ПРЕДИСЛОВИЕ

Всегда очень трудно, противоестественно писать о молодых в прошедшем времени. Было… Был… Я знал его… Тяжело согласиться с нелепостью, допустить, что ночь может наступить среди бела дня и что холод скует плодоносящее дерево. А когда такое несчастье случается, мы в отчаянии отвергаем его, не хотим признавать. Поэтому многие из оставшихся хотят забыть. А другие, которых меньше, стараются вспоминать. Первых не надо осуждать, а вторых — считать счастливцами. Октав Панку-Яшь с его деликатностью и добродушием избавил нас от того и другого. Сраженный мраком, он оставил здесь, в этой книге, а значит и везде среди нас, свое сердце, свой голос, теплоту своей души. И мы видим, что его сердце, вопреки роковому диагнозу, никогда ни на мгновение не подводило его. Мы ощущаем его, необыкновенно живое, горячее, трепетное сердце озорного или серьезного, спокойного или неугомонного человека, оно бьется в каждой его фразе, с которой он, как к младшим братьям, обращается ко всем детям мира:

— Растите большими и пусть каждый из вас вырастет ЧЕЛОВЕКОМ!

Ибо для Октава Панку-Яшь превыше всех красот нашей планеты единственное чудо — ребенок. Он как никто другой страстно тяготел к чудесной детской поре жизни, будто к некой защищенной сфере, где, вопреки законам естества, ему хотелось выложить перед малышами все игрушки своего сердца: никогда-не-заходящее-солнце, свет-без-тени, вчерашний-день-без-слез, безоблачный-завтрашний-день… Мальчик Цуцу, у которого не было детства, который как будто родился взрослым, хотел взять реванш, хотел (что редко удается волшебникам и всегда — добрым людям) доказать, что счастье всех в руках каждого и что истоки его в самом малом: в улыбке, в цветке, в добром слове, в возвышенной мысли. Это доказывают все рассказы и сказки Октава Панку-Яшь — весь его мир. Беспомощному, безоружному ребенку О. Панку-Яшь дал элементы и клхоч беспредельного могущества, могущества фантазии. Фантазии своеобычной, способной преображать сердца. Фантазии нежности, мужества, общительности, человечности. Мир его рассказов и сказок охватывает во множестве вариантов одну и ту же тему, как будто он хотел облегчить всем детям единственное, удивительное изобретение: возьмите улыбку и немного упорства, добавьте большую цель, прекрасную мысль и… СТАНЕТЕ ЛЮДЬМИ. «Ребята, не надо ребячиться, — нашептывают каждая сказка и каждый рассказ Октава Панку-Яшь, — помните, что вам не быть ни исследователями, ни мушкетерами, ни соколами и ни отважными строителями, если сначала вы не откроете в себе человека, совершив путешествие вокруг человечности. Давайте сделаем это вместе. Вот здесь, на моем колене, этом поручне решимости, этой шведской стенке нежности, давайте прыгать вместе со мной на скакалке шутки, становитесь под этот вот пощипывающий душ, а потом широко откройте окно и глубоко дышите. Чувствуете, какой аромат? Это радость жить и расти…»

Когда в заглавии одной из своих первых книг Октав Панку-Яшь восклицал: «Есть еще место на коленях!» или когда в названии другой торжествующе заявлял всему миру: «У папы два сына!», он со своей преданностью и дарами своей души, я уверен, хотел сказать, что принимает всех детей, он считал и объявлял своими собственными всех детей в мире, объявлял их почетными гражданами солнечной крепости своей души. Царства, к счастью для нас, расположенного под самым благоприятным созвездием, где сливаются столько родственных умов, сплетающих свои голоса в волшебный оркестр: сила увлекательности великого повествователя Крянги и ясное мужество Гайдара, романтизм вопросов Сельмы Лагерлёф и невозмутимое спокойствие ответов Джерома К. Джерома, чистая меланхолия Экзюпери и неугомонность Джанни Родари, забавные шутки Чуковского и кроткие грезы над пропастью во ржи Сэлинджера… В великой битве на озере детской души адмирал Октав Панку-Яшь сумел собрать и послать на абордаж множество добрых духов, вечно опекающих детство, возраст всех возможностей: мушкетеров и Виннету, капитана Немо и Пепа из «Больших надежд», Тома и Гека, Маленького Принца и тут же — Нику Петри и Лизуку, Гавроша и Чиполлино, Цэндэрику и полярного медведя по имени Фрам…

Благородный друг и товарищ не только детям, но и своим собратьям, Октав Панку-Яшь открыл нам всем плодотворный путь. И кто бы мог утаить, начиная с автора этих строк, сколько раз наше перо выуживало вдохновение из его щедрой чернильницы?! В сущности, Октав Панку-Яшь открыл для маленьких читателей — а значит, и для собратьев по перу — падежный фарватер и отныне уже невозможно, чтобы на карте детской литературы его не обозначили его именем. А я назвал бы его еще по заглавию одной из его чудесных книг: «Не уходи, мой день прекрасный!»

Настоящий сборник, оставшиеся недописанными страницы которого напоминают о трауре, обязывают любого, кто любит детей. То есть, нас всех. Обязывает как резко оборванная мелодия, как мгновение, неувядаемую прелесть которого нельзя вытравить из словесного кружева, в любом месте и в любой момент завораживающего нас всех, от дедов до правнуков.

Я ничуть не сомневаюсь, что отныне и впредь еще долго, долго мы, в поисках души наших детей, сами будем плыть в фарватере этих рассказов и сказок, по которому адмирал Октав Панку-Яшь направлял свою флотилию под белыми парусами. Трепеща, как чайки, в предвкушении безбрежности приключений, они издали зовут нас идти по ее вспененному следу.

МИРЧА СЫНТИМБРЯНУ

МУЖЧИНА В ДОМЕ

«ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, дорогие телезрители! Завтра будет чудесная погода, оставьте дома зонтики и галоши и плащи-болоньи, выходите на улицу в одной рубашке, не беспокойтесь, солнце будет жарить весь день, будет, по крайней мере, тысяча градусов, так что не раздумывайте, отправляйтесь на пляж или в лес, или куда хотите, грех сидеть дома в такую чудесную погоду. Будьте здоровы, дорогие телезрители, и до свидания, увидимся завтра!»

Примерно вот так говорил тот дядя по телевидению: он держал в руке указку и говорил примерно так, но только, разумеется, другими словами, своими, словами нарочно такими, чтоб было не совсем понятно; но и так было ясно, что завтра день будет чудо, массы океанского воздуха не посмеют проникнуть куда не надо, а максимальная и минимальная температура ночью остановится на очень приятных цифрах. Так что, услышав об этом, мама вышла из дому с зонтиком, а папа — в плаще-болонье и оба сказали мальчику, чтобы он сидел дома, потому что из Клужа к нам идет дождь, ой, какой дождь!

И дождь в самом деле пришел, но много позже; когда он начался, все было уже в порядке, я хочу сказать, что у мальчика уже не было никаких проблем, он смотрел на дождь в окно, как будто видел фильм, пускай льет хоть как из ведра, ему-то что. Но перед дождем вдруг потемнело, стало темно как в чулане или как под кроватью, ну, в общем, темнота не такая, как ночью или в туннеле, а такая, когда кое-что да различаешь. И давай сверкать и греметь, мамочки, какие молнии, какой гром! Даже бабушке стало страшно, мамочки, ой как страшно, и Сердечку стало страшно, он сунул голову под книжный шкаф и хвостом шевельнуть не смел. Мальчик был единственным мужчиной в доме, потому что бабушке, как я уже сказал, стало страшно и ее нельзя было считать мужчиной, а Сердечко, раз у него есть хвост, не кто иной, как собака или кошка, только это была собака. Так вот, это я и хотел сказать: великое дело — мужчина в доме! Пускай на улице сколько угодно темнеет, пускай сверкают молнии и гром гремит хоть тысячу лет, когда в доме есть мужчина, можно считать, что это обычный день — никаких проблем.

Если, скажем, ты — бабушка и дрожишь от страха и суетишься по комнате и ломаешь руки, все время повторяя: «О господи, вот беда!», мужчина в доме подойдет и скажет: «Успокойся, бабушка, ничего не случится, не надо бояться грома, потому что у нас есть громоотвод, я видел, когда залезал с дядей Фане на крышу ставить антенну. Молнии ударяются о громоотвод, разбиваются, как яйца, и спокойно уходят в землю, одно удовольствие, как они уходят в землю! А про гром и говорить нечего. Гром — просто звук и больше ничего, есть он или нет — все равно, право же, не стоит из-за этого ходить по комнате, вон, смотри, ты и тапочку потеряла, которую папа купил тебе на день рождения, то есть, я хочу сказать, папа купил тапочки, потому что у тебя сильно болели мозоли. Никакой беды не будет, честное слово: у меня есть замечательный журнал, я дам тебе досмотреть картинки, там миллион картинок с машинами, ты обхохочешься, когда увидишь, что раньше гудок у машин был снаружи, а колеса со спицами, как у велосипеда, умрешь со смеху!»

А если, скажем, ты — Сердечко, самый слабенький и самый взъерошенный щенок во всем квартале, который сейчас спрятал голову от грома и молний под книжный шкаф, мужчина в доме подойдет и возьмет тебя на руки, подует в твои испуганные глаза, почешет за ухом.

И вот молнии сверкают все реже, гром отдаляется, и начинается дождь. Тут звонит телефон, и, когда мальчик прижимает трубку к уху, слышит мамин голос, который спрашивает, как там они, дома, не испугались ли дождя. Но кто и почему должен пугаться дождя? Бабушка смотрит картинки с машинами и заливается смехом, видя, что гудки у них снаружи, не говоря уже о том, что колеса со спицами, как велосипедные. Сердечко спокоен и спит, вероятно, ему приснилось, что зеленый мяч, который он так любит катать, нашелся, но только он не нашелся и не найдется, его украли, однако Сердечку об этом знать незачем. «Хорошо, — говорит мама. — Великое дело — мужчина в доме!»

А дождь льет и льет. Мальчик включает телевизор и опять появляется дядя с указкой в руке и говорит, что идет дождь, будто люди и сами не видят, что идет дождь, и тем более будто не он же вчера говорил, что дождя не будет. Ну и ну!

ПРИЗНАЮСЬ, ЭТО Я ГОСПОДИН «ДА, ПОЖАЛУЙСТА»

ДА ЧТО ГОВОРИТЬ?! Кому нравится, чтобы над ним смеялись? Если я скажу, что мне нравится, вы сначала посмотрите на меня, не шучу ли я или же — белый свет велик и в нем бывает всякое — не сошел ли я, как говорит папа, с рельсов.

И все же…

И все же, ребята, даю честное слово школьника, слово большого мальчика (в апреле мне двенадцать исполнилось) и вдобавок, пионера, что есть кретины, которые надо мной смеются, а я на это не только ноль внимания, не только не сержусь, но мне даже нравится, меня даже радует, я так и жду, чтобы они смеялись.

Ну? Что вы на это скажете?

Сейчас, может, ничего не скажете, потому что не знаете в чем тут дело, но в конце-то концов обязательно что-нибудь скажете, и честное слово, я готов весь день на одной ножке скакать или отдать свою машинку «Шуко» вместе с четырьмя запасными шинами, лишь бы услышать, что вы скажете.

Мне ужасно хочется услышать, что вы скажете про человека, который радуется, когда некоторые над ним смеются.

Этих некоторых в данном случае зовут Костя, Раду и Виктор, по прозвищу Носатый, потому что у него нос во всем нашем квартале самый… заметный (видите, как деликатно я выражаюсь!).

Сегодня утром, когда я вышел на площадку перед домом, я услышал, как они зашептались:

— Тс-с-с! Господин «Да, пожалуйста» появился.

Господин «Да, пожалуйста» — это я. И я же — господин «С удовольствием!», господин «Живо сбегаю!», господин «Сейчас вернусь!» Так меня называют. Так мне говорят, когда (знаете такое выражение?) на мой счет прохаживаются. Когда Костя или Раду, или Носатый, а то Костя, Раду и Носатый вместе смеются надо мной, а я радуюсь, я только и жду, чтобы они посмеялись.

«Да, пожалуйста!», «С удовольствием!», «Живо сбегаю!», «Сейчас вернусь!» (вы, конечно поняли, не великое дело) — это мои слова.

Скажем, кричит мне с балкона сосед:

— Мишуля! (это от Михая, меня так зовут).

— Да, пожалуйста.

— Мишуля, сбегай, будь добр, купи хлеба!

— С удовольствием!

— Не сочти за труд, я только что с завода и…

— Да никакого труда! Живо сбегаю!

— Вот спасибо, Мишуля, лови деньги!

— Поймал. Сейчас вернусь!

Так бывает по два-три раза в день, особенно сейчас, в каникулы, и, конечно, каждый раз меня зовет кто-нибудь другой. Мама, соседка с четвертого, бабушка, дядя Санду (монтажник, он даже в Индии работал), дядя Барбу или тетя Матильда (мать близнецов), в общем, звать есть кому, наш дом восьмиэтажка, и на каждом этаже — четыре квартиры. Народу уйма.

Три мушкетера (как они сами себя называют Костя, Раду и Виктор) смеются всякий раз, как слышат мои ответы.

Я понятия не имею, чего им надо и что у них в голове. Может, им хочется, чтобы все было примерно так:

— Мишуля!

— Ошибка! Перезвоните!

— Мишуля, будь добр, сбегай за хлебом!

— Вы обознались!

— Я только что с завода, Мишуля, и…

— Не выйдет, папаша! Поищите другого!

Но знаете, это, так сказать, не в моем характере. Что, у меня ноги отвалятся, если я схожу в гастроном, в аптеку или добегу до газетного киоска?

Они смеются:

— Тс-с-с! Идет господин «Да, пожалуйста!»

Или:

— Привет, господин «Я сбегаю!»

Ну и пусть смеются.

Мне не только до лампочки, я не только не обижаюсь, но мне даже нравится, я только и жду, чтобы они засмеялись.

Честное слово!

КАНИКУЛЫ С ДОЖДЕМ

— У ТЕБЯ ДОЖДЬ? — спрашивает по телефону этот умник Виктор, будто мы живем не в одном квартале, меньше, чем через две автобусных остановки.

— Нет, — отвечаю, — у меня тепло и ясно. Я даже думал, не вынести ли велосипед.

— Врешь!

— Разумеется. Кто тебя заставлял глупости спрашивать?

— Я от скуки. Зеваю и всем звоню.

— Это идея, — говорю. — Может я тоже воспользуюсь ею.

Кладу трубку и мчусь на кухню. Вода на дедушкин чай еще не готова, но вот-вот закипит. Я беру из шкафчика его чашку, ополаскиваю, кладу две ложечки с верхом сахару, отрезаю тоненький ломтик лимона — отрезаю, зажмурившись, иначе у меня на зубах оскомина. Иду к дедушке и спрашиваю, принести ли ему к чаю печенья.

— Какого печенья? — поднимает он голову, отрываясь от книги.

— Специального, от ревматических приступов, — отвечаю. — С салицилатом и камфорным спиртом.

— Опять ты остришь?

— Опять, — говорю. — Острю, когда дождь идет.

— Может, перестанет, — говорит он.

— Может, но было бы жаль.

Я поправляю ему подушку, хорошенько окутываю пледом и опять бегу в кухню. Наливаю в чашку кипяток, добавляю чуть-чуть заварки (крепкий чай плохо действует дедушке на сердце), ставлю чашку на поднос и к ней добавляю несколько печенинок. Потом ради хохмы перекидываю через руку полотенце, как делают официанты, и захожу к дедушке, открывая двери ногой и держа поднос на кончиках пальцев.

— Кушать подано, — говорю. — Пищетрест желает вам приятного аппетита!

Вижу, ему хочется улыбнуться, но он сдерживается. Это, чтобы я не воображал. А мне ужасно хочется его рассмешить, и я добавляю:

— Если еще что-нибудь пожелаете, позвоните. Звонок все равно не действует.

И не глядя, живо за дверь. Дедушка души не чает во мне, но никогда виду не подает. На папу похож, то есть, это папа похож на него, оба балагуры несусветные, это от них по наследству и мне досталось, но только они виду не хотят показать. Прекрасно, товарищи, притворяйтесь, мне-то что, подумаешь!

Уже десять. Я натираю на терке два яблока для братишки, бегаю за ним по всему дому, пока он ест, даже глаза замазал, хватаю его за воротник и веду в ванную. Он куксится, просит пластмассового утенка, с которым играет в ванной, а я говорю, покажу ему утенка, если он спать не будет; он орет, а я говорю, ну и ори, слыхал я рев и почище, а потом он сунул палец в рот, стал сосать и уснул.

Мне бы хотелось записать кое-что в дневник, помечтать, в голову приходят какие-то непонятные слова, и я бы записал их именно потому, что они непонятные, но, как говорит папа, время не терпит. Я подметаю балкон (опять соседи сверху бумаг набросали), стираю тряпки от папиной машины и вешаю их сушиться, стираю наспех, без порошка, а когда зацепил прищепками, вижу, плохо, опять понес в важную, давай оттирать как следует, это меня забавляет, жаль, мама не видит, она бы мне целую лекцию прочитала о том, что небрежность и лень оборачиваются лишней затратой труда, и так далее и тому подобное. Братишка разбросал игрушки по всему дому, я их прибираю, ведь и за мной старшая сестра прибирала. Дверь в чулан скрипит, я смазываю петли маслом, скрипеть перестало, опять захожу к дедушке, опять поправляю подушку, опять укутываю пледом.

— Вижу, печенье тебе понравилось, — говорю. — Я тебе еще куплю, с первой зарплаты.

— До той поры еще ой-ой-ой! Мне не дожить.

— Доживешь, — говорю. — Не забывай, что мне двенадцать лет.

— А что еще не забывать?

— Принимать таблетки.

Принимать таблетки — это только так говорится. Я их ему даю, а он глотает и морщится.

— Что ты морщишься? — спрашиваю. — Капризничаешь?

Он опять притворяется. Сейчас притворяется, будто не слышал, что я спросил; это он-то не слышал, когда в цехе, где подсохни токарных станков, слышал, если хоть один остановиться. Вижу, поглядывает на столик, где мама оставила ему одну-единственную сигарету, и быстро заслоняю его спиной.

— Ишь, как тебя надоумили…

— Надоумили или не надоумили, а таково положение. Приятного сна и да пусть растет твоя пенсия!

Потом я читаю примерно с час. заношу несколько строк в дневник, слушаю радиопередачу для автомобилистов, даю соседке взаймы стакан растительного масла, братишка просыпается, я немножко пичкаю его творогом со сметаной.

Около трех приходит мама, я стряхиваю ее болонью, выставляю зонт на балкон сушиться, она замечает, что мусор не вынесен, и вздыхает:

— Никакой-то мне помощи в этом доме…

— Ясно, никакой, — говорю. — От кого же тебе ее ждать? Не от кого!

Делаю из газеты шлем, надеваю, чтобы не замочило дождем самую удачную часть моего тела, вытаскиваю мусор, возвращаюсь и встаю перед мамой руки в боки:

— Бедненькая ты моя, — говорю. — Никто тебе в этом доме ни в чем не поможет.

— Ну и скоморох ты, — смеется она.

Звонит телефон. Опять этот умник Виктор.

— Эй, тебе не скучно? — спрашивает.

— Скучно, — говорю. — Зеваю от скуки и всем звоню.

— Врешь!

— Разумеется. Кто же тебя заставляет глупости спрашивать?

ПОЖЕЛАЙТЕ МНЕ УДАЧИ, РЕБЯТА!

ДОРОГИЕ ТОВАРИЩИ, положение аховое, удивляюсь, что вы еще посмеиваетесь. Вчера какой-то умник насыпал соли в компот самой красивой девочке из Васлуя, сегодня неизвестно кто вымазал дверные ручки повидлом. Да что здесь — цирк или лагерь? Прошу уняться, вы уже взрослые, должны бы хоть чуточку думать!

Сказав так, вожатый отряда вышел из спальни. Все это — мое краткое изложение его слов, по существу — изложение точное, понимаете, но язык полностью мой. Вожатый — преподаватель румынского языка, представляете, не одну библиотеку прочитал, он наверняка и во сне бы не сказал: «положение аховое» и другие такие словечки, которые я себе позволяю, потому что мне нравится думать, будто я острослов. Разумеется, и «самой красивой девочке из Васлуя» он тоже не говорил, это тоже мои слова, васлуйская девчонка худа как щепка и, когда подносит стакан ко рту, то оттопыривает мизинец; это я нарочно назвал ее красивой, ну, правда, хоть бы время скорее шло, чтобы я повзрослел, стал серьезнее, только глупости вытворяю, целыми днями паясничаю.

Но оставим самокритику, мне она, видать, не поможет. Так вот, умник, который насыпал соли в компот васлуйской девчонке, и неизвестно кто, который вымазал повидлом дверную ручку (не дверные ручки, все-таки разница!) — одно и то же лицо, то есть я, черт бы меня побрал! Я хотел ребят позабавить, ужасно люблю строить из себя клоуна, а теперь вот не знаю, куда глаза девать, хоть в лес беги и до самой весны не показывайся.

— Брось ты, — говорит Маноле, — пройдет и забудется.

— Черта с два пройдет, — отвечаю. — Ничего не пройдет! Едва начинается.

— Не глупи, — говорит его брат-близнец Кэлин. — Вожатый у нас такого еще поискать!

— Верно, — говорю, — поискать, да только речь теперь обо мне.

— У тебя такой вид, будто тебя совесть заела, — говорит математик, не знаю, как его зовут, у него имя какого-то римского императора, не то Октавиан, не то Цезарь, в общем, что-то вроде этого.

— Вот именно, заела, — отвечаю. — Надо что-то делать, а что не знаю.

— Брось свои шуточки, — говорит математик-император. — Давайте спать, приснится тебе, что ты ангелочек, и завтра все позабудется.

— Ни за что не лягу, — говорю. — Ночью я сплю как убитый, и завтра таким же оболтусом встану.

— Ладно, как хочешь, но хоть нам-то спать не мешай.

— Спокойной ночи! — кричу им и выхожу в коридор.

В коридоре горит свет. Я немного походил там, засунув руки в карманы, поглазел на снимки в рамках, один — из Биказа, другой — из долины Олта, на третьем крохотная турбаза на заснеженной горной вершине, такой снимок, что только взглянешь, сразу холодно станет.

Выхожу на аллею, сворачиваю влево, подхожу к девчоночьей вилле. Девчонки еще не легли, горнист только что протрубил, я слышу, как они громко смеются и разговаривают. Мне не очень-то хватает смелости постучать в окно, ведь им ничего не стоит меня и подушками забросать, но надо расхрабриться, пускай хоть стульями закидают. Стучу. Появляется одна — Корина, очень симпатичная девчонка.

— Чего тебе? — спрашивает.

— Позови васлуянку, — прошу.

— Которую? Их у нас две.

Я чуть не сказал: ту, которая мизинец оттопыривает, когда подносит стакан ко рту.

— Высокую.

— Обе высокие.

— Тогда зови обеих!

Немного погодя в окно высунулись васлуянки.

— К тебе у меня нет никакого дела, — говорю одной. — Извини, напрасно побеспокоил.

Она обозвала меня неотесанным и испарилась. Осталась та, которой я солонку в компот опрокинул.

— Я пришел сказать тебе, что это я соли в компот насыпал.

— Благодарю за информацию.

— И еще я пришел попросить прощения.

— А ты…

Не досказала, кто я. Я отвечаю:

— Я все, что ты хочешь! Только прости.

— Иди-ка ты лучше ложись!

— Не могу! Со мной происходит что-то невероятное.

— Что?

— Сам не знаю. Наверно, мне хочется стать порядочным парнем.

— Давно пора.

— Поверь, я серьезно. Со мной происходит что-то невероятное. Ты меня простишь?

— Подумаю и завтра скажу.

— Ты бы оказала мне большую услугу, если бы простила сейчас.

— Ладно, иди!

— Я больше, не буду тебе досаждать, обещаю!

— Слышу, иди!

— Спокойной ночи! А знаешь…

— Ну, что еще?

— Ничего… Спокойной ночи!

Я хотел сказать, чтобы она не оттопыривала мизинец, когда подносит стакан ко рту, но догадался, что момент для этого неподходящий.

Иду к вилле вожатых. Они сидят у дверей в плетеных креслах и курят. Кто-то как раз говорит, что не верит в летающие тарелки. А другой отвечает, что верит. Я тоже верю, но сейчас моему мнению грош цена. Здороваюсь и отзываю в сторонку товарища Адамеску.

— Случилось что-нибудь? — вскакивает он.

— Случилось.

— Что? — спрашивает учитель музыки.

— Не пугайтесь, — говорю, — случилось-то еще утром.

Я отхожу подальше, и товарищ Адамеску за мной. Я бы так до края земли дошел, но останавливаюсь и говорю:

— Это я соли в компот насыпал и я же ручку дверей повидлом вымазал.

— Очень плохо! — сухо замечает он.

— Если бы не плохо, так я бы не пришел к вам. Прошу вас, простите меня.

— Ну, это другой разговор, — говорит. — Но что это тебе сейчас вздумалось?

— Считаю, что пора, — говорю.

— Я тоже так считаю, — отвечает.

— У меня такого обычая не было, извиняться, — продолжаю. — А теперь со мной происходит что-то невероятное. Только вдруг я завтра опять возьмусь за свое?

— Я был бы рад, если бы ты не взялся.

— А если возьмусь?

— Ну что тут скажешь? Все от тебя зависит.

— Ладно, — говорю. — Благодарю, что выслушали меня.

— А ты ужасно учтив, — смеется он.

Мы желаем друг другу спокойной ночи, и я смываюсь.

Ребята уже легли. Я в темноте раздеваюсь, натягиваю пижаму и ныряю под одеяло. Все дело в том, чтобы завтра не возвращаться к старому, — говорю себе. — Было бы жаль. Жаль вообще, но и потому, что, может, васлуянка и вожатый сейчас думают обо мне, им это дело с извинениями понравилось и они сказали себе: жизнь — прекрасная штука, у людей есть совесть. Жаль, если они будут так думать всего одну ночь. Все зависит от меня. Пожелайте мне удачи, ребята!

НЕ УХОДИ, МОЙ ДЕНЬ ПРЕКРАСНЫЙ!

ВСЕ ВЫЛО ЯСНО. Само это слово ясно, которое он произносил с легким сердцем, звенело, как хрустальный бокал, по которому слегка щелкнули пальцем, такой странный звук, как будто не для слуха, а для зрения, и от него перед глазами встает прозрачное сверкание ледяной сосульки и чистое небо, какое было только однажды, когда ты захотел этого и попросил облака рассеяться, и они послушались. Все было ясно, во всем был этакий звон, как у того ручейка в горном ущелье, обнаружив который, он закричал так громко, что своими глазами видел, как от скалы отскочил обломок.

«Что это на тебя нашло?» — ткнул его тогда кулаком Валериу. «Мне хорошо, мне ужасно хорошо, — ответил он, — ты у меня больше не спрашивай, я и сам не знаю, что со мной, мне хочется кричать… любое… Хочешь, я крикну, что это пугало Паула — самая красивая девчонка на свете… что я люблю тебя больше, чем брата… что я обожаю блинчики с повидлом… О-го-го-о! Слушайте-е-е! Кто не знает, что такое счастье, спросите меня! Даю бесплатные консультации!» Теперь, как и тогда, тоже была причина; его ничто не угнетало, все мысли были прямые и ясные, похожие на свечки, только что прикрепленные к елке. Все было ясно. Все было в порядке. Что ж, тогда, на экскурсии в ущелье он нашел объяснение своему состоянию. Это известно… а если не известно, то и в школе учат, от этого никто не избавлен… что величие природы вливает в душу… как бы это сказать… Впрочем, точное название не имеет значения, оно у него на языке вертится, но никак не дается; важно, что душа наполняется чем-то таким, что делает тебя лучше, щедрее и легче, может, даже легче в самом прямом смысле, то есть, значит, ты теряешь в весе и тебе впору летать, парить. А сейчас? Сейчас поблизости нет ни того ручейка, окутанного таинственным фиолетовым светом, ни осколка, отскочившего от скалы, потому что ему понравилось, как ты вопил, и он через миллионы лет покинул ради тебя свое место. Величие и все такое осталось там, в ущелье, и, наверно, слагало стихи, лизало первый снег, зажигало белкам хвосты, чтобы посмотреть, как горят зимой красные огоньки… Сейчас он дома, один, валяется посреди комнаты на животе и водит пальцем но зеленым, серым и черным листьям ковра, слышно только приглушенное тикание часов на столе да время от времени хлопание дверей лифта. Чем объяснить, что он чувствовал себя легче пушинки, что его так и подмывало вскочить, сесть перед зеркалом и смотреть, как он улыбается и как ему идет улыбаться, вот так естественно, как он дышит или спит. Чем сейчас объяснить тот факт, что он проснулся со словами: «Ясно… ясно…» и само это слово звучало самым ясным образом?

Возможно, — сказал он себе, — так бывает, когда думаешь, что вот прошел день, и к концу его тебе не только не в чем себя упрекнуть, а (к черту притворство, скромность — чудесная штука, но не для того, чтобы мы себя обманывали!) ты даже гордишься собой, ты сделал что-то такое, что возвышает тебя в твоих собственных глазах, как будто ты сам себе пожал руку, пообещав коньки с ботинками. Возможно, — сказал он себе, — так бывает, когда такое слово как д о с т о и н с т в о, то есть достоинство, произнесенное неторопливо, четко, по слогам, — слово, в общем-то довольно обыкновенное, без всякой загадочности, вдруг впервые раскрывается тебе в гораздо более глубоком значении, чем кто-либо мог тебе объяснить, в более определенном и точном, чем ты нашел бы в словаре. И это прекрасно! Необычайно прекрасно! Тебе хочется вопить, а потом позвонить Валериу и попросить: «Валериу, Валерико, душа моя, не сердись, спроси меня еще раз, как тогда в ущелье, что со мной происходит, что па меня нашло! Мне страшно хочется, Валерика, душа моя, сказать тебе, что мне хорошо, ужас как хорошо! Ты — замечательный парень… Паула — воплощенная красота… Мы обыграем англичан и бразильцев со счетом три тысячи четыреста двадцать семь!»

Д о с т о и н с т в о! Господи, как чудесно звучит! И звучит истинно! Так, примерно так звучит потому, что красоту и истину трудно выразить точно, да. Этот Дэнуц с последней парты ничего лучшего не придумал, как только хрюкать на уроке истории. Дэнуц такой трус, что, когда учитель спросил, кто этот бесстыдник, он не встал, он нырнул под парту и помалкивал, притворился, будто шнурки завязывает. «Кто?» И опять же: «Кто? Кто?» Дэнуц наконец-то кончил завязывать и устремил глаза в потолок. Тогда ты встал и сказал:

— Я.

— Что ты? — спросил учитель.

— Я — бесстыдник.

— Я тебя знаю. Ты мальчик спокойный.

— Простите, пожалуйста. Сегодня я распоясался.

— Садись. Я тебя достаточно знаю…

— Пожалуйста, извините! Это я хрюкал, то есть, я хочу сказать, в классе хрюкали, но раз никто не сознается, то, может быть, я… Кто-то же должен был это сделать.

— И ты доволен, что я запишу тебя в журнал как нарушителя дисциплины?

— Нет, не доволен, но таково положение. Вы слышали хрюканье. Хрюкали не в другом классе. И никто не сознается. Кто-то же должен сознаться.

— Ладно, садись. Я доложу вашей классной руководительнице.

Урок кончился, и наступила перемена. Наступила перемена, и к тебе подошел Дэнуц и дал тебе две здоровенные затрещины, так что у тебя до сих пор в ушах звон.

— В благородство вздумал играть? Дешевым героизмом хвалиться? Иди вот теперь и жалуйся, иди жалуйся, есть на что жаловаться. А не пойдешь, я еще добавлю!

— Ты полегче, полегче с угрозами! На эти затрещины я тебе сдачи дам при первой возможности, а доносами заниматься не привык.

— При какой это первой возможности?

— А что, торопишься?

— Тороплюсь.

— Сожалею. Я нет. У меня еще уйма дел. Во-первых, жду вызова к классной руководительнице и выговора за безобразное поведение.

— Это я хрюкал, не ты!

— Теперь уже не имеет значения — кто. Инцидент исчерпан.

Звонок. Начался урок математики, потом рисование, французский… Три урока и между ними две перемены, и на этих уроках и переменах ты получал от ребят записки одинакового содержания: «Дэнуц — дубина! Если тебя будут ругать, мы встанем и скажем, что это не ты». Ответом на все было, разумеется, решительное «Нет!»

И вот настал классный час, и никто тебя не ругал, и вот до конца урока осталась всего минута, и когда ты меньше всего ожидал, как будто в театре или на футболе спасительный гол на девяностой минуте, кто-то на последней парте поднялся и что-то сказал, из чего ты уловил одно: есть на свете неразумные поступки, и на этом же свете есть сожаления, он не подумал, такого больше не повторится.

Но классной руководительнице это показалось не столь уж важным. Ей хотелось знать, почему признание так запоздало, чем оно вызвано.

— Не знаю… Может, тем, что Влад Костеску вел себя очень достойно.

Влад Костеску — это ты. Достойно вел себя ты.

«О-го-го-о! Слушайте-е-е! Мне хорошо-о! Мне так хорошо-о!«

Вечереет. Но все еще светло и все так ясно-ясно!

Не уходи, мой день прекрасный!

НЕЗАГАДОЧНАЯ ИСТОРИЯ

ДЕТЕКТИВЫ ЖИВУТ среди загадок, работают с загадками и в них самих есть что-то загадочное: загадочный взгляд, загадочная улыбка и, наконец, загадочный вид, понимаете, что я хочу сказать этим словом вид, то есть то, что читается на лице, в жестах, да скажите же, что вам все понятно, у меня нет охоты тратить время на тысячу объяснений. Так вот, Костя смотрелся в зеркало, нет, не сейчас, а вообще говоря, когда он смотрелся в зеркало, или вернее, когда думал о том, как он выглядит, именно на это он и досадовал, на то, что в нем нет ничего загадочного, что физиономия у него слишком ясная, физиономия обыкновенного тринадцатилетнего мальчика-семиклассника, то есть как раз такого, каким он не хотел выглядеть. Детектив с большой практикой (разве не он раскрыл в прошлом году загадку исчезновения лампочек из лифта и из прихожей их дома, разве не он перед зимними каникулами разгадал тайну обрезанных на всех пальто пуговиц?), он чувствовал себя несчастным, констатируя, что его физиономия не выражает ничего загадочного, не выражает, что он живет среди загадок, работает с тайнами и разгадывает тайны. Как раз у него-то и нет ничего хотя бы самую малость загадочного! Что бы он ни делал, взгляд изменить невозможно, улыбку тоже, и он оставался жертвой этого вида обыкновенного мальчика-семиклассника, знающего математику, знающего румынский и даже музыку; случится ему перепутать диез и бекар, он краснеет, извиняется и просит, чтобы его еще раз спросили, не терпит плохих отметок, не может смириться с ними.

Не без усилий ему удалось внести в свою речь чуточку загадочности. Он отказался от точных ответов; когда его о чем-либо спросят, он сначала помолчит, а потом вставит «м-да» или «возможно», или «как знать?». Неясные ответы требуют столь же неясных шестов, и в этом отношении он добился кое-каких результатов.

— Пойдем купаться, Костя!

Пауза.

— М-да…

— Что сегодня, Костя, среда или четверг?

Пауза.

— Возможно…

— Есть ли, Костя, жизнь на других планетах?

Пауза.

— Как знать?!

Однако этого мало, он видит, знает, что мало, но, к сожалению, больше не может, вероятно, у всех есть какой-то предел, а у него предел такой: довольствоваться полумерой, четвертью меры.

Истинное несчастье он испытал в тот день, когда, обнаружив пропажу авторучки «Фларо», его сосед до парте Марин Г. Добрика, которого он не однажды и не без нежности называл Марининой, этим совсем домашним уменьшительным именем, исключенным из словарного запаса любого уважающего себя детектива, так вот, я говорю, что Марин Г. Добрика, обнаружив, что эта несчастная обгрызанная зеленая авторучка запропасти л ась, не подумал к нему обратиться, не подумал сказать: «Слушай, Костя, мы — свои люди, разгадай ты эту загадку, я знаю, ты можешь, тысячу раздоказал, я полагаюсь на тебя, на твое чутье!» Так нет! Марин Г. Добрика сказал это самое Дану, новичку, самозванцу, дилетанту, каких хоть пруд пруди, ничтожеству, что уж там говорить! Ладно, друг, ладно, Марин Г. Добрика, ты еще покаешься, придет такой момент, найдет тебе Дан авторучку, когда классная доска побеги пустит, когда на учительской кафедре вишни поспеют. Но ты не думай, что я отступлюсь. Лэпушняну[1] в свое время сказал: «Коли вы меня не хотите, то я вас хочу!» Коли ты, Марин Г. Добрика, меня не хочешь, то я хочу тебя! Я тоже начну искать!

Для Кости наступило несколько трудных часов, может, самых трудных за всю его практику. Подозревать он не мог никого. Это в принципе недостойно — подозревать товарищей, обвинять их, пусть хотя бы в мыслях, когда тебя никто не слышит, в таких серьезных проступках, как воровство авторучки, хотя бы и «Фларо»; это нечто вроде авторучки, похоже на авторучку и даже продается как авторучка, и на деле не так уж далеко от гусиного пера. Дан же, наоборот, исходил из идеи, что подозрение падает на всех, и первый вывернул свои карманы, убежденный, что детективу не положено верить никому, даже самому себе. Результат всеобщего обыска? Нулевой!

Дедуктивный метод Кости опирался на психологию, если вам известно, что это такое, а не известно, так возьмите словарь и прочтите: психология — это наука, которая занимается изучением духовной деятельности человека, и психолог — знаток человеческой природы. А кто же лучше знает Марина Г. Добрику, кому лучше наблюдать и изучать его духовную деятельность, если не соседу по парте? Вывод? Марин Г. Добрика с психологической точки зрения неслыханно рассеян и забывчив. Теперь несколько точных и ловких вопросов. «Где он был, перед тем, как прийти в школу?» «Нужна ли была ему авторучка там, где он был?» «Не доставал ли он ее?» Так открылся путь к разгадке. Да, Марин Г. Добрика был где-то, перед тем, как прийти в школу. Да, Марину Г. Добрике нужна была авторучка. Да, Марин Г. Добрика доставал свою авторучку. Он был на почте и надписывал адрес на конверте, который по тетиной просьбе… В общем, это длинная история, оставим адрес, оставим тетю. Почта в двух шагах. На большой перемене Кости сбегал туда, спросил, не нашел ли кто авторучку «Фларо», его спросили: «Какую?» и он ответил: «Зеленую, обгрызанную», и…

И что дальше?

Какое значение имеет радость Марина Г. Добрики и кислая физиономия Дана?

Только он и после этого случая не переменился. Даже эта история его не изменила.

Вероятно, зеркало убедило его, что у него тот же вид обыкновенного мальчика-семиклассника без всякой загадочности, без вся-кой за-га-доч-нос-ти!

— Как это ты разыскал авторучку, Костя?

Пауза.

— М-да…

— Долго ломал голову?

Пауза.

— Возможно…

— Ну и молодчина ты, Костя!

Пауза.

— Как знать?!

КАРНАВАЛ

Я ЭТО ЗНАЮ ЕЩЕ С ПРОШЛОГО ГОДА. Если ты хочешь здорово повеселиться на карнавале, надо придумать такой костюм, чтобы тебя никто не узнал. Иначе никакого удовольствия. Ты на седьмом небе, а Санду подходит и напоминает, что ты должен ему пятьдесят монет — «за фруктовый сок пополам, ты еще колпачок от бутылки взял, говоришь, это мяч и давай ногой подкидывать, а Иримеску, управдом из М-21 увидел и говорит, жизни не рад, нынешние дети ужас какие, вместо того, чтобы учиться, колпачки ногами пинают…» Или подойдет Виолета и спросит, почему ты больше всех танцуешь с Паулой — «надо же, с Паулой, которая растолстела как бочка и на географии сказала, что вулканические озера это такие озера, в которых вместо рыбы вулканы…» Или Дину возьмет отведет тебя в уголок — показать свой фломастер на двенадцать цветов, «который привез папа, а мама сказала, не надо, потому что он слишком дорог, а папа говорит, у меня только один сын, а мама говорит, он этого сына портит, а папа говорит, это его дело…» В общем, если тебя узнали на карнавале, ты пропал.

Вот почему я и ломаю голову, думаю, как мне нарядиться на карнавал в этом году, чтобы я и сам себя не узнал.

А если одеться пиратом? — приходит мысль. Закрою один глаз черной повязкой, намалюю на рубашке кости крест-накрест, стану хромать, опираясь на костыль, а когда буду проходить мимо кого-нибудь, то буду загадочно говорить: «Держу пари на бурдюк с ромом и китовый хвост, что все равно я первый доберусь до сокровища! Хо! Хо! Хо!» Это было бы здорово, но где взять костыль? С дедушкиной тростью совсем не смешно, обыкновенная трость для пенсионеров, никакого зловещего вида.

Неплохо было бы явиться на карнавал переодетым моим братишкой Мирчей. С его белым чепчиком па голове, со слюнявчиком на груди, волоча за собой его коня на колесиках. Приглашаю девочку танцевать — и вдруг начинаю реветь: «Хочу вон тот шарик!» или «Хочу домо-ой!» Совсем не плохо, но только Мирчин слюнявчик мне не подойдет, а если я возьму у него коня, он способен горланить неделю.

Может, забавно было бы переодеться, как девчонки, цветком. Например, ромашкой. Проходит кто-нибудь мимо, спрашивает: «Что ты делаешь, Ромашка?» А я отвечаю: «Чай! Знаете, как хорош ромашковый чай, когда зубы болят?» Бр-р-р! Не пойдет!

А если переодеться управдомом? Как Иримеску из М-21? Для этого надо только усы да смешную шляпу. А говорить, как он, я сумею, уж лучше бы не суметь! «Перед домом не разрешается!» «За домом не разрешается!» «Я из вашего мяча лапшу сделаю!» (Интересно, какую лапшу, с яйцом?) «Кто притащил эту кошку? Хотите расплодить в доме блох? Твой отец работает, а ты с кошкой играешь?!» Словом, я знаю весь его репертуар, уж лучше бы не знать! Нет, хоть на карнавале не вспоминать про управдома Иримеску…

А то взять рюкзак, ботинки с шипами, раздобыть шляпу с павлиньим пером и одеться, как на экскурсию, и у всех спрашивать: «Позвольте, до турбазы еще далеко? Позвольте, медведи кусаются или только царапаются? Позвольте, по радио объявили: дождя не будет, тогда почему же он льет?» Не плохо, но и не так, чтобы здорово…

Мне приходит в голову одеться частным детективом. Вроде Меникса. Увижу, девчонка ест пирожное, подбегу, вырву ложечку и в ужасе: «Не ешь, отравишься! Не знаешь разве, что тот врач, который на самом деле бухгалтер и правая рука плешивого бандита, хочет тебя убить, потому что твоя сестра, которая на самом-то деле брат, хочет завладеть наследством дяди, который на самом деле — твоя бабушка?» Или увижу, мальчик поет, подкрадусь поближе и шепну: «Не верь очкарику с барабаном. Когда он был в детском саду, то играл на саксофоне, но поклялся перейти на барабан, потому что хочет отомстить дирижеру, который много лет назад похитил у него соску с пастеризованным молоком!» Я бы это здорово разыграл, но что делать, если меня смех разбирает!

Нет, ребята, я с этим делом только зря время теряю, а карнавал уже на носу. Оденусь как попало, во что придется. Даже лучше, если Санду узнает меня. Я угощу его целой бутылкой пепси-колы, пускай запомнит, с кем имеет дело, я не скряга. А если Виолета опять начнет про Паулу сплетничать, я посоветую ей поглядеть в зеркало, сама-то она тоже не худенькая, а что касается ее неслыханных школьных познаний, то пусть вспомнит, если ей это будет приятно, тот день, когда она ответила, что главное производное от молока — кофе с молоком. И пусть Дину показывает мне свой фломастер хоть на сто двадцать цветов! Мой одноцветный я ни за что на свете не променяю. Мне его никто не давал. Я его сам выиграл на олимпиаде, вместе с портфелем и книгами. Пусть меня все узнают, мне так охота смеяться и танцевать, за двоих охота, как говорит папа, и мне эту охоту никто не отобьет.

Эй, дорогие товарищи и товарищи дорогие, кому охота посмеяться, держитесь на карнавале поближе ко мне. Не пожалеете! Знаете анекдот про слона и мышонка? В перерыве между танцами расскажу.

ВЕЧЕРОМ, КОГДА ПРИШЕЛ ДЕДУШКИН ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

ДЕДУШКИ БЫВАЮТ РАЗНЫЕ, размышлял Дуку, и это очень хорошо, потому что было бы даже не знаю как, если бы все дедушки были похожи, у всех был бы одинаковый ревматизм и все бы, когда приходит пенсия, покупали одинаковые конфеты с апельсиновым запахом. Нет ничего прекраснее и справедливее, что дедушки отличаются друг от друга, но особенно, что его дедушка отличается от других.

У его дедушки даже день рождения, вместо того, чтобы начаться, как у других, с утра, наступил только вечером, когда, по сути, должен был уже кончаться. Как бывает у других, у всех — у детей, у пап и у мам, — известно: день рождения начинается с утра. У него самого день рождения начался, когда еще не рассвело и из окна в комнату проникал чуть пепельный и чуть фиолетовый свет, как будто пробивался издалека сквозь пелену дождя и сквозь леса. Тогда его разбудил папа, вернее, папин колючий подбородок и табачный запах.

— Уважаемый товарищ, сегодня твой день рождения. Тебе стукнуло семь лет, первая семерка из семи тысяч семисот семидесяти семи. Если не возражаешь, пожалуйста, расти большой, будь здоров, весел и не устраивай душ конькам, а то ржавчина съест.

— Каким конькам? — спросил Дуку.

— Скажем, вот этим.

И папа развернул роликовые коньки, которые так и засверкали в том чуть пепельном и чуть фиолетовом свете, добавив к нему брызги зеленого серебра!

Мамин день рождения тоже начался с утра, не так спозаранку, но все же с утра, часов в десять-одиннадцать, когда позвонил папа и сказал маме, чтобы она приготовила тысячу ваз, он что-то принесет их заполнить, а что — не может сказать, секрет.

Папин день рождения начался позднее, в обед, когда он пришел с работы, и мама испекла ему пир от с абрикосами и он чуть не сгорел в духовке, хорошо, что пришла соседка и сказала: «Ах, как вкусно пахнет!», и мама вскочила и вскрикнула: «Ой, пирог!»

Только дедушкин день рождения пришел, когда уже совсем свечерело, и если бы еще припозднился, так бы и ушел не придя.

Он, внучек, весь день играл, у мамы были все на свете дела, папа пришел усталый и лег спать.

А дедушка? У дедушки все было, как в обычные дни. Он сходил за хлебом, зашел в газетный киоск и купил газету, почитал ее и ему очень понравилось, что какой-то другой дедушка, из другой страны, отправился в кругосветное путешествие на лодке один-одинешенек, только с кошкой и попугаем. Потом он послушал по радио последние известия, опять почитал и опять пошел что-то купить, то ли кофе, то ли масло, разве упомнишь.

Когда совсем стемнело и мальчик пришел домой, и по телевизору пела девушка, а папа сказал, что ему слух царапает, мама спросила из кухни:

— Какое сегодня число?

— Может быть, ты хотела спросить, какое число будет завтра? — засмеялся папа. — Сегодня-то уже прошло.

— Ладно, — сказала мама. — Какое число будет завтра?

— Двадцать первое.

— Как?! — вскрикнула мама. — Значит, сегодня двадцатое?

— Вроде бы так, если в счете не произошло изменений.

— О-о-о! Сегодня же дедушкин день рождения!

И мама подошла и поцеловала дедушку, а папа и внучек тоже бросились его целовать.

— Ой, как это я забыла! — сказала после этого мама. — Как жаль, что забыла!

А дедушка засмеялся и сказал, что ничего, хорошо, что мама все-таки вспомнила, не почему-либо, а просто день рождения прошел бы, и никто бы его не заметил.

Всякие бывают дедушки, раздумывал мальчик, но у него дедушка ни на какого другого не похож, у него даже день рождения пришел вечером.

МЫ ЖДАЛИ БРАТА…

СПЕРВА ВЫ НЕ ОЧЕНЬ ПОЙМЕТЕ, о чем речь, я так думаю, с самого начала не очень поймете, но мне хотелось преподнести вам сюрприз, не почему-либо, а потому что и для нас это было сюрпризом.

Дедушка читал «Информацию» и говорил:

— Напрасно ждете. Он с ребятами ушел. Это его право.

Мама все выглядывала в окно и говорила:

— Он обещал сразу прийти домой. Почему же он сразу не пришел домой?

Папа ремонтировал электроутюг, держал во рту гайку и с гайкой во рту говорил:

— Придет, когда придет.

Только я ничего не говорил. Не потому, что не хотел вмешиваться, а просто мне все равно, если мой брат опаздывает. Он старше меня на восемь лет. Мне одиннадцать, а ему… считайте сами. Мы живем дружно, как братья, но не так чтобы очень. Он не ябеда, никогда не доносит маме, что по вечерам я читаю под одеялом, осветив книгу фонариком, не драчун, иногда только даст по затылку; уступает мне свой кассетофон и даже разрешает надевать свои носки в белую и зеленую полоску. Но ни о чем не спрашивает: ни как у меня дела, ни что я собираюсь делать, а когда я что-нибудь рассказываю ему, зевает. Он меня любит, и я его люблю, но когда я в его день рождения сказал, что люблю его, он ответил: «Ладно, усек!» Вот какой у меня брат, в общем-то. И мне наплевать, что он опаздывает. Это его личное дело.

Дедушка прочитал всю газету, маме надоело смотреть в окно, папа исправил утюг и сказал: «Будет держаться до морковкина заговенья», я кончил выскабливать десятый каштан (забыл вам сказать, что я делаю себе из каштанов бусы, потому что, забыл вам сказать, в свободное время я — старый вождь племени Ту-Максана-Юкути, то есть, в переводе с языка команчи Самый-Храбрый-Из-Храбрых, а сокращенно Сахрахра). И тут мой брат наконец-то пришел.

Он пришел и принес дедушке домашние туфли. II принес маме невиданно голубую шаль. И принес папе галстук, как говорится в песне, просто, просто загляденье. И принес мне водяной пистолет.

Я тут же побежал в ванную заливать его водой. Я хотел обрызгать первым брата. Но в пистолете была трещинка. Малюсенькая трещинка, как раз там, где не должно быть ни единой трещинки. И вся вода вытекала. Я попробовал залепить трещинку мылом, но когда нажимал на курок, вода вместе с мылом выходила тоже в трещинку, а не в ствол.

Я услышал, как брат зовет меня:

— Эй, Сахрахра! Как стреляет?

— Здорово! Потрясный пистолет!

Не мог же я сказать ему правду. Мой брат кончил школу и поступил на работу на завод «Автобус». В тот день он получил первую зарплату. И на свои первые деньги купил мне пистолет. Не мог я сказать ему правду. Не мог — и все тут!

— Давай на кухню, Сахрахра! Я торт принес.

— Потом! Не променяю я на торт самый потрясный в мире пистолет!

И черт его знает отчего вдруг разнюнился, как девчонка. Конечно, не из-за того разнюнился, что пистолет с трещиной. А так, слезы брызнули — и все, в жизни это бывает!

ХОТЯ БЫ СЛОВЕЧКО

ПЕРВЫМ ПОДОШЕЛ с утешениями Раду:

— Брось, все пройдет!

Потом подошла Лия:

— Выше голову!

Потом Ион:

— Не расстраивайся! Бывает.

Теперь, оставшись в классе один, он думает о них с признательностью. Какие славные друзья. Все ребята поторопились выскочить на перемену, а эти трое почувствовали, как он нуждается в утешении, и задержались, чтобы выразить его. Он только сейчас и понял, кто ему настоящий друг, а кто нет. Эта несчастная четверка по арифметике оказалась пробным камнем дружбы. У кого душа за него болит, кто ему настоящий друг, небось, не выскочил из класса, не побежал играть, а подошел к нему и сказал: «Брось, все пройдет!», «Выше голову!», «Не расстраивайся!»…

А Барбу? Барбу, которого он считал больше, чем другом, может, даже больше, чем братом, что он сделал? Он первый вылетел в дверь. Пулей вылетел. Даже не оглянулся в его сторону… Конечно, зачем ему оглядываться? На кого смотреть? На несчастного неудачника? Плевать ему, Барбу, на несчастного неудачника! Он умчался играть в угадай, в пятнашки, а то, может, и насмехаться с девчонками над его несчастьем. Ладно, Барбу, ладно-о! Вот как, по-твоему, должен вести себя человек, с которым ты дружил почти четыре года, не считая детсадовских. Может, еще придешь ко мне, когда понадобится велосипедный насос. А то и хватит смелости прийти телевизор смотреть, когда будет играть «Рапид». Нет у меня насоса. Был да весь вышел. Нет, лучше не стану врать, есть, только я его тебе не дам. Почему? А так. Портится. Расходуется. Ведь и ты не хотел испортить себе перемену, израсходовать ее на то, чтобы подойти к другу и сказать ему одно слово, одно словечко утешения. Мне от тебя ничего другого и не нужно, только «Брось, все пройдет», «Выше голову», «Не расстраивайся». Я не прошу тебя плакать на моем плече. Не прошу рвать на себе волосы. Мне довольно одного слова, одного словечка… Хочешь прийти ко мне в воскресенье смотреть телевизор? Нельзя. Почему? А так. Я не стану его включать. Терпеть не могу «Рапид»! Меня не интересует, с кем и когда он играет. С сегодняшнего дня болею за раховских бочкарей. Хорошая команда. Все в национальной сборной. Рапидовцев побьет, когда захочет, как захочет и с каким счетом вздумается. Никаких проблем! И когда она станет их бить, я буду смеяться — рот до ушей, буду прямо кататься от хохота. Ведь и ты сейчас смеешься, тебе дела нет, что я как на иголках. Тебе в пятнашки играть загорелось? Ладно, Барбу, ладно… Почти четыре года дружбы, не считая детсадовских, это тебе пустяки. Ты положил их на весы против двадцатиминутной перемены — и перемена перетянула. Что ж… У каждого своя мерка, своя совесть. Я, по крайней мере, ни в чем не могу себя упрекнуть. Может, только в том, что в твою дружбу наивно верил. В чем я перед тобой провинился? Скажи, в чем? Молчишь? А почему молчишь? Может, потому, что не хочешь спорить со мной, когда я так расстроен? Не-ет! Тебе наплевать на меня! Ты молчишь, потому что я прав. И поскольку уж речь зашла о правоте… У меня есть марки. Две «Австралии» со штампом, из серии кенгуру.

Для тебя оставлял. Ты говорил, что тебе кенгуру нравятся, они с карманом. Так вот, лучше пускай разонравятся! Лучше пускай без кармана! Мне тоже не нравится, как ты со мной поступаешь… Ножик, который я подарил тебе на день рождения, не волнуйся, обратно не возьму. Но сам в любое время могу вернуть книгу, которую ты подарил мне на мой день рождения с надписью «С дружескими пожеланиями». Вранье твои дружеские пожелания! А зачем мне держать в доме вранье? Чтобы читать эту книгу, надо надеть перчатки, а потом отмывать руки в десяти водах… Да, да, Барбу, да! За предательство расплачиваются дорогой ценой! Ты уже не маленький. До четвертого класса дожил, пионер, мы тебя председателем отряда выбрали. Пора бы знать, да еще очень хорошо знать, как должен вести себя друг. Потому что, повторяю, я от тебя ничего особенного не требовал. Всего одно слово, хотя бы одно словечко! Нашлось же оно у Раду, у Иона и Лии. Только ты…

Хлопнула дверь, и он вздрогнул. Это влетел вспотевший и запыхавшийся Барбу.

— Готово. Все в порядке. Мировой рекорд скорости! Я бегал к папе, сказать, чтобы не ждал меня в три, мы собирались мне туфли идти покупать. После уроков пойдем к вам и, пока не вдолбим тебе в голову это разложение чисел на части, не отступимся. Куда это годится?! Четверка! У тебя — и четверка? Ты со стыда не лопнул? Ну чего ты строишь такую мину? Может, хочешь, чтобы я тебя утешал? «Брось, все пройдет! Не расстраивайся!» Нет, расстраивайся, любезный, расстраивайся, от радости-то скакать нет причин… Ты поел? Нет? У меня бутерброд с маслом. Разделим пополам.

ДРУЗЬЯ

СТОИЛО ПОСМОТРЕТЬ, как у меня физиономия вытянулась, когда фотограф сказал, что очень занят и что, если я хочу сфотографироваться, то за снимками можно зайти только через три дня. Стоило посмотреть, но лучше, что вы меня тогда не видели. А то бы заплакали от жалости.

Короче говоря — у вас тоже, наверно, дела, а у меня, даю слово, еще две задачи на завтра не решены, — такая петрушка вышла, в общем, петрушка это так только говорится, но теперь у меня нет времени даже слова выбирать. Директор велел мне срочно принести в школу фотокарточку. А поскольку это же самое было и в прошлом году — то есть, я вышел победителем математического конкурса — кто-то, я хочу сказать, один журнал решил напечатать мою фотографию. Только у меня ни одной фотографии не было. Та, на которой мне шесть месяцев и я лежу на меховом одеяле, представляете, не очень годится. И та, где я с дедушкой в саду Чишмиджиу, и он пьет минеральную воду, а я откусываю от бублика. А еще меньше та, с ярмарки, где у папы на голове шлем, мама жует пончик, а я — верхом на деревянном коне. Какой журнал поместит такой снимок с объяснением, что это — победитель математического конкурса, парень умный, серьезный и все такое?

Фотограф с его трехдневным сроком испортил мне все настроение. Я почти даже забыл, что и есть тот самым «таинственный победитель», как назвал меня наш директор. Иду по улице и, право, почти забыл, если верите. Но вдруг — так устроен человек, не скоро забывает хорошее! — вспоминаю и начинаю приплясывать. Что будет, думаю, когда в классе узнают! Санда, уж точно, до потолка подпрыгнет. Не потому, что мечтает стать второй Иоландой Балаш. От радости подпрыгнет, потому что это она помогла мне достать тот задачник, она в тысячеградусный мороз бегала за ним к своему дяде, на другой конец города. А Тудорел — это еще точнее — даст мне свои коньки с ботинками до самого лета. Вы его совсем не знаете, представления не имеете, какое доброе сердце у этого очкарика Тудорела! Когда я готовился к конкурсу, он звонил чуть ли не каждый час: «Занимаешься? Молодец! Давай продвигайся! Будешь носом клевать, звякни, я прибегу, протру твои глаза, чтобы не слипались». И не думайте, что не прибежал бы, если бы я клевал носом… Мирча, головой ручаюсь, начнет петь «Многие лета». Голоса у него, правда, нет, неважнецкий голос, зато он здорово умеет радоваться за друзей. Так здорово умеет радоваться, что когда я справился с одной задачей, которую ни один семиклассник не одолел, он добрых полчаса вертелся вокруг и клялся, что я достоин называться Пифагором. Так вот, про Пифагора он забыл, но не забыл упросить своего отца, который знает математику так, что вам и не снилось, позаниматься со мной, и тот недели две убил, объясняя мне всякие там упрощения…

Я приплясывал на улице, перебирая в уме Банду, Тудорела, Мирчу. Мы и в лагере были вместе, в Хомороде. И на экскурсии в Хорезу. Вместе пили пепси-колу, отмечая победу нашей команды над французами. И вместе смотрели «Закат»[2]. И шведский цирк «Спартак». И на карнавале во дворце пионеров были в одинаковых маскарадных костюмах. А недавно вместе сфотографировались. Санда в середке, я — слева, Тудорел — справа, а Мирча, он выше всех, за нашей спиной.

Я приплясывал на улице, а потом даже бегом побежал. Да как побежал! Папа говорит, что только Ион Мойня бегал так в свое время.

Я влетел в учительскую, вытащил фотокарточку с Сайдой, Тудорелом и Мирчей и подал директору.

— Да, но ты здесь не один! — сказал он.

— Верно, — говорю. — С друзьями. Пожалуйста, постарайтесь, чтобы напечатали этот снимок. Он для меня много значит.

И верно, много значит. Очень даже много! Я в какой-то мере все же математик и преувеличивать не люблю.

ТОЛЬКО И ВСЕГО

СЛЕВА В ШКАФУ есть окошечко. Мама называет это витриной, а мальчику больше нравится «окошечко», и он говорит так, как ему больше нравится.

Шкаф — кроме окошечка — общий: и папин, и мамин, и его, мальчика. А окошечко только папино. Там он хранит множество всяких вещей, о которых, когда тебе семь лет, как этому мальчику, достаточно знать, что играть ими нельзя. Можно, конечно, пододвинуть к шкафу стул, забраться на него и, прильнув носом к стеклу, смотреть в окошечко. Никто тебе этого не запрещает. Среди вещей, которые папа хранит за окошечком, лежит красная коробочка. Всего с ладошку мальчика, ни больше, ни меньше, как нарочно сделана чтобы уместиться в ладошке. В коробочке — папина награда. Она называется медалью за труд, а о ней, хотя ему всего семь лет, мальчик знает больше, чем о всех других вещах за окошечком. Пана считает, что о награде мало сказать, что это не игрушка. Слишком мало.

Он рассказал о ней мальчику все, что можно рассказать.

…И вот отсюда, от папиного рассказа о награде и началась другая история, которую вы сейчас читаете.

Значит, вы не забыли: вверху, слева в шкафу есть окошечко, а за окошечком папа хранит красную коробочку и в ней — медаль за труд.

Мальчик лежит в постели и смотрит на окошечко в шкафу. Он в доме один. Сначала ушел на стройку папа, потом на фабрику мама. Может, уже часов семь или четверть восьмого, но определенно, восьми еще нет. Без десяти восемь его соседка по парте остановится под окном и крикнет: «Пойдем в школу!»

Мальчик лежит в постели и смотрит на окошечко в шкафу. Ему надо умыться, одеться, убрать постель. Он уже большой. Ходит в первый класс. Он сам может умыться, одеться и сам убрать постель. Может, но сегодня ему что-то не хочется. Не хочется — и все! Ну и что? Придет соседка по парте, позовет, а он укроется с головой одеялом и не ответит. Девочка позовет его еще раз да пусть хоть десять раз. Он под одеялом не шевельнется. Он будет тихонько, совсем тихонько читать стихотворение про «Лохматку с пуговками глаз» и не дойдет и до половины — а девочки уже нет. Так он избавится от всего, что ему сегодня не хочется. И от умывания, и от одевания, и от уборки постели. А не жалко ему пропускать счет на шариках и кубики с буквами?

Мальчик лежит в постели и смотрит на окошечко в шкафу. Ничего не жалко.

Он достанет красную коробочку с папиной наградой, снова залезет на кровать и будет играть в каменщиков, которые получают награды.

Он проснулся с этой мыслью, она приснилась ему, нет, ему ничего не жалко!

И он соскальзывает с кровати, берет стул и подставляет его к шкафу. Но вдруг останавливается.

Опершись о спинку стула, чтобы взобраться на него, он вдруг увидел свои руки. О них можно было сказать все, что угодно, кроме того, что они чистые. На правой — зеленое пятно, на левой — зеленое и вишневое, от акварели, когда он вчера рисовал. И забыл помыться. И мама забыла спросить, помылся ли он. А теперь как быть? Брать красную коробочку такими руками? Он с недоумением разглядывает руки

Морщит нос. На правой — зеленое пятно, на левой — зеленое и вишневое…

В ванную! Быстро в ванную! Такими руками нельзя брать красную коробочку с папиной наградой!

В ванной он подкручивает краны, чтобы вода была не слишком холодная и не слишком горячая, и хорошенько намыливает руки. Капли брызжут в лицо. А что, если вымыть и лицо? А раз все равно моет лицо, великое ли дело намылить шею и уши?

В комнату он возвращается раскрасневшийся. Теперь ему ничто не мешает открыть окошечко в шкафу. Он вскарабкается на стул и…

Но мысль осталась незаконченной. На подставленном к шкафу стуле он увидел свою одежду. Мама приготовила ему свежую белую рубашку.

Брюки со складкой, как у папы. Рядом носки, которые тянутся, как рогатка. Он взглянул на одежду, перевел взгляд на окошечко…

Когда папа надевает на грудь награду, всегда праздник. Мама достает из шкафа новый коричневый костюм, папа не спеша одевается, смотрясь в зеркало и время от времени щелчком сбивая с костюма какую-нибудь приставшую к шерсти воображаемую пылинку. И уже потом, да, потом надевает награду.

Мальчик снимает пижаму, складывает ее и сует под подушку. Затем тщательно одевается, то и дело смотрясь в зеркало и щелчком смахивая с рубашки воображаемые пылинки…

Теперь можно достать из окошечка и красную коробочку с наградой. С наградой, которую папа получил за то, что он — самый лучший каменщик на стройке. Ого! Многие хотели бы работать так, как умеет папа! Раз — два — три, целый ряд кирпичей!!! Четверть часа — не больше — посмотришь, как у него руки мелькают, в глазах зарябит! Он тоже так станет работать, когда вырастет. И тоже каменщиком.

Раз — два — три, целый ряд кирпичей; раз — два — три, другой! За месяц — улица! За год — город!

Он бросается к кровати и начинает убирать постель. Раз — два — три, взбивает подушки и складывает их одна на другую. Раз — два — три, застилает покрывало и, растопырив пальцы, прочесывает кисти у покрывала, чтобы они не переплетались, а свисали прямо, как свечи…

Только кончил, с улицы под окном знакомый зов. Он торопливо откликнулся: «Сейчас иду!» Схватил сумку, запер двери, вытащил ключ из замка, засунул его под коврик и выбежал на улицу.

Вверху, в окошечке шкафа, красная коробочка с папиной наградой ничего не знает, что произошло, да и не может знать, потому что ничего не произошло. Просто семилетний мальчик встал, умылся, оделся, убрал постель, а когда все было готово, за ним зашла одноклассница, и они ушли в школу.

Вот и все!

ПОВТОРНЫЙ КАДР

Я НЕ ЖДУ, чтобы мне поставили памятник за открытие, не я первый это утверждаю, давно всем известно, и еще как известно: соль футбола в том, чтобы забивать голы. Мы потому и на матчи ходим, чтобы видеть, как забивают голы. И по этой же причине в воскресенье не ходим на стадион, а сидим дома, у телевизора. Чтобы увидеть в том же матче двойное число голов. Благодаря аппарату, представления не имею, как он называется; после каждого гола в левом углу экрана появляется буква «и» — конечно, от слова «повторный» — и нам снова показывают волнующий момент, когда мяч летит в сетку ворот. Я бы все отдал за такой аппарат! Он бы мне здорово помог прояснить один сложный вопрос, который без него разрешить невозможно.

Но начнем с самого начала.

Стоит осень, солнечный день, свет разливается медом и айвой, мне жарко и хорошо, как в стихотворении, которое учат в первом классе, я стою на балконе и от нечего делать прислушиваюсь к разговору двух мальчишек, которым тоже жарко и хорошо, и оттого они уселись на ступеньки крыльца.

— Знаешь, ты — друг что надо! — говорит один, и я чувствую, как он набирает в грудь воздуху, чтобы подавить волнение.

— И ты — что надо! — отвечает другой, которого обстоятельства тоже обязывают набрать в грудь воздуху, разумеется, по той же причине.

— Нет уж, не сравнивай! Разве кто-нибудь другой сделал бы для меня то, что сделал ты? Если ты не втолковал мне, что с этим законом Гаусса, я бы двойку схватил, влип бы за милую душу.

— Шутишь!. Ты бы и сам разобрался. А я без твоих цветных карандашей — мои-то братишка-дошкольник затерял — определенно бы заработал по географии двойку. Во веки веков не закончил бы карту.

— Преувеличиваешь!

— Нисколько. Я всегда говорю чистейшую правду.

— Врешь!

— То есть как это вру?

— А вот так. Разве не врал мне вчера, что придашь ко мне играть в шахматы, а сам с этой образиной Лилианой в парке гулял.

— Извиняюсь! Во-первых, Лилиана не образина, а просто Лилиана и все. А во-вторых, это ты первый соврал. Ты звал меня не в шахматы играть, а помогать вытаскивать косточки из тысячи килограммов слив, чтобы твоя мама не говорила, что ты лентяй.

— Во всяком случае, меньше тебя. Ты обвязал себе щеку, будто зубы болят, лишь бы не ходить за газетой отцу.

— А ты не держал во рту стеклянный шарик, чтобы тебя но математике не вызвали?

— А ты не кукарекал на уроке?

— Смотри-ка ты, кто говорит?! А кто из нас лампочку разбил в лаборатории?

— А кто говорил, что у него нет голоса, чтобы не оставаться на хор?

— A-а! Это ты донес…

— Нет. Это ты донес, что я лампочку разбил.

— Я не доносчик, так и знай!

— Ладно. Все ясно. С нынешнего дня я тебя знать нс хочу, мы не знакомы.

— И мне все ясно. Прощай!

— Скатертью дорожка!

Я перегнулся через балкон и увидел, как они гоголем направились один — в одну, другой — в другую сторону… но через несколько мгновений замерли, как будто каждый спросил себя: «Почему мы поссорились? Отчего рассердились? С чего начали?»

Если бы у меня был тот аппарат, о котором я говорил вначале, я бы поставил повторный кадр, вернул их к началу и заставил бы выслушать первые реплики:

— Ты — друг что надо!

— И ты — что надо!

— Нет уж, не сравнивай…

— Шутишь…

ЗОНТИК

ВЫ ЛЮБИТЕ ЗОНТИКИ? Я обожаю. И как у других есть коллекции марок, пуговиц или открыток, у меня есть коллекция зонтиков. Правда, пока что в ней всего один экземпляр, я хочу сказать, один зонтик, но важно не это, правда? Важно, что меня захватила идея коллекционировать зонтики. И потом, значение коллекции вовсе не обязательно в количестве собранных предметов, а в их ценности. Одна-единственная: картина Лукьяна, если уж приводить примеры, чтобы вы убедились, что я тоже кое-что понимаю, несравненно ценнее тысячи картин Думитреску Н. Павла, моего соседа по парте, который рисует автомобили лучше всех в классе, если не лучше всех в школе, да, если не лучше всех в школе.

Но вернемся к моей коллекции зонтиков, вернее, к единственному экземпляру. Вам, может быть, любопытно, как я его раздобыл? Очень просто, хотя, когда я вспоминаю тот день, мне просто не верится.

Было начало октября, вторник, и вдруг пошел дождь — как в кино. Хлестало так, что я думал, мне из школы не выйти и домой не попасть. Представляете, в моем плащике-болонье я не смел добежать и до ворот. Стою на школьном крыльце, дрожу, смотрю, как ребята ныряют в потоп, строя из себя храбрецов. То один, то другой подходит ко мне, утешая, что, мол, в конце-то концов должен же он перестать. Я проголодался как волк, да и о маме подумал, ей может прийти в голову, что я в кино без спросу ушел, в общем, я был расстроен и съежился, как птенец, брошенный кем вы там хотите.

И вдруг…

Поверите — хорошо, не поверите — как хотите. Вдруг подходит ко мне Дину, протягивает что-то вроде зонтика, именно зонтик, и говорит:

— Возьми зонтик.

Самое забавное, что вы не знаете Дину. Оставим зонтик и дождь, я расскажу вам, кто такой Дину.

Этот Дину — проблема, прошлогодняя классная проблема. Вы меня, конечно, поняли, разъяснять незачем. Ученик-проблема — что там говорить! — несчастье для класса. Не потому, что уроков не учит; как-нибудь все-таки вытянет то на пятерку, то па шестерку, это еще полбеды, не один он на свете в таком положении. Но он никогда не хочет брать обязательство, что однажды станет отличником из отличников. Когда он опаздывает и его спрашивают, почему опоздал, он смотрит куда-то в потолок, там, на потолке есть такое синее пятно, кто-то пробкой от бутылки с чернилами посадил, так он на это пятно и смотрит. Хоть режь его, ни за что не скажет, что, мол, электричество выключили и троллейбус стоял, что часы отстали или, скажем, его чуть машиной не задавило. Потом, когда классный руководитель скрашивает, кем мы хотим стать в жизни, он один во всем классе отвечает: «Надо еще подумать».

Другие заявляют, что станут академиками, космонавтами, врачами, композиторами, балеринами, киноартистами, эстрадными певцами… Да что там говорить! Нет такого двоечника по математике, который бы не сказал, что его мечта — стать инженером-электроником, а все, кому медведь на ухо наступил и кто не в состоянии запомнить наизусть хоть одну строфу, заявляют, что готовятся стать певцами и артистами. Только Дину твердит свое «Надо еще подумать». Ничего не поделаешь, такой уж он, Дину; ученик-проблема — этим все сказано.

Когда он протянул мне зонтик, я сначала посмотрел на зонтик, потом на Дину, Дину ли это, и чуть рот не разинул. Зонтик — в самом деле зонтик, Дину — Дину, мой одноклассник, который, когда речь о нем, все думает да думает. Это был в самом деле он, а не отличник, серая школьная знаменитость Джорджеску И. Ганнибал, лучший, благоразумнейший и умнейший ребенок на Терре, единственная проблема которого в связи с будущим в том, станет ли он изобретателем, как Траян Вуйя, отважным исследователем, как Эмиль Раковицэ, или изобретателем и отважным исследователем, как они оба вместе.

— Возьми зонтик, — только и сказал Дину и ушел в дождь, не дожидаясь ответа, не слушая, поблагодарил ли я его, и не желая идти вместе со мной под спасительным зонтиком.

С тех пор я, как вам сказать, страшно полюбил зонтики. И если вы ничего не имеете против, буду считать себя их коллекционером. Начинающим, разумеется, все коллекционеры с чего-то ведь начинают. Я — с зонтика Дину, Дину — с восьмерки по румынскому, в общем, что было с Дину, было в прошлом году, а что будет в этом — поживем и увидим.

ДОЛГО ЕЩЕ ДО ВЕЧЕРА?

Я СМОТРЮ НА СОЛНЦЕ, смотрю, как обычно, закрыв глаза, чтобы видеть красным — таким красным его можно видеть только так, закрыв глаза. Я сижу на скамейке перед домом, Пиф спит у моих ног и поскуливает, наверно, ему снится, что я опять спрятал мяч. На коленях у меня еще не начатая книга, я не решаюсь начать ее, потому что она тоненькая, и я боюсь, слишком быстро кончится, а мне хочется, чтобы сегодня ничего не кончалось слишком быстро, мне хочется понять — не на другой день, не когда-нибудь в другой раз, а сегодня понять, что случилось с Санду, мне кажется, если до вечера не пойму, то уже не смогу понять никогда.

Я буду короче, ребята, у нас нет времени, надо еще и уроки учить, дел хватает.

Санду — Бэкэуану И. Александру — мой друг, мы сидим за одной партой, и он знает обо мне, может, даже больше, чем знаю я сам. Когда мы покупаем пончик, то делим так, что ни одному не достанется меньше вот ни на крошечку; когда он приходит к нам смотреть телевизор, мы сидим в одном кресле; когда я бываю у них, его мама жарит нам яичницу в одной сковородке. Мой папа смеется, говорит, что я — его тень, а он однажды тоже засмеялся: «Знаешь, что про меня папа сказал? Он сказал, что я — твоя тень!»

До сих пор все хорошо и прекрасно; вы думаете, я собираюсь рассказать какую-нибудь нудную историю, способную убаюкивать маленьких девочек, из тех, что ходят в кино за ручку с бабушкой и по вечерам думают о бедняжке Красной Шапочке, которую — ай-ай-ай! — съел этот негодник волк. Ошибаетесь! Если до сих пор все было хорошо и прекрасно, то от сих пор уже не будет.

Вам, я думаю, — ведь вы же не с луны свалились, — известно такое выражение: «Угодить в самую середку»? Папа говорит, что это от игры в ойну[3]. В ойне, когда ты угодил в самую середку, вынужден принимать на себя все удары. Так вот, сегодня я угодил в самую середку. Когда мы зашли в класс после перемены, то увидели, что все наши куртки, плащи и пальто без пуговиц. Вернее, все пуговицы отрезаны и разбросаны по полу. Только одна пелерина не тронута. Моя пелерина! Почему именно моя, откуда мне знать? Вероятно, потому что она была под другими. Но попробуйте убедить в этом наших классных детективов. Мол, это я устроил им эту пакость, мол, я еще поплачусь, они мне покажут!

— Детки разумные, — говорю, — разве вы меня не знаете? Да это же не в моем характере. Я претендую на звание порядочного человека, а тот, кто забавляется обрезанием пуговиц, злой дурак. Не возводите напраслину, я хоть со всеми драться готов, и всех вас разделаю под орех. Я же вместе с вамп был во дворе. Не знаю, какого черта я делал, но был!

Я мог бы говорить хоть до завтра. Они стояли на своем: раз моя пелерина не тронута, значит, это я обрезал пуговицы. Они — не маленькие, не станут ябедничать классной руководительнице, но на большой перемене я отправлюсь домой, принесу нитки с иголкой и буду пришивать пуговицы хоть до следующего столетия.

— Как бы не так, — говорю.

И на большой перемене спокойно ем свой сандвич с брынзой и, как полагается благовоспитанному человеку, бросаю салфетку в корзину. И все. Поход домой откладывается. Пришивание пуговиц отменяется!

Они не решились устраивать расправу, да и не так-то просто со мной расправиться, не такой я человек, чтобы сдачи не дать, и ничьим тренировочным мешком быть не собираюсь. Но обещали, что завтра устроят мне веселый классный час.

Из школы мы, как обычно, шли вместе с Санду, и вдруг на улице у меня промелькнула ужасная мысль.

— Слушай, Бэкэуану И. Александру, — говорю, — ты где был, когда я в середку угодил?

— Там. Где же еще?

— Был там — и молчал?

— А что говорить-то?

— Как твоя голова варит, старик? Ты же еще и спрашиваешь! Надо было сказать все. Руку в огонь положить, доказать, что не способен я на такую дурацкую выходку.

— Чудак ты, — говорит. — Если против тебя тридцать, какой толк от моей защиты?

— Никакого, — говорю.

— Вот видишь!

— Но ты знал правду. Знал, что это не в моем характере. Понимаешь?

— Нет. На кой черт нужна тебе эта правда, если они стоят на своем?

— А вот нужна. Не для того, чтобы их убедить. А самому убедиться, что у меня есть друг.

— Он у тебя и есть.

— Нет. Уже нет.

И я убежал, оставив его одного.

А теперь вот смотрю на солнце, смотрю, как обычно, закрыв глаза.

Ничего прекраснее не было бы на этом свете, если бы на красный цвет солнца легло пятно и, когда бы я открыл глаза — убедиться, что это там за пятно, облачко или что-то другое, я бы увидел перед собой Санду, заслонившего солнечный свет, и он бы сказал мне: «Я хочу объяснить, что случилось, отчего я, твой друг, оказался трусом».

Но пока что никто не приходит, и мне хочется, чтобы день не кончался, мне надо понять все сегодня же, а не в другой раз. Вы не знаете? Долго еще до вечера?

ИГРА С ТЕНЬЮ

БЫЛА ЕЩЕ ЗИМА, календарь упрямо старался убедить нас черным по белому, что февраль не кончился, а нам плевать на календарь. Мы с Михаем по запаху чуяли, что весна вот-вот явится.

— Пойдем побродим, Михай.

— Пойдем. Без шапок?

— Без.

— И без шарфов?

— Долой все, что напоминает зиму!

Нас гнал из дому запах весны. Михаю, сыну квартирной хозяйки, в доме которой я остановился в эти дни, приехав в городок на берегу Серета, было девять лет, и мы с первого знакомства стали закадычными друзьями; нас связывало нечто трудно объяснимое, но вполне понятное: ему было девять лет и мне когда-то было столько же, я отлично знал этот возраст, знал ему цену и изо всех сил старался пережить его всякий раз, как только для этого представлялся случай.

Мы шагали рядышком по широкой новой улице, мимо зданий в веселых красках. Шагали ровно, не спеша, молчаливые, как и эта улица, посылавшая на покой последних припозднившихся пешеходов. Местами над нашими головами светились флюоресцентные лампы, обволакивая нас белесым сиреневым светом, удлиняя и укорачивая наши тени по мере того, как мы удалялись от них или приближались к ним.

Михая, как я заметил, привлекла эта игра теней; наши силуэты казались то карликами с плоскими, прилепленными к плечам головами и со срезанными ногами, то великанами — косая сажень в плечах, руки — стрелы подъемного крана, ноги — ходули.

— Забавляешься, Михай?

— Ага!

— Один?

— Могу и вам сказать.

— Если не секрет.

— Нет. Я с тенью играю.

Он остановил меня, схватив за руку.

— Смотрите, сейчас я такой как есть. Не больше и не меньше. Ученик четвертого класса.

— Четвертого «А» или «Б»?

— Не важно.

И увлекая меня на несколько шагов вперед, продолжал:

— Теперь я больше. Как буду к концу школы.

— Точно! Я как будто вижу в твоем кармане свидетельство.

— Да. Я смотрю на него и думаю, куда податься. То есть, «думаю» — не правильно. Я прямо направляюсь и всё, да, направляюсь!

— Куда?

— В профучилище. Мой папа — слесарь.

— Знаю. Ему хочется, чтобы и ты…

— Ну вот еще! Прежде всего хочется мне. Я уже сейчас умею мастерить множество вещей. Мама говорит…

— Слышал: «Третий на все руки мастер».

— Видите!

— Но не понимаю, почему третий. Отец — первый…

— Нет. Первый был дедушка. А папа — «Второй на все руки мастер».

Мы смеемся. Нам смешно по любому поводу. Мы любим смеяться, и наплевать, что другие не находят ничего смешного.

— А дальше? Что говорит тень дальше?

— Теперь я закончил профучилище и поступил на завод и в вечернюю школу.

Он бежит вперед.

— А теперь я — студент или нет, уже инженер. Нравится, какой я?

— Очень.

И мы опять смеемся.

— Давай остановимся здесь, — предлагает Михай.

— Почему? Ты замерз?

— Нет. Но если пойдем дальше, тень опять сделает меня маленьким.

— Хорошо. Ты оставайся здесь, а я пойду вперед, и когда тень покажет меня, как в девять лет, ты крикни мне, я остановлюсь. Я хочу остановиться на девяти.

— Ладно, крикну.

Закрыв глаза, я двинулся вперед и вдруг слышу:

— Стоп!

Я открыл глаза и остановился. Не помню, на сколько. Может, на секунду. А то на минуту. Но помню, что именно в эту секунду или минуту в самом деле пришла весна.

— Чуешь, Михай? — крикнул я. — Чуешь?

— Да, пришла, наступила. Запах… Нас чутье не обманывает!

БУДЬТЕ ЗДОРОВЫ!

НЕ ТРЕВОЖЬТЕСЬ! Дети часто температурят. У мальчика просто насморк. Чай, аспирин, растирание спиртом и пусть два-три дня побудет дома. Сказав это, школьный врач поднялся. Папа помог ему надеть пальто, мама спросила, не лучше ли поить меня липовым чаем, и он ответил: неважно, каким; бабушка посоветовала ему идти осторожно, на улице гололедица. Задержавшись в дверях, доктор еще раз обратился ко мне:

— До свидания, молодой человек, и об уроках не беспокойся. Я поговорю с вашим классным руководителем. Послезавтра он пошлет к тебе кого-нибудь из одноклассников, чтобы ты был в курсе и не отстал. Будь здоров!

Позвольте, дорогие товарищи и друзья, на тех днях, когда я болел, я не стану задерживаться. Это были длинные и скучные дни. После маминых чаев я поклялся, что в рот не возьму ни одной ложки чая до самых государственных экзаменов (а сейчас я только в шестом). Что касается папиного аспирина, то если мне встретится на пути аптека, я перейду на другую сторону улицы, а о бабушкиных советах решительно не хочу вспоминать. Но вот наконец я выздоровел. Завтра мне можно покинуть постель и пойти в школу. Я заглянул в расписание и остановился на истории. По истории меня еще не спрашивали. И можно быть уверенным, обязательно спросят. А что задано? Я вспомнил, что обещал мне доктор, и решил спокойно ждать кого-нибудь из ребят.

Часа в четыре пришел мой милый, добрый и восторженный сосед по парте Тудорел Кристя. Он еще не зашел в комнату, а я уже знал, что это он: по тому, как он хлопнул калиткой (вероятно, пнув ее ногой), по веселому свисту, с которым он пересекал наш двор, по собачьему визгу (это он «по дружбе» съездил Гривею по морде), по приветствию, с которым он обратился к бабушке (это было такое громовое «Здравствуйте!», что маленький ребенок у соседа со второго этажа проснулся и добрых полчаса без перерыва горланил; ребенок, а не сосед), и наконец, по тому, как дверь распахнулась, ударившись ручкой об стенку.

— Аве, Мишук! Тудорел Кристя тебя приветствует. Как живется-можется? Вот и умница! Я пришел сказать, что нам задано. Держу пари, что прежде всего тебя интересует история. Так вот, тема… (Тудорел собрал пальцы в кулак и со смаком чмокнул их.) Красота! Мечта! Восьмое чудо света… Только по торжественным дням. А как объяснял! Ты же знаешь Паску. Глаза и жесты… Взглянет вглубь класса — и ты видишь поле битвы; раскинет руки — и тебе представляется, как собирается войско; поднимет палец — слышишь, горнист трубит. Красота! Поэзия! В классе — мертвая тишина. Никто не шелохнется, никто не вздохнет… Какой урок! Ах, какой урок!

Я с восторгом слушал Тудорела, смотрел, как он вертелся, как стянул с меня одеяло, помял кулаком абажур ночника, взбороздил ковер и в порыве энтузиазма швырнул мне в голову свой портфель.

— Какой урок! Ах, какой урок. Чудесная эпоха! Героические времена!

Как раз в тот момент, когда я думал, что вот сейчас узнаю тему урока, зазвонил телефон. Тудорел сказал: «Это мне», взял трубку, с кем-то немного поговорил, закончив словами: «Сейчас приду. Бегу, лечу, земля гудит под ногами, быстрее ракеты!» И после этого мой милый, добрый и восторженный сосед по парте Тудорел Кристя схватил портфель, пожелал мне успешно выучить урок и бурей умчался, не закрыв за собою дверь.

Я опомнился, когда уже остался один. Какой урок учить, я представления не умел. Но мне не пришлось долго плакаться на горькую участь. Не прошло и четверти часа, как мама сказала, что ко мне пришла одноклассница. А точнее, Миоара Дэнеску.

Миоара робко постучала и открыла дверь только после третьего «Войдите!». Она принесла мне букетик подснежников и застенчиво протянула, глядя так, будто подавала мне ложку рыбьего жира. Она ни за что не захотела сесть рядом со мной, а присела на стул на другом конце комнаты и оттуда сказала своим тихим, тоненьким голоском:

— Мне очень жаль, что ты болел. Тебе было очень больно?

— Ничего не больно.

— О, ты такой смелый! Тебе было больно, я знаю, больно, только ты не хочешь признаться. Какое несчастье — эта болезнь! Какое несчастье!

Она вытянула из рукава розовый платочек и утерла катившиеся по щекам слезинки.

— Ты плачешь? — растроганно спросил я.

— Да, — ответила она еще растроганнее. — Я много думала о тебе, когда ты болел. (Тут она опять утерла слезинки.) А сейчас пришла показать тебе, что нам задано…

— Спасибо, я как раз ждал…

— Я пришла показать, что задано… Но твоя болезнь так подействовала на меня… Так подействовала…

— Не надо, — попытался я успокоить ее, — теперь я хорошо себя чувствую, и потом у меня был просто насморк и все. — И прямо спросил: — Что у нас по истории?

Миоара не слышала моих последних слов.

— Насморк? — переспросила она с содроганием, как будто я, по крайней мере, сказал, что у меня череп проломлен. — Насморк? О, какая неприятная штука! Ужасная! Бедненький!

И опять прослезилась. А немного успокоившись, порылась в портфеле, вытащила записочку и, не глядя на меня, протянула:

— Это я написала тебе в конце урока истории. Прочитаешь, когда я уйду…

— Спасибо, — говорю, думая, что в записке тема урока на завтрашний день. — Ты — хороший товарищ и я обязан тебе.

— Обязан? Не стоит. Ты был так болен…

И держа платочек у глаз, Миоара исчезла совершенно бесшумно, конечно, чтобы не побеспокойте, меня.

Я нетерпеливо развернул записку. Вот ее содержание:

«Как ты поживаешь? Мне захотелось тебе написать. После уроков приду к тебе, скажу, что нам задано. Ты все там же живешь, не так ли? Никуда не переехал? Миоара».

И все. И больше ни слова.

Я разорвал записку в клочки.

Что задано по истории? Этот вопрос мучил меня больше насморка.

Но пока я терзался, предчувствуя приступ головной боли, слышу с улицы:

— Здесь живет Михай, ученик шестого класса… школы… номер…

Ах, как я благословлял этот знакомый голос! Голос еще одного одноклассника, лучшего отличника, гордости нашей школы, серьезный голос Ионеску Ал. П. Ганнибала.

— С дружеским приветом! — важно обратился ко мне Ионеску Ал. П. Ганнибал. — И поздравляю с выздоровлением! Я счел своим долгом отличника поставить тебя в известность о том, что задано.

— Спасибо. Ты очень любезен. Я не ожидал, что именно ты… Но не будем терять время: прежде всего меня интересует по истории, если не возражаешь.

— Хорошо, — кивнул он. — Объясню по истории.

И мой выдающийся одноклассник Ионеску Ал. П. Ганнибал, заложив руки за спину, принялся расхаживать по комнате, говоря:

— Друг мой, завтрашний урок по истории исключительно интересен. Но сначала я должен предостеречь тебя от некоторой путаницы. По моему скромному мнению (у меня не было времени обсудить этот вопрос с учителем, но я поинтересовался), было бы ошибкой считать, что Николае Маврогени сел на трон 6 апреля 1787 года. Перед тем, как прийти к тебе, я зашел в библиотеку, справился по «Анналам истории» и там, на странице 16, абзац четвертый, говорится, что, по мнению некоторых авторов — и по моему тоже, не скрою, — более точная дата — 5 апреля, вечером. По существу, друг мой, этот вопрос не имеет отношения к нашему уроку, но проливает новый свет на Александру Моруззи, сына Константина Моруззи, родственника Маврогени по матери. Вывод может быть, по меньшей мере неприятным, если подумать, что…

— Будь добр, — с трудом решился я прервать его лекцию, — если я не слишком много требую от тебя, что нам на завтра задано?

— Не слишком много требуешь? — с вызовом воскликнул Ионеску Ал. П. Ганнибал. — Я считаю твою реплику оскорбительной, поистине оскорбительной! Тебе нужен заголовок? Его любой может найти в учебнике. Я, друг мой, хотел предостеречь тебя от ошибок. Но при таких условиях это невозможно, невозможно!

И он ушел, ушел так же, как и пришел, деловитый, твердо ступая, глядя прямо вперед, высоко подняв голову, в которой под беретом зреют важные вопросы, недоступные для меня во веки веков.

Я крикнул маме, чтобы она дала мне анальгину. Но вместо нее в комнату зашел — представьте, какая неожиданность! — еще один одноклассник, весельчак Тэсикэ Джорджеску. Наконец-то после стольких неудачных попыток я узнаю, что мне надо учить к завтрашнему уроку по истории. Головная боль прошла в ту же секунду. Я повеселел, как по щучьему веленью.

— Тэсикэ, друг Тэсикэ, спаситель! Как хорошо, что ты зашел! Я так тебя ждал, Тэсикэ!

— Правда? — удивился он. — Если бы я знал, я бы еще с утра зашел. — И доверительно: — Я сегодня сачканул. И зашел узнать, что там у нас по истории. Ты должен знать. Не может быть, чтобы никто из ребят не зашел и не сообщил.

Под конец скажу: дорогие товарищи и друзья, берегитесь насморка. От всего сердца желаю вам: не болейте, будьте здоровы!

СЫН

ВОЗВРАТИВШИСЬ С БАЗАРА, Мария Дридя наклонилась убрать кирпич, которым она подперла дверь кухни, потому что защелка дверной ручки сломалась. Но кирпича на месте не оказалось. И ручка двери была новая, сверкала латунью. На миг Мария Дридя не поняла, что случилось. Нажала на ручку и тут же отдернула руку, как будто ее ударило током. «Василе приехал!» — мелькнуло в голове, и она бросилась в дом:

— Василе! Когда ты приехал?

Но в доме был только Михай, он сидел, прислонившись спиной к печке, и читал.

— Михай, папа приехал? Приехал?!

Мальчик легонько качнул головой:

— Нет. Еще не приехал. Телеграмма пришла — завтра приедет.

Мальчик лукаво улыбнулся, как будто напроказничал.

— А я подумала…

— Нет, мама. Завтра приедет.

И, бросив книгу, засмеялся и смеялся, и кружился по комнате, пока все вокруг тоже стало кружиться: стол, печка, буфет, мама…

О, с каких пор ждал Михай такого мгновения! Как долго пришлось ему ждать и с каким трудом ему это далось!

Еще на зимних каникулах он записался в пионерский слесарный кружок. Мастер, который вел этот кружок, как-то однажды поглядел на него сквозь свои запыленные очки и спросил:

— Как зовут тебя, говоришь?

— Дридя Михай.

— Не родственник ли монтажника Василе Дриди?

— Сын.

— Постой, постой… Может, ты не понял, про какого Василе Дридю я говорю. Сын Василе Дриди, который, куда бы его ни послали, творит чудеса, так что про него постоянно в газетах пишут и по телевизору показывали… Этого?

— Да. Сейчас папа в Бузэу, строит фабрику. Я — его сын.

— Не верю.

— Почему?

— Посуди сам. Я дал тебе деталь подпилить, а ты пилишь пальцы…

Ребята вокруг прыснули со смеху. И с тех пор в мастерской не стало больше Михая Дриди, а появился Пили-Пальцы.

— Пили-Пальцы, дай на минутку клещи.

— Не видели, Пили-Пальцы пришел?

— Эй, Пили-Пальцы, хватит тебе, с каких пор все меряешь. Дай и мне штангенциркуль.

Ему это было не по душе, но таковы дела, как он сам говорит. Только недели через две, опять же, как он сам говорит, дела стали просто швах. Он один, один во всем кружке оплошал с размерами ключа. И опять мастер поглядел на него сквозь запыленные очки и спросил:

— Неужто ты — сын монтажника Василе Дриди?

— Да. Я вам уже говорил.

— А не врешь?

— Нет. Спросите у ребят.

— К чему спрашивать? Я на этот ключ смотрю — и мне ясно.

— И все-таки я его сын! — с досадой повторил Михай. — Я вам докажу.

Он взял другой брусок металла и снова принялся за работу. Железо накалилось и жгло ладони, на вспотевшее лицо налипала металлическая пыль. Лицо саднило, но он с ожесточением продолжал пилить.

Вдруг что-то звякнуло, и он очнулся: ключ, который он делал, переломился.

В мастерской стало тихо. Ребята затаили дыхание.

Мастер подошел к Михаю, обнял за плечи, провел рукой по мокрым волосам. Утомленный мальчик дал себя погладить, но потом вдруг отпрянул, хотел рвануться и убежать.

— Нет, — сказал мастер. — Никуда ты не убежишь!

— Нет, убегу!

— Ни за что! Я сотни таких, как ты, вырастил, кое-что смыслю. У тебя, парень, рабочая гордость есть. Я тебя отпущу, но ты сам воротишься. Душа не потерпит, чтобы люди думали, будто ты не в состоянии дело честь-честью сделать. Душа не потерпит… Ты же говоришь, твой отец — Василе Дридя!

Михай не ответил. Он молча направился к ящику с материалами, выбрал, что надо, и молча принялся за дело, опять сначала.

И вот настал день, когда его тогдашнее молчание обернулось радостным, от всего сердца смехом. Михай смеялся и кружился по комнате, и вместе с ним кружились и стол, и печка, и буфет, и мама.

— Это я сделал ручку с защелкой! Я сделал, мама! Знаешь, как я обрадовался, когда ты увидела и додумала, что это папа, что папа приехал?!

Я БЫЛ НЕ СЛИШКОМ УМЕН

БЫСТРО ПОДСЧИТЫВАЮ: если я родился в 1930 году, значит, в сорок третьем мне было тринадцать. Улыбаюсь. Результат подсчета, насколько он точен, настолько же не в мою пользу. В тринадцать лет, говорю я себе, нет, почти даже в четырнадцать {потому что то, о чем я хочу рассказать, произошло в ноябре, а я родился в феврале), можно было быть или хоть казаться немного умнее. Да, снова рассуждаю я сам с собой, если бы я был или казался умнее, если бы моя физиономия не выдавала во мне заурядного мальчишку, у которого на уме только игры, разве случилось бы со мной то, что случилось в тот вечер, в ноябре сорок третьего года? Не знаю, не могу сказать. Невозможно определить сейчас, когда даже самый младший из моих сыновей старше того заурядного, лопоухого мальчишки со взглядом, который если ничего не выражал, то определенно выдавал хроническую застенчивость, тот мальчишка, каким я был на четырнадцатом году жизни, ученик четвертого класса лицея, куда поступали сыновья людей с очень скудными материальными возможностями.

Но, кажется, я рассказываю довольно путано, а история предельно ясная и не стоит портить ее примесями воспоминаний о других временах и другом возрасте. Надо вернуться к началу и выражаться яснее.

Однажды вечером, в ноябре 1943 года, ледяным вечером, как и весь тот месяц, предвещавший необычайно суровую зиму, я сидел дома и читал. Не могу вспомнить, что читал, хотя мне бы очень хотелось вспомнить, я был бы рад обнаружить в памяти название книги, а может, даже где-нибудь в углу моей библиотеки и ту самую книгу. Знаю только, что в то время я читал все, что попадалось под руку, мне ничто не казалось скучным и я хоть когда готов призвать в свидетели моего одноклассника Пауля, который не однажды заставал меня погруженным в чтение расписания поездов или какой-нибудь поваренной книги, если я не мог раздобыть у соседей ничего другого. Впрочем, у людей, не имевших того, что называется домашней библиотекой, людей бедных, не слишком ученых, если выдавался свободный час, было много других дел и забот — им было не до книг. Так вот, я читал — и вдруг слышу на улице свистки. Долгие, отчаянные, как будто тот, кто свистел, испытывал силу легких. Я знал, кто так свистит. Я не мог ошибиться, потому что несколько дней назад, когда я стянул на базаре с лотка соленый огурец, вдогонку мне тоже летел этот свист. Свистел постовой полицейский. С других концов ему отвечали другие свистки, потом послышался лай собак и выстрелы, но я бы не мог поклясться, что именно выстрелы, в то время нам приходилось часто слышать такие хлопки; одни в самом деле от ружейных выстрелов, другие бог знает от чего и, случалось, нам казалось, будто что-то послышалось, а на самом деле это было воспоминанием о тех шумах, которые мы не могли забыть. Я был один в доме, книга мне нравилась, как нравились тогда все книги, так что я не вышел взглянуть, что случилось, какое мне дело, если что-то случилось.

Вдруг на книгу упала тень, и я поднял голову. Тень падала от человека, и я не знал и никогда не узнаю, как ему удалось пробраться в дом так, что ни я, ни Топ, наша собака, его не почуяли. Человек был невысок ростом, на лоб падали пряди волос, без пальто, а короткий и вроде бы тесный для него пиджак был распахнут, открывая рубашку, которую он прижимал обеими руками, прижимал так, как будто грудь хотела раскрыться, а он ее сдерживал. Он прислонился к двери, посмотрел на меня, вероятно, взвешивая, насколько я умен или простоват, потом решился заговорить и сказал, по-прежнему прижимая грудь:

— Постучат — не отвечай.

— Кто постучит? — спросил я.

— Они. Не отвечай. Пускай стучат. Постучат и уйдут.

На миг мой странный гость отнял руки от груди, и я увидел окровавленную рубашку и испугался.

— Дядя, — попытался я что-то сказать, но он, приложив палец к губам, велел мне молчать.

Тем лучше, потому что я чуть не сказал огромную, ростом с меня, если не больше, глупость; я хотел сказать, что у него кровь, как будто он сам этого не знал.

Я растерянно озирался, словно впервые видел комнату, в которой жил, словно только тогда и обнаружил шкаф с зеркальной дверцей, стол с полной вазой гипсовых яблок, груш и винограда, чугунную печурку, подушку на кровати, на которой мама вышила зеленого гнома, нюхающего красный гриб.

Послышался стук в дверь. Топ залаял. Стук участился, стал похож на барабанную дробь, а Топ лаял все яростнее. Человек не отнимал палец от губ и я, дурак, тоже поднес палец к губам, в знак молчания, как будто мы играли.

Не знаю, сколько времени прошло, пока стук в дверь прекратился, вернее, стук в нашу дверь прекратился, потому что в двери других домов стучали еще, по крайней мере, целый час. Но Топ успокоился, почуяв, что у наших дверей нет никого, а что творится у соседей, его не волновало.

Я свыкся с молчанием гостя, с рукой, прижимающей грудь, и с прижатым к губам указательным пальцем другой руки. Я не спрашивал себя, кто он, откуда явился и куда направляется, я знал, что его преследует полиция, и довольствовался тем, что знал; то ли был не слишком любопытен, то ли не слишком умен, но больше ничем не интересовался.

— Ушли, — сказал я, когда на улице стало тихо.

— Да, — согласился он. — Ушли.

— Ты надул их, — подмигнул я ему.

— Вроде. К сожалению, и они меня околпачили. Рана — не то чтобы, но все-таки рана. Думаю, пройдет.

— Принести ваты с йодом?

— Если есть…

Есть. Я принес. Он почистил рану ватным тампоном, даже не стиснув зубы. Это мне так понравилось, что я не удержался и сказал:

— А я бы так орал, так орал!

— Желаю тебе обойтись без этого.

Мне вдруг страшно захотелось похвастаться:

— Меня на днях тоже чуть не застрелили, только я их перехитрил. Я — вор, знаешь?

— Не знаю.

— Я украл соленый огурец. Честное слово!

— Мог бы найти и другую забаву.

— Это не забава. Я в самом деле украл.

Я замолчал в ожидании. Он это заметил и спросил, чего я жду, потом догадался и усмехнулся:

— Ты сказал мне, что украл, чтобы и я сказал тебе, что украл. Верно?

Я утвердительно кивнул.

— А что ты скажешь, если я заверю тебя, что ничего не украл? — спросил он. — Поверишь?

Я не ответил.

— Не очень-то поверишь, — сам же ответил он. — Иначе зачем за мной гонятся полицейские? Твоя логика безупречна…

Я чувствовал, что он чуточку насмехается надо мной, но не понимал, каким образом. И в то же время чувствовал: я дорог этому человеку. Не потому, что не открыл дверь полицейским. Это прошло. Я был дорог ему и раньше, до того, как он меня узнал, он любил меня, потому что я был ребенком и не слишком умным, он любил меня, потому что вообще любил людей. Я не могу объяснить, почему я тогда так думал, и тогда не мог объяснить, тем более сейчас не могу. Но сейчас я знаю, а тогда еще не знал, что нет нужды объяснять все, что мы чувствуем, незачем да и невозможно.

— Так вот, — сказал дальше мой гость, — мне хочется, чтобы ты выкинул из головы мысль, будто я — вор. Не потому, что мы можем когда-нибудь встретиться. Не думаю, чтобы встретились. Тебе сколько лет?

— Скоро четырнадцать.

— В скоро четырнадцать полагается знать побольше…

— Я много знаю, — оскорбленно перебил я его Но тут же пожалел и замолчал.

— Найдется место и для большего, — усмехнулся он. — Век живи — век учись. Вот и я научился у тебя кое-чему очень важному.

Он помолчал, потом спросил:

— Не любопытно, чему я у тебя научился?

Конечно, любопытно! Я сгорал от любопытства. Но ответил:

— Нет, не любопытно.

— Вот этому самому я у тебя и научился, — засмеялся он, — не любопытствовать. Не спрашивать. Ни как тебя зовут, ни кто ты.

— Я ведь тоже тебя ни о чем не спросил, — гордо ответил я.

— Знаю, поэтому мне и не хочется, чтобы ты думал, будто я — вор, ради тебя не хочется. Но доказать я ничем не могу. Могу только заверить, как ты: честное слово! Это все, что я могу. Других доказательств у меня нет, очень жаль.

И он ушел, огорченный, что у него нет других доказательств. Как ни жаль, а надо было дать ему уйти. Мы едва познакомились и, хотя я чувствовал, что он любит меня, не мог сказать ему слишком много, особенно не мог сказать, что огурец на базаре я украл, чтобы полицейский погнался за мной, а папа в это время успел передать портфель одному человеку, который справлялся, сколько стоит товар. Что в портфеле, я не знал, не должен был знать и не хотел. Я знал, что папа — честнейший в мире человек и что люди, с которыми он тайно встречался, не могут не быть такими же. И еще знал, что тот человек только притворялся, будто его интересует, сколько стоит товар. Больше мне нельзя было знать, нельзя было быть умнее, да я, вероятно, и не был.

ДРУЗЬЯ

МНЕ ИДЕИ ПРИХОДЯТ ВНЕЗАПНО. И вот так же внезапно мне пришла идея написать роман.

Вам смешно? Пожалуйста, смейтесь. Мне и самому было смешно. Правда. Не стану же я вам врать, спросите у мамы, если хотите, как я прыснул со смеху, когда попросил прекратить жужжание пылесоса, потому что мне нужна тишина, я хотел писать роман и мне не хватало лишь тишины… Мама, разумеется, сказала, что лучше бы я поставил себе градусник, мол, у меня, вероятно, температура и бред, а если мне все равно нечего делать, если я просто так сижу за папиным столом, грызу карандаш и выплевываю огрызки на ковер, напрашиваясь, чтобы меня отодрали за уши, то лучше бы я сходил и купил банку горчицы, что пора бы и мне чем-нибудь помогать, уж такая ее судьба, не дал бог девочку, а дал меня…

Заметили, значит, что у меня не было подходящих условий, чтобы писать роман, но я решил написать его, не думая об условиях.

Самое неприятное в том, это я сразу скажу, что я не знал, с чего начинать. Конец, даю слово, не стану же я вам врать, я знал до малейшей буковки, у меня была на уме одна очень красивая фраза о кончающихся каникулах, что-то такое про осенние запахи, про каштаны, которые лопаются, падая на тротуар, про листья, которые гонит ветер, в общем, описание природы на десятку. По описанию природы я всех за пояс заткну, оно у меня в кулаке: ветер, дождь, облака, как хочу, так и поверну, никаких проблем.

Только я не хотел начинать с описания. Не модно, я в одном журнале вычитал, что не модно.

Мне хотелось начать с портрета одного из ребят, моих сверстников, может, только чуть повыше меня, уши на одной уровне, а не как у меня, левое — выше, правое — ниже, может, он не такой соня, что мама будит его по утрам минут пятнадцать, пока добудится, может, серьезнее (как мне объяснить это слово: серьезнее?), ну, скажем, если он найдет кнопку, то думает приколоть расписание к стенке, тогда как мне ничего более путного не приходит в голову, как подложить эту кнопку острием вверх кому-нибудь на стул… У вас создалось обо мне впечатление? Бедная мама, не дал ей бог девочку!

Так вот, я додумал про одного из ребят, с которым всей душой хотел бы дружить, про такого, с которым ты бы делился на перемене последним бутербродом, чтобы он не боялся, что, одолжив тебе акварельные краски, он их не получит обратно, чтобы не страдал, когда уступит тебе свой велосипед, сделать два-три круга. Не знаю, как считаете вы, а меня роман без такого героя не интересует и без него я не собирался его писать. Или я способен вообразить себе такого героя, или…

Вот об этом я и раздумывал, в то время как пылесос жужжал, а байка горчицы стояла на полке в гастрономе непроданной. Я грыз кончик карандаша «Студент» номер два, а герой и не собирался (обратите внимание на стиль!) оседлать мое перо и предстать передо мной во всем своем великолепии. Я бросил карандаш, скомкал бумагу и вышел на улицу. Ребята были все в сборе и играли в мяч — у Силе такой мяч! — ели яблоки, которые Григоре привез от бабушки, смеялись над тем, что было незадолго до этого, когда они выворачивали карманы, чтобы набрать два пятьдесят на билет Мариане, чтобы она тоже посмотрела фильм в «Глории». Они обрадовались, что я пришел играть в мяч.

В общем, что уж там, даю слово, зачем я вам стану врать, в этот момент я понял, что знаю, как мне начать роман.

Герой, о котором я мечтал, ждал меня. Он был там, на улице, среди ребят, или точнее, я люблю точность, им были все ребята вместе да еще плюс Мариана.

И рядом с ними был я, я уже видел себя идущим вместе с ними в гастроном и слышал, как мама говорит:

— Зачем мне девочка, когда у меня сын хоть куда?!

СВЕРТОК

ЭТО БЫЛО ЗИМОЙ сорок третьего года, я еще не вступил в Союз коммунистической молодежи, но один человек — доктор X. — знал, что в один прекрасный день вступлю, он в то время знал не только то, чего не знал я, но и то, чего не знали многие взрослые люди. Доктор доверил мне задание, мое первое задание, о котором я вспомнил прежде всего через год, осенью сорок четвертого, уже после Освобождения, когда, прося принять меня в Союз коммунистической молодежи, рассказал товарищам, что уже давно думал об этом, еще когда нельзя было ни с кем поделиться такими мыслями, может, даже самому себе было страшно признаться.

Я ждал прихода доктора X., чтобы рассказать ему, как я выполнил задание. Но вместо доктора пришел мой дружок Пауль, который был года на два старше меня и учился уже в предпоследнем классе лицея.

— Чем занимаешься? — спросил он еще в дверях, не поздоровавшись.

— Ничем.

— Уроки учишь?

— Нет.

— Ждешь кого-нибудь?

— Никого не жду.

— Нет, ждешь.

— Не жду.

— Ждешь. Я знаю лучше тебя.

— Что ж, коли лучше…

— Да. И знаю, что он не придет.

— Придет. Должен прийти.

— Нет. Уже не придет.

— Никогда?

— Оставим высокие словеса. Пора узнать, что это я рекомендовал тебя доктору.

— Ты?

— Я просил его зайти к тебе, когда у тебя был грипп. Так вы и познакомились. И он стал присматриваться к тебе. Так…

— Так и получилось, что он поручил мне отнести сегодня этот сверток?

— Да. Ты отнес?

— Конечно.

— Ну и как? Расскажи все. С подробностями.

— В пять я был на перекидном мосту. Ко мне подошел железнодорожник и спросил, не видел ли я мальчика с санками. «Да, говорю, мальчик вез на санках дрова». «Дрова», — ответил он, и тогда я протянул ему сверток с лекарствами.

— В свертке не лекарства.

— Нет, лекарства. Мне доктор сказал, что лекарства для людей из концлагеря.

— Это он так только сказал.

— Как так?

— А вот так…

— Что же было в свертке?

Ничего. Пустые пузырьки.

— Врешь!

— Не вру. Это было твое первое испытание. Важно, как ты его вынес, а не что отнес.

— Ну и как я его вынес?

— Справился.

— Так и доктор скажет?

— Доктор больше не придет. Я же говорил.

— Никогда?

— Вполне возможно, что никогда.

— Почему? Ты же сказал, я справился.

— Он провалился. Арестовали его вчера вечером.

— Арестовали?

— Поэтому я и пришел. Сказать тебе, чтобы ты не боялся. Ты ничего не сделал. Только передал пустые пузырьки человеку, которого и не знаешь. Не бойся. Больше ты ничего не сделал. Отнес пустые пузырьки.

— Я думал, лекарства.

— Мог подумать хоть танки. Неважно, что ты там думал. И на этом конец. Привет!

Никогда мне не было так грустно, как в тот вечер. И оттого, что уже не увижу доктора X., и оттого, что передал какие-то пустые пузырьки, которые никому не нужны и никому не могли насолить, которые не давали мне никакого права считать себя смелее других ребят, которым не посчастливилось заболеть гриппом, чтобы их лечил доктор X.

Когда после Освобождения я узнал от самого доктора, что в свертке все-таки были лекарства, тогда уже не было никакой опасности, тогда я мог открыто сказать, что хочу вступить в Союз коммунистической молодежи, так же открыто, как хочу, чтобы солнце всходило каждое утро, потому что ведь солнце никогда надоесть не может.

НУ И УЛИЦА!

ВСЕ ХОРОШО и в порядке на нашей улице, да жаль, ничего нельзя сохранить в тайне. Все становится известно! Что уж там говорить, когда даже тайна мальчика с родинкой на подбородке стала всеобщим достоянием?! Как — неважно, а стала.

Мальчик готовился к чему-то и ждал. Что — он никому не говорил. Это была его тайна. Он только думал: «Если я не заслуживаю и, значит, мне не дадут то, чего я жду, так лучше уж не трезвонить!»

И мальчик помалкивал.

Но разве на нашей улице что сохранится в тайне?

Однажды кто-то увидел, как мальчик сажает деревце в палисаднике на углу улицы.

— Как дела? — спросил этот кто-то.

— Спасибо, хорошо, — ответил мальчик.

И только, больше ни слова.

Но все-таки…

В другой раз кто-то другой встретил его в булочной.

— Как дела? — спросил.

— Спасибо, хорошо, — ответил мальчик.

И только, больше ни слова. Ни слова о том, что хлеб он покупает соседям. Тете Марии, которая не может выйти из дому из-за грудного ребенка. Дяде Фане, который сдает какой-то трудный экзамен и тоже не может выйти из дому. И еще дяде Нае, маляру, который упал с лестницы, врачи положили ему ногу в гипс, и он не может ходить.

Но разве на нашей улице что сохранится в тайне?

Тот день, которого мальчик ждал, надеясь что-то получить, тот важный день приближался, и про мальчика ходили все новые и новые слухи.

Говорили, что у него только одни десятки.

Разве на нашей улице что сохранится в тайне?

Говорили, что он выучил много стихотворений и песен.

Да разве на нашей улице что сохранится в тайне? Куда там!

И вот вам доказательство. Нашелся кто-то, кто остановил мальчика и, ни о чем его не спросив, прямо сказал:

— Когда тебя примут в пионеры, заходи ко мне, я хочу посмотреть, как ты выглядишь в галстуке с трехцветной полоской.

Такая уж у нас улица. Все становится известно.

Ну и улица!

ГОРСТЬ ТЕРПЕНИЯ

ОДНАЖДЫ КО МНЕ ПРИШЕЛ мальчик и спросил:

— Скажи, пожалуйста, сколько мне ждать, пока я вырасту большой? Мне надоело быть маленьким.

Учтите, вы ошибетесь, если подумаете, будто я, въедливый человек, вместо того, чтобы ответить ему, стал расспрашивать, почему ему надоело. Я ведь тоже был маленьким, честное слово, был, и прекрасно знаю, сколько неприятностей у маленьких хотя бы из-за одной таблицы умножения.

Уже не говоря о задачах с орехами и яблоками, о подлежащих, которые похожи на сказуемые, и о сказуемых, которые маскируются под подлежащие, чтобы только запутать вас.

Уже не говоря о том, что стоит только тебе чихнуть, как мама в панику:

«Ах, мальчик простудился! Ах, его сквозняком прохватило!» Папа звонит в поликлинику, а бабушка выходит встречать доктора, чтобы еще у калитки сообщить ему, что она в жизни не видывала более опасного чихания.

Уже не говоря о том, что у тебя только один свечной огарок, да и тот из кармана выбрасывают — просто так, потому что «где это видано, чтобы дети таскали в карманах свечные огарки?!»

Уже не говоря…

Но я думаю, вам понятно, почему я ничего не спросил у мальчика, а сразу ответил:

— Скоро ты вырастешь большой, совсем немного осталось.

— Правда? — обрадовался мальчик.

— Уверен, — ответил я. — Все дело в том, чтобы набраться терпения.

— Вот видишь, — вздохнул мальчик. — Этого мне как раз и не хватает. Нет у меня терпения. Где бы его раздобыть хоть самую малость, щепотку, крошечку.

— Я дам тебе его, — пообещал я. — У меня его достаточно. То есть, я хочу сказать, у меня его столько, сколько требуется, да еще лишку, могу и другим уступить. И не крошечку, не щепотку, а целую горсть. У меня есть недостатки, но я не жадина.

— А когда ты мне его дашь? — спросил мальчик.

— Да хоть когда, — ответил я.

— Сегодня?

— По правде сказать, я предпочел бы завтра. Сегодня у меня дела. Лучше завтра.

— Хорошо, — согласился мальчик. — Большое спасибо. Завтра я приду.

Но он не смог прийти, потому что ему надо было решать задачу про яблоки и орехи, муштровать подлежащие, чтобы они стояли на своих местах, и сказуемые, чтобы те выполняли свой долг.

Наступило другое завтра, и мальчик опять не пришел, потому что чихал, и чихание превратилось в насморк, опаснее которого бабушка в жизни не видывала.

И опять пришло завтра, а мальчик все не мог прийти, потому что случилось что-то со свечным огарком, не знаю что, но подозреваю, что может случиться с обнаруженным в кармане свечным огарком.

Время шло, и видя, что мальчик ко мне не приходит, пошел я к нему. Я застал его высоким и крепким мужчиной. Он был занят какой-то работой, и мне пришлось подождать его, чтобы сказать, что я принес ему обещанную горсть терпения.

— Какую горсть терпения? — удивился он. — У меня его достаточно. То есть, я хочу сказать, у меня его столько, сколько требуется, да еще лишку, могу и другим уступить. Вот, как раз вчера одна девочка попросила меня дать ей немножко. Обещала сегодня за ним прийти, да видно, дела помешали, еще не пришла…

Ну и хитрец я, ребята! Ух, какой хитрец! Я-то знал, что девочка не придет, но ничего ему не сказал.

Я говорю только то, что мне хочется.

Надеюсь, вы на это не обижаетесь.

ВЕСНА И ТРИСТА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ ВЕСНУШЕК

—

Я

ИХ СОСЧИТАЛ, — сказал мальчик девочке с веснушками.

— Что? — спросила она.

— Твои веснушки. Их триста двадцать восемь.

— Когда ты считал?

— Вчера вечером.

— Вчера вечером мы не виделись. Я сидела дома, телевизор смотрела.

— А я считал, не видевшись. Думал про тебя и считал. Их ровно триста двадцать восемь.

— Ты смеешься надо мной?

— Почему смеюсь?

— А так. Вы, мальчишки, над всеми девочками смеетесь.

— Не над всеми.

— Над какими же не смеетесь?

— Над такими, как ты.

— А что у меня особенного?

— Веснушки.

— Веснушки и у других есть.

— Есть, но не триста двадцать восемь.

— Если ты будешь надо мной смеяться, я уйду.

— Я не смеюсь. Не уходи.

— Не уйду, если ты говоришь серьезно.

— Очень серьезно говорю. Я вчера вечером думал про тебя.

— Ну и что из этого?

— И мне было хорошо, когда думал. Я подумал, что вот было бы здорово, если бы ты жила в другом городе.

— Почему?

— Я бы мог писать тебе.

— Что писать!

— Не знаю. Но знал бы, если бы ты жила в другом городе.

— Вообрази, что я живу в другом городе.

— Не хочу. Мне было бы жаль.

— Но ты же говорил: здорово!

— Здорово, но все-таки жаль.

— Тебя не так-то легко понять.

— Нет, легко, нужно только захотеть.

— Я и хочу, но не могу. Что тебе вздумалось думать про меня вчера вечером?

— Про твои веснушки вспомнил.

— Триста двадцать восемь?

— Ровно!

— Ну и что?

— Ничего.

— А почему про что-нибудь другое не вспомнил?

— Потому что не хотел. Знаю, что ты живешь на четвертом этаже, знаю, в каком ты классе, знаю, что у тебя есть белая собачка и роликовые коньки, знаю, что ты не любишь макароны. Зачем вспоминать про то, что я знаю?

— Нет, правда, тебя не так-то легко понять. Я пойду домой.

— Хорошо. Я тоже пойду. Ты уроки учить?

— Ага!

— Я тоже.

— До свидания.

— До… то есть, нет, постой. Я еще одну веснушку увидел. Я ее вчера не сосчитал. Теперь их триста двадцать девять. До свидания!

И мальчик засмеялся, потому что была весна, а весной самое милое дело — смеяться.

НА БАЛКОНЕ

НА БАЛКОНЕ СТОЯЛИ девочка по имени Мария и мальчик по имени Пауль. Некоторое время они смотрели на облака, и Мария спросила, отчего все облака на что-нибудь похожи. Пауль не знал, что ответить, да и подумать времени не было, потому что по улице проезжала пожарная машина, и Мария спросила, где горит. Пауль и этого не знал, и сколько листьев на каштане через дорогу, тоже не знал.

И вот ему стало жалко, что он не знает столько вещей, это он, который позвал девочку на свой балкон. И с этого мгновения он решил знать…

— Я пошутил, — сказал он. — Пошутил, когда ответил, что не знаю. А на самом деле знаю все, о чем ты спрашивала.

— Я уже не помню, о чем спрашивала.

— А я помню. Сначала ты спросила, отчего все облака на что-то похожи. Вспомнила?

— Да, — засмеялась Мария. — Глупости! Похожи, потому что похожи. Одно — на птицу, другое — на корабль. Кто знает?

— Я. Тебя интересует?

— Если знаешь…

— Знаю. Облака приходят издалека, и я даже не представляю, куда уходят. В дороге им становится скучно. И тогда они играют. Одно — будто птица, другое — корабль, третье — мороженое со сливками… Однажды я видел облако, которое играло в коня. У него и узда была, и седло, только хвост забыло приставить.

— Почему забыло?

— Я думал об этом и решил, что это тоже игра. В бесхвостого коня. Так смешнее.

— Правда?

А как же! Но еще лучше про пожарную машину.

— Какую пожарную машину?

— Которая прошла, и ты еще спросила, где горит. Ты в самом деле хочешь знать всю чистую правду?

— Хочу.

— Так вот: нигде не горит. Машина вышла на прогулку. Она болела, несколько недель не выходила из гаража, а когда поправилась, доктор велел ей гулять каждый день час или два. Прогулки полезны. То дом увидишь, то человека… Интересно ведь, правда?

— Очень.

— И это еще ничего, по сравнению с каштаном. На нем один миллион двести тридцать семь листочков.

— Ты сосчитал?

— Нет. Это он сам сосчитал. Когда он был маленький и учился в школе для каштанов, им сказали: «Внимательно считайте у себя листья. Кто не может или не хочет, останется на второй год. Без всяких разговоров на вто-рой!

Мария хотела то ли засмеяться, то ли удивиться, она потом вспомнила, что хотела что-то, но мама позвала ее домой. Услышав ее голос, Мария еще хотела спросить, почему так скоро домой, сколько времени и зачем спешить, но тоже не спросила. Она только сказала Паулю:

— У тебя на балконе так интересно! Когда мне еще можно прийти?

— Когда хочешь, — ответил Пауль. — Даже когда меня нет дома.

— Нет, — сказала Мария. — Когда тебя нет, то и балкона как будто нет. Нет облаков, не проходят пожарные машины, не растут каштаны.

Кода Мария ушла, Пауль стал играть на губной гармошке. У него была такая маленькая губная гармошка — можно в ладошке спрятать, и он, когда играл, прятал ее в ладошке и при мысли, что никто не знает, откуда музыка, ему было весело. Пускай люди думают: может, у него сверчок в кармане, может, канарейка за ухом сидит, может, соловей за пазухой спрятан. Когда он вырастет большой, то сделает что-нибудь такое, что вызовет у людей хотя бы вопрос, хотя бы удивление, если не большую радость.

СОН

В ТО НОЯБРЬСКОЕ УТРО мальчик, которого зовут Раду, не опоздал в школу. Ну и что из этого? — спросите вы. — Что в этом такого особенного, что мальчик, которого зовут Раду, пришел вовремя в школу каким-то ноябрьским утром?

Вы правы, ничего особенного нет, все ясно как божий день, но дело в том, что я иногда люблю обыкновенные и ясные как божий день истории. Как эта, например…

На каникулах, одним июльским утром, Раду проснулся расстроенный. Ему снилось что-то хорошее, снилось, что ему уже не восемь лет, а в три раза больше, что он одет в новенький, с иголочки, космический скафандр, сидит в кабине ракеты, ждет старта в космос и сейчас полетит… Но именно из-за этого полета Раду и проснулся расстроенный. Как раз в тот момент, когда он вот-вот должен был оторваться от земли, как раз в тот чудесный момент Раду и проснулся. Он открыл глаза и увидел ковер в цветах на стене дедушкиного дома, почуял носом запах, которому нет названия, запах солнца и малины, ветра и опять солнца. Потом увидел дедушку — тот подставил лицо солнцу и нюхал горсть малины, а ветер ерошил ему бороду.

— Дедушка, зачем ты меня разбудил? — надулся Раду. — Мне снилось что-то такое хорошее…

— Ты сам проснулся, — ответил дедушка. — Но стоит закрыть глаза, поспать еще немножко — и ты досмотришь сон до конца.

— Думаешь, можно?

— Попробуй.

— Нет, — сказал Раду. — Напрасно. Я проснулся и не могу больше спать.

И хотел слезать с кровати, но дедушка сел рядом и стал рассказывать:

— Со мной тоже так было. Когда я был таким, как ты, и просыпался, не досмотрев сон, то надуюсь, бывало, как пузырь. Однажды, помню, мне приснилось, будто я школьник, будто у меня есть сумка, а в сумке книжки и тетрадки, и на мне будто ботинки, и я в них по снегу весело топаю, радуюсь, что я тоже школьник, что у меня есть место за партой. Пробудился я, когда в класс должен был войти учитель, а я должен был встать, поздороваться и сказать, что умею писать О как яйцо и У, похожее на рогатку… Я чуть не заплакал с досады, что как раз в тот момент проснулся, потому что сразу у меня не стало ни сумки с книжками и тетрадками, ни ботинок, и в школе я не был, хотя мне уже давненько семь-то лет стукнуло. Мое дело было уток пасти, а не в школу бегать… Но сон был такой хороший, что я решил досмотреть его до конца. Закрыл глаза и… Чудо! Снова оказался школьником. Учитель выслушал, как я сказал тысячу разных вещей, и тоже тысячу раз повторил: «Молодец!» Доска, парты, стены класса — все вокруг меня пустилось в пляс. Никогда с тех пор мне не снился такой хороший сон… Так что, внучек, можешь и ты попробовать…

Дедушка прижал голову мальчика к подушке и на цыпочках вышел из комнаты.

Это было полгода назад, в летние каникулы, в июле, у дедушки.

А в ноябре, еще до того ноябрьского дня, с которого я начал рассказ, Раду, выйдя из школы, увидел высоко на строительных лесах каменщика. Он был молодой и, работая, здорово пел. Когда каменщик спустился с лесов, Раду еще стоял там и смотрел.

— Нравится? — спросил каменщик.

— Очень.

— Хочешь стать таким же?

— Еще как!

— Тогда мечтай. Мечтай стать — и станешь.

Ночью Раду приснилось, что он стоит на самых высоких лесах и строит самое высокое здание. Но… как раз в тот момент, когда здание доросло до облаков и поздоровалось с летчиками, как раз в тот момент зазвенел будильник, и Раду проснулся.

Что же ему — опять ложиться и пробовать досмотреть сон? Это было бы здорово!

Опять заснуть — и опоздать в школу?! Нет! Он сейчас же встанет и к первому звонку будет уже в классе. Сны — снами. А мечта должна сниться ему с открытыми глазами.

Вот почему в то ноябрьское утро мальчик, которого зовут Раду, не опоздал в школу.

Он, как только проснулся, открыл глаза широко-широко. Чтобы его мечта снилась ему с открытыми глазами.

ДЕРЕВО, НА КОТОРОМ РАСТУТ ВОРОНЫ

С САМОГО НАЧАЛА СКАЖУ ВАМ, чтобы потом разговоров не было, что этот рассказ — про мальчика, который однажды был очень глупеньким: как-то раз, вместо того, чтобы проглотить таблетки для ума, как это делают все дети, он проглотил совсем другие, которые детям запрещены.

Когда я его встретил, он ломал себе голову над вопросом, как называется дерево, на котором растут вороны. То, на котором растут яблоки, называется яблоня. То, на котором растут сливы, называется слива. И самое забавное, что и то, на котором растут груши, называется груша. А как называется то, на котором растут вороны, он не знает. Или, может, у него нет названия? Существовать-то оно существует, мальчик сам видел его густо усыпанным воронами, видать, год урожайный на ворон, ветки под их тяжестью так и гнулись.

— А, — сказал я ему, потому что я и в деревьях, и в воронах разбираюсь одинаково хорошо, — вороны не растут на дереве, они только прилетают и садятся на ветки.

— И падают, если созреют? — спросил меня мальчик.

— Нет, — ответил я, ведь кроме деревьев и ворон, я разбираюсь и в том, что и как зреет. — Вороны не зреют.

— Остаются зеленые? — спросил мальчик.

— Нет, — ответил я. Ведь, кроме деревьев, ворон и созревания, я разбираюсь и в красках. — Вороны черные, только черные.

— Какие черные? — спросил мальчик.

— Сильно черные, вот как, скажем, черный паровоз, который проходит ночью через туннель, — ответил я, потому что я разбираюсь не только в деревьях, воронах, созревании и красках, но и в паровозах, ночах и туннелях.

— Я понял, — ответил мальчик. — Но мне все же не ясно, как называется дерево, на котором растут вороны…

— Это потому, — говорю, — что дерево — одно, а вороны — другое. Вороны не растут на дереве. Они только иногда прилетают к нему в гости.

— А когда яблоки прилетают к яблоне в гости?

— С яблоками иначе, — отвечаю; ведь кроме деревьев, ворон, созревания, красок, паровозов, ночей и туннелей, я разбираюсь и в яблоках. — С яблоками совсем иначе. Они растут на дереве.

— И когда вырастут, улетят? — спросил мальчик.

— Ну что ты, — ответил я; ведь кроме деревьев и ворон, созревания и красок, паровозов, ночей и туннелей и кроме яблок, я разбираюсь в полетах. — Яблоки не умеют летать, они падают.

— Откуда падают, если не умеют летать? — спросил мальчик.

— С яблони, — ответил я.

— А что они делают на яблоне? — спросил мальчик.

— То же, что и вороны. Сидят на ветках.

— Понятно, — сказал мальчик. — Ты мне очень хорошо объяснил, все понятно. Но только, пожалуйста, еще…

— Что еще?

— Скажи, как называется дерево, на котором растут вороны…

Когда я очнулся от обморока, был уже другой день и на этот другой день мальчик не забыл проглотить таблетки для ума, как это делают все дети, так что, едва увидев меня, он спросил:

— Ты умеешь хранить секрет?

— Умею, — ответил я, ведь, кроме того, что я разбираюсь и в деревьях, и в воронах, и в созревании, и в красках, и в паровозах, и в ночах, и в туннелях, и в полетах, я умею отлично хранить секреты.

— Ладно, — сказал мальчик, — тогда я тебе скажу, что деревьев, на которых растут вороны, не бывает.

— Очень жаль, — грустно ответил я. — Если не бывает, то о чем мы с тобой будем разговаривать?!

ДНЕВНИК

5 ФЕВРАЛЯ 1973 ГОДА, СЕМЬ ЧАСОВ УТРА. Двенадцать лет и пять минут назад — по очень точным и достоверным сведениям — я увидел свет, то есть родился. Значит, сегодня — мой день рождения. С этого дня я решил вести дневник. Как можно более подробных!. Обо всем, что делаю, что ем, что говорю и думаю. Вот сейчас, например, в семь часов мне хорошо, я грызу печенье, ничего не говорю, потому что рот занят, и в то время, как пишу, думаю, что какая отличная идея пришла мне в голову — вести дневник. Милый дневник, подожди, мне надо учить по географии, через полчаса я к тебе вернусь.

5 ФЕВРАЛЯ 1973 ГОДА, ОДИННАДЦАТЬ ТРИДЦАТЬ. Я опоздал, не сердись, дневник, но я забыл, что дал географию Никулеску А. Петре, и надо было сбегать за ней, и только на дорогу у меня ушло 45 минут да еще мы с Никулеску сыграли партию в шахматы, и партия превратилась в две, потому что надо же было мне отыграться. Потом я учил уроки. Надеюсь, сегодня с географией будет порядок. Есть я больше ничего не буду, после конфет апельсин показался кислятиной, а говорить я говорил маме о том, что у меня истрепались кеды и, если она мне не купит другие, то наш физрук сказал, что это его не

к

асается, пусть хоть в чулках топаю или на руках хожу, дело мое. О чем я думаю? Я думаю, физрук даже и не заметил, что я без кедов, и не знаю, что это мне вздумалось маме врать как раз в мой день рождения, который немножко ведь и ее день, раз это она произвела меня на свет. До свидания, милый дневник, надо собираться в школу, до вечера мы не увидимся. Назначим встречу на вечер, ровно в шесть. Надеюсь, ты не будешь скучать без меня.

5 ФЕВРАЛЯ 1973 ГОДА, ДЕВЯТЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА. Я опоздал на три часа, милый дневник, прости в последний раз, но по телевизору было кино, и мне не хотелось его пропускать. Да и писать особенно нечего. Меня не спросили ни по одному предмету, я угостил ребят конфетами, а Думитреску М. Штефан оттрепал меня за уши; говорит, что так поздравляют, желая долгих лет. Но на самом деле, чтобы отплатить мне за вчерашнего леща. Ел я котлеты с жареной картошкой и сладким перцем. Перед котлетами мама дала мне еще суп, но, когда она вышла на балкон звать моего младшего брата, чтобы он сейчас же шел домой, я вылил суп обратно в кастрюлю. А говорить я ничего не говорю, мне спать хочется, зеваю. О чем думаю? Ты хочешь, чтобы я был откровенным, до конца откровенным, дневник? Я думаю бросить это дело с тобой. Я думаю, ты только не сердись, что это была плохая идея — начать вести дневник. Лучше я переделаю тебя в альбом для марок. Вырву исписанную страницу — и все. Прощай, дневник! До свидания, до завтрашнего дня, мой милый альбом для марок!

ВЕСНА, ВЕСНА ИДЕТ!

ОДНИ БЕРУТ СВОИ сказки из кармана, другие — с потолка, в общем, каждый волен брать, откуда ему хочется.

Я — это известно — не беру их ниоткуда. Сказки сами ко мне приходят, несмотря ни на какую погоду (однажды одна сказка пришла в то время, как лил дождь, и у нее даже зонтика не было), а иногда пристают ко мне ночью (чтобы разбудить, они дергают меня за пуговицы пижамы или трогают за нос, нажимая на него, как на кнопку звонка).

Вчера, пока я брился и напевал под нос чудесную песенку «Весна, весна идет» (на улице стоял трескучий мороз, а я, напевая, притворялся, что не замечаю его), вчера, говорю, в семь утра вдруг является ко мне сказка про снежок. Здоровается, спрашивает, что я делаю (как будто не видит, что бреюсь), как поживаю, я отвечаю, что хорошо, только вот лезвие туповато, и предлагаю ей подождать меня в кабинете, а потом мы вместе будем пить чай. У меня нет времени, говорит, и к тому же, от чая у меня сердцебиение; ты не стесняйся, брейся, а я быстро расскажу тебе, что надо, и уйду; тебе останется только записать мою сказку или выбросить в корзину, меня это уже не интересует.

И, сев на полочку перед зеркалом, верхом на мою зубную щетку, сказка про снежок положила ноги на обмылок, оперлась локтем на тюбик с кремом для лица и стала рассказывать:

Жил-был снежок. Он спрятался за угол дома и, когда в дом хотела зайти одна девочка, окликнул ее:

— Эй! Остановись! Ни шагу вперед! Не послушаешься, я во весь дух налечу, забьюсь в твои волосы, за воротник пальто, залеплю тебе снегом глаза и уши!

И, хотя девочка собиралась зайти в дом, потому что ей надо было навестить простудившуюся подругу, показать, какие уроки им заданы, и, если та станет чихать, сказать «Будь здорова!», она не посмела зайти, не навестила подругу и не сказала: «Будь здорова!», потому что не представилось случая услышать, как та чихает.

Потом в дом хотела зайти бабушка. Она только что получила пенсию и хотела принести внуку сто граммов конфет с ореховой начинкой и спросить его, понравились ли ему конфеты с кремом, которые она ему покупала тоже с пенсии, но за прошлый месяц.

Тут снежок и ей стал кричать:

— Эй! Остановись! Ни шагу вперед! Не послушаешься, я во весь дух налечу, забьюсь в твои волосы, за воротник пальто, залеплю снегом глаза и уши!

Бабушка испугалась и печально сказала:

— Вот они, нынешние-то снежки! — и повернула обратно, не принеся внуку конфет с ореховой начинкой и не спрося его, понравились ли ему конфеты с кремом, тоже купленные с пенсии, а это такая подробность, что забывать о ней было бы жаль.

Немного погодя мимо дома проходил стекольщик. Он ступал осторожно, чтобы не поскользнуться и не разбить стекло, и время от времени выкрикивал: «Стекла вставлять!», чтобы люди не подумали, будто он тащит на спине двери.

Снежок, как только увидел его, пристал:

— Эй! Остановись! Ни шагу вперед! Не послушаешься, я во весь дух налечу, забьюсь в твои волосы, за воротник пальто, залеплю снегом глаза и уши, да еще и стекло разобью!

Стекольщик, хоть он и был не трус (он один спускался в погреб и, когда видел мышонка, не залезал на стол), но теперь испугался за свое стекло и повернул обратно.

Примерно через час солнце пробилось сквозь облака и, увидев окна большого дома, хотело пробраться через них. Это было солнце последних зимних дней или, может, первых весенних — этого никто не может знать в точности, и так, возможно, даже лучше, потому что кто много знает, тот быстро старится; очень хорошее солнце, оно походило на желтую дыню, только много больше, его просто хотелось съесть, посыпав сахаром; я бы очень хотел, чтобы вы его видели, вы бы порадовались, такое оно было хорошее и желтое.

Только снежку было наплевать на такое хорошее солнце и он, как только увидел его, стал грозить:

— Эй! Остановись! Ни шагу вперед! Не послуш…

В это мгновение снежок почувствовал, что лишается голоса, почувствовал, что лишается веса, почувствовал, что лишается смелости. И вот, начав лишаться того да сего, он лишился и звания снежка, превратившись в глазок воды, меньше, чем на донышке кастрюльки.

Закончив рассказ, сказка слезла с полочки, вернее, соскочила с моей зубной щетки на кран, а с крана на носок моего шлепанца. Я хотел задержать ее, чтобы вместе с ней попить чаю, но уже не нашел.

Вероятно, со шлепанца она прыгнула на окно, а с окна — на улицу.

Но мне не пришлось пить чай в одиночестве. Когда я сел за стол, в окно заглянуло солнце, я позвал его, налил ему чашку чая и, как мне помнится, оно, кажется, попробовало немного и поджареного хлеба с маслом.

Я — ДЕД МОРОЗ

— КУДА ТЫ? — спросил меня старый капитан моего корабля, видя, что вместо того, чтобы стряхивать ему пыль с бороды, что я в этот час делаю каждый день, я надел пальто и направился к дверям.

— На базар, — ответил я. — На базар за елкой.

— Ты? — удивился старый капитан, качнув бородой, и чуть-чуть не упал с полки вместе с кораблем.

— Да, я. Что в этом странного?

— Ты еще спрашиваешь?! Ведь известно, что писатели не покупают елку на Новый год. Елки сами приходят к писателям — в благодарность за их сказки про елку.

— Ты думаешь? (Сам я так не думал.)

— Как пить дать! Сами приходят. В полном наряде — с шарами, со звездочками и в мишуре. Со свечами и огоньками. В общем, со всем, что положено. Раздевайся и жди. И между делом стряхни мне пыль с бороды.

У меня не было никаких причин не поверить моему старому капитану корабля. Я снял пальто и принялся стряхивать кисточкой пыль с его бороды, как вдруг зазвонил телефон. Звонил наш дворник; он сообщил, что кто-то хочет подняться ко мне.

— И почему ты его не пускаешь? Ты же знаешь, я принимаю всех.

— Боюсь…

— Чего боишься? Не понимаю.

— Да как вам сказать… К вам хочет подняться елочка.

— Кто? Я не понял. Белочка?

— Да нет! Белочка искала вас вчера. Сегодня пришла елочка. В полном наряде. С шарами и звездочками и в мишуре. Со свечами и огоньками. Боюсь, как бы не загорелось что по нечаянности.

— Впусти ее, пусть поднимется. Я за нее отвечаю и, в случае чего, наизусть знаю телефон — пожарной команды.

— Как хотите, — не совсем убежденный уступил дворник, но где же вы нынче найдете вполне убежденных дворников?

И вот у меня в доме елочка. Кроме шаров, звездочек, мишуры, свечей и огоньков, на ее ветках висит несколько корзиночек с конфетами в блестящей обертке, из тех, которые я обожаю, потому что они и не с

лишк

ом сладкие, и не слишком кислые, а только чуточку сладкие и чуточку кислые. Я был как на крыльях от радости! Но радоваться в одиночестве я не привык и поэтому сказал елочке:

— Позовем детей из нашего дома и такой праздник закатим — любо-дорого!

— Зови, — согласилась елочка. — Неплохо бы и Деда Мороза позвать, а?

— Неплохо, — задумался я. — Даже здорово, только я его вовремя не предупредил, и он едва ли сможет прийти. Его в столько мест приглашают. Не может же он разорваться…

Тут в разговор вмешался старый капитан.

— У меня идея, — сказал он. — Будь ты Дедом Морозом.

— Я? Как же это?! Ведь у меня нет ни шубы и ни мешка!

— А мы подумаем, где их раздобыть. Тебе надо красную шубу, красную как огонь, с золочеными пуговками, чтобы горели, будто кленовые листья осенью, и мешок…

— Обыкновенный мешок, — перебил я его. — Без претензий. Только не представляю, где его взять.

— Я попробую вам помочь, — послышался вдруг скрипучий голос (читайте: ржавый и дальше увидите, почему). — Я — шофер голубого грузовика.

— А я — его помощник и составлю ему компанию, — послышался другой скрипучий голос (читайте: ржавый и дальше увидите, почему).

Я огляделся и увидел возле ножки кровати голубой грузовик, а в его кабине шофера с помощником.

— Вы очень любезны, дорогие товарищи. Но я знаю, что однажды, по нечаянности, о которой сожалею, оставил вас во дворе под дождем, и вы заржавели. (Теперь вам понятно?)

— О, — воскликнул шофер. — Мы просто схватили насморк… Кот приготовил нам чай, щенок сбегал за аспирином… Мы только слегка простудились. Грузовик в порядке, и мы готовы в путь. Мы найдем вам красную шубу, красную как огонь, с золочеными пуговками, чтобы горели, будто кленовые листья осенью, и мешок…

— Обыкновенный мешок, — оборвал я его. — Без претензий.

— Будет сделано! До свидания! — в один голос ответили шофер и его помощник и, подкрутив заводной ключик, уехали.

Что случилось после отъезда грузовика, я рассказываю словами его водителей. Пожалуйста, послушайте.

Выехав за ворота, мы стали совещаться. Если нам нужна красная шуба, красная как огонь, то самое верное — ехать на сталеплавильный завод. Что мы и сделали и встретили там друга, молодого сталевара, который живет в нашем доме. Как жизнь, как здоровье, что поделываешь — и наконец, быстро покончив с любезностями, прямо попросили:

— Нам нужна красная шуба, красная, как огонь в твоей печи. Для Деда Мороза.

— С удовольствием, — сказал он. — Только вы немного опоздали. Почему не приехали к Новому году?

— А мы думали, что как раз вовремя подоспели. Ведь сегодня — канун Нового года.

— Ну и что? — говорит. — Это у других, а не у нас, не на нашем заводе. Мы Новый год встретили еще месяц назад, когда кончили свои годовые планы. Теперь работаем в счет февраля, если не марта. Поздно вы спохватились. У нас год кончается много раньше. Учтите.

— И теперь уже ничего нельзя сделать? — спрашиваем.

— Попытаюсь, — говорит. — Будет у вас шуба.

— Красная? Красная как огонь?

— Разумеется. Вот сейчас выдадим плавку…

И когда плавка была готова, сталевар преподнес нам шубу. Чудесную шубу! Мы поблагодарили его и поехали искать золоченые пуговки, чтобы горели, будто кленовые листья осенью. Где их искать! Мы остановились перед домом, который привлек наше внимание своей необычностью. Повсюду — снег. Дети катаются на санках, играют в снежки. А во дворе того дома еще осень. Кленовые листья на ветках горят золотом, как бывает осенью. Откуда такое чудо?

— Никакого чуда нет, — прочирикал скворец. — Здесь живет один мальчик, лучший математик в школе. Нынче осенью он получил Первую премию на математическом конкурсе, о котором даже в газетах писали. Поэтому осень, чтобы напоминать мальчику о его блестящем успехе, решила остаться у него во дворе. Вот и все. Никакого чуда…

Что еще сказать? Мы набрали золотистых кленовых листьев и поехали дальше. Теперь мы знали — куда. Мешок можно найти в первом встречном селе. И мы на большой скорости направились к первому встречному селу. По дороге увидели девочку и попросили ее дать нам мешок, обыкновенный мешок, как все мешки.

— О-о! — сказала девочка. — Если вам надо, чтобы как все наши мешки, значит, нужен большущий- пребольшущий. Когда-то здешние жители получали малые урожаи и носили их в мешках для малых урожаев. А сейчас урожаи в кооперативе всем известно какие большие! А для больших урожаев и мешки надо большие. Обыкновенный мешок, мешок, как все мешки, у нас — о-го-го! — какой пребольшущий! Но я вам дам один. Когда папа привез в нем заработанное зерно, то и мама, и дедушка помогали ему поднимать этот мешок на чердак. Я сейчас его принесу.

И принесла.

Здесь рассказ водителей грузовика кончается — когда они принесли мне красную шубу, красную как огонь, с золочеными пуговками, которые горели, будто кленовые листья осенью, и мешок, как все мешки. Бороду я раздобыл сам. Мне ее с удовольствием уступил на время мой старый друг, капитан корабля. Я оделся Дедом Морозом и созвал всех детей из нашего дома веселиться вокруг разукрашенной елки. Мы ели конфеты, смеялись, шутили. Ах, как я люблю смеяться и шутить! Даю слово, в любой момент готов уступить самую большую неприятность за пустяковую улыбку и променять битком набитый печалью сундук на одну маленькую шутку, такую маленькую, что уместится в наперстке.

НЕПРОСТИТЕЛЬНАЯ ОШИБКА

ВЧЕРА УТРОМ НА снежной горке я насчитал десять санок. Нет, ошибаюсь. Только девять. Десятые — ранец, превращенный одним второклассником в санки.

Этот случай испортил мне все настроение. Какая непростительная ошибка: насчитать десять санок, когда их на самом-то деле девять! Ошибиться может любой, но чтобы это случилось со мной? Как раз со мной, который, с тех пор как знает себя, всегда был очень силен в арифметике? Этого я не мог себе простить. Когда я, ребята, был в вашем возрасте, я был так сообразителен и толков и так силен в арифметике, что, если бы вы разбудили меня среди ночи и спросили бы, например, сколько будет один да один, я бы в то же мгновение без карандаша и бумаги, без палочек и без счет с шариками и птичками, а исключительно в своей разумной голове сосчитал бы и ответил: «Два!»

Слава обо мне прокатилась за тридевять классов и за тридесять школ. Обо мне говорили, что я много достигну.

И вот я достиг.

Думаю, вы уже знаете, не может быть, чтобы не узнали, что недавно я был назначен Главным Советником, Самым Главным Над Всеми Советниками В Стране Арифметики, с правом складывать и вычитать, умножать и делить все, что угодно моей душе.

Поэтому ко мне каждый день и приходит множество школьников с просьбой помочь им решить задачи, с которыми они не могут справиться. Так случилось и вчера утром. Ко мне пришли второклассники и попросили решить им следующую задачу:

«Если в нашем классе 40 учеников и мы знаем, что у каждого ученика есть ранец, сколько ранцев в нашем классе?»

Я прижал ладони к вискам и стал думать. Вдруг перед моими глазами, как в кино, предстала картина второго класса… Ровные, как на параде, ряды парт… Ученики в синих формах в мелкую клеточку и с белыми воротничками… и в партах ранцы… Я быстро стал считать ранцы и, сосчитав, ответил:

— Тридцать девять! Ровно тридцать девять! Точно тридцать девять!

Ропот восхищения окутал меня с ног до головы. Ученики наперебой хвалили меня:

— Поразительно! Какой острый ум! Какое глубокое знание арифметики! Верно! В самом деле, верно! Ровно тридцать девять! В нашем классе точно тридцать девять ранцев!

Ропот восхищения не смолкал до того мгновения, когда один из учеников спросил:

— Как вам удалось получить такой результат! То есть как вы рассуждали? Любопытство грызет меня, как мышь грызет книжку сказок.

— Просто, — ответил я. — Любой бы на моем месте готов был поклясться, что, если в классе 40 учеников и у каждого есть ранец, то в классе должно быть 40 ранцев. Ошибка! Эта задача решается не так! Надо начинать с вопроса: что такое школьный ранец. По моему мнению — и должен сказать, по мнению многих других — школьный ранец — это нечто вроде коробки из кожи, из пластмассы или спрессованного картона, которая с помощью двух ремней закрепляется на спине школьника и в которой он, школьник, носит книжки, тетрадки, пенал и бутерброды с повидлом или, скажем, с маслом или ветчиной. Это определение школьных ранцев неизменно. Но когда ранец уже не ранец? По-моему, и здесь я опять должен сказать: по мнению многих других тоже, ранец — уже не ранец, если его превратили в санки. Всем известно, что такое санки, и поэтому ранец, превращенный в санки, уже не ранец, а санки. Как рассуждаем дальше? А вот как. Если в классе 40 учеников и у каждого есть ранец, но один из учеников превратил свой ранец в санки, тогда в этом классе всего 39 ранцев.

40 — 1 = 39.

Просто. Учитесь рассуждать, ребята. В арифметике каждая цифра может таить в себе целую историю. Веселую историю или не так уж веселую. Мне, не стану скрывать, больше нравятся веселые, и вы, уверен, постараетесь, чтобы у меня был повод писать одни только веселые истории.

За это я вам благодарен и открою секрет: неправда, что я был назначен Главным Советником, Самым Главным Над Всеми Советниками В Стране Арифметики. Правда только, что… вчера утром я насчитал на снежной горке десять санок. Нет, ошибаюсь. Только девять. Десятые — ранец.

СКАМЕЙКА

ЛЕТО КОНЧИЛОСЬ. Давно. Оно и само забыло, когда.

Вот уже все каштаны с каштана упали. Сливы стали сливовым джемом. Дождь льет сверху вниз и иногда так сильно, что уже без разницы, что не льет и снизу вверх.

Если спросить журавлей, они скажут, что уже осень, только журавли давно улетели и спрашивать некого.

На лагерном дворе нет никого. Решительно никого, как мечтал летом начальник лагеря, чтобы решительно никого не было в часы послеобеденного отдыха.

По линейке гуляет шальной ветер.

Дни считают дни (до июня).

А на кухне — настоящая трагедия: не пахнет ни гуляшом, ни рулетом. Ужасно! Только в углу валяется забытая морковка

Здесь, на лагерном дворе была скамейка. Почему ее больше нет? Не кроется ли в этом какая история? Так и есть!

Четыре лета назад один мальчик вырезал на скамейке складным ножиком:

«Здесь сидел школьник

из села Колник

.»

И подписался.

Три лета назад другой мальчик вырезал на скамейке складным ножиком:

«Сидел здесь не раз

мальчик из Ясс,

Он приветствует вас.»

Два лета назад третий мальчик вырезал на скамейке складным ножиком:

«Здесь я тоже бывал

и совсем не скучал, а даже, скажу вам честно,

время провел чудесно!»

И наконец, прошлым летом еще один мальчик вырезал складным ножиком на скамейке:

«Читал я на этой скамье

хорошую книгу и мне

жалко, что кончилась книга

и пора уезжать домой.

Прощай, лагерь мой дорогой!»

А теперь, осенью, в лагере нет никого. Даже скамейки. Кто-то, может, ветер, может, дождь, а может, и ветер и дождь, написал на песке, где она стояла:

«Здесь была скамейка. Чудная скамейка. И как-то так получилось, что ее съел складной ножик…»

Лето кончилось. Давно. Даже я забыл, когда оно кончилось.

БРАТ МОЙ, ЯГНЕНОК

ЭТО СЛУЧИЛОСЬ в тот день, когда ему исполнилось десять лет. Могло бы, конечно, случиться и

в

другой день, но он точно помнит, что тогда, в тот день Матильда принесла ему леденцов, он вышел, во двор, засунул кулек с леденцами в карман и вдруг услышал:

— Эй, старик! Ну-ка поди сюда!

Ему понравилось, что его назвали «Старик», и он улыбаясь подошел к малышку, который окликнул его и который был на год — на два старше, на два — три пальца выше и носил забавную кепку, похожую на зеленую кастрюльку, только без длинной ручки.

— Чего тебе?

Глаза из-под зеленой кастрюльки без ручки несколько раз мигнули, потом владелец зеленой кастрюльки без ручки немного откинул голову назад, причмокнул губами и спросил:

— Ну-ка, брат мой, Ягненок, скажи, откуда я тебя знаю?

— Едва ли ты меня знаешь, — ответил он. — Я не Ягненок.

— Знаю. Это мой трюк. Я всех называю «Брат мой, Ягненок». Всех зову Ягненком, чтобы не называть Волком… Смешно, правда?

Он не засмеялся, хотя этот трюк показался ему, как и кепка, очень забавным.

— Едва ли ты меня знаешь, — сказал он еще раз.

— Может…

— Никаких может, брат мой, Ягненок, я вспомнил, откуда. Прошлой осенью… на стадионе «Динамо»… Перед матчем со «Звездой»… Помнишь? Ты сидел на газоне, рядом со мной, когда подошел Думитраке… Думитраке, этот мопс из национальной сборной… Он подошел ко мне, хлопнул по плечу и сказал: «Ну, брат, сегодня я из твоего слова не выйду. Буду играть сдержанно, ждать решающего удара и прорву центр защиты, как ты советовал.» Что ты на меня так смотришь? Хочешь доказательства? Вспомни результат. Динамовцы выиграли со счетом два-ноль.

— Наверное, ты ошибаешься, — сказал он. — Мы живем в Бухаресте всего-то с начала этого года. Я из…

— Знаю. Не говори, я и так знаю, ты — из Констанцы. Там я тебя и встречал. Э-э-э, я тебя не забыл, брат мой, Ягненок! Помню, прошлым летом… на пляже… Ты как раз собирал ракушки, когда я спас того утопающего мальчишку. Ну и было дело! Все заливаются, героем меня выставляют. А я смотрю на них, меня смех разбирает. Не герой я, братцы, говорю, только плавать умею как рыба да выносливость у меня — будь здоров! Но, кажись, и ты, брат мой, Ягненок, тоже про героя трепался. А? Ну что ты на меня так смотришь? Хочешь доказательства? Тот мальчишка, которого я спас, и сейчас мне пишет, благодетелем называет, спасителем.

— Но я не из Констанцы. И потом, летом я в Хомороде был, в лагере.

— В Хомороде? Так бы и говорил, брат мой, Ягненок! Вот ведь какая штука! В Хомороде… в августе… в тот вечер… когда костер жгли! Помнишь? Еще медпункт чуть не загорелся. Ну и история! Подумаешь, великое дело, что я бросился в огонь и потушил! Потушил — ну и ладно! К чему было тому журналисту приезжать да писать про меня? И тому, из телевидения, снимать? Но зачем я у тебя-то спрашиваю? Как будто ты вместе с другими тоже не твердил: «Брось, не строй из себя скромника! Уж коли достоен — все!» Да что ты на меня так смотришь? Хочешь доказательства? Видишь этот шрам? Теперь уже ничего не заметно, но он у меня с тех пор.

— Очень жаль, но в Хомороде я был в июле. В июле, а не в августе.

— Да? Странно, брат мой, Ягненок.

— И я из Ясс приехал.

— Ну и что? Не расстраивайся! Я тебя оттуда и знаю. Помнишь? Однажды… В саду Копоу… осенью… Под липой Эминеску… И вдруг разразилась гроза! Липу чуть не сломило. Но ты бросился, поддержал ее. И поддерживал, пока гроза не прошла. А потом ну и было!.. Телевидение… Интервидение… Кино… А ты…

— Я? Это не я…

— Нет, ты, брат мой, Волк! Что ты на меня так смотришь? Хочешь доказательства? Липа и сейчас стоит на месте, целехонькая, а Эминеску — по-прежнему наш великий поэт.

ВОСКРЕСШИЙ АРХИМЕД

ЧТО ОН СДЕЛАЛ прежде всего в создавшемся новом положении? Принял решение не отвечать на телефонные звонки. Сильвиу зажал уши и не поднимался с кушетки. А телефон звонил, звонил. Сильвиу, развалившись, сидел не двигаясь и глядел на серое пятно на белом потолке, посаженное вантузом его пистолета. Он догадывался, кто это звонит. Догадывался? Не точно. Знал! Был уверен! Десять против одного, что это не кто иной, как Мишу. Но о чем ему говорить с Мишу? О чем еще говорить с Мишу? Опять о футболе? Или о марках? Глупости! Ребячьи забавы! Он теперь не такой человек, чтобы с ним говорить о шансах «Прогресса» остаться в классе

«А».

Достоинство мешает ему менять две «Шотландии» на одну «Японию» или новенькую «Монако» на старую «Гондурас» с жевательной резинкой впридачу. Если бы Мишу мог (но не может!), если бы ему хватило ума (но не хватает!) и если бы он обладал (но не обладает!) тем, что называется увлеченностью, самоотдачей, а с другой стороны — способностью отказаться от мелких удовольствий (футбол, марки), он бы мог позвонить в другой раз.

Сильвиу теперь уже не Сильвиу. Не может быть Сильвиу. Но не обязан ли он этой радикальной переменой удаче или простой случайности? Ничуть.

Только какой-нибудь простак может думать, что если бы в тот памятный день Архимед не принимал ванну, то его знаменитый закон остался бы неоткрытым поныне, а если бы у Ньютона не было в саду яблони, то человечество во веки веков не догадалось бы о земном притяжении.

Ему все ясно. Факты с самого начала опровергали вмешательство удачи и простой случайности. И, чтобы отмести всякие сомнения, он был готов любому, кто пожелает, вновь изложить эти факты в их строго научном, неоспоримом значении.

Итак, он встал в восемь часов, ну, скажем, в восемь с половиной, в общем, не важно, во сколько, хотя наука — а мы находимся в области науки — не оперирует приблизительными понятиями. Быстро оделся (за 2 мин. 30 сек.), выпил кружку молока (200 г. молока плюс 2 ложечки сахару) и только подошел к окну, чтобы раздавить шмеля («бомбус террестрис» — прим. автора), как мама взяла его в оборот:

— Сел бы лучше за книги. Ведь скоро в школу пора… Так и читать-то разучишься!

Сильвиу не ответил, не стал противоречить, хотя с научной точки зрения «разучиться читать» это, разумеется, абсурд. Разучиться читать невозможно, как разучиться плавать и бегать на коньках. Он ни слова не говоря

вышел

из дому.

Настоящий летний день! Небо ясное (только несколько безобидных облачков — перистых, слоистых, кучевых), жарко (плюс 28 градусов, в тени, разумеется). Другой бы на его месте что сделал? Что сделал бы — не будем ходить далеко за примерами — Мишу?

Он бы пошел на пляж. На пляж, слышите? Ну какую почву для исследований может предоставить пляж? Что можно открыть на пляже? А Сильвиу уже много дней шел по следу одного открытия. Точнее: чувствовал потребность открытия. Вот вам первый аргумент в опровержение удачи и простой случайности! То, что он чуточку позже открыл а ведь именно открытие возвысило его в его собственных глазах, а в скором времени возвысит и в глазах современников, — он открыл не сразу, не просто так, ни с того ни с сего. Сильвиу задумал что-то открыть, размышлял, ломал голову, иначе говоря, это разум привел его к открытию, а не само открытие пришло ему в голову удачно и просто случайно, как могут подумать простаки.

Он повернул за угол дома номер 4 — А + А и очутился в саду. Здесь — никого, ни одной души. Сильвиу растянулся в тени под кленом. Сначала он изучал жизнь муравья. Посадил его на ладонь и заставил ползти параллельно кривой, окружающей его большой палец. После нескольких неудачных попыток (или удачных только частично) муравей свалился с ладони и затерялся в траве. Ну и пускай, ему вовсе не жалко. В данной области исследований — жизни муравьев — наука уже давно сказала свое последнее слово. Он решил обратиться к области куда менее изученной, например, к лесоводству. Протянул руку, отколупнул кусочек коры со ствола клена, стал рассматривать вблизи, затем со среднего расстояния и наконец, изо всей силы отшвырнул в сторону, чтобы изучить с отдаленного расстояния.

И вот пришло великое мгновение. Протянув руку, чтобы сорвать пучок травы, Сильвиу почувствовал на ладони ожог. Он ойкнул и отдернул руку. Наклонился посмотреть, что это его обожгло, и в этот миг, в этот благословенный, божественный миг открыл термальный источник.

Да, да. На шаг от него находился термальный источник. Целебный источник. Источник, который будет назван его именем, именем первооткрывателя, его, который, ничего не жалея и всем жертвуя для науки (помните покрасневшую руку?), добился победы. Добился! Ах, жизнь, жизнь! Как ты бываешь иной раз сера и банальна, а в другой раз — светла, увлекательна! Сильвиу захлестнула радость. У него перехватило дыхание. Он закрыл глаза и безвольно поплыл на волне мечты, которую так долго ждал. Журналисты, фоторепортеры, кинооператоры… «Как вам удалось?» «Такой молодой — и вот…» «Алло! Вас беспокоят из телевидения… Маленькое интервью… на пять минут… две минуты… ну, хотя бы минуту, если вам некогда…»

А одноклассники… Поздравляют! Дарят цветы! И директор школы своим басовитым голосом: «Я давно подозревал, даже можно сказать, предчувствовал, что в тебе заложена, скрыта… блестящая традиция… В нашей школе, начиная с 1912 года… Ученые… Примерные ученики… Авторитетные в нашей стране и на всем континенте педагоги…» Потом ему представилось, как дедушка отбросил свою трость и стал скакать на одной ноге, будто малыш из детсада. «Милый мой, драгоценный внучек, я только разок опустил ногу в твой целебный источник — и ревматизма как не бывало!» Ах, жизнь, жизнь, как ты можешь в миг повернуть…

Но хватит. Ученый должен держать свои эмоции в узде, как бы они его ни захватывали. Сильвиу поднялся, внимательно измерил температуру и, насколько это было возможно, глубину источника и пошел домой, чтобы в комнатной прохладе, развалясь на кушетке, поразмыслить обо всем, что он должен делать отныне и впредь. Кому сообщить об открытии и как сообщить? В общем, это нудные мелочи, которых можно было бы избежать, будь у него секретарша. Но разве можно спокойно думать, когда телефон трезвонит с таким упорством? И когда ты знаешь, что это не кто иной, как Мишу… Мишу, у которого на уме только футбол, марки, жевательная резинка, фотографии артистов… Ну так вот, этого Мишу следует раз и навсегда проучить!

Сильвиу бросился к телефону и, услышав голос Мишу, — потому что это был Мишу, он не ошибся, не зря же был готов держать пари, — резко сказал:

— Послушай, любезный, мне твои глупости надоели! Или ты бросишь детские забавы, или… У меня дела поважнее, понятно?

Он ждал, что на другом конце провода послышится отчаянный возглас или хотя бы вздох. Ничего подобного! Он услышал ясный и немного сюсюкающий голос приятеля:

— Сильвиу, ну что ты засел в доме!? Давай двинем в сад. Там труба с горячей водой лопнула. Механик дядя Фане пришел ремонтировать. Пошли смотреть!

ЩЕНОК ЛАЕТ В КОНЦЕ

ЭТОТ РАССКАЗ про трех мальчиков и про щенка, но нет, чтобы не соврать, у щенка здесь не очень-то много дел, он только однажды гавкнет, да и то слишком поздно, когда все уже кончится. Иначе говоря, щенок только для декора.

Так же, как и солнце в то январское утро. Так же, как тоненькое деревце, которое дрожало от страха, что весна никогда не придет. Так же, как скамейка под деревцем, на которой сидели и разговаривали три мальчика.

Разговаривали про то да про се, и вдруг один из них говорит:

— Мой папа — шофер. Он водит грузовик. В легковой машине он бы не поместился. Даже в кабине грузовика-пятитонки он сидит согнувшись. Но ему кажется, что согнувшись он сидит не потому, что слишком высокий, а потому что привычка. Он любит сидеть согнувшись, даже когда читает. То есть, когда учит уроки. В этом году он кончает вечернюю школу. Он и по воскресеньям учит, честное слово! Если в доме слишком шумно, он нахлобучит шапку и сидит, учит.

— И мой папа тоже учится, — сказал другой мальчик. — Он врач уже пятнадцать лет, а все еще учится. Приносит домой кучу книг и журналов. Мама сначала сердилась: «Пойдешь в кино?» — «Нет, мне надо учить!». — «Нас Думитреску на обед пригласили.» — «Я не могу пойти. Надо учить.» А потом перестала сердиться. Пускай учится, если ему нравится.

— Мою маму вы знаете, — сказал третий мальчик. — Когда я родился, она в ботанический сад простой работницей поступила. У нее и четырех классов не было. А сейчас она — техник-садовод. И тоже все еще учится. Когда она спрашивает у папы: «Приготовить тебе белый соус?», папа смеется: «Да, с аспарагусом!» Это потому, что когда она однажды готовила этот соус и читала что-то про аспарагус, книга упала в кастрюлю. Когда у нее нет времени днем, она учится ночью, правда!

Где-то загудел фабричный гудок.

— Смотрите-ка! Уже двенадцать! — сказал первый мальчик. — Как быстро пробежало утро…

— Да, — сказал другой. — А мы боялись, что если пропустим уроки, то нечего будет делать…

— А вот совсем не скучали, — сказал третий.

И только тогда, да, тогда, в конце истории щенок гавкнул. Почему так поздно, не знаю. Думаю, он и сам не знает. Это был бедный, взъерошенный щенок, что с него спрашивать? Но не на этих ли трех мальчиков он гавкнул? В рассказах все возможно…

ЖИЛА-БЫЛА ЧЕРЕШНЯ

ЖИЛА-БЫЛА ЧЕРЕШНЯ, которой надоело давать черешни. Рядом с ней в саду слива давала сливы, яблоня — яблоки и даже алыча, совсем еще маленькая, даже в детсад не ходила и думала, что самолеты это большие вороны, а мухи — маленькие самолетики, да, даже алыча и то давала алычу. И только черешне надоело давать черешни. Весть об этом, разумеется, быстро распространилась, и к черешне хлынуло много озабоченных, важных людей.

Прибежал к черешне даже старый академик-доктор-профессор-доцент, заведующий кафедрой блинчиков с черешневым вареньем и автор всемирно известного труда под названием «Почему делают из черешни сережки, а не из сережек черешни». Старый академик долго беседовал с черешней, которой надоело давать черешни, и ушел, горестно качая головой. Он спросил у черешни, почему она больше не хочет давать черешни, и та вполне убежденно ответила:

— А вот так, не хочу и все!

— Хорошо, но что ты будешь делать, если не хочешь давать черешни? — не отступался старый академик.

— Ничего. Буду стоять без дела.

Этот ответ больше всего ужаснул старого академика. Он много слыхивал на своем веку, но такого — никогда. Несколько ночей он не спал, раздумывая: «Как это так, без дела? Это невозможно! Мы все должны что-то делать!» Потом (такова жизнь, у каждого свои дела) старый академик ваялся за свою новую книгу — о значении черешневого джема — и забыл про черешню, которой надоело давать черешни.

Но, как я уже говорил, к черешне, которой надоело давать черешни, сбежалось много разных важных людей. Мне доставляет большое удовольствие назвать известного ученого Абэ-Вэгэ Дэежэзэ, который первым в мире заметил, что косточки горькой желтой черешни, если их давить пяткой, дробятся с иным звуком, чем косточки белой и красной черешни. И необычайное удовольствие доставляет мне назвать еще и блестящего ученого Иксигрек Зэт, который продемонстрировал существенное различие между пирожками с черешней и пирожками без черешни или с очень малым количеством черешни. И черешня всем заявила, что ей надоело давать черешни, что она намерена стоять просто так, ничего не делая. К сожалению, беседы всех этих важных людей с черешней, которой надоело давать черешни, оказались безрезультатны.

Тогда я тоже решил сходить к черешне, которой надоело давать черешни. Признаюсь, я не специалист по черешням, я всю жизнь посвятил изучению вишневого компота, а это совсем другое, но пошел к черешне — просто как человек, который не может согласиться, чтобы кто-то стоял без дела.

Но, забыл вам сказать, пошел не с пустыми руками, а с топором, может, не таким острым, однако вполне подходящим, чтобы срубить черешню, которой надоело давать черешни. Наш разговор был коротким. Я помню его слово в слово, но он не представляет особого интереса, разве только с момента, когда я сказал:

— Знаешь, как называется эта штука, которую я принес с собой?

— Нет.

— Топор.

— И для чего он служит?

— Рубить черешни, которым надоело давать черешни. Он только это умеет делать — и делает, что умеет. Вот, я оставлю его здесь и, если ты убедишь его не делать того, что он умеет, точно так же, как ты не хочешь давать черешни, черкни мне пару слов.

И ушел. А на другой день получаю телеграмму:

«Не могла убедить. В результате решила снова давать черешни».

И подпись: «Черешня».

Вот и вся история. Мне вздумалось ее написать, потому что страшно захотелось крупной и сладкой черешни, а может, и по другой причине, может, я подумал о чем-то другом, когда мне вздумалось написать ее, но это уже другая история.

ЯБЛОКО

КОГДА Я БЫЛ мальчишкой, то есть еще вчера, еще сегодня и даже завтра, кто-то, не скажу кто, потому что он просил не говорить, подарил мне яблоко. Мне нет никакого интереса обманывать читателя и заверять, будто это было золотое яблоко, волшебное или хотя бы спелое. Ни больше и ни меньше, чем обыкновенное яблоко, не слишком круглое, с запахом чего-то круглого, и, поскольку это могло быть только яблоко, то я и принял его за яблоко, потому что оно прежде всего было похоже на яблоко.

Я носил его с собой каждый день.

Я носил его примерно так.

В понедельник — с мыслью, что съем во вторник.

Во вторник — убежденный, что завтра будет среда; согласитесь, было бы жаль решиться съесть яблоко в среду.

В среду, ах, в среду и всегда в среду я любил ждать четверга с яблоком в руках, чтобы четверг, чего доброго, не застал меня без яблока, и я мог бы загадать три желания: первое поменьше, второе побольше, а третье какое придется, но непременно три желания. Например, летать. Например, лететь до тех пор, пока внизу уже ничего не видать, как ничего не видать снизу, когда все очень далеко вверху. Или, например, не летать, а только сильно хотеть этого, так сильно хотеть, что и сердце превращается в яблоко.

В четверг мне было приятно думать, что на другой день не будет пятницы. Зачем она? Кому ее нужно? Кому понадобился день с таким названием?

Подумаешь, важность, что существует день, который называется пятница!

Наступала пятница, и я страшно радовался, что существует пятница, что солнце всходит каждую пятницу, что весна каждую пятницу распускает белый цветок, что летом каждую пятницу может лить дождь, если случайно не будет ясной погоды, что осенью каждую пятницу каштаны вольны считать, что у них воскресенье, и что зимой каждую пятницу кто-то, хотя бы кто-то на этом свете думает, что в один прекрасный день придет весна. И в пятницу мне особенно приходила в голову мысль — ей-богу, я вовсе не хвастаюсь! — что на другой день нельзя, чтобы не наступила суббота, день-плут (простите за это слово), вытворяющий всякие фокусы, готовый крутить мяч на носу, кувыркаться, слоняться без дела, а ты хохочешь во весь рот.

А потом, разумеется, наступала грустная суббота, суббота, которая хныкала, что кто-то дал ей леща и к тому же взъерошил ее аккуратные, блестящие от бриллиантина волосы. Все было в том, что в субботу я ждал воскресенья — и только мне одному известно, как я его ждал — посмотреть на меня, так можно было подумать, что я жду, по крайней мере, полного обещаний и грез понедельника.

В воскресенье — теперь-то это мне кажется слишком! — я думал о том, что мне делать с яблоком в понедельник, съесть или, наоборот, сохранить.

И каждый понедельник я оставлял яблоко на вторник.

Просыпаясь во вторник, я был счастлив, что яблоко у меня в руках, что никто его у меня не отнял, что, хотя сегодня и вторник, как все вторники, никто на него не зарится или, во всяком случае, не показывает виду, что зарится.

И так наступала среда — обычно от вторника до среды всего одна ночь, меня одна ночь не пугала! наступала, как я уже говорил, среда, я вскакивал с постели, брался за тысячу дел, забывал, что сегодня среда, чтобы проснуться в четверг и начать все сначала, забыть, что сегодня четверг, но очень хорошо помня, что на другой день будет пятница.

Что за красота — пятница! Всегда самая чудесная пятница из всех дней, которые так называются, и мне нравилось думать, что так называются все дни, даже те, что не были пятницей, вплоть до тех, которые назывались субботой.

Ясно, что таким образом мне не трудно было дожить до субботы. До субботы, когда ты чуть-чуть устал, когда обнаруживаешь на ладони нечто похожее на мозоли, мудрые люди даже не сомневаются, что это мозоли, чему же другому и быть, когда следующий день — воскресенье, понимаете? — вос-кре-сень-е!

Честно признаюсь, в воскресенье я бы ни в жизнь не съел яблоко, не откусил бы ни крошечки, хоть осыпьте меня золотом, не оборвал бы и не помял черешок, если бы даже вы дали мне его даром.

Когда я был маленьким, кто-то подарил мне яблоко.

Нет, я серьезно. Как вы могли вообразить, что у меня его нет и сейчас?!

ЖИЛ-БЫЛ СЛОН

ЖИЛ-БЫЛ СЛОН, а если бы не жил, я бы про него и писать не стал.

Жил-был слон, и дом его был в зоопарке Бэняса. Оттуда он видел аэропорт, знал, когда улетает самолет в Яссы и когда прилетает из Арада, видел даже антенну на верхушке телевизионной башни и спрашивал себя, как и многие другие слоны, отчего это так мало телепередач для детей. Ему очень нравилось все, что он видел, он хорошо ел, хорошо спал, у него были приятные воспоминания об африканской саванне, где он родился и в детском саду для слонят узнал две неопровержимые истины: первая, что пальмы не родят обезьян, и вторая, что у жирафов шея длинная потому, чтобы можно было достать до головы.

Школу он окончил уже в Бэнясе, его учителем по арифметике был попугай, который очень точно считал до девяти, но десять не мог произнести, вместо десяти говорил «нокаут», потому что он много лет жил в доме боксера, а боксеры так говорят вместо десяти, когда лежат на полу и в глазах у них мелькают синие-зеленые звездочки. По ботанике он был несколько слабее, привык сначала проглатывать сено и морковку, а уж потом описывать, как выглядят и к какому семейству растений они относятся. Зато по географии у него были самые высокие отметки, разумеется, прямо пропорциональные его высоте и убеждению, что Южный полюс должен находиться на юге, а Северный полюс стал бы просто посмешищем, если бы не находится на севере. В общем, это был слон, которому есть чем похвастаться, но он, знаете, не любил хвастаться, не нравилось ему это, совсем не нравилось.

А я приходил к нему и начинал хвастаться:

— Я написал замечательную сказку, ребята хохочут, за животики держатся, когда читают ее. Эту сказку каждый день передают по радио, в журнале «Луминица» напечатали, директор издательства звонит мне через каждые пять минут, просит напечатать ее, переводчики из сто одной страны телеграфируют на сто одном языке: «Дайте нам вашу сказку, горим нетерпением перевести, чтобы она обошла весь свет.» Ну, что скажешь?

Слон смотрел на меня и ничего не говорил.

Приходил к слону мальчик и начинал болтать:

— Сегодня я опять получил десятку; учитель просто рыдал, что не может поставить одиннадцать или даже двенадцать, ребята сфотографировали меня с дневником в руке, и директор школы хранит мою фотокарточку в нагрудном кармане. Ну, что скажешь?

Слон смотрел на него и ничего не говорил.

Потом приходила девочка и начинала:

— У меня самое красивое платье! У меня самое красивое пальто! У меня самые красивые косички! У меня самый красивый бант! Ну, что скажешь?

Слон смотрел на нее и ничего не говорил.

Почему ничего не говорил?

Да потому что не любил хвастунов. Сам он никогда не хвастался. А ему есть чем похвастаться. Он был трудолюбив, справедлив, очень мудр. Много знал и умел слушать. Он ел сено и крепко спал от заката до самой зари. Видел небо, видел облака, считал журавлей, когда они прилетают. Высокий, с хоботом, замечательный слон!

Со мной, с мальчиком и с девочкой, про которых я говорил, он не хотел дружить и теперь мы очень жалеем, знаем, почему жалеем, и все стараемся сделать так, чтобы больше жалеть не пришлось.

Жил-был слон, и мы не могли заставить его говорить.

Жаль, жаль и еще раз жаль!

ДЕТИ, РОДИТЕЛИ И ОКЕАНЫ

НЕ ЗНАЮ С ЧЕГО НАЧАТЬ: с путешествия мальчика по яростному океану или с ярости океана, когда он услышал, что мальчик хочет по нему путешествовать.

И, возможно, вы будете смеяться, но я даже не знаю, как закончу: девочкой, которая этой сказке ни чуточки не поверила, или убеждением, что такой девочки в сказке не может быть.

Хорошо, что знаю середину. А середина такая.

Однажды утром мальчик проснулся и решил путешествовать по яростному океану. Он раздобыл корабль, раздобыл капитана корабля и раздобыл даже билет на корабль и, сидя у круглого окошка каюты, смотрел на яростный океан и говорил:

— Послушай меня, глупо быть таким яростным! Дети, родители и океаны всегда должны быть спокойными, иначе — беда. Знаешь, что случилось у нас не дальше, чем поза-позавчера? Я не хотел пить молоко, мама кричала, чтобы я пил, я топал ногами, что не хочу, мама шлепнула меня, я заревел, что никогда больше в рот не возьму молока, и вот так вышел большой шум-гам. Послушай меня, океан, глупо быть таким яростным! Дети, родители и океаны всегда должны быть спокойными, иначе — беда.

— Ты — мальчик и ничего в океанах не смыслишь, — ответил ему океан. — Я не позволю тебе говорить, раз не смыслишь. Если я хочу быть яростным, буду и у тебя не спрошу, даже знать тебя не желаю и на твои советы мне наплевать, я могу акулу позвать, она тебя проглотит, могу корабль перевернуть, а капитану, чтобы он рассердился, вырвать волоски из бороды и сосчитать их, помножив на три; я все могу и делаю, что хочу, и если мне желательно быть яростным, буду яростным — и все тут!

Но мальчик пожал плечами и повторил:

— Послушай меня, океан, глупо быть таким яростным. Дети, родители и океаны всегда должны быть спокойными, иначе — беда. Знаешь, что случилось у нас не дальше, как позавчера вечером? Я не хотел стелить постель, заплакал, что не хочу стелить постель, мама заплакала, что у нее непослушный сын, который не хочет стелить постель, и вот так нас застал папа и сказал, что пришел с работы и если хочет слушать концерт, то включит радио. Послушай меня, океан, глупо быть таким яростным. Дети, родители и океаны всегда должны быть спокойными, иначе — беда.

— Да оставь ты, пожалуйста, океаны в покое! — ответил ему океан. — С океанами дело совсем другое, а ты путаешь океаны с детьми и родителями, и мне это не нравится. Я не позволю, я выхожу из себя, я весь киплю! Вот позову кита — и он опрокинет корабль, тебя превращу в селедку без имени, без футбола, а капитана, чтобы он рассердился, сделаю поваром, заставлю варить помидорный суп, морковное готовить рагу, а на десерт — баранки от руля. Если я хочу быть яростным, буду яростным — и все тут!

Но мальчик не растерялся и продолжал:

— Послушай меня, океан, глупо быть таким яростным. Дети, родители и океаны всегда должны быть спокойными, иначе — беда. Знаешь, что случилось у нас не дальше, чем вчера вечером? Я хотел еще посидеть у телевизора. Стал кататься по полу, что хочу остаться у телевизора, мама взяла меня за ухо и повела от телевизора, я бросил в телевизор подушку и вот так вышел целый тарарам. Послушай меня, океан, глупо быть таким яростным. Дети, родители и океаны всегда должны быть спокойными, иначе — беда.

— Опять ты к океанам цепляешься, — ответил ему океан. — Не нравится мне, что ты мешаешь нас в одну кучу с детьми и родителями, совсем не нравится, я прихожу в ярость, вот позову каракатицу, чтобы съела твой бутерброд с ветчиной, волне велю утащить твои ботинки, а капитана, чтоб он рассердился, превращу в компас, пусть все время показывает Север, только Север и ничего, кроме Севера. Я все могу, и если мне хочется быть яростным, буду яростным — и все тут!

А мальчик… то есть нет, здесь сказка должна бы закончиться и вместо мальчика должна появиться девочка, которая ни капельки не верит тому, что я до сих пор рассказал, девочка, которая в жизни не видела яростный океан и думает, что яростный океан — это вроде тарелки с горячим супом, на который, если подуть, остынет и можно есть без заботы.

Так вот, эта девочка меня не интересует.

ВСЕМУ ЕСТЬ КОНЕЦ

ВОЗМОЖНО, БЫЛО НАЧАЛО сентября и точно так же возможно, еще не закончился август. У меня привычка путать месяцы, не почему-либо, а просто и они меня ужас как путают. Точно помню, что я возвращался с моря, как всегда возвращаюсь с моря с чемоданом, битком набитым солнцем, медузами, капитанами кораблей, замками из песка, белизной чаек, зеленью далей, ракушками, следами моих ног на мокром песке, словом, с чемоданом, битком набитым МОРЕМ.

Я возвращался домой, насвистывая, и поверьте, мне даже в голову не приходило, что, как всегда бывает, когда я возвращаюсь с моря, я не найду ключа в замке, забыв, что с тех пор как я себя знаю, я в первый же день на пляже бросаю ключ от дома в воду и закрыв глаза, не двигаясь жду, когда волны проглотят его, медленно изжуют крошка по крошке и потом вытрут губы салфеткой ветра. Все это время, то есть, когда я стою закрыв глаза и не шевелясь, я тихонько, про себя напеваю:

Плыви, ключик мой,

дорогой морской,

по синим волнам,

к далеким краям,

к моим островам,

где я не бывал,

с тех пор, как был мал,

и плавал пиратом

;

о тех островах

в далеких морях

я грущу немного,

сидя у порога…

Только я очутился у закрытой двери и, насвистывая, дошел до самой высокой ноты (до нее очень трудно добраться, если учесть, что тяжесть чемодана тянула меня вниз), до ноты, которая как две капли воды походила на сливу, притаившуюся на самой верхней ветке сливового дерева, как вдруг мне навстречу выходит мой дорогой, добрый черный рояль.

— Ты вернулся? — спрашивает, поигрывая клавишами, мой дорогой, добрый черный рояль.

— Вернулся, — говорю. — Всему есть конец.

— Был на своих островах?

— Был, — соврал я. — Вернее сказать, был, если тебе обязательно хочется, чтобы я тебе врал.

— Ты всегда возвращаешься с моря вруном, — заметил он, вздохнув двумя клавишами, по-моему, фа и си. — Почему?

— Не знаю, — ответил я в замешательстве. — Может, из-за морских коньков. От них редко услышишь правду. На днях один из них наговорил мне с три короба всякого вранья. Клялся, что все это правда, но я, разумеется, ничуть не поверил. Даже истории про шоколадного мальчика не доверил.

— Про какого шоколадного мальчика?

— Про мальчика. Не помню, как его звали. Будто он приехал на море и загорел сначала как сливочный шоколад, потом как шоколад с орехами, и наконец, как натуральный шоколад, и все, кому хотелось шоколаду, приходили к нему и просили: «Шоколадный пальчик, прошу вас!», «Будьте добры, мне шоколадный нос!», «Я хотел бы шоколадное ушко!» Ну разве этому поверишь?

— Не поверю, — ответил мой дорогой, добрый черный рояль. — Оставь морских коньков. Ты не у них научился врать.

— Если не у них, — говорю, — тогда определенно у розовых раковин. Ох, какие они вруши! Одна сказала мне, что до того, как стала розовой раковиной, была морским волком, курила трубку, охотилась на китов, носила фуражку набекрень, грызла, как морковку, хвосты белых медведей, а когда тонул корабль, что случалось почти каждый четверг, играла с акулами в шахматы. Ну разве такому поверишь?

— Не поверю, — сказал мой дорогой, добрый черный рояль. — Оставь розовые раковины. Ты не у них научился врать.

— Если не у них, — говорю, — тогда остается подумать про ту девочку. Как ее зовут, я тоже не знаю. Просто называю Та Девочка.

— Ну и что с ней?

— Ничего. Она говорила, что ее папа — знаменитый профессор, а я знал ее папу, мы с ним играли в шашки, пили пиво, делали грязевые маски, разговаривали про рыбу, смотрели на маяк, наблюдали, как птенец чайки учится летать, и обменивались галстуками. Ее папа — рабочий на одном заводе в городе, где много заводов.

Мой дорогой, добрый черный рояль молчал; молчал, молчал так долго, что я устал держать чемодан, а потом он печально сказал:

— Не рассказывай мне больше про Ту Девочку. Пожалуйста.

В дом я зашел, повернув в замке ключ соль, который мне одолжил мой дорогой, добрый черный рояль.

Как я уже говорил, это было в начале сентября или в конце августа, не помню, у меня привычка путать месяцы; вообще у меня хватает плохих привычек, но когда меня о чем-либо просит мой дорогой, добрый черный рояль, я не забываю.

Долго еще до следующего лета, когда опять к морю?

А Я БЫЛ ТАК УВЕРЕН!

ОТ ДЕДУШКИ С БАБУШКОЙ у меня осталась старинная игрушка — бархатный принц. Стараясь, чтобы он как можно больше походил на принца, мастер одел его в блестящий плащ, обул в изящные сапожки и особенно набил ему в голову столько пакли, сколько, по его представлениям, должно быть в голове у принца.

Много лет назад, когда я жил в старом доме, бархатный принц обычно сидел на кушетке, прислонив набитую паклей голову к тоже бархатной подушке. Но когда мы переехали, кушетка мне разонравилась и, отказавшись от нее, я избавился и от подушки, а бархатного принца закрыл в сундук.

Но, как видно, принцу не понравилось общество моли, и на днях он вылез из сундука.

Я как раз обедал и вдруг слышу во дворе повелительный голос:

— Я хочу мороженого. Купи мороженого!

Это мог быть только принц.

Повелительный тон мог принадлежать только принцу. Кто-нибудь другой, я не сомневаюсь, сказал бы хоть «пожалуйста» или «прошу тебя» или хоть «если можно».

Моя жена погрозила мне суповой ложкой:

— Разумеется, ты по рассеянности не закрыл сундук как положено.

— Закрыл.

— Тогда в крышке есть щель.

— Нет.

— Может, дно сундука разбито.

— Не разбито.

— Возможно…

Она произнесла это «возможно» так, что ни на мгновение не давала мне надежды, что оно может означать что-либо другое, кроме «невозможно». Поэтому я поднялся из-за стола, не доев суп, и закрылся в своей комнате. Если я вам еще не говорил, то скажу сейчас: я не люблю ссор. И по возможности избегаю их.

На другой день я беседовал с одним моим другом, композитором, о том, как написать одним пальцем на аккордеоне симфонию для скрипки с оркестром, и вдруг опять слышу со двора:

— Хочу воздушный шар. Купи мне воздушный шар!

Это мог быть только принц.

Повелительный тон мог принадлежать только принцу. Кто-нибудь другой, я не сомневаюсь, сказал бы хоть «пожалуйста» или «прошу тебя» или хоть «если можно».

Композитор погрозил мне камертоном:

— Разумеется, ты по рассеянности не закрыл сундук как положено.

— Закрыл.

— Тогда в крышке есть щель.

— Нет.

— Может, дно сундука разбито.

— Не разбито.

— Возможно…

Опять это «возможно»! Я сказал композитору, что мне надо срочно писать литературную рецензию на телефонную книгу, и попросил оставить меня одного. Ясно, почему я ему так сказал: я не люблю ссор. И по возможности избегаю их.

Прошел еще один день и, когда я занимался с племянником по математике, обучая его, что один плюс один будет два, независимо от времени года, от долготы и всего прочего, вдруг в третий раз слышу со двора голос принца:

— Пойдем в кино. Я хочу в кино!

Конечно, я не ошибся. Это мог быть только принц. Повелительный тон мог принадлежать только принцу.

Племянник взглянул на меня так, будто я заявил, что один плюс один будет четырнадцать (при некоторой благосклонности и по знакомству), а потом сказал:

— Не обижайся, дядя, но ты рассеян, как все о тебе говорят, и не закрыл сундук как положено.

— Закрыл.

— Тогда, может, в крышке есть щель.

— Нет.

— Может, дно сундука разбито.

— Не разбито.

— Возможно…

Опять это несносное «возможно»! Я сказал племяннику, что по профессии я не репетитор и не даю уроков, что моя специальность — делать дырки в сыре, а в свободное время я могу ставить точки над «и» в словах, где нет этой буквы, так что пусть он лучше как можно скорее уходит домой. Так я вежливо обратил его внимание, что не люблю ссор. И по возможности избегаю их.

Но странно — или может показаться странным, потому что я-то давно уже не удивляюсь, всякое может случиться, — странно, что я не сходил и не посмотрел, — кто знает? — может, и в самом деле плохо закрыл сундук, может, в крышке есть щель или, может, дно сундука разбито. Я был уверен, что закрыл сундук как положено, что в крышке нет никакой щели и что дно не разбито. И в то же время я был так уверен, что слышал голос бархатного принца, что даже и мысли не допускал, будто бархатный принц так же нем, как бархатная подушка или все что хотите бархатное.

Да, был так твердо уверен…

Впрочем, я и сейчас уверен.

ДЕВОЧКА, КЛЮЧИК, ПРИВРАТНИК И ВСЕ ТАКОЕ ПРОЧЕЕ

Я НЕ СТАНУ вам больше рассказывать про девочку, у которой на фартучке был карман, а в кармане фартучка — золотой ключик.

Я не могу рассказать больше того, что вы знаете.

А вы знаете все.

Прежде всего, знаете, что у всех девочек и мальчиков есть свой золотой ключик и этим золотым ключиком они открывают все, что на белом свете можно открыть только этим ключиком.

Например, калитку в сад, где вместе живут как закадычные друзья настоящие лошади и деревянные лошадки, взаправдашние слоны и слоны бархатные, живые собаки, которые лают и виляют хвостом, и резиновые собачки которые едва могут слабо тявкнуть, лягушки, которые бултыхаются в пруду, и заводные лягушки, которые избегают воды, боясь заржаветь, и так далее.

Или, например, открыть калитку в сад красок, где, наоборот, раздельно и в раздоре живут зеленые и желтые карандаши, красные тюбики и бутылочки синих чернил, где сиреневый цвет спорит с черным, а белого это совсем не касается, он еще и подзуживает: «Дай ему по затылку!» или «Тресни кулаком по носу!»

Дальше вы знаете, что девочка, у которой был фартучек и в кармане фартучка золотой ключик, хотела однажды открыть своим золотым ключиком дверь, которая открывается любым ржавым ключом, дверь, которая вовсе и не закрыта, и все взрослые проходят через нее, даже не замечая, что там есть дверь, и даже не здороваясь с привратником, потому что взрослые или несведущи, или просто торопятся и вовсе не знают, что там, возле той двери стоит на страже привратник.

Девочка сунула свой золотой ключик в замочную скважину и только хотела его повернуть, услышала голос привратника:

— Эй, барышня, что ты тут делаешь?

— Ошибаетесь, — ответила девочка, — я не барышня, я всего только девочка.

— Очень жаль, барышня, — сказал привратник. — Очень жаль, что ты всего только девочка. Или, может, наоборот, я очень рад, девочка, очень рад, что ты не барышня. Все так запутанно! — добавил он.

— А по-моему, все очень просто, — сказала девочка.

— Куда там! — сказал привратник. — Вовсе не просто. Ничего сложнее в жизни не видывал!

— Что именно? — спросила девочка.

— А вот это, — сказал привратник — Это и только это. Хотела ты или не хотела открыть своим золотым ключиком дверь, которая открывается любым ржавым ключом, дверь, которая даже и не закрыта и все взрослые проходят через нее, даже не замечая, что там есть дверь, и даже не поздоровавшись, потому что взрослые несведущи или только спешат и не знают, что я стою на страже у этой двери?!

— Я хотела… — сказала девочка, — я хотела открыть эту дверь и попасть в зеркальное царство, посмотреться в зеркало и увидеть, как идет мне новый фартучек и не лучше ли идет оранжевое платье, и еще я хотела увидеть, хорошо ли мне с желтыми косичками и не лучше ли, чтобы мама купила мне голубые косички, и еще хотела увидеть, достаточно ли выросли у меня ресницы или мне надо их попросить подрасти, а если они не хотят добром, не понимают доброго слова, то поставить их в угол или не разрешить смотреть телевизор.

— Значит, я не ошибся, — сказал привратник, — и мне очень жаль, барышня, что ты всего только девочка. Или, может, как раз наоборот, я очень рад, девочка, очень рад, что ты не барышня. Но все так запутанно! — добавил привратник. — Страшно запутанно, потому что ты — девочка, которая хочет быть барышней. А я, привратник, желающий до конца быть привратником, не позволю тебе войти, не позволю открыть золотым ключиком дверь, которая открывается любым ржавым ключом.

Вот почему я не стану вам больше рассказывать про девочку, у которой на фартучке был карман, а в кармане фартучка золотой ключик.

Я не могу рассказать больше того, что вы знаете.

А вы знаете все.

И о привратнике, и обо всем остальном.

Какой смысл рассказывать, если знаете?

ДЕНЬ, КОГДА ВСЕМ ПО СЕМЬ

— БУДТО Я САМОЛЕТ, и ночь, и не видно, где нам спускаться, чтобы собрать каштаны, которые будто апельсины. Ты включаешь фонарик и делаешь вот так, и тогда я будто увижу свет и спускаюсь, и мы грузим апельсины, а ты машешь фонариком, и я куда-то повезу апельсины. Ладно?

Ладно. Он тоже об этом думал. Когда вечер и у тебя есть фонарик, вернее, когда папа не сердится, что ты взял фонарик, потому что бабушки нет поблизости, чтобы сказать: «Зачем ты позволяешь ему брать фонарик, он его в рот засунет, я знаю!», то самое лучшее — играть в аэропорт. Включишь фонарик, посигналишь — и самолет видит и знает, что там аэропорт.

Но как раз в тот момент мама позвала его домой, и он, вместо того, чтобы сказать девочке: «Ладно!», ответил маме, что сейчас придет.

— Будем играть завтра утром? — спросила летчица.

— Завтра утром нельзя, — ответил начальник аэропорта.

Девочка подумала: нельзя потому, что утром светло, и сказала, что ничего, можно играть и при свете, хотя это уже не то, но она и при свете увидит, где спускаться.

— Нет, — сказал он. — Завтра утром нельзя не поэтому. Вот увидишь. Вставай пораньше и выходи на крыльцо.

— Зачем?

— Так. Увидишь.

И побежал домой. Девочка тоже побежала, но не могла бы догнать его, если бы он не остановился включить фонарик. Он направил свет фонарика девочке в лицо и спросил:

— Знаешь, как меня зовут?

— Я знаю по имени всех ребят в нашем доме.

— Оставь ты их! Скажи, как зовут меня.

— Дуку.

— Так меня уже не зовут. Что дашь, если скажу?

— Тебя Дуку зовут. И ничего я тебе не дам!

— С Дуку покончено. С завтрашнего дня меня зовут иначе.

— Дам большой каштан, тот самый, знаешь…

Он засмеялся:

— Ничего мне не надо. Я просто так, испытать. Давай я тебе на ухо скажу. Держи фонарик.

Девочка взяла фонарик, а он сложил ладони рупором, приложил их к девочкиному уху, дохнул в него чем-то, что согрело ухо и прошелестело:

— Думитреску Раду.

Потом быстро взял фонарик обратно и спросил:

— Поняла?

— Да.

— Хорошо, правда?

— Правда.

— Длинное имя, верно? Ду-мит-рес-ку Ра-ду! Повтори!

— Ду-мит-рес-ку Ра-ду!

— Ну, как?

— Хорошо.

— Здорово! — сказал он.

И опять побежал и бежал до самого дома.

Дома везде было очень светло. Даже в ванной горел свет и даже в чулане. И суета, какой не бывало с тех пор, когда собирались ехать к морю. Мама на кухне гладила и разговаривала с папой, которого там не было и, наверно, он радовался, что его там не было, потому что мама говорила, что тысячу раз просила его переменить шнур от утюга, а он до сих пор не переменил, и ей каждый раз приходится мучиться. Она бы сходила в мастерскую или попросила соседа, да только ей стыдно, муж у нее не музыкант, не актер, чтобы ничего не уметь, а мастер, мас-тер! — а ей приходится тысячу раз просить, чтобы он переменил пустяковый шнур от утюга. Но папа был далеко, в третьей комнате. Он обертывал тетради синей бумагой и советовался с тетей Никулиной, где приклеивать этикетки — посередине или в нижнем углу.

— В верхнем углу, — сказала тетя Никулина.

— Какой смысл — в верхнем углу? — спросил папа.

— Именно в верхнем и есть смысл, — сказала тетя Никулина.

Бабушка была в ванной, наливала воду для купания.

— Быстро раздевайся и мыться. Оставь фонарик, иди мыться, — сказала она. Потом крикнула маме:

— Голову тоже мыть?

— Конечно, выкупай всего хорошенько! — крикнула мама.

— И учти, что у человека есть еще уши, — крикнул из чулана дедушка.

— А ты не вмешивайся, — крикнула бабушка. — Сиди на своем месте, читай свою «Информацию» и не вмешивайся.

— Я в чулане! — крикнул дедушка. — Как я буду читать в чулане? Куда ты засунула эту алюминиевую коробку? В чем же мальчику носить еду?

— Не беспокойся, голодным не останется, — крикнула бабушка.

Во всем доме суета.

И это вечером. А посмотрели бы вы на другое утро!

— Поздно уже, торопитесь, — сказал дедушка. — Четырнадцать минут восьмого!

— Нет, — сказал папа, — всего одиннадцать. Я вчера по радио сверил. С завода я отпросился до полдевятого.

— Ранец не будет давить ему плечи? — спросила тетя Никулина.

— Воротничок не проглажен, — сказала мама. — Если шнур испорчен и никто не переменит…

— Я ему бутерброды и с брынзой, и с вареньем сделала, чтобы хватило, — сказала бабушка.

— Носовой платок в карман положи, — сказал дедушка.

— А ты не вмешивайся, — сказала бабушка. — И платок положен, и все.

— По-моему, лучше сделать два букета, — сказала тетя Никулина. — Розы отдельно и хризантемы отдельно. А то как капуста.

— Как это капуста? — спросил дедушка, обиженный, что тете не нравится сделанный им букет.

— А так, — сказала тетя Никулина. — Капуста!

— За этой капустой я весь базар обегал, — сказал дедушка. — И если хотите знать, уже тридцать две минуты восьмого.

— Нет, — сказал папа, — только двадцать девять. Но все равно, торопитесь.

Только он, Ду-мит-рес-ку Ра-ду, стоял посреди комнаты, пахнущий мылом, одетый в школьную форму, с ранцем за спиной, и ничего не говорил.

— Ну все, — сказала мама, — пошли!

И все торопясь двинулись. Дедушка впереди, за ним бабушка, потом тетя Никулина, мама и последним папа. Они подошли к двери, и тут мама вскрикнула:

— А ребенка забыли!

Ду-мит-рес-ку Ра-ду хотелось засмеяться, но поскольку никто не смеялся, то не засмеялся и он, а только сказал улыбаясь:

— Самого-то главного и забыли!

— Да, — сказал папа. — По-моему, это он идет в школу в первый раз. А мы, если подумать, только провожатые…

И пропустили его вперед с ранцем за спиной, в новой школьной форме, пахнущего мылом.

Из дверей их большого дома было видно школу, и ему было странно, что она казалась много-много ближе, чем раньше. Это было странно, очень странно.

Девочка, с которой он играл вчера, стояла на тротуаре.

— Ты идешь в школу, — сказала она. — Я тоже пойду через год.

— Подумаешь, через год! А вот попробуй сейчас! — засмеялся он.

— Мне еще нет семи! — сказала девочка. — В школу идут только те, кому семь лет.

— Правда, — сказал он и засмеялся, потому что ему пришло в голову: если вместе с ним в школу идут и дедушка, и бабушка, и тетя Никулина, и мама, и папа, значит сегодня им всем по семь.

ВСПОМНИМ ЛЕТО

ЛИАНА ЗАГОРАЛА НА ПЛЯЖЕ и загорела как сливочный шоколад, а сейчас как раз думала, что через несколько дней будет похожа на шоколад натуральный.

Она не заметила, как к ней подошла медуза, вернее, заметила, что кто-то подошел, но подумала, это грушевый джем.

— Доброе утро, грушевый джем!

— Сожалею, — сказал грушевый джем, — но знаешь, я — медуза.

— Медуза? — обрадовалась Лиана. — Как я рада, что наконец-то лично познакомилась с медузой!

— И я рада, что лично познакомилась с тобой, — сказала медуза. — Хотя, если говорить откровенно, я тебе немножко завидую.

— Если тебе понравился мой купальник, — сказала Лиана, думая, что медуза завидует ее купальнику, — пожалуйста, я позволю тебе снять фасон.

— А-ах! — сказала медуза. — Я не про купальник, хотя он очень хорошенький, на нем, как я насчитала, 143 синие горошины, чудные синие горошины… Я про то, что у тебя разгар каникул, а у нас, медуз, середина учебного года.

— Как? — удивилась Лиана. — Вы учитесь летом?

— Разумеется, ответила медуза.

— А что делаете зимой?

— Что делаем? Когда не катаемся на коньках, то разговариваем, вяжем, пьем чай…

— Соленый чай? — спросила Лиана.

— Чуть-чуть, в самую меру, — ответила медуза.

— Ага, — сказала Лиана. — А в каком ты классе?

— В первом «Б«.

— Знаешь, сколько будет один да один?

— Сегодня уже не знаю, — искренне пожалела медуза — Но вчера было вполне достаточно.

— А читать ты уже умеешь? — спросила Лиана.

— Конечно. Только еще путаюсь в больших буквах и в маленьких. А средние знаю прекрасно.

— У вас есть урок физкультуры? — полюбопытствовала Лиана.

— Есть. Только мы называем его уроком музыки.

— Может, это потому, что у вас нет уроков музыки, — догадалась Лиана.

— Нет, у нас есть и музыка, только эти уроки мы называем физкультурой.

— Вы учитесь плавать?

— Нет. Плаваем, чтобы учиться. У нас все очень странно. Вон, видишь на горизонте корабль?

— Вижу, — сказала Лиана.

— А я не вижу, — сказала медуза. — А видишь, чайка летит?

— Вижу, — сказала Лиана.

— Я совсем не различаю, — сказала медуза. — Не правда ли, странно?

. — Очень, — согласилась Лиана.

Когда стало десять часов, медуза спросила, правда ли, что сейчас десять часов, и Лиана ответила: десять.

— Значит, большая перемена кончилась, и мне пора уходить. До свидания, Лиана. Можно, я приду к тебе завтра?

— Конечно. Приходи каждый день.

И медуза приходила каждый день, кроме четверга, когда она неизвестно почему, не могла прийти, и беда в том, что никогда известно не будет.

Между тем Лиана загорела так, как ей хотелось, и стала будто натуральный шоколад. Медузу она не забыла и несколько раз писала ей по адресу: «Черное море, Мамая, Медузе из первого класса «Б», до востребования».

КОЗЛЕНОК С ТРЕМЯ КОЗАМИ

ЭТА ИСТОРИЯ произошла не так чтоб уж в те времена, когда блох ковали, а много позже, когда блохи стали ужасно невыносимы, — и я, ребята, желаю вам с ними не встречаться.

…Недалеко от дома козы с тремя козлятами стоял, говорят, дом козленка с тремя козами. Это был обыкновенный козленок, не большой и не маленький, не красавец и не урод. Как говорится, не так чтобы очень, но и не очень чтобы так. Только вместо одной козы у него было три: коза-мама, коза-тетя и коза-бабушка.

Здорово хорошо жилось тому козленку!

Ну и здорово жилось!

Утром, едва откроет глаза, начинает приказывать:

— Мама-коза!

— Что, мой сыночек любимый?

— Одень меня! Я сам не могу…

Коза-мама но ждет, чтобы ей говорили дважды, лезет под кровать, начинает искать ботинки, залезает на шкаф ищет штанишки, влезает в печь — ищет рубашку.

Соберет коза-мама одежду и давай его одевать. Завяжет ботинки — ох! Натянет штанишки с рубашкой — ой! Подпоясает пояском — уф!

Но вот с одеванием покончено, и козленок опять приказывает:

— Тетя-коза!

— Что, мой любимый племянничек?

— Накорми меня! Я сам не могу…

Тетя-коза немедля бросается в кухню, наливает в горшочек свежего молока и накладывает в блюдо горячей мамалыги, потом ставит горшочек и блюдо на поднос с салфеткой и скорехонько к кроватке козленка. Берет тетя-коза мамалыгу и сует в рот козленку. Подносит тетя-коза горшочек к губам козленка, поит его молоком. И так пока не кончится вся мамалыга в блюде и все молоко в горшочке. Бывало, что принесет ему тетя-коза и пирог, потому что она была мастерица пироги печь, а козленок — есть…

Весь день козленок резвится на вольном воздухе, а вечером придет домой, растянется на кровати и приказывает:

— Бабушка-коза!

— Что тебе, ненаглядный мой внучек?

— Усыпи меня! Я сам не могу…

Бабушка-коза, мигнуть не успеешь, у постели его присядет и давай напевать да убаюкивать. Вот какое житье было козленку — лучше не надо!

— Мама-коза, одень меня!

— Тетя-коза, накорми меня!

— Бабушка-коза, усыпи меня! Я сам не могу…

И мама-коза, и тетя-коза, и бабушка-коза все дела бросали и не медля к козленку бежали, выполнять его приказания. Мама-коза бросала белье в корыте, едва успевала руки вытереть, живо одевала козленка. Тетя-коза бросала чинить рубашку, второпях колола иголкой пальцы и бежала кормить козленка. Бабушка-коза откладывала вязальные спицы, на ходу роняла и разбивала очки, но всегда без промедления принималась усыплять, баюкать козленка.

— Бабушка-коза, усыпи меня!

— Тетя-коза, накорми меня!

— Мама-коза, одень меня! Я сам не могу…

Ну и житье! При таком житье хоть сто лет живи — все мало покажется!

Но вот как-то вечером, когда бабушка-коза уже усыпила козленка, постучалась к ним соседка, коза с тремя козлятами.

— Дорогие мои сестрицы, — сказала она козе-маме, козе-тете и козе-бабушке, переступив их порог. — Пришла я к вам с большой просьбой. Завтра мой старший козленок женится. И мне очень хочется устроить пир на весь мир. Будьте добры, приходите помочь голубцы делать, калачи печь и все, что надобно по такому случаю. А уж я вас отблагодарю, расплачусь, посажу как почетных гостей во главе стола. Согласны ли вы?

— Согласны. Завтра чуть свет у тебя будем, сестрица! И охотно поможем, — ответила коза-мама. — А что до расплаты и почетных гостей, то это для нас слишком великая честь, и мы просим тебя об этом не беспокоиться.

На другой день чуть свет, когда солнце еще только-только глаза протирало со сна, ушли все три козы одного козленка к соседке-козе с тремя козлятами.

Часа через два-три пробудился козленок.

И по обыкновению закричал:

— Мама-коза, одень меня!

Но никто не пришел одевать. Мамы-козы, как вы знаете, дома не было. Тогда козленок стал по постели кататься и реветь дурным голосом:

— Одень меня! Одень меня! Одень! Я сам не могу!

Как раз в это время проходила мимо лиса и, услышав рев, заглянула в окно — узнать, что такое там происходит, ведь она была любопытная по характеру. Да не только любопытная, но еще и большая плутовка. Воровала походя — страсть!

— Не кричи так, козленочек, — пропела лиса медовым голосом. — Если ты не можешь одеться сам, я тебе помогу… Брось мне свою одежку, я тебя живо одену!

Козленок обрадовался и бросил ей рубашку со штанишками. Лиса поймала их, сунула в мешок — и след простыл!

Ужасно обидно стало козленку, и он горько-горько заплакал. Плачет, вздыхает и вот захотелось ему есть. И он закричал:

— Тетя-коза, накорми меня!

Но никто не пришел накормить. Тети-козы, как вы знаете, тоже дома не было.

И опять стал козленок кататься, реветь:

— Накорми меня! Накорми! Накорми! Я сам не могу!

Когда он ревел, мимо шел медведь. Я, ребята, на своем веку много всяких медведей видел, больших, маленьких, шоколадных, но такого обжору, как этот медведь, не встречал. Что ни попадется ему — все проглотит!

— Перестань, козленочек, не реви, — стал его медведь успокаивать. — Скажи мне, где у вас еда лежит, я тебе помогу… Накормлю на славу!

Ясно, что козленок сказал. Медведь на кухню ввалился и давай за семерых уплетать. Съел всю мамалыгу, выпил молоко до последней капельки, да еще, жадина, проглотил чугунок с деревянной мешалкой.

Тут козленок еще громче заплакал. И плакал, и плакал. Весь дом от рева дрожал. (Вы ребята, готов поспорить, сколько бы ни старались, громче его не сможете, но лучше, если вы и стараться не будете!) Но ведь всем известно, что от плача хочется спать.

Вот козленок и закричал:

— Бабушка-коза, усыпи меня!

Но никто не пришел усыплять. Бабушки-козы, как вы знаете, тоже дома не было.

И козленок опять давай кататься, реветь:

— Усыпи меня! Усыпи! Усыпи! Я сам не могу!

Тут как раз волк на прогулку вышел. Он недалеко проходил и все слышал.

— Не кричи, козленочек, — хриплым голосом сказал волк. — Погоди, я тебя усыплю…

Зашел волк в дом, сел рядом с козленком, баюкает его и поет:

— Баю-баюшки-баю,

я козленка усыплю,

усыплю и съем его,

малого капризного,

избалованного…

Козленок в ужас пришел — и я даже не знаю, откуда у него силы взялись, вырвался — и бежать куда глаза глядят.

Только к вечеру воротился домой — раздетый, голодный, измученный. Только в дверь зашел, говорит:

— Мама-коза, тетя-коза, бабушка-коза, я вам все расскажу, что со мной приключилось, но сначала найду свои вещи, оденусь да поем, а то я сильно проголодался.

Оделся козленок, съел все, что в горшках нашел, а рассказать ничего не успел — уснул как убитый.

ВРОДЕ ЧТО-ТО ЕЩЕ ОСТАЕТСЯ

ЭТО СО ВСЯКИМ может случиться. Любой может ушибить или уколоть себе палец.

Немного поболит и пройдет.

Беда в том, что целый час или два, а то и день-два все время хочется держать этот палец кверху.

Подходит Виолета и спрашивает:

— Ты что?

Ты смотришь на нее и не понимаешь.

— На что посмотреть? — спрашивает Виолета.

— Как на что посмотреть?

— Ну, на что ты пальцем показываешь?

— Я не показываю.

— Тогда почему так держишь его?

— Я не держу. Это он сам.

— Хочешь, я тоже так буду держать?

— Держи, раз охота.

— Думаешь, это великое дело — держать палец кверху?

— А кто сказал, что великое?

— Ты, я вижу, им задаешься.

Что на это ответить? Ну что на это можно ответить? С этой Виолетой лучше не связываться. Стоит тебе только подержать палец кверху, как и она захочет держать палец кверху или бросит тебе в лицо, что ты задаешься.

Ты идешь к маме и просишь завязать палец.

— Болит? — пугается мама.

— Нет.

— Тогда незачем завязывать. Крови нет. Завязывать незачем.

— Мне все время хочется держать его кверху.

— Ну и прекрасно. Держи кверху и не мешай мне, видишь, сколько дел.

— Можно, я сам завяжу?

— Делай что хочешь, только не переворачивай все вверх дном. Я только что прибрала за тобой.

Заходишь в ванную, открываешь белый шкафчик, берешь бинт. Начинаешь накручивать его на палец, но у тебя ничего не получается. Одной рукой не получается.

Идешь с бинтом к маме.

— Я сам не могу.

— У меня на пустяки времени нет, — говорит мама.

— Пожалуйста, помоги чуть-чуть.

В конце концов мама забинтует палец. И бантик завяжет. Только пока ты увидишь этот бантик завязанным, тебе придется молча выслушать слова, которые далеко нельзя назвать приятными.

— Вечно ты мне надоедаешь, — говорит мама. — У тебя есть игрушки, есть карандаши, — говорит мама, — шел бы на улицу да играл с ребятами, — продолжает мама, — а то пристаешь ко мне, от дела отрываешь, — говорит и говорит мама, а ты молчишь, должен молчать, иначе останешься с незавязанным пальцем. — Где это видано, в бинты играть? Придет же такое в голову! — сердится мама. — Это отец виноват, распустил тебя, — говорит и говорит она, а ты молчишь, иначе останешься с незавязанным пальцем.

Но всему приходит конец, мама завязывает бантик, ты говоришь: «Спасибо!», мама притворяется, что не слышала, и не отвечает: «Не за что!». Ты выходишь из кухни с завязанным пальцем. Ого! Теперь дело другое!

Звонишь к тете Марии с первого этажа. Не успеваешь рта раскрыть, а она уже видит завязанный палец.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Сильно болит?

— Нет.

— Ладно, пройдет. Заходи, угощу вишневым вареньем.

Ты ешь варенье и, как бы ни держал завязанный палец, он немножко лезет в блюдечко. Ничего, так даже интереснее.

Выйдя от тети Марии, ты встречаешь на лестнице дядю Маноле.

— Что у тебя с пальцем?

— Завязан.

— Это видно. Чем порезался?

— Я не порезался.

— Но палец, я вижу, в крови. Повязка намокла.

— Это не кровь. Это чуточку вишневое варенье.

— Ты у меня как будто шарики просил?

— Просил, но вы мне, дядя Маноле, не дали.

— Ну так сейчас дам, пошли!

От дяди Маноле ты выходишь с горстью шариков и звонишь к тете Лие. Тетя Лия плохо видит, носит очки, но все равно плохо видит, так что она спрашивает, зачем ты звонил.

— Посмотрите, что у меня.

Тетя Лия наклоняется и видит шарики.

— Красивые шарики, — говорит. — Но я сейчас занята, приходи после обеда, попугаев посмотришь.

И хочет закрыть дверь.

Она хочет закрыть дверь, но не может, потому что в дверях стоишь ты.

— Я не про шарики. У меня палец завязан!

Тетя Лия опять наклоняется и теперь видит завязанный палец.

— Ой, что у тебя с пальчиком?

— Ушиб.

— Заходи, поиграй с попугаями.

Разве можно отказаться? Как откажешься, когда ты ради попугаев и пришел.

Один попугай желтый с зеленым и его зовут Коко. Другой попугай желтый с зеленым и немножко синим на шейке и его зовут Моко. Один сидит в углу клетки и держит один глаз закрытым. Другой клюет яблочную кожурку. Ты хочешь просунуть сквозь проволочную сетку завязанный палец, чтобы потрогать хвост Моко, но палец не лезет. Хорошо, что у человека десять пальцев! Потом ты учишь Коко и Моко разговаривать. Вспоминаешь смешное слово, например, каракатица или чучело, или мультики и повторяешь тысячу раз. Коко и Моко запоминают их. Так говорит тетя Лия. А Коко и Моко молчат. Молча учатся. Никогда не скажут, чему научились.

Потом ты возвращаешься домой и снимаешь повязку. Тебе уже не хочется держать палец кверху. Ты даже забыл про ушибленный палец. Ты играешь шариками, думаешь о попугаях и ощущаешь во рту кисловатую сладость вишневого варенья.

И это все?

Да нет, не все.

Вроде, что-то еще остается. Трудно сказать — что. Пожалуй, и невозможно. Но можно сказать по-другому. Например, так: ужасно трудно было бы жить где-то в избушке, в лесной глуши и чтобы поблизости никого не было и никто бы ни о чем тебя не спросил и никто бы ничего у тебя не увидел…

НИКТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ

ГДЕ БЫ ОНА ТОЛЬКО НИ ПРОХОДИЛА — хи-хи! хо-хо! ха-ха! — девочка хи-хи! хо-хо! ха-ха! где бы ни проходила, как будто говорила: «Я все время смеюсь без умолку, чтобы смех мой раскачивал елку, пусть пушится, растет, зеленеет, до луны достает поскорее. Я смеяться могу день и ночь, всю неделю смеяться не прочь, и от смеха лупа в небе может расколоться арбузом — и что же?» И где она ни пройдет, где ни пройдет — хи-хи! хо-хо! ха-ха! — девочку смех берет.

И вот она проходила, вот она проходила мимо мальчика (здесь рифмы мои иссякли, но это не важно, не так ли?). Мальчик как раз раздумывал о том, что если два котенка да прибавить еще два котенка получится четыре котенка, то почему два слона прибавить еще два слона (которые много больше) получится тоже четыре слона? Задача была очень сложная, мальчик крепко задумался и не заметил, что на тротуаре лед, поскользнулся и упал. Упал и ободрал колено.

Увидев это, девочка засмеялась: хи-хи! засмеялась: хо-хо! засмеялась: ха-ха!

Мальчик поднялся, не пикнул, не вскрикнул, не ойкнул — и это всем понравилось.

— Честное слово ежа, — сказал еж — этот мальчик мне очень нравится. Запишу-ка я его в свой блокнот, чтобы не забыть принести ему грибов.

— Я — белка бывалая, — сказала белка. — Я и в волшебном лесу жила, и по новогодней елке скакала, многих мальчиков знала, но этот мне больше всех нравится. Моя секретарша позаботится послать ему лесных орешков.

— Я — старый заяц, — сказал старый заяц, — у меня сотни внуков и внучек, каких только морковок не видел я в своей жизни и каких охотников, и между прочим, разбираюсь и в мальчиках, но скажу, что этот всем мальчикам мальчик! Я срочно позвоню, чтобы ему принесли капустную кочерыжку.

— Спасибо вам всем, — ответил на это мальчик, — но грибы я не люблю, орешки мне зуб поломали, а капуста у нас есть своя. Я только об одном вас прошу: скажите, почему девочка засмеялась, когда я упал?

— Я — мудрый еж, — сказал еж, — я даже книгу написал про колючки и елки-палки, меня назначили профессором кафедры зеленых желудей на факультете спелых желудей, но этого я не знаю. Хоть убейте, не знаю, почему девочка засмеялась.

— И я, белка, — сказала белка, — тоже представления не имею. Знаю, почему медведь без хвоста, почему барсук не поет, но не знаю, почему девочка засмеялась, когда ты упал.

— А я, заяц, — сказал заяц, — не знаю тем более. Спросите меня, кто мировой чемпион в беге на стометровку, спросите, сколько листьев на трехлистнике с четырьмя листьями, спросите любое, но почему засмеялась девочка, когда ты упал, на это я не могу ответить.

Хорошо, что мимо проходила черепаха.

— Я знаю, — сказала черепаха, — знаю, почему девочка засмеялась, когда ты упал.

Но не остановилась сказать, что она знает. Дальше пошла, как ходят черепахи: топ… топ… топ… топ… потихоньку да полегоньку.

ВОЗДУШНЫЕ ШАРЫ

СЕЙЧАС МОИ СЫНОВЬЯ большие, но я помню, отлично помню, что мои сыновья тоже когда-то были маленькие. Сейчас они каждый день большие, а тогда каждый день были маленькие.

Так вот, эта история случилась тогда, когда на Первое мая мои сыновья были маленькие.

Еще накануне я купил им два воздушных шара. Когда у тебя двое маленьких сыновей и ты собираешься с ними на первомайскую демонстрацию, самое разумное — купить им накануне два воздушных шара. Я очень гордился, что был так разумен, меня прямо-таки распирало от гордости, я мысленно и вслух поздравлял себя, мне даже пришла идея послать себе поздравительную телеграмму, как вдруг произошло нечто совсем непредвиденное мною, непредвиденное моими мальчиками, уже не говоря о том, что и самый сообразительный читатель не мог бы предвидеть: один из воздушных шаров подхватило ветром, он вылетел в окно — и был таков! Я выскочил во двор — не видать. Выбежал на улицу — не видать.

В моей голове промелькнул ужасный вопрос:

— Кто понесет завтра воздушный шар? У меня два сына, но только один воздушный шар. Кто понесет завтра воздушный шар?

— По-моему, я, — сказал Александру. — Я съел весь суп, стер усы, которые подрисовал на дедушкиной фотокарточке, я играл в камешки и ни одного не засунул в рот.

— А по-моему, я, — сказал Богдан. — Я не играл спичками, не кричал больше на лестнице и не говорил дяде управдому, что он страшила.

Вот так история, вот так история! Оба достойны нести воздушный шар. Но шар один, а мальчиков двое. Кто понесет завтра шар?

— Все-таки, мне кажется, я, — сказал Александру. — Я больше не трогал телевизор; я получил десятку по диктанту и больше не ел зеленую алычу.

— А мне кажется, я, — сказал Богдан. — Я получил десятку по арифметике; я искупал Пифа и караулил, пока он высушится, а выходя из-за стола, я все время говорил спасибо.

Вот так история, вот так история! Оба достойны нести воздушный шар. Но шар один, а мальчиков двое. Кто понесет завтра воздушный шар?

Только я хотел звонить дедушке — пускай он разрешит нам эту трудную задачу, как вдруг Александру говорит:

— Давай не будем звонить. Я подумал: пусть Богдан понесет воздушный шар. Если он будет этому рад, то нечего и мне огорчаться.

— Молодец! — подскочил я от радости. — Теперь я знаю, кто понесет завтра воздушный шар!

Но только я это сказал, как Богдан говорит:

— Я тоже подумал. Пусть воздушный шар понесет Александру. Если он будет этому рад, нечего и мне огорчаться.

— Молодец! — опять подскочил я от радости. — Ну вот! Теперь я знаю, кто понесет завтра воздушный шар. То есть, нет, не знаю. Дело снова запуталось.

Вот так история, вот так история! Оба достойны нести воздушный шар, но шар один, а мальчиков двое.

Тут пришла соседская девочка и сказала:

— Я была дома и к нам в окно залетел воздушный шар. Не ваш ли случайно? Я вам его принесла.

Вот как было, но я всю жизнь буду думать, что это не соседская девочка принесла нам воздушный шар, а воздушный шар сам к нам вернулся. Должен был вернуться. Не мог не вернуться. Стоило вернуться.

БОЛЬШАЯ НОВОСТЬ О МАЛЕНЬКОМ МАЛЬЧИКЕ

ЭТА БОЛЬШАЯ НОВОСТЬ мгновенно облетела весь мир. Не прошло и пяти минут, как мы узнали ее, кто-то постучал к нам в окно.

— Кто там?

— Я, Заяц-Длинные-Уши-Труслив-Нет-Хуже. Здесь живет маленький мальчик Александру?

— Здесь. Пожалуйста, заходите. Заяц-Длинные-Уши-Труслив-Нет-Хуже зашел с большим букетом цветов и сказал:

— Я узнал большую новость и пришел поздравить Александру. — Он сжал своей лапкой руку Александру и несколько раз встряхнул. — Молодец, парень! Расти большой!

Едва ушел Заяц-Длинные-Уши-Труслив-Нет-Хуже, как слышим звонок.

Бежим к дверям. Кто, вы думаете, пришел, неся на спине елочку? Не кто иной, как Ежик-Не-Видно-Ножек-Одни-Иголки-До-Чего-Колки.

— Здесь живет мальчик Александру?

— Здесь. Пожалуйста, заходите. Ежик-Не-Видно-Ножек-Одни-Иголки-До-Чего-Кол-ки зашел и говорит: — Я тоже слышал большую новость и поспешил прийти. — Он обнял Александру и поцеловал его в обе щеки. — Молодец, парень. Расти большой! Вот тебе елочка, украшай к Новому году!

Не успел уйти Ежик-Не-Видно-Ножек-Одни-Иголки-До-Чего-Колки, зазвонил телефон. Дзинь-дзинь! В трубке голос, басистый и хриплый:

— Алло! Здесь живет мальчик Александру?

— Да.

— У телефона Миша-Медведь-Мастер-Реветь. Александру дома?

— Да.

— Позовите его к телефону.

Александру приложил трубку к уху я услышал:

— Мое почтение! Я тоже слышал большую новость. Но у меня дела, я не мог прийти и поэтому решил позвонить. Молодец! Продолжай в том же духе! Я накажу Медведице-Мастерице-Жарить-Парить-И-Кашеварить испечь для тебя славный пирог.

Не успел Александру закончить телефонный разговор, как пришел Почтальон-Писем-Вагон и принес полную сумку писем, открыток и телеграмм.

Одно письмо было из Африки и в нем говорилось:

«Я очень рад тому, что узнал. Дружески приветствую тебя и посылаю с первым же пароходом десять апельсинов и еще один впридачу.»

И подпись: «Друг-Крокодил-Из-Реки-Нил.»

На почтовой открытке был изображен ледник. А на обратной стороне написано:

«Привет с Северного полюса! Узнал большую новость и жму тебе руку. Получишь от меня бочку с ванильным мороженым.»

И подпись: «Белый-Медведь-Круглый-Год-Любит-Коньки-И-Лед.»

Из далекой Азии пришла телеграмма:

«Будь здоров! Тчк. Горжусь тобой! Тчк. Хотел бы, чтобы у меня были такие ребята. Тчк. Посылаю рису на кашу с молоком! Тчк».

И подпись: «Слон-На-Гору-Похожий-Да-Ну-И-Что-Же.»

Открываем конверт и читаем:

«Будь здоров, весел, живи до ста лет, слышала большую новость, поздравляю, Зебра-С-Длинными Ногами-И-В-Пижаме-С-Полосами».

Р.С. «Посылаю тебе шоколаду. Ешь на здоровье.»

Только улетел Почтовый-Голубок-Верный-Дружок, слышим по радио:

«Внимание, внимание! Говорит Австралия! Говорит Австралия! Мальчик Александру из Бухареста! Внимание! Кенгуру-Со-Всей-Семейкой-В-Их-Карманах-Ни-Копейки горячо поздравляет тебя и шлет в подарок два клубка шерсти, пусть бабушка свяжет тебе свитер и варежки, чтобы ты не мерз, когда будешь кататься на санках. Внимание! Говорит Австралия! Говорит Австралия!»

Все везде слыхали, все везде узнали большую новость.

Только ленивая Кошка-Мурка-Мягкая-Шкурка спала в тепле за печкой и ничего не знала.

Проснувшись от шума и радостных криков в доме, она потянулась, зевнула, почесала лапкой за ухом, высунула голову уз-за печки и спросила:

— А что случилось? Что случилось?

— Как? Ты не знаешь? — удивился Мышонок- Недавно-Из-Пелекок. — Александру сегодня впервые обулся сам. Без посторонней помощи… И ботинки не перепутал. Правый ботинок надел на правую ногу. А левый ботинок — на левую ногу. Вот и вся новость.

КАШТАН ИЗ СКАЗКИ

ОДНАЖДЫ УТРОМ нынешней осенью я вышел из дому сердитый: мой младший сын вырвал лист из книги, смял его в комок и стал им играть. Только я за ворота, за моей спиной с нашего каштана упал каштан. Упал, потому что пришло время падать, а не потому, как могут подумать некоторые, будто он залез на каштан, оступился и бухнулся вниз. Нет. Каштан не ободрал колени и не порвал штаны. Очутившись на земле, он только спросил, что было естественно в его положении:

— Что теперь со мной будет здесь, на земле? Я никого здесь не знаю, друзей у меня здесь нет, а без друзей очень трудно жить. И потом, не могу же я лежать так, без дела…

— Да, ты прав. Так нельзя! — услышал он чей-то голос.

— Что? — удивился каштан. — Кто это со мной разговаривает?

— Я. Позвольте представиться: Я — комок. Бумажный комок.

— Очень рад… А ты откуда упал? С какого дерева?

Хотя, как это сразу было заметно, бумажный комок был печален, он рассмеялся:

— А, я не расту на дереве. Я не упал. Меня выбросили.

— Выбросили? Интересно… — сказал каштан. — И откуда тебя выбросили?

— Из окна, — ответил каштан и добавил: — Не подумай, будто я хвастаюсь, но я не всегда был обыкновенным комком…

— представляю, представляю, — перебил его каштан. — Сначала ты был семечком комка…

Бумажный комок опять засмеялся, хотя, как это было заметно, печаль его не прошла.

— А, нет… Сначала я был листом книги. Очень интересной книги. Но листок был вырван и… Эх, лучше не говорить! Я в своем роде мудрец. Много знаю, много понимаю…

— Как хорошо! — обрадовался каштан. — Значит, мы можем дружить, и ты дашь мне совет.

— С радостью. Что тебе нужно?

— Я не могу лежать так, без дела. Что ты мне посоветуешь?

— А что ты умеешь делать?

Каштан быстро ответил:

— Когда я упал с каштана, у меня получилось «Бах!» Пока что я, кажется, это умею: «Бах!»

— Бах! — повторил бумажный комок. — Насколько я помню, так получается у ружья. Когда я был листом книги, книгу одолжили охотнику, который часто ходил с ружьем на охоту. И у ружья, помнится, получалось: «Бах!» Если ты тоже умеешь «Бах!», то я думаю, тебя следует проводить к охотнику, и ты попросишь его взять тебя на охоту.

— Да, — сказал каштан. — Это было бы здорово. Проводи.

Они вышли со двора, повернули направо, потом налево, а дальше уже не помню, то ли снова направо, то ли снова налево. Важно, что пришли к дому охотника.

— Вот здесь он и живет, — сказал бумажный комок. — Позвони у дверей — и к делу!

Каштан позвонил и несколько мгновений спустя ему открыла борзая.

— Вы — охотник? — спросил каштан.

— Нет, это недоразумение. Я — охотничья собака. Охотника дома нет. Но можете сказать мне, что вам нужно.

— Знаете… — начал каштан. — Я — каштан. Я упал с каштана и, когда удал, у меня получилось: «Бах!»

— Как у ружья, — сказала борзая.

— Вот именно. И поскольку я не хочу лежать без дела, то с удовольствием ходил бы с вами на охоту. Как по-вашему?

— Сожалею, очень сожалею, но мне кажется, вы не сможете. Я поспешила. У вас не может получиться «Бах!», как у ружья. Вам послышалось.

— Может быть… — сказал каштан. — Не знаю… Мне показалось, что у меня получилось «Бах!»

— У меня очень тонкий слух, — сказала борзая, — но случается, что и я иногда ошибаюсь. Повторяю, ружьем вы не можете быть. Подумайте, поищите что-нибудь другое.

И закрыла дверь. (Чуть-чуть не написал, что закрыла перед самым носом каштана.)

— Ну, как? — спросил бумажный комок.

— Никак. Кажется, я ошибся. Когда я упал с каштана, у меня получилось не «Бах!».

— А что же?

— Не знаю…

— Может быть, «Тук!»?

— Тук? — подумал каштан. — Вполне возможно, что «Тук!». Если это так, то что ты мне посоветуешь?

— Насколько я знаю, «Тук»! делает молот кузнеца. Когда я был листом книги, книгу одолжили и одному кузнецу. У него, помню, был большой молот и он делал «Тук!» Если ты умеешь «Тук!», то, я думаю, тебе лучше попроситься к нему в кузницу.

— Да, — сказал каштан. — Лучше. Проводи меня.

И они пошли к кузнецу. Его дом они нашли без труда. Каштан постучал в дверь, и ему ответил попугай.

— Кто там? Кто там?

— Вы — кузнец? — спросил каштан.

— Я — кузнец? Ха! Ха! Я — попугай! А ты кто? А ты кто?

— Я — каштан. Я упал с каштана, и когда я упал, у меня получилось «Тук!»

— Как у молота! Как у молота!

— Вот именно! Поэтому я и пришел попросить кузнеца взять меня в кузницу.

— Нельзя! Нельзя! У тебя не получится «Тук»! как у молота. Возможно, ты не расслышал?

— Возможно… — ответил каштан. — Не знаю…

— Мне тоже случается иногда ошибаться и коверкать слова. Подумай. Поищи что-нибудь другое. Другое.

И когда бумажный комок опять спросил: «Ну как»? каштан ответил:

— Никак. Кажется, я снова ошибся. Когда, я упал, у меня получилось не «Тук!»

— А что же?

— Представления не имею.

— Может быть, «Скрип!»?

— «Скрип»? — не знал, что и подумать, каштан. — Может, в самом деле «Скрип»? Если так, что ты мне посоветуешь?

— «Скрип», насколько я знаю, делают сапоги на ходу. Но «скрип» получается и у пера писателя, когда он пишет сказки. Адрес сапожника я не знаю. Но знаю адрес писателя. Это его младший сын вырвал меня из книги, когда я еще был листом, смял меня в комок и стал бросать по комнате. Я думаю, лучше проводить тебя к писателю, и ты попросишь его пристроить тебя в сказку.

— Да, — сказал каштан. — Лучше так. Проводи. И вот так каштан оказался в моем доме. Но на этот раз вместе с ним зашел и бумажный комок. Не стал ждать на улице. А меня дома не было. Мой младший им сказал:

— Папы нет дома. Он в садике.

— Странно… — произнес бумажный комок. — Нормально, чтобы ты был в садике, а папа дома.

— А теперь у нас наоборот. Я дома, потому что простудился, а папа пошел в садик сказать воспитательнице…

— Ага! — догадался бумажный комок.

— А что вам нужно? — спросил мой сын.

— Я упал с каштана, — сказал каштан, — и когда упал, мне кажется, у меня получилось «Бах!» или «Тук!», но скорее всего «Скрип!»

— Скрип? Как у папиного пера, когда он пишет сказки.

— Вот именно. Я пришел попросить, чтобы он пристроил меня в сказку.

— Э, нет… — покачал головой мальчик. — Ты ведь не острый, как перо, и не влезешь в чернильницу. Может, когда ты упал, у тебя получилось что- то другое?

— Может, — ответил каштан. — Но что же?

— Когда я падаю, — задумчиво сказал мальчик,

— то говорю себе: «Ничего, пройдет!» Но не думаю, чтобы ты сказал так.

— Нет, — вмешался в разговор бумажный комок.

— Он так не сказал. У пего получилось что-то похожее на «Бах!», «Тук!» или «Скрип!»

Мальчик внимательно посмотрел на бумажный комок и спросил:

— А ты кто? Я как будто знаю тебя.

— Еще бы! — хмуро сказал бумажный комок. — Я — лист, который ты вырвал из книги. Ты смял меня в комок и стал подбрасывать как мяч.

— Мне хотелось поиграть… — попытался оправдаться мальчик, увидев, что он сердит.

— Книги не для игры, — сердито ответил бумажный комок. — Книги для того, чтобы их читали!

— Тогда я тебя расправлю и приклею на место, в книгу, — сказал мальчик, стараясь загладить свою вину.

— Благодарю. Ты окажешь мне большую услугу,

— сказал бумажный комок уже мягче.

Мальчик взял его, расправил и приклеил, куда нужно, в книгу. Он был рад и в то же время немножко расстроен.

— Но чем я теперь буду играть в хлоп-хлоп?

— Как ты сказал? — встрепенулся каштан. — Хлоп?

— Да…

— А нельзя ли…

— Да, да! — подхватил листок из книги, который недавно был комком. — Оставайся здесь, каштан! Сюда и надо было идти с самого начала. Когда ты упал, у тебя получилось не «Бах!», не «Тук!», не «Скрип!», а «Хлоп!» Как это я не догадался! У тебя получилось «Хлоп!», как у всех каштанов, которые падают во двор, где есть дети. «Хлоп!»

Вот так и получилось, что, когда я пришел домой, то увидел, что книга цела и на месте, а мой сын играет каштаном.

СМЕШНАЯ ИСТОРИЯ

— НУ, ПОДУМАЕШЬ, разбилась! — сказал Дуку.

— Тебя это, вижу, не беспокоит, — сказал мальчик, жующий резинку. — Может, твой отец — банкир?

— Что такое банкир? — спросил Дуку.

— Толстый дядя, — сказал мальчик, жующий резинку. — Толстый дядя, у которого много денег.

— Мой папа — мастер, — сказал Дуку, — и совсем не толстый. Он как раз такой, каким должен быть папа.

— Он тебя бьет?

— Во что?

— Я спрашиваю, он тебя бьет?

— Когда мы играем в черного Петера, бьет. А в лото я даже тетю Минадору могу побить.

— Я спросил, бьет он тебя вот так: бах! бах!

— Но ведь папа в десять раз сильнее меня!

— Не бьет?

— Я же сказал, он в десять раз сильнее! Разве я бью Дэнуца?

— А кто такой Дэнуц?

— Дэнуц — маленький мальчик. У него два зуба. Один вверху и один внизу.

— А-а… — сказал мальчик, жующий резинку. — Поэтому…

— Что? — спросил Дуку.

— Поэтому тебя и не беспокоит. Потому что отец тебя не бьет. Но теперь все равно даст раза два по затылку.

— Почему?

— Потому что ты разбил бутылку с маслом. Что дома скажешь?

— Скажу, что разбилась. Я запнулся и упал. Ты же рядом был, видел.

— Если так скажешь, сразу заработаешь по затылку.

— Но ведь так и было. Я запнулся за камень и упал.

— Надо сказать что-то другое, если не хочешь трепки. Камень и падение не спасут. Вон, спроси хоть его.

Его — это другого мальчика, у которого был голубой шарик и который смотрел на Дуку и на мальчика, жующего резинку, и ничего не говорил. Он и теперь ничего не сказал.

— Откуда у тебя такой шарик? — спросил его Дуку.

— Тебе еще до шариков? — рассердился мальчик, жующий резинку.

— Красивый шарик, — сказал Дуку.

— Дело твое. Я хотел тебя выручить.

— Но ведь бутылку уже не склеишь… — сказал Дуку.

— Да, но я могу научить тебя, что сказать дома.

— Это я тоже могу, научить, что сказать дома, — заговорил наконец мальчик с голубым шариком. — Самое лучшее — сказать, что у тебя деньги украли.

— Кто украл? — спросил Дуку.

— Вор. Вор, у которого один глаз черной тряпкой завязан. Он тебя толкнул, ты выронил деньги, он их схватил и убежал.

— Эта история не стоит гроша! — сказал мальчик, жующий резинку. — Надо сказать что-то получше.

— Нет ничего лучше того, что пришел вор с завязанным глазом и украл деньги, — сказал мальчик с голубым шариком. — Это был пират.

— В Бухаресте нет пиратов! — сказал мальчик, жующий резинку. — Эта история не стоит гроша. Здесь нужна собака. Огромный пес. Огромный пес выскочил из ворот, ты испугался и побежал, а когда прибежал в магазин, денег в кармане не было.

— Куда же они девались? — спросил Дуку.

— Не знаю. Выпали. Потерялись.

— Пес утащил и костей купил, — засмеялся мальчик с голубым шариком. В жизни не слышал такой смешной истории!

— Сам ты смешной со своим голубым шариком! — сказал жующий резинку мальчик.

— А ты еще смешнее со своей резинкой, — сказал мальчик с голубым шариком.

Дуку спешил. И пошел домой, не дождавшись выяснения, кто же из них смешнее.

Дома он вошел в кухню и сказал:

— Мама, пожалуйста, выбери какую хочешь историю. Первая: я споткнулся о камень, упал, и бутылка с маслом разбилась. Вторая: пришел вор с завязанным глазом и украл деньги. Третья: из ворот выбежал огромный пес, я испугался и побежал, а когда прибежал в магазин, то денег в кармане не было.

— А тебе какая из них нравится? — спросила мама.

— Все три смешные, — сказал Дуку.

— Первая все-таки меньше, — сказала мама.

— Мне тоже так кажется.

— Тогда отбросим другие, — сказала мама. — Ушибся?

— Немножко.

— Болит?

— Нет.

— Тогда иди и купи другую бутылку.

Там, на тротуаре перед магазином играли в камешки мальчик, жующий резинку, и мальчик с голубым шариком.

— Ну, как было? — спросили они.

— Мама выбрала мою историю, — ответил им Дуку. — Ваши слишком смешные.

ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ ДЕРЖАЛА В РУКАХ «НЕТ» И «НЕ»

СКАЗКА, как бы она ни была хороша или плоха, в конце-то концов состоит из слов.

Это дело известное.

Но откуда писатели берут слова, которые они связывают, чтобы получилась сказка (хорошая или плохая)?

Это дело уже не известное.

У каждого свой секрет. Только у меня нет секретов.

Я скажу, чтобы вы тоже знали: нужные для сказки слова я достаю из чернильницы. Макаю перо в чернильницу и достаю какое мне хочется слово. Чернильница у меня вместительная. Все слова, какие мне надо, входят.

И вот так все шло своим чередом и как полагается, до того дня, когда два слова не захотели вылезать из чернильницы. Мне они были очень нужны, а им хоть бы хны!

Я обмакнул перо раз, другой раз, третий раз, обмакнул десять раз, а слова не ловятся на перо.

Я подвинул чернильницу ближе к себе и стал просить:

— Ну, что же вы увиливаете?

Молчок. Никакого ответа.

Видя, что добром ничего не выходит, я закричал:

— Вылезайте же вы наконец!

Молчок. Никакого ответа.

Я рассердился и пригрозил:

— Если вы сейчас же не…

По-прежнему молчок. Никакого ответа.

Я сердито заглянул в чернильницу, чтобы разглядеть эти несчастные слова, которые причиняют мне неприятности, вонзить в них перо и выудить, не спрашивая, нравится это им или нет. Но не увидел их. Я обследовал слово ГОРА, подозревая, что они где-нибудь там спрятались в трещинах, массу времени потратил на исследование глубин слова ОКЕАН, спросил, не видели ли их, у слов ПОРТ, МАЯК, ПОДЛОДКА, и в отчаянии с этим же вопросом обратился к словам СПАСАТЕЛЬНАЯ ШЛЮПКА. Я связался со словом МИЛИЦИЯ и со слезами на глазах позвонил словам БОЛЬНИЦА СКОРОЙ ПОМОЩИ.

Несчастных слов, которые причиняли мне столько неприятностей, нигде не было. Я не знал, что и делать. Без них я не мог продолжать сказку.

И вдруг, несколько раз постучав по стеклу, из чернильницы вылезло слово ВЕЖЛИВОСТЬ. Оно поздоровалось и спросило:

— Не беспокою?

Потом вылезло слово ТРУДОЛЮБИЕ, разгладило мне листы бумаги, сдуло со стола пепел от папиросы, приложило промокашку к чернильной кляксе, взяло стакан с водой и поставило на блюдечко. Тут следом за ним вылезло слово ДРУЖБА и говорит:

— Ты расстроен. Я не могу так оставить тебя…

И все трое — ВЕЖЛИВОСТЬ, ТРУДОЛЮБИЕ и ДРУЖБА спросили:

— Ну, говори, что ты ищешь.

— Я ищу слова НЕТ и НЕ. Без них невозможно продолжать мою сказку. Я обыскал всю чернильницу. НЕТ и НЕ без следа пропали. Где их искать!? Где?

— Мы так и думали, — сказали все трое, все эти три слова в голос. — Мы так и думали, что ты их ищешь. Их же нет в чернильнице. НЕТ и НЕ в другом месте.

— И вы знаете, где они? — спросил я и в ту же секунду поднялся с мыслью надеть пальто и отправиться на поиски беглецов.

— Постой, не спеши, — удержало меня слово ДРУЖБА.

— Сядь, — пригласило слово ВЕЖЛИВОСТЬ.

— Поспешишь, людей насмешишь, — наставительно сказало слово ТРУДОЛЮБИЕ.

И все трое хором:

— Вернуть их не так просто, как тебе кажется. Там им очень уж славно живется. Они растолстели, день-деньской сидят нога на ногу и приказывают, к ним теперь и не подступись… НЕТ и НЕ держит в руках девочка.

— Как? — мне показалось, что я ослышался. — НЕТ и НЕ держит в руках девочка? — повторил я, чтобы увериться.

— Да. НЕТ и НЕ держит в руках девочка. Держит в руках и не отпускает.

— Если, к примеру, — заговорило слово ТРУДОЛЮБИЕ, — мама скажет: «Накрой на стол» или «Принеси воды» или «Подмети», девочка, которая держит в руках НЕТ и НЕ, как будто не слышит. Слышать-то она слышит, но как может накрыть на стол, принести воды или подмести, если руки заняты словами НЕТ и НЕ?

— Или, к примеру, вернется бабушка с базара с двумя тяжелыми корзинами, — заговорило слово ВЕЖЛИВОСТЬ, — девочка, которая держит в руках НЕТ и НЕ, не выйдет навстречу и не откроет дверь, как будто не видит. Видеть-то она видит, но как откроет дверь бабушке, если руки заняты словами НЕТ и НЕ?

— Или, к примеру, просит ее подруга помочь решить задачу по арифметике, — заговорило слово ДРУЖБА, — а девочка, которая держит в руках НЕТ и НЕ, и ухом не поведет. На самом-то деле, я не думаю, что она и ухом не поведет, но руки-то заняты словами НЕТ и НЕ. Как она возьмет карандаш да поможет подруге?

— Вот почему мы думаем, — опять все трое заговорили в голос, — НЕТ и НЕ будет очень трудно вернуть. У девочки в руках им слишком славно живется. Тепло, светло, дел никаких, балуют их и нежат. От безделья их разнесло — не узнаешь. Так разнесло, что можно спутать со словом ПУЗЫРЬ.

— Нет уж, извините, — высунулось из чернильницы слово ПУЗЫРЬ. — Я решительно не желаю, чтобы меня путали с этими бездельниками… — И, полетав немного по комнате, повторило: — Не желаю! Решительно не желаю! — а потом влезло обратно в чернильницу.

— Что же делать? Как вернуть НЕТ и НЕ назад? Без них, повторяю, сказка останется незаконченной. Я застрял как раз на месте, где мне нужны слова НЕТ и НЕ. В сказке есть мальчик, который кричит одному драчуну: «Нет, я не побегу! Нет, я не боюсь тебя!» А без НЕТ и НЕ выходит совсем другое. Выходит, что мальчик струсил. А это ужасная ложь. Обязательно надо что-то предпринять и вернуть эти несносные НЕТ и НЕ обратно в чернильницу. Где живет девочка, которая держит их в руках?

— Мы покажем тебе, — вызвались все три слова.

ТРУДОЛЮБИЕ завинтило колпачок чернильницы и вытерло перо, чтобы не заржавело, ВЕЖЛИВОСТЬ подала мне пальто и помогла одеться, ДРУЖБА взяла за руку, и все четверо мы пошли к девочке, которая держала в руках НЕТ и НЕ. Когда мы пришли, она спала. Но НЕТ и НЕ в ее руках еще не заснули. Увидев меня, НЕТ и НЕ, вместо того, чтобы поздороваться, в голос сказали:

— Нет, мы не вернемся! Нам нигде так хорошо не жилось, как в руках у девочки. Нет, не проси! Нет, не кричи! Нет, не сердись! Нет, не вернемся!

В этот момент со двора послышался голос девочкиной мамы:

— Вставай, уже поздно. Накрывай на стол! Скоро обедать.

— Сейчас! — ответило слово ТРУДОЛЮБИЕ вместо девочки.

И мигом постелило скатерть, открыло буфет и достало тарелки. И даже успело свернуть и положить возле каждой тарелки бумажные салфетки…

Тут на лестнице послышались шаги девочкиной бабушки. Слово ВЕЖЛИВОСТЬ даже не дождалось стука в дверь, побежало, открыло ее. Но в дверь вошла не только бабушка. Вошла еще и подруга той девочки, которая держала в руках НЕТ и НЕ. Подруга еще и не подумала, кто ей может помочь, а слово ДРУЖБА уже всю задачку ей разъяснило.

Все это произошло в один миг. Когда девочка проснулась и слезла с кровати, подошла мама и подала ей капустную кочерыжку.

— Вот, возьми! За то, что ты так красиво накрыла на стол.

Потом подошла бабушка и подала ей яблоко.

— Вот, возьми! Ты стала услужливой девочкой.

И подруга тоже не осталась в долгу.

— У меня два ореха. Один тебе, другой мне.

Девочка протянула руки за подарками, и в этот миг, да, в этот миг выронила НЕТ и НЕ.

А я только этого и ждал. Схватил их за ухо и в сопровождении слов, которые привели меня к девочке, поспешил домой.

По дороге я кое-что заметил, но, откровенно говоря, вовсе не удивился.

Слово ТРУДОЛЮБИЕ грызло капустную кочерыжку.

Слово ВЕЖЛИВОСТЬ ело яблоко.

Слово ДРУЖБА жевало сердцевину ореха.

Если бы я удивился, я мог бы спросить их, и они бы ответили:

— Сегодня мы заслужили подарки. Когда их заслужит девочка, не беспокойтесь, мы к ним не притронемся.

Но я, повторяю, не удивился. Это было в порядке вещей.

Придя домой, я бросил НЕТ и НЕ в чернильницу и попросил слово СТОРОЖ покараулить их, чтобы ни одна девочка и ни один мальчик не захватили их.

Пускай сидят в чернильнице и вылезают, только когда я их позову.

Как позвал сейчас, чтобы закончить сказку.

МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ ЕЛ ЗДАНИЯ

ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, добрый вечер, как поживаете? Я — тоже, у каждого свое, рад вас видеть, мне сказали, что у вас насморк, и я подумал, хорошо, что не грипп, насморк — пустяки, прочихаешься, посидишь денек дома — и все пройдет.

Да, не забыть бы, я пришел не с пустыми руками, я принес вам сказку. Обхохочетесь, самая веселая сказка из всех, которые у меня получились с тех пор, когда я сказал себе, что нет смысла придумывать сказки, и взял ее с потолка, как беру с потолка все сказки; я сам хохотал так, что стул задрожал, а потом затряслось и кресло, потому что я пересел хохотать в кресло.

Эта сказка про мальчика, который ел здания, не знаю, слышали вы про него или нет, про мальчика, который ел четырех этажные, семиэтажные и десятиэтажные здания, разумеется, вместе с подвалами и телевизионными антеннами, про мальчика, который ел здания любого цвета; небывалый мальчик, не представляю, как ему удавалось есть столько зданий на столько этажей и всяких разных цветов, как он не наедался до горла, еще не добравшись до третьего этажа, и как мог глотать голубые и апельсиновые! Вот, опять я трясусь от смеха, усадите меня, пожалуйста, на кушетку, пускай и кушетка трясется.

Ага, вам так и хочется поскорее спросить, как он их ел; будто дело в том, как мальчик ел здания, других занятий для вас не нашлось, как только спрашивать! Ел он их очень аккуратно, как едят здания, четырехэтажные — быстрее, а десятиэтажные — медленнее, больше прожевывая стены и меньше — окна, и когда в зубах застревала какая-нибудь дверь, ковырял в них не ногтем, а зубочисткой. Прошу вас всей душой, оставьте свои вопросы в раздевалке, мне не до них, что же будет, если я стану отвечать на все ваши вопросы; мальчик ел здания, как мог, одни — по утрам, другие — в обед или на ужин, оставлял кусочек на десять часов или на пять. Ох, до чего же дожил я, серьезный человек, написавший 20 книг, — объяснять всякие не знаю что да не знаю почему!

Мальчик съел целый квартал зданий, пока в один прекрасный день или в одну прекрасную ночь — я за ним следом не бегал, не знаю, — кто-то, живший в доме через дорогу от другого дома, на первом этаже, в квартире номер один, схватил его за шиворот:

— Как ты смеешь, мальчишка, — ты ведь всего лишь мальчишка! — есть наши дома, которые мы строили, поднимаясь на леса и управляя подъемными кранами, укладывая дощечки паркета и шпаклюя окна, делая дырки душа и нагревая батареи парового отопления? Кто позволил тебе есть наши дома, дома, которые мы покрасили в желтый, красный, зеленый, синий, апельсиновый и сиреневый цвет, к которым мы приделали балконы для цветов и кладовки для соленых огурцов, повидла и наше дело, что мы еще там храним, не стыдно тебе есть дома, которые вовсе не для еды, ну, говори, что молчишь?

Сначала мальчик хотел отмолчаться, не говорить ничего тому человеку, жившему в доме через дорогу от другого дома, на первом этаже, в квартире номер один, но это ему не удалось, и пришлось отвечать, не отмалчиваться.

— Дядя, это неправда, что я ем дома — сказал, мальчик. — Я только черкаю на них углем и мелом и, когда грызу семечки, шелуху бросаю на лестницу и письма из почтовых ящиков вытаскиваю да на дверях имена вырезаю и еще дверями хлопаю так, что стекла бьются. Я только это делаю, дядя, и, может, еще кое-что вдобавок, но есть не ел, вот, я рот открою, смотрите, если в зубах хоть крошечку дома увидите.

— Пожалуйста, молчи, когда со мной разговариваешь! — поставил его на место дядя, живший в доме через дорогу от другого дома, на первом этаже, в квартире номер один. — Все равно: ешь ты их или углем и мелом пачкаешь, шелухой от семечек на лестнице соришь, письма из почтовых ящиков вытаскиваешь, имена на дверях вырезаешь да хлопаешь дверями так, что стекла бьются, и, может, вдобавок еще кое-что вытворяешь! Понимаешь, что я хочу сказать, или нет?

— Нет, — мальчик не понимал, что он хотел сказать; это была самая чистая, самая чистая правда.

Как же не смеяться, скажите, как же не смеяться над таким мальчиком, как не трястись от смеха и чтоб вместе с тобой не тряслись стул, кресло и кушетка?!

Или, может, лучше было бы плакать? Ах, ребята, у меня мелькнула мысль, что, может, лучше было бы плакать! Дайте мне поскорее платок, дайте простыню, дайте, что есть под рукой и чем можно вытереть слезу, две слезы, озеро, море, океан слез!

НЕВЕРОЯТНАЯ ИСТОРИЯ ПРО ПАПУ, МАЛЬЧИКА И… ПАЛЕЦ

ЭТА НЕВЕРОЯТНАЯ ИСТОРИЯ про папу, мальчика и палец.

Папа это я.

Мальчик — мой сын.

А палец — палец моего сына.

Но давайте обо всем по порядку.

Я, ребята, папа как все папы; когда я был маленьким, дедушка с бабушкой хотели сделать из меня доктора, папа с мамой — инженера, а я хотел стать извозчиком, и не знаю, как это получилось, но время прошло, и вот я стал, кем пришлось, то есть писателем.

Выходит, я — папа, который пишет для вас сказки.

Как раз вчера мне надо было написать одну сказку.

Но какую сказку? Я и сам не знал. Сидел за столом и думал, про что писать.

В комнате тишина. Когда я пишу, мне любой шум мешает. Мешает даже, когда во дворе ребята кричат:

Нику, дурак,

нахлобучил колпак,

стал стрелять из пушки

ночью с раскладушки.

Мне неприятно не только то, что они шумят, но особенно, что плохо говорят про Нику, мальчика очень порядочного, который из пушки никогда не стрелял, потому что папа не разрешает ему играть огнестрельным оружием, и, потом, он живет в квартире, где пушка не поместится, разве только если вынести стол, стулья и шкаф, не говоря уже о том, что ночью Нику спит и вовсе не на раскладушке. Но вчера было тихо. Никто не хлопал дверями, не бил стекла, не рушил стены и не кричал: «Пожар! Горим!» А это прежде всего значило, что соседского мальчика, Григорицы, не было дома. Вдруг я услышал: меня зовет слабый, тоненький голосок. Я поглядел в одну сторону, поглядел в другую — никого!

— Может, мне показалось, — вслух сказал я.

— Нет, не показалось! Это я звал тебя, — опять уловил мой слух слабый, тоненький голосок.

Я опять поглядел в одну сторону и опять в другую, порылся в корзине для бумаг, обшарил карманы — никого!

Поверьте, ребята, я вообще-то не трус. Когда я был маленьким, я однажды даже в погреб один спустился. А в другой раз, когда врач пришел в школу делать уколы, я не побежал прятаться в чердак. Я отлично спрятался и под партой… Но тут, тут, не стану врать, мне стало страшно.

Все же, владея собой и только чуточку дрожа, я спросил:

— Кто меня зо-зовет?

— Я!

— И где ты пря-прячешься?

— Я не прячусь. Мне не до игры. Я здесь, на столе, у чернильницы.

— Где? — в ужасе вскрикнул я. — У чернильницы? Сейчас же слезай! Хочешь чернила пролить? Да еще, поди, залез в обуви…

Но в то же мгновение мне стало ясно, что на столе никого нет, и я — вот так штука! — говорю сам с собой. Я стал искать очки но нигде их не находил.

Впрочем, это всегда так бывает: не могу найти очки без очков!

— Очки ищешь? Они здесь, на пресс-папье, — опять послышался слабый, тоненький голосок.

— Благодарю, — пробормотал я. — Ты очень любезен.

Я торопливо нацепил очки на нос и направил взгляд в сторону чернильницы.

Вы, ребята, не поверите, но на откинутой крышке моей серебряной чернильницы, которую я очень люблю, сидело крохотное существо, не больше пальца, — нет, я не ошибаюсь, — как две капли воды похожее на палец, на чей-то знакомый палец.

На голове у него было немного великоватая синяя шапочка (которая напоминала бабушкин наперсток, если это не был в самом деле наперсток), с головы до пят крошка был закутан в длинную белую пелерину и подпоясан красным кушаком (в котором я признал — но, может быть, и ошибся! — шерстяную нитку от моего новенького свитера).

Страх прошел, так что я довольно строго спросил:

— Кто ты такой и что тебе надо?

Но крошка не растерялся и ответил мне самым естественным образом:

— Не узнаёшь? Посмотри хорошенько…

Я посмотрел хорошенько сквозь толстые стекла очков, то приближая их к глазам, то отодвигая.

— Не в обиду будь сказано, но я не знаю тебя! Как будто похож на…

— На кого?

— Не знаю, не хочу обижать, но ты как будто похож на палец!

Крошка с удовольствием рассмеялся:

— Нисколько не обижаешь! Я палец и есть!

— Как? — воскликнул я, охваченный ужасным предчувствием. — Ты — палец? Палец — и больше ничего? Чей же ты палец?

— Твоего сына, Александру.

— Что ты говоришь?! Ты — палец Александру? И что ты здесь делаешь? Почему ты без Александру?

Кто тебе позволил ходить одному, будто ты сам себе голова? Не стыдно тебе?

Крошка молчал, бросая на меня печальные взгляды, которые меня, слабого человека, смягчили. Я пожалел, что накричал на него. И хотя мне было не до улыбок, я улыбнулся.

— Ну, не обижайся, скажи мне… Скажи, пожалуйста…

С этого момента я стал свидетелем невероятной, но все-таки истинной истории, истинной, как все истории, разумеется, за исключением неистинных.

Вот что узнал я от крошки.

— Меня зовут Большепал. Я — большой палец левой руки твоего сына Александру. Из всех десяти пальцев обеих рук я — самый несчастный, самый обиженный, самый измученный. Я терпел сколько мог: год, два, три, четыре… Хватит! Больше не могу! Я решил — и думаю, что решил правильно, — уйду, куда глаза глядят.

— Но почему? Как это можно? Где это видано, чтобы палец выкинул этакий фокус?

— Почему? — переспросил Большепал. — Удивляюсь, что тебе непонятно! Потому что — да, да, это правда! — Александру целыми днями держит меня во рту. Потому что он не может заснуть, если меня не сосет. Сколько раз ему говорили, сколько раз просили — напрасно! Чуть что — опять меня в рот! Нет! Больше я так не могу! Мне сырость вредна. У меня вечно насморк, вечно простуда…

И в доказательство, что он говорит не пустые слова, Большепал чихнул три раза подряд.

— Будь здоров! — пожелал я ему.

— Спасибо, — ответил он, и я убедился, что Большепал — уж не знаю, на кого он похож, — вежлив и благовоспитан. Затем он продолжал: — Из-за этого я и ухожу. Никто и ничто не остановит меня. Я задержался здесь, чтобы проститься с тобой.

Верите ли, ребята, я смешался и растерялся.

Что ответить ему? Как его удержать?

Я поглядел в окно. Был хмурый осенний день. Шел мелкий, но частый дождь. Ветер с завыванием гнул деревья и вприпрыжку плясал на железных крышах.

Я содрогнулся:

— Нет, я не отпущу тебя в такую погоду. Ты еще хуже заболеешь. У тебя нет ни зонтика, ни плаща… Как ты пойдешь?

Но Большепал и слышать не захотел.

— К сырости мне не привыкать. Никакой беды не случится. Найду какое-нибудь пристанище.

— И потом, у тебя денег нет. А может, придется трамваем ехать… Может…

— Мне денег не нужно. Кому нет пяти лет, ездят в трамвае бесплатно…

Мне было ужасно жалко Большепала. Но еще больше жалко Александру. Ведь он — мой сын. Надо было как-то ему помочь, убедить Большепала не покидать его.

— И к тому же, — попытался я наудачу, — у тебя нет документов. Вдруг тебя милиционер остановит? Тебе же добра желаю, не уходи! Оставайся дома… Вот, если хочешь…

— Напрасно! — неумолимо оборвал меня Большепал. — Я не останусь больше ни на минуту. Сейчас же уйду. Прощай!

И прежде, чем я успел сказать хотя бы словечко, он спустился со стола и направился к двери, открыл ее, вскочив на ручку и потянув ее вниз, и исчез.

Я поднялся со стула. Не мог же я отпустить его одного, не мог и все. Вдруг с ним что случится? Надо идти следом. Надо любой ценой узнать, куда он пойдет, что будет делать, как устроится.

Я торопливо надел дождевик, нахлобучил тпапку сунул ноги в галоши и побежал за Большепалом.

У ворот я его догнал и решил идти следом шаг за шагом, но так, чтобы он не заметил.

Погода была ужасная, в такую погоду хозяин собаку из дому не выгонит, а тут — палец!

Но Большепал будто не замечал ни дождя, ни ветра. Он важно вышагивал в своей тоненькой пелерине (я только теперь догадался, что это мой старый носовой платок), в синей шапочке (нет, я не ошибся, это действительно бабушкин наперсток), готовый пройти сквозь огонь, а не только сквозь дождь, лишь бы не пришлось больше терпеть то, что он вы терпел.

Я за ним. Шагов через десять (его, не моих) он встретил… Да! Невероятно, но все-таки правда, правда, как все, что я вам до сих пор рассказал: Большепал встретил приятеля, тоже палец, но другого мальчика.

— Как дела, Большепал? Давно мы с тобой не встречались.

— Да так, Мизинпал. Рад тебя видеть.

Этот палец, которого, как я узнал, зовут Мизинпал, был совсем худенький, но много выше Большепала. На нем была высокая черная шапочка (надо сказать, старомодная), очень похожая на колпачок авторучки (если не в самом деле колпачок авторучки), и серая шерстяная пелерина до пят, похоже, что из шарфа (если не в самом деле из шарфа).

Приятели Большепал и Мизинпал отошли в сторонку и стали разговаривать о том, о сем, в общем, как приятели…

Из их разговора я вам передам только часть.

Большепал спросил:

— Ты почему ушел из дому?

А Мизинпал ответил:

— Надоело, как и тебе.

— Тебя тоже во рту держали?

— Нет, что ты! Меня постоянно совали в банку с вареньем. Чуть что, когда и не ожидаешь, раз! — в банку с вареньем. Бр-р-р! До чего неприятно!

— И что ты теперь собираешься делать?

— Как?! Ты не знаешь?

— Что не знаю?

— Ты газет не читаешь? Радио не слушаешь? Да ты, брат, на какой планете живешь?

Большепал пристыженно опустил голову.

А Мизинпал продолжал, укоризненно покачав головой:

— Как можно не знать?! Я думал, ты туда и идешь.

— Куда? — с любопытством вскинул голову Большепал.

— На конференцию!

— На конференцию?

— На конференцию горемычных пальцев. Пошли вместе! Там увидим, что делать. Пойдешь?

— Ты еще спрашиваешь?! Конечно, пойду!

И пошли.

А я следом.

Приятели, а за ними и я, подошли к дворцу посредине парка. Двери дворца открылись, и Большепал с Мизинпалом вошли.

Я тоже шагнул к дверям. Нажал на дверную ручку. Дведь была заперта. Я поступал. Мне открыли, и все, что я вам расскажу дальше…

…Открылось окошечко, и выглянул палец-вахтер. Он хмуро оглядел меня с головы до ног:

— Чего вам?

— Впустите меня!

— Приказано впускать только пальцы. Вы — палец? Что-то не похоже…

— В самом деле, — пробормотал я. — Это все говорят, что поделаешь? Измениться не в моих силах. А так, вы думаете, мне не идет?

— М-да… Как знать? — не очень убежденно протянул палец-вахтер.

Но я не дал ему опомниться и продолжал без умолку, как старая мельница, хотя, кажется, старые мельницы, скорее, плохо мелют, чем много говорят.

— Вы должны впустить меня! Вы не можете задержать меня! Я должен! Нельзя! Невозможно?! Я должен!

Палец-вахтер пропустил меня, лишь бы отвязаться.

Я спустился на несколько ступенек и очутился в большом зале, где стояли десятки стульев и на каждом стуле — малютки, похожие на Большепала и Мизинпала. Их я тоже заметил: они сидели в первом ряду. Я нашел свободное место в глубине зала и сел.

Вскоре за столом появился председатель конференции.

Он стал говорить и говорил, говорил очень долго, но я и на этот раз перескажу вам только самое интересное.

— Разрешите открыть конференцию горемычных пальцев, — сказал он. — Мы собрались здесь, всякие горемычные пальцы, которых держат во рту, пачкают чернилами, суют в банки с вареньем, не моют целыми днями… Я сам — горемычный палец, из тех пальцев, которыми пользуются, чтобы показывать кукиш, — ужасно некрасивый обычай, о котором, я не сомневаюсь, вы слышали. Мы собрались здесь, чтобы обсудить, посоветоваться и принять решение, как нам быть отныне и впредь… Кто желает взять слово?

Поднялся палец из середины зала. Я уже не помню, как он выглядел. Сначала он говорил о тяжкой доле сидящих в зале пальцев, а потом о себе.

— Моя жизнь, может, хуже всех. Мне стыдно сказать, но меня… Меня… Нет, мне стыдно…

Председатель подбодрил его:

— Говори все, что у тебя на душе. Мы в своем кругу. Что с тобой делают?

— Меня держат в носу!

По залу прокатился тяжелый, гнетущий ропот.

— Какой ужас! — сказал один палец.

— Это неслыханно! — добавил другой.

— Страшно! Ужасно! Чудовищно!

Когда ропот смолк, палец продолжал:

— Да, это правда, вот какой позор приходится мне терпеть. Но я больше не желаю терпеть! Я не вернусь назад, вот к какому решению я пришел!

— И мы не вернемся! — со всех концов раздались голоса.

— Тихо! Тихо! Кто просит слова?

Поднялся Большепал.

Увидев его, я встрепенулся, и сердце у меня сильно-сильно забилось.

— Я — Большепал, и меня, к моему стыду, держат во рту. Мне было трудно решиться уйти. Я все ждал, может, Александру все-таки отвыкнет сосать меня. Но ждал напрасно. Тогда я ушел. Не пропаду! Я довольно крепок и не боюсь работы. Я готов делать все, что хотите: нажимать на клавиши рояля или пишущей машинки, нанизывать шерстяные петли на спицы… Словом, готов делать любое. Лишь бы меня не держали во рту.

Я в глубине зала чуть не свалился со стула. Я думал об Александру: «Вот до чего дожил! Его имя произносят с презрением. И где? На таком важном собрании, как конференция горемычных пальцев! А я, его отец, сгораю от стыда»!

Между тем высказались и другие пальцы. Каждый рассказал про свою горемычную жизнь, и все решительно заявили, что не хотят возвращаться домой. (Печальная история двух пальцев правой руки одного школьника, который поминутно поднимал их, вытягивая руку над головами одноклассников и крича: «Я знаю! Я знаю!», потрясла меня больше всех, я даже не мог сдержать слез…)

Представьте себя на моем месте. Что бы вы сделали? Как бы отговорили их от такого решения? Как? Скажите же, как?

Я ломал себе голову, думал, но ничего не придумал. И все же я просто не мог, не имел права допустить такое несчастье.

И я попросил слова.

Председатель посмотрел на меня, как на привидение.

— Как вы попали сюда?

Я в нескольких словах рассказал все как есть. Рассказал всему залу, без всякой утайки.

— И что вы хотите? — спросил председатель.

— Хочу говорить.

— Говорите.

Я был взволнован, крайне взволнован, но старался владеть собой.

— Дорогие пальцы! — начал я. — Я слушал ваши выступления и признаю: вы правы. Я понимаю ваши беды и страдания. Но убедительно прошу вас не торопиться с решением. Подумайте о мальчиках и девочках, которых вы покинули!

— А они о нас думают? — крикнул кто-то.

— Они о нас думают? Думают? Да? — набросился на меня весь зал.

— Может, они не понимают… Может — тут я замолчал, потому что не знал, что сказать.

В зале установилась глубокая тишина. Пальцы смотрели на меня, я — на них. Они молчали. Я тоже молчал.

Внезапно у меня мелькнула спасительная идея. Я опять заговорил, быстро и горячо.

— Не уходите! Вернитесь домой! Я напишу мальчикам и девочкам, чтобы они обращались с вами как следует. Даю честное слово, что напишу, сегодня же напишу, и все будет хорошо. Я возьму на поруки всех детей. Я в них очень верю! Послушайте меня! Не уходите! Вернитесь! Можете мне в глаза наплевать, если все не наладится.

Такой речи, должен признаться, я давно не держал, примерно с третьего класса, когда хотел убедить соседа по парте отдать мне свой ножичек с пятью лезвиями в обмен на мою коробочку с мухой — и был страшно удивлен, что тот не согласился… Но сейчас моя речь дала желаемый результат. Пальцы немного посовещались и решили вернуться домой, но сначала предупредили меня:

— Смотри, ты дал честное слово!

— Ты взял детей на поруки!

Я еще раз заверил их, что все будет в порядке. Когда они разошлись, я сел за председательский стол и написал вот это письмо:

ВСЕМ, ВСЕМ ДЕВОЧКАМ И МАЛЬЧИКАМ, КОТОРЫЕ ДЕРЖАТ ПАЛЬЦЫ ВО РТУ, ПАЧКАЮТ ИХ ЧЕРНИЛАМИ, СУЮТ В БАНКИ С ВАРЕНЬЕМ, ЗАСОВЫВАЮТ — ИЗВИНЯЮСЬ! — В НОС И ТАК ДАЛЕЕ И ТАК ДАЛЕЕ!

УБЕДИТЕЛЬНО ПРОШУ, НЕ ПОЗОРЬТЕ МЕНЯ! Я ДАЛ ЗА ВАС ЧЕСТНОЕ СЛОВО! Я ВЗЯЛ ВАС ВСЕХ НА ПОРУКИ!

Я положил письмо в конверт — и мигом на почту, послать по вашему адресу.

Если вы его еще не получили, знайте: на почте вышла какая-то путаница. Я тут ни при чем.

После этого я с легким сердцем пошел домой.

Дома мой сын Александру играл в кубики.

Я посмотрел на его руки. Все было в порядке. Большепал сидел на своем месте, как будто ничего не случилось (или, кто знает, может, ничего и не случилось).

Я пошел к себе в комнату и снова сел за стол.

Вы помните, ребята, вначале я говорил, что должен был написать для вас сказку. Так вот, я все ломал голову и никак не мог ее придумать.

Но ничего, в другой раз придумаю.

РАДУ И НЕБО

ИНОГДА НЕБО ТАКОЕ ВЫСОКОЕ и голубое, такое голубое и высокое, что хочется стать летчиком.

И Раду становится им.

Он заводит мотор, берет направление на страну Голубых Китов и только собирается распрощаться с бабушкой, та говорит ему, что забыла купить хлеба.

Случается в жизни! Голубые Киты могут подождать, а папа вот-вот придет с работы, и кто работает, должен есть.

— Хорошо, бабушка, я схожу за хлебом, — говорит Раду. — Не будем прощаться, я скоро вернусь.

В другой раз небо такое низкое и серое, такое серое и низкое, что хочется стать моряком.

И Раду становится им.

Он поднимает якорь, берет направление на острова Зеленых Лягушек и только собирается дать прощальный гудок, вспоминает, что ему надо еще написать целую страницу примеров с умножением на три.»

Случается в жизни! Зеленые Лягушки могут подождать, а ему надо на завтра написать по арифметике целую страницу примеров с умножением на три; как же можно считать себя школьником, если не умеешь умножать на три!

— Не беспокойтесь, — мысленно говорит Раду учительнице. — Я не приду в школу, не написав целую страницу примеров с умножением на три.

Бывает, что небо, наоборот, такое веселое и грустное, такое грустное и веселое, что хочется петь шоферскую песню и стать шофером.

И Раду становится им.

Крутит заводной ключ, дает сигнал, берет направление на горы Кротких Медведей, но только собирается нажать на акселератор, видит… ах, чего только не может увидеть мальчик, у которого зоркий глаз?! Видит, что цветы не политы… Что у мамы насморк и кому-то надо сбегать в аптеку за аспирином… Что девочка с четвертого этажа осталась одна и плачет…

Случается в жизни! Кроткие Медведи могут подождать, а есть сотни дел, которые ждать не могут.

— Ты расстроился, Раду? — спрашивает его иногда небо, а иногда и не спрашивает.

— Ну вот еще, глупости! — отвечает Раду. — Как ты можешь такое подумать? Зачем мне расстраиваться, когда я могу быть кем только захочу и когда захочу?!

ДЕВОЧКА И ЗВЕЗДА

ВОТ УЖ НИКАК НЕ ПРИПОМНЮ, то ли эта сказка пятая, то ли девятая. Давайте, я скажу, что пятая, а вы можете считать, что девятая.

В общем, эта сказка про девочку, которая хотела добраться до звезды и это прекрасно, что она хотела, прекраснее, чем вы себе представляете, потому что там еще никто не бывал, трамваи, автобусы и троллейбусы ходят только до конца и обратно, а от конца и до звезды еще далеко, мною дальше, чем вам кажется.

Чтобы добраться до звезды, девочка залезла сначала на стол и, стоя на столе, она, конечно, была ближе к звезде; с полу звезда казалась ей с ноготок на мизинце, а со стола она ее видела как ноготок на среднем пальце. Чтобы увидеть звезду с ноготок на большом пальце, девочка залезла на буфет, но это было самой большой ошибкой, потому что на буфете стояла банка с ежевичным вареньем, и банка с ежевичным вареньем давай ее уговаривать:

— Остановись, девочка, дальше не стоит идти, бери, ешь сладкую ежевику; пускай другие добираются до этой звезды или до других; бери, ешь сладкую ежевику; какой смысл утомлять себя, облака тебя прокоптят, небо тебя просинит, бери, ешь сладкую ежевику; такой трудный путь не для маленьких девочек, бери, ешь сладкую ежевику.

Девочка заткнула уши и с буфета через чердачную дверь выбралась на чердак, а через чердачное окно — на крышу. С крыши все было видно лучше и звезда сияла ярче; теперь она была с десной орешек, а когда девочка вскарабкалась на телевизионную антенну, то звезда показалась ей, как позолоченный грецкий орех. Чтобы увидеть звезду с яблоко, девочка привстала на цыпочки, но только она подумала, что бы такое сделать, чтобы звезда была с дыню, банка с ежевичным вареньем — тут как тут и опять уговаривает:

— Остановись, девочка, послушай меня, бери, ешь сладкую ежевику; до звезды слишком далеко, ешь сладкую ежевику; тебя могут вороны заклевать, бери, ешь сладкую ежевику; тебя могут ветры холодные исхлестать, бери, ешь сладкую ежевику; тебя может мороз заморозить, бери, ешь сладкую ежевику.

Девочка опять заткнула уши и с телевизионной антенны попросила подъемный кран поднять ее еще выше, и оттуда увидела звезду как дыню. А потом, уж не знаю как, забралась еще выше. А-а-а, знаю, выше она забралась по пожарной лестнице, и оттуда увидела звезду как золотое колесо, большое золотое колесо…

Я смотрел, как девочка все время поднимается к своей звезде, и по мере того, как звезда казалась девочке все больше и больше, девочка казалась мне все меньше и меньше, а потом ее и вовсе не стало видно. Я махал ей рукой, а она мне не отвечала, то есть, я уже не видел, как она мне отвечала, но уверен, что отвечала. И пока я так смотрел, радуясь, что в один прекрасный день девочка доберется до своей звезды, ко мне подскочила банка с ежевичным вареньем и говорит:

— Больше не смотри, глаза заболят, бери, ешь сладкую ежевику; что ты можешь увидеть в девочке, которая хочет добраться до звезды, бери, ешь сладкую ежевику; ты человек взрослый, серьезный, лучший рассказчик на земле и под землей, бери, ешь сладкую ежевику; лучше иди домой и напиши сказку про девочку, которая не могла добраться до своей звезды, бери, ешь сладкую ежевику.

Ух, как поддал я по банке ногой! Банка вдребезги, и ежевичное варенье разлетелось по всей земле.

Одну ежевичную ягодку я нашел даже в моей галоше, даже у дедушки в бороде, даже в утином яйце, даже в аистовом гнезде, даже в бумажном кораблике, где хотите и где не хотите нашел по ягодке и теперь брожу по свету и собираю. Надо собрать, помогите, ребята, собрать, мы их бросим в море, пусть их селедки проглотят и станут толстыми, как киты, пусть их киты проглотят и станут толстыми, как корабли.

А как только девочка напишет мне со звезды и сообщит, когда вернется домой, я вам скажу, телеграмму пошлю или позвоню, там видно будет, как лучше, не беспокойтесь.

ЕСЛИ РОДИЛСЯ КРЫЛАТЫМ

КАК ОН ПОПАЛ на шестой этаж?

Скажем, на третий этаж еще можно, там хоть подобие лестницы было. Во всяком случае, называлось лестницей. Даже инженер называл это лестницей, а у него нет обычая видеть одно, а говорить другое. На третьем этаже начались столярные работы, а столяры не любят карабкаться по лесам. И они сколотили нечто похожее на лестницу. Нечто, вполне заслуживающее названия лестницы. Но отсюда подниматься выше не на чем. Отсюда до шестого этажа нужно карабкаться. Сварщикам это нипочем. Все они будто на скалах родились. Там, где у других от одного взгляда голова кружится, они карабкаются, насвистывая.

И все-таки он — не сварщик и, по правде говоря, даже не столяр — добрался до шестого этажа. Как? Это осталось тайной.

Мастер дядя Фане как раз отчитывал самого младшего в бригаде — не важно за что, важно, что парень должен знать: он не сам по себе, над ним есть постарше, и он, то есть мастер, все видит и знает. Младший, как обычно, признал его правоту, но, тоже как обычно, буркнул что-то не слишком любезное, так только, чтобы знали, он сердится… И дядя Динкэ, у которого на руке нарисован пароход, прикрикнул:

— Эй, ты не в лесу! С людьми живешь!

Младший отвернулся и совсем рядом увидел там, на шестом этаже человека.

И какого человека! Какими глазами смотрел он на сыпавший искрами сварочный аппарат! Парень застыл на месте. Рукавица спала с руки, но он не наклонился поднять ее. Щиток сполз со лба и придавил нос, но он не поправил его.

В то же мгновение и мастер Фане перестал работать. За ним остановились и другие. Все замерли.

Искры погасли, и человек обвел всех взглядом, задерживаясь на каждом и как будто спрашивая, почему они прервали работу. По его мнению, не произошло ничего особенного.

Человеку было пять-шесть лет, голова прикрыта забрызганным известью красным грибком, руки засунуты в большие накладные карманы штанов.

— Как ты попал сюда, брат?

Это спросил дядя Динкэ, у которого на руке нарисован пароход, но каждый из них мог бы поклясться, что этот вопрос сорвался с губ у него.

Человек не ответил. Он не понимал, почему рабочие удивились. И не только удивились. Испугались. Он пожал плечами и вытянул губы трубочкой, желая что-то сказать, но еще не успел произнести ни звука, а мастер был уверен, что человек, не иначе, скажет: «Давайте не будем выяснять. Я здесь — и все, что вам от меня нужно?»

Но человек улыбнулся и сказал:

— Мне очень нравится здесь.

Он вытащил руку из кармана и, по очереди показывая на каждого, стал считать, начав с младшего и кончив дядей Динкэ:

— Один… Два… Три… Четыре… Пять… Четверо без и один с усами.

Мастер дядя Фане опомнился первым. Он сказал остальным:

— Давайте за дело! Ничего такого не случилось. — И коротким кивком указал на гостя: — Человеку здесь нравится, вот он и пришел.

И возможно, после этих слов мастера каждый взялся бы за свои дела, если бы гость сам не усложнил положение. Слегка откинув голову и засмеявшись, он подмигнул дяде Фане.

— Что, хочешь сказать, что это не так? — нахмурился мастер.

— Ага!

Младший шлепнул его по щеке:

— Не смей противоречить дяде Фане! Знаешь, кто такой дядя Фане? Мастер! Когда он скажет слово… Знаешь, что значит, когда мастер скажет слово?

Человек, как видно, не знал и считал, что узнать не мешает.

— Скажи, дядя Фане, слово, — попросил он.

Один лысый рабочий прыснул со смеху.

— Чего зубы скалишь? — нахмурился мастер. — Человек подумает, над ним насмехаешься.

— Прости, мастер, оплошал, — сказал лысый, просительно сложив ладони под подбородком.

Человеку этот жест показался смешным, и он непринужденно засмеялся. Смех звучал вроде чирикания, и никто не посмел оборвать его. Он сам перестал смеяться и подошел к сварочному аппарату. Присел на корточки, пощупал, постучал по нему, погладил.

— Мне нравится, — сказал.

— Купи, коли нравится, — посоветовал дядя Динкэ.

— Денег нет, — откровенно признался человек.

— Если ты — парень серьезный и тебе можно верить, я дам взаймы, — сказал лысый. — Правда, сейчас у меня не густо, мебель купил, а вот зимой…

Человека это неожиданное предложение как будто заинтересовало, но все-таки он не очень поверил.

— Э-э, зимой… — вздохнул он. — Зимой вас здесь, дядя, не будет. К зиме этот дом будет готов. И вон тот… и этот… Вся улица будет готова.

— М-да, — сказал дядя Фане, к зиме вся улица будет готова. А то как знать… Станешь нас разговорами от дела отрывать — не будет. Из-за тебя не успеем.

У человека сразу все веселье пропало.

— Всерьез, дядя Фане? — спросил он.

— Дядя Фане всегда говорит всерьез, — ответил ему младший из рабочих.

Человек потупил глаза и не поднимал их, пока сначала дядя Динкэ, потом лысый, потом дядя Фане не принялись один за другим за дело. Младший подошел к человеку и без слов надел ему на голову щиток электросварщика с темными стеклами. Щиток упал ему на плечи, и человек поправил его, придержав руками.

Сварочные аппараты опять стали сыпать искрами, и в душе человека разливалось что-то необыкновенно приятное и прекрасное, что-то, чему нет названия, но ради чего он, собственно, и забрался сюда, на шестой этаж.

Как забрался? Это останется тайной. Сварщики работали, и каждый по-своему думал об этой тайне. Вскоре они все пришли к одному мнению, самому простому и естественному; оно не требовало никаких объяснений, его надо было просто принять: если человек родился крылатым, почему бы ему не летать?

СЧАСТЛИВОГО ПУТИ!

ПОЕЗД ОТХОДИЛ С ВОКЗАЛА.

Кто-то из окна вагона крикнул:

— До свидания!

Кто-то с перрона ответил:

— Счастливого пути!

У того, в окне, и у другого, на перроне, одинаковый голос и оба похожи как две капли воды. Если бы вы были поблизости и крикнули: «Влэдуц!», оба повернулись бы к вам.

Паровоз все больше набирал скорость, пыхтел, как любой паровоз, и свистел тоже, правда, чаще, когда надо и когда не надо, но это никого не удивляло, все узнали, что его ведет умелый механик, может, даже самый, самый умелый. Пускай паровоз свистит сколько угодно, пассажиры знали, что они в безопасности и приедут вовремя.

Заглянув в топку, механик сказал кочегару:

— Подбрось угольку!

Кочегар не стал ждать, чтобы ему повторяли. Взял лопату и ответил:

— Сейчас. Сегодня до ста в час нажарим.

У механика тот же голос, что и у кочегара, и оба похожи как две капли воды или, если хотите, как два куска угля. И в то же время они похожи на того, что в окне вагона, и на того, что остался на перроне. И всех четверых зовут Влэдуц!

Поезд с грохотом переехал через мост. В это время двери купе отворил контролер.

— Добрый день! Предъявите билеты!

— Пожалуйста, — протянул свой билет путешественник. — Я еду в Констанцу.

— Там чудесно, — сказал контролер. — Я там был. Знаете, какого цвета чайки?

— Белого. А вы знаете, что я нашел в море в прошлом году?

— Знаю. Медузу. Она похожа на абрикосовый джем, только бесцветная.

— Однажды я поймал рыбку, — сказал путешественник.

— Этого я не знаю, — пожал плечами контролер.

— То есть, я хочу сказать, чуть не поймал.

— А, да, это я помню.

У контролера, серьезного человека, тот же голос, что и у путешественника, тоже серьезного человека, и оба похожи как две капли воды или как два железнодорожных билета, если хотите. И в то же время они похожи на того, кто в окне вагона, и на того, кто остался на перроне, на механика и на кочегара. И всех шестерых зовут Влэдуц.

Поезд мчался по бесконечной равнине.

И вдруг на пути семафор.

Глаз у семафора красный. Механик остановил паровоз.

Справа от поезда высилось огромное здание. Это мог быть только завод. Он был в лесах, и там еще работали каменщики. И среди них — один знаменитый мастер. Его знала вся страна. Портрет каменщика был напечатан в газете, о нем говорили по радио, и он сам написал книгу о работе каменщиков, в которой не обошел и… каменщиц.

Путешественники сгрудились у окна, чтобы взглянуть на него.

— Как дела? — крикнул ему повар из вагона-ресторана.

— Дела идут! — ответил знаменитый каменщик.

— Завод строим на славу!

— Я бывал на заводе, — сказал повар. — Там люди веселые. Любят шутить. Когда я там был, один мастер спросил у какого-то мальчика: «Что тяжелее: килограмм железа или килограмм пуху?» — «Разумеется, железа», — ответил мальчик. — «Давай проверим!» — «Давай!» Пошли, взвесили — на весах одинаково. На заводе оно так. Не отпустят, пока не поймешь, что да почему. — И повар еще сказал каменщику: — Знаешь, что мне кажется удивительным?

_ Что?

— А вот это: в прошлом году здесь была голая степь. Я помню, девочка пасла козу, и, когда проходил поезд, смеялась и махала нам рукой. А теперь — готовый завод!

— Ну, не совсем готовый, — сказал каменщик. — Надо еще крышу подводить. Труба будет такая высокая, что, если подняться до самой верхушки, можно поздороваться за руку с летчиками.

У каменщика тот же голос, что и у повара, и они похожи как две капли воды или, если хотите, как два кирпича. В то же время они похожи на того, кто в окне вагона, на того, кто остался на перроне, на механика и на кочегара, на путешественника и на контролера. И всех их зовут Влэдуц.

Глаз семафора изменил цвет. Стал зеленым. На языке железнодорожников это значит: «Путь свободен. Можете ехать спокойно!»

Паровоз тронулся, опять запыхтел, засвистел. Вскоре он остановился на станции, на маленькой белой станции с цветами под окном.

Начальник станции поспешил к почтовому вагону.

— Есть что-нибудь?

— Есть, — ответил кондуктор почтового вагона.

— Что?

— Письмо

— От кого?

— От мальчика из Бухареста. Однажды мама этого мальчика сварила ему мамалыгу с бурдючной брынзой. Это блюдо, если я не ошибаюсь, считается высшим классом. Мальчик с аппетитом съел мамалыгу и попросил еще. Он никогда не едал ее с такой вкусной брынзой. Мама сказала, что купила ее на базаре, в киоске, где торгует всякой всячиной здешний сельскохозяйственный кооператив. Тогда мальчик попросил маму написать в кооператив, что он за всю свою жизнь, то есть лет за семь, не пробовал такой вкусной брынзы. «Напишу, — обещала мама. — Наше письмо их обрадует.» Вот письмо. Прошу передать его лично председателю кооператива.

У кондуктора почтового вагона тот же голос, что и у начальника станции, и оба похожи как две капли воды или, если хотите, как два письма. И в то же время похожи на того, кто в окне вагона, и на того, кто остался на перроне, на механика и на кочегара, на путешественника и на контролера, на повара и на каменщика. И всех зовут Влэдуц.

Поезд пошел дальше.

Когда он нырнул в туннель, в Бухаресте, во дворе одного дома трое детей играли в песочнице. Они строили замок, и один сказал:

— Бедный Влэдуц… У него насморк, и его не пускают на улицу…

— Да, — сказал другой. — Бедный Влэдуц!

А третий добавил:

— Бедному Влэдуцу, наверное, скучно… Надоело одному…

Я, ребята, рядом сидел, на скамейке. Читал газету. И чуть не рассмеялся. Я подумал, что если бы

Влэдуц их услышал, он бы остановил поезд прямо посередине туннеля и сказал бы:

— Ну, вот еще! Как это так — скучно? И почему надоело?

И у него был бы тот же голос, как у того, кто в окне вагона, у того, кто остался на перроне, как у механика и у кочегара, как у путешественника и у контролера, как у повара и у каменщика, как у кондуктора почтового вагона и у начальника станции.

Почему? — легко догадаться. Влэдуц, играя, воображал себя механиком, кочегаром, контролером, каменщиком… Какую из этих специальностей он выберет, когда вырастет?

Кто знает… Пока что ему нравятся все.

Нет, больше и больше всего ему нравится быть паровозом.

Теперь паровоз уже поднимался к Предялу. Вдали виднелись горы…

ИСТОРИЯ С СИНИМИ ГЛАЗАМИ

ЕСЛИ Б ВЫ ЗНАЛИ, ребята, до чего я рассеян!

Я чуть-чуть не спросил вас:

— Вы когда-нибудь думали, о чем говорят синие глаза, когда в них заглянешь?

Ах, до чего я рассеян! Забыл такую простую вещь, забыл, что только папы (и чтобы никого не обижать, еще мамы) думают, о чем говорят синие глаза, когда в них заглянешь. Признайте, я ужасно рассеян! Вы же — не папы!

Только я знаю (и чтобы никого не обижать, другие тоже), что говорят синие глаза, когда в них заглянешь. А я, дорогие мои, слишком давно вас знаю, слишком большой ваш друг, чтобы не поделиться какой-нибудь тайной. Тем более, что (пусть это останется между нами) никакой тайны и нет…

Поэтому я не стану скрывать, что говорят мне синие глаза моих сыновей.

Если им весело, они говорят:

— Папа, оставь сказки, пойдем с нами на озеро, возьмем лодку, приставим к глазам кулаки, будто у нас подзорные трубы, а каштаны — будто трубки, и будем громко петь песню, про которую мама говорит: готова поклясться, что это самая шумная песня на свете.

Если синие глаза хитро прищурятся, они говорят:

— Папа, у тебя была чернильница…

— Она и сейчас есть.

— Нет, папа, была… И немного разбилась.

— Да, мы ей только чуть-чуть помогли…

Если, прикрывшись ладошкой, как козырьком, синие газа задерживают серьезный взгляд на строительных лесах, на работающем каменщике, они говорят:

— Папа, мы прежде и прежде всего станем каменщиками. Знаешь, почему?

— Нет.

— Чтобы бабушка к высоте привыкала. Когда она увидит, что мы не падаем с лесов, то не будет сердиться, что мы хотим стать летчиками… Ведь оттуда до неба уже недалеко.

Если…

О, как много могут сказать синие глаза, когда в них заглянешь!

Ночью, когда они закрыты, можно подумать, что синие глаза не говорят ничего (или, чтобы никого не обижать, почти ничего). Но мне кажется, именно тогда они говорят больше, чем когда-либо.

И, если хотите знать, вот что сказали мне нынче ночью смеженные сном синие глаза:

— На этой огромной и щедрой земле на солнце смотрят миллионы синих глаз, миллионы мальчиков и девочек. Чтобы все они росли большие и здоровые (так, чтоб я, приложив ухо к земле, не услышал ни одного чихания даже на Северном полюсе!), чтобы они стали каменщиками и летчиками, нужно, чтобы все, кто понимает, о чем говорят синие глаза, если в них заглянуть, подали друг другу руки и чтобы никогда-никогда гром пушек и грохот бомб не заглушали ни звона разбитой по ошибке чернильницы; ни звуков бесподобной песни «Гром и молния!»; ни стука каменщика в окошко неба; ни стрекота кузнечика авторучки, сплетающей на бумаге сказки про мальчиков с синими глазами.

Это значит, дорогие мои ребята, что всегда должен быть мир.

Потому что (или это только мне так видится?) у мира глаза тоже синие…

1

Александру Лэпушняну — один из румынских господарей. Правил Молдовой в XVI веке (прим. перев.).

2

Историческая пьеса Барбу Штефэнеску-Делавранчи о жизни господаря Штефана Великого (прим. перев.).

3

Ойна — народная игра с мячом и деревянной битой; в ней участвуют две команды по 11 человек в каждой (прим. перев.).