, загорелые плечи ходили ладно, лицо с едва заметными белыми полосками в уголках глаз было спокойно. Иногда он подмигивал Иришке: мол, все в порядке. И вот она сама шлепнула ладонью по звонкому мокрому боку буйка, который вблизи оказался похожим на огромную грушу; буек нехотя откачнулся и заколыхался на привязи. А берег отодвинулся так далеко, что все люди на нем стали похожими на гуттаперчевых пупсиков, и всякие строения были вроде игрушечных, и сердце у Иришки затрепетало от восторга.

Потом она тайком сплавала до буйков одна, забралась за буйки. Со спасательного катера закричали в мегафон:

— Девочка в синей шапочке, вернитесь в зону купания!

Она лихо толкнула буек пяткой, потом легла на спину. Она смотрела в небо, такое глубокое, что, если сощуришь глаза, можно разглядеть созвездия, которые так густо высыпают ночами над морской чернотой. Запросто сплавала дважды туда и обратно, ее окликнули со спасательного катера — этим уже стоило гордиться, похвастаться перед девчонками! Она и отцу рассказала, потому что у нее тогда совсем-совсем не было от него никаких секретов.

— Ну и молодчина, — отец обнял ее за плечи тяжелой горячей рукою и добавил: — Ты ведь уже взрослая.

Зато мама не считала Иришку взрослой, то и знай наставляла, что и как надо делать или нельзя делать, но, видимо, все мамы такие. И вот теперь, когда впервые отпускала Иришку к бабушке одну, то же повторяла и особенно:

— Не заплывай далеко.

Конечно, Иришка сразу же заплыла подальше, но нисколько не устала.

Она чуточку отжала волосы, снова перемахнула через слеги, отделяющие огород от берега, спрыгнула в межу.

Бабушка выпрямилась от грядки, держа в отставленной руке пучок моркови с мягкими елочками ботвы. Бабушка худа, щеки у нее ввалились, будто она втянула их вовнутрь, — давно нету зубов, а вставить все некогда. Она, как и вчера вечером, в выцветшем платье до пят, в ситцевом стираном-перестираном переднике, в таком же платке; на ногах чугунными утюгами галоши — низа резиновых сапог.

— Накупалась, стрекоза? — спросила бабушка, ничуть не встревоженная, хотя, конечно, видела, куда Иришка заплыла. — Пойдем ино в избу. Я молочка парного от Евдокии принесла… Тут тебя Борискины спрашивали, Володька да Петька, да Нюрка еще. Через полчасика прибегут.

Ровно год не виделась Иришка с деревенскими ребятами, даже как-то забылись они в городской жизни. А теперь подумала: «Поскорей бы пришли…»

Следом за бабушкой, отряхнувшей тем временем морковку от налипших комышков земли, прошла она мимо сплошняка темных кустов картошки, мимо грядок лука и огурцов. Пока переоделась в сарафан да расчесала волосы, бабушка поставила на стол старинный глиняный кувшин, оплетенный лыком, налила кружку молока. Какое душистое, вкусное было молоко, земляникою отдавало! Иришка за обе щеки уписывала хлеб, прихлебывала из кружки, которую наполнила еще раз, а бабушка сидела напротив, и по лицу ее видно было, что хочет она что-то сказать, да ждет, пока внучка поест. Все деревенские новости — кто хворает, кто уехал, кто чем занимается — Иришка слышала еще вчера, когда пришла с теплохода, еще вчера перед сном сама рассказывала об отце и маме, так что бабушка, наверное, озабочена чем-то другим.

— Еще-то налить? — спросила бабушка.

— Ой нет, спасибо. — Иришка даже сыто вздохнула.

— Ну и на здоровье. — Бабушка тоже вздохнула, потом покачала головой. — Вчерась я не все тебе сказала. — Она положила на столешницу худые, коричневые, в чешуйках морщинок руки, пошевелила утолщенными в суставах пальцами. — Не хотела перед сном-то… Ведь Марта у нас пропала.

— Как пропала? — не поняла Иришка и вскинула взгляд от бабушкиных рук.

— Да уж вот так. Отродясь караульщиков на конный двор не ставили. Позавчера кто-то разобрал изгородь в загоне, всех выпустил. Разбрелись они по овсам, много потравили. Утром-то всех вернули, лошадей-то, а Марту и по берегу, и в лесу искали. Куда девалась кобыла, ума не приложим…

— Кто разобрал-то, бабушка?

— Почем знать. Да только не из наших, конечно, не из тутошних.

— Как же не нашли, где же она? — забеспокоилась Иришка.

Марта была смирная кобыла, широкая, как стол, бежевого цвета, с белесой гривой и белым хвостом. Белые, почти бесцветные ресницы косо закрывали глазное яблоко, и потому выражение глаз у Марты всегда было печальным и даже сконфуженным. Осторожно дыша, замшевыми мягкими губами снимала она с Иришкиной ладони лакомство: кусочек хлеба с солью, признательно моргала и отворачивала большую скуластую морду. Конечно, Иришка запросилась покататься верхом, и Володька Борискин кивнул на Марту. Сам он, с малолетства при лошадях, во весь опор скакал на высоченном мосластом мерине, наддавая пятками, цепко и в то же время небрежно откинувшись, и распущенная рубаха надувалась на спине пузырем. А коричневое лицо его, с облупившимся до болячек прямым крупным носом и короткими запятыми бровей, ничего не выражало: словно сидел на скамеечке. То ли кому-то подражал, то ли в самом деле был таким, но говорил редко, мало и со значительностью.

Иришка взбиралась на Марту боком, сгибала ноги в коленках, цеплялась за холку судорожно сведенными пальцами. Но кобыла шла спокойно, неторопко, лишь чуточку потряхивая, и вскоре стало казаться: не так уж высоко над землею, и боязнь прошла. Иришка не скрывала, что ей боязно, и Володьке это понравилось.

— Вот я скоро своего тебе зануздаю, — говорил он и значительно поджимал губы.

А Петька, такой же большеносый, коренастый, — он помладше братишки всего на год — носился кругами на гнедой кобылке, с обидою, что Иришку опекает Володька, и с особым выражением, чтобы на него обратили внимание, покрикивал натужным, поддельным баском:

— Гей, гей! А ну, балуй у меня-а!

И Нюрка, внучка бригадирши тетки Евдокии, остроносая, верткая девчушка, с проволочными косичками врастопырку, говорунья и драчунья, тоже чувствовала себя на лошади как на земле — будто так и родилась. Конюх Сильвестрыч, жилистый, словно из ремней, старик, с давних пор и зимой и летом носивший на буйных, кольцеватых, как стружка, волосах остатки латаной-перелатаной буденовки, называл всех четверых партизанами, доверял им лошадей, как себе. И если кому-нибудь из деревенских надобилась лошадь — подвезти домой дровишек, сена — и даже имелось разрешение тетки Евдокии, все равно Сильвестрыч направлял того к Володьке Борискину, и тот, после серьезного и долгого раздумья, выделял подходящую кобылку. Чаще всего просили Марту: с ней медленно, да надежно, однако Володька сердился:

— Кто больше везет, на того больше и грузи, так, что ли? Лошади ведь не люди. — И опять непонятно было, чужую мудрость повторяет или сам дошел.

Дважды отпускала мама Иришку с Володькой, Петькой и Нюркою в ночное, когда пасли коней недалеко от деревни. У костра вспоминался Иришке «Бежин луг» Тургенева, но, конечно, все по-иному было, и разговоры, которые, слово за слово, получались между ними, никто бы из тогдашних крестьянских ребятишек никак не понял. Печеная картошка выкатывалась из золы, была под корочкою подгоревшей румяная, пахуче парила, и ни с чем вкус ее нельзя было сравнить. А чай в помятом, точно в футбол им играли, котелке, мохнатом снаружи от копоти, чай с распаренными листочками смородины, с угольками, хотелось пить без конца. Костер попискивал, шипел, стрелял, швырялся, подживленный, роем искр, и они застревали в небе, не затухая, пока скорый рассвет не нагонял с водохранилища свежего ветерка.

Володька уверенно распоряжался, а хлопотал по хозяйству Петька: разжигал костер припасенной заранее туго скрученной берестою, заваривал чай, зарывал в золу картошку, уходил поглядеть лошадей. Нюрка тараторила, подробно откликаясь на каждый ночной отзвук:

— Ой, это электричка на той стороне пробежала, вон как отдается, а это летучая мышь, она ультразвуком пищит. А кузнечики поют задними ногами, трутся ими о брюхо и поют!

Но все-таки в первую ночь так ни о чем толком и не разговаривали. В том году лето было дождливое, от прорастающих сорняков шевелилась земля, и Володька, покачивая головою в глухо надвинутой кепке, сказал, что вот все время было бы ведрено, как сегодня, а то бабы на прополке измаялись. Жил он хозяйскими заботами села, он давно уже, в Нюркином возрасте, решил выучиться на тракториста, но ничуть не противопоставлял это Петькиной заоблачной мечте. А Петька, едва заслыша по всему небу, от края и до края, разлившийся громовой реактивный гул, весь светлел, мысленно следя за ним, и повторял, что будет летчиком. Иришка верила обоим, немножко даже завидовала им: у нее-то самой ничего определенного не было, она и не задумывалась, что не так уж долго до того года, когда надо будет совсем по-взрослому решать, какая у нее главная дорожка.

Нюрка, будто улитка в раковину, втягивалась в старую телогрейку, лишь носишко выставлялся между пуговицами. Володька, обхватив колени, подремывал, Петька, устроившись на еловой подстилке и облокотившись, глядел в костер. Иришка, зная, что он все равно спать не будет, хотя за день тоже намаялся, и сама дремала. Дрема накатывала волнами вместе с костерным теплом, становилось уютно, будто дома в постели, тело расслаблялось.

А во вторую ночь, которая выдалась, к счастью, тоже без мороси, Нюрка вдруг вскочила и, размахивая длинными рукавами телогрейки, принялась отгонять от костра ночных бабочек, летящих, ползущих в погибель.

— Вот ведь дурехи, вот ведь дурехи! — вскрикивала Нюрка, отчаянно отмахиваясь. — Ни черта не понимают! — Она сплюнула с досады и обернулась к Иришке. — Я по телевизору видела: псы-рыцари, рогастые такие, как быки, с песней младенцев в костер кидают. Ужасть!

— Фашисты они всегда фашисты, — определил Володька.

— Я читал, что вон в ее года, — кивнул на Нюрку Петька, — их приучали. Кроликов они откармливали, гладили, на руках носили. А потом живьем сами же разрывали: сапогом на одну лапу, а за другую — раз! — и на части. — Он даже изобразил, как они это делали. — Так что и человека им потом исказнить — пара пустяков!

— В мои года, — обиделась Нюрка, не слушая остального, — у меня кролик живет, с ладошки ест… — Она уставилась расширенными блестящими зрачками в костер, лоб в складочку собрала: — Тетка Евдокия с ними воевала, у нее ордена-а…

— Не одна она воевала, — назидательно сказал Володька и сощелкнул в огонь жучка, оказавшегося на его рукаве.

«Зачем в огонь-то, зачем в огонь?» — подумала Иришка.

Вспомнила: идут они с отцом, два рельса поблескивают синевато под низким солнцем, прогретые до того, что воздух над ними вьется нитяными струйками, шпалы горьковато пахнут смолой, и на них сидят бронзовыми блеснами ленивые беззащитные жуки. А вокруг на тоненьких черенках чутко слушают ветер листки осинок, неподвижно замерли дремучие, с робкой прозеленью мутовок нечесаные ели. Тропинка, ныряющая под их колкие разлапины, кажется нарисованной, потому что дальше мнится такая непролазь, такой бурелом, где человеческая нога и ступить не смеет. Однако там и солнечные раздробленные лучи, и остроконечные рыжие колпаки муравейников, подвижные, длинной суетливою дорожкой связанные со всем лесом, и какие-то норки, и бороздки, пропаханные поперек тропинки. И острые, бесконечно сладкие запахи грибов, муравьиной кислоты, еловой живицы, перепревших иголок, папоротников — запахи леса. Отец заставляет перешагивать через муравьиную дорогу, отпускать в траву жучка, по нелепости вцепившегося в рукав, так же вот, как в Володькин, бабочку, которая почему-то упорно садится на плечо, показывая белую изнанку крыльев.

Бурундука, полосато промелькнувшего в завалах, в остроконечных зарослях иван-чая, мураша, свирепо закусившего жвалами парусину штормовки, жука на шпалах, бабочку на плече, хитрюгу-притворяшку, что покорно сложил свои лапки и прикинулся покойником, — всех отец своим добрым голосом называл «лесными народами».

А потом начал объяснять:

— Без них, Иришка, задохнулся бы город наш, избы упали бы в деревне: раскисли бы от гиблой плесени, жизнь бы кончилась…

Только всякие вредные гусеницы, нудные комарихи, пауты и прочая вредоносная тварь никакого уважения не заслуживала: отец не терпел их, живущих за чужой счет. Да вот как определишь, кто вредоносен, а кто и нет?..

Неслышно движется к востоку короткая июньская ночь, в темноте хрупают лошади, топочут спутанными ногами, фыркают. И вдруг чье-то теплое дыхание затрагивает Иришкины волосы, она оглядывается — скуластая морда Марты выныривает из ночи, искаженная игрою огня. Марта глядит ласково и озабоченно мокрыми глазами, в обоих отражается по маленькому костерку. Иришка поднимается с расстеленной курточки, и Марта осторожно-осторожно, почти невесомо, опускает голову на Иришкино плечо.

— Не беспокойся, не беспокойся, я никуда не делась, — гладит ее Иришка по мягким губам, по чутко вздрагивающим влажным ноздрям.

А стареющий Тузик, помесь лайки с дворнягой, пестрый, как сшитое из лоскутьев одеяло, хромой и бельмастый, дотоле чутко подремывавший в сторонке, входит в круг огня, улыбается черными уголками узкой своей пасти и виляет крутым кренделем хвоста…

Ничего Иришка на самом деле не позабыла, и теперь ей снова захотелось, чтобы ребята пришли поскорее. Какие они стали за год? У Володьки, наверно, уже усы пробились и голос огрубел и петушит на переломе, как у парней из Иришкиного класса, и Петька в шестой должен перейти, а Нюрка — в пятый. Да и Марту они, конечно, сами искали, что-то расскажут?

Но вместо них в сенях бодрым вибрирующим голосом окликнула бабушку тетка Евдокия:

— Ну и где она, где она, внучка-то твоя, дай я на нее погляжу!

Вошла коренастая, ширококостная, прочно ставя кривые ноги, детски-синим глазом приветливо лучась. Вместо второго глаза — черная повязка, все же не закрывающая шрам, будто выдолбленный от скулы до головного платка.

— Ишь, какая вытянулась, вовсе невеста, — говорила тетка, обнимая Иришку и медленно поворачивая ее.

— Подумать только — в восьмой перешла! А давно ли вот эдакая бегала голопузая! — Она показала от пола примерно полметра… — За селедку спасибо, уж такая сладкая селедка.

И когда бабушка успела селедку раздать? Это вчера Иришка, среди прочих гостинцев, привезла тяжелую, жарко поблескивающую жестяным дном банку селедки особого приготовления — первостатейное в деревне лакомство.

— Зверобою ныне цветет видимо-невидимо, — обернулась тетка Евдокия к бабушке, стоявшей у двери, — сушить надо… А то опять долго не будет. Ну, заходи, Иришка, не забывай. Я побежала — работы полно!

— Тетя Евдокия, — остановила ее Иришка, — а Марту искать?

— Ой, не знаю, что и подумать. Сильвестрыч с Борискиными всю тайгу в округе прочесали да еще сколько народу подняли! Волков вроде нету, медведь не ходит. На другую сторону переплыла, что ли? — Она даже рукой махнула, отметая такую нелепицу. — И звуку не подает, и следов нету. Вечером опять искать станем.

«Нет, я до вечера ждать не буду, — решила Иришка, проводив тетку Евдокию до порога. — Ребят сговорю, а то и одна».

Она вышла на крылечко. Было еще совсем рано, а вся деревня давно проснулась: собаки лаяли, говор слышался, где-то взревывал большой трактор, пробуя голос. С низким рычанием подлетел паут, огромный, с большой палец величиной, заходил кругами. Иришка замахалась; отогнала. Вот так от Марты отгоняла. Паутов, мух, мошкары всякой вилось над лошадьми видимо-невидимо. Лошади хлестались хвостами, били коленами по брюху, гривами трясли и замученно вздрагивали. Нынче, наверное, еще больше всякой летучей твари: ночью Иришка сквозь сон слышала, как снаружи, за окошками, которые бабушка никогда не открывала, чтобы не напустить комарья, наплывало тонкое назойливо-гармоничное гудение…

— Здравствуйте, — неожиданно раздался веселый голос, и перед Иришкою, по-птичьи скосив голову, возникла Нюрка, все такая же пигалица.

— Здравствуй, Нюрка, — отозвалась Иришка, спускаясь по плахам крыльца. — Как ты живешь?

— Живу, хлеб жую! А вы приехали?

«Чего это она „выкает“?» — подумала Иришка, а Нюрка поглядела через плечо, уткнув подбородок в остренькую ключицу. На дороге, чуть в отдалении, стояли братья Борискины. Володька раздался в плечах — совсем этакий крепыш-мужичок, под носом и на щеках золотистый пушок пробился, волосы, давно не стриженные, крупными волнами прикрыли уши и затылок. Он молчал, отвел глаза и, покраснев отчего-то, подал Иришке ладонь топориком. А Петька очень вытянулся, похудел, у него смешно, лопухами, торчали из-под кепки уши. У дороги, из стороны в сторону поводя хвостом, улыбаясь, нетерпеливо топтался Тузик. Смущенное молчание Володьки и Петьки Иришку тоже смутило, и она поскорее присела на корточки, потрясла Тузикову лапу, прижала его твердую голову к колену:

— Здравствуй, Тузик, здравствуй, хороший мой!

Он вырвался, пал на спину, засучил всеми четырьмя лапами, не умея по-другому выразить своего восторга.

— Пойдемте Марту искать, — обернулась Иришка к братьям.

— Вечером пойдем, — ответил наконец Володька глуховатым баском. — Работы много. — И сказал это так значительно, будто без него все остановится. — У нас комсомольская бригада и обязательства. — Он никогда прежде так много не говорил и как будто спохватился, развел руками, облизнул пересохшие губы кончиком языка, большими пальцами расправил под брючным ремнем старенькую ковбойку. — Нынче погода тяжелая, некогда спину разогнуть.

Петька все так же молчал, лишь переминался с ноги на ногу.

— Ну хорошо, тогда я сама поищу, правда, Тузик?

Тузик с готовностью кивнул и еще пуще замахал хвостом.

— Где мы только не искали, — затараторила Нюрка, — и по речке, и на вырубках, и в лесах. Да куда она запропастилась-то, куда?

— Угнали ее, — сказал Володька.

— Кто, кто угнал? — Иришка подступилась к нему, обе руки ладошками вверх протянула. — Куда?

— С того берега кто-то. Лодку в ту ночь видели. Да мало ли кто переправляется, не подумаешь ведь…

— В милицию надо было сообщить! — Иришка досадовала, даже сердилась. Разве можно заботиться о других делах, о каких-то обязательствах, когда такое случилось! Она представила, как вся колхозная бригада, выстроившись цепью, перекликаясь, входит в лес, а она впереди на Володькином мерине. И вот, издалека почуяв людей, подает голос Марта… И Нюркина лошадь, и Петькина громко откликаются, зовут Марту, передают ей на свои языке: потерпи, сейчас мы тебя выручим!

— И с лошадью надо было искать, — наставительно сказала Иришка.

— Все в работе, — словно извиняясь, ответил Володька. — А ведь Сильвестрыч с лошадью искал, со Звездочкой…

— Где еще не искали?

— Тайга-то велика, — опять развел руками Володька.

Петька подбил ладонью кепку, и вдруг глаза его стали злыми. Видно было, что вот сейчас он взорвется: чего раскомандовалась, думаешь, нам наплевать на Марту? Однако он сдержался, только выдохнул через ноздри. Нюрка это заметила, даже шею испуганно вытянула, и лямки сарафанчика с ключиц сползли. А Иришка ничего не почувствовала, спросила Нюрку так же командно:

— Тебе тоже на работу?

— Я к тете Вере, — домовничать, за ребятишками присмотреть.

Нюрке очень хотелось пойти с Иришкой, уж она-то, она-то бы на самый край света за нею пошла, да что поделать: кому каникулы, а кому и нет.

II.

Солнце припекало. Тузик, прихрамывая, плелся за Иришкою, вывалив розовый узкий язык, быстро-быстро отпыхиваясь. Повсюду слышны были кузнечики, и от их равномерного стрекота день казался еще раскаленнее, а травы — еще суше. Конский щавель по обочинам дороги стоял коричневый, будто в лепешках гречневой каши, круглые, как копейки, цветы пижмы вяло свисали. На взгорке, в тени лиственницы, мелькнули сиреневые соцветья душицы, а потом, вдоль осинового подлеска, медово-желтыми полосами загустел зверобой. Иришка нашла земляничину, положила в рот и села на мягкую от кукушкина льна бровку. Тузик тут же забрался под куст и блаженно замер. Было безлюдно, ни один листик не шуршал, только струились невидимые жаворонки да в вышине, так, что приходилось закидывать голову, словно вклеенный в белесую голубень, висел ястреб.

Вообще-то и вправду, куда идти? Если Марту угнали, то уж, конечно, не вдоль берега: там бы кто-нибудь да увидел, не все ведь в полночь спят. И по чащобам в темноте тоже продираться не стали бы. Значит, по какой-то лесной дороге. А по какой? Значит, не так уж далеко, но куда? Иришка вообразила себя вот такой же, как в передачах «Следствие ведут знатоки» Зинаида Яновна. Хоть бы один след заметить, и тогда уж она докажет, что Борискины и Сильвестрыч плохо искали. Она сама придумала себе игру и теперь мысленно пробиралась по зарослям, внимательно вглядываясь в отпечатки конских копыт. И вот она гладит Марту по морде, чувствует на ладони ее мягкие ласковые губы, вот ведет она Марту по улицам деревни…

«Что это я, как маленькая, запридумывала?» — пристыдила себя Иришка. И досадовать на ребят никакой причины не было. Они в самом деле заняты, им не позавидуешь. Ей-то хорошо: на теплоходике приплыла гостить — отдыхать у бабушки. Даже отец, когда в отпуск приезжает, слесарит в мастерской, ремонтирует технику. Приходит домой перемазанный, веселый, зубы одни блестят. В цехе он мастером, другими командует, а здесь, засучив рукава, в моторах копается. И сено косит — тетке Евдокии каждое лето по двенадцать возов сена накашивает для коровы. Иришка с мамой тоже помогали, ворошили валки до головокружения душистой луговой травы, чуточку подвившей на солнце.

Ранним утром, белесым от богатой росы, отец выходит из шалаша, уткнет косу концом черенка в траву, пропустит его под мышку, левой рукой возьмется за острый кончик лезвия, а правой быстро водит песчанкой по жалу вперед-назад, «вжик-бжик, вжик-бжик». Мама, помолодевшая, загорелая, наглухо повязав платки себе и Иришке, берется за грабли, неумело, но с таким удовольствием, как будто у нее праздник. Потом жалуется на поясницу, на ломоту в руках, но это мигом проходит, стоит только умыться светлой водою Хмелинки.

— Да отдохните вы, отдохните, в отпуску ведь, — говорит бабушка, а сама довольнехонька.

— Лучше такого отдыха не бывает! — радостно отвечает отец.

Они когда-то с бабушкой ссорились: отец звал ее жить в свою квартиру. Но беспокоилась бабушка в городской квартире, бродила как неприкаянная, не зная, куда деваться, все вздыхала, спала плохо, голова болела. Тогда отец махнул рукой, собрал односельчан на «помочь»: подвели под старенькую бабушкину избу новые венцы, посадили на мох, крышу защитили шифером. В избе долго держался скипидарный дух свежего дерева.

Вот в августе на месяц приедут отец и мама, Иришке, конечно, не так свободно станет, а все же хорошо. И надо рассказать отцу, как она искала Марту.

— Ну хоть бы ты помог, Тузик! Вставай, лежебока!

Тузик приоткрыл глаз: мол, слышу, да без толку бродить по такой жаре с тобой не намерен. Тогда Иришка сняла босоножки, взяла их в руку и пошла по дороге, по мягкой, точно мука, пыли. Дорога втягивалась в хвойный лес, рыжий понизу, с редкими травинками, с островками заячьей кислицы. Пришлось отереть подошвы, опять надеть босоножки, — иголки кололись. Тузик одолел свою лень и бегал кругами, опустив чуткий нос к самой земле, всовывая его в норки и под корневища. Иришка то и дело шлепала себя по ногам, по затылку, по лбу, наконец сдернула с головы панамку, стала отмахиваться от мошкары и комарья.

Можно было до бесконечности идти по этой дороге или перебраться на другую, третью, но все равно впустую.

— Марта, Марта! — принялась кричать Иришка, сложив ладони рупором.

— А-а, а-а-а, — откликалось эхо.

Иришка устала, кофточка прилипла к спине, на губах было солоно от пота. Надо возвращаться, надо признаться, что одна она ничего сделать не может, а вот этого-то так уж не хотелось. Иришка остановилась: посмотрела, где солнце, чтобы определить направление к дому. Когда она шла, тень от нее двигалась слева, ну да, вот теперь надо сюда, по дороге. Но сначала надо посидеть. Леса она не боялась, мирные были здесь леса: волков даже зимой не слыхали, медвежьи следы, правда, видели, только у пасеки, которая километров за десять от деревни. И Тузик, в случае чего, учует, предупредит.

Когда-то Иришка пугалась темноты. В комнате натягивала на голову одеяло. Было душно, тяжело дышать, но выставить наружу хотя бы кончик носа она бы ни за что не согласилась. Темнота обступала со всех сторон, рябила, качалась перед глазами, ставила у стены огромного человека, у которого жутковато поблескивали очки, прятала по углам белесые фигуры, неподвижные и в то же время шевелящиеся. Что-то жалобно выло в темноте.

Ведь знала же она, что у стены стоит гардероб с зеркальной дверцею, в углах просто отсветы уличного фонаря, а воют водопроводные трубы. Иришка была совсем не маленькой — собиралась осенью в пятый. Но ничего поделать не могла… И сколько бы это продолжалось, если бы не отец!

— Едем на рыбалку, — сказал он однажды Иришке, и они принялись укладываться.

Он приготовил коробочку с грузилами — надрезанными посередине дробинками, сизыми, как ягоды черники, с крючочками и мотовильцами, на которых плотно лежала капроновая леска. Рюкзак у отца был давнишний, брезент местами в подпалинах, от него вкусно пахло костерным дымком. В кармашек отдельно положил отец два пакетика грузинского чая. Он заваривал чай до смолистой густоты, приправлял его смородиновыми молодыми веточками и листьями и пил у костра всю ночь, кружку за кружкой, поглядывая на реку, дожидаясь рассвета. Воду он кипятил не в котелке, как это делают многие, а в чайнике, в старом алюминиевом чайнике. Ручка чайника была прикручена к ушкам медной проволокой, дно и бока его были черными-пречерными — так въелась копоть. Этот чайник отец завернул в потертую клеенку и поместил в рюкзак с особой бережливостью. Потом он надел кепку, пиджак и сапоги, взял связанные бечевками бамбуковые удилища и стал ждать Иришку.

Она бы давно была готова, если бы не мама. Ведь частенько отец брал Иришку с собой на рыбалку, а все повторялось: и платок повязала неплотно, и носки теплые не положила, как будто на улице мороз, и от отца чтобы ни на шаг не отставала, и в воду понапрасну не лезла…

Отец терпеливо покуривал. Он знал, что теплые носки они из рюкзака не вынут и платок Иришка скинет, когда придут на берег, и вдоволь накупается. И мама это знала, но, видимо, иначе не могла.

Хорошо было шагать рядышком с отцом по вечереющим улицам города, теплым от прогретых за день домов и асфальтов, чуть припахивавшим горчинкою пыли, но лучше всего стоять на перроне станции в толпе людей, тоже нагруженных рюкзаками, и смотреть вдоль поблескивающих рельсов туда, где вот-вот, как всегда неожиданно, появится глазастая голова электрички с желтыми нарисованными усами.

Из окошка вагона Иришка смотрела на бегущие полукругом хвойные леса, на березки, все ветки у которых были сбиты на одну сторону, наверное, ветром, на стрелочниц в смешных мужских фуражках, на домики, которые то смело подступали к насыпи, то внезапно, с грохотом, отскакивали в сторону. И пела про себя или вполголоса разные песни, и все они ладились с перестуком колес.

Высадились у деревянного столбика с дощечкой, размытой дождями, и направились к реке. Долго шли берегом, отец выбирал какое-то особое место, хотя попадалось много уютных заливчиков. Под обрывом тянулась песчаная полоса. Река на той стороне была совсем рыжей, а ближе к этой — синела, как ночью оконное стекло, и песок по ее краю казался совсем белым. Он был чист, будто подметенный, только изредка выступала плиточка серого камня. Отцу нужен был костер, может быть, и ключик с чистой водой — речная очень уж отдавала мазутом, — и они шагали, пока не увидели тесный высокий кустарник, сбегающий к самому обрывчику. Отец сказал, что кустарник, вероятно, прижился к ручью, там можно срубить и рогульку, и поперечину для котелка и для чайника.

Не кусты оказались вокруг, а искореженные, изувеченные какой-то страшной силой черемухи. Их стволы были перекручены, голые ветви падали на землю, извивались, стараясь от нее оттолкнуться. Трава под ними казалась грифельной. Вечернее солнце не добиралось сюда, и в сумерках было страшновато. Но отец оказался прав: в песчаной ямке с тонким звоном выбивался из-под земли, будто подвижной стеклянный колпачок, маленький ключик-студенец. У него не было сил допрыгнуть до ветвей, раздвинуть их и увидеть небо, он заполнял ямку и бесследно исчезал, выпитый ее краями.

— Складно, — сказал отец свое любимое словечко и вытащил из рюкзака топорик.

Он долго искал глазами в зарослях, вышел на самый край, поплевал на ладони и тюкнул топориком ветку. Топорик созвенел так же тоненько, как студенец. Иришка взяла две рогулины, отец поднял длинную поперечину с белыми продолговатыми бугорками сучков, и они спустились на берег.

Птицы посвистывали в отдаленном бору вечерние песни, солнце уже спряталось за вершинами леса, но было еще достаточно светло. Отец составил удилища, вставляя их колена в жестяные трубочки, размотал леску. Руки у него крупные и сильные, с толстыми короткими пальцами, желтоватыми от никотина. На указательном пальце ноготь похож на коричневого майского жука. Это когда отец начинал слесарить — раздавил ноготь в тисках, с тех пор так и осталось. Отец поглядывал на воду, а пальцы сами по себе сделали на конце лески замысловатую восьмерку, продели в нее ушко крючка, затянули узел. Иришка давно перестала бояться червяков, когда они с резиновой упругостью выползают из пальцев, умела лихо закидывать удочку, знала, как клюет подлещик, окунь, сорожка, а вот вязать такие узлы, сколько ни старалась, так и не научилась.

Они забросили наживку и устроились рядышком на жестковатой прибрежной траве, наблюдая за поплавками. От поплавков падали на тихую воду узкие тени, словно это рыбешки подплыли и уткнулись носами. Отец курил, что-то напевал тихонечко, будто ему все равно было, что вытащили всего несколько ершиков да окуньков.

— На утренней зорьке порыбачим как следует, — сказал он, поднимаясь и отряхиваясь. — А теперь давай-ка, пока вовсе не стемнело, наберем костер.

Они натаскали коряг, высохших бревен, разожгли огонь. Иришка оглянулась на черемуховые заросли. Теперь они чернели сплошняком, придвинулись, в них что-то бесшумно шевелилось. Что же это отец не идет к студенцу? Или собирается речную кипятить?

Отец будто подслушал Иришку, приподнял крышку чайника, заглянул внутрь… Отложил крышку в сторону и сказал:

— Кому-то надо почистить рыбу, картошку, а кому-то сходить за водой.

Иришка даже рот приоткрыла от удивления. Почему кому-то? Раньше они все вместе делали. Не пошлет же отец ее, девчонку, ночью в эти заросли! Она взяла окуня-горбача, холодного, влажного, открыла перочинный нож, но отец дотронулся до ее локтя:

— Погоди, давай-ка по справедливости. — Достал из кармана коробок спичек, обломал одну. — Кому выпадет короткая, тот идет.

У Иришки затряслись от обиды губы. Она с трудом стиснула их и все еще с недоумением на отца смотрела. А он преспокойно протянул ей спички, вложенные вровень головка к головке между большим и указательным пальцами.

— Давай тяни!

В голосе его было что-то такое, что Иришка не посмела ослушаться. Да и может быть так — она вытянет целую спичку. Вон слева, кажется, подлиннее, чуточку подлиннее. Она уверовала в это, зажмурилась, потянула. Обломанная!.. Отец положил вторую в коробок и стал вынимать из рюкзака припасы. А у Иришки мурашки обстрекали кожу, едва она вообразила, как заходит под искривленные ветки. Руки и ноги сделались будто деревянными. Она медлила, долго искала ручку чайника, выжидала: может, отец пошутил, решил проверить, трусиха она или нет, и вот сейчас об этом скажет. Он поворошил веткою костер, поднес раскаленный малиновый кончик к папиросе, бросил ветку и принялся складывать окуньков в отдельную кучку. Они казались при свете костра совсем черными. Несколько рыбешек были еще живы — трепыхались, топорщили иглы грозного спинного плавника.

Нет, невозможно, показать отцу, как боится Иришка темноты, как хочется, до слез хочется остаться рядом с ним, в тепле, в весело колеблющемся освещении.

— Ну, я пошла…

Вдавив голову в плечи, Иришка шагнула от костра. Коленки слабли, в желудке противно дрожало. За светлым кругом был провал, как будто вдруг надернули платок на глаза… Вообще-то она уже привыкает: еще, оказывается, и тропинку видно, и черемухи, вот они, рукой подать. И никто не сидит в зарослях. Кому надо ночью сидеть в зарослях!

Ух, какая темнотища! А студенец слабо светится изнутри и звенит так, что шагов Иришкиных не слышно. Теперь надо наклониться. Иришка не решается, потому что спиною чувствует: кто-то смотрит, кто-то готовится прыгнуть.

Ледяная костлявая рука цапает за шею. Она вскрикивает. Да это же ветка, ветка! Воздуху не хватает, сердце мелко бьется под горлом. Все же Иришка зачерпывает из ямки полный чайник; вода расплескивается, обжигает холодом живот и коленки. Теперь можно назад.

Костер кажется желто-красным крылом, которым лениво взмахивают. Иришка пытается улыбнуться, губы не гнутся. И все же темнота не так уж враждебна, и слух улавливает уютное стрекотание кузнечиков и тихий, добрый шорох травы.

И вот Иришка входит в свет костра; чайник до краев налит плескучим золотом.

— Складно получилось, — говорит отец. — Это мы употребим на ушку, а для чайника схожу сам.

— Да я еще сбегаю, — вызывается Иришка. — Недалеко ведь!..

А теперь светло и тихо, только гудение шмелиное раздается, а теперь Иришка не маленькая, и не надо никаких спичек вытягивать. Коли сама вызвалась, отступать стыдно: Володька с Петькой подумают, что хвастунья.

Иришка решительно поднялась с высохшего голого ствола, кое-где отороченного чешуйками белесого мха. Она уже позабыла, как воображала себя Зинаидой Яновной из телепередачи, и внимательно смотрела себе под ноги, надеясь заметить хоть один отпечаток конского копыта. Хвойный лес отступил, оставляя место березам, тоненьким, белым, словно промытым. Душисто запахло сухими вениками. Иришка приостановилась. В березняк ныряла тропинка, заросшая бледно-зеленой травою, и на траве кучка помета, то ли лошадиного, то ли лосиного. У Иришки тукнуло сердце.

— Ищи, Тузик, ищи! — почему-то понижая голос, велела она и пошла по тропинке.

Тузик, если бы мог, пожал плечами, но только опустил голову и вывалил язык. А тропинка затерялась среди стволов, как это часто бывает в лесу, будто ее раздергали, растянули во все стороны, и впереди рухнул в глубину глухой страшный овраг, загроможденный буреломом.

— Марта, Марта-а! — опять принялась звать Иришка.

Эхо здесь не разлеталось, как в хвойном бору, гасло, будто в вату она кричала. Тузик, в это время отмечавший окраину оврага своими особыми собачьими знаками, вдруг поставил уши торчком и, взахлеб заливаясь радостным лаем, кинулся от Иришки прочь. Лай удалялся, удалялся и замер, шелест березовых листьев заполонил собою все звуки. Иришке стало не по себе, она беспомощно озиралась, не зная, что и подумать. Никакой тени в этих зарослях не было, и в какую сторону идти от оврага — определить невозможно. Кого почуял Тузик, куда умчался? Вдруг не вернется и останется Иришка совсем одна! Сделалось немножко жаль себя, и овраг пугал своей глубиной, своей враждебностью.

Голоса! Или почудилось? Нет, в самом деле зовет кто-то: «Иришка-а!» Вроде бы мужской голос. А это девчоночий, это Нюркин, конечно, Нюркин!

— А-у-у, — откликнулась Иришка, — я зде-есь!

Земля передала тяжелый топот, так люди топать не могли. Что-то зафыркало, черное, рыжее мелькнуло в стволах, под ноги Иришке откуда-то выпрыгнул Тузик, закрутился, восторженно поскуливая, и к оврагу, придерживая под уздцы лошадей, вышли Володька, Петька и Нюрка.

— Вон ты куда забралась, — улыбался Петька во весь рот, выказывая косоватые передние зубы. — Мы давно тебя услыхали, да найти не могли, коли бы не Тузик.

— Я Марту звала, — хмуро сказала Иришка. — И совсем не заблудилась. — Было досадно, что ребята застали ее в растерянности.

— Могла бы заплутать, — определил Володька. — Тут все овраги пойдут, запутают. — И замолк, значительно посапывая.

— А я прибежала, бабушка потеряла тебя, я сказала, что ты ушла искать Марту, мы ждали-ждали, я побежала к Володьке, они отпросились, время-то уж обеда. — Все это Нюрка выпалила единым духом, глотая концы слов, уже не смущаясь, не называя Иришку на «вы».

— Пошто сюда-то направилась? — заинтересованно спросил Володька.

Иришка повторила свои рассуждения, Володька уважительно закивал и заметил с расстановкою:

— Резонно… Давайте-ка отсюда выбираться, — сказал он, оглядывая овраг. — Иришка сядет с Нюркой, успеем обратно.

— Погоди! — Петька указал на его мерина.

Только что мерин щипал траву, сочную здесь, над краем оврага, но вот оттуда влажно дохнуло, и он поднял сухую горбоносую морду, поставил уши и, всхрапнув, призывно заржал. Две другие лошади тоже перестали хрупать, насторожились.

— Неужто тута? — шепотом сказала Нюрка и округлила глаза.

— Тузик, ищи! — Иришка чувствовала, не зная как, но чувствовала: где-то здесь Марта!

Тузик вилял хвостом, довольный, что на него обратили внимание, а лошади опять принялись за траву.

— Вон копыто вдавилося, — воскликнула Нюрка. — Вон еще!

Она увидела бурую головку обабка, выглядывавшую из травы, подбежала к нему: обабок оказался сломанным, а чуть подальше была растоптана кочка, и на маленькой лысинке, почему-то влажной, четко отпечатались два копыта и ребристые следы кедов. Петька приставил к следу свой ботинок:

— Тридцать девятый, как у меня! Стало быть, Марту угнали двое, двое их было.

— Как ты узнал? — Иришка ни разу Петьку таким не видела: лицо его разгорелось, глаза стали цепкими, острыми.

— А вон, погляди-ка, впереди еще следья. В сапогах резиновых кто-то был, за повод вел Марту, не иначе. Да вот куда — вниз или вдоль? Нет, в овраг бы не полезли: круто, и копыта бы скользили…

— Двинем по краю. А ты, Нюрка, побудь с лошадями, — приказал Володька.

— Как бы не так, — обиделась Нюрка, — я пасти не нанималась.

— Останься, Нюра, пожалуйста, — попросила Иришка, и Нюрка вздохнула и с досадою дернула свою кобылку, которая ни в чем не провинилась: — А ну, балуй у меня!

Гуськом двинулись вдоль оврага: впереди Петька, за ним Иришка и Володька. Тузик челноком ходил по влажной лысинке, припадая на больную ногу…

Вскоре березняк сменился ельником, и толстые ели, все теснее сдвигая чешуйчатые стволы, сплошняком двинулись в овраг. На упругой хвойной подстилке никаких следов не было, и пришлось остановиться.

— Тузик, ну ищи же, — безнадежно сказала Иришка.

И пес на этот раз как будто понял ее и, просеивая чутким носом своим тысячи запахов, ведомых лишь ему одному, побежал, побежал по выделенной из них струе и скрылся среди стволов.

— Теперь его искать, — сказала Иришка.

— Позовет. — Володька утерся рукавом ковбойки, потом локтем отвел обшлаг, поглядел на часы? — Опоздаем маленько…

Отрывистый, какой-то плачущий лай послышался издали, и ребята заторопились, петляя между стволами, напрямик продираясь сквозь колючие цепкие ветви. Ветка сдернула с головы Иришки панамку, в волосы, за ворот кофточки набились иголки, но она только замечала, что деревья чуть поредели и впереди засквозила желтая от солнца, будто расплавленным маслом залитая, полянка.

И боком к ним, странно задрав голову, вытянув хвост, неподвижно, как неживая, замерла Марта.

Морда ее была вожжами прикручена к дереву, скулой к стволу, хвост — веревкой к другому, так она была распята… Пауты, мухи, комарье… За что ее так, за что?

Будто ударило Иришку по голове, в ушах зазвенело. Она отпрянула, захватив лицо ладонями. День будто потемнел, угас…

А Петька и Володька пытались развязать узлы, которые Марта затянула, когда билась.

— Ух, звери, звери, — метался Петька. — Звери-и!

Он стащил с себя мокрую рубаху, яростно дернув за подол, бил по присосавшимся тварям, а потом снова кинулся к путам, над которыми деловито трудился Володька. Раскровянили пальцы, развязали, наконец, веревки, и Марта, охнув по-человечьи, повалилась на бок, желтые сточенные зубы ощерила, пытаясь захватить траву.

III

— Ты, внучка, ровно иголку проглотила, — сокрушалась бабушка и прижимала ко рту кончик головного платка. — Что я отцу-то с матерью скажу?

Иришка неприкаянно бродила по избе, по огороду, все не могла прийти в себя. Перед глазами ярко, резко выступала та поляна и Марта на ней. Природа будто вылиняла, потеряла свои летние краски, как это бывает в долгое ненастье. Впервые в жизни увидела Иришка так вот близко своими глазами бессмысленную, гнусную жестокость и никак не могла очнуться. Если бы она встретилась с теми двумя, которых никак язык не поворачивался назвать людьми, может быть, тогда бы чуточку полегчало. Те двое представлялись шерстяными, со стесанными подбородками, с красными маленькими гляделками, и лбы у обоих стиснуты с висков.

Она вглядывалась в пассажиров, которых забирал теплоход с другого берега и переправлял сюда, к дебаркадеру, особенно в тех, кто в кедах или резиновых сапогах. Но такая обувь была почти на всех, да и лица были совсем обыкновенные…

На исходе того же дня, когда Марту привели в деревню, собрались в домике, увешанном хомутами, дугами, всякой сбруей, пропахшей кожею, конским потом. Вечерний луч солнца косо падал на широкие выщербленные плахи пола, весь подвижный от танцующих пылинок. Иришка прижалась спиною к выпуклому бревну стены, стиснула на коленках кулаки, слушала и не слушала, что говорила тетка Евдокия.

— Наши же это, кто другой дороги-то знает? — рассуждала Евдокия, озабоченно взглядывая на Сильвестрыча единственным своим глазом, и был этот глаз не детски-синим, каким она смотрела на Иришку, а пасмурно-серым.

Иришка знала — когда разлилось водохранилище и в деревни по этому побережью еще заново не подвели электричество, некоторые семейства перебрались в поселок: там было два небольших завода, и мужики устроились на работу. В праздники, в выходные по ягоды, по грибы поселковые жители переправлялись сюда. Иногда тетки, согнувшись, волокли к пристани туго набитые мешки веников. Отец возмущался: вроде бы свои же, деревенские, подсекали молоденькую березку под самый корень, обдирали ветки с самыми мягкими листьями «чисткой», а остальные оставляли гнить.

— Как же, наши, — будто отвечая сразу отцу и тетке Евдокии, укоризненно отозвался Сильвестрыч, покрутил головою. — Не наши, вражьи это, выродки. До чего дошли!

— Да я бы их своими руками придушил, — с силою сказал Петька, сидевший на пороге у двери.

— Откуда они такие заводятся? — Тетка Евдокия, что-то вспомнив, далекое и тяжелое, понурилась, шевеля корявыми, в неотмывной черноте руками.

— Так ты считаешь, двое были? — после продолжительного молчания спросила она Петьку.

Петька только кивнул и, упершись локтями в коленки, встал, потому что за дверью послышались шаги — из конюшни возвращался Володька.

— Оклемалась Марта, — деловито сообщил он, — только встряхивает ее.

— Встряхивает. — Сильвестрыч, не глядя, дотянулся до своей буденовки, висевшей на гвозде, нахлобучил ее на голову. — А эти вдругорядь приплывут. Вот как пить дать приплывут.

— Ну, пока что не посмеют: в деревне-то вон сколько разговоров, — бросила тетка Евдокия. — Донесется ведь до них. Подростки это, долгогривики. Гляжу вот иногда на них: и что под патлами нечесаными, под черепом делается? Ни стыда, ни совести. Изверченные и озоруй злобные…

Она поднялась со скамейки и пошла, тяжело ступая, к дверям.

— Изловить их надо и судить. Чтоб неповадно было, — сказал Сильвестрыч, раскуривая папиросу.

— Поймаем! Все равно попадутся. — У Петьки заблестели глаза.

— Часовых по всему берегу ставить, что ли? — Володька пожал плечами. — Да и работы много.

Иришке не нравился теперь Володька: слишком взрослым себя выказывает, и правда, будто все у него заранее расставлено по полочкам. Зато с Петькой она была согласна, только не могла представить, как поймать этих, с другого берега. Вот расскажи она сейчас в классе — ребята бы приехали, ночами бы в самом деле, как часовые, посты занимали.

Она перебирала в памяти мальчишек из своего класса. Есть среди них «озоруй»: подножку подставят, мелу толченого насыплют учителю на стул, затеют свалку в коридоре. Но разве сравнишь!..

Проводив настороженным взглядом теплоход, она поднималась от дебаркадера на пыльную дорогу, проходила мимо бревенчатого магазина, мимо изб, спускалась в лощину, где в долбленную из цельного ствола колоду хлестом била синяя от натуги ключевая вода. Отсюда утрами на коромысле носила она грузные ведра, наполняя в бабушкиной избушке цинковый бак. И в этом году сперва было тяжело, вода жгуче оплескивала ноги, оставляя на дорожной пыли коричневые разноконечные звезды, но вот Иришка освоилась, наловчилась двигаться плавно, не подскакивая, не раскачивая ведра. Помогала она бабушке полоть огород, включала маленький электрический насос, резиновый шланг, который тут же становился плотным, упругим, втягивал прибрежную воду и веером выбрасывал ее на гряды. Они чернели; по листьям, воспрянувшим, помолодевшим, бежали зеленые струйки, быстрые капли…

Кто-то, кажется, окликнул Иришку. Сперва она не расслышала, и тогда к ногам ее упал комышек земли. Она оглянулась: за слегами у берега стояла Нюрка, призывно загребала воздух ладошкой. Иришка выключила насос, положила конец шланга в межрядье, зашлепала босыми ногами по липкой меже.

Когда привели Марту в конюшни, Нюрка убежала к ребятам, с которыми домовничала, и с тех пор Иришка ее не видела. Теперь у Нюрки было загадочное лицо, она палец к губам прижала, оглянулась по сторонам, для чего-то вобрала голову в плечи.

— Чего тебе? — резковато спросила Иришка, досадуя, что оторвали от работы.

— По секрету, — громким шепотом сообщила Нюрка, и глаза ее округлились. — Колянька с того берега… спрашивает тебя, чего-то сказать тебе хочет, да робеет, вот и послал меня, а сам за избой прячется, знаешь, что у самой колоды? Они раньше там жили…

— Не тараторь. Зачем я ему понадобилась?

— Он не говорит, он только велел позвать, он какой-то сам не свой, все озирается и лоб морщинит. Ну дак чо сказать-то ему?

— Скажи, сейчас приду.

Иришка ополоснула ноги, побежала в избу, быстренько переоделась, застегнула пряжки на босоножках, крикнула бабушке, что-то перебиравшей в кладовке, что скоро вернется, и по нахоженной тропке вдоль дороги направилась к лощине. Она догадывалась: этот неведомый Колянька, наверное, знает что-нибудь о ребятах, угнавших Марту. Но почему именно ей, Иришке, надумал он что-то сказать, а не кому-нибудь из деревенских, не понимала и не могла решить, как себя с ним вести. Улицы были пустынны, лишь медный, будто начищенный самовар, петух терзал когтями мусорную кучу и пестренькие курицы, дергая головами, взад-вперед перед ним ходили.

У колоды в лощине ждала Нюрка. Поманила пальцем, устремилась в горку по вырытым земляным ступенькам. В тени за сараем сидел на скамеечке парень лет пятнадцати, с белыми волосами до плеч, в серой рубашке с широко расстегнутым воротом и в насквозь пропыленных брюках. Он двигал бледными губами, будто говорил про себя, уставясь неподвижно на носки облупленных полуботинок. Усыпанное по вискам мелкими прыщиками лицо его иногда перекашивалось горькой гримасой. На листьях лопухов возле скамейки лежали окурки. Заслышав шаги, он вздрогнул, вскочил, попытался застегнуть пуговицы на вороте, но пуговиц давно не было, а когда Нюрка и следом за нею Иришка подошли к скамейке, напустил на себя равнодушный вид и, не поднимая глаз, предупредил Нюрку ломким тенорком:

— Будешь подслушивать — башку сверну.

— Больно надо, — вздернулась Нюрка и подмигнула Иришке: мол, не бойся, я тут, недалеко!

И совсем нестрашным был Колянька — парень как парень, и чувствовала Иришка в нем плохо скрываемую растерянность.

— Садись, — указала она рукою и сама села подальше от него, на другой конец скамьи.

Пахло крапивой, мусором. Колянька не сел, а достал из кармана пачку сигарет, спички, прикурил, отдувая дым в сторону. «Рано курить начал, — осудила про себя Иришка, — что за семья у него?»

Колянька молча дымил, смотрел мимо Иришки.

— Спасибо, поговорили, — ехидно сказала она. — Мне пора.

— Погоди! — Он отбросил сигарету, подавил ее каблуком, наморщил лоб. — Погоди, я… — В голосе его были умоляющие нотки, он проглотил слюну, покрутил ботинком, растирая окурок. — Не могу я больше. Как услышал, что они с лошадью сделали, вот спать не могу. Ведь я их переправил!

— Я-то при чем? — Иришка покачала ногою, а сама внутренне насторожилась, и сердце застучало так, что Коляньке, наверное, было слышно.

— Кому же я еще могу сказать-то! Володьке, Петьке? Нет, своим, деревенским стыдно.

— В милицию на себя заяви. — Иришка понимала: Коляньке надо выговориться по порядку, но такая злость накипала в ней, что она готова была кинуться на него с кулаками, и он, видимо, заметил это, потому что отступил на шаг, и губы у него обиженно растянулись.

— На себя-а. Да кабы знал! Лодка у меня. Вот они и насели: ночью перевезешь и ждать будешь, пока не вернемся. Гришка сапоги у меня забрал. Я ждал долго, задремал даже. А потом обратно греб. Они велели тихо, без всплесков, я так умею. — Колянька торопился, сминая концы слов, опасаясь, как бы Иришка его не перебила. — Посмеивались, друг дружку под бока подтыкивали. Я же не знал, что они натворили! Да и боюсь: Билл-Кошкодав на все способный. И дружок его, Гришка, тоже отчаянный…

Иришка поверила Коляньке, успокоилась немного, а он стоял перед нею опустив руки, виновато повеся голову.

— Что за имя такое — Билл?

— Это он сам выдумал. Борька он и Кошкодав! Они опять собираются сюда, послезавтра велели быть дома.

— Поймаем мы вас на месте преступления, — поднялась Иришка.

— И меня тоже?

— И тебя. А как же? Иначе для чего рассказывал?

— Ты городская, посторонняя…

— Я не по-сто-рон-няя, — по слогам сказала Иришка. — И если ты такой уж трус, то я сама все решу.

— Только меня бы не впутывала. У меня мать больная.

Он сказал это с таким безнадежным выражением, что Иришке стало жалко его.

— Ладно, пока никому говорить не буду. Сначала ты мне покажешь своих дружков…

Он подчинился Иришке, странно было, что впервые в жизни ей вот так подчиняется парень, она даже неосознанно испытывала удовольствие от этого.

— Как покажу-то? — вдруг поднял он глаза, они у него оказались несчастно-синие.

— Сам говорил, что у тебя лодка.

— Часов в шесть пристану вон у того мыска, — согласился Колянька и указал на дальний изгиб, где лес круто снижался почти к самой воде.

Он опять закурил и, понурившись, пошел по краю овсяного поля за избами, и вскоре Иришка потеряла его. Но теперь она снова стала видеть, как тогда, когда заплывала далеко, а потом поворачивалась лицом к берегу. Жаркий воздух вибрировал над овсами, серебристыми с прозеленью, на макушке столетней лиственницы, будто флюгер в безветрии, задумчиво сидела ворона, две чайки, лениво взмахивая угловатыми крыльями, летели над водою друг за дружкой, то одна выше, то другая. Покойно было вокруг, как бывает в жару в конце июня, когда еще не созрели для покосов травы, не доспели злаки.

Из-за угла сарая выставилась Нюрка, стрельнула глазами:

— Чо он говорил-то?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — наставительно сказала Иришка и медленно направилась по дороге к дому.

Конечно, слово она Коляньке дала, но все же так хотелось с кем-нибудь поделиться. Не с Нюркой же! Сказать ей — все равно что выступить по радио на всю область. Отыскать Петьку, да и Володьке, пожалуй, можно: надо придумать, как поймать Билла-Кошкодава и Гришку, если они послезавтра приплывут. И все же сначала надо их увидеть, надо понять, как могли они пытать Марту.

Что сказать бабушке? Обманывать Иришка не была приучена, правду говорить тоже нельзя: даже бабушка на тот берег не отпустит.

Так ничего и не решив, Иришка вошла в прохладные сени, где всегда хранился едва уловимый запах мокрого мочала и соленых огурцов. В избе кто-то разговаривал. Иришка узнала голоса бабушки и тетки Евдокии. Они, видимо, услышали, как скрипнула дверь, и тетка Евдокия позвала:

— Входи-ко скорее, я ведь как раз тебя жду. Дело серьезное…

Загорелая до кирпичного оттенка, она стояла перед Иришкой, пристально всматриваясь в ее лицо. Мягко спросила:

— Чего тебе Колянька-то Мокеев говорил?

«Вот Нюрка и проболталась, — с досадою подумала Иришка. — И когда успела, сорока!»

Вообще-то она совсем не обязана отчитываться перед теткой Евдокией, с кем и о чем разговаривает. Может быть, сама бы в свое время рассказала, а теперь — похоже на допрос. И бабушка, сложив руки под фартуком, глядит вопросительно, двигая синеватыми полосками впалых губ.

— Со всякой шпаной Колянька водится, — заметив, что Иришка замкнулась, пояснила тетка Евдокия. — Такой славный был, покуда здесь жил. И мать его не пила. Нынче пьет без просыпу, скандалит, все в доме перегрохала. И что с ней стряслось? — обратилась она к бабушке. — Пуще мужика стала пить, да и мерзостнее… А Коляньке восьмой кончать надо. Вот почему я тебя, Иришка, и спросила. Да не хочешь, ну и не отвечай…

Так вот про какую болезнь матери обмолвился Колянька! Пожалуй, надо сказать о послезавтрашней ночи, ведь если Колянька доверился, значит, не так уж он связан с поселковой шпаной.

А тетка Евдокия покачала головою, продолжала, будто стараясь доказать Иришке, как трудно Коляньке живется:

— Ты помнишь, Ивановна, в позапрошлый-то Новый год Семен-то Мокеев что учудил?

Бабушка кивнула.

Тут Иришка начала припоминать: отец маме рассказывал, что весь берег долго смеялся над Мокеевым. Она тогда в школе подружкам тоже рассказала, смеху было!

В поселковой маленькой поликлинике врач, совсем молодой, благополучно проскучал всю новогоднюю ночь, собрался было умывать руки, как вдруг в коридоре послышался топот и ворвался фельдшер, багровый от мороза:

— Пострадавшего доставил.

— Предварительный диагноз? — спросил врач, сердито завязывая тесемки халата.

— Голова в инородном теле.

Конечно, врач подумал, что фельдшер ради праздника хватил лишнего, и хотел уже пробрать его как следует, но тут двое бережно, под руки, ввели фигуру в синем костюме, а вместо головы был у фигуры закопченный чугунок, плотно сидевший по самые плечи. В чугунке что-то нежно жужжало. Врач протер глаза, ущипнул себя за ухо, а потом велел посторонним выйти. Фельдшер усадил фигуру на стул и развел руками.

— Попытаемся снять, — решил врач.

Фельдшер осторожно потянул чугунок вверх. В нем зажужжало свирепо, и пострадавший принялся лягаться.

— Привязать его надо, — придумал фельдшер, мигом кинулся в коридор и вскоре возвратился с вожжами.

Они прикрутили пострадавшего к спинке стула, и фельдшер опять взялся тянуть чугунок. Внутри забулькало, фигура обмякла, завалилась набок.

— Может, у него голова такая, а мы откручиваем, — отступив, задумчиво сказал фельдшер.

Врач растерянно топтался вокруг стула, не ведая, что еще предпринять.

— Сейчас я молотком попробую, — осенило фельдшера. Но врач такую операцию воспретил… Словом, пришлось наряжать машину в областной центр, там чугунок распилили хирурги и высвободили голову Семена Мокеева…

Так рассказывал отец, и, теперь почти дословно все припомнив, Иришка рассмеялась. А тетка Евдокия укоризненно глянула на нее, совсем погрустнела:

— Смех-то смехом, а болтовня пошла, и Коляньке проходу не давали, все допытывались, какая у его отца голова. Да-а, ухабная у парня жизнь… Вот и суди его после этого…

Нет, никакого предательства не будет, если Иришка сейчас тетке Евдокии откроется. Только не о сегодняшнем уговоре с Колянькой.

— Так-так, — поддакивала тетка Евдокия, слушая Иришку, — вот, стало быть, кто… Этого Билла что-то не упомню, а Гришка наш, деревенский. Паспорт недавно получил, в заводе учеником работает. Семья у них большая, отец, кажется, мужик самостоятельный…

— Всех вы знаете, — удивилась Иришка.

— Всех не всех, а своих, деревенских…

— Сообщить надобно куда следует, — сказала бабушка.

— Да что там, Ивановна, сперва сами попробуем. Ну, спасибо, Иришка, тебе. Завтра придумаем, а пока мне некогда.

— Охо-хо, — вздохнула бабушка, проводив гостью, — что творится-то. И все, может, потому, что недосуг… Ты уж, внуча, будь поосторожнее.

Она подошла к настенной фотографии, спрятанной в рамочке под стеклом, на которой чинным рядком сидели тетя Лиза, дядя Андрей и отец, по-деревенски смущенные непривычным действом. Отец был из них самым младшим, тогда ему исполнилось десять лет. Иришке трудно было вообразить, что и отец когда-то был мальчишкой, и она принимала это просто на веру. Тетя Лиза, отцова сестра, вышла замуж за инженера в Красноярске, звала бабушку в гости, в такую-то даль, сама ни разу не приезжала. Дядя Андрей иногда проведывал бабушку, но жене его, тете Любе, все было некогда. Они жили в Москве, в Трехпрудном переулке, тетя Люба оправдывалась перед отцом и мамой, когда те у них коротко гостили: «Вы уж не осуждайте меня, отпуск маленький, ребятишек хочется к морю свозить, здоровье у них…» Они по-своему любили бабушку, помогали ей чем могли, и бабушка понимала, что жизнь у всякого складывается по-особому, и нечего осуждать человека, если он по всему горожанин. Конечно, она тосковала по сыновьям, по дочери, особенно долгими трескучими зимами, но и гордилась, что вырастила их не такими уж плохими людьми. И больше всего болело сердце, когда смотрела на дядю Сергея, — он на фотографии стоял позади всех, в военной гимнастерке, еще без погон, и глаза у него, чем-то удивленные, были совсем парнишечьи… «Он тогда был всего на год старше этого самого Гришки», — подумала Иришка. Бабушка, когда подходит к этой фотографии, всегда расстраивается, а что будет, если узнает, что Иришка собралась с Колянькой на другой берег! Все наставления мамы об осмотрительности и осторожности как будто ничего не значили, и с нетерпением следила Иришка за старинными часами, выстукивавшими кривым маятником.

Чтобы скоротать время, Иришка надумала сходить к Марте. Кобылу пока не запрягали — она шарахалась от вожжей и начинала мелко трястись. По дороге, до ряби вытоптанной подковами, Иришка поднималась к загону. Загудели, закружили пауты, но она уже привыкла к ним, не отмахивалась впустую. На пороге конюховки в тени сидел Сильвестрыч, дратвой споро ушивал какую-то кожаную штуковину. Сладковатые запахи навоза, нагретой кожи и табака держались в неподвижном воздухе, такие мирные, такие спокойные.

— К Марте небось? — кивнул старик, наматывая дратву и затягивая узел. — На траве она, за конюшнями.

Иришка поправила газетку, в которую завернула кусочки хлеба с солью, привычно, напрямую, перелезла через жерди, высохшие до костяного блеска, и увидела Марту. Кобыла понуро стояла в тени, изредка обмахиваясь хвостом. Неподалеку от нее, выпятив глыбистую холку, выискивала губами траву на ископыченной земле другая лошадь — Звездочка, лаково-шоколадная с белым неровным пятном на лбу.

Зимой Сильвестрыч впрягал Звездочку в кошеву и возил тетку Евдокию по водохранилищу в правление, в контору. Он уважал Звездочку за выносливость и ровный бег, но в конце концов с нею разругался. У Звездочки, по его мнению, был зловредный характер: сколько раз она Сильвестрыча запросто предавала. По праздникам, бывало, всеми уважаемого старика прямо-таки силком затаскивали в одну избу, в другую, он привязывал Звездочку у крыльца, забегал на минутку — велик ли грех, а поздно вечером с лихой партизанской песней возвращался домой. Он боялся говорить старухе, у кого побывал, чтобы не навлечь на голову гостеприимных хозяев громы и молнии. «Дак ведь что получалось, — жаловался он потом тетке Евдокии и бабушке, — старуха тут же в кошеву и пускает эту злыдню по ее воле. И эта коварная изменщица по порядку прямехонько останавливается у каждой избы, где меня подпевали…»

И все-таки Сильвестрыч пустил умную Звездочку с Мартою, и, приподнимая морду, Звездочка то и дело посматривала на Марту озабоченно. Иришка развернула газетку, положила кусочек хлеба на ладонь, протянула Марте. Опахнув лицо Иришки теплым выдохом, бережно, губами, сняла Марта хлеб и снова прикоснулась к ладони, чуть-чуть прикоснулась, будто поцеловала. Иришка думала, что и Звездочка подойдет: вон как в струнку вытянула шею, затрепетала чуткими ноздрями.

— На, Звездочка, на! — звала Иришка, предлагая лакомство.

Кобыла переступила ногами, но тут же прикинулась, будто что-то заинтересовало ее в дальнем углу загона, и, словно на цыпочках, перенеслась туда.

— Мы оставим хитрюге кусочек, ладно? — говорила Иришка Марте, поглаживая ей морду. — А ты ничего не бойся, больше в обиду тебя не дадим…

Попрощавшись с нею, Иришка пристроила круто посоленный хлеб на голом камне неподалеку от Звездочки и снова перелезла через жерди. Сразу же за ними чернел хвойный островок леса, выпукло лежало овсяное поле, по которому вела чистая тропинка. Свиристели кузнечики, несколько васильков, редких теперь в посевах, синенько горели возле тропинки, в овсах стояла предвечерняя хлебная духота.

Широко разведя руки, точно собираясь взлететь, касаясь ладонями сухо позванивавших овсяных метелочек, Иришка пересекла поле к осинкам, отбрасывавшим длинную прохладную тень, на черте которой шустро перепархивали мотыльки, будто это васильки поднимались в воздух. Отсюда влево, по склону к водохранилищу, вела дорога, с обеих сторон в молодом малиннике, буро-желтом от готовых к созреванию ягод.

На берег Иришка вышла не сразу, а сперва отдышалась, огляделась, нырнула под ели. Крадучись, стараясь не хрустеть валежником, пробралась по хвойной подстилке, кой-где прикрытой лепешками кукушкина льна, неловко выгибаясь, счистила рукою с влажной спины меж лопаток колючие иглы и высунулась.

По зеркалу водохранилища скользили рыжие от солнца катера, высоко вскидывая рыбьи носы. Противоположный берег тоже был светел, опять солнечно пылали стекла, и совсем не верилось, что там может быть какая-то опасность. Иришка снова перевела взгляд на этот берег, приметила шесты-приколы, вкривь и вкось торчавшие из воды, — скоро к ним на вечерний клев причалят добытчики леща, судака, сорожки… Ни на большой воде, ни у берега Колянькиной лодки не оказалось.

Обманул, побоялся, или случилось что-то? Иришка с досадою прищелкнула на голой икре впившегося комара. Мокрецы и комарье уже скапливались над головою, напряженно ныли…

Поправив панамку, Иришка вышла из укрытия и сразу же увидела Коляньку. Он сидел не далеко, над яром, обхватив колени руками, курил, и какая-то безнадежность была в опущенных его плечах, в согнутой фигуре. Сперва Иришка хотела снять босоножки и подкрасться сзади, но тут же раздумала и пошла в открытую. Колянька швырнул окурок под яр, обернулся, будто услышал ее шаги, поднял руку.

— Думал, струхнешь, не явишься, — сказал глуховато и, кажется, недовольно.

— Тебя, что ли? — усмехнулась Иришка.

Он молча спустился, обрушивая комочки глины, на серые приплесовые камни, Иришка едва поспевала за ним. В узкой бухточке, в устье неглубокого оврага, носом на галечник была вытянута лодка-плоскодонка, облезлая, будто в лишаях. Она зашипела днищем, ссаживаясь в воду, от нее, точно связанная одной веревочкой, разом метнулась стайка мальков. Иришка перепрыгнула на нос, балансируя руками, перебралась на кормовую скамейку, Колянька оттолкнулся веслом с мелководья, сел напротив Иришки, лицо его было недружелюбно замкнутым, — стал умело, без всплесков, грести.

Иришка опустила руку за борт, вода была теплая, ласковая. Жалко, что столько дней уже не купалась. Оглянулась через плечо — с каждым Колянькиным гребком берег отдалялся, теряя мелкие подробности, разворачивался в широкую ленту, и деревня вся была видна двумя своими порядками вдоль улицы, избами, рассеянными повыше, на горе, амбарами, конюшнями. А другой берег отодвинулся еще дальше, и только сиренево-палевая вода расстилалась вокруг, мерно колебалась, точно дышала.

Колянька упирался ботинками в лодочную поперечину, штанины брюк призадрались, щиколотки были бледными, в рыжеватом пуху.

— Мы ведь вместе бегали, когда тебя отец с матерью привозили, — сказал он, перестав грести и лишь подправляя лодку веслом.

— Не помню, — призналась Иришка.

— Ну ясно, — без обиды протянул Колянька, — много нас, голопузых, тогда было. А ты такая умытенькая приезжала, с бантиками, в башмачках. — Он вдруг мягко улыбнулся. — А потом сдергивала бантики, носилась с нами босиком, твой отец тоже выходил босиком, звал нас всех на рыбалку…

— Я вот о чем хотела тебя спросить, — чувствуя, как оттаивает внутри Колянька, протянула руку к нему Иришка. — Почему они Марту хотя бы не пожалели?

Колянька нахмурился, замедлил весла, поерзал на скамейке, словно устраиваясь поудобнее, и лишь после этого ответил:

— Они не пожалеют никого… Им самим потому что никогда больно не было.

Иришка поняла, о какой боли он говорит. Самой Иришке, до той поляны на краю оврага, тоже, пожалуй, так больно не было. Да она все-таки девчонка, у нее врожденный дар сострадания, а мальчишки, знала она, вылеплены из другого теста и могут быть жестокими нечаянно.

Видимо, в душе Билла-Кошкодава, в Гришкиной душе проросла какая-то особая жестокость, которую не могли объяснить даже такие всего натерпевшиеся люди, как тетка Евдокия и старый Сильвестрыч.

— Скажи все-таки, какие они? Подумай и скажи!

С приподнятого весла сорвались капли, Колянька посмотрел на мелкие круги, которые расплывались от них по воде, на лаково блестящую деревянную лопасть, ответил:

— Билл говорит: скучно ему всегда… А ведь все, все у него есть: маг, мотик, кинокамера, ружье централка, лайку ему отец подарил…

— Что за маг, что за мотик?

— Магнитофон, мотороллер, — с досадой пояснил Колянька. — Не перебивай, не то говорить не стану!.. Завидовал я: ничего ему «предки» — это он их так зовет, — ничего не жалеют. Сад содержат, на рынок ягоды, яблоки… Мать ему ноги готова мыть и воду из-под них пить. А он учиться не захотел, на заводе маленько поработал и руки в карманы: не для того, говорит, родился, чтобы спину гнуть. — Колянька сквозь зубы сплюнул за борт.

— А для чего он родился? — Иришка с вызовом подбоченилась, словно перед ней сидел сам Билл-Кошкодав. Колянька только пожал плечами и опустил весла в воду.

— Ну, а Гришка? Он ведь, кажется, на заводе. И семья у него большая. Тетка Евдокия знает…

— Все в зеркало смотрится. Шляпу ковбойскую где-то раздобыл. Сделает морду под ней корытом и смотрится. Его отец в детстве кулаком по башке за двойки учил, вот у него мозги в прерию и ускакали…

Иришка удивилась, до чего, оказывается, хорошо знал Колянька своих дружков-приятелей.

— А ты чего к ним пристал? И волосы зачем, как у девчонки, распустил? — напрямик спросила она.

— Меня из-за отца травить начали, а Билл и Гришка в обиду не давали. Да и интересно с ними было, не то что в школе или дома. А волосья, — Колянька взял рукоять весла под мышку, подергал нечесаную косицу, — волосья так: самому себе красивше кажусь.

Он криво усмехнулся, налег на весла, лицо его разгорелось пятнами. И больше не отвечал, как ни старалась Иришка разговор продолжить.

IV

Ночью была парная теплынь — ни ветерка, ни шороха. Звезды лишь угадывались, водохранилище как будто само постепенно источало накопленный в избытке дневной свет, или это небо, которое никак не погасало на западе, просторно отражалось в воде. Лениво, едва уловимо, погромыхивало.

Иришка, Петька и Сильвестрыч схоронились в травянистой ложбине, пропахшей конфетным запахом дикой мяты, и заливчик, в котором в прошлый раз Колянька укрывал лодку, был как на ладони и чудился бездонным в черной тени от яра.

Кончился вечер пятницы, в деревню понаехали с рюкзаками всякие родственники, знакомые да и просто отдыхающие, и долго желтели в избах окна, раздавались голоса, смех, возмущенный собачий лай, далеко слышные на большой воде. Поэтому тетка Евдокия не хотела особого шума, велела проследить, куда на этот раз направятся хулиганы. Петьке приказала поднять ее, а она позовет на помощь механизаторов — крепких парней. Сильвестрыч на всякий случай взял с собою ружьишко — не заряженное, для острастки, и теперь держал его на коленях, и ствол мутно и холодно поблескивал. Звуки в деревне утомленно стали пропадать, и вот наступила тишина, и все трое тоже невольно приглушили голоса.

— Ну прямо как в дозоре, — говорил Сильвестрыч, крутя головою в неизменной своей буденовке. — И, кажись, столько же мне годов, что и вам… Да-а, проскакала моя жизнь, как боевой конь… Главное что для меня было? Чтобы внуки мои не думали только о куске хлеба, а думали, чем вот это, — он постучал пальцем по своему лбу, — вот это, — прижал руку к сердцу, — насытить. И чего им не хватает? — указал он глазами на водохранилище.

— Откуда узнала тетка Евдокия про Билла-Кошкодава, про Гришку, про Коляньку, — недоумевал Петька, — и что они сегодня сюда собирались?

— Евдокия — баба серьезная, одним глазом больше видит, чем иные двумя, — уважительно пояснил Сильвестрыч.

Иришка помалкивала. Плохо, что Колянька точно не мог сказать время, когда Билл-Кошкодав и Гришка потребуют лодку, и, может быть, не сегодня, а в субботу. Она покусывала травинку, до рези в глазах всматривалась в пустынное водохранилище, на котором иногда медленно рассасывались темные круги: всплескивала крупная рыба. Первое возбуждение уже прошло, и теперь было только беспокойство, чтобы ничего там с Колянькой не случилось. Она снова переживала вчерашний вечер, припоминая подробности.

Колянька причалил подальше от пристани, выпрыгнул, подал руку, но Иришка сама перескочила с носа на замусоренный щепками песок. Пока Колянька пропускал цепь в дырки, проделанные на веслах, обматывал ею рогатую корягу, по брюхо утонувшую в песке, запирал ржавый замок, можно было осмотреться.

На высоком угоре рядком стояли совсем деревенские избы, покрытые кольчугою шифера, казавшейся под солнцем позолоченной. Туда круто взбиралась тропинка, будто медная жила наискосок пересекала угор. Больше ничего с берега не было видно, а над водою, хищно поворачивая маленькие головы, парили чайки и вдруг устремлялись ломаным полетом за катерами. Водохранилище километрами отделяло Иришку от бабушки, от тетки Евдокии, от того чувства безопасности, которое всегда бывает в окружении родных людей. Иришка доверяла Коляньке, но на всякий случай думала: если что случится, то она возьмет да и поплывет на свой берег, а обессилеет — любой катер подберет.

— Пошли, — неохотно сказал Колянька и начал подниматься в гору, смешно согнувшись, иногда хрипло кашляя и сплевывая.

Нет, это все же была не деревня. Подальше от берега стояли приземистые бараки, серые, дряхлые, на кольях-костылях, потом двухэтажные кирпичные дома с крестовинами телеантенн на крышах, с магазинными вывесками понизу, еще дома, бревенчатые, добротные, таящие жизнь от улицы тесовыми заборами, Потянулись деревянные тротуары, гравийные дорожки, шахматным ферзем торчала труба какого-то завода; там, должно быть, и работали Билл с Гришкой. Но это был и не город в привычном для Иришки смысле, насыщенный движением, густой замесью звуков.

— А ты где живешь? — спросила Иришка, приостановившись у красной обезглавленной церквушки, занятой какими-то конторами; перед церквушкою, среди старых вельветовых деревьев, за проржавевшей оградкой сиротливо стояла пирамидка с порыжевшей звездою на макушке, без всяких надписей и венков; лишь у подножия на мелкорослой крапиве кучкою валялись сухие хвойные ветки.

— Вон там, — указал раскуренной папироской Колянька, — крыша без антенны, — и насупился.

Иришка разглядела небольшой дом, двумя окошками выходивший в проулок. Одно окно было разбито, заткнуто грязной тряпкой; забор возле дома, набранный из тонких реек, покосился, будто кто-то двинул его плечом.

— Пошли, — поторапливал Колянька.

— А кто здесь похоронен?

— Не знаю. Пошли!

— Тоже раскомандовался, — подбоченилась Иришка. — Что ты вообще-то знаешь?

— Сейчас с дружками своими, — он недобро покривил губы, — тебя познакомлю.

Опять представились двое шерстяных, со стесанными подбородками, с красными маленькими гляделками, и Иришка насторожилась, и почудилось ей, будто снова предстоит с отцовским чайником шагнуть от костра в пугающую черноту. Она прихватила зубами кожицу на нижней губе и, стараясь не озираться, последовала за Колянькой.

На скамье у одного из домов сидел парень с длинными, выкрашенными хной волосами, в атласной безрукавке и пестрой кофте, ударял по струнам гитары, будто стряхивая с пальцев воду, и заунывно, гнусаво приговаривал:

В гости заходили мы

Только через форточки,

Корешок мой Сенечка и я…

Трое таких же долгогривиков приседали в такт.

Заметив Коляньку с Иришкой, они заизгибались, завыкрикивали похабщину. Колянька прибавил скорости, но Иришка нарочито замедлила шаг и высоко вскинула голову, даже панамка съехала на брови.

В городе такие же были с гитарами, но там не выглядели они так несообразно, как перед бревенчатым домом с резными наличниками на окнах, рядом с палисадником, рябившим акациями.

Колянька поджидал Иришку за углом, жадно глотая табачный дым.

— Ты чего?

— От собак бегать нельзя, мне так отец говорил, — насмешливо ответила Иришка. — А ты брось папироску, сколько можно курить!

Но Колянька не послушался, закусил мундштук папиросы, вдвинув ее в уголок рта и процедив: «Стой здесь», сунув руки в карманы, приподнял плечи и расслабленно направился к пятистенному дому с застекленной верандой, обшитому тесом и окрашенному в нежный салатный цвет. Он посвистел под окнами и стал дожидаться, и видела Иришка, что развязность его напускная, на самом же деле весь он как будто скованный.

Нет, не чудище, которое нафантазировала Иришка, и не долгогривик, как предполагала тетка Евдокия, — высокий парень с небрежно красивым зачесом черных волос вышел из дома. Он ладонью поправил волосы, они снова упали на лоб. На нем были узкие техасы с блестящими пуговицами и шелковая бобочка. Лица его Иришка никак не могла разглядеть, потому что стоял он почти спиною к ней. Он что-то выговаривал Коляньке, тот вынул руки из карманов и безвольно свесил их вдоль туловища.

В это время, Иришка не заметила откуда, появился еще один парень, маленький, в брюках, покрывающих бахромою сандалеты, в кофте, расписанной красными кривыми огурцами. Это был самый настоящий долгогривик: рыжие патлы болтались по узким плечам, и скуластое лицо, обрамленное ими, было каменно-равнодушным. Он тоже что-то сказал Коляньке и похлопал его по спине.

Иришка уже видела: выходит к ним и напрямик высказывает все, что за эти дни передумала, что в душе накипело. Но ведь так она подведет Коляньку и не удастся схватить обоих, когда они приплывут. И все-таки Иришка вышла из-за угла и быстро, точно торопясь куда-то по своим делам, прошла близко от парней, свернула в ближайший переулок и чуть не бегом устремилась к водохранилищу. Сердце теперь колотилось под самым горлом, икры как будто резиной стянуло. Она спустилась по тропинке к лодке, села на борт и опустила ноги, не разувшись, в теплую прибрежную воду.

И все-таки успела заметить, как помертвел Колянька, успела заметить, что у высокого парня водянистые глаза и маленький капризный рот с выпяченной нижней губой. Не знай она, что сделал этот парень с Мартой, может быть, глаза его и рот показались бы не такими, но сейчас, честное слово, было в уголках губ что-то скверное.

Видимо, это и есть Гришка, а Биллом себя называет долгогривик. Вообще-то смешно: чего это мальчишки так хотят походить на девчонок — волосы отпускают, губы помадят, веки, ресницы подкрашивают? Неужели не понимают, как это противно!

Она поболтала ногами в воде и обернулась: Колянька спускался к лодке.

— Во сумасшедшая, — сказал он, переводя дыхание, — чуть не засыпала меня! Ладно, до них не дошло. — Он утерся рукавом. — Ты хоть боялась когда-нибудь чего-нибудь?

— Темноты боялась.

— Люди страшнее. — Колянька долго проглатывал что-то, а потом отвернулся и принялся разматывать цепь.

Иришка читала в книгах, в кино смотрела про страшных людей, но там обязательно торжествовало добро, какие бы испытания ни выпадали на его долю, и это, наверное, на самом деле так и было. А саму Иришку с детства окружал доброжелательный мир, и никто не причинял ей ни боли, ни зла. Мелкие обиды, которые вскоре заживали, как палец, обожженный спичкою по неловкости, — не в счет…

«Почему так сказал Колянька?» — размышляла Иришка, коротая время рядом с Петькой и Сильвестрычем, высматривая в сумеречном свечении водохранилища знакомую плоскодонку. Ведь Колянька к чему-то готовился, решал для себя что-то, это Иришка чутко уловила, и теперь все больше и больше беспокоилась.

Сильвестрыч попросил толкнуть его, если что, и, подтянув ноги к животу, положив под щеку свою знаменитую шапку, затих. Петька позевывал, почесывал комариные укусы, томился: не привык бездельно провожать время.

— Ты на покос с нами пойдешь? — спросил он Иришку. — Сено ворошить?

— Зачем спрашиваешь?

— А у нас осталась бы жить? — Петька даже привстал: по-видимому, этот вопрос не сейчас придумался.

— Зачем, Петя, — серьезно ответила Иришка, — я ведь городская. Только вот иногда у вас это вроде ругательства.

— Бывает. Наверное, от зависти. Да, видно, не в том дело… — Петька пошевелил руками, подыскивая еще слова, но ничего не добавил. — А Володька сейчас дрыхнет. Ему, кроме работы, остальное так себе… Уж такой спокойный, все заранее знает.

— Ты бы тоже поспал, тебе утром на работу.

— Пока работы немного. Давай лучше ты.

— Я все равно не засну. И рассвет хочу посмотреть, в городе его не увидишь.

— Да чего смотреть, дело обыкновенное: светает — пора вставать.

— Ну, а если можно не вставать?.. У нас в классе девочки вообще не знают, когда день начинается, — пожала плечами Иришка. — Их ни в какой поход не вытащишь…

— А ты с кем-нибудь из парней дружишь? — опять привстал Петька и отвернулся, хотя Иришка все равно бы не разглядела, как он покраснел.

— Со всеми в нашем классе дружу. У нас хорошие ребята.

— Я, пожалуй, вздремну, — сказал обрадованно Петька и стал устраиваться поудобнее.

Иришке сделалось скучно: Петьке совсем не интересно было слушать о том, какие в ее классе девочки и мальчишки.

А вот Коляньке интересно. Когда переправлялись через водохранилище, он спросил:

— У вас все такие?

— Какие? — не поняла Иришка.

— Настырные! Да вы, наверно, все храбрые, потому что там на каждом шагу то милиция, то дружинники.

— Я их как-то никогда не замечала! — удивилась Иришка.

— А я вот стал замечать. — Колянька приналег на весла, под рубахой выпукло обозначились мускулы. — И еще забавно: впервой в жизни, — он даже приостановился, прислушиваясь к значению этих слов, — впервой я разговариваю с девчонкой… почти на равных.

— Попробуй-ка с нашими девчонками не на равных. Высмеют так, что целый месяц красным ходить будешь, — расхвасталась Иришка. — У нас девочки, ты знаешь, какие!..

— Расскажи, расскажи, — с жадностью повторил Колянька и перестал грести, — о ваших девчонках, о своей жизни расскажи!

Иришка встрепенулась было, но вдруг оказалось, что ничего особенно она припомнить не может, и только пообещала:

— Как-нибудь в другой раз.

И вот она пожалела, что не поговорила с Колянькой по-настоящему, хотя и не представляла, как по-настоящему говорят. Петька и Володька стали для нее почему-то ни капельки не интересными, она видела глаза Коляньки, такие, как будто он хотел услышать необыкновенную сказку. А потом они опять затревожились, заметались по воде, и он перестал на Иришку смотреть…

И чего она за него так волнуется? Ведь совсем недавно Коляньки для нее не существовало, совсем недавно она готова была выцарапать ему глаза, ну да, выцарапать… И вот теперь словно бы отвечает за него перед кем-то, и от кого-то хочется его защитить, уберечь!

Стеклянно пискнула птица, чуть ворохнулись листья на черемухе, спеющей над ложбиною, прохлада защекотала щеку, водохранилище погрустнело, как это обычно бывает на больших реках в предрассветный час. Колянька не приплыл.

Они так же могли ждать его и в ночь на воскресенье, и еще долго-долго, если бы на другой день какая-то из переправившихся поселковых женщин не сообщила тетке Евдокии, что в канаве нашли Коляньку Мокеева, чуть не насмерть убитого.

— Ну, теперь все, — сказала тетка Евдокия и велела Сильвестрычу готовить лодку.

В ее распоряжении была добрая казанка с подвесным мотором, который хранился у Сильвестрыча в чулане. Получив приказ бригадира, Сильвестрыч надел фуражку с «крабом» — подарок пристанского шкипера, взвалил мотор на плечо и, приседая от тяжести, спустился к заливчику, где стояли на приколе лодки сельчан и дачников. Пока он прилаживал мотор, востроглазая Нюрка разбудила Иришку. Конечно, весь разговор тетки Евдокии и женщины из поселка она подслушала, но перед Иришкою не тараторила, как обычно, а только испуганно повторяла:

— Убили его, убили…

Иришка легла на рассвете, когда каждый зарождающийся звук будто выделен на особицу, и долго прислушивалась к голосам, звяку ведерных дужек, квохтанью куриц, лаю собак. Она лежала на раскладушке в стайке — прежде здесь держали поросенка, потом отец вычистил все, перестлал пол, расширил окошко, обшил досками стены и оклеил обоями, за обоями шуршало, будто кто-то пересыпал песок, а стекло обшаривал комарик и возмущенно зудел. Постепенно звуки поплыли, смешались, а Иришка крепко разоспалась. Теперь на щеке был рубец, лицо чуть припухло, она глядела на Нюрку, плохо соображая. Но мигом пришла в себя и через несколько минут, не успев сказаться бабушке, уже бежала к лодке, за нею еле поспевала Нюрка и ковылял Тузик.

Сильвестрыч вставлял весла в уключины, чтобы маленько отогнать казанку от берега, тетка Евдокия сидела на скамейке, держа на коленях клеенчатый портфель. Иришка с разлету толкнула нос казанки, буравя ногами воду, влезла на него и села; с мокрых босоножек текли струйки.

— Ну партизан, — только и сказал Сильвестрыч и стал пробираться на корму, к мотору.

— Ты чего это? — воскликнула тетка Евдокия. — Ни «куда», ни «здрасте»!

— Я с вами к Мокеевым. Я знаю, где он живет! — Иришка выпрямилась.

— Ну и партизан, — опять проговорил Сильвестрыч и дернул шнур-заводилку.

Мотор запыхтел, закашлялся и завинтил воду, передавая лодке мерное дрожание. Ветер забросил Иришке волосы на глаза — она в спешке забыла панамку, и говорить стало невозможно. Лишь когда причалили и Сильвестрыч остался на моторе, а тетка Евдокия, пригласив кивком Иришку, зашуршала подошвами по галечнику, Иришка в нескольких словах рассказала о своей разведке. Она так и считала, что ездила на разведку.

— На разведку, — осуждающе повторила тетка Евдокия. — Да ведь мог этот Колянька погубить тебя, понимаешь?

— Не мог, — убежденно сказала Иришка, — не мог, он не такой.

— Странный возраст, — как бы сама с собою рассуждала тетка Евдокия, — и вроде вовсе взрослые, и ровно несмышленыши. Что-то мы с тобой, девка-матушка, недоучли.

Напрямушку от дебаркадера до церкви оказалось совсем недалеко, и дом Мокеевых Иришка заметила сразу. Вблизи он показался еще более запущенным, окна от копоти и пыли в радужных разводьях, слизкие отбросы валялись у самого крыльца. Тетка Евдокия толкнула дверь, в нос шибануло нашатырным духом, Иришка даже задохнулась. Перешагивая в сенях через ведра и всякую рухлядь, тетка Евдокия пробралась к другой двери, постучала.

— Ты бы, Иришка, не ходила за мной, мало ли что можно увидеть.

Но тут дверь распахнулась, и, пошатываясь, дыша перегаром, на пороге встала растрепанная Мокеиха.

— А-а, бригадирша, — хрипло выдавила она, вцепившись в косяк. — Чего высматриваешь? — Зрачки у нее мелко дрожали, одутловатое сизое лицо передергивалось.

Иришку затошнило, она попятилась к выходу, но Мокеиха с пьяной зоркостью ее углядела.

— Невесту Коляньке привела? Ишь какая долгоногая… Бедный мой сыночек, — заголосила внезапно и стала сползать вдоль косяка на порог, — дочери меня бросили, один ты остался, за что убили тебя, несчастненького-о!

Тетка Евдокия кинула портфель, схватила Мокеиху за плечи:

— Перестань, Феня, перестань. В избу пойдем, пойдем в избу.

— Ты кто? — села та на пороге, с безумным удивлением уставилась. — Кто ты такая?

— Да опомнись, Феня, слышишь!

Иришка очутилась на улице. Яркий летний день царил над поселком, пропитывая солнцем каждую муравку; с хозяйственным гудом проносились пчелы, грузный шмель в богатой шубе пересчитывал лапками трубочки клевера. А из разбитого окна, будто из иного мира, доносился сожженный голос и другой, жалостный и осуждающий.

— Он жалел меня, прибирал за мной, «мамочка, говорил, родненькая-а»…

— Где Семен-то, Феня?

— На сеновале дрыхнет, чугунная башка.

— Ох, до чего же ты опустилась, Феня… У меня вон куда больше причин было…

— У тебя-а… Ты партейная!.. Плесни-ко лучше вон из той бутылки, да гляди, «Рубин» написано…

Послышался звон горлышка о стакан, потом не то вздох, не то стон.

— Лечиться тебе надо, Феня, погубишь ты и себя, и Коляньку.

— Да вот — все с мужиком, все помаленьку, чтоб ему меньше, ироду, и не заметила… Да что изменится, что? Одно и то же!..

— Чего же тебе не хватает, чего от жизни требуешь, коли сама ей ничего не даешь?

— Не знаю… Вот здеся пусто.

— Ладно, о тебе после поговорим. Куда Коляньку увезли?

— На койку, в эту… в город… в Зареченск…

— А ты чего?

— Чего тебя принесло, какое твое дело? — на визге закончила Мокеиха. — В бригаде своей командуй, а тут не деревня, тут не твое дело!

— До всего мне дело. Неужто не осталось в тебе, Феня, ничего от прежней? Я что-то не вижу.

Мокеиха злобно рассмеялась:

— Разинь второй глаз, тогда увидишь!

Иришка вспыхнула, больно ей стало за тетку Евдокию, за Коляньку, она озябла вдруг, кулаки стиснула. Но состукала дверь, тетка Евдокия вышла, плотно прижимая портфель к боку. Лицо ее было строгим и печальным, в глазу, глубоко-глубоко, затаилась слезинка.

— Ты слышала? — спросила она немного погодя, когда уже миновали церквушку.

— По всей улице было слышно. — Иришка смотрела себе под ноги.

— Как поправится Колянька, заберу его к себе в бригаду. Ты ступай к Сильвестрычу, а мне еще надо кое-куда. Я так этого дела не оставлю… И, пожалуйста, никому больше… а то вспугнем…

«Люди страшнее», — вспомнила Иришка слова Коляньки. Но как трудно считать Билла-Кошкодава, Гришку людьми! Тогда, на обратном пути в лодке, Колянька поправил: Иришка ошиблась, это высокий с чубом — Билл-Кошкодав, а маленький — Гришка. Но что же случилось, за что же они так избили Коляньку? Вспомнился и разговор в ночном у костра, который затеяла Нюрка, и все же назвать обоих самым страшным в мире словом язык не поворачивался.

А ноги будто сами понесли к дому, покрашенному в нежный салатный цвет, и из-за того же самого угла она увидела отворенное окно, услыхала какую-то разорванную на куски музыку и хрипатые, словно задавленные, магнитофонные голоса, выговаривающие под эту музыку: «Пабу-дабу-дабу-да, хэбу-ха!» И появилась в окне и исчезла голова Билла с черным чубом, и дернулись на миг рыжие Гришкины патлы.

Будто глумясь над Иришкой, музыка выла, хохотала, и словно волна захлестнула Иришку, она стремительно, точно в холодную воду, кинулась к окошку.

— Эй, вы, — закричала она, — слушайте, вы!..

За тонкими рейками забора, вскидываясь на задние лапы, металась дымчатая лайка величиною с теленка, скалила в черных ободьях пасти белые зубы. Музыка захлебнулась, из окна высунулся Билл-Кошкодав, лицо его с выпяченной нижней губой надвинулось, заслонило собой сверкающий день, и швыряла Иришка в это ненавистное лицо: слова, будто пощечины!..

— Трусы подлые!.. Паршивые гады!..

В соседних домах зашевелились, кто-то выглядывал в окошко, кто-то на крылечке появился, а Билл-Кошкодав уже захлопнул створку и задернул плотную штору.

И лишь тогда Иришка опомнилась, и заплакала от бессилия, и бросилась по улице. В звенящем тумане сбежала она на берег, запрыгнула в лодку и уткнулась в грудь опешившего Сильвестрыча. Он неумело гладил ее по волосам, спрашивал что-то, а она всхлипывала, глотала слезы и ничего не могла сказать.

— Ну, будет, — прикрикнул наконец Сильвестрыч тонким голосом, — вода из берегов выпирает! — Взял Иришку ладонями за голову, отстранил от себя немножко. — Кто же тебя, красавица, так разобидел?

— Что я наделала, Сильвестрыч, что я наделала! Сбегут они!..

— Да говори толком.

— Тетка Евдокия не велела, а я… не смогла…

— Ах ты, голубиная душа, — вздохнул Сильвестрыч, терпеливо Иришку выслушав, и провел по ее щекам жестким, будто наждак, тылом ладони. — Далеко не убегут. — Он кулаком пристукнул по скамейке.

Деловито размахивая портфелем, приближалась к ним тетка Евдокия. Увидела поникшую Иришку, спросила:

— Все переживаешь?

— Еще бы, — развел руками Сильвестрыч, спасая Иришку от нового объяснения, — придумала тоже: выродков этих усовестить. Ты, Евдокия, не серчай…

— Девчонка, надо было тебя сразу высадить, — сказала тетка Евдокия. — Теперь придется тебя охранять! Ну да ладно, — смягчилась она, заметив, что у Иришки набухают губы, — пусть будет всем нам наука. Поехали.

Сильвестрыч дернул шнур, за кормою взвихрился зеленоватый бурун, а от носа казанки распушились на две стороны пенистые усы.

Как будто заново переживала Иришка и первое известие о пропаже Марты, и дорогу по лесу со скучающим Тузиком, и облитую солнцем поляну, и все остальные события, которые обрушились за какую-то неделю и так передвинули Иришкины представления об окружающем мире…

— Мне обязательно надо увидеть Коляньку! — подняла голову Иришка.

И тут же представила: она принесет Коляньке деревенских постряпушек и букетик спелой земляники. Наверное, никогда не слыхивал Колянька запаха по-домашнему печенного теста, самого чудесного на свете, никто в жизни не собирал для Коляньки ягод.

Родной человек

I

Судильник перестал звенеть, напоследок крякнул, и лишь тогда Валентинка села на постели, помотала головою, отгоняя сон, открыла глаза. В маленькой ее комнатке уже вовсю светало. Полотняная занавеска на окошке налилась густою синькою, а поверху стекло отливало рыжеватыми искосинами.

Только что снилось Валентинке, будто шла она по дорожке из красного кирпича от школы к ограде. За калиткою дорожка эта припадала к деревянному тротуару. На той стороне улицы обычным рядком стояли избы, а за ними, заслоняя приречные луга, откуда-то взялся высокий мраморный дворец, насквозь пропитанный солнцем. И вот будто бы только Валентинка открыла калитку, только ее порожек переступила, как тротуар повернулся поперек улицы, обратился в ковровую дорожку и осторожненько понес ее ко дворцу. И на ней оказалось белое шуршащее платье с широким подолом и белые босоножки на высоком каблучке, и впереди заиграла музыка, и на ступеньках дворца, блестящих, словно после недавнего ливня, ждали ее какие-то большие люди. Они хлопали в ладоши, улыбались ей, Валентинке, радостно и признательно. И у Валентинки засветилось, запело все внутри, она протянула руки, но тут нагрянул будто бы ветер, взметнул ее кверху. Она задыхалась, обмирала от страху, от стыда, что те большие люди на ступенях видят ее, она чувствовала, что летит куда-то, качаясь, крутясь, то падая, то опять взмывая. Что-то надсадно трещало, крякнуло наконец, и под спиною оказалась привычно жестковатая постель, и перед глазами — окошко с занавеской.

Валентинка двумя кулаками покуксилась по привычке, оставшейся с малолетства, тут же посмотрела на будильник и мигом соскочила с кровати. Под босыми подошвами мягко подался плетенный из старых тряпок овальный половичок. Заколебалась шторка на дверном проеме, Валентина отвела ее, вышла за дощатую перегородку. Там было еще светлее, и ясно виделся широкий задник беленой печи, шифоньер с зеркалом, стол в потертой клеенке, шкафчик над ним для чистой посуды, заправленная синим покрывалом кровать Зинаиды Андреевны.

Валентинка знала, что не проспала, — она ни разу не просыпала. Однако Зинаида Андреевна всегда вставала прежде нее: считала, что ей как заведующей фермою долго валяться не положено.

Шлепая стоптанными тапками по крашеным половицам, Валентинка поспешила на кухню, быстренько и точно вставила вилку в розетку. Спирали плитки налились малиновым цветом, дохнули жаром. Вода была в цинковом бачке, Валентинка зачерпнула ее ковшиком, опрокинула в чайник, опять зачерпнула. Чайник зашипел на спиралях, как рассерженный гусак, по зеленым эмалированным бокам его бежали струйки. Но все это было для Валентинки привычным, она лишь краешком глаза себя наблюдала, а сама вспоминала недобрый сон.

Такие дворцы она видела на картинках да в кино, а людей, что стояли на ступеньках, и подавно не встречала. Откуда же они появились? И почему так страшно сделалось, когда ветер понес ее? Ну, оно понятно — люди растут и всегда летают во сне. И Валентинка столько раз летала. Медленно, плавно отнималась от земли, крылато раскидывала руки. Теплые волны пробегали, чуточку обносило голову от простора и света, а тела словно и не было, таким воздушным, будто зернышко одуванчика, становилось оно. Тогда взлетала она сама и сама опускалась на землю, тогда опять и опять хотелось испытать высоту, и, выбегая из дому на мокрую от росы либо заметенную снегом дорогу, она радостно смеялась: верно знала, что сон возвратится. Только бы никогда не повторился сегодняшний!

Соседка, прозванная в деревне Хулыпей за ухлестный язык, страсть любила истолковывать сны. «Лошадь видеть — ко лжи, печку — к печали», — значительно говорила она и для пущей убедительности прибавляла такое словечко, от которого даже мужики приходили в изумление. Была Хулила одна-одинешенька, кормилась копеечной пенсией, а все ж таки откладывала деньги в тайничок. С весны до осени собирала травы, коренья, целебную кору, сушила грибы, ягоду, чтобы ко дню поминовения мертвых одеться в черное и поехать на поезде в какое-то далекое село на Брянщине, где зарыт в братской могиле ее мужик. Там доставала Хулыла из кошелки бутылочку, лила водку на первую траву, угощая солдатиков, потом становилась на колени, кланялась, утирала губы и принималась костерить своего мужика за то, что не сумел оставить за себя сына либо дочку.

Может быть, поэтому некоторые женщины, жалея ее, частенько к ней заглядывали, может быть, и вправду она давала чьим-то снам точную в своей простоте отгадку — словом, никто почти Хульшу за ругань не осуждал. К Валентинке Хульша относилась сердечно, гладила по голове, повторяла мужским корявым голосом: «Расти, милая, цвети, славная, дай бог тебе счастья да радости, кадит твою переносицу». Валентинка на ругань не обижалась — понимала, что иначе у Хулыпи не хватает слов. Да и в деревне взрослые при ребятишках не очень-то стеснялись, так что ухо у Валентинки было привыкшее.

Когда Валентинка кончила восьмилетку, Хульша подозвала ее к забору из своего огорода, просунула между жердей неотмывно черную руку: «Возьми-ко это да носи. В укурат к глазам тебе, девка». На ладони голубыми капельками дрожали сережки. Казалось, тронь — и они стекутся в одну большую, дохни — улетят к небу. Валентинка не решилась сразу их принять и взяла, когда Хульша заругалась…

И вот теперь, пока Валентинка умывалась, пока прихлебывала чай, она о Хульше думала. Никогда Валентинка не была суеверной, и впервые в жизни, пожалуй, показалось ей, что сон имеет какое-то скрытое значение, и надо бы рассказать его соседке.

Она стянула с себя коротенькую, тесную в груди и в бедрах майку, в которой спала, надела выцветшее, тоже ставшее тесноватым, платье, вигоневую кофточку нараспашку, повязала голову косынкою наглухо. Погляделась в зеркало: не выбиваются ли волосы. В сенках привычно вставила ноги в резиновые полусапожки, открыла дверь на крыльцо и остановилась.

Легонькая была над лесом заря, небо зеленовато и чисто плыло от нее кверху. И так хорошо пахло созрелыми травами, прибитой росами дорожной пылью, горьковатым дымком, и так свежо было, так славно в это раннее утро, что сон позабылся. Она поскорее заперла двери, сбежала с крыльца, свернула в переулок. Трава забрызгала сапоги, они заблестели, будто лаковые. Знакомая тропочка заросла мелкой муравою, пошуркивала под ногами. Вдоль огородов справа и слева черными листьями грозилась крапива. Морща привздернутый нос, Валентинка улыбалась и этой муравке, и этой острой крапиве.

И всегда ей по утрам, когда торопилась к ферме, было так хорошо. Вот зимой метель случалась, катила в лицо, хлестала так, что саднило щеки; или резал дыханье, куржаком опушал ресницы и брови мороз; вот осенью либо ранней весною грязища всасывала ноги — все равно радовалась Валентинка. Будто свидание ожидало ее.

А у нее и взаправду было свидание. Она складывала кофточку в шкафчик, снимала с вешалки белый халатик и выходила из раздевалки чистая, похожая на сестру милосердия. Доярки позевывали, переговаривались вполуголос о всяких деревенских новостях; Валентинка, не задерживаясь, по деревянному настилу переходила в коровник. Ее обдавал теплый парной запах коровьего жилья, мокрых опилок. Шумное дыхание, пофыркивание, позвякиванье цепей, самопоилок, шуршание ленты конвейера, побулькивание доильных аппаратов было для нее вроде музыки. Ласковыми чуткими пальцами гладила она упругие, как резина, шелковистые сосцы коровы и говорила ей какие-то напевные под эту музыку слова и сама не понимала, откуда они появляются. Корова поворачивала большую ноздрястую морду, переставала жевать, влажным добрым глазом косилась на Валентинку, лишь иногда взмаргивая белесыми ресницами. И так переходила Валентинка ко второй, третьей, десятой, с каждой разговаривая по-особому; чистила их, теплой водою из ведерка обмывала огрузшее за ночь узлистое вымя, приставляла к нему доильные стаканы… И на этот раз все так было.

Зинаида Андреевна, твердо ступая по чисто прометенному цементу пола, оглядывала свое хозяйство. Лицо ее, как всегда, было властным, верхняя губа плотно притискивала нижнюю. Из-под жестких, как щетка, бровей придирчиво поблескивали серые маленькие глаза. И только задержавшись на Валентинке, они на мгновение помягчали, будто теплом оплеснуло их изнутри.

Отчего-то нехорошо было на сердце: материнское предчувствие, что ли. Никогда Зинаида Андреевна не рожала, никогда не хотела даже притворяться для Валентинки матерью. В девичестве не видна была собою, знала это, спокойно принимала. Может, и нашелся бы человек, которому не фигуру, не преходящую смазливость надо, а надежную опору в семействе до самой старости. Но штабной блиндаж накрыло фашистским снарядом, и телефонистку Зинаиду Марфину откопали почти мертвую, с развороченным животом. Сколько госпиталей было, сколько всего — никому она не рассказывала. Выписывала ее белокудрая врачиха в благородной от беременности красоте, ладонью слушала под своим халатом живот. Сказала с женской печалью:

— А тебе, Марфина, нельзя, нельзя тебе, Зинаида Андреевна.

Та замкнула верхней губою нижнюю, каменные скулы дрогнули. Подумала: «Сама знаю, чего бахвалишься». И ушла, тяжело и твердо ступая…

Как-то в полдень вызвали Зинаиду Андреевну с фермы в правление. Сколько раз проходила она мимо невысокого, крашенного охрою забора и не останавливалась. За тем забором был одноэтажный долгий дом, клумбы в простеньких цветках, песочники. В доме жили, в песочниках копались, клумбы поливали — сиротки. Их было много и вроде бы все на одно лицо. И обо всех них с жалостью говорили в селе, и всем им в назначенный день тащили бабы домашнего гостинца. А тут вдруг увидела Зинаида Андреевна девчушку. Девчушка припала к забору, во всю ширь распахнула глаза — следила за воробьем, воюющим с корочкой хлеба. Воробей клювом прищипывал корочку, силился взлететь с нею и опрокидывался вниз головой. Зинаида Андреевна рассердилась: «При голодухе-то хлебом бросаются!», однако постаралась сказать помягче:

— Это ты кинула?

Воробей метнулся на крышу избы, попрыгивал там от нетерпения, ругаясь на своем языке. Девчушка подняла к Зинаиде Андреевне остренькое лицо, пошевелила треугольным ртом, словно припоминая, ответила:

— И вовсе не я. Это он сам принес.

Зинаида Андреевна сразу поверила, протянула руку меж тесинами забора, погладила девчушкины кудельные волосы. И не хотелось отнимать ладони, и нечто такое, никогда еще доселе неведомое, подкатилось к сердцу.

— Как тебя зовут?

— Я Валентинка, — вскинула брови девчушка, будто удивилась, что эта тетенька ее не знает…

Было потом беспокойство всю ночь, словно потеряла что-то, и целый день все падало из рук. Ведь сама себя и других обманывала, что на ферме с зари до темна — главное и ничего больше в жизни не надо. Зинаида Андреевна смотрела на ладонь, которой погладила голову девчушки, слушала голос, повторяющий: «Я Валентинка, я Валентинка…» Нет, если не будет въяве этого голоса, не будет рядышком этих во всю ширь распахивающихся глаз — навсегда опостылеет работа, навсегда холодной, нежилою станет изба.

Вечером Зинаида Андреевна достала из шифоньера платье, сшитое еще в прошлом годе да так и ненадеванное, собрала в кренделек скудеющие волосы, замкнула нижнюю губу верхней и решительно зашагала к детскому дому.

— Не знаю, какая у нее фамилия, — после доверительного разговора посетовала заведующая. — Мать в эшелоне скончалась, документов при ней почему-то не обнаружено. Только вот это. — Она достала из шкафа картонную папку, развязала тесемки и вынула фотографию.

Зинаида Андреевна взяла любительский снимок, пожелтевший с одного краю. На снимке был солдат в лихо сдвинутой набок пилотке, в гимнастерке, еще без погон. На груди с трудом можно было различить какую-то медаль. Наискосок выпячивались буквы. Зинаида Андреевна перевернула снимок, прочитала: «Маша, покажи Валентинке, когда подрастет. Семен».

— Я полагаю, фотография вам не понадобится, поскольку вы удочеряете Валентину, — сказала заведующая. — Ведь это обычная история.

Сперва Зинаида Андреевна тоже так посчитала. Но внезапно предстало перед нею поле в бабках пшеницы. Бабки чадили, а которые бесшумно и бездымно изгорали изнутри волнистым огнем. На взлобке чернел обугленный танк с крестами, и совсем близко, шагах в трех от него, плашмя лежал наш солдат, выкинув в застывшем броске правую руку. И почудилось теперь Зинаиде Андреевне, что у солдата было такое вот лицо, как у этого Семена. Ведь выспросит когда-нибудь Валентинка, а какой был у нее отец, и повернется ли у Зинаиды Андреевны язык сказать, мол, погиб твой отец неведомо где и даже никакой фотографии не осталось. И та страдалица Маша, что померла в вагоне. За что же ее теперь лишать всего, как же возможно отнять у нее, у мертвой, Семена, дочку отнять, как же так возможно, чтобы ничего, ничего от нее на земле не осталось!

Зинаида Андреевна еще крепче стиснула губы, спрятала фотографию в сумку. В избе она повесила снимок в рамочке над Валентинкиной кроватью. Куда-то перевели детский дом, никто бы, кажется, ничего не вспомнил, но когда Валентинка пыталась назвать Зинаиду Андреевну мамой, «Не мать я тебе», — говорила Зинаида Андреевна, а потом рассказывала правду о ее родителях, и был в том рассказе солдат на пшеничном поле. Часто смотрела Валентинка на фотографию. И окажись этот человек в тысячной толпе — сразу бы признала. Зинаиде Андреевне не надо было страшиться, что кто-нибудь проболтается Валентинке по злобе или по дурости, и чиста была ее совесть перед Машею и Семеном. Она не веровала в загробную жизнь, но окажись там, встреться с ними, сказала бы: «Вырастила Валентинку, как могла».

И чего беспокоиться бы Зинаиде Андреевне? Да сердце так и кипит, будто перед большой бедой.

Третьего дня прикатил в легковушке корреспондент из областной газеты, который не раз уже на ферму наведывался. Ковбойка распахнута на груди, волосы в ранней золе. Остро и цепко глянул на Зинаиду Андреевну, хлопнул по фотоаппарату, болтавшемуся на длинном ремне. Следом из кабины выбрался главный зоотехник.

— Мы опять к Валентине Семеновне, — навеличал Валентинку.

— Это по какому такому случаю? — деревянно сказала Зинаида Андреевна.

— Все по тому же, — напористо ответил корреспондент.

Главный зоотехник с укоризною на Зинаиду Андреевну покосился: дескать, мы люди ответственные, шутить не намерены. Зинаида Андреевна все-таки решила защищаться:

— Сколько можно писать-то, молода еще Валентинка.

— Мы считаем по-другому, — перебил ее корреспондент. — Передовиков показывать необходимо, и возраст здесь ни при чем.

— Выходит, мало у нас людей, которые добросовестно работают, коли, как на диковину, на одних и тех же накидываетесь.

— Да ты не противься, Зинаида. Глядишь, к ордену Валентину Семеновну представим, в депутаты выдвинем. А как же! Ведь она, можно сказать, гордость наша. Твоя гордость, Зинаида. — Главный зоотехник вытащил платок, вытер шею: было жарко.

— Как знаете. — Зинаида Андреевна повернулась, толкнула рукою дверь.

Корреспондент следом перескочил порог фермы. Женщины в этот час были в раздевалке: коров передали пастухам, собрались ненадолго наведаться домой. Затихли, увидев газетчика. А тот сразу же взглядом выделил из них Валентинку, оттер ее в сторонку, поближе к окну.

— Превосходно, превосходно! Крупешник!.. Попрошу переодеться, и сережки обязательно!..

«Дались им эти сережки. Все время с сережками снимают», — сердилась Зинаида Андреевна.

Лет четырнадцать было Валентинке, когда Хулила проколола ей мочки. Девчонка стерпела, носила в распухших мочках нитки, чтоб не затянуло. Все подружки так, по деревенскому обычаю, перемаялись. Хульша их утешала:

— Красота сперва завсегда мучениев требует. После спасибо скажете…

Зинаида Андреевна едва Хульшу переваривала. На фронте наслышалась всякого, но ругательства Хульши ножом резали. Да еще и Валентинка тянется к Хулыле. Однажды увидела: стоит Валентинка у зеркала, то одним ухом к нему, то другим, то лицо близко-близко присунет — примеряет сережки. «Вот и заневестилась», — определила Зинаида Андреевна, ревновито спросила, откуда эти сережки.

— Сейчас же верни. И ничего больше не бери у нее!

— Почему, Зинаида Андреевна? — не поворачиваясь от зеркала, спросила Валентинка. Голос у нее был точно таким, как тогда, у детдомовского забора, когда маленькой девчушкою еще была и удивленно ответила: «Я Валентинка».

Зинаида Андреевна не привыкла повторяться, поджала губы. И в то же время поняла, что кончается ее душевная власть над Валентинкою… И всякий раз, когда фото Валентинки появлялось в газете, саднило у Зинаиды Андреевны сердце. Самое большее, что беспокоило, — приживаться начала Валентинка к славе, принимала ее по чистоте душевной, не думая, не считая цены. А ведь давно ли полыхала румянцем под прицельным взглядом авторов, умоляюще, будто зверек в западне, искала глазами Зинаиду Андреевну. Теперь вон, ничего не сказавши, полетела домой прихорашиваться.

— Выходит, наша рабочая одежа поганая, — обиделась Зинаида Андреевна, скорее всего на бессилие свое перед газетчиком обиделась.

— Отчего же? Но у меня другая идея, — вежливенько пояснил тот. — Не вечно же показывать доярок на одной цепи с коровами.

И опять Зинаида Андреевна сдалась и как-то по-другому, обреченно, собрала губы. «И чего же я боюсь-то, — вместе с тем утешала она себя, — мало ли пишут, мало ли печатают всякого? Поглядят люди на фото и завернут в газету хлеб».

А все же другое видела: вот чем хуже работает Люба Шепелина, даже частенько Валентинку подменяет, а ведь не вертятся около нее авторы — обличьем не вышла. «Оно конечно, за доблестный труд человека славят, — по-газетному подумала Зинаида Андреевна, — да нельзя же в одного вцепляться. Может, Валентинка и не занесется выше самое себя, только робить повседневно ее отвадим, будет в президиумах всяких красоваться, среди важного начальства, а такие вот Любы Шепелины за нее лямку потянут, я потяну. Коровы-то ждать не станут, когда кончатся заседания».

Но не могла все это высказать Валентинке — духу не хватало, да и не умела сердечно разговаривать. А может, сама завидует, не Любу Шепелину, а себя видит обделенной. Ведь вовсе не коробит от того, что упомянут рядом с Валентинкой: на ноги поставила, выучила, не зря небо коптила. Ведь сама ждет газету-то, ждет!

Она это была или не она? В мочках ушей капельки сережек, тяжелые светлые волосы точно порывом ветра отброшены назад, в неглубоком вырезе платья, отороченном кружевцами, тени ключиц, тень ложбинки посередине… Впервые так крупно сфотографировали.

Серые буковки складываются в строчки, в слова… Подобрали в эшелоне, везущем эвакуированных на восток… Отец геройски погиб… удочерила доярка, ныне заведующая МТФ Зинаида Андреевна Марфина… Об этом первый раз столько написали. А дальше, как всегда: Валентина Семеновна Марфина, одна из лучших доярок района.

Валентинка стояла коленками на скамье, локтями уперлась в столешницу, уткнула подбородок в кулаки. Разглядывала снимок в газете, читала о себе, шевеля губами, несколько раз вслух повторила подпись под фотографией.

Кажется, верно написано. Лишь в одно не верится — что погиб отец. Вдруг он где-нибудь вспоминает ее, вдруг разыскивает. Ведь сколько, сколько людей уже нашли друг друга!

«Что бы ты сказал мне теперь?» — подняла голову Валентинка.

Она могла и не смотреть на отцовскую фотографию: помнила всякую черточку, каждую мелкую подробность, даже шрам на подбородке отца — то ли вмятина от карандаша, то ли ранение. «А мама, мама какая у нас была? Ведь только ты мог бы рассказать про нее!»

Иногда Валентинка всхлипывала в подушку, представив, как умирала в вагоне мама, как мучилась, что оставляет дочку на чужие руки, что никогда не встретит Семена. А он, наверное, писал с фронта, он ждал… Порой представлялось выжженное поле с горящими бабками пшеницы. Если бы отец погиб, то вот так героически. Но Зинаида Андреевна вовсе ведь не утверждала, отец ли это лежал в трех шагах от вражеского танка или кто другой…

За окнами жуланом свистнул Петюня. Валентинка нехотя слезла со скамьи, потерла на коленках рубцы, надавленные краем, обдернула платье, сложила газету, спрятала на полочке между книжками. Подождала. Петюня посвистел жалобно, просительно. Тогда она подошла к окошку, отвела занавески, подтянула шпингалеты.

Небо еще не потухало, на улице были водянистые сумерки. И Петюня стоял в них, виновато выставив из отложного воротничка длинную шею. Новая кепка плоско лежала на его голове, будто шляпа травяной сыроежки.

— Ну чего свистишь? — спросила Валентинка, потому что все-таки надо было разговаривать.

— А как же, — сказал Петюня, стеснительно вздохнув. — Не выйдешь?

Ответить, что устала, да это неправда: к вечеру плечи как-то приопускаются, руки набрякнут, пальцы корявит, а прибежишь домой, умоешься, и опять ничего. Значит, ходить вдоль улицы — сперва до омута, наглухо прикрытого мостом, после до каменного забора мастерских на другом конце села, потом обратно. И молчать, молчать, молчать. Слушать, как помаленьку тонут в сумерках звуки, будто смиряет их подступающая темнота; лишь через луг от приречных ивняков доносится ровный скрип, словно там кто-то заводит ржавый будильник, да глуховатое бормотание зачинается в старице, и вдруг выстрелы, взрывы, всплески музыки вылетят из открытого окошка клуба…

— Чего молчишь-то? — медленно проговорил Петюня и переступил ботинками.

— Не могу я сегодня.

Петюня снял кепку, стоял теперь в полосе оконного света, и видно было его лицо. Острый подбородок Петюни по-детски сморщился, уголки маленького рта скобками загнулись книзу. Большеносый, нескладный, похож он был на долговязую обиженную птицу. Валентинке стало жалко его. Она пошире раскрыла створки, перелезла через подоконник, утонула босыми ногами в прохладной траве.

Нет, она не будет сегодня бродить с Петюней из конца в конец села, сейчас они сядут на скамеечку у забора — доски его, должно быть, еще теплы от горячего дня — и Валентинка расскажет, о чем недавно думала.

— Чего босиком-то, роса ведь, — заботливо и обрадованно сказал Петюня. — Опять тебя в газете хвалят, поздравляю. — Он поковырял носком ботинка траву, надел кепку, схватился за пуговицы пиджака, чтобы расстегнуть и отдать его Валентинке.

— Не надо, — остановила она, и ей расхотелось с Петюней разговаривать. — Иди давай, мне некогда.

— Поня-атно. — Он повернулся, двинулся, ставя ноги носками внутрь, к белеющей в сумерках дороге.

Валентинка проводила его глазами, влезла обратно в окно, задернула занавеску. Обтерла о половичок остудившиеся подошвы, разделась, погасила свет и юркнула под одеяло. Ей почудилось, что за окном опять прошуршали шаги, но ничего больше не было слышно, только издалека, издалека, с тракта, долетело урчание запоздалой машины.

Не спится. Всю простыню изморщинила в гармошку. За перегородкою покашливает Зинаида Андреевна — вернулась из кино. Прежде она приходила громко, попирала половицы, звала Валентинку за стол, занималась ли та, спала ли. И вот — будто сама в окошко забралась, будто на цыпочках прошла… Да что же это такое, спать ведь надо! Завтра в дреме-то, как в куриной слепоте, будешь тыкаться. Коровы по-человечьи улавливают, какое у тебя самочувствие, ленятся или беспокоятся вместе с тобой. Вон Коркуниха вечно раздраженная, словно изжога у нее, и коровы боятся ее, зажимают молоко. И уж не от того ли, что Коркуниха зацепила Валентинку, не спится?

Когда принесли газету, Люба Шепелина захватила Валентинку в охапку. Старше она Валентинки совсем не намного, а такая здоровенная — трактор на себе утащит.

— Да ведь не Валентина Семенна превзошла, — задергала ее за полу халата Коркуниха. — И группу-то ей Зинаида подтасовала, и кормов-то ей Зинаида не считает. А эта и носом к небу.

Лицо у Коркунихи будто когтями иссечено, хотя даже и по бабьему веку она никак не старая. И фигура еще видная, и глаза смоляные, красивые. Только злобство засушило фигуру, глазные белки прижгло желтизной.

— А ты бы не трепала языком-то, — насела на нее Люба Шепелина, сунув ручищи в бока, — ты бы с Валентинкино поробила, глядишь, и твою образину в газете бы пропечатали. Да нет, куда там, — всхохотнула она, — люди поглядят, заикаться станут!

Прежде Валентинка отмалчивалась, а теперь жестко так сказала Коркунихе:

— Не совалась бы, куда не просят.

Люба Шепелина удивленно на Валентинку глянула, будто впервые что-то приметила в ней непохожее. Коркуниха вытянула пупырышчатую шею, осипшим голосом проговорила:

— Матери бы ты эдак не ответила.

Валентинке сделалось неловко, но тут же она про себя стала защищаться: завидует Коркуниха да и злится, что своей дочкой Симочкой погордиться не может.

С этой самой Симочкой Валентинка училась. Все девчонки завидовали Симочке: и статью, и глазами она удалась в мать, ходила царственно, как балерина. Это она подбила подружек протыкать мочки.

— Ох, девка, сокрушительная же ты растешь, — покачала тогда головою Хулыпа, — да вот беда: ноги-то у тебя больно раскидистые.

Девчонки прыснули от смущения, а Симочка только плечиком повела да бровью сыграла.

Иван Леопольдыч, молодой учитель по химии, заглядываясь на Симочку, давился на полуслове. Как-то из двух кислот заварил «царскую водку», пролил из мензурки на стул, сел в оцепенении, а когда подпрыгнул, на брюках точно очки появились… Сколько слез сглотала Коркуниха, собирая непреклонную Симочку в город.

— Красиво пожить охота, — сказала Симочка Валентинке на прощание. — Здесь все навозом провоняло, надоело до смерти…

Коркуниха бежала за автобусом, отчаянно выкрикивая ненужные слова:

— Да что ты потеряла тамо-ка, да куда ты суешься-а! — Вскидывала руки, платок с головы у нее сорвался, растрепались волосы.

Противно было думать о Коркунихе. И Петюня своим пустячным поздравлением, своим «понятно» уколол Валентинку. И чего тут зазорного, если газетчики с фотоаппаратами; суются именно к ней?..

Под Зинаидою Андреевной вздохнула панцирная сетка. Валентинка ногами откинула одеяло, бросилась за перегородку, коленками на пол, лицом в руку Зинаиды Андреевны.

— Чего ты? — сказала Зинаида Андреевна. — Спать надо, поздно уж.

— Спать, конечно, спать. — Валентинка поднялась и, обиженно прикусив губу, ушла в свою комнатушку.

Несколько дней спустя произошла гроза. Она долго примерялась вечером, обкладывая окоём, потом затаилась за лесом, высылая в тихое по-недоброму небо груды стесанных понизу облаков. Они чернильно густели изнутри, в высоте наливались клюквенным соком, а совсем на верхотуре выставляли ослепительные белые обглаженные макушки. И вот в тот час, когда уже было петухам заводить проголосицу, туча наконец собралась и надвинулась на село. Пыхнули пустыми глазницами купола колхозного склада, ахнуло расколотое небо и прямыми столбами дождя оперлось на землю. Откуда-то выскочил ветер, скосил эти столбы, тесня их дальше к лесу, за самый лес. Новые столбы вставали, с грохотом валились и, ломясь, уносились прочь.

И вдруг будто выключились звуки, и ручейки безмолвно уныривали в супесь, и деревья бесшумно отряхивались. Лишь капли падали в старую бочку: тулик, тулик, тулик!

Этот веселый попрыг насмешил Валентинку. Едва началась гроза, Валентинка проснулась, поскорее закрыла окошко, отворенное с вечера из-за духоты. Стекла позванивали, полыхали, проваливались куда-то в черноту, и было страшновато. Теперь Валентинка потянулась с постели, глотнула озонного воздуха, послушала, как наигрывает капля в бочке, засмеялась.

Громкий-громкий раздался на воле голос Хулыпи:

— Откудова ты в такую рань, горшок тебе в темечко?

— Со станции, — отозвался другой голос, мужской, засохший какой-то, должно быть, от долгой дороги.

— Как же со станции? Автобус-то в шесть оттуда уходит.

— Не мог я стерпеть. — Мужской голос посекся, дрогнул. — До сельсовета на попутной.

— В грозу-то, лешак тебя побери?

— Грозу мы переждали. А вы чего ругаетесь?

— Да рази я ругаюсь? — удивилась Хулыпа. — Словечка плохого не сказала… Кого надо-то?

— Не знаю, как вам объяснить… Марфину мне надо, Зинаиду Андреевну Марфину. Сказали, где-то здесь она живет. А больше всего приемную дочь ее Валентину. У нее, правда, Семеновна отчество? В газете не напутали?

— Семеновна, Семеновна, — заинтересованно подтвердила Хулила. — Ты, хлопотун, пока их не буди. Пойдем-ко ино в избу, потолкуем, холера тебя забодай, нечего грязь-то месить.

У Валентинки состукало и оборвалось сердце. Стало жарко, так жарко, будто к лицу придвинули раскаленные уголья. Почему-то странно знакомым почудился этот голос. Да и кто бы еще стал беспокоиться, верно ли в газете названо отчество? И совсем недавно сама думала: может ведь случиться чудо. Или во сне послышалось? Вот заперла окошко и сразу уснула!.. Нет, никакой не сон. За окошком уже развиднелось, лужи на земле отблескивают зеленовато… Или этот приезжий что-нибудь знает об отце, что-то может рассказать о маме?.. Сейчас быстренько одеться и побежать к бабушке: вот, мол, я, Валентина Семеновна Марфина!..

Валентинка придавила щеки ладонями, спустила ноги на половичок, но бежать все же не посмела. Так и сидела на постели измученная. Разбудить бы Зинаиду Андреевну, спросить ее, что делать.

Железным голосом заорал во дворе Хульшин петух, будто наверстывал вынужденное при грозе молчание. Зинаида Андреевна закашлялась за перегородкою, состонала негромко. Весной и осенью она маялась болями, а летом в добрую погоду здоровела. Нынче долго держались погожие дни, а вот ведь что-то у нее болит.

— Зинаида Андреевна, не спишь? — негромко спросила Валентинка.

— Вставать пора, и так уж провалялись, — каменно ответила та.

— Приехал кто-то, — переждав, сказала Валентинка, — к бабушке зашел. — И даже дыханье в груди остановила.

— Слышала я, девочка, не глухая. Давай-ка прибираться, не то приезжему человеку придется ждать.

Валентинка мигом съерзнула с постели, выскочила за перегородку. Зинаида Андреевна причесывала у зеркала жиденькие свои волосы, держа скрепки в губах.

— Не забыла, что тебе сегодня в райцентр? — спросила, вынув скрепки.

Конечно, не забыла. Вчера главный зоотехник вызвал Валентинку и Зинаиду Андреевну в правление. Подал Валентинке пригласительный билет на совещание передовиков.

— Опять от работы отрываете, — сказала Зинаида Андреевна. — Сколько же можно-то?

— Ты погляди, что написано в билете: «В президиум». — Главный зоотехник даже из почтения привстал со стула. — А это означает: наш колхоз в президиум. Ты с этой стороны на дело взгляни, Зинаида Андреевна. И завтра на целый день Валентину Семеновну подмени.

Зинаида Андреевна покосилась на Валентинку, будто что-то от нее ожидая. А Валентинка держала в ладони лощеную бумагу с синими оттисками букв и думала, что надо, пожалуй, на утреннюю дойку успеть, иначе весь день будет испорченным.

«Да кто же все-таки приехал?» — волновалась теперь Валентинка.

Зинаида Андреевна отошла от зеркала на кухне. Валентинка откинула назад пшеничные тяжелые волосы свои — они вроде бы созвенели — провела по ним гребенкою. И в это время в окошко застучали, и Хульша через стук позвала:

— Встали, потягунчики? Отопри, Зинаида, дело есть!

Будто насилу переступила Зинаида Андреевна порог, запнулась в сенках за ведро. Прилязгнула отодвинутая щеколда. Валентинка спятилась к перегородке, прижалась к ней, приставила к груди ладонь.

— Входите, милости просим, — мрачно проговорила Зинаида Андреевна, пропуская приезжего человека.

Был он в синем двубортном костюме, при галстуке. Непокрытая голова его мучнисто белела. Он сразу же взглядом приковался к Валентинке, и глаза у него странно затряслись. И шепотком крикнул:

— Маша!

Ни гимнастерки, ни пилотки, сдвинутой набок, ни шрама на подбородке. Невеликий ростом, поседелый, сутуловатый человек у порога. Ботинки в насохшей комками, в навязшей наново грязи. И все же Валентинка вроде бы признала его, и снова полыхнуло лицо. Она облизнула губы, сказала: «Здравствуйте», все не отрываясь от перегородки. И он не двигался, и Зинаида Андреевна не двигалась за его спиной в тесной тени дверного проема.

Она первая нашлась, сказала грубо:

— Да проходите, чего в дверях торчать.

Валентинка эхом подхватила:

— Проходите… Хотите чаю?

Оттолкнулась от перегородки, мимо приезжего, мимо Зинаиды Андреевны метнулась на кухню.

— Семен Иваныч Ляпунов, — назвался приезжий, добавил виновато: — Прошу любить и жаловать, Зинаида Андреевна. Растерялся я немножко — вылитая Маша…

Зинаида Андреевна ничего не ответила. Валентинка уже плитку включила, уже поставила чайник, и лишь тогда Зинаида Андреевна проговорила:

— Извините, мне на работу пора. Вы уж тут с дочкой без меня. — И непонятно было: оставляла Семена Иваныча с его дочерью или со своей.

— Пожалуйста, пожалуйста, — торопливо согласился Семен Иваныч.

Состукала дверь. Скрипнул под Семеном Иванычем потревоженный стул. Валентинка не смела выходить с пустыми руками, а чайник тонюсенько попискивал, посвистывал, приноравливаясь, и ни за что не закипал… Валентинка не представляла, что делал там, в комнате, неведомый ей человек, не думала, что настоящая ее фамилия Ляпунова, а вовсе не Марфина. И никакой радости не было. Какое-то оцепенение, будто в усталости, или словно обманули в чем-то очень главном.

Но ведь к ней приехал человек, родной человек, который столько лет ничегошеньки не знал о ней, искал ее! Она замкнула верхней губою нижнюю, как это обычно делала Зинаида Андреевна, взяла маленький фарфоровый чайник с заваркою, заставила себя выйти из кухни. Семен Иваныч все сидел на стуле; глаза у него покраснели; он быстренько спрятал в карман платок.

— Пейте чай, — сказала Валентинка. — Мне ведь тоже на совещание. — Голос у нее был напряженный, ей самой не знакомый.

— Ладно, дочка, я еще подожду, — ответил Семен Иваныч.

Она схватила с вешалки косынку, выбежала на крыльцо. Не заметила, как повязала ее, как близко вдруг оказалась ферма. Мысли были вразброс, и вспоминался почему-то печальный взгляд Петюни, его обиженное лицо.

— Вот ведь настырная, — встретила ее Люба Шепелина.

Она уже была возле Валентинкиных коров, и доильный аппарат рядышком с нею выглядел игрушечным. Коровы недоверчиво следили за ней, не жевали, прядали ушами. Одна прокатила по горлу сиротливый взмык.

— Я сама, Люба, — строго сказала Валентинка.

— Счастливый, наверно, твой отец. — Люба колыхнула богатым телом, отодвигаясь в сторону. — Вот я бы, не дай бог, Нютку свою потеряла, а потом случайно бы нашла…

— Теперь в город подастся, — сказала Коркуниха каким-то новым, опечаленным голосом, — городская будет.

— Это уж сама пусть решит! — За ними в распахнутом халате стояла Зинаида Андреевна. — Сама! — И пошла по проходу прочь, и полы халата ее развевались.

Валентинка вовсе заволновалась, руки у нее сделались неверными. Корова, которую она продаивала, запереступала копытами, стеганула кистью хвоста по вымени, будто впился в него паут.

— Ну чего ты, чего, голубушка, — стала уговаривать ее Валентинка. — Вот послушай, отец ко мне приехал, а у меня и слов-то к нему нету, будто все уже оказаны. А он ждет слова, ведь он — отец.

Млечным, травным дыханием обдала ее корова, и Валентинка поуспокоилась.

Когда она вернулась в избу, Семен Иваныч обернулся от окна. Морщинки сбежались к губам, скопились в переносице.

— Весь чайник опорожнил… Тебе обязательно ехать?

— Еще как. Меня в президиум. — Валентинка хотела назвать его по имени-отчеству и не получилось. — Мне бы переодеться.

— Я выйду, покурю.

Он направился к двери и неожиданно протянул руку и провел по Валентинкиным волосам. Валентинка не помнила, как давно, единственный раз, приласкала ее Зинаида Андреевна. И сейчас растопилось, засветилось в ней что-то, и она припала головой к пиджаку Семена Иваныча, он зарылся лицом в ее волосы.

— Иди, тебе уж пора. — Он осторожно оттолкнул Валентинку, взял в ладони ее мокрое лицо; ладони были жесткими, в буграх. — Иди, я еще подожду…

В автобусе ехал с нею Петюня. Сидел в другом ряду, значительно вздыхал, кидал взоры.

Бывало, парни заглядывались на Валентинку, в кино старались прижаться потеснее, на танцы звали-умоляли, а в последнее время словно стена вокруг нее образовалась — проходили в отдалении, приподнимали кепки: «Валентине Семенне наше почтение».

Обидно это было: будто в чем-то она перед всеми провинилась. Даже Петюня, верный Петюня, и тот отдалился, робеет пуще прежнего. Нет, Валентинка не занеслась, ничего такого из себя не строила, за что же они так!..

Вот сейчас бы рассказать Петюне, сколько она пережила за одно лишь утро, что творится у нее в душе. А он сидит и только смотрит преданными собачьими глазами. Женщины в автобусе судачат о всякой всячине, они уже спросили Валентинку — правда ли, что у нее нашелся отец, и больше их это не интересует. За окнами убежало капустное поле в кулаках твердеющих кочешков. Петюня весною пахал это поле на своем тракторе. Почернел тогда головешкою, сделался большеглазым, а брови совсем потерялись. И пахло от него солнцем и землей… Вон парники промелькнули стеклянными крышами, ало полыхнуло на них стекло. Опять легло поле — с низкорослыми овсами, запутанными клеверищем. Глинистый ископыченный берег речушки, старица в зеленой чешуе ряски, плакучие, изогнутые над нею, серые, будто в пепле, ивняки — ничто так и не могло отвлечь Валентинку. Надвинулись — каменные новые коробки райцентра, повернулась церковь с луковицами глав, от нее пахнуло золотым духом только что испеченного хлеба — пекарня. На тяжелых лапах поднялся Дворец культуры, сбросил навстречу автобусу длинные ступени. Над ними торопливыми буквами дергался на ветру свеженький плакат: «Привет передовикам сельского хозяйства!» А перед глазами Валентинки все стоял сутулый человек в синем пиджаке, все говорил: «Я еще подожду».

И все же она посмотрелась в зеркало, потрогала серьги, оправила волосы и привычно пошла в зал, по-особому слыша стук собственных каблучков по елочке начищенного паркета. Под голыми локтями спружинил бархат кресельных подлокотников. Празднично, возвышенно отдался в висюльках богатой люстры последний звонок. На сцене уселись за красный стол увесистые люди с государственными лицами. Один из них приблизил к себе черепок микрофона, привстал и попросил товарищей в президиум. Валентинка вместе со всеми хлопала в ладоши, когда незнакомые и знакомые ей люди подымались по ковровой дорожке лестницы на сцену, и сама спокойно поднялась туда, ощущая лишь легкое будоражащее волнение. Когда-то, в первый раз, внезапно услышав со сцены фамилию «Марфина», она заозиралась, думая, у кого еще такая. «Тебя это, дурища», — ткнула ее в бок соседка. Ноги сделались резиновыми, не сгибались в коленках. Оглушенная, в гудящем тумане каком-то, очутилась она за столом, сидела сама не своя. Зал глубоко внизу был чересполосицей светлого и темного, будто вспаханное под пары поле. «Да вы не волнуйтесь, — зашептал Валентинке сидевший рядом человек с широким рябым лицом, — все очень хорошо». И заулыбался.

…— Такие, как Валентина Семеновна Марфина, — услышала теперь Валентинка привычные слова с трибуны. — Имя ее стало известно далеко за пределами нашего района…

А ей внезапно вспомнился тот противный сон, что, привиделся перед самым приездом газетчика. Правда, въяве дворец другой, и платье на ней вовсе не белое, и туфли иные. Да и стыда и страху никакого нет. И все же заныло внутри, и она едва досидела до конца совещания и на концерт не осталась.

Из райцентра, не то что с вокзала, до села можно было доехать на рейсовом автобусе. День уже встал жарко, по автобусу летучими прядями плавала пыль, застилая нескольких пассажиров. Валентинка чувствовала острый привкус ее на губах, на языке. Она неотрывно глядела в окошко на знакомые окрестности, будто с ними уже прощалась.

Автобус сбавил скорость, переваливаясь, встряхиваясь, влез на жесткий настил моста через речку. До села отсюда было рукой подать. И тут нечаянно заметила Валентинка Семена Иваныча. Он тосковал на взгорочке, смотрел куда-то в заречье. Валентинка закричала шоферу, тот затормозил. Она спрыгнула на дорогу, перескочила канаву обочины, по спутанной траве добежала до Семена Иваныча. Он ждал, держал в зубах веточку. Валентинка запыхалась, остановилась в шаге от него. Тогда он отбросил веточку и задумчиво сказал:

— Славно здесь у вас, земно-о. И оглушающе тихо. Мне бы в такой тиши больше месяца не прожить…

За кустами на речке булькал и плескался перекат. Жаворонки выныривали из луговинки и отвесно притягивались к небу.

— Вы как будто давно меня знали, — проследив глазами за одной из птичек, заметил Семен Иваныч.

— Это Зинаида Андреевна частенько об вас рассказывала. И об маме тоже.

— Та-ак, — удивленно протянул Семен Иваныч, сдернул с ветки ивовый листок, растер в пальцах. — Я хотел сказать ей великое спасибо, а ее все нет.

— А мама какая была? — Давно этот вопрос задавала себе Валентинка и теперь ожидала, что Семен Иваныч ответит небывалыми словами.

— Хорошая, — сказал Семен Иваныч, ссыпал в траву лиственное крошево, опять проводил глазами взлетающего жаворонка. — Так что же Зинаида Андреевна рассказывала?

Валентинка до мельчайших подробностей помнила, как лежал солдат на поле посреди изгорающих бабок пшеницы, перед мертвым страшным железом. И сейчас, передавая все это Семену Иванычу, даже пожалела, что такого с ним не было.

— Я тысячу раз погибал, — будто угадав, сказал Семен Иваныч. — И поля такие были, и танки… Все было. Но очень я хотел увидеть тебя и маму.

Он сбросил пиджак, разостлал на взгорочке, остался в белой рубахе с подтеками под мышками. Валентинка села, натянув на колени подол, обхватила их ладонями.

— Поедем со мной, дочка. — Семен Иваныч сказал это с такой надеждою, что у Валентинки внутри отдалась отзывчивая струнка. — Теперь я без тебя не смогу. — Он стянул через голову галстук, сунул в карман, похлопал себя по бокам, ища курево.

— А ведь ты сидишь на папиросах, — неожиданно рассмеялся он.

Валентинка тоже засмеялась, поскорее вытащила пачку. Папиросы смялись, поломались. Тогда Семен Иваныч вытянул из внутреннего кармана газету, оторвал лоскуток, свернул его. Валентинка узнала ее: там была фотография и статья.

«Странно, — подумала Валентинка, — кусочек бумаги, серые буковки, и вот — все в жизни может измениться». Но теперь подумала не как в первый раз, теперь сдавило дыхание, и речка на перекате зазвенела громко и напряженно.

В избе Хульши вечно было мусорно. Повсюду — из пазов между бревнами, с матицы, с печи, даже из-за порыжелой рамы, в которой под стеклом осенними листьями бурели старые фотографии, свисали пучки усохших растений, роняя на стол, на лавки, на половицы крючочки, ноготки, горошинки, пыльцу семян. Пятнистая кошка-богатка сердито отряхивала то одну, то другую лапу, пробиралась в закуток за печку, где пищало и мурлыкало бесчисленное кошкино потомство. Богатка выкармливала котят где-то на чердаке, в недоступном никому местечке, и водворяла их в избу уже вовсю зрячих, уже обученных ночным охотам. Она проводила потомство мимо хозяйки, поставив столбиком хвост, по-особому мягко выгибая спину. Хульша всячески поносила хитрюгу, ставила за печку эмалированную тарелку с молоком и рассуждала: мол, пущай лакают махновцы, зато никакая мышь травы ее не выстрижет. Зато и запах от целебных трав был таким, будто и не изба это вовсе стояла, а чуть подвинувший под солнцем зарод лугового сена.

Зинаида Андреевна — давненько это было — заходила к Хульше и осудила тогда и мусор и кошек, из-за которых, как показалось, и ступить было некуда. Теперь же, едва открыла двери, травяным настоем смягчило душу. Она сама не знала, как получилось, что именно к Хульше пошла, отпустив Валентинку.

Она даже до автобуса Валентинку не проводила: «Собралась уезжать, пущай уезжает». Не заметила, как очутилась в Валентинкиной комнатке. Койка была ровненько заправлена покрывалом, на полке все так же тесным рядком стояли книжки, между которыми выставлялся кончик газеты, фотокарточка солдата висела на старом месте.

«Повесила бы она там мою фотографию?» — подумала Зинаида Андреевна и тут же себя одернула: ведь никогда не фотографировалась, разве только на документы. Поправила подушку на постели. Увидела под кроватью стоптанные домашние шлепанцы. Надо бы к зиме новые. Кому? Автобус-то на вокзал ушел. Кинуться бы сейчас за ним, как Коркуниха кидалась… Не поможет! Вот и жизнь прошла. Осталась только работа. А разве в работе — вся жизнь?

Хотела выйти, опять глянула на фотографию, вспомнила лицо человека, который назвал себя Семеном Иванычем Ляпуновым, и обмерла. Ничего, ни одной особиночки схожей не показалось между тем и этим. Конечно, бывает: с годами жизнь так иного изомнет, что и мать родная не узнает. Да и Валентинку Ляпунов разом признал — хотя за жену свою, за Машу, сперва ее принял. А все ж таки вдруг совпали имена, мало ли Семенов, мало ли Марий да Валентин на Руси! И приехал чужанин, и так вот легко, будто бы вправду свою дочь, взял да и увез Валентинку. И она сразу доверилась, точно случая только ждала, чтоб от Зинаиды Андреевны убежать. И вот это самое обидное, а все остальное, сомненья-то все — свой-чужой — чушь!

Между грядок огорода — вместе с Валентинкою по весне засаживали — Зинаида Андреевна прошагала к забору, без усилия высвободила две жердочки, очутилась в огороде Хульши. Едва заметила, как пересекла его, как поднялась по выбитым плахам крыльца, толкнула дверь. Вдохнула запахи лугового сена и опамятовалась.

Хульша развязывала платок, все никак не могла совладать с узлом. Потянула за концы кверху, через подбородок стащила. Волосы у нее были крупные, будто сухая ржаная солома, шнурками завязаны в два пука.

— Чего выпучилась, кочедык тебе в горло? Заходи ино, садись.

Зинаида Андреевна послушно подсела к столу, на скамейку. Хульша, ни слова больше не говоря, исчезла за дверью в сенки, покопошилась там и вернулась с тарелкою, на которой горкою лежали маринованные грибки. С настенного шкафчика, такого же, как и у Зинаиды Андреевны, отняла ситцевую занавеску, достала с полки четушку водки, две рюмки. Зинаида Андреевна протестующе замотала головой.

— Да ты чего подозреваешь? — набросилась на нее Хульша. — К родительскому дню берегла! — Она твердым, как сухой боб, черным ногтем сковырнула жестяную закрышку. — Надо, иначе обомрешь. Чего рассосулилась? — Налила рюмки, свою метко в рот выплеснула, пофукала: — Клюнь давай!

«Хоть бы сказала, как положено: за будущую счастливую жизнь Валентинки или еще как-нито. А то сглотнула, будто курица воду. Не годится так». Однако Зинаида Андреевна подняла рюмку, с отвращением выпила. Водка была мерзостно сладкой, обожгла до слезы. И вот жалко стало себя, и словно прорвало Зинаиду Андреевну:

— Слаба я характером оказалася. Сама приучила Ва… Валентинку, что отец и мать у нее, а я, мол, так себе. Ошиблась! И зачем отпустила, Ильинична! — Она вспомнила имя Хульши, и сразу ближе, роднее стала эта женщина, и еще пуще жалко стало себя: — В одиночестве куковать мне теперь. А ведь жестоко уйти вот так, бросить! — воскликнула, окончательно сокрушив свою обычную сдержанность, в надежде, что соседка отыщет что-нибудь утешительное.

Однако та опять налила рюмки, сунула пустую четушку под стол, глазами указала: «Бери!» Вторая вылилась незаметно, в ноги спустилось тепло, резко и в то же время неясно стали различаться предметы. И почудилось, что не Хульша, а сама Зинаида Андреевна сидит перед собою, уставя полусжатый кулак в скулу, перекривив брови.

— Жестоко, говоришь? А ведь не было в тебе всамделишной материнской любви, не было, ибо на ласку ты была скупа не по-матерински. Скорлупы на тебе лишку! При ребенке-то нечего было губы поджимать. Вот зато теперь и боишься.

— Одна я, одна-а, — твердила Зинаида Андреевна, во всем с нею соглашаясь.

— Сны-то какие видала?

— Какие там сны, глаз сомкнуть не могу… Одна!

— Брось канючить-то. Никогда человек один не бывает. Даже в лесу обступает его. — Хульша обвела рукой полукруг. — И не осуждай Валентинку, пущай пооботрется. Да и как человека силком удерживать? Вредно это — удерживать силой. Сломать человека смолоду проще, чем пруток. Котенка вон и того исказить можно: ластиться притворно будет, а тайком пакостить.

Она оперлась локтями о голую столешницу, поднялась, потрогала плечо Зинаиды Андреевны:

— Обождем, обождем давай. Да все, может, и вовремя и полезно. Не молочная она, сама разберется. И скажу я — все ж таки доброй и жалостливой по душе она выросла, так что не моги в ней сомневаться. Терпи и жди.

— Ну, ты-то не учи меня, — вдруг разозлилась Зинаида Андреевна: последние слова Хульши показались обидными, хотя та ни разу не сругалась; поднялась неуклюже, боком, чуть не опрокинув скамью. — Ты бы фронту понюхала, в госпиталях бы пострадала, нутро бы твое выпластали! Тогда бы знала, каково ждать да терпеть!

И, неверно ступая, пошла к дверям.

II

На вагонном стекле сидел парашютик одуванчика. Электричка трубила, будя в придорожных лесах волнистое эхо. Под полом постукивало, лоскут закатного солнца медленно перемещался по скамьям. Семен Иваныч то и дело уходил в тамбур покурить. Валентинка провожала его глазами и опять засматривалась в окошко. Чисто посвечивая, пробегали березняки, сплошняком наваливался хвойный лес, глухие овраги обрывались от насыпи глубоко вниз, дико загроможденные кустарником и мертвыми стволами деревьев. Маленькие коричневые полустанки с красноголовиками водонапорных башен, избы деревень с неприметными при дороге сельмагами, привокзальные улицы городов — все мелькало мимо, не задерживаясь в памяти.

За свою жизнь Валентинка не раз наведывалась в областной центр — на совещания и слеты. Тогда она любила глядеть в окошко: все равно что безмолвное кино показывалось. Любила, когда встречали на вокзале с оркестром, усаживали на мягкое сиденье автобуса, вводили в торжественную залу. Празднично принаряженные животноводы приглядывались друг к дружке, знакомились, разговаривали приглушенно, будто стеснялись прохладного простора, мраморных колонн, паркетных полов. Валентинка устраивалась в бархатном кресле, рядом со своими, из района, во все глаза смотрела, как на огромной, будто площадь, точно солнцем озаренной сцене, убранной по переднему краю корзинами цветов, размещались руководители области, доярки, телятницы, свинарки — у некоторых на груди золотисто поблескивала звездочка на алой ленточке. И Валентинка думала, что, наверное, оробела бы среди них, слова бы не могла сказать из-за этой трибуны орехового цвета, уставленной микрофонами. А ведь главный зоотехник прямо говорил: «Если не остановишься, Марфина, на достигнутом, вся страна тебя на высокой трибуне увидит». Нужно ли это было Валентинке — она не задумывалась, только заранее обмирало сердце. А потом, в повседневности, забывались такие, ненароком пришедшие мысли, будто родимый воздух очищал их… И вот теперь она ехала в город по-другому…

Парашютик одуванчика отвлек маленько, и Валентинка стала гадать, скоро ли он с окна сорвется. Вскоре он скользнул по стеклу, исчез.

Всю неделю после разговора с отцом у речки она места себе не находила. Так спокойно и легко дышалось, так просто было — и на вот тебе, хоть разорвись. Люба Шепелина обняла Валентинку.

— Да не майся ты, съезди, погости. А там видно будет.

Валентинка ухватилась за это. Без отца она теперь никак не могла. Но сможет ли без Зинаиды Андреевны? А без Любы Шепелиной? А без коров своих? Они, кажется, смотрят настороженно, будто стараются уловить в голосе Валентинки отчуждение.

И все же было приманчиво пожить в большом городе, среди иных людей. В селе на любом перекрестке, в магазине, в клубе ли всяк наговорит про тебя столько, что диву даешься — откуда что берется. Вон даже тихого Петюню окрестили Валентинкиным женихом, то и дело спрашивают, когда гулять на свадьбе. Может, еще поэтому Валентинка была строга к Петюне до невозможности. Вот и в последний раз обидела его.

Шли обычной дорогою: до омута под мостом, вдоль желтого от луны забора. Коростель молчал, не квакали на старице лягушки, было затишье, словно перед новой грозой.

— Сопьюсь я, — ни с того ни с сего сказал Петюня.

— Вот еще! — удивилась Валентинка, опять услышав его ожесточение.

— Да что же делать-то! — воскликнул он и добавил уныло, безнадежно: — Значит, уезжаешь. А я осенью в армию уйду… Как же я там, в армии-то, буду?

— Как все, так и ты.

— Ждала бы меня.

— Слишком многого хочешь! — Валентинка, не оглядываясь, взбежала на крыльцо…

Перекликаются колеса, курит в тамбуре Семен Иваныч. Отлетают назад годы Валентинкиной жизни, как столбы, на которых белеют вымерянные цифры.

И не решилась бы Валентинка, если бы не сама Зинаида Андреевна. Пришла к Валентинке, когда утро еще показало первый светлый подзор, сказала собираться. Будто посчитала, что это навсегда… Даже потом до автобуса не проводила. Лишь мелькнула в окне старым в елочку платьем. Зачем же так, Зинаида Андреевна, зачем же так?

Зато Хульша вытерла губы ладонью, расцеловала троекратно, отстранила от себя, вопрошая построжавшим взглядом. Решила:

— Справишься, бастрык тебе в поясницу.

Коркуниха прибежала неприбранная, без платка, в макушку второпях накось воткнута гребенка. Подала Валентинке узелок, охрипло попросила:

— Симочку встретишь, гостинца ей… гостинца от матери… Скажи, мол, вся родня кланяется низко, да еще скажи, мол, отец шибко хворает… И напишет пусть матери-то!.. А как же? — словно поразившись этой неожиданной мысли, обратилась она к маленькой кучке провожающих.

— Город-то велик, — посомневалась Люба Шепелина, — там человеку затеряться, что иголке в стогу. Адрес-то хоть имеется?

— Имеем, — спохватилась Коркуниха. — В узелок засунула.

Шофер постукал кулаком по гудку, автобус трижды пролаял.

— Огромное спасибо вам за все, — сказал Семен Иваныч, часто-часто заморгав, поглядел в ту сторону, где был дом Зинаиды Андреевны. — До свидания…

За околицею потыркивал трактор, возле рубчатого колеса стоял Петюня, помахал в хвост автобуса новою кепкой…

«Как просто все оказалось, — подперев подбородок ладошкою, думала Валентинка. — Взяла и уехала».

Вернулся в тамбур отец. От него пахло табаком и жженой бумагой.

— Как вы очутились в городе? — спросила Валентинка.

— Очень просто. Узнал, куда вас эвакуировали, и поехал, и принялся искать, ждать. Я всегда надеялся…

И лицо у отца сразу словно бы осунулось и дернулся уголок рта.

Среди каменных столбов вокзала встречно двигалось, клубками запутывалось множество людей. На долгих скамьях жевали, скучали, дремали. Тетки в халатах торговали пирогами, булками, источавшими маслянистый запах. Валентинку истолкли локтями, завертели, ей казалось, что угодила она в стадо, которое гнали очумелые пастухи.

Наконец они выбрались на волю, Валентинка крепко прижимала Коркунихин узелок. Площадь легла перед ними, серая, точно подзолистая земля. Машины подбегали к столбу, расписанному клетками, и, ворча, уносились прочь в прямизну улиц.

Молодой шофер, с чубчиком из-под берета, поднял у машины крышку багажника, поместил туда чемодан. Валентинка откинулась на спинку пружинистого дивана о бок с отцом; отец кончиками пальцев похлопал ее по локтю.

Ветерок вмахивал в открытое окошко, освежал щеку. Улицы сходились и разлучались, бесконечно соединяя и отбрасывая бесчисленные дома, деревянные строения, похожие на сельские, церкви, сады, скверики. Порою закатным в ненастье солнышком вспыхивал светофор, и тогда по обеим сторонам улицы видно было такое же движение, что и на вокзале. И Валентинка подумала, что и вправду как же здесь найти Симочку. Нашарила в узелке бумажку, прочитала: «Ул. Рабочая, дом 25, комн. 117. Коркунова Серафима Митрофановна». Интересно все-таки, как она устроилась, как живет.

В машине, однако, было жарко. Платье пристало к телу, оголив колени. Валентинка старалась натянуть его, потому что шофер в зеркальце подглядывал, но толчки машины мешали. Наконец машина свернула во двор, скрежетнула тормозами. Валентинка покрутила рукоятку — на окошко поползло стекло, нажала другую — дверца откинулась. Неловко перебирая ногами, сминая платье, выбралась наружу. Перед нею с интересом стояли несколько женщин и девчонок и жердеватый пожилой мужчина в соломенной шляпе и наглухо застегнутой холщевой куртке, чем-то напоминавший Петюню. Позади был скверик с жиденькими тополишками, крытый фанерою стол, на котором мужики с воплями забивали «козла».

— Так вот вы какая, — произнес жердеватый мужчина удовлетворенно, будто оправдались его надежды, и приподнял шляпу, обнажив загорелую лысину. — С прибытием приветствую вас.

Машина между тем отъехала, отец спросил, видимо волнуясь:

— Все ли готово, Борис Никанорыч?

— В наилучшем порядке! — Тот широко повел рукою, приглашая Валентинку в двери подъезда. — Покорнейше прошу.

Это было и кстати, потому что попробуй-ка постой, когда тебя разглядывают, словно теленка с пятью ногами. Валентинка понимала, что этот интерес вовсе не деревенский, где приезд каждого нового человека обсуждается и впрямь и вкривь, что вызван он все той же статьей в газете и радостью с отцом, но все-таки поскорее захотелось уйти. Она почти шаг в шаг поднималась за бодрящимся Борисом Никанорычем по лестнице, отец шел следом, трудно дыша. Из-за дверей на площадке слышалась музыка, возбужденные повышенные голоса — праздновали воскресенье. На третьем этаже была настежь раскрыта дверь, ее проем занимала обширная женщина в белом клеенчатом фартуке поверх коричневого сарафана.

— Вот и умница, — сказала она внезапно тонким при такой комплекции голосом. — А волосы-то у тебя какие роскошные, от ключевой воды, от свежего ветра, должно быть. — И неожиданно плавной походкою вплыла в коридор.

Коридор был порядочных размеров, объединял несколько дверей. Одна из них вела в комнату, посередине которой расположился овальный стол в отбеленной скатерти. Розовели тонкие пластики колбасы, в росных капельках лежал сыр, селедка выгибалась в продолговатой посудинке; из разинутого рыбьего рта торчал пучок зеленого луку. В центре стола, в окружении рюмок, стояла бутылка с цветной наклейкою и розоватым стеклом посвечивал графинчик с водкою. Валентинка втянула в ноздри острые запахи, и так захотелось есть, что слюнки чуть не потекли.

Отец тем временем поставил чемодан, забрал у Валентинки узелок, положил его на чемодан сверху и позвал дочку умыться с дороги. Вдвоем они вышли из коридора на кухню. Кухня была размерами с избу Зинаиды Андреевны. Кирпичная печь занимала одну ее сторону, а по другую стоял стол и на нем — привычная для Валентинки плитка, на которой булькала кастрюля, постреливая из-под крышки пахучим парком.

— Вы куда проще живете, — сказал отец, заметив, как вглядывается Валентинка в каждую подробность.

«Почти первобытно», — чуть не ответила Валентинка, но подумала: в чем-то, пожалуй, он прав, а хороша ли та простота, вынужденная ли, не время сейчас обсуждать.

За весь путь по городу — вспомнила Валентинка — отец не обронил ни словечка, только иногда то локтем, то ладонью прикасался к ней, будто опасаясь, что она исчезнет. И теперь она мыла под краном над эмалированной раковиною руки и лицо, а Семен Иваныч молча следил и думал о чем-то своем, и резкие стежки то набегали в уголки рта и на переносицу, то разглаживались. Ей все же неловко было умываться при нем, он, видимо, догадался, показал на полотенце, висевшее над раковиною, и подался в коридор каким-то ныряющим шагом.

Тут же влетела толстая женщина, приподняла крышку над кастрюлей, подула в прянувший пар и приказала Валентинке:

— А ну, мигом за стол, деточка!

Валентинка повесила полотенце на крючок, пожалела, что не достала из кармашка чемодана расческу, кое-как подправила волосы.

Отец и Борис Никанорыч были за столом. Отец опять смотрел на Валентинку вопросительно и печально. Она села рядом с ним, стесняясь своих спутанных волос, платья своего, измятого дорогою. И не в том было дело, что вся обстановка, все убранство стола были непривычными, нет. Суета, парадность эта, затеянная ради ее, Валентинки, приезда, были ни к чему, и зачем-то обязательно должны быть посторонние люди.

— Катя, чего ты копаешься, сама же торопила! — громко позвал Борис Никанорыч.

— Иду-у, — откликнулась та добродушно и вскоре на вытянутых руках внесла блюдо с парящей картошкой, до румянца тушенной с мясом и лавровым листом.

— Ну, сосед, командуй парадом, — подтолкнул отца локтем Борис Никанорыч.

— Тебе налить, дочка? — приподнял отец бутылку красного и, поскольку Валентинка не ответила, наполнил ее рюмку. Тете Кате, как уже называла про себя Валентинка толстую женщину, Борису Никанорычу и себе отец разрешил водки.

Борис Никанорыч поднялся, прямой, как жердь, скользнул по лысине ладонью, будто откидывая назад волосы, привычно торжественно произнес:

— Огромный праздник у нас. Миллионы душ человеческих страдают в одиночестве — война осиротила их. Друзья, работа, солнышко в небе — все меркнет, все застилается болью, когда потеряны муж, жена, когда дети живут на земле, не зная, чья кровь бьется в их жилах. Погибших не вернешь. А вот то, что Семен Иваныч отыскал свою кровиночку, то, что она теперь с ним навсегда, — это справедливо и это прекрасно. За тебя, Семен Иваныч, за дочь твою Валентину!

Вино оказалось кислым, вязало во рту. В деревне Валентинка пробовала и водки, и самогонки, и бражки: приходилось, иначе выкажешь хозяевам неуважение. Да что пробовала — пригубляла только. И все равно всю передергивало. И теперь она схватила вилку, беспомощно оглядывала стол, не зная, чем заесть. Тетя Катя тут же нагребла на тарелочку салату, и Валентинка набила рот. Щеки отдулись, она стеснялась жевать, чуть не поперхнулась, захотелось обежать из-за стола, тем более, что Борис Никанорыч тайком ее разглядывал.

— Бери сама, чего захочешь, — сказал отец, отодвигая свою недопитую рюмку. — Ты ведь дома.

Ой, не дома, не дома! Крыльцо, которое она добела терла тряпкою с крупным песком, сенки, где стояли ведра, висели коромысла, грабли, рогожные пахучие кули, комната со столом и шифоньером, слева кухонька, бачок с водою и плитка, перегородка, штора, а там, за нею, ее кровать, ее полочка с книжками… Нет, не дома, не дома!..

— Еще по одной, — сказал Борис Никанорыч, опять поднимаясь. — За светлую память страдалицы Марии, пусть земля ей будет пухом. — Голос его упал до шепота, и слышны стали на улице ребячьи голоса, стук доминошек по фанере.

Веки жгло Валентинке, колючка зацепилась в горле. Валентинка изо всех сил крепилась, теребила пальцами край скатерти. Отец выпил до дна, в лицо его кинулись красные пятна. Он сцепил в замок задрожавшие руки, отвернулся к окну, осел плечами.

И не комната, которую Валентинка толком-то и разглядеть не успела, а вдруг — в нарах, в свернутых крючками телах, в узлах, в чемоданах — вагон поплыл перед нею. И смутно лежало тело, покрытое залатанным одеялом, и были жалостливые женские голоса, а потом розовая неправдоподобная трава, малиновая птаха на метелке травы, легонькая, с мизинчик, и круглое, все в рыжих космах солнце на небесной закраине. Нет, не могла же она помнить такого, это слышано, вычитано и перемешалось в душе, стало памятью. И Валентинка очнулась, выпустила край скатерти, насилу успокоила дрожащие губы.

— Так я и не нашел, где Маша погребена, — тоже совладав с собою, сказал отец и расстегнул все пуговицы на вороте рубахи, той самой, в которой приезжал к Валентинке первый раз.

Борис Никанорыч провел узкою ладонью по своему лицу, как бы снимая с него паутину, протянул: «Нда-а» и неловко свернул разговор на другое: на завод, на какие-то стальные листы. Валентинка с трудом слушала — начали слипаться веки, и опять словно покачивался вагон электрички. Ведь так ладом и не спала: толчки будили, голоса.

Тетя Катя, все это время молчавшая, распорядилась:

— А ну-ка, мужики, отправляйтесь, Вале отдохнуть надо!

Лишь теперь Валентинка обнаружила, что в комнате две кровати: одна, узенькая, поблескивала круглыми бомбошками, новенькой голубой эмалью, другая, у отдаленной стены — пошире, с грубыми, кое-где погнутыми железными прутьями. Отец поспешно встал, зашуршал папиросной пачкою, встряхнул коробок со спичками, Борис Никанорыч подхватил отца под руку, чуть пригнувшись, и так оба они вышли и прикрыли за собою дверь.

— Гостинец-то отнести надо, — спохватилась Валентинка, — на улицу Рабочую. — Она позевнула, помотала головой. — И посуду убрать…

— Успеем, все успеем, — успокоила тетя Катя и отвернула покрывало.

Под ним была новехонькая простыня, а снизу еще и другая, они как будто даже, захрустели.

— Семен Иваныч так хлопотал, — сказала тетя Катя. — Столько лет не о ком было. Ну, давай располагайся. А мне умываться надо, совсем опьянела. — Она похлопала по красным со свекольным отливом своим щекам.

«Зачем две-то простыни?» — подумала Валентинка и, уже в полудреме, разделась.

Звякнул будильник и тут же умолк. Но все-таки она проснулась, покуксилась по давнишней привычке. Скорее на ферму! Вчера вечером уж больно квелой стала корова, у которой лактация. Зинаида Андреевна обещала вызвать ветеринара!..

Пятками поискала плетеный половичок у кровати. Половичка не было, будильника тоже. На высоком беленом потолке желтыми кантиками струилась рябь отраженного вечернего солнца. И никуда не надо торопиться. Может, потому так трудно вставать. Никогда не ложилась днем, и теперь все тело будто набрякло, во рту была противная сухость.

Все же Валентинка встала, натянула через голову платье, в котором была перед газетчиком и на совещаниях, выпростала тяжелые свои волосы. Увидела шифоньер, точь-в-точь похожий на тот, что стоял в избе; это от его зеркала отражалась на потолке рябь. Другая постель тоже была примята — отец, видимо, отдыхал. А над постелью его висела фотография в овальной лакированной рамке: молодые мужчина и женщина приклонились голова к голове. Фотографию сильно увеличили, подрисовали, подмалевали, и плоскими и как будто напудренными были оба лица. Наверное, поэтому ничего похожего на то лицо, что навсегда в Валентинкину память впечаталось: по-мальчишески озорное, в лихо сбитой набок пилотке, на подбородке рассечина-шрам. И в лицо молодой женщины до рези в глазах она всматривалась, а в душе было глухо — ни отзвука. Не заметила, как вошел отец, как остановился за ее спиною, и вздрогнула, когда он заговорил:

— Это сразу после свадьбы. Волосы у нее были как теперь твои. По ним сперва на фотографии в газете я и тебя узнал.

У отца не было уже на щеках серой щетины, которая успела за дорогу обозначиться, и как-то свежее, моложе он показался. В руке он держал чемодан.

— Будешь разбирать? — спросил настороженно.

— Сейчас и разберу.

— Тогда хозяйничай. — Он обрадованно кивнул на шифоньер и опять оставил Валентинку одну.

Прежде всего надо было достать гребенку и привести, себя в порядок. Зинаида Андреевна с малых лет приучала ее к опрятности. И от доярок пристрастно требовала того же: «Распустех к молоку не подпущу». Валентинка еще раз посмотрела на овальную фотографию, расстегнула замки на чемодане. Чемодан был большой — Зинаиды Андреевны, уже проезженный, с царапинами и проплешинами по дерматину. Откинула крышку и увидела сверху пакет, обернутый бумагою, бечевкой завязанный крест-накрест. Под бумагой оказалась клеенка и записка: «Это тибе подорожники». И в промасленной бумаге — ноздреватые, в застывшем уже румянце и подсохших ободках — черепицею лежали лепешки. Зинаида Андреевна прежде никогда ничего не стряпала. И как это успела она — и где?.. Нет, не прогоняла Зинаида Андреевна, совсем не прогоняла! Сама собрала в дорогу и вот это — доброе напутствие, которое не умела высказать словами. Да и не могла она ничего говорить, самой Валентинке доверяя дальнейшие решения…

«Родная ты моя, — заволновалась Валентинка, — вот погощу маленько и приеду, приеду».

Поискала глазами по комнате — посудинки нигде не было. На бумаге положила лепешки на стол, уже кем-то прибранный. «Вот как разоспалась, даже не слышала». Подошла с гребенкою к зеркалу. Гребенка была крепкозубая, иная бы с Валентинкиными волосами и не совладала. От зубьев в волосах потрескивали невидимые искорки. Потом Валентинка открыла шифоньер. В меньшем отделении сгрудились чашки, тарелки стопкою, графин и рюмки, а в большем висели на плечиках костюмы: черный с залосненными локтями и синий, в котором отец приезжал в село. И были пустые плечики: от них едва уловимо пахло свежим деревом. На них Валентинка расположила будничное платье и сарафан в продольную зеленую полосочку по белому полю — все только летнее.

«Есть ли у отца утюг?» — подумала она, а отец уже несильно постукивал в двери.

Он сразу же увидел лепешки на столе, взял одну, откусил. В глазах его опять появилось то самое выражение, которое было при первой встрече.

— А гостинец-то Симочке! — вспомнила Валентинка.

— Сейчас и пойдем, — сказал отец, вытирая пальцы носовым платком. — По-моему, это недалеко…

Было пыльно и шумно. Стучали трамваи, гудели, скрежетали машины, зажигались светофоры на перекрестках, останавливая их невидимой стеною. Неужто отец не может прожить без всего этого, и деревенская тишина действует на него так же, как на Валентинку город? Валентинка неуверенно ступала за отцом перед горячими мордами машин, озиралась. Но то ли попривыкла, то ли мысли о Симочке отвлекли — скоро перестала замечать грохот и суету. Какая она стала, Симочка, Серафима Коркунова, что в жизни нашла? Валентинка не искала: до сих пор, будто кирпичная дорожка от школы, ровненько определялась ее судьба. Ни метаний, ни сомнений. И вот…

— Должно быть, Зинаида Андреевна чудесный человек, — сказал отец, останавливаясь и прикуривая. — Я прямо-таки и не знаю… Я бы руки у нее принародно целовал!

Он пробежал глазами по номерам домов, указал на здание в равномерных рядах окон, забитых в междурамье банками и свертками:

— Да ведь это общежитие нашего завода! Иди, я покурю.

Открыв громоздкие двери, Валентинка увидела распаренную женщину, дремавшую за столом у телефона, спросила комнату сто семнадцать. Женщина лениво указала рукою куда-то в даль бесконечного коридора, и Валентинка пошла по громкому полу мимо бесчисленных и одинаковых дверей с табличками. Люди бы, наверное, спутавшись, бились в чужие двери, не будь этих табличек. Валентинка разобралась в номерах, постучала в сто семнадцатый. Никто не ответил. Она постучала громче, в скважине повернулся ключ, на ярком свету комнаты Валентинка разглядела только фигуру в чем-то долгополом.

— Вам кого? — спросила та, не впуская.

Валентинка ответила и не сразу поняла, что перед нею удивленно выпрямилась сама Симочка Коркунова.

— Да входи же, входи! — Симочка втянула ее в комнату, отпустила, стала всматриваться.

Была Симочка в бордовом мохнатом халате, перехваченном опояскою, голова высоко обкручена полотенцем, на ногах тапочки с меховой оторочкою. Лицо ее, как уловила свежим взглядом Валентинка, потускнело как-то, помельчало, подморозилось усталостью, и глаза — то ли сонные, то ли вроде опустевшие.

— Красивая ты стала, — сказала Симочка.

Валентинке неприятно сделалось, что Коркунова так ее разглядывает, она приподняла узелок.

— Вот гостинец тебе от матери. И еще мать наказывала — почему не пишешь? Отец очень болеет…

— Сюда положи, — сердито перебила Симочка, вырвала из кармана пачку с сигаретами, зубами вытянула одну, сразу окрасив губной помадой, чикнула зажигалкой. Валентинка осторожно опустила узелок на треугольный низенький столик.

— А чего я напишу? — со злостью и болезненно сказала Симочка. — Что не удалась, болтаюсь туда-сюда?.. На заводе вот сейчас работаем, живем прилично, все вроде бы есть… А пусто. И все надоело, все!.. Хотела жить красиво, не нашла… Завербуюсь куда-нибудь. — Она махнула сигаретою, сбросив пепел на ворсистый коврик. — Чего писать?

— Много ли надо: жива, здорова, — посоветовала Валентинка, однако чувствуя, что между ними точно стеклянная стенка, и Симочка ничего не услышит.

— А-а, наплевать на все!.. Тебе-то хорошо, ты знаменитая, оступишься, под локотки подхватят. Не зазналась пока?

Валентинке не хотелось обижаться. «Даже сесть не пригласила», — подумала она. Заметила два креслица с легкими ножками, две постели; над одной была фотокарточка парня в бескозырке, чудом державшейся чуть ли не на ухе, над другой — веером кинозвезды, зарубежные и наши.

— Погоди, я сейчас, — видимо, позабыв свой вопрос, сказала Симочка, отворила дверь в какой-то шкаф, и там заплескала вода.

«И вовсе не интересно ей, как у нас в деревне… Только свое», — опечаленно думала Валентинка, но все же надеялась — спросит. Симочка вышла скоро, протирая руки полотенцем, которое стащила с головы. Черные волосы ее изладились крупными неприродными волнами. Спокойно сказала:

— Чего приехала?

Валентинка хотела ответить покороче, но вдруг разволновалась, заново переживая встречу с отцом.

— Здесь останешься или бросишь его? — Симочка, по всему судя, хотела Валентинку зацепить.

— Родителей не бросают.

Симочке стало любопытно:

— Слушай, устраивайся тогда на завод! Там здоровые девки вот так нужны. И с ребятами познакомлю.

— Это уж я сама решу. Бывай здорова.

— Да я тоже тороплюсь. Парень меня ждет, во такой. — Симочка подняла большой палец, с затаенной надеждою взглянув на Валентинку: поверит или нет?

Валентинке было все равно. Но внезапно ей жалко стало Симочку, она кинулась к ней, обняла, как обнимала ее самое Люба Шепелина.

— Сомнешь волосы, — отбилась Симочка.

Валентинка закрыла за собой дверь, придавила кулаком рот, чтобы вот тут, в коридоре, не оплакать Симочку.

Росла бойкая своенравная девчонка, никому ни в чем не уступала, и в поле работала, и сено ворошила, и вилы держать умела. И в классе вела себя красиво, не без ума. Чего же заметалась-то, чего размотала себя? Не город ли виноват? Спросить бы отца: вот он курит на скамеечке, вот встает навстречу Валентинке.

— Ясно, в городе есть куда побегать, но здесь, конечно, не вина города, — отвечает на вопросы ее с осмотрительной раздумчивостью. — Тут иное, дочка. Иногда всю жизнь ищет человек, где поспокойнее да полегче: меньше работать, больше получать, удовольствия всякие сиюминутные чтобы на тарелочке с золотой каемочкой. А ведь самое-то высшее удовольствие — когда результатам твоего труда радуются другие люди, даже не знакомые тебе, не знающие тебя. И как бы тяжко ни было, не отступать, не прятаться за чужую спину. Или, как всякое насекомое зверье, есть, чтобы двигаться, двигаться, чтобы есть. — Отец взял Валентинку за локоть, спеша через дорогу перед замершими на минутку машинами. — Думать о жизни надо, — продолжал он на другой стороне улицы. — И в городе и в деревне.

— А если вот так, как Симочке, ничего не мило?

— Наверное, слишком малым кругом живет она, только для себя… Да ведь я не знаю ее, вообще рассуждаю…

Он никогда так долго не говорил и задохнулся, и лоб горошины пота осыпали. Утерся поскорее, но Валентинка заметила:

— Плохо тебе, отец?

— Это от курева. Надо бросать. — Он отвел глаза, потом подхватил ее под руку. Она приклонилась головою к его плечу.

Широким взмахом сеятеля кидал вальцовщик на раскаленные листы березовую вицу. Пучки тоненьких вичек вспыхивали, погибали, от них пеной бежала окалина, взрывалась, пулями стреляла в пролет. Лицо вальцовщика защищала сетка, тело — спецовка. Он привычно безжалостно губил ветки, самые тоненькие, что вырастают на березе за лето, поднимая ее поближе к солнцу, он губил их, ибо это было неизбежно, покуда башковитые люди не придумали ничего иного, чтобы из валков прокатного стана выходил чистый, как зеркало, стальной лист.

Прежде зрелище это было для Семена Иваныча обычным, он как-то перестал замечать подробности процесса и делал свое дело чуть ли не автоматически. А сейчас он остановился на железном полу пролета и вспомнил, что сказала Валентинка, когда вернулись от Симочки домой, и в растерянности следил, как сгорают березовые вички… Что же теперь делать, как жить теперь?

Валентинка опять поглядела на послесвадебную фотографию его и Марии и сказала, что у нее, у Валентинки, осталась в избе фотокарточка Семена Иваныча, которую он прислал маме с фронта; там он совсем не такой!..

Семен Иваныч никакой фотокарточки никогда Маше не посылал. Писем несколько писал, получал ответы, узнал из одного, что Маша родила девочку, назвала Валентинкой… А потом попал в «котел», с боями выходил из окружения, мыкался по госпиталям, потерял след своей семьи.

Сколько лет искал, уже отчаялся, уже закоробел изнутри. Если бы не Борис Никанорыч, друг и сострадатель, не смог бы, пожалуй, жить на втором дыхании. И вот, как принес Борис Никанорыч газету: «Имя, отчество, возраст, факты биографии совпадают!» — так сразу уверил себя, что это именно она, его Валентинка. И ведь ему безропотно поверили Зинаида Андреевна, сама Валентинка, будто именно его каждый день ждали. А может быть, он послал свою фотографию и начисто об этом забыл?

В одиноком своем жилье, где ночами оставался Семен Иваныч лишь с памятью о прошедшем, стал он теперь не одинок, он каждой клеточкой чувствовал тепло, слышал дыхание самого дорогого на свете существа. И вдруг — все обрушится, и сгорят его праздники, точно березовые вички на раскаленном листе.

Тяжелея от этих дум, Семен Иваныч поднялся по железной узкой лесенке в кабину оператора, оглядел отполированные ладонями металлические рукоятки, окинул взглядом впереди себя крупную перспективу листопрокатного цеха. Сейчас, после сигнала, побежит по рольгангу хлебной буханкою толстая сляба, кинется в валки, хрустнет, осыпая корку, крутанется на поворотном столе, опять кинется, сплющиваясь и удлиняясь. Стан как бы превратится в продолжение рук Семена Иваныча, подчинится всякому движению его души и мысли. И позабудется все тогда, утолятся все печали…

А потом будут мокрые подтеки под мышками, глоток газировки и опять — думы, думы. И мерзкая боль в затылке, тупая, тягучая, о которой никто в цехе не подозревает. Там, где нет кусочка черепа, мизерного, всего-то с пятак, затянуто кожей. Когда-то, незадолго после войны, он лежал с этой болью в госпитале, и врачи усмирили ее. Напомнила о себе, когда он учился на оператора, — он усмирил ее. И вот снова как бы притаилась, исподтишка грозится чем-то неведомым, черным. Сдайся, берегись, не двигаясь, не думая, сиди идиотом на солнышке, перебирай камушки, отсчитывай сэкономленные годы. Или опять воюй, и предательский осколок срежет тебя навсегда.

Да, он боялся осколков и пуль, всегда боялся. Но то была боязнь инстинкта самосохранения, и потому воля, разум, чутье солдатское загоняли этот страх в самые глубины души и не выпускали его оттуда ни в какую лазейку. А в последнее время он по-настоящему захворал страхом: слишком складно покатилась по рольгангу жизнь, значит, что-то должно случиться.

Даже с Борисом Никанорычем не мог он сомненьями и думами своими поделиться. После работы шли они домой, как обыкновенно, рядышком. Борис Никанорыч без конца говорил. Измаявшись молчанием в цеховом техбюро над чертежами и выкладками, он говорил и говорил всю дорогу, и эту слабость Семен Иваныч прежде ему дружески прощал. Но теперь будто древоточец сверлил, спасу от него не было.

— Перестань, — взмолился Семен Иваныч, — слезай с трибуны.

— С какой трибуны? — Борис Никанорыч замер вопросительным знаком, шляпа по загорелой лысине съехала на затылок. — Да ты хоть слышал, что я тебе излагаю? К жизни необходимо Валентинку приспосабливать, уважаемый. Осенью пусть в техникум экзамены сдает, я могу подготовить. Молодому поколению без учебы все пути перекрыты. Думаешь, легко нам было сына в институт отпускать, в Москву? Но необходимо…

— Перестань, — сердито повторил Семен Иваныч.

Сосед разобиженно замолк, припустив шагу, вымахивая сухими ногами, длинная тень его странно двигалась по асфальту. На боковинках асфальта частыми зелеными взрывиками вставала трава. Кое-где она вспучивала асфальт, осилила накатанную его тяжеловесность, вывинтилась в трещины напряженными спиралями. И Семен Иваныч принялся ее беречь, стал перешагивать.

— Говоришь, к жизни Валентинку приспосабливать? — внезапно задержав Бориса Никанорыча за рукав, воскликнул Семен Иваныч. — А какое я право имею?

У Семена Иваныча даже подбородок сморщился, и справиться с собой Ляпунову стоило усилия. Борис Никанорыч всем своим видом показывал, что друг его, наверное, перегрелся на работе. Тогда Семен Иваныч не вытерпел, рассказал ему о фотографии, сказал, что, выходит, воспользовался доверчивостью хороших людей и умыкнул Валентинку.

— А ведь она тебя полюбила как отца, — протянул Борис Никанорыч и вытер под шляпою лысину. — Нда-а. А ты съезди в деревню, посмотри. По всей вероятности, сам послал, а потом, после контузии, забыл.

— Ничего я не посылал.

— Тогда Валентинке не говори ничего. Останется между нами, и все!

— Врать я не приучен, Борис Никанорыч, — сперва с надеждою воспрянув, все-таки отказался от предложения Семен Иваныч. — Не смогу и себя уважать перестану. И ты мне такое больше не подсовывай. Иначе дружба врозь.

— Ну как знаешь, — рассердился Борис Никанорыч и зашагал вперед, высоко вскидывая колени.

Валентинка встретила Семена Иваныча все в том же сарафане в продольную зеленую полосочку. Сколько он убеждал: «Купи себе что-нибудь, приоденься», деньги оставлял, она соглашалась и не меняла прежнюю одежду. Не из упрямства, конечно, это Семен Иваныч горько понимал.

Лицо Валентинки было таким же освеженным, словно только что умылась ключевой водою, улыбка той же доброты, а вот глаза-то зареваны.

Семен Иваныч набросил пиджак на спинку стула, стянул потную рубаху. Жарко было в пиджаке, а почему-то все ходили на завод в пиджаках, будто забывали, что там переодеваться.

— Плакала? — спросил, хотя незачем было спрашивать.

— Давно написала Зинаиде Андреевне, а от нее ни строчки. — Губы Валентинки сложились ижицей.

— Долго ли ты у меня гостишь? — пробовал успокоить ее Семен Иваныч и осекся, от самого себя услышав слово «гостишь». Тут бы сказать Валентинке, что вот сейчас он все-таки надумал: поедет к Зинаиде Андреевне. Да зачем поедет? Как человек к человеку, как фронтовик к фронтовику…

— Была где-нибудь?

— Никуда не хочется.

— Вон сколько девчат в нашем доме, — безнадежно и пусто уговаривал Семен Иваныч. — Подругу бы завела.

— Подруги не клопы. — ответила Валентинка, отвернулась к окну, что-то во дворе высматривая.

Лучи солнца тут же выхватили ее волосы, и они забронзовели, и был в них тот особый отсвет, что исходит от пшеницы на закате; у Маши такие были.

«Уедет — не выживу», — признался он себе, вслух же бодро сказал:

— Съезжу в командировку на пару деньков.

Он сидел на крыльце, покусывая соломинку, вслушивался в непривычные звуки вечернего села. С виноватым карком пролетел загулявший где-то ворон, торопясь к своей воронихе. Далеко прозудела машина, и зудение это почему-то отдалось в тесаных плахах крыльца. Ударило ведро, призвякнуло дужкою — звук разнесся. Вообще-то странной была даже в селе такая тишина, и безлюдье не по-хорошему на Семена Иваныча действовало.

Чтобы застать Зинаиду Андреевну дома, он нарочно выбрал поезд, который прибывает на полустанок вечером. Он так и не решил, что скажет в оправдание этой суровой и строгой женщине, вырастившей и воспитавшей Валентинку, но теперь-то уж знал, сколько глубинного в душе ее тепла, и на него полагался. Дома Зинаиды Андреевны не оказалось, кого-нибудь искать и расспрашивать силы не было, и Семен Иваныч терпеливо сидел. Внутри сосало, однако он больше не закуривал — покусывал соломинку. Ему никотин был почти что смертным приговором. За это «почти что» он прежде и цеплялся, а в поезде решил: как вернется, зелье к черту, чем бы встреча с Зинаидой Андреевной ни закончилась…

Два человека приближались, похрустывая гравием, остановились неподалеку.

— Сколько уж после грозы, а дождя ни капли. И до нее сушило. Как зимовать скоту, ума не приложу, — сказал один.

— Выход имеем, — усмешливо подхватил другой, — беседы проводить.

— Ему бы, скрипозадому, вместо бифштекса — беседу, — выругался первый, видимо, в адрес какого-то начальства.

Они ушли, а Семен Иваныч вдруг встревожился: трудная будет у Зинаиды Андреевны зима; и во рту сама по себе очутилась папироса.

— Закурить не найдется?

Перед Семеном Иванычем стоял худенький носатенький парень в кепке блином, в рубашке с отложным воротником. Взял папиросу, долго разминал ее. Видно было, что папироса — только предлог.

— И спичку, — добавил конфузливо, шныряя глазами по крыше над крыльцом.

— Говори, что ли, — подбодрил Семен Иванович, тут же догадавшись, в чем дело.

— Вы, наверное, Валентины Семеновны папаша?

— Он самый. — Семен Иваныч пододвинулся, предлагая парню место подле себя.

Однако парень переминался с ноги на ногу. «Вроде бы славный, — определил Семен Иваныч. — И что это Валентинка ничего мне о нем не рассказывала». — Да ты не стесняйся!

— Да я ничего. Только привет Валентине Семенне от Петра Аверина просьба передать…

— Господи, кого я вижу! — раздался зычный голос. — Чего сычом-то сидишь, корова тебя забодай? На концерте все преют, артисты из города наехали, козлами орут — представляют. Вот и Зинаида там!

Семен Иваныч узнал женщину, которая встретила его рано утром, когда он приехал на попутной, и которая потом провожала Валентинку на автобус, сказал Петру Аверину, что обязательно все передаст, протянул ему руку. Тот покраснел от радости, пожал с неожиданной силою, приподнял кепку и почти побежал по дороге. А женщина утерла губы ладонью и совсем негромко спросила:

— Тоскует Валентинка-то?

— Тоскует, — признался Семен Иваныч. — Совсем я запутался. — Ему просто было разговаривать с этой грубоватой женщиной.

— Да-а, ежели можно было делить человека пополам, сколь несчастий бы на земле убавилось. — Женщина поправила платок, испытующе Семена Иваныча рассматривала. — Что-то мне нонче ты не глянешься, квелый какой-то, будто засухой хватило. Да что, — догадалась она, — мигом я Зинаиду кликну.

Никак не ожидал Семен Иваныч в себе такого: сердце обмерло, забухало, в висках отдаваясь, замокрели ладони. «Мальчишка я, что ли, вроде Петра Аверина, — ругал, успокаивал он себя. — Все это оттого, что не продумал, не поставил перед собой задачу. Но какую!»

И внезапно с отчетливой ясностью увидел, как в воскресенье сходит с автобуса, а Валентинка и Зинаида Андреевна встречают его, как на столе румяной душистой горкою лежат оладьи, шаньги деревенские отливают глянцем по картошке и закраинам, как уютно и чисто в избе и пахнет свежевымытыми полами. И вот идут они с Валентинкою вдвоем, взявшись за руки, а в растворенной синьке неба мерцающие жаворонки, и гребень облака над макушками леса…

Грустные и внимательные глаза на него смотрели. Никакого выражения на лице Зинаиды Андреевны: верхняя губа на нижней, скулы каменны, белесы кустики бровей. Широкая, тяжелая, стояла она перед Семеном Иванычем, и только одни глаза вопрошали, страдали.

— Вот прибыл, — упавшим голосом доложил Семен Иваныч.

— Милости просим, — разомкнула губы Зинаида Андреевна и, попирая ступеньки, поднялась к двери. — Пожалуйте в избу.

Долго не попадала ключом в скважину, долго не могла найти выключатель, чтобы осветить сенки. В сенках было прохладно, чуточку попахивало кислой капустой и мочалом — теми же обычными деревенскими запахами, что и в первый приезд.

— Чем угощать, не знаю, — сказала Зинаида Андреевна, входя в избу, и опускаясь на скамью, обронив на колени руки. — Сейчас чаю поставлю…

— Я не гостить. — Семен Иваныч как-то не мог сесть без приглашения и спиною оперся о перегородку, в том самом месте, где стояла в тот раз Валентинка.

Оба словно замерзли, не находя единственно верной ниточки, за которую только бы слегка потянуть. Но нелепо было играть в молчанку двум давно уже немолодым людям, и Семен Иваныч сказал:

— Если можно, фотокарточку мне покажите.

Зинаида Андреевна сразу угадала — какую и пошла за перегородку, а Семен Иваныч пугливо подумал: «Подольше бы не возвращалась». Однако любительский снимок, пожелтевший с одного края, был уже перед ним: солдат в лихо сдвинутой набекрень пилотке, в гимнастерке еще без погон. Незнакомый солдат! Так оно и есть, и даже не к чему было просить фотографию. Семен Иваныч с трудом проглотил слюну и опустил голову.

— Выходит, я сам обманулся и вас обманул, — медленно проговорил он. — Простите меня. — Он положил снимок на край стола.

— О чем это вы? — Зинаида Андреевна чувствовала, как радость пробивается, всколыхивается, затопляет ее всю. — О че-ом? — И неловко ей было за такую радость. — А как вы-то?

В отворенное окно бросилась бабочка-морковница, покружилась, захотела обратно, ударилась о стекло и, не понимая, что перед нею прозрачная твердость, забила крылышками, будто летучий огонек. Семен Иваныч гребанул бабочку пригоршней, выкинул на волю. Зинаида Андреевна пальцами прихватила щеки.

— Мне пора, — сказал Семен Иваныч, разглядывая на ладони пыльцу.

— Когда Валентинку-то отправите?

— Когда сама пожелает. — Он вздохнул, будто сбросил с себя тягостную ношу, улыбаясь пошел к порогу, на ходу добавил:

— Скоро приедет.

«Куда он на ночь-то глядя!» — остановила бы его Зинаида Андреевна, да подняться не могла, и упала лицом на руки и заплакала, неумело, давясь, захлебываясь, взлаивая…

…Редко запоминались Валентинке сны, да и были-то в них одни пустяковины. А тот, что увидела перед приездом газетчика, завязался в памяти прочным узелком. Собиралась к Хулыпе за разгадкою да так и не собралась: нагрянули такие события. Теперь все вроде бы ясно — вот куда унес ее ветер, вот где замотал, закружил. «Долго ли ты у меня гостишь?» — спросил отец. «Ох, как долго», — могла бы она ответить, если б не боялась обидеть его.

Нет, города она не пугалась, город был просто чужим. И чем бы помогли улицы, магазины, театры, когда руки пустовали? Она всячески старалась их занять. Влажной тряпочкой стирала пыль с подоконника, со стола, с шифоньера. Нацедив ведро воды, высоко подтыкала подол и терла полы в комнате, в коридоре, у тети Кати, на кухне, шлепала босыми подошвами по влажной прохладе половиц. Переодевшись, брала кошелку, чтобы купить что-нибудь из продуктов, накормить отца. Останавливалась перед молочным магазином, и странно было ей глядеть на широкогорлые бутылки, на кубы подтаявшего масла. Конечно, не думалось, что это молоко именно с ее фермы, а все-таки могло и так оказаться.

В комнате отца, как она ее до сих пор называла, выпростав волосы из-под косынки, всовывала ноги в тесные туфли, в которых езживала на совещания, уходила в скверик с бархатными от пыли кустами или еще дальше — на реку. Река была вольная, паслись на ней волны-овечки. Порою, распугивая их, важно проплывал теплоход с тремя палубами, со скошенными назад трубами, бойко шмыгали крохотные трамвайчики, издали похожие на босоножки.

Но вместо ветерка было теплое дыхание коровушки, вместо прохожей полной женщины — Люба Шепелина, и улица, по которой взад-вперед бродили с Петюнею, вспоминалась до щеми…

Однако, едва возвращался с работы отец, все это словно бы зашторивалось. Он снимал рубаху — синие, багровые рубцы, вмятины. Будто не живое тело, а сплошная боль. Валентинка чуть не плакала, крепилась… А разговоры с отцом! Никогда ни с кем не получалось у нее таких разговоров. Вот только, странное дело, о маме он рассказывал слишком стесненно:

— Хорошо мы с ней жили, Валентинка, понимаешь? И до сих пор она для меня живая…

Из командировки он вернулся вовсе непонятным. Лицо землистое, продольные борозды прочертились от крыльев носа к подбородку. Сел на стул, не снимая пиджака, пошарил по карманам, разыскивая папиросы, махнул рукой, сказал осипло:

— Вам привет от Петра Аверина.

— От Петюни! — ахнула Валентинка, не обратив внимания, что Семен Иваныч вдруг перешел на «вы»; сама-то она никак не могла привыкнуть называть его близким «ты», как ни принуждала себя. — Да где же его встретили-то?

— Я ведь был у Зинаиды Андреевны, — продолжал он все так же устало. — Как только захочется, поезжайте домой…

— Да хоть сейчас! — вырвалось у Валентинки.

Она тут же зажала рот ладошкою, отвернулась в раскаянье; под веками замокрело.

— Не беспокойтесь, Валентина Семеновна, — отчужденно сказал Семен Иваныч, — я не обижусь. Настроил я себя, что вы моя дочка, и поверил в это. И невольно обманул Зинаиду Андреевну, вас обманул.

— Как же так? — Валентина смотрела на него во все глаза. — Как это можно?

— Снимок тот, что у вас висит, видел. Не я там… Зинаида Андреевна ждет вас домой… В общем, собирайтесь, если хотите, а мне — на работу.

Он надумал переодеваться, Валентинка вышла на кухню. Она вроде бы нисколько не переживала, что столько дней провела в одной комнате с посторонним человеком, ухаживала за ним. Ей виделось: взбегает на крылечко, бежит через сенки в избу и — за перегородку, в свой закуточек, где книжки на полке, где плетеный половичок у кровати и стоптанные шлепанцы на нем. Там она слишком не задержится, выбежит к школе, остановится и увидит игручую речку в ивняках и травах, синий при солнце далекий лес. Потом пойдет к длинному старому дому, где малявкою встретилась с Зинаидой Андреевной. И стремглав помчится на ферму!..

Так размечталась, что не услышала, когда ушел Семен Иваныч. Вернулась в комнату — его не было. И не поел даже ничего. Ну придет же он еще, а пока Валентинка сбегает, гостинца Зинаиде Андреевне, бабушке, Любе Шепелиной купит. Или после? Нехорошо она так обрадовалась, нехорошо. Ведь Семену Иванычу-то каково теперь, ведь говорил он еще при второй встрече: «Я теперь без тебя не смогу». Но ведь не отец… Кто он ей? И Борис Никанорыч, и тетя Катя — кто они ей? Уедет — и все забудется. Почему-то вдруг вспомнилась Симочка, ее ярко крашенные губы: «А наплевать на всех… Зачем тянуть, надо собираться и сегодня же с любым поездом!..»

Она вытянула из-под кровати чемодан и щелкнула замками.

В наружную дверь кто-то забарабанил. Валентинка крикнула:

— Не заперто!

Все равно барабанили. Тогда она пошла в коридор, распахнула дверь на лестничную площадку. Там стоял высокий парень с взбаламученною шевелюрой. Валентинка только это и успела разглядеть.

— Вы будете дочерью Семена Иваныча Ляпунова? — резко спросил он.

Валентинка машинально кивнула и, предчувствуя что-то недоброе, стала тихонько пятиться по коридору.

— Семена Иваныча увезли в больницу. В госпиталь инвалидов Отечественной войны. Понятно, девушка? Найдете? Ну, пока!..

Она в согласии закивала опять, но смысл его слов долго до нее не доходил. В комнате стало почти темно и холодно, хотя за минуту до того все затопляло солнце. Она остановилась посередине, потерла кулаками лоб и затем медленно-медленно задвинула чемодан обратно под кровать.

Особые обстоятельства

I

За столом собралась вся семья Капитолины. Отец, сухонький старичок, закованный в двубортный костюм, сидел во главе стола, нервно моргая голыми веками. Шурша платьем и клеенчатым фартуком, мать Капитолины распределяла по тарелкам жаркое, и даже теперь движения ее были властными, и вся крупная, раздавшаяся вширь фигура была внушительной. Она говорила громко, как все туговатые на ухо и самоуверенные люди, и все угощала своего старшего сына:

— Почему ты мало ешь, или материна стряпня тебе не по вкусу?

— Да сыт я, мама, куда мне столько? И так, видишь, какой? — Он похлопал себя по тугому, облитому шелковой рубашкою, животу.

Служил Вихонин, брат Капитолины, по торговой части, приехал на своей машине «Жигули», будто приплюснутой сверху невероятною ценою, с визгливыми тормозами. Сидел за столом развалившись, то и дело утирая лицо и шею большим чистым платком. Его жена, миловидная, похожая на козочку, не проронила ни слова, иногда украдкою вопросительно поглядывала на мужа Капитолины Виталия Денисыча Корсакова кроткими коричневыми глазами. Корсаков не понимал значения этого взгляда, но ему почему-то хотелось защитить эту тоненькую с трогательно беспомощными ключицами женщину.

— Вот я вас выучила, поставила на ноги, вывела в люди, — торжественно перечисляла мать Капитолины, вовсе как будто не принимая в расчет, что и отец тоже был к тому причастен. — А вы совсем дорогу ко мне запамятовали…

— Все дела, дела, — отдувался Вихонин с добродушною снисходительностью.

Капитолина спрашивала Виталия Денисыча, почему он не попробует помидоров, нафаршированных мясом, или не берет красной икры с маслом — это очень вкусно. Корсаков сидел над рюмкой, едва пригубленной, слушал, как в соседней комнате маленькая дочка Вихониных похвалялась перед Олежкой:

— А у меня Чиполлино есть, настоящий! И клоун Олег Попов. Смешной-смешной. Я ему голову назад повелнула. И еще мне папа клокодила Гену обещал. Он в ванной будет жить!

— У нас крокодилы неводятся.

— Они в Афлике водятся. Папа пливезет. Он все-все может достать!

— А у нас кот Спиридон… Он, когда был маленький, лапой по осиному гнезду вдарил. Потом плакал и садиться не мог… я это гнездо снял в мокрую тряпку…

«Выходит, Олежке и похвастаться нечем», — тяжело думал Виталий Денисыч, слушая срывающийся голос сына.

Вихонин и в самом деле мог достать что угодно. Как-то Капитолина затащила Виталия Денисыча к нему в гости, в большой районный центр — город Красноземск. Не финские гарнитуры, столовый и спальный, не книги, задыхающиеся под стеклом с нетронутыми корешками, не бутылочки кока-колы поразили Корсакова. Все это было уже даже в газетах многажды описано и, вместе с кругленьким животом, было неотъемлемой частью людей такого склада, как Вихонин. Поразило то, что Капитолина считала, будто ее брат умеет жить, а он, Корсаков, не умеет. Она ни разу не оборвала Вихонина, который, обрадовавшись ее одобрению, решил преподать Корсакову урок этого умения и, согревая в руках закругленную большую рюмку с коньяком, разглагольствовал:

— Можно всего добиться, если имеешь волшебный ключик. Во-первых, надо понять закон: я тебе — ты мне. Лучше товар на товар, ибо деньги нынче дешевле стоят. Во-вторых, надо уметь отблагодарить человека, который сделал тебе добро…

— Есть великое слово «спасибо», — попробовал заикнуться Виталий Денисыч.

— За спасибо даже трава не растет, — развеселился Вихонин. — Да ты спустись на землю, как когда-то спустился я. Вот смотри. — Он поставил рюмку на полированный журнальный столик, достал из бумажника сложенную пакетиком вырезку из какой-то газеты, звучно, воздев палец, стал читать, нет, не читать, а петь:

— «Вы мне лучше прямо скажите: как мне своевременно, качественно, без нервотрепки отремонтировать испортившийся водопроводный кран и при этом не дать слесарю „подарок“ или „взятку“? Как пробиться в ателье, чтобы сшить приличный костюм, и не сунуть в руку (сначала приемщику, потом закройщику)? Вы осуждаете слесаря и портного за то, что они „берут“? Прекрасно. Я тоже их осуждаю. И себя — за малодушие, за то, что, не желая „одаривать“, не располагая для этого лишними деньгами, сознавая всю обоюдную мерзость такого поступка, не только даю, а — вдумайтесь в этот парадокс! — хочу дать!.. Хочу, потому что знаю: без мзды не видать мне ни крана, ни костюма, ни многого другого». Вот, дорогой товарищ Корсаков. А вы — за «спасибо»!

Виталий Денисыч еле сдерживался, чтобы не хлопнуть дверью, терпел, потому что не хотелось ссориться с Капитолиною.

И теперь, в гостях у тещи, не хотелось, и он тоже терпел. Испарения от кушаний, телевизор, для чего-то включенный, слава богу, хоть без звука, уверенный голос тещи, барственный хохоток шурина, пришибленность тестя — все Виталия Денисыча угнетало. Будь они неладны, эти родственные отношения, когда неизвестно почему человек должен изнывать в праздники за столом, лицемерно расхваливать еду, чуть ли не кулаком ее в себя впихивая, с лицемерным вниманием слушать всякую чушь. Должен, обязан. А на улице — прозрачный воздух глубокой осени, оживленные голоса, кто-то хорошо играет на баяне. А в лесу сейчас благодать какая: пестро и звучно под ногами, в чуткой тишине синицы тенькают… Когда он в последний раз бродил по лесу? Двести лет назад!..

— Опять о своей работе думаешь? — подтолкнула в бок Капитолина.

Гибкая, рослая, сидела она рядом с Виталием Денисычем, и глаза ее, затемненные опахалами ресниц, были на редкость умиротворенными.

Когда он женился на Капитолине, ему завидовали. Она приехала по назначению после пединститута, была моложе Корсакова на шесть лет, и он называл ее Капелькой и богатырски носил на руках. Видимо, ей тогда показалось, что так и будет всю жизнь, но руки Виталию Денисычу нужны были для работы, и, чем старше он становился, чем больше знал и умел, тем меньше времени оставалось носить Капитолину на весу. Особенно летом, когда она освобождалась от уроков и тетрадей, у него, наоборот, время туго спрессовывалось, и он возвращался домой запыленный, прокопченный солнцем, уставший больше от забот, чем физически. Для Капитолины заботы его были относительными, она их представляла, но душевно не разделяла. Виталий Денисыч и не винил ее за это: он тоже ведь знал, что преподавать русский и литературу не так-то просто, что есть трудные ученики и вовсе балбесы, но от этого не терял покоя. И не разница в профессиях была причиною того, что внешне благополучная семейная устроенность оказалась насквозь пронизанной волосяными трещинками.

В гостях у тещи Виталий Денисыч старался забыть об этом и на вопрос Капитолины только слегка пожал плечами. Но Вихбнин услышал вопрос и решил вовлечь Виталия Денисыча в разговор.

— Странные существа эти женщины! — воскликнул он. — Они полагают, что стоит нам переступить порог дома, как сразу за этим порогом останутся все наши производственные и общественные обязанности. А мы ночей не спим, безвозвратно разрушаем свои нервные клетки… Вам-то, Виталий Денисыч, должно быть полегче, вы зимой можете отоспаться.

— Плохо же вы представляете современную деревню, — усмехнулся Виталий Денисыч.

— Вероятно. Да и зачем мне это нужно? Мне важно, чтобы на столе у меня, — Вихонин очертил в воздухе рукою прямоугольник, — все было в изобилии, а как все это делается, мне, так сказать, до лампочки.

Вообще-то ничего особенного он вроде бы и не наговорил, но Виталий Денисыч внезапно вскочил — голова под матицу, загремел:

— Как вы смеете так рассуждать! Клопина!..

Капитолина догнала его на крыльце, глаза ее сделались буравчиками, кулаки сжались:

— Ты неотесанный чурбан, — задыхаясь, подступила она. — Ты не умеешь себя вести среди приличных людей!.. Ты должен пойти и извиниться!..

— Это он-то приличный?.. Нет, я впредь никогда под одной крышей с ним не буду, — сквозь зубы сказал, не глядя на Капитолину, Виталий Денисыч и зашагал по сухой подмерзшей тропинке.

Тещин дом стоял на окраине города, и до автобусной остановки, а потом до железнодорожного вокзала было довольно далеко, однако долгая ходьба и длинная дорога нисколько Виталия Денисыча не умиротворили. Он знал в себе этот недостаток — до сих пор вспыльчив, как подросток, и не мог свою вспыльчивость одолеть, и, коконечно, на разглагольствования Вихонина не стоило обращать внимания. Но, рано или поздно, все равно бы пришлось уйти из тещиной душегубки с шумом, и Виталию Денисычу даже дышать стало полегче, точно высвободился от ноши.

На Капитолину обиды не было. Она часто ему пеняла: «Какой же ты неотесанный. И странным языком говоришь: помесь французского с нижегородским». А что поделать, если от жизни этот язык, и с малолетства окружали Корсакова люди захолустного городка, полупромышленного, полусельского? И когда Виталию Денисычу было обтесываться, наводить на себя лоск? Отец без вести пропал в начале войны, а после войны, едва Виталий закончил семилетку, умерла мать — простыла на лесозаготовках. Он работал в подсобном хозяйстве, ходил в вечернюю школу, с грехом пополам дотянул до аттестата и — в армию, а потом вот в село, на трактор, в институт поступил заочно, бригадиром назначили… Ни детства, ни дикошарой юности: холод, голод, заботы, служба. На кой леший, спрашивается, надо было вам, Капитолина Ивановна Вихонина, учительница русского языка и литературы сельской школы номер восемь, выскакивать замуж за болвана и дремучего невежду?

Да, Капитолина полюбила деревню, полюбила своих ребятишек, хотя они до озноба ее боялись, потому что она держала их железной рукой. Капитолина не вернулась в город, нарушая все надежды матери. И за Виталия Денисыча вышла замуж ей наперекор. И как славно было вместе!

II

«Отчего возникают трещинки на застывшей коре любви?» — эти стихи Виталий Денисыч как-то по радио услышал. Да, отчего? Он извинился перед тещею, перед Вихониным, добродушно похлопавшим его по лопатке, и больше не ездил с Капитолиною к ее родителям. Казалось, все опять выровнялось на года. Летом он отправлял Капитолину и Олежку к морю, тосковал по ним и одновременно чувствовал какое-то облегчение, будто от глаз отпали шоры. И радостно и жадно бросался к ней, шоколадной от загара, — только кончики грудей да узенькая полоска на кострецах оставались кремово-белыми. А потом снова реже и реже к ней приходил, ощущая, как она опять становится чужою. «Вместе тесно, врозь скучно». У него не было поводов для ревности — понятнее и проще все бы тогда объяснялось. А она однажды дала ему пощечину за то, что он два дня подряд возил по бригадам колхоза инструктора райкома — милую умную женщину. Постепенно все женщины стали казаться умнее и добрее Капитолины, хотя он знал женщин только с внешней стороны, без сближения, без быта, который обнажает человеческую сущность с той же определенностью, что и чрезвычайные обстоятельства, лишь в более длительное время.

Капитолина была такой же властной, как ее мать, и требовала, чтобы Виталий Денисыч являлся домой в шесть часов вечера, чтобы зимой ездил с нею в областной центр в театр, чтобы ходил в кино, когда у нее есть на это время. Может быть, она была в чем-то права, но он не мог объяснить ей, что работа земледельца — не служба, а призвание, и институт для него — не ступенька для повышения в должностях, а необходимость познать законы и формулы сельского хозяйства. Однажды он связал учебники и конспекты шпагатом и отнес в кладовку и долго держал там в руке, и скулы у него свело. Капитолина узнала о его решении позже, заметив, что он не сидит до полуночи за столом.

— Ты кажешься таким крупным и сильным, но какой же ты на самом деле неорганизованный и слабовольный человек, — говорила она, как всегда, убедительно своим грудным голосом. — Спасовал перед трудностями…

Нет ничего страшнее, когда не хочется возвращаться домой. Это значит — дома нет, нет семьи, и никакое мирное сосуществование двух систем тут невозможно. Оставалось одно из двух: либо сидеть для видимости во главе стола этаким тихим полуидиотом, либо рвать все постромки.

Тринадцать лет прошло, и десять из них, казалось Виталию Денисычу, были сплошным кошмаром, и он терял уверенность в себе, поневоле становился двойственным. Он старался не вспоминать хорошего — боялся, что опять отступит, потому что ко многому уже, оказывается, привык.

— Дождался, пока постарею, — сказала Капитолина убежденно, когда он складывал в чемодан необходимое.

— Тридцать пять лет — самый сок, — с нарочитой грубостью ответил Виталий Денисыч, уставившись на чемодан.

— Имущество на три части будешь делить? — В голосе Капитолины сквозила теперь насмешка.

— Мне ничего не надо.

— Я отдала тебе молодость, я жила только для тебя, но напрасно метать бисер!..

— Бабушка правду говорила, ты негодяй, отец, — сказал Олежка. — Я больше знать тебя не хочу. — Он стоял тощий, долгоногий, в наглаженном сером костюмчике, чужой.

«Прозевал я его, прозевал», — подумал Виталий Денисыч, и веки защипало от обиды.

А Капитолина не могла допустить, чтобы он сам ушел, она должна была унизить его — распахнула двери и крикнула:

— Вон из дома, мерзавец!

Виталий Денисыч знал: будут пересуды, кривотолки, праздные и участливые расспросы, задушевные собеседования, будут усовещать, уговаривать — они с Капитолиною были на виду и в колхозе и в районе. И жалел он Капитолину, и про Олега думал, оправдывая себя: вот подрастет, сам разберется, где чет, где нечет… Капитолина ждала, — вернется, повинится и все пойдет своим чередом. Но ему отступать было нельзя и некуда.

…Прежде ранняя весна была для него началом посевной, и только. А теперь вдруг словно раскрылись глаза, и хлынул в них поток солнечного света. Он увидел небесную голубень, на которой просторно гулял хмельной ветер, лесные проталины, обрамленные ноздреватым хрупким, усыпанным иголками ледком и новорожденными подснежниками, увидел мурашей, блаженствующих на теплом взгорье, отражение вербы в талом зеленоватом озерце, дымчатой от сережек, винно-красной стволом и ветками. Услышал веселую перебранку грачей на гнездовьях, трещотки и возгласы скворцов, заселяющих старые квартиры, гулкий грохот речки, которая внезапно превратилась в яростный поток… Будто много лет ходил согбенный, всматриваясь только в то, что было под ногами, обреченный лишь на четыре правила арифметики в строгой последовательности: вычитание, деление, сложение, умножение.

Ах, как необходим, пусть ненадолго, человеку досуг, чтобы оглядеться, чтобы порадоваться живому миру, поющему и цветущему вокруг, и понять, почувствовать в этом живом мире самого себя!..

Виталий Денисыч превратился в восторженного отрока, пускай со стороны людям, не знавшим Корсакова прежде, это не бросалось в глаза. Многое ему в колхозе «Красное знамя» нравилось: председатель его Однодворов ворочал миллионами, угодья были обихоженными, плодоносными, фермы каменными, с автопоилками, конвейерами и прочими механизмами, техники довольно богато, парники, птицефабрика… да не перечислишь!

Виталий Денисыч обживался, приходил в себя. Как речка после паводка. Пусть она будет несколько иной, чем в прошлом году, а все равно и имя ее осталось прежним, и течение в том же направлении…

Однажды он устроился над речкою в густом ивняке, на диво прохладном. Какие-то пичуги, тоже, видимо, укрывшиеся здесь от полуденного пекла, шебуршали в листьях и осторожно попискивали. Вызванивала вода, будто перебирала серебряные ложки, побулькивала у косматых коряг. Виталий Денисыч отпустил своего шофера пообедать домой, а самому не захотелось в столовую, вот и расположился здесь, намереваясь после добраться до центральной усадьбы на своих двоих, благо было недалеко. Он расстелил газету, не торопясь распаковывал сверток. Бутерброды с копченой колбасой цепко склеились, молоко в бутылке превратилось в простоквашу.

Только вытянул зубами полиэтиленовую пробку, пичуги встревоженно вспорхнули, отдаленные кусты ивняка замотали длинными своими листьями, и на галечную отмель, похожую на горбушку хлеба, выбралась девушка. В руке она держала открытую камышовую сумку, из которой свешивался сложенный пополам белый халат, а сама была в пестром, будто из разноцветных молний сшитом сарафане. Татьяна Стафеева, зоотехник.

Они познакомились, когда Виталий Денисыч принимал дела, она заходила в домик начальника участка по работе, с докладами, со сводками, но Корсаков тогда мало чего замечал… Он замер с бутылкою в руке, не обращая внимания на комарье, хищно налетевшее из зарослей. Татьяна поставила сумку, стряхнула с ног спортивки, высоко подняла подол, обнажив круглые ржаного цвета колени, вошла в воду. Одной рукою поправила волосы, скрученные на затылке в грузный узел, каштановые, густые, выгоревшие кое-где рыжеватыми прядями; на бритой подмышке были капельки пота. Спелая фигура Татьяны ярко выделялась на отмели; Виталий Денисыч не смел даже пошевелиться.

— Что вы тут делаете, Корсаков? — неожиданно обернулась к нему Татьяна, озорно блеснув зелеными глазами.

— Рыбачу, — откликнулся Виталий Денисыч, радуясь, что она его увидела и в то же время почему-то досадуя.

— Дайте на уху! — Она поднялась на отмель, обтерла подошвы о траву, надела спортивки, и, помахивая сумкою, запросто направилась к Виталию Денисычу, который наконец поставил бутылку в кочки.

— Ну и жарынь, — сказала она, ладонью отпугивая комара.

Виталий Денисыч встал — Татьяна была ему до уха — гостеприимно повел рукою:

— Давайте со мной.

— Я только из дому. На ферму надо, а вот прохлаждаюсь. — Она подобрала подол, села на расстеленную Корсаковым газету.

От Татьяны пахло парным молоком и земляникой. Губы у нее были сочные, набухшие, точно всю ночь целовалась; Виталий Денисыч отвел взгляд, смущенный своим предположением.

— Опять поросята погибли, — сказала Татьяна, привздохнув. — Привозят из города пищеотходы, а в них всякие стекла, лекарства… Судить надо! — Она прихлопнула газетку ладонью. — Свинарки плачут. Жалобу писать собираются.

«Все о работе, все о работе», — услышал Виталий Денисыч осуждающий голос Капитолины. Никаких больше чувств этот голос не вызвал.

— Вы давно в колхозе?

— Ну сколько? — Татьяна чуть наморщила нос. — Почти три года. Закончила техникум и — к Однодворову. Трудно приходилось, я ведь никакого опыта не имела, не то что вы. Тутышкин, это который до вас был, больной был, только за сердце хватался. А я маленько растерялась. Однодворов язвит: о чем думала, когда училась? Нет, постановила, еще повоюем. Я с детства драчуньей была, мальчишки отмени ревмя ревели.

Виталий Денисыч рассмеялся, ему сделалось хорошо, свободно.

— А теперь?

— И теперь, кого хочешь отбрею! Чего бояться, если правоту сознаешь?

«Смолоду все храбрые», — усмехнулся про себя Виталий Денисыч, а Татьяна одернула подол на коленки, расправила, склонив набок голову, продолжала:

— Вот я вас все хотела спросить, чего вы такой неприкаянный и с людьми — только по работе?

«Значит, думала», — совсем воспрянул Виталий Денисыч, удивляясь однако, что это показалось ему столь важным. — Осваиваюсь… Да и трудно я с людьми схожусь, чем дальше, тем труднее. В моем возрасте уже нужно, чтобы меня по делам ценили… Но я пока ничего такого не заслужил.

— Тогда заслуживайте! — Татьяна вскочила. — Побегу, пора! — Она подала Корсакову ладонь топориком и добавила: — Поправляйтесь скорее. — И пошла, чуть откинув назад голову, и пружинисто легкой была ее походка.

«Королевна», — растроганно определил Виталий Денисыч. Но что бы означало «Скорее поправляйтесь»? Стало быть, эта девушка все про него знала. К лучшему или наоборот? И о чем ты помышляешь, старый хрыч? — стыдил себя Корсаков, нисколько, однако же, таковым себя не считая. Много морщинок на лице, особенно на лбу и в уголках глаз, а седина появлялась лишь в щетине бороды, но ее он будет теперь сбривать не через день, а каждое утро. Он провел пальцами по подбородку — слава богу, сегодня побрился. Тело было еще поджарым, сильным, не раскисло от жира, и он не ведал, что такое одышка. Правда, в последние два-три года, после ссоры с Капитолиной, начинало жечь в середине груди, словно впивался туда уголек. Но приехал сюда — и того не стало.

«Что это я себя рассматриваю да расхваливаю?» — покачал головою Виталий Денисыч и принялся за молоко.

Потом он долго не мог придумать, куда сунуть пустую бутылку и газеты, забрал все с собой и двинулся прочь от речки, раздвигая упругий ивняк. Здесь прошла Татьяна, но никакого следа не осталось. Даже на отмели заровнялись отпечатки босых ее ног. А рука все еще будто ощущала пожатие ее руки, в глазах пестрили молнии сарафана, и колени он видел, и губы, и всю ладную фигуру девушки.

Голову ему, что ли, напекло? Не надо было забывать в машине кепку. Он прикрыл газетой макушку, зашагал к селу вдоль турнепсового поля с чахлыми от жары ботвинами. Несколько лет подряд, рассказывали Корсакову, обещали колхозу поливальную машину, но два сезона лили дожди, и о ней начисто позабыли. И Корсаков, пощупав вялые, будто тряпичные, листья турнепса, подумал, что заняться машиною самый резон.

Наконец он избавился от бутылки: заткнул ее пробкой и глубоко закопал в кротовую кучку, подальше от поля.

Впереди показались теплицы — лагерь огромных полиэтиленовых палаток, натянутых на железные каркасы, насквозь пропитанных солнцем. Из зеленых домиков, пристроенных к каждой теплице, деловито вылетали чернозолотистые пчелы и устремлялись внутрь.

Виталий Денисыч вошел и едва не задохнулся — такая банная влажная духота скопилась внутри, хотя были открыты все продушины. Из жирного фиолетового чернозема по шнурам вверх, к самой крыше, обвиваясь лианами, топорща крючки и спирали усов, лезли сплетенные стебли, отягощенные темно-зелеными литыми огурцами. Разомлевшие потные женщины, кто в одной майке, кто в распущенной кофте, под которыми не было лифчиков, вываливали ведрами в деревянный короб для мусора какие-то розовато-бурые грибы.

— Веничек прихватил? — встретила Корсакова плотно сбитая молодайка. — А то попаримся!

— Да-а, жарко туту вас, — посочувствовал Виталий Денисыч.

— Скоро нагишом ходить станем, угуречными листочками прикрываться, так переходи к нам робить, — не унималась молодайка, постреливая шалыми глазами и показывая мелкие, как семечки, зубы.

— Да чего ты пристала, как банный лист, начальство ведь, — подергала ее за подол пожилая женщина с черным, будто из старого дерева вырубленным лицом.

— К начальствуй приставать — у него все образованное.

Женщины, охотно отставившие ведра, прыснули в ладони. Пожилая остерегающе подняла палец:

— Ну догрешишь ты, догреши-ишь.

— Тебе-то чего, тебя-то уж давно грехи за версту обегают, — подбоченилась молодайка и — к Виталию Денисычу: — Угуречика не желаешь?

Корсаков кивнул, довольный, что его приняли по-свойски, и тут же она сорвала огурец, блестяще глянцевитый, обтерла низом кофты и подала, огурец оказался тяжелым и неожиданно холодным. И когда Виталий Денисыч надкусил его, душистая свежесть наполнила рот.

— Отгружать надо, а машину не присылают, — пожаловалась пожилая.

— Я машину пришлю, — обрадованно пообещал Виталий Денисыч. — А что вы это таскаете?

— Поганка заела, спасу нету. — Пожилая указала на землю, и теперь Виталий Денисыч разглядел: шевеля чернозем, раздвигая его, застилая шляпками, точно округлой черепицей, отовсюду перли грибы. Да не какие-нибудь, а самые настоящие шампиньоны.

Он вспомнил: обедал как-то в ресторане, когда приезжал в областной центр по службе. За соседним столиком гуляла компания: две девицы без возраста, ибо на лице у каждой, созданном матерью-природой, намалевано было другое, и мужчина вихонинского типа, в дорогом костюме с вишневой искрою, дородный, как раскормленный бульдог, на пальце — перстень с красной каплей. «Э-э, принеси-ка нам шампиньонов, милочка», — среди всего прочего заказал он. Виталий Денисыч и прежде слышал об этих грибах и читал, но никогда их не пробовал. Официантка притащила поднос, Корсаков краешком глаза отыскал на нем тарелочки, на которых лежали грибки — будто кошке в плошку, еле различимые в приправе. Посмотрел в меню цену и удивился, до чего же дорога эта чепуховина, ведь выращивать ее не надобно особого труда…

Он вспомнил ресторан, сказал женщинам: «Перестаньте добро выбрасывать!» — и тут же поспешил к Однодворову, совсем не учитывая, что после утренней разнарядки председатель редко на месте. Корсаков не застал в правлении даже секретаршу. «Вот поскакунчик, — обругал он себя, — вовсе в тебе нету терпения!»

III

Спидометр отбивал километры. Новенькая председателева машина «Жигули», зеркально сверкая черной эмалью, едва касалась колесами тяжелой глади шоссе. Вихрем проскакивали автобусы, грузовики, легковушки, в открытые окна захлестывал ветер. Виталий Денисыч видел перед собою прозрачную блекло-зеленую косынку, плечи, облитые платьем, и ему хотелось погладить эти плечи. Татьяна нет-нет да и поглядывала в зеркальце у лобового стекла, и Виталий Денисыч воровато переводил глаза на шею шофера, модно обросшую косицами, на толстые руки главного зоотехника, сопящего рядом с Корсаковым на диване. Главный зоотехник полгода назад бросил курить и с тех пор жадно нюхал папиросы, будто какие-нибудь редкие цветы.

Когда Виталий Денисыч узнал, что Однодворов направляет его в областной центр на совещание вместе с главным зоотехником, вместе с Татьяной Стафеевой, он исполнил у себя в комнате замысловатый танец, чуть не сокрушив неустойчивую мебель. Он обрадовался, как мальчишка, получивший неожиданный подарок, и с трудом сдерживал глупо-счастливую улыбку.

Они встречались с Татьяной только по делам, она была с ним дружески приветлива всего лишь, и никаких воздушных замков он не строил, однако, выходя из дому, думал: сегодня он увидит Татьяну. Большего ему вроде бы и не надо было. Испытывал ли Виталий Денисыч что-либо подобное, когда познакомился с Капитолиной?

Трудно сейчас сравнивать. Но в молодости он был самоувереннее, нахальнее, что ли, а теперь вот робел, не мог сам повести разговор. Отвык разговаривать с девушками помимо работы, да и они нынче другие: языкастые, раскованные, независимые.

За всю дорогу Татьяна ему даже не улыбнулась. Она не обращала внимания и на сосновые и березовые леса, бегущие назад, на деревушки, бойко мелькающие пришоссейными избами, ни словом не обмолвилась даже в маленьком городке, когда пошли в столовую пообедать. «Обидел я ее чем-то, отпугнул», — сокрушался Виталий Денисыч, и главный зоотехник, втягивавший ноздрями запах папиросы, начал его раздражать…

В город приехали под вечер, затормозили напротив гостиницы, на оживленном горячем проспекте. Неподалеку, за высокими копьями ограды, клубились деревья, и оттуда доносились отрывистые возгласы духового оркестра. По броне всех быстро прописали, и, едва кивнув через плечо. Татьяна с чемоданчиком в руке, прицокивая каблучками, поднялась на второй этаж. Виталия Денисыча и главного зоотехника поселили на третьем, в двухместном номере с видом на стену соседнего дома.

— Охо-хо-о, — выдохнул главный, бухаясь в низенькое кресло-раковину, — порастрясло. Ты, Виталий Денисыч, на меня не оглядывайся: мотор барахлит. Я в буфете перекушу да и залягу. Вечер свободный, погуляй, город посмотри, у нас он совсем другой, чем ваш областной центр, река огромная, километра в три шириной. Да и Стафееву одну не оставляй. Хоть и разумная девушка, а все же и пообидит кто. Номер у нее двести двадцатый.

— Ладно, — уныло сказал Виталий Денисыч, — попробую. Только скучно ей со мной будет.

— Хороша была Танюша, — продекламировал главный, пропуская сетования Корсакова мимо ушей. — Эх, сбросить бы сейчас четверть века, заботы, болезни!

— Ну и что?

— А то. Не успел я погулять, покрасоваться, помаяться в угаре. Восемнадцати воевать пошел. И убило у меня любовь мою, первую, единственную. Тоже ее Танюшей звали. Санитарка была. Ничего я про свою жену не скажу, в разведку бы с ней… Да все ночами — Танюша… Чем дольше живу, тем дальше назад оглядываюсь. — Он припухшими глазами печально и знающе посмотрел на Корсакова.

— Я тоже. — Виталий Денисыч был удивлен: до сих пор считал главного сонливым тяжкодумом.

— Хм, тоже! — Главный доставал папиросу. — Все ж таки у нас с тобой разница в две пятилетки. Тебе еще и погрешить можно, и покаяться успеешь.

«Да я на что угодно готов, лишь бы Татьяне хорошо было», — чуть не сказал вслух Виталий Денисыч и покосился на свой чемодан, в котором лежал новенький летний костюм, купленный недавно.

— Ступай, ступай. — Главный устало махнул рукою.

— И в самом деле! — воскликнул Виталий Денисыч, будто подхлестнутый этим движением.

Щелкнули замки чемодана — и вот уж на Корсакове нейлоновая слепящей белизны рубашка, вот уже серый костюм, на котором великолепно уцелели стрелочки. Щеткой по ботинкам, расческой по волосам — и в дверь.

Через две ступеньки по лестнице, в длинный коридор, по ворсистой ковровой дорожке к номеру двести двадцать, костяшками пальцев по вишневому лаку филенки. Голос Татьяны:

— Минуточку!

И вот она открывает: прическа высоко взбита, платье безрукавное с открытым воротом, кулончик медовой каплею на тонкой цепочке. Губы чуточку тронуты помадою, и оттого зубы чисто блестят.

— Виталий Денисыч, какой же вы нарядный!

— Куда-то собираетесь? — Ему казалось, это вовсе другая девушка, и сейчас ошибка выяснится.

— Погулять хотела, и поужинать надо.

— Пойдемте вместе, — напористо сказал Виталий Денисыч, и у нее удивленно вскинулась бровь. — В ресторан пойдем, шампиньоны есть будем.

— Дались вам эти шампиньоны, — рассмеялась она и исчезла за дверью и вышла с сумочкой, свисающей на ремне с плеча, хлопнула по ней ладонью; на пальцах мелькнули миндалинки маникюра. — Подруга прислала, ездила в ГДР.

«Прическу навела, маникюр… И когда успела?» — радовался Виталий Денисыч, следуя за Татьяной по коридору.

Он вспомнил, как звал в ресторан Капитолину, когда они бывали в городе. «Там все втридорога. И как можно педагогу пьянствовать в ресторане!» — осаживала она Виталия Денисыча. — «Почему пьянствовать? Посидеть, отдохнуть…»… «У мамы посидим»… Вспомнил, и ничто даже не кольнуло.

— Что-то мы мчимся, как угорелые! — заметила Татьяна.

Их толкали, прижимали к самой кромке асфальта, словно стараясь согнать под машины и троллейбусы, беспрерывно сотрясающие воздух завыванием и гулом, и Виталий Денисыч решился больше не увертываться, подхватил Татьяну под руку — до сердца проникло тепло ее руки — и пошел напрямик, и от них теперь увертывались, впрочем, совершенно того не замечая.

Все получалось у Корсакова. Они миновали городской сад, где играл оркестр и двигалась масса народу, и Виталий Денисыч отметил про себя, что после можно будет здесь побродить. Дождались зеленого светофора, пересекли проспект на серое здание, по которому во всю длину было написано: «Ресторан Центральный». После деревенского легкого воздуха жара донимала, но беспрерывное движение людей будоражило Корсакова. И Татьяна ничуть не терялась, не озиралась, не ахала, как это было с деревенскими девушками тех далеких и памятных Корсакову послевоенных лет.

Закатное солнце било в сплошь застекленный фасад ресторана, и весь он изнутри был затенен кремовыми полотнищами штор. На приподнятой над асфальтом площадке под цветными матерчатыми грибками стояли столики, за ними разомлевшие люди сдували пивную пену с картонных стаканчиков, хлебали из металлических вазочек мороженое. А на двери висела дощечка: «Мест нет», и красноносый швейцар взирал на очередь, бьющуюся о стекло, с равнодушием манекена.

— Воскресенье, — разочарованно протянула Татьяна.

— Подожди! — Виталия Денисыча ничто бы сейчас не могло остановить, он даже не заметил, что обратился к Татьяне на «ты». Всякие юнцы, размалеванные девицы, раскормленные бульдоги в любой день могут сюда затащиться, а ему и Татьяне выдался, может, один-единственный такой вечер. Да и в конце-то концов, кто кормит всю эту шатию-братию! При Капитолине Виталий Денисыч никогда бы не решился на такое, а тут сказал Татьяне: «Я сейчас», — и завернул за угол ресторана к двери с надписью: «Служебный вход». Он еще не знал, что будет делать, но был готов на что угодно.

Дверь была заперта, Корсаков властно постучал. Показалось, что за дверью кто-то зашевелился: видимо, Корсакова разглядывали в замочную скважину.

— Мне нужен директор, — строго сказал Виталий Денисыч.

Дверь приоткрылась, чей-то глаз мелькнул в щели.

— Все равно местов нету, а на вынос не продаем.

— Известно, — кивнул Виталий Денисыч, не ведая, однако, что предпринять дальше. И внезапно услышал голос Вихонина, слова его о волшебном ключике, мигом достал из кармана пятерку, сунул в щель.

Будто сработала какая-то автоматика: дверь пропустила Корсакова и тут же саданула сзади, едва не отхватив у него каблук. Потная женщина, похожая на морковку-каротель, уставилась Корсакову в подбородок:

— Директора-то нету — воскресенье. Завзалом имеется.

— Давайте завзалом, — решился Корсаков и тут же испугался: а ну как эта прогонит? И сколько дать и как, главное, как? Вдруг ни за что ни про что оскорбит человека! Впервые в жизни пришлось поступать таким образом, Виталий Денисыч почувствовал себя скверно, покраснел и хотел ретироваться, но по коридору плыла крашено красивая, богатая телом блондинка:

— Чего вам угодно?

— Да вот только что приехал из колхоза «Красное знамя», — ответил Виталий Денисыч, уже считая, что без милиции не обойдется, и Татьяна, вероятно, уже ушла, — а поужинать негде. Я бы вас отблагодарил. — Он незаметно, для себя незаметно, уронил в боковой карман ее халата квадратик десятки и замер, ожидая взрыва.

— Пожалуйста, пожалуйста, — приветливо расцвела заведующая.

— Тогда я за девушкой. Зоотехник центрального участка. Вместе на совещание приехали.

— Хорошо, хорошо, — перебила заведующая; ей такие подробности были ни к чему. — Идите к дверям.

Окрыленный Виталий Денисыч помчался за Татьяной. Штурм двери и разговор с завзалом занял не больше двух минут, а ему показалось — уйму времени. Но Татьяна не ушла, как бы это обязательно сделала Капитолина. Татьяна сидела за столиком под матерчатым грибком и насмешливо отбивала атаки двух долгогривых парней, которые возле нее увивались:

— Вечерок проведем, сеньора, коньячку, шампанского!

— А я могу вам предложить кельтан, мальчики, — услышал Виталий Денисыч и всхохотнул про себя: это был ядовитый препарат для борьбы с вредными насекомыми.

Завидев Корсакова, ухажеры благоразумно отступили.

— Порядок, — улыбался во весь рот Виталий Денисыч.

Отстранив очередь, швейцар распахнул перед ними врата, заведующая залом провела к столику, что стоял в сторонке и отпугивал надписью: «Служебный». Грохотал оркестр на возвышении, косматая борода хрипло кашляла в микрофон, на свободном пятачке дергались парочки, будто им обжигало подошвы. «Раньше танцевали друг с другом, теперь друг против друга», — весело отметил Виталий Денисыч. Разговаривать было невозможно, и он молча подал Татьяне меню. Она пожала плечами, передвинула меню обратно, с интересом наблюдая за курящими, жующими, хохочущими физиономиями.

Наконец оркестр взвыл и затих, а к Татьяне и Виталию Денисычу подбежала официантка. Татьяна попросила фужер шампанского, Корсаков — сто граммов коньяку. Официантка презрительно на него посмотрела. Виталий Денисыч совершенно не знал, что заказывать, сказал ей: «Давайте шампиньонов». Татьяна от шампиньонов отказалась.

— Что, вам слово это нравится, Виталий Денисыч?

— Давно попробовать хотел, а тут еще, наверное, наши.

Когда Корсаков встретился с Однодворовым и рассказал, как из теплиц выкидывают «поганку», председатель воскликнул: «Спасибо, врастаешь!» — и тут же вызвал главного экономиста. Подсчитали возможный доход, и экономист с уважением глянул на Корсакова: «Знаете ли, в голову не приходило»…

— Как это вам удалось, что двери будто сами открылись? — подняла улыбающиеся глаза Татьяна.

— Да так вот. — Корсакову сделалось как-то не по себе, будто попросили его рассказать о паршивеньком поступке, который он совершил, и он поскорее протянул рюмку к Татьяниному фужеру; в фужере смерчиками завивались пузырьки.

— Всего вам хорошего, Виталий Денисыч, — пожелала она, следя за смерчиками.

Шампиньоны показались Корсакову совсем невкусными, резиновыми, да еще и соус к ним все перешибал своим запахом. Опять застонал оркестр, Виталий Денисыч пожалел, что даже танцевать вовсе не обучен. И вообще стоило ли из-за всего этого унижаться перед людьми, которых в доброе-то время и знать бы не знал, воровски совать им деньги? Настроение окончательно испортилось. И Татьяна все посматривала на часики и наконец попросила:

— Пойдемте, пожалуй.

Стало уже прохладнее, от домов на асфальты легли вытянутые синеватые тени. У ресторана все еще толклась очередь. Кто-то, отчаявшись, совал швейцару рубль. И ради чего?

— Завтра встречусь с подружками, — сказала Татьяна, — они в управлении работают.

— А вы бы хотели жить в городе?

— Я люблю в город наезжать… Тогда он интереснее.

Татьяна как-то отдалилась, не стало между ними того душевного лада, что, казалось, установился сам собой. Да и будет ли еще когда-нибудь? «И дались мне эти шампиньоны», — досадовал Виталий Денисыч. Ну вот и все. Правду говорила Капитолина, что он неотесанный чурбан. Как вот они запросто: «Сеньора, коньячок…» Стихами, что ли, кричать? Романсы цыганские под гитару: «Ой, нэ-нэ, нэ-нэ». Ничего этого в памяти нету, в натуре у него нету!

— Спасибо вам. До завтра. — И щелкнула дверь двести двадцатого.

«Вздумал этаким ресторанным волокитой себя выставить! Вот ведь до чего дошел. Эх, Капитолина, ничего в жизни не надо было, кроме надежного тыла — семьи. Теперь ни кола, ни двора, все начинать с нуля». — Корсаков всегда от рюмки вина впадал в мрачное настроение, а тут причин было гораздо больше.

IV

Северо-запад, разрушая все долгосрочные прогнозы погоды, заполонил небо грязно-серыми сумерками, посеялись, посеялись дожди, и ни клочка голубого, предвестника доброй погоды, негде было высмотреть. Мокрый, облепленный грязью, ездил Корсаков по сенокосам, вдоль ямин, над которыми бульдозер утюжил навальную землю, уминая силос. На резиновые сапоги приставали мелкие, как болотная ряска, семена. Лицо обветрело, шелушилось, щетина, словно плесень, пошла по нему, но некогда было побриться — одежда не успевала просохнуть, как он снова был уже на ногах. Теперь все личные дела побоку: не до них. И в то же время Виталий Денисыч будто нечаянно думал, что для Татьяны старается, это для нее важно, чтобы не простаивали трактора, не ломались косилки, и даже какое-то удовольствие испытывал от хлещущего в лицо дождя, от каменной усталости.

— Поднимай свой рабочий класс, — гремел он на заведующего гаражом, и «Техпомощь», буксуя рифлеными колесами, выползала на раскисшую дорогу. За рулем сидел Мишка Чибисов, по слухам, Татьянин ухажер. Мишкино лицо, темнокожее от ветров и солнца, казалось сбоку, в рамке окна со спущенным стеклом, точно на портрете: подбородок с вдавлинкою посередине, обветренные тонкие губы сжатого рта, высветленное крыло ноздри короткого прямого носа, бровь гнутая, черным шнуром. Красавец, черт возьми! Однако слухами Виталий Денисыч пренебрегал, к Мишке относился спокойно и, замечая, как в глазах Чибисова порою всплескивается ярость, как деревенеют у него скулы, объяснял это тем, что парня донимает непогода. И слесарь Леша Манеев, влезая в фургон «Техпомощи», грозил кулаком ненастному небу…

«Опять он опохмеляется!» — разозлился Виталий Денисыч: не впервой видел мутные глаза Манеева, налипшие на лоб спутанные волосы.

— Сто-ой, — замахал он Чибисову и обернулся к завгару, стоявшему рядом в воротах. — Манеева от работы отстранить!

— Ну подумаешь, вчера с устатку да от простуды хватанул, — пробовал защищать Манеева завгар и для чего-то расстегнул молнию на великолепной прорезиненной куртке.

— Отстранить и премии лишить! — отрезал Корсаков.

— Жениться парень думает, ему премия в самый раз… И потом здесь не вам распоряжаться…

Но Корсаков не дослушал, зашагал к своему уазику, терпеливо мокнувшему под сеногноем.

Завгар на разнарядке во всеуслышание пожаловался Однодворову, что заменять ему людей, как известно, некем, а товарищу Корсакову, в колхозе новичку, неплохо было бы сперва узнать, кто кому подчиняется. Был завгар человеком осанистым, представительным, владел собственным «Москвичом», частенько наведывался в город — эти обстоятельства тоже почему-то были Корсакову не по душе. Жалко, что селектор не телевизор, и не видно завгаровского брыластого лица, и как он там сидит, у себя в гараже. Однодворов никак Корсакова не поддержал, Виталий Денисыч обиделся.

А потом подоспела уборочная, пустили комбайны на тяжелую полегшую пшеницу, воюя за каждый колосок, потом прислали помощь: рабочих на день, на два, студентов — на месяц, правление поручило Корсакову разместить их поудобнее, тарой обеспечить, следить, чтобы картошку в земле не хоронили. А дождь лил и лил, да еще белые метляки в воздухе иногда мельтешили, и жалко было Корсакову веселых ребят и девчушек, насквозь промокших, в раскисших перчатках, еле вытаскивающих ноги из грязи. Они не унывали, горожане и горожаночки, им даже интересно было в кучности избы, за общим котлом, они даже как-то бравировали трудностями, хотя чихали, кашляли, шмыгали носами. У них симпатии здесь прояснялись, и не так уж редко видел Корсаков поздними вечерами какую-нибудь таинственно притихшую в уединении парочку. Наверное, и Капитолина была когда-то такой, и ее брат. Куда все это исчезает?

Нет, он не умилялся, видя на полях маленькие фигурки девчушек, все же сохранявших в своих брючках, резиновых сапожках и синтетических курточках особую городскую фасонистость. Он мысленно спорил с теми, кто убежден, что горожанину непременно надо знать, почем на колхозных полях фунт лиха, и своими руками запасать на зиму картошку, капусту, морковь. Помощь горожан, конечно, неоценима, но все равно они, по сути, ничего не узнают, разве что не будут рассуждать, как Вихонин. Надо делать все возможное и невозможное, чтобы в конце концов студенты учились, рабочие стояли у своих станков.

Из уважения и благодарности к ним собрался Виталий Денисыч во Дворец культуры на прощальный концерт. «Когда они еще репетировать успевали?» — растроганно думал он, стаскивая с плечиков единственную свою праздничную рубашку, ворот и манжеты которой сам стирал зубною щеткой и мыльным порошком. Он хорошо выбрился, помылся под душем, надел костюм, взялся было за галстук, но раздумал — не любил на шее удавку.

Давно ли, кажется, в эти часы еще янтарно горела живица на свежеструганных бревнах, а вот и промелькнуло лето, словно августовский сполох, и в раннюю темноту желто гляделись окна. Под ногами шелестела пожухлая листва, похрустывал гравий дорожки, холодком пахло: будто по злому умыслу на время страды размокропогодилось, а когда отмаялись — нате вам ведро.

Хотя на полях еще набирала сладкого соку белокочанная капуста, еще турнепс, картошка кое-где дожидались, да сразу видно было — отстрадовали: давно не сходилось во Дворец столько народу. Дворец был построен в те годы, когда считалось, что чем больше колонн, башенок, столбиков на фасаде, тем выше будет культура села, и мрачновато попирал невысокий холм, засаженный березами и акацией. Внутри со стрекотом горели лампы дневного света, играла магнитофонная музыка, вдоль стен, сплошь покрытых цветными графиками, показателями, обязательствами, неподвижно сидели на стульях пожилые колхозники. Студенты сбились в стайку, возбужденно переговаривались и хохотали.

Лешу Манеева, причесанного, отутюженного, крепко вела под руку малюсенькая девушка, горбоносая, с резковатыми чертами лица. И вдруг она заулыбалась. Виталий Денисыч понял, что это и есть невеста Манеева, и увидел — улыбается она навстречу Татьяне, идущей от раздевалки.

Ведь знал Виталий Денисыч — Татьяна придет, и вот она здесь, в голубовато-стального цвета костюме, в высоких сапожках, он голос ее слышит, но, как оробевший юнец, потихоньку отступает, старается стушеваться, хотя спрятаться при его росте невозможно.

Что же это такое, как он жил много лет, не подозревая в себе застенчивости, робости? Может быть, потому, что, тогда во всем была определенность, и в хорошем и в ненавистном, по крайней мере, с тех пор, как он почувствовал себя зрелым человеком. А скорее всего, ему со временем не важно стало, как отнесется Капитолина к тому или иному его поступку. Если бы он мог угадать, что думает о нем Татьяна Стафеева, думает ли вообще!.. Наверняка она Виталия Денисыча увидела, но не выказала этого ничем… Напрасно он пришел сюда. Однако возвращаться в пустую, так до сих пор еще и не обжитую квартиру и того хуже…

Он мрачно направился в зал, куда уже двинулись все, переговариваясь, пересмеиваясь, здороваясь друг с другом. На сцене стоял длинный стол в красном бархате, украшенный керамическими вазами, в которых пышными букетами рдели, рыжели, бронзою и золотом отливали осенние листья. Зал захлопал в ладоши — за стол, отодвигая стулья, пробирался секретарь партбюро Старателев, сияя белоснежным воротничком… За ним двигался Дмитрий Трофимович Однодворов: на черном пиджаке его жаром горела кольчуга из орденов и медалей; ловко проскользнул на свое место молоденький комсорг, он же завклубом. Поблескивая очками, на сцену поднялся студент с красивой дегтярной бородою.

Старателев от имени тружеников села поблагодарил студентов, вручил Почетную грамоту, бородач выступил с ответным словом. Виталий Денисыч хлопал в ладоши вместе со всеми, а глазами искал по залу Татьяну. Он устроился у стены, просматривал ряды наискосок и наконец увидел: Татьяна, слегка откинувши голову, будто тяжелый узел волос на затылке пригибал ее, слушала выступающих, сидя о бок с невестой Манеева. А справа от Татьяны примостился плечистый парень с буйной шевелюрой, в распахнутом пиджаке и огненной рубахе. Виталий Денисыч с трудом узнал Мишку Чибисова. Шофер «Техпомощи» держался скованно, неотрывно уставясь на сцену, которая уже закрылась занавесом, и там со стуком утаскивали трибуну, стол и стулья.

На сцену бойко выскочила тоненькая стрекоза в полетной юбочке, в гипюровой кофточке, остановилась посередине, озаренно огляделась и вдруг неожиданно звонко, жизнерадостно чихнула.

— Будь здорова!.. Будь здорова, матушка! — закричали из зала, и все засмеялись, зааплодировали.

Студентка нисколько не смутилась, сказала «спасибо», подняла полудетскую худенькую руку и объявила начало концерта.

Сыплет дождик большие горошины,

Рвется ветер, и даль нечиста.

Закрывается тополь взъерошенный

Серебристой изнанкой листа, —

читала девушка осенние стихи. Потом под гитару, на которой играл бородатый, студенты исполняли песни тонкими бесполыми голосами, печально завывая. Виталий Денисыч любил пение грозное, ревучее, чтобы стекла зудели, и заскучал и опять глянул в сторону Татьяны.

У нее было очень злое лицо, она сказала что-то Чибисову, тот замотал головой, вскочил и, сутулясь, будто стараясь сделаться поменьше, направился к выходу. Несколько человек обернулись вслед. Виталий Денисыч себялюбиво подумал: «Отшила, молодчика…»

Концерт был коротким, и вскоре все пошли по домам, обсуждая подробности. Как-то само собою получилось — Виталий Денисыч очутился возле Татьяны. Она только что надела плащ с пояском и повязывала перед зеркалом мохеровый платок.

«Да чего ж я трушу?» — удивился Виталий Денисыч. — Может быть, нам по пути?

— Пожалуй, — просто, как будто они уже виделись, ответила Татьяна и просунула ладонь в перчатке под локоть Корсакова.

На них глазели, старухи замерли, окаменев, но Виталий Денисыч ничего этого не воспринимал.

Вызвездило, грибной дух источали палисадники. Иссякли голоса, умолкли собаки, затеявшие было перелай, и лишь листва шуршала под ногами.

— Ну как вам концерт? — спросил Виталий Денисыч, с трудом различая в темноте профиль Стафеевой.

— Славные ребята.

Корсаков согласился, больше не находил, что говорить, подумал, что вовсе старомоден, а Татьяна поинтересовалась:

— Что-то вы все один да один. Ни с кем не подружились.

— Не получается, Танюша.

И в том колхозе были у него только приятели, никто не стал настолько близок, чтобы можно открыть всю душу. Да, пожалуй, для всех иных отношений, кроме производственных, не хватало времени, и Капитолина никак не сближалась с женами его товарищей. По праздникам — к теще в душегубку; иногда с педагогами встречали Новый год, Первомай или октябрьские, но там Виталий Денисыч смертно скучал, не ведал, куда девать руки, как устроить ноги под столом. Он не стал ничего Татьяне рассказывать, он думал: хоть бы ее дом оказался подальше.

— Не получается у меня, — повторил он, — сам не понимаю, почему…

— От самолюбия это бывает, — умудренно определила Татьяна. — А со мной вот вы разговариваете, потому что я для вас просто девчонка.

— Эх, как не просто! — Виталий Денисыч остановился, пытаясь понять, с насмешкою она сказала или всерьез. — Куда больше половины жизни отмеряно, а ничего такого, что со мной сейчас творится, не бывало… И колхоз этот стал мне по-особому дорогим.

— Сын-то у вас большой? Скучаете по нему, наверное?

«Вот и на место указала», — смутился Виталий Денисыч.

А ведь он не скучал по Олежке. Вспоминал его маленького: как на плечах возил, как пытался ответить на бесчисленные вопросы, вспоминал худенькие руки, обвивающие шею. Когда Олежка повзрослел, Виталий Денисыч видел его либо за уроками, либо в постели и ничего уже не испытывал — Капитолина заслоняла. Что ж, теперь во всем винить Капитолину? Сам он черствый, точно горбыль. Пошлет деньги по почте и замажет свою совесть. А парень, может, в чем-то нуждается, может, заболел! И то, что он крикнул Корсакову, когда тот уходил, было попугайством — повторил слова бабушки…

— Не скучаю по сыну, Танюша, по тому, каким он стал теперь.

— Жалко мне вас, Виталий Денисыч. Да я сама еще жизни не знаю. Просто мне хочется, чтобы все люди были честными и не мучились… Ну вот мой дом. Я у старушки поселилась, у нее все дети разъехались, она за дочку меня считает.

Добротная изба, когда-то построенная для большого хозяйствования, стояла в тихом травянистом переулке, роняя на землю косые холстинки оконного света; над крыльцом горела лампочка в жестяном абажурчике.

— До свидания, Виталий Денисыч, — сказала Татьяна, поднялась на крыльцо и не оглянулась.

«И вправду, она совсем еще девчонка, — грустно думал Виталий Денисыч, шагая по проулку. — И эта молодость ее меня приманивает, одинокость моя толкает… Надо кончать», — чуть не вслух сказал он и не поверил себе.

Темная фигура мелькнула поперек проулка, Виталий Денисыч с завистью решил: девушку, должно быть, кто-то после концерта провожал, и завтра снова встретятся, счастливчики…

V

До конца июня солнце, как паяльная лампа, выжигало землю, а потом затянул дождь-сеногной, и тут даже несведущему человеку стало ясно, что зимовка для коров на фермах превратится в сущее мучение. Виталий Денисыч мотался по хозяйствам области, всячески улещая директоров и председателей, да кто мог поделиться кормами, когда у самих каждая былинка была на счету. Вежливые отказы, а то и удивление, а то и возмущение и хохот: «Ишь, чего они с Однодворовым придумали! Самим в пору побираться!»

Однажды поздней осенью, когда на улице был мокрый лепень, Виталий Денисыч вошел в правление вконец взвинченный. Кинул слизкий, словно раскисший в мокряди плащ на вешалку, сверху накрючил сырую кепку, швырнул на стол секретарши командировочное удостоверение и шагнул в дверь председательского кабинета.

— Сколько ходить с протянутой рукой? — загремел он с порога. — Вся область надо мной потешается!

Парторг Старателев и главный зоотехник, которые в то время сидели у Однодворова, уставились на Корсакова. Рыжие короткие бровки Старателева вспрыгнули кверху, и галстук, всегда аккуратно повязанный, сдвинулся вкось. Главный зоотехник отодвинул от себя длинную бумажную скатерть — раскладку кормов, потной рукой вытащил из кармана папиросу и жадно принялся ее нюхать. В кабинете Однодворова никогда никто не возвышал голоса — этого председатель не терпел.

— Во, — показал он рукою на Виталия Денисыча и с ехидством, которое появлялось у него, когда он гневался, пригласил: — Полюбуйтесь, явление Христа народу. Ну что, вещать будешь или докладывать?

Он поудобнее устроился за своим письменным столом, отражаясь в нем, как в зеркале, подпер кулаком одутловатую щеку, с комическим интересом на Корсакова уставился.

Виталий Денисыч услышал, как в радиаторах центрального отопления побулькивает вода, провел рукою по мокрому лицу, усмехнулся от неловкости и ответил уже спокойнее:

— Докладывать нечего.

— Тогда садись, поговорим, — откинулся на стуле Однодворов. — Тут люди свои, товарищ Корсаков, и все в одной упряжке, так что давай начистоту. Удивляюсь я тебе. Вроде бы, насколько знаю, ты бригадиром был, участком командовал в крепком хозяйстве, и пятый десяток недавно распечатал… И у Старателева на учете состоишь. А будто только из яйца вылупился.

Брови Старателева тем временем вернулись в прежнее положение; он поправил галстук и теперь кивал на каждый довод Однодворова. Главный зоотехник бросил измятую папиросу в пепельницу, вытер платком ладони и положил их на раскладку, будто ее оберегая, а Виталий Денисыч опять насторожился, не понимая, куда председатель гнет.

— Раскапризничался, — Однодворов даже развел над столом руками, — истерики закатываешь, как кисейная барышня. Экая орясина и ревет. Не по-нят-но. А я люблю ясность. — Он встал из-за стола и заходил по ковру взад-вперед. — К нашему брату хозяйственнику нужен особый подход, а ты попер в лоб, как утюг. Выходит, напрасно мы именно тебе доверили выручать колхоз в беде неминучей. — Он сел, подобрал из ящика стола кожаный пупырчатый футляр, достал очки. — Затрубил!

— Не обижайся, Виталий Денисыч, — мягко начал Старателев, — но у меня сложилось такое впечатление, будто ты по работе никогда не знал неудач.

Корсаков, как все отходчивые люди, досадовал теперь только на себя. Однако его раздражала манера Старателева говорить гладко, по-книжному, ему казалось, что этот вовсе молодой парторг просто придаток Однодворова, послушный кивун, и необъяснимо было, за какие такие заслуги комиссарит Старателев уже пятый год.

— Всякое бывало, — согласился Виталий Денисыч и опять чуточку нажал на голос, — но клянчить!..

— А ты не клянчи, — оживился Старателев, — ты интуицию включи.

— Поменяться бы нам местами, — с вызовом усмехнулся Корсаков.

— Ну, это удар ниже пояса, — опять вмешался Однодворов и снял очки.

Старателев широко улыбнулся, выказывая ровные чуть желтоватые зубы, ответил Корсакову:

— Такая возможность совсем не исключена. Но, действительно, давайте думать.

И вот эта улыбка Старателева окончательно привела Виталия Денисыча в себя, и он невольно принялся перебирать в памяти людей, с которыми работал прежде, и, слушая, как главный зоотехник так и сяк безнадежно прикидывает запасы сенажа, патоки, жмыхов, концентратов, силоса и сена, думал, не махнуть ли в соседнюю область. Он поймал себя на этой отстраненности и горько подумал: ехать туда свыше сил…

А помысел не давал покоя, и чутье подсказывало, что именно там, где он был прежним, приготовилась встретить его удача.

Этой осенью была свадьба Леши Манеева, шумная свадьба, на все село: пели на самом срывистом пределе голоса, ходили ряженые во всякие немыслимые одежки, на тройках гремели бубенцами, невзирая на моросливый дождик.

Виталий Денисыч долго, за полуночь, слушал голоса этой свадьбы и вот здесь, в груди, почти с достоверностью чувствовал, как ворочается и грызет изнутри какой-то звереныш. Нет, к чужому счастью зависти не было, наоборот, он мысленно переносился туда, за тесное застолье, и кричал громогласное «горько», чтобы после всю жизнь, как бы горько она ни складывалась, эти двое жалели друг друга, верили друг другу. Он знал, что Татьяна там, среди своих ровесниц, и в песнях на улице чудился ему ее голос, и он метался, не ведая, куда приклониться. Он огромными шагами измерял свою клетку — однокомнатную квартирку, выделенную ему в двухэтажном каменном доме специалистов колхоза, вчуже смотрел на разномастную мебель, набранную в Доме приезжих: гардероб, письменный стол, тумбочку, кровать с панцирной сеткой, заправленную казенным одеялом. Ему становилось до удушья одиноко. Это, может быть, в восемнадцать, в двадцать лет человек по-настоящему не ведает, что такое одиночество, но когда тебе за сорок и ты ночами один как перст, — в пору взвыть волком.

Ударом ладони он распахнул окно, поглубже вдохнул грибные запахи осенней прели; будто мокрой паутиной обметала лицо изморось; звуки свадьбы раздались громче, казалось, она играет вон за тем углом…

И еще была новогодняя ночь. Виталия Денисыча приглашал Старателев: будут все свои, далеко ходить не надо — в одном доме. Он очень настаивал, вероятно, надеялся увидеть Корсакова, так сказать, без пиджака.

Виталий Денисыч уперся. Соберутся мужья с женами, и ему станет вовсе тошно, выпьет он, впадет в мрачность, всем испортит настроение и сбежит, обязательно сбежит.

— Спасибо, но откажусь, — угрюмо ответил Виталий Денисыч. — Нездоровится что-то.

Старателев обиделся, больше уговаривать не стал, сказал только:

— Напрасно, напрасно.

Да и сам Виталий Денисыч после раскаивался. В доме пели песни, гремели телевизоры. С улицы, наверное, с катушки, сколоченной из досок около школы, доносился через открытую форточку женский визгучий смех, а Корсаков, как сыч, сидел один-одинешенек. Включил транзисторный приемничек, послушал бой Кремлевских курантов, поздравления. С отвращением выпил полстакана водки, закусил черствым мясным пирогом, купленным в столовке, сердито заткнул бутылку, спрятал под стол. Ругал себя, что для открытки, которую послал сыну, не нашел ни единого теплого словца.

Не расправляя постель, вытянулся во весь рост, уставился в потолок. То ли у Старателева, то ли у главного зоотехника слаженно пели: «Глухой неведомой тайгою». Как-то на вечеринке у педагогов Виталий Денисыч попробовал запеть и прорвался таким сокрушительным ревом, что все шарахнулись. Он сконфузился, а потом Капитолина долго выговаривала ему: нужно знать свои возможности и, если медведь на ухо наступил, не портить песню. С тех пор Виталий Денисыч заниматься вокалом избегал…

«Ничего я не умею, жить не умею», — сокрушался Виталий Денисыч.

Откуда-то наплыли заросли ивняка, забулькала речка; из воды выходила Татьяна. Ясно так, озаренно улыбалась, глядя мимо Виталия Денисыча, на кого-то другого. Он силился обернуться и никак не мог, словно окостенел.

Через несколько дней после Нового года он зашел в свою «контору» — деревянный домик, расположенный возле гаража: надо было распорядиться, чтобы в детский садик направили на ужин флягу молока. У Корсакова был, по старым понятиям, свой довольно крупный колхоз — столько людей, техники, угодий в его распоряжении, и иногда такие мелочи, вроде фляги молока, он упускал. Чугунная дверца печки-голландки раскалилась малиновым жаром. На скамье в расстегнутых телогрейках отдыхали Манеев, слесарь Печенкин и еще несколько механизаторов, нещадно дымили. За столом, подперев скулы кулаками, сидела Татьяна; даже слезы, похоже, в глазах ее поблескивали.

— Что-то стряслось? — забеспокоился Виталий Денисыч.

— Стряслось, — обиженно повторила она, и дрогнули вниз уголки губ. — На голодном пайке сидим, а скоро и совсем отощаем.

— На все пойду, а добуду! — Корсаков обращался к одной Татьяне, вовсе не сознавая, на что это «на все» он может пойти. — Не забудьте садику молоко, — обернулся из двери и спустя минуту уже катил на уазике к правлению. Он увидел решение, начал действовать. Для Татьяны, для колхоза, для себя.

VI

На «заграничную командировку» Однодворов выделил Виталию Денисычу газик главного зоотехника. И вот Корсаков оказался посередь чиста поля, в пятнадцати километрах от города Красноземска, и, приоткрыв дверцу кабины, с обочины грейдерного тракта, облизанного поземкою, до слезы всматривался в зимнюю даль. Волнистые снега в голубоватой полуде неподвижно уходили к горизонту, и там угадывался, а может быть, и мерещился хвойный лес.

«Лыжи бы», — подумал Виталий Денисыч и вылез на дорогу, похрупывая валенками по снегу. Где-то здесь, как объяснили словоохотливые жители недалекой отсюда деревни Лисунята, вот у этой приметной одинокой сосны, голышом зябнущей на ветрах, должна отворачивать в поле грунтовая дорога. Точно, дорога имеется, да глубоко ли ее завалило?

Попробовали пробиться. Газик взревывал возмущенно, валился по-медвежьи, буксовал, вышвыривал из-под колес снеговые фонтаны, заносился набок — того и гляди, ляжет на кабину, и наконец силы его иссякли.

— Тут и вездеходу хана, — хмуро сказал шофер, скидывая парящую шапку.

— Ладно, ты выбирайся, а мы — пехотой, — сказал Виталий Денисыч и опять вылез и сразу, при своем немалом росте, ухнул по пояс.

Сосны давно не было видно, зато впереди маячило какое-то строение, и Корсаков решил пробиться к нему. Поземка, к счастью, совсем присмирела, да Виталий Денисыч и позабыл о ней. Он проваливался, падал на четвереньки, в валенки, в перчатки, даже за шиворот дубленого полушубка набивался снег. Но кровь гулко толклась во всем теле, было жарко, и он то и дело вытирал горящее лицо. Местами дорога как бы приподымалась к поверхности, ощущалась под ногами, и можно было наверстывать время.

Строение оказалось просторным деревянным сараем, вернее, крышею на высоких, метра в четыре, столбах, А подальше синевато отсвечивал крутыми скатами огромный стог.

«На газике мы телепались примерно километра два, — прикидывал Виталий Денисыч, — а то и с гаком. Стало быть, до тракта клади шесть…»

За стожищем снегу было мало, всего по колено, и вскоре Виталий Денисыч отоптался, принялся расчищать боковину. «Будто мышонок в краюху въедаюсь», — засмеялся он.

Внезапно сверху обрушилась лавина и превратила Виталия Денисыча в снеговика, и ему стало вовсе весело. Он любил действие, и именно такое, когда результат был очевидным и зависел только от его усилий. Это уж другое, чем выпрашивать, выцыганивать у людей то, чего у них самих-то, вероятнее всего, не имеется. Это можно потрогать руками.

А в руках у него был клок соломы, отличной, мягкой, желто-зеленой, и такой летней сладостью ударило в ноздри, таким настоем погожей августовской зрелости, что Виталий Денисыч ахнул от неожиданности и долго стоял зажмурившись.

И в отдалении приметил он несколько подобных курганов, таящих в теплом нутре своем летний настой, и, напевая какой-то марш, двинулся обратно по своим следам, то и дело притискивая к носу клочок соломы, и в ноздрях щекотало, и он с наслаждением чихал, с наслаждением жевал сухой, точно прозрачным лаком покрытый стебелек.

Газик ждал его на прежнем месте, не заглушив мотора. Шофер все это время лопатой расчищал дорогу, умаялся и теперь курил, струйкой пуская дым. «Ну и упрям, длинноногий», — пробормотал он, завидев мокрого и счастливого Виталия Денисыча.

— Бензину-то осталось, — показал он кончик мизинца.

— Ничего, все добудем, — ликовал Виталий Денисыч. — Да брось ты свой табачище! Вот это чем пахнет? — И сунул в нос шоферу перемятый пучок соломы…

Один из приятелей в Красноземске, с которым было шапочное знакомство, ненароком обмолвился: «Заверни-ка на всякий случай на селекционную станцию», потом Корсакову назвали человека по фамилии Лепескин, ведающего там деловыми вопросами, однако никакой характеристики ему не дали. А ну как завернет оглобли! А если уже продано — останется Корсакову вот этот клочок соломы!.. Боевое настроение постепенно слиняло, однако и надежда была, что колхозные и совхозные хозяйственники солому прохлопали. Коли так, то нужен будет бульдозер для прокладки дороги к стогам, прессовальная машина. Где их добыть? Не волочиться же тихоходно из «Красного знамени»?

И все-таки у Корсакова было точно такое же душевное состояние, как тогда, когда, оставив Татьяну, он устремился к служебному входу в ресторан, — он верил в успех.

Лепескин оказался ростом с мизинец, пушистым, как одуванчик, с добродушным круглым лицом, испещренным мелкими подвижными морщинками. Он сидел за письменным столом в белоснежном халате, с удивлением и любопытством рассматривая напористого гостя, нависшего над ним.

— Значит, вы говорите, продать солому в стогах? — по складам проговорил он, чуть картавя и растягивая гласные. — Значит, крайняя нужда? Но как же вы узнали — я никаких объявлений не делал?

— Решил завернуть к вам на разведку, — простодушно ответил Корсаков.

— Конечно, соломка отличная, лучших сортов, — кивал Лепескин с таким выражением, точно предлагал Корсакову отведать редкое блюдо. — Мы скота не держим, все равно надо продавать…

Виталий Денисыч вынужден был слушать, хотя его так и подмывало ударить по рукам и броситься к машине. Он не замечал, как в светленьких глазках Лепескина появилось насмешливое и хищное выражение.

— Да, но с какой стати именно вам, человеку из другой области, я должен отдавать соломку? Стоит мне — снять вот эту трубку — и меня будут носить на руках, в прессе мою фамилию восславят. Соломка есть не просит, еще полежит, пока не придет крайняя нужда.

— Какая разница — наша область, ваша область, — взмолился Виталий Денисыч, испугавшись, что покупка вот-вот и сорвется, притиснул к груди свои длинные красноватые клешни рук. — Одно государство, одни интересы!..

— Но, дорогой, о моей заинтересованности вы подумали? Я ничего, кроме боль-ших не-при-ят-нос-тей, иметь не буду.

— Ну, уж пожалуйста, уж придумайте что-нибудь! — Огромный Корсаков ни разу в жизни так не унижался. Но что делать? За все полгода он ничего особого, что бы зависело от его личных усилий, не совершил. Так вот, положа руку на сердце, он мог сказать: не будь его в колхозе, разве что-нибудь на полях, на фермах изменится? Навряд ли! А вот эта поездка многое может изменить. — Может, вас я смогу как-то отблагодарить, — почти непроизвольно вырвалось у Корсакова.

Лепескин точно этого и ждал, покорно опустил голову, вздохнул:

— Ну что ж, вынужден подчиниться силе. Сделаем так — документы оформим сейчас, а засим вы привезете мне триста рублей, и я даю вам в прокат бульдозер и прессовальную машину, которую займу в соседнем — совхозе. По рукам?

Корсаков ошеломленно моргал: когда он обмолвился о благодарности, он имел-в виду другое. То, что он сейчас слышал, было откровенным вымогательством. Протянуть бы руку и щелкнуть этого вампирчика по кумполу! Но вспомнились слезы на глазах Татьяны, вспомнилось, как обещал Однодворову и Старателеву, что сделает все возможное и даже невозможное, и он отступил подальше к двери, чтобы не поддаться соблазну.

— Что же вас так поразило? — добродушно рассмеялся Лепескин. — Вы что, до сих пор в пробирке жили? Посмотрите вокруг. Личная заинтересованность каждого: ты мне — я тебе. Без этого — никакие дела не делаются…

Виталию Денисычу казалось, что он снова попал к Вихонину, брату Капитолины, снова слышит его наставительный голос. Как же так, неужто Вихонин был прав, и дверь ресторана, и дверь Лепескина раскрылись только потому, что к ним подошел волшебный ключик! «Не подмажешь — не поедешь». Это называется точнее — взяткой. И если Корсаков дает взятку, значит, он умеет жить, а прежде, сорок лет, не умел.

Шампиньоны обошлись в двадцать рублей, за солому надо триста. Но допустим. А где достать триста рублей? У Корсакова личных сбережений не скопилось и друзей не было, у которых можно бы просто попросить взаймы. Недалеко, в Красноземске, живет Вихонин. У него денег куры не клюют. Какой бы праздник был у Вихонина!

Хлопнуть дверью? Но другого такого случая не подвернется, придется возвращаться в «Красное знамя» пусторуким, а это невозможно.

VII

Снег наотмашь лупил в лобовое стекло кабины, налипал, будто неотжатый творог, и «дворники» мотались в бессилии.

Мишка Чибисов, надвинув подвязанную ушанку до бровей, закусив мундштук потухшей «беломорины», разглядывал в просветы дорогу. Большие руки его лежали на баранке в тяжелом спокойствии — шоссе в этих местах было прямое, проскобленное еще до непогоды скреперами, нога в катаном валенке уверенно держалась на лепешке педали.

«Да-а, это тебе не Арканя, — все-таки думал Корсаков, отвергая всякое чувство соперничества, искоса поглядывал на Мишку, вдыхал особый машинный запах его полушубка, — этот за рулем надежней».

С машинами в колхозе всегда туго, и Корсакову на первых порах в личное пользование — выделили неустойчивый уазик, у которого не поймешь, где перед, — где зад; к тому же этот тяни-толкай был преклонного возраста и собирался на заслуженный отдых. За баранку назначили Арканю, желторотого паренька, недавно обученного. Уазик был по-стариковски строптив, и обращаться с ним надо было умеючи. Однажды Арканя так затянул колодку, что бедный уазик смог только пятиться. После ремонта забыл закрутить болты на переднем колесе и чуть не сделал сальто-мортале. Наладил в кабине утепление — выхлопной газ повалил в кабину, точно в душегубку, и самого Арканю еле откачали. «Ну да ничего, — поостыв после гневной вспышки, решил тогда Корсаков, — парень помучится и научится», и набрался терпения; все равно обширные угодья колхоза пешком не обмеришь и за полгода, хотя ноги у Виталия Денисыча, надо сказать, хожалые и длинные.

Он сидел рядом с Мишкой Чибисовым в кабине «Техпомощи», отвалившись на спинку сиденья, высоко вздернув колени, расстегнув полушубок, покачивался и думал.

Деньги, триста рублей десятками, будто жгли его сквозь карман пиджака, сквозь свитер и нижнюю рубаху. Главный зоотехник, — пыхтя, отдуваясь, пошел с Корсаковым в сберкассу, снял деньги и протянул Корсакову, едва тот, приехав, заикнулся, где бы достать триста рублей. Знал бы главный, зачем они Виталию Денисычу понадобились. Но ведь он, Корсаков, в конце-то концов, и главного таким образом выручает! Однако Виталий Денисыч опять побагровел, как тогда, когда брал деньги. Да господи, наваждение какое-то: оказывается, не умеет давать взятки, сам стыдится, что дает их!.. А тут еще, как на грех, эта падера. Правда, прогноз погоды ее предсказывал и на сей раз, будто нарочно, не промахнулся, да и старики, дня за два, за три до нее, стали щупать свои поясницы, скрипеть суставами, прихрамывать. Скорее бы добраться до места, поставить народ на квартиру, а там, глядишь, и непогодь кончится.

Чибисов внезапно крутанул баранку, затормозил, Корсаков вцепился в скобу.

— Чего тебе? — выставился Чибисов наружу.

В заднюю стенку чем-то сердито застучали: видно, ребят, сидевших в фургоне, изрядно встряхнуло. Виталий Денисыч с досадою поморщился, перегнулся через Мишкино плечо. Оказывается, не таким уж сплошняком налетал снег, как на скорости, и грифельный лесок чуть поодаль от шоссе достаточно был виден, и деревянный с ледяным набалдашником столбик за кюветом. К двери мигом подбежала девушка, вся залепленная снегом — от полушалка до валенок, и на плечах пальто будто пелерина лежала. Брови девушки были в куржаке, к ресницам прилипли снежинки, а лицо налилось таким здоровым разгаром, что любо было на него смотреть.

— До Лисунят подбросьте! — вскинула она голову, даже с каким-то вызовом вскинула: мол, только попробуйте отказать.

Чибисов на Виталия Денисыча волком оглянулся, но Корсаков не заметил, великодушно разрешил:

— Ладно, это по пути. Только больше не останавливайся, — построжав, предупредил он шофера и, неловко согнувшись, полез через свою дверцу наружу. — Я товарищей попроведаю.

— Вот спасибочки, вот спасибочки, — забегая с той же стороны и отряхиваясь красной вязаной варежкою, приговаривала девушка.

— Полезайте, — сказал Виталий Денисыч, посматривая вдоль дороги: их нагонял трактор «Беларусь», выделяясь из мельтешащего снега кабиною цвета яичного желтка.

«Ну и славно», — подумал Виталий Денисыч и поставил ногу на ступеньку лестнички фургона. Его, наверное, заметили из окошечка, потому что дверь сразу раскрылась, и несколько лиц мелькнуло в ее проеме.

— Просигнальте Чибисову, чтобы трогался, — велел Виталий Денисыч и поторопился присесть на скамейку, протянутую вдоль стенки, и машина тут же тронулась плавно, будто Мишка повез дальше что-то хрупкое.

В фургоне накурили так, словно выхлопных газов натянуло — хоть топор вешай, и в мутном свете трудно было различить людей. Ехало, не считая Корсакова, семь человек. Одеты все были тепло, точно для зимовки в Антарктиде, и настроены возбужденно, как это бывает с людьми, оторванными от обычного обихода и собранными вместе не на один день.

— Ну как самочувствие, гвардия? — бодро спросил Виталий Денисыч, осмотревшись.

— «Как живете?» — пошутил председатель. — «Хоро-шо-о», — пошутили колхозники, — отозвался механизатор Печенкин, разбитной парень с нагловатыми, как у окуня, глазами. — Девки-то хоть есть в этих Лисунятах?

— А где их нету, — откликнулся кто-то из угла.

— Вот, как приедем, сразу с Лешей Минеевым в разведку. А возьмем Арканю — троих заарканим, — играл словами Печенкин, привыкший к слушателям.

— Тебе бы только штанами трясти, — укоризненно покачал головою бульдозерист Лучников, человек пожилой и степенный. — Пошто останавливались-то, Виталий Денисыч?

— Деваха какая-то голосовала. — Корсакову не захотелось вдаваться в подробности… — А насчет развлечений всяких — и не думайте. Времени у нас в обрез. Я предупреждал.

Арканя сидел смирный, положив руки на острые колени, из-под шапки птичьими глазами с опаскою зыркал на Печенкина: боялся насмешек. И так над ним вдоволь потешались, когда он воевал с уазиком, даже девчонка, с которой он робко дружил, спрашивала, как же ему в армии служить, такому недотепе. Понимал Арканя — взял его Корсаков только затем, чтобы тот без дела не болтался, когда каждый человек будет наперечет, клялся про себя всем доказать, что не настолько уж у него руки врастопырку. Леша Манеев покуривал, посмеивался, поглаживал-пощупывал золотистые усики, которые отпустил недавно, после свадьбы, для солидности, и еще не привык к ним. Поглядывал на Корсакова дружелюбно: видимо, и думать позабыл, что осенью Корсаков пробовал отстранить его от работы.

Недавно Корсаков в колхозе, отношения со всеми людьми вроде бы нормальные, все с ним приветливы, да все-таки чего-то не хватает, прочности, что ли: словно квартирант в большой семье. Даже сейчас, в фургоне «Техпомощи», он чувствовал между собой и другими расстояние, которое никакими шагами не измеришь. Он видел этих людей в поле, в мастерских, на собраниях, разговаривал с ними, но был в их глазах только начальником головного участка центральной усадьбы товарищем Корсаковым. Вероятно, он постоянно чувствовал себя не в своих санях еще и потому, что то и дело замечал, как приглядываются к нему председатель колхоза и парторг.

Знали бы они, какой ценой разведал Корсаков эту солому!

Он отказался обсушиться и обогреться у Лепескина, ринулся в газик, уже досыта заправленный горючим. Хватили с места в карьер, будто спасаясь от погони. Однако по дороге Корсаков успел на всякий случай договориться в Лисунятах о квартире на недельку, продумав, сколько понадобилось бы людей, какая техника, когда пригонять грузовики для вывозки с поля готовых прессованных тюков, в какую сумму все эти работы, и прокат бульдозера и прессовалки, обойдутся колхозу. Договоренность с хозяйкой избы и умозрительные расчеты ни к чему Корсакова не обязывали. Но когда он предстал перед Однодворовым, он вдруг хвастливо, ненавидя себя, выхватил из кармана солому. Однодворов вздел очки, помял солому в пальцах, понюхал их кончики, будто заряжал ноздри табаком, и сказал:

— Гунька-то у тебя бензином провоняла… Ну, рассказывай, рассказывай.

Еще не поздно было выложить все начистоту, но Корсаков укрылся за коварно-спасительной мыслишкой, что Однодворову вовсе не обязательно знать, каким способом эта солома закуплена, деньги-то из чьего кармана.

— Чем ты этого Лепескина околдовал? — внезапно покосился Однодворов, пряча за стеклами очков насмешливые искорки. — Ведь председатели взвоют, когда узнают, что у них из-под носу такое богатство уволокли, поставят вопрос и Лепескина взгреют! Ладно, важен результат, — заметив, как искривилось лицо Корсакова, остановился Однодворов. — Действуй, Денисыч. А насчет людей посоветуйся со Старателевым.

Кабинет — парторга был как раз напротив председательского — через прихожую, и слышался из него монотонный голос Старателева. Виталий Денисыч заглянул. Старателев разговаривал с бригадиром, которого недавно избрали партгрупоргом, и сидел не за столом, а напротив собеседника, оседлав стул лицом к спинке, постукивая по ней ладонями. Бригадир, в расстегнутой телогрейке, из-под которой выставлялась застиранная гимнастерка, мотал головой: понятно, мол, понятно…

— Ты учти главное, — наставлял Старателев, — ты людям, они — тебе. Тогда все у тебя получится.

«Чему это он его учит-то!» — все еще не высвободившись от разговора с Лепескиным, ужаснулся Виталий Денисыч и попятился было, но Старателев приглашающе замаячил рукой и тут же бригадира отпустил.

— Людей надо, да понадежнее, — сердито сказал Виталий Денисыч. — Я прикинул: со мной десять человек.

— Значит, с победой! — Старателев поставил стул на (Место, в ряд с другими, одернул пиджак. Слушал, склонив голову к плечу, потом снял трубку телефона; зуммер заблеял, как козленок. — С одного участка твоего столько людей, разумеется, не высвободишь, — продолжал Старателев, крутя пальцами диск. — Но ты прав — понадежнее, ибо дело наиважнейшее. Прежде всего я рекомендую Лучникова. На него можно опереться…

Он разговаривал с главным инженером, потом с завгаром, который, видимо, сперва заартачился, видимо, был против Корсакова. Старателев спокойно все объяснил.

— Тогда Манеева предлагаешь? В рот, говоришь, теперь не берет?.. Да не захочется ему от юной жены!.. А может быть, ты и прав: весь выложится, чтобы скорее возвратиться. По поводу Чибисова?.. Да, настроение его мне не нравится. Конечно, причина есть. — Он через плечо покосился на Корсакова. — Нет, личного и общественного я не отделяю. И в особых обстоятельствах одно переходит в другое… Но без Чибисова не обойтись… И объясни своим: тяжело будет, очень тяжело!..

Старателев отменно знал людей, в этом Виталий Денисыч не единожды убеждался. И обстановку, ухватил мигом, хотя Корсаков ни сугробную дорогу, ни заметенное поле ему не расписывал. И все же не складывалось у Корсакова к Старателеву доброго расположения. Виталию Денисычу проще, легче было с Однодворовым, а ведь, по сути-то, должно быть как раз наоборот. Или неосознанное опасение, что вот возьмет Старателев да и полезет в душу самую, побуждало остерегаться. Потому, вероятно, и побагровел Корсаков от обиды, когда Старателев никчемно предупредил:

— Ты там, в снегах, никого не потеряй. И насчет этого, — он щелкнул пальцем себе по горлу, — пожалуйста, поосторожнее.

— Не на банкет едем, — огрызнулся Виталий Денисыч, словно Вихонину ответил.

VIII

Посвистывал, подвывал ветер — метель разгуливалась. В фургоне все примолкли, прислушиваясь к тому, что делается на воле, и, наверное, каждый по-своему думал, каково придется там, в чистом поле, работать. Виталий Денисыч стучал от досады по колену: теперь до сарая добираться еще труднее, а не наладится погода — хоть караул кричи. Надежда только на этих людей, что сейчас едут с ним. Народ не забалованный, не белоручки какие-нибудь. Вон Лучников войну прошел, дважды убитым был. Бороду носит. Правда, борода у него лезет какими-то пегими косицами и никак не подходит к носу-луковке, к чуть приметным бровкам, к махоньким круглым глазам, но ничего не поделаешь — зато прикрывает рубцы. Большие пальцы на руках Лучникова далеко отгибаются назад в верхнем суставе; это, по наблюдениям Виталия Денисыча, бывает у людей особо мастеровитых. Сидит Лучников в уголке спокойно и уютно, покуривает папиросочку, и Корсакову становится спокойнее.

Скоро должны показаться Лисунята. В окошко ничего не видно, ровно марлей его накрыло, однако по времени уже пора, и «Техпомощь» сбавила обороты. Здесь длинный спуск, потом мост и первые избы. Надо перебираться в кабину, чтобы показать Чибисову, где останавливаться. Но там девушка. Очень уж хороша деваха, дает же мать природа иногда столько здоровой красоты!.. Машина затормозила, бабахнула дверца.

— Прибываем, — сказал Виталий Денисыч и посмотрел на часы.

Да, дело к вечеру, успеть бы только всех устроить и — с Лучниковым за бульдозером…

Он выпрыгнул из фургона на дорогу, и сразу же охлестнуло снегом, запорошило глаза. В белесой мути тарахтел сзади неразличимый трактор. «Какой же я невезучий», — подумал Виталий Денисыч и, встопырив воротник встречь ветру, пригибаясь, пошел к Чибисову.

Девушки в кабине не оказалось. Чибисов курил, хмуро наблюдая за усиленными движениями «дворников». Виталий Денисыч о девушке спрашивать не стал, велел обождать и направился к трактору. Задние колеса «Беларуси», огромные, ребристые, забило снегом, залепленный капот, прикрытый стеганой попонкою, пятнами обтаивал.

— Давай за нами, — крикнул Виталий Денисыч, — не потеряйся! — и снова утвердился на пружинном диване в кабине «Техпомощи».

Они зарулили в проулок, продавливая следы по свежему снеговерху. Дальше к избе, с хозяйкою которой Виталий Денисыч заранее условился, можно было пройти только по тропинке вдоль забора.

— Подожди, — попросил Виталий Денисыч, — сейчас ребят устрою, а мы с тобой и Лучниковым махнем на селекционную станцию.

Чибисов опять промолчал, только жиманул плечами: мол, как угодно.

Кто-то выставился из фургона, кажется, Печенкин, крикнул: «Ну, братцы, конец свету!» — и захлопнул дверцу.

Хозяйка избы, могучая усатая женщина с мужским голосом, уже стояла на крыльце, запахнувшись в плащ-палатку, и похожа была на копну.

— Принимайте постояльцев, мамаша, — деловито сказал Виталий Денисыч.

— У меня все готово. На семидневку, столбыть?

— Ага, только бы погода не подвела, вон что творится. — Виталий Денисыч пригнулся, прошел за хозяйкою в темные сени, где стойко держался запах квашеной капусты и мокрого лыка, оказался в широкой избе, не разделенной никакими перегородками, всю левую сторону которой отягощала беленая печь.

— Снегу надует — хлеба прибудет, — басом ответила хозяйка и встала у порога, за спиною Корсакова, скрестив руки под плащом.

«Ей бы гирями в цирке играть», — подумал Виталий Денисыч. — Знаю, мамаша, да нам-то буран некстати, — продолжал он, осматриваясь: стол, лавки, матрацы тигровой расцветки, чем-то набитые и уложенные друг на дружку вдоль стены, пол чистый, некрашеный, видимо, по-старинному моют с дресвой; в избе тепло, сухо.

— Топить сама стану, а то, не ровен час, спалите еще, посторонние. И гляди, начальник, чтоб никакого баловства.

— Может, все-таки готовить нам надумали? Ведь ночью приходить будем, столовая, закрыта…

— Я уж говорила: стряпухой несогласная. Больная я. И своих делов полно. — И хозяйка сурово засопела, показывая, что дальнейшие уговоры бесполезны.

Тогда, в первый свой приезд, по пути, Корсаков как-то не слишком беспокоился, что без горячей еды после целого дня в поле — никак нельзя, хоть бы чай, на худой конец, для мокрых усталых людей. Конечно, он подумал об этом, доплату хозяйке сулил, но никак уломать не сумел, даже чуть не получил от ворот поворот. Ни в Лисунятах, ни на станции негде было разместить стольких людей, да еще в тепле, и пришлось на все согласиться. Он предупреждал всех перед отъездом, что их ожидает, но на отдалении самым важным казалось поскорее обработать и вывезти солому. Теперь вьюга была вроде первого предупреждения.

— Самовар-то, по крайней мере, имеется? — спросил он, начиная сердиться и на себя и на хозяйку: заметил, что ни возле печки, ни в настенном деревянном шкафу ни посудинки нету.

— У меня не чайная. И вапче, как хотишь, начальник, ищи получше.

«Ну и стерва, хоть бы сказала, что ей надо», — вскипел Виталий Денисыч, однако миролюбиво пробормотал: — Ладно, мамаша, — и пошел наружу, нащупывая в кармане конверт с деньгами.

Он постарался, чтобы никто не заметил его паршивого настроения, позвал:

— Располагайтесь, ребята. Только без лишнего шуму. Устроитесь и — в столовку!

— Да сегодня так, на домашних харчах. — Тракторист поднял над головою увесистый чемоданчик.

— У меня шаньги есть, — робко поддакнул Арканя, — и бутылка молока.

— А соски, случаем, не прихватил? — серьезно спросил Печенкин.

Загоготали, повалили к избе. И в самом деле, у кого быдос собою чемоданчик, у кого рюкзачок…

«Ну, с такими не пропадешь», — рассуждал Виталий Денисыч, опять покачиваясь в кабине. А вот о себе не позаботился, и шут его ведает, придется ли сегодня поесть…

В мельтешащей мути не видно было поля, сосна около развилки едва прорисовывалась, и домики селекционной станции выступили из метели, когда подъехали к ним чуть ли не впритык. Лепескина в конторе уже не было, мужичок в косоворотке и зимнем треухе, открывший на стук, подсказал, как добраться до особнячка, в котором тот проживал. Спросил осторожно:

— По делу альбо в гости?

— По делу, — буркнул Виталий Денисыч, заметил, что мужичок настроен к разговору, заторопился.

— Пооглядчивей с рукосуем этим, — тоненько крикнул мужичок в спину Корсакову…

Смутно в метель светились окна одноэтажного оштукатуренного особнячка. Корсаков постучал в одно окошко, отдернулась шторка, чье-то лицо расплывчато мелькнуло, звякнула изнутри на дверях задвижка.

— Входи, Виталий Денисыч, входи, дорогой, — по-свойски приглашал с крыльца Лепескин, придерживая у горла наброшенную на плечи меховую дошку.

«Еще бы не дорогой», — скривился Корсаков, осторожно пробираясь мимо хозяина в сени.

— Не очень рад, не очень рад, — заладил Лепескин, за Корсаковым следуя.

— А что так? — будто не видя его протянутой руки, сухо поинтересовался Корсаков.

— Последними словами меня поносят. И все соответственно: откуда, говорят, свалился, извините, этот долговязый черт, как снег на голову? Чем ублажил? Давай, товарищ Лепескин, отыгрывай назад. На областные патриотические чувства нажимают. Но пятиться назад не в моих правилах…

— Послушайте, — перебил Корсаков, — я людей привез!..

Он не стал раздеваться, как ни настаивал Лепескин, положил мятый конверт с деньгами на столик створчатого трюмо, поставленного в прихожей. В трюмо отражался Корсаков без головы. «Так оно и есть», — подумал.

— Вы бы переночевали у меня, — предлагал Лепескин, которому неприятно было, что партнер ведет себя не по правилам. — Ведь все равно в такую погоду в поле не пробраться.

— То есть как не пробраться? — поднял брови Корсаков. — Завтра утром мы должны быть на месте, расчистить дорогу, площадку.

— И снова заметет.

— Завтра утром, — повторил Виталий Денисыч.

— Ну хорошо, хорошо. — Лепескин смотрел на него из-под пушистых бровей даже с опаскою. — Сейчас я распоряжусь насчет бульдозера.

Корсаков буркнул себе под нос, вышел на волю. Ни земли, ни выси не было, будто угодил в гигантский сепаратор. «До чего же не везет!» — окончательно разозлился Виталий Денисыч и в сердцах выругался.

IX

Когда добрались до Лисунят, хозяйки в избе не было, посередь избы стоял стол, накрытый газетами, сверху горками лежала всякая домашняя снедь, зеленовато отражали электрическую лампочку две поллитровки водки. Распределены были граненые стаканы — Печенкин успел слетать за ними в магазин. Вьюшку в печи открыли, а все равно было так накурено, так пахло отработанным бензином, всегдашним запахом шоферской рабочей одежды, что со свежего воздуха у Лучникова засвербило в горле. Парни ходили в одних рубахах, распоясанные.

— Куда же вы запропастились, ждем-пождем, — закричали наперебой. — Давайте за стол!.. А начальство где? Мы ему — почетное место…

— В гробу в белых тапочках ему место, — со злобою сказал Чибисов.

— Ты это зря так, — осадил его Лучников, платком протиравший свою нелепую бороду. — Корсакову за всех за нас думать приходится… И одно с другим не путай. — Он с укоризною посмотрел на бутылки. — И что за праздник такой?

— Ива-ан Тимофеич, — запел Печенкин, — с дороги-то… Да и новоселье вроде. Завтра в поле пойдем, снежком опохмелимся и — до победного конца. — Он ножом отхватил с горлышка бутылки цинковую нашлепку.

— А Виталий Денисыч как? — заморгал Арканя.

— Сказал мне, дескать, придет поздно — дела, — неуверенно ответил Лучников.

— Вот и надо до него успеть, не то воспретит, по всему видать, воспретит, — захлопотал тракторист.

— Может, ему сейчас и не до нас, у него антирес туточки, — заерничал Печенкин при общем смехе.

Лучников заколебался: без Корсакова начинать было неудобно, да в самом-то деле, когда еще он вернется, не томить же народ голодом.

— Ладно, уж так и быть, — согласился добродушно, — только без куражу, а то будет мне на орехи. И спать пораньше.

Оживленно расселись на две скамьи, которые хозяйка, к счастью, не смогла утащить, наперебой приглашали Лучникова рядышком. Печенкин прицельно разливал водку, вздыхал:

— Эх, пьем сук, на котором сидим.

— Ну давайте, братцы, чтобы не просто выпивка была, скажу пару слов, — поднялся Лучников, заблестев маленькими живыми глазками. — Наиважнейшее дело поручил нам колхоз; и не можем мы себя посрамить. Партком, правление оказали нам особое доверие. От нас зависит, как доживут фермы до первой травки. И показатели всего колхоза. Ну и все остальное…

Потянулись через стол, постукали стаканом о стакан, запыхтели, заохали, заотдувались, будто свалили непомерный груз, уминали домашние припасы. Дурманное тепло заходило по жилочкам, окутало ноги, туманчиком голову обволокло. Арканя с непривычки чуть было не опозорился, да превозмог и теперь сидел со слезою во взоре и любил всех и ликовал, что приняли его на равных.

— А ты что, — уставился Печенкин на Лешу Манеева, — брезгуешь?

— Я пообещал. — Леша отодвинул стакан, однако усики его загнулись неуверенной скобочкой.

— Отстань от парня, — прикрикнул Лучников. — Верно он делает. Сорвется, кому от этого лучше?

— Нам больше достанется, — согласился Печенкин. — Давайте прикончим. — Он забрал у Леши стакан и разделил всем по глоточку.

— Не пойму я этого Корсакова, — размахивал руками тракторист. — Ходит, зырит, молчит. Серьезный или тупой, как обух?

— Не, он добрый, только стесняется, — подал тонкий голос Арканя.

— Стесняется! — захохотал Печенкин. — Тоже мне красная девица. А на Таньку Стафееву котом мартовским глядит.

— Как бабье, сплетничаете, — опять вмешался Лучников. — Однодворов дундука не возьмет. Это во-первых, а во-вторых, плохо вы людей знаете. Иного только определи в начальство, тут он и пошел командовать и давай ломиться, а куда и сам не ведает. Помогать надо Корсакову, чтобы ему легко с нами было, а нам с ним.

— Заткнитесь вы! — вдруг грохнул кулаком по столу Мишка Чибисов, кинулся к вешалке, сорвал полушубок, шапку и выскочил в сени.

— Чего это он? — опешил тракторист.

— Живот схватило, — опять всхохотнул Печенкин. — Сколько Стафееву улещал, все уже складывалось, а тут этот лось объявился, и она — хвостом. Да ты откуда вылупился? Все об этом знают.

Лучников покачал головою:

— Тетка-молва, она всегда больше знает, да хватит Корсакову кости перемывать, нехорошо… Нам ведь с ним работать.

Леша Манеев тем временем тоже выбрался из-за стола, оделся и пошел за Чибисовым, обеспокоенный. Мишка Чибисов умел замыкаться, но уж если взрывался, мог здорово набедокурить.

От хлесткого снега сразу разгорелось лицо, веки больно кололо, Леша прикрылся воротником и попытался что-нибудь разглядеть. Желтыми размывами плыли избяные окна соседнего порядка, еле угадывался фургон «Техпомощи» — в том месте как будто гуще валило. Пригибаясь против ветра, Леша Манеев пошел к машине, заметил за стеклами красноватые вспышечки: Мишка в кабине курил. Леша нажал ручку; сунулся внутрь.

— Не беспокойся, я сейчас, — глухо сказал Мишка.

В кабине было теплее, не дуло, она встряхивалась порой, будто кто-то снаружи наддавал плечом. Леша тоже закурил, подумав, что скоро у них тут будет душегубка не хуже той, что устроил однажды Арканя в своем уазике. Мишка, облокотившись на баранку, не шевелился.

— Как у тебя с Леной? — спросил он.

— Ну-у, — улыбнулся Леша, даже головою покрутил. — Теперь только и жду, как бы домой. А задержится на ферме — на углы натыкаюсь, сам не свой.

— Сюда-то мог и не ехать, ведь завгар тебе говорил…

— Говорил. А я не мог. Сам знаешь, люди-то у нас большинство пожилые, с ребятишками. А я молодой, здоровый… Ну и Лена сказала: «Надо — поезжай».

— Повезло тебе с ней…

Чибисов разговаривал не очень заинтересованно, видно было, что думает о своем, тяжело думает. Пусть Леша Манеев даже и не пригубил, но все же общее возбуждение ему передалось, точно привычка сработала, и рассказывать хотелось, как с Леной они во всем ладят, как родители ее, бывшие Лешкины лютые неприятели, помаленьку сдаются. Но Чибисов вдруг выругался и процедил сквозь зубы:

— Запнулся бы где-нибудь, лошадиная морда… не пожалею, сам подтолкну!

Леша ничего не понял. Интересный парень этот Чибисов. А что Леше о нем говорили? Кончил десятилетку в колхозной школе и шоферские курсы, в армии командира части возил, вернулся — значки через всю грудь, широкая золотая лента поперек погонов, на доске Почета возле правления вскоре портрет его повесили. Выпивал редко, по праздникам, головы не терял. А вот о чем думает, как на жизнь смотрит, этого Леша не знал, хотя два года вместе и в жару, и в слякоть. Даже в подчинении каком-то был у него Леша. Вон когда Корсаков отстранил Лешу от работы, это Чибисов велел: «Поехали, Манеев, ну его на хрен, пошумит и сгинет». Со злостью такой руганулся, а ведь прежде ругани от него Леша не слыхивал. Сейчас-то чего финтить: Корсаков тогда распорядился верно…

Тут Лешины воспоминания кончились — Мишка толкнул плечом дверцу кабины, позвал в избу.

На полу уже расстелили матрацы, укладывались, переговариваясь.

— Как завтра в такую непогодь? — ворчал тракторист, сбивая под полосатым тиком солому. — Хороший хозяин собаку не выгонит. В снегу завязнем.

— Отменит, поди, — откликнулся кто-то.

— Кто его знает. Может, до утра прогуляет.

Лучников стянул валенки, хозяйственно поставил на печку, сам в одних шерстяных татарских носках вернулся к своей постели, сел на нее, сказал примирительно:

— Утро вечера мудренее.

— А начальству опять же виднее, — подхватил Печенкин. — Ну и перины! Сейчас бы женку под бочок. Как, Манеев? — подмигнул Леше.

— Ты зачем девку в кабину посадил? Не к добру это, — вспомнив старую шоферскую примету, вскинулся на Чибисова тракторист.

Чибисов пропустил его слова мимо ушей, по-солдатски споро снял куртку, свитер, ватные штаны, сложил по порядку на лавку и лег на матрац, укрывшись полушубком. Леша тоже разделся, забрался под свой полушубок, скорчился, натянул его на голову, вдыхая въедливый машинный запашок…

Корсаков вернулся поздно. Он долго отхлапывался и отряхивался на крыльце, дверь открыл осторожно, а она завопила так, будто в притвор ненароком угодила кошка. Свет в избе не выключали, на Виталия Денисыча зыркнули сердитые взгляды, Лучников сел на матраце. Виталий Денисыч замаячил ему рукой, чтоб ложился, уныло покосился на стол, с которого ничего, кроме пустых бутылок, не было убрано.

Что же такое с Корсаковым произошло? Прежде, до женитьбы и в первые месяцы после свадьбы, он запросто подсаживался в поле к своим, колхозникам, не считаясь и не оглядываясь, пил их квас, молоко, ел хлеб и пироги. Как так получилось, что стали у него с людьми сугубо производственные отношения, а все остальное время — домой, домой, домой?.. И зачем надо было выпрыгивать из кабины, отправлять Лучникова и Чибисова до избы, а самому брести по вьюге к столовке? Еще в первый свой приезд он приметил бревенчатое ее строение с высоким крыльцом — верандою, крыша которой опиралась на столбушки, украшенные затейливыми кандибоберами. Тогда он удивился: столовая работала почему-то лишь до пяти. Сейчас было примерно семь, поперек двери висела железная скоба, на скобе пудовый амбарный замок. Виталий Денисыч руганулся, подумал: не добраться ли до клуба, авось там буфет. Вьюга всех разогнала по домам, ни одного прохожего не встретилось. Однако клуб он нашел: почти копию столовой, только без веранды; у входа прямоугольный бумажный лист, оповещающий, что демонстрируется цветной художественный фильм «Золото Маккены». Он купил билет на семь пятнадцать, вошел в фойе. Никакого буфета, конечно, не оказалось… Фильм был красочный, с погонями, стрельбой; сверкали золотые слитки и россыпи, слепили глаза. Он любил фильмы неторопливые, житейски достоверные, и никакие страсти-мордасти его не охмуряли… Почему-то подумалось: а если бы сам не предложил Лепескину позолотить ручку?.. Как язвы на больном месте появляются эти Лепескины…

Так и пришел в избу и натощак завалился спать.

Он не подозревал, какой разговор был в избе о нем, не знал, что не спит Мишка Чибисов, с ненавистью прислушивается к его дыханию. Когда возле правления «Красного знамени» Корсаков садился в кабину «Техпомощи», Татьяна громко сказала: «Уж так я вас ждать буду, Виталий Денисыч, так буду ждать!» Конечно не его самого, а всех имела она в виду, но теперь, стараясь заснуть, он утешал себя тем, что, может быть, ошибается.

Х

— Подъем! — по-солдатски скомандовал Лучников и включил свет.

Борода у Ивана Тимофеича скаталась войлоком, жиденькие волосья на голове торчали в разные стороны, глаза беспокойно моргали. За окнами ни зги не было видно, в трубе истошно выло, словно там завязла бездомная псина. Люди почесывались, кряхтели, откашливались, кое-кто сразу засунул в зубы папиросу. Набрасывали верхнюю одежду, выбирались в простуженные сени. Корсаков поглядел на часы: половина пятого. Иван Тимофеич просто молодец.

— Неужто ехать? — ворчал тракторист, громко сплюнул в жестяную раковину рукомойника, в котором не оказалось воды.

Печь была сложена мастерски — все еще ничуть не остыла. Лучников рукавицею прихватил заслонку, заглянул в нутро, покачал головой:

— Даже чайника не оставила, жихмара.

— А ну-ка, Арканя, одевайся, — выпятился Печенкин, — и живо за мной! ну, чего глядишь, как исусик?

— Эт-то куда еще? — притопнув, пробуя по ноге теплый валенок, спросил Лучников.

— За согревающим. — Печенкин обматывал шею шарфом, посмеивался.

— Зачем меня-то? — слабеньким голосом откликнулся Арканя, опасливо оглядываясь на Корсакова, который свертывал у стенки свой матрац.

— Вид у тебя жалобный. — Печенкин схватил Арканю за руку, подтащил к вешалке, нахлобучил ему шапку на глаза.

— Никуда вы не пойдете! — строго прикрикнул с места Корсаков.

Печенкин только ухмыльнулся и выдернул Арканю в сени.

— Ну, покажу я ему, он у меня обогреется, — затряс пальцем Виталий Денисыч.

— Человек на великое дело пошел, — вступился тракторист, — сухая корка в рот не лезет.

— Зачем опохмелка потребовалась? — вполголоса набросился Корсаков на Лучникова. — Сколько вчера вылакали? Ты мне людей не расшатывай!

Лучников приподнял плечи, отвернулся.

Мужички выбегали во двор, умывались снегом и возвращались, на чем свет стоит понося метель, начальство, порядки. Мишка Чибисов, стирая с бровей и волос растаявший снег, прислушивался к ругани, играл желваками. Виталий Денисыч притопывал носами валенок, поглядывал на часы.

Вдруг тракторист встрепенулся, поднял палец. В сенях бабахнула дверь, что-то соступало, веселый голос Печенкина: «Боком иди!» — послышался, открылась дверь в избу, и все ахнули: Печенкин и Арканя, белые, как привидения, ввалились через лорог. Арканя, растопырив локти, втащил пузатый самоварище, Печенкин на коромысле на одном плече внес дружок воды, поплескивая на пол, а под мышкою еще волок два звена жестяной трубы.

— Ну-у, — поднял руки Лучников, — ух ты!

— Давай, братцы, пошарьте сухих щепок, — распоряжался Печенкин. — Вздуем этого генерала!

Тракторист с досадою плюнул, остальные оживленно захлопотали. Составили трубу в колене, она не дотягивалась до отверстия в печи — пододвинули под самоварные лапы скамейку. Вскоре в избе вкусно запахло дымком, внизу самовара заалели окошечки, на пол шустро выпрыгнул уголек. Теперь Лучников отстранил всех, развел самовар, то и дело виновато косясь на Печенкина. «Генерал» оказался поноровным, запищал по-комариному, пробуя голос, потом загудел низким начальственным баском. В избе стало как-то уютнее. Все примолкли, прислушиваясь к полузабытому, а вот Арканя, так тот ни разу не видел кипящего на щепках самовара, сидел радостный, как именинник.

Пакетики с чаем оказались у Лучникова, у тракториста, еще кое у кого, черные крупинки засыпали прямо на дно стаканов. Лучников торжественно водрузил клокочущего «генерала» на стол, в один из стаканов сунул ножик, чтобы стекло не треснуло, отвернул кружевной флажок краника. Оттуда прыснуло паром, белая струя лизнула плоскость ножика, полилась, стакан замутнел, заметались в нем чаинки, окрашивая воду в кирпичный цвет.

Корсакову было неловко, что плохо подумал о Печенкине. Да ведь и Лучников плохо подумал и первый вскрысился. И ладно, и лучше, когда так ошибешься. Общее приятное оживление увлекло Виталия Денисыча, он, больше не рассуждая, уселся за стол.

Обжигаясь, отдергивая пальцы, поцелуйно складывая губы, пили крутой кипяток, блаженно утирались.

— Да как же вы догадались-то, — похваливал Лучников, вытирая взопревшую шею. — Ну и хваты!

Арканя, призадравши нос, оглядывал застолье, стараясь уловить на лицах одобрение, и оно было, это одобрение, даже хмурый Чибисов вроде бы оттаял, в задымленных глазах сквозила улыбка.

— Свет не без добрых людей, — двигая туго набитым ртом, пояснял Печенкин. — К соседям!.. В окошко! — Он постучал костяшками пальцев по столу. — Арканю вперед, чтобы разжалобить. Бабочка — видно, только-только встала, еще снами от нее пахнет: «Да как же так, да бедненькие вы мои…»

— Ну, теперь нашей хозяйке проходу не дадут. Не по-русски она, не по-человечески. — Лучников похлопал Печенкина по плечу, поднялся, поглядев на Виталия Денисыча: — Однако ж в поход отправляться пора.

Гурьбой повалили на улицу, запахиваясь, торчмя ставя воротники. Согревшийся, довольный Корсаков проверил, не осталось ли в самоваре огня, выключил свет, запер двери на хозяйский кованый замок и, клонясь от ветра, похрустывая валенками, сбежал с заметенного крыльца.

XI

Бульдозер барахтался в снегу неуклюжим огромным жуком. Ворочался, переваливался, бурунил сугробы; по тракам летели изорванные комья. «Беларусь», таща за собою сани-волокушу, пробирался за ним, но тоже сел, молотил снег высокими задними колесами, кашлял дымом. Рев бульдозера, треск «Беларуси» вовсе заглушали «Техпомощь», которая шла в хвосте маленькой колонны, раскачиваясь и буксуя, пока не остановилась.

Виталий Денисыч повидал в жизни достаточно, но чтобы вот так зарылся бульдозер, никому бы прежде не поверил. Ни досок, ни какого-нибудь шлаку под рукою не было, да и бесполезно что-либо подбрасывать под гусеницы — все равно перелопатят. Встав на подножку, придерживаясь за дверцу кабины, Виталий Денисыч глядел на бульдозер и ничего не мог придумать. Медленно, нехотя, а все же светало, и, может быть, поэтому казалось, что вьюга чуточку угомонилась. Вспотевший за баранкою Чибисов сбросил шапку, смотрел Корсакову в спину щелястыми от ненависти глазами.

Из «Техпомощи» стали выпрыгивать люди, гуртовались в затишок: фургон загораживал от метели, а по правую руку подымался бугристый вал — стенка коридора, прорытого бульдозером, и чубато клубился по гребню. Опять закурили, охраняя папиросы горсточкой. От «Беларуси» с руганью вспотык бежал тракторист в распахнутой телогрейке, за ним поспешал Лучников.

— Виталий Денисыч, — позвал Лучников, — что станем делать?

— Выбираться на шоссе надо! — ткнул рукою тракторист.

— Говорили обождать, — заорал кто-то у фургона. — Теперь загорай!

Виталий Денисыч шибанул дверцей, стоял, циркулем расставив ноги, наливаясь яростью.

Часа три назад он скомандовал своей механизированной колонне отправление. Шоссе замело не слишком глубоко, только скаты до ободьев скрывало — ветер перегонял снега на обочину, и, пробивая фарами летучую полову, машины двигались ходко. Корсаков опасался, как бы не прозевать одинокую сосну, что указывала развилок. Но вот фары выхватили мохнатый столб, придвинули его, вылудили ствол, ветви. Лучников каким-то чутьем нащупал траками твердую землю, опустил нож, прокладывая путь, и Корсаков повеселел. Все-таки не ждать, сложивши руки, а расчистить фронт работ, подходы к стогам, а там, глядишь, и погода умиротворится… И вот забарахтались, утонули и, кажется, совсем одни на целом свете, и только поле вокруг да эта метель. И тут же паникеры объявились.

— Кончай перекур, разобрать лопаты! — скомандовал Корсаков.

— На брюхе сижу, Виталий Денисыч. — Лучников тряхнул залепленной снегом бородою.

— А ты подожми брюхо.

— Круто берешь, товарищ Корсаков, — обиделся Лучников и ушел в метель.

Виталий Денисыч выхватил у Аркани лопату, высоко поднимая колени, зашагал к трактору. Трактор весь стоял на левой стороне: здесь, видимо, была низинка. Виталий Денисыч зашел справа, гребанул лопатой, но рыхлые комья скатывались со штыка, словно маслом смазанные. Надо было придумывать что-то другое.

Лучников между тем осторожно разворачивал бульдозер, попятился и веером, веером начал наседать на сугробы. «Вот молодчина, — хвалил его Корсаков, позабыв, что недавно обидел, — так-то пойдет!..»

Как частенько бывает в этих краях, после метели тут же, без перехода, нагрянул мороз. К полудню, когда с грехом пополам все же добрались до сарая и первого стога, снеговей ослабел, негреющее солнце проглянуло, поле засверкало — глазам стало боязно.

— И чего икру метали? — шумел тракторист. — Можно было выспаться.

— Зато уже на месте, — назидательно сказал Виталий Денисыч.

Однако все почему-то настроились к Корсакову недружелюбно. Особенно досадно было молчание Лучникова. Ну, обидел его сгоряча, — вспомнил Виталий Денисыч, — но ведь по сути-то был прав. Не прикрикни, так до сих пор сидели бы на третьем километре.

— Ты уж извини, Иван Тимофеич, — подошел он к Лучникову. — Не держи обиду.

— Обиды глотать — для организма вредно. — Лучников колюче поглядел на Корсакова. — Ровно вот тебе одному солому эту надо, а мы — безмозглая рабсила. Ты лучше подумай, товарищ Корсаков, чем народ накормить да обогреть.

— Может, я и подумал. Только столовую сюда не перевезти.

Виталию Денисычу очень не понравилось, что Лучников угодил в то самое место, которое больше всего беспокоило. Надо было ехать к Лепескину за прессовальной машиной, добывать продукты, дрова. Но ведь опять осудят: они, де, в снегу по пояс, а он разъезжает себе. Ну и шут с ними, за прессовалкой все равно никого не пошлешь, здесь же покамест без него обойдутся.

Он расставил людей по местам, сказал Чибисову, который так и не вылезал из кабины:

— Давай на шоссе!

— Что я личный шофер, что ли? — У Чибисова голос сделался тонким от ярости.

Корсаков не ожидал сопротивления, не мог понять причины его и замер, придерживая дверцу рукой.

— Ну вот что, — сказал спокойно, — машину отдали в мое распоряжение, стало быть, и ты мне должен подчиняться.

— Не поеду, и точка! — Чибисов с другой стороны выпрыгнул из кабины, засунул ключ в карман.

— Хорошо же, — все еще сдерживая возмущение, предупредил Корсаков. — Арканя, иди сюда!

Арканя с готовностью подбежал. Виталий Денисыч кивнул на машину:

— Справишься?

Ах, как хотелось Аркане доказать, что справится, конечно справится, не лишний же он здесь человек! Он тоже не понимал, чего Чибисов заартачился, и побаивался Мишку и чем-то вроде штрейкбрехера быть ему вовсе не улыбалось.

— Не моя машина, Виталий Денисыч, — заикаясь, ответил он, — не имею права.

Лучников, тем временем подошедший сзади, одобрительно хмыкнул и посмотрел на Арканю с интересом. Обогнув «Техпомощь», он спокойненько положил руку в рукавице на плечо Мишки, ласково, как ребенку, пояснил:

— Зря ты, Михаил, заводишься. Не для себя Корсаков едет. Надо. И давай остальное побоку.

Мишка замотал головой, словно слепней отгоняя, провел чернильной от холода рукою по лицу, сминая щеки и губы, взбугрил желваки. Вспрыгнул в кабину, включил мотор, который, к счастью, еще не остыл.

«Не ко времени взбеленился, — думал Корсаков, устраиваясь на сиденье, искоса на Чибисова поглядывая. — Ладно, дорогой потолкуем».

Чибисов развернул «Техпомощь» на площадке, расчищенной Лучниковым, Виталий Денисыч увидел человеческие фигуры, дружно махающие лопатами под навесом, и от сердца маленько отлегло. Конечно, обидно было, что не ему, Виталию Денисычу, а Лучникову подчинился этот строптивый парень. Да авторитет накапливается со временем, с делами, тут уж никуда не денешься. «На Лучникова можно опереться», — сказал Старателев, и теперь Виталий Денисыч убеждался, насколько парторг был прав. Вообще-то Иван Тимофеич выразился верно: обиды глотать вредно для организма. Лучше не замечать их, особенно мелкие, которых полно, как комаров-толкунцов над кочкой, и не разевать рот на бегу, тогда и не наглотаешься.

«Техпомощь» моталась, иногда пробуксовывала, Мишка работал педалями, рычагами, держал ее властно. За стеклами колебалось сияющее розовато-голубое поле, и с трудом верилось, что совсем недавно с шипением и воем неслись по нему снежные вихри. И сосна чисто выступила на развилке медным подсвечником, а потом на вершине ее, на мощных искривленных ветвях можно было разглядеть встопорщенные, будто ежи, иголки.

— Куда? — разлепил губы Чибисов, когда сосну миновали.

— В Лисунята. Заедем в столовку, в магазин. Надо курева ребятам привезти, хлеба, а может быть, удастся достать чего-нибудь и посущественнее…

Езда всегда действовала на Виталия Денисыча благотворно. Он начисто забыл крылатые слова Гоголя, которые в школе заучивали наизусть, он в самом деле любил быстрое движение, когда ветер посвистывает, когда все мелькает за окном, будто сорванное с места, и под сердце подкатывается совершенно детский восторг. Может быть, поэтому и размеренное житье, которое навязывали Капитолина с тещей, так Виталию Денисычу претило. Может быть, потому он и предан был сельскому хозяйству, что никакого конвейера, никаких единожды установленных канонов в этом производстве не существовало. Даже смена времен года и то раз на раз не приходилась, то и знай возникали неожиданности, внезапно вступала в права острейшая необходимость. Выверенная работа и импровизация, техника и грубая физическая сила — ничем нельзя было пренебрегать… И эта поездка с Чибисовым была действием, и настроение Корсакова, будто вот эта стрелка на шкале скорости, поднялось до девяноста.

Он понимал: Чибисов считает его соперником и потому глядит зверем лютым. Виталию Денисычу даже льстило, что такой молодой, такой видный парень допускает, будто Татьяне может показаться интереснее он, Корсаков. Но сейчас, на работе, все это выпячивать и выяснять неслед.

— Ты, Михаил, не хорохорься, — миролюбиво проговорил Корсаков. — Ведь Лучников верно сказал: надо. И работать нам с тобой не один день…

— Это мы еще посмотрим, — с угрозою ответил Мишка, вытащил из кармана пачку «Беломора», скомкал, кинул под ноги и опять замолк.

Тем временем подъехали к столовой; на сей раз она была открыта. По крыльцу, сыто ковыряя в зубах, спускались какие-то люди в телогрейках, кое-кто под хмельком.

Виталий Денисыч махом перешагнул ступеньки, толкнул забухшую дверь и остановился во вместительной прихожей. Жестяной рукомойник с брусочком мыла и затертым полотенцем, зеркало, видимо, взятое из городской комнаты смеха, барьер раздевалки — все он оглядел мигом, повесил полушубок и шапку на вешалку и двинулся дальше. Запахи жареного защекотали ноздри, он почувствовал, что зверски голоден: можно бы сейчас перекусить, но ведь и у людей в поле тоже животы поджало, и пользоваться своим положением никакого права он не имел.

За пластмассовыми на металлических ножках столиками обедал всякий проезжий люд. В углу, за кассовым аппаратом, сидела сдобная женщина; по прилавку перед нею горой лежали аппетитные пирожки, на выбор были сигареты и папиросы.

Виталий Денисыч посмотрел на часы: шутка сказать, а на дорогу в один конец они с Чибисовым ухлопали около часу. Нет, никак нельзя привозить ребят в столовую. Придется обойтись хотя бы вот этими пирожками.

— Послушайте, дядечка, послушайте! — взывал из окна раздачи женский голос.

— Кажись, вас Вера кличет, — подсказала Виталию Денисычу кассирша.

Он узнал деваху, которую посадил в кабину по дороге в Лисунята. В белом халате и в белом колпаке она была еще румянее, еще пригляднее, и опять подумалось: дает же мать-природа столько красоты. «Дядечка, дядечка», — повторил он про себя и подошел поздороваться.

— Где этот шофер-то ваш? — Вера выставилась из окошка, Виталий Денисыч отвел глаза от ворота ее халата. — Пятерку с меня содрал. Подавись он этой пятеркой, да сказал, будто вы велели.

«Этот Чибисов демон какой-то!» — Виталий Денисыч побагровел от стыда. — С этим я разберусь. Обязательно… Если можно, то… — Он полез в карман.

Вера испуганно ойкнула, смутилась до слез:

— Да вы что? Да я сразу не поверила… И ваших мне не надо вовсе…

— Ну хорошо, только не подумайте, что весь народ у нас такой!.. Помогите-ка мне, пока суд да дело, пирогов набрать. Самому-то не во что. — Он пояснил, почему оказался в Лисунятах.

— Сейчас сообразим, — охотно откликнулась Вера и исчезла из своей рамы…

Виталий Денисыч снова поглядел на часы, присел на свободный стул, ожидая Веру, но вместо нее появилась пожилая сухопарая женщина и строго спросила:

— Ваша фамилия? И сколько вас человек? Так вот, уважаемый товарищ Корсаков, в нашей столовой в наличии два термоса ведерной емкости, алюминиевые миски. Завтра мы все вам приготовим. Условия: вы оставите в залог какой-нибудь документ.

Это была невероятная удача. Виталий Денисыч не мог подыскать подходящих слов и только повторял:

— Вот спасибо-то, вот спасибо!..

Это слово, видно, здесь еще не обесценилось…

Через несколько минут он выходил из столовой, держа под мышкою большущий сверток из твердой, точно кожа, бумаги, в который упаковали полсотни мясных пирогов. Карманы были набиты сигаретами и папиросами. Чибисов открыл кабину, Виталий Денисыч пристроил пакет себе на колени, протянул Мишке пачку «Беломора».

— Куда? — опять спросил Мишка, жадно затянувшись.

— К магазину. Но сперва ты вернешь девушке, которая на раздаче, пятерку, расскажешь, кому она была нужна, и извинишься, — с расстановкою проговорил Виталий Денисыч.

Чибисов скорготнул зубами, выскочил из кабины, точно ошпаренный.

XII

Мороз завинчивался туго. Колхозники то и дело подбегали к огню, скинув рукавицы, протягивали руки, поворачивались боком, спиною, поругивались от удовольствия. Костер пылал ровно, распространяя вокруг себя блаженное тепло. Это по подсказке Лучникова выкопали до земли котловину, настелили соломки. Известие о том, что с завтрашнего дня будут горячие обеды, восприняли с оживлением.

— Курорт первый сорт, — гомонил Печенкин, в выпуклых глазах его играли огонечки. — Как сказал бы наш мастер: не пожрешь — не проживешь.

Он насадил несколько пирогов и кружочков колбасы на протертый железный прут, который нашел в фургоне «Техмопощи», убеждал, что такого шашлыка никто на свете не пробовал.

«Почему же он все-таки с завода в колхоз перебежал? — в который раз удивлялся про себя Корсаков, перекидывая на ладонях горячий пирожок. — Ведь чаще всего бывает наоборот». У родной тетки Печенкина на треугольном постном лице застыло изумление, которое появилось в день приезда племянничка, да так и не исчезало. Однако Виталий Денисыч считал, что самого Печенкина расспрашивать не стоит: мало ли как в жизни бывает.

— Молодца, Виталий Денисыч, молодца, — похваливал Корсакова Лучников, когда все плотно перекусили.

— Я обязан это делать, — сказал Виталий Денисыч, хотя похвала была ему приятна, и направился к прессовалке.

Прессовалка была старенькой, поршень в прессовальной камере, кривошип-шатун и другие нехитрые механизмы ее постанывали, покряхтывали на съеденных болтах, ремень от тракторного привода все время с шипением срывался, да выбирать не приходилось. Самого Лепескина на месте не оказалось — и Корсаков был рад этому — машину дал какой-то угрюмый мешковатый человек, не сказавший ни слова. Опять встретиться с Лепескиным было мерзко, даже то, что бульдозер от Лепескина и прессовалку где-то раздобыл Лепескин, — тоже было противно. Лепескину он дал взятку и от Лепескина же зависел, да и самому себе казался отвратительным.

И все же работа захватывала. Подволоченные с одного из дальних стогов охапки соломы подавали в камеру прессовалки набивателем, (принимали готовые тючки, складывали под крышу друг на дружку. Виталий Денисыч, еще перед тем как поехать на селекционную станцию за прессовалкой, разумно приказал начинать с дальнего стога: если снова снегопад, все равно ближние-то окажутся доступными.

Он расстегнул полушубок, сбил шапку на затылок, подхватывал, подхватывал тючки, и, пожалуй, у него было такое же настроение, что и тогда, когда выхватил клок соломы из заснеженного стога.

Арканя старался с восторгом, каждую оброненную соломинку подбирал, то и дело поглядывал на Корсакова, ища одобрения. Леша Манеев, стирая с усов иней, шмыгая носом, кидал солому, покрикивал что-то напарникам…

Впервые Корсаков ощущал единение со всеми этими прежде полузнакомыми и даже вовсе незнакомыми ему людьми, несколько часов авральной работы сблизили его с ними короче, нежели все прошедшие в «Красном знамени» месяцы. И это было для него очень важно.

Ахнуло, крякнуло, прессовалка остановилась.

— Болт срезало, — с ходу определил Печенкин. — В коробке. Сейчас мы его, мигом.

Леша побежал к фургону, запахиваясь на ходу: мороз тут же вцепился. Остальные заторопились к огню. Дрова — кубометра полтора — Корсакову удалось купить в деревне за сходную цену. Командировочных денег на такие расходы, конечно, не полагалось, Виталий Денисыч, не раздумывая, раскрыл свой довольно-таки тощий кошелек. А что бы они без дров-то делали!

— Обогрелись? — оглядел он всех. — Давайте за соломой!

Никто словечка не сказал. Прицепили к трактору волокушу, повалились на нее. Мишка Чибисов и тот вспрыгнул на волокушу. Все это время он курил у костра, но никто его не оговаривал: ему после разогревать мотор, везти людей обратно по тяжелой дороге. И вот Мишка размашисто швырнул окурок в огонь, завязал под подбородком наушники шапки, прихватил вилы…

«Славный народ, какой замечательный народ!» — растрогался Виталий Денисыч.

От прессовалки послышалась ругань: Печенкин болтал в воздухе голой рукою. Корсаков кинулся к нему.

— Вот падла, обожгла! — перекосив лицо от боли, прыгал Печенкин; кожа на ладони была ободрана.

— Зачем рукавицу снял?

— Тепло было. Да вы не беспокойтесь, товарищ Корсаков, на мне, как на собаке, все заживет.

— Есть, — воскликнул Леша, — насадил! — Он стукнул по железу гаечным ключом, провел по усам рукавицей, и нос и подбородок сразу почернели.

— Крем «Лето», — сказал Печенкин, все еще потряхивая прихваченной морозным железом рукою. — Косметика.

Вдали затарахтел возвращающийся трактор. Корсаков с удовлетворением прикинул на глазок, сколько уже сделано, хлопнул Манеева по плечу.

Если не считать мелких поломок прессовалки да неосторожности Печенкина, все ладилось как нельзя лучше. По опыту Корсаков знал, что существуют в жизни этакие постоянно колеблющиеся весы, и если сегодня перевешивает одна чаша, то завтра непременно перетянет другая — за удачею всегда тащится неудача. Но как ее предугадать?

Между тем наплывали сумерки, выползая из-за сугробов, затопляя поле. От крыши и стогов неразбавленной синькою пали тени — на горизонте вмерзала в небо луна с источенным бледным краем, и вокруг нее намечался бледный нимб. Вообще-то можно было еще поработать, ведь не иголку в стогу искать, но люди заметно устали, да и сам Виталий Денисыч притомился: поламывало поясницу, руки сделались будто чужие.

— Охрану бы надо, — сказал Печенкин. — Готовенькое-то уведут.

Лучников перемотал на шее сбившийся шарф, сгреб с бороды льдинки, ответил:

— Это тебе не в городе, где всяк тащит, что плохо лежит. А коли хочешь, то сиди, карауль.

— Чтобы вы после пели: «В той степи глухой замерзал ямщик!»… А город ты не тронь, — неожиданно посерьезнел Печенкин. — Там тысячи людей, которые с совестью!

«И что за парень, — думал Корсаков, садясь в кабину. — Зря считал его звонарем…»

Бульдозер опять пустили вперед: теперь Лучникову было полегче ровнять дорогу. Завтра можно, пожалуй, будет вернуть машину Лепескину, и так она встала в копеечку. При свете фар казалось, будто совсем уже ночь, и хотелось поскорее добраться до жилья. На ужин и на завтрак Виталий Денисыч припас копченой колбасы, плавленых сырков, хлеба. Скудно это было для десятка здоровенных мужиков и парней, которым целый день работать на морозе, но ничего получше Корсаков покамест придумать не мог.

В окнах избы горел свет. «Неужто выключить позабыли?» — встревожился Виталий Денисыч и поскорее выпрыгнул из кабины. Дверь оказалась незаперта; у печи возвышалась хозяйка, скрестивши под грудью могучие руки.

— Явилися, — басом прогудела. — Пошто позорить-то меня, басурманка я, что ли?.. Ну, я пошла. Тут каша в чугунке допревает.

Она сердито затопала к вешалке, всунула руки в рукава огромного пальто, запаковала голову шалью. В сенях с хозяйкой здоровались входившие постояльцы, она никому не отвечала.

— Братцы, самовар-то другой! — удивился Леша Манеев. — Электрический. И горячий! Чудеса!

В самом деле, на столе стоял серебристый начищенный самовар, на конфорке — пузатый фарфоровый чайник, расписанный лазоревыми цветочками, сверху, прикрыв его пышным подолом, восседала щекастая кукла-купчиха.

— В печке каша, — добавил Виталий Денисыч.

— Ну что я говорил, — напомнил Лучников, — видно, вздрючила нашу хозяйку общественность… Погодите, а где опять Печенкнн, где Арканя? Вместе вроде бы заходили. Или вдругорядь что-то придумал этот неугомон!

— Еще один самовар приволокут, — всхохотнул кто-то.

Разделись, по очереди двинулись к рукомойнику, в котором оказалась вода, захлопотали у стола. В сенях морозно заскрипели половицы, в дверь, улыбаясь до ушей, вошел Печенкин, за ним, виновато моргая, бочком ступил Арканя. Печенкин сбросил шапку, обмотал голову полотенцем, торжественно шагнул к столу:

— Магистр магии, великий чародей, лауреат международного конкурса шпагоглотателей и чревовещателей Юрий Аверьяно. Але-гоп! — И выхватил из карманов две поллитровые бутылки. — Микстура от простуды, язвы желудка и усталости. Прошу! Ассистент, приступайте!

Арканя с ужасов уставился на Корсакова.

— А ну, отнесите это обратно, — ткнул пальцем Виталий Денисыч. — Немедленно.

— Да ты чего, ты чего-о, — рыдающе вскричал тракторист. — Не алкоголики ведь мы никакие. С морозу! Ат человек!

— Отнесите. Или завтра же утром я отправлю вас к Однодворову. — Виталий Денисыч встал — голова под матицу, но сдерживался.

И тут же поднялся Чибисов. Ноздри его раздувались, лицо побелело, пот вышибло на лбу. Вцепившись узкими зрачками в глаза Корсакову, задушенным от ярости голосом он заговорил:

— В поле тебе мы, может, и подчиненные. А дома будь на равных. Считаешь себя выше всех, лучше всех? Тоже мне праведник нашелся. Все равно тебе в колхозе не удержаться. Лучше заткнись!

В голове Корсакова зазвенело — кровь прилила. Он уже мысленно видел, как хватает Чибисова за грудки, волочит к порогу. Но в то же время в сознании мелькнуло: «Сдержись, сдержись». И он сдержался, потому что слова Чибисова были нелепостью, потому что причина его ненависти была в другом.

— Не тебе это решать, Чибисов, — спокойно, при общем молчании произнес Лучников. — Виталий Денисыч правильно велит. Кончим дело — и отметить можно. А бутылки к тому разу я упрячу так, что и сам Печенкин не найдет. Ну-ко дай их сюда, змей-искуситель.

— Факир был пьян, и фокус не удался, — объявил Печенкин. — Переходим к водным процедурам.

Напряжение отмякло. Задвигались, нацеживая в стаканы чай, подкрашивая его жиденькой соломенного цвета заваркою.

Виталий Денисыч благодарно пожал Лучникову локоть и, обжигаясь, глотнул чаю. Колхозник со смешной фамилией Пиньжаков, топоча валенками, подклеенными по подошве резиной, тащил на ухвате закопченный чугун, поставил его на середину стола. Сказал со значением:

— Из одного котла хлебать станем.

Чибисов вышел из-за стола, никто его не останавливал.

XIII

Никогда, пожалуй, Виталий Денисыч так не мерз. К зною, наверное, еще можно попривыкнуть, при случае сбежишь в тень, водичкой оплеснешься, вечером попрохладнее становится, полегче дышать, а тут деться некуда, разве в избу: хозяйка, спасибо ей, оказалась вовсе не такой уж выжигой, как представилось с первого раза. А вообще-то человеческая натура такова: в мороз мечтаешь о жаре, в жару — о морозе.

Надо поскорее заканчивать дело. Экономически колхоз выигрывает, это было Корсакову ясно еще тогда, когда он один брел обратно по полю с пучком соломы в руке. Ныне Виталий Денисыч выигрывал и нравственно: он видел, что люди подчиняются ему уже вовсе не из-за его должности — они душевно к нему расположились, они, каждый по-разному, осознали необходимость спешки, необходимость для колхоза, а не для начальника участка. Он был бесконечно благодарен Лучникову, который с первых же шагов в снегах поддерживал его, Манееву, Печенкину, крикливому трактористу, четверым колхозникам из полеводческой бригады, Аркане, спокойно заменившему за рулем Мишку Чибисова, который сам отдал ключ и отошел в сторонку. Но что-то еще вытворит этот Чибисов?

В нескольких часах езды от Лисунят был прежний колхоз. Школа… Заглянуть в окно и увидеть Капитолину. В глухом платье, отороченном по горлу и по обшлагам кружевцами, держит она в пальцах мелок, а мысли Капитолины, может быть, не в классе. В другое окно можно разглядеть Олежку: выставив кончик языка, он что-то пишет в тетрадке… Вспоминает ли? И где они провели каникулы? У тещи, с тещей… И Капитолина на уроках ни о чем другом не думает, кроме уроков. Она умеет жить. Не любил он, что ли, Капитолину прежде? Лишь молодость ее, фигуру, глаза ее любил? Отчего ни раскаяния, ни тоски по ней, ни лютой боли, когда человек уже перестает рассуждать и кидается очертя голову: делай что хочешь, только не гони! Что же, столько лет не чувствовал: Капелька на ладони — серная кислота? Почему лицо Капитолины так быстро в памяти стерлось и возникает другое?..

Вечерами, словно сговорившись, мужики вспоминали о семьях, о тепле, которое их непременно ждет, и Виталию Денисычу становилось особенно сиротливо, и никакие думы о работе не спасали. Всем было к кому возвращаться. Виталия Денисыча ждала казенная пустая квартира.

Даже Печенкин и тот хвастал, что заставит тетку настряпать шанег, румяных, с душистой пленочкой над картошкою. Так и сказал — заставит.

— Вроде бы она тебя боится, — заметил Леша Манеев, который до недавнего времени заглядывал к Печенкину по холостому делу с бутылкой.

— Не понимает, как это можно из города — в деревню. Ясно, натворил что-нибудь, — смеялся Печенкин.

— А как там, в городе, знаменитыми становятся? — вдруг оживился Чибисов, до этого угрюмо молчавший.

Печенкин развел руками, губами пошлепал:

— Пустяковина. Не пьянствуй, не прогуливай. Будь у всех на виду, чтобы тебя знали. Перевыполняй нормы. Роди какой-нибудь почин, для всех полезный. И еще талант для всего этого нужен. — Он разогнул пальцы, которыми подсчитывал все необходимые для знаменитости «пустяковины», повел раскрытой ладонью по воздуху, словно приглашая Мишку попробовать.

Виталий Денисыч прислушивался к разговору, подумал, что расспрашивает Чибисов неспроста, и совсем заинтересовался, когда тот рубанул напрямик:

— А все-таки ты чего из города уехал?

— Временно. Отсидеться. Натура у меня, понимаешь, грешная, срывистая. Поставили к нам мастера одного, прибыл откуда-то. Ну и тех, кто с ним вась-вась, стал отмечать, премии всякие, работу повыгоднее… И захотелось мне преступить. До того захотелось, что заикаться стал. Пошел к начальству, что-то наплел, не помню что, и отпустили, дали расчет. Я — к тете, в сельскую местность. Говорят, природа облагораживает человека. А вот теперь думаю: надо было с мастером сшибиться.

«Сшибиться, — повторил про себя Виталий Денисыч. — А мне было проще — отказаться от сделки».

Ему стало холодно среди всех этих людей, которые и не подозревали, какой цены эта проклятая солома. Даже в столовке Лисунят казалось теплее.

— Вот и заканчиваем, — сказал он Вере, когда в последний раз приехал за обедом. — А что, если заберу вас с собой?

Она, румяная под чистой поварской шапочкой, свежая — даже, кажется, яблоками от нее пахло, — на локтях выставилась из раздаточного окошка, прыснула со смеху:

— Да у вас, наверно, полна горница ребят!

Виталий Денисыч внезапно представил, как спокойно и уютно должно быть с этой девушкой, и всерьез вздохнул:

— Никого у меня нет, Вера.

— Я бы и поехала. В вашем возрасте люди уже солидные, уже на месте, перебесились, с ними надежно. Да и вы, гляжу, заботливый. В такую стужу сами все время… Я бы и поехала, — у Веры дрогнули брови, она снова рассмеялась, только чуточку обиженно, — да опять этот чернявый пятерку сдерет.

— Что так злопамятно? Он же вернул, извинился.

— Как бы не так. В глаза не видела.

Виталий Денисыч мигом забыл о предыдущем разговоре, ухватил за ручку тяжелый термос, поспешил к машине. Арканя услужливо распахнул дверцу фургона, Виталий Денисыч скрежетнул дном термоса по доскам.

— Ну, я тебе покажу!

Арканя съежился за баранкой, приняв это на свой счет.

Машину будто ветром несло по дороге. Арканя крепко держал руль, нога в валенке — на лепешке педали, Арканя теперь не обращал внимания на начальство. А Виталий Денисыч был даже доволен, что Вера проговорилась о той несчастной пятерке: теперь он имеет полное право взять Чибисова за грудки…

Но все-таки, товарищ Корсаков, есть у тебя моральное право судить Чибисова? Ты теперь заодно с Вихониным, с ресторанными хапугами, с Лепескиным. Ведь именно их взгляды на жизнь, а не своих товарищей, не заведующей столовой, не хозяйки избы, наконец, которые работали и помогали тебе без малейшей корысти, разделил ты, считавший себя честным человеком. Так ради чего тогда ты порвал с Капитолиной, ушел из колхоза, где тебя знали, ценили, где не нужно было выслуживаться, мошенничать, чтобы утвердиться, чтобы завоевать успех?

В мыслях видел Корсаков накрытые брезентом кузова, «Техпомощь» впереди колонны, а вдали, за поворотом дороги, уже вырисовывается в небе толстая репка церкви на главной улице колхоза, голуби, издали похожие на мошкару, вьются над репкой; вот зимние парники, вот ферма с вереницею окошек, в которых мельком отражаются грузовики; из двери, поправляя на ходу полушалок, выбегает Татьяна Стафеева… Но все равно на душе противная накипь.

XIV

Последних двух стогов не оказалось. Метель начисто затерла все следы, но Корсаков хорошо помнил, что в первый свой приезд от навеса отчетливо видел два больших стога. И, подсчитав приблизительно вес тючков и общий вес соломы «на корню», проставленный Лепескиным в накладных, он окончательно убедился — никакой ошибки не было, его провели, как мальчишку: пока ездил в свой колхоз, Лепескин еще разик загнал парочку стогов. Прихватив лопату, утопая в снегу, Виталий Денисыч добрался до места, где, предполагал, еще недавно попирал землю стог. Все пуще распаляясь, разбрасывал снег; весь взопрел под свитером и полушубком.

Ну и вот, вот — очески соломы, перемешанные со снегом! А ведь Корсаков заранее расписался в получении и как теперь докажет, что не сам сплавил тючки налево, как оправдается за нехватку перед Однодворовым? Мол, был все равно что в тумане, не ведал, что творил? Разве так бы шлепал ушами хороший хозяин!.. Вера говорила: солидный Корсаков человек, надежный… Как бы не так! Опутал, опутал Лепескин…

Подавленный, Виталий Денисыч по старым следам, переваливаясь, иногда становясь на колено, добрался до навеса, под которым мужички укладывали в золотисто-зеленую пирамиду последние тючки. Все были радостно оживлены, тракторист вспомнил о припрятанных Иваном Тимофеичем бутылках:

— Теперь сам бог велел.

— Ишь, богомольным сделался, — засмеялся Лучников, весело блестя своими маленькими глазками. — Виталий Денисыч, — направился он к Корсакову, заметив его удрученное лицо, — никак что-то стряслось?

Корсаков не мог больше все носить в себе. Пожалуй, Иван Тимофеич самый среди колхозников близкий человек, самый надежный, хоть посоветует, как дальше Корсакову себя поставить. Виталий Денисыч не готовился к открытому разговору с Лучниковым, и вдруг получилось точно само собой — отозвал в сторонку, к костру, испепеляющему последние полешки, и сбивчиво, тяжело рассказал и о взятке, и об украденной кем-то соломе. Иван Тимофеич пальцами выбросил с закраины костра уголек, не давая ему погаснуть в снегу, подхватил за черный маркий кончик, прикурил папиросу.

— То я и кумекал: чего тебе так просто солому-то отдали. Мол, по старой дружбе. А оно во-он как! И деньгу-то какую заломил.

— Да дело не в деньгах, — поморщился Корсаков. — В совести дело! Как бы ты на моем месте — от сделки этой отказался?

— Я бы не смог, пожалуй что… Поклониться бы внутри не смог, намекнуть, что ручку позолочу. Неспроста говорят: с переднего крыльца отказ, а с заднего — милости просим! Сухая ложка рот дерет…

— Я не для себя, — настаивал Корсаков, словно ища в этом спасение, хотя сам знал, что часто люди, делающие то, чего они стыдятся, ссылаются на выполнение своих обязанностей. — И обстоятельства вынудили…

— Это хорошо, Денисыч, что старался ты. Сперва мы, конечно, к тебе приценивались, сравнивали с прежним начальником участка. Тутышкин был человеком хворым, многое на себя не брал. От дела не бегал и дело шибко не делал… А ты вон на ходу подметки рвешь… Очень важно — для чего… Ну, а насчет лихоимства — уж так получилось, не вернешь. Хвалить тебя не за что, а ежели с деньгами туго — скажи.

И все же ничуть не легче стало Корсакову от исповеди: Лучников не понял его. И не смог бы понять, потому что Корсаков вел давнишний спор с Вихониным и, оказывается, сам помаленьку малодушно сдавал свои позиции.

— Давай-ка поедем к этому Лепескину, порасспрашиваем, куда солома девалась, — предложил Лучников и, не дожидаясь согласия Корсакова, замахал рукою, призывая за баранку Чибисова.

Виталий Денисыч даже внимания не обратил, что не Арканя, а Чибисов сел с ним рядом в кабину, что на щеках у Чибисова запущенная щетина, глаза беспокойные, шалые какие-то. Солнышко, до медного блеска начищенное ветром, расцвечивало поле радужными переливами. «В феврале у нас в оконце засверкало ярче солнце», — привязалось к Виталию Денисычу детское стихотвореньице…

Лучников предположил: будет вернее, если сперва Корсаков начнет разговор с Лепескиным один на один, и остался у кабины, вызвав покурить Мишку Чибисова.

— Домой скоро, — с жадностью дымя, заговорил Мишка. — А там, может, в город подамся. Такие, как я, везде нужны.

— Чего так? Печенкин соблазнил? — Лучникову было не до Мишкиной похвальбы.

— После скажу, — ответил Мишка и тоже стал прислушиваться к голосам, отчетливо доносящимся из открытой форточки.

Форточка была распахнута в кабинете Лепескина. Когда Виталий Денисыч вошел, Лепескин сидел за столом в каракулевой шапке пирожком, в пальто, наброшенном на плечи. С интересом посмотрел на решительное лицо Корсакова:

— Ну как, все закончили?

На столе перед Лепескиным стеклом притиснута была фотография юноши и девушки, весьма чем-то смахивающими на Лепескина. Корсаков уловил только общее сходство и перевел взгляд на широкую переносицу своего недруга.

— Мои дети, — со вздохом пояснил Лепескин, тоже глянув на фотографию, добавил: — Сын и дочка, — будто самому Корсакову этого было не понять. — Вот и живу для них, все для них…

— И взятки берете для них? И солому украли для них? — Сперва Корсаков говорил под тон Лепескина, однако распалился и закричал: — Под суд тебя надо!

— Во-первых, не тыкайте, товарищ Корсаков, — вежливенько поправил Лепескин, не меняя положения за столом. — Во-вторых, и тех, кто берет, и тех, кто дает ее, судят одинаково. И в-третьих, никаких денег вы мне не давали — свидетелей нет. За доброту мою, за то, что я пошел вам навстречу, учитывая ваше бедственное положение, вы обвиняете меня еще и в воровстве собственной соломы. Нет, чтобы спасибо сказать, простое спасибо, то великое слово, о котором нынче забыли.

Корсаков запыхтел, лицо его сделалось фиолетовым. Как тогда, на обеде у тещи, он не сознавал себя: сгреб Лепескина, выволок из-за стола, на весу вынес в коридор, ногой отшвырнул дверь на улицу и кинул Лепескина в сугроб.

— Что ты наделал? Почему так орал? — растерянно топтался Лучников.

Мишка втянул голову в воротник и хохотал.

XV

Рухнуло все, что поддерживало Виталия Денисыча, помогало ему как-то не слишком часто и остро вспоминать свой колхоз, прежний, которому он служил по доброй совести много лет. Он старался ничего не сравнивать, ничего не сопоставлять и только как специалист видел разницу транспортно-географического положения «Красного знамени» и колхоза, который Корсаков все еще невольно называл своим. Хозяйство Однодворова располагалось в центральной зоне области, почти в пригороде, с колес продавало областному центру овощи, молоко, мясо, яйца, могло быть в производстве гибким и дальновидным, скорее обращать копейку в рубль. Там же, где Корсаков служил прежде, почти в степной зоне, сеяли главным образом хлеб, была основательная глубинка, весенняя и осенняя распутица, никудышные дороги разбивали технику, отравляли жизнь. При всей своей душевной неустроенности Корсаков чувствовал, что ему в «Красном знамени» будет интересно, он обогатится здесь новым опытом, он будет учиться, ибо учиться никогда, разумеется, не поздно…

И вот он лежит на своей кровати, скрестив руки под затылком, и так ему тяжко, так противно, будто в грязи вымарался.

Вспоминается долгая, долгая дорога. Не в натуре Виталия Денисыча было малодушно желать, чтобы она не кончалась, чтобы как можно дальше оттянуть неизбежное. Наоборот, именно то, что нельзя незамедлительно действовать, изнуряло его. Только в семье, в отношениях с Капитолиной столько лет он ни на что не решался, уходил от столкновений, надеялся на авось да небось. А уходил он в работу, и «домашнее» как бы отсекалось, мельчало за ее пределами. Случались ли у него столкновения, серьезные неприятности по работе? Если что-нибудь по-настоящему делаешь, они неизбежны, они вырастают из той же почвы… Виталий Денисыч научился не приносить их домой, потому что Капитолина, не вникая в обстоятельства, непременно начинала советовать, как бы он должен был поступить, и считала Корсакова, если он взвешивал «за» и «против», бесхребетным и бесхарактерным. Иногда она говорила коротко: «Я так и знала». И теперь бы она сказала так, это уж ясно, как дважды два.

Но как далеко все это, словно не Корсаков там жил, а некто другой, просто очень близко знакомый. Даже первая встреча с Татьяной у речки, даже поездка в город, ресторан, шампиньоны, а потом серьезное совещание — все, кажется, было с другим. Лишь недавнее он не мог приписать другому.

Кажется, в конце дороги его укачало, очнулся, когда приближались фермы. За кирпичной оградою, вокруг корпусов, по расчищенной бульдозером моционной дорожке, прогуливалось стадо, неправдоподобно пестрое и яркое на белизне. Некоторые коровы дурашливо совались в сугробы, задирали ноздрястые морды, отфыркивались ошметками снега.

У самого въезда, придерживая у ворота незастегнутое пальто, ждала Татьяна, напряженно всматривалась в колонну грузовиков. Мишка резко затормозил, нажал ручку дверцы, выпрыгнул и остановился выжидательно. У Виталия Денисыча шибко запрыгало сердце, он тоже открыл свою дверцу. Но ведь хватило ума и выдержки задержаться — Татьяна на глазах у всех обнимала Мишку, целовала его колючие щеки…

Так это все у него было в памяти и на другой день, когда он утром пошел с докладом к Однодворову. Председатель стоял спиною к двери, опустив плечи, волосы его, освещенные сзади электричеством, отливали бронзой. Он резко обернулся, одутловатое лицо его исказилось, очки двинулись по переносице вверх.

— Ну, докладывай.

— Вы же все знаете, — угадал Корсаков, и это было ему безразлично.

— Зато ты не все знаешь… На то, что ты сунул кому-то в лапу, я могу и не обратить внимания. За недогруз соломы вычту с тебя. Но как ты мог избить гражданина Лепескина? Нам звонили по телефону, скоро придет официальная бумага и справка медэкспертизы.

Корсаков не был готов к такому. Он вдруг почувствовал страшную усталость, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, и в кабинете будто выключили свет.

— Жалко, что на самом деле не избил…

— Не избил, говоришь? Не в этом дело. Не уверен — не обгоняй. Вот в чем суть.

Корсаков сел за маленький столик, придвинул вплотную к председательскому, утвердил локти, несколько раз втянул ноздрями воздух, окончательно взял себя в руки и, проглотив обиду, хотя Лучников говорил, что это вредно, сказал:

— Я хотел как лучше…

— Так и думал — оправдываться начнешь, — раздраженно перебил Однодворов. — На партбюро оправдываться будешь. И не найдешь ты их, оправданий, их не может быть.

Он сидел уже на своем месте, машинально выдвигал и задвигал ящик стола, и от этого у Корсакова заныло в середине груди. Значит, не успели приехать, Лучников доложил о взятке. Зачем? Ведь деньги отдал Корсаков свои собственные, и кому какое дело, куда он их потратил. Напрасно Лучникову доверился. И нет здесь больше ни одной близкой души, и никто даже доброго слова не скажет за то, что ты по пояс барахтался в снегу, мерз до костей. А Лепескин, чего добивается Лепескин, явно передергивая? Лучшая защита — нападение?

Виталий Денисыч не обратил внимания, что вошел Старателев, и заметил его, когда тот сел напротив, сцепив пальцы в замок и удрученно уставившись в столешницу. Старателев молчал, не смотрел на Корсакова, лицо его сделалось злым, напряженным, будто галстук сдавил шею. Недаром с самого начала Корсаков побаивался Старателева, недаром.

— Ну-с, — раздельно подытожил Однодворов, — пока, до решения партбюро, от должности я тебя вынужден отстранить…

От должности отстранить можно. Но никакими распоряжениями не отстранить человека от самого себя, и, пожалуй, стократ тяжелее было Виталию Денисычу лежать в бездействии, точно связанному, покорно ожидать решения своей участи. Как дальше жить-работать с людьми, к которым он ключика-то так и не подобрал? Что решит партбюро? Ничего хорошего ждать не стоит, он не имеет права просить никакой поблажки. И обвинения Старателева будут поосновательнее, чем Однодворова. И завгар отквитается — давно зуб точит. Из колхоза придется уходить, оставляя после себя худую славу. Куда уходить? Как, должно быть, легко живется тем, кто мотыльком порхает с места на место. Один раз Виталий Денисыч уже ушел, и оказалось, что это не так уж болезненно, и даже праздник был… Но тогда его удерживали, тогда поблагодарили за прежнюю добросовестную работу, и не от работы, не от людей отрывался он — от невозможности жить двойственно. Земля не терпит притворства и лжи — в семье от него этого требовали. Но, может быть, были просто мелочи, и не стоило возводить их в крайнюю степень. А он струсил, аж в соседнюю область убег, чтобы начинать с нуля. Не с нуля. Все свое унес с собой. А теперь получается, что Корсаков — минус единица. И никакие обстоятельства не извиняют: во всем виноват сам, только сам.

И вдруг захотелось в привычные места, туда, где поля до горизонта, лишь тоненькие лесозащитные полоски их расчерчивают, к людям, среди которых не надо было, оказывается, думать, каким боком повернуться; даже в домашнюю неволю захотелось, и не такой уж неволею она представилась…

Кто-то тихонечко, но настойчиво стучал. Корсаков приподнялся, удивленный, сказал: «Не заперто». Однако оказалось, что он закрылся на ключ. Пришлось идти к дверям. На лестничной площадке стоял Печенкин.

— Можно, Виталий Денисыч?

— Можно, можно! Раздевайся, гостем будешь.

— Грузины говорят: «Без вина придешь — гостэм будишь, с вином придешь — хазаином будишь.» — Печенкин торжественно извлек из брючного кармана бутылку марочного портвейна.

— Ты это брось, убери, — запротестовал Корсаков.

— Сперва я стихи прочитаю. У нас в цеху свой поэт был, здорово складно сочинял и всегда в жилу. — Печенкин встал в позу, картинно выбросил в бок руку:

Пейте, пейте, ребята,

За стаканом стакан:

Пейте вечером с батей,

Чтоб добрел старикан,

Пейте с горя и с радости,

Пейте даже во сне,

Невзирая на градусы,

Не торгуясь в цене,

Пейте, не разбирая

Разных марок и фирм,

В кабаке, за сараем

Пейте… только кефир!

— Ловко, — засмеялся Корсаков. — Ну и хулиганье. Лучше бы такого умельца к делу приспособить. А чего же ты не кефир притащил?

— Коровы у нас пока что его не дают. Да и день у меня особый. Можно сказать, исторический. — Печенкин поставил бутылку, сделал руки по швам: — Разрешите доложить! Вступил я в колхоз. Добровольно и сознательно. Из временного постоянно.

— Балаболишь, как всегда, — поморщился Корсаков. — А завод?.. Или назад дорожка заказана?

— Так и есть! Ну до чего же вы, товарищи со стажем, к нам недоверчивые! Как только поступишь самостоятельно, не по вашему разумению, враз детективами заделаетесь… И Однодворов вылупился на меня, как кот на мышь, которая вдруг замяукала. Понял я за это время многое, — посерьезнел Печенкин; у него часто бывали такие переходы в — настроении. — Слесарил себе, собирал сельхозмашины, а в какие руки они попадают, как они служат, было мне до фени.

Теплом оплеснуло Корсакова. Уставший от раздумий, от неопределенности, он теперь по-особому отметил, что именно к нему пришел Печенкин, и сказал растроганно:

— Что ж, по такому случаю можно.

Он достал из стола единственный свой стакан, сходил вымыть его под краном, пододвинул его Печенкину.

— А штопор, Виталий Денисыч?

— Не обзавелся.

— Ладно, пока протолкнем. После хозяйством будем обзаводиться.

— Дальше-то как? — Виталий Денисыч ногтем щелкнул по стакану.

— Вопрос понял. В город за кефиром ездить буду…

Вино отдавало жженым сахаром, черносливом. Корсаков хотел после себя снова сполоснуть стакан, но Печенкин удивился:

— Недавно из одного котла хлебали, а тут…

— Как у тебя с рукой? — вспомнил Корсаков.

— Зализал. Во, хоть на скрипке играй. Тетке вчера поленницу дров напластал. Заревела моя тетя в три ручья…

— Слышу — говорят, так я по-свойски, без стуку. — В дверь входил Иван Тимофеич Лучников, быстренько оглядывая комнату. — Бражничаете? — Он разделся, принялся протирать бороду. — На воле-то теплеет вроде. — Протопал валенками, приподнял бутылку. — Медалей-то, ровно герой какой!.. Ну-ну, одобряю я тебя, Печенкин, дай бог, чтоб не ты последний… Только учти, коль идешь в атаку — залечь на полпути хуже некуда. Это я вспоминал, когда в буран пробивались. — Он многозначительно глянул на Корсакова. — Ну-ко, налейте мне какавы этой — для разговору.

— Я не лишний?

— Ты мне городские шарканья брось. У нас сразу — мешаешь, попросим: «Давай, скажем, Иван Тимофеич, выйди на пару минут.» И без обиды. Значит, так надо. — Он выпил глоток, зажмурился: — Какава и есть: ни для здоровья, ни для куражу… Ну вот, а теперь, товарищ Печенкин Григорий Афанасьевич, попрошу тебя на маленько нас оставить.

Печенкин захлопал глазами: — Откуда имя-отчество-то узнал? — покрутил головой, послушался.

— А разговор у меня короткий, — продолжал Лучников со строгостью в голосе. — Про мзду и воздействие твое на Лепескина доложил Старателеву зловредный Чибисов. У меня лазейки не было, да и не искал я ее: Старателей спросил, я подтвердил по совести. Но ты нос не свешивай и губы не распускай.

Видимо, вино подействовало: Виталий Денисыч отвернулся, несколько раз с шумом выдохнул.

Теперь ему сильно жалко стало Стафееву. Не потому, что похоронил в душе своей какие-то крохотные живульки-надежды, хотя и потому… жалел, что не очутилась Татьяна с Чибисовым в особых обстоятельствах, не узнала его как следует. Поговорить бы с Татьяной, предостеречь, остановить, пока не поздно. Но, может быть, уже и поздно, и никакого права он не имеет вмешиваться — не поверит она ему, как никто бы в этом случае не поверил…

Конечно, этих думок своих Корсаков не выдал, проводил Лучникова и Печенкина до центра села, до правления, темнеющего замерзшими окнами, попрощался за руку. Обратно идти медлил, читал объявление, которого прежде на дверях не было:

Уважаемые жители! В нашем колхозе ежемесячно 14 и 25 числа в помещении зала заседаний правления мастерами областного центра из салона «Улыбка» будут проводиться: маникюр, химическая завивка, укладка, всевозможные стрижки и прически, окраска волос в любые цвета…

Некоторые люди сами умеют окрашиваться в любые цвета, вот и он тоже попробовал…

Он нехотя поднимался по лестнице к своей квартире, нехотя достал ключ. Открылась дверь соседей по площадке, жена главного зоотехника высунула завитую в мелкие стружечки голову:

— Виталий Денисыч, тут к вам приехали, я пока к себе пригласила.

— Кто еще приехал? — с досадою сказал Корсаков и распахнул свою дверь. — Ну так зовите! — Ступил в прихожую, снял шапку и услышал за спиною уверенный низкий голос, который иногда слышал во сне:

— Здравствуй, Корсаков.

В расстегнутой шубе, в меховой кубанке, с чемоданчиком в руке стояла перед ним Капитолина.

Он мигом справился с удивлением, принял от нее чемоданчик, помог раздеться.

— Так вот ты как живешь, — протянула она, осматривая неказистую обстановку.

— Так и живу, Капитолина Ивановна.

Он видел глаза, глубоко затененные ресницами, губы, чуть подвянувшие и тронутые помадой. И сильную фигуру в шерстяном платье, подол которого лишь немножко прикрывал великолепные колени. И так мучительно захотелось припасть к ней, крикнуть, что ничего не было, забыть все, все забыть!

— Услышала, что у тебя крупные неприятности, — не ощутив его порыва, говорила Капитолина. — Я так и знала. Олег о тебе все время… — Она сморщила нос и губы. — Ну вот… Одним словом, ужасно, когда ребенок без отца. Ты-то хоть о нем вспоминал? Лучше так вот жить? Или еще тебе мало?

Виталий Денисыч будто отрезвел и уже посторонним взглядом смотрел на женщину, у которой минуту назад готов был за что-то просить прощения.

— Кто же тебе сообщил, будто у меня неприятности?

— Ты научился скрывать… А сообщил мне мой брат. — В голосе Капитолины просквозило злорадство.

— Я многому научился, Капитолина Ивановна, и очень изменился, хотя утверждают, что в моем возрасте люди уж не меняются, — будто не услышав о Вихонине, который непонятно откуда все узнал, спокойно взвешивая слова, ответил Корсаков. — Так жить лучше.

— Нашел кого-нибудь, — утвердительно кивнула она.

Видно было, что ей нелегко владеть собой, что она ожидала совсем иного приема, Виталий Денисыч жалел ее, но последние ее слова задели его сильнее прочих. Корсаков стоял, опершись спиною о дверной косяк, а тут даже оттолкнулся от него.

— Нашел, Капитолина Ивановна!

— Я так и знала.

— Пусть я сейчас получил урок, но я счастливее Вихонина, можешь ему это передать.

— Где мне можно переночевать? — кривя губы, спросила Капитолина.

— Здесь. У меня есть чистые простыни и наволочки.

— А ты? — Все же была у Капитолины какая-то надежда.

— Я пойду к тем, кого здесь нашел.