Сборник

Сборник

Бойцы вспоминают минувшие дни

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Проект "Военная литература": militera.lib.ru

Издание: Бойцы вспоминают минувшие дни. — М.: Воениздат, 1960.

OCR, правка: Андрей Мятишкин

[1] Так обозначены страницы. Номер страницы предшествует странице.

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Бойцы вспоминают минувшие дни (сборник). — М.: Воениздат, 1960. — 232 с. — (Военные мемуары). / Цена 5 руб.

Аннотация издательства: В сборник «Бойцы вспоминают минувшие дни» вошли произведения членов литературного объединения при Центральном Доме Советской Армии имени М. В. Фрунзе. В этот творческий коллектив входят заслуженные генералы, адмиралы и офицеры Советских Вооруженных Сил. За плечами каждого из них — многотрудный путь борьбы и побед. Многим членам литературного объединения довелось не только командовать войсками, но и самим создавать первые полки Советской Армии.

В воспоминаниях, включенных в этот сборник, нашли отражение наиболее интересные страницы их жизни и боевой деятельности в период первой мировой, гражданской и Великой Отечественной войн. Просто, искренне, порой с большой эмоциональной силой они рассказывают «о времени и о себе», о мужестве и несгибаемой воле советских воинов. Каждое такое произведение бывалого военного человека, с честью прошедшего сквозь огонь войны, вызывает у читателя чувство патриотической гордости за наш народ и его Вооруженные Силы, порождает горячее стремление служить Родине так, как служили ей эти сильные духом советские воины.

СОДЕРЖАНИЕ

А. А. Гречкин.К новому берегу [5]

А. Е. Одинцов.За мудрым и горячим словом [77

И. Н. Виноградов.На оборонительных рубежах [105]

Г. И. Мартьянов.Мои товарищи [121]

Г. М. Савенок. Комендант Вены [167]

Иллюстрации

Генерал-лейтенант Алексей Александрович Гречкин (стр. 4)

Подполковник Антон Егорович Одинцов (стр. 76)

Генерал-майор Иван Николаевич Виноградов (стр. 104)

Инженер-полковник Георгий Иванович Мартьянов (стр. 120)

Полковник Григорий Михайлович Савенок (стр. 166)

А. А. Гречкин.

К новому берегу

Генерал-лейтенант в отставке Алексей Александрович Гречкин родился в 1893 г. В 1918 г. добровольцем вступил в Красную Армию. В годы гражданской войны принимал участие в борьбе с белогвардейцами и иностранными интервентами.

Член КПСС с 1938 г.

А. А. Гречкин занимал должности командира полка, дивизии и корпуса; на фронте в период Великой Отечественной войны командовал армией. За успешное руководство войсками и личную храбрость, проявленную в боях с врагами, награжден многими орденами и медалями. [5]

Стоял погожий июньский день 1917 года.

Волга словно застыла в призрачном мареве. Противоположный берег был еле виден, затянутый мглой знойного полдня. Пахло дегтем и пылью.

Далекие, как эхо, басовитые гудки волжских пароходов перекликались с визгливыми маневровыми паровозами. Неторопливо тарахтели по булыге извозчичьи пролетки и военные повозки.

Воробьи, возясь у моих ног, радостно переговаривались друг с другом, ссорились, купались в пыли и задорно поглядывали на прохожих. А я сидел на скамейке тенистого сада при саратовском госпитале, где находился на излечении после контузии, полученной во время боевой разведки на Западном фронте. И снова (в который уже раз!) решал мучительный вопрос: вернуться ли на фронт, куда звало меня чувство долга, или остаться в местном гарнизоне.

Вспомнились полк, в котором провоевал два с лишним года, лица солдат, заросшие давно не бритой щетиной, развороченная снарядами земля, вспышки ракет, вырывающие из темноты исковерканные стволы деревьев, лужи в окопе и вот эта последняя моя атака...

— Как чувствуете себя, поручик? — раздался знакомый [6] голос дежурного врача. Он подошел незаметно и стоит передо мной — сутулый старик со старомодным пенсне в тонкой металлической оправе и с черным шнурком, закинутым за ухо. У него разлохмаченные седые волосы и такая же небрежно подстриженная бородка.

— Здоров, доктор, совсем здоров. Пора и честь знать: два месяца провалялся у вас... Какие новости с фронта? Наступаем?

— Фронтом интересуетесь, молодой человек? — и глаза из-под стекол пенсне колюче смотрят на меня. — А знаете ли вы, где этот главный фронт? Там, где немцы, или здесь, в тылу?.. То-то и оно, поручик. Вся Русь пришла в движение. Вся! Повсеместное брожение умов. Сумбур в мыслях. Дерзкие мечтания... Боюсь, смутное время возвращается на Русь. Смутное! — повторяет он и, старчески шаркая ногами, медленно уходит по дорожке к главному корпусу.

«Смутное время»... Эти же слова сказал полковой командир полковник Трампедах за несколько недель до той, памятной для меня, атаки.

Вьюжным февральским вечером он вызвал нас к себе — всех офицеров полка, от командира роты и выше.

Его сообщение запомнилось мне почти дословно: «Господа офицеры, я пригласил вас для того, чтобы объявить важное правительственное сообщение. — Полковник стоял прямой, вытянувшийся, как на параде, и глаза, всегда холодные и пустые, на этот раз выдавали волнение. — Его императорское величество государь император Николай II отрекся от престола. Государственная власть в России перешла в руки Временного правительства».

Тут в бесстрастном металлическом голосе Трампедаха послышались печальные нотки: «Обстановка в стране сложна. Идет борьба политических партий за новую форму правления в России. Обстановка крайне сложна, — повторил он и на минуту замолчал, очевидно давая нам время осмыслить сказанное. — Полагаю излишним обсуждать и комментировать происшедшее событие, — продолжал полковник. — Однако считаю долгом предупредить: нам придется действовать в обстановке смутного времени. А это требует величайшего спокойствия, силы воли, [7] храбрости и дисциплины. Помните, война не кончилась. Надо думать, она будет продолжительной и еще более ожесточенной. Поэтому — спокойствие, сила воли, храбрость и дисциплина».

Помню, сообщение полковника об отречении царя не произвело на меня большого впечатления — оно казалось естественным и неизбежным. Но его слова о «смутном времени» заставили задуматься.

Должен сказать, что за все двадцать три года своей жизни я, если иногда и размышлял над тем, почему люди делятся на богатых и бедных, то до сути вопроса не добирался. Этот веками установившийся порядок казался мне нерушимым.

Правда, когда я, сын крестьянина-батрака, учился еще на скудные отцовские гроши в церковно-приходской школе села Дьякова Самарской губернии, мне приходилось с ребятами, уходя в лес, петь «Марсельезу», «Варшавянку», читать «крамольные» стихи. Уже потом, общаясь с учителями, я слушал их сдержанно-критические замечания о политике правительства.

Возвращаясь на каникулы домой, я рассказывал обо всем этом отцу, под сурдинку напевал ему ту же «Варшавянку», а отец плакал и говорил: «Нет, не дожить мне, сынок, до того желанного времени. А ты не очень-то ершись. Осторожнее шагай. Оступиться легко, подняться трудно».

Объявление войны отодвинуло все это в сторону и вызвало во мне какие-то неосознанные патриотические чувства.

Потом солдатчина в запасном батальоне лейб-гвардии Измайловского полка, экзамен на звание вольноопределяющегося второго разряда, пехотная школа, и вот я, прапорщик царской армии, еду на фронт заменять тысячи таких же, как сам, безусых офицеров, убитых и искалеченных в первые месяцы войны.

Мне везло: смерть проходила мимо, а время и большие потери на фронте прибавляли звездочки на погонах.

Так стал я поручиком, командиром роты, кавалером орденов Святого Владимира и Святой Анны, обладателем анненского оружия с надписью «За храбрость» и красного темляка на эфесе шашки.

Тогда думал лишь так: я — офицер и должен защищать родину. [8]

Понятие «родина» было для меня туманным и расплывчатым. Мне даже трудно сейчас сказать, как тогда я представлял себе родину. Скорее всего это была поднятая плугом так вкусно пахнущая земля, любимая с детства широкая привольная степь, ржаные колосья, снежные сугробы зимой, весенние разливы рек, девичьи песни по вечерам, мои родители и я сам — молодой, здоровый, увлекающийся...

Словом, из речи полковника я понял, что сейчас больше, чем когда-либо, родина требует от меня храбрости и дисциплины. И когда наш полк был брошен в наступление и подпоручик Максимов первым ворвался в неприятельские окопы, я выскочил на бруствер, крикнул: «Ребята, за мной!» и очертя голову помчался вперед.

Дальше ничего не помню.

Сознание вернулось уже в своих окопах. Потом недомогание, болезнь. И здесь, в саратовском госпитале, врачи одно время даже не надеялись вернуть меня к жизни. Но молодость и здоровье взяли свое, и уже пришло время выписываться.

Пока тянулась эта процедура выписки, я бродил по городу.

В те дни Саратов жил митингами, бурными собраниями, горячими речами.

Старый врач был прав: всюду «брожение умов и дерзких мечтаний». В голове у меня неразбериха. Все же с каждым днем в сознании рождалось, правда смутное, представление о партиях, о классах, о разгорающейся классовой борьбе. Я твердо решил не оставаться в Саратове, а вернуться в родной полк: там, в своей среде, легче будет понять то большое и сложное, что надвинулось на страну.

* * *

На привокзальной площади жарко и пыльно. У кассы галдящая толпа жаждущих уехать.

Протискиваюсь к окошечку.

— Куда прешь, ваше благородие? Становись в очередь! — грубо бросает по моему адресу толстая женщина, нагруженная увесистыми узлами. — Двое суток тут маемся, а ты, гляди, какой прыткий! [9]

— Молчи, тетка. Не твоего ума дело, — останавливает ее стоящий рядом унтер-офицер, но в голосе его нет обычной твердости.

Очередь молчит. В глазах или равнодушие, или еле скрываемая недоброжелательность.

Становится как-то не по себе. Молча протягиваю в кассу требование.

— В Москве пересадка, — выбрасывая в окошко билет второго класса до Минска, равнодушно говорит кассир.

Стараюсь как можно осторожнее выбраться из толпы, но неприязненные взгляды провожают меня.

Нет, этого не было три месяца назад.

Почему? Почему люди враждебно косятся на мои погоны?

На перроне разноголосый гомон, паровозные гудки, лязг буферов, невообразимая толчея. Кто-то нечаянно ударяет меня в больное плечо ребром деревянного сундучка.

Раздражение нарастает.

Резко указываю солдату: показалось, что он нарочно не отдал мне чести. И снова ловлю на себе все те же неодобрительные, подчас враждебные взгляды.

Это словно подстегивает меня. Разве вместе с царем рухнул и порядок в армии? Нет, прав полковник Трампедах: прежде всего дисциплина...

Тут я сам с запозданием замечаю прошедшего мимо штабс-капитана и не отдаю ему чести.

В довершение всего начинает остро болеть ушибленное плечо, и настроение окончательно портится.

У входа в вагон возбужденная толпа. Раздаются сердитые выкрики: «Самоуправство... Нахальство... Разложение...»

Ко мне бросается расплывшаяся, пожилая, но молодящаяся дама в шуршащем черном шелковом платье, в яркой кокетливой шляпке.

— Господин офицер, прошу вас, помогите. Солдаты без билетов ворвались в вагон. Заняли наши места. Нам негде сесть. Проводник не может с ними справиться. Прошу, наведите порядок.

И снова злые выкрики: «Распустились... Не армия, а бог знает что...» [10]

Вскакиваю на подножку. Чувствую, как накипает возмущение. И плечо так разболелось, что хоть криком кричи.

Действительно, некупированная половина вагона второго класса занята солдатами. Они тесно расположились на верхних и нижних полках. Разулись, разложили на багажниках сапоги, развесили портянки. Остро пахнет потом.

Пожилой седоватый проводник без особой охоты уговаривает солдат освободить вагон. Солдаты не обращают на него никакого внимания, чувствуя, что через минуту он, бессильно разведя руками, оставит их в покое.

— Билеты есть?

— Господин поручик, мы на фронт едем, — докладывает унтер-офицер.

— Я тоже еду на фронт, однако у меня есть билет. И все едут по делам. И никто не имеет права лишать их места. Понятно?

Солдаты продолжают молчать. Некоторые устало жуют хлеб, запивая водой из фляжки. Другие переглядываются друг с другом. И только тот, кто рядом со мной, свесив с полки босые ноги, смотрит на меня враждебно, насмешливо, словно хочет сказать: «А ну, попробуй выгнать. Попробуй».

Из глубины вагона раздается хриплый мужской голос.

— Какая распущенность! Теперь понятно, почему нас немцы бьют.

Эти слова словно хлыстом ударяют меня. Поворачиваю голову. На нижней полке сидит толстяк с отвисшим подбородком и жует бутерброд с колбасой. Рядом с ним молодая сестра милосердия. Ее глаза нетерпеливо смотрят на меня, словно ждут, словно просят что-то сделать.

— Унтер-офицер! Солдатам одеться и марш в третий класс! — неожиданно вырывается у меня.

— Уже пробовали, господин поручик. Все битком набито.

— Выполняйте приказание!

Унтер-офицер вытягивается и подчеркнуто строго командует:

— Одева-а-йсь!

Солдаты, гремя котелками, неохотно, но по привычке сноровисто обуваются, вскидывают на спину вещевые [11] мешки и скатки шинелей и вопросительно смотрят на унтер-офицера, очевидно надеясь, что ему удастся все уладить. Но я неумолимо молчу.

— Выходи-и! — раздается команда.

Солдаты идут мимо, и мне кажется, что это моя рота проходит передо мной — те же обветренные загорелые лица, те же давно не бритые щеки, выцветшие гимнастерки и в глазах безмерная усталость.

На мгновение мелькает мысль: да правильно ли я сделал, что выпроводил солдат, идущих в окопы, под пули?

Нет, все верно: прежде всего дисциплина.

Прошли солдаты, и на смену им, шумя, толкаясь, споря, втискиваются пассажиры. Какие-то мужчины с бычьими шеями, в добротных костюмах, с кожаными чемоданами в руках. Молодая барынька с подведенными глазами. Она брезгливо морщит пудреный нос и прикладывает к нему кружевной платочек.

— Фи, какой воздух!

И, наконец, та полная дама в шуршащем платье. За ней идет горничная, нагруженная свертками и пакетами.

Дама, пыхтя и вытирая пот с лица — ее, видимо, основательно помяли при посадке, — пытается кокетливо улыбнуться и приторно благодарит меня. Молча отодвигаюсь в сторону, готовый резко ответить ей, и неожиданно встречаюсь с глазами сестры милосердия. Они смотрят в упор, в них упрек и обвинение.

Чувствую, как кровь приливает к лицу.

Да, они правы, эти глаза: я поступил не так, как надо. Я удалил из вагона солдат, с которыми два с половиной года месил грязь на дорогах Польши, лежал в окопах, ходил в атаки, видел смерть, кровь, рваные раны. Я выгнал моих солдат, чтобы дать место вот этим барынькам с кружевными платочками, вот этим господам с кожаными чемоданами, которые не знают, как свистят пули, как терпко пахнет кровь.

К черту нравоучения полковника Трампедаха! На свете есть что-то важнее его требований. Не знаю, что именно, не знаю, как назвать это, но оно выше, несравнимо выше полковничьих наставлений...

— Господа! — круто поворачиваюсь к пассажирам. — Вам придется потесниться в двух отделениях. А эти два займут солдаты. [12]

— Помилуйте, как же можно?.. Мы протестуем!.. У нас билеты. Мы будем жаловаться коменданту!

Рывком открываю окно. У вагона на платформе растерянно топчутся солдаты.

— Унтер-офицер, ко мне!

Солдаты, очевидно, слышат в моем голосе что-то обнадеживающее и настораживаются.

— Унтер-офицер Ломакин по вашему приказанию! — щелкнув каблуками, четко докладывает он.

— Размещайтесь в этих двух отделениях. Одно место наверху оставьте мне. Сапог до ночи не снимать.

— Слушаюсь!

Солдаты молча входят в вагон.

Стараясь не смотреть на них, молча забираюсь на свою полку. Кружится голова. Боль в плече не стихает.

И снова я встречаюсь глазами с сестрой милосердия. На этот раз они совсем другие — одобряющие, ласковые, улыбчатые.

Очевидно, я слишком внимательно смотрю на сестру, и она, конфузясь, быстро отводит глаза. Но в уголках ее губ по-прежнему дрожит улыбка.

На платформе вокзальный колокол гулко бьет три раза. Протяжный паровозный гудок, лязг буферов, толчок — и шумный перрон медленно плывет мимо вагонного окна.

Лежу на полке. Мерно стучат колеса. Усталые солдаты сладко похрапывают. В соседнем купе слышится оживленный говор. До меня доносятся только отдельные реплики.

— Поверьте, господа, грядет торжествующий хам. Своими грязными сапожищами он растопчет все, что дорого, все, что свято, во что мы верим, чему поклоняемся.

— Ну зачем так мрачно? Уверяю вас, скоро все встанет на место. Мы разгромим немцев, соберется Учредительное собрание, и настанет золотой век, господа. Да, золотой век, когда народ поймет великие святые лозунги — свобода, равенство и братство.

— Боюсь, он уже понял эти святые лозунги. Только по-своему, конечно. Вот, не угодно ли: ворвались в вагон, разлеглись на наших местах, навоняли, простите, портянками. А завтра ввалятся в мой дом, лягут в грязных сапогах на мою кровать, а меня самого — под зад ногой. Вот вам и будет свобода, равенство и братство. [13]

— Что говорить, есть, конечно, болезненные исключения. В семье не без урода. Но ведь и на них управа найдется.

— Управа? А где она, эта управа? Ваш Керенский? Слюнтяй и пустобрех! Вот полюбуйтесь на его офицерика. Струсил. В кусты полез.

— Да, с такими вояками немцев не победить. Нам нужна твердая, жесткая рука. Рука военного, а не присяжного поверенного. Чтобы железом и кровью...

— А знаете, мне иногда приходит в голову страшная мысль: да так ли уж нужна сейчас эта победа над немцами? Из двух зол выбирают меньшее. Может быть, лучше культурный немец, чем наш российский хам?

— Ну что вы говорите! Жутко подумать!

— А думать надо. Пора. Давно пора.

— Хватит, господа, о политике — в зубах навязло. Хотите, я вам последний анекдотик расскажу? Свеженький! Вчера шурин из Петрограда привез. Только рекомендую дамам ваткой уши заложить. Разрешите?..

Хочется спрыгнуть с полки и отхлестать по щекам этих мерзавцев.

Нет, такого откровенно злого разговора я еще не слышал.

И какая ненависть, какое презрение к этим солдатам, что умирают за них в окопах!..

А они умирают. За что?

Полковник Трампедах говорил: за отечество, за народ.

Но ведь они — те, что сейчас гогочут над анекдотом, — тоже отечество, тоже народ?

Значит, и за них умирать?

Нет, тут что-то не так...

Может быть, прав тот старик рабочий на митинге в Саратове: «Штык в землю — и точка!»

А что дальше? Покориться немцам? Отдать им нашу землю?

Значит, зря погибли тысячи солдат? Значит, напрасно пролиты реки крови?..

Нет, нет, это не выход. Но где он, выход?

Путаются мысли. В голове сумбур. А надо понять, непременно понять что-то большое, важное, главное.

Почему вчера все было ясно? Потому что жил, не думая, не видя, что творится вокруг?.. [14]

Просыпаюсь от людских голосов и звона кружек.

Раннее солнечное утро. Станция Ртищево.

Плечо как будто перестало болеть, но голова словно свинцом налита, и такая слабость, что пальцем не хочется шевельнуть. Видимо, все-таки раньше времени выписался из госпиталя.

Снова стучат колеса. На нижних полках солдаты смачно жуют черный хлеб и запивают горячим чаем.

Захотелось есть: вчера в этой суматохе так и не удалось перекусить.

Спускаюсь вниз. Солдаты охотно уступают место, угощают кипятком.

Мимо меня проходят проснувшиеся пассажиры. Важно проплывает полная дама в шелковом платье. Тяжело шагает толстяк, тот, что жевал бутерброды. А за ним — сестра милосердия.

Она задерживается: солдат полез под полку за мешком, загородил дорогу, и мне только сейчас удается как следует ее разглядеть.

На этот раз она без косынки, в легком темном платье, с полотенцем, перекинутым через плечо. Стройная девичья фигура. Пышные светлые волосы уложены сзади тугим узлом. Мягкие правильные черты лица. А глаза большие, синие, ясные.

Она заговаривает с солдатом — у нее красивый грудной голос. И мне кажется, что я знаю ее давным-давно, еще с детских лет — вот эту легкую, словно летящую фигурку, волосы, золотом отливающие на солнце, мягко очерченный рот и этот голос, такой особенный, такой несхожий с другими, что, право, я сразу же узнаю его среди сотен других.

Сестра не видит меня.

Подойти? Окликнуть?

Нет, не решаюсь: мешает моя проклятая застенчивость перед женщинами.

Сижу как на иголках: сейчас она будет возвращаться обратно.

Минут через десять в соседнем отделении слышу ее голос — она говорит с унтер-офицером.

— Скажите, вы на Западный фронт?

— Станция назначения — Минск. А там — как начальство прикажет.

— Значит, до Минска вместе. [15]

Меня словно что-то поднимает с полки.

— Простите, а вы, сестра, в самый Минск? — спрашиваю я и не узнаю своего голоса: он неожиданно спокоен и смел.

— Нет, я до Маневичей. Около Сарн.

— Вот как! Значит, мы с вами попутчики... В госпиталь или на питательный пункт?

— В госпиталь. А вы, поручик, там бывали?

— К сожалению, бывал. Эвакуировался оттуда... Позвольте представиться, — и я называю свое имя и отчество.

— Зинаида Афанасьевна Руднева. А лучше — просто Зина. И вас я буду называть Алеша. Хорошо?

Она говорит это так легко, так просто, словно мы действительно давно знаем друг друга.

— Глядите, утро-то какое!.. Хотите, пойдем на площадку? Там можно окно открыть. Я так люблю смотреть в окно, когда еду в поезде. Пойдемте?

Мы стоим у открытого окна. Утро действительно хорошее. Словно только что вымытые, мелькают перелески. На опушках белые ромашки, голубые колокольчики, сине-желтые иван-да-марья.

— Дождик, очевидно, был.

— Как, вы дождя не видели? И грозу проспали? Ну и сон у вас богатырский! — весело смеется Зина, и смех у нее звонкий, как серебряный колокольчик. — Всю ночь громыхало. Я долго не могла уснуть. Нет, не потому, что была гроза. Меня вчерашний разговор взбудоражил. Вы слышали, что говорили мои соседи?

— Краем уха.

— Мне очень хотелось поспорить с ними. Но я не решилась. Боялась, скажут: «Молоко на губах не обсохло». И будут правы: я действительно почти ничего не знаю. Но одно я знаю, твердо знаю: они не правы... Скажите, Алеша, мы победим? — неожиданно спрашивает она.

— Должны победить.

— А почему же они говорят, что все пропало, что армия развалилась?

— Потому что они мерзавцы и подлецы! — зло вырывается у меня. — Будь на то моя воля...

— Вы бы поколотили их? — улыбается Зина.

Потом, чуть помолчав, задумчиво продолжает: [16]

— Не знаю, надо ли их колотить, но я их ненавижу. И вот из-за таких, как они, я и очутилась здесь... Если бы вы знали, Алеша, какая у нас тоска, в нашей слободе Докровской! Словно нет войны, нет революции. Или брюзжат, как вон те в вагоне. Или спекулируют, наживйясь на чужом горе. Душно, дышать нечем. Никого не хотелось видеть. Только и свет был в окне, что наш старый учитель истории. Он меня и надоумил: «Уходи отсюда, Зинуша. Иначе плесенью покроешься. Поезжай на фронт. Там жизнь настоящую увидишь — может быть, страшную, но настоящую. Ума-разума наберешься. И место свое в жизни найдешь»... Вот я и еду жизнь настоящую смотреть... Скажите, Алеша, я правильно сделала?

И Зина доверчиво рассказывает мне свою нехитрую жизнь.

Училась в гимназии в слободе Покровской, против Саратова, на левом берегу Волги. Дошла до седьмого класса, но тут ее класс «отличился»: добрая половина гимназисток выскочила замуж за прапорщиков. И класс закрыли...

— Вы что так на меня смотрите, Алеша? — улыбается Зина. — Думаете, и я выскочила замуж? Нет, я не тороплюсь. Успею... Ну, потом окончила краткосрочные курсы сестер милосердия и поехала. Сейчас мама, наверное, в слезах... А как у вас, Алеша, сложилась жизнь?..

Странное дело: никому, никогда, ни разу я не рассказывал об этом — стыдился почему-то своей трудной юности, — а тут рассказал. И так это у меня легко получилось, что сам себе не верил: да я ли это говорю?

— Мы с вами, Зина, земляки. Родился я тоже в Поволжье, километрах в ста от вашей слободы. У вас в Покровской гимназии училась моя двоюродная сестра. Вы, может быть, знаете ее — Нюра Глущенко.

— Еще бы! Мы с ней одноклассницы. Как только наш класс закрыли, она сразу же уехала к своим родным.

— Так вот, у ее родных я батрачил, — говорю и даже не краснею — так просто мне с Зиной. — Родители умерли, когда мне было шестнадцать лет. Пришлось самому пробивать себе дорогу. Правда, немного помогала тетка, Нюрина мать. Окончил второклассную учительскую школу. В четырнадцатом призвали в армию солдатом. [17]

Потом учебная команда, школа прапорщиков — и вот стоит перед вами поручик.

— Вы в этот раз виделись с Нюрой?

— Нет. Прямо из госпиталя на фронт.

— А с родными?

— У меня их нет, Зина.

— Кто знает, может быть, это и к лучшему, — задумчиво говорит Зина и ласково касается моей руки. — Вам легче устраивать по-своему свою жизнь. А мне так трудно было сказать маме, что еду на фронт. Так трудно... Но вы мне, Алеша, не ответили на мой вопрос: я правильно сделала, что бросила дом и еду?

— Не знаю, Зина. Там, на фронте, трудно, очень трудно для женщины.

— Пусть! Этого я не боюсь. Но зато увижу настоящую жизнь и настоящих людей. Ведь правда, Алеша, там настоящие люди? По-моему, они не могут быть не настоящими: они рискуют жизнью, идут на смерть, они защищают родину...

— Там разные люди, Зина.

— Конечно, разные. Но зато не такие слюнтяи, сморчки, нытики, спекулянты, как у нас, в слободе... Алеша, у меня к вам большущая просьба: расскажите о ваших товарищах. Хочу знать, каких встречу людей: ведь я же ничего не знаю, ничегошеньки. Только правду говорите, всю правду, а не так, как в газетах пишут или как говорили вон те, в вагоне. Хорошо?..

Когда в Саратове, в госпитальной палате, мы, раненые, болтали друг с другом, я подчас рассказывал всякие случаи из нашей полковой жизни — иногда страшные, иногда смешные. Но Зина, кажется, требует, чтобы я рассказал о своих товарищах, показал их нутро — чем они дышат, что думают, как поступают. Я никогда не задумывался над этим. Просто были люди, которые мне нравились или не нравились. А что такое настоящий человек или не настоящий? Не знаю.

Нет, я не смогу этого сделать. Лучше я расскажу о себе: мне почему-то так хочется, чтобы Зина знала обо мне все, без утайки.

— Начну с себя, Зина. Расскажу о том, как хотел стать музыкантом, а стал офицером.

— Музыкантом? — удивленно переспрашивает Зина. — Вы? Рассказывайте, Алеша, рассказывайте. [18]

И я рассказываю, как нес солдатскую службу в четвертой роте запасного батальона лейб-гвардии Измайловского полка в Петрограде и как однажды полковой капельмейстер, отбирая рядовых со слухом, зачислил меня в музыкантскую команду.

Я был счастлив: с детства любил петь и втайне мечтал, что буду учиться музыке. И тут вдруг — такая удача.

В тот же день, когда у нас в казарме горнист проиграл отбой, я сел в углу и стал писать письмо моему закадычному другу о том, какое неожиданное счастье выпало на мою долю.

В казарме все давно спали, я уже кончил письмо, как в коридоре послышался звон шпор и вошел дежурный офицер, прапорщик Богомазов.

— Отбой был? — гаркнул он на меня.

— Так точно, был, ваше высокородие.

— Почему не исполняешь распорядка?

— Письмо писал, задержался, ваше высокородие.

— Письмо писал, сволочь? Погоди, я научу тебя солдатскую службу нести. Научу!

Он вырвал у меня письмо и прочитал его.

— А-а, музыкантом захотел стать, скотина! В трубу дудеть? А другие пусть умирают?

Он скомкал бумагу, зажал ее в руке и, непристойно ругаясь, начал махать ею перед моим лицом.

Я невольно откинул голову и сжал кулаки. Еще немного, и я бы ударил прапорщика.

Офицер понял, швырнул письмо на пол и зло крикнул.

— Я тебе покажу музыкантскую команду! В маршевую роту! На фронт!..

— В ту ночь я не спал, Зина. Было жалко: так мечтал о музыке — и все сорвалось. И обидно было: как смел он орать на меня, замахиваться... Представил себе, как уйду с этой маршевой ротой на фронт и как там каждый прапорщик может вот так же издеваться надо мной. Страшно стало...

— Что же дальше, Алеша?

— А дальше мне повезло, Зина. Очень повезло. Прапорщик получил какое-то назначение и ушел от нас. В ближайшую маршевую роту я не попал. Добыл программу испытаний на вольноопределяющегося второго разряда, две недели сиднем просидел над учебниками, [19] выдержал экзамен при Второй Петроградской гимназии и стал юнкером школы прапорщиков...

— Подождите, Алеша, подождите, — и брови хмурятся у Зины. — Значит, вы стали офицером, вы поехали на фронт только потому, что хотели стать командиром? Чтобы никто не мог над вами издеваться, а вы бы могли? Так?

— Нет, не так. Совсем не так, — растерянно отвечаю я. — То есть и это было, конечно: я не хотел, чтобы меня били. Но, честное слово, Зина, я никогда, ни разу не ударил солдата. И не ударю... И еще, Зина. В ту ночь, в казарме, я понял, что прапорщик Богомазов в чем-то был прав: стыдно думать о музыке и дудеть в трубу, когда идет такая война.

— Ну вот, теперь мне все ясно! Все! — радостно вырывается у Зины.

— Что ясно?

— Все, что было вчера в вагоне.

— Не понимаю.

— У вас в сердце, Алеша, живут два человека. Один — сухой служака. Он выгнал солдат из вагона. Другой — настоящий. Он вернул солдат. И второй сильнее первого. И это очень хорошо.

— Не знаю, сколько человек живет в моем сердце, — набравшись храбрости, отвечаю я, — но в том, что было вчера в вагоне, виноваты вы, Зина.

— Я? Но при чем тут я?

— А вот при чем.

И, словно прыгая с обрыва в воду, я говорю ей, как увидел ее глаза, ждущие моего решения, как осудили они меня за то, что прогнал солдат, и как похвалили, когда я вернул их...

— Ой! — испуганно вскрикивает Зина.

С грохотом и лязгом за окном несется встречный поезд. Зина откидывается назад, я обхватываю ее рукой, ее волосы касаются моего лица, я чувствую их запах, и мне хочется, чтобы этот встречный поезд шел долго-долго, до самой Москвы...

— Нет, ваш прапорщик Богомазов был гадкий человек, — говорит Зина. — Но это, вероятно, потому, что он был в тылу. Нет, на фронте он был бы не таким, этот прапорщик Богомазов.

— На фронте тоже немало цепных собак, Зина. [20]

И я рассказываю о нашем командире бригады, генерал-майоре Тараховском. Первый раз увидишь его — залюбуешься: стройный, мускулистый, сидит как влитой на своем английском скакуне. А познакомишься поближе — мерзость. Ходит со стеком и бьет этим стеком солдат по лицу, младших офицеров по спине. За что? Да ни за что. Просто покажется ему, что плохо отдал честь, что не застегнут на все пуговицы. И этого достаточно.

Или, скажем, наш капитан Яновский. Пьяница, горлодер. Ни одного дня не может прожить без зуботычин.

— А настоящие люди есть? Настоящие? — нетерпеливо допытывается Зина.

— Ну, конечно, есть, Зина.

И теперь я уже рассказываю о гранатометчике, подпоручике Денисове. Он всегда какой-то спокойный, уверенный в себе — словно все ему в жизни понятно и ясно. Солдаты его любят. А офицеры... Офицеры по-разному к нему относятся. Одни уважают, другие побаиваются. Уважал даже капитан Яновский, хотя, я знаю, он недолюбливает его. Понимаете, Зина, сила у Денисова какая-то внутренняя... Словом, хороший он человек. Наш.

— Наш? Что это значит, Алеша?

— Не знаю. Объяснить не могу... Вот Яновский не наш, а Денисов наш.

— Вы с ним говорили? С Денисовым?

— Конечно, говорил. Когда на фронте бывало затишье, ночи напролет в землянке в шашки дулись.

— Нет! О большом, о главном говорили? Ну, хотя бы, победим мы или не победим? За что воюем? Что будет с нами?

— Не приходилось... Ведь это только сейчас все говорят, спорят, гадают. А тогда все было ясно: приказано идти в атаку — иди, не приказано — сиди.

— А вы сами, Алеша, знаете?.. Вот вы недавно сказали, что мы должны победить.

— Должны, Зина. На войне по-разному бывает: сегодня — неудача, завтра — победа.

— А если сделать так, как большевики говорят? Всем мир предложить. Справедливый мир.

— Хорошо. Конечно, хорошо, Зина. Но как это сделать? Как?.. [21]

В Москву, на Павелецкий вокзал, приезжаем утром.

На привокзальной площади пыль, суета и шум. Вереница легковых извозчиков и ломовых подвод. Снуют мальчишки, предлагают пачки папирос — «Иру», «Яву». Густая, разношерстная толпа пассажиров. И много военных.

Бросается в глаза, что солдаты редко, очень редко отдают честь офицерам, а офицеры делают вид, что так и следует. И я поступаю так же, как они.

Нет, не потому, что рядом со мной Зина и мне не хочется при ней поднимать скандал. А вот почему — не знаю.

Может быть, свыкся с этим? Или эта сторона нашей армейской жизни пуста и мелка по сравнению с тем большим и важным, о чем говорила со мной Зина?

Не знаю. Некогда думать...

Садимся в извозчичью пролетку. Наши чемоданы в ногах у старика возницы.

Он оказывается очень словоохотливым, этот старый московский извозчик. Хлестнув своего дряхленького конька ременным кнутом и сдвинув назад выцветшую шляпу, тотчас же вступает в разговор.

— Значит, на Брестский вокзал желаете? Понятно: на фронт путь держите. А позвольте спросить, господин офицер, до каких пор будет вот этакое бесправительственное положение? Царь от нас отказался, другого вроде не обозначается, а у власти шатание и никакой твердости.

— Погоди, старина, соберется Учредительное собрание, и все встанет на свое место, — отвечаю я, чувствуя, что говорю не свои слова, а повторяю подслушанное в вагоне.

— Годить-то невмоготу, господин хороший. Да и дождемся ли чего толкового — это еще на воде вилами писано. А пока надо бы хуже, да нельзя. Корму лошаденке не достать, семейство без хлеба сидит.

Сивый мерин шагом взбирается в гору на Красную площадь. Слева — громада кремлевских стен, справа — витые купола Василия Блаженного, резные каменные крыльца, и на них вывеска, аляповато измалеванная на жести: «Пейте коньяк Шустова». [22]

Неожиданно где-то рядом раздается знакомая солдатская песня.

Взвейтесь, соколы, орлами,Полно горе горевать!То ли дело под шатрамиВ поле лагерем стоять...

С Варварки в сторону Спасских ворот выходят солдаты. Идут вразброд, лениво, устало.

— Вот они — «соколы», — показывая кнутовищем на солдат, ухмыляется извозчик. — У начальства ружьев настоящих не хватает, так поделали деревянные.

Выезжаем на Тверскую.

Еще утро, а эта главная московская улица уже полна суеты. Громыхая по булыжнику железными шинами, движется обоз ломовых с тюками, кипами, ящиками. Извозчики, чмокая, дергая вожжами, подбадривают кнутами усталых лошадей. Стоят длинные очереди москвичей у хлебных лавок. Проносится парный щегольской выезд, в коляске усатый седой полковник с молодой дамой под кружевным зонтиком. Навстречу тихо движется вереница двуколок с красным крестом на зеленых брезентовых полотнищах.

— Когда же замирение выйдет, господин офицер? — тихо спрашивает извозчик, внимательно следя глазами за медленно проезжающими двуколками. — Ведь заждался народ. Ох, как заждался.

— Разобьем немцев — и будет замирение, — отвечаю я.

— Разобьем? — переспрашивает возница, и в голосе его еле скрытое раздражение. — Значит, еще тысячи молодых в землю закопать? Так на кой мне, старику, такая победа, когда все мои сыны до последнего в землю лягут? Да и будет ли она, эта победа? Небось видели, ваше благородие, деревянные ружьишки? С ними не то что от немца — от шавки не отобьешься. Нет, о победе помолчать следует. Поговорили — и будет...

Снова тарахтят по булыжнику железные ободья ломовиков, покрикивают извозчики, гомонят женщины в хлебных очередях, и новые вереницы двуколок с красными крестами едут по Тверской.

Наконец сворачиваем влево, в низину, где, прижавшись к железнодорожным путям и товарным складам, стоит полукруглое здание Брестского вокзала. [23]

Неожиданно наперерез нам идет грузовик. В его кузове тесно друг к другу стоят какие-то штатские, очевидно, рабочие. В руках винтовки, на рукавах красные повязки.

— Кто это, дедушка?—удивленно спрашивает Зина.

— Красная большевистская гвардия рабочих и крестьян, дамочка, — и старик с гордостью смотрит вслед автомобилю. — Им до всего есть дело, этим красногвардейцам. И везде они — хозяева: на заводе, на улице, дома, в лавке. Знают, чего хотят. Им перво-наперво замирение подай, хлеб, землю и волю подай. И не тогда, когда рак свистнет, а сей момент. Понятно вам, дамочка?

— Понятно, дедушка, — тихо отвечает Зина, ласково смотря на возницу.

— Ну вот, слава создателю, и приехали, — говорит извозчик и, кряхтя, слезает с облучка. — Вижу, сердце у тебя до людской нужды доходчивое, девушка, — сняв картуз, склоняет седую голову возница. — Дай бог тебе здоровья, доченька... И вам того же, ваше благородие, — сухо, для проформы, бросает он в мою сторону, хотя я только что заплатил ему по крайней мере вдвое больше, чем он мог мечтать.

Взобравшись на облучок и чмокнув на лошадь, извозчик медленно отъезжает к стоянке.

— Как все сложно, Алеша. Как сложно, — задумчиво говорит Зина, смотря вслед старому вознице.

* * *

Получить билеты на Брестском вокзале оказалось хлопотнее, чем в Саратове. Однако мы с Зиной успели до посадки в поезд раздобыть верхние плацкартные места второго класса до Минска и, терпеливо выстояв в очереди, с аппетитом съесть в вокзальном буфете постные московские щи и пшенную кашу без масла, закусив моим, совсем уже черствым, госпитальным хлебом.

В наше купе первым входит офицер с объемистым кожаным чемоданом. Он рекомендуется штабс-капитаном Шмидтом, галантно уступает Зине свое нижнее место и тут же не без гордости докладывает, что состоит на службе в минской канцелярии дежурного генерала.

Вслед за штабс-капитаном входит и четвертый пассажир. Вернее, вначале появляется его поклажа — бесконечные свертки, чемоданы и два больших ящика, заполнившие [24] все купе. А за поклажей — владелец: пожилой полный мужчина в добротно сшитом сером костюме.

— Сандомирский Иосиф Семенович, коммерсант, — утирая пот с лица и еле протискиваясь среди груды своих вещей, доводит до нашего сведения новый пассажир.

— А не кажется ли вам, гражданин коммерсант, что вы ошиблись адресом, решив, будто попали в товарный вагон? — резко обрывает его штабс-капитан. — Притащили свои бебехи и думаете, что мы все стерпим. Нет, почтеннейший, прошло то время, когда нам, русским, на голову садилась всякая шваль. Прошло... Проводник! Проводник!

— Не извольте беспокоиться, господин офицер. Сейчас все будет в порядке. Сейчас, — суетится Сандомирский.

Действительно, через пять минут с помощью проводника и носильщиков ящики куда-то исчезают, пакеты и свертки засунуты под полки, и только громадный чемодан штабс-капитана торжественно громоздится среди купе.

— Мерзкая черта у этой нации — нахальство! — не унимается штабс-капитан. — Ну, да всему приходит конец... Скажите, гражданин Сандомирский, кто такой Ленин? Откуда родом? Какой нации?

Коммерсант бормочет что-то невразумительное.

— Ленин — волжанин. Родом из Симбирска, — чуть порозовев от волнения, тихо, но твердо бросает Зина.

— Слышал и эту версию. Слышал. Но, увы, это лживая большевистская версия... Простите, не имею чести знать вашего имени и отчества... Зинаида Афанасьевна. Очень приятно... Кстати, вам известны последние петроградские события? Нет? О, в таком случае вам повезло, господа: я видел все собственными глазами.

Штабс-капитан удобно усаживается у окна, просит Зину разрешить закурить и начинает:

— Итак, в первых числах июля — значит, всего лишь несколько дней назад — взбунтовались солдаты, рабочие, пресловутая Красная гвардия. Вы себе представляете, господа: весь Невский, весь наш блестящий Невский, залит этой вооруженной до зубов бандой. На плакатах лозунг: «Вся власть Советам!» А это в переводе на простой [25] русский язык значит: анархия, разбой, развал фронта. И вдохновитель всего этого — Ленин... Вот так обстоят дела, Зинаида Афанасьевна.

— Продолжайте, господин штабс-капитан, — сухо откликается Зина, но я вижу, как она вся напряглась, словно для прыжка.

— Скажу откровенно, господа, меня оторопь взяла: ведь до сих пор мы всегда лялькались с этим сбродом. Но, слава богу, на этот раз все кончилось так, как надо. Главнокомандующий Петроградского военного округа генерал Половцев приказывает открыть по банде пулеметный огонь. Казаки в конном строю с шашками наголо врезаются в толпу. И банда бежит, оставляя на мостовой убитых и раненых. Да иначе и быть не могло: изменник — всегда трус.

— Вы всех демонстрантов считаете изменниками, штабс-капитан? — спрашивает Зина, и голос ее дрожит от волнения.

— Да, Зинаида Афанасьевна. Вольными или невольными, но изменниками. А большевики, Ленин подстрекают их на эти безобразия. Однако этим дело не кончилось, господа. По приказу генерала Половцева воинские части громят редакции «Правды» и «Окопной правды». И, что самое главное, отдают приказ об аресте Ленина.

— Ленин арестован? — вырывается у Зины.

— К сожалению, нет. Но мне передавал адъютант главнокомандующего, что генерал Половцев приказал своим лучшим агентам доставить Ленина «в целом виде или в разобранном».

— Что это значит?

— Это значит, — улыбается офицер, — что арестованные очень часто пытаются бежать, и тогда конвойные в них стреляют.

— Вы хотите убить Ленина? Как это гадко! — горячо вырывается у Зины.

— Ну зачем же такое громкое слово — убить! Просто его или пристрелят при попытке к бегству, или повесят по приговору суда. Так что все будет в строгих рамках законности. И должен вас порадовать, господа: мы на пороге больших и радостных событий. Я не имею права разглашать государственную тайну, но, уверяю вас, мы [26] скоро, очень скоро заставим воевать эту бунтующую солдатню...

— А не кажется ли вам, господин штабс-капитан, — раздраженно перебиваю я, — что мы, офицеры, не имеем никаких оснований так презрительно отзываться о наших солдатах, которые на своих плечах несут всю тяжесть войны?

— Дело не в словах, поручик. Дело в том, что мы заставим их воевать.

— А сами останетесь на том же тепленьком и безопасном месте в штабной канцелярии? — раскрасневшись от возмущения, бросает Зина. — Не так ли штабс-капитан?

Офицер резко поворачивается к Зине. В его прищуренных глазах злоба, но он сдерживает себя и медленно, выбирая слова, говорит:

— Я мужчина и не позволю себе грубо ответить женщине, даже оскорбившей русского офицера. Но разрешите задать вам вопрос, Зинаида Афанасьевна: вы только сочувствующая большевикам или уже большевичка?

— Нет, штабс-капитан, я не большевичка, — так же раздельно, отчеканивая каждое слово, говорит Зина. — Я простая русская девушка, которая хочет, чтобы война скорее кончилась и чтобы голодные и бедные получили хлеб и землю. Вот и все... Алеша, я выйду в коридор — в купе душно...

Мы снова стоим у открытого окна, и Зина, крепко сжимая мою руку, горячо шепчет:

— Он лжет, Алеша! Мой отец знает семью Ульяновых — у нас давнишние общие знакомые. И хотя мой отец не большевик, совсем не большевик, но папа говорит, что это очень хорошая, очень честная русская семья. И можно не соглашаться с Лениным, но не уважать его нельзя... А они хотят убить Ленина. Какой ужас!.. Скажите, Алеша, ведь армия не позволит этого, защитит его? Скажите, Алеша, — не позволит?

— Нет, Зина, не позволит, — неожиданно для самого себя, но уверенно отвечаю я.

— Знала, что так ответите. Знала, Алеша, — радостно шепчет Зина. [27]

Когда поезд медленно шел вдоль платформы станции Орша, я увидел стоявшего в группе солдат офицера с чемоданом в руке.

Неужели мой однополчанин, подпоручик Денисов?

На ходу выскакиваю из вагона.

— Митя! Какими судьбами?

— Жив! Жив Алешка! Молодчина! — радостно сияет глазами Денисов. — А я, откровенно говоря, думал, что уже больше не играть нам с тобой в шашки: ведь ни одной строки за три месяца... В полк? Ну, значит, вместе.

— А ты откуда? Тоже царапнули?..

— Нет. В Питере был. Делегатом от конференции большевиков Западного фронта.

— Погоди, Митя. На конференции большевиков?.. Да ты-то тут причем?.. Или...

— Вот именно, — улыбается Денисов. — И таращить глаза нечего: за три месяца, пока тебя штопали, много воды утекло. Ты наш полк не узнаешь.

Вокзальный колокол гулко отбивает два удара.

— Митя, пойдем ко мне. Расскажи о наших. Ведь я ничего не знаю... Ты где устроился?

— Да вот тут, рядышком. В третьем классе. С делегатами,—и он кивает головой на группу солдат, стоящих на платформе. Среди них я замечаю младшего унтер-офицера моей роты Калашникова.

— Калашников? И он тоже? — удивленно вырывается у меня.

— Ну, Калашников старый большевик. Еще при тебе им был, — улыбается Денисов. — А я молодой.

— Как же я не знал?

— В ту пору об этом объявлять перед фронтом не могли. Да и сейчас кричать не следует: войной на нас пошли генералы...

Колокол бьет три раза.

— Ну, Алексей, я своих предупрежу — и к тебе...

Мы с Денисовым сидим в купе. Сандомирский сошел на какой-то промежуточной станции, штабс-капитан после нашего разговора демонстративно перебрался в соседнее купе, а Зина забралась на верхнюю полку и мирно спит.

Денисов рассказывает, как летом Керенский затеял большое наступление, чтобы поправить свое шаткое положение [28] и выслужиться перед союзниками. Наступление провалилось: операция была плохо разработана, не хватало снарядов, а главное, солдатам опостылела война.

— Но что же дальше, Митя?

— Ты о войне спрашиваешь? Довольно кровь проливать за чужой карман. Сейчас другое важно: прогнать взашей всех этих «временных». А когда власть перейдет к нам, мы предложим всем мир — справедливый и честный, мир без всяких аннексий и контрибуций, без победителей и побежденных. Ну, а если и это не поможет и они пойдут на нас войной — будем драться. Как черти драться! Потому что будем знать, за что деремся и что защищаем... А пока, Алексей, надо быть начеку, в оба глаза смотреть.

И Денисов рассказывает, как была разгромлена в Питере мирная демонстрация, как подняли головы генералы, начав поход против народа, против рабочих, крестьян, солдат, против большевиков.

— Да, нам придется с тобой, Алексей, глядеть в оба глаза, — повторяет Денисов.

— Ты говоришь, Митя, так, словно я тоже большевик.

— Нет, ты не большевик, Алексей. Пока не большевик. Но, понимаешь, время сейчас такое, что жизнь обойти бочком не удастся, в тараканьей щели за шашками не отсидишься. Придется тебе выбирать — с ними или с нами. Так вот, мне и кажется, что с ними тебе не по пути. Значит, к нам придешь. Верно я говорю?

— Вроде бы верно, Митя. Но мне надо разобраться, оглядеться.

— Правильно. Приедешь в полк и оглядишься. Только поторапливайся, Алексей: время сейчас быстро летит... Да, чтобы не забыть. О нашем с тобой разговоре не очень-то распространяйся: нашего брата, большевика, начальство сегодня не больно жалует, а завтра и к стенке может поставить. Ведь, шутка сказать, на самого Ленина замахнулись.

— Митя, скажи, кто он, этот Ленин? Разное о нем говорят.

— Ленин, — задумчиво говорит Денисов, и глаза его теплеют. — Разве расскажешь о нем в двух словах? Одно могу сказать: не было и нет на свете второго такого, как Ленин. А что клевещут, грязью стараются замарать, [29] так это понятно: боится и ненавидит его вся эта богатая свора, убить хочет... Нет, не отдадим товарища Ленина! Грудью встанем, сами умрем, а Ленин жив будет!.. Ну, к своим пора. Еще в полку наговоримся. Будь здоров.

— Подождите, подпоручик!—неожиданно раздается сверху голос Зины, и она легко прыгает к нам. — Позвольте вам руку пожать.

— Мне? За что? — удивленно спрашивает Денисов, но протягивает руку и отвечает Зине таким же крепким рукопожатием.

— За все, что говорили. И за Ленина. За то, что не отдадите его, — и Зина, вспыхнув, быстро выходит в коридор.

— Кто это, Алексей?

— Сестра милосердия. Попутчица, — отвечаю я, почему-то смущенно отводя глаза.

— К нам в полк?

— Нет, в Маневичи. В госпиталь.

— А-а... Ну, будь здоров.

* * *

Было пасмурно и душно, когда наш поезд пришел в Маневичи. На горизонте висела темно-лиловая грозовая туча. Порывистый ветер шумел в деревьях, гнал столбы пыли по площади перед вокзалом.

Мы прощались с Зиной: она уезжала в свой госпиталь, я — в полк.

Отойдя в сторонку, мы молча стояли, не зная, что сказать друг другу. На сердце было тоскливо, и так обидно, что поезд все-таки пришел в Маневичи, а не застрял где-то в пути на сутки, на неделю, на месяц.

— Руднева! — раздается звонкий голос сестры милосердия, зовущей Зину к санитарной повозке.

Зина на мгновение доверчиво прижимается ко мне и шепчет:

— Алеша, милый, не забывай. Мне будет так одиноко без тебя, — и глаза у Зины большие, влажные, ласковые.

Мне хочется обнять ее, поцеловать эти глаза, сказать какие-то большие, хорошие слова, но я только крепко жму ее руку и бормочу что-то невнятное, глупое.

Подхватив свой чемодан, Зина бежит по платформе. Потом останавливается, машет мне рукой и исчезает за [30] углом облупившегося приземистого вокзального здания.

Я еду в полк молчаливый, сумрачный и злой на себя за то, что так нелепо попрощался с Зиной. И в то же время на сердце радостно и чуть жутко от нового, еще неизведанного, большого чувства, от этого горячего «ты», впервые вырвавшегося у Зины.

Денисов — мы едем с ним на случайно подвернувшейся пролетке — вначале пытается заговорить со мной, но потом, очевидно поняв мое состояние, улыбается и смолкает.

В штабе полка застаю только дежурного подпоручика Левандовского: полковник Трампедах несколько дней назад отозван в штаб фронта к генералу Корнилову, а теперешний командир полка подполковник Покровский вместе с начальником штаба выехал на командный пункт.

— Отправляйтесь пока в свою роту, поручик, а там и командир подъедет, — советует мне Левандовский.

Солдаты встречают меня как-то настороженно, словно присматриваются ко мне, словно хотят понять, каким вернулся их ротный после трехмесячной отлучки. Но потом снова откровенно и просто говорят со мной. И страшное узнаю я из их скупого, сбивчивого рассказа.

В июне наш полк был брошен в наступление. Командование моей 5-й ротой принял подпоручик Максимов.

После хорошо проведенной артиллерийской подготовки — приказ к атаке. Максимов, как всегда, первым выскакивает на бруствер. Рота остается в окопах.

Максимов выхватывает револьвер и в упор стреляет в рядового Сидоренко.

— За мной! — кричит подпоручик.

Рота нехотя поднимается и тут же попадает под плотный перекрестный огонь: очевидно, наша разведка проворонила.

Примерно через час, потеряв добрую половину своего состава, рота, истекая кровью, уползает обратно в свои окопы.

А совсем недавно, несколько дней назад — новое наступление. И опять неудача. И опять ненужные потери.

На этот раз ранен и подпоручик Максимов. Рана легкая. Эвакуироваться отказался. Сейчас в полковом перевязочном пункте... [31]

Жутко становится от этого рассказа. Никак не могу поверить, что речь идет о моей 5-й роте, слава которой гремела в полку.

— Как же так, братцы? — невольно вырывается у меня.

Солдаты молчат, хмуро смотрят в землю.

— Опостылело все, — раздается наконец из задних рядов глухой голос рядового Липатова. — Хватит. По домам пора.

И впервые почти за три года моей офицерской службы я не знаю, что ответить солдатам.

Может быть, он прав, Липатов?..

Иду на перевязочный пункт. Хочется повидать Максимова: он наверняка поможет мне понять, что стряслось с ротой.

Максимова трудно узнать. Всегда подтянутый, веселый, уверенный в себе, он будто сломлен чем-то. Небритые щеки ввалились. Глубоко запавшие глаза блестят лихорадочным блеском. Голос дрожит. Только рукопожатие его, как всегда, короткое и сильное.

— Рад, что приехал, Алексей. Очень рад. Иначе не знал бы, что делать... Ты был в роте? Значит, все знаешь... Нет, ни черта ты не знаешь! А ну-ка пойдем в сторонку, поговорим.

Уходим за кусты. Садимся на ствол поваленной сосны. И снова все та же отрывистая нервная речь.

— Я застрелил Сидоренко. Ты думаешь, мне легко? Ведь ты знаешь: я ни разу пальцем не тронул солдата. А тут — убил. Но как я должен был поступить? Скажи — как?.. Приказ к атаке. А рота лежит. Словно пристыла к земле. Что мне делать? Мне — командиру? Как поднять? Только так. И я убил солдата, но поднял роту. Потому что это мой святой долг — поднять. И, как ни тяжело, я сделаю это второй раз, если будет нужно. Сделаю! Иначе, на кой черт нужен слюнтяй-офицер, который потерял власть над своими солдатами?..

Максимов встает, подходит к дереву, пытается сорвать лист с высокой ветки и морщится от боли.

— Что, рана? Не зажила?

— Пустяки, царапина. Будь все нормально, я бы не ушел из строя, остался бы в роте... Дело не в том, что я ранен. Дело в том, кто меня ранил.

— Что ты хочешь сказать, Михаил? [32]

— Меня ранила русская пуля, выпущенная из русской винтовки русским солдатом. В меня стреляли свои, сзади, в спину, Алексей.

— Кто?

— Разве это важно: Петров, Смирнов, Иванов? Важно — свой. А за что? За то, что я выполнял воинский долг и требовал, чтобы его выполняли другие. И ты теперь понимаешь, Алексей, что мне страшно вернуться в строй? Нет, не потому, что боюсь смерти. Чепуха! Десятки раз я смотрел ей в глаза и ни разу не струсил. Но быть убитым своим солдатом за то, что верен воинской присяге, — вот это страшно. Очень страшно.

Максимов смолкает, что-то чертя на песке сломленной веткой. Потом снова горячо говорит:

— А ведь я верю в нашего солдата. Верю в него и горжусь им. Так как же он мог поддаться вот этой заразе, этой чуме, этой гнили, что принесли к нам шпаки, агитаторы, большевики? И как мы, офицеры, проморгали эту заразу, не уберегли от нее солдат?

— Пора кончать войну, Михаил...

— Кончать войну? — резко обрывает меня Максимов. — У каждой войны есть только два возможных конца: победа или поражение. Как же я могу сознательно пойти на поражение, когда верю, когда знаю, что наш солдат может победить? Нет, этого я не могу. Не могу!

— Но где же выход, Михаил?

— Выход?.. Сейчас поговаривают, будто там, наверху, наконец одумались и готовы лечить армию. Я понимаю, это будет трудно: зараза глубоко въелась. Может быть, придется прибегнуть к операции. Но я готов пойти на любую операцию, лишь бы спасти честь армии, честь России.

— А если...

— А если это не поможет... Тогда — пулю в лоб.

— Михаил!

— Знаю, знаю, что ты скажешь: малодушие, трусость. Я тоже так считал. Но разве можно жить, когда понял, что ты никчемен, что ты не смог сделать того, что приказывает тебе воинская присяга? Когда ты, офицер, не смог уберечь армию и Россию от гибели, от позора?.. Нет, не будем спорить, Алексей. Все решено. А сейчас оставь меня. Голова болит... Да не смотри ты на [33] меня так, словно мне жить осталось минуты. Поверь, до тех пор, пока у меня будет хоть капля надежды, что мы сможем продолжать войну, я буду жить. А сейчас я надеюсь, Алексей. Надеюсь...

* * *

Полк, потерявший добрую половину своего состава, хмурый, обтрепанный, обовшивевший, когда-то славный 228-й пехотный Задонский полк, гремя котелками и кружками, выходил в резерв. Остановились в полутора десятках километров от передовой, на опушке старого соснового леса, в добротных, по-хозяйски сделанных землянках, отбитых у немцев.

Лес взбирался на высокий холм, на склонах холма уступами раскинулось солдатское жилье, и снизу наш полковой бивак как на ладони.

Пять суток люди отсыпаются, банятся, меняют белье, подкармливаются. И много ли человеку нужно? Уже забыты все прежние невзгоды, вернулись улыбки на лица, появились гармошки в ротах и весельчаки-танцоры пустились вприсядку.

Но по вечерам, когда каждый оставался со своими думами, наваливалась тоска. Хотелось поговорить с кем-то мудрым и отзывчивым, решить все тот же наболевший тревожный вопрос: «До каких же пор?»

Казалось, силища большая, а решимости не хватает. Казалось, гору свернуть можно, а не знаешь, с какого боку подойти, и нет первого, кто бы начал. Все чего-то ждут. На вид безразличная ко всему солдатская масса живет своей особой жизнью. Каждый что-то таит в себе, но что — пожалуй, и сам отчетливо не понимает, однако пытается понять.

Солдаты не чураются меня и, как прежде, охотно читают полученные ими письма.

Обычно эти письма начинаются бесчисленными поклонами, а потом в скупых недомолвках встает тяжелая горькая жизнь и все тот же неотвязный вопрос: до коих пор?

«...А еще кланяется тебе твой брательник Яков Никифорыч, — читает письмо от жены ефрейтор Горелкин. — Он вернулся с фронта без ноги. А Федор Теренькин, твой дружок, убит до смерти. Сеяли мы исполу с соседом Минькой Жулябой, да помогал мне австрияк [34] пленный, у нас живет. Не знаю, дотянем до новины или нет. Когда же ты, соколик, возвернешься?..»

— Да-а, австрияк поможет, — раздается голос, но никто не откликается на шутку, ни одной улыбки на сумрачных лицах.

«...А еще ожидают изменения власти, — продолжает читать Горелкин, — говорят про Ленина, что он за рабоче-крестьянскую власть, а кто он — нам неведомо...»

— Вот, слышь, про Ленина и там гуторят. Видно, и впрямь он нашу сторону держит. И войну прикончить хочет. Только выдюжит ли?

— А ты подсоби.

— Кабы знал как, подсобил бы...

Однажды у крайней землянки, вплотную граничащей с лесом, вижу группу солдат. Они сгрудились вокруг младшего унтер-офицера Калашникова и что-то горячо, но негромко обсуждают.

Незаметно подхожу и слышу, как медленно читает Калашников:

«...Теперь мирное развитие революции в России уже невозможно, и вопрос историей поставлен так: либо полная победа контрреволюции, либо новая революция...»

— Смирно! — неожиданно раздается команда. Это заметил меня унтер-офицер Ковалев и сейчас быстро подходит с рапортом.

— Вольно! Разойдись! — приказываю я и вижу, как Калашников сует бумажку в карман. Остальные смущенно топчутся на месте и вопросительно смотрят на меня.

— Что поделываете, ребята?

— А что нам делать, господин поручик? Говорим о том о сем.

— О чем же?

Снова мнутся солдаты, переглядываются друг с другом.

— А вот о том, что вроде бы все, что при царе было, начальство назад возвернуть хочет, — очевидно решившись, смело начинает Калашников.

— Что именно?

— Смертную казнь опять в армии объявили.

Сегодня краем уха я слышал в офицерском собрании о восстановлении смертной казни и военно-полевых судов, [35] но почему-то решил, что пока это только предположения: как-то не укладывалось в сознании, что правительство решится на такую крайнюю меру.

— Откуда сведения?

— Сведения верные, господин поручик... Ну так вот мы и говорим, что податься нам надо в Москву и Питер, порядок там наводить, — вступает в разговор Ковалев.

— А фронт?

— Фронт? А что с ним сделается, с фронтом? Немецким генералам наша земля теперь без надобности: ихний солдат поглядит и сам революцию пожелает. Да и у него, немецкого солдата, чай, тоже нет охоты воевать. Так что без всякого сумления можем мы им мир объявить и у себя дома собственной рукой порядок навести. Потому, теперь не здесь, а там, дома, корень нашей жизни.

— Значит, бросай фронт и уходи?

— Да неужто же свою голову под генеральскую пулю подставлять, господин поручик?

Я не успеваю ответить, да, откровенно говоря, и не знаю, что ответить: горнист трубит сбор на обед.

— Разрешите идти, господин поручик? — обрадовавшись случаю прекратить этот, слишком, пожалуй, откровенный разговор, обращается ко мне Ковалев.

— Идите. А Калашников останется со мной.

Мы медленно идем к столовой и оба молчим.

— Ну, Калашников, говори: что читал? — спрашиваю я.

Калашников медлит с ответом. Он внимательно вглядывается в мои глаза, словно хочет понять, выдам я его или смолчу.

— Ленина читал, — наконец отвечает Калашников.

— Ленина?.. Покажи.

— Вам, господин поручик?.. Будь на то одна моя воля, показал бы. Верю — не выдадите. Однако не имею на то никакого права: должен с товарищами посоветоваться. Как решат, так и будет. Только думаю, сумлеваться вам не приходится — разрешат. Ребята вас вон с какого времени знают. Да и товарищ... господин подпоручик Денисов о вас добром отзывается.

Так вот, оказывается, как все круто ломается в армии: не приказ офицера, а воля товарищей — высший закон. [36]

— Значит, все-таки решили бросать фронт, Калашников?

— Это еще надо думу думать, господин поручик. Одно только понятно нам: войне конец, и в наступление не пойдем. Потому, приспело время собственной солдатской рукой свою жизнь определять. Чужие руки, видать, не очень-то нам подходящие: мягко стелют, да жестко спать. А своя рука не обманет... Разрешите идти?

— Иди, Калашников.

* * *

В наспех сколоченном из бревен помещении офицерского собрания идет первое заседание полковой ячейки Союза офицеров. На него приглашены все командиры батальонов, адъютанты, командиры рот и кое-кто из младших офицеров.

— Господа, — открывает собрание капитан Яновский, командир нашего второго батальона. — Мы, офицеры, боевые защитники родины, передовая интеллигенция, не можем не воспользоваться возможностью, предоставленной нам революцией. У офицеров есть свои профессиональные интересы, защищать которые мы можем только сами, объединившись в крепкий спаянный союз. Мы должны иметь голос в стране, где после векового насилия над правами человека наконец руками всего народа создается своя демократическая республика...

Раздаются аплодисменты. Горячее всех аплодируют командир батальона полковник Ляшко и поручик Ослендер.

— Положения о Союзе у нас еще нет, но имеются указания, с которыми господа офицеры могут познакомиться. Кто хочет высказаться — прошу.

В задних рядах сидит группа молодых офицеров. Они о чем-то горячо переговариваются. Наконец поднимается подпоручик Денисов.

— Прошу дать мне слово.

— Слово предоставляется подпоручику Денисову.

Выждав, когда утихнут разговоры, Денисов начинает.

— Я считаю, что создание Союза офицеров, — отчеканивая каждое слово, говорит он, — дело контрреволюционное и поэтому нам ненужное. У нас уже есть полковой комитет, заботящийся об интересах солдат и офицеров. [37] Идея же создания Союза офицеров родилась в голове человека, чуждого и враждебного задачам революции. И если мы действительно передовая интеллигенция, то должны понять, что наше место в передовых рядах борцов за власть рабочих и крестьян. Это наша первая задача. А наша вторая задача — не допускать агитации за бессмысленное наступление, за войну до победного конца. Какое уж тут наступление! «Не до жиру, быть бы живу».

— Позор! — кричит с места подпоручик Максимов. — Это преступление! Вы действуете в пользу врага! Вы...

Аплодисменты в задних рядах заглушают слова Максимова.

— Подпоручик Денисов, — сухо бросает Яновский. — Здесь не митинг. Агитацией прошу не заниматься. Повторяю: если вам угодно продолжать, говорите по существу.

— А разве это не существо, господин капитан, что солдаты не верят Временному правительству, не верят меньшевикам и эсерам? И, значит, скоро — скорее, чем вы думаете, господа, — солдаты рука об руку с народом потребуют смены правительства. А когда власть перейдет в руки тех, кому верит народ, тогда мы и будем решать вопрос о войне и мире...

Я целиком на стороне Денисова. Мне хочется высказать свое мнение. Но я робею: мне так редко приходилось выступать, и я никак не могу найти нужные слова.

И все же я выступаю.

— Господа! Подпоручик Денисов прав. Мы, офицеры, не смеем в такое время отрываться от солдат. Наоборот, мы должны быть с ними, знать их мысли, руководить ими, вести их...

Меня перебивает Яновский.

— Союз офицеров, господа, — общество добровольное, и кто не согласен с идеей создания Союза, который, повторяю, должен защищать интересы и права офицерства, тот...

— Прошу разрешить мне оставить собрание, господин капитан, — раздается спокойный, твердый голос Денисова.

— Сделайте одолжение... Именно это я и хотел сказать: кто не согласен, может удалиться.

Под косыми взглядами оставшихся вместе с Денисовым и группой молодых офицеров выхожу и я. [38]

Как потом стало известно, Яновский предложил желающим записаться в Союз. Однако, очевидно, выступление Денисова сыграло свою роль: записалось всего лишь несколько человек. Кроме Яновского, среди них Максимов, Ослендер и, к моему удивлению, мой приятель подпоручик Кулагин.

Командир полка подполковник Покровский во время собрания молчал. Когда его спросили, как ему угодно поступить, он твердо ответил: «Я не вижу необходимости создавать в полку организацию офицеров и от вступления воздерживаюсь»...

— Ну, Алексей, первое боевое крещение получено? — внимательно взглянув на меня, говорит Денисов. — Теперь держись, господа Яновские тебе этого не простят.

— Ну и черт с ними.

— Как сказать. Их много, ты один... А в одиночку бороться трудновато... Да, кстати, чуть не забыл. Завтра утром собирается полковой комитет и хочет пригласить тебя. Так что далеко не отлучайся: пришлем за тобой вестового.

— А зачем я понадобился полковому комитету?

— Не знаю, — улыбается Денисов. — Надо полагать, хотят с тобой поговорить: ведь ты долгое время не был в полку.

На заседании представителей от рот произошло то, чего я никак не ожидал: меня единогласно выбрали членом полкового комитета.

Все это произошло так неожиданно, так быстро, что я понял только одно: вопрос о моем избрании был решен заранее, и в комитете очень прислушиваются к мнению Денисова и Калашникова.

Я растерялся.

— Смогу ли быть полезным в этом деле? Ведь до сих пор никогда не работал в комитете...

— Когда ты родился, тоже ведь поначалу не ходил и даже не ползал, — засмеялся Денисов. — А вот за войну сколько дорог истоптал — не счесть...

После заседания полкового комитета захожу в землянку Денисова.

— Помнишь, Алексей, наш разговор в вагоне? — спрашивает Денисов. — Я тогда сказал, что ты к нам придешь. Как будто к этому двигается. А? [39]

— Как будто. Только я ничего толком не знаю о вас, большевиках. Да и вы особняком держитесь, — и рассказываю ему о моей последней встрече с Калашниковым.

— Слышал, слышал, — улыбается Денисов. — Ну, а насчет того, что особняком, это ты зря, Алексей. Мы к тебе все время приглядывались и теперь как будто знаем, чем ты дышишь. А вот что о нас тебе ничего не известно, это правда. И это никуда не годится... Знаешь что, приходи ко мне как-нибудь после занятий. Я тебе дам почитать программу и устав партии. Найдем и еще кое-что. Только на многое ты не надейся. Мы сами на голодном пайке сидим: сейчас трудно нашу литературу раздобыть — господа Яновские, как цепные псы, все пути-дороги к нам сторожат. Вот и будем с тобой вместе читать: я ведь тоже не ахти какой грамотей в этом деле. Вместе и будем плавать — авось не утонем...

Когда мы прощаемся, Денисов неожиданно спрашивает:

— Скажи, Алексей, где работает та сестра, что ехала с тобой в вагоне?.. Да ты что загрустил?

— Нет, не загрустил, — кривлю я душой: Зина до сих пор не ответила на мое письмо, которое я отправил сразу же, как только вернулся в полк, и на сердце у меня действительно было тоскливо. — Зовут ее Зинаида Афанасьевна Руднева. Работает в госпитале, в Маневичах.

— Этого мне мало. Кто она такая? Почему к нам в армию пожаловала? Мужа ищет?

Охотно рассказываю все, что знаю о Зине, но тут меня берет сомнение.

— А зачем тебе все это, Митя?

— Ну-ну, не пугайся. Поперек твоей дороги не встану. Просто такой уж у меня характер: любопытен я к людям. Особенно к хорошим. А Зина как будто хорошая, — задумчиво говорит Денисов...

Выйдя из землянки, неожиданно встречаю Максимова. Мелькает мысль, что он поджидал меня.

— Поручик Гречкин, прошу вас на минуту задержаться.

Меня поражает этот сухой, официальный тон, это обращение на «вы».

— Полагаю долгом сообщить вам, что ваше выступление на офицерском собрании считаю недостойным русского [40] офицера. К тому же ваша дружба с большевиками, разлагающими армию, усугубляет мое заключение, — и Максимов кивает головой в сторону землянки Денисова. — Поэтому с этих пор я не считаю вас своим другом. Вот все, что я хотел вам сказать, поручик.

Максимов, козырнув, резко поворачивается и уходит.

* * *

Август выдался пасмурным и дождливым. Занятия с солдатами дальше повторения материальной части да простейших тактических упражнений не шли. Только один раз командир полка удосужился провести тактические занятия батальонов, почему-то громко назвав их маневрами. Разбор этих «маневров» ничего нового, конечно, не дал.

Словом, ученья проходили лениво, скучно, как надоедливая обязанность. И только когда они заканчивались, офицеры оживали, горячо обсуждали, что предпринять: сыграть пульку, сразиться в «шмен-де-фер» или пойти к знакомым девушкам.

В последние дни после занятий я частенько заходил к Денисову, и мы штудировали с ним программу большевистской партии, ее устав и то немногое, что удалось раздобыть нашей полковой ячейке: старые номера «Правды» и «Окопной правды», кое-какие листовки и, главное, Апрельские тезисы В. И. Ленина. И с каждым днем мне казалось, что я зорче, полнее, разумнее оцениваю все то большое, неповторимое, небывалое, что творится в стране.

Мне становилось ясным, что войну пора кончать, что наивно ждать добра от Временного правительства и Советам надо как можно скорее брать власть в свои руки, чтобы начать строить свободную и справедливую жизнь на земле.

И всякий раз я вспоминал Зину. Пусть невольно, пусть ощупью, повинуясь не разуму, а сердцу, она первая заставила меня думать и вывела на этот новый, единственно верный путь.

Но от нее по-прежнему не было писем, а я мучился, тосковал, но не решался выехать в Маневичи: то ли глупая гордость не позволяла, то ли моя обычная проклятая робость.

Сегодня после занятий поручик Ослендер усиленно уговаривает нас отправиться верхами в фольварк пани Домбровской. [41]

— Нет, вы даже не представляете, господа, что вас ждет! Усадьба несколько раз переходила из рук в руки, — от нас к немцам, от немцев к нам, — но все цело. Буквально все! Словно войны не было. А какая роскошь, какой вкус! Белый рояль, мебель, обитая французским шелком, и ковры такие, что ступишь и утонешь. А главное — женщины. Хозяйка — царица. Дочери — пальчики оближешь: грациозны, остроумны, милы и... доступны... Ну какой смысл таскаться в Маневичи к нашим сестрам? Глупые пресные девчонки. А тут шик, острота ощущений, пикантность. Сразу видна порода... Нет, нет, вас я не приглашаю, поручик, — обращается ко мне Ослендер. — Знаю, вы тоскуете по Зиночке из Маневичей. Что ж, остается только отдать должное вашему вкусу. Она милее, чем все прочие... Так как же, господа, поедем?..

Я не отвечаю Ослендеру. Я вообще плохо понимаю, о чем они говорят. Только что получено письмо от Зины, и мне хочется одного: уйти подальше от людей и еще раз перечитать его.

Забираюсь в густые кусты у дороги.

Письмо Зины короткое, торопливое и не совсем понятное.

«Алеша, милый! Не сердись на гадкую Зину за то, что она так долго тебе не отвечала. Причин тому много. Прежде всего, занята сверх головы. Работы столько, что вздохнуть некогда. И какой работы! Настоящей! Первый раз в жизни! Затем каждый день собиралась приехать к тебе — и всякий раз неудача: когда есть время — нет причин ехать, когда есть причина — держит работа. Ехать же к вам с нашими сестрами не могу: гадко, грязно.

Ты был прав, Алеша: здесь, на фронте, есть хорошие и плохие люди. Познакомилась с двумя офицерами из твоего полка. Один — дрянной, другой — настоящий. Очень настоящий! (последнее слово подчеркнуто дважды). Но обо всем этом сама расскажу, когда приеду. А приеду через день — два непременно («непременно» подчеркнуто трижды).

Как мне хочется тебя видеть, Алеша. Как не хватает тебя, мой хороший, любимый.

Твоя Зина.

P. S. Можешь меня поздравить: у меня есть еще одна настоящая работа. Но о ней, вероятно, ты все знаешь». [42]

Нет, я знал только одно: Зина меня любит. И ничего другого я знать не хотел...

Издали послышался приближающийся топот лошадей и скрип колес. Потом возбужденные женские голоса.

В знакомом мне полковом экипаже на переднем сиденье — адъютант командира батальона капитана Яновского, на заднем — две сестры милосердия. Одна из них Вера, та, что частенько приезжает к Яновскому.

— Самоуправство! Безобразие! Какое они имеют право вмешиваться в личные дела командира! — негодующе бросает Вера.

— Чепуха. Что они могут сделать с капитаном? — невозмутимо отвечает вторая сестра.

Проехал экипаж, а слева, там, где расположился наш второй батальон, раздается гул гневных голосов.

Быстро иду к нашим землянкам. Гул нарастает. Такое впечатление, будто идет многолюдное бурное собрание.

Уже доносятся резкие выкрики: «Чего с ним разговаривать! На поганую осину таких субчиков!.. Правильно!.. Бери его!..»

Пробравшись наконец через густой кустарник, выхожу на поляну.

Толпа солдат. Пожалуй, здесь не только наш батальон — я вижу кое-кого из других подразделений.

На пеньке у своей землянки, окруженный тесным кольцом солдат, стоит Яновский. Он бледен как полотно. Среди общего гула раздается его взволнованный, растерянный голос:

— Смирно!.. Внимание!.. Дайте мне сказать...

— Тоже мне, смирно! — насмешливо грохочет в ответ солдатский бас.

Как эхо, вторит ему толпа.

— Долой!

— Убрать с должности! Арестовать!

— Буде измываться над нашим братом!

И, покрывая все голоса, несется из задних рядов:

— Бей его!..

Кольцо грозно сжимается вокруг Яновского.

У меня кружится голова. Впервые вижу солдат, озлобленных, одержимых ненавистью, готовых на расправу.

Этого нельзя допустить. Нельзя... [43]

Протискиваюсь к Яновскому, вскакиваю на пустой патронный ящик.

— Товарищи солдаты!

Толпа стихает. Все смотрят на меня и ждут. Чувствую, от моих слов зависит жизнь Яновского.

— Я, как член полкового комитета, вместе с вами, товарищи солдаты, несу ответственность за порядок в полку. Вы обвиняете капитана Яновского. Не знаю, в чем он виноват. Но какая бы вина ни была, нельзя допустить расправы без суда. За самосуд мы будем отвечать — вы и выбранный вами полковой комитет.

— Правильно... По закону надо,—раздается неуверенный голос и тут же тонет в злых выкриках:

— Закон? Знаем мы ваш закон!

— У нас свой закон. Солдатский!

Поднимаю руку. Толпа снова стихает.

— Предлагаю немедленно вызвать полковой комитет и командира полка. Они решат, как поступить с Яновским.

— Правильно! Правильно! — несутся голоса. Это, очевидно, солдаты моей роты поддерживают своего командира. Но тут же злая реплика.

— Сам небось в свой офицерский союз записался и заступается за дружка.

Чувствую, как от обиды кровь приливает к лицу, но знаю, отчетливо знаю — спасти положение может только моя выдержка.

— Предлагаю послать делегатами солдат Куликова и Федченко. Нет возражений? Согласны? Посылаем?

— Можно... Пусть идут.

— Яновского взять под стражу!

— Не убегу. Не преступник, — цедит сквозь зубы Яновский.

— Надзор за Яновским беру на себя, — твердо заявляю я.

Делегаты уходят, и толпа, за минуту перед этим раздраженная, гневная, готовая растерзать Яновского, тиха и беззлобна.

Солдаты вынимают кисеты, закуривают.

— Петряев, дай на цигарку.

— Ишь ты...

— Ну-ну, сыпь, не жалей... [44]

Наступают сумерки. Солнце уже опускается за лес, и на фоне оранжево-красного заката сосны стоят четкими черными силуэтами.

Оглядываю поляну. Как на зло, Денисова нет — он уехал зачем-то в Маневичи вместе с Калашниковым.

Я почему-то уверен: будь они здесь, все кончилось бы благополучно...

Проходят долгие полчаса — время, достаточное, чтобы вернулись делегаты, но их нет.

Перекур кончился. Солдаты переглядываются друг с другом. Кое-кто, растянувшись на траве, дремлет. Но большинство нервничает.

— Сколько можно ждать?

— Арестовать капитана!

— Солдатским судом судить!

И снова толпа медленно, грозно стягивает кольцо вокруг Яновского.

Становится жутко. Не знаю, как поступить, как сдержать эту потерявшую терпение толпу.

— Бери его! Чего ждать!

Высокий худой солдат с глубоко запавшими глазами решительно проталкивается к Яновскому. Его длинные жилистые руки судорожно сжаты в кулаки.

Что делать?

Соскакиваю с патронного ящика и вдруг слышу:

— Идут!.. Идут!

Действительно, из-за небольшой березовой рощицы появляется группа людей. Впереди размашисто шагает командир полка подполковник Покровский, за ним комиссар Временного правительства, члены полкового комитета, два штабных офицера.

Подойдя к Яновскому, командир полка громко обращается к солдатам:

— Прошу кого-нибудь одного коротко рассказать, в чем дело.

Солдаты молчат. Никто не решается выступить первым.

— Харитонов, выходи, рассказывай, — раздается наконец голос из толпы.

Харитонов вначале неуверенно, сбиваясь и путаясь, но потом все глаже рассказывает, и вначале, право же, трудно ему поверить — так омерзителен поступок Яновского. [45]

Оказывается, сегодня капитан пьянствовал в компании двух сестер, очевидно тех, которых я видел недавно в экипаже. Прислуживал им вестовой Яновского, солдат Маслов.

Сестры захмелели и после ужина потребовали чаю. Маслов бросился разогревать чайник, но дрова оказались сырыми и долго не разгорались.

Сестры возмутились. Яновский выскочил из землянки, подбежал к Маслову, раздувавшему костер, и ударил его сзади по голове так, что солдат ткнулся лицом в горящие дрова.

Когда чай наконец был подан, пьяные сестры закапризничали, заявив, что чай пахнет керосином. Яновский пришел в ярость и швырнул в Маслова стакан с горячим чаем. Стакан угодил солдату в висок и поранил глаз. Обливаясь кровью, Маслов прибежал в свой барак. Сейчас он у полкового врача...

Кончил Харитонов, и почти тотчас же раздается взволнованный голос Яновского.

— Господин подполковник, позвольте мне слово. Здесь неверно изложены обстоятельства дела. Разрешите мне слово...

— Не разрешаю! — сухо бросает в его сторону Покровский. — Солдаты, вы мне верите?

Эти слова так неожиданны, что толпа замирает.

— Вы пригласили меня для того, чтобы я принял решение по поводу поведения капитана Яновского, — спокойно продолжает Покровский. — Вот я вас и спрашиваю: доверяете мне или не доверяете?

— Доверяем, — раздается голос где-то в задних рядах, и, словно нехотя, ему откликается еще десяток солдат. — Доверяем... Доверяем...

— Так вот, если доверяете, слушайте мое решение. Капитан Яновский отстраняется от должности командира батальона. Назначается расследование дела, в котором он обвиняется, для привлечения его к ответственности. До окончания следствия капитан Яновский берется под наблюдение офицеров штаба полка.

И сразу же несутся выкрики из толпы.

— Якое там наблюдение! Зараз его арестовать, и все!

— В штаб не давать! Пусть в батальоне сидит. Под нашей солдатской охраной.

— Арестовать!.. [46]

— Прежде чем арестовывать, надо провести следствие, — пытается возражать командир полка.

— Знаем мы это следствие! Потянут время я в тыл отправят!

— Не давать Яновского!

— Не давать!

Снова бушует толпа, снова грозно надвигается на Яновского.

Но вот волнение наконец утихло. Решили: командир полка и полковой комитет берут Яновского под свою охрану до окончания следствия, которое должно закончиться в течение одного — двух дней.

Солдаты мнутся, нерешительно топчутся на месте, но раздается команда «По землянкам!», и солдаты медленно, неохотно начинают расходиться.

Командир полка приказывает Яновскому следовать за ним. Окруженный офицерами, низко опустив голову, капитан медленно идет по направлению к штабу.

Наблюдаю за солдатами, с какой ненавистью они провожают глазами Яновского, и невольно ловлю себя на мысли, что, знай я раньше, в чем повинен капитан, едва ли бы так горячо вступился за него.

И еще мелькает мысль: так вот она, эта «собственная солдатская рука», о которой говорил Калашников.

Сейчас она замахнулась, но не ударила. Завтра ее не остановит ни годами привитая дисциплина, ни уважение к командиру, ни авторитет полкового комитета...

Поздно вечером мне рапортует дежурный по роте, что на вечерней поверке не оказалось трех солдат.

— Ты их отпускал куда-нибудь?

— Никак нет. Ушли самовольно. С оружием.

Не успеваю реагировать на это первое дезертирство из моей роты: меня срочно вызывает командир полка.

— Прежде всего благодарю вас, поручик, за достойное поведение в этом прискорбном инциденте с капитаном Яновским, — пожимая руку, говорит подполковник. — Если бы вам не удалось остановить самосуда, это было бы концом полка: лиха беда начало. Хотя надо быть откровенным: едва ли это сборище солдат, пока еще именуемое 228-м Задонским полком, можно назвать воинской частью. Едва ли. Но мы, офицеры, обязаны сделать все, чтобы сохранить хотя бы видимость войсковой единицы: кто знает, ведь бывают же на свете чудеса... [47] Ну-с, а коль скоро есть возможность чуда, жизнь продолжается. Вам, поручик, придется немедленно выехать в штаб дивизии и получить снаряды и патроны для полка. Там какая-то путаница. Попрошу в ней разобраться и поскорей вернуться сюда. Все материалы и документы у адъютанта. Выехать надо сегодня в ночь. Желаю успеха и еще раз благодарю за выдержку и самообладание.

В штабе дивизии пришлось пробыть три дня: там действительно была невероятная путаница и неразбериха с документами.

Я сидел как на иголках. Прежде всего в эти дни должен был решиться вопрос о Яновском. К тому же, судя по письму, могла приехать Зина, и было бы крайне обидно пропустить возможность повидаться с ней.

Словом, поругавшись со всеми, с кем только можно было, попадаю в полк только к вечеру четвертых суток.

Дежурный по роте докладывает, что за эти дни исчезли еще двенадцать солдат. Та же картина и в других ротах.

Следствие по делу Яновского еще не закончено. Живет он в одной из комнат штаба полка. Пользуется полной свободой, полеживает, поигрывает на гитаре, напевает цыганские романсы. Следователь, один из офицеров полка, допрашивая солдат, имеющих материал против Яновского, строго предупреждает, что за ложные показания они будут привлечены к судебной ответственности, и большинство солдат предпочитают помалкивать.

— Меня никто не спрашивал?

— Никак нет. Только подпоручик Денисов дважды заходил — просил, как только вы вернетесь, непременно зайти к нему.

Иду в штаб полка — надо доложить о своей поездке.

Штабные офицеры встречают меня шумно.

— А-а, герой вернулся! Прославился и пропал. Тебя Яновский заждался. Хочет руку пожать: ведь от неминучей смерти спас... Словом, кончай свои дела — и к Яновскому. Есть отличный коньячок — заметь, до тебя берегли, — в картишки сразимся, пошумим.

На крыльцо выходит наш полковой священник — высокий, худой, смуглый, широкое скуластое лицо, черная с проседью окладистая борода расчесана на две стороны, короткие косы еле доходят до плеч. Он в неизменной, [48] зимой и летом, демисезонной шапке с плисовым верхом, в рясе, с крестом на груди. Крест он упрячет под рясу, когда играет в карты. А играть в карты готов круглые сутки. И всегда выигрывает благодаря своей особой, осторожной и выдержанной системе.

— Блудный сын явился,—баском приветствует меня батя. — Добро, добро. Значит — сразвимся?..

— Алексей!

Это Денисов окликает меня.

— Извините, господа. Одну минутку.

— Словом, ждем, поручик. Сбор у Яновского.

Подхожу к Денисову.

— Ты любишь галушки? — ошарашивает меня неожиданным вопросом Митя.

— Галушки?.. Люблю. Если с салом.

— Все чин-чином. Мой вестовой уже колдует над ними... Или ты к Яновскому?

— А ну его к черту! — зло вырывается у меня. — Доложу командиру и прямо к тебе.

Отрапортовав подполковнику Покровскому, выхожу на крыльцо. Из раскрытого окна комнаты, где отбывает свой арест Яновский, вырываются веселые голоса я залихватская цыганская песня.

Добираюсь до Денисова, когда спустились теплые фиолетовые сумерки.

Землянка у него небольшая. Посредине вкопан самодельный стол, накрытый простыней, вокруг стола скамейки. У задней стены раскладная офицерская кровать. Одна свеча на подоконнике, другая на столе в подсвечнике. Пряно пахнет сено, брошенное на пол. А сливные с салом и картофелем галушки так вкусны, что пальчики оближешь.

— Ну, Алексей, пью за твое здоровье, — поднимает первую чарку Денисов. — Молодчиной вел себя с Яновским. Молодчиной.

— Да что вы словно сговорились? Хором меня расхваливаете: командир, штабники, наконец, ты. Будто братья родные.

— А ну-ка расскажи, что тебе Покровский на этот счет поведал?

Подробно передаю мой разговор с командиром полка.

— Ну что ж, — чуть помолчав, задумчиво говорит Денисов. — И он по-своему прав, и мы правы... Нет, самосуд [49] — это не наш путь. Чего мы добьемся, если свернем шею Яновскому? Одним мерзавцем будет меньше на земле. А дальше что?.. Трудное сейчас время наступает, Алексей. Очень трудное. Любая опрометчивая ошибка может нам дорого стоить.

И Денисов рассказывает, будто ходят слухи, что в Москве собирается какой-то съезд всех контрреволюционных сил. И якобы этот съезд хочет поставить диктатором России генерала Корнилова и задушить революцию.

— Ну вот и представь себе, Алексей, что получится, если солдаты убьют Яновского. Тотчас же нагрянет карательный отряд. Нашу организацию разгромят. Повинных в убийстве капитана поставят к стенке. И солдаты снова разуверятся в своей силе... Нет, мы должны бороться именно за то, чтобы солдаты почувствовали свою силу. Но не в том эта сила, что они смогут убить одного из мерзавцев — так легко и до анархизма скатиться, — а в том, что их воля может подчинить себе волю командования, что они, солдаты, могут быть хозяевами в армии и строить свою жизнь так, как они этого хотят. Словам, Алексей, мы должны добиться во что бы то ни стало суда над Яновским здесь, в полку, суда быстрого, сурового и справедливого. А этого, боюсь, не получится.

— Как не получится? Ведь командир дал слово.

— Слово... Что оно стоит, это слово... Ходят слухи, будто хотят судить Яновского в Туле, по месту расквартирования запасного батальона нашего полка.

— Нет, этого нельзя допустить. Полковой комитет не разрешит.

— А они и не будут спрашивать полковой комитет. Просто тайком отправят Яновского с офицерским конвоем — и вся недолга.

— Что же делать?

— Вот в этом-то и закавыка... Кое-что мы как будто придумали, но надо еще все детали обмозговать, осечки в этом деле быть не должно. Может быть, потребуется твоя помощь, Алексей. Согласен?

— Ну конечно.

— А ты все-таки молодчиной вел себя в тот вечер с Яновским, — снова повторяет Денисов. — И нам с Калашниковым наука: уехали в Маневичи, бросили полк. Нет, теперь дудки — из полка ни на шаг. Каждую минуту [50] надо быть начеку. Кстати, тебе привет от Зины Рудневой.

— Ты видел Зину?

— Видел. Она сегодня обещала быть здесь, в полку... Да не егозись ты, Алексей. Сиди. Все предусмотрено. Если тебя в землянке не окажется, придет сюда, ко мне. Да, хорошая она девушка. Чистая, ясная. И смелая...

Сижу как на иголках, машинально глотаю галушки, невпопад отвечаю Денисову. Денисов добродушно подсмеивается.

Неожиданно раздается взрыв — словно бомба разрывается где-то в стороне штаба. Потом винтовочный выстрел... Второй... Третий...

— Пошли, Алексей!

Ночь. Не видно ни зги. Подсвечивая фонариком, бежим к штабу. Дважды останавливают часовые, но тут же, узнав, пропускают.

У штаба странная тишина. Значит, не здесь.

Но что это? В тусклом свете электрического фонарика видно: окна разбиты, рамы разворочены.

Проемы окон темны. Только в одном из них кто-то медленно ходит со свечой. Доносятся приглушенные голоса.

После короткого разговора с дежурным входим в штаб. В коридоре мой приятель, начальник команды конных разведчиков, подпоручик Траксман.

— Что случилось?

— Беда. Большая беда... Пройдем ко мне, Алексей Александрович.

Денисов остается. Мы с Траксманом идем по коридору.

Все двери настежь. В первой комнате сидит на скамейке наш священник. Около него хлопочут две сестры милосердия. Одна держит горящую свечу, другая бинтует голову. Батя стонет. Его лицо мертвенно-бледно.

Сестры стоят спиной ко мне. Одна из них оборачивается.

— Зина!

На мгновение радостно вспыхивают ее глаза, и она бросает через плечо:

— Подожди, Алеша. Через полчаса освобожусь.

В следующей комнате, где жил Яновский, все разворочено: окна выбиты, нелепо торчит в проеме исковерканная [51] рама, стол и скамейки опрокинуты. На полу в луже крови, среди битого стекла и разбросанных карт, ничком лежит Яновский. Чуть поодаль стоит подпоручик Левандовский. В высоко поднятой руке он держит горящую свечу и остановившимися глазами смотрит на Яновского.

Входим в комнату Траксмана — он живет при штабе. Подпоручик плотно закрывает за собой дверь и взволнованным шепотом рассказывает:

— Штабники устроили сегодня пьянку в комнате Яновского. Сам Яновский как будто не пил: его цыганские романсы мешали мне читать. Я уже собрался было ложиться спать, как вдруг — взрыв. Впечатление такое, словно бомбу бросили на штаб. Тушу свет. Слышу — крики, стрельба под окнами. Выхожу в коридор. На четвереньках ползет окровавленный батя. Вбегаю в комнату Яновского. Там — столпотворение, кровь, стоны... Словом, Яновский убит наповал. Штабс-капитан Леонов тяжело ранен — у него все лицо изуродовано. Прапорщика Дунаева слетка задело. Он-то и рассказал, что в открытое окно была брошена связка гранат.

— Кто бросил?

— А черт его знает. Говорят, патруль заметил двух бегущих солдат, открыл по ним огонь и промазал. Одного из бегущих опознали: Сизов из первой роты, земляк Маслова, вестового Яновского. Этого Сизова не так давно избил покойник, когда тот приходил к своему земляку. Сизова ищут. На месте его нет. Очевидно, убежал. Сейчас ведь это запросто... Да, дела, Алексей Александрович. Жутко... Странно, в разведке не трушу, а тут мурашки по спине бегают. Почему бы это?.. Окажите, поручик, вы не останетесь у меня ночевать? Я вам топчан поставлю. Или на моей кровати устрою. Останетесь?

— Нет, не могу. В роте надо быть. Как бы чего... А как сестры здесь оказались?

— Случайно. Приехали за больными и прямо в эту кашу угодили. Сейчас повезут батю в госпиталь. В Маневичи... Значит, не останетесь?

— Нет. Сами понимаете.

— Конечно. Конечно...

У крыльца штаба ко мне подходит Денисов. Рассказываю ему все, что узнал от Траксмана. [52]

— Значит, Сизов?.. Что ж, это, пожалуй, лучше, чем то, что могло быть в тот вечер...

С крыльца штаба быстро сбегает Зина.

— Алеша, милый, здравствуй. Здравствуйте, Дмитрий Николаевич... Вот ведь никак не думали, что такое у вас увижу. Ужас-то какой.

— Что с батей? — опрашивает Денисов.

— Мне кажется, все обойдется. Он больше испугался. И верно — так неожиданно. А вот со штабс-капитаном плохо. Совсем плохо. Если и выживет, останется слепым. Его уже отправили в Маневичи. Сейчас повезем батю.

— Ну, други, я пошел... Ты, Алексей, к себе вернешься?

— Конечно. А что?

— Да так, на всякий случай. Мало ли что... Ну, будьте здоровы.

— Ой, погодите, Дмитрий Николаевич. Чуть не забыла.

Злна вынимает из-под халата небольшой сверток, завернутый вазету, и передает Денисову.

— Спасибо, Зина. Молодчина вы! Расцеловал бы, да вот его боюсь, — улыбается Денисов. — Ну, бегу, бегу. У вас небось считанные минуты остались, а разговоров на сутки...

— Алеша, родненький ты мой! — и Зина ласково прижимается ко мне. — Так соскучилась по тебе, так мечтала вволю наговориться, а сейчас позовут.

И Зина, волнуясь, перескакивая с одного на другое, рассказывает:

— Месяц в госпитале работаю, а кажется, годы прожила: так много увидела, так много поняла. Сколько вокруг горя, Алеша, сколько страданий. И сколько мерзости... Вот тут недавно сестры зовут меня на вечеринку. Я, как всегда, отказываюсь: противна эта грязь, это пьянство. До сих пор мне непонятно, как можно в такое время этим заниматься. Но тут слышу, будто из твоего полка офицер на вечеринке будет. Я, конечно, бегом. Почему-то решила, дурочка, что ты приехал. А оказался поручик Ослендер. Ты его знаешь? Он мне сразу не понравился: прилизанный, приглаженный, выутюженный, а мне кажется, что белье у него грязное. И не ошиблась: нутро у него гнилое, пакостное... Стал приставать, мерзости [53] говорить... Нет, даже противно рассказывать... Я убежала. А он взял двух сестер и куда-то с ними уехал. Они вернулись пьяные, жалкие, растерзанные и ревмя ревут... Ну, зачем я тебе об этих пустяках, о ерунде всякой рассказываю, когда надо сказать так много важного, большого... А вот Дмитрий Николаевич хороший человек. Большой, настоящий. Я понимаю Калашникова, когда он говорит, что за Денисовым можно пойти в огонь и в воду...

— Что ты ему передала, Зина?

— Как, он тебе ничего об этом не говорил? Ничего? Ну, и скрытный же он. А я скажу. И знаю, Дмитрий Николаевич не рассердится: он так много хорошего говорил о тебе... Понимаешь, Алеша, у вас в полку плохо с большевистской литературой. Ну так вот Дмитрий Николаевич и наладил доставку через меня. Проводник вагона, дядя Никита, привозит из Москвы и передает мне. А я — Денисову или Калашникову. Вот и все.

— Но ведь это опасно, Зина.

— Пустяки. Нельзя же сейчас жить так, как до сих пор я жила в слободе — за десятью запорами, ваткой обложенная.

— Зина! — раздается звонкий голос сестры на крыльце штаба.

— Вот и пора. А о самом главном так ничего и не сказала... Алеша, любимый, — и Зина прижимается щекой к моей щеке. — На днях приеду. Непременно приеду. И скажу все, все. Жди, Алеша...

Зины я так и не дождался: на следующий день был отдан приказ готовиться к выходу полка на позиции.

Началась обычная в таких случаях суета: проверка и чистка оружия, общая баня, улучшение питания, выдача жалованья.

Солдаты шли на позиции сумрачные, злые, молчаливые. Теперь уже для всех стало ясно: о наступлении не может быть и речи. Хорошо, если полк будет хотя бы держать оборону.

В этой суете как-то забылась история с Яновским. Сизов исчез, капитан зарыт в землю, раненые отправлены в госпиталь — и все старались не вспоминать ни того вечера, когда солдаты требовали расправы с ненавистным офицером, ни той ночи, когда раздался взрыв в комнате штаба. [54]

К тому же и ту пору и события в стране развивались бурно.

Правда, к нам на фронт известия приходили скупо, с запозданием, но Денисову все же удалось наладить сносную информацию, и мы знали, как восторженно встретило Государственное совещание (это сборище контрреволюции) генерала Корнилова, как рабочая Москва ответила на это дружной забастовкой, как меньшевики и эсеры послушно пошли на поводу у кандидата в диктаторы и как генералы предательски отдали немцам Ригу, оголив подступы к революционному Петрограду.

Когда же Корнилов поднял мятеж и конный корпус генерала Крымова пошел в поход на Питер, полк насторожился.

Денисова, Калашникова, его ближайших друзей в те дни можно было встретить всюду — в окопах, в землянках, блиндажах. Они говорили с солдатами, держали их в курсе событий, звали на борьбу с Корниловым.

К этому делу Денисов привлек и меня.

Нет, он не давал мне никаких заданий, не уговаривал, не толкал. Просто вначале он как-то затеял откровенный разговор с солдатами, и тут я окончательно понял, что мне нельзя оставаться в стороне.

Дело в том, что в эти дни у нас в полку переходила из рук в руки неведомо как попавшая к нам телеграмма генерала Корнилова. Генерал-мятежник хвастливо обещал спасти Россию, выдавал себя за сына казака-крестьянина.

— Прежде всего, врет генерал, — спокойно говорил Денисов. — Никакой он не казак, не крестьянин, а сын царского чиновника. Ну, а к чему клонит, это ясно...

— Яснее ясного, — откликались солдаты. — Нас на смерть кличет.

— Нет, уж мы как-нибудь сами. Своей рукой.

— А может, и впрямь все так, как в этой бумажке прописало? — раздается неуверенный голос.

— А ты больше слушай Корнилова — скорее в землю ляжешь... Хватит. Верили. Будя...

Теперь все свободное время (его имелось достаточно: на нашем участке царило затишье) я проводил среди солдат.

Слов нет, среди них были разные люди.

Некоторые мечтали об одном: сбросить постылую солдатскую шинель и вернуться домой. Но в глазах многих [55] я увидел: отказываясь продолжать надоевшую, чужую им войну, они готовы насмерть драться с корниловцами за хлеб, землю, волю, свободу.

Офицеры еще резче, еще отчетливее раскололись на два лагеря.

Некоторые, особенно молодые, перешли на сторону солдат. Другие затаились, шушукались и ждали только сигнала уйти к Корнилову.

Разное влекло их в тот, корниловский, лагерь.

Максимов надеялся: Корнилов укрепит дисциплину, спасет армию от развала, продолжит войну. Лично для себя он едва ли ждал чего-либо от генерала-диктатора. Он понимал, что победивший Корнилов не осыплет милостями и наградами сына мелкого чиновника. Да едва ли они нужны были ему, эти милости и награды: я не помню, чтобы он когда-либо зарился на них.

Иначе строил свои планы Ослендер. Сын крупного коммерсанта, владелец доходных домов в Петрограде и какой-то фабрики в Тверской губернии, он видел в Корнилове охранителя папиных, а значит, и своих, богатств от посягательства «черни». Тщеславный, жадный, готовый на всякую пакость исподтишка.

Словом, это были тревожные дни, когда в предвидении решающих событий каждый, хотел он этого или нет, должен был определить свое место в предстоящей борьбе.

Однако внешне корниловщина прошла как-то мимо нашего полка.

Офицеры, сторонники Корнилова, не решались поднять у нас восстание. И в этом, безусловно, заслуга наших большевиков во главе с Денисовым и Калашниковым: они сделали все, чтобы мятеж, если он вспыхнет, кончился бы неизбежным провалом...

Как-то в один из октябрьских дней полковой комитет предложил второму батальону собрать делегатов от рот для выбора батальонного командира взамен Яновского.

Мы собрались в одной из ротных землянок. Председательствовал Калашников. Коротко, но просто и ясно он рассказал о сложной, тревожной политической обстановке — она обязывает особо внимательно подходить к выбору своих командиров. [56]

И вдруг, совершенно неожиданно, назвал мою фамилию. Вначале показалось, что ослышался. Но нет, Калашников снова повторяет:

— Предлагаю выбрать командиром второго батальона поручика Гречкина.

Краснею, как мальчишка, и благодарю судьбу, что в землянке полумрак.

Делегаты единогласно голосуют за мою кандидатуру.

Не помню, что я говорил в ответ, но потом Денисов, смеясь, заверил меня:

— Коряво, но здорово, с душой сказал.

Когда делегаты расходились после собрания, солдаты поздравляли меня, крепко жали руку. И ощущение этого первого в моей офицерской жизни искреннего, дружеского солдатского рукопожатия я помню до сих пор...

Через несколько дней наш полковой комитет вынес решение об упразднении погон.

Невольно вспомнилось то далекое время, когда, впервые надев погоны прапорщика, я поднимал руку к козырьку, отвечая на отдание чести солдатам, и сам красиво козырял офицерам на улицах Петрограда, подолгу стоял у магазинных витрин, любуясь своим отражением.

Сейчас умом я понимал, что все это — мишура. Больше того: отдельные мерзавцы опоганили офицерское звание, и по делам этих мерзавцев многие судят обо всех, кто носит погоны. Я снова вспомнил те неодобрительные враждебные взгляды, которыми встретили меня на вокзале в Саратове. Но, сознаюсь, мне было чуть грустно, когда я осторожно срезал погоны со своей гимнастерки.

Так поступило большинство офицеров нашего полка, включая и командира полка подполковника Покровского. Однако несколько человек решительно отказались снять погоны. Среди них Максимов, Ослендер и прапорщик Кулагин.

Последний был сыном домовладельца в Казани, но никогда не кичился ни деньгами своего отца, ни офицерским званием. Я уважал его за смелость. Кулагин был храбр, не кланялся пулям, был прост и ровен с солдатами.

После моего возвращения из госпиталя мы часто встречались. Как всегда, он был молчалив, чуть мрачноват и как-то безразличен ко всему, что творилось тогда [57] в полку. Только однажды разговорился и посетовал на то, что ему опостылело это затишье на франте: «Словно на даче под Казанью. Только граммофона не хватает. Тоска». И вот вдруг он заартачился.

Как и следовало ожидать, возглавил эту группу офицеров Максимов. Прошел слух, будто он сказал своим друзьям: «Погон не сниму. Насильно вздумают снять — убью и тех, кто пойдет на это, и себя. Живым погоны не отдам». И мы знали: Максимов сделает так, как сказал.

С каждым днем положение обострялось. Солдаты волновались. Нам стало известно, что в соседнем полку убили в лесу двух поручиков, отказавшихся снять погоны. И мы вызвали Максимова на заседание полкового комитета.

Вести собрание пришлось мне, но говорить с Максимовым я упросил подполковника Покровского.

Максимов явился в полковой комитет при орденах и в новых погонах поручика: два дня назад пришел приказ о присвоении ему следующего чина. Кстати сказать, в этом же приказе мне было присвоено звание штабс-капитана.

— Что прикажете? — сухо осведомился Максимов.

— Полковой комитет и я удивлены вашей недисциплинированностью, господин поручик. Этого за вами раньше не наблюдалось.

— В чем это выражается, позвольте спросить?

— Вы не выполнили постановления полкового комитета о снятии погон.

— Впервые слышу, господин подполковник, что полковой комитет имеет право разжаловать офицеров, — сухо бросает Максимов.

— Вы же прекрасно знаете, что ни о каком разжаловании не может быть и речи. За вами остаются и ваше звание и ваша должность. Вы снимете погоны — и только.

— Снять погоны? — Раскосые глаза Максимова прищурились, на высоком лбу появились мелкие капельки пота. — Эти погоны, как и эти ордена, политы моей и вражеской кровью, господин подполковник... Я как-то попытался подсчитать, сколько на моем счету убитых врагов. Дошел до пятидесяти и обился. Никогда ничем дурным я не опозорил эти погоны. Они чисты. Так во имя чего я должен снимать их? Они с честью добыты мною в боях [58] за родину. Пусть снимает их тот, кто изменяет присяге, кто отказывается воевать, отдает врагу родную землю.

— Мне хорошо известна ваша храбрость я отвага, господин поручик. И все же вам придется снять погоны. Это ни в какой мере не умалит ни ваших заслуг, ни вашей воинской чести. Таков мой приказ.

— Разрешите подумать, господин подполковник.

— Хорошо. Можете идти. Об исполнении моего распоряжения доложите завтра к двенадцати часам.

Назавтра поручик Максимов не явился к подполковнику Покровскому: ночью он исчез из полка вместе с Ослендером и несколькими солдатами. Говорили, будто он ушел на юг, где формировалась белая армия.

В эту же ночь из моего батальона исчезли двадцать три солдата.

Полк таял, расползался по швам.

* * *

Пасмурным и зябким октябрьским днем, когда мы с вестовым Крюковым мастерили печку в нашей землянке, ко мне вошел подпоручик Столяров.

Сын школьного учителя из Самары, он до войны окончил учительскую семинарию и был призван в армию прапорщиком запаса. К званиям, чинам, орденам, наградам относился с редким равнодушием. За все время войны удосужился получить только одну «клюкву» — так называли мы орден святой Анны четвертой степени. Его давали всем офицерам после первого боя. На эфесе шашки делалась надпись «За храбрость», черный темляк сменялся красным, и к головке эфеса прикреплялся маленький орденок.

Был Миша Столяров скромным человеком, доброжелательным к людям.

— Алексей, хочешь пойти к немцам? — улыбаясь, говорит Столяров, когда Крюков выходит из землянки.

— За «языком»? Нет, хватит с меня.

— Зачем за «языком»? Просто в гости. С визитом.

— Да ты что, Михаил, в своем уме? Немцы таких визитеров и на двести шагов не подпустят.

— Чудак. Да неужто на смерть зову? Ведь и я с тобой пойду.

— Жизнь надоела? [59]

— Хватит шутить, Алексей. Ты, как сурок, сидишь в своей землянке и ничего не знаешь. В соседний полк на днях приходили немецкие офицеры. Теперь решено нанести им ответный визит. Место встречи выбрано как раз против твоей пятой роты. Нас поведет командир третьего батальона капитан Сомов.

— Командир полка разрешил?

— Нет. Он не знает и знать ничего не должен. Получено благословение от председателя полкового комитета. Этого вполне достаточно. Да ты пойми, Алексей. Пора кончать войну. А для этого надо прежде всего договориться с немцами. По всему видно, им самим до смерти надоела вся эта кутерьма. А если мы с ними договоримся — руки у нас будут свободны и мы с чистой совестью сможем уйти по домам. Тем более, сам знаешь, какая дома крутая каша заваривается. Ну, понял наконец?

— Заманчиво. Очень заманчиво. Но ты уверен, что немцы не встретят нас пулеметами?

— Все договорено. К тому же мы не первые и не последние: братание идет по всему фронту... Ну, согласен? Вот и хорошо. Зайдем за тобой под вечер... Да, чуть не забыл: Кулагину ни слова.

— То есть как ни слова? Ведь он командует пятой ротой.

— Скажи, идем в командирское наблюдение за противником.

— Чепуха. Врать не буду. К чему?.. Да ты что, не доверяешь Кулагину?

— Не очень. Темный он какой-то. Ну, тебе виднее. Жди в сумерки.

Ушел Михаил, а меня сомнения гложут. Правильно ли мы поступаем, что идем к немцам?

Нет, конечно, правильно. Надо попробовать договориться. Но можно ли верить немецким офицерам? Где гарантия, что они поступят так, как скажут?

И все-таки идти надо. Там, на месте, будет виднее. Да и занятно поговорить с ними, поглядеть, чем они дышат.

Но почему такой доброжелательный ко всем Михаил не доверяет Кулагину?

Да, Кулагин вошел в Союз офицеров. Да, он упорно [60] отказывался снять погоны. Но ведь он снял их. Не ушел с Максимовым и Ослендером...

Вызываю Кулагина. Рассказываю, что идем к немцам. Даю указания, как должна вести себя рота.

Кулагин слушает молча. Лицо мрачное. Глаза прищурены.

— Дело, конечно, вашей совести, господия штабс-капитан, — наконец сухо говорит он. — Но я полагаю, что мы пришли сюда не целоваться с противником, не ходить к нему в гости, а бить его. Таково мое личное мнение... Что же касается ваших приказаний по роте — они будут выполнены. Разрешите идти?

Так вот он какой, этот Кулагин. Может быть, действительно не следовало ему говорить?

Нет, я сделал верно — так честнее. А точка зрения Кулагина — это его точка зрения, и только.

Время до вечера проходит быстро: надо как следует подготовиться к встрече. Однако настроение по-прежнему смутное...

Первым влезает в мою землянку Миша Столяров. Рассказываю ему о разговоре с Кулагиным.

— Этого следовало ожидать,—мрачно откликается Миша. — Обидно. Я все время надеялся, что он не такой... Ну, ничего не поделаешь: будем считать, что одним плохим человеком на свете стало больше. Но он бессилен нам помешать. На худой конец, побежит ябедничать командиру полка. И только. А на это нам наплевать.

Вскоре в землянку входят два знакомых офицера из соседнего полка, наш капитан Сомов и подъесаул Рогозин из казачьей сотни, стоящей в нашем тылу.

Сомов, придирчиво проверив, хорошо ли мы побриты и достаточно ли блестят наши пуговицы, отзывает меня в сторону.

— Вас как будто удивляет присутствие подъесаула в нашей группе?.. Это я его пригласил. Мы с вами в немецком не слишком сильны, а он свободно говорит. Так что будет очень кстати... Ну, пошли?..

Вечер холодный и ветреный. Низко бегут по небу рваные серые тучи. Порывами налетает колючая крупа и сечет лицо.

Гуськом, не отрываясь друг от друга, проходим наши проволочные заграждения, мостик через безыменный ручей, [61] разделяющий наши и вражеские окопы, — и вот уже немецкая проволока.

В темном небе неожиданно вспыхивает ракета и раздается резкий оклик:

— Halt!{1}

К нам выходит немецкий офицер в каске, с белой повязкой на рукаве. Спрашивает пароль и любезно предлагает следовать за ним.

Зигзагами петляем в проволочных заграждениях, спускаемся в глубокую траншею и попадаем наконец в блиндаж командира батальона. Все оборудовано добротно, по-немецки: траншея обита тесом, накатник из толстых бревен.

Хозяин блиндажа — пожилой подтянутый офицер, вылитый кайзер Вильгельм, с типичными, лихо загнутыми кверху кончиками усов. Остальные три офицера молоды и приветливы.

Вначале разговор не клеится, хотя подъесаул Рогозин и капитан Сомов — он, оказывается, не так уж плохо говорит по-немецки — усиленно пытаются завязать непринужденную беседу.

Но вот мы разворачиваем наши свертки, вынимаем водку, копченую колбасу, черный хлеб, и лед трогается.

На столе появляется немецкий коньяк и свиные консервы.

За трапезой быстро развязываются языки. Мой сосед, юный, розовощекий, голубоглазый, белобрысый офицер, просит называть себя Эдуардом и безбожно коверкает такое простое русское имя Алексей.

Разговор ведут Рогозин и Сомов. Они говорят о русской революции, о затянувшейся войне, о тяготах русского и немецкого народов. Немцы поддакивают, соглашаются, радушно улыбаются.

— Позвольте задать вам вопрос, господин офицер, — ободренный этими улыбками, обращается Сомов к хозяину блиндажа. — Мы не хотим войны. Нам не нужно чужого добра. Нам нужен только мир... Скажите, если мы уйдем по домам, вы не будете наступать?

Этот вопрос ставит в тупик офицера. Чуть помолчав, он сухо отвечает: [62]

— Мы тоже хотим мира. Но это от нас не зависит. Армия повинуется кайзеру.

Неопределенный ответ расхолаживает нас, но в стаканах налито вино, молодые офицеры поднимают тост за мир — и снова идет оживленный разговор.

Мы с Эдуардом отсаживаемся в сторонку и ведем горячую беседу.

Сейчас мне трудно понять, как ухитрились мы говорить друг с другом: он знал считанное число русских слов, мои познания в немецком языке, пожалуй, были еще скромнее. И все же я понял, что у его отца где-то в Вестфалии есть небольшой участок земли. Отец стар и болен. Старший брат убит два года назад. Он, Эдуард, остался единственным работоспособным мужчиной в семье. Ему не нужна война, он мечтает вернуться домой, заняться хозяйством, спасти мать и отца от голода и нищеты.

Увлекшись, Эдуард залпом выпивает все, что налито в его стакане. Захмелев, наклоняется ко мне и доверительно шепчет, что Германии нужна такая же революция, как в России. Тогда не кайзер и генералы, а сам народ решал бы свою судьбу и, конечно, непременно заключил бы мир...

В знак дружбы обмениваемся подарками: он дает мне маленький маузер, а я — часы.

Брезжит рассвет. Все слова сказаны, все вино выпито, пора расходиться.

Оглядываю землянку. Миши Столярова нет. Исчез и молодой офицер Фридрих, с которым Миша сидел за столом.

Выходим с Эдуардом в траншею. Останавливаемся около бойницы. Эдуард протягивает бинокль.

Мглистое утро. Серые низкие тучи. Пустынная, такая знакомая мне, «ничейная» полоса между окопами...

Что это? Недалеко от мостика, по которому мы переходили вечером, стоит группа солдат — наших и немецких. Все они без оружия. Среди них Фридрих и Столяров. Миша размахивает руками, очевидно что-то горячо говоря солдатам. Из окопов поодиночке быстро выскакивают, словно в кукольном театре, и бегут к этой группе маленькие фигурки солдат — наши и немцы.

Дух захватывает от неожиданности, от буйной радости.

— Дружба, Эдуард! Конец войне! Мир! [63]

Эдуард до боли крепко жмет мою руку:

— Bruder!.. Bruder!..{2} Мир!.. Мир!

— Мир!.. Мир!..

Выскакиваем из траншеи, бежим по проходу. И вдруг длинная пулеметная очередь разрывает тишину.

Мы резко останавливаемся.

В той толпе, где Михаил, кто-то падает. Солдаты поворачиваются к нашим окопам, что-то кричат, угрожающе машут кулаками.

Очередь обрывается.

Мы с Эдуардом подбегаем к солдатам.

На влажной, холодной земле лежит Михаил. На его шинели расплылось большое кровяное пятно. Рядом, широко раскинув руки, мертвый Хохлов, солдат пятой роты.

Наклоняюсь к Мише.

— Это Кулагин... Как он мог? Как посмел?.. Моим родителям ничего не сообщай... До поры...

Неужели Кулагин? Нет, не может быть...

Рядом со мной стоит наш солдат. Ходуном ходят желваки на давно не бритых щеках. Зло, негодующе глаза смотрят в сторону нашего окопа.

«Так неужели Кулагин?.. Как же я не догадался? Как не разгадал смысла его слов?..»

Кто-то из немцев приносит носилки, чтобы унести Мишу в свои окопы: они ближе наших.

Нет, мы никому не отдадим Мишу и Хохлова. Они будут с нами.

Медленно несем носилки к нашим окопам. Солдаты шагают молча. Только слышно, как тяжело дышат те, кто несут мертвого Хохлова и раненого Мишу. Губы солдат крепко сжаты. В глазах ненависть и гнев.

Нет, не завидую Кулагину, если он повстречается с нами...

Навстречу выходит из окопа дежурный по полку, два штабных офицера и врач.

Врач спешит к носилкам. Дежурный офицер подходит ко мне и сухо объявляет:

— Следуйте за мной, штабс-капитан.

— Что это? Арест? [64]

— Приказ командира полка немедленно доставить вас в штаб.

— Разрешите хоть узнать, что скажет доктор.

— Приказ командира полка ясен: немедленно доставить в штаб... А здесь обойдутся без вас...

Меня запирают в одной из комнат штаба.

В голове все та же неотвязная мысль: как мог я не разгадать замысла Кулагина?

Но разве можно было допустить, что Кулагин, два года провоевавший с нами локоть к локтю, будет стрелять по своим, безоружным?..

В комнату вводят капитана Сомова.

— Что с Мишей?

— Не волнуйтесь, штабс-капитан. Рана серьезная, потеря крови большая, но доктор заверил, что будет жить.

Словно гора сваливается с плеч.

— Кто стрелял?

— Кулагин. Хорошо, что солдаты заметили, а то бы всех уложил. Набросились на него, избили. Отняли чуть живого. Доктор говорит — надежды нет.

— Собаке собачья смерть! — зло вырывается у меня.

Сомов удивленно вскидывает глаза и тихо говорит:

— Может быть, вы и правы, штабс-капитан. Но все это пока никак не укладывается в голове. Никак...

В эту ночь я не мог уснуть; снова и снова перебирал в памяти все, что видел, что слышал после своего возвращения в полк.

Да, Денисов был прав. Стоять в стороне нельзя: уже заговорили пулеметы. Надо выбирать: или с Максимовым, Ослендером, Кулагиным, или с Денисовым, Калашниковым, солдатами.

И в эту бессонную ночь в штабной комнате я твердо выбрал путь, по которому прошел всю свою долгую жизнь...

Наутро по приказу командира полка нас с Сомовым освободили из-под ареста, даже не допросив.

Командир полка окончательно потерял власть над солдатами. Через несколько дней он послал рапорт в дивизию с предложением расформировать полк, ставший небоеспособным. [65]

— Алешка! Революция! Зимний взят! Ленин — глава правительства!—ураганом влетая в мою землянку, кричит Денисов.

Я никогда не видел его таким. Всегда выдержанный, внешне спокойный, неторопливый, он весь сияет, обнимает меня, размахивает газетным листом.

— Гляди — снова «Правда»! Декреты о земле и мире! Читай.

Беру газету, но Денисов тут же отнимает ее.

— Погоди. Ты возиться будешь. Сам прочту. Самое главное прочту. Слушай!

И Денисов читает, вырывая из газеты отдельные фразы:

«Рабочим, солдатам и крестьянам!

Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов открылся... Опираясь на волю громадного большинства рабочих, солдат и крестьян, опираясь на совершившееся в Петрограде победоносное восстание рабочих и гарнизона, съезд берет власть в свои руки.

Временное правительство низложено. Большинство членов Временного правительства уже арестовано».

— А теперь слушай о мире, Алеша.

«Рабочее и Крестьянское правительство, созданное революцией 24—25 октября и опирающееся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом демократическом мире».

— И еще, Алексей. О земле.

«1. Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа.

2. Помещичьи имения, равно как все земли удельные, монастырские, церковные, со всем их живым и мертвым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями переходят в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов, впредь до Учредительного собрания».

— Ну, понял, Алеша? Понял?

Нет, не разумом я понял, а сердцем, всем существом своим почувствовал, что свершилось грандиозное, невиданное, в корне меняющее жизнь — мою, Денисова, нашего полка, всей страны. [66]

— Пошли, Алексей, пошли! — торопит Денисов. — В землянке сейчас грешно сидеть. К людям пойдем!

Весть о революции уже разнеслась по всему полку — и полк похож на растревоженный муравейник. Всюду горячо обсуждают события в Петрограде. И снова я вяжу все то же, быть может, еще более отчетливое и резкое, размежевание на два лагеря — те, кто принимает и приветствует революцию, и те, кто боится и ненавидит ее.

Штабные офицеры мрачны и растерянны. Они смолкают, когда к ним подходит кто-то «чужой». На вопросы отвечают односложно, стараются поскорее отделаться от ненужного им собеседника.

Солдаты еще и еще раз повторяют лаконичные, скупые, но такие емкие, такие долгожданные слова первых декретов Советского правительства.

И два слова, два коротких слова чаще других передаются из уст в уста: «земля» и «мир».

* * *

Через несколько дней из штаба дивизии приходит приказ о расформировании нашего полка и о назначении капитана Сомова председателем, а меня членом ликвидационной комиссии.

Начинаются хлопоты.

Прежде всего надо где-то раздобыть обмундирование. Наступил ноябрь, дождь сменился снегом, по ночам температура доходила до пяти градусов мороза, а многие из солдат все еще одеты по-летнему. К тому же и сапоги порядком износились. А солдату хотелось вернуться домой если не щеголем, то во всяком случае и не оборванцем.

Полковых запасов обмундирования нам не хватало. Предстояло пополнить их из дивизионных складов. И мне было поручено отправиться к начальству с ведомостями на получение шинелей, сапог, гимнастерок и прочего вещевого имущества.

В ту пору дивизией командовал недавно назначенный к нам генерал-лейтенант Соболев.

Мне не приходилось встречаться с ним, но слава о нем, как о храбром, волевом, талантливом генерале, гремела далеко за пределами дивизии.

Рассказывали, что в первые годы войны после тяжелого и неравного боя его часть попала в окружение. Казалось, [67] выхода из кольца нет. Надо или сдаваться в плен, или идти на прорыв. Генерал неожиданным для врага, до дерзости смелым, но глубоко продуманным стремительным броском вывел свою часть из окружения с небольшими потерями.

Говорили, будто он одинаково строг и требователен ко всем. И одинаково справедлив. Во всяком случае даже в эти последние дни, когда так обострилась рознь между солдатами и офицерами, я никогда не слышал от солдат резкого осуждающего слева по его адресу. Наоборот, чувствовалось, что они уважают Соболева. «Наш генерал», — говорили о нем солдаты.

Почему-то, когда я подъезжал к штабу дивизии, генерал Соболев представлялся мне высоким, плечистым, с резким голосом, властными глазами. И я невольно растерялся, увидев в крестьянской избе, где работал и жил генерал, сидящего в переднем углу за простым столом человека небольшого роста, седого, с печальными серыми глазами под нависшими густыми бровями. Был он в мундире без погон, но с двумя георгиевскими крестами — на груди и на шее.

— Ваше превосходительство, — смутившись, по-старому рапортую я, вытянувшись перед генералом. — Штабс-капитан Гречкин представляется по случаю прибытия из 228-го Задонского полка.

— Ваше превосходительство? — удивленно переспрашивает генерал, вскидывая на меня глаза.

— Простите, господин генерал. Вырвалось по старой привычке.

— Да, по старой привычке... А вы давно в полку, штабс-капитан?

— Два с лишним года. И мы, солдаты и офицеры полка, гордимся тем, что служим под вашим командованием, господин генерал, — неожиданно и как-то очень некстати вырывается у меня.

— Да?.. Лестно слышать. Очень лестно... Простите, как вас величают?.. Алексей Александрович? Меня зовут Петр Петрович. Прошу садиться... Значит, полк расформировывается и уходит?.. Позвольте полюбопытствовать: куда вы лично путь держите, Алексей Александрович?

— Сначала загляну в родные места, а потом — работать. Дел сейчас непочатый край. Многое придется ломать, многое строить. [68]

— Да, очевидно, это так, — задумчиво говорит генерал. — А вы, Алексей Александрович, большевик? — неожиданно спрашивает он.

— Нет, пока не большевик. Но с ними, с большевиками.

— Ну что ж, значит, определились. Откровенно сознаюсь — завидую вам. Очень завидую... Вот вы сказали, что гордитесь командиром своей дивизии. Боюсь, все это в прошлом. Так же, как и «ваше превосходительство»... Да, я делал все, чтобы быть полезным своей армии, родине, народу. Полагаю, право командовать дивизией заслужил честно. А кто я сейчас? Бывшее «ваше превосходительство», командир бывшей дивизии. Да, да — бывшей, Алексей Александрович. Фактически ее уже нет, формально она перестанет существовать завтра, когда остальные полки последуют вашему примеру — «заглянуть в родные места, а потом ломать и строить», как вы изволили сказать. А что прикажете мне делать, штабс-капитан?

Генерал берет папироску, закуривает, задумчиво барабанит пальцами по столу.

— Я много думал над всем этим в последнее время. И понял, что непростительно ошибался. Мне казалось, армия должна быть вне политики. И я сам горячо отстаивал этот тезис. А оказывается, от политики никуда не уйдешь. Никуда... Нет, в том, что произошло, я не виню большевиков, не виню солдат. Народ никогда не ошибается. Виноваты мы, офицеры. Вернее, та часть офицерства, которая чванством, тупостью, сословными предрассудками порвала связь с солдатами, народом и замарала этим всех офицеров. Пропасть легла между солдатом и командиром. Глубокая пропасть. И теперь этого не поправишь. Близится неизбежная расплата. Она будет суровой. Ведь это у вас в полку был убит капитан Яновский?.. Должен вам признаться, Алексей Александрович, я уже написал своей старушке и детям прощальное письмо.

— Напрасно, Петр Петрович! — горячо вырывается у меня, и я ловлю себя на том, что на мгновение забыл, кто сидит передо мной. Нет, теперь это не генерал, не командир моей дивизии — это просто хороший, честный, стареющий человек, в свое время не понявший основного, главного и оказавшийся на распутье. Вот как я тогда, на Саратовском вокзале. [69]

— Вы сказали, Петр Петрович, что народ никогда не ошибается, — продолжаю я. — Не ошибется он и на этот раз.

— Вы полагаете? Дай-то бог... Хотя это не меняет существа дела. Вот вы говорите — строить, ломать. Нет, я не гожусь на это. С юных лет я делал одно дело, которым мы с вами занимались последние три года. Теперь войне конец, армии нет и, значит, меня за борт, на свалку.

— Не верю, Петр Петрович! Не верю!—говорю я и удивляюсь, откуда у меня берутся эти горячие слова. — Конечно, не могу ручаться, но мне кажется, что армия у нас будет. Не знаю, какая, но будет. И в ней — ваше место, Петр Петрович. Ваше заслуженное место. Если, конечно...

— Что — если? — нетерпеливо перебивает генерал.

— Если вот так же откровенно, честно, как мне, вы скажете все это большевикам.

— Не знаю. Не знаю. Мысли путаются. Во всяком случае спасибо на добром слове, Алексей Александрович. И простите меня: насколько я понял, вы явились ко мне не слушать старческие сетования. Чем могу быть полезным, штабс-капитан?

Деловито, быстро, без обычной штабной волокиты генерал в течение часа решает все вопросы, связанные с расформированием полка, на которые я предполагал убить добрые двое суток.

Выхожу из штаба. На крыльце стоит группа офицеров. Они явно знают, зачем я приехал, и, неодобрительно оглядывая меня, язвительно спрашивают:

— Как дела в вашем полку, господин офицер?

— Все в порядке, — холодно бросаю я и сажусь в экипаж.

Так порывается моя связь с фронтом и с теми, с кем провоевал я три долгих и тяжелых года.

С каким-то особым пристальным вниманием оглядываю окопные землянки, зигзагом уходящую вдаль линию проволочных заграждений. И мне чуть грустно расставаться со всем этим, хотя знаю, что впереди ждет меня еще неведомая, но такая заманчивая, такая интересная жизнь. [70]

И вот наконец мы в эшелоне: четыреста солдат при полном вооружении и двух пулеметах и около десяти офицеров. С нами Зина с медикаментами и перевязочным материалом — я заранее послал в Маневичи своего вестового Крюкова предупредить ее об отъезде.

Как старший в чине, я назначен начальником эшелона. Для пущей важности меня именуют командиром отряда. Мой помощник, советчик, комиссар — Митя Денисов.

Первые серьезные осложнения встречают нас в Минске.

Воспользовавшись походом Керенского на Петроград и подняв восстание против Советской власти, меньшевистский «комитет спасения родины и Западного фронта» временно захватил город. Поставленный «комитетом» военный комендант предлагает нам сдать оружие, покинуть эшелон и следовать дальше одиночным порядком. В случае нашего отказа грозит разоружить отряд частями кавказской кавалерийской дивизии, находящейся в распоряжении «комитета».

Однако, встретив резкий отпор с нашей стороны и посоветовавшись с начальством, комендант меняет свое решение, очевидно поняв, что вооруженное столкновение с нами лишь усилит позицию Минского Совета, который, несомненно, примет все меры к подавлению контрреволюционного мятежа.

Теперь комендант соглашается оставить нам оружие и эшелон, но направляет его не прямо в Москву через Смоленск — незачем наращивать силы большевиков в Москве, — а дает кружной маршрут: Бобруйск. Гомель, Бахмач, Конотоп, Курск. «А дальше устраивайтесь сами». — добавляет он.

И снова медленно, с долгими остановками, идет наш эшелон по белорусским и украинским землям. В теплушках заливается гармонь, звенит песня. Из опостылевших окопов люди едут домой, к родным, близким, любимым, навстречу новой жизни. И хотя в Минске и дальше по дороге нас предупреждают о каких-то бандах, останавливающих поезда, грабящих пассажиров, никто не хочет думать об этом: какая банда осмелится напасть на поезд, в котором едут бывалые фронтовики, где четыреста винтовок и два пулемета. Да и существуют ли эти банды, о которых сообщают нам такие разноречивые сведения? Одни утверждают, что это анархисты подняли восстание [71] и бесчинствуют на дорогах под знаменем «Анархия — мать порядка». Другие рассказывают, будто в бандах меньшевики и эсеры, бежавшие с фронта офицеры или какие-то гайдамаки, объявившие войну России за создание «самостийной Украины».

— Чепуха!—отмахивается от этих рассказов Денисов. — От войны ушли, от немцев ушли, а от бандитов и подавно уйдем...

Все свободное время я провожу с Зиной в вагоне третьего класса. Его прицепили к нам в Минске, и мы разместили в нем Зину и двух сестер милосердия, приставших к нашему эшелону на Минском вокзале.

Мы говорим с Зиной о разном и о многом, но в конце концов обо одном и том же: как вместе, непременно вместе, не расставаясь, будем строить новую жизнь. Учиться — вместе, работать — вместе. Куда бы судьба нас ни забросила — только вместе. И хотя мы ни разу не сказали друг другу ни слова о женитьбе, о свадьбе, но уже твердо считали себя женихом и невестой.

— Ты непременно должен остановиться у наших, Алеша, — горячо убеждала меня Зина. — Знаю, тебе понравятся мои старики. Они очень разные. Отец широкоплеч, с густой бородой. С первого взгляда кажется суровым, сумрачным. А на самом деле добряк, каких на свете мало. Уже давно работает начальником станции, но до сих пор не перестает читать специальные журналы, книги. Как мальчик, мечтает о всяких технических новшествах, горячо возмущается ленью, равнодушием, отсталостью путейского начальства и сердито ворчит: «Встряска нам нужна, революция, чтобы проснулись эти тупицы! Иначе мохом обрастем, как лешие»... Ну, а мама... Мама — прелесть! Стройная, изящная и вся какая-то светлая. Словно из белого мрамора. Ее принимают за мою старшую сестру. А ведь она пожилая, очень пожилая, одних лет с отцом. Много читает, любит стихи, чуть ли не всего «Медного всадника» знает наизусть, влюблена в Надсона... А какая хозяйка! Дома все блестит — ни пылинки. И пироги с капустой готовит — во рту тают... Они понравятся тебе, мои старики. И тебя они полюбят. Непременно полюбят... Ну разве можно такого не полюбить?

Зина ласково прижимается и украдкой чуть касается губами моей щеки... [72]

Частенько к нам заходит Денисов. И тогда начинается разговор о революции.

Зине будущее кажется безоблачным.

— Земля — беднякам. Хлеб — голодным. Все равны. Все имеют право учиться. И власть не у кучки тупых и злобных людей. Власть — у народа.

Глаза у Зины сияют, и мне кажется, нет на свете девушки прекраснее ее.

— Как я мечтала об этом! Каким все это казалось далеким! И вдруг — вот оно, рядом со мной... Ну, почему вы морщите лоб, Дмитрий Николаевич?

— Я тоже мечтал об этом, Зина,—задумчиво отвечает Денисов. — За наш сегодняшний день боролись на баррикадах, умирали на виселицах и в ссылке наши отцы и деды. Но я боюсь, что борьба еще не кончена.

— Знаю, знаю, что вы скажете! — горячо перебивает Зина. — Кулаки, фабриканты, купцы, чиновники... Но ведь это же кучка, жалкая кучка по сравнению со всем народом. Что они могут сделать? Да и они не все одинаковы.

— Конечно, они разные, Зина. Возьмите хотя бы тех, кого мы оба знаем: Ослендера и Максимова. Один будет драться с нами за папашин сундук, доходный дом в Питере, за власть над людьми. Другой — за свою идею. Максимов не понял революции. Ему кажется, мы катимся к анархии, развалу, гибели... Да, они разные. И все-таки они оба наши враги. И еще не знаю, кто из них опаснее.

— Согласна, Дмитрий Николаевич. Ослендер был низким, гадким, подлым. Но неужели в нем нет ничего человеческого? Неужели он не поймет, как прекрасна революция? Неужели он поднимет руку на нее?.. Не хочу, не могу этому верить... Ну, а Максимов... Алеша так хорошо говорил о нем.

— Нет, Зина, тогда я ошибался. Тогда мне казалось: если офицер храбр, значит, он хороший, честный, достойный человек. А сейчас я понял, что одна храбрость еще ничего не говорит. Важно другое: во имя чего проявляет он эту храбрость, во имя чего первым выскакивает на бруствер... Да, прав Митя: оба они наши враги. Но если Ослендер никогда всем сердцем не будет нашим, то о Максимове этого нельзя сказать. Кто знает, может быть, он поймет, что правда на нашей стороне, и придет к нам открыто, искренне, честно... [73]

— Может быть. Но пока это не так, — замечает Денисов.

— А ну вас! Не хочу больше об этом говорить. У меня так светло, так радостно на сердце, а вы всякие страхи рисуете. Не хочу! Давайте лучше песню споем. Хорошо?

Так обычно заканчивались наши беседы.

В Гомеле начальник станции нас предупредил, что на перегоне у Бахмача и Конотопа пошаливают банды.

Мы с Денисовым собрали командиров и приказали никого посторонних в эшелон не пускать, установить дежурства, выслать в наш вагон связных, в случае нападения выполнять приказания беспрекословно.

Случилось это хмурым холодным утром.

Наш поезд подходит к Бахмачу. Уже за окном мелькают впрок заготовленные шпалы, пакгаузы, склады.

Поезд замедляет ход. И вдруг — выстрелы. Бьют вразброд из винтовок.

Поезд останавливается. К нашему вагону бежит запыхавшийся начальник станции. С ним какой-то штатский, опоясанный патронными лентами, с красной повязкой на рукаве.

— Кто старший в эшелоне? Старший кто?

Выхожу на площадку.

— Я старший.

— На ваш эшелон готовится нападение, — еле переводя дух, говорит начальник станции. — Я вызвал красногвардейский отряд, но банда большая, пешие и конные. К станции их не подпустили. Они засели вон в той роще и перерезали путь на Конотоп.

— Сколько их?

— Бандитов будет, мабуть, штук двести да кавалерии полсотни, — отвечает штатский, оказавшийся начальником красногвардейского отряда Мироненко. — Вот мы и просим подмогнуть.

— А сколько вас?

— Восемьдесят гвардейцев. Ребята крепкие, стрелки справные. Если бы нам пулемет, мы бы их мигом знычтожылы. Они, бандюги, на ваше оружие целятся: хтось им досказав об этом. А у нас тэж имеются свои люди у ихнем стани. Подмогайте маленько, покуда паровоз воду наливает.

Советуюсь с Денисовым и принимаю решение: один пулемет выдвигается для обстрела вдоль железнодорожного [74] пути; я с первой группой обхожу справа и ударяю по бандитам, занявшим железную дорогу. Денисов со второй группой прикрывает эшелон слева.

Солдаты быстро выскакивают из вагонов.

Применяясь к местности, под прикрытием станционных зданий и садов, движемся в обхват бандитам. Они, очевидно, замечают нас и усиливают огонь: пули то и дело посвистывают и пощелкивают вокруг.

В ответ бьет наш пулемет. Огонь противника затихает.

Оглядываюсь и вижу: Зина бежит за нами.

— Вернись, Зина! Будешь в распоряжении Денисова.

Зина останавливается, стоит с минуту и, видимо, нехотя возвращается.

Легко выходим в намеченный исходный район. Даем залп по бандитам. Тотчас же вступает в бой наш первый пулемет — бьет вдоль железнодорожного пути.

Стреляя на ходу, бросаемся в атаку.

Насыпь полотна невысока, бандиты на виду, наш перекрестный огонь плотен, и бандиты бегут, оставляя раненых и убитых.

Но что это? Со стороны эшелона слышен лихой свист, гиканье, топот копыт, выстрелы.

Это конница противника, вырвавшись неведомо откуда, карьером несется вдоль эшелона.

Все длится не больше минуты. Конники широкой дугой уходят в лес. Против эшелона мечутся лошади без всадников.

Передаю командование группой одному из офицеров и спешу к эшелону.

У полотна лежат трупы убитых бандитов, стонут раненые.

— Гречкин!

Это зовет меня один из тех, кто лежит у самой насыпи.

Подхожу, но первое мгновение не могу узнать: что-то знакомое в этих наглых злых глазах, в этом заросшем рыжей щетиной узком продолговатом лице. Раненый в офицерских погонах, в рваной окровавленной шинели. Рядом валяется револьвер.

— Неужели Ослендер? Значит — бандит?

— Дело не в словах, — еле слышно шепчет поручик. — На этот раз ваша взяла... Не радуйся — все равно на осине повесят. [75]

— Где Максимов? С вами? — неожиданно вырывается у меня.

— На юг ушел. С вами драться...

— Товарищ командир! — подбегает связной. — Подпоручик Денисов и одна сестра тяжело ранены.

— Какая сестра? Как зовут?

— Не могу знать.

Опрометью бросаюсь к вагонам. Вдогонку несется хрип — словно смеется умирающий Ослендер.

Подбегаю к группе наших солдат. На земле лежит мертвая Зина. Шинель полурасстегнута. В руках крепко зажат бинт. Брови чуть приподняты, и в глазах удивление, словно она никак не может понять, как, почему все это произошло.

Ее убили конники-бандиты выстрелом из револьвера, когда она перевязывала раненого Денисова...

Я плохо помню конец этого дня. Память сохранила только могилу и наш прощальный залп.

* * *

Денисов остался в Бахмаче. Врачи заверили, что рана не опасна.

Я ехал в Саратов с твердым намерением повидать родных Зины, но вскоре понял, что это выше моих сил, и написал им большое письмо о ее жизни и гибели.

Уездный отдел народного образования командировал меня в Москву, в университет Шанявского, на курсы по внешкольному образованию.

Трудно было спокойно сидеть за учебниками в те бурные месяцы. Сердце рвалось туда, где кипела жизнь, где шли бои за революцию. И когда теплым майским вечером в сквере у Большого театра я прочел в газете: «Бывшие офицеры, желающие вступить добровольно в ряды Красной Армии, могут записаться у товарища Мельникова, гостиница «Савой», комната № 9»,—моя жизнь круто повернула к новому берегу.

Курсы по внешкольному образованию, конечно, закончены не были. Через несколько дней меня назначили старшим в группе добровольцев, таких же бывших офицеров. А еще через день мы ехали в Елань, в штаб дивизии товарища Киквидзе. [76]

А. Е. Одинцов.

За мудрым и горячим словом

Подполковник в отставке Антон Егорович Одинцов родился в 1899 г. В детстве был пастухом. В 1918 году добровольцем вступил в ряды Красной Армии. Участник гражданской и Великой Отечественной войн.

Член КПСС с 1919 г.

В Советской Армии служил красноармейцем, комиссаром батальона и заместителем командира полка. За боевые заслуги награжден несколькими орденами и медалями. [77]

На газетных страницах большими подслеповатыми буквами было напечатано: «Вступайте в ряды Рабоче-Крестьянской Армии!», «Защита Республики — дело мозолистых рук!», «Мир хижинам, война дворцам!»

Обожгли меня эти слова, и заболел я, забредил: хочу в армию! Но как попасть в нее? Куда пойти? Кого просить?

Газета этого не объясняет — только зовет. Значит, самому надо искать туда дорогу.

Спросить односельчан? Нет, засмеют: «Поди ж ты: Антошка наш от горшка три вершка, а туда же, воевать захотел». В город пойти? До него, говорят, верст сорок, а я дальше семи от своей деревни ни разу в жизни не отлучался.

Да и какой толк, что дойду до города и разыщу тех, кто принимает? Они поглядят на меня, посмеются и откажут. Непременно откажут: «Ростом не вышел». И правы будут: рост у меня уж больно мал.

И как же мне тогда с этим отказом из города домой возвращаться? Ведь всем селом начнут язвить, зубоскалить: «Навоевался, Антошка? Нет, милок, самое твое подходящее дело стадом командовать. Берись опять за кнут и воюй со своим коровьим полком». [78]

Голова от дум разрывается, а подходящего пути в армию не вижу: по одному идти боязно, по другому и того пуще. И зло на себя берет: неужели я такой никчемный, что дорогу в армию не могу найти? А в ту пору, должен сказать, был я действительно робок до удивления — видно, затюкали меня бедность наша, рост мой, моя пастушечья работа. И ничего я с этой робостью поделать не мог.

Так бы и остался я пастухом, но тут, на мое счастье, приходит в наш сельский комитет бедноты распоряжение о вербовке в Красную Армию добровольцев из бедняцкой прослойки.

Я опрометью к председателю Ивану Петровичу Чернышову.

— Дядя Ваня, запиши меня в Красную Армию.

— Сколько тебе?

— Девятнадцатый пошел.

— Девятнадцатый? — недоверчиво оглядывает меня дядя Ваня.

— У кого хотите спросите, — еле выжимаю из себя. — Истинную правду говорю.

— На попятный не пойдешь?

— Не пойду, дядя Ваня.

— Запиши! — бросает председатель секретарю.

— Когда отправляться? — не веря своим ушам, тороплюсь я.

— Через недельку.

— А пораньше нельзя?

— Успеешь наслужиться, — резко обрывает председатель, а глаза ласково смеются.

Уж не знаю как, а слух о моем добровольчестве раньше меня дошел до избы. Только я через порог, как на меня мать обрушилась:

— Брат на войне, и ты за ним? Думала, кормилец подрос, передохну малость, а ты бросаешь нас. На свое горе родила я тебя.

И тут повалили в нашу избу тетушки, сваты, соседушки, и все в один голос: и дурак я, и несмышленыш, прямо изверг бессердечный.

Ругают меня, ругают, а я на своем стою. И даже сам удивляюсь, откуда во мне такая твердость. Ведь люблю мать, жалею ее, но больше любви, больше жалости мое желание быть бойцом Рабоче-Крестьянской Армии. [79]

Видят родственники, что этим меня не проймешь, и начинают стращать нечистой силой. Особенно допекает родная тетя Таня.

— Подумай, Антошка. Крепко подумай. Ведь своей охотой лезешь в пасть Змея Горыныча! Душу молодую губишь!

И так с утра до вечера, изо дня в день. Потом чуть поутихли и принялись за председателя комбеда. Заглазно поносят его на чем свет стоит: и смутьян он, и душу антихристу продал, и обманом других в армию посылает, когда ему первому идти туда положено.

Накануне отъезда приходит в нашу избу дядя Ваня и кладет на стол продукты.

— Это тебе на дорогу, Антон. На десять дней.

Мать в слезы.

— Зря плачешь, Степановна, — успокаивает ее председатель. — Сын на хорошее дело отправляется — защищать нашу бедняцкую власть.

— Сам отправляйся! — кричит мать. — Небось на печи лежать будешь, а других на смерть толкаешь!

И запричитала во весь голос:

— Отбирают у меня сыночка моего любимого! Что мне делать? Семь ртов на руках. Нет жизни мне. Смерть пришла!

Дал ей председатель напричитаться и говорит:

— Слушай, Степановна. При нем говорю, при сыне твоем, будущем бойце Красной Армии, — и указывает на меня пальцем. — В обиду тебя не дам. Какая нужда будет — смело приходи. Кому кому, а тебе не откажу.

Мать не слышит его, вся от слез трясется.

— Поезжай, Антон. Честно служи в нашей Красной Армии, — и кладет мне на плечо свою тяжелую жилистую руку. — О матери не беспокойся. Помогу в нужде и горе.

И вот наконец все позади: думы мои, отговоры, причитания, материны слезы, проводы. Еду по укатанной зимней дороге. Мелькают вешки, занесенные снегом деревни, заиндевевшие перелески. Петляют вдоль дороги заячьи следы. И кажется, не ты едешь, а все это движется мимо тебя.

Мысли быстро сменяют одна другую. Но чаще всего встает перед глазами морщинистое, заплаканное лицо матери. И горько становится на сердце. Хорошая она у [80] меня, добрая, ласковая, только до смерти замученная нуждой и работой.

А вокруг снега, снега, снега, и впереди тревожная, манящая неизвестность. И уже вижу я героическую атаку, себя на коне, в руках шашка, и, как косой траву, кошу этой шашкой врагов нашей рабоче-крестьянской власти...

* * *

В военкомате сутолока. За тремя столами идет запись: разбивка эшелона — по сорок человек на теплушку.

Через день с мешком за спиной шагаю на погрузку и думаю: «У тети Тани на что уж просторная изба, но и в ней едва ли разместятся сорок человек. Как же их упрятать в один вагон? Ведь он не чета теткиному дому».

Оказалось, все разместились. Правда, тесновато маленько, но на каждого отдельное лежачее место на двухъярусном дощатом настиле.

Словом, все хорошо. Одно плохо: кого ни послушаешь, каждый служил в армии, да и таких немало, которые всю войну не выходили из окопов. Всем есть, что порассказать, только мне одному нечего. Поэтому меня никто и не замечает, разве только пошлют на станции за кипятком, да и то не как следует, а рывком-толчком: «А ну, «серая порция», живо!» Я и этому рад: быстро принесешь — кто-нибудь иногда и молодцом назовет.

Поезд больше стоит, чем идет: то паровоз воду набирает, то пары нагоняет, то машинист дровами запасается.

Помню, на одной из станций послали меня за кипятком. Только набрал я чайник, как какой-то шутник крикнул во все горло:

— Поезд отправляется!

Забегали все на станции, засуетились. И я, конечно, бегом припустил. С разгона проскочил свой вагон и у паровоза оказался. Паровоз фырчит парами, вот-вот тронется. Я назад — и опять мимо своего вагона до самого хвоста эшелона добежал. Да и как его найдешь, свой вагон: все двери закрыты, все вагоны красные, и никакого между ними различия. Так и сную, словно челнок, из конца в конец поезда, и пар от меня идет, как от паровоза.

Наконец слышу рядом переборы гармошки. Обрадовался ей, словно дому родному: это наш командир [81] взвода, Федя Турбанов, играет на своей двухрядке.

Стучу в дверь. Встречают меня не ласково:

— Где тебя черт носил, «серая порция»?

— Ждал, пока вскипятят, — оправдываюсь.

— Ну, лезь живей. Заждались.

— Да ты случайно не из бани?—спрашивает взводный, глядя на мое красное потное лицо.

— У кипятилки такую борьбу в очереди открыли — жарче бани.

— И ты победил? Глядите, братцы, — добродушно улыбается комвзвода. — Оказывается, у нас во взводе сам Поддубный едет.

Все смеются, а я думаю: «Пусть. Лишь бы не узнали, как я вдоль поезда скакал». Тут же, от всех тайком, записываю номер своей теплушки, чтобы больше не теряться.

Развязываем мешки, закусываем. В дороге на аппетит жаловаться не приходится. Во время еды бывалые солдаты вспоминают фронтовую жизнь, окопную дружбу, как сообща лакомились кому-то присланной из дому посылкой. Поговаривают, что хорошо было бы и теперь по-фронтовому: не всем браться за мешки, а развязать чей-либо один и, покончив с ним, за другой приниматься.

Говорить-то говорят, но никто не торопится свой мешок развязывать. Только почему-то все на меня поглядывают.

Вижу, надо почин сделать, иначе не возродить фронтового братства.

Предлагаю свой мешок. Предложение принято. Едят мое сало, посмеиваются, нахваливают меня, ставят в пример.

Кончился мой мешок — и кончилось «братство»: всяк свое развязывает. Жуют, причмокивают, а я последним сухариком похрустываю и смело могу песню запевать: «Ой, легка, легка моя коробушка, плеч не режет ремешок». И с обидой думаю: «Неужто это по-окопному: чужое — сообща, свое — врозь?»

Нет, быть того не может: должно быть фронтовое братство.

Так оно и вышло. Только уже потом, на фронте. А пока в теплушке с этого дня «серой порции» и помину не стало. И никто меня за кипятком не посылал. Признали меня товарищи. [82]

Тамбов. Зачисляют нас на все виды довольствия во вновь формируемую часть — Второй Тамбовский продполк. И теперь я чувствую себя настоящим красноармейцем.

Тогдашняя казарменная жизнь запомнилась мне так.

Сплошные двухъярусные нары, устланные свежими соломенными матами. Спим впритирочку. Начальство заходит редко. Внизу — бесконечные споры. Спорят обо всем, но больше всего о религии. Одни доказывают — бога нет, другие защищают бога, но отказываются от святых, третьи горой стоят и за бога и за святых.

— Ну хорошо. Нет бога, — говорят одни. — Откуда же тогда все взялось? Откуда жизнь взялась?

— Ниоткуда. Само все зародилось.

— Почему же теперь ничего не зарождается?

— Как ничего? А черви в старой ране? А вошь, что нападает на тоскующего человека?

— Хватил! Всякую мразь, чертово творение с божьими сравнил...

Я сижу, слушаю и думаю: когда за бога говорят — вроде бы правильно, а когда против бога — тоже толково. И в голове каша: то есть бог, то нет бога. Но больше склоняюсь, что нет его, этого бога...

— Выходи строиться! — раздается команда.

— Отставить! Банк еще не разыгран!

Это на верхних нарах басит пожилой красноармеец Крутовских. Он отчаянный картежник, ему везет в эти дни, и он весь обвешан выигранными часами.

На построение выходят далеко не все. Игроки даже не трогаются с места.

А Крутовских костит начальство:

— Мало их били в семнадцатом. Опять тянутся за золотыми погонами. Будь то на шахте, дали бы им обушка понюхать.

После команды «Смирно» дежурный по полку распекает нас за грязь в казарме. Назначает наряд по уборке. В наряде оказываюсь и я. Полдня выметаем из-под нар окурки козьих ножек, обрывки газет и прочий мусор.

Я, конечно, молчу, но все же скучно мне. Мечталось другое — не швабра, а острая сабля. Но делаю как приказано...

Хорошо запомнился мне и первый полковой митинг. [83]

Воскресенье. На массивном столе стоит комиссар полка и охрипшим голосом произносит речь. Он рассказывает об успешных боях на фронтах с белогвардейщиной и интервентами Антанты, о борьбе против кулацкой верхушки села, саботирующей продразверстку.

— Не позволим мировой буржуазии отнять у нас завоеванную свободу! — горячо заканчивает комиссар. — Раздавим контрреволюционную гидру! Спасем пролетариат от голода, заставим кулака отдать хлеб! Ваш долг, долг представителей бедноты — беспощадно расправиться с кулацким саботажем. Крепче держите революционное знамя!

Раздается громкое «ура».

После небольшой паузы кто-то, словно бы и соглашаясь с комиссаром, но с недовольными нотками в голосе спрашивает:

— Так-то оно так, а вот табачку не выдают.

И сразу же со всех сторон несутся выкрики:

— Когда обмундирование?

— Когда досыта кормить будут?..

— Табак и обмундирование получите через один — два дня,—с трудом утихомирив крикунов, отвечает комиссар. — Теперь насчет питания. Паек выдается полностью по установленной норме. Сам знаю — маловато. Что поделаешь: время тяжелое. Вот разобьем контрреволюцию, сломим саботаж кулака — а это прямая ваша задача сломить кулака — и сытнее заживем.

Снова казарма, снова «очко» на верхних нарах, горячие споры о боге и недовольный голос Крутовских:

— В снабжениях засели золотопогонники. Обжираются нашими пайками. Комиссар с ними заодно. К стенке их, гадов...

По ночам, когда уж очень заноет в животе, невольно закрадывается мысль: «А может, и прав Крутовских? Ведь он куда больше моего на земле прожил. Да к тому же и шахтер донецкий»...

* * *

Выезжаем на борьбу за хлеб в город Козлов, ныне Мичуринск. Отсюда повзводно отправляемся по волостям. Наш взвод под командованием Феди Турбанова назначен в самую отдаленную, Чурюковскую, волость. [84]

Чурюково — огромное село с стародедовским укладом, с тремя каменными церквами. На гумнах, в ригах необмолоченная рожь. Но разговор один: «Хлеба нет, нечем выполнять продразверстку».

Село провоняло самогонными парами: редко в каком доме нет аппарата. По улицам ходят гурьбой пьяные. До нашего приезда никто и ухом не повел о хлебосдаче. Теперь зашевелились, повезли хлеб на ссыпной пункт. Но какая это хлебосдача? Везут пять, десять пудов, от силы пятнадцать. На кого положено сто, двести пудов, тот и не думает везти: «По злобе навалили. Где взять столько хлеба?»

Сельская, волостная власть уговаривает, предупреждает, арестовывает заядлых саботажников, но все без толку — хлеб сдают плохо.

Идем вместе с представителями местной власти проверять закрома. В закроме два — три мешка.

— Где хлеб?—спрашиваем хозяина.

— Весь тут, — божится тот. — Вон скирда стоит, а сколько из нее намолотишь? Дай бог до нови дотянуть.

— Не вывезешь — под суд пойдешь.

— Делайте что хотите — ваша власть. Весь хлеб сдал. Истинный крест.

И так в каждой избе. Грустно, не по себе становится от таких разговоров. Может быть, и впрямь нет у него ничего, а мы требуем? Правильно ли это? По-советски ли?

Неожиданно приезжает в Чурюково уполномоченный по продразверстке Попов и тут же принимается нас ругать:

— Вы что же, товарищи продотрядчики? Вас послали сюда взять хлеб у кулака, а кулак вас за нос водит.

— Да мы-то при чем? Наше дело солдатское: прибыли для содействия властям, — отвечает Федор Турбанов.

— А при том ваше солдатское дело, что вы кулака понимать обязаны. А вы не понимаете. Кулак расплачется — вы верите, проводит вас за порог — над вами же смеется. Он для того и божится, чтобы поскорее выпроводить вас. И чем больше он плачет, тем внимательней надо искать. Грош вам цена, если вы кулака раскусить не можете.

— Да уж чего лучше искать: все переворошили, все осмотрели. [85]

— А вот завтра утром я за вами зайду и покажу, как вы «все осмотрели».

И показал.

Заходим утром к богатею. Попов спрашивает:

— Сколько положено?

— Сто, — вздыхает бородач.

— Почему не вывозишь?

— Рад бы вывезти, да откуда его взять? — и кладет на стол черствую суррогатную краюху хлеба. — Глядите, чем сами питаемся.

— Добром говорю: если не вывезешь — все, что найдем, под метелку выгребем и тебя заберем.

— Как перед богом, чистую правду говорю.

— Ладно, поищем.

Заходим в ригу. Попов не спеша прохаживается, присматривается, в одном месте постучит по земле, в другом постучит.

— А ну-ка, копните вот тут.

Копаем. Открывается объемистая яма, доверху наполненная рожью. Представители комитета бедноты выгребают зерно и вывозят на ссыпной пункт. За день четыре дома обошли, и в каждом из них Попов нашел тайники.

На следующий день ходить не пришлось — хлеб пошел. Однако кучка самых оголтелых саботажников все еще упрямится — надеется перехитрить Попова. Но не удается им хитрость. По вечерам, словно невзначай, подходит к Попову кто-нибудь из сельчан и с глазу на глаз говорит:

— Уж раз помогать Советской власти, так всем помогать. Что же вы у такого-то не берете? Хлеба у него — гора. Поищите-ка вон там, у риги.

Мы ищем и находим.

Наконец на всю Чурюковскую волость остается один не выполнивший продразверстку — кулак по прозванью Голован.

Знаем, твердо знаем, что хлеб прячет, а найти не можем.

Приходим с обыском второй раз.

— Ты последний остался — вывози, — говорит Попов.

— Вы же были, перевернули весь двор. Переворачивайте заново. [86]

Снова ищем. Везде прощупали, начиная от чердака и кончая конюшней. Ни зернышка.

Уже хотели уходить, но в клети натыкаемся на десятиведерный бочонок самогона. Выливаем самогон на снег. У Голована желваки на скулах ходят. У Попова синяя жилка на виске бьется быстро-быстро.

— Есть хлеб! — говорит он. — Непременно есть! Искать еще раз!

Опять обходим весь двор, и снова ничего. Стоим в конюшне, последнем месте обыска, и головы понурили. А Голован усмехается:

— Ищите, ищите, товарищи. Или, может, притомились? Отдохнуть желательно?

— Нет, Голован, отдыхать нам пока некогда, — говорит Попов и подходит ко мне. Вижу, глаза у него веселые: значит, придумал что-то.

— Становись в тот угол, Одинцов. А ты, — говорит другому, — в тот. Я выйду, пройдусь вдоль стены. А вы стучите в самый угол.

Мы стучим, а Попов ходит снаружи и слушает. Минут пять стучали — даже надоело.

Вдруг вбегает Попов.

— Нашел! Твой стук, — указывает на меня, — отдается почти на середине конюшни. Значит, конюшня перегорожена стеной... Вскрывай, ребята!

Голован, весь темный от злобы, бросается к вилам. Его связывают и уводят.

Глухой сруб, заполненный золотистым зерном, вскрыт...

Две недели провели мы в этой волости. И за эти две недели многому научил меня коммунист Попов.

Я увидел настоящую цену вражьим слезам и клятвам. И понял: если тебе, красноармейцу, дано задание — в лепешку разбейся, а выполни. Не отступай при первой неудаче — головой думай, еще раз ищи, еще думай — и победишь. Не смеешь не победить. Иначе цена тебе — грош.

Так прошел первый год моей армейской службы. Наступила весна 1919 года. Деникин наступает. Нас в составе батальона перебрасывают на борьбу с «зелеными» в Борисоглебский уезд, к Грибановскому лесу.

Страшный это был лес в ту пору. Зашел в него местный житель — разденут, разуют, и добирайся домой как знаешь, в чем мать родила. А узнают, что забрел в лес [87] коммунист, или советский работник, или просто сочувствующий Советской власти, — не уйти ему живому из леса. И ведь не только убьют — замучают, изувечат перед смертью.

Нашему батальону приказано очистить лес от «зеленых» и прикончить банду.

Неделю колесим по лесу, а «зеленых» нет. То есть не то что совсем нет — попадаются одиночки, что откололись от банды и случайно наткнулись на нас. А ведь «зеленых» в лесу сотни.

Устали мы, пообтрепались. Одна мысль: поскорее разделаться с ними — и на отдых.

На восьмой день или на девятый прочесываем цепью столетний дубовый лес. Вдруг ружейный залп. Залегли, отвечаем выстрелами. Одна рота пошла в обхват. Стрельба стихает, выстрелы реже, глуше.

Словом, ушли «зеленые». Да и как им не уйти: лесные тропы им лучше зверья известны.

Стоим в лесу, переминаемся с ноги на ногу, ждем команду. И тут один из наших красноармейцев замечает большую кучу хвороста, а рядом с ней огромный дуб с очень рано пожелтевшей листвой. Подходим и видим: в дубе дупло, из дупла торчит конец железной трубы, а под хворостом лаз в подземелье.

Столпились вокруг, кричим: «Выходи!» Никто не откликается. Сбрасываем уложенный сверху дерн, разворачиваем дубовый накат — и под нами просторное жилое помещение со всем необходимым: двусторонние нары человек на двадцать, над изголовьями развешаны коврики, в углу на нарах ворох одеял и подушек.

Из-под вороха извлекаем двух раненых. Узнаем от них, что до прихода нашего батальона в Грибановском лесу было человек двести их «зеленой братии». Сейчас большая часть подалась в соседнюю Костино-Отделецкую волость. Остальные хотели еще вчера уйти вслед за ними, да задержались — поймали коммуниста.

Мы нашли этого коммуниста под вечер. Его труп — раздетый, страшно изуродованный — лежал около еще тлеющего костра. Я долго стоял над ним, и казалось мне, что убитый чем-то похож на большевика Ивана Чернышова, председателя комбеда в нашем селе.

«За что они убили этого человека? — думал я. — Может, он был таким же, как дядя Ваня, и показал дорогу [88] такому же, как я, мальчишке-пастушонку, в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию? За что?»

И такая злость взяла на этих «зеленых», что, попадись они тогда на глаза, голыми руками придушил бы гадов.

Так родилась во мне и окрепла ненависть к врагу.

Вывели нас из Грибановекого леса и дали двухдневный отдых. Политрук Тетеревков собирает роту на беседу и предлагает отдельным бойцам вступать в большевистскую партию. А у меня перед глазами все еще стоит тот убитый коммунист у костра. И так загорелось сердце быть похожим на него, на дядю Ваню, на товарища Попова, что я подался было вперед. Но тут же взяла робость: «Кто я такой, чтобы в партию записываться? Какое я геройство совершил, чтобы с ними равняться?»

А сердце стучит, толкает вперед: «Иди в партию!»

И подумал: если кто из наших решится на этот шаг, вторым буду я. Непременно.

Однако никто пока не решался.

Дня через два получаю письмо из дому: мать пишет, что на Южном фронте убит мой старший брат, а они живут вроде бы ничего — комбед помогает. А тут, как нарочно, Тетеревков рядом.

Уж не знаю, что со мной стало, только я прямо к нему:

— Товарищ политрук, хочу вступить в партию. Сейчас же записывай!

— Почему ты так вдруг, Одинцов? — удивляется он.

— Белогвардейцы брата убили.

— А ты знаешь, каким должен быть член партии? — спрашивает политрук. — Член партии не должен жизни жалеть для дела революции.

— Не пожалею.

Посмотрел он на меня внимательно, помолчал, потом достал из папки анкету и помог мне ее заполнить. А через неделю, двадцать третьего мая, вручил мне маленькую книжечку — партийный билет.

Пришил я внутренний нагрудный карман, положил в него билет и хожу я сам не свой. То гордость меня распирает, что я, Антошка Одинцов, бывший пастух, — член партии коммунистов. То страх берет: вдруг не выдержу, не оправдаю доверия, опозорюсь? Ведь не одного себя опозорю — партию замараю...» [89]

«Зеленые» покинули Грибановский лес, и командование отдало приказ батальону: «Маршрут движения — на Костин-Отделец».

Попутно, для выявления дезертиров, останавливаемся на один — два дня в каждом населенном пункте. Питаемся больше за счет местных крестьян: большинство впроголодь, а у Крутовских с его дружками не переводится сметанка со свининкой.

— Как это так получается? — спрашивают его.

— Очень даже просто: народ понимает, кому какая цена.

Может быть, и прав он: как мне, деревенскому пастуху, равняться с ним? А иногда все же сомнение берет — уж больно он выхваляется. И хоть не видал я другого донецкого шахтера, кроме Крутовских, но все же почему-то думается, что настоящий шахтер так топорщиться не будет.

Особенно взволновал меня один случай.

— Ну что, куманек, — куманьками он называл всех коммунистов, — насмехается надо мной Крутовских, — скоро комиссаром будешь?

— Комиссаром быть — голову большую иметь, — не подавая виду, отвечаю на насмешку.

— Только вылупился, а уже в партию полез, — не унимается Крутовских.

— А тебе кто не велит?

— Я коммунист на деле, а не на бумаге. В семнадцатом я на шахтах контриков лупил — пыль столбом шла, а такие коммунисты, как ты, за мамкину юбку прятались.

— Посмотрим, кто первый прятаться будет.

— Оно и сейчас видно. По губам.

И ведь знает, чем донять: не растет у меня на верхней губе волос. Так, пух какой-то, да и тот светлый.

Обидно мне, очень обидно. И хоть знаю, что не прав он — не прятался я в семнадцатом за мамкину юбку, а стадо пас, — но все же равняться мне с ним, пожилым шахтером, никак невозможно...

Три — четыре дня гоняли мы дезертиров в прифронтовой полосе в районе Костин-Отделец. Наконец получен приказ занять оборону против деникинских войск.

Наша рота на правом берегу речки, у переправы, что [90] на южной окраине Костин-Отделец. Перед нами открытое поле. За ним, верстах в трех, стоит лес.

У опушки показалась и скрылась группа всадников. По цепи отдан приказ: «Не высовываться!»

Проходит минут десять. На опушке появляется фигура пешего человека и движется к переправе. Он в гражданской одежде, без оружия. Подходит все ближе, ближе.

Неожиданно, очевидно что-то заметив, круто поворачивается и спешит обратно, к лесу. Короткими очередями бьет по нему наш пулемет, но все мимо.

— Догнать и привести! — приказывает командир роты бывалому вояке Крутовоких.

— Я ногу стер, товарищ ротный, до крови, — отнекивается тот.

Меня словно кто-то в грудь ударяет — там, где партбилет: «Иди, Одинцов!» А робость, проклятая моя робость, держит на месте. И не то мне страшно, что подстрелить могут из леса. Нет, не пули боюсь — насмешек товарищей: «Безусый, а туда же лезет».

А партбилет толкает: «Иди! Иди!»...

— Разрешите мне, товарищ ротный!

— Давай, Одинцов! В случае чего — огнем поддержу.

Бегу, ног под собой не чую. И такая радость на сердце, что робость свою поборол, прямо сказать нельзя.

Тут, как на грех, подвертывается мысок рваного ботинка — и я носом землю пашу.

Озлился я, вскакиваю, срываю ботинки и босым по песочку. Одна мысль: «Только бы не упустить этого субчика. Только бы приказ выполнить. Только бы честь коммуниста не уронить».

Метрах в сорока от беглеца вскидываю винтовку, кричу:

— Стой! Руки вверх!

Он руки вверх поднимает и сам на меня идет.

— Товарищ, я из голодающих, — скулит. — Вот документы, — и руку за пазуху тянет.

— Руку! Застрелю! — кричу я и затвором щелкаю. — Шагай вперед. Не оглядывайся.

Идем без всяких происшествий: лес молчит, и наши молчат. [91]

Старшина — прямо к нему и выхватывает из-за пазухи наган вороненой стали. У меня мурашки по спине: «Развесь я уши, показал бы он мне голодающего».

Теперь ясно, что за птица попалась. Мигом мой пленный остается в одном нательном белье. Все швы прощупывают в одежде. И не зря. В бумажнике мандат: «Податель сего командируется на закупку лошадей...», а в подкладке кожаной куртки удостоверение, выданное деникинским штабом на имя поручика Казарина.

Меня похвалили. Над Крутовских посмеиваются. Мне, конечно, приятно, что и говорить, а все же обида растет на товарищей: вместо того чтобы расхваливать, отдали бы мне сапоги поручика — ведь босым остался.

Хотел было идти жаловаться комиссару, а потом подумал: «Неужели я из-за сапог воюю? Нет, не гоже даже думать об этом члену партии и бойцу Рабоче-Крестьянской Армии».

* * *

Утром следующего дня белогвардейцы перешли в наступление против нашего батальона. Командир роты приказал занять позиции. Маскируясь постройками, доходим до церковной ограды, что в центре городка.

Вдруг в тылу нашего взвода раздается взрыв, а за ним испуганный выкрик:

— Деникинцы! Обходят!

Некоторые из наших врассыпную — бросают оружие и бегут. И я было за ними — это моя старая робость вернулась, — но тут же мысль обжигает: ты не можешь, не имеешь права отступать.

И не побежал. Остался.

Наш взводный Турбанов командует:

— Ложись!

Потом говорит мне:

— Одинцов, посматривай тут, чтобы паники не было, а я справа буду.

Ушел командир, а я лежу и сначала ничего понять не могу. Неужели это мне сказано? Неужели это меня Турбанов из всего взвода выделил и вроде как бы своим заместителем на левом фланге оставил? [92]

И такая во мне храбрость родилась, что, кажется, против целого деникинекого полка один выйду и не дрогну...

Примерно через полчаса белые пошли в атаку. Мы дали залп и отогнали их. А Турбанов уже новую команду подает:

— Третье отделение, отойти к колодцу и залечь.

И вот тут со мной беда приключилась: затвор у винтовки отказал. Я его и так и этак, а он не работает. Как быть?

Гляжу, на земле чужие винтовки лежат — те, что наши побросали, когда паника была.

Беру первую винтовку, пробую — затвор в исправности. Повеселел я. Свою — долой, чужую — в руки.

И только успел это сделать, как подходят сбежавшие, ищут свои брошенные винтовки, ругаются:

— Все через него, через шахтера.

— А он при чем? Все хороши.

— Зачем он гранату бросил?

— А ты зачем гранаты испугался и драпа дал?

— А ты?..

— Я за тобой...

Заинтересовался я, о чем речь идет, и о винтовке напрочь забыл.

Рассказывают, в панике был виновен Крутовских. Захотелось ему молочка. Облюбовал он подходящий дом, ткнулся в калитку палисадника — заперта. Полез через плетень, второпях зацепился за кол и нечаянно сорвал кольцо с заряженной гранаты. Догадался в сторону бросить, а сам плашмя на землю. Граната грохнула, осколок царапнул его по затылку. И все бы ничего, но тут кто-то рядом как крикнет: «Деникинцы!» И деру. На него глядя, и другие за ним...

Стоят бойцы, ругают Крутовских, а я молчу: «Может быть, врут на шахтера?» Но только не пришлось нам долго этим заниматься — враг снова насел.

Сдерживая противника, наша рота отступает. К утру прибываем в назначенное место, занимаем оборону.

Врага не видно. Начинаем приводить себя в порядок. В соседних взводах идет сверка оружия. А я и в ус не дую: совсем из головы выскочило, что у меня чужая винтовка. [93]

Подходит ко мне старшина. Рядом с ним какой-то незнакомый боец. Вид у него унылый.

— Одинцов, это твоя? — и старшина протягивает мне винтовку.

— Моя.

— А у него моя! — радостно кричит боец.

— Разменяйтесь! — резко приказывает старшина и презрительно бросает:

— Вояки!

Вначале никак в толк не возьму, в чем я повинен, но тут, как на грех, рядом оказывается Крутовских.

— Герои всякие бывают, — насмешливо говорит он, да так громко, что все вокруг слышат. — Некоторые герои винтовки свои бросают. Куманьки...

Вокруг смех, обидные слова. И все по моему адресу. А тот боец королем уходит.

Вначале меня словно огнем обожгла обида. Ведь не бежал я, винтовки не бросал. За что же такие насмешки? И уж готов был крепким словом обрезать Крутовских, но тут понял: «Нет, я сам виноват. Почему в бою затвор отказал? Потому, что плохо чистил винтовку, свое боевое оружие не берег».

Стыдно мне стало, так стыдно, что впору сквозь землю провалиться. Ничего я не сказал Крутовских — прав он. И все думал: «Опозорил я себя. И партию замарал. Теперь из-за меня все будут говорить, что коммунисты в бою винтовки бросают».

Места себе не нахожу, от людей прячусь и наконец решаю: пойду к товарищу Тетеревкову, нашему политруку, и все ему начистоту выложу. Пусть сам думает, как быть со мной.

Однако не получился у меня тогда разговор с политруком: деникинцы опять пошли в наступление.

Тяжелые были бои. Пять суток голодные, без сна, мы отступали, сдерживая противника, пока нам на смену не пришло свежее войсковое соединение.

Вышли мы из боя и двинулись походной колонной на Жердевку. И только тут почувствовали, как истомились.

Первый привал командир назначил двухчасовым: видит — не могут идти бойцы. Однако эти два часа минутой промелькнули: подъем объявлен, а бойцы спят как убитые. И поднимают нашего брата по-разному.

...Подойдет командир взвода к бойцу и что есть силы [94] трясет его за плечи, так что голова, как неживая, болтается, пока он на ноги не встанет. А бывает и так: встанет боец на ноги, постоит малость и снова снопом валится на землю. Тогда наклоняется комвзвода и кричит ему в ухо: «Деникинцы!» Вскакивает боец, смотрит осовело вокруг, бормочет: «Кто? Где?» Ему показывают на колонну: «Становись!»

Иду я, а босые ноги горят, словно по раскаленным угольям шагаю: ведь с тех пор, как я за этим клятым поручиком бежал и ботинки свои выбросил, так и не раздобыл себе обуви.

Боль прямо нестерпимая. Зубы стискиваю, чтобы не крикнуть. Однако скоро чувствую, что сил больше нет терпеть. Знаю: споткнусь, упаду — и не встану.

Кое-как ковыляю к санитарной повозке. А там Крутовских сидит, свою мозоль вперед выставил, на меня поглядывает, ухмыляется.

Нет, думаю, не сяду. Опять начнет позорить меня, а через меня в партию грязью бросать.

Не сяду! Даже вида не покажу, что устал!

Не знаю, откуда силы взялись последние полверсты прошагать. Может быть, мне помог Федор Турбанов, наш взводный: у него рука ранена, на ногах какая-то мешковина, а он идет, грудь вперед выпятил да еще других подбадривает.

Как сквозь сон помню, что на последней остановке забил меня озноб. А вот как в полевом лазарете оказался и кто меня туда доставил — не знаю. Это совсем из памяти выпало...

Через день приходит ко мне в лазарет наш политрук, товарищ Тетеревков.

— Ну, как дела, дружище? — ласково спрашивает меня.

А я в слезы и слова сказать не могу. Реву, как дитя малое. И не потому, что ноги болят, а потому, что стыдно и радостно: меня, тяжело виноватого, партия не забыла.

Потом малость успокоился и честно, ничего не тая, все рассказал политруку.

Товарищ Тетеревков внимательно выслушал и сказал:

— О винтовке потом поговорим. А пока лежи.

Однако не ушел, сел у моей койки, и получился у нас хороший, душевный разговор. Обо всем мы с ним говорили: о том, как был я пастухом, как стращали меня [95] адом и антихристом, как помог мне председатель комбеда уйти в армию и как учил нас товарищ Попов уму-разуму, когда мы боролись за хлеб с кулачьем.

Потом, не знаю уж почему, перешел наш разговор на Крутовских. И тут я задал политруку вопрос:

— Как это так получается: Крутовских — шахтер, рабочий класс, а вроде бы и не наш, вроде бы чужой?

Помрачнел товарищ Тетеревков и ответил:

— Наша вина, Одинцов, что раскусили мы его только сейчас. Никогда он шахтером не был и даже близко у шахты не стоял. Он продукт наследия капитализма — люмпен-пролетариат.

Выслушал я политрука, однако не все понял. О наследии капитализма приходилось в газете читать, пролетариат — это всем ясно, а вот что такое люмпен — не знаю.

Осмелел я и спросил политрука.

— Люмпен — это босяк, — ответил товарищ Тетеревков. — Он за грош продаст отца родного.

И хотя по-прежнему не совсем ясно мне, чем вреден босяк для нашего рабоче-крестьянского дела, но второй раз спросить не решился — сробел.

Настало время уходить политруку. Подает он мне руку и говорит:

— Ты тут не залеживайся, Одинцов. Наша часть скоро уходит.

— А я как же? — вырвалось у меня. — Ноги у меня не ходят.

Поднял политрук одеяло, посмотрел на мои израненные, опухшие, посиневшие ступни, покачал головой и обещал прислать санитарную повозку.

Через три дня я уже лежал в Кирсановском военно-тыловом госпитале.

Провалялся там я добрую неделю, и скучно мне не было.

В первый же день принесла сестра маленькую книжку — «Происхождение христианства» Степанова.

— Это тебе товарищ политрук приказал отдать.

Дважды прочел я эту книгу от начала до конца, а потом полночи думал: «Если Христос, сын божий, выдуман, — значит, и самого бога нет, и святых нет». И хотя я и раньше особой приверженности к религии не имел, но с этих пор уже твердо стал безбожником. [96]

Вскоре дала мне сестра вторую книжку — «История революционного движения в России» Фрича. Я так и не дознался, сама ли она ее выбрала или опять политрук подсказал. Однако этой книги я осилить не смог — уж очень много в ней непонятных слов.

За то время, пока лежал в госпитале, наш батальон переформировался в отдельный батальон войск внутренней охраны — сокращенно «Батальон ВОХР», рассредоточился поротно в окрестных селах и получил задачу бороться с дезертирством и бандитами эсера Антонова.

При выходе из госпиталя дали мне лапти — ступни еще не совсем зажили.

Уж не знаю, на кого плели эти лапти, только не на человека — длиной добрых полметра, а ширина такая, что две ноги в них влезет.

Надел их, веревочкой привязал и пошагал в штаб батальона. Иду, словно журавль по болоту — ноги медленно поднимаю и еще медленнее ставлю на землю, — боюсь выскочить из лаптей и носом запахать.

Подхожу к штабу, а там писаря от хохота за животы держатся: «Кот в лаптях явился!»

Однако смех смехом, а человека надо принимать. Отдают в приказе: «Полагать налицо и зачислить на все виды довольствия...»

Получил я полный комплект обмундирования, командировочное предписание «явиться в восьмую роту для дальнейшего несения службы» и отправился на вокзал.

На тормозной площадке доехал до станции Инжавино — конечного пункта следования по железной дороге. Дальше надо добираться пешим порядком.

Выхожу на платформу и гляжу, у кого бы дорогу узнать.

У забора стоят два мужика. Один, размахивая кнутом, рассказывает другому:

— Не успел, значит, приехать, как сразу за охальство принялся...

Заметил меня и сразу смолк.

Подхожу, спрашиваю, как лучше пройти на Золотовку.

— Зачем тебе ходить в Золотовку, — говорит тот, что с кнутом. — Иди вон туда, — и кивает за угол вокзала. — Там твои сидят. Со мной и доедешь.

Иду, а вдогонку мне ворчит второй мужик: [97]

— Их вози, а они за горло берут...

Действительно, за углом стоит телега. На ней, свесив ноги и держа в руках винтовки, сидят два наших бойца. А в телеге, уткнув лицо в солому, кто-то лежит.

— Здорово, ребята! Как попали сюда?

— Прислали, — недовольно отвечает один.

— Вот эту цацу привезли, — добавляет другой и показывает на лежащего в телеге.

А тот поднимает голову, и я узнаю Крутовских.

— Проваливай от арестованного!—злобно кричит он. — Не бойся, тебя не повезут — ты герой и куманек. Проваливай!

И снова ложится лицом в солому.

«Значит, достукался наш люмпен-пролетариат», — думаю я и спрашиваю конвойных, надеясь, что они расскажут о Крутовских, хотя знаю — при арестованном разговаривать с посторонними запрещено.

— Пойдем, Одинцов, покурим, — предлагает старший конвойный.

Отойдя на должное расстояние, спрашиваю в лоб:

— За что взяли шахтера?

— Курятинки захотел. Не успели мы разместиться по избам, как он велит хозяйке подать ему жареную курицу. Хозяйка объясняет, что несушек резать жалко, обещает ему картошки пожарить, а он ни в какую: «Мы, — говорит, — кровь за вас проливаем, а ты своим защитникам курицу пожалела». Вышел во двор, свернул первой курице голову и заставил хозяйку жарить. Хозяйка зажарила, подала на стол, а потом догадалась и доложила начальству о своем постояльце. Понятно?

— Понятно. Куда везете?

— Приказано доставить в штаб. Пойдет в ревтрибунал...

Так сгинул от нас Крутовских, и о судьбе его мы точно ничего не узнали.

Говорили, будто посажен он в тюрьму. А потом кто-то из наших ребят рассказывал, что бежал Крутовских, переметнулся к Антонову и его убили где-то под Тамбовом. Однако доподлинно ничего не известно.

Одно я крепко понял после случая с Крутовских: слова слушай, а верь делам. И в какие бы перья ни рядилась ворона, орлом ей никогда не быть. [98]

Явился я в роту, и поставили меня к многосемейному бедному сапожнику (более состоятельные дома были уже заняты), но зато у своих хозяев я был единственным постояльцем.

Подошло рабочее время — сенокос. Хозяева идут на луга, и я с ними: стыдно людей объедать, да и руки чешутся по работе. И так незаметно свыклись мы друг с другом, и стал я у них вроде бы членом семьи.

Как-то в ненастный день рассказываю я хозяйской детворе о военных случаях. Подошел хозяин, послушал и говорит:

— Сидеть можно и разутым. Снимай, Антон, — и показывает на мои ботинки.

— Зачем снимать?

— Ладно, ладно, снимай. Велики они тебе. Такое из них сделаю, что под венец не стыдно будет идти.

Перешитые ботинки действительно получились что надо. Первый раз в жизни надел я аккуратную, сделанную по мерке обувь. Хожу, посматриваю себе на ноги и радуюсь. Однако не долго пришлось мне любоваться своими ботиночками.

Получилось это так.

Поручил мне политрук читку газет в моем отделении, а тут десять человек, и все один к одному — зубоскал на зубоскале. Главный заводила — красноармеец Дьяконов. Боек он был на слово и такое воображение о себе имел, будто умнее всех и все ему дозволено. Словом, первый парень на деревне.

Ну так вот, почитываю этак газеты — а должен сказать, чтец я не из важных и видом, как известно, неказист, — поэтому слушают меня без особой охоты. К тому же ни одной читки не проходит, чтобы не старались подцепить меня, с толку сбить. Особенно Дьяконов. Его хлебом не корми — дай только опорочить коммуниста.

Обычно он так начинал:

— Коммунисты говорят о равноправии, кричат против собственности, а к самим не подойдешь — обуты, одеты, как господа. Где же тут равноправие? Вот, к примеру, на себя посмотри, Одинцов. Коммунистик ты так себе, маленький, плюгавенький, без году неделя, а уже ходишь в модных ботиночках. Теперь на мои ноги гляди. Видишь, рванина какая? Как же нам верить вашему брату? [99]

Нет, если ты правильный коммунист, меняйся со мной обувью. Тогда поверю.

Товарищи на его стороне — поддакивают, подзуживают. И так на каждой читке.

До того мне все это надоело, что прямо хоть волком вой. А главное, обидно, что не могу найти настоящего острого слова, чтобы обрезать Дьяконова. Но все же пока терплю.

Однажды на читке Дьяконов снова заводит свою старую песню — о ботинках. И вот тут наконец прорывает меня.

Рывком расшнуровываю свои ботинки — и шварк их под ноги Дьяконову.

— Снимай свои! Меняюсь!

Дьяконов, глазом не моргнув, сбрасывает свою рвань и таким же манером мне под ноги.

Переобуваемся мы, а в комнате тишина. Такая тишина, что слышно, как муха о стекло бьется. В такой же тишине, не глядя друг на друга, расходимся.

Через час вызывает меня политрук.

— Ты что это вздумал кидаться казенным имуществом? Думаешь, швырнул ботинки и доказал свою партийность? Разве этим докажешь? Так нас с тобой любой проходимец разует, разденет да еще пинком наподдаст.

Оправдываться нечем. Стою, краснею.

Долго песочил меня политрук, а затем вызвал каптенармуса и приказал ему выдать мне новые ботинки.

— У нас всего четыре пары в наличности, товарищ политрук, — объясняет тот.

— Выдашь — останется три.

Вышколенный в старой армии служака козырнул, сказал «слушаюсь» и повел меня в каптерку.

Пришел я на квартиру, а вслед за мной Дьяконов жалует.

— Слышь-ка, Одинцов, давай размениваться. Твои тесны мне — нога, как в колодке.

— Я уже разменялся.

— А мои где же?

— У каптенармуса.

— Я пошутил, а ты прямо к начальству.

— А ты бы не шутил...

С тех пор словно подменили отделение. Стоило Дьяконову на читке снова за свое приняться или даже просто [100] вопрос мне задать, как его прежние дружки хором кричат:

— Заткнись! Правду ищешь, а сам, глазом не моргнув, человека разул.

Зажали Дьяконова, совсем зажали, товарищи рта раскрыть не дают. И присмирел Дьяконов, стал тише воды ниже травы. На читке, как немой, сидит, словно сыч насупленный. Я тоже с ним ни слова. Даже рад такому положению: и мне и товарищам спокойнее. И так гладко проходит моя читка, что иногда думается: «А может быть, политрук не прав? Может быть, так и надо было швырнуть ботинки в ноги Дьяконову? Черт с ними, с ботинками, если порядок налажен в отделении». А потом снова сомнения берут: «Так ли это? Может быть, иначе надо было вести себя с Дьяконовым?»

Однако в ту пору до конца додумать не смог: разуму не хватило. А с Дьяконовым и я и все другие по-прежнему в молчанку играем.

* * *

Время подходит к осени. В Кирсановском уезде становится неспокойно. Носятся слухи о налетах банд Антонова. Продразверстка выполняется плохо. На реке Вероне всплывают трупы советских работников. В селе Золотовке выстрелом через окно убит наш уполномоченный.

Особенно неспокойно в Инжавине: что ни день, то случай — пожар, грабеж, убийство.

Нашу роту целиком перебрасывают в Инжавино. И сразу все становится на свое место — ни пожаров, ни убийств. Словно вывелись все бандиты в Инжавине.

Наш командир, а за ним и вся рота героями ходят: «Вот мы какие! Коль мы тут, никаких происшествий быть не может». И зажили спокойной мирной жизнью.

Только один день поволновались малость: пропал Дьяконов. Вечером был, а на следующее утро не стало его.

Стали судить-рядить, куда делся парень. Кто-то сказал, будто на днях просился на побывку домой, но командир отказал. Решили, что он своевольно отправился на родину, и забыли о Дьяконове. А я даже рад: паршивая овца из стада ушла. [101]

И опять потекла наша мирная жизнь. Только не долго она продолжалась.

Ноябрьским вечером въезжает в Инжавино свадебный поезд — восемь подвод, песни, бубенцы. Мы высыпаем на улицу, и никому даже в голову не приходит, почему на этих подводах только пьяные мужики, а баб нет.

Подводы с лёта останавливаются у волисполкома. А там как раз идет выплата денег за сданную крестьянами продразверстку.

Ничего не подозревавшая охрана тут же обезоружена, деньги взяты, три коммуниста расстреляны из наганов.

Когда наш дежурный взвод выступил по боевой тревоге, далеко за околицей были только еле слышны бубенцы.

Вскоре после бандитского налета политрука и командира роты сняли, а в середине декабря вызывает меня новый командир и объявляет:

— Сегодня отправишься в Кирсанов в распоряжение штаба батальона.

— Зачем, товарищ командир?

— Там окажут.

Наше дело солдатское: «Где ни быть, там служить». Закинул за плечи вещевой мешок и на станцию. А на сердце все же тревожно: к чему бы это?

В дверях штаба батальона сталкиваюсь с нашим старым политруком, товарищем Тетеревковым.

— Здорово, Одинцов. Давно поджидаем.

Гляжу, вид у него не очень-то веселый.

— Зачем меня сюда вызвали, товарищ политрук?

— А вот сейчас тебе сам комиссар об этом скажет.

Входим к комиссару, а я, сказать правду, ни жив ни мертв: ума не приложу, что за напасть меня ждет.

— Товарищ комиссар, все в сборе, — докладывает Тетеревков. — Последний, третий прибыл.

Оглядывает меня комиссар и начинает в папке какие-то бумажки листать. Потом снова глаза на меня поднимает.

— Так это тот, который ботинками кидался?

«Ну, — думаю, — опять эти клятые ботинки! А я считал, все уже давно быльем поросло».

— Как же тебя угораздило ботинками швыряться? — продолжает комиссар. [102]

— Уж очень допекли. Житья не давали...

— А теперь как?

— Товарищ комиссар, — объясняет Тетеревков, — после случая с ботинками это отделение стало образцовым.

— Образцовым, говоришь? — хмурится комиссар. — Так ли? Давай разберемся. Возьмем хотя бы коммуниста Одинцова. Нет, не образцовый он коммунист. Что ботинки швырнул, это еще куда ни шло — раскусили бойцы вашего подкулачника Дьяконова и отвернулись от него. А вот что человека бросил коммунист Одинцов — это как?

— Какого человека, товарищ комиссар?

— Дьяконова. Ведь бросил? Увидел, что молчит он, не бузотерит, — и забыл, напрочь забыл. Словно нет его... Сознайся, спокойствию обрадовался?

Я молчу, только голову потупил.

— То-то и оно... Это твоя выучка, политрук, — обращается он к Тетеревкову. — Ты тоже в Инжавине ложному спокойствию возрадовался и на печь залез. А бандиты среди бела дня под самым вашим носом наших хороших людей убили... И у Одинцова не лучше. Забыл Дьяконова, а тот ожесточился и к Антонову ушел.

— Как к Антонову? — вырывается у меня.

— Вот так — ушел, и все тут. А если бы ты, оторвав от него дружков своими ботинками, всерьез занялся им, поговорил по душам, может быть, твои слова и сделали бы его человеком. Нашим человеком, а не врагом. Да, рано нам, товарищи коммунисты, о спокойствии мечтать. Ох, как рано...

Замолчал комиссар, задумался. Потом встал, подошел ко мне.

— Ну, понял, Одинцов?

— Понял, товарищ комиссар. Только нет у меня таких слов, чтобы до сердца человека достигнуть.

— А хочешь их получить?

— Хочу.

— Вот мы и решили отправить тебя в Тамбовский комуниверситет на курсы политработников, чтобы стал ты красным офицером, вооруженным не только винтовкой, но и словом, настоящим, горячим, мудрым словом, которое подчас сильнее винтовки. Только предупреждаю: [103] трудно тебе будет получить это слово. Очень трудно. Ну, согласен?

А я от неожиданной радости ничего сказать не могу. Стою и молчу, как пень.

— Может, боишься? Может, хочешь поспокойнее жить? Неволить не буду.

— Не боюсь! Хочу!..

На следующий день мы, трое будущих курсантов, ехали в Тамбов. Стучали вагонные колеса, мелькали за окном заиндевевшие леса, а мы стояли у окна и по молодости своей уже мечтали, как скоро будем говорить зажигательные речи. И не знали мы тогда, что до зажигательных речей еще далеко и что долго и часто придется вспоминать предупреждения комиссара о том, как трудно будет нам, малограмотным, взять на вооружение это мудрое, горячее, убеждающее слово. [104]

И. Н. Виноградов.

На оборонительных рубежах

Генерал-майор в отставке Иван Николаевич Виноградов родился в 1889 г. Участник первой мировой, гражданской и Великой Отечественной войн.

Член КПСС с 1929 г.

За многие годы службы в армии он занимал должности командира полка, начальника окружной школы ОГПУ в г. Ростове, военного коменданта укрепленного района и заместителя командующего армией.

Советское правительство высоко оценило заслуги И. Н. Виноградова перед Родиной, наградив его одиннадцатью орденами и семью медалями. [105]

В теплый майский день 1942 года мы возвращались из Кремля. У всех было радостное настроение. Говорили о встрече с М. И. Калининым, полученных наградах. Вспоминали слова Михаила Ивановича, обращенные к строителям военных укреплений. Он сначала похвалил награжденных, потом покритиковал за то, что некоторые сооружения в прошлом приходилось переделывать по два — три раза.

Мне, прошедшему несколько войн, окончившему военную академию, особенно горько было слушать эта справедливые упреки М. И. Калинина.

Одним словом, в душе у меня кипело, и я высказал свои мысли генерал-майору Григорию Афанасьевичу Хоменко, с которым мы возвращались из Кремля.

Хоменко в то время работал заместителем командующего войсками Московского военного округа, человек опытный, много повидавший на своем веку. Естественно, Григорий Афанасьевич отнесся к моей горячности хотя и внимательно, но спокойно.

— Что ж, — сказал он, — вообще-то ты прав. А не попробуешь ли перейти от слов к делу...

Я живо заинтересовался этим. О деятельности более активной, боевой, если можно так сказать, мечтал давно. [106]

Начало войны застало меня в Высшей пограничной школе. Там преподавал тактику. В первые же месяцы вместе с другими командирами несколько раз просил отправить меня на фронт. Вначале получал вежливые отказы, а потом — просто нагоняй. Однако несколько позже назначили военным комендантом Киевского района столицы.

Скажу откровенно — вначале, после аудиторий пограншколы, комендантская деятельность показалась мне интересной. Работал не за страх, а за совесть. Но весной 1942 года уже тяготился комендантской службой. Хотелось на фронт. Поэтому предложение Григория Афанасьевича «от слов перейти к делу» взволновало. Конечно, я тут же попытался выяснить, что это значит? Но генерал уклонился от прямого ответа, заверив, что скоро вызовет меня в штаб округа и там все разъяснится.

И действительно, дня через три последовал звонок: прибыть к командующему.

— Я помню, — сказал командующий, — что в пограничных войсках и в частях по охране железных дорог вы часто занимались возведением оборонительных сооружений для так называемой «малой войны». Ну, а как вы знакомы с оборонительными системами «большой войны», например с инженерным оборудованием укрепленных районов? С порядком обороны их?

Пришлось сознаться, что в этой области мои познания ограничиваются теоретическими разработками периода учебы в военной академии.

— Вот-вот, — подхватил он, — многие наши командиры страдают этим... Сейчас создали вокруг Москвы большой многополосный пояс полевых укрепленных районов. Но нет уверенности в том, что они отвечают требованиям современной войны.

Предупредив, что дело создания и организации УРов большое и сложное, командующий приказал отправиться в Можайский полевой укрепленный район, где должно проходить оперативно-тактическое учение. Предварительно мне предстояло тщательно познакомиться там с инженерными сооружениями. А через несколько дней после этого разговора меня назначили комендантом 159-го полевого укрепленного района, который по [107] месту расположения и оперативному направлению назывался Клинским. Его командный пункт располагался в старинном парке бывшего имения около села Высоковска, недалеко от Клина.

С кем придется работать, строить и совершенствовать оборонительные узлы? — вот что меня волновало, когда входил в этот парк с опавшими листьями.

Многие командиры и начальники служб укрепрайона были участниками гражданской войны. В сражениях против немецко-фашистских войск они показали себя горячими патриотами. Офицерский состав рос на глазах, приобретая необходимые практические навыки в ходе боевых действий. Солдаты и старшины второй месяц совершенствовали свои знания по специальной «уровской» программе. Один батальон проходил тщательную подготовку на участке, прикрывавшем направление Калинин — Москва в районе Редкино. Люди занимались с большим подъемом. Каждый помнил при этом о приказе Верховного Главнокомандующего: «Ни шагу назад!»

Вскоре к нам приехал генерал-лейтенант Г. Г. Соколов, чтобы проверить состояние боевой подготовки личного состава.

Начали объезд оборонительной полосы с правого фланга. По указанию генерала батальон специально для его встречи не выстраивали. Он попросил вообще не обращать внимания на его присутствие.

— Пусть люди занимаются своими делами. Так мы лучше узнаем, как личный состав обучен, — сказал генерал.

Подходим к огневой позиции противотанкового орудия. Бойцы на послеобеденном отдыхе. Даем сигнал боевой тревоги. Из. блиндажа высыпали пять солдат и быстро скатились в укрытие. Оттуда, кряхтя, спотыкаясь и торопясь, они вскоре на руках уже поднимали орудие. Один из солдат работал на самодельном вороте, прикрепленном к дульной части пушки, помогая главным образом направлять ее ход канатом.

Изготовку орудия, зарядку холостыми патронами, наводку по назначенной цели Соколов проверял с часами в руках.

Но вот расчет отстрелялся. Все солдаты были в поту, [108] некоторые тяжело дышали — бойцы-то все пожилые. Комиссар укрепрайона Н. И. Пемов, улучив удобный момент, высказался за поощрение артиллеристов.

— Да ведь они на три минуты опоздали, — возразил генерал.

Пришлось в качестве довода за необходимость поощрения сослаться на их возраст, на примитивность «техники» для выкатки орудия. Генерал согласился и объявил расчету благодарность.

Объезд укрепрайона продолжался. После осмотра каждого ротного участка мы выстраивали личный состав для проверки строевой подготовки. Обычно генерал беседовал с солдатами, делал отдельные замечания. Мы с комиссаром Пемовым, естественно, ждали каких-либо выводов, но он молчал. Скажу прямо: комиссара и меня молчание Соколова как-то настораживало.

К концу дня мы собрались на командном пункте укрепленного района. Лично я был знаком с генералом Соколовым давно: еще в начале двадцатых годов вместе учились в Высшей пограничной школе. Так что теперь, сидя в блиндаже, надеялся на некоторую откровенность с его стороны. За чаем разговорились по-домашнему, без соблюдения субординации. Я по-дружески, напрямик, спросил: почему, мол, ты, Григорий Григорьевич, главным образом интересуешься подготовкой личного состава и не обращаешь внимания на качество сооружений? Ведь это тоже важно.

Генерал уклонился от прямого ответа, сославшись на то, что задача его заключается только в проверке боеготовности личного состава.

— Я солдат, делаю, что приказано.

Впрочем, может быть, он и прав.

События, однако, разворачивались так, что задумываться об этих «странностях» не пришлось. В конце сентября мы получили распоряжение подготовить три боеспособных батальона, управление укрепрайона, штаб и роту связи для погрузки в железнодорожные эшелоны. Тут нам стало понятно, почему генерал-лейтенант Соколов, проверявший укрепрайон, занимался лишь личным составом.

Третьего октября, часа за два до рассвета, головной наш эшелон остановился в открытом поле, на подступах [109] к станции Иловлинская. Это примерно в ста с небольшим километрах от Сталинграда.

Положение на фронте в районе города в то время было тяжелым. Противник в конце августа севернее Сталинграда вышел к Волге. Каждый из нас понимал, что в случае захвата города гитлеровцы могли отрезать юг страны с его нефтеносными, угольными и хлебными богатствами. Кроме того, немцы получали более широкие и выгодные возможности для продвижения вверх по Волге.

Вероятно, поэтому Ставка Верховного Главнокомандования решила на всякий случай создать между Доном и Волгой, севернее Сталинграда, три укрепленных оборонительных рубежа.

Один из рубежей должны были занять мы. Правый фланг его упирался в Дон, в районе села Кузнецово, а левый — в Волгу, несколько южнее городка Дубовка.

Здесь, на подступах к Волге, мы сразу ощутили дыхание большой войны, назревание важных событий. Буквально через несколько часов после разгрузки к нам прибыло пополнение: девять пулеметно-артиллерийских батальонов, два батальона противотанковых ружей, два саперных батальона. Это было отрадно. Огорчало и сильно тревожило отсутствие хозяйственных подразделений. Как мы будем решать вопросы материального и боевого обеспечения войск — на этот вопрос пока никто из нас не мог дать ответа. К тому же новые батальоны прибывали недоукомплектованными.

Но как бы там ни было, а задачу надо выполнять безотлагательно. Предстоял пеший марш. Ближайший пункт назначения находился в тридцати пяти километрах, до самого отдаленного — около ста десяти. Бойцам пришлось нести на плечах вооружение и боеприпасы. И все же люди не унывали. То и дело в колоннах слышались задорные прибаутки:

— Как, браток?

— Тяжеловато.

— Закаляйся... Если хочешь быть здоровым — не качайся: упадешь — нос разобьешь.

«Браток» не оставался в долгу.

— Пусть у Адольфа Гитлера течет кровь из носу, — отвечал он соседу. [110]

Не обошлось и без происшествий.

Только, помню, прибыл я в усадьбу совхоза «Большие Дворики», как начальник штаба майор А. С. Дмитриев докладывает:

— Пропала целая рота!

— Как пропала?

— Да так: все подразделения батальона уже на своих местах, а одной роты нет. Шла по степи впереди других и вот как в воду канула.

«Что за чепуха», — подумал я. Стараясь быть спокойным, сказал Дмитриеву:

— Подождем до вечера.

Верил, что скоро все выяснится.

Вечером Дмитриев вновь доложил, что пропавшей роты нет. Перед этим мне удалось побывать в нескольких батальонах; узнал, что такие казусы случались и там. Отсутствие в степи ясно видимых ориентиров, непривычная степная обстановка, в которой окружающее казалось одинаковым, — все это сбивало многих с верного направления.

— Пусть лейтенант Жуланов сядет на мою «эмку», — приказал я начальнику штаба, — и разыщет роту.

Офицер Н. Г. Жуланов — очень толковый, хорошо подготовленный и расторопный, конечно, разыскал роту. От района своего сосредоточения она ушла в сторону почти на десять километров.

* * *

Назначенный для обороны рубеж оказался необорудованным. Пришлось браться за это дело сразу же.

Одновременно батальоны укрепрайона непрерывно вели противотанковую и противовоздушную разведку. Люди страшно изматывались, не спали ночами, но на тяготы войны не жаловались.

В те дни весь укрепрайон с гордостью повторял имя командира отделения сержанта Ивана Федоровича Бражникова. Пулеметчик Бражников находился в стели в дозоре. Отстояв свое время, он направился в расположение роты. В этот момент появился «Мессершмитт-109» и начал обстреливать сержанта (участники войны помнят, как нагло вели себя в ту пору фашистские летчики, гоняясь порой даже за отдельным человеком). Бражников [111] не растерялся, лег на спину и по всем правилам стрельбы открыл огонь из своей винтовки. После нескольких выстрелов сержант перебил пулей трос управления «мессершмитта». Фашист приземлился в степи, пытался убежать, но Бражников ранил его и взял в плен. Командование наградило Бражникова орденом Отечественной войны.

С тех пор пехотинцы стали активнее вести борьбу с самолетами противника.

* * *

10 октября 1942 года я докладывал командующему Донским фронтом генерал-лейтенанту К. К. Рокоссовскому о приеме оборонительного рубежа. В это время противник, прорвав оборону войск 62-й армии севернее заводов, вышел к Волге в районе поселка Спартановка. Развернулись бои за Сталинградский тракторный завод. На атаки врага советские войска отвечали контратаками.

Командующий, руководя операцией, находился на наблюдательном пункте. Принял он нас в блиндаже. Выслушав меня, Константин Константинович спросил:

— А чем вы, полковник, объясняете неустойчивость укрепленных районов в сражении под Москвой?

Вопрос, поставленный в упор, несколько смутил меня. В голове быстро пробегали мысли: командующий, очевидно, хочет знать, интересуюсь ли я, как комендант укрепленного района, боевой работой уровских войск, учитываю ли опыт и уроки этой войны. Тяжелое положение, в котором очутились мы, получив необорудованный рубеж, так и подмывало меня на резкость. Хотелось сказать, что если и впредь уры будут ставиться в такое положение, то объяснения их неустойчивости искать не придется. Но я сдержался.

Зная из штабных источников Московской зоны обороны положение, создавшееся в 1941 году на Можайской линии, я постарался как можно точнее изложить свои мысли. Насколько мне известно, ответил я, Можайская линия считалась довольно мощной преградой. Но беда в том, что она не имела своего гарнизона. Войска резервного фронта пробыли на Можайской линии всего несколько дней, а затем выдвинулись вперед и участвовали в Смоленском сражении. В момент подхода врага к переднему краю Можайской линии она очень слабо прикрывалась [112] войсковыми частями. Мы, продолжал я, учитываем этот урок и свои войска воспитываем не на можайском примере, а на таких фактах, как бои панфиловцев под Москвой, как оборона Кингисеппского укрепленного района.

Действительно, защита Кингисеппского укрепленного района служила для наших людей источником мужества, образцом воинского умения. Там в течение двух недель часть укрепленного района, лишенная поддержки, вела бой в полном окружении. Гарнизоны более десяти отдельных долговременных сооружений дрались до последнего человека. В долговременном сооружении № 17 оставались до конца боя командир 253-го батальона капитан Андрей Трофимович Голышев и комиссар политрук Александр Семенович Гупалов. Они пали смертью храбрых. Окруженный и блокированный гарнизон полукапонира «Сережино» в ответ на предложение немцев сдаться взорвал сооружение, предварительно расстреляв все боеприпасы.

Воспользовавшись удобным случаем, я просил командующего помочь нам в организации снабжения и хозяйственного обслуживания укрепрайона.

К. К. Рокоссовский обещал и предложил мне обратиться к своему заместителю генерал-лейтенанту И. Г. Советникову. Генерал тут же сделал ряд распоряжений тыловым органам.

Между тем положение на фронте осложнялось, враг, напрягая все свои силы, рвался вперед. Надо было торопиться с подготовкой рубежа. Но солдаты наши не имели саперного опыта, норм выработки многие не выполняли.

На помощь командирам пришла партийная организация, политработники.

Развернулась борьба за повышение производительности труда. Начали с того, что созвали совещание всех командиров и партийно-политических работников. Командиры батальонов В. М. Григорьев и А. В. Улисов подробно рассказали об опыте передовых солдат и подразделений. Затем в батальонах состоялись партийные и комсомольские собрания. По инициативе политотдела были созданы показательные бригады во главе с опытными коммунистами. Результаты превзошли наши ожидания: показательные бригады скоро стали не только выполнять, но и перевыполнять планы строительства укреплений. [113]

Не хватало у нас саперного инструмента. Нашли выход и из этого затруднения. Стали работать посменно, днем и ночью.

Оборудование рубежа мы закончили досрочно. Но только справились с этим делом, как нам совместно с другими частями было приказано строить новый, более мощный противотанковый ров по всему семидесятикилометровому фронту от Волги до Дона.

Передний край этого рубежа благодаря противотанковому рву изменился. Изменились вследствие этого и боевые порядки частей и подразделений. Перестройка вызвала чрезвычайно много не только дополнительных, но и совершенно новых работ.

— Придется еще разок поднажать, — терпеливо разъяснял солдатам комиссар Пемов. — От нас с вами тоже зависит успех боев за Сталинград, за свободу и независимость Родины. Ведь если мы создадим неприступные оборонительные рубежи, враг будет разбит. Поймите это, дорогие товарищи. — И комиссар вместе с солдатами брался за лопату, рыл траншеи, оборудовал огневые точки.

* * *

Каждый день в жизни укрепрайона был наполнен такими фактами, которые говорили об одном: наши люди готовы к любым тяжелым испытаниям.

Начальник политотдела Н. Н. Калинин однажды показал мне письмо солдата, адресованное командиру роты. Вот что писал боец:

«Товарищ старший лейтенант! Простите меня, но больше терпенья нет. Доколе же мы будем рыть и рыть? Устал. Не руки устали, нет, а голова, душа. Мочи нет! Товарищи там, на фронте, начали бить фрица и в хвост и в гриву, а мы роем и роем до потери сознания. Иду на фронт. Не поминайте лихом! Рядовой вашей роты Иван Фомин».

И ушел не один Иван Фомин. Много у нас оказалось таких «непосед».

— Твой передний край здесь, — внушали каждому командиры и политработники. — Здесь ты тоже защищаешь Родину.

Солдат, бывало, слушает, соглашается. Офицеру кажется: [114] уговорил. Подает руку бойцу, желает ему успеха. А тот конфузится, мнется и робко напоминает:

— Понимаю... головой. А сердце зовет на фронт, товарищ командир. Вот и мать просит отомстить за сестренку. Фашисты ее убили.

В конце ноября 1942 года новый рубеж был оборудован броневыми, сборными железобетонными и дерево-земляными сооружениями. Глубокий противотанковый ров протянулся от Дона до Волги. Проволочные заграждения, минные поля на переднем крае и в глубине обороны также сделали хорошо.

Строителям рубежа командующий фронтом объявил благодарность, девять солдат и офицеров укрепленного района получили ордена и медали.

В это время стало известно об успешном наступлении наших войск под Сталинградом. Декабрь принес новые радостные известия о полном окружении группировки фельдмаршала фон Паулюса. Обстановка складывалась так, что построенные нами укрепления теряли свое значение. Но для окончательного уничтожения окруженной группировки требовались резервы. Поэтому укрепленный район передал саперные батальоны в другие соединения. Затем ушли на передний край расчеты противотанковых ружей и шесть пулеметно-артиллерийских батальонов.

Оставшиеся пулеметно-артиллерийские подразделения были также сняты с рубежа и сосредоточены в городке Дубовка для доучивания. Но близость к линии фронта сказывалась и тут. Она разжигала у солдат и офицеров боевой наступательный порыв. Особенно сейчас, когда враг оказался в окружении.

Нельзя было не учитывать этого хорошего настроения личного состава. И мы решили просить штаб 66-й армии выделить укрепрайону боевой участок. Без разрешения командования фронта штаб армии этого сделать не мог. Тут нам с комиссаром помог только что прибывший на должность члена Военного совета Донского фронта генерал-лейтенант К. Ф. Телегин.

Выслушав нас, он сказал:

— Пойдемте к командующему.

— Что скажете? Зачем прибыли? — сразу спросил генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский. [115]

— Товарищ командующий, воевать хотим. Все солдаты и офицеры 159-го укрепленного района просят вас — разрешите воевать!

— Это хорошо. Молодцы! Воевать будете, а как и где — укажет командующий армией генерал Жадов.

Командарм без лишних слов поставил перед нами боевую задачу.

Это было 5 декабря 1942 года.

Окончилась страда в прифронтовом тылу, началась боевая жизнь.

* * *

66-я армия Донского фронта в операции по уничтожению окруженных фашистских войск в районе Сталинграда должна была во взаимодействии и совместно с войсками других армий разрезать оборону восточной группировки противника, отсечь часть ее, находившуюся в районе Городище — Орловка.

Стрелковые дивизии первого эшелона армии с начала декабря вели наступательные бои с частными целями, улучшая свои позиции. В результате этих частных боев личный состав в частях значительно поредел. Поэтому командование армии, получив в свое распоряжение наш укрепленный район, временно передало несколько пулеметно-артиллерийских батальонов в подчинение командиров стрелковых дивизий первого эшелона.

Но батальоны укрепрайона имели много тяжелого вооружения, артиллерии и пулеметов. В силу этого они не могли быстро продвигаться. Ни стрелков, ни автоматчиков, без которых вести наступательные операции невозможно, у нас не имелось. К сожалению, поначалу в войсках этого не учли. Поэтому некоторые батальоны на первых порах действовали неудачно.

Командование армии, учитывая не оправдавший себя опыт использования таких войск в составе стрелковых частей, вновь объединило их в укрепрайон. Нам дали полосу обороны от высоты 147,6 северо-западнее Орловки до Спартановки.

Наученные горьким опытом, мы с начальником штаба Дмитриевым и начальником политического отдела [116] Калининым решили немного реорганизовать подразделения, приспособив их к новым задачам. Из противотанковых батарей сформировали несколько артиллерийских дивизионов, роту разведки, «легкий» батальон в составе двух стрелковых, автоматной и пулеметной рот.

В организации разведки переднего края противника хорошо проявил себя спортсмен боец Зайцев, обладавший большой физической силой, отличный лыжник. К сожалению, он совершил серьезный проступок и был осужден ревтрибуналом. Многие в подразделении знали его давно. Под Москвой Зайцев успешно командовал пулеметным взводом.

Зайцева надо было отправлять в штрафной батальон. Но я надеялся дать ему возможность реабилитировать себя у нас, в укрепленном районе. И вот случай представился. Поговорил с прокурором, попросил его разрешения послать Зайцева достать «языка». Прокурор вначале колебался, потом махнул рукой: делайте, мол, как считаете лучше.

В ночной поиск с Зайцевым пошли такие же, как он, смелые, сильные, ловкие солдаты.

Поиск удался. Бойцы притащили пленного. Но Зайцев малость перестарался. Он так «жиманул», по его выражению, вражеского пулеметчика, приготовившегося стрелять в разведчиков, что тот потерял сознание. Подоспевшие на передний край офицеры штаба не сумели получить от пленного ничего ценного, тот вскоре умер.

О снятии наказания с Зайцева не могло быть и речи. Военный трибунал признавал факт отваги, проявленный им, и в то же время вполне резонно указывал на ее безрезультатность.

Через несколько дней Зайцев повторил поиск. На этот раз он «бережно» доставил в штаб унтер-офицера.

Зайцев сделал большое дело. С него сняли судимость, восстановили в звании.

По отваге, смелости, находчивости и сметке под стать ему был разведчик солдат Манзюк. Он погиб смертью храбрых. Произошло это так. Мы захватили на нейтральной полосе закопанный немецкий танк. Оборудовали в нем наблюдательный пункт. Оставалось наладить лишь проводную связь. Противник, обстреливая танк и подход к нему с нашей стороны, не подпускал сюда [117] связистов. Несколько человек были уже ранены. Доставить средства связи вызвался Манзюк, но был сражен немецким снайпером. Узнав об этом, бойцы укрепленного района открыли по противнику такой шквальный пулеметный, минометный и артиллерийский огонь, что даже в штабе армии забеспокоились.

— Что у вас там за шум? — спрашивал меня по телефону начальник штаба.

— Все в порядке.

— Как так... в порядке. А шум?

— Это товарищи решили отомстить фашистам за гибель лучшего разведчика.

Генерал помолчал, потом сказал:

— Ты прав. Это хороший порядок мстить врагу за друга...

Моральный дух гитлеровцев падал вместе с сокращением их дневного рациона. Мало теперь у них и горючего: танками пользовались лишь при контратаках.

А наши войска готовились к решительному штурму. Для этого требовались резервы. Часть стрелковых дивизий вскоре перебросили туда, где предполагалось нанести главный удар. Полоса обороны нашего укрепрайона стала значительно шире.

Обороняя свою полосу, мы в то же время активно участвовали в подготовке предстоящей армейской операции: тренировали штурмовые группы, тщательно маскировали позиции. С целью дезинформации противника проводилась ложная перегруппировка боевых порядков. Для этого сделали немало макетов танков, орудий, машин, которые ночью, а иногда и днем тянули к переднему краю.

В ночь с 23 на 24 января три наших пулеметно-артиллерийских батальона атаковали противника и захватили железнодорожное полотно, где взяли несколько паровозов и вагонов. К рассвету 25 января мы овладели всей северной и северо-восточной частью высоты, а на другой день ликвидировали на ней узел сопротивления противника. Под натиском наших батальонов немцы стали отступать к тракторному заводу.

На заключительном этапе сражения под Сталинградом части укрепленного района выполняли очень трудную задачу: совместно с другими соединениями 66-й армии они освобождали тракторный завод. [118]

С наблюдательного пункта мне было хорошо видно, как наши бойцы, карабкаясь по крутому правому берегу речки Мокрая Мечетка, попали под перекрестный пулеметный огонь. Однако правофланговая рота 331-го батальона, которым командовал майор П. Г. Филиппов, сумела выскочить на правый берег. Командир роты переползал от одной группы бойцов к другой, подбадривал их, подсказывал, как действовать дальше. И вот солдаты поднялись и пошли вперед, достигли здания, которое стояло на возвышенности. Противник опять открыл огонь, но безрезультатно. Вскоре майор Филиппов донес, что его рота выбила немцев из трех зданий.

Кровопролитные атаки, часто переходившие в рукопашные схватки, продолжались здесь почти всю ночь. Подразделения 331-го батальона понесли большие потери. Майору Филиппову, лично руководившему боем на правом берегу речки, удалось удержать только один дом. Солдаты, занявшие кирпичный завод, вели бой до последнего патрона. Все они во главе с командиром взвода погибли в рукопашной схватке с врагом, но не отступили.

В ночь на 31 января мы проделали проходы в минных полях. Широко пользовались при этом «кошками», подрывными снарядами и ручными гранатами. Теперь нам предстояло овладеть Дворцом культуры и соединиться с войсками 62-й армии, наступавшей с юга на север вдоль Волги.

Немцы, зажатые в цехах завода, потеряли связь с остальными частями. Роты укрепленного района, вместе с соседями проникли в заводской двор, окружили механический цех, в подвале которого расположился штаб 11-го армейского немецкого корпуса во главе с генералом Штрекером. Белые флаги, выброшенные из подвалов, говорили о том, что противник капитулирует.

Капитан В. В. Железнов, заместитель командира 311-го батальона, направился к Штрекеру. Но чванливый фашист категорически отказался разговаривать с ним. Он заявил, что переговоры о капитуляции намерен вести только с генералом или в крайнем случае с полковником Советской Армии.

Пленение командира и штаба немецкого корпуса оформил прибывший вскоре заместитель командующего 66-й армией генерал-лейтенант М. И. Козлов. Однако, несмотря на капитуляцию штаба и объявленный по радио [119] приказ командира корпуса о безоговорочной сдаче в плен, немцы продолжали оказывать упорное сопротивление. Тогда четыре батальона укрепленного района предприняли новую решительную атаку, и фашисты беспорядочно побежали.

— Победа! Победа! — радостно кричали солдаты, обнимая друг друга.

«Вперед, на Берлин!» — резал морозный воздух многоголосый призыв Родины.

Окрыленные великой победой, мы шли на Запад. [120]

Г. И. Мартьянов.

Мои товарищи

Инженер-полковник запаса Георгий Иванович Мартьянов родился в 1904 г. В 1918 г. добровольцем вступил в Красную Армию, чтобы с оружием в руках защищать молодую республику Советов. После окончания гражданской войны несколько лет работал кочегаром на волжских судах.

Член КПСС с 1931 г.

В Советской Армии прослужил свыше 25 лет. Участник Великой Отечественной войны. Награжден шестью орденами и несколькими медалями. [121]

Наблюдательный пункт

Летом 1944 года наши войска вышли к берегам реки Вислы. Штаб 69-й армии, в которой я служил, разместился в одном из живописнейших уголков Польши — в старинном городе Казимеж.

Река здесь течет плавно. Зеленые острова, заросшие ивняком и лозой, изумрудными пятнами темнеют на прозрачных голубых водах. Не зря любят поляки свою Вислу, не зря поют о ней песни. Хороша река Висла! Полюбилась она и нам, воинам Советской Армии: чувствовали мы себя здесь все равно как где-нибудь на Волге или Днепре.

Городок Казимеж поразил нас своим своеобразием. Когда-то здесь находилась резиденция короля Казимира. До сих пор на высоком правом берегу сохранились руины королевского замка. А на другом, пологом, стоят каменные стены замка «Яновец». По преданию, король построил его для своей любовницы Янины, дочери простого крестьянина. Оба берега, по преданию, соединялись подземным ходом.

Я пробираюсь к разведчикам-артиллеристам. Они расположились как раз на сторожевой башне королевского замка. Теперь оттуда, с верхушки башни, наши наблюдатели следят за гитлеровцами, наносят на карту огневые точки. Немцы иногда стреляют по башне, но [122] толстые стены не пробивает даже снаряд крупного калибра.

Казимеж, каким застали его наши войска, представлял собой дачный поселок, место отдыха интеллигенции, чиновников, представителей богемы и различных слоев буржуазии. Как сказал бы сатирик Салтыков-Щедрин, тут бывали «окуни, плотва, пескари и щуки». Большое количество ресторанов, гостиниц дешевого типа, дач и дачек служили основным источником дохода коренного населения города. Имелись и богатые, со вкусом выстроенные особняки. Особенно выделялся дом на холме неподалеку от башни замка. Советские бойцы, осматривая замечательную постройку, быстро определили ее будущее назначение: «Хорош дом отдыха будет для трудящихся Польши».

На одном из холмов как символ католической религии возвышаются над местностью три огромных деревянных креста. Их видно издалека. По преданию, на этом месте похоронены три разбойника. А может быть, это могилы хороших людей? Ведь в старину борцы за свободу и справедливость в Польше назывались разбойниками.

На этом холме, над крутым обрывом, падающим к реке, мы построили другой наблюдательный пункт. Несколько блиндажей соединялись глубоким, в рост человека, ходом сообщения. Рельсовое перекрытие, два ряда бревен и толстый слой земли надежно прикрывали разведчиков от немецких снарядов. До обеда яркое солнце ослепляло немецких наблюдателей, а к вечеру косые солнечные лучи падали прямо в наши смотровые щели.

Я любил бывать здесь, особенно у сержанта Глобова. Когда смотришь в окуляры стереотрубы, то уже не видишь красот пейзажа и даже не вспоминаешь о них, а стараешься разыскать врага. Где он? Где его пушки, танки? И испытываешь удовлетворение, когда сам, без помощи наблюдателя, обнаружишь огневую точку противника. Надо сказать, что удается это редко. Как наши, так и немецкие огневые точки хорошо замаскированы, и только еле уловимые признаки выдают их.

Сержант Глобов — человек аккуратный, деловой. Рядом с окулярами стереотрубы, на тесовой обшивке он кнопками приколол длинный узкий лист ватмана. На белой бумаге нанесены основные ориентиры. Их легко разыскать на местности с помощью стереотрубы. На правом [123] фланге виднеется высокая ажурная мачта с гирляндами изоляторов. Оборванные электрические провода свисают до земли. Это ориентир № 1. Вращая рукоятку поворота трубы, сержант видит на фоне ясного голубого неба силуэт часовни. Иногда в окнах ее поблескивают оптические стекла немецкого наблюдателя. Это ориентир № 2. Дальше по фронту, прямо против нас, среди зеленеющего поля стоит огромный раскидистый дуб. Это ориентир № 3. Правее находится ориентир № 4 — одинокий домик, чудом уцелевший от огня. Из трубы домика иногда идет дым. Значит, там живут. Но кто? Солдаты? Офицеры?

Этого сержант еще не узнал. Я пытался обнаружить признаки жизни в этом доме, но так ничего и не увидел. Дом казался мертвым, серым пятном на фоне яркого акварельного рисунка. Крайнее дерево на опушке леса на левом фланге служило ориентиром № 5.

Сержант много времени проводил у окуляров стереотрубы, его опытный глаз улавливал все мелочи. Вот на поле вдруг появились рыжие пятна: выброшенный песок. Видимо, там что-то строится. В одном месте внезапно выросли кусты. Выросли за одну ночь. Вскоре рыжие пятна покрылись дерном. Глобов установил, что там разместился немецкий шестиствольный миномет. А в кустах — зенитная батарея. Так сержант постепенно наносил на карту схему обороны противника.

Когда нам хотелось отдохнуть, вылезали на открытый воздух и располагались прямо на мягком ковре душистых трав. Нашим излюбленным местом была полянка в тени векового дуба, который рос почти на самом краю обрыва. Окруженный деревянным полусгнившим частоколом, «старик» был внушительным и строгим. Пышная шапка его жестких суковатых веток говорила о том, что он не собирается умирать.

Однажды, сидя под дубом вместе с сержантом Глобовым и офицером из штаба фронта, мы с интересом разглядывали Вислу. Солнечные зайчики играли на голубом зеркале реки, лохматая зелень островов ласкала глаз мягкими тонами.

— Хорошее здание погибло... Это мы его развалили или немцы? — спросил офицер, показывая на «Яновец». [124]

— Этот замок разрушили шведы, еще в шестнадцатом веке, — ответил сержант.

— Вы шутник, — офицер иронически посмотрел на Глобова.

Пришлось подтвердить слова разведчика. А потом, когда сержант ушел в блиндаж, рассказал подполковнику, что перед войной Глобов был студентом исторического факультета. В Польше он собирает легенды, предания, записывает все, что услышит интересного.

Слушая Глобова, я молча любовался широкой рекой. Со стороны противника послышался знакомый посвист пролетающего мимо снаряда. Высоко над головой раздался взрыв, небольшое черное облачко повисло в воздухе. Мы поднялись и пошли в траншею. Немцы открыли методический огонь. Снаряды рвались через равные промежутки времени преимущественно во фруктовом саду. Еще недозрелые яблоки и груши осыпались. Я поднял одно такое яблоко, с шумом прилетевшее в траншею. Оно было румяное, но еще твердое, на зубах хрустнуло с брызгами. Очередной взрыв снаряда оглушил нас, земля и осколки полетели над головой, и мы поспешили убраться в блиндаж. Взрывы сотрясали наше прочное сооружение до самого основания. Так длилось целый час. Сержант Глобов не отрывался от окуляров стереотрубы и наносил на карту новые данные о немецких артиллерийских позициях.

После обстрела я снова пошел к дубу и не узнал его. Точно дряхлый старик, дерево простирало вперед к Висле свои костлявые безжизненные ветви. Зеленую крону будто ветром сдуло. В результате прямого попадания снаряда ствол дерева был расколот. Обнажилось огромное дупло, кем-то заботливо залитое цементом.

Вечером мы с сержантом опять сидели под дубом на поломанном суку. Висла казалась застывшей и неподвижной. Блекли тона в лучах заходящего солнца, мягче становилась зелень холмов, прозрачнее воздух. Прохлада оживляла уставшее за день тело. В такие минуты особенно велика жажда жизни: так бы вот встал во весь рост и запел песню! О дубе мы не говорили, как не принято говорить об убитых в бою друзьях.

Незамеченным подошел генерал-майор А. В. Щелаковский. Он постоял молча около нас и грустно сказал:

— Эка как его раскорячило... А ведь еще живой! [125]

Летчики

Неподалеку от наблюдательного пункта, среди колючих кустов шиповника, была построена легкая земляночка. На НП ее называли «избушкой на курьих ножках». Во время стрельбы наших пушек, стоявших под горой, землянка вздрагивала, с потолка сыпался песок. «Избушка на курьих ножках» защищала от яркого солнца и дождя, но никак не могла защитить от бомб и снарядов. Это было пристанище представителя авиации.

Когда наблюдаешь за воздушным боем с земли, часто кажется, что самолеты, точно стайка ручных голубей, кружатся в высоте, обгоняют друг друга, кувыркаются. Только тупые звуки их пушек да струйки трассирующих пуль крупнокалиберных пулеметов говорят о смертной схватке. Тут же забываешь о лирическом пейзаже и невольно становишься как бы участником воздушного боя. По радио слышен голос летчиков, отрывистые команды и короткие фразы, которыми они обмениваются между собой. И тогда понимаешь все, что делается в небе. Иногда наблюдатель с земли предупреждает своих товарищей об опасности. В ответ слышно: «Вижу! Благодарю!»

В часы, когда воздух бывал чистым от «мессеров» и «хейнкелей», летчик сидел на крыше своей землянки и загорал. Июльское солнце припекало нещадно, но кожа летчика привыкла к солнцу и приобрела бронзовый цвет. Иногда и я присоединялся к нему. Мы лениво посматривали на безграничный воздушный простор и мирно беседовали. Летчик доказывал мне превосходство авиации над пехотой. Он был немного самолюбив и вспыхивал при малейшем возражении. Я не спорил, а он доказывал, считая мое молчание за несогласие. Таков был характер лейтенанта, влюбленного в авиацию.

— Вам хорошо смотреть на эту воздушную карусель, — говорил он. — Для вас это просто поединок, вроде боя быков на арене Мадридского цирка. Вы кричите «ура», аплодируете пилоту, если он вгонит фашистский самолет в землю или когда клубы дыма и огня вырываются из-под крыльев вражеской машины... Но во всем этом у вас много спортивного азарта. Вы не знаете человека, который бьется насмерть с врагом. Кто он? Петя или Ваня? Петров или Сидоров? Вам все равно, лишь бы падали [126] на землю сбитые самолеты. Вы мне ответьте, прав я или нет? Иначе я на вас обижусь.

— Отчасти правы, но только отчасти, — ответил я.

Лейтенанта это, по-видимому, удовлетворило, и мы начали дружески говорить о женах, семье, детях, любимых. Как произошел такой переход, уж не помню. Может быть, этому помогли чистое небо, необозримая даль, которые настроили нас на лирический лад. Впрочем, на фронте часто случалось так: час побудешь с человеком вместе, поговоришь и становишься другом.

Лейтенант вынул из полевой сумки фотокарточки, разложил их у себя на коленях и долго разглядывал.

— Вот эта с косичками снималась, когда была еще девчонкой. Мы с ней бегали на Волгу купаться, на пески, — говорил он. — Летом жарко — целыми днями пропадали на берегу, прихватив с собой удочки... Девчонки в песке нежились, а мы, парнишки, рыбачили. Вода быстрая, леска дрожит. Как начнет клевать, успевай поворачиваться. Правда, ловилась рыбешка паршивенькая — тарань да красноперка. А удовольствия было много. Взрослые ловили и судака, и жереха на живца. Но нам и мелочи было довольно... А вот на этой карточке она в белом платье. На выпускном вечере снималась, после десятилетки. Косички срезала, завилась под студентку. Да не пришлось поступить в институт... Когда мы прощались, она сказала: «Ты, Гриша, не беспокойся, я никого, кроме тебя, не любила и любить не буду».

Лейтенант замолчал и долго смотрел на одну из фотографий. Потом сказал:

— А эту карточку на фронт прислала совсем недавно. В белом халате: медсестрой в госпитале работает.

Я ждал, когда он назовет имя своей любимой. Но лейтенант убрал в полевую сумку фотографии и задумчиво стал наблюдать, как два наших истребителя, появившиеся в небе, неторопливо вычерчивали огромные восьмерки прямо над линией фронта.

— В летном училище был отличником, друзья завидовали... Приехал на фронт — и на тебе: как посадка, так поломка, как посадка, так поломка, — жаловался на свою судьбу Григорий.

Голубая пустота небесных далей не может утомить зрение наблюдателя, но она и не может удовлетворить его [127] надолго. Человек по своей природе существо не спокойное, ему чуждо однообразие, оно тяготит. Два самолета в воздухе — это уже жизнь. Но самолеты, полетав несколько минут, повернули в тыл.

— Полетели обедать, — вздохнул летчик.

— Пора и нам.

— Хорошо бы сейчас на аэродром! К обеду... Тарелочку жирного борща, жареную котлетку или просто кусок свежей говядины. Там повар готовит отлично, не то, что ваш: что ни сварит, все на один манер.

— Это не правда, — заступился я за нашего повара. — Если ему дать свежей говядины, а не свиную тушенку, да добавить овощей, луку, перцу, лаврового листа, то он такой обед сварит, пальчики оближешь!

В те дни наши части понемногу освобождали польскую землю, на западном берегу Вислы создавали плацдарм. И в этом активное участие принимала авиация. Но день 15 августа 1944 года был настоящим «днем авиации».

Летчики еще накануне приезжали на наш наблюдательный пункт. Они внимательно изучали район плацдарма. Особенно их интересовали места расположения зенитных батарей. Сержант Глобов познакомил авиаторов со своей картой, на которой нанесена вся немецкая оборона. Летчики заносили в свои записные книжки все, что им хотелось знать, и подолгу не отрывались от перископа. Многие рассматривали местность в бинокли. Потом пошли в передние траншеи и вернулись только к вечеру, усталые, запыленные, еле волоча ноги.

Когда стемнело, сержант Глобов принес летчикам полный котелок пшенной каши. Они мигом очистили котелок и направились в «избушку на курьих ножках», чтобы подробно обсудить план своей будущей работы над полем боя.

А утром 15 августа на наблюдательный пункт съехались генералы — представители всех родов войск. В глубоких ущельях скопилось много легковых машин и штабных автобусов.

Летчик-наблюдатель перебрался на свою радиостанцию, а «избушку на курьих ножках» уступил старшим начальникам. Там разместились генерал-майор авиации И. В. Крупский, командир авиационного корпуса; полковник Смирнов — от штурмовиков; полковник Г. У. Грищенко — от истребителей. [128]

Генералу Крупскому не понравилось жилье наблюдателя, и он приказал отрыть открытую щель, куда и перебрался вместе с радистом и телефонным аппаратом. Рядом с ним, прямо на открытом месте поставили свои радиостанции полковники Смирнов и Грищенко.

Командующий 69-й армией генерал-полковник В. Я. Колпакчи долго совещался со всеми представителями. Решили обрушить на врага всю силу огня в обеденное время, когда тот меньше всего этого ждет.

Пушки ухали так, что звенело в ушах. Тысячи снарядов летели на позиции неприятеля. Но вот грохот оборвался так же внезапно, как и возник. В небе появились штурмовики Ил-2. Немцы называли их «летающая смерть», а наши бойцы дали им меткую кличку — «горбатые». По своей форме Ил-2 действительно напоминал дальневосточную рыбу горбушу. Самолеты шли точно на параде — звеньями, строго соблюдая интервалы. Навстречу им полетели зенитные снаряды. Белые облачка разрывов образовали заградительную цепочку над линией фронта. Но самолеты продолжали свой путь. Они, как неуязвимые, прошли сквозь завесу зенитного огня. Не зря говорили, что летчики на Ил-2 защищены броней из стали и мужества.

Трудно забыть картину победного шествия нашей авиации в тот день. Выбыли из строя зенитные батареи противника, нет в воздухе немецких истребителей. Только краснозвездные «яки» кружатся в сторонке, сторожа своих штурмовиков.

К 18 часам наши части на западном берегу реки освободили тридцать квадратных километров территории. Плацдарм значительно расширился, туда можно теперь дополнительно перебросить целый пехотный корпус. Ночью он и будет там, так решил командующий армией.

Авиационные начальники уехали, и постепенно на наблюдательном пункте опять установилась «мирная жизнь».

Мы с летчиком-наблюдателем сидели за котелком хорошего флотского борща, который приготовил наш повар по случаю активных боевых действий.

В воздухе кружилась патрульная пара истребителей. Они не чертили стандартные восьмерки, а кружились над левым флангом, то пролетая на бреющем полете, то снова взмывая ввысь. [129]

Мы подошли к радиостанции и стали слушать переговоры летчиков. Они говорили мало, доносились лишь отрывистые команды ведущего:

— Пойдем правее пятой точки триста метров... Смотри! Там что-то вроде пушки.

Голос был немного хрипловатый. Другой отвечал коротко: «Вижу».

— Пройдем еще раз, — командовал ведущий.

Самолеты сделали разворот и снова устремились к земле в том месте, где был ориентир № 5 — крайнее дерево.

Но вот самолеты пошли в нашу сторону, сделали несколько кругов над кустами шиповника, и один из них бросил белый вымпел. Лейтенант связался с ним по радио.

— Гриша!.. Земляк! — ответил хриплый голос. — Получи подарочек.

— Спасибо, Ваня! Передай привет товарищам!

Лейтенант побежал искать белый вымпел, хотя в этот момент из-за Вислы один за другим полетели снаряды. Бугор с кустами шиповника покрылся взрывами. Пыль заволокла все кругом.

Летчик прибежал после обстрела бледный, но смеющийся.

— Здорово выкрутился! Забрался в ямку и сижу, как кролик. Осколки над головой жужжат. Один паршивец все же задел, гимнастерку порвал.

Мы осмотрели радиостанцию. Повреждений не оказалось. Лишь разбито одно оконное стекло автомобиля, да небольшая дырка в кузове. Радист щелкал переключателями, крутил металлические рукоятки, но видно было, что натерпелся парень страху порядочно. Он не покидал машины во время обстрела и теперь, увидев лейтенанта, ворчал:

— Придется ночью перебраться на новую «квартиру»... Здесь житья не будет, заметили нас. А место-то какое, красота!

Бугорок действительно был подходящий. По-домашнему уютный уголок с тенью от кустов и обзор для наблюдателя хороший. На новом месте надо рыть котлован для машины, землянку для жилья — работы на целый день, а то и больше, смотря какой грунт попадет. [130]

Летчик старался быть безразличным и не отвечал ни воркотню радиста. Я выручил его из затруднения, спросив:

— Вымпел нашел?

Агапов молча вынул из кармана длинное белое полотнище с привязанным на конце специальным патроном. Не торопясь, открыл патрон, извлек оттуда лист бумаги и несколько кусков шоколада. Так же молча сунул в руки мне и радисту по куску шоколада, маленький кусочек положил в рот себе и стал рассматривать лист бумаги.

Это была схема обнаруженных немецких батарей, складов горючего, боеприпасов, стоянок машин. В общем, все, что видели летчики с воздуха, и нанесли на бумагу.

Отправив вымпел артиллеристам, мы пошли к землянке посмотреть, что делается там.

«Избушка на курьих ножках» завалилась. Снаряд, угодил в крышу, доски разметало в стороны. Один из осколков продырявил полевую сумку лейтенанта.

Летчик вынул из нее свои бумаги, письма. Кусок стали задел фотографии, на которых изображена девушка. Но лицо все же не пострадало. По-прежнему от него веяло миром и любовью. По-прежнему улыбалась девушка в шелковом платье и грустила медсестра в белом халатике. Лейтенант осторожно расправлял рваные куски плотного картона. И было такое чувство, что ранена девушка, а не изображение на фотографии. Мне хотелось отвлечь своего товарища, переключить его внимание на живой образ его возлюбленной.

— Как ее зовут?

— Не знаю, — усмехнулся он, и лицо его стало еще более грустным.

Я с удивлением смотрел на лейтенанта.

— Эти карточки не мои. Был у меня друг, летчик, Гриша... Он сделал шесть боевых вылетов, сбил шесть фашистских самолетов, а на седьмом вылете сам погиб. В его сумке лежали эти фотографии. Я взял их себе на память о нем... А то, что рассказывал о ней, это — слова Олега... Радовался вместе с ним... Мечтал... Хорошая была у него жизнь. Как думаешь, доживем до победы? — неожиданно спросил наблюдатель.

— Ты что похоронную запел? Порвал рукав у гимнастерки и помирать собрался. [131]

— Умирать? Умереть в воздухе, в бою, не страшно, это подвиг. А вот так, по-глупому, даже рану получить страшно... И совестно.

Баян

В траншее, любуясь багрянцем заката, двое солдат вели мирную беседу. У входа в генеральский блиндаж стоял часовой с автоматом и прислушивался к разговору. Ординарец генерала В. С. Аскалепова рассказывал своему приятелю сержанту Глобову про родную деревню, про колхозных девчат. Это была обычная солдатская беседа без начала и конца.

Из землянки доносились приглушенные, переливчатые звуки баяна. Звуки рождались под землей и уносились куда-то за Вислу, к облакам, ярко окрашенным лучами заходящего солнца. Я знал, что, когда генерал играет на баяне, лучше к нему не входить: рассердится. Помешать ему в это время — все равно что разбудить человека, не спавшего несколько суток, и спросить, как здоровье.

Мое первое знакомство с ним так и началось. Это было еще на нашей земле. Я прибыл к комдиву с поручением из штаба. Ординарец проводил меня в дом, а сам немедленно вышел. Генерал сидел в полумраке, при тускло коптящей свече. Он играл на баяне. Чуть пригнув голову к груди, полузакрыв веки, неторопливо перебирал клавиши баяна. Звучало что-то похожее на старинную русскую песню «Эх ты степь...» Я устал стоять и слушать, подошел к столу, раскрыл свою карту. Баян вдруг умолк. Генерал прищурился, как бы прицеливаясь, встал и грубо спросил:

— Кто вам разрешил войти?

Я свернул карту, уложил в планшет и хотел было выйти, но он остановил меня.

— Постойте! Что вы хотите?

После того случая я уже не вхожу к нему во время игры, а если нужно срочно, звоню по телефону. Телефонный звонок — такой условный рефлекс, который мгновенно возвращает к суровой действительности любого военного человека.

Сейчас я сидел в открытой щели артиллерийского наблюдателя, на берегу Вислы. Отблески вечерней зари подрумянили красавицу реку. Легкий ветерок лениво ласкал [132] воду, мелкая зыбь множеством зайчиков оживляла поверхность Вислы. Ни один выстрел не нарушал вечерней тишины. Казалось, что немецкие и наши солдаты слушают мелодию баяна.

— Хорошо играет генерал, — задумчиво проговорил сержант Глобов.

— Задушевно... — в тон ему ответил ординарец Аскалепова. — Редко играет, а как начнет, целый час, а то и больше от баяна не отрывается...

— Наверное, добрый, раз музыку любит.

— Нет, не скажу, чтобы добрым был... Строгий! — Последнее слово ординарец подчеркнул с оттенком уважения. Глобов кивнул одобрительно, а ординарец продолжал: — Раньше, когда воевали на нашей земле, сердитый был, ворчал, ругался... Что ни сделаешь, все не по нем. Офицерам попадало — и не говори как! А теперь тише стал, шутит, смеется. На днях говорит: «Ну, Петя! Подыскивай невесту да на свадьбу приглашай!» Я так понимаю: половину Польши прошли, немного осталось до конца войны-то...

Баян заиграл многоголосый перебор. Баянист, по-видимому, любовался звуками музыки и много раз повторял одну и ту же мелодию, затем вдруг перешел на ритм старинного вальса.

— Эх, потанцевать бы сейчас с девушками... — вздохнул Глобов.

— Рано о девках начал думать. До Берлина еще шестьсот километров, — охладил пыл своего друга ординарец.

— Не успеешь оглянуться, как там будем. Тебе же сказал генерал: невесту ищи.

— А посмотри, какой ты красавчик! Только в твоем костюме и на танцы, — ординарец презрительно оглядел с ног до головы сержанта.

Глобов потрогал гимнастерку, смахнул пыль с брюк, покрутил носком огромного кирзового сапога, измазанного в глине, вздохнул и ничего не ответил. Я представил себе светлый зал университета и там, среди танцующих пар, студента Глобова. С ним девушка в белом платье, легкая, как воздух. Сам сержант в светлом костюме с ярким цветастым галстуком. И они кружатся, кружатся в вальсе.

Ветерок внезапно утих, как бы спрятался под обрывистым берегом реки. Погасли зайчики на поверхности воды, [133] и Висла голубой лентой замерла на зеленом ковре берегов. Мои мысли перебил Глобов, он спрашивал ординарца:

— А что, Петя, говорят, твой хозяин девушек-связисток не любит, прогоняет их в тыл.

— Был такой грех. Еще на Волге. Приходит как-то раз к генералу начальник связи и докладывает, что прибыло пополнение — девушки. Раскричался генерал: «Чтобы я их не видел! Девайте куда хотите, а в траншеях ни одной чтобы не было! Тут не пансион благородных девиц, а война». Перепуганный начальник связи ушел, а генерал достал свой баян и заиграл старинную песню «Лучинушка». И так он грустно играл, что у меня слезы сами из глаз выкатывались. А когда кончил играть, позвал начальника связи, усадил с собой пить чай и говорит ему: «Ты на меня не серчай. У меня у самого дети... Девичье ли дело в траншеях сидеть?». Долго они беседовали о том, как облегчить девушкам тяготы окопной жизни. Многих, которые послабей, отправили в тылы, а которые похрабрей да поспособней — остались на переднем крае. Одна, Ниной звать, две медали получила, к ордену представлена. От самой Волги с нами шла. Боевая такая.

Ординарец замолчал. Молчали и мы.

Сумерки сгущались. Пропали очертания реки. Сержант свернул махорочную самокрутку и попросил разрешения закурить. Скоро огонек его папиросы и запах махорки создали жилой уют в нашей открытой щели. Ординарец вдруг встрепенулся:

— Заболтался я с вами, пойду чаек готовить, — и торопливо скрылся в землянке.

С немецкой стороны прогремел выстрел из крупного орудия. Вечерняя тишина была нарушена. Высоко над головой прошелестел снаряд. Баян умолк.

— Пойду займусь делом, — сказал Глобов, и не успел я что-либо ответить, как и он ушел в свой блиндаж.

Опять стало тихо, и снова заиграл баян.

Вновь раздался выстрел, и над головой прошелестел снаряд. Баян умолк.

Выстрелы чередовались с равными промежутками времени, и каждый раз после выстрела баян делал паузу. Наконец он стих совсем. По-видимому, артиллерийская стрельба мешала баянисту, сбивала его игру. В воздухе стало свежо... [134]

Из блиндажа вышел генерал Василий Семенович Аскалепов. Он вздохнул полной грудью и, заметив меня, приветливо сказал:

— Добрый вечер!

— Здравствуйте, товарищ генерал.

— Опять сегодня целую ночь будут стрелять... И чего они снарядов не жалеют. Ведь там давно нет наших батарей.

— Это хорошо, товарищ генерал, пусть пашут землю.

— Да вот, поиграть не дали, помечтать...

— Вы целый час играли.

— А вы слушали?

— Слушал и, признаюсь, не решился беспокоить.

— Хорошо! За то, что у вас хватило терпенья слушать, угощу вас чаем.

— Слушал я с удовольствием. У вас баян не играет, а поет. В такой вечер слушать его...

— Ну это вы уж бросьте, — недовольно перебил Василий Семенович. — Чего доброго аплодировать станете. — Он несколько минут помолчал, потом загадочно хмыкнул и глубоко вздохнул. Я ждал, что он скажет.

— Еще в гражданскую, когда мы били наших расейских бандитов, был у меня дружок красноармеец Петр Ярцев, лихой гармонист. Вот он играл так играл, куда мне до него... На привалах, стоит только тронуть Петру клавиши баяна, как все вокруг него смеется и поет. А как лихо плясали под его игру! Однажды туго нам было. Пошли мы в атаку, а он развернул свой баян, идет в рост, раздувает меха, поет во всю мочь. Ярость кипела в его песне. Так с песней и погиб. А баян мне по наследству достался, как дружку. Трудно было учиться играть. Как начну, так все Петр вспоминается. Не далась мне в игре солдатская лихость. Моя игра только тревожит душу бойца. Не вышел из меня баянист.

Я посмотрел на его грудь, где сверкала Золотая Звезда Героя Советского Союза, и подумал: «Зато генерал получился».

От реки веяло прохладой. Уже давно скрылись в темноте очертания берегов. Немцы начали бросать осветительные ракеты. Ночью Висла неприветлива и холодна. Кругом все казалось вымершим, и только у землянки комдива тускло поблескивала сталь автомата. Переминаясь с ноги на ногу, автоматчик с нетерпением ждал [135] смены. Из-за реки с методической точностью доносились звуки орудийных выстрелов. Над головой, разрезая воздух, летели тяжелые снаряды, и где-то вдали раздавались взрывы.

— Пойдемте пить чай, там и поговорим о деле, — сказал генерал и увлек меня за собой в черный провал мимо часового.

На плацдарме

С группой офицеров мы выехали на плацдарм для проверки готовности войск к предстоящему наступлению. Декабрьское утро приятно освежало лицо, легкий мороз бодрил. Машины бойко бежали по накатанному береговому шоссе. Впереди, в утренней туманной дымке, виднелся белый, будто прозрачный, большой деревянный мост.

Плацдарм за рекой занимал около ста квадратных километров. Солдаты быстро обжили отвоеванный у фашистов клочок земли, всю землю на плацдарме вдоль и поперек изрыли траншеями, ходами сообщения, противотанковыми рвами, блиндажами и просто землянками. В подвалах разрушенных домов разместились штабы, склады боеприпасов, кухни.

Огромный труд вложили солдаты в постройку оборонительных сооружений. На этом клочке земли, по моим приблизительным подсчетам, они сделали около четырехсот километров траншей и ходов сообщения; до восьми тысяч артиллерийских, минометных и пулеметных окопов; около четырех тысяч различных блиндажей и землянок. Почти миллион кубометров земли был выброшен солдатской лопатой. Всю территорию плацдарма саперы опутали колючей проволокой, а связисты — телефонными проводами. По обочинам дороги висели предостерегающие надписи «Минировано!» Там, где могли прорваться фашистские танки, были поставлены длинные заборы из стальных «ежей».

Некогда живописный уголок Польши за короткий срок был превращен в неприступную крепость. В этой крепости накапливались силы для того, чтобы в один прекрасный день бурным потоком выйти на оперативный простор и смести фашистские войска.

На командном пункте нас встретил командир дивизии генерал-майор В. С. Аскалепов. Полный, невысокого роста, [136] он грузно забрался к нам в машину, и мы поехали на передовой наблюдательный пункт. На мой взгляд, по пути был безупречный порядок, но придирчивый глаз генерала то тут, то там замечал неполадки. Проезжая через небольшой сосновый лесок, он заметил у одной из землянок кучи неубранного мусора. Остановил машину, и мы пошли пешком по тропинке. Тропинка вела мимо походной кухни, неподалеку от которой валялись кости, консервные банки, очистки. Генерал пристыдил повара. Прибежавший молоденький капитан растерялся и неумело представился генералу. Тот махнул рукой и приказал собрать всех командиров. Видя, что генерал рассердился не на шутку, я попытался переключить его внимание.

— Землянки добротные и маскировка хорошая!

Комдив не обратил на это внимания.

— Как вам не стыдно, загадили прекрасное место! — начал он сурово. — Разве так должны жить советские воины? В расположении части навести порядок, мусор закопать. Срок — три часа, — и повернувшись, пошел обратно к машине.

Чем ближе подъезжали к переднему краю, тем хуже становилась дорога, чаще приходилось объезжать свежие воронки. На опушке редкого леска шофер остановил машину и доложил:

— Товарищ генерал, дальше нельзя.

Мы пошли лесом. Генерал шагал быстрыми шагами, за ним торопливо спешили офицеры, шествие замыкали два автоматчика.

Обычно, идя по лесу, испытываешь приятное чувство бодрости, свежести. Но этот лес производил гнетущее впечатление. Как будто здесь совсем недавно свирепствовал ураган невиданной силы. Немцы непрерывно обстреливали этот район. Большая часть деревьев повалена, некоторые расколоты сверху до самого основания, сломаны пополам, то тут, то там торчат неестественно высокие, уродливые голые пни.

В воздухе послышался свист снаряда, а затем где-то вдалеке раздался взрыв. Генерал посмотрел на часы, покачал головой и сказал:

— Мы немного задержались, немцы уже позавтракали. Заходите-ка лучше в мою нору, — пригласил он подполковника М. Н. Фруктовского и меня. [137]

В тесном блиндаже на столике стоял пузатый никелированный чайник, стаканы, тарелка с хлебом. Я обратил внимание на большой черный футляр с баяном, стоявший в углу. Перехватив мой взгляд, Василий Семенович сказал:

— Баян здесь тоже скучает. Но скоро такую музыку закатим фашистам, что долго будут помнить. За все получат сполна: за Сталинград и Харьков, за Донбасс и Белоруссию...

После чая мы пошли в первую траншею. Дивизия прибыла сюда всего три дня назад, необходимо было посмотреть, как люди осваиваются. Идти гуськом по бесконечно длинным ходам сообщения утомительно, но чем ближе мы подходили к переднему краю обороны, тем больше чувствовался строгий порядок: стены ходов сообщения укреплены плетенкой из ивовой лозы, такая же плетенка прикрывала траншею сверху. Людям высокого роста приходилось двигаться нагнувши голову, сухие ветки цеплялись за шапки. Света в закрытых траншеях было мало, редкие окна в перекрытии служили как бы маяками в этом угрюмом коридоре.

«Попадись кто-нибудь навстречу, не разойдешься», — подумал я.

И как бы в ответ на мою мысль, дорогу загородили солдаты с носилками. Разойтись в тесной щели без ноши еще можно, но пропустить людей с носилками невозможно. Пришлось вернуться несколько назад, где была выемка в стене, предусмотренная на такие случаи.

Когда мы вошли в первую траншею, сразу стало веселее: она шире, в ней светлее.

Генерала Аскалепова встретил коренастый, невысокого роста майор — командир батальона. Его лицо было усеяно черными крапинками. Это след немецкой гранаты. Обожженная порохом земля вместе с мелкими осколками впилась в лицо. Осколки удалили, а гарь осталась.

— Откуда пронесли раненого?—спросил комдив.

— С участка третьей роты. Это первый случай сегодня, — как бы оправдываясь, ответил майор.

— Пойдемте, на месте разберемся, — приказал генерал.

— Туда опасно ходить. [138]

— Пойдемте! — уже сердито повторил он приказание. Майор шел впереди. У крутого поворота он остановился. Траншея опускалась в овраг, затем поднималась кверху. Немецкие окопы проходили в этом месте в ста пятидесяти метрах от линии наших траншей. Мы видели неглубокий ход сообщения противника. Вероятно, немцы тоже видели наши траншеи. Чтобы пройти дальше, надо было согнуться в три погибели. Здесь ходили лишь ночью — и то осторожно. В. С. Аскалепов напомнил майору:

— Сегодня же накрыть траншею. Я с инженерами поговорю сам. Если в каждом батальоне мы будем терять в сутки по одному человеку, то за два месяца дивизия потеряет две роты солдат.

На обратном пути комдив останавливался около каждой стрелковой ячейки и пулеметного окопа, разговаривал с солдатами, интересовался всеми мелочами. Знают ли, где вражеские пулеметные точки, где минные поля свои и немецкие, что за войска стоят против нас, много ли их? Подойдя к солдату, который наблюдал в перископ, генерал спросил:

— Что вы там видите?

— Подожди минуту, — ответил тот не оборачиваясь.

Все молчали. Генерал вынул из портсигара папиросу, закурил. Командир батальона, наблюдавший эту сцену, нетерпеливо тронул солдата за плечо. Тот быстро повернулся и замер от удивления.

— Ну, что там увидел? — спросил, улыбаясь, комдив.

— Виноват, товарищ генерал. Я думал, другой, — растерянно ответил солдат. И вдруг лицо его приняло деловое, серьезное выражение. Он предложил генералу:

— Посмотрите, на бруствере немецкого окопа консервная банка, правее два метра на снегу — гильза от снаряда. Наблюдайте за этой гильзой.

Сказав это, солдат ушел.

— Наш лучший снайпер Кушнарев, — объяснил командир батальона.

Генерал, наблюдая в перископ, ворчал: «Где там гильза? Консервную банку легко нашел, а вот гильзу не вижу...»

Где-то в стороне щелкнул одиночный выстрел. Генерал вскрикнул: [139]

— Молодец снайпер! Вот и гильзу увидел: руки немца появились и исчезли. По ним и гильзу нашел.

Все мы с восхищением смотрели на подбежавшего к нам Кушнарева, который, запыхавшись, докладывал:

— Немецкий снайпер снят. Приказание командира батальона выполнил.

— А при чем тут гильза от снаряда? — спросил генерал Кушнарева.

— Гильзой была замаскирована наблюдательная точка снайпера.

— Покажите вашу стрелковую ячейку, — обратился Аскалепов к снайперу.

— Поверните перископ градусов на сорок пять правее и вы увидите разбитый немецкий танк. Под ним вырыта нора, оттуда я и веду огонь. Забраться туда трудно, немецкие снайперы все время подкарауливают, бьют по всем щелям.

И действительно, после выстрела Кушнарева участилась стрельба с немецкой стороны. Я также приложился к окуляру перископа и увидел распластанный, как селедка на тарелке, разодранный пополам немецкий танк. Должно быть, противотанковая мина попала под брюхо стального чудовища.

— Где место отдыха бойцов? — спросил генерал командира батальона.

Майор показал пальцем на квадратное отверстие, чернеющее у самой земли.

— Там отдыхает одна смена, — сказал он.

— Если немцы полезут из своих окопов, что будете делать? — спросил комдив Кушнарева.

— Брошу пару гранат, сперва одну, потом другую.

— Успеют люди выскочить из этой норы?

— Пулей вылетают, — с улыбкой ответил Кушнарев.

Бревенчатый вход, широкий, но низкий, в половину человеческого роста, заставил пригнуться до колен. Генерал влез в землянку, осветив ее карманным фонариком. Солдаты спали на соломе, постеленной прямо на земляной пол. Они прижались вплотную друг к другу, укрывшись шинелями. Никакой печурки не было, но все же из земляночки веяло теплом. Бревенчатый потолок и такие же стены придавали жилой вид этой норе. У одной из стен аккуратно стояли автоматы и винтовки, почти касаясь потолка. Задев в тесноте одного из спящих, генерал [140] поспешил отодвинуться от него и чуть не придавил другого солдата. Тот проснулся, широко раскрыл от удивления глаза и хотел вскочить на ноги.

— Отдыхайте, спокойно отдыхайте, — остановил его генерал и стал выбираться наружу.

Мы прошли по траншеям до правого фланга полка и на стыке с соседней дивизией попрощались с комдивом.

У артиллеристов

Траншея, в которой находился передовой наблюдательный пункт артиллеристов, проходила через деревню. Она угадывалась по развалинам, по подвалам, занятым нашими солдатами, по каменным фундаментам домов и надворных построек, за которыми укрывались орудия прямой наводки, выдвинутые к переднему краю на случай танковой атаки противника.

Наблюдательный пункт разместился в подвале каменного дома, стоявшего когда-то на краю деревни. Рядом росла зеленая сосенка, чудом уцелевшая и этом сплошном развале. Кусок стены, торчащий из земли, давал возможность иногда посидеть и покурить на свежем воздухе, не боясь, что тебя настигнет пуля. Для надежности подвал был накрыт бревнами и засыпан слоем земли.

В подвале за столом, изучая схему расположения немецких батарей, сидел командир 156-го артиллерийского полка, мой старый знакомый гвардии подполковник Сергей Гаврилович Солодилов. Мы обменялись с ним крепким рукопожатием, оба обрадованные встречей.

Подполковник был уже не молод, носил пышную шевелюру и часто хмурился. Казалось, что в его сердце нет места для нежных человеческих чувств. Но это только казалось. Он как-то умело прятал улыбку в глубоких карих глазах. Подчиненные называли его между собой «батя». Так часто на фронте величали любимых командиров.

Сергей Гаврилович познакомил меня с обстановкой на своем участке. Огромная карта мелкого масштаба была так сильно разрисована цветными карандашами, что походила на картину из салона модернистов. Однако схема ориентиров на карте была очень интересной: обозначены и кустики и бугорок на снегу, три дерева, торчащая [141] из-под снега водопроводная труба, подбитый танк. Я вспомнил ориентиры летнего пейзажа и удивился.

— Разве не осталось ни одного домика, ни одной часовни, ни одного кладбищенского креста?

— А вот вылезь наружу и посмотри. Кругом чистые снежные поля — и только.

Легкий морозец после подвала казался особенно приятным. Под прозрачным голубым небом дышалось легко, радостнее билось сердце.

На переднем крае тихо. Где-то вдали, как запечный сверчок, стрекотал автомат. Я разглядел на сосенке фигуру наблюдателя с биноклем и поразился его смелости. Как он мог на глазах противника забраться туда? Правда, подход к дереву был прикрыт обломком каменной стены. Пригнувшись, я быстро добежал до сосны и осторожно выпрямился. Впереди — снежное поле да бугры нашей первой траншеи, а дальше передний край немецкой обороны. Пристально вглядываясь в необозримые снежные поля, я заметил несколько серых пятен на снегу: плохо замаскированные немецкие орудия. Кое-где вились тонкие струйки дыма над снежными буграми. Там, очевидно, офицерские блиндажи. На горизонте, в синеве морозного воздуха угадывались очертания лесной опушки. Там сосновый бор, и в нем, по данным нашей разведки, несколько самоходных пушек и танков. Увлекшись наблюдением, чуть побольше высунул голову из-за дерева, забыв на мгновение об опасности. На опушке леса блеснул огонек. «Пушка», — подумал я.

Неприятно нарастающий вой снаряда заставил меня вобрать голову в плечи. Где-то позади раздался взрыв. Снова короткий вой с посвистом. Звук больно резанул слух, снаряд пролетел совсем рядом с деревом. Взрыв еще ближе, осколки просвистели над головой. Я не слышал, как свистел другой снаряд, воздух рванулся из-под корней сосны. Сверху, прямо на мою голову, свалился наблюдатель и кошкой, в один скачок, прыгнул в траншею. Пришлось последовать его примеру. А кругом гремели взрывы. Один из снарядов все же настиг нас прямо у входа в подвал, на крыше взметнулось черное облако пыли, сверху посыпались обломки бревен. Обо что-то ударившись головой, я свалился в подвал и потерял сознание. [142]

Когда очнулся, было темно. Мерцали огоньки папирос. И спокойно гудел голос Сергея Гавриловича, который рассказывал о своем детстве, вспоминал сверстников.

— Яков, зажигай свечу!—крикнул подполковник ординарцу.

Бензиновая лампа, сооруженная из патрона скорострельной пушки, ярко осветила подвал. Несколько офицеров сидели вокруг столика, заставленного закусками. Привлекали внимание две бутылки белого вина и нарядная бутылка портвейна.

— Ого! Я, кажется, попал на пиршество.

— Наш «батя» сегодня вроде как новорожденный, — пошутил ординарец.

Разговор за столом не клеился. Все искоса поглядывали на задрапированный палаткой вход в землянку. Кто-то потянулся за папиросами через стол, задел рукавом сплющенный патрон — бензиновую лампу. Ординарец молча убрал ее со стола, достал откуда-то настоящую стеариновую свечу и зажег. С переменой освещения в подвале все изменилось: затемненные углы и стены как бы отодвинулись дальше, потолок поднялся выше, и разговор приобрел более мягкий, спокойный оттенок.

— Всю жизнь справлял я свой день рождения среди друзей. Вот так же. Только ныне мы вдали от родной земли. Выпьем же за нашу Родину, за отцов, за матерей, за наших детей, — сказал Солодилов, и мы чокнулись.

Тут каждый подумал о своих близких, любимых, вспомнил родные края. Но это была небольшая пауза, лирическое отступление от прозаических будней войны. Обстановка быстро вернула всех к действительности. Угомонившиеся было немцы вдруг повели огонь с еще большей силой. Казалось, снаряды падают на наш подвал.

— Вот вам и оркестр: контрабас с барабаном. Музыка Гитлера, прелюдия к опере «Обманутый Мюллер!», — шутил офицер разведки. — Это стреляет дивизион капитана Мюллера. Мы с ним давно знакомы.

— Поговорить спокойно не дают, черти. Может быть, их призвать к порядку? Послать парочку снарядов в ответ? — предложил кто-то.

— Зачем? Они салютуют в честь нашего юбиляра. Мы их стрелять заставили. Пусть жгут свои боеприпасы за наше здоровье, — сказал разведчик, лукаво улыбаясь. [143]

— А куда они бьют? — допытывался я, не понимая, в чем дело.

— Тут недалеко, по нашей батарее, — усмехаясь, отвечал Сергей Гаврилович. — Это Яша изобрел. На старом наблюдательном пункте оборудовал ложную огневую позицию. Блиндажик там хороший и прочный. Поставили пушку, постреляли немного, потом убрали. Немцы, конечно, засекли, думают, что пристреливается батарея, несколько раз били по тому месту. Теперь Яков иногда ставит в брошенный блиндажик огарок свечи. Даже мне свечей не дает, экономит. Говорит, для немцев не хватает. — Подполковник при этом довольно улыбнулся. — Пока свеча горит, немцы снаряды жгут. Сегодня Яша, наверное, второй огарок поставил: второй раз начали палить. Только прямое попадание в блиндаж может погасить свечу.

— И ни разу не попали? — удивился я.

— Попадают. Но блиндажик там крепкий. Снаряды ложатся кучно. Немцы стали нервными, на каждый наш чох выбрасывают сотни снарядов и часто напрасно. А мы экономим боеприпасы для решительного удара.

Мне показалось, что командир полка хотя и говорит, что надо заставить противника нервничать, а сам вовсе не был спокойным, да и сидящие за столом офицеры не проявляли особого энтузиазма: веселого на именинах было мало. Взрывы чередовались в строгой последовательности. Немецкие артиллеристы работали ритмично, как автоматы. Разведчик пытался оживить компанию, разлил по стаканчикам вино и предложил тост: «Смерть фашизму!». Сергей Гаврилович сделал рукой вялый жест, и тост не состоялся. На столе стояла нетронутой бутылка портвейна с нарядной этикеткой, как бы для украшения. Я даже удивился, к чему такая декорация. Огарок свечи догорал. На стол снова водрузили бензиновую коптилку.

— Что-то сегодня фрицы долго стреляют. Ты какую свечу там поставил? — громко спросил подполковник.

— Бензиновую горелку, — ответил ординарец откуда-то из темноты. — На целую ночь хватит!

Солодилов недовольно поморщился. Чем-то не устраивала его эта назойливая немецкая канонада. Но немцы вдруг прекратили огонь. Именинник обрадовался. [144]

— Яша, мигом беги проверь, что случилось. Огарков больше не зажигать!..

«Странно, — думал я, — сами же организовали приманку для немецких артиллеристов, а теперь радуются, что те бросили стрелять».

Через некоторое время в дверях подвала появился ординарец и с ним бледная как полотно худая женщина с суровым лицом. Она стояла в дверях и смотрела на собравшихся офицеров испуганными глазами. Подполковник вскочил со стула и быстро подбежал к ней.

— Доктор, что с вами?

Он торопливо снял с нее шинель, шапку и усадил на свой стул. Женщина привычным жестом поправила растрепанные волосы, одернула гимнастерку и только после этого попыталась улыбнуться.

— Больше часа сидела на вашей старой батарее, пока не догадалась потушить эту проклятую коптилку. Думала, что без огня страшно будет, а потом поняла — бьют по огню, — устало говорила женщина.

— Как вас занесло туда?

— Хотела быстрей. Ведь сказали, что у вас раненый офицер из штаба армии. Меня послали помочь. Вот я и торопилась. Пошла прямой дорогой. А как начали стрелять, бегом в блиндаж. Там и сидела как дура.

— Офицер-то и ранен не был, а всего лишь контужен, — поспешил успокоить я гостью.

— Так и думала. Догадалась, что «батя» приглашает меня отметить день его рождения, — сказала она, кивнув в сторону подполковника. — Все же покажитесь, — добавила врач.

Она оживилась, лицо стало миловидным. У меня ничего не болело, кроме колена, и я отказывался от осмотра. Врач настояла. Пришлось снимать сапоги и показывать свои ноги.

Офицеры подтрунивали над женщиной. Каждый понимал, в какое тяжелое положение попала она, и смеялись только для того, чтобы успокоить ее хоть немного. Гостья теперь и сама иронически относилась к своим страхам, оживленно рассказывала о том, как ей в голову пришла мысль погасить бензиновую горелку и как после этого в темноте стало еще страшнее, хотя стрелять перестали. [145]

— Я совсем растерялась и не знала, куда мне идти. Если бы не пришел Яша, до сих пор ревела бы там, в блиндаже, — говорила она, уже улыбаясь.

Подполковник в раздумье покачивал головой и помалкивал.

Мы распрощались с ним уже на рассвете. Ночь серела, мороз совсем ослаб, но меня знобило. Голова кружилась не то от выпитого вина, не то от легкой контузии, и я полной грудью вдыхал свежий воздух. Пришлось завернуть в артиллерийский дивизион. С трудом втиснулся в тесную щель наблюдательного пункта командира дивизиона.

— Это и есть мое жилье, — сказал незнакомый капитан. — Не удивляйтесь: чем оно теснее, тем меньше вероятность его разрушения.

Осмотревшись, я в конце щели заметил стереотрубу, около которой сидел боец.

— Это дежурный наблюдатель, — объяснил командир, заметив мое удивление. — Он, наверно, уснул. Лишь пушка может разбудить его. Да и то только та, которая будет стрелять прямой наводкой.

Я все же растолкал бойца. Тот сполз с подставки, уступая мне место. Он решил, что я хочу наблюдать. Мы с трудом поменялись местами.

Приложившись к окулярам стереотрубы, я легко обнаружил передний край немецкой обороны. В утренней мгле можно было разглядеть, как над всеми снежными буграми вьются дымки, кое-где из-под снега вылетают искорки. Там тоже просыпаются. Вдалеке видны фигуры немцев, медленно идущих прямо по снегу. А вот совсем рядом из траншеи вылез солдат, набрал котелок снега и скрылся. Нет нужды выслеживать днем так упорно каждого солдата и бить по одному. Сейчас можно бы стрелять свободно, без промаха. Этими мыслями я поделился с капитаном.

— Сейчас, — стал объяснять мне капитан, — воюют наши наблюдатели. По движению немцев утром многое можно узнать: где наблюдательный пункт, где склады боеприпасов, где просто землянки. Все это наносится на схему обороны. Если хотите, посмотрите на эту вот бумагу.

Но меня интересовали не цели, а люди. На схеме [146] все ясно. А вот почему немцы пренебрегают опасностью?

— Почему? — переспросил капитан. — А вот послушайте, прочту вам перевод одного интересного документа. — Он порылся в полевой сумке, извлек несколько листиков исписанной бумаги и начал читать: «Солдаты противника обстреливают наш участок ружейно-пулеметным огнем, требуя и от нас ведения ответного огня. Их огонь мешает нам улучшать оборону. Противник беспрепятственно разгуливает днем и ночью на своем участке, как ему заблагорассудится. Почему? Наши солдаты инертны. Лишний выстрел по кустам и по людям не мешает. Надо нарушать покой противника. Командирам всех степеней расшевеливать солдат от их инертности и сделать их более активными в обороне. Солдаты меньше будут заняты посторонними мыслями».

— По-видимому, мысли солдатские не нравятся немецкому командиру, — комментировал капитан. — Это писал командир какой-то гренадерской части гитлеровцев. Сами немцы ответили на сложный для нас вопрос. Инертность, обреченность, безвольность — меткая характеристика состояния их войск.

Беспокойная ночь

Большой лесной массив почти не тронут огнем фашистской артиллерии. На опушке леса в землю зарылись артиллеристы, разведчики, связисты. Для командования в лесу сооружены просторные блиндажи с надежными перекрытиями.

Некоторое время мы удивлялись, почему гитлеровцы не обстреливают лес. Это выяснилось самым неожиданным образом. По льду реки в расположение наших войск пробрался поляк. Он был небольшого роста, весь гладенький, с брюшком, похожий на откормленного сынка. После задержания поляк потребовал, чтобы его немедленно отправили в штаб. Там он назвался управляющим имениями какого-то ясновельможного пана и попросил с командования расписку за лес, использованный нашими войсками для строительства блиндажей и укреплений.

— После войны вам придется уплатить по счету, — сказал задержанный командиру дивизии, который из любопытства сам опрашивал чудака. [147]

— А вы случайно не знаете, почему немцы не трогают вот этот участок? — спросил генерал.

— Не можно стрелять по нашему лесу. Ведь генерал фон Лютвяц — большой друг моему хозяину! Они вместе не один раз охотились в этом лесу на коз. Он не будет причинять неприятности моему шефу! — убежденно ответил толстяк.

— А почему же уничтожается тот лес? — показал на изуродованный лесной массив генерал.

Управляющий пожал плечами. Генерал усмехнулся и приказал отправить коротконогого защитника интересов ясновельможного пана в тыл, для выяснения его истинных намерений.

Поздно вечером в просторном блиндаже собралась группа офицеров. Ярко горела электрическая лампочка. Гладко выстроганные дощатые стены сверкали белизной. Аромат сосновой смолы наполнял воздух. Офицер разведывательного отдела подполковник Гришко рассказывал собравшимся о противнике. Стоя у карты, испещренной синими линиями, кружочками, цифрами, он уверенно называл номера немецких дивизий, их численность и вооружение. Многих командиров частей противника он называл по фамилиям и давал им краткую характеристику. Все это было уже известно и не вызывало у собравшихся особого интереса, офицеры рассеянно скользили глазами по карте, приколотой к стене. Но как только подполковник перешел к характеристике укреплений противника, внимание обострилось: эти укрепления надо было преодолеть в предстоящем бою!

Слушая рассказ подполковника, каждый из командиров невольно задумался: а вдруг эта громада стали и бетона окажется непробиваемой? Сколько жертв придется принести на подступах к немецким границам, если нам не удастся с ходу прорвать укрепленный район?..

К карте подошел грузный, уже в годах, начальник инженерных войск 69-й армии генерал-майор С. Г. Шапиро. Он пристально посмотрел на пеструю полосу немецкой обороны и медленно произнес:

— Оборона прочная! Хорошо поработали инженеры противника.

— Ты выступаешь, словно представитель немецкого командования, — перебил его кто-то из присутствующих друзей. [148]

— Я просто даю объективную оценку, — продолжал генерал. — Ведь громить слабого противника легко. А вот разбить сильного, значит — показать мастерство, стойкость, волю к победе. Недооценивать силу противника нельзя. Я смотрю на эту карту и думаю о наших саперах, тяжело им будет, такой обороны перед нами еще не было.

Шапиро выразил мысль всех присутствующих. Никто из нас не боялся трудностей. Никто не сомневался в положительном исходе сражения, но у всех было сознание большой ответственности за успешное выполнение боевой задачи. Каждый думал о солдатах: пехотинцах, саперах, танкистах, артиллеристах. Это им придется ломать укрепления противника.

В блиндаж вошел член Военного совета армии генерал-майор А. В. Щелаковский. Щурясь от яркого света электрической лампочки, он прямо прошел к карте, окинул ее спокойным взглядом и спросил, обратившись к генералу Шапиро:

— Вы что обсуждаете, Самуил Григорьевич?

— Просто беседуем, Алексей Варфоломеевич. Разведчик рассказывал про немецкую оборону на нашем рубеже, а теперь мы его коллективно бьем!

— Кого бьете? Подполковника или немцев?

— Фашистов! — дружно ответили офицеры.

— Значит, я пришел вовремя. Только что получили документ особой важности. Разрешите вас ознакомить.

Все присутствующие приготовились слушать.

«Товарищи! Славные и отважные воины нашего фронта!» — начал читать генерал Щелаковский обращение Военного совета 1-го Белорусского фронта к войскам. Он заметно волновался. Мы понимали его: ведь наступал важнейший этап в жизни армии — наступление. И генералу хотелось, чтобы слова обращения дошли до каждого офицера.

«Каждый из вас должен проявить на поле боя мужество, смелость, решительность, отвагу и героизм, — продолжал читать Щелаковский. — Умелым сочетанием огня и маневра взламывать вражескую оборону на всю ее глубину. Не давать врагу передышки... За нашу Советскую Родину, за наш героический народ! Вперед, боевые товарищи! Смерть немецким оккупантам! Да здравствует наша победа!» [149]

— Листовка уже пошла в войска, — сказал генерал в заключение. — Вам советую отдохнуть перед началом.

Блиндаж быстро опустел. Все заспешили на места, чтобы еще раз проверить готовность к началу боя. Мы с подполковником Фруктовским пошли в землянку, хотя и тесную, но прочную. У нас так же, как и в бетонном блиндаже, горел электрический свет.

— Давай ужинать, а потом уже спать, — предложил подполковник.

Хлеб, сало и термос с чаем были выставлены на небольшой, рубленный из сосновых пней столик. Только мы уселись за свой скромный ужин, как совсем рядом раздался сильный взрыв. Землянка дрогнула, за тесовой обшивкой зашумела осыпающаяся земля. Второй взрыв с еще большей силой тряхнул землянку, погас свет... Снаряды рвались один за другим, разрывы то удалялись, то приближались. Подполковник зажег свечу.

— В темноте умирать страшновато, — пошутил он.

— А ты что, умирать собрался?

— Нет, мне погибать нельзя. Моя профессия мирная и после войны очень пригодится, хотя сейчас работаю в оперативном отделе. Я ведь педагог, вернусь к ребятам, буду их учить. Вот вы, кадровые командиры, после войны будете не нужны. Воюй сейчас до отвала, после разгрома оккупантов будешь безработным.

Я знал, что он говорит лишь для бодрости духа.

— Может быть, они разгадали наш замысел и хотят упредить наступление, — высказал я свои опасения.

— Нет, если они и знают, то уже не могут ничего сорвать. У них не хватит пороху. Послушай: бьют в одно место, по нашему району. Позвони артиллеристам и проверь...

Я взял трубку с телефонного аппарата и попытался вызвать артиллерийского наблюдателя. Дежурная телефонистка спокойно ответила:

— Порвались провода.

— Вы не скажете точно, куда стреляют немцы?

— Стреляют по семерке. Только что об этом доложили «хозяину».

Если вы хотите иметь самую верную информацию о положении дел на фронте, обращайтесь к связистам. Они всегда в курсе всех событий. Но на этот раз я им [150] не поверил. «Семеркой» назывался блиндаж телефонной станции, и мне показалось, девушка ошибается.

Мы прилегли на лежанку, устланную душистым сеном. Но трудно уснуть, когда рядом рвутся тяжелые снаряды.

Терпеливо ждем конца обстрела и молчим. Вдруг загудел зуммер. Мы оба обрадовались телефонному звонку. Фруктовский торопливо взял трубку. Из первых траншей докладывал артиллерийский наблюдатель сержант Глобов:

— С нашей стороны виден электрический свет, немцы ведут огонь по свету.

— Девушка! Соедините меня с электростанцией! — обрадованно потребовал подполковник. — Немедленно выключите свет, — приказал он дежурному электрику. — А когда прекратится обстрел, пройдитесь по району наблюдательного пункта и разыщите нарушителя.

Стрельба понемногу затихла. Последним аккордом прозвучали лающие звуки шестиствольных минометов, которые мы называли «Геббельсами». Спать уже не было времени...

Прорыв

Когда я забрался в бетонный блиндаж радистов, беспокойная ночь миновала. Радист Климин, большой беловолосый солдат, сидел с наушниками на голове и слушал. Что он мог слышать под грохот артиллерийской канонады, не знаю. Пол в блиндаже, устланный сосновым тесом, дрожал мелкой дрожью, электрическая лампочка, подвешенная к бетонному перекрытию, качалась, как маятник. Тревожная ночь, проведенная под огнем гитлеровской артиллерии, казалась пустяком по сравнению с тем, что происходило сейчас на поле боя.

Наступление войск 1-го Белорусского фронта на варшавско-познанском направлении началось 14 января 1945 года.

Сизые облака висели низко над землей. Мороза почти не было, воздух казался сырым. На западе земля встала дыбом, тучи пыли и порохового дыма перемешались с туманом. А восток пылал огненными всполохами орудийных выстрелов — сплошное море огня. Сердце наполнялось чувством гордости за силу и мощь родной армии. [151]

Я не заметил, как ко мне подошел заместитель по политчасти майор Демин и стукнул по плечу. Вздрогнув от неожиданности, я обернулся. Он посмотрел на часы и поднял два пальца. Это означало: до конца артиллерийской подготовки осталось две минуты. Неожиданно прожужжал кусочек металла и упал к нашим ногам: немцы огрызались.

Вдруг стало почти тихо. Лишь откуда-то издалека доносились глухие звуки выстрелов дальнобойной артиллерии. Это была пауза.

— Сейчас заиграют «катюши», — торопливо предупредил майор Демин.

И как бы в ответ, в воздух взметнулись озаренные пламенем клубы дыма. Над линией немецкой обороны еще раз поднялись черные облака разрывов. Горизонт на западе помрачнел еще больше. После этих залпов наступила настоящая тишина. В ушах некоторое время продолжался назойливый звон.

— Пошла в атаку пехота, — спокойно проговорил мой спутник.

Мы вернулись в блиндажик радистов. Там нас встретила радистка Полина, девушка с большой копной рыжевато-золотистых волос. Она давно уже принесла завтрак и теперь ворчала:

— Где вы пропадаете? Завтрак давно остыл, разогревать негде. Звонил генерал. Приказал передать, чтобы вы были здесь, на месте, и ждали его распоряжений.

Говорила Полина медленно, нараспев, как бы жалуясь майору на меня. Я пригласил его позавтракать за компанию. Но Демин отказался.

— Люблю, знаете, первым навещать поваров. Сегодня уж был в гостях и сыт. — Потом, обращаясь к Полине, он сказал: — Не завидую вашему будущему мужу: сварливая будет у него жена.

— На мужа я ворчать не намерена, с ним буду ласковая. — Слово «ласковая» она почти пропела и заставила нас невольно улыбнуться.

— А старшина из вас может получиться, — продолжал шутить майор.

— Еще немного повоюю и буду старшиной. Мне уже присвоено звание сержанта, посмотрите на погоны.

— Поздравляю! Если дело и дальше так пойдет, то, чего доброго, вы нас обгоните. [152]

После завтрака мы с майором сели к контрольному приемнику, чтобы послушать, что творится в эфире. Если двести пятьдесят орудий, установленных на каждом километре фронта, сотрясали землю и воздух во время артиллерийской подготовки, то теперь тысячи радиостанций будоражили эфир. А сколько появится недобитых станций противника? Огромное количество различного рода войск, участвующих в бою с обеих сторон, создавало большие трудности для управления даже по радио. Надо было поддерживать связь танкистов с пехотинцами, артиллеристов с пехотой и танками, летчиков с наземными войсками. На бумаге все это решено, но как осуществляется в действительности?

Вращая рукоятку настройки приемника, я внимательно прослушивал, что говорят по радио. На всех волнах переговаривались почти одни артиллерийские наблюдатели: они корректировали огонь своих батарей. Судя по передачам, борьба шла в первых и вторых траншеях врага, подавлялись ожившие пулеметные гнезда противника. На одной из волн мы услышали гитлеровца, который истошным голосом кричал в микрофон радиостанции об отступлении своих войск, требовал помощи.

— Смотри какой упрямый. Не хочет сдаваться, огня требует, — с удивлением говорил Демин.

Вдруг на той же волне кто-то из наших радистов грубым голосом пробасил: «Фриц! Ты еще жив? Удирай пока не поздно. Гитлер капут!»

— Правильная агитация! Учись, майор, у этого парня, — сказал я Демину.

— Все это верно, но ведь нарушать дисциплину в эфире нельзя? — не без ехидства ответил Демин.

Позвонил телефон, меня вызывал к себе генерал. Мы поблагодарили радистов за приют и вышли на свежий воздух. Низкие облака, посеревшие от порохового дыма и пыли, по-прежнему висели почти над самой землей.

Было десять часов утра. Как только мы вылезли из траншеи и пошли по опушке леса, опять заговорила артиллерия. То в одном, то в другом месте огонь как бы потухал, а затем снова вспыхивал с еще большей силой. Майор Демин остановился в траншее и стал прислушиваться к шелесту и свисту снарядов. Постояв пару минут, он с восхищением воскликнул: [153]

— Сила! Да, рабочий класс дает нам все для победы.

— Могу дать справку, — ответил я. — Командующий артиллерией говорил, что на сегодняшний артиллерийский удар будет израсходовано пять тысяч тонн снарядов. Думаю, что из такого количества металла, — продолжал я развивать свою мысль, — можно бы сделать тысячи две мощных тракторов.

Демин помолчал и задумчиво произнес:

— Тракторы можно сделать и после войны, лишь бы больше не лезли к нам...

С этим нельзя было не согласиться.

Подойдя к огневым позициям артиллеристов, я не узнал их. В результате ночного артобстрела немцев лес был повален, на месте трех высоких сосен, на которых находился наблюдательный пункт, теперь зияла черная воронка. Свежая земля запорошила снежный покров. Прошлую ночь здесь забыли закрыть смотровую щель и зажгли электрический свет.

Метрах в ста от артиллеристов, глубоко под землей, находился командный пункт командарма. Туда я и направился, попрощавшись с майором Деминым.

В блиндаж командующего я вошел вслед за подполковником Фруктовским. Небольшое помещение было залито электрическим светом. Покрытые чистой фанерой стены и потолок создавали впечатление простора и в то же время подчеркивали строгость обстановки. Главной мебелью был большой стол, стоявший посередине комнаты. На столе лежала огромная карта, склеенная из нескольких листов и разрисованная цветными карандашами. Генерал-полковник Колпакчи, стоял, помешивая ложечкой чай в стакане, и с кем-то говорил по телефону. Над картой склонился член Военного совета армии генерал-майор Щелаковский. За другим столиком сидел офицер оперативного отдела майор Белов. Он по контрольному телефонному аппарату слушал все переговоры командующего и записывал в большой блокнот.

Страницы большого блокнота из серой бумаги были пестро расцвечены. Запись велась то красным, то черным, то синим карандашом. Вначале мне показалось, что офицер делает это с умыслом, но потом я заметил, что он нервничает, торопится, а потому часто ломает карандаши и берет, какой попадется под руки. В ожидании распоряжений я достал из кармана нож и стал точить карандаши. [154] Белов заметил это и во время паузы с благодарностью пожал мне руку.

Майор Иван Михайлович Белов в начале войны окончил Академию имени М. В. Фрунзе и с тех пор на фронте. Тактичный, требовательный и исполнительный офицер, он как будто всю свою жизнь был военным, и трудно предположить, что перед войной он четырнадцать лет работал преподавателем математики.

— Дуся, соедините меня с Волковым! — приказал Колпакчи.

Только теперь я заметил в самом углу за маленьким столиком телефонистку Евдокию Сергеевну Скобедину, которую звали просто Дусей.

— Генерал Волков у телефона, — ответила телефонистка.

— Пока я говорю с Волковым, приготовьте связь с Коберидзе.

Разговоры командующего по телефону всегда интересны, в них, как в зеркале, отражается положение на переднем крае. Сейчас, судя по всему, вперед вырвался батальон майора Нехая.

— Нехая поддерживать всеми силами, — требовал командующий от командира корпуса генерал-лейтенанта Волкова. — Я дам команду нанести сильный удар артиллерией по узлу Жабенко — Дуже.

— Дуся, как Коберидзе?

— Его нет на месте, разыскивают.

— Соедини с Коробченко.

Генерал-майор Коробченко — командующий артиллерией армии, его наблюдательный пункт был рядом.

— Товарищ Коробченко? Организуйте удар по узлу обороны противника Жабенко — Дуже... В десять ноль-ноль огневой налет всех средств по четвертой траншее и по их артиллерийским позициям. Работать по плану пятнадцать минут. После налета сопровождать пехоту огневым валом. Вы слышите, товарищ Волков, мои приказания Коробченко? Атакуйте под огнем вторую позицию.

— Дуся, где Коберидзе?

Дуся встряхнула свои кудряшки, как будто они мешали ей разыскивать командира 117-й стрелковой дивизии генерала Коберидзе. Но прошла минута, другая, а голоса Коберидзе не слышно. [155]

— Почему не отвечает Коберидзе? — нетерпеливо спрашивал командующий.

— Генерал Коберидзе находится в передовом батальоне, там что-то затормозилось...

— Дайте Волкова! — приказал Колпакчи.

Генерал-лейтенант Волков, по-видимому, ждал вызова по поводу командира дивизии Коберидзе, он тут же ответил:

— Коберидзе на переднем крае, сам руководит захватом траншей.

— Федор Андреевич, — стараясь быть вежливым, тихо сказал Колпакчи, — прикажите Ермолаю Григорьевичу уйти из батальона на свое место. Он не командир батальона, а командир дивизии.

Генерал-лейтенант Волков сообщал, что передовые части прошли Панкув. Взяты пленные, которые показали, что из Зволень к ним на помощь идет танковая дивизия для удара вдоль шоссе на восток.

— Что еще говорят ваши пленные? — сухо спросил Колпакчи.

— Из Горбатки должны атаковать танки и пехота.

Командующий вслух повторял слова Волкова.

— Больно умные у него пленные, — сказал, глядя на карту, Щелаковский.

— Приведите в порядок головной полк 274-й дивизии и подготовьте его к отражению возможных контратак, — приказал Колпакчи по телефону Волкову.

Дело подвигалось медленно, наши передовые части занимали только первые, кое-где — вторые траншеи. Командующий посмотрел на часы, повертел ложечку в стакане, попробовал чай и тут же отставил его. Как будто этот жест командующего послужил сигналом: блиндаж наполнился гулом от выстрелов наших орудий, он не дрожал, а просто звенел. Но здесь не осыпалась земля за обшивкой, так как стены были бетонные.

Вошел адъютант командующего и принес ему еще стакан горячего чая. Стакан чаю был подан и Щелаковскому. Потом принесли всем нам. Командующий разорвал пачку с печеньем, вынул себе две штучки, предложил Щелаковскому, но тот отказался.

— Будешь медлить, от печенья ничего не останется, — пошутил командарм и подвинул пачку к нам. — Угощайтесь, товарищи. [156]

Фруктовский взял печенье и поблагодарил. Мы не церемонились и быстро разобрали всю пачку. Щелаковский молча вынул из кармана такую же пачку и положил на стол.

— Оказывается, ты, Алексей Варфоломеевич, богатый? — засмеялся Колпакчи.

— Мой неприкосновенный запас, — ответил Щелаковский. — У этих друзей хороший аппетит, — показал он на нас, — пусть и эту пачку уберут...

Обстрел уцелевших немецких позиций длился ровно пятнадцать минут, и желаемый результат был достигнут: пришла первая весточка о прорыве. Командир 25-го стрелкового корпуса генерал-майор Баринов сообщал, что Емельянов — командир передового батальона — прошел четвертую траншею и переправился через ручей.

— Емельянову — орден Красного Знамени! Командирам рот — Александра Невского! — приказал командующий. — Через ручей саперам строить мост для танков!

Разведчики донесли: показания пленных, опрошенных Волковым, подтверждаются — в районе шоссе действительно накапливались танки и пехота противника для контратаки.

— Дуся, соедини с Коробченко.

Девушка быстро переключала рычажки небольшого коммутатора, на ее вызовы отвечали немедленно.

— Товарищ Коробченко, подбрось огонька по лесу восточнее Флеренув. На правом фланге подготовь противотанковую артиллерийскую бригаду для отражения танков из Горбатки. Подтягивай и остальные противотанковые бригады.

Снова на проводе генерал-лейтенант Волков. Первый вопрос командующего:

— Как Нехай?

— Батальон овладел Жабенко. Майор Нехай лично сам у часовни в Дуже. Командиры полков Шевченко и Лихотворик — у южной окраины Опелин, Коберидзе — западнее Янув.

Майор Белов только успевал записывать наименования населенных пунктов, освобожденных от противника, наименования частей, приказания командующего о перегруппировках. Но вот карандаш Белова остановился — командующий повел речь о наградах: [157]

— Награждаю майора Нехая орденом Красного Знамени! Его командиров рот тоже орденом Красного Знамени. Командирам взводов — Александра Невского. Всем объявить о награждении!

— Владимир Яковлевич! — перебил командующего член Военного совета. — А бойцы?

— Бойцам, всем, кто перешел ручей, — орден Славы!

Колпакчи положил телефонную трубку и только теперь обратился к Щелаковскому.

— Ты, Алексей Варфоломеевич, думаешь, что забота о бойцах — только твоя привилегия?

Генерал Щелаковский хитро улыбнулся, но ничего не ответил. Он взял со стола справочник «Части и соединения 69-й армии», перелистал несколько страниц, нашел нужную справку и прочитал вслух: «Майор Нехай Наум Ярославович — адыгеец»...

Колпакчи улыбнулся. Ведь он и сам был уроженец Кавказа. А какой кавказец не любит похвалы?

— Дуся, соедини меня, пожалуйста, с редактором армейской газеты, — попросил Щелаковский.

Командующий по-прежнему вел разговоры по телефону с командирами корпусов, дивизий, с начальником тыла. Саперам приказал срочно приступить к ремонту большого железнодорожного моста в Пулавах, подорванного немцами при отступлении. От всех принимал доклады и передавал приказания. Белов терпеливо писал. Подполковник Фруктовский наносил на свою карту новую обстановку на переднем крае. А меня интересовал разговор члена Военного совета с редактором газеты «Вперед, к победе!»

— Узнай подробности продвижения батальона майора Нехая и постарайся дать листовку сегодня же к вечеру, — распорядился член Военного совета. — В очередном номере газеты помести очерк о батальоне. Экземпляр газеты пошлешь на родину комбата.

Но не все шло гладко. Если дивизия генерал-майора Моисеевского вырвалась вперед, то соседнее соединение отставало. Командир жаловался на то, что встретил упорное сопротивление, продвижению мешают танки и артиллерия противника. Командующий уточнил у разведчиков обстановку. Оказалось, что передовые части соединения [158] приняли танки наших соседей за гитлеровские. Колпакчи выговаривал начальнику штаба дивизии:

— Как вас держит земля? Удивляюсь, почему она до сих пор не треснула под вами... Приказываю двигаться вперед! Причин для задержки нет.

— Дуся! Соедини меня с замполитом этой дивизии, — попросил телефонистку Щелаковский.

Замполит оказался в штабе дивизии и ответил очень быстро. Щелаковский сделал сердитое лицо, как будто на том конце провода его видят, и, растягивая слова, говорил:

— Вы что же, дорогой товарищ, соседи рвутся вперед, а вы кричите караул. Ждете, когда немцы сами побегут! Тогда будете кричать «ура»! Немедленно отправляйтесь в передовой батальон, поднимайте солдат, ведите их за собой!

Колпакчи улыбнулся. Ему нравилось, что член Военного совета, обычно сдержанный и спокойный, тут разгорячился. Подполковник Фруктовский в раздумье крутил в руках свою пустую трубку. Командующий не курил и терпеть не мог табачного дыма. Фруктовский, привыкший сосать мундштук своего «Мефистофеля», явно скучал.

— Вы теперь в курсе обстановки, товарищи офицеры? — обратился к нам генерал-полковник.

Мы встали. Фруктовский ответил за всех:

— В курсе, товарищ командующий.

— А теперь прошу в войска. Мне нужна самая правдивая информация о продвижении частей, о положении дел. Вы должны знать все. В распоряжения командиров частей не вмешиваться. Если кому потребуется помощь, дайте мне знать. — Все это генерал говорил, обращаясь преимущественно к Фруктовскому. Потом повернулся ко мне: — А ваша задача — обеспечить связь подполковника со всеми частями. Радиостанцию и людей возьмите у начальника связи.

Колпакчи пожал нам руки, пожелал счастливого пути, и мы покинули блиндаж. Выскочив из траншеи, пошли прямо по опушке леса. На западе тучи порохового дыма уже рассеялись. Не видно было разрывов снарядов, хотя по-прежнему продолжали грохотать дальнобойные пушки. Орудия меньших калибров стреляли где-то уже впереди.

— Далеко наши продвинулись, — всматриваясь [159] вдаль, сказал Фруктовский. — У меня такое чувство, что часть тяжелого груза сброшена с плеч.

— Рано разгружаешься, — ответил я.—Самое трудное для нас только начинается.

Подполковник, яростно раскуривая своего «Мефистофеля», ничего не ответил. Мы прошли мимо прочных блиндажей, тщательно замаскированных смотровых щелей, уже никому не нужных. Офицеры и генералы еще находились в укрытиях. Склонившись над картами, они следили за продвижениями передовых батальонов, руководили боем по телефону, по радио. Под землей шла напряженная работа.

* * *

Прорыв главной оборонительной полосы был совершен по всему фронту. Гитлеровское командование не смогло быстро организовать оборону на промежуточных рубежах. Танковые дивизии противника метались как угорелые с одного места на другое. Немецкая 19-я танковая дивизия в результате бестолкового движения по фронту зря израсходовала горючее и застряла в лесах северо-восточнее города Радом. Но мотополк этой дивизии оседлал главную шоссейную дорогу и теперь прикрывал отход разбитых частей.

Наши передовые батальоны, наступавшие в направлении на Радом, остановились. По штабам пошли радиограммы: «Части встретили сильное сопротивление, противник ввел в бой танковую дивизию». Вышла заминка.

Подполковник Фруктовский решил перебраться поближе к передовым батальонам, чтобы на месте посмотреть, в чем дело.

Возле шоссе догнали полк самоходных пушек. Лучшего попутного транспорта мы и не желали. За броней самоходок было куда спокойней, чем на открытых машинах. Самоходки шли на полной скорости прямо по полю, но нас не трясло, а лишь покачивало, как в люльке. Вскоре по броне начали цокать пули, машина резко остановилась, моторы заглохли. Окруженный высоким земляным валом, перед нами торчал разбитый прожектор. Отрыты в земле щели, землянка для команды прожектора. Все это послужило нам отличным укрытием.

Впереди противотанковый ров, в нем залегли наши передовые подразделения. Люди усердно работали лопатами: [160] пулеметчики готовили гнезда для своих пулеметов, артиллеристы оборудовали огневые позиции для орудий прямой наводки.

Подполковник Фруктовский пошел разыскивать командный пункт, а я забрался с радистом в брошенную немецкую землянку, чтобы там развернуть радиостанцию. В землянке пахло прелым сеном, кислой шерстью и махоркой. Запах прелого сена и кислой шерсти остался от прежних хозяев, а запах махорки принесли с собой наши бойцы. Радист Климин немедленно принялся расчищать себе уголок, выбрасывая наружу какие-то железные коробки, котелки, автоматные диски и прочую рухлядь. Здесь же находилось несколько раненых бойцов. Им была оказана первая помощь, и теперь они ждали отправки в медсанбат. Среди раненых я узнал снайпера Кушнарева. Он страшно ругался:

— Черт меня дернул лезть в драку с этим фрицем. Надо было пристукнуть его — и вся песня! Нет, живым хотел взять, пожалел его, а он ножом пырнул.

В землянку заглянул артиллерийский наблюдатель Глобов:

— Вы что, друзья, скучаете?

— Тебе бы так скучать! — огрызнулся один из раненых.

Разглядев внимательно солдат, Глобов примирительно сказал:

— Вы, хлопцы, не обижайтесь, это я так, пошутил.

— А ну-ка, сержант, скрути мне папироску, — обратился Кушнарев к Глобову.

Пока тот крутил папиросу, в землянку вошел автоматчик и с ним пленный. Кушнарев порывисто дернулся к немцу, но потом махнул рукой, обрушил на него поток брани.

— Подойди ко мне. Я тебя, подлеца, пожалел, а ты что сделал?

Немец узнал Кушнарева и, задрожав от страха, сжался в комок.

— Оставь ты его, он тебя ударил ножом со страху, — уговаривал Кушнарева автоматчик.

— Он мне руку испортил, как я буду стрелять? — ворчал Кушнарев.

Немец, казалось, понял, о чем идет речь, и, сокрушенно [161] качая головой, полез в карман, вынул пачку сигарет, с виноватой улыбкой протянул Кушнареву.

— Катись ты к чертовой матери со своими сигаретами.

— Бери, сгодятся, — посоветовал Глобов. — Тебе не удобно одной рукой крутить махорку. — И он, взяв сигареты, сунул их в карман Кушнарева.

У радиста Климина что-то не ладилось с радиостанцией. Я оставил его с сержантом, а сам пошел разыскивать Фруктовского. Мне повезло. В лощинке, метрах в ста от нас, встретил майора Ремизова, командира батальона. Он стоял у входа в немецкую офицерскую землянку, и его полусогнутая в поясе фигура напоминала человека, готового броситься вперед, лицо выражало гнев и отчаяние. Рядом с ним в кожаных брюках и кожаной куртке стоял другой танкист.

— Ты понимаешь, напоролись мы на мины в этом проклятом болоте. Двух офицеров потеряли. И чего только лезли вперед без саперов? Готов теперь себе скулы своротить, — жаловался командир батальона танкисту в кожанке.

— Здравствуйте! — обрадованный встречей, протянул я руку майору. — Где командир полка?

Оба офицера молча посторонились и указали мне на дверь в землянку. Здесь было несколько светлей и чище, чем в солдатской. В углу сидел телефонист и рядом с ним подполковник Фруктовский. Командир полка полковник Евстигнеев лежал на нарах, отвернувшись к стене. За столом сидели авиационный представитель, два танкиста и двое из штаба полка. Авиатор оправдывался:

— Видимости никакой, разве бы мы не помогли? Два — три вылета штурмовиков — и дорога на Радом свободна.

— Придется на этот раз справиться без вас, — объявил танкист и решительно добавил:—Чем дольше будем сидеть, тем больше немцы подтянут резервов.

— А вот прибудет «батя» и решит, что нам делать, — успокаивал кто-то из офицеров, сидевший в темном углу.

Фруктовский потянулся ко мне, но телефонист дернул его за рукав.

— Товарищ подполковник, связался!

Фруктовский прильнул к телефонной трубке и настойчиво потребовал соединить его с командующим. В землянке [162] все притихли. «И когда эти хлопцы сумели провести сюда телефон», — подумал я с гордостью за связистов. Мой радист не связался со штабом, а вот телефонисты уже держат связь.

— Иван Степанович! Вас требует к телефону командующий, — спокойным голосом объявил Фруктовский.

Полковник Евстигнеев быстро вскочил с лежанки и взял телефонную трубку. Командующий, по-видимому, требовал доложить обстановку, так как полковник стал подробно рассказывать о положении частей. Командующий что-то долго разъяснял командиру полка, и тот все повторял: «Есть! Слушаюсь!» А закончив разговор с командующим, сразу приказал:

— Пригласите Ремизова, он там, на улице.

Когда в землянку вошел Ремизов, полковник окинул его приветливым взглядом и громко подал команду:

— Товарищи офицеры, прошу встать!

Все поднялись, а Евстигнеев объявил:

— Командование армии награждает командира первого батальона гвардии майора Ремизова Василия Григорьевича и командира второго батальона капитана Буторина Степана Матвеевича орденом Красного Знамени. Приказано объявить им о награждении. Их батальоны первыми переправились через болото и продвинулись далеко вперед. Последнее, правда, устарело, сейчас снова впереди идут соседи, а мы застряли. Однако поздравляю вас, Василий Григорьевич, и вас, Степан Матвеевич! — полковник горячо пожал руку командирам.

В это время в землянку, ворча и ругаясь, вошел командир дивизии генерал-майор Аскалепов. У всех на лицах был еще отпечаток торжественности. Полковник подал команду «Смирно», но командир дивизии, не принимая официального рапорта, коротко бросил:

— Знаю, знаю, рад. Поздравляю, — и он крепко обнял и расцеловал награжденных. — А теперь докладывайте, — обратился он к командиру полка.

— Встретил сильное огневое сопротивление, товарищ генерал. Пехота залегла, окопались в противотанковом рву.

— Знаю, слышал. Бабы вы, а не солдаты, испугались батальона пехоты.

— Передо мной мотополк, товарищ генерал! — оправдывался полковник Евстигнеев. [163]

— Перед ним полк, перед ним полк, перед ним полк, — тыкал пальцем генерал в сторону каждого командира батальона. — То же самое я слышал и от Пащенко, вашего дружка, у которого только что был. Кого не спрошу, у всех перед носом мотополки танковой дивизии.

— У нас есть пленные, — уже менее уверенно сказал командир.

— И у Пащенко есть пленные, а он перешел речку и обеспечивает переправу танковому корпусу. Вы думаете, что немцы совсем ошалели и бросили всех, до последнего солдата, в бой? А кто будет охранять штаб отступающего в «полном порядке» командующего армейской группой генерала фон Лютвица? — Тут генерал заметил подполковника Фруктовского.

— Здравия желаю, товарищ генерал! — приветствовал его Евстигнеев.

— Вы уже здесь? Молодцом, придется вас зачислить в гвардейскую дивизию. Что нового от командующего?

— Командарм только что передал поздравление полковнику Евстигнееву за быстрое продвижение вперед, он им доволен. Командующий ждет донесения об освобождении от противника шоссе на Радом. Здесь, на этом участке, по нашим данным, действительно мотополк.

— Знаю! — махнул рукой недовольный генерал.

В тесную землянку набилось много офицеров. Они занялись расчетом средств на атаку. Артиллеристы подсчитывали свои возможности.

— Сколько орудий встало на огневые позиции? — спросил Аскалепов гвардии подполковника Солодилова.

— Процентов сорок. Через минут двадцать будет готово к бою процентов восемьдесят.

— Скоро ли сумеете открыть огонь?

— Минут через двадцать, — ответил, не раздумывая, артиллерист.

— Даю вам тридцать минут. Огневой вал впереди стрелковых рот, с постепенным переносом на лес. А вам придется поддерживать передовые батальоны, — обратился генерал к танкисту, которого я видел вместе с Ремизовым при входе в землянку.

— Поддержим, — сухо ответил танкист.

Мы с подполковником Фруктовским вышли из землянки, забрались в разбитый немецкий танк и через перископ осмотрели поле боя. С момента нашего прибытия [164] сюда обстановка сильно изменилась. Бойцы успели окопаться, их не было видно ни в противотанковом рву, ни на поле. Только свежевыброшенная земля выдавала их присутствие. Со стороны противника продолжали захлебываться пулеметы, но появились и пушки. Из рощи раздавались орудийные выстрелы, снаряды падали с недолетом до противотанкового рва, некоторые перелетали через него. Противник явно нервничал и стрелял наугад, неприцельно, лишь бы стрелять.

В небольшой лощинке позади бугра с прожектором образовался своеобразный радиоцентр. Тут были представители артиллерии, танкистов, и даже авиатор на всякий случай развернул свою радиостанцию: вдруг прояснится. В эфир полетели распоряжения, приказы.

Вскоре начала бить артиллерия, пристреливаясь к новому оборонительному рубежу неприятеля. Гитлеровцы открыли ответный огонь, завязалась артиллерийская дуэль.

Мы с Фруктовским забрались в землянку, где находился наш радист Климин. Там уже раненых не было, во всех углах блиндажа хозяйничали связисты. За коммутатором сидела опытная телефонистка Нина. На ее груди блестели медали «За оборону Сталинграда», «За отвагу» и гвардейский значок. Эту храбрую девушку я не раз встречал на боевом пути от Волги до Вислы и теперь с удовольствием пожал ее маленькую руку.

Климин доложил, что связь установлена со всеми частями. Фруктовский передал в штаб армии информацию о подготовке к прорыву нового рубежа обороны, набил своего «Мефистофеля» табаком, и мы вышли на воздух.

За броней самоходной пушки собралась группа офицеров. Последние пять минут перед началом боя проходили в томительном ожидании. Все с нетерпением ожидали артиллерийских залпов.

Генерал Аскалепов быстрыми шагами легко взобрался на бугор к разбитому прожектору, посмотрел на часы и, обернувшись к офицерам, нетерпеливо спросил:

— Ну чего там, кого ждут?

И как бы в ответ на его слова в воздух взвились красные ракеты. Они нарядно вспыхнули в вышине и дождем искр рассыпались в стороны. Низкие облака на один миг словно поднялись выше. Редкие снежинки засверкали рубиновыми звездочками, и стало вроде как бы теплее. Не [165] успели погаснуть последние искры ракет, как все вокруг задрожало от мощного залпа. Больно ломило уши, сами собой закрывались глаза.

Тарахтя моторами и лязгая гусеницами, постепенно набирая скорость, прямо на разрывы снарядов двинулись танки. Тяжелые машины переползали через противотанковый ров, как через обычную канаву.

Командир дивизии генерал Аскалепов поднялся на самоходное орудие и встал во весь рост. Его коренастую фигуру в серой шинели было видно далеко. В воздух со свистом взметнулись две зеленые ракеты. Поле впереди ожило. Оставляя свежевырытые окопчики, выскакивая из противотанкового рва, за танками в атаку ринулась пехота.

Ординарец генерала суетился около самоходки. Он заходил то с одной, то с другой стороны и упрашивал командира дивизии:

— Товарищ генерал, а товарищ генерал, сойдите с машины! Шибанет осколком, или шальная пуля стукнет.

Аскалепов не обращал внимания на заботливых подчиненных и продолжал наблюдать за атакой. Огневой вал прокатился до леса и там застрял. Танки устремились в сторону, туда, где проходила шоссейная дорога на Радом. Ломая кустарник и стреляя на ходу, они прочищали себе путь. Только теперь я заметил, что по полю в нашу сторону двигались серые фигуры. Это пленные. Они отвоевались, они не хотели умирать бесцельно, отсиделись в укрытиях, пока мимо них прошли бойцы Советской Армии, и теперь сами идут в плен. Унылые, но довольные...

Автоматная и пулеметная трескотня слабела, кое-где в лесу противник продолжал еще огрызаться, но, видно, это была уже агония. Генерал подозвал подполковника Фруктовского и, сходя, с машины, сказал:

— Можете передать командующему, что мотополк уничтожен, дорога на Радом свободна! [166]

Г. М. Савенок.

Комендант Вены

{3}

Полковник запаса Григорий Михайлович Савенок родился в 1901 г. Член КПСС с 1925 г.

В Советской Армии прослужил свыше 30 лет. В 1937 г. окончил Военно-политическую академию имени В. И. Ленина. Работал политруком роты, старшим инструктором Главного политического управления, инспектором Политуправления 1-го Украинского фронта. По окончании Великой Отечественной войны был начальником политотдела военной комендатуры г. Вены.

Награжден орденами и медалями. [167]

Приказ №1

Вена, столица Австрии, еще в грохоте взрывов, в огне и дыму. Неподалеку от собора святого Стефана наши самоходные орудия ведут бой с последними фашистскими танками. Где-то совсем рядом, в соседнем переулке, вспыхивает горячая скоротечная рукопашная схватка. А на стенах домов, покрытых оспинками от пуль, черными языками копоти и серым пеплом, уже висит приказ № 1:

«В целях поддержания нормальной жизни и порядка в пределах города Вены и в ее окрестностях приказываю:

1. Вся власть принадлежит мне, как представителю Верховного командования Советской Армии. Распоряжения коменданта Советской Армии являются для населения обязательными и имеют силу закона.

2. Все законы, которые были изданы после 13 марта 1938 года, отменяются. Функции гражданской власти будет исполнять назначенный мною временный бургомистр.

3. Все владельцы торговых и промышленных предприятий должны продолжать свою деятельность. Рабочие, крестьяне, ремесленники и другие граждане должны [168] оставаться на своих рабочих местах и местах жительства и продолжать нормально работать.

4. Всем клиникам, больницам и коммунальным предприятиям в интересах населения немедленно приступить к работе.

5. Торговля продуктами питания и товарами широкого потребления объявляется свободной.

6. «Национал-социалистическая Германская рабочая партия» (НСГРП) и все примыкающие к ней национал-социалистические организации распускаются. Рядовым членам нацистской партии объявляю, что они не будут преследоваться за принадлежность к этой партии, если будут лояльными по отношению к Советской Армии.

7. Все немцы германского подданства в возрасте от 16 лет должны зарегистрироваться в соответствующей комендатуре.

8. Население должно сдать в комендатуру все имеющееся оружие, боеприпасы, военное имущество, радиоприемники и передатчики или сообщить о месте их нахождения.

9. Передвижение гражданских лиц и транспорта разрешается с 7 до 20 часов по среднеевропейскому времени.

10. В ночное время в обязательном порядке соблюдать затемнение.

Невыполнение хотя бы одного пункта этого приказа рассматривается как враждебное по отношению к Советской Армии действие. Виновные лица, а также лица, которые способствовали им или укрывали их, будут караться Военным трибуналом.

Военный комендант города Вены.

12 апреля 1945 года».

У расклеенных приказов, пахнущих свежей типографской краской, с утра до вечера толпятся венцы. Здесь чиновники, торговцы, рабочие, служащие, врачи, инженеры, ремесленники, домашние хозяйки, спекулянты, воры, бежавшие из тюрем, замаскированные фашисты.

Молча, внимательно, по нескольку раз перечитывают они приказ, стараясь в этих суровых, по-военному лаконичных, строках прочесть свою судьбу, будущее Вены, завтрашний день своей страны. [169]

Потом расходятся по домам, чтобы в кругу своих близких, за плотно занавешенными окнами задать себе все тот же вопрос:

— Что ждет их завтра? Что будет с их родной Веной, с Австрией?..

Дом на Рингштрассе

Смолк наконец грохот орудий над проспектами Вены: советские войска продолжали наступление в глубь Австрии. Только по ночам изредка доносились глухие раскаты залпов, да небо на горизонте полыхало зарницами далеких боев.

И, пожалуй, только сейчас, в этой непривычной тишине, особенно отчетливо увидели мы, работники военной комендатуры, как смертельно искалечен, изуродован город.

Нет, не бои в австрийской столице нанесли ей самые тяжелые раны. Это фашисты, уходя из Вены, сделали все, чтобы парализовать жизнь в городе.

Они вывезли продовольствие, а то, что не могли взять с собой, уничтожили. Они разрушили мосты через Дунай и Дунайский канал и отрезали Вену от страны. Они взорвали электростанции, вокзалы, депо, газовый завод, водокачку, коммунальные предприятия. Спасая свою жизнь, угнали весь городской транспорт.

Они уничтожили, разрушили, сожгли, взорвали все, что как-то могло быть использовано нами. И даже ни на минуту не задумались о судьбе многих тысяч венцев.

Город был смертельно парализован. Из его ран сочилась кровь. Требовалось как можно скорее залечить эти раны, вдохнуть жизнь в умирающую Вену.

Это, конечно, не под силу одной военной комендатуре. И Военный совет 3-го Украинского фронта посылает в столицу Австрии дивизии своих бойцов. Советские солдаты, пришедшие сюда с тяжелыми кровавыми боями от стен Ленинграда, с берегов Волги, с предгорий Кавказа, должны совершить новый подвиг: вместе с патриотами Вены, кому по-настоящему дорог их город, возродить из огня, пепла, столицу страны, которая еще вчера воевала с ними, которую ценой тысяч своих жизней они освободили от фашистов.

Такова непреложная для советского человека заповедь подлинного гуманизма... [170]

С чего начать? Что самое главное, основное, не терпящее отлагательств?

Пожалуй, прежде всего надо спасти от голода венских рабочих, разместить жителей, оставшихся без крова, выдать им какие-то пайки, наладить регулярное снабжение.

Что же следующее? Чем еще в первую очередь должна заняться военная комендатура?

Улицы в развалинах, площади в развалинах, мосты в развалинах. Нет электричества, нет воды, нет газа, нет топлива. На улицах среди исковерканных балок, кирпича, щебня валяются раздувшиеся лошадиные туши. Уже сейчас, в середине апреля, из развалин несет терпким сладковатым запахом тления — это гниют неубранные трупы гитлеровцев. То здесь, то там неожиданно рушатся изрешеченные снарядами стены домов. Не проходит ночи, чтобы на венских улицах не гремели из-за угла предательские выстрелы диверсионных банд.

Так что же следующее?

Все! Дома, мосты, электростанции, водопровод, трупы, диверсанты. Надо скорее вернуть в изуродованную Вену мирную жизнь. И наши бойцы вместе с венцами разбирают завалы и баррикады, восстанавливают мосты, оживляют генераторы электростанции, убирают трупы, вылавливают бандитов.

Многообразные нити этой большой, сложной работы сходятся в доме, что на Рингштрассе. Здесь, в кабинете военного коменданта, далеко за полночь засиживаются военные инженеры, экономисты-плановики, хозяйственники, присланные на помощь Вене Советским правительством.

До чего же трудна и непривычна работа военного коменданта для боевого генерала!

Здесь все иное — иная тактика, иная стратегия, иной круг вопросов. Приходится подчас заниматься тем, что до сих пор проходило мимо: частная торговля, промышленность, экономика, хозяйство громадного полуразрушенного города, а главное — непонятная психология людей из другого, чуждого мира.

Сразу не разберешь, где друг и где враг. Каким-то шестым чувством — по изменившемуся на мгновение выражению [171] глаз — надо безошибочно распознать в этом посетителе, одетом в потертую рабочую спецовку, провокатора и врага, а в этом, внешне чуть чопорном, суховатом старике профессоре, затянутом в крахмальную сорочку, в тщательно выутюженном костюме, пока еще ошарашенного всем происшедшим, пока еще не нашедшего себе места, но нашего потенциального союзника и друга.

Как хочется иногда крепко стукнуть кулаком по столу и вышвырнуть вон из кабинета мерзавца и провокатора.

Но ни на минуту, ни на секунду не забывает генерал громадную ответственность, которая легла сегодня на его плечи.

Сейчас он не просто генерал. Он — представитель своей страны. Его жест, его слово, его решение — это жест, слово, решение его народа, его партии, его правительства. За ним неотступно наблюдают тысячи глаз. Любой его промах может оттолкнуть друзей. Любая его ошибка, раздутая в стократ, будет тотчас же взята на вооружение врагом.

Да, нелегко быть старому боевому генералу комендантом Вены. Но у него есть качества, которые помогают ему достойно выполнять свой долг: выдержка, воспитанная десятилетиями в армии, партийность, незапятнанно пронесенная им с гражданской войны вот до этого кабинета на венской улице, его ничем и никогда не поколебленная принципиальность.

И все-таки как трудно, как напряженно проходит каждый день в этом доме на Рингштрассе...

Диверсанты в костеле

Голубой лимузин останавливается у подъезда центральной комендатуры. Часовые, приветствуя генерала, по-ефрейторски берут на караул. В вестибюле дежурный комендант отдает рапорт. И вот наконец генерал в своем кабинете.

Большая жизнь, перевалившая за полстолетие, стоит за плечами генерал-лейтенанта Алексея Васильевича Благодатова. [172]

Детство в семье отца, офицера царской армии. Потом кадетский корпус, Конетантиновское артиллерийское училище в Петербурге, военная служба в Варшаве... Начинается война 1914 года. Поручик Благодатов на фронте. Трагический безрассудный рейд армии Самсонова в Восточную Пруссию во имя спасения Парижа от наступающих германских корпусов, горечь разгрома и плен. Тяжелые месяцы вынужденного бездействия, смелые до дерзости, но неудачные попытки побега... Октябрьская революция возвращает Благодатова на родину, и с этого момента бывший офицер царской армии всего себя отдает на службу родному советскому народу. Вначале он работает в Главном артиллерийском управлении, но его неудержимо тянет в действующую армию, и в 1919 году он уже сражается под командованием М. В. Фрунзе на Восточном фронте. Потом тяжелые победные бои на юге — Сиваш, Джанкой, Феодосия, Керчь... Отгремели залпы гражданской войны, и начинаются долгие напряженные годы совершенствования своего военного искусства: учеба в Академии имени М. В. Фрунзе, командные должности в армии, преподавательская работа в Академии Генерального штаба... Снова война. Генерал-лейтенант Благодатов — заместитель командующего 57-й армией, командир 6-го гвардейского корпуса... И вот теперь это незнакомое, ответственное и такое трудное задание...

В кабинет входят заместители коменданта: генерал-майор Травников, ведающий всей патрульной и караульной службой в Вене, и замполит подполковник Лерервин.

Короткий разговор о предстоящем вручении знамени комендантскому батальону, о необходимости совещания комендантов и замполитов районов — надо усилить борьбу с бандитизмом в городе. Затем появляется начальник караульного отдела.

— Товарищ генерал, — докладывает майор. — Сегодня ночью патрули обнаружили в костеле на восточной окраине Вены, в Зиммеринге, группу гитлеровцев. Взято много оружия. Полагаю, в этом повинен ксендз.

— Вы уверены?

— Как же иначе они оказались в костеле?.. Может быть, пригласить этого церковнослужителя в комендатуру и расспросить построже? [173]

— Значит, за шиворот — и в подвал?

— Совершенно верно! — радостно откликается майор, но тут же резко обрывает себя: он заметил, как чуть посуровели глаза генерала за стеклами очков.

— Эх, майор, майор!—укоризненно качает головой генерал.—Сколько раз я учил вас: входя в дверь, подумайте, как из нее выйти... Ну хорошо, мы пригласим этого священнослужителя в комендатуру, учиним ему допрос. А если это провокация? Если все это подстроено как раз для того, чтобы заставить нас сделать именно так, как вы предлагаете? Что будет тогда? Не знаете? Извольте, я вам расскажу. Сегодня же вечером об этом будет знать вся Вена. Завтра по всему городу пойдет истошный вой церковников: «Большевики убивают ксендзов! Красные запрещают молиться господу богу!» Вы представляете, майор, какой концерт зададут нам здешние католики? А из-за чего? Из-за ксендза, который, может быть, не виноват... Да, майор, иногда выйти бывает сложнее, чем войти.

Офицер смущенно молчит.

— Патрули сами обнаружили банду?

— Австриец какой-то сказал. Подробностей не знаю.

— Вот то-то и оно. А в подробностях вся суть. Этот человек одинаково может быть и другом и недругом... Выясните и доложите.

Майор собирается было уходить, но генерал останавливает его.

— Как здоровье того раненого бандита, который вчера был задержан при попытке взрыва парламента?

— Врачи полагают, что сегодня к вечеру следователь может начать допрос.

— Передайте, чтобы отнеслись с полной серьезностью: эта ниточка может привести нас к большому и важному.

Бургомистр

В кабинет Благодатова входит мужчина. Ему лет под семьдесят. Высокого роста. Сутул. Худощав. Одет скромно: простая рубаха с солдатским ремнем поверх брюк.

Это генерал в отставке Теодор Кернер.

Коротко биография его такова. [174]

Родился в 1878 году. После окончания средней школы — военное училище. Многолетняя служба в армии. В первую империалистическую войну сражается на австрийско-итальянском фронте. Войну заканчивает в чине генерал-майора. После провозглашения республики в Австрии Кернер вступает в социал-демократическую рабочую партию и работает на должности начальника отдела государственного комитета по военным делам. До 1934 года — один из главных руководителей шуцбундовской организации австрийских социал-демократов.

В Австрию приходят фашисты. Кернер мог бы пойти к ним на поклон и, несомненно, получить почетное назначение. Но он не делает этого: генерал в отставке ненавидит фашизм и любит свою родину.

Кернер отстранен от всех должностей. Одинокий старик — он никогда не был женат — доживает свои дни. Ему кажется, что жизнь кончилась и впереди только медленное угасание...

В первые же дни организации советской комендатуры возникает вопрос о назначении бургомистра Вены. Патриоты Австрии называют имя Теодора Кернера: он принципиален, педантично честен, предан своей стране, своей родной Вене.

Но как его найти в этой исковерканной фашистской оккупацией, войной, бомбежкой громадной Вене? Да и жив ли он, этот старый генерал в отставке? В последние годы Кернер растерял своих старых друзей и словно в воду канул.

И все же его находят. И он — в кабинете советского коменданта.

— Прошу садиться, господин генерал.

Кернер, сутулясь, сидит в кресле. В его глазах ожидание и удивление. Зачем привез его сюда советский офицер? Нет, он не боится русских: он хорошо знает их, он восхищен Советской Армией, победившей «непобедимого» Гитлера, и русские, конечно, не сделают ему ничего дурного. И все-таки зачем вызвал его советский комендант — одинокого старика, уже несколько лет отошедшего от всякой политической и общественной жизни?

Алексей Васильевич начинает издалека. Он говорит, как тяжело положение Вены, как много надо сделать, [175] чтобы вдохнуть в нее жизнь, чтобы спасти венцев от этого прозябания без пищи, света, воды, топлива. Да, советская комендатура сделает все, что в ее силах. Но без помощи самих жителей едва ли удастся быстро воскресить столицу Австрии.

Лейтенант Авдеев быстро переводит слова коменданта, но посетитель не слушает его: он хорошо знает русский язык и прекрасно понял генерала.

— Да, положение Вены тяжелое, — отвечает Кернер, все еще не понимая, зачем советский комендант начал с ним этот разговор. — Последние дни, с утра до вечера, я бродил по улицам Вены и видел ее раны, ее страшные раны.

Снова переводит Авдеев, но на этот раз комендант не слушает его: Алексей Васильевич хорошо знает немецкий язык.

«Может быть, обойтись без переводчика? — мелькает мысль у коменданта. — Нет, пожалуй, пусть на этот раз останется так, как начато».

— Скажите, что вы ответите, господин Кернер, если советское командование предложит вам стать бургомистром Вены?

Этот вопрос застает врасплох Теодора Кернера. Нет, он ожидал всего, но только не этого. Ему, никак не связанному с коммунистами, одинокому старику, чье имя, казалось, давным-давно забыто, предлагают такой большой, такой ответственный пост. Значит, жизнь еще не кончена? Значит, он еще может что-то сделать для своей родной Вены? Значит, ему верят, на него надеются?

— Глубоко тронут вашим предложением, господин комендант, — взволнованно отвечает Кернер. — Вы оказываете мне большую честь. Но вряд ли я имею право принять ваше предложение: я стар, и силы мои на исходе.

— Не спешите с ответом, господин Кернер. Дело, на которое мы вас зовем, стоит того, чтобы решиться. Убежден: соотечественники высоко оценят вашу работу на посту бургомистра. Ну, а силы... силы вернутся: я знаю, вы горячо любите свой народ, свою родину, свою Вену. Не спешите. Подумайте. [176]

Кернер молча сидит в кресле. Алексей Васильевич не торопит его: он понимает, что творится сейчас в душе старого генерала...

— Хорошо. Я даю согласие, — наконец твердо говорит Кернер.

— Вот и прекрасно, — поднимается Благодатов. — Теперь, заручившись вашим согласием, я доложу об этом маршалу Толбухину. Полагаю, что в ближайшие дни он пожелает с вами встретиться и переговорить.

— Разрешите быть свободным? — вытянувшись по-военному, спрашивает Кернер.

— Не смею задерживать. Будьте здоровы. Сейчас вас отвезут домой.

Кернер выходит из кабинета, и Алексею Васильевичу кажется, что на этот раз старый генерал уже меньше сутулится и шаг его гораздо тверже.

Через день в городе Бадене Теодора Кернера принимают командующий фронтом маршал Ф. И. Толбухин и член Военного совета генерал-полковник А. С. Желтов. В конце беседы Кернеру объявлено, что до организации австрийского правительства он назначается временным бургомистром Вены.

— Поздравляю вас, господин Кернер, с большим и ответственным назначением, — прощается с ним маршал. — Хочу надеяться, что мы найдем с вами общий язык.

Кернер отвечает взволнованно и лаконично.

— Я сделаю все, что в моих силах, господин маршал. И постараюсь склонить к этому моих соотечественников.

Обратно из Бадена в Вену Кернер едет в одной машине с генералом Благодатовым. Они оживленно беседуют, переходя с немецкого языка на французский, с французского на русский. Кернер вспоминает свою жизнь.

— Когда французское правительство Пуанкаре переправляло через Австрию оружие для подавления Октябрьской революции и австрийские рабочие отказались перегружать его, французы обратились ко мне с просьбой дать наших солдат для перегрузки. Я отказал... Не подумайте, господин генерал, что хвастаюсь перед вами — это не в моем характере. Нет, мне просто [177] вспомнились слова маршала об общем языке. Если тогда я нашел этот общий язык, то теперь, после блестящих побед вашей армии, мне кажется, я хорошо знаю, искренне уважаю советский народ, и этот общий язык облегчит мне мою трудную и такую необычную для меня работу на посту бургомистра Вены.

Так 17 апреля 1945 года австрийский генерал в отставке Теодор Кернер становится бургомистром столицы Австрии и сразу же с головой уходит в работу.

Он начинает с того, что реорганизует венский магистрат, увольняет всех национал-социалистов, подбирает новых сотрудников. Скоро этот магистрат уже обрастает огромным административно-хозяйственным аппаратом, исчисляемым тремя десятками тысяч служащих. Теперь все дело в том, чтобы заставить этот аппарат плодотворно работать. И бургомистр Вены показывает пример такой работы.

Кернер трудится с раннего утра до позднего вечера. Он принимает венцев, идущих к нему с заявлениями, просьбами, жалобами. Выступает на рабочих собраниях. Часами объезжает Вену, чтобы лично проверить, как идет восстановление электростанции, газового завода, расчистка улиц, строительство мостов. И, конечно, часто посещает дом на Рингштрассе.

Вот и сейчас Кернер сидит у генерала Благодатова.

— Я должен сообщить вам, господин Кернер, что с первого июня советское командование начинает организованное снабжение продовольствием жителей Вены.

— Простите, я, кажется, ослышался, господин комендант.

— Нет, вы не ослышались. Кроме того, маршал Толбухин дополнительно выделяет в ваше распоряжение сорок легковых машин и шестьдесят грузовых для нужд города.

— Нет, господин комендант, я, кажется, действительно стар. Очень стар,—взволнованно говорит Кернер. — Помните нашу поездку из Бадена в Вену? Тогда я заявил, что хорошо знаю советский народ. Но всякий раз, когда говорю с вами, я убеждаюсь, что не знаю, недооцениваю вашего народа. А сегодняшнее сообщение меня просто поражает. Победитель собирается кормить своего вчерашнего врага, который принес ему так много горя и страданий! Кормить, хотя вы сами сегодня [178] не так уж богаты продовольствием. Нет, я еще не знаю вашего человеколюбивого народа.

— Всякое знание требует времени, господин Кернер, — улыбается Алексей Васильевич...

Теперь на плечи советской комендатуры ложится еще одно большое и трудное дело.

Надо подвезти из тыла фронта эшелоны продовольствия, которыми действительно не так уж богаты эти тылы. Разработать системы выдачи и рационы пайков. Разбить жителей по категориям, отдав предпочтение рабочим и служащим и выделив детей в особую группу. Создать в городских районах распределительные пункты и возложить работу по выдаче пайков на районных бургомистров, сохранив за районными комендантами контроль и руководство.

И вот уже идут в Вену составы с пшеницей, рожью, мукой, горохом, бобами, сахаром, мясом, жирами, консервами, картофелем. Уже работают в городе распределительные пункты. Как величайшую драгоценность, несут домой свои пайки улыбающиеся и удивленные венцы. И газета «Новая Австрия» сообщает: «За эти благородные и гуманные чувства австрийцы приносят Советскому правительству свою глубокую признательность, свою благодарность».

Как-то однажды генерал Благодатов обратился к бургомистру Кернеру.

— Мне бы хотелось в ближайшие дни, если, конечно, вы найдете это возможным, собрать совещание в ратуше. Пригласить всех, кто имеет какое-то отношение к восстановлению городского хозяйства Вены. Думается, на этом совещании выявятся скрытые резервы. К тому же будет ясно, чем может помочь комендатура. Как вы находите?

— Сочту за честь видеть вас в ратхаузе!—охотно соглашается Кернер. — Но я позволю себе обратиться к вам с просьбой: прошу вас выступить и крепко поругать меня, чтобы сотрудники поняли — комендант вправе требовать от нас большего. Убежден, что после такого выступления все станут лучше работать.

— Пока мне вас не за что ругать, господин Кернер, — улыбается Алексей Васильевич. — К тому же мою критику могут неправильно истолковать, и я боюсь, что это отразится на вашем авторитете. А этого я не хочу. [179]

— Дело не в моем авторитете, — твердо отвечает Кернер. — Дело в том, чтобы люди работали лучше.

После совещания Благодатов увидел в проемах между окнами портреты.

— Скажите, господин Кернер, кто это?

— Все бургомистры Вены за несколько сот лет.

Заметив пустой проем, Алексей Васильевич шутливо бросает:

— А вот и для вас место приготовлено.

— Я не заслужил этого, — смущенно отвечает бургомистр.

Тогда Кернер не знал, что будет бургомистром Вены и президентом Австрии.

Женщины с Университетштрассе

В погожий майский день в кабинете генерал-лейтенанта Благодатова сидят три женщины.

— Мы все из одного дома, господин комендант, — говорит старшая из них, кивая на своих спутниц.

Ее речь нетороплива, сдержанна. В глазах, окруженных лучиками морщинок, глубоко затаенное горе и спокойная ясность, свойственная человеку, уверенному в правоте своего дела.

— Мы уже давно живем в этом доме. Меня зовут Луиза Храмер. Мой муж был рабочим-обувщиком. Это — Барбара Вац, жена мастера на водопроводной станции. А Эдит Вальтер работает на складе универсального магазина.

Луиза Храмер еще раз оглядывает своих спутниц, улыбается, словно хочет подбодрить их, уверить, что все будет хорошо, потом вскидывает глаза на генерала и неторопливо продолжает.

— У нас к вам просьба, господин комендант. Дело в том, что напротив нашего дома есть небольшой сквер. В нем похоронены советские солдаты — они погибли в боях за нашу Вену. Пока это только горка земли. Мы хотим сделать настоящую могилу, посадить цветы...

— Поставить памятник, — перебивает ее Барбара Вац.

— Это потом, Барбара, к зиме, — спокойно бросает в ее сторону Храмер. — А пока только цветы... Вы позволите нам сделать это, господин комендант? [180]

— Конечно... Это ваше право, — смутивлись от неожиданности, говорит генерал. — Это ваша добрая воля... Но, простите за вопрос, почему вы решили...

— О, это так просто, так ясно, — снова вступает в разговор Барбара Вац.

— Нет, Барбара, это не может быть ясно господину коменданту, — все так же спокойно останавливает ее Храмер. — Позвольте вам объяснить, — обращается она к генералу. — Мой муж погиб зимой 1934 года, когда венские рабочие с оружием выступили против католического диктатора Дольфуса. Девочку Барбары, Марту, — ей было тогда всего лишь шестнадцать лет — арестовали немцы летом 1939 года. Она была прямая, честная австрийская девушка и не хотела, чтобы на ее земле хозяйничали наци. Осенью Барбаре сказали, что Марта умерла от воспаления легких. Генрих, сын Эдит Вальтер, был солдатом австрийской армии. Он погиб у вас, на Восточном фронте, где-то в Брянских лесах. Нет, его не убили в бою — его расстреляли за то, что он хотел перейти к партизанам. Они все погибли, наши близкие, и мы не знаем, где они лежат. Мы не знаем их могил, господин комендант.

Храмер смолкает. На какое-то мгновение ей изменяет ее внешнее спокойствие — пальцы нервно перебирают ремешок кожаной сумочки, и синяя жилка на виске бьется быстро-быстро. Но женщина берет себя в руки и так же неторопливо продолжает.

— Они все погибли за одно общее дело — чтобы наша жизнь была честной и справедливой. За это же умерли и ваши солдаты, когда гнали фашистов из Вены. Все они — и наши любимые и ваши солдаты — братья. Простите, господин комендант, но мы так думаем. Вот поэтому мы и хотим...

— Да, вы хорошо сказали: они братья, — задумчиво говорит генерал. — У них одно большое общее дело... Позвольте поблагодарить вас за инициативу, за добрые чувства...

— Нет, господин комендант, благодарить нас не за что: это наш долг, — все так же неторопливо, с большим внутренним достоинством перебивает Храмер. — Это мы должны благодарить вас и ваших солдат — тех, кто живы, и тех, кто умерли: они сделали то, что было не [181] под силу нашим мужьям и нашим детям... Разрешите пожать вам руку, господин комендант.

— С удовольствием, с большим удовольствием...

И вот они уже снова сидят у стола генерала, и Барбара Вац взволнованно и увлеченно рассказывает. Они хотят, чтобы с ранней весны до глубокой осени на могиле не прекращалось цветение. Сначала зацветут пестрые тюльпаны, их сменят левкои, пионы, розы, в разгаре июля — ярко-красные канны, гладиолусы, герань, петунья, осенью — георгины и грустные астры.

— А к зиме мы поставим памятник, — заканчивает Барбара Вац.—Мы соберем деньги: ведь таких, как мы, много в Вене.

— Очень хорошо задумано. Очень, — провожает своих гостей генерал. — Если нужна наша помощь, пожалуйста, в любое время.

— Простите, но нам бы хотелось все сделать самим. Своими руками, — мягко, но решительно говорит Храмер. — Поверьте, господин комендант, мы постараемся сделать так, чтобы все было хорошо.

— Понимаю и не смею настаивать. Желаю успеха. Когда зацветут первые цветы, известите меня: я хочу приехать посмотреть.

— Непременно. Мы будем очень рады, господин комендант.

Проводив гостей, генерал подходит к окну и молча барабанит пальцами по стеклу.

— Какие женщины... Какие чудесные женщины.

Потом резко поворачивается к лейтенанту Авдееву.

— Ты когда последний раз писал матери? Давно? А ведь дней десять назад я, кажется, напоминал тебе об этом. Запамятовал?.. Ну так вот, завтра, когда явишься, доложишь: письмо матери написано и отправлено. Понятно?

— Понятно, товарищ генерал.

Кардинал Вены

Комендант обедает за маленьким столиком в кабинете. Только что съеден борщ. Судок со вторым еще не открыт.

Неожиданно входит подполковник Перервин. Лицо у него озабоченное. [182]

— Алексей Васильевич, — подойдя к генералу, тихо говорит он. — Кардинал Вены со своим переводчиком. Просит принять.

— Прием окончен! — недовольно вырывается у генерала. Но тут же он резко отодвигает стул. — Ничего не поделаешь. Отказать нельзя: как-никак, князь церкви.

— Прикажете просить?

— Погодите... Авдеев, быстро все в шкаф!

Пока лейтенант убирает посуду, генерал задумчиво стоит у стола: визит некоронованного владыки католической Австрии — неспроста.

— Просите!

В кабинет входят двое.

Впереди высокий статный мужчина. Ему, пожалуй, лет за пятьдесят. Холеное красивое лицо. Тонко очерченный нос с горбинкой. Холодные властные глаза. Он в длинной шелковисто-черной сутане, с темно-красной шапочкой на голове. И во всем его облике сознание непререкаемой власти, перед которой человек бессилен: она дарована его святейшеством папой, наместником бога на земле.

За кардиналом почтительно шагает маленький человек. Он кажется карликом рядом с кардиналом. И даже, пожалуй, не только потому, что значительно ниже его ростом. Скорее, в этом повинен его невзрачный вид. Бледное худое лицо. Над глубоко ввалившимися глазами белесые брови. Редкие бесцветные волосы обрамляют широкую лысину. Он принадлежит к той категории людей, возраст которых не определишь: то ли ему тридцать, то ли все пятьдесят. И все же в его бесцветных, водянистых глазах не только приниженность и покорность: это хорек, напустивший на себя смирение, но при удобном случае готовый перегрызть горло.

Кардинал останавливается посреди кабинета и обращается к генералу. Он говорит на немецком языке без малейшего акцента. У него бархатный, хорошо поставленный голос опытного оратора, привыкшего выступать перед паствой.

Его слова переводит маленький человечек. У него неожиданно высокий голос. Он хорошо говорит по-русски, но все же чувствуется польский акцент. Лицо бесстрастное. И речь льется легко, словно давно и накрепко заученная. [183]

— Монсеньор приносит извинение господину коменданту за то, что просит аудиенции в неурочное время. Но сан его высокопреосвященства и обычаи страны не позволяют ему смешиваться с толпой. Поэтому монсеньор просит передать господину коменданту свою благодарность за любезное разрешение.

— Прошу садиться.

Кардинал неторопливо усаживается в кресло. Переводчик остается почтительно стоять. Генерал не решается повторить приглашение: кто их знает, какие у них порядки?

И снова повторяется та же процедура: твердый, уверенный, властный голос кардинала и бесстрастный, без запинки голос переводчика.

— Господин комендант! Мое посещение вас, как представителя верховной власти в столице Австрии, продиктовано моими искренними чувствами к русскому командованию и русской армии, сделавших так много добра для моей паствы. Я позволю себе, как глава австрийской церкви, выразить свою глубокую признательность за то благожелательное отношение военного командования к верующим, которое столь ясно выражено в обращении маршала Ф. И. Толбухина к австрийцам. Как вы, несомненно, помните, господин комендант, в этом обращении наряду с чисто государственными вопросами нашли отражение и вопросы религии: духовенству и верующим разрешено беспрепятственно исполнять все религиозные обряды.

Генерал молча наклоняет голову, приглашая продолжать беседу. Но Перервин, внимательно наблюдавший за ним, замечает так хорошо знакомую ему недовольную морщинку над переносьем: генерал, не терпящий многословия при докладах, очевидно, понимает, что пока все это только дипломатическое шарканье, только присказка, а существо беседы впереди.

— Я искренне ценю ваши заверения в адрес советского командования, — нарочито повторяя тон кардинала, несколько выспренно отвечает генерал, — и доложу об этом маршалу Толбухину.

— Позвольте мне также высказать глубокую благодарность русским солдатам. Когда мне сообщили, что советские воины спасли от пожара величайшую святыню [184] Австрии, собор святого Стефана, это произвело на Меня большое и отрадное впечатление.

— Поведение наших солдат вполне естественно, — чуть улыбнувшись, замечает Перервин. — Собор — не только храм, но и здание большой архитектурной ценности, редкий памятник готического искусства. Советский человек любит и ценит все прекрасное, все настоящее.

Говоря это, Перервин внимательно наблюдает за кардиналом и комендантом. Он видит, как генерал внутренне подтянулся. Надо полагать, сейчас начнется дипломатическая дуэль, и шпаги скрестятся.

— Да, да, конечно, — и в голосе кардинала чувствуется некоторое смущение. Но он тут же продолжает, чтобы сгладить впечатление от своей не совсем удачной реплики, и уже горько сетует на нацизм.

Германский фашизм нанес большой материальный ущерб католическим храмам. По прямому приказу Гитлера по всей Австрии были конфискованы церковные ценности и сняты с храмов колокола для использования их на военные нужды.

— В связи с этим мне бы хотелось знать, какова судьба этих колоколов? — в упор спрашивает кардинал.

Генерал удивленно поднимает брови. Он явно хочет, чтобы его собеседник высказался прямее.

— Я не понимаю вопроса господина кардинала.

— Мне бы хотелось выяснить, — уточняет монсеньор, — будут ли колокола рассматриваться как достояние церкви или как военные трофеи.

— Откровенно говоря, меня несколько удивляет вопрос господина кардинала. Разве на этот счет есть какие-либо сомнения? Советская армия никогда не причисляла к трофеям церковное имущество. Мне казалось, это известно всему миру, а тем более служителям церкви.

Удар попадает в цель. Кардиналу остается только отступить.

— Мне отрадно это слышать. Вы крайне обрадовали меня, господин комендант.

Но, отступая, кардинал не сдается.

— И я даже не решаюсь спросить вас, господин комендант, как скоро мы могли бы рассчитывать на возвращение колоколов их законному владельцу. [185]

— Я доложу ваш вопрос командующему, — сухо отвечает генерал.—О его решении вы своевременно будете мною поставлены в известность.

Кардинал молча наклоняет голову.

Генерал откидывается на спинку кресла. Очевидно, ему кажется, что дуэль окончена и теперь остается только вежливо распрощаться. Но генерал ошибается. Все, что было, — только разведка боем. Главное — впереди.

— Мне хотелось бы выяснить еще один вопрос. — Кардинал говорит медленно, тщательно выбирая слова. — Вопрос о будущем нашей церкви... Мы — священнослужители и политикой не занимаемся. Но церковь и народ так тесно связаны между собой, что нас в известной мере не могут не интересовать мирские дела.

— Стало быть, вас, господин кардинал, интересует, какое правительство будет в Австрии?

— Именно это я хотел бы знать, — неосторожно вырывается у кардинала, но он тут же бьет отбой. — Я прошу понять меня правильно. Какова будет власть в Австрии — это дело мирское. Но отношение нового правительства к церкви, согласитесь, нас не может не волновать.

— Я вас правильно понял, господин кардинал. — Генерал ни в чем не желает уступать своему собеседнику. — Вы хотите знать, какова будет мирская власть в Австрии. Не правда ли?

Кардинал молчит. Генерал, выдержав паузу, наконец обращается к кардиналу. Перервин замечает, что на этот раз пришла очередь генералу подбирать наиболее точные слова.

— Извольте, господин кардинал, я коротко изложу вам нашу точку зрения по интересующему вас вопросу... Политика Советского правительства ясно выражена в известной Московской декларации союзников, в неоднократных заявлениях Советского Союза, а также в обращении маршала Толбухина. Советская Армия пришла в Австрию с единственной целью разгрома гитлеровской армии и освобождения Австрии. Других целей она перед собой не ставила и не ставит.

Несколько мгновений длится молчание. Ответ генерала явно не удовлетворяет гостя, и кардинал замечает: [186]

— Мировая история говорит, что победитель, завоевав страну, всегда диктует состав нового правительства.

— Аналогия на этот раз не приводит к верному выводу, господин кардинал. Советская Армия пришла в Австрию без своих кандидатур в будущее австрийское правительство. Австрией должны управлять австрийцы и никто другой. Мы ничего никому не навязываем — ни своих убеждений, ни своего государственного строя, ни наших форм общественной жизни, хотя в то же время открыто говорим о превосходстве социализма над капитализмом и гордимся тем, что мы — первое социалистическое государство на земле. Повторяю, судьбу Австрии должен решить австрийский народ. Мы лишь заинтересованы, чтобы Австрия развивалась по демократическому пути, чтобы в ней были установлены демократические порядки. Вот и все, чего мы желаем. Думаю, это вполне закономерное желание, тем более что оно, насколько я знаю, не расходится с интересами народа Австрии.

— Я нахожу политику вашего правительства весьма благоразумной, заслуживающей всяческого одобрения, — и кардинал поднимается. — Мне остается лишь поблагодарить вас, господин комендант, за столь откровенный разговор и внесение ясности в вопрос о судьбах австрийской церкви. Теперь я могу безбоязненно отдать духовенству свое повеление открыть все храмы и вознести молитвы господу богу за его благодеяния.

— Это право церковных властей и верующих, — сухо замечает генерал.

Еще раз поблагодарив коменданта за любезный прием, кардинал величественно, неторопливо покидает кабинет. За ним почтительно шагает переводчик.

— Да, иные времена, иные песни, — улыбается Перервин. — Когда Гитлер явился в Австрию, этот же князь церкви в соборе святого Стефана торжественно поздравлял своих прихожан с великим праздником.

Генерал молча стоит у окна. Там, за окном, сотни венцев очищают мостовую от щебня и мусора.

Неожиданно, словно электрический ток, пробегает по толпе:

— Кардинал!.. Кардинал!.. [187]

Все поворачиваются к подъезду нашего дома и смиренно склоняют головы. И Благодатов видит только сгорбленные спины.

А кардинал, суровый, непроницаемый, медленно идет по тротуару, не удостаивая даже взглядом свою покорную паству.

Какая-то старушка, оказавшись рядом с кардиналом, падает ниц. Она тянется поцеловать край его сутаны.

Кардинал словно не видит ее. Будто отрешенный от всего земного, он проходит мимо. Старуха тычется лицом в щебень и замирает в такой позе.

— Да, сила. Темная сила, — задумчиво говорит генерал. — За ней стоят века, традиции, переходящие из рода в род, панический страх перед неведомым богом — всеведущим, всевидящим, всемогущим. А вдумаешься — до чего нелепо и глупо. Словно вера в черта с козлиными копытцами, в бабу-ягу на помеле.

— Да, нелепо, а факт. От него никуда не уйдешь, — откликается Перервин. — И с монсеньером надо держать ухо востро. Ох, как востро.

Друзья из Флорисдорфа

В просторном светлом кабинете коменданта тесновато: пришла делегация флорисдорфских рабочих.

Тесной группой стоят они в кабинете, жмутся к двери, не решаются подойти к столу.

— Входите, товарищи, входите, — радушно приглашает комендант. — Присаживайтесь. В ногах правды нет.

Переглянувшись, нерешительно садятся на краешки стульев.

Первым начинает обувши мастер Хрумель, мужчина лет шестидесяти: крепко сбитая коренастая фигура, резкие черты лица, глубокие морщины, большие натруженные руки.

Хрумель волнуется. Нужные слова не сразу приходят к нему. Он говорит отрывисто, с вынужденными паузами, но в речи его, в интонациях, большое чувство, подкупающая искренность.

— Мы — рабочие из Флорисдорфа. Пришли по своему желанию. И по воле тех, кто остался там, во Флорисдорфе. Они послали нас и сказали: «Идите и передайте, что наши рабочие сердца с вами, советские товарищи. [188] Скажите, что мы, австрийские рабочие, — ваши должники до гробовой доски. Вы пролили кровь за наше освобождение, и нет такой благодарности, которая была бы равна вашим жертвам, вашему героизму, вашему подвигу».

Старый Хрумель на мгновение останавливается. Авдеев переводит его слова, а он внимательно следит за ним, словно хочет удостовериться, правильно ли этот молодой лейтенант передает его мысль.

— Да, наши сердца с вами. Давно с вами, — продолжает старик. — Еще с тех пор, как услышали мы о вашей революции, великой революции семнадцатого года... Хорошие вы люди, настоящие. И сердце у вас горячее, отзывчивое. Спасибо вам за все это от рабочих Австрии, — и старый Хрумель склоняется в низком поклоне.

Генерал взволнован. Он быстро подходит к мастеру и крепко жмет его большую сильную руку.

— Позвольте, друзья, от всего сердца поблагодарить вас за теплые слова, обращенные к нашему народу. Прошу передать всем рабочим, всем простым людям Флорисдорфа наши самые дружеские чувства к ним... А теперь давайте посидим и поговорим: не слишком часто у меня такие дорогие гости.

Генерал садится рядом с рабочими. Гости удобно рассаживаются, нет недавнего напряжения в лицах, и, перебивая друг друга, они рассказывают о революционных боях. Подчас они увлекаются, забывают, что генерал, может быть, плохо понимает по-немецки, и Авдееву приходится останавливать их, чтобы успеть перевести.

Начинают издалека — с 1917 года, когда эхо Октябрьской революции грозно прокатывается по всей Австрии.

Австрийские рабочие поднимаются на борьбу. Через год вспыхивает революция. Кое-где образованы Советы рабочих и солдатских депутатов. В Вене солдатские демонстрации, уличные столкновения рабочих с полицией.

Под давлением революционной волны Австрия провозглашена республикой. Во главе правительства становится социал-демократ Реннер. Он переходит на сторону буржуазии и с помощью социал-демократических лидеров подавляет революционное движение. [189]

Но рабочие не сдаются. Летом 1927 года в ответ на полицейскую провокацию Вену захлестывает многотысячная демонстрация трудящихся. Полиция открывает огонь. Льется кровь.

И опять поднимаются рабочие Вены. Это уже зимой 1934 года, когда правительство Дольфуса, тесно связанное с итальянским фашизмом, начинает вооруженный поход против рабочих Вены. На этот раз бок о бок с коммунистами сражаются с полицией шуцбундовцы — члены боевой организации австрийских социал-демократов. И снова поражение, казни, аресты, ссылки. И снова кровь на венских улицах.

Потом пришли фашисты.

— Да, это была черная ночь, — подхватывает старый литейщик Цуккер. — Страшная черная ночь — убийства, насилия, издевательства... Не будем ее вспоминать. Кончилась она. Руки по работе истосковались, по настоящей работе... Наши заводы разбиты: фашисты постарались. Но мы подумали, потолковали и решили: кое-что можно пустить в ход. С вашей помощью, конечно. Поговорили с бургомистром Кернером. И вот теперь пришли к вам. Нам будет позволено восстановить кое-какие цехи, господин комендант?

— Еще бы, конечно, будет позволено!

И вот уже на столе разложены чертежи. Над ними склонились рабочие вместе с генералом. Идет разговор о моторах, фильтрах, трансмиссиях, фрезах. Подчас даже вспыхивает быстрый горячий спор.

Генерал не ахти как разбирается в этих терминах. Да и переводчик как будто не слишком силен в технике. Но генерал старается понять, как велики восстановительные работы. К тому же не хочется торопить посетителей: такие люди нужны ему, как воздух...

— Очень рад был побеседовать с вами, — прощается с рабочими генерал. — Очень рад. Завтра приедет к вам мой инженер и выяснит все на месте. Со своей стороны обещаю помочь, чем могу.

Свободный художник

Ушли рабочие, и на пороге крупный мужчина лет за сорок. Одутловатые, до синевы выбритые щеки. Под глазами, подернутыми красноватой паутинкой, склеротические мешки. Взлохмаченные волосы. Яркий галстук бабочкой. [190] На пальце массивное золотое кольцо. На нем то ли какой-то замысловатый герб, то ли старинная печать.

Посетитель непринужденно подходит к столу, многозначительно называет свою фамилию и несколько мгновений ждет, какое впечатление произведет она на генерала.

Фамилия ничего не говорит коменданту, и он молча предлагает посетителю кресло.

— Я свободный художник, — удобно усевшись, начинает посетитель. — Владею разными жанрами: пейзаж, портретная живопись, художественное оформление. Имею солидные рекомендации, но, думаю, нет смысла их предъявлять — мое имя достаточно известно венцам... Я не утомляю вашего внимания? — очевидно заметив что-то в лице генерала, учтиво осведомляется художник.

Нет, генерал не утомлен, но он хотел бы перейти к конкретной цели визита: в приемной еще много посетителей и всех их надо принять сегодня.

— В таком случае буду краток. Не угодно ли вам, господин генерал, использовать мои возможности? Может быть, оформление стендов? Или панно? Или — да позволено мне предложить — ваш портрет? Скажем, на фоне победного боя. Или здесь, в кабинете. Убежден, он доставит вам удовольствие. Убежден.

Генерал слушает медленный голос Авдеева, и ему становится противен этот субъект. Почему-то кажется, что всего лишь несколько месяцев назад он вот так же являлся к фашистскому коменданту, нацепив этот яркий галстук бабочкой и с этим же нелепым кольцом. И так же назойливо предлагал написать портрет «господина генерала на фоне победного боя». Может быть, поэтому он и называет себя «свободным художником» — свободным от принципов, чести, совести.

Между бровями появляется резкая складка, но генерал медленно поднимается и спокойно, хотя в голосе его слышатся металлические нотки, говорит:

— Мы будем иметь вас в виду. Прошу оставить адрес у адъютанта. Когда появится необходимость, известим.

Чистое сердце

В дверь робко заглядывают двое: невысокий худой старик в форме железнодорожника и женщина чуть помоложе в скромном темном платье. [191]

— Прошу вас, заходите, садитесь.

Посетители удивленно переглядываются. После некоторого раздумья садятся и с минуту молча, завороженно смотрят на генерала, словно любуются им.

— Назовите себя и изложите ваше дело, — приходит на помощь лейтенант Авдеев.

Старик растерянно мнет в руках свою выгоревшую на солнце форменную фуражку, снова переглядывается с женщиной и наконец начинает:

— Меня зовут Фриер, Антон Фриер. А это, — кивает на спутницу, — моя жена, Маргарита Фриер. Сам я железнодорожник, работаю стрелочником на Северном вокзале, тут недалеко, в Леопольденштадте. Это видно по моей форме, что я на железной дороге. Вот.

Он неловко показывает на пуговицы своего кителя, протягивает генералу фуражку и конфузится от своей неловкости.

— Мы с Маргаритой люди простые, — чуть помолчав, продолжает он. — Таких, как мы, много в Вене. А у простых людей всегда есть в сердце любовь к русским... Вот мы с Маргаритой и решили прийти к вам...

— Слушаю вас, господин Фриер, — подбадривает генерал.

— Да, так вот мы и решили с Маргаритой прийти к вам... Мы знаем тайный подземный склад наци. В нем они хранили бензин. Много бензина. Наци не успели его увезти, но очень хорошо спрятали. Об этом складе никто не знает, а мы с Маргаритой знаем: он неподалеку от нашей будки... Так вот мы и подумали: может быть, этот бензин поможет русским скорей добить наци?

— Поможет, товарищ Фриер. Безусловно, поможет, — и генерал крепко жмет руку старикам.

— Простите за беспокойство, — сконфуженно бормочет стрелочник.

— Побольше бы такого беспокойства. Побольше бы, — смеется генерал. — А теперь позвольте вам задать вопрос. Скажите, а мы со своей стороны не можем вам чем-нибудь помочь?

— Помочь? Нам?—удивленно переспрашивает старик. — Да, да, конечно, — спохватывается он. — Простите, я совсем забыл. Мы с Маргаритой старики, а там надо глубоко копать. И бочки очень тяжелые. Одни мы не в силах... [192]

— Это само собой, — улыбается генерал. — С вами пойдут наши саперы. Вам придется показать им этот оклад. И только... Нет, я говорю о другом. Сейчас в Вене пока плохо с питанием. Может быть...

— Что вы! Что вы!—даже замахала руками старушка. — Нет, нам ничего не надо. Решительно ничего. Мы сыты. Вполне сыты. Не подумайте, что мы за этим пришли. Просто от чистого сердца...

— Я не сомневаюсь в этом. Позвольте еще раз поблагодарить вас.

Генерал провожает стариков до двери кабинета. Потом обращается к Авдееву.

— Я, кажется, обидел стариков. Плату предложил... За чистое сердце...

— По-моему, не обидели, товарищ генерал, — вставляет Авдеев.

— Это по-твоему. А по-моему, обидел... Запиши: выяснить, где они живут и как живут. А потом что-нибудь организуем. Только сделать это надо деликатно, аккуратно, чтобы снова не обидеть... Записал?

Вереница дел, забот, встреч

И снова множество дел — неотложных и важных, снова вереница людей — таких разных, таких несхожих друг с другом. К советскому коменданту идут рабочие и служащие, ремесленники и кустари, торговцы и промышленники, люди науки и культуры, инженеры и врачи, спекулянты и домашние хозяйки.

Они приходят за помощью и советом, с просьбой и заявлением, жалобой и предложением, движимые то чувством враждебности, то благородным желанием отдать все свои силы на восстановление разрушенной Вены.

И всех их принимает советская комендатура. Ибо таков строгий приказ генерал-лейтенанта Благодатова: каждый венец, пришедший в комендатуру, должен быть принят и выслушан.

Вот два инженера показывают коменданту разработанный ими проект восстановления городского водопровода.

Группа рабочих во главе с молодым инженером берется пустить электростанцию при условии, если комендант [193] окажет им помощь рабочей силой и предоставит кое-какие материалы.

Рабочие трамвайного депо и телефонной станции настойчиво предлагают свои услуги. Они советовались со своими товарищами, у них возникли кое-какие мысли, и, если комендант поможет им, в Вене скоро снова пойдут трамваи, и венцы будут, как раньше, говорить по телефону.

Приходят владельцы ресторанов, кондитерских, столовых, кафе, пивных. Комендант недолюбливает эту категорию людей за стяжательские наклонности, но что поделаешь — без столовых и кафе городу не обойтись, — и он долго беседует с их владельцами, обсуждая нелегкую задачу снабжения продуктами.

В кресле сидит дородный господин в хорошо сшитом костюме — хозяин одной из лучших гостиниц Вены.

Его заведение уцелело от бомбежки. Правда, есть кое-какие дефекты внутри, но, получив помощь от комендатуры — самую мизерную помощь, — он собственными силами приведет все в порядок и готов предоставить свои номера господам советским офицерам.

— Разумеется, сочту за великую честь, если господин комендант соблаговолит поселиться у меня. Вас будет ждать лучший, самый комфортабельный номер-люкс.

— При теперешнем положении Вены крайне нужна всякая пригодная для жилья площадь. Что же касается моего переезда к вам — благодарствую: жильем обеспечен.

Появляется хозяин крупного ювелирного магазина. Он толст, самодоволен, нагл.

Ему удалось сохранить за годы фашистской оккупации достаточный ассортимент для открытия магазина: колье, браслеты, кольца, броши, подвески, столовое серебро, кое-что из драгоценных камней, хрусталь, художественное литье.

— Но власти не обеспечивают гарантии сохранности всего этого: Вена кишит бандитами.

— Вы правы, в городе еще скрываются гитлеровцы и уголовники. — Генерал старается говорить спокойно. — Мы их вылавливаем. Круглые сутки, днем и ночью, город охраняется специальными патрулями... [194]

— Но, повторяю, эти общие городские патрули не дают мне гарантии. Ведь, согласитесь, у меня не скобяные изделия. Мне нужны...

— А жаль, что не скобяные, — сухо обрывает генерал. — Сегодняшней Вене гораздо важнее скобы, гвозди и шпингалеты, чем ваши колье и хрустальные вазы... Что же касается специальных воинских патрулей для вашего магазина, то должен вас огорчить: патрулей не будет. Это все, что я могу сказать.

...И снова встречи, дела, хлопоты, поездки.

Надо посмотреть, как идет восстановление мостов, электростанций, газового завода. Надо не раз встретиться с бургомистром Вены, господином Кернером: у него тоже масса неотложных вопросов. К тому же в августе в Вену приходят союзники; город разделен на четыре зоны — советскую, американскую, английскую, французскую, — и это прибавляет новые заботы и осложнения.

А поток посетителей в комендатуру не прекращается. Он буквально захлестывает Благодатова. Но в комендатуре по-прежнему действует его неумолимый приказ: «Каждый венец должен быть принят и выслушан».

И теперь частенько посетителей принимает заместитель коменданта генерал-майор Травников, хотя на плечах у него трудное и хлопотливое дело — вся караульная и патрульная служба в столице.

Инженер Кербер

В комендатуру входит старик. Он худ и длинен, как Дон-Кихот Ламанчский. Поношенный костюм висит на нем, словно на вешалке. В руках чемодан, когда-то дорогая, но теперь донельзя потрепанная, мятая, выцветшая фетровая шляпа. Щеки ввалились. Из-под густых седых бровей смотрят суровые холодные глаза.

Отвесив сдержанный поклон, он рассказывает о своем горе.

Его квартира разрушена. Ночевал в сарае, на дворе. Сейчас лишен и этой возможности: хозяин повесил замок и запретил пользоваться сараем. А ночевать на улице нельзя — приказ советской комендатуры... Он просит комнату. Нет, хотя бы угол. Только крышу и стены. И стол — какой угодно — для работы. [195]

— Вы обращались к районному бургомистру?—спрашивает Травников.

Да, конечно, он обращался к бургомистру, но бургомистр отказал, предложил подождать. А время не ждет. Только поэтому решился побеспокоить господина генерала... Может быть, его просьба не по адресу?

— Нет, почему же... Скажите, господин...

— Кербер. Иосиф Кербер.

— Скажите, господин Кербер: у вас семья?

Нет, он один. Жена убита в первый же день боев в Вене. Дети уже давно разлетелись в разные стороны. Все его имущество — вот это, — и он с грустной улыбкой показывает на свою шляпу. И чудом уцелевший чемодан с рукописями. Так что вполне достаточен угол. И стол, если можно.

— Чемодан с рукописями? Вы над чем-то работаете?

Да, он инженер-электрик. Уж много лет назад начал исследование... Тут Кербер называет тему своей работы, но это длинное название так переполнено специальными техническими терминами, что Травников затрудняется разобраться в них.

— Где вы служили, господин Кербер? — интересуется генерал.

— Когда?

— Ну, хотя бы в последние годы?

— Нигде.

— Почему?

Разве это имеет отношение к его просьбе? Имеет? Ну, что ж... До аншлюса работал в научной лаборатории крупной австро-германской электротехнической компании. В 1938 году был уволен: недостаточно почтительно отозвался о Гитлере. Когда фашисты стали хозяевами Австрии, ни о какой штатной работе, конечно, не могло быть и речи: у них цепкая память, у наци. Хорошо еще, что не угодил в концлагерь.

— Считаю долгом добавить, — с вызовом говорит Кербер, — что я вообще далек от политики. И отнюдь не поклонник коммунизма. Отнюдь... Я говорю это, чтобы была полная ясность в вопросе, который вас интересует, господин генерал.

— Простите, но как же вы жили в эти годы? — словно [196] не слыша ни тона, ни существа реплики посетителя, сочувственно спрашивает генерал.

Вначале были кое-какие сбережения. Потом жена разрисовывала дамские платки, головки детских пупсиков, вышивала. Когда было очень тяжело, инженер Кербер чинил электрические счетчики, менял старую проводку в квартирах, ставил выключатели. Но это случалось редко: в последние годы он занимался только основной работой — своим исследованием.

— И когда же вы предполагаете закончить?

— Если будет угол и стол — через год. Может быть, раньше.

— Но для того, чтобы работать, надо есть, господин Кербер.

— Мне повезло, — с горькой усмешкой говорит инженер. — Вена сейчас больше, чем когда-либо, нуждается в мелких монтерских поделках. К тому же теперь я одинок.

— Да, положение ваше не из легких... Я напишу вам записку, — и генерал берет свой блокнот. — Вы в каком районе жили? В двадцать первом? Ну так вот, я напишу вашему районному бургомистру. Надеюсь... нет, я даже уверен, что вы получите комнату. И стол... И кровать, — продолжая писать, перечисляет генерал. — Скажите, господин Кербер, — запечатывая записку в конверт, говорит Травников, — не кажется ли вам, что сейчас Вене нужны от вас не мелкие монтерские поделки, а что-то более существенное. Ну, скажем, помощь в пуске электростанции. Или эта работа далека от вашей специальности?

— Молодым инженером я монтировал генераторы этой станции.

— Вот и прекрасно. Тем более, что сейчас нет наци с их цепкой памятью.

— Но есть коммунисты, — резко бросает Кербер. — А я вам уже говорил, господин генерал, что я...

— В данном случае это не имеет значения, — спокойно перебивает Травников. — К тому же вы будете восстанавливать станцию не для нас, коммунистов, а для Вены, для венцев, для самого себя, наконец.

— Это непременное предварительное условие для получения жилья? — колюче спрашивает инженер.

— Нисколько, — и генерал протягивает Керберу конверт. — Возьмите. Когда устроитесь в вашей комнате, подумайте... [197] Да, кстати. Вам, очевидно, нужны для вашего исследования какие-то технические записки, литература, допуск к закрытым фондам библиотеки. Подумайте и над этим. Если потребуется моя помощь — милости прошу. Это независимо, конечно, от вашего решения об электростанции. Потолкуем и, может быть, сообща что-нибудь придумаем. Желаю успеха в вашей работе, господин Кербер. Надеюсь, мы с вами еще увидимся.

Держа в руке конверт, Кербер растерянно смотрит на генерала. Потом молча кланяется и, сутулясь, медленно идет к двери. У порога на мгновение останавливается, словно хочет вернуться, но раздумывает и выходит из кабинета.

— Еж. Настоящий еж, — задумчиво говорит генерал. — И в то же время замороженный какой-то. Будем надеяться — поработает с людьми и оттает. А ну-ка соедини меня быстренько с бургомистром двадцать первого района, — приказывает Травников своему переводчику. — Боюсь, как бы этот чиновник снова не напортачил.

Взятка

— Я человек дела и буду лаконичен.

У стола Николая Григорьевича Травникова сидит кругленький розовощекий мужчина лет сорока. На нем светло-серый в голубую полоску модно сшитый костюм, галстук, разрисованный каким-то замысловатым, розовым, под цвет щек, узором, желтые, на толстой подошве, полуботинки. Сквозь очки в широкой роговой оправе смотрят выпуклые нагловатые маленькие глазки, заплывшие жиром.

— Я директор фирмы, изготовляющей кожаные пальто-реглан. Наша фирма широко известна во всей Австрии и даже за ее пределами. Мы собираемся возобновить производство с расчетом сдавать продукцию русским. Как смотрит на это советская комендатура? Надеюсь, нам будет дано разрешение?

Толстый человек говорит это таким тоном, словно рублем дарит генерала, делая ему величайшее одолжение.

— Это ваша добрая воля, — сухо отвечает Травниников. — А что до разрешения, то ответ на этот вопрос [198] вы могли бы, не заходя ко мне, найти в приказе комендатуры. Он расклеен на всех перекрестках.

— Совершенно верно. Но я, повторяю, человек дела и хочу иметь твердую гарантию. Как говорят русские: семь раз примерь, один раз отрежь. Я, надеюсь, не ошибся в поговорке?

— Нет, не ошиблись... И это все, что вы хотели от меня получить?

— Если позволите, не все, господин генерал. У меня к вам просьба — пустяковая для вас, но существенная для меня. Видите ли, наша фирма издавна поддерживает тесные деловые связи с Будапештом. Я бы вас очень просил выписать мне пропуск в Будапешт. Обычным порядком будет долго, а мне пропуск нужно срочно. Я понимаю, конечно, что это одолжение с вашей стороны требует соответствующего вознаграждения. И наша фирма готова дать это вознаграждение любому из сотрудников комендатуры по вашему указанию, господин генерал.

— Что это? Взятка? — гремит Травников и поднимается во весь рост над столом.

Розовощекий человек съежился. Маленькие глазки трусливо бегают. Он бормочет что-то невнятное и ставит в неловкое положение переводчика: он не знает, как перевести это бормотание.

— Понятно! — сухо обрывает генерал. — Пропуска не будет. Все!

Коммерсант испуганно пятится и осторожно закрывает за собой дверь.

Нацист поневоле

И еще в одном кабинете комендатуры частенько идет прием — у заместителя коменданта по политической части подполковника Перервина.

Ивану Александровичу не впервые заниматься приемом: до войны он был секретарем Станиславского обкома партии. Однако теперь он сплошь и рядом встречается с такими посетителями и с такими вопросами, с какими раньше ему не приходилось иметь дело.

В кабинете Перервина пожилые супруги.

Муж, очевидно, очень взволнован: в его глубоко запавших глазах растерянность. Жена то смущенно теребит [199] воротничок своего платья, то тщетно пытается поправить непокорную прядку седых волос, упрямо спадающую на лоб.

Супруги ведут себя странно.

Уже дважды предлагает им переводчик изложить цель их визита, но муж только кивает головой на жену, жена делает какие-то таинственные знаки мужу — и оба молчат.

— Может быть, они немые? — спрашивает Иван Александрович переводчика.

В третий раз обращается переводчик к посетителям. Супруги, перебивая друг друга, что-то горячо объясняют ему.

— У них очень важный вопрос, товарищ подполковник, — еле сдерживает улыбку переводчик. — Но они пока не решили, кому его излагать.

Наконец, перебросившись несколькими словами, супруги приходят к соглашению.

— Мой муж плохой говорун, — начинает жена. — И я боюсь, что он ничего толком не объяснит. Я прошу выслушать меня, господин офицер... Мой муж честный, порядочный человек. Но жизнь сильнее его. Нас принудили. И он должен был уступить. А теперь мы не знаем, как быть. И вот пришли...

Женщина плачет. Нервно вздрагивают ее плечи. Она совсем растерялась, никак не может найти платка, и слезы крупными каплями текут по щекам.

— Простите, господин офицер, — уняв наконец слезы, тихо говорит она. — Я тоже плохой оратор. А тут еще такая беда...

— Скажите, кем ваш муж работал при немцах? — мягко спрашивает Перервин.

— О, у него скромная, но неплохая работа. Он полотер. Двадцать четыре года полотер. И все было хорошо, тихо, спокойно. А тут его позвали и сказали: или ты будешь наци или убирайся вон и забудь о работе. А как он может забыть о работе? Как? Ведь это голодная смерть для нас и наших детей. А их у нас четверо, господин офицер. Четверо... Мы не спали с Отто всю ночь. О, это была страшная ночь. Страшнее, чем те, когда шли бои... Не знаю, как понятнее рассказать, господин офицер. Нам было страшно, потому что всю жизнь мы жили тихо и честно, потому что мы ненавидели наци за [200] кровь, за концлагеря, за бесчестие. Мы знали: если Отто скажет «да», он встанет рядом с теми, кто лжет, грабит, убивает. Если Отто скажет «нет», они не простят ему, и наши дети умрут с голоду...

— И вы решили сказать «да»?

— Нет, мы ничего не решили в ту ночь, господин офицер. Наутро я сказала: «Отто, я пойду к господину ксендзу. Как он скажет, пусть так и будет». Господин ксензд посоветовал, чтобы Отто сказал «да».

— И ваш муж дослужился до высоких партийных чинов, разбогател?

— Нет, совсем нет! Отто перестал улыбаться. Он все время молчал. Из нашего дома ушел смех. И работать стал меньше — у него часто кружилась голова. А наци смеялись над ним: «Ты не мужчина, Отто. Ты девчонка». И они были правы — какой он наци, мой Отто? Мы прожили с ним почти четверть века, и за все эти годы он только раз, единственный раз, повысил голос со мной. Это было, когда я больно шлепнула нашу Эльзу за то, что она пролила чернила на чистую скатерть. Он не мог переносить вида крови: когда я принесла однажды на кухню только что зарезанную курицу, его, простите, стошнило. Разве это наци, господин офицер?

— Да... Но я не пойму, зачем вы пришли к нам?

— Как зачем? Ведь Отто был наци. Как же он будет жить теперь?

— Разве вы не читали приказ комендатуры?

— Читали, конечно, читали. Много раз. Но господин ксендз...

— Опять все тот же господин ксензд?

— К кому же другому я могу пойти за советом, господин офицер?.. Господин ксендз сказал, что он твердо знает: всех бывших наци красные угонят в Сибирь и заставят копать уголь.

— И вы поверили?

— Если говорить честно, я поверила. Но Отто не поверил. Он сказал: «Сердце мне говорит другое, Марта. Пойдем в советскую комендатуру, скажем всю правду и послушаем, что нам ответят». Мы пришли и сказали всю правду.

— Я вам отвечу: идите домой и живите спокойно. И не верьте больше господину ксендзу. Верьте своему сердцу и своей совести — они не обманут. [201]

— Значит, нам ничего не грозит? Ничего?

— Ничего.

— Благодарю вас, господин офицер. Я знал, что в советской комендатуре мне ответят так. Именно так.

Это было все, что сказал сам Отто.

Взявшись за руки, супруги, улыбаясь, вышли из кабинета.

Еще одна партия

В кабинет Перервина входит юркий, щупленький, словоохотливый мужчина лет сорока.

— Лидер австрийской партии «Свобода и прогресс», — рекомендуется он.

— Простите, но я и не припоминаю такой партии.

— Совершенно верно: формально эта партия пока не существует.

И тут же начинает пространно рассказывать, что до аншлюса в Австрии, кроме четырех основных партий — социал-демократической, коммунистической, социал-революционной и христианско-социалистической, был добрый десяток мелких.

— Меня всегда удивляло: такая маленькая страна и так много партий, — замечает Перервин.

— О, в этом нет ничего удивительного. Это принято в Европе. И это нам кажется логичным и закономерным: чем больше партий, тем шире свобода... А что мы имеем сегодня? Три разрешенных партии — социалистическая, коммунистическая, народная — не удовлетворяют австрийский народ. Коммунистическая партия пока немногочисленна. Социал-демократы давно себя скомпрометировали. Что же касается народной партии, то это такая туманная, неопределенная организация, что она может нас далеко завести... Словом, нам, как воздух, нужны новые партии, — горячо доказывает посетитель. — Скажем, наша «Свобода и прогресс», «Партия свободы» и еще кое-какие. И если вас, господин офицер, удивляет обилие партий в Австрии, — горячо продолжает посетитель, — то нас, австрийцев, удивляет другое...

— Что именно?

— У вас такая громадная страна — и всего-навсего одна-единственнад партия. Почему? Соответствует ли это принципам подлинной демократии?.. Простите, я, [202] кажется, позволил себе лишнее и задал несколько вольный вопрос?

— Нет, почему же, — улыбается Перервин, — Я отвечу вам... В России до революции тоже было много партий: большевики, меньшевики, эсеры, трудовики, кадеты, монархисты. Все они, кроме большевиков, только болтали о свободе, о земле, о мире. И лишь одни большевики во главе с Лениным остались верны своей революционной программе: первыми декретами Советского правительства были декреты о земле и мире. Естественно, что наш народ пошел за большевиками и отвернулся от других партий. Ибо только та партия жизненна, которая выражает волю и чаяния большинства народа. А многопартийность, которая в такой моде, в частности, у вас в Австрии, мне кажется, не имеет смысла и только усугубляет путаницу в умах.

— Очевидно, у разных народов разные точки зрения по этому вопросу.

— Не будем спорить и перейдем к конкретной цели вашего визита... Скажите, как многочисленна та партия, о которой вы хлопочете?

— Мы еще не проводили учета.

— А все-таки?

— Сейчас трудно сказать.

— Ну хотя бы приблизительно?

— Думаю, около ста.

— Всего лишь? Согласитесь, что эту маленькую группу людей даже при очень богатой фантазии едва ли можно считать за партию. Вот когда у вас будут тысячи, тогда мы с вами возобновим разговор. Тогда милости просим...

Парикмахер

Новому посетителю Ивана Александровича Перервина лет тридцать пять. Он заметно хромает на левую ногу. Одет как-то уж очень ярко и безвкусно: зеленый костюм, отчаянно рыжие ботинки, розовый галстук с нелепым синим цветочком посредине. И все это базарное, мещанское, рассчитанное на дешевый шик. На преждевременно полысевшей голове редкие рыжеватые волосики на висках явно завиты мелкими крутыми колечками. Глаза наглые и в то же время трусливые, как у [203] хищного зверька, готового больно укусить исподтишка и тут же юркнуть в кусты. И за десять шагов разит от него запахом дешевого одеколона.

Нет, посетитель с первого взгляда не понравился Перервину. Переводчик сразу же заметил это по особой собранности Ивана Александровича и по сухим ноткам, с которыми было предложено гостю сесть.

— Я — парикмахер. Скромный парикмахер, — рекомендуется посетитель.

Внимательно следя за выражением глаз Перервина, он пространно и витиевато рассказывает, что родился в рабочей семье, что «жестокий мир капитализма» не дал ему возможности учиться — и он стал парикмахером. Как выходец из рабочей семьи, он ненавидел наци. Его совесть, его рабочая совесть не позволяла ему сотрудничать с ними, и он с превеликим трудом, подчас даже рискуя жизнью, добился, что его не взяли в «грабительскую армию кровавого Гитлера».

— Я не повинен ни в одной капле крови, пролитой советскими войсками, — с гордостью добавляет он.

— Простите, у вас, кажется, повреждена нога? — перебивает подполковник.

— Да, да, хромой от рождения... То есть не совсем так...

Посетитель явно смущен репликой Перервина. Он впился в него глазами, пытаясь понять, почему задан этот вопрос, и старается смягчить неловкость пространным и жалостным рассказом о том, как трехлетним, оставленным без присмотра ребенком, он упал с крыши сарая, как не было средств у родителей пригласить врачей («Вот он, ужас капиталистического мира!») и как всю жизнь страдал от своей хромоты.

Перервин внимательно слушает, молча кивает головой. Посетитель успокаивается и снова хнычет о том, как трудно прожить с семьей, имея парикмахерскую на окраине Вены, в рабочем районе: «Клиентура бедна, ее культурные запросы мизерны, и нет возможности проявить свой парикмахерский талант!»

— Спроси его, что ему от меня надо, — нетерпеливо бросает переводчику Перервин.

— Я пришел за советом и поддержкой, господин офицер. [204]

И снова льются слова — стертые, штампованные, заранее придуманные, и снова все тот же внимательный бегающий взгляд наглых и трусливых глаз.

Парикмахер, оказывается, до сих пор прожил беспартийным: в Австрии не нашлось партии, которая была бы ему по душе, а с коммунистами во время немецкой оккупации он не смог наладить связь («Такое время, господин офицер: произвол, грубая сила, честные люди в подполье»). Но теперь, когда Австрия «вступила в новую, светлую эпоху», когда «выходцу из рабочей среды широко открыты все дороги», он не может позволить себе стоять в стороне, он должен «окунуться в вихрь общественной жизни».

— Словом, я хотел бы вступить в коммунистическую партию.

— Вот как? — и брови Перервина от удивления ползут вверх. — В коммунистическую партию? — повторяет он, но теперь в его голосе с трудом сдерживаемый гнев. — Это дело ваших политических убеждений... И, конечно, той партийной организации, к которой вы обратитесь, — сухо заканчивает Иван Александрович.

Посетитель заметил, что офицер чем-то недоволен, но еще не понимает — чем. На всякий случай он пытается спастись за трескучими фразами.

— Что касается моих политических убеждений, то господин офицер может быть уверен: они тверды, как гранит. Да иначе и быть не может: воспитание в рабочей семье, долгая трудовая жизнь...

— Кстати, кем был ваш отец? — перебивает Перервин.

— Отец?.. Отец работал официантом, простым официантом в ресторане при гостинице «Империал».

— Это, кажется, была богатая гостиница?

— О, первоклассный отель! Избранная клиентура! Туда брали только проверенных служащих. Трижды проверенных.

— Понятно. Понятно, — кивает головой Перервин.

— Так что мои политические убеждения незыблемы, как скала. А вот мнение партийной организации... Нет, я, конечно, не смею поднимать об этом разговор, но слово, одно только слово, замолвленное господином офицером, было бы решающим... Нет, нет, — очевидно заметив что-то тревожное для себя в лице Перервина, [205] бьет отбой посетитель. — Это только мечта. Несбыточная мечта маленького человека. Но позвольте, господин офицер, задать вам вопрос. Последний вопрос. И я не буду больше вас беспокоить.

— Слушаю.

— Я уже докладывал, что моя парикмахерская расположена на окраине Вены. Мне трудно развернуться. Не на ком показать свое уменье преобразить человека, сделать его моложе, изящнее, красивее... Надеюсь, если я запишусь в коммунистическую партию, мне будет оказано содействие переменить место? Ну, скажем, хотя бы на эту Рингштрассе? Тем более, что некоторые из здешних парикмахерских принадлежали нацистам и сейчас, так сказать, свободны. У меня есть адреса, если позволите...

Посетитель уже протягивает бумажку Перервину, но замечает, как сурово сдвинулись его брови, и поспешно сует ее обратно в карман.

— Насколько я вас понял, господин парикмахер, — отчеканивая каждое слово, говорит Перервин, — вы требуете вознаграждения от партии за честь считать вас в ее рядах?

Глаза посетителя трусливо мечутся. Он понимает, что споткнулся. Но на чем?

— Господин офицер, вы правильно перевели мои слова? — обращается он к переводчику.

— Совершенно точно.

— Простите, не понимаю... Нет, я ничего не требую. Но ведь так всегда делается: партия помогает жить своим членам. Как же иначе?.. А может быть, я многого захотел?.. Нет, конечно, не обязательно на Рингштрассе. Можно и в другом месте. Но только хотелось бы в центре.

— К сожалению, ничем полезным быть не могу, — еле сдерживая гнев, поднимается Перервин. — Скажу только одно: не знаю, как в других партиях, но в коммунистической партии не платят ее членам теплыми местечками. Нет, не платят. Хотя это не имеет отношения лично к вам: вы просто ошиблись адресом, господин парикмахер.

Посетитель уходит, очевидно так и не поняв, где же он оступился. [206]

— Проветрить комнату! — резко бросает Перервин переводчику. — Да нет, не форточку — окно!

Венская опера

По роду своей работы Иван Александрович Перервин занимался в комендатуре и вопросами культуры. Вот и сейчас в его кабинете делегация театральной общественности Вены. Речь идет о восстановлении разрушенного бомбардировкой здания Венской оперы.

Вопрос как будто подработан, и Перервин вместе с делегацией входит в кабинет генерал-лейтенанта Благодатова.

— Мы просим, господин комендант, выслушать нас, — говорит один из членов делегации, — и оказать помощь в возрождении театральной жизни города. Мы прекрасно понимаем, что в первое время после окончания войны было не до театров. Когда нет света, воды, пищи — музы смолкают. Теперь жизнь в городе налаживается — можно подумать и об искусстве. Не так ли, господин комендант?

— Согласен с вами, — улыбается Алексей Васильевич. — Вольно или невольно, но вы повторили бесспорное марксистское положение.

— Тем лучше для Вены, — подхватывает эту реплику член делегации. — Теперь все наши надежды мы возлагаем на вас, господин комендант. Помогите поднять из руин Венскую оперу. Она — наша национальная гордость.

Члены делегации горячо уговаривают генерала.

Да, они понимают, что восстановить полностью разрушенную Венскую оперу не легкая задача. Но ведь музыка — душа Вены. Столица Австрии исстари славилась своей музыкальной культурой. Пожалуй, ни один город Европы, да и всего мира, не может похвастаться таким блестящим созвездием знаменитых композиторов, как Вена. Здесь жили и творили Глюк, Гайдн, Моцарт, Бетховен, Шуберт, Брамс, Штраус, Кальман, Легар. Своими произведениями они духовно обогатили человечество. Некоторые из них работали в Вене всю свою жизнь, другие пришли в столицу уже в зрелом возрасте. Так, Вена стала второй родиной для уроженца рейнских провинций Людвига Бетховена, для гамбуржца Иоганна Брамса... Война заставила смолкнуть музыку [207] Вены. В одном из театров гитлеровцы устроили интендантский склад, музыкантов и артистов мобилизовали в армию, на трудовые работы. Но больше всего венцы оплакивают Оперу, изуродованную бомбами, свою любимую Оперу, музыка которой была слышна далеко за пределами Австрии.

— Да разве можно хоть на минуту представить себе Вену без ее Оперы? Вена — город музыки. «Вена, Вена — город песен! Вена — рай для музыкантов», — справедливо поется в нашей песне.

— Рай? — переспрашивает Благодатов. — Боюсь, что в какой-то мере это всего лишь поэтическая вольность.

— Но почему, господин комендант?

— Вспомните хотя бы Моцарта. Да, он жил и творил в Вене. Но как жил? Он вынужден был пользоваться скудными подачками венского двора. Он должен был давать уроки, сочинять контрдансы, вальсы, даже пьесы для стенных часов, играть на вечерах венской аристократии и, спасаясь от кредиторов, уезжать за границу в артистические турне, чтобы кое-как свести концы с концами. Согласитесь, это посредственный рай для великого Вольфганга Моцарта.

— Да, к сожалению, это имело место, — неохотно соглашается один из посетителей. — Но частное исключение только подтверждает общее положение. Не так ли?

— Едва ли это исключение, господа. Я не музыковед, а всего лишь просто любитель музыки. Но мне вспоминается один случай, связанный с Чайковским.

— О, ваш великий Чайковский!

— Да, наш великий Чайковский... Вена не признавала Чайковского, относилась к нему враждебно, игнорировала его музыку. Конечно, это дело вкуса, но, простите, я лично никак не могу понять, как можно не любить Чайковского... Однако дело не в этом. В начале девяностых годов, когда Чайковский уже был композитором с мировым именем, когда его с триумфом принимали столицы Европы и Америки, Вена наконец приглашает его дирижировать оркестром.

— Очевидно, речь идет о Театрально-музыкальной выставке 1892 года? — перебивает один из делегатов. — Концерты происходили тогда в здании Музик-халла.

— Может быть. Точно не помню... Чайковский с волнением едет в Вену. Композитор осматривает концертный [208] зал вот в этом Музик-халле. Он оказывается громадным залом ресторана с эстрадой, уставленным столиками, наполненным запахом пива, горелого масла, всякой трактирной снеди. Чайковский протестует. Он считает, что музыка, настоящая музыка, не совместима с кабаком. Ему отвечают, что традиционные венские сосиски и доброе венское пиво еще никогда не мешали музыке. Чайковский уезжает из Вены, так и не выступив в концерте.

— Простите, господин комендант, но, насколько я знаю, тогдашний концерт Чайковского не состоялся из-за болезни композитора.

— Да, так было напечатано в венских газетах. Но вы просмотрите письма Чайковского и найдете там то, о чем я вам рассказал... Простите, мы, кажется, отклонились от темы. Все это так, к слову пришлось. Да, я осматривал здание Оперы. Каким-то чудом уцелела только одна фасадная стена, а внутри — нагромождение исковерканных балок, битый кирпич, хаос. Грустное зрелище... Обо всем этом я доложу маршалу. Полагаю, что советское командование в меру своих сил поможет восстановить театр. Но дело это трудное, дорогое и долгое. А пока надо постараться вернуть музы в вашу столицу. Товарищ подполковник, у вас, кажется, есть соображения на этот счет?

Иван Александрович Перервин докладывает о том, что следовало бы сделать немедленно. Необходимо сохранить и всячески поддержать актерские и музыкальные коллективы, организовать спектакли в сохранившихся театральных помещениях. К примеру, труппу обгоревшего Бургетеатра перевести в здание варьете Ронахер. Опере предоставить здание Народного оперного театра, дом «Театра ан дер Вин» и, может быть, «Редутензал» Франца Иосифа...

Неожиданно раздается телефонный звонок. Генерал поднимает трубку.

— Слушаю, товарищ маршал... Да, да, понимаю... Когда? Завтра?.. Будет исполнено.

Генерал кладет трубку. Потом поднимается.

— Простите, господа: срочное дело. Прошу поддерживать связь с подполковником Перервиным. Надеюсь, будет так, как вы хотите. [209]

Когда театральные деятели уходят из кабинета, Благодатов, чуть помолчав, обращается к Перервину.

— Звонил маршал Конев. Меня отзывают в Москву. Комендантом назначен генерал-лейтенант Лебеденко — теперешний комендант Дрездена. Приезжает завтра. Надо подготовить сдачу дел.

Княгиня Гагарина

В кабинете коменданта Вены — генерал-лейтенант Никита Федотович Лебеденко.

Нет, внешне он не похож на прежнего коменданта: высокий, плотный, коренастый, словно из гранита вытесанный, крупные черты лица, большая, наголо бритая голова.

И биография у Никиты Федотовича другая.

Восемнадцатилетним юношей сын крестьянина-бедняка села Новые Кирганы на Молдавщине Никита Лебеденко уходит в отряд Г. И. Котовского. Горячие кавалерийские атаки. До дерзости смелые разведки. Недаром Котовский, отнюдь не щедрый на награды, представляет молодого Лебеденко к двум орденам Красного Знамени и вручает ему свою серебряную саблю, которую по сей день свято хранит генерал-лейтенант.

Потом годы упорной учебы — своей и его солдат. Академия имени М. В. Фрунзе. Тяжелая война в снегах Финляндии. Непрерывные бои на фронтах только что отгремевшей великой войны: Подмосковье, Сталинград, Берлин. Золотая Звезда Героя Советского Союза за Сандомирскую операцию. Комендатура Дрездена. И наконец — Вена.

По-прежнему идет хлопотливая, напряженная жизнь в доме на Рингштрассе. Такая же вереница дел, забот, встреч. Такой же нескончаемый поток посетителей. Генерал Травников работает заместителем. На место Ивана Александровича Перервина назначен я. Словом, все в основном осталось по-старому...

Кончается прием у коменданта. Взглянув на часы, Никита Федотович обращается к переводчику.

— А ну, Авдеев, побачь, як там в приемной.

Через минуту Авдеев возвращается. Почему-то вытянувшись во фронт, он докладывает, и в голосе его радостное мальчишеское возбуждение, словно вот сейчас [210] произойдет что-то интересное, неожиданное, никогда еще им не виданное.

— Одна-единственная старушка. Княгиня Гагарина.

— Як ты сказал?

— Княгиня Гагарина, товарищ генерал.

— Княгиня? Живая? А ну, побачим... Проси.

Ей лет за семьдесят, этой сухонькой старушке. Она заметно горбится, лицо в мелких морщинах, но щеки искусно нарумянены, губы чуть тронуты краской. Да и вся она какая-то подчеркнуто аккуратная, чистенькая, будто не живая, а редкий экспонат за стеклом музейного шкафа. Старомодная прическа уложена волосок к волоску, черное шелковое платье без единой мятинки, на белой кружевной вставке, охватывая худую старческую шею, резко выделяется такая же черная бархотка со старинным медальоном, на тонкой золотой цепочке висит лорнет в черепаховой оправе.

— Прошу, — указывает на кресло генерал.

— Мерси.

Старушка, потонув в мягком кресле, вскидывает лорнет, мельком оглядывает генерала и говорит непринужденно, свободно, словно сидит в гостиной своих хороших знакомых. Только нет-нет да задребезжит голос — то ли от скрытого волнения, то ли от старости.

— Я пришла к вам, ваше превосходительство, как русская к русскому. Позвольте от своего имени и от имени всех наших соотечественников, волею судеб заброшенных в Вену, поздравить вас с блистательными победами русского оружия. Да, да, поистине блистательными! Словно вернулись далекие времена императора Александра Благословенного, когда вот так же, как сейчас, русские знамена взвивались над столицами иноземных государств. Позвольте поздравить вас и передать вам наше русское спасибо.

— Не стоит благодарности, — отвечает генерал: он терпеть не может подхалимского словословия.

— О, вы даже не представляете, генерал, как много для нас сделали!.. Тяжела судьба эмигранта. Нет родины. Живешь в чужом городе... Нет-нет, я ничего плохого не хочу сказать о Вене. Прелестный город, веселый, культурный. У меня даже составился свой круг знакомых. Но все же это не родное гнездо. Я чувствую себя приживалкой. Нет, вы не знаете, как это горько — быть [211] приживалкой... Но сейчас! Сейчас все изменилось. Сейчас мы гордо подняли голову. Я будто стала моложе — как тогда, в России. И все это сделали вы, генерал. Вы!

— Почему я? — сухо перебивает Никита Федотович. — Это сделал народ. Наш народ.

— О, вы, оказывается, скромны, генерал! — кокетливо улыбается посетительница. — Скромность — украшение воина.

Гагарина вскидывает лорнет и начинает пристально оглядывать генерала.

— Простите мою бесцеремонность, но я так давно не видела русского генерала. Вот этого кителя. Этих золотых погон... Да, прав был мой кузен: «Все встанет на свое место, Hélène»{4}, — продолжая разглядывать генерала, говорит посетительница. — Слов нет, аксельбанты, золотые эполеты придавали военному известную импозантность, помпезность. Но и в этой сугубой строгости формы есть свой charme{5}. Да, да, именно charme сурового воина... Мило. Очень мило...

— У вас ко мне дело? — перебивает Лебеденко, недовольный этим пристальным осмотром.

— Простите мое женское любопытство, — словно не слыша вопроса, продолжает посетительница. — Вы — бывший гвардеец?

— Почему бывший? — недоуменно переспрашивает генерал. — Нет, я не бывший, а настоящий, советский гвардеец. Родом из крестьян. Мужик я. Батрак.

— Да-а? — удивленно тянет Гагарина. — Никогда бы не подумала. Никогда! Такая выправка, такая осанка... Хотя это бывает, бывает. Помню, еще в Дивном — это мое именье в Могилевской губернии — мне представили очень милого, я бы даже сказала, на редкость воспитанного элегантного молодого князя. И что бы вы думали, генерал? Оказалось, его предок — правда, далекий предок — был тульский кузнец или что-то в этом роде. Словом, из простых. Он чем-то угодил царю Петру, ему было пожаловано дворянство, новая фамилия Демидов и отданы немереные — князь именно так и сказал «немереные» — угодья на Урале для постройки каких-то заводов. Он был ловок и смышлен, этот кузнец, быстро пошел [212] в гору, несметно разбогател, а дальше — как в сказке, буквально как в сказке! Представьте, его правнук женится на племяннице Наполеона, принцессе Матильде де Монфор, покупает в Италии около Флоренции отдельное княжество Сан-Донато и получает приставку к своей фамилии — «князь Сан-Донато». Не правда ли, громко звучит: Демидов князь Сан-Донато?.. Так что это бывает, генерал, бывает.

Гагарина на мгновение смолкает и тут же, улыбнувшись, продолжает.

— Хотя, простите меня, я, кажется, что-то напутала. Ну, конечно, напутала. Ведь у того молодого князя была кровь не только кузнеца, но и принцессы де Монфор. У вас же ни поколений, ни принцессы. Это меняет дело. Существенно меняет... А может быть, у вас в роду тоже была принцесса? — игриво улыбнувшись, спрашивает Гагарина. — Нет? Пусть будет по-вашему. Но что бы там ни было, я никогда бы не сказала, что вы из простых. Нет, никогда! Поверьте, у вас есть то, что мы называем — порода.

Очевидно заметив, что генерал недовольно поморщился, Гагарина тотчас же меняет тон.

— Понимаю, понимаю — я заболталась. Непростительно заболталась. Но ведь это естественно: в старости так приятно вспомнить юность, светлую безмятежную юность. Не правда ли?

— Ну, это как у кого, эта юность, — сухо откликается генерал. — У одного светлая, у другого — черная.

— Как это было давно! — словно не слыша реплики, тараторит Гагарина. — И в то же время будто вчера: так все отчетливо помнится... Вы никогда не бывали в наших краях, генерал? Жаль, непременно съездите. Это около старинного местечка Лоева, там, где река Сож впадает в Днепр. Мой дом на высоком правом берегу. Какой вид с балкона! Вообразите: Днепр, а за ним до самого горизонта заливные луга. Charmant!{6} A какое купанье! Какие пикники, фейерверки, костюмированные вечера!.. Надо вам сказать, генерал, что Дивное я получила в наследство. Сама я из рода Завадовских. Вы, конечно, слышали эту фамилию?

— Не приходилось. [213]

— Странно. Очень странно, — удивленно пожимает плечами Гагарина. — Мой предок, граф Петр Васильевич Завадовский, был видным сановником при дворе Екатерины Второй. Он соперничал с самим Потемкиным и даже два года состоял фаворитом императрицы. Hélas, mon général{7}: женщина всегда женщина, даже если она на троне... Так вот, это Дивное было пожаловано графу Петру, когда его кто-то сменил у императрицы. Но это не все, генерал. Далеко не все. Наш род Завадовских тесно связан с Пушкиным... Я слышала, он у вас тоже признается, наш Пушкин?

— Пушкин — любимый поэт нашего народа.

— Очень рада. Очень... Так вот, эта вещица — пушкинская реликвия, святыня рода Завадовских.

Гагарина сморщенным пальцем касается черной бархотки со старинным медальоном.

— Моя бабушка, Елена Михайловна Завадовская, была ослепительная красавица, одна из самых блестящих женщин Петербурга. Ей исполнилось двадцать пять лет, когда это произошло. Согласитесь, генерал: двадцать пять лет — самый эффектный возраст для женщины. Не правда ли... Словом, Пушкин был без ума от нее и в мае 1832 года — о, я эту дату никогда не забуду! — написал ей в альбом свои чудесные строки. Он так и назвал это стихотворение — «Красавица». Вы, надеюсь, знаете его?

— Что-то не припомню, — невольно смутившись, отвечает генерал.

— Mon Dieu{8}, как быстро забывается великий русский гений! Извольте, я прочту вам несколько строк.

Она кругом себя взирает:Ей нет соперниц, нет подруг;Красавиц наших бледный кругВ ее сиянье исчезает.

— Не правда ли — прелестно? И это — про мою бабку, про несравненную Hélène. Вы, безусловно, заметили, генерал, что я ношу ее имя? Да, да, это не случайно. Я родилась в год смерти моей бабушки. Мне дали ее имя. А когда я, окончив Смольный институт, приехала в Дивное, все в один голос твердили: [214] «Hélène наследовала от своей бабки не только имя, но и красоту»... Так вот, в то чудесное лето, в день моего ангела, маман и передала мне эту бархотку и этот медальон: они были надеты на Елене Михайловне в тот памятный день, когда влюбленный Пушкин написал ей в альбом свои божественные строки. С тех пор я храню медальон, как святыню. Правда, кто-то уговаривал меня передать его в какой-то ваш пушкинский музей то ли в Петербурге, то ли в Троегорске.

— Не в Троегорске, а в Тригорском, — резко поправляет Никита Федотович.

— Может быть. Дело не в названии... Но я наотрез отказалась. Ведь это же наша, семейная реликвия. С какой же стати я буду выставлять ее на всеобщее обозрение?.. Да, генерал, как видите, наш род Завадовских не только вошел в историю России, но и в историю русской литературы.

С трудом сдерживая резкое слово, генерал неопределенно пожимает плечами. А посетительница продолжает.

— Как до сих пор свежи воспоминания о Дивном! Я помню каждую клумбу моего парка, каждый уголок моего дома...

— Никак не пойму, какое же у вас ко мне дело? — не выдержав, холодно бросает генерал.

— Вы правы, вы тысячу раз правы, генерал: я опять заболталась... Да, у меня есть дело. Больше того: у меня есть поручение от наших венских соотечественников... Скажите, что мы должны сделать, чтобы вернуться в Россию?

— Идите в наше посольство и подайте заявление.

— Жаль. Очень жаль. Я бы предпочла иметь дело именно с вами, mon général: вы такой воспитанный, чуткий, внимательный... Как вы думаете, все уладится и мы вернемся в наши родные гнезда?

— Каждое заявление будет рассматриваться особе.

— О, в таком случае лично за себя я спокойна... Но у меня к вам еще вопрос. Последний вопрос. Когда я приеду в Россию, надеюсь, мне вернут мою землю?.. Нет-нет, поймите меня правильно. Мои претензии скромны, чрезвычайно скромны. У меня и у моего покойного мужа было много поместий — в Московской, Могилевской, Тверской, Херсонской и где-то еще дальше, не [215] помню. Я от всего отказываюсь. От всего. Зачем мне, старухе, лишние хлопоты? Да и много ли мне надо? Но Дивное, мое Дивное, хотя бы мой дом и, разумеется, парк, я хочу получить обратно: птица, возвращаясь, летит в свое гнездо. А если нет гнезда...

— Вот на этот вопрос я вам могу твердо ответить, — резко перебивает генерал. — Ни Дивного, ни парка вы не получите.

— То есть как не получу? — Гагарина вскидывает лорнет и удивленно оглядывает генерала. — Но ведь это мое, родовое. Это дар императрицы за особые заслуги графа Петра. А на худой конец вот это, — и она нервно теребит бархотку на шее. — Это, по-вашему, тоже не имеет значения?

— Ни у вашего графа Петра, ни у вашей бабки нет никаких заслуг перед нашим народом. Никаких! — отчеканивает Никита Федотович.

— А что же считает ваш народ заслугой, позвольте спросить? — раздраженно бросает Гагарина.

— Многое. Ну, скажем, революционную борьбу, самоотверженный труд на благо родины, талант ученого, писателя, художника, композитора, отданный народу, воинскую доблесть в борьбе с врагом, посягнувшим на нашу землю... Многое.

— Довольно, генерал! Мне все понятно, — резко обрывает Гагарина.

Она поднимается и сейчас стоит перед генералом, похожая на хищную птицу, на растревоженного, нахохлившегося старого грифа.

— Значит, все это так... мишура, декорация? — и она показывает лорнетом на генеральские погоны. — Значит, в России все не встало на свое место? Значит, зря болтал мой кузен?

— Нет, именно все встало на свое место — настоящее, справедливое, разумное место. Встало раз и навсегда. Понятно?

— В таком случае я не нуждаюсь в вашем разрешении! Нет, не нуждаюсь! — уже не сдерживая себя, почти кричит Гагарина, и голос ее хрипло дребезжит. — Зачем мне ехать в Россию, если у меня отнимают мое гнездо? Скитаться по углам? Снова быть приживалкой? Увольте, генерал. Уж лучше я останусь здесь, в Вене. По крайности, тут мои друзья. Нет, увольте. [216]

— А я и не уговариваю.

— Прощайте. Не обессудьте за беспокойства. Теперь я вижу, с кем имею дело. Вы действительно батрак.

Еле кивнув головой, она мелкими шажками уходит из кабинета.

— Ну, бачив, Авдеев, эту цацу? — и генерал показывает глазами на дверь. — Якие же они нищие, эти титулованные! У них родина — только «мое именье», «мой дом», «мой сад». А у нас с тобой — все! — и генерал широко раскидывает руки. — Каждая верба, каждый овражек, речушка, каждая хата — вся наша земля от края до края... Якие они нищие, эти Гагарины. И мертвые.

Опять Венская опера

По наследству от подполковника Перервина ко мне перешли все театральные дела Вены.

Разговор об упорядочении работы столичных театров, начатый еще при коменданте Благодатове, дал свои результаты.

Вначале возобновили свои представления большинство частных театров, Бургетеатр переведен в здание варьете Ронахер. Венской опере предоставлены здание Народного оперного театра (Фольксопера), дом «Театра ан дер Вин» и «Редутензал» дворца Франца Иосифа. Сравнительно быстро возобновила свою работу Венская филармония.

Культурная жизнь Вены постепенно входила в свою колею.

Когда в городе появляются первые афиши, извещающие об открытии в «Театре ан дер Вин» Венской оперы, австрийская столица встречает это известие, как национальный праздник.

— Наконец-то в Вене возрождается жизнь! — восторженно заявляют венцы.

И действительно, первый спектакль превращается в народное торжество.

Генералу Лебеденко предоставлена специальная ложа. Еще в вестибюле его встречает директор театра Фрич. В соседних ложах члены правительства и руководители партий.

Зал полон до отказа. В театре много наших военных: венцы любезно прислали им билеты. [217]

— Прикажете начать? — обращается к Лебеденко директор театра.

— Я только ваш гость. Здесь парадом командуете вы.

На авансцене появляется бургомистр. Его встречают горячими аплодисментами. Кернер поднимает руку, но аплодисменты усиливаются. Наконец зал стихает.

— Граждане венцы! — раздается слабый голос Кернера. — Сегодняшним спектаклем Государственной оперы мы открываем новую страницу венской музыкальной жизни. Этим мы обязаны Советской Армии, нашей освободительнице, представители которой, как почетные гости, находятся среди нас.

Громом аплодисментов отвечает бургомистру зал. Овация нарастает, ширится. Зрители встают. Кто-то в порыве благодарности обнимает и целует своих соседей — наших солдат и офицеров.

Наконец гаснет свет. И снова аплодисменты. Это появился дирижер. Он растроганно кланяется зрителям, поднимает свою палочку, и раздается первый аккорд оперы-драмы Вольфганга Моцарта «Дон Жуан».

Вскоре в столицу Австрии приезжают наши советские артисты — Уланова, Козловский, Иванов, Шпиллер, Ойстрах, Оборин, Кнушевицкий. Их любезно принимает глава австрийского правительства Реннер и приветствует, как «первую ласточку Москвы». Вслед за ними в Вене выступил Государственный ансамбль народного танца СССР и Государственный русский народный хор. В австрийской столице состоялся показ произведений художника А. Герасимова и других.

Как-то в конце лета генерал Лебеденко пригласил к себе театральных деятелей Вены.

— Я должен вас порадовать, господа. Советское командование в лице маршала Конева отпустило на восстановление Венской оперы два миллиона шиллингов. Будут также доставлены лес, цемент, кровельное железо, металл, кирпич, грузовые машины. Теперь все зависит от вас, господа. Если вам дорога Венская опера, засучите рукава и восстанавливайте вашу былую славу, ваш национальный театр.

Сообщение коменданта буквально ошеломляет театральных деятелей. Оно превосходит даже самые смелые мечты. Им уже кажется, что скоро откроются двери возрожденного [218] из пепла любимого театра, и под его сводами снова на весь мир прозвучит музыка гениальных композиторов.

Однако эта радость оказалась несколько преждевременной...

Ко мне в кабинет частенько заходит господин Фрич, директор-администратор Венской оперы.

Бывший социал-демократ, в свое время несколько лет проживший в Советском Союзе, он был назначен на эту должность, как только с приходом советских войск в Вену начала возрождаться ее театральная жизнь.

Господин Фрич горько сетует. С восстановлением Оперы творится что-то непонятное. Начатые было работы теперь фактически приостановлены. И он, Фрич, бессилен что-либо сделать. Наравне с ним, директором-администратором, существует еще генеральный директор Кальмхохер, директор технической части Гем, директор художественной части Шпефер. Этот Шпефер — замаскированный национал-социалист. Когда выселяли из Вены немцев, он тотчас же принял австрийское подданство и теперь благоденствует.

Все эти директора считают Фрича советским ставленником и всюду суют ему палки в колеса.

Да и среди артистов Оперы много если и не открытых фашистов, то во всяком случае их сторонников, особенно среди музыкантов и хористов. Проведенная чистка фактически ничего не дала: слишком много нашлось покровителей у нацистов в министерстве просвещения.

— К театру присосались негодяи и сосут из него кровь, как пиявки, — продолжает жаловаться Фрич. — Заработная плата артистам задерживается. Раньше Опера получала правительственную дотацию в размере ста тысяч шиллингов. Сейчас правительство отказало в субсидии, пришлось вдвое поднять стоимость билетов и фактически закрыть дверь в театр малоимущим венцам. Но больше всего Фрича беспокоит приостановка работ по восстановлению здания Оперы. Не раз обращался он к венскому магистрату, но там беспомощно разводят руками: мы бы, дескать, готовы, но это компетенция правительства. Фрич обивал пороги приемной канцлера, стучался в двери его заместителей, но от него отмахиваются, как от назойливой мухи: «До театра ли теперь!» А сейчас разгорелся бесконечный спор, кому положено [219] заниматься строительством Оперы — магистрату или министерству просвещения.

— Чем же вы объясняете все это, господин Фрич?

— Причин тому, конечно, много, но основная мне ясна. Австрийцы очень любят свою Оперу и за ее восстановление поблагодарят Советское правительство. А это кое-кому нежелательно. Вот и тянут в надежде, что когда-нибудь ваши войска уйдут из Австрии и тогда можно будет открыть Оперу, забыв о советской помощи.

— Но как все это можно совместить — любовь к Опере и сознательную затяжку ее восстановления? Ведь Опера — ваша национальная гордость.

— Что поделаешь, господин полковник. Есть люди, для которых национальная гордость — ничто в сравнении с их политическими махинациями.

— Пойдемте к генералу, господин Фрич.

Лебеденко внимательно выслушивает наши доклады, сердито постукивая пальцами по столу.

— Значит, саботаж? — коротко бросает мне Никита Федотович.

— Похоже на это, товарищ генерал.

— А ну-ка, поедем на место. Побачим, чем они дышат.

Здание Оперы выглядит так же, как в первый день прихода советских войск: чудом уцелевшая стена главного фасада и развалины внутри. Разве только в те дни не было рядом с руинами штабелей подвезенного нами леса, груды песка и цемента и двух десятков рабочих, копошившихся среди хаоса балок и перекрытий.

С трудом взбираемся по шаткой лестнице на второй этаж. Здесь, в крохотной комнатушке, похожей на скворешник, склонился над листом ватмана маленький человечек — крутой лоб, редкие русые волосы, бегающие, неопределенного цвета глаза. Это инженер Функ, руководитель строительства.

— Когда начинаете работать? — без обиняков спрашивает генерал.

— Работа уже идет, господин комендант.

— Пока я вижу только два десятка рабочих.

— Других не можем найти.

— Не можете? Вена полна безработными. Неужели никто из них не хочет работать? [220]

— Не знаю, господин комендант. Я человек маленький. Это не от меня зависит.

— От кого же?

— От правительства, господин комендант.

Лебеденко резко поворачивается и уходит: обстановка ясна.

Несколько раз поднимает наша комендатура вопрос о восстановлении Оперы. Ей отвечают неизменно одно и то же: еще раз благодарят за оказанную помощь, заверяют, что приложат все силы к быстрейшему строительству, но тут же оговариваются, что решено восстановить Оперу точно в том виде, в каком она была до бомбежки, а это трудоемко и дорого.

Венская опера была восстановлена в октябре 1955 года, когда наши и союзные войска были выведены из Австрии и австрийский парламент принял закон о постоянном нейтралитете страны.

Елка

— Хочу тебя спытать, Савенок: як надо встречать Новый год малым ребятам? — вызвав меня в кабинет, спрашивает Никита Федотович, и глаза его как-то особенно блестят — весело, по-молодому.

— Елкой, товарищ генерал.

— Це правда. А что для этого надо? Сердце надо. Понял? Сердце к ребятам открытое. А у нас с тобой его нема, того открытого сердца, Савенок. Забыли мы, что рядом с нами малые ребята, что детство у них было поганое и что треба им хоть чуток радости, простой дытячей радости...

— Да ведь дел уйма, товарищ генерал. До всего руки не доходят.

— За дела прятаться не годится, Савенок. Вот маршал Конев тоже не на печи лежит, а додумал...

— Разрешите войти, товарищ генерал? — и в кабинете два наших хозяйственника, майоры Лузан и Попов.

— Садитесь, будем думать, товарищи.

И начинается совещание, необычное даже для советской комендатуры, привыкшей, казалось бы, решать самые неожиданные вопросы.

Маршал Конев отпустил на венскую елку несколько тонн белой муки, масло и сахар для выпечки сдобы, мясо для колбас. И мы с карандашами в руках подсчитываем, [221] сколько елочных подарков сумеем сделать для маленьких венцев. В конце концов останавливаемся на цифре 115 тысяч.

Нет, мы буквально не узнаем нашего генерала. Право же, он помолодел на много лет и с увлечением обсуждает каждую деталь будущего детского праздника.

Он должен знать, какие сладкие булочки и кто будет готовить, он требует непременно печенье и чтобы конфеты были в ярких красочных обертках.

Никита Федотович выходит из себя, когда кто-то из нас предлагает простые кулечки для подарков. Нет, на этом празднике все должно быть красиво и радостно. На пакете будет изображение Спасской башни и под ней подпись: «От Советской Армии — детям Вены». Словом, хозяйственники должны разбиться в лепешку, но найти хорошего художника и хорошую типографию. Во всяком случае первые образцы пригласительного билета и пакета для подарка, вышедшие из печатной машины, он посмотрит сам.

Забота о елочных игрушках поручается майору Лузану: он договорится с фабрикой в сегодня же доложит генералу.

Теперь — сама елка.

— Эх, дали бы мне самолет! Я бы из Сибири такую елку привез — заглядение! — смеется сибиряк Попов.

— Отставить Сибирь! Под Киев пошлю тебя. Там, в Святошине, такие елки, каких во всем мире нет! — весело вторит ему Никита Федотович.

Решаем послать солдат в лес, в окрестности Вены.

— Только чтобы елки были гарные, — приказывает генерал. — Ровные, густые, пушистые.

Но где будет проходить праздник? Один зал Дома офицеров во дворце Франца Иосифа не сможет вместить всех ребят даже на протяжении всех каникул. Выделяем дополнительно для детского праздника зал кинотеатра «Скала» и помещения всех районных комендатур нашей советской зоны.

— Погоди, Савенок, а как же больные ребята?

— Какие, товарищ генерал?

— Те, что в больницах лежат... Нехорошо оставлять их без елки.

Решаем устроить, пусть маленькие, но все же елки [222] во всех больницах советской зоны, где есть детские отделения.

И опять возникают новые вопросы: где взять массовиков, аккордеонистов, эстрадников, где раздобыть Снегурочку и деда Мороза.

— Ну, это уже твоя забота, Савенок. Ты со здешними артистами якшаешься. Выбери подходящих... А ты, Попов, позаботишься, чтобы дед Мороз был одет честь честью, как ему по уставу положено: длинная серебристая шуба, расшитые валенки, красные рукавицы.

— Да где все это найти, товарищ генерал?

— Захочешь — найдешь. А не найдешь — скучно тебе будет...

Всю неделю идет подготовительная работа. Особенно нас волнует расфасовка подарков. Решаем поручить это австрийским женщинам. Но как они справятся: ведь, шутка сказать, надо наполнить свыше ста тысяч пакетов. Да и наберем ли мы такое количество добровольцев?

Наши опасения оказались напрасными: женщины очень охотно откликнулись на наш призыв, и дружный коллектив их в двести человек блестяще справился с нелегким заданием.

Наконец все готово: украшенные елки стоят в залах дворца Франца Иосифа, театра «Скала», комендатурах, больницах, эстрадники и массовики на месте, Снегурочки и деды Морозы одеты, подарки подвезены.

И вот ко дворцу Франца Иосифа подходят колонны школьников во главе с их классными руководителями. Малышей ведут родители.

В раздевалке уже веселый ребячий гомон.

Мы с начальником Дома офицеров майором Востоковым встречаем первую партию ребят. Майор открывает перед ними дверь в большой зал и гостеприимно приглашает:

— Добро пожаловать, маленькие венские граждане!

Радостной гурьбой вливаются в зал ребята и замирают. Посреди зала вырисовывается силуэт огромной елки, украшенной, но пока еще темной, а рядом с ней Снегурочка и дед Мороз, высокий, седобородый, в блестящей, словно снежинками осыпанной шубе, в ярко расшитых валенках и красных варежках.

Дед Мороз подает знак, ребята трижды скандируют: «Елка, зажгись!» — и она вспыхивает — сказочная громадная [223] елка, от пола до потолка, вся в блестках, игрушках, огнях.

Дети хороводом кружатся вокруг елки, и звенит в зале ребячья песня. Я не могу разобрать ее слов, но мелодия мне очень знакома, и кажется — это наши советские ребятишки танцуют у новогодней елки и поют свою традиционную песенку:

В лесу родилась елочка,В лесу она росла...

В разгар веселья в зал входят генерал Лебеденко и бургомистр Кернер. Дети встречают их радостно, будто старых друзей, и тесным кольцом окружают гостей.

Никита Федотович никогда не был искусным оратором, но здесь он говорил на редкость хорошо.

Я точно не помню его слов. Как будто шла речь о том, что немецкие фашисты начали жестокую войну, захватили и разграбили их родину, а Советская Армия прогнала врагов, и сейчас дети могут свободно учиться и весело отдыхать.

Но дело даже не в словах. Дело в интонациях, в манере речи. Никита Федотович говорил так, словно он их старший друг, который их очень любит, и ребята, такие чуткие к искреннему чувству, ответили генералу горячими, такими же искренними аплодисментами.

Потом говорил Кернер.

— Поздравляю вас, дети, с Рождеством Христовым. Это Советская Армия сделала для вас елку. Так поблагодарим же Советскую Армию за эту радость.

И снова горячо хлопают ребячьи ладошки, и дети еще теснее сжимают круг.

Никита Федотович наклоняется и берет на руки крохотную девчушку с большим розовым бантом в волосах...

Мне казалось, я хорошо знаю генерала Лебеденко. Я видел его раздраженным и суровым, задумчивым и веселым. Но таким я вижу его впервые.

Его большие сильные руки, еще сейчас гнущие подкову, так бережно держат девочку, словно она из драгоценного хрупкого стекла. А она, раскрасневшаяся от смущения и гордости, доверчиво прижалась к генералу, обхватив его шею руками. И глаза у Никиты Федотовича такие, будто он забыл обо всем на свете и весь ушел в эту нежную ласку... [224]

Еще с полчаса остаются генерал и бургомистр в зале. Лебеденко отходит в сторону, встает за колонну и молча наблюдает, как танцуют, поют, веселятся маленькие гости. Потом оборачивается к Кернеру и тихо говорит:

— Дети — всегда и везде дети. И нет ничего на свете лучше детей...

Я остаюсь до конца праздника, брожу по залу и прислушиваюсь к голосам матерей.

— Нет, что бы они ни сочиняли, а русские — настоящие, сердечные люди...

— Тот, кто думает о ребятах, кто так заботится о них, не может быть плохим...

— Какое счастье, что живу в советской зоне! Моя Тереза ни разу в жизни не видела елки. А тут такое, что мне и во сне не снилось. И как они внесли сюда эту красавицу?

На следующий день вся Вена говорила о советской елке. О ней восторженно писали все венские газеты. О ней шли разговоры в трамваях, в кафе, в очередях. О ней говорили, как о важном и радостном событии, которого не ждали, но которое все-таки свершилось.

Счета

Шли дни, недели, месяцы упорной, трудной, напряженной работы советской комендатуры Вены. И столица Австрии постепенно возвращалась к жизни.

Расчищались завалы на улицах. Входили в строй коммунальные предприятия. Железнодорожные части приводили в порядок подъездные пути, разбитый вокзал, исковерканные вагоны и паровозы. Связисты налаживали телефонную сеть. Саперы восстанавливали венские мосты.

Уже сданы в эксплуатацию Кангранен-брюке через старый Дунай, Аугартен-брюке, Ротунген-брюке. В торжественной обстановке советские саперы сдали Вене Шведен-брюке. И только Флорисдорфский мост через Дунай, крупнейший мост столицы Австрии, одно из величайших и красивейших речных сооружений Европы, пока лежит в развалинах: фашисты в последние минуты своего пребывания в Вене успели подорвать его средний пролет и обрушить в реку.

Семь месяцев наши инженерные войска занимались восстановлением моста. По Дунаю плыли суда и баржи, [225] груженные песком, кирпичом, лесом. На обоих берегах скрежетали экскаваторы, сновали вереницы грузовиков, двигались стрелы подъемных кранов.

Торжественная передача моста Вене и Австрии проходит летом 1946 года.

На берегах Дуная собираются тысячи венцев — те, кто дорожит дружбой с Советским Союзом. Впереди колонн идут оркестры. На фермах моста трепещут по ветру красочные транспаранты со словами благодарности советским саперам-строителям.

К мосту медленно подходит вереница легковых машин. Из них выходят главнокомандующий Центральной группы советских войск генерал-полковник Курасов, сменивший к тому времени маршала Конева, канцлер Австрии Фигль, венский бургомистр Кернер, члены австрийского правительства.

Комендант Вены отдает рапорт главкому. Потом вместе с генералом Курасовым идет к мосту. За ними следует австрийская правительственная делегация во главе с канцлером.

Гремит наш военный оркестр. Начальник почетного караула подает команду и, выхватив из ножен саблю, направляется к главкому. Оркестр смолкает. Слышится четкий рапорт. Главком здоровается с почетным караулом, вместе с канцлером разрезает шелковые ленты и входит на мост. На одном из пролетов начальник строительства предлагает главкому и канцлеру поставить последние заклепки.

Церемония передачи моста закончена. Открывается митинг.

— Дорогие венцы! — говорит бургомистр Кернер. — Я счастлив сообщить вам, что сегодня венская общественность принимает еще один дар из рук славных советских военных строителей. Мост, варварски взорванный гитлеровцами, поднят со дна Дуная и блестяще восстановлен Советской Армией. Венцы выражают свою искреннюю благодарность и признательность командованию, инженерам и строителям Советской Армии. Отныне мы будем называть этот мост мостом имени маршала Малиновского, командующего Вторым Украинским фронтом.

Вслед за бургомистром выступают главком, канцлер, члены правительства. Над Дунаем гремят оркестры. [226]

Фотокорреспонденты, кинооператоры, толкая друг друга, щелкают затворами своих аппаратов. Радиостанции Вены транслируют церемонию передачи и митинг по всей Австрии...

Проходит дня три. Я вхожу в кабинет коменданта.

Никита Федотович сидит за столом, что-то пишет. Подняв голову, молча здоровается и кивает на кресло.

Через минуту, закончив фразу, но все еще занятый своей работой, бросает.

— Слушаю.

— Счета принес, товарищ генерал. Прошу ознакомиться.

— Яки счета?.. А может, сам распорядишься, Савенок? Уж больно некогда.

— Не могу. Счета не совсем обычные, — и я кладу на стол две бумажки.

— Да? — удивленно вскидывает брови Лебеденко. — А ну кажи.

Никита Федотович берет первый счет и, заметив итоговую цифру — 250 шиллингов, раздраженно бросает на стол.

— И этими грошами должен я голову себе морочить?

— Дело не в сумме — дело в существе, товарищ генерал.

Лебеденко внимательно читает первую бумагу, и я вижу, как сердито сходятся его брови над переносьем. Принимается за вторую. Перечитывает ее еще раз. И вдруг неожиданно ударяет кулаком по столу так, что вздрагивает массивная литая чугунная чернильница.

Нажимает кнопку звонка. Входит адъютант.

— Обоих, кто подписал эти счета, немедленно ко мне! Немедленно! А счета вернешь мне. Понял?

Потом резко отодвигает стул и широкими шагами меряет кабинет. Я знаю: это успокаивает генерала.

— Пятый десяток живу на свете, а вот этого никак не могу понять, — остановившись наконец около меня, уже относительно спокойно говорит он. — Нет, не то, чтобы не разумию, а не могу кулаком не трахнуть... Ну ладно, есть люди, которые нас ненавидят. Це понятно: трясутся за свою поганую шкуру, за свою тугую мошну, боятся потерять власть над людьми. Но какая наглость! Какая наглость!.. Плати им гроши за то, что мы пролили реки крови за них. Плати за то, что мы восстановили [227] разрушенное врагом. Завтра они потребуют денег за погибших на Украине австрийских офицеров, грабивших и убивавших советскую людину... Нет, таких счетов фашистам они не писали. Так почему же пишут нам? Может, наше человеческое отношение к побежденному считают нашей слабостью?.. Может быть...

Никита Федотович прав: счета действительно возмутительны.

Первый из них, тот, что на 250 шиллингов, подписан директором РАВАК — так называется австрийский радиоцентр. Он просит оплатить издержки на трансляцию церемонии и митинга при передаче восстановленного нами Флорисдорфского моста.

Автор второго счета — заведующий лечебными заведениями Вены. Он очень лаконично требует внести 18 тысяч шиллингов за медицинское обслуживание советских солдат, находившихся на излечении в венских больницах.

Дело в том, что бои за Вену были тяжелы. Мы не смогли вовремя подтянуть к переднему краю нужного количества госпиталей и были вынуждены передать часть наших раненых венским лечебным заведениям. И вот теперь с нас требуют за это плату.

— Товарищ генерал, — докладывает вошедший адъютант. — Директору РАВАК и главному врачу ваше приказание передано. Будут немедленно.

— Говорил с ними лично?

— Лично, товарищ генерал...

Примерно через полчаса первым входит пожилой, узкоплечий, длиннолицый чиновник. Его редкие волосы щедро нафабрены и тщательно причесаны на пробор. Маленькие глазки трусливо бегают из стороны в сторону.

— Вы директор РАВАКа? — сухо спрашивает генерал.

— Нет, я его заместитель. Господин директор болен.

— Болен? Но ведь двадцать минут назад с ним говорили по телефону.

— Совершенно верно. Но он плохо себя чувствует и прислал меня.

— Понятно... Вам известна эта бумажка? — спрашивает генерал, и я вижу — он снова начинает раздражаться.

Чиновник бросает беглый взгляд на счет и тут же, подобострастно склонив голову, начинает извиняться. [228]

— О, это ошибка! Досадная ошибка нашего технического персонала... Сейчас так трудно со служащими — война поглотила наиболее опытных. Приходится брать буквально с улицы. И вот результат...

— Однако под этим документом стоит подпись не писаря, а самого директора. Надеюсь, он у вас взят не с улицы? Причем же здесь писарь?

— Конечно, конечно, вы правы, господин комендант. Мы просим извинения. Это так прискорбно...

— Це не прискорбно — це погано!—резко обрывает Лебеденко. — Короче, счет я не оплачу. Передайте вашему директору, что я знаю, якая у него хвороба. И советую сегодня — слышите, сегодня! — доложить бургомистру о нашем с вами разговоре. Пусть он поговорит с господином Кернером, как надо подбирать служащих. Нет, не писарей, а ответственных служащих вашего учреждения. Ясно? Все!

— Будет исполнено... Будет в точности исполнено, — невнятно бормочет чиновник. — Позвольте взять обратно этот злополучный счет?

— Нет, счет я сохраню у себя. Может быть, когда-нибудь откроется музей уходящей в прошлое человеческой неблагодарности, мерзости, хамства... «Хамство» отставить, Авдеев. Не переводи... Так ваш счет я в тот музей отдам.

— Прошу извинить... Прошу извинить, — еле слышно повторяет чиновник и, низко кланяясь, выскальзывает из кабинета...

Почти тотчас же входит профессор (я, к сожалению, забыл его фамилию), ведающий лечебными учреждениями Вены.

Он совсем не похож на недавнего чинушу. Высокий, в меру полный, представительный мужчина лет под пятьдесят. Густые, чуть вьющиеся седые волосы. Холодное лицо с небольшой, тщательно подстриженной бородкой. И неторопливые, размеренные движения.

— Эту бумажку подписали вы? — без всякого предисловия резко опрашивает генерал, протягивая посетителю счет.

Профессор спокойно, медленно берет счет и внимательно читает. Потом зачем-то поворачивает его оборотной стороной, словно хочет еще раз удостовериться, что там ничего не написано. Он делает все это так обстоятельно, [229] будто проводит серьезный, требующий особой точности, научный опыт.

— Да, этот документ подписал я, — протягивая счет генералу, отвечает профессор. — Судя по вашему тону, господин комендант, он вас не удовлетворяет, этот счет?

— Да, он меня не удовлетворяет.

— Вы правы. Это оплошность нашего аппарата. К счету не приложен список ваших солдат, находившихся на излечении, и сроки пребывания их в наших лечебных учреждениях. Все это точно отражено в регистрационных книгах центральной поликлиники и будет предъявлено вам не позднее завтрашнего дня.

— Нет, меня не интересует этот список! Меня не удовлетворяет сам счет.

— Простите, но мне недостаточно ясна ваша мысль, господин комендант. Ваши солдаты проходили лечение в наших больницах. Всякое лечение связано с какими-то материальными затратами. И мне казалось вполне логичным и закономерным просить вас о возмещении наших расходов. Как же иначе?

— Как иначе? — переспрашивает генерал, и я вижу, что он еле сдерживает себя. — А что бы вы сказали, господин профессор, если бы я представил вам встречный счет? Счет на оплату нашей крови, пролитой за освобождение Австрии от фашизма? Вот только не знаю, как оценивается у вас капля крови советского солдата. Или, может быть, это тоже записано в ваших регистрационных книгах?

Профессор не ожидал такой реплики. Он явно смущен. От его недавней самоуверенности не осталось и следа.

— О, вы меня не так поняли, господин комендант. Мы благодарны Советской Армии. Бесконечно благодарны...

— Нет, я вас правильно понял, профессор, — резко перебивает Лебеденко. — Кровь наших солдат вы оплачиваете благодарностью, а за марлю и аспирин — гроши на стол.

— Нет, нет, это не так, конечно, — сбивчиво бормочет профессор, на этот раз смахивая на нерадивого студента, пытавшегося было обмануть преподавателя. — Но как же вы советуете мне поступить, господин комендант? — беспомощно обращается он к генералу. [230]

— Никаких советов давать не буду. Обратитесь за советом к господину Кернеру. Больше не задерживаю.

Профессор растерянно смотрит на коменданта и направляется к двери.

— Клистирная трубка! — крупно шагая по кабинету, все еще не может успокоиться Никита Федотович. — Повстречался бы он мне в те времена, у Котовского, я бы показал ему его паршивые счета, разъяснил бы что к чему.

Потом своим характерным жестом проводит широкой ладонью по лицу, словно смывает все хлопоты, заботы напряженного дня, и уже другим, веселым, молодым голосом говорит.

— Прошу чаю! Покрепче...

Поздним вечером в кабинете генерала сидит бургомистр. Кернер сутулится больше, чем обычно. Под глазами легли темные тени. Видно, и ему нелегко дается трудный, нервный, суматошный день.

— Мне стыдно за моих соотечественников, господин комендант. Очень стыдно, — медленно говорит он. — Я еще не разобрался, что это: тупость, политическое невежество, редкая бестактность или вражеский выпад. Завтра я займусь этим делом и, если возникнет необходимость, не остановлюсь перед отстранением их от должности. Поверьте, я хорошо понимаю ваше отношение ко всему этому: ведь я тоже солдат, бывший солдат. Но что поделаешь — в семье не без урода.

Примечания

{1}Стой! (нем.).

{2}Брат! Брат! (нем.).

{3}Глава из книги.

{4}Елена (франц.).

{5}Обаяние (франц.).

{6}Прелестно! (франц.).

{7}Увы, мой генерал (франц.).

{8}Боже мой (франц.).