1. Алконостовы стрелы

От Чухонских болот до огнедышащей Камчатки текло не худшее для Руси время: на западе менялись обасурманенные императоры и императрицы, на востоке, на Нерчинских рудниках, гремели кандалами русские цари-самозванцы. На небе был Бог, на Камчатке — Кох, по самохвальным уверениям служилого немца. Сибирскими городами правили такие же латинянские выкресты, а за Уралом, на закатной его стороне, срамно ряженая служилая нерусь с выбритыми мордами, накладными бабьими волосами получила свободу от служб и сословное право владеть русскими деревнями.

Но картавые, иноязычные императрицы с ряжеными боярами не сильно мешали жить пашенной Сибирской украине и здесь из потомков казаков, беглых, каторжных, ссыльных, промышленных и бывших ясачных людей возрождалось исконное русское крестьянство, которое отличалось от западных помещиков тем, что не имея крепостных, по русской старине нанимало в работники вольных людей. Казалось бы, чего еще надо здешнему народу русскому: живи в Яви, славь Правь, Господа и Землю Матушку? Но по трактирам и ямам чудно баяли о землях за морем, где вьет гнездо Алконост — птица зоревая, рассветная, о светлой беловодной Ирии, живущей по благочестивой старине. Будто оттуда ушли по солнцу наши пращуры, чтобы хлебнуть лиха на западной стороне и в свое время должны вернуться, познав цену воле и единению единокровного народа. Так уж нам на роду написано, так уж нам по судьбе завязано. А еще сказывали, будто хлеб, репа, капуста родятся там сами по себе, как сорная трава, из вымени небесной коровы течет молочная река и по сию пору живут люди в Ирии праведно, а правят ими двенадцать старцев: те и вовсе святы, — одеваются в рубища, босиком по снегу ходят.

По подворьям и монастырям еще доживали век старики, исколесившие Сибирь в поисках воли, богатства и славы. Они ничего не нашли, но чудом Божьим не потеряли веры и распаляли сказками страсти молодых, готовых бежать на край света, выстилая путь могилами.

Наперекор пожарам и царским указам рос и ширился Тобольский город, сползая с горы посадами, подминавшими деревеньки слободы, некогда жившей особняком. Полузасыпанные рвы, бердыши и пищали по чуланам еще напоминали о лихих временах, но слободских казаков перевели в городской полк или записали в податные сословия, надолбы изрубили, вокруг приходской церкви поднялись высокие пятистенки с каменными и венцовыми подклетами, с резными въездами в жило. Слобода из пашенной превратилась в ямскую и слилась с посадом.

В доме здешнего старосты Александра Петровича Слободчикова всю ночь горели смолистые лучины, молодые спали урывками, старики и вовсе не ложились: старшая сноха хозяина мучилась родами в чистой баньке. Июльской ночью не ко времени и не к добру кричали петухи, играл, блистая, месяц. К рассвету, когда мрак становится гуще, сорвалась с неба звезда и летела, не угасая, до самого края земли, в тот миг Феня разрешилась яростно запищавшим младенцем. Толстая, веселая повитуха перегрызла пуповину, ополоснула новорожденного в ушате и, удивленно посмеиваясь, показала роженице:

— Глянь-ко, ноги, что складной аршин. Как нутро тебе не вывернул, варнак!?

В доме за выскобленным столом сидели седобородый хозяин Александр Петрович и его сват Иван Трофимович Окулов из отставных служилых. Хозяйка, Дарья Ивановна всю ночь провела в молитвах под образами. В сумерках рассвета поднялись сыновья Александра Петровича: Кирилл и Семен. Высокие, кряжистые, они вышли из горницы в неопоясанных рубахах, ополоснули лица в резной чаше под лучиной с нападавшими туда угольками. Дарья Петровна кивком указала им на красный угол. Братья приготовились встать на молитву, но приглушенно протопали чирки в сенях, распахнулась дверь, предрассветный дух, ворвавшись в избу, колыхнул пламя лучины. На высветленный круг выскочила белолицая жена Кирилла Настя, без тени бессонной ночи в глазах, неприлично громко крикнула:

— С внуком вас, деды! И вас, дядья, с племянничком, — игриво поклонилась мужу и его брату Семену.

Дарья Петровна облегченно охнула, радостно стукнула лбом о пол, еще раз перекрестилась и резво вскочила на ноги:

— Слава Те. Господи! Близко уже… Заря-зорюшка раны зашьет, кровь запечет…

Александр Петрович шумно вздохнул, хлопнул натруженной ладонью по колену, встал, положил на образа три глубоких поясных поклона. Поднимаясь на благодарственную молитву, тайком всхлипнул, засуетился отец роженицы, отставной солдат тобольского полка. Ему Бог дал одну только позднюю дочь, Феню, зато какую?! Третьего сына родила!

Насмешливо поглядывая на стариков в свете лучины, Настя блеснула озорными глазами и прыснула в рукав:

— Внук-то не в корень. Мучил Феньку, вылезть не мог — фузея застревала.

— На удивленный взгляд отца роженицы пояснила, притопывая чирками: — Ноги в полтулова. Ужо, встанет на них и сиганет на край света.

Дед Окулов намек понял, улыбнулся уголками глаз. Александр Петрович чуть приметным движением ладони отмахнулся от болтовни снохи: слава Богу, внуки родятся и родятся, скоро придется расширять дом.

Кряхтя, с печи слезла дряхлая старуха, мать хозяина. Мелко потряхивая головой на морщинистой шее, обвела собравшихся выцветшим взглядом — чего шумят?!

— С правнуком тебя, матушка! — Взял ее под руку Александр Петрович.

— Это у кого родился-то? — дребезжащим голосом спросила Матрена.

Выслушала, кивнула, пожаловалась:

— Бок болит… Лежу, слышу — вода шумит, дощаник скрипит, Епифан ругается!

— Какой дощаник, мать? До Иртыша полверсты.

— Почудилось бабке Матрене, — опять прыснула Настя. — У Ивана Трофимыча кистень за кушаком клацает.

— Знак это! — строго шикнула на сноху хозяйка. Мужчины притихли, а Дарья Ивановна ласковым, почтительным голосом спросила старушку: — И чем же огорчался покойный батюшка Епифан?

— Не удержать, говорит, дощаник, все одно в море унесет, — пробормотала Матрена. И тут хрустнул брус под полатями, завыла собака во дворе.

— Господи, помилуй! — забеспокоились домочадцы. — Судьбу младенцу кличут.

В родовой чреде вольных крестьян и казаков этой семьи, державшейся за веру, землю и старину, время от времени появлялись лихие удальцы, спускавшие накопленное отцами и дедами. Таков был Епифан, дед Александра Петровича, которого в сказках и прибаутках еще помнили тобольские старики.

Говорили про него всякое и больше со смехом: будто на неметчине своими байками он чуть, было, не сманил в вольные сибирские хлебопашцы самого царя Петра-антихриста, а мужицкий князь Меншиков попал в Березов-город с его прелестных слов. Хотя доподлинно было известно, что за Иртыш Епифан не хаживал, набрел в эти места с восхода и всю свою молодую, беспутную жизнь рассказывал про Беловодную Ирию, которая сокрыта где-то в таежном урмане.

Известно было и то, что спины он не ломал, поднимая целинные земли: принял на себя выбылое пашенное тягло с готовым подворьем и поднятой землей от человека, взявшего государев подъем и ушедшего дальше к восходу. Хозяином он был плохим, не вышел даже в прожиточные люди, богатства не скопил. Оженив сына Петра и похоронив жену, уходил куда-то веснами на все лето, а, бывало, и на годы. А однажды не вернулся, пропав без вести.

Но поднялось его потомство, сплотилось в семью, приросло к земле. Внук Епифана, Александр Петрович, вышел в лучшие люди. Да вот уже младший из его сыновей, Семен, отлынивает от хозяйства, любым тягловым работам рад, готов без жребия поверстаться в тобольский полк. Частенько примечал отец, как замирал он на пашне, глядя на зарю, пускавшую по небу огненные стрелы. Остановит, бывало, коня и глядит — не наглядится. На встревоженный оклик отца однажды складно так ответил: «Покойники и те ногами на восток ложатся, у живого как пяткам не чесаться?»

Было над чем задуматься Александру Петровичу: богат был его дом, но не так крепок, каким казался соседям.

— Что, милая, на месте не стоится? — ласково взглянул он на сноху. — Сбегала бы к Андронику, сообщила. Светает уже, слава Богу.

Приходской поп прибежал в опорках, на ходу стряхивая солому с подрясника. Спросил, перенесли ли роженицу в дом, вернулся ли Филипп, старший сын Александра Петровича, отец новорожденного.

— Вчера ждали, — развел руками хозяин. — Сегодня, даст Бог, прибудет… И дитя, слава Богу, не хворое, но есть приметы дурные — крестить бы поскорей!

Расспросив, что за приметы, отец Андроник стал успокаивать домочадцев:

— Унесет их на сухой лес. На той неделе буду поминать Сысоя Великого. Знаете, что за святой? — Выпятив нечесаную бороду, поп заговорил громче, чтобы нечисти тошно стало. — Ох и силен! Покойных оживлял. Его послушника бесы как-то обольстили посулами власти, ушел, а по дороге к нему и пристал этот… Ни баба, ни мужик. Давай тискать, в лицо лезть пастью смердящей. Послушник с молитвой то к одному святому, то к другому, а бес только хохочет. Взмолился тогда он к оставленному Сысою, нечистый брык оземь, бьется в лихоманке, корчится, блеет козлом: «Против преподобного Сысоя я бессилен!»

Поп еще раз перекрестился на образа и приглушенно прошептал: — Наречем новорожденному в покровители — от всякой нечисти убережет.

— Оно хорошо бы, — почесал затылок Александр Петрович. — Да как бы, того… Не перегнуть. У свояков-то сын монашеский постриг принял…

В тот же день Филипп вернулся с ямского тягла. Высокий, широкоплечий в отца, густая мужицкая борода на молодецкой груди, бросил в угол кнут, положил поясные поклоны на образа, молча поклонился отцу с матерью и прошел в горницу взглянуть на новорожденного. Он уже знал о сыне. Привечая жену, кормившую ребенка грудью, спросил о здоровье. Уловив в ее голосе заминку, обеспокоился:

— Да все ли хорошо?

Не зная, смеяться или печалиться, она развернула пелену, обнажив ноги младенца. Филипп удивленно поднял брови и тихонько рассмеялся, погладив непомерно большую в сравнении с тельцем, розовую ступню сына:

— В прадеда Епифана, видать, бродник!

Протекли несколько лет: не самых худших из тех, что бывали в Сибири. Мимо Тобольска, по Иркутскому тракту прошли этапы запорожских казаков и литвинских гайдамаков, не желавших переписываться в крестьяне на своих Отчих землях. Затем прогнали староверов, выманенных из западных стран указом Петра III о веротерпимости, который они поняли, будто к своим, природным русским людям, оказалось — к папистам, латинянским еретикам, всякого рода выкрестам и перекрестам. А их самих, за крепость духа и верность русской старине, указом царицы-немки отправили на вечное поселение в Сибирь. Кандальные и ссыльные поселенцы, шагая по тракту, крестились на купола приходской церкви, против которой стоял крепкий дом Александра Петровича. В те годы его младший сын Семен, поверстался в казаки по чужому жребию и умчался к востоку тем же путем, что каторжные и ссыльные, только доброй волей.

Дед Александр утешался внуками: рассаживал вокруг себя, крепышей пашенного корня, с опаской косился на Сысоя, а то и выхватывал его, как кутенка, вертел в мозолистых руках, беззлобно поругиваясь, высматривая куда пошла кровь. Малец был тощим и вертким, того и гляди укусит. Чуть подрос — стал показывать варнацкие замашки: поднял с земли камень, прищурился и, в отместку за поклеванное темя, разбил голову красавцу петуху. В отрочестве с редкой меткостью метал плотницкий топор средней руки, да так к тому пристрастился, что пришлось прятать ходовой инструмент. По крестьянским и казачьим дворам, как всегда, подрастала и озорная ребятня, уготовленная свыше если не для каторги, то для дальней государевой службы. В свое время отторгнет их пашня и смирится родня, отпуская жить по судьбе: знать, и на таких есть нужда у Отца Небесного.

Бабка Матрена слазила с печи уже только по нужде: одной ногой в яви, другой в нави, смутно жила в двух мирах разом, видела наперед судьбы внуков и правнуков, узнавая в них души давно ушедших людей. К Рождеству, на Святую Пасху и Троицу с большими сборами ее водили в церковь. С трясущейся головой, со всеми жалобами, сказами и молитвами она была для Сысоя родней и ближе всех домашних. Он и спал с ней под одним одеялом, расспрашивал о всякой всячине, что лезла в голову. Бывало, уже не трещит лучина над чашей, в доме мутный свет луны, не спят только Сысой с Матреной. Услышав за печкой звуки странные, непонятные, он шептал:

— Баба, что это?

— А домовой! — как о пустячном отвечала старушка. — Он у нас работящий, запасливый, в моего покойного Петру… А то, слышишь? Макошь шуршит, судьбу тебе прядет. Две девки незрячие, Доля с Недолей, узелки вяжут. Одна к счастью, другая к несчастью. Кому нить оборвут — тот и отмучился… Про меня-то забыли, проси — не проси, — не только слепы, еще и глухи!

— Мне-то что вяжут? — Не давал ей покоя Сысой. И трепыхалось сердчишко от сладостной тоски по предстоящей жизни.

— Известно что! Набродничаешься, хлебнешь лиха!.. Ладно бы не зря. Мало кто из бродников находит счастье. Не упомню таких…

— А расскажи про Беловодье?

— Да я же там не была, и мужик мой, Петра, не был, а отца его, Епифана, пустило или не пустило царство Беловодское, того не знаю. Бывало, чуть потеплеет — соберет котомку, зимний тулупчик бросит собаке на подстилку: «Или в Беловодье останусь, или разбогатею!» К зиме вернется голодный, драный, вытянет из-под пса брошенную одежку, вытрясет, и в ней зимует… Мучим был бесовскими соблазнами, бедненький. Как-то старый уже, с белой бородой, ушел и не вернулся.

— Расскажи! — Капризно дрыгал ногами малец.

— Давно это было, — покорно вздыхая, шептала старушка. — Жили наши пращуры в благодатной стране. И по сию пору живут там сородичи в сытости и святости. И все-то у них по старине, без указов и принуждения… Молодые пожилых почитают. Лежит внучок с бабулей на печи, ногами не дрыгает… И живут они по сию пору, душой и телом чисты…

— Чего же нашим-то не жилось? — шептал Сысой.

— Так соблазны, прости Господи! Нечисть, она же нашептывает: тама еще лучше! Те, от кого мы родом, поверили, пошли искать счастье на закате, а здесь правит сила темная. Хотели вернуться, а обратный путь заговорен, заколдоблен, по грехам открывается не всякому. Есть такие, кого приняло царство Беловодское, пожили они там, не выдюжили тоски по родным и близким, вернулись… Епифан, наверное, был из них. А там ли помер, или где в пути, того не знаю. Последний раз совсем ветхим уходил.

И виделись Сысою во тьме ночной избы розовые скалы над белой водой, над ними птицы невиданной красы. Но старушка, вдруг, жестко обрывала видение, со стоном переворачиваясь на другой бок:

— Счастья ищут лодыри да блаженные. Кто работает, тот и здесь живет справно…

Среди зимы, когда вся большая семья собиралась на ночь возле печки в теплой половине дома, от студеных ветров, обнажилась земля, вздрагивали стены и жалобно скрипела тесовая крыша. Хозяйка, Дарья Ивановна, сама не отходила от икон, собирала по полатям и лавкам шаливших детей, ставила под образа, приговаривая:

— Детская молитва Богу приятна. Просите Господа, чтобы не было урону дому. Не дай Бог, крышу сорвет.

Сысой зарылся под тулуп рядом с Матреной, на оклики бабушки не подавал голоса. Дарья Ивановна заглянула на печь, нет ли Филиппова неслуха, спросила свекровь. Та открыла сонные глаза, что-то прошамкала. Сысой, крадучись, выглянул из-за трубы. Под образами на коленях стояла бабушка, хор братишек и сестренок подпевал ей. Голоса становились все чище и душевней. Сысой, глядя на трещину в потолке, одним ухом слушал их пение, в другое буря сладко нашептывала о дальних странствиях. И чудились ему свои бредущие ноги скрытые снежной поземкой. Будто вели они его в неведомое и радовалась душа.

Хлопнула дверь, вошел дед, клубами прокатилась по полу ворвавшаяся стужа. Он скинул тяжелую шубу, опустился на лавку, подпер бороду кулаком. С красными от мороза лицами вошли мать Феня и тетка Настя, застучали березовыми ведрами. От них пахнуло на печь молоком и свежим навозом.

— Какая беда грядет нашему дому? — боязливо прошептала Дарья Ивановна, обернувшись к мужу. — На соседских дворах у кого крышу своротило, у кого скотник, только у нас убытка нет. Не к добру это!

Настя заглянула в печь, поворошила угли, закрыла заслонку, видать, прижала хвост нечистому: у-у-у — завыло, застонало в трубе.

— Свят…Свят…Свят! — Закрестились женщины. Под образами запели громче, опасливей.

Дарья Ивановна, покряхтывая, влезла на лавку, пощипала фитилек лампадки, ярче и добрей высветились суровые лики святых. С печи слышно было, как она, водя носом возле иконы Чудотворца, просит за служилого сына Семена: «Отче-Никола, моли Бога за него!» Уже семь лет тот служил в каком-то приморском остроге.

Александр Петрович сидел не шелохнувшись, хмурили его лоб заботы дня, седые волосы лежали по плечам, борода касалась столешницы. По Иртышу ветер сбивал с ног людей и коней, лодку соседей Васильевых закинул чуть ли не на середину реки.

В сенях что-то щелкнуло, хрустнуло, мигнула лампадка, упал в воду уголек с лучины, в трубе опять завыло, послышалось, как заскрипели ворота, это Кирилл с Филиппом возвращались с дальней заимки. Настя с Феней набросили на плечи шубейки, побежали встречать мужей, распрягать коней. Но в сенях раздались топот и смех, голоса звучали не по погоде радостно. Распахнулась дверь, опять впустив большое облако морозного пара, раскатившегося по тесовому полу, из него с закуржавевшими бородами и бровями появились краснощекие сыновья Александра Петровича, за ними сват Окулов в тулупе и еще кто-то в черкасской шапке и меховой епанче.

— Принимай гостей, батяня! — гаркнул Филипп, соскребая сосульки с лица.

Сысой с печи увидел гостя с обледеневшими усами и выбритыми щеками. Он скинул верхнюю одежду и остался в драгунском кафтане с нашивками. Заголосила баба Дарья, повисла на шее у приезжего, сбоку, утратив обычную степенность, толокся, топтался дед Александр. Забыты были и ураганный ветер, и беды соседей. Филипп с Кириллом вытащили из погреба бутыль с наливкой. С красными лицами в дом врывались соседские мужики. Феня с Настей, уже приоделись по-праздничному в сапожки и сарафаны, одна подбрасывала дров в печь, другая обносила гостей вином.

Приезжий оказался дядей Сысоя, служилым Семеном. Его бритый подбородок глубоко тонул в ниспадавших усах, голые щеки морщинисто западали на десны. Раздавая подарки из тяжелого мешка, он смеялся и шепелявил, как старик. Детвора по лавкам и полатям захрустела сахарными леденцами и медовыми пряниками. Настин брат, прибежавший с домрой под полой полушубка, расцеловавшись с Семеном, так ударил по струнам, что зазвенела посуда. Соседские девки пустились в пляс, игриво поглядывая на служивого. Кряхтя, стала сползать с печи беззубая и горбатая бабка Матрена.

— И ты жива, бабуля? — Подхватил ее Семен. Та чуть из пимов не вывалилась. — Помнишь внука?

— Ты, Семка, ее не туркай, а то уссытся, совсем стара, — осадил служилого сына Александр Петрович.

Поздно разошлись гости, разлеглись по лавкам и полатям домочадцы. Семен как-то смущенно достал из опустевшего мешка запечатанную сургучом бутылку.

— Настоящая, царская! — сказал, пошевеливая усами.

Дед, отец Сысоя и дядька Кирилл, стыдливо заулыбались, пить не стали и только слегка захмелевший от ягодной настойки Иван Окулов радостно зачмокал, глядя на полуштоф. При свете лучины отец и дядька Кирилл казались Сысою старей, чем днем: на их лицах шевелились тени от горевшей лучины, глубже пролегли ранние морщины. Та же полутьма молодила дедов и приезжего дядьку. Сысой понял, почему он показался ему старым: у него, как у деда Окулова, не было зубов и бороды.

Легли спать отец и дядя Кирилл. Дед, позевывая, достал новую лучину, зажег от догоравшей и закрепил над ушатом. Тихо разговаривая, за столом сидели трое. Дед Александр молча пригублял чарку с настойкой. Семен с дедом Иваном бубнили о чем-то, дальнем: вспоминали переправы, перевалы, зимовья. Дед то и дело хлопал себя по коленям:

— Вот этими вот ногами все прошел! — и спрашивал: — В Егорьевом редуте крещеный тунгус Федька, жив ли?

— Давно помер! — отвечал Семен и тянулся неверной рукой к бутылке.

Вот уж они пьяны как купцы, дед Александр все чаще зевает, крестя бороду, а Семен бормочет:

— Лет пять тому встретил в Большерецком Михайлу Неводчикова. Он в знаменитые штурмана вышел, за море ходил. Тебе, Иван Трофимыч, от него поклон. И всему Тобольску тоже.

— Михейка жив?! — обрадовался, было, дед Иван, и тут же завздыхал, покачивая коротко стриженой седой головой: — И до сих пор в Большерецке… Уж он-то мог найти… В этой вот руке, — совал под нос Семену иссохший кулак, были карты Беринга. Получил их от немца Вакселя и с боцманом Алешкой Ивановым через Анадырь доставил в Иркутск. Я-то что, как получил, так и сдал. А боцман грамотный был, водил-водил носом по бумагам, а после пропал.

Семен со вздохами пожал плечами:

— В Охотском и на Камчатке много людей, побывавших за морем, всякое говорят… Да только все послухи и ни одного видальца. А Слободчиковых, — болезненно помотал головой и так смял морщинистое лицо, что бритый подбородок скрылся в усах, — и на Илиме, и в Якутском, и на Камчатке… Не разберешь, родня — не родня?

На Илиме пашенная деревня больше ста лет стоит: самые старые старики уже там родились. В Якутском — казаки, на Камчатке: и русичи, и коряки с ительменами… Говорят, якутский казак Федька Слободчиков, пришел туда с первым отрядом, а под старость рукоположился в попы, крестил всех подряд, напринимал разных народов в свои крестные дети. Попробуй, разберись теперь, откуда пришел Епифан, куда ушел? Наверное, и за морем наших много. Да только дальше ближних островов я не был. Не посылали, а бежать духа не хватило. Изверился! — простонал, опустив чубатую голову к столешнице. — Видать, судьба так завязана — вам, старикам, выпало радоваться и пить медовую брагу, а нам, с похмелья, — дохлебывать гущу! — Неверной рукой он чокнул краем своей чарки по окуловской, показывая, что хочет закончить смутный разговор, зевнул, поднял оловянные глаза к потолку, увидел Сысоя, чутко слушавшего и пристально наблюдавшего за ним. Плутоватая ухмылка мелькнула под драгунскими усами.

— Дай-ка нож, Трофимыч!

— Зачем? — сунул руку за голяшку дед Иван.

— Однако, у племянника уши длинноваты, надо окоротить!

Сысой вздрогнул, пискнул и исчез, заползая за бабку Матрену. За столом засмеялись. Сысой понял, что дядька пошутил, стыдясь нечаянного испуга, снова пополз на край печи. Семен икнул, подобрел, покачиваясь, встал, протянул ему руку и резко отпрянул, затряс укушенным пальцем. Теперь рассмеялся Александр Петрович:

— Нашла коса на камень?.. Этот ушкуй еще и тебе покажет кузькину мать: прочили в преподобные, Феня до сороковин каждый день в церковь таскала, Андроник причащал. Похоже, не помогло!

Семен протрезвел. Не зная, смеяться или сердится, сел на прежнее место. Сысой снова выглянул, их глаза встретились. И дядька, вдруг, весело подмигнул ему:

— Тоже, поди, в земле копаться не станешь? Топор за кушак, фузею на плечо и айда искать счастья! — И с болью тяжело доставшегося опыта, добавил:

— Ведь нам с тобой подавай все сразу… Сколько у тебя, батя, скотины? — Обернулся к отцу.

— Два десятка коней, коров столько же…

— Попробуй походи за этой прорвой, — скривился Семен. — А Сысойка найдет землю, где работать не надо: молочны реки, кисельны берега, хлеб на деревьях…

Насмешка задела отставного солдата, он поднял голову, сипло заспорил:

— А что? Откуда вышли, туда придем. Близко уже!.. Боцман Иванов знал, где искать. Он грамотный был. И ты, внучок, учись читать.

Дед Александр глубоко зевнул, на выдохе, прерывисто и устало укорил служилых:

— Человеку от Бога велено добывать хлеб в поте лица своего. Кому даром достается, от того Отец Небесный отступился. А нечисть, — дед перекрестился, слегка обернувшись к образам, — заманит посулами, озолотит, а после посмеется: золото окажется дерьмом, а хлеб — камнем. По-другому не бывает! Чем тебе наша жизнь плоха? — С притерпевшейся тоской взглянул на Семена. — Самый главный, самый счастливый человек на земле — пашенный, божий человек.

— А как ему без служилых? — Младший сын поднял непокорные глаза и расправил усы указательным пальцем. — Тут же обчистят и закабалят.

— Что правда, то правда, — примиряясь, снова зевнул дед Александр, мелко крестя бороду. — Без воинства нам никак нельзя. Купчишка откупится, дворянчик обасурманится, у мужика вся надежда на служилых… А вы и рады пятки чесать.

Завыло в трубе, заохало, заскрипела крыша. Дуло с востока на запад.

Дядька Семен оказывал Сысою особое внимание среди племянников, будто был в сговоре с ним.

— Печать на тебе вижу, — говорил, посмеиваясь. — Как я, сбежишь от пашни. Будет — не будет тебе счастье — это уж как на роду написано, а долю найдешь. Только уходить надо с ружьем… Там тобольские винтовки и фузеи непомерно дороги, а здесь нынче ружья делают хорошие, захожу в мангазейну — не налюбуюсь. Там, бывало, дадут проржавевшую дедовскую пищаль, из нее с полусотни шагов в коня не попасть, куда уж себя защитить: а дыма да грохота уже и медведи не боятся, не то что дикие.

— Что у тебя зубов нет? — спрашивал Сысой, разглядывая впалые губы под усами. — Дед старый, а у него есть?

Дядькины пшеничные усы начинали шевелиться, глаза плутовато разгорались.

— Зубы свои я по островам растерял и все из-за золота! За морем его много, вместо камней на земле валяется. Высадился, как-то на остров — лежит под ногами, а на меня бегут алеуты с дубинами. Я натолкал за щеку, из пищали — бах! Дым, ничего не видать. Выскакивает из него здоровенный алеут — меня дубиной по щеке — хрясть! Вместе с золотом вывалилась половина зубов. И так несколько раз! Есть у них в том и другой умысел: чтобы пришлый человек хлеб, рыбу ел, а мясо не трогал, китовины самим не хватает.

Дядька хохотал, разинув беззубый рот. Сквозь нависшие усы розовели голые десны. А Сысой кручинился: воли ему хотелось, но с зубами. И томилась душа от дядькиных рассказов про острова, галиоты, фальконеты, фузеи. Раззадоренный ими, он бегал в оружейную лавку, часами глядел на ряды ружей, пистолей, на чучела зверей, горки пуль и дроби.

По воскресеньям и престольным праздникам большая семья Александра Петровича ходила в церковь. Впереди шагал хозяин с Дарьей Петровной, за ними шли сыновья с женами и детьми. Нищие, убогие, издали завидев пышную седую бороду старосты, начинали возбужденно переговариваться, просить громче и жалобней. Александр Петрович доставал кожаный кошель, выкладывал на ладошки внуков и внучек медные монетки:

— Пойдите, подайте! От молодого и безгрешного милость Богу угодней!

Сысой в косоворотке и бараньей шапке, шагнул к ряду убогих, сидевших вдоль церковной ограды. Его кулачок со сжатой монеткой схватили цепкие пальцы, глаза встретились с мутным взглядом дурочки. Он разжал кулак.

— Фу, медяк! — надула губы Глашка. — Золото дай! — И расхохоталась: — Ходить по золоту будешь — богатства не наживешь!

Сысой, широко раскрыв глаза, выдернул руку. Ударил колокол к обедне, спугнув с колокольни стаи воробьев и голубей. Шаркая великоватыми, с брата Федьки, чирками, подбежал к отцу, вцепился в его шитую крестами опояску.

— Глашка золота просит!? — вскрикнул испуганно.

— Бог с ней, блаженная, — улыбнулся в бороду отец. — Сама не знает, чего говорит.

Получив подзатыльник от старшего брата, Сысой скинул шапку, стал креститься на купола приходской церкви, но думал о своем: верил дурочке, что будет ходить по золоту. Торопливо и приглушенно, захлебываясь и заикаясь, рассказал о том дядьке Семену, переметнувшись к нему от отца.

— Что с того, что не разбогатеешь? — С пониманием рассмеялся он. — Зато будешь искать! Это, может быть, и есть самое большое счастье.

Крестясь, семья вошла в притвор. Александр Петрович достал из кошеля серебряную монетку, опустил в блестящую коробочку пожертвований на ремонт храма. И зловредный писклявый голос из-за левого плеча шепнул Сысою на ухо с затаенной страстью: «Укради!» От такого совета у него качнулся пол под ногами, он перекрестился, хотел плюнул через плечо нечистому в рыло, но получил другой подзатыльник от Егорки. Не сильно оплеванный бес, видать, утерся и опять за свое: «Разбогатеешь, храм построишь… А без ружья за морем никак нельзя!» В то же воскресенье, после полудня, прибежал закадычный дружок Васька Васильев, из бедных переселенцев, сказал, что видел у воды на камне змею.

— Айда, убьем! Сто грехов отпустится! — зашептал, выпучивая глаза.

Вдвоем мальчишки побежали к яру. Не обманул Васька, в том месте, где указал, на камне грелась змея. Разинув рты от жути, они бросились на нее, не ждавшую врагов, измолотили палками. Потом жгли на костре, ожидая, что высунет ноги из-под чешуи, топили жир и мазали им глаза, чтобы видеть клады под землей. Васька приговаривал, что хочет своему дому богатства, как в сысоевом, но прожег подол рубахи и, всхлипывая, поплелся получать взбучку. Потом настала ночь, которую Сысой помнил всю дальнейшую жизнь и гадал: было ли то в яви или привиделось в бреду.

Он помнил, что отпросился в ночное со сверстниками, но по пути увидел, что церковная дверь приоткрыта, протиснулся в притвор, забрался в пустой ящик из-под проданных икон. Поп Андроник пошаркал сапогами возле клироса и ушел, звонарь, живший во дворе, в сторожке, долго препирался со старухой, протиравшей пыль. Затем дверь закрыли и, судя по звукам, заперли. Этого Сысой не ждал. Он посидел, прислушиваясь. Никого. Тихонько нажал на крышку ящика, чтобы приподнять, — под куполом загрохотало, заскрежетало. Сысой замер с колотившимся сердцем, опять толкнул крышку, и снова раздался жуткий шум. «Эхо», — подумал он, бесстрашно выбрался из укрытия, шагнул к блестящей коробочке.

— Погоди! — простонал голос за спиной.

Сысой испуганно обернулся. Над высокой дверью висела икона седобородого Николы Чудотворца, покровителя странствующих и промышленных. Святой смотрел на него с укором. Сысой стыдливо вздохнул, пожал плечами, снял коробку, тряхнул, и с облегчением понял, что денег в ней нет. Захохотал писклявый голос за плечом. Баба Дарья часто говорила, если кто-нибудь из домашних боялся идти ночью в конюшню или в амбар: «На скотном дворе чертям делать нечего, они там, где святость». Вспомнив бабушку, Сысой хотел повесить коробку на место, но краем глаза заметил движение на иконе, вздрогнул, вскинул взгляд и увидел, как потеплевший насмешливый глаз Чудотворца по-свойски подмигнул ему. Коробочка выпала из рук. С купола снова обрушился страшный грохот. Сысой бросился к двери, толкнул ее плечом, но она не двинулась. Шум за спиной стих. «Эхо!» — опять подумал он.

За дверью раздались голоса и топот. Мальчик нырнул в ящик, накрылся крышкой. Заскрипел засов, дверь распахнулась, четверо мужчин внесли закрытый гроб. Сысой приготовился выскользнуть из храма, но в дверях стояли темные фигуры людей. Гроб поставили, все вышли и опять заперли храм.

Стало совсем темно. Перед распятьем тускло горела одна лампада, чуть высвечивая край гроба. Сысой вспомнил, что умер дед Савин. Про него говорили, будто десять лет не слазил с печи и под левой пазухой выпарил из петушиного яйца летучего змея, которого в посаде и слободе видели многие. Змей летал по ночам, рассыпая искры, как головешка, забирался в трубы домов. Сказывали, что старик загадывал на масло, вот змей и шарил по горшкам. А взял на себя грех дед Савин, чтобы потомство жило богато.

Сысой старался не смотреть на гроб, но глаза сами собой поворачивались в ту сторону. Под куполом раздался приглушенный скрежет. Опять мурашки поползли по коже. Сысою показалось, что крышка сдвигается, из-под нее на четвереньках выбирается дед Савин. Иконы ожили: Богородица у распятия смахнула слезу. Христос поднял голову, сквозь спутанные волосы посмотрел на Сысоя, качнул головой: «Зачем ты здесь?»

Где-то прокричал петух. Сысой трижды перекрестился: гроб как гроб, крышка закрыта, все на месте. Только сердце стучало, едва не выскакивая из груди. Потом послышался скрип открываемой двери. Вошел старый дьякон, за ним еще кто-то. Стали зажигать свечи возле гроба. Сысой выскользнул из церкви, в темноте добежал до дома, на крыльце столкнулся с соседкой. Та вздрогнула, закрестилась. Он поддернул штаны, показывая, что ходил до ветра, прошмыгнул мимо и лег на лавку возле печи, укрывшись дерюжкой. Возле головы, не муркая, клевал носом кот.

Впечатления ночи вновь и вновь плыли перед глазами, в ушах шумело. Еще не рассвело, он увидел, как с печи слазит незнакомая грузная странница. «Ночует», — подумал. Старуха толстой, как окорок, ногой, долго шарила лавку. Сысой даже голову убрал, чтобы невзначай не ступила. Тяжелая ступня опустилась на кота и тот не мякнул. Старуха слезла на пол, не крестясь, переваливаясь с боку на бок, направилась к двери.

«Пришлая,» — подумал Сысой, проваливаясь в темную шершавую глубь.

Утром на лавке нашли мертвого кота, Сысой метался в горячке. Баба Дарья наговаривала на воду, брызгала и отпаивала внука травами. Антонов огонь прошел, но начал расти горб. Приходил казачий фельдшер, щупал, хмурился, цокал языком. Выпив чарку настойки, обсосал усы, пожал плечами, сказал всхлипывавшей Фене:

— Позвонок на месте, хрен его знает, отчего горб растет!

Вскоре горб появился и на груди. Голова ушла в плечи, Сысой стал задыхаться и не мог выйти на улицу. Филипп взял на ямской станции рыдван, впряг самую спокойную кобылу, повез сына в город, в полковой госпиталь. Лекарь вышел на крыльцо с трубкой в зубах, с окровавленными руками, раскричался с перекошенным лицом и прищуренным от дыма глазом:

— В церковь вези покойника, без него другую ночь не сплю!

Тем летом стояла необычная сушь, какой старики не помнили. Трескалась земля на пашне, в полдень невозможно было бегать босиком — детям шили лапти из кошмы. По слободе и посаду ходил крестный ход с иконами, молил о прощении грехов, о дождях и урожае, просил Заступницу, чтобы умолила Сына не наказывать народ так сурово.

Домашние Сысоя, пользуясь случаем, решились на крайние меры: положили его, чуть живого, на пути крестного хода. С пением через больного переступали отец Андроник, старый дьякон, певчие и пашенные мужики. Сысой открыл глаза, увидел над собой светлый лик с живыми сочувствующими глазами, слеза капнула ему на щеку, он уже не думал, к чему бы это, как, вдруг, толпа вздрогнула, завыла, заметалась. Отец Андроник сунул подмышку крест, подхватил ризы и скакнул в сторону с рассыпавшейся по плечам бородой. На дорогу выскочил бык на коротких ногах, с толстой шеей. Сысой от страха попытался встать на четвереньки. Бык, дыхнув мокрым в лицо, зацепил его рогами и швырнул под заплот.

Отрок пришел в себя на лавке под иконами. Все тело болело, мигала лучина, плакала мать. Баба Дарья, стоя на коленях и положив голову на лавку, безнадежно повторяла: «Господи, помилуй! Г-п-ди п-м-луй! Пр-сти прегрешения вольные и невольные!» И тут Сысой увидел свой непрожитый день, и увидев его, подумал, что не может умереть не пережив завязанного по судьбе: моросил теплый дождь, то усиливаясь при налетавших порывах ветра, то слабея и все плотней прилеплял к мачте мокрый флаг с двуглавым орлом. Кто-то снизу отчаянно дергал за веревку и не мог спустить его. Сысою от всего того стало так грустно, что он попытался вздохнуть, в боку что-то лопнуло и стало легче. Он перестал стонать и хрипеть, прислушиваясь к удивительной ясности внутри себя.

— Отмучился Сыска, слава Богу! — устало сказала мать без слез в голосе.

— Я живой! — возразил он и удивился громкости своих слов. В доме засуетились, зажгли еще одну лучину, Феня приподняла дерюжку, прикрывшую сына: рубаха и лавка были залиты гноем, из прорвавшегося «горба» текло и текло.

В эту ночь незаметно отошла бабка Матрена. Потом в доме вспоминали, когда умирал Сысой, она сползла с печи с ясными глазами, потребовала медный котел, воды из семи колодцев, четверговых угольков из печи. Нашептала на них, обрызгала правнука, попросила сводить ее в баню. Снохи помыли старуху, одели в чистое, она напилась травяного отвара и заняла любимое место на печи. Пока в доме радовались, что Сысою полегчало, про нее забыли, а когда хватились, старушка была холодной, но застыла с добрым лицом, вытянувшись, как в гробу, крестообразно сложив руки на груди.

Был у семьи на кладбище свой угол возле старой часовни. Наверное, один только Александр Петрович знал, где кто лежит, посылая сыновей менять подгнивавшие кресты. Ходили на кладбище всей семьей с малыми детьми. Старшие, прислонив заступы к соснам, трижды обходили могилы, касаясь в поклоне земли пальцами, поправляли осевшие холмики, потом расходились парами, проведать усопшую родню жен. Дарья Петровна наклонялась к иконкам на крестах, шептала через них в подземелье, спрашивала, как лежится покойным, потом говорила:

— Петра просит березку выдрать, что в головах выросла, мешает.

Похоронив старушку, Семен, бывший на льготе, испросил родительского благословения, попрощался с живыми и мертвыми, откланялся на все четыре стороны и отбыл на дальнюю полевую службу в Киргизские степи.

Давно ли Егор, старший брат Сысоя, учил его играть на гудке? Но вот уже он прихорашивался после работ и пропадал до рассвета. Ходил, по слухам, не на молодежные вечеринки, а к поповской дочке. Отец Андроник привечал работящего парня из хорошей семьи, по праздникам певшего на клиросе, сам частенько захаживал в богатый дом и был не прочь породниться. Умер дьякон, Егор стал дьячить, и с ним все решилось: первый сын — Богу.

— Данилка! Вставать пора. Пригони коней! — Сысой слышал, как дед будит двоюродного брата, Кириллова сына, сам забирался поглубже под одеяло и досыпал последние сладкие минуты. Данилка потягивался, тряс головой, шуршал чирками. Рассветало. Он прихватил удочку, решив попробовать, не клюет ли на омуте. И вот нет его.

Дед, приглушенно ругаясь, уже неласково разбудил Сысоя:

— Пойди, узнай, что до сих пор не пригнал коней?

Сысой поплелся к реке, качаясь и зевая до слез. Увидел, что Данилка стоит с удой и таскает окуней. Подбежал. Куда девался сон:

— Дай половить?!

Получив удочку, как о пустячном бросил через плечо:

— Дед ругается!

— Сейчас, пригоним! — отмахнулся Данилка и стал советовать, как подсекать рыбешку.

Вот уже Федька бежит:

— Вы чо? Дед аж красный. — Увидев снизку с рыбой, простонал: — Дай пару раз закинуть?

Лошадей гнали поздно. У Федьки, для оправдания, тяжелая снизка с рыбой, у Данилки — удочка, Сысой, шмыгая носом, сидел верхом на кобыле, надеялся, что не попадет под горячую руку: лошадь дед пожалеет. Тот встретил внуков молча, из-за голяшки торчало кнутовище, борода топорщилась, как клок соломы на вилах. Запустил коней во двор, помог закрыть ворота. «Вжик!» — просвистел кнут. «Ой-ой-ой!» — завопил, забил руками, как петух крыльями, завертелся Данилка. «Вжик!» — на палец выше конской шкуры моченый кожаный конец хлестнул Сысоя. Будто головешку приложили к заду. Он подскочил на конской спине, в тот же миг по ягодицам прошелся второй удар. Сысой кубарем слетел с лошади, закрутился по двору. Федька стоял, опустив голову. Кнут вытянул его вдоль спины. Он вздрогнул всем телом, ожидая другой удар, как старший из братьев, но кнут, описав дугу в воздухе, стегнул по земле. В доме заканчивалась утренняя молитва. Братья виновато крестились и прятали глаза.

— Гнедка запрягай и Карьку, — распоряжался дед. День со всеми его радостями и печалями продолжался.

Александрову дому опять подходила пора рекрутчины. «Не дай Бог Федька пойдет на цареву службу», — шептались по углам мужчины и женщины. Он был любимцем у деда, отца и дяди: неутомимый в работе, азартный в драках: стенка на стенку, слобода с посадом. Бился с удалью, но без злобы. И, если Егор брался подыгрывать, выходил один против трех. Отец Андроник и дьяконица не одобряли участие молодого дьякона в драках, но с удовольствием смотрели, как Егор, видя нечестность противника, подтыкал за кушак полы подрясника и пускал в ход пудовые кулаки спина к спине с братом. После, на службе, приходские мужики и бабы посмеивались, кивая друг другу на синяк под глазом или на вывороченную губу дьякона. Но не осуждали — дело молодое.

Семья держала скакуна, выкармливая его сухим овсом для скачек. Федька чистил, кормил и холил жеребчика, на нем брал призы на скачках. По всей стати выпала бы ему дорога в служилое сословие, если бы не мужицкая тяга к земле. Почти таким же рос Данилка, тянулись следом двое Кирилловичей — все крестьянская поросль. Сысой же и видом и душой не в них: то накосит, как хороший мужик, то бросит коня не распряженным. Пороли, стыдили, уговаривали — все без толку. Начали смиряться, а потому любили по-особому: с болью. И он любил свой дом. Особенно старшего брата Егора, младшего — Ваську и еще соседскую Анку.

Как-то удили с ней рыбу, склонились над водой и увидели свое отражение — незнакомое, повзрослевшее. Анка сказала, что это знак. Смеясь, зачерпнула воды в ладони, выпила и Сысоя напоила из рук. Странным светом засветились ее лицо:

— Вырасту, за тебя замуж пойду! — сказала, зардев, и опустила васильковые глаза. А когда подняла их, то показалось Сысою, что красивее их он ничего в жизни не видел.

Тут закаркала пролетавшая ворона. В Анкиных глазах мелькнули слезы.

— Дура! — крикнул ей вслед Сысой и запустил камнем. Ворона ловко увернулась от него и раскричалась сварливо, насмешливо.

Мало чем отличаясь год от года, текла однообразная, размеренная жизнь крестьянских дворов: работа день ото дня, как подготовка к праздникам, праздники, как отдых перед работой. На неурожайные годы в Александровом доме был запас, дававший достаток, в урожайные — не баловались излишествами. Разве хозяин старел, матерели его сыновья и подрастали внуки. Сысой вытянулся, догнав ростом старших братьев.

На Семик посадские выбрали молоденькую девку, обрядили березой, с песнями и хороводами водили по дворам. Сысой гулял со старшаками, пока не ущипнул чью-то невесту. После того, подравшийся и братьями осужденный, в печали шлялся один по берегу Иртыша.

Пламенела заря, румянилась вода в реке, перелеском да кустарником он вышел к знакомому омуту. Глядь, сидит на камне русалка, чешет гребнем мокрые волосы, а из них торчит один только прямой и тонкий носик. Глянул Сысой на нее сбоку — отчего-то дух схватило, а о том, что может утянуть под воду, защекотать и утопить мысли не было. «А вот я тебя, стерва, окрещу!» — подумал с удалью и не нашарил под рубахой креста: знать, утерял в драке. А «русалка» обернулась, завизжала, бултыхнулась в воду. Вынырнула, прикрыв грудь ведьмачьими волосами, закричала:

— Уйди, дурак, дай одеться!

Глянул Сысой под камень, там сарафан с рубахой и березовые ветки. Вон кого водили по дворам. Плюнул с досады и поплелся домой. Мать, перед сном крестя непутевого сына, хватилась — нет креста. Плохая примета.

На Троицын день Сысой и думать забыл про напуганную девчонку. У каждых ворот горела солома, вдоль дороги дымили бочки с дегтем. Девки бегали вдоль реки, кликали судьбу, связывали ветви берез русалкам на качели. Первый раз ни от кого не прячась, Сысой бегал рука об руку с соседской Анкой. Вдруг выскочила из толпы посадская девка с огромным венком на голове, скрывавшем большие синие глаза и прямой, остренький носик. Разжала кулак у лица Сысоя, а в нем его старый, утерянный носильный крест. Засмеялась посадская проказница и пропала в толпе.

— Кто такая? — спросил он Анку.

— Похожа на Мухину, — оглянулась та мимоходом. Бегала от костра к костру, не думала, не гадала, что завязаны уже узелочки на их судьбах, да все разные.

Благополучно пережила семья еще одну зиму. И донесли Филиппу, что его сын, Сысой, крапивное семя, по ночам не табун сторожит, а с молодой солдаткой милуется. Филипп, накричал на сына:

— Приеду ночью, проверю! Не окажешься при табуне, покажу тебе и солдатку, и кузькину мать!..

По проселочной дороге ехал дьякон на возке. Возле казенной лавки услышал об этом разговор кумушек. Остановил лошадь, прислушался.

— Сын-то и посмеялся бесстыдно: «Приедь, говорит, да проверь!» — Отец ему: — «И проверю! Вместо Серка запрягу и буду гонять до рассвета…» Черт, прости, Господи, возьми и подслушай — юнец поперек отца. Да еще насмехается: «Кто кого оседлает?!» Угнал табун, жеребца спутал, ботало повесил, да и отпустил на болото. Сам на коня и к бесстыжей. К полуночи вернулся: выходит из балагана Филипп. «Посмотри, — говорит, — на жеребушку!» Тот кинулся, а она лежит не дышит: зацепилась спутанными ногами за пень, упала на спину и удавилась. Филипп ему: «Дошлялся, сукин сын?» Хвать за космы, тот — обороняться. Чует — не отец это. Потянулся за дубиной, а черт на него седло накинул и давай погонять…

Дольше Егор слушать не стал, тряхнул вожжами, не останавливаясь, погнал возок к отчему дому. Отец встретил его хмуро. За голяшкой — кнут, на жердине свежая конская шкура. На вопрос о брате ответил:

— Где ему быть? Отлеживается на полатях, чешет поротую задницу… Женю, сукина сына, может толк будет.

Но на другой уже день лучших мужчин позвали в приказную избу. Окладчики требовали двух слобожан в помощь бурлачившим казакам. Им предписывалось тянуть дощаник с горным оборудованием до Павлодарской крепости, там сдать его линейным казакам и обратным ходом пригнать соль с Ямыша.

Дед, отец и дядя вернулись поздно, сидели за столом, переговаривались. Сысой с полатей слышал, о чем речь. Податные дворы отправляли в тягло новое поколение. По совести, подходил черед Александровскому дому. Как ни рядили — выпадало идти Федьке. Сысой, как кот среди зимы почуявший свежую рыбу, соскочил с полатей, винтом прошелся возле печи, понял — его час.

— Деда, батя, дядя… Федьке — жениться, он по хозяйству нужней… Христом Богом прошу — меня отправьте!

— Цыц, щенок! — хмуро пробормотал сердитый еще отец.

Сысой схватился за брус, подтянулся, закинув жилистое тело на полати. По мгновенной искорке, блеснувшей в глазах деда, понял — его взяла.

— Федька при деле и с душой! — тихо сказал он.

— С малолетства видно было — в бродников пошел, — вздохнул отец, — да годами еще не вышел…

Без сожаления, как меняют после бани ношеную рубаху, Сысой расстался с детством и отрочеством, перегоревшими в ожидании будущей жизни и вышел в нее с паспортом на полгода, с пятивершковым окуловским ножом за голяшкой высокого поморского бродня и в тобольской шапке, по-казачьи заломленной набок. Высокий, худой, жилистый. В синих глазах — насмешка, чуть вьющиеся волосы стрижены в скобку. На вид все двадцать лет, по паспорту — восемнадцать, от рождения же только семнадцатый. Ему предписывалось вернуться до ледостава. Вторым в тягло был отправлен его дружок и погодок Васька Васильев.

* * *

Текли, катились новые времена из-за Урала каменного по Сибири-матушке и никому, наверное, не томили так душ, как старикам Колыванских рудников, помнившим лихие времена Акинфия Демидова. Может быть, потому рудокопы легко снимались с насиженных мест, уходили на дальние выработки от полурусской речи, заморских нравов, накладных волос с бантами на мужских затылках. Но и там нагоняли их новые порядки. Кто не мог испоганить душу — заливал ее зеленым вином и глотал рудничную пыль по штольням, кому не удавалось ни залить ее, ни испоганить — бежали к праведным скитникам, скрывавшимся в горах.

Прошке Егорову шел семнадцатый год, но ростом был с мужика и в плечах широк, разве жидковат телом. Ему и горная школа в тягость, и со сверстниками тоска: только в пенсионном квартале, у деда чувствовал себя дома.

Отец поговаривал, что дед, как и Прошка, непутевый: смолоду за фартом гонялся, с рудознатцами шлялся, соболя промышлял и на дорогах разбоем шалил, а достатка не нажил. Но Божьей волей попал он в удачливую экспедицию берггеншворена Филиппа Риддера, за что тот, выйдя в генеральский чин обергитенфервалтера, выхлопотал ему царский пенсион. Не случись этого по попущению Божьему сидеть бы старику на сыновних шеях, хотя они видели его раз в три года на Святую Пасху и то пьяным.

Дед любил прихвастнуть: дескать, не видать бы Фильке Риддеру ни золота, ни серебра, если бы он, Митька Егоров, не показал ему старые чудские выработки в верховьях Ульбы-реки, открытые еще беглыми рудознатцами, скрывавшимися у Акинфия Демидова. Люди, глядя на него, диву давались, как у такого варнака дети в горные чины вышли. Он же к сыновьям в родственники не набивался, поселился при руднике задолго до них, переведенных со Змеиногорских выработок. Смущался, когда по праздникам, надев мундир унтерштейгера и чуть кивая на поклоны бергаеров, Прошкин отец с женой в семи юбках, шел в церковь. Там он становился в первом ряду по левую руку от господина рудничного пристава.

Прошка родительской ласки сроду не знал. Сколько себя помнил мать с отцом поглядывали на него, как на залетного татя. Чуть что, мать поджимала губы и припоминала, что он, последыш, и на свет-то явился не по христиански — ногами вперед. С другими тремя сыновьями и двумя дочерьми она была ласкова.

Говорили, будто двух лет от роду Прошка перегрыз бечеву на отцовском мундире и проглотил ключ от подземной камеры, где запирали на ночлег каторжных. Фатер перерыл весь дом, ключ не нашел и по учиненному следствию был порот за неряшливость к казенному имуществу. А когда на его глазах последыш, кряхтя и тужась, испражнился им, унтерштейгер разинув рот, пробормотал, почесывая поротое место:

— Доннер ветер! С таким отпрыском загремишь кандалами на нижних горизонтах.

С тех самых пор если он и смотрел в сторону младшего сына, то с такой тоской в лице, что на Прошку нападала зевота. И всегда-то в доме от него ждали пакостей, о каких он не помышлял, и там, и в горной школе пороли с вожделением. Только дед понимал внука: одной они были крови.

На зависть всей школе его дед был сед, как лунь и прям, как оглобля, из бороды крючком торчал сломанный нос, за кушаком клацал кистень. Идет, бывало, по улице, вдруг случится драка: бергалы гульной недели отдыхают. Дед слова никому не скажет, а вокруг — тишина. Поговаривали, его даже рудничный пристав побаивался.

— У нас, Прошка, искони в роду все дерзкие, как ты да я, — любил он порассуждать, сидя возле камелька в своей полуземлянке. — Нам со служилыми тесно, с пахотными скучно. Нам волю подавай! Это я, грешный, породу испортил: бабка твоя из холопок. В нее и сыны пошли… А я как увидел, что из Сибири делают бергамт, так в бега! — Дед начинал злиться, скакать вокруг каменки в тесной полуземлянке. — С кем живем? Приписные да крепостные… И зовут себя не по-людски: бер-га-еры! Срамотишша! — вопил, распаляясь. — Онемечились! От бергала до генерала — все холопы, — он умолкал на миг, вспомнив, что его покровитель вышел в генеральский чин и фамилия ему досталась от пленного шведа, записанного в сибирские крестьяне. Но недолго раздумывая, снова начиная кричать: — Где она, воля, в царстве-государстве?

Иногда, устав, кашлял, плевался, начинал причитать жалобно, самого себя жалеючи, что сила уж не та, грехов много… Да и пенсион…

— Куда мне, дряхлому? — Сипло вздыхал. — А ты беги! Слышно, где-то рядом Беловодье.

— Бежим вместе! — просил Прошка. Жутковато было уходить в тайгу одному. — Ты еще крепкий!

— Сил-то, может, и хватит, — вздыхал дед, — веры нет. А без нее какой побег!? Найдешь землицу, замолвишь за меня слово. Коли примут грешного — дашь весточку. Уж тогда хоть на карачках, а приползу.

И начинали разговор старый с малым, от которого у Прошки захватывало дух, и радостно грезилась предстоящая жизнь. Дед снимал со стены старый медный крест фунта полтора весом. На нем был след от калмыцкой стрелы и зазубрины по краю: похоже, крестом пользовались вместо кистеня. Из-под нар вытаскивал мушкетон с раструбом, давно завещанный внуку после кончины.

— Крест нужен в пути, — наставлял дед, — чтобы не забыться среди чужих народов, мушкетон, чтобы оборониться… И еще, — снимал с себя опояску с крючковатыми старорусскими крестами, — без этого, говорят, Беловодье не примет.

Среди староверов соседних деревень ходили слухи, что безгрешные на хорошем коне успевают за одно лето побывать в Беловодском царстве и вернуться.

— Девку с собой возьми! — поучал внука. — Сколь ни выспрашивал, никто толком не знает, есть ли там свои бабы и всем ли хватает. Не приведи Бог, по мужицкой нашей слабости смешаешь кровь с калмыками или еще с кем, и тебя и меня проклянет раскосое потомство… И на кой оно, если на нас с тобой походить не будет? Ульку-бергалку возьми. Я ее бабку-каторжанку знал — лихая порода!

Щеки у Прошки налились румянцем. Его ровесница, дочь вдового откатчика, в прежние годы не нравилась ему: долговязая, волосы и брови в цвет соломы, конопушки по щекам, ее круглые, настороженные глаза всегда что-то пристально высматривали. Чуть что не по ней — Улька лезла царапаться. Но прошлой осенью он увидел ее на пруду: высоко подоткнув сарафан, девка полоскала белье с мостков. Глянул Прошка на ее белые ноги — и так заколотилось сердце, что на лбу выступила испарина.

— А чего она со мной пойдет? Улька уже с бергалами гуляет, — пробубнил, смущенно отворачиваясь от деда.

С тихим смешком старый что-то вспомнил, на миг задумался и лицо его посеклось паутиной добрых морщин:

— Я знаю приворотное слово к этой породе. Подойдешь, когда будет одна, скажешь: бегу, мол, в Беловодье, пойдешь со мной — получишь золотые сережки с каменьями, как у приставихи.

Встретить девку одну оказалось не простым делом. Прошка так часто крутился возле казенного барака, где она жила с отцом, что его стали примечать соседи. Ульяна же, будто избегала встреч. Но в апреле, при хрустко застывавших к вечеру лужах, он увидел ее на крыльце ветхой бергальской избушки с двадцатилетним забойщиком Яшкой Боровом. Яшка пытался потискать девку, она не попискивала, не вырывалась, как принято у сверстниц, смотрела на бергала немигающими глазами, и тот терялся, смущенно сопел, ласково ругал ее змеей.

В избе веселились холостые горняки и рудничные девки. Пьяный хозяин валялся под окном, уткнувшись носом в шахтерскую парусиновую куртку. Были сумерки. Прошка подкрался ближе. В доме истошно завопили, призывая на помощь, видно началась обычная драка. Дюжий забойщик оторвался от Ульки, кинулся разбираться. Она, кутаясь в шалейку, сошла с крыльца, перешагнула через пьяного хозяина, зевнула, скучно глядя в темень и чего-то дожидаясь. Тут Прошка и вышел из-за угла.

— За бергала замуж пойдешь?

Ульяна вздрогнула, обернулась, рассмотрела, кто говорит с ней и презрительно скривила губы:

— Не за тебя же, титешного! — Отвернулась, плотней кутаясь в старенькую, матерью ношенную, шаль.

— Твой бергал сопьется или в шахте сгниет, — пробасил Прошка, напрягаясь, чтобы не дрогнул голос, — а я в Беловодье ухожу… Дед карту дал, — приврал и срывающимся голосом выпалил: — Титешный — не титешный, а пойдешь со мной, через год будешь носить сережки, как у генеральши.

Улькины надбровья с невидимыми желтыми бровями поползли вверх. Прошка подумал, что она расхохочется, но девка взглянула на него так, будто он на ее глазах вырос на полфута. Не дожидаясь, что будет дальше унтерштейгеровский последыш скрылся за тем же углом, из-за которого вышел.

Через неделю Ульяна нашла его в пенсионном квартале у деда. Раскланялась у всех на виду:

— Здрассте, Митрофан Парфеныч, доброго вам здоровьица! — и, стрельнув на Прошку безбровыми глазами с каторжанским прищуром, одними губами спросила: — Когда уходим?

Была середина мая, цвели пострелы и лютики, в низинах дотаивали последние, черные, скукожившиеся сугробы и парили, прогреваясь на солнце, рудничные отвалы. По вскрывшимся рекам несло зимний сор, из-за горного хребта всходило радостное весеннее солнце, отливало пламенем на белых снегах, лежавших по склонам, и жутковато было из весеннего тепла возвращаться в зиму. Но где-то в той стороне была воля.

Не один Прохор Егоров поглядывал на белевшие перевалы. Среди бергалов началось обычное весеннее оживление: кое-кто втайне уже подумывал послать сытую рудничную жизнь ко всем чертям и рвануть подальше, хоть бы и беспаспортным? Тайга прокормит! Настроения эти издавна были известны начальству. К июню, когда начинались побеги, на горных тропах выставлялись казачьи караулы. Беспаспортных юнцов, приписанных к руднику, они тоже могли задержать. Дед советовал уходить пораньше.

Припас еды по его же совету Прошка загодя спрятал в лесу, а после, когда сошлись с Ульяной в условленном месте, уложил его в козлиную шкуру, снятую чулком. Волоком они потянули груз по сухой траве. Девка оказалась жилистой, молча шла рядом Прошкой, наравне тянула припас, не жаловалась на усталость, но брыкалась и злилась от того, что путалась ногами в полах суконной поневы, за которую цеплялись сучки и кустарники. Прошке отбил живот дедов крест, болтавшийся на шее. Пришлось снять его и вместе с мушкетоном уложить в козлиную шкуру.

К вечеру первого дня они дошли до старой пасеки на берегу горной речки. Крыша из дерна, низкий проем двери, каменка по-черному. Прохор стал таскать дрова, Ульяна, все так же молча, замесила тесто в жестяном котле. Спать легли на нарах, укрывшись верхней одеждой. Прошка ворочался-ворочался, мостясь поудобней, невзначай запустил девке руку за пазуху. Она больно лягнула его — на том договорились: прижались спина к спине и уснули.

На другой день под осыпью Прохор загнал под камни пьяного еще от зимней спячки барсука и убил топором. Жир был не потерян зверьком, и они натопили его половину котелка. Старовера или приписного крестьянина есть такую дрянь не заставишь под кнутом, они же, рудничные, — народ неприхотливый, в еде неразборчивый — были и тому рады.

Рано вышли. Слежавшийся снег по берегам вскрывшейся реки висел над водой отвесными стенками в полторы сажени высотой. Там, где летом можно легко пройти, приходилось прорубаться топором. Ульяна, путаясь в полах мокрой поневы, бранно ругала не понять кого. Намучившись, вытащила из козлиной шкуры запасные Прошкины штаны, зашла за куст и вышла оттуда в портках: ни девка, ни парень.

Под перевалом снег был тверд и гладок. Припас по нему скользил легко. Здесь кончались Кабинетские земли, по другую сторону простирались калмыцкие улусы, где можно не опасаться погони рудничных казаков. Беглецы думали, что обошли все посты и секреты, но как только выбрались на седловину, увидели сырую проталину, а в полуверсте — оседланных лошадей. И оставалось-то идти совсем немного, а там, на снежном склоне, на конях их уже не догнать. Ульяна без слов поняла, что надо делать и изо всех сил налегла на бечеву, помогая волочь припас. Но снег на солнечной стороне раскис, они увязли, проваливаясь по пояс, а когда выбрались назад — дозорные их заметили, сели на коней и зарысили наперерез.

Прохор торопливо распутал узел на шкуре, вытащил заряженный мушкетон, подсыпал пороха на полку, накрутил пружину колесца. Дозорные осадили коней в десяти шагах, озадаченно разглядывая ранних бродников: одеты как рудничные, но слишком молодые, чтобы бегать от контрактов, тягловых работ и каторги. Перекинувшись между собой, решили, что догнали недорослей из староверческих деревень, шлявшихся по скитам. Упрямства и непокорства ни им, ни отцам их не занимать: у одного рожа варнацкая, мушкетон в руках, другой с топором. Оба показывают, что на милость не сдадутся.

— Кто такие? — важно прикрикнул молодой казак.

Прохору его лицо очень не понравилось, и он перевел на него раструб мушкетона, целя в голову.

— Воды в рот набрали? — напирал казак, но голос его подрагивал. Поддав пятками коня, он хотел заехать со спины беглых, и ахнул: — Да это же девка?! — потянулся к Ульяне, чтобы схватить за спрятанную косу. Она замахнулась топором, ударить не решилась, но укусила всадника за руку. Молодой заорал, чуть не вывалившись из седла. Конь отпрянул: — Ну и дура! — Затряс рукой.

Ульяна, отплевываясь, приготовилась к новому нападению. «Знал дед, кого присватать в связчики,» — подумал Прохор, перекрестился и выстрелил бы, но старый казак, посмеиваясь, развернул коня. Молодой, матерясь, зарысил следом за ним. Видимо, решили, что если приведут недорослей на рудник — их засмеют, за рану от девки — того хуже.

Прохор с Ульяной, не теряя времени, поволокли припас следом за всадниками до темной пади. Там вышли на снег, где наст держал и скатились вниз. На сухом месте без опаски почаевничали и пошли дальше, чтобы засветло успеть добраться до скита: на ночь глядя старцы не могли выгнать гостей, хоть бы и девку.

С самого начала Ульяна была неразговорчива. Иногда веселела сама по себе, начинала посмеиваться и петь. Но в тот день, после полудня, непонятно отчего озлилась, Прошке казалось, она только и ждет, как бы разругаться. А ему было не до того. Он часто останавливался и вертел головой по сторонам, все приметы по сказам деда, совпадали: где-то рядом был скит. Прохор потоптался на месте, плюнул на ладонь, ударил ребром другой: куда брызнуло, туда и потянул припас. И тут Ульяна дала себе волю: впервые раскричалась как недоеная корова, дескать, Прошка и дурак, и сопляк…

— Заткнись! — неприязненно выругался он, бросил бечеву и налегке, с мушкетоном в руке, хлюпая и чавкая броднями, переправился через болото.

Выйдя на сухое место, снял обувь, вылил воду, настелил травы на свежие стельки и полез в гору. Сверху, среди могучих кедров и причудливых скал, увидел четыре крыши, обнесенные высоким частоколом, и Ульяну, сидящую на валежине, в другой стороне. «Пусть дурак на такой женится! — подумал. — Скажу старцам, что сестра.»

* * *

Тобольским бурлакам было наказано сдать груз, взять соль и вернуться сплавом, но все вышло иначе. Чтобы получить соль, половине тоболяков пришлось тянуть дощаник до Усть-Каменогорской крепости, а Сысою, любопытному до отдаленных мест, и вовсе до рудничного поселка. Не дождавшись его в обещанное время, Васька Васильев с тобольскими связчиками уплыли вниз по Иртышу с последним караваном.

Сысой в рудничном поселке опился водкой, к которой не имел привычки, устроил веселый дебош и мордобой с бергалами, утерял паспорт вместе с шапкой и по приказу рудничного пристава был отправлен до выяснения в Бийский острог.

Издалека несет свои воды Иртыш. Далече на закате — исток Тобола. Где-то на Калмыцкой стороне начинается Обь. И какие бы преграды не встретились на пути, будет день и сольются их воды, чтобы, перемешавшись, уйти в океан. Для чего так, одному Отцу Небесному ведомо. И судьбы людские как реки. Еще ничего не зная друг о друге, в одном месте сошлись люди, которым предстояло многие годы быть вместе.

На изломе сентября, на Трофимовские вечерки, когда молодежь собиралась на посиделки у какой-нибудь вдовы, и поцеловать девку за грех не считалось, Сысой сидел на нарах в казенке и, томясь скукой, разговаривал с беглым учеником из рудничных мещан, с того же злополучного Риддерского поселка. За окном, затянутым бычьим пузырем, то стучал дождь, то крупными хлопьями падал снег.

В острожной тюрьме неволей отсиживались еще двое: здоровый мужик с богатой бородой до пупка и седобородый старовер какого-то сурового толка, день и ночь молившийся в углу. С беглым сыном горного мастера привели девку с того же рудника. Хотели отправить ее домой с обозом, но она упала на спину посреди двора, кричала и дрыгалась: «Лучше убейте, не пойдут мои белы ноженьки на позор!» Казаки силком подняли ее и бросили на телегу. Она снова брыкнулась на землю и стала орать. Десятский пригрозил плетью, но позорить девку не посмел, оставил кашеварить.

Сысоя острог не пугал: велика потеря — почти просроченный паспорт?! У Прошки вина тяжелей, а он не печалился: написал прошение дедову покровителю генералу Риддеру на Барнаульские заводы и Бийскому коменданту, бил челом — поверстать в казаки, лишь бы не возвращаться на рудник. Он рассказывал, что бежал оттуда с конопатой девкой в Беловодье. Сысой, затаив дыхание, слушал о таежных скитаниях одногодка, и собственные воспоминания о бурлацком походе начинали казаться ему пустячной забавой.

С мая по сентябрь Прохор с Ульяной ходили от скита к скиту, наставляемые старцами. В пути, чем могли, помогали скитникам по хозяйству, пока, по желтому уже листу, опять не вышли на Кабинетские земли под Бийском. Остановились в зимовье старца Анисима, в местах, незадолго до того приписанных к Кабинету. Старец и карты показал, и метки, и засеки. По этим знакам много беглецов ушло в Беловодское царство. Со дня на день должны были уйти Прохор с Ульяной. Но, Бог помог, они случайно задержались и в тот день в зимовье явился длиннобородый Терентий Лукин, бросился на старца с проклятиями.

Терентий родился на землях ляхов в староверческой общине, ушедшей туда еще при царе Петре-антихристе. При добрейшем государе Петре III община вернулась на Русь и ушла в Сибирь, расселившись по горно-таежному Алтаю, в местах, для хлебопашества неудобных, зато вольных, богатых травами и зверем. Как только люди отстроились и стали богатеть — начались притеснения от власти. А когда царя подменили женой немкой — закон о веротерпимости стали толковать, как писаный для латинянских еретиков, а не для своих природных русских людей.

Терентия с малолетства влекли суровая жизнь скитов и вольная страна — прародина всех русичей. Не сразу и не вдруг, нашел он старца Анисима, знавшего туда путь. Был у него в послушниках, почитал как святого. Ушел. Пересек и калмыцкие пределы, и Китай с великой рекой, вышел на берег моря. Про Беловодье здесь не слыхивали, но про колонии белых людей близ города Гуанчжоу говорили. Пришел туда, увидел шпиль костела, бритые щеки папистов, плюнул и повернул на полночь, потому что на юге китайцам были известны все страны.

Он шел берегом моря полгода, переправился через Амур, чуть жив, тайгой, выбрался к своим. Бежали навстречу люди, в бородах, ичигах, Терентий подумал: вот оно, чудо долгожданное. Но был подобран забайкальскими казаками, назвался старовером, вышедшим из чужих пределов по царскому зову, получил бумагу на год, чтобы определиться с местом жительства, и отправился к старцу Анисиму, плюнуть в седую бороду.

Руки Анисима тряслись, голова дергалась: он мог бы и сам уйти в Беловодье, но жизнь на то положил, чтобы другим облегчить путь… Греховная обида разрывала сердце старца. Он раскрывал сундуки, доставал карты, документы, деньги давно ушедших людей бросал их к ногам Терентия: смотри! Все в целости, копейки чужой не присвоил!

А тот дурным голосом орал:

— Кресты по всему пути. Никто живым не дошел. Душегубец!

К вечеру Анисим занемог, охая, помылся, переоделся в смертное и лег, решив запоститься, не принимая воды и еды. Прохор с Ульяной пробовали отговорить его, но скитнику помогала судьба: среди ночи он стал совсем плох, поднял качавшуюся голову, призвал живых. Глянул на него Прохор, понял, что старик умирает, побежал за Терентием, храпевшим в бане. Тот отнекиваться не стал, остыл уже, пришел к старцу. Анисим поманил его слабой рукой, прошептал на ухо:

— Открылось мне, брод через море должен быть! — И умер.

Терентий отпел его со знанием дела, Прошка выкопал могилу возле зимовья. Едва похоронили старика и поставили крест, к зимовью подъехал казачий разъезд. Беспаспортных, Прохора и Ульяну, забрали в острог, Терентий пошел следом, не зная, куда идти дальше.

Еще один старовер в рубахе до колен и стоптанных ичигах, бежал из Забайкалья на запад, был взят без паспорта на Колыванской линии. Он в разговоры ни с кем не вступал, только прислушивался, за полночь становился на молитвы начальные и с короткими передышками читал на память всю пятисотницу, отбивая земные и поясные поклоны. Терентий то и дело пытался с ним тягаться, но долгого бдения не выдерживал, падал на нары. Сысой, совестясь, тоже становился на молитву. Прохор, хоть и жил со скитниками, зевнет, перекрестится, глядя в сторону, то двуперстием, то щепотью, и ладно. Так прошло несколько дней.

И вдруг, упорно молчавший седобородый, заговорил, будто сухой горох из куля посыпался. Был он какого-то особо строгого толка, за что Терентий дразнил его непристойно. Выяснилось, что забайкалец тоже пробирался в Беловодье, но на запад. Он первым и начал насмехаться над всеми ищущими на Востоке. Его насмешки задели за живое Терентия и тот, со сдержанной злостью, стал рассказывать про жизнь русских общин в Польше. От отцов и дедов слышал о праве первой ночи для шляхты, об аренде поместий жидами, о рабстве беспросветном во всех западных странах. Этими рассказами сам на себя нагнал такую тоску, что злость прошла.

— Коли хочешь жить по старине, без ереси и бахвальства, нет тебе места на земле — сказал, пригорюнившись. — Разве Ирия Беловодная примет, а она — за океаном. Здесь от моря до моря все пройдено. На Руси и в Сибири плохо, в других странах того хуже.

Седобородый вырос в семье, где считали, что на Западе все хорошо, а здесь все плохо и иначе быть не может. Не говорили только и не вспоминали, отчего по первому зову Московского царя побросали нажитое и вернулись. У седобородого ничего не было, кроме стоптанных ичиг и веры. И вот, пошатнули ее. Борясь с сомнением, он скрежетал зубами: «Господи, укрепи и избави…» Бегал по узилищу, понося весь белый свет. Потом устал, затих, лег без молитвы и среди ночи умер. В полдень его отпел раскосый, косноязычный острожный поп и предал земле. На могиле поставили восьмиконечный крест, мирящий всех православных русичей.

Как-то утром, приглашая заключенных за общий стол на похлебку, казак смешливо подмигнул Прохору. В полдень Ульяна, сияя глазами и бросая на дружка ласковые взгляды, накрыла стол прямо в казенке: беглецов уже не запирали. Вскоре к ним вкатился круглый, как шар, хмельной и румяный, по виду купчишка в бобровой шапке, с выбритым лицом.

— Кто здесь тобольский? — спросил, посмеиваясь и одышливо пыхая.

— Ну, я! — слез с нар Сысой.

— Тоболяки знают, какие деньги за морем гребут. Половина ваших купцов там разбогатела… Про бот «Святой Николай», про тобольского купца Мухина слыхал ли?

— Слыхал, да только когда это было?! — насторожился Сысой.

Его ответ разочаровал купеческого приказчика, он посмурнел, вздохнул, вытащил из кармана штоф, попробовал схватить за подол сновавшую Ульяну и, плутовато глядя ей вслед, прокряхтел:

— Я ему предлагаю стать самым богатым мужиком в Тобольске, а он… Теперь слушай! Завтра тебя из острога турнут, так ты подумай, что лучше: с задатком и с новым паспортом по Московскому тракту на Иркутск или без копейки в обратную сторону.

Обернувшись к Терентию с Прохором, стал объяснять с важным видом:

— Компания именитого якутского купца Лебедева-Ласточкина нанимает промышленных и работных бить зверя на островах при полном компанейском содержании и половинном пае с добытого. Контракт на пять лет, — гость обернулся к Сысою: — Что скажешь, тоболячок?

Тот скрипнул зубами и сглотнул слюну:

— Думать надо!

Показывая, что разочаровался в нем, приказчик повернулся к Прохору с Терентием:

— А вы как?

Прохор взглянул на Ульяну, ее конопатое лицо пылало, и он подумал, если откажется — она опрокинет котел ему на голову. Да и чего бы ради он отказывался?

— Нам что? — пробасил срывавшимся голосом, — нам хоть куда, лишь бы подальше от фатер-мутеров и бергамта.

Торговый захохотал:

— Да уж! Твоей роже пудреные букли — не к лицу!

— Бери и меня! Заграничный поселенец Лукин Терентий сын Степанов.

Грамотный. Видалец. Китайский и Урянхайский говор знаю.

— Такие нам нужны! — Кивнул приказчик, разливая по чаркам царскую водку.

Пить зелье Терентий не стал, присматриваясь к гостю, думал: «Ты меня через море перевези, а там — ищи ветра в поле!»

Сысой нутром почуял, где-то там, с этими людьми его судьба, но исчезнуть на пять-шесть лет, не испросив родительского благословения, он не мог и, опустив голову, пролепетал «нет!» Будто клок мяса отодрал от тела.

Еще под Тобольском он узнал, что умерли дед и баба Дарья, а Аннушка вышла замуж за Петьку Васильева, старшего брата дружка и связчика Васьки Васильева. Дед никогда не болел, не был обузой. Говорили, приехал с поля, мучаясь грудной болью, сказал, что умрет, послал за попом. Радовался, что отходит, оставляя дом на матерых сыновей. Старшего благословил вместо себя, жене сказал, чтобы не убивалась, не спешила за ним, с тем и отошла душа, окруженная любящими родичами: будто на другого коня пересела и умчалась, приложиться к предкам. Говорили, Дарья Ивановна на похоронах не сильно-то голосила и печалилась. Отсуетившись сороковины, заохала, призвала отца Андроника с внуком Егором и отошла следом за мужем.

Сысой явился на Филипповки, к началу поста. Дождавшись темноты, пришел не с площади, а протиснулся через черный лаз со скотных дворов. Раскрыл дверь, крестясь и кланяясь. Запричитала, бросилась к нему мать, как квошка закрывая спиной от отца. Филипп посидел, хмуро глядя на сына: драный зипун с чужого плеча, чуни из невыделанной кожи, голова покрыта каким-то шлычком.

— Ладно, — сказал, вставая и покашливая, — драть бы надо блудного, да пост… Поцелуемся, что ли! — И посыпались изо всех углов братишки и сестрички, племянники и снохи.

Напаренный, приодетый, гордый памятью недавних скитаний, Сысой сидел в кругу семьи, запуская зубы в пирог с осетриной, снисходительно поглядывал на отца, дядю, братьев, таких родных, до зевоты прежних и похожих друг на друга. Он ощущал себя переросшим их всех и пустота, глодавшая душу в прежние годы уже не донимала сердечной тоской.

— Непутевый ты у нас, — вздыхал отец, а Сысой, пометывая на него добродушные взгляды, удивлялся, как быстро побелела отцовская борода. — От самого рождения такой. Может, женить тебя? И прикипишь еще к земле. Теперь и служилым нельзя забывать, какого они рода: служба двадцать пять лет, не до сносу, как раньше. Отслужишь, еще не совсем старый. И куда? — поднял на сына глаза, с тлевшей в них надеждой на чудо. — Анка твоя замуж вышла, до Покрова еще, — продолжал в задумчивости. — Петька Васильев тоже был шалопаем, теперь справный мужик: в любой работе — первый!

— Собака! — скривился Сысой.

Отец стукнул кулаком по столу, напоминая, что день постный и с греховными мыслями надо быть построже. Сысой опустил голову, жалеючи его. А бес нашептывал: да что видели эти пашенные и ямские люди кроме сохи, скотины, однообразной работы и сытости?

— Высмотрели уже кого? — спросил смиренно.

— А Феклу Мухину! — дядька Кирилл, смахнул на плечо бороду, заерзал по лавке, отец повеселел, теплей поглядывая на сына.

— Купчиху, что ли? — усмехнулся Сысой.

— Ты про кого думаешь? — наперебой заговорили отец, дядька и мать. — Мухины — старого крестьянского рода. Только при царице Лизавете записались в посад, да в торговые. Купцу Ивану дед Феклы был троюродным братом, а нашему батюшке дядей. Она же купцам родня как Серко коту: только что с одного двора.

Мать стала обстоятельно рассказывать:

— Маруська, мать Феклина, в молодости была редкой красавицей. В девках ее не помню, а как первый раз овдовела — все на моих глазах. За купцом была, того на охоте застрелили. Второй раз за мужиком — тот сам помер. От двух мужей остались две дочери. Потом долго замуж не шла. Как-то, прослышав про ее красоту, приехал дворянин, да не наш служилый, а московский: морда бабья, волосья в косу собраны, штанишки коротющи, в облипку, срамное место напоказ, обутка бабья… Посад хохочет. Он на Маруську поверх забора в стекло поглядывает. А та как увидала его — собак спустила, сама от стыда — в погребе отсиделась. За тридцать уж было, когда стал обхаживать ее дядя нашего батюшки Андроника. Уговаривал идти за своего младшего сына, за пашенного. Она не хотела третий раз. А тот заговор знал, взял ее за мизинец и уговорил. От того брака родилась Фекла, потому-то дочь молода, а мать стара.

К средней дочке как-то зачастил купец, стал свататься, а Маруська — нет и все. Купчине, говорит, девку не дам. Он сегодня богат — завтра гол. Пусть за крепкого мужика идет. А девка-то лихая была, уговорилась бежать без благословения. Купец на тройке подъехал, когда Маруська в бане парилась. Так старая, прости Господи, голой на тракт выскочила, повисла на оглоблях и девку не отдала.

Сысой слушал знакомые предания с ленцой, через слово, а перед газами покачивался удачливый бот «Святой Николай». Двадцать лет ходила по Тобольску сказка о богатой добыче, которая была так велика, что десять купцов-пайщиков перегрызлись при дележе и продали все разом, разделив деньги. Вспомнил он и тетку Маруську из посада, бабу злющую, вспыльчивую и властную.

— Сказывают, она ведьмачит! — С сомнением покачал головой.

Родня замолчала, раздумывая о слухах.

— Тебе не с тещей жить! — ободрившись завязавшимся разговором, сказал отец. — Девка-то и красива, и покладиста, и работяща.

— Говорили, ведьмачит! — вздохнула мать. — Трех мужей пережить… Ого! Но, со зла все слухи. Она многих посадских лечила заговорами и травами. А чтобы кому что дурное сделала явно — того не было. И когда к нам приходила, я ей соль на след посыпала, кочергу положила под порог — переступила, не заметила…

— Ведьма — не ведьма, а вдовица, — тряхнул бородой дядя, — да еще не одним браком. Не бери, говорят, кобылицу у ямщика — изломана. Не бери девицу у вдовицы — девица у вдовицы избалована…

— Соседи сказывают — сильно работящая девка, — как дед когда-то, положил на стол тяжелую ладонь отец.

— А чего это Мухина к нам приходила? — спросил вдруг Сысой.

— А крест твой носильный нашла, что на Троицу утерял…

Завыл пес в подворотне, зашуршала метла за печкой. После того случая у реки Сысой невзначай встречался с посадской девкой Мухиной. Она смущалась, прятала лицо, постреливая на него большими синими глазами, и он при тех встречах чувствовал себя неловко. Удивляясь странному томлению воспоминаний, подумал: «Судьбу на лихом коне не объедешь». Настораживая родню необычной покорностью, вздохнул:

— Как решите, так и будет. И жениться большой нужды нет, и отказываться не для чего… Если жить, как вы!

И опять, озадачив всех, спросил:

— А купец Мухин Иван, живой ли?

— Давно помер! — ответил дядя, удивленно поднимая брови: — Он ведь старше твоего деда.

Случайно помянув новопреставленного Александра Петровича, все встали, стали креститься и кланяться на образа.

Ушли старики в другой мир, и ничего не изменилось в доме. Теперь Филипп Александрович садился на хозяйское место под образа, требовал, чтобы трапеза шла пристойно. Его жена Феня собирала домочадцев на молитвы, следила за соблюдением праздников и обрядности.

Филипп, в делах и заботах, крестился наспех, а то и отлынивал от молитвы. Феня стыдила его, молилась за грешного и он, совестясь, покорно вставал к образам, поднимал руку ко лбу, да, бывало, застынет так, а то еще и обернется, не опуская щепоти:

— Федька, куда хомут дел? — шипел на сына.

— На место клал, — шепотом оправдывался тот, — Данилка после кобылу запрягал.

Филипп, все еще со щепотью у лба, глядел в другую сторону и приглушенным голосом костерил племянника. Затем, оправдываясь перед женой, поворачивался к иконам, крестился быстрей, ревностней, кланялся глубже и чувственней.

Утром, чуть свет, выводили из конюшни теплых, дышащих паром лошадей, запрягали в сани, растворяли тяжелые ворота и выезжали на восход, кутаясь в теплые шубы и тулупы, ношеные дедом и прадедом. Синел снег, потом алел. Где-то за урманом, за морями вставала на крыло птица зоревая, рассветная, тропила путь солнцу, пускала золотые стрелы от Камчатки до Чухонских болот. Их блеск бередил души.

Впереди обоза — Федька. У него сильный жеребец. Следом — Данилка на кобыле, лежит в санях на подстилке из соломы, поигрывает кнутом. Последним ехал Сысой. Скрипели под ним полозья. Сквозь заиндевевшие ресницы он смотрел на диск восходящего солнца: и хорошо ему было, радостно, и томилась душа дальним, непонятным зовом.

От торной дороги до копен среди березовых колков — саженей сто. Поле заметено снегом в полтора аршина — к урожаю. Федька хохочет, правит жеребца в сугробы, тот воротит к нему сивую, обметанную куржаком морду: не сдурел ли хозяин? Затем рывками, увязая по брюхо, прыгает, высоко выбрасывая ноги, храпит, тянет сани, подбадриваемый Федькиными криками и щелканьем бича. По неровной рытвине, напрягаясь, идет Данилкина кобыла. Сысоеву коню и того легче.

Мерно скользят сани, груженные сеном. Пахнет летним травостоем и стужей. Поднялось солнце, зазолотилось на небе. Холодок студил взмокшую от работы спину, от дыхания леденела овчина. А в доме готовились к встрече работников: булькало варево, пахло пирогами. Федькина молодуха то и дело выскакивала на крыльцо, высматривала, не появится ли обоз.

После Рождества были сговор и смотрины, на которых Сысой толком не разглядел присватанную девку, потом — рукобитье, вскоре молодые венчались в приходской церкви. Не успела теща разорвать надвое девичью ленту, Сысой, с лютой тоской в груди, бросил невесту, не обращая внимания на тычки родни, подошел к Чудотворной иконе, поставил свечку, перекрестился, приложился и подумал: «Нет, не кончена еще моя жизнь!»

В клети для молодых натопили чувал, над постелью навешали иконы, по углам воткнули стрелы с беличьими шкурками. Отец с матерью, дядя с тетей расцеловали молодых, крестя и благословляя, отвели в приготовленную комнату и оставили у постели при свечах и святых ликах. Устав от торжеств, не говоря друг другу ни слова, не радуясь и не смущаясь, словно завороженные долгим обрядом, готовившим к последнему шагу, они перекрестили друг друга, впервые поцеловались наедине без всякой страсти, задули свечи и при свете лампады присели на мягкое ложе.

Фекла уснула первой, робко прижавшись щекой к плечу мужа. Сысою показалось, что он только на миг закрыл глаза, а когда открыл их, увидел почти незнакомую молодую женщину, сидящую среди подушек. Ее длинные волосы рассыпались по постели, из них торчал остренький носик «русалки», над которой хотел ухарски пошутить две весны назад. Будто давний сон вспомнились ночные неумелые ласки и пробудили юношескую страсть.

Скрипнула дверь, в комнату мышью проскользнула морщинистая теща, показавшаяся в темноте и вовсе старухой. Просеменила к выстывшему чувалу, раздула огонь. Фекла, подхватив рукой сноп волос, спряталась под одеялом. Но теща, бесшумно и бесцеремонно содрала с нее сорочку, выскользнула за дверь. Сысой прижал к себе обнаженную жену, она жалобно застонала, змеей выскользнула из его рук, оделась и стала торопливо заплетать волосы в две косы, поглядывая на разочарованного мужа большими бесхитростными глазами.

На теплой половине раздались вопли, грохот бьющейся посуды. Шумно ввалилась в клеть родня, стала тормошить, целовать, поздравлять молодых. Отбившись от них, Сысой зарылся в постель с головой и опять уснул. Его насильно растолкали чуть ли не к полудню: выстывала баня.

Жена ему попалась работящая, даже слишком. Вставала ни свет, ни заря, громыхала горшками, помогая свекрови, хоть та и старалась загнать ее в постель к мужу. Чуть рассветало, начинала с опаской будить мужа. Сысой удивленно смотрел на молодуху: не приснилась ли глупая свадьба и вся нынешняя жизнь? Пытался схватить ее за подол, затащить к себе, но жена настойчиво предлагала почистить скотник или сделать что-нибудь еще. Сысой с тоской и обидой глядел на нее, переваливался на другой бок не от лени, но от досады: не понимая, зачем надо было жениться?

Мало того, что жена поднималась первой, она еще и спать ложилась последней в доме, а засыпала, едва коснувшись головой подушки. После свадьбы прошло всего полмесяца, а кривая Сысоева судьба понесла его к нелюбимой, но ласковой солдатке. Сходил раз, после другого отец встретил с кнутом.

— Кобель блудливый! — закричал, выпячивая седеющую бороду. — Я те покажу, как от жены-красавицы к чужим бабам бегать.

Сысой перехватил кнут, непочтительно огрызнулся:

— Вам нужна была работяща девка, сами с ней живите! Мне проку от такой жены нет! Рыбину бы еще присватали!?

Отец постоял, смущенно мигая, удивленно глядя на сына. Рука с кнутом ослабла и опустилась.

— А ну, садись, — кивнул на лавку, — рассказывай, что не так.

Сысой сел с независимым видом, пунцовый от волнения и негодования задрал нос. Его обступили: мать, дядя с тетей, женатые братья и снохи.

— Чего, чего?! — пробурчал, гоняя желваки по скулам. — Понедельник у нее — день тяжелый, пятница со средой — постные, суббота с воскресеньем — божьи.

— А других мало? — посочувствовал отец.

— Не петух я гоняться за ней по двору! — вскрикнул Сысой. — До полуночи носится как угорелая, не успеет лечь — обомрет, что покойница, прости Господи. Спозаранку опять за свое… Да лучше уж спать в обнимку с поленом, чем с такой женой.

— Ети ее, эту сватью, — озадаченно проворчал отец, почесывая бороду — у проруби девку родила, что ли?

Федька, толкая брата локтем, азартно давал советы:

— Ты щекотить-то с утра начинай, к вечеру запищит…

Мать шлепнула его по затылку, засуетилась:

— К батюшке идти надо. Он нам не чужой и Фекле родня.

Она разыскала сноху в птичнике, не дав ей переодеться, потащила к Андронику. Отец запряг коня в сани и поехал в посад к сватье. Фекла вернулась домой задумчивая и ласковая, в ранний час покорно забралась к мужу на полати.

— Что батюшка сказал? — с досадой спросил Сысой.

— Говорит, грех на душу беру, тебя к блуду подстрекаю, — грустно ответила она, покорно и терпеливо отзываясь на мужнины ласки. Потом долго ворочалась, зевала, вздыхала, стонала и не могла уснуть. Так продолжалось три дня. Дольше ни она, ни Сысой не выдержали, и все пошло, как прежде.

К сырной неделе горожане выстроили ледовую крепость и всякий их юнец насмехался над посадскими: дескать, не только взять, на стену помочиться не дадим. Дошло до игр. Сперва молодежь задирала друг друга, дурачась да снегом кидаясь, потом парни и молодые мужики ввязались в ссору. После посадские и слободские стеной пошли на горожан. Покрикивали старики, подбадривая близких, голосили бабы, оттаскивая окровавленных мужей. Сысой, плечо к плечу с Федькой и Данилкой, весело рассыпал удары, распаляясь, косился на Петьку Васильева, дравшегося поблизости. Дьякон Егор при жене и ребятишках, смотрел на бой с таким лицом, будто умирал от горючей тоски. Дьяконица, в две руки держала его за рукав рясы, всем своим видом показывая, что будет волочиться, а в драку не пустит.

Сысоя побили мало. Макнув городского «коменданта» в проруби, он еще чего-то искал, а когда мужики, кряхтя и охая, пошли пить брагу, увязался за дружком Васькой Васильевым, братом Петьки, который женился на Аннушке. И в доме у них нехорошо пялился на нее, одетую в полудюжину юбок. Потом дрался с Петькой на скотном дворе при одном свидетеле — Ваське, не знавшем, что делать и кому помогать.

После драки Сысою полегчало. Стирая кровь с лица, он весело подмигнул Ваське, а к Петьке пошел с повинной:

— С праздником, что ли! Хорошо подрались, аж жить захотелось. Наверное, в последний раз уже. Прости, если что не так!

Петька заулыбался, кривя разбитой губой, повел в дом. Аннушка выставила расписную посуду, удивленно поглядывая то на мужа с Сысоем, то на Ваську. Одни побиты и веселы, деверь цел, а глаза, как у побитого. Улучив миг, когда муж вышел, сказала Сысою при Ваське:

— Ты прости, если что не так вышло… Но мы с Петей хорошо живем, не мешай моему счастью.

Сысой опустил кручинную голову, молча покивал и встал из-за стола.

Васька провожал его. Они зашли в акцизку при тракте, заказали по чарке крепкой. Целовальник поворчал, где, мол, видано, парням водку пить? Но налил. Выпили. Сысою стало совсем хорошо и вдруг почувствовал он, что настоящая жизнь впереди, а совсем не кончена, как иногда казалось ночами, рядом с неласковой женой.

— А не махнуть ли нам, Вася, на Аляксу, на самый край белого света? Помнишь, собирались? — рассмеялся, вспомнив детство. — Приятель мой из Бийского уезда, Прошка Егоров, подписал контракт и где-то уже там, возле моря. Эх, и нам бы! — Тряхнул головой. — На волю!

Они взглянули друг на друга и заказали шипевшему целовальнику еще по чарке. Но тот налил по половине. Васька вынул из-за пазухи ладанку с сухой змеиной головой. Дружки выпили, захохотали и вышли на крыльцо.

На праздники Господь добр, многое прощает, но и нечисть не дремлет. Василий запряг в сани жеребца и помчались они по тракту к городу. Поскрипывал снег под полозьями, радостно всхрапывая, летел застоявшийся конь, от ветра слезы наворачивались на глазах, а Васька крутил кнут над головой:

— Э-гей! Гони!

Будто из-под земли на тракт выскочил пьяный татарин в малахае, повис на оглоблях, остановил храпевшего жеребца.

— А ну, вылазь! — закуражился, похлопывая рукавицей по сабле.

— Я те вылезу! — Сысой нашарил под соломой цепь, клацнула она, присвистнула в студеном воздухе и опустилась на бритую голову, сбив с нее бараний малахай. У озорника подкосились ноги, осел на четвереньки и ткнулся лицом в сугроб.

Васька развернул коня, стегнул и понеслись сани в обратную сторону. Отгуляли дружки.

— Не убил ли? — опасливо оглянулся Васильев.

— Не должен! Вполсилы бил, — Сысой тоже оглянулся. — Вроде, шевелится.

Вернулся он домой уже не пьян, только с запахом зелья. По лицам родни понял — костерят за то, что, как парень, шлялся по гостям один. Отец и дядя были в замешательстве: то ли драть, то ли делать вид, что не чуют водочного духа. Фекла до ночи воротила нос, потом подобрела и завела нудный разговор, где все сводилось к одному: жить-то надо!

— Хорошо надо жить! — с вызовом усмехнулся Сысой. — Не так, как мы.

Зевая до слез, Фекла возражала: живем в достатке, семья дружная, что еще надо?

— Воли надо! — отрезал Сысой. — Поедем зверя бить за море?! Не захочешь — в солдаты уйду, будет тебе воля двадцать пять лет по двору носиться, кур щупать.

Но Фекла уже не слышала его, спала.

Сначала прошел слух — на тракте убили служилого. Потом приехал городской чиновник, допытывался свидетелей и послухов. Сысой не верил, что так просто убил человека, на исповеди рассказал попу, как было. Родня забеспокоилась: кто знает, вдруг побитый отлежался, убит другой — мало ли гулящих да беглых на тракте? Все помалкивали. Сысой хоть и перерос отца, ума-то еще не нажил. А власть правду искать не станет, отпишется, что нашла виновного, и дело с плеч.

Сысой по наказу Андроника, постился, молился, зевая: не было на душе никакого знака о преступлении. И когда отец завел разговор о том, как жить дальше, не отделить ли молодых, Сысой, стрельнув на него глазами, набрал в грудь воздуха и выпалил:

— Прости, батя, за правду, но мне такая жизнь поперек горла. Уж лучше рекрутом в тобольские роты. Слышал, в городе шелиховский приказчик ищет доброхотов промышлять за морем. Отпусти меня с ним!? Век за тебя Бога молить буду. И дому — облегчение от подушного налога, и мне — полное содержание. Узнавал уже, компанейский обоз идет на Иркутск.

Отец опустил голову. Мать, как всегда, завсхлипывала, заголосила:

— От молодой жены, от крова родительского… Похорони нас сперва…

Теперь Сысой завздыхал, ерзая и почесываясь.

— Вы, даст Бог, еще лет двадцать проживете, а то и больше. Куда же я потом годен буду?

Мать обиделась, поджала губы, с раздражением окликнула сноху:

— При живом муже вдовой остаться хочешь?

Фекла послушно попыталась выдавить слезу — не получилось. С чувством исполненного долга вздохнула и поправила платок.

— Против судьбы не попрешь! — Тяжко вздохнул отец, поднял голову с глазами в красных прожилках, а в них — смирение. — Как жена скажет, так и будет, — положил на стол тяжелую жилистую руку.

«Ее-то я уломаю!» — повеселел Сысой.

При оттепелях уже попахивало весной. Зимник еще держал, а прежних морозов не было. В городе шумно гуляли поверстанные в Северо-восточную Иркутскую соединенную Американскую компанию купцов Шелихова и Голикова. Сысой и Васька Васильев, прельстившиеся заморскими промыслами, держались особняком: Сысой едва не скакал козлом и не блеял от счастья, Васька подсчитывал, сколько заработает на промыслах, подумывал о будущем доме, который поставит среди лучших пашенных семей. Днями дружки готовили обоз, вечерами ходили к родственникам и друзьям.

— Хоть бы не скалился для приличия, — ворчала родня. — Одному Богу известно, увидимся ли?

На Обретение Сысой терпеливо отстоял службу в церкви, сходил на кладбище, попрощался с родными могилами — все, как положено от века. И только когда в губернской управе получил паспорт на семь лет, когда поставил подпись в подорожной бумаге — до конца поверил в новую жизнь: нынче птица гнездо обретает, я — волю!

Компанейский обоз затемно двинулся через ямскую слободу на Обской зимник. По весенним застругам скрипели полозья саней, тренькали бубенцы, пыхали паром конские морды. До восхода было холодно. Васька уже сидел в санях под медвежьей дохой и грел дружку место. В последний раз Сысой расцеловал отца и мать, впервые от всей души — свою невозлюбленную жену. Все пристойно, как принято от века. Сжать бы зубы, потерпеть еще немного, но на востоке заалело и из морозной хмари стало подниматься по-весеннему яркое солнце. Первый луч упал на золоченый крест приходской церкви. Он засиял, засветился, блистая багрянцем.

— Э-э-эх! — Сысой с плясом прошелся по дороге, до ждущих саней. — На волю вольную, на землицу обетованную!..

Вскочил на передок, оттеснив знакомого ямщика, выхватил у него из рукавиц кнут, щелкнул по заледеневшему мартовскому снегу. Сорвались и понеслись испуганные кони. Хохоча, он обернулся. Поддерживая друг друга, стояли мать с отцом, за ними толпился весь дом. На миг кольнула сердце жалость. Жена с растерянным видом шагнула следом за обозом, вытягивая руки, будто только сейчас поняла случившееся. Но всходило солнце. Кнут описал дугу над санями, еще раз врезался в накатанную наледь позади возка, начисто отрезая былую жизнь. Ямщик выругался, забрал его и толкнул непутевого земляка к товарищу.

Судьбой завязанная, небом отпущенная, начиналась жизнь крестьянского сына Сысоя Слободчикова по страстному желанию его.

2. Вольный промысел

В своей прежней жизни Прошка Егоров не видел мест угрюмей Чугацкого залива: нависшие над водой черные скалы, мертвецки серые языки льдов торчащих из падей, в шевелящемся тумане горные вершины и без конца моросящий дождь. Не так представлялась ему Аляска, Терентию Лукину — воля, а Ульяне — жизнь при больших деньгах. Константиновская крепость на острове Нучек, куда они попали на компанейские промыслы, была самым отвратным местом в этом туманном заливе: вроде чирья среди болот. Скрывая солнце, здесь по полгода дождило дырявое небо. Временами налетал ветер с севера, разгонял тучи и так сковывал промозглую землю, что ни человек, ни зверь не могли держаться на скользких склонах сопок.

Здесь не было разговоров о воле — иди куда знаешь, держать тебя некому, некому спрашивать паспорт. Только народы вокруг дикие, злые, вороватые, со слабого не то, что исподнюю одежду — кожу сдерут для потехи.

Прохор стоял в карауле и, чтобы не уснуть, всю ночь бесшумно, крадучись ходил по настилу крепостной стены, осторожно высматривал, все, что мог разглядеть. По одну сторону две казармы, аманацкая и приказная избы, амбар, склады, теснота корабельная, жизнь осторожная, по другую — ров, палисад, в двадцати шагах от него кладбище: мертвые и те жались к стенам. В темноте слышно было, как накатывает на берег волна прилива.

Добирался сюда Прохор едва ли не целый год, того, что видел и пережил в пути, хватило бы на весь выпуск горной школы, которую он не закончил. С его щек пучками полезла курчавящаяся борода, которую здесь никто не заставлял сбривать, длинные волосы мешали и он их стриг на московский манер в скобку. За год скитаний Прохор окреп, вошел в мужскую силу, оставаясь жилистым и поджарым, как дед.

Чаще всего он пялился в сырую темень за стены, разглядывал кресты: среди них лазутчика заметить трудней, чем на ровном месте. Эх! Покурить бы, да боязно: не успеешь раздуть трут, как один из крестов окажется чугачем и пальнет картечью из добротной аглицкой пехотинки. Прохор еще раз бросил взгляд на восток без признаков рассвета, подхватил фузею и пошел к южной крепостной стене проведать барнаульского мещанина Ваську Котовщикова.

Они прибыли сюда одним обозом и кочем, который здесь называли пакетботом. Близко к караульному подходить не стал, увидел — не спит, живой, приглушенно свистнул. Васька обернулся, махнул рукой.

Не каждую ночь караул так осторожен. Умерла дочь чугацкого тойона, данная промышленным в заложницы, а виной всему два распутных брата, иркутские мещане из коноваловской партии, Васька и Алексашка Ивановы, которые взялись приучать диких к бане: дух, мол, от них тяжелый. Натопили ее среди недели, предложили аманатам-заложникам попариться, пообещав по чарке водки. Бань чугачи не любили, но за выпивку готовы были лезть в огонь: заперлись, пару поддают, вениками хлещут, визжат и крякают, выходят сухие, только чуть раскрасневшиеся. «Наливай, косяк!» — требуют, по местному обычаю называя всех русских промышленных казаками. Раздосадовано переглянувшись, братья чертыхнулись, но уговор не нарушили, налили обещанное. Те выпили, предложили за другую чарку попариться еще раз.

От их простодушной хитрости Васька тряхнул флягой с остатками водки, Алексашка со злобным, перекошенным лицом, подмигнул ему, кивнул чугачам: «Заходите коли такие смелые!» Начали они париться, Ивановы заскочили, сорвав дверь, видят, мужик с девкой сидят на корточках под полком и хлещут вениками по стенам. Увидели, что хитрость раскрыта — бросились вон. Девку промышленные поймали. За руки, за ноги — кинули на полок, хорошо плеснули на каменку давай хлестать вениками. Сперва она вопила и брыкалась, потом размякла, затихла. Промышленные думали — поняла удовольствие, перевернули спину — увидели черное лицо и пену на губах.

Два дня назад к ченюкскому тойону Шенуге, отцу покойной, промышленные отправили почетное посольство с подарками. Его селение промышляло морского зверя для артели. Как теперь все обернется — одному Богу известно. Управляющий Константиновской крепостью Григорий Коновалов сам проверял посты, в караулы ходили все, даже казенный мореход Степан Зайков. Молодая чугачка, завернутая в новое английское одеяло, стыла в сарае среди байдар.

Под утро, на сыром ветру караульных не спасали ни добротная птичья парка урильева пера, ни камлея — кожаный плащ из сивучьих горл. На Алтае, бывало, зимой в холода так не мерзли, как здесь среди дождей. Потемнело так, что не стало видно крестов под стеной, Прохор подумал, что скоро рассвет и обманулся. Просто тучи на какое-то время стали гуще, потом снова поредели.

Стоять и стоять еще наедине с мыслями, не доверяя глазам, прислушиваться!

Ульяна задурила еще в Барнауле. Не успели получить задаток, стала требовать с Прошки ленту и новую рубаху. Правда, среди обозных и расфуфыренных горожанок они выглядели побирушками: он — в драном чекмене с чужого плеча, она — в облезлой душегрее и сером домотканом сарафане из сундуков Анисима. Не спасала коса в цвет соломы, которую Ульяна то и дело перебрасывала с плеча на плечо. От торговых рядов ее не оттащить, глазищи так и зыркали по прилавкам. Это приметил артельный приказчик, посмеиваясь над Прошкой и раззадоривая Ульяну, приговаривал:

— Промышленные на островах зарабатывают столько, что весь гостиный двор могли бы купить.

Видя, что Прохор не ревнивец, за Ульяной пробовал ухлестнуть Васька Котовщиков и однажды, спозаранку, вернулся в казарму с синяком под глазом.

Следом, с красными пятнами на конопатых щеках, вошла Ульяна. Спала она в одних ночлежках с мужчинами, иногда отгораживалась занавеской, а чаще просто так, между Прошкой и Терентием. Вставала первой, долго зевала и потягивалась, ожидая, что кто-нибудь затопит печь. Но встав, уже веселей начинала стряпать.

В Иркутске, еще не сошел синяк под глазом Васьки, за столом завели разговор о заводских нравах. Котовщиков возьми и ляпни, косясь на Ульяну:

— У нас, что ни девка, то — блядь… А бергалки и вовсе родятся сверленными.

Ульяна вытряхнула со сковороды на стол очередной блин, перехватила ее тряпицей да как звезданет Котовщикова под другой глаз.

Перед Масленой влетела в казарму, будто с медвежьих когтей. Прошку звала названным братцем, Терентия величала по батюшке, ко всем работным обращалась с улыбкой и поклоном. Оказалось, ездила на рынок, присмотрела в торговых рядах сережки. А приказчик как на грех оговорился, что артель к празднику даст денег.

— Сколько? — спросил Прохор, прощаясь с надеждой рассчитаться за новые ичиги.

Вместо ответа Ульяна засияла пуще прежнего:

— В церкви у приставихи видела, ну такие же…

«Хоть бы целковый на праздник остался» — чертыхнулся Прохор и с обидой вспомнил деда, присоветовавшего взять девку: весь год припоминала ему обещанные сережки.

— Семнадцать ассигнациями! — и, видя как полезли под шапку брови у братца названного, пожала плечами. — Займи у Терентия, зачем ему деньги?

После обедни в казарме накрыли столы. Промышленные и работные, чистые телом, облегченные духом после исповеди, приодетые и чинные, степенно помолившись, расселись по лавкам: тобольские по одну сторону, иркутские — по другую, барнаульские — особо. Приказчик привез бочонок пива — дар от хозяина артели, собирался уже сказать приветное слово, сообщить о снаряженном обозе, скором отъезде на Лену. И тут уточкой вплыла Ульяна в новом сарафане и козловых сапожках, голова алой лентой повязана, в ушах сережки, будто звезды, щеки нарумянены, брови и зубы чернены по моде дворянских бабушек, нынешних купчих и мещанок. Даже старый приказчик ахнул:

— Где поймали таку царевну?

Ульяна, виляя задом, прошла мимо него, села рядом с Прохором, оттопырив мизинчик, подняла чарку с наливкой и с поклоном сказала:

— С праздником, люди православные!

Прохор выпил первую, хмыкнул в нос и, подвинувшись к Терентию, тихонько спросил:

— В Беловодском царстве деньги есть?

Обмакнутый в сметану блин на миг застрял в бороде тайного старовера и единоверца по паспорту, глаза его удивленно уставились на молодого попутчика. Но блин проскочил, скрывшись за шевелящимися усами, глаза просветлели:

— Нету!

— Это хорошо! — ухмыльнулся Прошка и бросил на Ульяну плутоватый взгляд.

И потом все застолье плавала в нем непутевая озорная мысль, как соринка в чарке, даже когда блевал пивом и водкой, все чему-то посмеивался. В полночь, чуть живого, Ульяна уложила его на нары, пыталась напоить водой.

Прохор икнул и тихо заржал:

— Денег-то в Америке нет!

Ульяна, смеясь, запустила пальцы ему в волосы, ласково потрепала и прошептала:

— Там золото на земле валяется!

Прохор опять заржал, борясь с икотой, хотел сказать, что в артели и торга нет, один запасной мангазей: что дадут, тому будь рад. Но нары качнулись, закружились, и он затих…

Рассветало, в темени четче обозначились кресты. Когда завиднеется скала на берегу — можно требовать смену. Прохор огляделся по сторонам, набил трубку виргинским табаком, высек искру, раздул трут. Победными флагами над крепостью поднялись дымки. Вскоре, шевеля бородой и дожевывая, из казармы вышел иркутский мещанин стрелок Галактионов: тощий, низкорослый, крикливый. На плече фузея, за кушаком топор.

Прохор ввалился в казарму, на ходу сбрасывая сырую одежду, прижался к теплой печи. В дальнем углу стонали больные цингой и чирьями. Тетка Пелагея в черном платке с трубкой во впалых губах поставила на стол котел с разогретой китовиной, подцепила кусок фунта на два, положила на деревянное блюдо.

— Мартын ночью помер! — прошамкала беззубым ртом, не вынимая трубки.

— Другие на поправку пошли, а ему Бог не дал… Со «Святого Павла».

Одиннадцатый годок на островах.

Прохор, сев на китовый позвонок, обернулся, увидел на нарах отдельно от других больных тело, укрытое с головой, перекрестился не вставая и подвинул к себе блюдо. Еще неделю назад в крепости сквернились ракушками и морской травой, каждый день ходили промышлять зверя и рыбу — все попусту. Семеро слегли, остальные плевались кровью. Но не оставил Бог: передовщик Петька Коломин из камчатских мещан увидел касатку под скалой, уметил высунувшуюся голову и всадил пулю прямо в дыхательную дыру. На другой день касатку прибило к берегу. Артель запировала. Терентий Лукин долго принюхивался к еде — мясо похоже на скотское и дышит касатка как корова, но из моря добыта, ног нет. Посомневавшись, и он стал отъедаться по нужде в пост. А муки оставалось — только на Пасху пирогов испечь.

Прохор вынул нож из-за голяшки, порезал мясо ломтями, намазал китовым жиром и неторопливо жевал, глядя в стену, старался представить, что ест хлеб.

Запив китовину отваром из трав, подумал тупо: закурить или другим разом?

Протер концом кушака фузею, подсыпал порох на полку, пощупал пальцем кремень и поплелся в свой угол. Ульяна сидела на нарах, куталась в меховое одеяло и чесала волосы. Прохор положил ружье под бок, бросил нож, лег рядом с ней и, молча, потянул на себя одеяло.

— Как отстоял? — равнодушно спросила она.

— Ничего, — ответил он, зевая: — А Мартын ночью помер… Прими Господи!

К полудню его разбудил Василий Третьяков, коренастый крепыш средних лет, с блестящей лысиной в полголовы. В руках — тобольская винтовка, из-за кушака торчали крест-накрест пистолет и тесак. Прошка помотал головой, приходя в себя.

— Едут? — спросил сонно и стал собираться.

По небу волоклись тяжелые, темные тучи, дул порывистый северный ветер с запахом снега, на промышленных отрывисто покрикивал управляющий крепостью и всей артелью Григорий Коновалов. Из-за его кушака так же торчали рукояти двух пистолетов, на боку висела сабля.

— Федька, Васька — на стену, к воротам! Возьмите фальконет, и чтобы фитиль не гас… Если дам дуплет — ворота быстро закрыть… С дикими разговариваю только я… Прошка! Крест сними — выпрашивать будут, а то и украдут.

— Теперь уж точно все наши харчи сожрут, — проворчал Третьяков, растирая ладонью обнаженную лысину.

— Взашей их, — ругался кто-то в толпе промышленных, — самим жрать нечего.

— Все, братушки, кончили с республикой, — властно крикнул Коновалов, расчесывая гребнем густую бороду, обернувшись к передовщику Коломину, бросил презрительно и зло: — Хоть бы на время уйми своих варнаков. Начнется резня — не будут спрашивать, твоей или моей партии.

Петр Коломин, опустив дерзкие глаза, погонял желваки по скулам, под редкой бородой, мотнул головой с захолодевшими глазами, хрипло скомандовал своим промышленным:

— Делайте, что велит управляющий!

— Говорю и решаю только я! — громче крикнул Коновалов. — Один за всех!

— И тише, ворчливо, со злостью добавил: — Коли хотите быть живы.

Три десятка байдар Ченюкского и Чикешского селений подходили к берегу острова. Чугачи сидели в лодках на особый манер, подложив под себя воинские доспехи. Некоторые уже вытаскивали лодки на сушу, облачались в деревянные латы и шлемы. Затем, сбившись в толпу и задрав головы к тому месту, где за низкими облаками должно быть солнце, завыли. Поплясав в честь прибытия, вооруженные ружьями и копьями стали приближаться к стенам крепости.

Вот они переступили невидимую черту выстрела. Каждый промышленный взял на прицел одного. Выбрал цель и Прохор. Но нет! Шагнув раз-другой, чугачи остановились. Тойон, с одеялом, повязанным поверх парки, положил ружье у ног, за ним сложили оружие другие. Коновалов с толмачом вышли на стену, забалаболили по-чугацки. Управляющий обернулся, махнул рукой, подзывая к себе Прохора:

— Договорились! Выдают пятерых аманат. Обыщи, проводи в аманацкую избу, пусть Улька накормит и сам улыбайся им поширше, будь ласков, но глаз не спускай. Чуть что — кончай на месте. Грех беру на себя!

Прохор отдал ружье, взял пару пистолетов, закинул за спину дедов мушкетон и спустился к воротам. Они приоткрылись, впустив пятерых почетных заложников с подрезанными до бровей челками, с волосами, посыпанными орлиным пухом. Черные глаза с раскосинкой плутовато зыркали по сторонам, из проколотых ноздрей торчали точеные моржовые кости, у иных тонкие, как червяки, длинные раковины — цукли, вставлены в прорезь на нижней губе. Размалеванные красками лица блестели как медные котлы.

Некоторые из заложников были одеты в птичьи парки, другие в оленьи, ноги у всех босы.

Прохор задрал парку аманата, под ней не было другой одежды. Увидел, что это девка, смутился: черт их разберет, где мужик, где баба. Стал ощупывать поверх одежды.

— Кто так обыскивает? — закричал со стены Галактионов. Спрыгнул вниз, подбежал, запустил аманату руку в пах. — Вон-на! — вытащил стальной бостонский нож. — Чего робеешь, как нецелованый? У них совести нет.

Пожилой чугач, у которого вытащили нож, насмешливо водил лукавыми глазами, будто впервые видел поблескивавший клинок.

— Вспорет тебе брюхо — не перекрестится! — проворчал старовояжный стрелок. — А эта, вроде, баба, за пазухой меж титек щупай…

Обыск нисколько не смутил туземцев. С выпиравшими челюстями от заложенных за губу костяшек, они посматривали вокруг надменно и горделиво.

Прохор сунул нож за голяшку и, улыбаясь, как велели, повел заложников в аманацкую, где, сверкая золотой косой, Ульяна разливала чай по китайским чашкам.

Коновалов договорился впустить в крепость пятнадцать человек — родственников покойной. Первыми вошли тойон с редкими седыми волосками на подбородке и шаман с провалившимся носом. В его разрезанной нижней губе висели два острых камня, отчего зубы и нижняя десна были обнажены, по подбородку текла слюна. Котовщиков проводил их в пакгауз. Пока они с Прошкой спали промышленные перенесли туда покойных и положили в свободном углу, в стороне от пустых бочек, байдар и весел. Подходить к ним Котовщиков не стал, из-за распахнутых дверей поглядывал, как родственники обступили тело девки с черным лицом, без слез и рыданий стали осматривать шею и грудь. Чугачка лежала по-христиански, на спине. В стороне, напоказ, остывал еще не отпетый Мартын, лицо его было светлым — едва успев почить, помогал своим.

Вид мертвого русича рядом с чугачкой подействовал на диких лучше подарков. Не найдя следов насилия, они деловито залопотали, под руководством шамана подрезали сухожилия тела, стали сгибать его улиткой.

Их посыльный забрался на стену, что-то сказал, ждущим на берегу. Те, одобрительно зашумев, сложили оружие и направились в распадок к ближайшему лесному колку. На западной стороне в версте от крепости набросали кучу хвороста, бересты и смолья, положили на нее покойную чугачку и раздули огонь. Вскоре смрадно запахло паленым человечьим мясом.

Коновалов послал за стены два бочонка китового жира, в крепости готовился пир, хоть и не был предан земле свой стрелок. Его обмыли, переодели в смертное иркутский купец Иван Большаков и Терентий Лукин.

Они уже зажигали свечи, чтобы отпеть покойного, когда в пакгауз вошли управляющий артелью Григорий Коновалов с двумя пистолями за кушаком и его недруг, передовщик промысловой партии Петька Коломин: Мартын был его стрелком. Передовщик и управляющий сняли шапки, покрестились, кланяясь:

— Прости, брат! — смахнул слезу Коломин. — И после смерти русскому человеку честь в последнюю очередь, а как помощи просить, так у первого, — поцеловал остывшего стрелка в лоб.

За ним Коновалов, придерживая рукой пышную, длинную бороду, приложился к остывшему лбу, ни словом, ни взглядом не выдавая неприязни к стоявшему рядом сопернику.

В это время Прохор сдал заложников иркутянину Галактионову и ушел в караул на стену, Ульяна вертелась среди гостей, потряхивая косой, поблескивая сережками, подкладывала китовину на плошки и чуть, было, не выволокла из поварни медный котел. На нее вовремя шикнули — чугачи непременно стали бы выпрашивать его, и она разливала чай из чугунного. К тому, что гости сидят и лежат в чем мать родила, а иные лишь с лоскутом на срамном месте, Ульяна привыкла. Они же поглядывали на нее с любопытством.

Шаман водил-водил провалившимся носом, и передал толмачу, что желает спать с этой девкой. Тот на все застолье так и сказал по-русски. По замершим лицам косяков шаман понял, что допустил какую-то оплошность. Ульяна, с красными и белыми пятнами на лице, метала глазами молнии. С обычной для чугач самоуверенностью шаман повторил, что спать с ним большая честь — потом можно участвовать в мужских сходах.

После мгновенного замешательства первым пришел в себя Григорий Коновалов, расправил по груди пышную русую бороду, поднялся с чаркой в руке, обратился к гостю:

— Спать с Ульяной нельзя, у нее болезнь пострашней той, что обычна среди островных народов. При ее болезни у мужчины сперва отваливается уд, только потом нос, потому Ульяну никто в жены не берет, хоть девка видная!

И дальше, ухмыляясь уголками глаз и похваляясь находчивостью, управляющий стал сыпать бисер красноречия: я, дескать, не враг гостю, должен сообщить…

Шаман пошевелил резаной губой, почесал проколотые щеки и, нетерпеливо прервав его, согласился, что с такой девкой спать нельзя. Разговор пошел о предстоящем промысле. Чугачей корили за прошлый сезон: кормили всю зиму, давали задаток, а они переметнулись к Баранову в Шелиховскую артель. Об этом в Константиновской много толковали, единодушно понося Павловскую крепость и ее управляющего. Кенайская губа — залив к западу от Чугацкого, считалась искони Лебедевской: Шелихов еще только обустраивался на Кадьяке, а лебедевские промышленные были там.

— В Чугацкой — мы первыми крепость поставили, — возмущались старые стрелки. — Попускали хитрому каргопольскому купчине Баранову и допопускались: нынче его артель строит крепость в Кенайской губе, а в Чугацкой — срубила избу-одиночку и переманила наших работных чугач…

Иные из лебедевских промышленных ругали своих передовщиков:

— Нам бы такого управляющего, как Алексашка Баранов: у него порядок и хлеб до Святой Пасхи.

Пока в Константиновской крепости и за ее стенами пировали, караулы стояли удвоенными. На пару с Прохором на стену вышел казенный мореход Степан Зайков, сорокалетний моложавый с виду мещанин, бывший в чести у обеих враждующих партий. Под его началом на пакетботе «Святой Иоанн Богослов» прибыли из Охотска Прохор с Ульяной, Терентий и Василий Котовщиков. Десять лет назад с этого же судна партия Петра Коломина высадилась в Кенайской губе. Нынешний управляющий артелью, Григорий Коновалов, тоже прибыл с Зайковым на пакетботе «Святой Георгий», только семью годами позже. Волей пайщиков и компаньонов две партии были объединены, но согласия между ними не было. Прохор и прибывшие с ним люди стояли особняком в этой распре, а Степан Зайков выше склок, хотя по нраву был дерзок и заносчив.

Но, выпив водки, он становился добрейшим человеком и уже по его походке, когда поднимался на мостки, Прохор понял, что мореход перед караулом принял пару чарок. Степан приставил к острогу фузею, со вздохами осмотрелся, заметив у Прохора под паркой дедов крест, добродушно посмеялся:

— Не украли, пока обыскивал?! Эх-эх! Меняются чугачи, не те уже.

— Что ж я, совсем дурак? — слегка обиделся Прохор. — Как можно с шеи крест украсть?

Степан, снисходительно улыбаясь, вынул из кармана трубку и кисет.

— А ты бывшего боцмана Дурыгина спроси, как десять лет назад из-под него кафтан сперли, — Зайков постучал кремешком по стволу фузеи, раздул трут и раскурил трубку, выпустив из коротко стриженой бороды густые клубы дыма. У него было желание поговорить, а Прохор не прочь послушать о былом.

— Ни на островах, ни на матером берегу нет народа вороватей чугачей. — Шепеляво проурчал мореход, сжимая зубами трубку. — Это сейчас они уже не те. А когда сюда прибыл мой брат, Потап, люди диву давались: поев с твоего стола, посуду прихватят — обычное дело, а то ведь подойдет, хвать шапку с головы — и бежать. На минуту пристанут к борту судна на своих лодках, глядишь, затычки со шпигатов срезали, все гвозди повыдергивали…

У Дурыгина, говорят, кафтан был новый. Боцман сильно боялся, что украдут, ночами им не укрывался, под себя стелил. Как-то уснул под байдарой, а удалой чугач не поленился, подкрался, привязал палку к дереву и дергал за бечеву, пока Дурыгин не проснулся. Боцман взвел курок фузеи, на миг только высунулся из-под байдары, чтобы оглядеться, хвать — нет кафтана. Утром пошел жаловаться тойону. Тот вора нашел, прислал к нему. Он кафтан вернул, но при этом сильно похвалялся, каков молодец-удалец и советовал другой раз лучше смотреть за своими вещами.

Мореход выколотил трубку, сунул за голяшку, взял в руки фузею. Ветер с севера усиливался, туман редел, холодало, но в воздухе все еще висела сырая взвесь.

— Смотри-ка, — Степан кивнул на берег, где возле костров сидели чугачи. — Сейчас девки плясать будут!

— Почем знаешь, что девки? У них все безбородые. Я пока обыскивал, только и различал, что на ощупь.

Степан тихо рассмеялся:

— Научишься! Девки до обеда пляшут, мужики после. У девок лица татуировкой обезображены, у мужиков — краской. — Зайков помолчал, глядя на пляски, вздохнул: — Нет, не те уже, пообвыкли, обрусели, наши порядки стали перенимать. Еще два года назад, когда строили крепость, этот же тойон Шенуга Ченюкского жила приходил к нам с родней. Мы наварили гречки, намаслили китовым жиром, дали гостям ложки. Один набрал каши в рот, повалял языком и плюнул обратно в котел. Наши давай его бить, гости понять не могут за что, орут: «улу-улу», — показывают пальцем на язык. Привели толмача, чугач через него с обидой передал, что у него рот не поганый, все сородичи едят жеванное им. Сейчас-то — смех, а тогда каково было?!

Привалившись к стене, мореход замолчал, глядя на пляски, насмешливо хмыкнул в бороду и поскоблил скулу:

— Ишь, шалавы, как срамотой вертят, будто их на кол сажают! — Мореход надолго умолк, судя по его лицу, хмель стал проходить, переходя в сонливость.

Прохор, попыхивая трубкой, стал думать, как снова разговорить старовояжного.

— Коли лебедевские сюда первыми пришли, что спорят, чьи промыслы в губе? — спросил баском.

— Слушай болтунов, — проворчал Зайков. — За год до шелиховского поселения на Кадьяке мой брат, Потап, на «Святом Александре Невском» объединился с шелиховским пайщиком Деларовым, который ходил на «Святом Алексее» тотемских купцов Пановых, и с мореходом Мухоплевым на «Святом Михаиле», который в тот год принадлежал тотемскому купцу Холодилову, но компания Шелихова — Голикова имела в нем паи. Объединившись, три галиота пришли сюда искать новых угодий. Чугачи в то время воевали со всеми народами, жившими вокруг них, и всех держали в страхе. Алеуты и сейчас называют их неустрашимыми касатками. Наших здесь, первый раз, так побили, что пришлось уйти ни с чем. Мухоплев на «Михаиле» чудом вернулся в Охотск, потеряв половину экипажа. Идти к Кадьяку с Шелиховым он отказался и божился дальше Уналашки к востоку не ходить. Деларов встретил Шелихова на Уналашке, умолял остаться на зимовку, пугал, что к востоку народы лютые, ни торговать, ни промышлять не дадут… Но вскоре шелиховские мореходы Измайлов с Бочаровым описали Чугацкую губу. Потом Гришка Коновалов на месте нынешней крепости поставил избу-одиночку. Через год здесь промышляла артель иркутского купца Киселева. Вот и разбери, чья губа и кто первый!? — Зайков плюнул за стену и тихо выругался. — Это промышленные драное одеяло поделить не могут, а главные пайщики заодно. Хоть бы и наши промыслы: тридцать семь паев принадлежат Лебедеву-Ласточкину, один — богоугодный, один — на охотскую школу, три — Гришки Коновалова, три — мои, тринадцать — курского купца Шелихова. Вы его артель ругаете, а он ваш пайщик… Понял? — Зайков снисходительно похлопал по плечу молодого промышленного и снова стал набивать трубку. — Гляди-ка, сейчас плясать перестанут, повернутся лицом к костру и завоют.

Так и случилось.

После Святой Пасхи стихли ветра, сквозь низкие облака стало тускло проглядывать солнце. Промышленные смазали байдары жиром, целыми днями болтались на волнах прилива, рыбачили. Из-за постоянной сырости сушили рыбу в сараях, развешивая на шестах над дымом тлеющего огня. Все равно юкола долго не хранилась, быстро плесневела. Стрелки, по двое-трое, ходили вглубь острова за зверем и птицей, в хорошие дни добывали мяса помногу, но сохранить его было трудно.

И все-таки на Егория-голодного, в конце апреля, артели удалось собрать припас к промыслам. Партии стали расходиться по кормовым местам. Егоров с Котовщиковым попали под в партию Петра Коломина, отправлявшуюся в Кенайскую губу, где у артели было укрепленное зимовье на реке Касиловке.

Полсотни русских людей на больших кадьякских байдарах пошли из залива на запад. За ними двинулись чугачи в кожаных и долбленых лодках.

Попутно они промышляли морского зверя на встречных островах. Вскоре к ним присоединились полтора десятка алеутов на быстрых и узких однолючных байдарках. У большинства русских промышленных, кроме стрелкового оружия были пистолеты, у иных — сабли, у всех топоры. Прохор Егоров кроме компанейских фузеи и топора держал при себе дедов мушкетон. Передовщик Коломин перед походом посмеялся:

— На кой он тебе, колесцовый еще? Возьми в долг пистоль! — Но, натолкнувшись на упрямство молодого стрелка, плюнул и смирился. Так Прохор Егоров вышел на свой первый промысел с преогромным дедовским крестом на животе и со старинным мушкетоном.

В Кенайской губе партия разделилась на две чуницы. Одна, под началом иркутянина Василия Иванова, пошла на север, к Касиловке, другая собиралась идти к Чернобурому острову с дымящей горой, но сородичи передали чугачам, а те передовщику, что в губу вошло много байдар под прикрытием пакетбота.

По их описанию это была шелиховская артель.

Петька Коломин срамословил и скрипел зубами от наглости кадьякских соседушек, грозил перестрелять русских артельщиков, а нанятых ими туземцев заставить промышлять на себя. Но время было горячим, упускать его никто не желал. Тогда передовщик уговорил морехода Зайкова, человека известного всем партиям и артелям, плыть на двулючке со старовояжным стрелком Галактионовым в Павловскую бухту, чтобы растолковать непонятливым соседям у кого больше прав на Кенайский залив. Сам же распределил чугачей по группам во главе с русскими промышленными и отправил их на промыслы.

Егорова, Храмова, Котовщикова, Баклушина, Третьякова и несколько инородцев при большой байдаре он оставил при себе и стал ждать посыльных на острове близ мыса святой Елисаветы.

Зайков и Галактионов, на пути к Кадьяку, встретили шелиховскую партию, плывшую в Чугацкий залив: эта наглость была откровенней их промыслов на Касиловске. Новопостроенную Павловскую крепость лебедевские посыльные увидели издалека. Острог был поставлен в удобном месте, на бугре, недалеко от берега бухты, с трех сторон укрытой от ветров. Гостей заметили на входе в нее. Навстречу им вышел сам шелиховский управляющий в окружении дружков. В кафтане нараспашку, в бобровой шапке, по колени вошел в воду и потянул к берегу нос байдары. Засуетились и его дружки, с почтением, на руках вынесли на сушу лодку вместе с послами.

— Дорогим соседушкам хлеб да соль, лучшие пожелания в промысле, — приветливо улыбаясь, раскланялся Баранов.

Зайков удивленно уставился на его усы. Как купец и статский без чина, носить их управляющий не имел права. Хоть здесь ни Московия и даже не Сибирь, но усов не носили даже солдатские и дворянские дети: все ходили в бородах, немногие стригли их или брили наголо. В барановских усах Зайкову почудился намек на какое-то превосходство во власти перед другими приказчиками, передовщиками и мореходами.

Хотя Коломин приказывал Галактионову молчать, а разговор вести Зайкову, горячий на слово иркутянин не выдержал затянувшейся паузы и разорался, почесывая затекший от долгого сидения зад.

— Супостаты! Все кормовые места заняли. Конец приходит терпению нашему, перебьем на лайдах, как котов…

Васька Медведников, дюжий барановский мужик из крестьян, нагло ухмыльнулся за спиной управляющего:

— Андреич, не заткнуть ли этого хорька?

— Погодите, детушки! — поморщился Баранов. — Давайте поговорим. От ругани нет прока. Нам ли, православным, ссориться из-за пустяков? Сперва баньку дорогим гостям, стол, потом разговоры… Или мы так одичали, что не почитаем русских обычаев?

Упоминание о застолье задобрило Галактионова. Он почесал нос, поскоблил зад и умолк. Но заносчивый Зайков, оправившись от удивления, сказал строго:

— Не до гостеваний, промышлять надо, а поговорить стоит, для того и прибыли… Кто у тебя в Кенайскую губу послан?

— Малахов!

— Знакомы! Ловко прошлый год переманил наших людей. Но теперь научены: или отзывай партию, или через неделю там будут наши пакетботы.

— Постой, Степан Кузьмич! Серьезный разговор так не ведется. — Баранов сдвинул шапку на затылок, смахнул рукавом пот со лба. Ласковая улыбка под пышными драгунскими усами на миг покривилась, но тут же опять растеклась по лицу. — Не хотите своей волей — силой за стол усадим. Не обижай старика. Я ведь вот этими руками на Уналашке брата твоего в могилу опустил. Великий был мореход, Царствие Небесное!

Упоминание о брате смутило Зайкова. Лишь на миг он растерянно опустил глаза. Дружки Баранова со смехом подхватили послов на руки, потащили в крепость. Стрелок Галактионов огрызался и выкрикивал:

— Мы люди вольные, но и у нас порядок должен быть… Русский человек без совести — не русский! — Но сам уже не вырывался.

Уплыли константиновцы поутру, опохмелившись и закусив. Зайков озадаченно чесал грудь: хитрый лис Баранов наговорил с три короба, да все слова ласковые, приветные, про брата много рассказывал, но обещания отозвать Малахова не дал. Галактионов с утра хватил лишнего, греб с натугой, задыхался. Он поменял в шелиховской крепости плохонькую шкуру на фунт виргинского табаку с полуштофом и был тем очень доволен.

Со своими партовщиками послы встретились в назначенном месте, на камнях близ мыса. Зайков, разминая возле костра затекшие ноги, с виду непривычно покладистый и усталый, говорил, что вел себя как наказано, слово в слово передал разговор с Барановым, только о выпитом умолчал.

Галактионов без обычного азарта поддакивал связчику.

Коломин внимательно выслушал их, не взорвался, не выругался: только побагровел старый рубец на его щеке, хорошо видный в редкой бороде.

Выколотил трубку о камень, с горечью рассмеялся.

— Ну и жук, однако, купчина каргопольский! Нам бы такого вместо Гришки.

— Это уж так! — Галактионов ковырнул в носу, поскреб пятерней тощий зад.

— Ну, да ладно! — усмехнулся передовщик. — Вчера Гришка Коновалов прошел в залив на пакетботе. Ты, Степан, на «Иоанне» прикроешь наших в Камышакской бухте. Как Малахов там появится — турнешь. А Гришка его на нас погонит, так мы с ним договорились. Не сегодня — завтра малаховская партия будет здесь, вот и посчитаемся за прошлый год.

Ждать пришлось еще два дня. Стояли у камней, стреляли бобров и нерп, рыбачили недалеко от берега.

— Проха, — подзуживали от скуки, — на кого молодуху оставил? Гришка ее огуляет, уж мы-то знаем этого жеребца.

— Давно уж огулял, теперь на «Георгии» Малахова гоняет. Нынче, в крепости Терентий, друг твой. Известное дело — старый конь борозды не портит.

— Не-е, раскольничку никак нельзя… Он скорей оскопится, чем осквернится бабой.

— Не жалко! — огрызался Прохор. — Моя кобыла умеет постоять за себя.

— Все правильно говорит Прошка, — скоморошничал Васька Котовщиков. — Если хотите знать, он герой, потому что спит рядом с этой стервой. Когда уходит в караул — меня лихоманка бьет: не приведи Бог, что не так скажешь — убьет. Я в Иркутском на Маслену подхожу к ней, говорю, позвольте пригласить сплясать, а она как звезданет горячей сковородой… Да больно так!

— Ты тяни, клюет… Вот так! Говори, а рот не разевай.

Васька бросил в байдару круглого, как сковорода, палтуса, снова закинул удочку:

— Да после того, тащи она меня силком в свой угол, за белую ковригу в полпуда — ни за что!

Рыбачившие на миг смолкли. Котовщиков нарушил негласный уговор — заговорил о хлебе.

Утром на горизонте показалось несколько точек. Пакетбота не было видно.

— Наши? Или малаховские? — всматривались вдаль промышленные.

— Проверим! — Коломин вытащил подзорную трубу: — Они! Ну-ка, братцы, осмотри оружие. Все байдары на воду. Васька, Ванька — гребите к кекуру, чугач с собой возьмите. Пугнете их там, они к нам в руки и придут. Прошка, Васька… Ты, Кот. Со мной. Как подойдут, прыгай в воду, хватай байдары, тяни к берегу, потом оружие отбирай и вяжи.

Третьяков с помощниками дали залп из-за скалы, торчавшей над водой.

Лодки Малахова повернули на отмель. Два десятка проворных малаховских алеутов развернули узкие байдарки и стали грести в море — этих на воде не догнать. Прошка с Васькой прыгнули в воду с большой байдары Коломина.

Какой-то русский стрелок в двулючке пытался огреть Прошку веслом по голове. Он увернулся и опрокинул лодку.

— Хватай дикого! — кричал Коломин. — Вяжи!

Прохор схватил туземца за пучок волос, приставил к горлу нож. Тот равнодушно поплелся к берегу.

Успели взять только пятерых, остальные увернулись вместе с передовщиком, выхватили ружья, но сами оказались под прицелом стволов, торчащих из-за камней. Ничем не прикрытые, они без стрельбы ушли в море следом за алеутами.

Коломин ругался, что упустили передовщика, пару раз пнул плененного Лариона Котельникова:

— Прошлый год смеялся надо мной, окунь тухлый! — И к чугачу, захваченному Прохором: — Мы же тебя всю зиму кормили, задаток давали! — Безнадежно махнул рукой. — Кому говорю, будто у них есть совесть… На поводке отработаешь долг! А за тобой, — повернулся к Лариону, — Баранов сам пожалует. Вот и поговорим!.. Оружие отберите, байдары на берег.

В Константиновской крепости несли караул полтора десятка больных и немощных. Пакетбот «Святой Георгий» вернулся на Нучек днем раньше, чем туда пришли две большие байдары с барановскими промышленными.

Григорий Коновалов выставил на стены всех, даже Ульяну накрыл шапкой и посадил возле фальконета. Два десятка головорезов, прибывших с Кадьяка, могли разнести обезлюдевшую крепость. Коновалов наверняка знал, что Баранов на это не пойдет, но дружков его мог бес попутать затеять резню помимо воли управляющего.

Павловцы неспешно вышли на берег, вытащили байдары, с оружием подошли прямо к запертым воротам. Впереди Баранов: сам по себе широкоплечий, из-за кольчуги под кафтаном и вовсе выглядевший квадратным.

На ногах высокие сапоги, за поясом пистоль. За ним — ближайшие дружки: высокий и дородный Медведников, дюжий сутуловатый Кабанов, креол Чеченев, рыжебородый Баламутов, Васька Труднов с красной полнокровной рожей и другие, кто в кафтане, кто в парке, кто в зипуне. Все хорошо вооружены. В байдаре — двухфунтовая пушка.

— Что же ты, Гришенька, не встречаешь дорогих гостей? — задрав голову, спросил из-под стены Баранов.

Коновалов встал в полный рост ответил, размахивая тлеющим фитилем:

— Так гости-то незванные — нежданные, приготовиться к встрече не успели!

— Из-за чего распря, детушки? С чего обида? Или мы не православные, чтобы мирно все решить? Ты же умный, Гришенька, давай поговорим?!

Сильней задул ветер, низко над землей понеслись тучи, скрывая и открывая солнце. Баранов прижал рукой шапку к голове, чтобы не сдуло.

— В прошлом году ты уже поговорил с нашими каюрами, выкупленными из рабства у чугачей, они к тебе сбежали, — вразнобой закричали со стены.

— Я ли в том виноват? — В усмешке дрогнули усы Баранова. — От хорошего хозяина чадушки не бегают.

Коновалов позеленел от обиды, выругался в полный голос, схватил ружье, наставил ствол на управляющего с Кадьяка. Дружки Баранова снизу взяли на прицел его и всех засевших у бойниц.

— Ну, не дурак ли ты, Гришенька? — не мигая, смотрел на Григория гость. — Не в меня — в себя целишь. Узнают дикие, что мы с тобой в ссоре, — всем будет плохо, но я с киселевскими стрелками на Кадьяке, может быть, и отобьюсь, а вас в Чугачах и Кенаях точно перережут.

Дрогнул ствол на стене, поднялся выше.

— Зачем нам ссориться? Вы — артели Лебедева-Ласточкина, мы — Шелиховские. Они ведь друзья, компаньоны и пайщики. Между ними раздора нет, что же нам делить?

— Ну и балаболка! — расплевался Алексашка Иванов, вернувшийся на Нучек вместе с Коноваловым, и крикнул вниз, высунув голову из-за острожин.

— Ты скажи, сколько шкур на пай взяли твои промышленные в прошлом году, потом наше, добытое, посчитай! Ни Лебедев, ни Шелихов мне убытки не заплатят… Гришка, гони их, пока я этому хрену ус не отстрелил! — закричал, сатанея.

Баранов солидно поправил пышные усы, не положенные ему, купцу, по регламенту, усмехнулся с вызовом в глазах, сказал жестче:

— Пожалеете, ребятушки, да поздно будет!

— Убери партию из Кенайской губы с наших промыслов, потом говорить будем!

— На Касиловке мое зимовье было срублено раньше вашего редута, — глазом не повел на кричавшего Баранов, — а я вас не гоню — вместе промышлять предлагаю.

— Шелиховский каюр под кустом кучу навалит, и на десять верст не подойди — их земля! — крикнул Иванов.

— С тобой промышлять? — искренне удивился Коновалов. — Ты ведь черта обманешь… Думаешь, кругом одни дураки? Слышали про хитроумного, который дружкам морды выбрил, сажей вымазал, шведский корвет спалил и на диких все спер…

На стене дружно захохотали. Усы Баранова ощетинились, задравшись концами вверх, но улыбка не сошла с лица.

— А вот об этом, Гришенька, по контракту ты обязан не мне, а Охотскому коменданту докладывать! Значит, не договорились? — жестко усмехнулся. — А жаль! — И добавил с угрозой в голосе: — Ладно, отпусти Котельникова, и мы уйдем, не возьмем греха на душу.

— Накось, выкуси! — сложил дулю Алексашка Иванов. — Сначала убытки оплати за прошлый год.

Улыбка начисто сошла с лица Баранова, в глазах попыхивали недобрые искры:

— День был вчера солнечный, — он обернулся к морю и кивнул на вытянутый на берег пакетбот. — «Георгий» хорошо просох! А что, Гришенька, если я его подпалю на прощание?

Угрюмый Кабанов приложил ружье к плечу, прищурился, повел стволом по стене и выстрелил по высунувшемуся из бойницы рыльцу фальконета.

Запела отрикошетившая пуля. Ульяна с визгом подскочила на мостках, показав пшеничную косу. Теперь захохотали внизу.

— Выдай! — Нехотя кивнул Алексашке сникший Коновалов.

Тот, матерясь, закинул на плечо фузею, спустился вниз. Ворота чуть приоткрылись, из проема выскочил Ларион Котельников, спроваженный пинком в зад, виновато улыбнулся своим.

— Я ухожу, ребятушки, — сняв шапку, раскланялся Баранов. Издали глубокие залысины на белобрысой голове сливались в солидную плешь. — Коли жизнь заставит — приходите. Я вам помогу, встречу по-христиански, и сегодняшний день не припомню. Я ведь не такое говно, как ты, Гришка!

Шелиховские артельщики гурьбой двинулись к берегу. Баранов что-то говорил на ходу и размахивал бобровой шапкой. Коновалов несколько раз брал ее на прицел. Подстрекал нечистый попортить для куража, но Григорий не выстрелил, устоял перед искушением. Вроде бы, и ветер стал стихать.

— Гришка-то струсил, — хохотал рыжебородый и конопатый Баламутов, усаживаясь в лодку. — Пугнули мы его изрядно. Так ведь?

— Нет, не так! — спокойно возразил Баранов. — Просто Гришка не такой дурак, как некоторые из наших.

— Струсил, — не унимался Баламутов. — У него в крепости два десятка калек. Мы бы их в полчаса связали… Даже бабу к фальконету посадил.

— А они бы потом вернулись с промыслов, собрали человек двести против нас и разнесли бы Кадьяк, — спокойно сказал Баранов и добавил с печалью: — Мне бы таких удальцов, да я бы всю Америку под государеву руку подвел!

— Откуда лебедевские знают про «Меркурий»? — хмуро спросил Кабанов. В лодке настороженно примолкли. Василий Медведников пророкотал прокуренным басом:

— Не загремим ли кандалами, Андреич?

— Детушки, — с усталой печалью в голосе вздохнул Баранов. — Я ли не читал вам тайное послание Охотского коменданта за его собственноручной подписью? Из Петербурга донесли иркутскому губернатору, что для грабежей наших колоний снаряжен корвет «Меркурий» под началом англичанина Кокса и что появиться он должен под враждебным шведским флагом… Наш камчатский покровитель, коллежский асессор Иван Кох, дал мне инструкцию — в случае нападения врага победить его многоумством и природной нашей храбростью, каковой другие народы лишены… Так и сказано. Его послание всегда при мне! — Баранов похлопал себя по груди, под кафтаном клацнула броня. — А пока оно здесь — бояться нам нечего.

— Не носил бы ты кольчуги, а то потонешь вместе с письмом, — с опаской в голосе укорил Кабанов.

— Охотней спасать будете! — насмешливо подергивая усами, ответил управляющий. Он не договаривал, что с последним транспортом получил известие: война со шведами закончилась еще три года назад, по слухам, капитан Кокс умер в Кантоне от лихорадки. И теперь он, Александр Баранов, втайне от друзей ломал голову, какой корвет крейсировал возле Кадьяка под шведским флагом?

Горели костры. После удачного промысла на камнях рядами лежали туши бобров. По локоть в крови, промышленные снимали шкуры, мездрили, срезали жир с мяса. Едва не задевая людей крыльями, над лагерем носились чайки, дрались из-за лучших кусков. Жирное воронье лениво ворошило брошенные внутренности. Чугачи и алеуты порознь разбили два стана, поставив на бок байдары вместо балаганов. Русские промышленные варили мясо бобров, предпочитая его другой пище. Чугачи и алеуты пекли сивучьи ласты, топили жир. Запах печеного мяса уносило по заливу.

— Смотри-ка! — Васька Котовщиков указал в море окровавленным ножом.

Прохор вытер лоб о предплечье, оглянулся: огромный баклан заглотил такой кусок, что добрая половина свисала из клюва. Птица била крыльями по воде и не могла взлететь. Алеуты стали кидать в нее камни. Баклан яростней заработал крыльями и лапами, но кусок не отрыгнул.

Вечерело. Промышленные собрались у костров и пили чай, вокруг лагеря стояли секреты из русских людей. Мир с кенайцами был непрочен, да и шелиховские артельщики могли напасть, мстя за недавние обиды.

Переваливаясь с боку на бок, в лагерь приплелся отъевшийся после зимовки работный алеут: босой и простоволосый, в перовой парке до пят, он присел на корточки рядом с передовщиком, помолчал столько, что Коломин понял — пришел не спроста, но с вестью, затем равнодушно пробормотал:

— Косяк зарубленный там! — Махнул рукой в сторону.

Рубец на щеке передовщика побелел. Коломин насторожился, зыркнул по сторонам, приказал Храмову и Баклушину, чтобы алеута поили чаем и от своего костра не отпускали, окликнул Прохора. Егоров подхватил фузею.

Вдвоем они прошли на другую сторону острова, покрытого хвойными деревьями. Здесь на берег была вытащена чужая байдара. Караульные склонялись над стонущим в ней человеком. Галактионов стрекотал, как сорока, бегал от ручья к раненому и шапкой носил воду.

— Давно приметил — что-то к берегу несет! То ли дохлого кита, то ли байдару. А тут вона что…

— Кто таков? — спросил Коломин и узнал шелиховского стрелка из старовояжных. Его парка была в крови, фланелевая рубаха присохла к телу.

Третьяков мочил ее и осторожно отдирал от раны. Она была глубокой и гнойной: плечо перерублено вместе с ключицей.

— Кто тебя? — опустился на колено передовщик.

— Кенайцы! — прохрипел раненый, облизнув губы. — Наши каюры напали, выкупленные у кенайцев… Меха мы везли от Малахова… Дмитриева сразу, потом Еремина, — раненый перевел дух. — Я, слава Богу, среди своих.

— Довоевались! — простонал Коломин, сжимая лицо ладонями, сгоняя со щек прилившую кровь. Помолчал, мотая чубатой головой. Обернулся к Третьякову с красными, воспаленными глазами: — Прошка с Котом вместо вас заступят в караул. Ты с Галактионовым положите раненого в лодку и во всю мочь плывите на Кадьяк. Мы при кострах дошкурим зверя и пойдем в Кочемакскую бухту к Зайкову под пушки «Иоанна», оттуда всей партией, — в Никольский редут. За три дня чугачи нас, может быть, не предадут, а после будем биться, пока вы не приведете помощь.

— На поклон к шелиховским? — неуверенно застрекотал, было, Галактионов. — Малахов меня на кол посадит после того, что было!

Третьяков, поскоблив пятерней лысину, с досадой поморщился:

— Может, раненого сдать, да к Гришке?..

— Васенька, ты чего? — едко щурясь, спросил передовщик, растирая отметину на щеке. — Хочешь, чтобы с тебя, как с бобра, шкуру сняли? Да пока Гришка партию соберет, пока его найдете, тут все против нас объединятся.

После и с барановскими и с киселевскими не отобьемся.

Залитую кровью байдару подсушили, промазали жиром, настелили веток на дно и осторожно уложили раненого. Он то впадал в забытье, бормотал несуразное, то стонал. Из-за гор на матером берегу выползла луна. Вскоре на трехлючке приплыли алеут, принесший в лагерь весть, и Васька Котовщиков, посланный на смену караула. Галактионов, Третьяков и прибывший алеут пересели в байдару с раненым, привязали к корме пустую трехлючку и растворились во тьме. Некоторое время еще слышался плеск весел, потом все стихло. Коломин перекрестился на восток, где все выше поднималась печальная луна — половинчатый месяц.

— Грехи наши! — ворчали у костра промышленные. — Второе лето — чтонибудь да случится.

— Братья Котельниковы наплюют мне в глаз, — стонал Храмов, хватаясь за голову.

— Хватит душу травить! — прикрикнул на них Коломин. — Когда своих убивают — не до обид. Нас кончат, на том не остановятся, пока не перережут всех до самой Камчатки. — Он сплюнул в сердцах и тихо добавил: — Алексашка Баранов не дурак, поймет!

До Павловской бухты Третьякову с Галактионовым плыть не пришлось.

Возле Бесплодных островов они встретили две большие байдары под началом самого Баранова. Ларион Котельников, как на грех, оказался при управляющем, кинулся с кулаками на Третьякова, но Баранов его удержал.

Раненый был еще жив. По просветленному лицу текли благостные слезы: дал Бог отойти среди своих, не всякому промышленному такая честь.

Третьяков, опустив круглую лысую голову, без шапки, ждал новых унижений, но Баранов быстро утихомирил озлобившихся спутников:

— Не время спорить, детушки. Сегодня искру не зальем, завтра большой пожар тушить придется! — И к Третьякову: — Ваших возле Никольского редута и по всей губе должно быть до полусотни, да мы, да на алеутов, с оглядкой, можно положиться — они нынче озлоблены против кенайцев и чугачей: можно собрать больше сотни стволов.

Барановские байдары повернули на север, догнали партию Коломина и объединились с ней.

Был ясный и солнечный полдень, а над кенайским селением висели дымы, что не вязалось ни с обычаями здешнего народа, ни с погодой, ни со временем суток. Сводный отряд высадился на берег. Баранов в кольчуге и шлеме, с двумя пистолями за кушаком, потоптался на месте, ожидая посыльных или, хотя бы, пущенной кем-нибудь стрелы. Не заметить прибывших в селении не могли, но никто не вышел, не было и никаких признаков готовящегося нападения.

Управляющий резко махнул рукой, чтобы из байдары вынесли пушку.

Промышленные молча окружили его, выстроились квадратом, ощетинились штыками, как дикобраз иглами. Он размашисто перекрестил грудь, снова повелительно махнул рукой, подавая знак, и отряд двинулся к селению.

Если чугачи, народ эскимосских племен Собаки, по крови, языку, одежде и обычаям — родственниками кадьякам и алеутам, жили в окружении индейских племен Ворона и постоянно воевали с ними, то кенайцы были родней материковых индейцев, но жили особняком от них, среди эскимосов, и считались надежными союзниками русских промышленных партий. С тлеющим фитилем в руке, Баранов внимательно поглядывал вокруг, стараясь понять, было ли убийство его промышленных случайным или союзники прервали мирный договор. Летники пустовали. Кенайцы не спрятали даже деревянного идола, которого не показывали иноверцам. За селением на столбах висели семь ящиков с мертвецами. «Уж не поветрие ли у них?» — забеспокоился управляющий шелиховской артелью.

Из леса, крадучись, вышли два старика, покрытых накидками из кож.

Баранов приказал толмачу:

— Скажи, что, выкупленные у них каюры зарубили трех наших промышленных на устье Илямны.

Толмач перевел, старики оживились, залопотали, что их люди прячутся в лесу и вызвались пригласить тойона. Вскоре, с важным видом, из-за деревьев вышел вождь с бостонским мушкетом в руках. Его плечи были покрыты одеялом, голова, по обычаю индейских племен, украшена пухом и горностаевыми шкурками.

На вопрос, отчего в селении так много мертвых, вождь уклончиво ответил: жили-жили и умерли, наверное, пора пришла. Баранов, под прикрытием своих людей, вышел к нему и, скрежеща кольчугой, присел возле костра, к которому его пригласил кенайский тойон. При этом управляющий хмурился и вздыхал, показывая, что огорчен вынужденным немирным появлением. Кенаец стал расспрашивать о причинах визита и с легкостью согласился, что русские промышленные не могут оставить без наказания четырех убийц, подрядившихся к ним на промыслы. Чтобы начать переговоры и сыск стали торговаться о заложниках. Тойон, нажимая на то, что время бить оленей, всучил Баранову двух дочерей и двух сыновей именитых соплеменников.

Сговорились, что на время встречи промышленные тоже дадут почетных заложников.

Поиск каюров занял немного времени. Вскоре кенайцы привели к тойону и Баранову четырех мужчин. Один, краснорожий и коренастый, с выпиравшей на лбу жилой, смотрел дерзко, другие выглядели равнодушными к происходящему.

— Видно, хорошо жить у тебя, тойон, если рабы бегут к тебе, — оглядывая их, покачал головой Баранов. — Жаль наказывать, и без наказания оставить нельзя. Я думаю, того, кто пытался защитить нашего стрелка, ты накажешь сам, мягче других: почему бежал и не помог раненому? Что делать с убийцами — пусть решат ваши старейшины.

Краснорожий плюнул под ноги, показывая презрение к косякам.

— Всю зиму жили возле нашей крепости, — начал разглагольствовать Баранов. — Мы с вами делили последний припас. Никто из вас не скажет, что «Бырыма» кормил своих людей лучше, чем каюров. А вы, в благодарность, зарубили моих стрелков, которые верили вам как братьям. — Баранов распалялся, напоминая, что кенайцы своей волей пошли под руку Русского царя, когда их вырезали чугачи и даже получили от него медный герб — Российского двуглавого орла.

Тойон винился, хмуря брови: маленько забыли про Русского царя. Старый тойон умер, герб продали аглегмютам… Он говорил долго и красноречиво, при этом бросал на Баранова быстрые, резкие, испытующие взгляды. Осторожно намекнул, что знает, как хорошо служил России прежний вождь.

Старейшины посоветовались между собой и приговорили убийц к смерти.

Баранов выдержал задумчивую паузу, сделал вид, что переговорил с друзьями, сказал:

— Смерть — слишком суровое наказание. Мы думаем, если каждый кенаец ударит виновного шомполом один раз — этого будет достаточно.

Тойон опустил голову, одна бровь поднялась выше другой, стал думать. В отличие от воинственных и дерзких чугачей, кенайцы, как и алеуты, не выносили оскорблений побоями, предпочитая смерть. «Хитер!» — восхищались Барановым лебедевские промышленные. «Вроде, и мы ни при чем, и другим наука».

Подумав, тойон согласился, что придуманное косяками наказание справедливо. Приговоренных заперли в балагане, до полуночи их сторожил Прохор Егоров, слышал возбужденное лопотание. Когда его сменили, он пошел в кажим, — приказную индейскую избу из жердей, где расположились на ночлег промышленные и кадьяки с алеутами. Откинул полог, за которым устроился шелиховский управляющий, чтобы доложить о караульной смене.

При свете жировика увидел, как дочь тойона, нырнула под одеяло, а Баранов, сидя, с кряхтением, сдирал с плеч броню. Встретившись взглядом с черными насмешливыми глазами девки, натянувшей меховое одеяло до самого носа, Прохор усмехнулся, сказал управляющему, что арестованные ведут себя неспокойно. Тот выслушал, кивнул, вздохнул, смущенно бормоча:

— Погрешаю вот, по нашей мужской слабости. Сама пришла, — кивнул на девку. — Наверное, тойон подучил.

Посреди жупана — главной комнаты в кажиме — вокруг тлевшего очага спали промышленные. Одеяло Петра Коломина ходило ходуном, он тоже погрешал. Прохор наспех перекрестился, лег и натянул шапку на уши: хоть и пережил зиму в артели, все еще удивлялся, что у старовояжных промышленных нет ни стыда, ни брезгливости.

Утром, после ритуальных плясок, кенайцы открыли охраняемый балаган, где ночевали приговоренные к наказанию. Краснорожий лежал, уткнувшись носом в лужу крови: ночью он откопал под полом раковину и вспорол себе горло. Другой индеец, удивив сородичей, старавшихся даже собственную казнь превратить в геройство, растолкал охранников и побежал к морю. Берег в том месте был скалист и крут, но низок. Вода ушла с отливом, обнажив каменистое дно. Кенаец бросился вниз головой, но не убился, превозмогая боль, подполз к луже, сунул в нее голову и утопился, нахлебавшись воды. Его сородичи расценили такой способ самоубийства непостыдным. Двух других пороли по приговору. Один из них умер к вечеру. А на другое утро кенайцы подняли на столбы еще три ящика со скорченными, приготовленными для нового рождения телами.

Заложницы, обольстив «косяцких тойонов», ходили по селению, задрав проколотые носы, шныряли мимо часовых в кажим. Кенайцы стали смелей и развязней, выходили из леса с оружием, и вскоре в селении собралось до полутора сотен мужчин. После пира и плясок Баранов забрал своих промышленных, данных селению в аманаты: Чеченева, Куликалова, Ахмылина.

— С тебя, батька, по чарке, — ворчали они. — По совести, так и по второй бы налил: мы взаперти чуть с тоски не померли.

Надо было плыть, аманатить другие селения, но Коломин и Зайков взмолились: скоро месяц, как начались промыслы, а у них ничего не добыто.

— Наказали преступников, нагнали страху, и ладно… Понадобится помощь — придем. А вам в помощь дадим своих молодых стрелков: Егорова и Котовщикова.

На том договорились. Отряд в кенайском селении поредел, тойон уже поглядывал на русских стрелков неприязненно, предложил Кабанову полмешка бисера за пушку, обиженный отказом, стал жаловаться «Бырыме-тойону».

— Ты богатый колош, — похвалил бисер Баранов. — Но оружием только бостонцы и англичане торгуют, нам Бог и царь не велят!

Тойон ухмыльнулся и сказал, будто слышал от родственников, что Бог и царь не сердились, когда косяки, нарядившись кадьяками, захватили сильный корабль, а он, тойон, знает, где стоит богатый и слабый корабль.

Баранов хмуро помолчал, оглядываясь на караульных, и неохотно ответил, что прежний тойон говорил о давнем, когда корабль чужих белых людей угрожал царю. Затем спросил, откуда в жиле так много бисера. Тойон, поводив носом с торчащими из него костяшками, невнятно ответил: плавают тут всякие суда, дарят и меняют!

Снова Прохор стоял в карауле, теперь уже в чужой партии. Раздался условный свист, он ответил. Зевая, из кажима вышел Васька Котовщиков с охотской самокованной фузеей на плече. Посмеиваясь, зашептал:

— Я у Петьки девку отбил. Она под моим одеялом. Иди, вдруг не поймет, что другой. А поймет — что с того? — приглушенно рассмеялся.

— Страшная ведь?! — проскулил Прохор, понимая, что устоять перед соблазном не сможет.

— В темноте не видать! — сонно хохотнул Васька. — Рыбиной пахнет. В бане бы помыть и ничо, не хуже твоей рыжей бесовки.

Утром русичи, алеуты, кадьяки покинули кенайское селение, сели в лодки и двинулись к северу залива. К вечеру при хорошей погоде они высадились на небольшом острове, заросшем лесом. Место для лагеря выбирали в сумерках: поставили палатки, напекли мяса и рыбы. По жребию первым в караул пошел Котовщиков. Ему повезло: он мог спать с полуночи до утра. Прохору же выпадала самая трудная смена, разрывавшая ночь надвое. Перед отбоем Баранов, клацая кольчужкой, обошел палатки.

— Почему без чарки ложимся? — ворчали его дружки.

— Легкий был день, — отвечал управляющий. — Нечего добро переводить попусту.

— Что с того, что легкий, — не то в шутку, не то всерьез возмущались старовояжные. — Мучились, сивучину водой запивая: ее туда, она обратно… С чаркой легче.

Прохор задремал, вспоминая прошлую ночь с кенайкой. Она не отличила его от Васьки или делала вид, что не поняла подмены. Утром Прошка брезгливо отмывался морской и пресной водой, мысленно зарекался впредь сторониться греха, но к вечеру стали донимать навязчивые воспоминания прошлой ночи. Бывшая аманатка увязалась за Васькой и теперь, должно быть, легла под байдарой, чтобы пробраться к нему среди ночи. Если старовояжные узнают, что Кот стоял на часах с девкой — побьют, хоть и безлюдье на острове.

Прохор уже засыпал в палатке среди храпевших товарищей, и вдруг вскинул голову с гулко бьющейся в висках кровью: почудился или приснился Васькин крик. Он настороженно прислушался, перекрестился, снова завернулся в одеяло. Сквозь дыры в парусине тьму прошивали иглы лунного света. Рядом беззаботно спали старовояжные стрелки Ворошилов, Острогин, Труднов.

Прохор опять закрыл глаза, но палатка дернулась, будто кто запнулся о полог, а в следующий миг он с удивлением уставился на древко копья с костяным наконечником, ткнувшееся рядом с его лицом. «Не снится ли?» — подумал, но выхватил из-под головы ворошиловский пистоль и выстрелил по направлению копья.

Василий Труднов, храпевший у края, будто ждал сигнала — тут же выкатился под полог, выстрелил, заматерился, словно наступил на змею.

Палатка упала. Прохор выполз из-под парусины, по нему скользом прошелся сапог из сивучьих горл. Он сам кого-то пнул, выволок фузею с мушкетоном и подсумок с патронами. Федька Острогин, тощий и длинный как змей, в одних суконных штанах вертелся чертом, размахивая саблей, визжал и матерился.

Возле тлевшего костра управляющий Баранов в белой голландской рубахе выкатывал пушку и кричал зычным голосом:

— Ко мне, ребятушки, в кучу!

Прохора едва не сбили с ног бегущие артельные алеуты и работные кадьяки. Из кустов раздался нестройный залп. Толпа бегущих рассыпалась.

Баранов, расталкивая их пинками, наконец запалил фитиль, пушка ахнула. Гдето рядом завопили раненые, запела отрикошетившая картечь. Из темноты с мушкетом наперевес выскочило чудище с оскаленной пастью, обвешанное деревянными латами, на голове бочонком торчал долбленый чурбан шлема.

Прошка от страха подпрыгнул, ткнул ему стволом в глаз. Оно споткнулось, личина слетела, открыв индейское лицо с приплюснутым носом. Следом за ней с плеч упала голова, разевая кровавый рот. Из-за рухнувшего тела выскочил Федька Острогин с саблей.

— Пугают малолеток по ночам! — крикнул весело и зло.

— Ребятушки! — горланил Баранов, торопливо заряжая пушку. Прохор подскочил к нему, бросив волочившуюся сумку и мушкетон. Поднял фузею, хотел выстрелить на вспышку.

— Фитиль запали! — крикнул Баранов, указывая под ноги. — Затоптали!

Прохор бросил ружье, подхватил уголек из костра, раздул.

— Пали! — крикнул управляющий.

Двухфунтовая пушка грохнула и отскочила в сторону. Расталкивая все еще мечущихся алеутов, к ней пробился Труднов, за ним другие промышленные.

Кто забивал пулю в ствол, кто натягивал бродни. На берегу, у байдар, часто стреляли. Баранов под деревом как-то странно дергался, размахивая руками.

Наконец изловчился, рванул, затрещала боярская рубаха, пригвожденная копьем к стволу.

Перезарядив ружья, промышленные выстроились. Отбиваясь прикладом, из кустов с ревом выскочил босой и полуголый Василий Медведников.

— Кто это? — крикнул басом, прочесывая сонные глаза.

— Хрен их разберет! — просипел Баранов, срывая с мускулистой груди остатки голландской рубахи. — Все здесь?

— Баламута нет!

— Здесь я!

— Коломинские юнцы где?

— Я здесь! — откликнулся Прохор. — Кот в карауле.

— Ко-от! Беги сюда! — во всю глотку прокричал Медведников.

Котовщиков не отозвался.

Прострелив старый заряд, Прохор насыпал в мушкетон горсть пороха, зарядил картечью. Из кустов с воплями выскочил отряд латников.

— Первая шеренга — пли!

— Язви их в душу… Заговоренные, что ли? Пуля не берет!

— Расступись! — скомандовал Баранов и сунул фитиль в запал пушки.

На берегу стрельба стихла. Толпа латников в жутких масках с воем бросилась на выстроившийся отряд и с воплями же откатилась назад. Но они быстро оправились и, не дав промышленным перезарядить ружья, вновь бросились на них.

— Детушки! Отступать некуда, в одиночку никто не спасется…

Выровнялись… Васька, курвин сын, назад! — Баранов осадил вырвавшегося из строя Медведникова. — В штыки, дружненько. Р-р-аз! Молодцы-удальцы!

Расступись!

Ахнула пушка.

— Сомкни ряд!

Прохор отбил стволом пику, при мутном свете луны увидел блестящие глаза, ткнул в них стволом, ударил прикладом вправо и с удивлением услышал за спиной:

— Егоров! Назад!.. — это кричал Баранов. — Подравнялись, детушки…

Убитые есть?

— Кто такие? — снова пробормотал удивленный голос.

— Вроде, якутаты! Откуда они здесь?

— Егоров, Поспелов, ко мне! — обнаженный до пояса, Баранов махнул рукой во тьму. — Бегите к моей палатке, в кожаных сумках порох и картечь.

Доставьте, мигом!

Прохор схватил заряженный мушкетон, Поспелов, не молодой уже томский мещанин, — охотскую самоковку, пригибаясь, побежали к темневшей палатке. Сзади стреляли свои, не давая латникам поднять голов. Одна пуля шлепнулась у Прошкиных ног, другая шмелем пропела над головой. Словно из-под земли, в десяти шагах появились латники. Поспелов щелкнул курком — осечка, еще раз — осечка. Прохор прижал локтем приклад мушкетона, спустил колесцо, брызнул сноп искр, вспыхнул порох на полке, рванулось пламя из короткого ствола, приклад так ткнул в живот, что молодой промышленный сложился вдвое. «Много пороха насыпал», — подумал. В ушах звенело.

Поспелов упал на колено, выстрелил из пистолета, разинув рот, прочистил ухо пальцем, удивленно выругался:

— Ничо себе! Как из пушки!

Прохор бросил под ноги мушкетон, кинулся в палатку. Пискнула девка, которую впотьмах схватил за ногу. Наконец, нащупал два мешка, выволок наружу. Поспелов наконец справился со своей самоковкой, выстрелил с колена, они вдвоем побежали назад.

Что-то происходило за спиной: кричали промышленные возле пушки, затем прогрохотал залп, ударив в лицо горячей, тухлой волной вонючей серы.

Из строя выскочили трое и пронеслись мимо Прохора. Наконец, задыхаясь от бега на полусогнутых ногах, он бросил мешки возле пушки и упал. Следом под руки приволокли Поспелова.

Еще три раза латники пытались атаковать, но уже неуверенно, без криков, с опаской и оглядкой. Чаще постреливали из-за деревьев, стреляли в темноте плохо. Промышленные же приноровились к их латам, били пулями, стараясь не тратить заряды напрасно.

Прохор думал, что прошел час, но вдруг отчетливей стали видны стволы деревьев, кустарник и камни. Рассветало. Пользуясь затишьем, Баранов решил сменить позицию. Промышленные схватили пушку, раненого Поспелова, взбежали на высотку. Розовел восток, расправляла крылья птица зоревая, рассветная, пускала по небу золотые стрелы, с боем пробивала во тьме путь солнцу. Навстречу ему уходили большие индейские лодки, и вместо десятка гребцов в них было по пять-шесть.

Оставив пушку под охраной стрелков, промышленные спустились к лагерю, он был усеян телами латников и компанейских алеутов. К берегу тянулась широкая кровавая тропа, оставленная уползавшими ранеными. У воды лежали три наспех вспоротые байдары и убитые алеуты шелиховской артели, пытавшиеся ночью выйти в море.

— Андреич! — сипло дыша, позвал Баранова Медведников. — Живого якутата нашли. Толмача надо.

Баранов склонился над тяжело раненным индейцем с размалеванным краской лицом, с проседью в длинных волосах, заплетенных в две косы,

— Зачем напали? — спросил. — У нас был мир. Мы с вами хорошо жили.

— Думали, чугачи, — ответил якутатский индеец, зажимая рукой рану в животе. — Хотели мстить за прошлые обиды.

— Нас с чугачами никак нельзя спутать? — Недоверчиво мотнул головой Баранов. — У нас палатки!

Раненый осклабился, претерпевая предсмертную боль:

— Подкрались, видим — косяки. Косяки — богатые. Как не пограбить? Не удержались!

Федька Острогин, все еще полуголый, но усталый и сникший в сумерках рассвета, с кровоточившими ранами на груди и спине, сидя, раскачивался и баюкал вспоротую руку.

— Не мучай ты его! — сочувственно попросил Баранова и здоровой рукой протянул индейцу пистолет. Тот взглянул на него с благодарностью в черных коровьих глазах, скрипнул пружиной курка и выстрелил себе под ухо.

Прохор, успокаиваясь после боя, выкурил трубку, пошел искать дружка Котовщикова. Василий лежал на том месте, где его поставили в караул и тускнеющими глазами смотрел в небо. Ниже подбородка, чуть не до позвонка было перерезано горло, на чекмене, эдак жалко, вместо пуговицы была подвязана обструганная палочка. А на востоке, как ни в чем ни бывало, всходило солнце. Прохор, по праву связчика, закрыл глаза невинно убиенному дружку и пошел искать место для могилы.

Вокруг лагеря и на берегу промышленные насчитали двенадцать якутатских тел, семнадцать алеутских. Пропали без вести кенайские мужики, их женки были невредимы и охотно оставались среди промышленных.

Погибших латников по общему решению оставили на местах гибели — родственники отыщут тела и приберут по своему обряду. Алеуты посадили покойников в их сломанные байдарки, закидали хворостом и устроили ритуальные пляски. Тело Василия Котовщикова завернули в старые лавтаки и положили в долбленую индейскую лодку с прорубленным днищем. Прохор хотел завернуть его в одеяло, под которым недавно баловал с аманаткой, но старовояжные предостерегли: одеяла среди туземцев ценились высоко, ради него могли откопать покойника.

Похоронили Котовщикова на высоком месте, чтобы крест был виден с моря. Баранов почитал над убиенным молитву, русские промышленные, сняв шапки, постояли возле холмика, помянули молодого стрелка водкой, закусили юколой и разошлись по делам. Поспелов, с пулей в животе, бредил, удивляя живучестью. За то время, что был у Баранова, Прохор с ним едва ли словом перекинулся, а вот ведь, свела судьба в недобрый час. Про томчанина говорили, будто бежал за море с каторги, но от судьбы не укрылся.

Почтив мертвых, позаботившись о раненых, промышленные стали латать байдары. На другое утро после боя партия оставила остров и взяла курс на следующее кенайское селение. Оно оказалось пустым. Зола в кострах остыла, среди балаганов бегали собаки. Партия разделилась на чуницы, они пошли вдоль морского берега, обшаривая острова и заливы. В большой байдаре Баранова все никак не мог отойти Поспелов.

Выдался теплый день. Управляющий парился в броне, а рыжебородый Баламутов, скинув чекмень, налегал на весло и чертыхался:

— Замечаю верную примету — как Андреич кольчужку сбросит, так война!

Как напялит — так мир! Ты бы ее на ночь надевал, тогда бы мы и караулы не ставили!

Семен Чеченев, без шапки с распоротой щекой перевязанной куском кожи, из-под которой косо торчал клок черной бороды, ухмыльнулся, переводя взгляды с рыжего шутника на управляющего:

— Какая же дура полезет к нему под одеяло, коли будет в броне?

Баранов хмурился, шевелил усами, думая, как ответить дружкам, не роняя достоинства. Медведников, задрав весло, обернулся с тупым лицом:

— У меня сон чуткий, — пророкотал. — Не усну, если Андреич будет всю ночь латами скрежетать, что ржавая петля на воротах…

Опять застонал Поспелов. Промышленные умолкли.

Вечером у костров старовояжные рассказывали о былом, не таком уж и давнем, молодые слушали, затаив дыхание, а Прохор презрительно кривил губы: таких же смутных рассказов он наслушался, блуждая по староверческим скитам. Все они кончались спором: отчего так скрытны русские селения, издавна живущие на Аляске? Почему из партий то и дело бесследно исчезают люди? В этом году, в марте, возле Кадьяка пропали восемь русских партовщиков. Лебедевский стрелок Васька Иванов в прошлом году взял аманат у аглегмютов и ходил на двести верст к северу от Кенайской губы, теперь, явно, что-то скрывает.

— Вышел на Беловодье, там выпороли за грехи и отправили обратно! — Не удержавшись, съязвил Прохор, недобро вспомнив старовояжных братьев иркутян, до смерти запаривших чугачку. — То я Ваську с Алексашкой не знаю!

Говорить об этом с ним, молодым новиком, старые стрелки не желали и долго шептались под лодками: царство ли Беловодское рядом, или беглые из России прижились и умножились?

После суровой зимовки на Нучеке, здесь, в Кенаях, Прохор отмяк душой.

Не вся Аляска была такой, как Чугацкий залив. Здесь воздух свеж, как в России, много солнца, туманы и дожди не долги. Западный берег горист, вдали, чадил вулкан, сверкали белые вершины, блестел лед на склонах, а в низовьях зеленел лес. На восточном берегу поднялась высокая трава, среди холмов мирно зеленели луга, берег был изрезан причудливыми бухтами и заливами.

Шелиховские старовояжные стрелки хоть и не снисходили до споров с молодым и чужим партовщиком, но Прошкины насмешки помнили. Байдары проходили мимо небольшого острова, покрытого мхом и кустарником.

Краснорожий Василий Труднов, верный товарищ Баранова, вместе с ним прибывший на Кадьяк, насмешливо взглянул на Прохора и указал на островок двухлопастным алеутским веслом.

— Два года назад здесь пропал промышленный: чего-то искал по падям.

Мы высадились на ночлег, вон на том мысу. Он ушел вечером, и с концом.

Весь остров обшарили — не нашли.

Прохор смущенно передернул плечами, отмолчался, а Труднов, снисходительно посмеиваясь, добавил:

— Хотя, кто его знает: мог провалиться в какую-нибудь пещеру и сломать шею. Здесь много ям под кустарником и мхом.

Егоров и Труднов двигались в паре на двухлючной байдаре, то отдаляясь от большой и главной, на которой сидел управляющий, то приближаясь к ней.

За островом был узкий пролив и высокий скалистый берег. Кенайцев там не могло быть, но Труднов, смешливо поглядывая на молодого стрелка, направил байдару туда. Они пошли проливом и, зайдя за остров, закрутились на месте, сигналя остальным партовщикам. Там, в заливе, куда не втиснуться и двум малым судам, стоял фрегат со спущенными парусами.

— Сдурела команда, или что там? — удивленно выругался Труднов, разглядывая корабль из-под ладони у лба: — Если дунет — размолотит в щепки.

Один якорь фрегата был заведен к безымянному острову, другой — на отмель в заливе. Промышленные увидели заваленный фок, сломанный бушприт. К двухлючке Труднова подходили другие лодки партии. Баранов на большой байдаре встал в рост, приложился к подзорной трубе, прочитал название, писанное латинскими литерами:

— «Финикс», — сказал Медведникову. — Без флага. Не на этот ли слабый корабль намекал кенайский тойон?

На фрегате забегали, засуетились, готовя пушки к бою, подняли звездный флаг Соединенных Штатов. Баранов снял шапку и велел Медведникову поднять Российский флаг.

Байдары партии остановились на расстоянии пушечного выстрела от корабля и рассыпались вокруг острова. Алеуты и кадьяки тут же забросили удочки. Гребцы в большой кожаной лодке Баранова проверили ружья и пошли к кораблю. Для них с борта был брошен штормтрап. Баранов с Медведниковым поднялись на палубу, встреченные кем-то из команды, прошли на ют. Вскоре Василий показался на шканцах и, подзывая товарищей в лодках, помахал им рукой. Прохор с Трудновым налегли на весла. С большой байдары на борт фрегата лебедкой подняли раненого Поспелова.

Малочисленная команда встретила русских промышленных со слезами радости. Эти люди уже не чаяли выбраться живыми. На палубе были видны следы недавнего боя. Кабанов ковырнул ножом, вытащил пулю из мачты, повертел перед носом, показал Баранову:

— Не потому ли у кенайцев семеро померли разом?

Фрегат «Финикс», с судовладельцем ирландского происхождения на борту, загрузился оружием в устье Колумбии и взял курс на островных индейцев.

Возле мыса Дуглас капитан, по имени Портер, встретил знакомого вождя и поставил судно на рейд. К борту подошли лодки, дикие хотели плясать в честь встречи. Но капитан, соблюдая меры предосторожности, принял на борт одного вождя, показал ему товар, подарил стальной нож.

Вождь остался доволен товаром и в свою очередь предложил осмотреть меха в лодках. Капитан наклонился за борт, тойон воткнул ему в горло только что подаренный нож, выхватил из-под плаща два пистолета, уложив на месте боцмана и штурмана. Индейцы кинулись на борт. Команда отстреливалась из трюма. Один из матросов-англичан под огнем развернул пушку, выстрелил картечью по баку, куда влезли полтора десятка туземцев. Заминка позволила дать залп по лодкам и отогнать нападавших. Но половина команды погибла в стычке, двое раненых — при смерти, а судно требует основательного ремонта.

После нападения кое-как удалось связать побитый такелаж. Подняли паруса, вскоре встретили еще несколько лодок с индейцами. Те хотели торговать, но выглядели подозрительно.

Баранов усмехнулся, узнав по описанию напавших на партию якутат. Уж они-то, увидев слабость команды, не упустили бы добычи. По сравнению с ними сухопутные кенайцы — невинные дети.

На фрегате оказался бостонский гражданин польского происхождения, сносно говоривший по-русски.

— Как вы можете жить среди этих разбойников? — перевел он вопрос судовладельца Мура, вкладывая в него личное любопытство. Усы Баранова неприязненно дрогнули: он осуждал торговлю оружием, от которой льется не только русская кровь.

— Знать надо нравы и обычаи народа, с которым торгуете. Кенайцы, может быть, и мысли о грабеже не имели, но вы ввели их в искушение, показав весь товар сразу… Кстати, бисер у вас был?

— Мешок бисера, флягу рома, десяток топоров нападавшие стащили, — пожаловался судовладелец.

— Якутатские индейцы, по-нашему колоши, народ мирный, работящий и торговый, — со вздохом вспомнил последнюю стычку Баранов. — А вот ведь, третьего дня тоже пришлось повоевать с ними.

Ночью на судне под звездным флагом умер Поспелов. Кто-то снял с себя образок и вложил в его холодеющие руки. К утру скончался английский матрос из команды фрегата. Его зашили в одеяло и бросили на дно залива. Поспелова похоронили на острове и поставили березовый крест. Истово молился на его могиле управляющий артелью, винился, что на Кадьяке до сих пор нет священника, за то и карает Господь.

В полудне пути от острова алеуты нашли лежбище котов, и началась работа. Баранов с близкими дружками с неделю жил на фрегате, помог команде отремонтировать корабль и вывести его в безопасное место. Вскоре Прохор узнал, что артель договорилась об обмене фрегата на бот с доплатой мехами по ценам европейской торговой колонии в Кантоне, которая находится возле китайского порта Гуанчжоу. Судовладелец повеселел, попыхивая трубкой, хвалил русских промышленных, избавивших его от многих трудностей. Трех матросов и толмача, за ненадобностью, он тут же уволил. Их тоже выручил Баранов, предложив контракт до конца промыслов.

Вскоре на корабле подняли паруса. Как рыба у воды, он повел носом, схватил ветер и ожил. Повисшие на реях матросы и промышленные распустили паруса, взяли курс на Кадьяк. Стоя на баке, Баранов улыбался в усы, ветер шевелил мех его бобровой шапки. После не раз битого и латаного галиота «Три Святителя» это было первое надежное судно с хорошей скоростью и большим водоизмещением, с обшитым медью корпусом. И представлялись шелиховскому управляющему купола церквей на островах, мачты кораблей с флагами всего белого света. Крещеные индейцы и эскимосы промышляют на компанию морского зверя, живут в чистоте и достатке, русские люди, заботясь о них, ведут торг. Прикинув в уме разницу между ценами на меха и изделиями из них, он представлял себе заводики, производящие одежду. Но, обернувшись, увидел оборванных товарищей. После стычки с якутатами иные из них еще залечивали раны. На шкафуте стоял Прошка Егоров в драной парке. Ветер шевелил отросшие, как у попа, волосы. Управляющий вспомнил, что через пару лет ему стукнет пятьдесят — дряхлость не за горами. И контракт скоро закончится — пора было подумать о возвращении на родину.

За всю предыдущую жизнь Александру Андреевичу Баранову не приходилось писать столько, сколько было написано за четыре года службы на островах. В крепости, в байдаре или в палатке скрипели его перья, а зрение так ухудшилось, что он уже не мог читать при свете жировика самим собой написанное.

Он писал Охотскому коменданту, оправдываясь на доносы промышленных и чиновных, писал отчеты о выполнении явных и секретных инструкций по Государевой службе. Писал правлению компании, опять же оправдываясь на доносы, отчитываясь о проделанной работе, предлагая свои планы. И метался в замкнутом треугольнике между гражданским долгом, коммерческой выгодой и совестью.

Коменданту управляющий сообщал, что в Павловскую бухту заходили английские корабли «Дисковери» и «Чатам» под командой морехода Ванкуверта, бывшего здесь шестнадцать лет назад под началом командора Кука. Экспедиция описывала Кенайский, Чугацкий и Якутатский заливы.

Руководству компании писал, что выгодно купил фрегат с частью пушек и ходовым товаром в обмен на бот и меха, что встретил здесь новопостроенный в Охотске пакетбот «Северный Орел» под началом служилого англичанина Шильца и отправил его в Якутатский залив прикрыть партию передовщиков Пуртова и Куликалова.

Управляющему Уналашкинскими промыслами, он позволял себе пожаловаться на жизнь. Только ушел из Павловской бухты бот с мехами, как открылось, что корпус фрегата прогнил и непригоден для дальнейшего плавания. Со дня уговора с судовладельцем команда по ночам тайно откачивала воду. Брошенные Муром матросы и толмач винились, что знали об этом, но молчали из страха перед хозяином.

Из Охотска прибыл пакетбот под началом коллежского регистратора Шильца. Иностранец на российской службе в мундире с золотыми пуговицами, в ботфортах и шляпе смотрел на Баранова, в урильей парке и стоптанных броднях с презрением, называл его проходимцем и собирался самовольно отправиться на поиск новых земель. Пришлось снизойти до кулачков и заставить уважать компанейскую должность управляющего.

Стычка с Шильцем заставила Баранова о многом задуматься. Чтобы не унижать в глазах иностранцев достоинство губернатора острова стоптанными сапогами, он вынужден был уклониться от встречи с командором Ванкувертом.

А потому Александр Андреевич слезно просил Емельяна Григорьевича Ларионова, управляющего с Уналашки, за любые деньги прислать ему дюжину голландских рубах, камзол и сюртук хорошего сукна, суконный плащ, шляпу, а так же парик, ботфорты и часы с золотой цепью.

Нужда заставила его начать строительство верфи и разобрать купленный фрегат. Свои мастеровые люди заново изготовили сгнившие части и спустили на воду наполовину новое судно. На носу его Баранов самолично вывел краской русские буквы «Финикс», и так называл свой корабль в письмах.

3. Встреч солнца

Под полозьями саней с рассвета до заката скрипел и скрежетал ноздреватый весенний лед. Люди компанейского обоза ночевали в жарко натопленных сибирских избах тракта, приказчик и староста ругались с ямщиками, смотрителями станций, а молодые контрактники, после долгого сидения в санях с жадностью хватались за всякую работу. Сысой, обычно, уже к полудню начинал дергаться и дурить, сердя степенного Ваську Васильева:

— Ну чего ты все скалишься?! — ворчал дружок.

— Так воля же, Васенька! — Скинув шапку, Сысой мотал головой, подставляясь ветру, глубоко и шумно втягивал носом запах талой земли. — Ишь, Евдокея свистунья как веет?

— Лето будет раннее, прошлогоднее сено останется, — рассудительно заметил Васильев и вздохнул. Он уже тосковал о доме.

И Сысой, глядя на дружка, вспомнил теплую избу, подтаявший лед на окне, деда-покойника, по слогам читавшего житие преподобномученицы Евдокии. Отец с дядькой, занятые починкой упряжи или обуви, одним ухом слушали чтение, другим — не начинается ли метель на Федота. Кольнуло под сердцем, что этого уже никогда не будет. Сысой скрипнул зубами, плотно сжал веки, помотал лохматой головой, и опять стал тормошить Ваську. В санях началась возня. К шалунам обернулся сердитый ямщик, молча погрозил кнутом, зажатым в огромную медвежью рукавицу.

— А посиди-ка, дядька, вместо нас, отдохни, а мы лошадок погоним! — наперебой стали уговаривать его молодцы. — Мы дети крестьянские, из ямской слободы, все умеем.

Позже Сысою вспоминались храмы промелькнувших селений, лица без имен, сторож при Красноярской церкви с белой, как снег, бородой, с серебряными прядями редких волос, свисающих из-под старой поповской шляпы. Проходя мимо трактира, старик оступился на застывшей конской луже, завалившись на бок, елозил по льду посохом, не в силах встать на непослушные ноги. Васька с Сысоем подняли его, завели в трактир, там казаки и обозные, пожалев старого, предложили чарочку сверх чая. Старик с горючей болью в выцветших глазах зыркнул на штоф, видно когда-то был в большой дружбе с винцом.

— Грех! — смущенно пробормотал, жадно втягивая носом хмельной дух. — Могу уснуть ночью!.. А, семь бед — один ответ! — Поколебавшись, скинул шляпу и обнажил круглую как котел, блестящую лысину. — Батюшке не говори! — приказал целовальнику крепнущим голосом. Вроде бы, и росточком прибавил и в плечах раздался. Выпил чарку, молодецки крякнул и заводил носом, как драчливый петух с выщипанной шеей.

— За помин души его благородия господина капитана-лейтенанта Чирикова Алексея Ильича! На неделе снился со всеми нашими покойными матросами — к себе звал. Видать, помру скоро!

— Так ты, дед, еще у Беринга служил? — Удивились казаки, подвигаясь ближе к старику. — Сколько же тебе лет?

— То я их считал! — гордо заявил церковный служка, польщенный общим вниманием. — Когда царица Лизавета приказала брить бороды и носить немецкое платье, был уже в годах, служил… Слава Богу, повидал всего, — Хмелея, стал разговариваться. — Молодому-то мне, тогдашние стрики сказывали — грешный мир кончается у Рипейских гор… На Камчатке они — ого-го! За морем еще выше, гуще и нет слов, сказать, какие… За три дня пути — вроде облак, за два дня — будто льдина из воды, а ввиду суши — шею сломишь, голову задирая. Верхушка белая, ни птиц, ни туч, только солнце сперва во льдах разгорится, а после на небо катится. Там и есть темному царству конец, светлому — начало.

Старика слушали, не перебивали. Только целовальник усмехался, да крякал, показывая, что россказни церковного сторожа ему надоели.

— Бросили мы якорь против берега в трех милях, десять матросов с боцманом сели в шлюпку, отправились к земле. День ждем, неделю ждем…

Что, вернулись? — Старик обвел собравшихся блеклым взглядом, сложил морщинистые пальцы в дулю и, к неудовольствию слушавших, поводил ей перед носами. — Накось, выкуси! Вернутся они обратно!? Тогда корабельного плотника и еще троих отправили на ялике. Видели, как те вышли на берег, подали сигнал: «высадились успешно». Ждем день, ждем два… Что, вернулись?

— Старик снова обвел всех многозначительным взглядом и опять сложил кулачок в дулю. — Накось, выкуси! Видать, нашли проход в царство Беловодское, а то бы и без весел, на плавучей лесине обратно к пакетботу выгребли. То я среди диких не жил, то я их не знаю…

К зиме, кому дал Бог, вернулись на Камчатку. А после я, грешный, двадцать лет ходил за море с купцами и промышленными, хотел еще раз те горы увидать. И что, увидал? — Старик снова заводил носом, складывая морщинистый кулачок…

— Ты, дед, дулю-то спрячь, — зароптали нетерпеливые.

Другие, боясь сбить рассказчика, зашикали:

— Пусть говорит, как может!

— Годов через сорок, — продолжил слабеющим голосом, — слыхал в Якутском от обозных, будто шелиховские штурмана дошли. А после еще ктото. — Старик свесил голову на морщинистой шее, тяжко вздохнул: — Коли всякому вояжному стал открываться конец грешного света, значит, скоро всему конец и Божий суд.

Казаки забеспокоились, видя, что старик ослаб.

— Выпей другую чарочку, авось дух укрепит и голову прочистит! — налили ему из штофа.

— Чего не выпить, коли нальют! — Молодецки встрепенулся старик. Но, влив водку в беззубый рот, долго кашлял, шамкал губами, вытирал слезы, после и вовсе осоловел.

— Солдата Ивана Окулова со «Святого Петра», не помнишь ли? — Стал тормошить его Сысой, сунул ему в карман гривенный, поскольку старик только сипел, хрипел и мотал головой: — Помолись за покойного!

Вдвоем с Васькой они подхватили служку под руки и отвели в сторожку при церкви.

Катился компанейский обоз по Московскому тракту, убегая от весны, а она неслась следом, наступая на полозья саней: уже к полудню чернела и мокла колея, оттаивали кучи конских катыхов, возле них молодецки скакали и дрались веселые воробьи. Переменных лошадей на станциях подолгу ждать не приходилось. Где подарками, где подкупом, приказчики получали свежих, не было казенных — нанимали вольных по деревням. Через Ангару переправлялись с предосторожностями, местные жители предупреждали, что река со дня на день вскроется.

Двадцать второго марта, на Василия-теплого, обоз подъезжал к Знаменскому монастырю, озираясь по сторонам, путники крестились на купола церквей. Последние сани поднялись на крутой берег, сбились в кучу перед тесовыми воротами Главной Иркутской соединенной Американской компании купцов Голикова и Шелихова. Храпели и прядали ушами остановившиеся кони, громко перекликались повеселевшие ямщики, приказчик Бакадоров, выскользнув из распахнутого медвежьего тулупа, с похвальбой крикнул:

— Как енералы, прибыли из Тобольского за двадцать семь ден!

Из калитки выскочил служка в гороховом сюртуке и тут же скрылся.

Другой, то ли чиновник, то ли сын дворянский с гладко выбритым лицом и двойной верхней губой, в сюртуке с чужого плеча, в мятой треугольной шляпе встал фертом против первой обозной тройки.

— Чьи будете? — спросил с такой спесью, что Бакадоров растерялся, хватаясь за шапку.

Но ямщик, подхватив коренного под уздцы, как пса, отшвырнул бритого в сторону, не успел ударить в ворота — они распахнулись. По двору бегали служащие, кто-то кричал, чтобы топили баню. Среди амбаров и пакгаузов стояли оседланные кони на привязи. При двухэтажном деревянном доме конторы был каменный флигель. На стене его — стрелы в разные концы света и надпись: «Кадьяк — 10000 верст. Санкт-Петербург — 6015 верст». Староста Чертовицын, выгибая спину и водя плечами, затекшими от долгого сидения, ходил среди обозных и собирал деньги на молебен о благополучном прибытии.

Всю весну обоз пробыл в Иркутске на компанейских работах. Сюда со всех сторон стекались товары для транспорта: корабельное железо из Тельмы, свинец из Нерчинска, парусина и одежда, чай и спирт. Все копилось на складах шумного торгового города, чтобы обозами и караванами разойтись до полночных и восточных пределов.

Приказом Иркутского генерал-губернатора и по Высочайшему указу к обозу Компании были приписаны тридцать пар каторжников из бывших томских крестьян. Их подневольно венчали на супружество и Высочайшей милостью срок наказания на Нерчинских рудниках заменили ссылкой на окраину Иркутской губернии — Аляску, для компанейских работ и государственной выгоды. Шумная толпа расконвоированных мужчин и женщин жила обособленной жизнью в отдельной казарме.

Тот, кто первым выбежал за компанейские ворота и кого тоболяки приняли за писаря, оказался таким же работным из иркутских мещан, Тимофеем Таракановым. Он ходил в гороховом сюртуке и козловых сапогах, был тощим и курносым, знал грамоту лучше отца Андроника и даже умел лопотать на чужих языках. Говорили, будто его отец имел книжную лавку и Тимофей, в лавочных сидельцах, прочитал все книги, какие есть на свете. От гостиного двора он далеко не отходил, боялся встретиться с женой, от которой бежал за море.

Если надо было о чем-то договориться с приказчиками или с заносчивыми писарями, тоболяки просили Тимофея, и тот добивался своего без криков и угроз. Сысой же с Васькой Васильевым, как увидят его с топором в руке, смешливо переглянутся и сами сделают простую работу. Так, друг другу полезны, они подружились и выбрали Тимофея Тараканова передовщиком чуницы.

В конце апреля, на святого Максима, когда в березовых колках закапал сладкий сок, обоз был готов к выходу. Отстояв обедню в церкви и молебен у компанейских складов, караван телег двинулся по торной дороге. Снова захрапели кони, заскрипели колеса и скрылись из вида иркутские купола.

Четвертым к чунице пристал беглый московский холоп, укрытый, а потом откупленный Компанией, тот самый, что своим важным видом смутил у ворот приказчика Бакадорова. Крикливый, вороватый и нахальный он убедил связчиков взять на чуницу из обозного груза десятипудовый корабельный якорь: дескать, караулить не надо, не украдут. Предложение показалось дельным даже умному Тимофею. Но когда трижды поменяли сломанные оси, перекладывая якорь с телеги на телегу, призадумался и затосковал сам беглый холоп Куськин.

На Лене-реке обоз перегрузили на барки. Тимофей с Сысоем и Васька с холопом заволокли якорь на судно, положили, радуясь, что лежать ему здесь долго. Местами быстро, местами неторопливо текла река Лена. Васильев, выбранный чуничным старостой, принес котел гречневой каши, заправленной коровьим маслом. Четверо сели кружком возле якоря, скинули шапки, почитали «Отче наш», принялись за еду. Тоболяки ели чинно, не спеша.

Тараканов — равнодушно, думая о своем, Куськин наложил каши в отдельную чашку, раз-другой зацепил ложкой, повалял во рту и скривился:

— Экую грубую гастрономию приходится есть из одного котла с мужиками?! — Ожидая понимания и поддержки, взглянул на Тимофея, которого считал за своего. Тот молча пожал плечами: каша как каша!

— Ты, что собака, привык за барами объедки вылизывать! — нравоучительно посмеялся Сысой. — Оттого не лезет в горло русская еда.

— Что ты понимаешь? — Осклабил двойную губу Куськин, придав надменному лицу холуйскую угодливость. — Это благородные после меня доедали. Я всякое кушанье пробовал первым, а потом в белых перчатках подносил господам. А не понравится какой генералишко, плюну ему в блюдо, после перед ним на стол поставлю. А он ест и нахваливает.

— Чего тогда с нами увязался? — хмуро и недоверчиво спросил Васильев.

— Бес попутал, соблазнился хозяйской девкой. Узнал бы барин — убил, — со вздохами по былой жизни Куськин опустил глаза на стывшую кашу и с набитым ртом зашепелявил, кивая Тараканову: — Эти-то слаще репы ничего не ели, а знаете, что такое «суфле»?

Сысой поперхнулся, загоготав, Васька сморщил нос, будто проглотил муху.

— Дураки! — Презрительно скривился Куськин и со скорбным лицом стал жевать, глядя вдаль. — Вечером пойду к Чертовицыну, рыбы попрошу.

— Зачем просить? — стал наставлять Васильев. — Ночь не поспим, добудем.

— Очень надо в реке мокнуть, — потянулся Куськин. — Мне так дадут.

Под Якутском каторжные из томских крестьян, государевой милостью выдворяемых на поселение вместо каторги, поймали его на краже. Били жестоко, чуть живого бросили на таракановскую барку. Беглый холоп охал и скулил:

— Свои, а не вступились!?

— У нас в слободе за воровство убили бы до смерти, — поучал непутевого связчика Васильев. — Благодари Бога, что жив, и мы тебя, битого, приняли.

Тимофей смущенно помалкивал, макал шейный платок за борт, подавал Куськину приложить к кровоподтекам.

Возле Якутска барки переправились на правый берег Лены и причалили в небольшом заливе. На суше стояли избы, пакгаузы и четыре якутских юрты, крытые дерном. Место называлось Ярмонка и, как говорили бывалые люди, всякий путь в Охотск начинался отсюда. Здесь караван уже поджидали служащие Компании: у пристани стояли быки и телеги. Другие чуницы быстро перекидали в них пушки, котлы, мешки, ящики, тоболяки же с Тимофеем Таракановым и Куськиным едва положили якорь на возок, — треснула березовая ось.

— Ох, за дело тебя бьют, холоп! — хрипел Васильев, в очередной раз перегружая поклажу.

Из конторских служащих им охотно помогал приветливый мужчина в кожаной рубахе: высокий, стройный, широкоплечий, ладно и крепко, но не покрестьянски скроенный. Когда, наконец, быки потащили телегу с якорем, он скинул суконную шапку, надвинутую до бровей, на лбу, полускрытое мокрыми от пота волосами, обнажилось клеймо убийцы. Звали ссыльного каторжника — Агеев. Сделавшись после Нерчинских рудников порядочным гражданином, он тоже следовал с транспортом на Кадьяк. Среди якутских горожан таких поселенцев было много. Они жили вольно, вели себя скромно, имели доверие чиновных, казаков и якутов, населявших город.

Ревели быки, скрипели телеги, храпели низкорослые и злые якутские кони, стегая себя по бокам длинными хвостами. Обоз шел летней дорогой от станции к станции, которые, чаще всего, состояли из нескольких кошмяных юрт и урасов — тоже юрт, но сделанных из жердей и покрытых дерном. Здесь временно проживали сезонные ямщики якутских подрядчиков.

Дорога была сносной. Обоз шел среди перелесков березняка и лиственницы, на пути встречалось много озер. Изредка путники ночевали в якутских селениях, в юртах князьков — как здесь называли старост из богатых ясачников. Васильев смеялся, что Сысоева родня в слободе искони княжеская, да только по якутским законам.

Якуты встречали обоз ласково: выходили навстречу, помогали сойти с лошадей, вели в юрты, раздевали, развешивали одежду сушиться. В дымных летниках они не выпускали изо рта трубок, коротких, расколотых надвое, стянутых ремешком. Для крепости в табак подмешивали стружки, затягивались глубоко, считая дым полезным, сами накуривались до столбняка и гостей обкуривали так, что долго не хотелось думать о табаке.

Якуты дарили обозным таежные лакомства и разные меха: шкурки лис и белок.

При этом больше всего радовались, когда у гостей оказывалась водка. Тут уж они старались заполучить ее побольше.

При якутских князцах обычно служили писари из старых казаков, которые радовались гостям больше всех и говорили без умолку, стосковавшись по родному языку. От них обозные знали, что многие в улусах знают Закон Божий, но крестятся неохотно и только бедные, чтобы не платить подушный ясак. Кто богаче, тому не нравится, что русский Бог разрешает иметь только одну жену. «Русский Бог — хороший Бог, — говорили, — но вредный, как старик: зачем-то заставляет кушать то, чего у нас нет, и запрещает то, что у нас есть?

Если бы Он понял вкус конского жира, когда его запиваешь топленым коровьим маслом, ел бы только это и другим бы дозволял».

Якутские возницы не говорили по-русски, но все казаки, сопровождавшие обоз, свободно изъяснялись по-якутски. Здесь, за Леной, многие из них, вопреки давнему царскому указу, носили бороды, одевались в кожаные штаны и камлайки. Старшим среди них был десятник Попов — высокий, по-юношески стройный, хотя в его бороде пробивалась первая седина. Как-то к вечеру обозу не удалось дойти до станции, и Попов велел свернуть в сторону от тракта, остановил всех на продувном месте среди редколесья, приказал распрягать уставших лошадей и быков, ночевать у костров. Якуты устроились особо и всю ночь пировали отпущенным провиантом.

— Вы им сразу помногу не давайте! — наказал казачий десятник приказчику Бакадорову и старосте Чертовицыну, ткнув плетью в сторону жующих возниц.

— Они могут зараз сожрать недельный запас, а после станут пухнуть от голода.

— Обернулся к тоболякам: — Здорово ночевали, дети крестьянские?

— Слава Богу! — отвечали те.

— Убивец воду не мутит? — Кивнул на зевавшего Агеева.

— Работает, как все, — ответил Васильев. — Ничего плохого о нем не сказажем.

— Ну и ладно! — Казак насмешливо взглянул на каторжника. — После рудников они все тихие. Как почуют, что назад не вернут — переменятся. — Причесал пальцами бороду, оглянулся по сторонам. — Другую ночь, даст Бог, будем ночевать возле Амгинской слободы, баню истопим, в церковь сходим.

Там, на переправе, наша станция.

К вечеру обоз вышел на широкую лощину, вдали открылось селение дворов на двадцать, на пригорке стояла деревянная церковь с крестом на крашеном куполе из дранья. Навстречу уставшим пешеходам и коням побежали бородатые мужики и светловолосые парни, но двигались они как-то чудно, переваливаясь с боку на бок, будто ноги были короткими.

Улыбаясь, к Сысою подскочил голубоглазый парень, взял из рук повод, пробормотав «дарова», что-то залопотал. Тоболяки от удивления разинули рты.

Подъехал молодой казак на лохматой низкорослой лошадке, его ноги в стременах свисали до земли.

— А, Егорка?! — кивнул слободскому парню и тоже залопотал по-чужому.

Тот радостно отвечал, поглядывая на обозных. — Поп в слободе помер, — порусски сказал казак. — Последний, кто умел говорить по-нашему. Егорка спрашивает, нет ли в обозе духовных, чтобы отпел его по православному обряду?

Утром Сысой с Васькой уже сами себе удивлялись: с чего насельники Амгинской слободы показались им русскими? Разве волосы да глаза у многих светлые, в остальном и живут, и едят по-чужому, и дух в домах не свой, а приглядишься, вроде, и лицами на якутов похожи… Чудно!

Казачий десятник, сын тоболячки, потому выделявший молодых работных, посмеиваясь их неведению, сказал, что прадеды этих насельников — крестьяне из России, обосновались здесь больше ста лет назад, чтобы сеять хлеб. Но тут вызревали только яровые, пахотным работы мало, а держать скотину, жить праздно, как ясачные якуты, соблазн велик. Мало-помалу здешние крестьяне стали запахивать только государеву десятину, потом и вовсе бросили хлебопашество, теперь уже и язык свой забыли. Таких много по якутскому краю. Казак набил табаком трубку, короткую, расколотую надвое, стянутую ремешком, чтобы легче было чистить.

— Эко диво! — сказал, выпуская из бороды клубы дыма. — Мы к тому привыкли: есть обрусевшие среди ясачных, есть одичавшие среди податных.

Мост через Амгу-реку была исправен, переправившись по нему на другой берег, обоз пошел дальше, встреч солнца. В полдень над головами людей и лошадей злобствовали слепни, по сырым и тенистым и безветренным местам заедала мошка, но до Бельской переправы через Алдан, где была устроена обычная станция, путь был сносным. А здесь пришлось задержаться из-за проливных дождей.

Спокойная с виду речка разлилась, разъярилась бурунами, течение понесло камни и вырванные с корнем деревья, снесло и крепкий мост из бревен. Но кончились дожди и река, вошла в свои берега так же быстро, как разлилась. Тут выяснилось, что из-за дождей болота стали топкими, держат только верховых лошадей: телеги надо бросать у переправы и перекладывать груз в переметные сумы. Таракановская чуница втайне радовалась, что якорь придется бросить на станции, но приказчик велел расковать его, отделить лапы и грузить на разные пары между двух коней на качки-волокуши.

При переправе без моста утонул возница вместе с лошадью, но груз был цел и дальнейший путь открыт. Обоз двинулся берегом речки Белой — притока Алдана, по восемь груженых лошадей в поводу, с одной заводной при каждом вознице из якутов. Все казаки тоже ехали верхами, обозные люди брели пешком.

Тракт пропал: не стало ни дороги, ни гатей, ни мостов через ручьи.

Таракановская чуница вела шесть коней парами в поводу, на седьмой, попеременно, ехали сами. Якорь, даже без лап, цеплялся за кусты и деревья, ломал волокуши. Агеев, вызнав, что взяли его по совету беглого холопа, с каждым днем все злей ругал Куськина и за дело: однажды всем пятерым пришлось нырять в ледяной воде, чтобы вытащить из реки тяжеленный якорных остов. Беглый холоп отбрехивался, быстро уставал, цеплялся за конский хвост, чтобы легче переставлять ноги. Однажды шустрая якутская лошадка лягнула его в живот, он охал и стонал, сгибаясь и разгибаясь, пока не посадили в седло. Сев, сразу повеселел, а Агеев стал прилюдно грозить утопить его в ближайшем болоте.

Речка с берегами, заваленными то обломками скал, то крупным круглым окатышем, все выше поднималась в горы, но вместо ожидаемой сухости, болот и зыбунов становилось еще больше. Среди них уныло торчали редкие больные деревья, на ветках висели космы зеленого мха. Качалась под ногами зыбкая твердь, от шагов людей и коней раскачивались косматые деревья, впереди и по бокам обоза пологими волнами колебалась земля. Где-то то и дело кричали люди, развьючивая лошадей, провалившихся по самое брюхо. Жгло солнце, в безветрие грыз гнус, да так, что невозможно было поднять сетку с лица, а под ней не хватало воздуха, по лицу ручьями тек пот.

Вскоре обозные вышли и вовсе в лешачьи места с черным сухим лесом, причудливо окаменевшим на ветрах. Отощавшие якуты драли волос из грив и хвостов коней, развешивали на сучьях, где его и без того было много. Казаки говорили, что эти горы почитаются у них и тунгусов за божков.

Бакадоров ругался, корявя русский язык на местный манер, втолковывал обступившим его якутам, что они съели весь припас, отпущенный им до Охотска. Староста Чертовицын, солдатский сын и отставной прапорщик в смех соглашался накормить досыта хоть одного возницу, чтобы знать, сколько харча им надо. Казачий десятник хохотал, нахлестывая плетью по голяшке сапога.

— Скорей ты станешь есть конину, чем якута накормишь кашей!

Бакадоров заспорил, закуражился, бросил шапку оземь:

— Была — не была! Попробуем за свой счет!

Вечером они со старостой Чертовицыным велели сварить полный котел саламаты из ржаной муки, бросили в нее три фунта коровьего масла, взвесили — вышло двадцать восемь. Выбрали самого тощего из якутов:

— Подходи и ешь, сколько влезет!

Сперва брови у приказчика и отставного прапорщика поднялись под шапки. Потом, испугавшись, что шутка может плохо кончиться, оба забегали вокруг якута, упрашивая хохочущих казаков, сказать ему, чтобы срыгнул, а то помрет. Брюхо у едока отвисло, зад разбух. На зависть дружкам он дохлебал остатки саламаты и, поднявшись на ноги, не понимал, что за знаки делает напуганный начальник-башлык.

Утром Бакадоров и Чертовицын навестили наевшегося возницу. Он опять был тощ и не прочь подкрепиться. Дружки его, по якутскому обычаю, с хмурым видом лежали возле костра и не хотели работать, пока не начнут обозные.

Вскоре встретились казаки, возившие в Охотск почту и потерявшие в пути всех коней. Десятник Попов приказал устроить дневку. Обоз встал табором возле небольшого таежного ручья. Люди стирали одежду и парились в походной бане, якуты лежали возле дымного костра, ожидая очередной раздачи провианта. Вдруг захрапели, заволновались кони, сбиваясь в табун. Якуты похватали рогатины. На поляну выскочил медведь. Казаки схватились, было, за ружья, но десятник успокоил их:

— Не шумите! Без нас договорятся!

Якуты обступили медведя, кланялись ему, называя по-своему дедушкой, уговаривали не трогать лошадей. Но медведь попался вредный и несговорчивый, оцарапал кобылку. Якуты его зарезали. И тут, немногословные прежде, они наперебой затараторили: кто знал одно или два русских слова — повторял беспрестанно, кто три-четыре — тараторил без умолку. Другие каркали как вороны или что-то лопотали по-тунгуски. При этом быстро ободрали зверя, испекли мясо и съели, не разделяя суставов.

Потом, чмокая и облизываясь после жирного обеда, один спросил поякутски:

— Кто это дедушку убил?

— Не знаю, — ответил другой, вытирая мхом сальные ладони. — Наверное, урусы или тунгусы!

— Мы ничего не знаем, — поддакнул третий. — Подошли, глядим, косточки лежат. Мы их собрали, в шкуру завернули, сейчас на дерево повесим… А плохого мы ничего не делали. Ты уж на нас, дедушка, не сердись!

Десятник, переводивший тоболякам якутский разговор, набил табаком короткую трубку.

— На нас все валят. Пущай! Перед Богом, поди, оправдаемся…

Вскоре к таежной речке без опаски выскочили олени, потом еще и еще.

Обозным встретились тунгусы — лесной народ, которому в тягость жить на одном месте дольше двух недель. С их помощью компанейский груз дотянули до Юдомо-Крестовской станции. Таракановская чуница, так намучилась с якорем, что приказчик согласился оставить его здесь, хотя в Охотске он стоил не меньше пятисот рублей.

Разговоры о перевале через хребет Джугджур заводились на всякой станции от самой Ярмонки. Но на пути было много возвышенностей, на которые поднимались, с которых спускались. Хребет был виден издали, но в тупой обыденности переходов, тяготах переправ, вынужденных стоянок и ночлегов, разговоры о нем, разделявшем стороны света, сами по себе прекратились и вдруг оказалось, что на Джугджур выбрались — это небольшая седловина с поляной, покрытой горной травой, с двумя листвиничными тесаными крестами. В один из них была вставлена иконкой Николы Чудотворца, в щели втиснуты позеленевшие медные монеты. Отсюда далеко просматривались горы и болота на обе стороны. Место хорошо продувало, гнуса не было и Сысой с Васькой расшалились на привале. К ним подошел спешившийся десятник Попов, глаза его были красны от усталости и забот:

— Как насчет компанейской чарки?

— Сегодня день постный?!

— Завтра получите! — усмехнулся казак в седеющую бороду.

— Бежать вперед, готовить табор? — Вопросительно взглянул на него Сысой.

— Бежать! Только в обратную сторону, — десятник указал плетью на пройденный склон. — Медленно идем. Следующий обоз на пятки наступает, а выпасов внизу мало. Вернетесь, найдете полусотника, скажете, чтобы встал на дневку.

Еще не зашло солнце, когда молодые тоболяки вошли в сырой лес. Обходя разбитую колею, выбрались на заболоченную полянку и увидели чудище.

Сысой присел, скрываясь за кустом. Рядом с ним опустился на четвереньки Васька. На кочке сидел кто-то черный и косматый, похожий на человека и поросший мхом пень. Он шевелился и пускал клубы дыма.

У Сысоя была фузея. Но дружки помнили строгий наказ казаков — не стрелять ни во что непонятное. Да и пули заговоренной не было, а простая, свинцовая, известное дело, от нечисти отскочит и полетит в стрелявшего.

Сысой передал ружье Ваське и пополз, обходя чудище стороной. Крался осторожно: сучок не хрустнул, травинка не шелохнулась. Зашел сзади, перекрестил болотное чудо-юдо и приставил заговоренный дедов нож к его шее.

Лешак вскочил, из-под кожаного плаща высунулись две ручищи, вывернув нож, схватили Сысоя за локти. На брюхе чудища блеснул золоченый крест. В следующий миг косматый и бородатый мужик с лицом закрытым сеткой, зарычал, навалился. Сысой откинулся назад, вскинул ноги, упершись ему в живот, как учил брат Федька, и перекинул через себя. Тут подбежал Васька, стал вязать ручищи кушаком. Чудище дернулось всем телом и заорало так, что Сысой присел от боли в ушах. «Оно и лучше, что кричит, — подумал, — обозные прибегут, разберутся».

Первым из кустов выскочил барин в белом морском мундире с косицей и бантом на затылке. Глаза его были черными и круглыми, как пуговицы, в руке шпажонка, в другой — сорванная с головы сетка из конского волоса. Не спросив, что к чему, размахивая шпаженкой, он бросился на Ваську. Тот, боясь поранить служилого, отбил фузеей удар, другой. Сысой с семи шагов метнул топор, целясь топорищем в лоб, и не промахнулся. Барин выпустил шпажонку и сетку, закатил глаза, как забитый петух, и сел в жижу между кочек.

Из кустов выскочили два казака с открытыми лицами, один седобородый с серьгой в ухе и с кнутом, другой с рогатиной, был молод, щеки его покрывала двухнедельная щетина, по ней расправлены холеные усы. Сысой с Васькой помнили его по Ярмонке и обрадовались знакомому. Связанный выгнулся дугой, опять заорал. Вместе с шапкой с его лица слетела сетка, обнажив русское лицо. Седобородый казак развязал кушак, высокий и дородный детина вскочил на ноги, скинул плащ, оказался в черном подряснике. Задрав подол, сунул руку в карман, бросил на землю трубку и пригоршнями стал заливать тлевшие суконные штаны.

— Бог тебя наказывает, брат Ювеналий! — Из-за спин казаков и незнакомых людей вышел седобородый монах в архимандричей мантии. Сетка была откинута с его лица, глаза строжились.

— Отче! — взмолился бородатый детина. — Не удовольствия ради, от мошки спасался.

Сысой с Васькой обмерли от конфуза, сорвали с голов шапки, стали кланяться в пояс. К ним выходили все новые люди. Двое чиновных в гороховых сюртуках подхватили под руки мотавшего головой черноглазого в белом мундире. Посмеиваясь, к тоболякам подошел знакомый казак с холеными усами.

— Того не жаль! — Кивнул на морского офицера. — Этого-то за что? — поднял плащ монаха.

— Так, думали нечистый, не опознали… А тот выскочил и давай тыкать спицей…

Казак приглушенно заржал, потряхивая пышными усами, и повел тоболяков к лагерю.

— Откуда знать?! — оправдывался на ходу Васька. — День постный, сидит на кочке, страшный такой, дым пущает…

Сопровождавший захохотал в голос.

— Ты чего? — спросил его нестарый еще другой служилый в бараньей шапке и в зипуне с полами, заляпанными болотной грязью. Он был высок, широкоплеч, строен и жилист, как десятник из обоза, только седины больше и борода в пояс. Распрягая нетерпеливо перебиравшего копытами коня, обернулся к гостям, бросил на траву седло.

— Соколики с переднего обоза! — ткнул плетью в их сторону казак-балагур.

И снова прыснул, закинув голову: — Удальцы! Гардемарину Талину рог меж глаз удружили… На полвершка, не мене. Отцу Ювеналию муди опалили!

— Монаха-то за что? — долгобородый удивленно приподнял брови под край шапки, взглянул на гостей пристальней.

Сысой, помявшись, опять начал оправдываться, потом вздохнул, мотнул головой и спросил:

— Ты, должно быть, полусотник и родственник нашего десятника?

Казак в зипуне кивнул, догадавшись, кем присланы юнцы:

— Как там брательник? Жив — здоров?.. Ну и слава Богу!

Он внимательно выслушал все, что велено передать.

— Дневку так дневку! — сказал равнодушно. — Помогите разбить лагерь и ночуйте, где хотите. Староста харч даст. — Опустился на колено перед конем, подергивавшим шкурой и хлеставшим себя по бокам длинным хвостом, спутал копыта, распрямился, поддал ладонью по крупу, отпуская пастись.

К вечеру отлютовал овод, прижалась к земле мошка, обозные люди снимали с лиц сетки из конского волоса. Взлетали в небо искры костров, выписывая в воздухе свой короткий путь, деловито попискивали комары, позвякивали ботала на спутанных конях. Сысой с Васькой расположились у костра казаков. В их котле булькала уха, кипящий жир, словно пеплом, затягивало слоем нападавшего гнуса. Старый седобородый казак с серьгой в ухе, с кнутом за голяшкой, помешивая варево сучком, подцепил рыбину:

— Готова, пожалуй!

Возле костра расстелили подседельный потник, насыпали ржаных сухарей, сняли котел, чтобы остудить. Тот же крепкий седобородый старик обнажил голову, выпрямился, скомандовал:

— На молитву, шапки долой!

Почитав «Отче наш», крестясь и кланяясь на восток, черному лесу, казаки помолились, а с ними и тоболяки. Затем сели, привычно отмахиваясь от комаров, принялись за еду: дули на ложки, хрустели сухарями. Из редких сумерек вышел монах, с которым случился конфуз. Сысой с Васькой вскочили, снова стали кланяться, сгибаясь, как журавли на кормежке.

— К нашему столу, батюшка! — запросто пригласили казаки. — Вот спорим, комар постный или скоромный, ишь сколь в котел нападало.

— Бог простит! — басом пророкотал монах. Потрепал тоболяков за волосы на опущенных головах. — Осрамили, ушкуйники…

— Прости, батюшка, невзначай!

— Что уж! — добродушно рассмеялся монах. — Не вы, Бог наказал грешного!

Казаки сдержанно загоготали, Ювеналий присел возле костра, пригладил бороду:

— Ешьте, а то уха остынет, — кивнул тоболякам. — Проголодались, небось?!

Сысой с Васькой сели, смущенно потянулись к ложкам. Похолодало.

Прояснилось, слегка вызвездило небо. К костру подошел другой монах, взглянул на сидящих приветливо. Сысой с Василием опять вскочили и начали кланяться.

— Экие вы вежливые, — пророкотал отец Ювеналий. — Так и голодными останетесь.

Сысой вдруг замер, изумленно глядя на подошедшего. «Где мог видеть его?» Шелковистая борода, чуть наклоненная вперед голова, глаза, сияющие цветными камушками. Ощупав гайтан на шее, притронулся к образку Сысоя Великого. Икнул от удивления, понял, на кого похож подошедший, а тот, будто догадавшись о смятении юнца, улыбнулся одними глазами, кивнул и ушел.

Сверкнула зарница над лесом, порыв ветра качнул верхушки деревьев. По мгновению тишины Сысой почувствовал, что казаки тоже смутились.

— Кто это? — спросил срывавшимся голосом.

— Герман, инок из нашей миссии, — приглушенно ответил иеромонах Ювеналий. — Вместе с тобой, ушкуй, следуем на Кадьяк. Вот ужо я тебя там воспитывать стану, а то ишь… Преподобного в болотную лужу харей.

— Где они? — раздался визгливый голос. На поляну выскочил гардемарин с перевязанной головой, в руке опять обнаженная шпага. Седобородый казак с кряхтением поднялся, тряхнул кнутом, змеей вильнувшим в вытоптанной траве:

— Не балуй, барин, здесь не Московия!

— Полусотник! Ко мне! — крикнул гардемарин, затоптавшись на месте.

— Чего тебе? — проворчал казак, приподнимаясь на локте.

— Арестуй этих, — указал шпагой на тоболяков, — не то в Охотске сдам коменданту за бесчестье государева офицера!

— Нехорошо, право, Гаврила Терентьевич, — смущенно пророкотал иеромонах Ювеналий.

Гардемарин выругался, покричал еще о чем-то, угрожая казакам, и скрылся среди редких деревьев и кустарника.

— Напугал, сопляк! — проворчал полусотник Попов, поправив седло под головой. — Не успел Сибири повидать, жалобами начальству грозит. Да я с нынешним полковником и его предместником столь верст по тайге находил, сколь этот щенок молока не высосал.

— Среди «ахвицеров» других, поди, не бывает, — с важным видом изрек Сысой. — Не юродивые — так бесноватые!

— Ох, и займусь я тобой, удалец, — с усмешкой пробасил Ювеналий. — Я ведь тоже из офицеров.

Как призрак из сумерек, опять бесшумно появился инок Герман.

Готовившиеся к ночлегу казаки почему-то обратились к нему, а не к Ювеналию:

— Благослови, батюшка?!

— Да какой же я батюшка? — ласково отказался тот. — Не имею чина! — И кивнул на Ювеналия, а тот не стал отнекиваться.

— Благословен Бог наш… — Перекрестил сидевших и лежавших у костра.

— Спокойной ночи, детушки, храни вас Бог! — приглушенно сказал густым голосом и поднялся, ожидая, что за ним последует инок. Но тот медлил, глядя на тоболяков, готовых опять вскочить на ноги.

— Возвращаетесь одни? — спросил тихо.

— Вдвоем! — Поднялись они.

— За перевалом, должно быть, оползни после дождей. Будьте осторожны, не сидите под камнями!

— Не беспокойся! — снисходительно улыбнулся полусотник. — Я пятнадцать лет хожу в Охотск и обратно. И отец, и дед этой дорогой хаживали. Места, конечно лешачьи, но если налегке — опасности нет. Разве дурной медведь бросится. Так это по всей Сибири…

Инок помолчал, вздохнув, и настойчивей повторил:

— По сторонам поглядывайте, от камней держитесь подальше!

Кто-то уже тихо посапывал, натянув шапку до самого носа, подставляя бок или спину огню. Полусотник, мостясь, опять приглушенно выругался, вспомнив зловредного гардемарина:

— Ничо, Сибирь-матушка спесь обломает. Старики, что на «Святом Петре» у командора Беринга служили, сказывали: сперва немцы да баре, чуть что не так — орали, бывало, казака или солдата — и кулаком в зубы. У них такой порядок: ты начальник — я дурак, я начальник — ты дурак! Немецкий порядок — хороший порядок, пока все сыты, одеты и в казарме тепло. А как одна забота — быть бы живу, глядь, и те обрусели, не то, что этот дворянчик.

Когда «Святой Петр» попал в бурю, какой прежде никто не видывал, командоровы люди стали помирать один за другим — кораблем править было некому. Куда делся немецкий порядок?! Команды отменили, выбрали атаманов, стали сходами думать, как выжить и все пошло по нашей старине.

Сказывают, немцы по-своему лопотать перестали, веру нашу приняли и в Сибири свой век дожили.

Полусотник, морщась и прикрывая бороду плечом, подкидал веток в костер. Огонь поднялся выше, пахнул дымом в лица.

— Чего еще отец сказывал? — спросил кто-то, зевая.

— Как покойных хоронили! — полушепотом ответил тот и с опаской оглянулся на темный лес. — Пока одного в яму опускали, другим песцы отгрызали уши, носы, губы, пальцы, десятками за покойником в могилу прыгали. Приходилось мертвых вместе с песцами закапывать, а земля-то из-за них шевелилась…

Во тьме кто-то резко перестал храпеть и зачмокал губами. Покряхтев сел, уснувший было обозный казак, покрутил сонной головой, достал трубку:

— Тьфу! Дурь! К ночи про покойников?!

Ему никто не ответил. Люди у костра недолго молчали.

— Разве то страхи? — зевнул старый белобородый казак, крестя рот.

Повернулся спиной к огню, растирая поясницу. Отблеском углей зарозовела серьга в ухе. — Знать, страхов-то батька тебе рассказывать не стал. Я в отроках был, когда командоровы люди вернулись в Охотск. Помню. А с последним вояжем Емели Басова сам побывал на том острове, где они зимовали и хоронили товарищей. Могил уже тогда было не сыскать, а пакгауз с казенным добром, с пушками и пакетбот, вытянутый на берег, еще стояли. Палуба была разобрана, борта местами тоже. И были среди наших партовщиков беринговские и чириковские матросы. Они много чего сказывали. Хоть бы и про бурю! — Морщась и покашливая от дыма, старый казак поправил угли в костре, задумчиво помолчав, продолжил. — Думаете, отчего чириковский пакетбот «Святой Павел» был в тех же местах в то же время, но таких бурь не претерпел?.. Потому, что на «Петре» было много немцев, а они ни крест на себя не кладут, ни постов не знают, делают все поперек нашего и наоборот.

Сказывали, адъюнкт-профессор Штеллер и вовсе с нечистой силой знался. Я его в Охотске видел…

Так вот, этому Штеллеру надо было бежать в Америку, а ему не дали, силком на корабль вернули, от того, что командор Беринг, глядя на берег, трясся от страха и стучал зубами, что это не Вест-Индия и надо возвращаться пока живы. А запас снеди у них был на полтора года вперед. Штеллер призывал, хотя бы, зазимовать и весь обратный путь по-песьи выл, подбивая штурманов к бунту, чтобы плыть в обратную сторону. А после добыл медный котел, стал травы заморские варить и бурю призывать. И такую накликал, что сам до полусмерти испугался, а остановить — не мог. Тут и на латинян мор напал. Первым преставился старый штурман Эдельберг лет семидесяти от роду. Говорили, добрый был старик и перед кончиной сказал, что полвека по морям плавал, а такой бури не видывал.

Преставился он, положили его в трюм с другими покойными. Ночью стояла русская вахта: Софрон Хитров с матросами. А волны по морю, что горы, пакетбот скрипит, будто разваливается. Ветер противный, мучаются, они, идут галсами. Вдруг, Софрон как завоет, засрамословит, матросы завопили «Спаси и помилуй!» А утром рассказали, что на шканцах являлся им старый штурман Эдельберг и рукой махал, будто сказать чего хотел.

Другую ночь вахту стоял старый Ваксель с сыном и с немцами. И те в полночь завыли, что охотские собаки зимой. Ваксель орет, глаза шляпой закрывает, матросы штурвал бросили. Больной командор чует, «Петр» разворачивается боком к волне, выполз из каюты, а покойный Эдельберг его в трюм манит. Что он ему там сказал, того никто не знает. Только сказывали, будто на другой день Беринг собрал всех немцев и велел им целовать крест, чтобы кому Бог даст выжить — перекрестились в веру православную и оставшуюся жизнь за погибших молились. А Штеллера велел привязать к мачте и не давать камлать.

Только они так сделали, буря стала стихать и показалась земля. Все думали, что Камчатка. Больные выползали на палубу, иные узнавали двуглавую гору против Авачинской губы, маяк при входе, другие Шипунский мыс. Пакетбот шел галсами, а на ногах держались только десять из шестидесяти. Они и правили кораблем, хотя сами были чуть живы. Командор вовсе не вставал, только советовал искать вход в Авачу. Подошли они к берегу, спорят, какое это место и решили встать на рейд. Бросили якорь, но первая же большая волна оборвала трос, как нитку, другая подняла тяжелый пакетбот на гребень и чудным образом перекинула через камни в залив. Здесь бросили другой якорь, он лег на дно и зацепился. Живые стали возить мертвых на берег, строить землянки.

Через месяц преставился старый командор. Он хоть и был выкрестом, но в прежние годы, напоказ или от души, возил с собой походную церковь и держал при себе наших черных попов. На острове его поспешно закопали, вместо креста положили камень, хорошо помянули крепким винцом, а утром нашли тот камень в другой стороне. И с тех самых пор спорят, где могила. Прошлый год вел я из Охотского острога обоз купца Голикова. Его промышленные были на том острове, искали командорову могилу, но не нашли и поставили всем погибшим шестиконечный крест возле места, где был пакгауз. А утром, говорят, крест покосился.

Ну, да это только присказка. Дальше слушайте, — старый казак придвинулся к прогоравшему костру и продолжил сипловатым приглушенным голосом: — Спасшиеся обжились на суше, у них был богатый съестной припас, но от цынги не спасал. Едва люди отъелись свежим мясом, птицей, рыбой, мор прекратился. Обошли они землю и поняли, что выбросились на остров.

Зимовали, расшили пакетбот, сделали из его досок коч и назвали так же «Святой Петр».

Морских бобров и котов они добывали по многу, песцов били и обдирали, не столько ради добычи, сколько спасаясь от них. А как вернулись на Камчатку, случилось, что и на песцовую рухлядь стал большой спрос и цена поднялась. Купцы и промышленные люди, узнав, как много зверя на острове бросились строить суда. Но Емельян Басов, сержант камчатского гарнизона, оказался проворней всех: построил шитик «Капитон» и получил наказ от тамошнего коменданта проверить, что из казенного добра на острове осталось в целости.

Ваш он, тобольский, — рассказчик обернулся к Сысою с Васькой, — тоже из пашенных… И ушел он к Кроноцкому мысу с промышленными и двумя матросами-самовидцами со «Святого Петра». Как и теперь ходят, дождался погоды, и, когда стал виден остров, направился прямиком к нему. На середине пути задуло с запада, поднялись волны. Один из беринговских матросов и говорит, крестясь: «Сон мне был, будто командор встречал нас и ругал, что идем с малым запасом водки». Емельян эти его слова взял себе на ум.

А ветер крепчал, сделался шторм и понесло шитик на остров. Матросы, промышленные, купцы, казаки давай Богу молиться: видят, если не разобьет о скалы, то унесет мимо острова в открытое море. И в сумерках явился им на скале командор, которого почти все знали в лицо, и шляпой указал, куда приставать. Увидев его, одни завопили от страха, другие заорали — «оборотень», а Емельян семижды перекрестился, стал править туда, куда указал покойный и проскочил «Капитон» между камней.

От радости, что спаслись, купцы, казаки и промышленные, радостно помолившись, как водится, выпили по чарке, душа горит по другой, а нельзя — песцы заживо сожрут. Емельян и вовсе был трезв. Флягу за пазуху спрятал, дождался полуночи и пошел ко «Святому Петру», выброшенному волнами на берег. Подошел, видит, корабль почти цел. Замки на пакгаузе проверил, как наказал комендант, могилу поискал, не нашел, влез на борт, зашел в капитанскую каюту, достал из кармана свечку, засветил, посидел, помолился, флягу на столе оставил и хотел уже вернуться. Вдруг, будто кто на ухо шепнул: отпей! Он слегка приложился к фляге, тут дунуло сквозным ветерком, свеча погасла. Как на грех, луна зашла за облако. Стал Емельян на ощупь из каюты выбираться, видит — кто-то с корабельным фонарем лезет по шкафуту.

— Это ты, Емеля? — спрашивает незнакомым голосом.

— Я, — говорит Басов, а сам гадает, кто бы мог быть?

— Что ж ты флягу у товарищей спер? — Говоривший в каюту протиснулся и фонарь свой поставил под стол.

— А пусть она здесь лежит, старому командору душу греет, он любил выпить. Через него мы сегодня живы, — отвечал Басов, а сам все удивлялся: хоть темно, а понятно, что таких людей в его ватаге нет.

Незнакомец сел на рундук, так что лица не видать. Глянул Емельян вниз, под стол и застучал зубами: на ногах чулки и башмаки, в какие по Сибири рядится только латинянская нерусь.

— Не трусь, сержант! — сказал гость и смахнул с головы шляпу. — Хотел со мной выпить?! — Пошарил рукой в шкапчике и поставил две чарки. — Наливай!

Емеля трясущейся рукой командорскую чарку наполнил, себе налил, чтобы глаза прочистить.

— За здоровье ныне здравствующей матушки Государыни! — сказал гость ли, хозяин ли пакетбота и водку как воду за бритые губы влил.

Выпил и Емельян, рукавом занюхал, подумал, сейчас сгинет видение. А командор явно сидит напротив и на свою загробную долю жалуется:

— Не довольна мной, грешным, Государыня. Столько денег потратила на экспедицию, а толку мало. Из-за того здесь, на острове, нет мне покоя, караулю казенное добро…

Ночь на островах не долгая, но петухов нет — на рассвете нечисть распугать некому. Напоил покойный командор Емельяна Басова допьяна и подсунул ему контракт, по которому сам обязывался гнать зверя на стрелков, хранить их суда в море, а взамен потребовал, чтобы сержант берег оставленное на острове казенное добро и за все бы отвечал жизнью.

Товарищи прождали Емельяна всю ночь, утром пошли искать и нашли мертвецки пьяным в каюте старого пакетбота. В руке его, будто, была зажата бумага, писанная не по-русски, а под столом валялась изодранная песцами треуголка. В тот год промышленные не раз видели на острове тени покойных немцев, доносили Емеле, а он только отмахивался: пусть, дескать, ходят, от них вреда нет.

Вернулись они в Петропавловскую бухту с богатой добычей.

Беринговский матрос и плотник Михайла Неводчиков, в паях с иркутским купцом Чупровым в устье реки Камчатки спускал на воду шитик «Святая Евдокия». Селенгинский купец Андриян Толстых, в паях с иркутским купцом Никифором Трапезниковым, строил шитик «Иоан». Емельян продал свой пай и поскорей вернулся на остров, чтобы стеречь казну по контракту.

На другой год он опять пришел с богатой добычей: бобров полторы тысячи, котов — две, песца — не считано. Снова продал свой пай, оставил шитик «Капитон» и выпросил «Святого Петра», того, что беринговцы сделали на острове из досок пакетбота, на нем, казенном, вернулся, чтобы задобрить покойного командора. На том судне и я первый раз ходил к острову. А у Басова тот вояж был последний, — старый казак опять обернулся к тоболякам, слушавшим тихо и внимательно. — Таким же, как вы, был!.. — Кивнул им. — Пошли мы, с Богом, вдоль берега, а от Кроноцкого мыса повернули встреч солнца, вскоре увидели белые горы под снегом. Входим в Басовскую бухту, а на песке, что кули, валяются люди без рук, без ног в лохмотьях кафтанов и зипунов. Возле них вороны и песцы за поживу дерутся. Незадолго до нас тела тех несчастных выкинуло на берег волнами. Пока мы их хоронили — до сотни песцов забили палками.

Места там… Кругом одни каменья, на скалах у воды — саженей на тридцать над морем, — террасы, набитые плавучим лесом и костями. На сухом месте у басовских промышленных было поставлено зимовье как камчадальский зимник, но покрыто костями, как у анадырских чукчей. Когда там дуют ветра — на ногах не устоять. А песца столько, что по большой нужде по одному ходить нельзя: садились спина к спине и отбивались палками, а то враз оскопят.

Добыть зверя было легко, сохранить трудно. Бобры, бывало, на свет костра выходили. Ударишь палкой по башке, он лапами глаза закроет и помрет.

Одного, другого забьешь, тогда только остальные уползут. А если кого добывали в темноте, вдали от зимовья и не могли унесли, к рассвету песцы сжирали.

Перезимовали мы, август промышляли, добыли много всего, а Емельян Басов, знай себе, по островам ездит, карты рисует, руды ищет, видать, хотел перед старым командором выслужиться, знал, что рано или поздно приплывут без него промышленные люди, замок с пакгауза собьют, казенное добро по нужде заберут. Верой и правдой служил покойному командору, но немец он и есть немец: ни на слово, ни на букву от контракта не отступился…

Стал передовщик отговариваться, чтобы на Камчатку не возвращаться.

Собрали мы сход и решили, чтобы ему с нами плыть. В то самое время великоустюжский купец Афанасий Бахов с иркутским купцом Жилкиным на устье Анадыря построили бот «Перкун» и пошли на нем к востоку, искать матерую Калифорнию, но попали в шторм. Только мы с острова ушли — их волнами выкинуло неподалеку от нашего зимовья и в щепки разбило о камни.

Ватага спаслась и зимовала на острове, когда мы были на Камчатке. А Басов вдруг занемог и говорит: «Видать, кто-то казенное добро расхитил». Стал у коменданта просить приказ на охрану склада и пакетбота на острове. К лету ему стало еще хуже, сам уже не смог плыть на промыслы, отправил на остров ватагу с наказом и остался дома, на Камчатке. Те без него зимовали трудно.

Бобра стало мало, двое убились, упав со скал, вернулись только с песцовыми шкурами и рассказали Басову, что Жилкинские люди разобрали командоров пакетбот до самой каюты, из его досок построили бот и уплыли, прихватив коечто из казенного добра.

Тут Емельян и вовсе слег. Вскоре по всей Камчатке случилось большое землетрясение. Сказывали старики, будто в те дни видели возле Петропавловской бухты старого Беринга. А Емелю Басова нашли дома мертвым с истлевшей бумагой. Писана она была языком чужим и так зажата в руке покойного, что разжать ее не смогли: с ней обмыли, обрядили и в гроб положили.

Так-то все было! — закончил старый казак, отодвигаясь от костра и укрываясь меховым одеялом.

Люди молчали. Кто-то уже спал, иные думали о сказанном. Поговорив еще, бодрствовавшие положили на угли несколько сухостоин со срубленными сучьями и затихли. В сером небе едва поблескивали тусклые звезды. Один бок грел костер, другой студила стекавшая с гор прохлада. Сысой закрыл глаза, а когда открыл их, то принял тлевшие угли за звезды, повел взгляд в сторону, увидел удалявшиеся ноги в чулках и башмаках. Вздрогнув, приподнялся на локте, перекрестился. Никого не было. Привиделось. Курилось кострище, светлело небо, близился день.

Утром тоболяки пожевали вареной рыбы, подогретой на углях, напились холодной наваристой ухи и по холодку ушли на седловину. Спускались они по разбитой конной тропе, то каменистой, то вязкой от таявшего снега, залегавшего по тенистым падям. День был ясный. К полудню путники остановились отдохнуть и перекусить возле ручейка, выбегавшего из-под каменистой осыпи. На вид она была пологой и вполне безобидной, но Сысою вспомнились слова инока, он обшарил ее пытливым взглядом, опасности не увидел, но опасливо поежился.

— А ну его, этот ручей! Наберем воды и отдохнем вон там?! — Указал на зеленевшую лощинку.

— Там болото! На кочках сидеть, что ли? — Воспротивился, было, Васька и рассмеялся: — Монах напугал? Ну, ладно!

Зачерпнул воды походным котелком, сунул за кушак брошенный топор.

Сысой вскинул на плечо фузею. Они еще не дошли до места, которое он высмотрел, за спиной ухнуло. Оглянулись. По осыпи катились камни, а на месте ручейка торчал валун, размером с копну.

— Спаси и помилуй! — перекрестились тоболяки, добрым словом вспомнив Германа.

К вечеру они догнали обоз, он не успел уйти далеко. Конь таракановской чуницы по самую холку увяз в болоте. Его уже разгрузили и пытались вытащить, подводя жерди под брюхо. Стучали топоры, ругался Агеев, которого загнали по пояс в болотную жижу. Куськин с Таракановым таскали и стелили гать. А неподалеку по сочной траве бродили мохнатые, как медведи, якутские кони, горели костры, дрались ссыльные мужики и визжали их жены. Обоз затаборился на ночлег. — …Р-р-разом! Таракан, лагу подводи!.. Еще раз! Не идет, зараза!

Увязшая в болоте лошадка прядала ушами, шевелила ноздрями, но не дергалась, чтобы высвободиться из трясины. Не успев отдохнуть, Сысой с Васькой принялись за обычное дело и вскоре были в такой же грязи и поту, как связчики, хлестали себя по щекам, спасаясь от мошки.

На дальнейшем пути тропы и вовсе не было. Река привольно гуляла по равнине, заросшей топольником в обхват и папоротником в рост человека, оставляя по берегам просторные отмели, острова из крупного и мелкого окатыша. На нем лежали завалы вынесенного с верховий плавника. За два-три дня хода по таким камням новые сапоги становились старыми, кони в кровь сбивали копыта.

Казак Попов, ехавший верхом впереди обоза, закрутил лошадку на месте, склонился к земле и поднял подкову. С радостным видом обернулся к обозным, показал находку, сунул в седельную сумку. В тот же вечер он чертыхался, обнаружив, что его лошадь потеряла две подковы и жаловался:

— Редко какая приходит в Охотск со сбитыми, но здоровыми копытами.

С помощью тоболяков он накрепко привязал свою лошадку к деревьям и перековал. Для Сысоя с Василием это дело было знакомым и обыденным: в слободе ковали своих коней сами.

Выпущенный на выпас табун вел себя беспокойно. Вместо того, чтобы щипать траву, голодные кони настороженно задирали головы, ржали, рыли землю сбитыми копытами. Ветерок доносил из леса запах медведя, трава пахла лисами. Рыжие и длиннохвостые, они безбоязненно подходили к кострам, высматривая, чем поживиться. В них бросали камни, они отскакивали, но не убегали.

Ночью, до половины ссыльных и контрактных мужчин не спали, отгоняя от табуна медведей. Утром десятник решил вести обоз лесом, долго выискивал прошлогоднюю дорогу, но так и не нашел ее.

— Смыло! — пожаловался и направил коня в высокий и густой папоротник.

Снова смрадно пахло лисами. Защищенная от ветра мошка со всей яростью накинулась на людей, лошадей и оленей. В духоте густого леса путь приходилось расчищать топорами. Намучавшись больше прежнего, задолго до полудня, Попов опять вывел обоз к реке, на камни и завалы плавника.

Наконец стали встречаться селения с учрежденными станциями. Вскоре в полдень прошли мимо небольшой безлюдной деревни, местами появлялась прорубленная дорога или конная тропа, густо присыпанная старыми конскими и медвежьими катыхами. Краснел шиповник, вызревала жимолость. Вода в реке пахла рыбой. На песке встречались следы волков и лис, которые в других местах вместе не живут. Позже появились разжиревшие местные собаки, лежавшие у песчаных перекатов. Они тоже ловили кету, но саму ее уже не ели — не спеша отгрызали только голову. Ярче и острей стал дневной свет, посвежел воздух. Поспешно, неуклюже, молча и часто махая крыльями, навстречу обозу летела ворона. Вокруг нее легко носились две чайки, почти почеловечьи резко вскрикивали: «Уйди! Уйди отсюда!» И, наконец, открылось море.

Заворачиваясь белой трубой, на гладкий береговой склон набегала волна прибоя. Напряженно выглядывая линию, где соединяются небо и море, на нем большими стаями, бесшумно и неподвижно, сидели чайки. По мокрой полосе песка, на которую накатывалась волна, деловито бегали трясогузки, выщипывая выброшенный морем корм. Гнус пропал, не было даже мух.

Дышалось легко и привольно.

— Дошли, слава Богу! — скинул шапку и перекрестился на далекий купол церкви десятник Попов. За ним стали креститься другие казаки. Набегавшей волной слетели шапки с голов обозных мужчин.

Между морем и рекой на несколько верст тянулась дамба из намытого камня, по местному она называлась кошкой. По ней от самого леса тянулись, срубленные в одну линию улицами, добротные дома с огородами, казармы, склады, заведения.

— Это и есть город? — удивленно спросил Попова Сысой.

— Охотск! — с радостью в лице ответил казак. — Недавно царским указом прислали герб. — Спохватившись, добавил: — Немного обветшал: кошку прорвало возле «икспидичной» слободы. С реки кошку подмывает, с моря — намывает. При мне уже три улицы снесло, но правление вашей компании много строит. Прошлый год были два кабака на откупе, трактир и питейный подвал в слободе, теперь, может быть, больше. Везут и везут товар, хоть путь сам видел какой…

Встречать обоз вышли казаки, служилые морского ведомства, чиновные, отставные, купцы, промышленные, ссыльные поселенцы, другой разночинный люд. Увидев среди прибывших бредущих женщин: оборванных, пропыленных, изъеденных гнусом, здешние люди заволновались:

— Откуда, красавицы? — участливо спрашивали. — Откуда, милые? Неужели к нам?

У каторжанок просветлели обожженные солнцем лица, засверкали глаза.

Среди встречавших невзрачно смотрелись полдесятка чернявых баб с мешаной сибирской кровью, да столько же черноглазых инородок с прутьями, продетыми в ноздри наподобие солдатских усов. Это были эскимоски, вывезенные промышленными людьми из-за моря.

Тридцать семейных пар каторжан, царской милостью выдворяемых на поселение вместо рудников, шли с обозом от самого Иркутска. По слухам, перед высылкой вдовых мужчин выстроили против стольких же вдов и девок и обвенчали, не взирая на рост и возраст. Добрая половина этих женщин была осуждена за убийство мужей, другая за воровство и убийство тайнорожденных детей. Всю дорогу ссыльные грызлись между собой, дрались, призывая казаков и работных судьями в свои семейные дрязги, надоели всем так, что обозные контрактные и служилые смотрели на них как на казенный скот, который нужно доставить к месту в целости и сдать по реестру. И вдруг эти каторжанки обрели толпы восторженных поклонников, толкавшихся, чтобы коснуться их руки или рукава, заглянуть в глаза, перекинуться словом.

Сысой, глядя на морской берег, тряхнул отросшими волосами, глубоко втянул в себя запах морских трав, выброшенных прибоем, и всем телом ощутил, что с неба льется ясный свет, а ветер приятно студит изъеденное гнусом лицо. И почудилось ему, будто все это он уже когдато видел.

Вспомнился дядька Семен с его рассказами об Охотском остроге, Камчатке, островах. Сысой еще раз перекрестился на далекую церковь. Звуки города и толпы показались ему чистыми, как песня и снова почудилось, что настоящая новая жизнь только начинается, а прежде был всего лишь путь к ней.

В сопровождении толпы обоз въехал во двор компанейской казармы со складами, рядом располагалось правление.

Затем была сумеречная и сырая приморская ночь, лунная и обманная, готовая каждый час поменять свой покой на неистовство бури. С алевшими щеками и непросохшей после бани головой Сысой шел по прямой улице к крепости, хранившей название командоровой слободы. Зипун был накинут на плечи поверх чистой рубахи, от него прогоркло воняло потом и кострами.

Вспоминались рассказы, слышанные не только от дядьки, но те, к которым он жадно прислушивался по ямам и станциям чуть не от самого Тобольска. И снова, при свете мерцающей луны над колышущимся морем, он ощутил дух города, накопленный со времен первопроходцев якутского казака Семена Шелковникова. Наперекор лютым ветрам над церковью темнел восьмиконечный крест, благословлявший многие дерзкие начинания.

Почерневшие дома отбрасывали мутные тени на пустынные улицы, по которым ходил сродник Семен, бродили остатки многих вояжей и экспедиций.

Где-то завыла собака, и сотни глоток собратьев дружно ответили ей протяжным хором: не жалобным, но и не злым. Сысой с удивлением отметил, что не слышал здесь лая — только вой. Полная луна выше и выше поднималась над блещущей водой. Прелый дух тайги и тухлой рыбы струился по улочке.

Где-то рядом, устало и сонно набегала на берег волна. Сысой повернул ей навстречу в первый попавшийся переулок, спустился к морю и лунная дорожка выправила курс к его стоптанным бродням.

Где-то рядом отрывисто звенело лезвие топора от ударов обушка по дереву. Сысой обернулся и разглядел толстого длиннобородого мужика, вбивавшего кол, по краю пенистого прибоя, цеплявшего его ноги. Тот тоже заметил прохожего, скомандовал сиплым голосом:

— Стой!

Сысой остановился, нашарив рукоять ножа за голяшкой. Мужик бросил топор, приблизился, обдав запахом водки и рыбы, сунул Сысою путанный ком пеньковой веревки.

— Пособи! — приказал. — Одному мерить не с руки. — И поволок за собой конец, забредая в волну по колени, долго плескался там, что-то нащупывая пятками, наконец натужно просипел:

— Тяни!

Сысой выбрал веревку так, что ее линия обозначилась на блещущей лунной дорожке.

— А теперь приложи к колу и держи! — мужик стал выходить из воды, наматывая ее на локоть. — Семь саженей ровно! — пробормотал, отбирая сухой конец. — И отсель до кабака саженей сорок… Ты не штурман? — спросил строго.

— Нет, промышленный!

— Тогда ладно! — Подобрев, бросил на землю мокрую веревку. — Штурманам хоть кол на голове теши, не хотят делать поправку к счислениям, только руль наращивают… А старый трактир там был, — указал пальцем в море.

Сысой разглядел, что мужик старый, но не дряхлый, с косматыми бровями, толстым носом и бородой до хлюпающего под мокрой рубахой брюха.

— Давно в Охотске? — спросил, сев на землю, силясь скинуть сапог.

— Первый день!

— То-то смотрю, глазами лупаешь — меня здесь всякая собака знает…

Выпить чего есть?

— Нет! — Развел руками Сысой.

— Ну и ладно, — миролюбиво пробормотал старик. — В меня сколь не лей — все мало. — Пыхтя, сбросил сапог и вылил из него воду. — Видишь?! — Указал голяшкой. — Вроде желтое пятно на воде?

— Может, и пятно?! — Пожал плечами Сысой.

— Прежний кабак там был, с него все пути начинались, да смыло его. Я в том кабаке с капитаном Берингом и лейтенантом Чириковым раку пил. Ученые штурмана тогда говорили: в навигационном искусстве самое главное — правильное счисление. Но даже они в море плутали. А наши неучи выйдут к Кроноцкому или Шипунскому мысу, возьмут курс — две ладони от восхода и никаких поправок, будто уже нынешний кабак не стоит в сорока семи саженях от прежнего. — Мужик отшвырнул мокрый сапог и принялся за другой.

Удивляясь его речам, Сысой осторожно спросил:

— Сколько ж тебе годков, дедушка?

— Я не адъюнкт-профессор, чтобы годы считать? — огрызнулся он. В его брюхе хлюпнуло, босая пятка раз и другой соскользнула с обутой ноги.

— Давай помогу?! — Нагнулся Сысой и сдернул сапог.

— Спасибо, паря, угодил! — пробормотал старик, отдуваясь и добрея.

Из тьмы неторопливо вышла собака с опущенной головой и висячим хвостом, поводила носом то на него, то на Сысоя. Промышленный достал из кармана сухарь, отломил кусок, бросил. Собака обнюхала его, равнодушно зевнула, разинув пасть едва не до самых ушей, и побрела в обратную сторону.

— Чириковские, как вернулись в Охотск, так в старом кабаке все плакались: пятнадцать человек на краю света бросили, одиннадцать похоронили.

Штурмана на обратном пути перемерли, один ученик — Елагин, вернулся живой. А после беринговские приплыли при пушном богатстве и загуляли, друзей поминая. Немцы, как напьются, — орут, друг друга по башкам картами лупят, спорят, где была ошибка в счислении. А после сговорились, что поправок не делали, — опять про свое залопотал чудной старик. — Так вот все было! — просипел с важным видом. — В тот год в Охотский купцов набрело, как собак к зиме: за каждый лоскут меха цеплялись, торг заводили. Иные плакали: хуже собак по снегам и болотам таскали товары туда-сюда, а богатства, не нажили, как самый ленивый беринговский матрос.

Водка лилась рекой, при том как водится, нечисть машкерадом правила, на столах плясала, кости метала, споря на грешные души. — Утробно рассмеявшись, старик закашлял. Ходуном заходило, захлюпало брюхо под мокрой рубахой. — День пили, два пили, три… Иные все с себя пропили, последним лоскутом стыд прикрывали. Проворные московские купцы некоторых еще на Камчатке перехватили: вошли в сотоварищество с сержантом Емелей Басовым и ушли на промысел. Им выпала доля удачливая.

А иркутские — спохватились, когда и немцы, и наши уже пропились и опохмелялись с лицами печальными. Яшка Чупров, московских барышников понося, подсел со штофом к адъюнкту Штеллеру: «Слыхал я, — говорил ему, — грамотен ты и с излишком, так скажи, кто из этих пьяниц может судно построить и к вашим островам увести?» Адъюнкт чарку выпил, подобрел, через стол перстом ткнул: «Тому дай топор в руки — и крепость, и корабль построит, тот — ветер чует, искусно парусом правит, а этот вот, — указал на Михайлу Неводчикова, — корабль построит, куда хочешь приведет, черта лысого поймает, подкует и хвост ему топором обреет».

А нечисть-то, как завопит, как заскачет от обиды на слова поносные, лавки затряслись, кабак ходуном заходил. Рогатый вскочил на стол, по-песьи задрал ногу, брызнул адьюнкту в кружку. Тот глотнул зелья и чуть не подавился.

Выволокли его на берег, едва отлили, все одно, через три года в Тюмени помер.

А иркутский купец Яшка Чупров, с тем же штофом — к Михайле Неводчикову: так, мол, и так, артель деньги соберет, ты нами располагай, строй судно и веди к острову, где зимовали. А Михайла ему: «Корабль построю, но поведу не к тому острову, а к другому, который видел за морем. Их там, встреч солнца, много».

Яшка сулил ему задаток, кафтан бархатный, сапоги козловые, но Михайла только головой мотал да икал. Яшка налил ему царской из своего штофа, Михайла бороду перекрестил, носильный крест за щеку сунул — и выплеснулось зелье из рук. «Видишь! — говорит. — Знак мне. Больше пить не стану и от слова своего не отступлюсь!» Стали иркутские купцы других матросов уговаривать плыть к острову, где зимовали, а они крест целовали: если выберутся в Охотск живыми, больше сапог в морской воде не мочить. Делать нечего, ударил иркутский купец по рукам с Михайлай.

Там же, сидя в углу, селенгинский купец Андриян Толстых смотрел на гуляк и посмеивался над людской алчностью. Он свой товар продал, мех закупил, был всем доволен и собирался возвращаться в Якутский город. Видать от его насмешек нечисти стало тошно, подскочил к нему рогатый, наплевал в глаза и, пока селенгинский купец слезы вытирал, думая, будто от табачного дыма, вылез из-под лавки оборванец с вышарканной бородой, назвался гарсоном Беринга, будто у него на руках командор помер и карту ему оставил.

Вынул ее гарсон из-за пазухи, предложил купцу за штоф. Думал Андриян, что взял карту командора, где вычерчена Дегамова земля, а принял долю. Еще и поделился по доброте с иркутским купцом Никифором Трапезниковым…

Поднялась луна над морем. Где-то протяжно выли собаки, недалеко от берега фыркали нерпы. Старик сдернул с ног штаны, выжал их, тут же надел сырыми и поежился на ветру.

— Однако, надо выпить! — проворчал. — Сходи к своему приказчику да попроси в долг. Где ж это видано, после бани не выпить?! А я тебе далее расскажу, кто как свою долю оправдал…

Сысой и сам озяб, слушая старика. Удивляясь встрече, его речам и рассказам, пошел на компанейский двор. Водки Бакадоров не дал, но налил в березовую фляжку остывшего сбитня и когда Сысой вернулся — не было на месте чудного старика. Он перекрестился и подумал: «Видать, водяной баловал!» Постоял, вглядываясь, где вода желтей, ничего не увидел и пошел в казарму, раздумывая, как все рассказать дружку Ваське Васильеву.

Уговорами и угрозами приказчики заставили работных привести в порядок доставленный груз, сложить где надо, только потом выдали жалование и загуляли обозные, бросив привычные дела. А охотские служащие взбунтовались: толпа холостых мужчин ринулась в командорову слободу к обветшавшей крепости, перелезла через упавший заплот, окружила командирский дом и канцелярию порта, требуя его превосходительства.

Полковник Козлов, известный взяточник и казнокрад, изрядно напугавшись, обвешался пистолями, велел охране занять круговую оборону, но вскоре заметил, что добрая половина осаждавших обливается слезами.

— Где правда? — кричали молодые. — В Иркутском служилые и посадские зажрались: красавиц за девок и баб не считают, шлют их за море… А у нас на двадцать холостых — один женатый… На Камчатке того хуже: муж на жену боится косо посмотреть, каждую по тридцать одиноких к себе манят…

Те, что постарше, делово предлагали полковнику тут же отписать прошение царице, чтобы преступных баб и девок на каторге не гноить, а им, бедным, в жены посылать. Уж они тут сами позаботятся об их нраве и благочестии.

Полковник заверил собравшихся, что прошение на Высочайшее имя отправит. Служилые разошлись. По городу, в окружении почитателей, прогуливались принаряженные каторжанки, шаловливо поглядывали на встречных с таким видом, будто делали великое одолжение, между тем были ласковы и веселы, находясь в прекрасном расположении духа.

Сысою с Васькой общество каторжных надоело еще в пути. Отстояв обедню в церкви, они шлялись по городу, разглядывая его строения. К ним примкнул одинокий Тимофей Тараканов. Сквозь тучи скупо светило солнце, шумел прибой, кричали чайки, срываясь с речных отмелей большими стаями, На устье Охоты, против экспедиционной слободы, был порт. Здесь стояли купеческие и казенные суда, по большей части галиоты или, по-старому кочи и кочмары с низкими, толстыми мачтами, высокими бортами. Среди них выделялось иностранное судно с высокими мачтами и парусами в четыре яруса.

Покачивались мачты, по причалу лениво слонялись служащие морского ведомства. Трое друзей подошли ближе к фрегату, иностранцев на нем не было, пушечные люки нижней палубы были наглухо заделаны и засмолены, корабль оказался переделанным в транспортное судно с шестью пушками на верхней палубе. Вдыхая пьянящий дух смоленых досок, пеньки и парусины, Сысой прочитал вслух золоченую надпись на борту: «ФИНИСТ».

— Не «ФИНИСТ», а «ФИНИКС», — насмешливо обронил проходивший матрос в казачьих штанах и в лихо заломленной шапке.

Сысой, указывая на буквы пальцем, еще раз вычитал по слогам название судна:

— И правда «ФИНИКС», — удивился своей ошибке, — а что это? — с добродушным удивлением спросил у того же матроса, остановившегося и с любопытством разглядывавшего молодцов компанейского обоза. В это время Тимофей Тараканов стоял в другой стороне, против высокой кормы и разглядывал надстройку.

— Сказывают, птица такая есть за морем, яиц не кладет, как другие, а состарится, обложит себя хворостом и спалит…

— Дура, что ли? — простодушно удивились тоболяки.

— Кто ее знает?! — Достал трубку матрос. — Может дура, а может, ей от Бога так отпущено: птица заморская, не наша.

Бывший фрегат поскрипывал кранцами, блестела надраенная палуба.

— Таракан! — окликнул товарища Сысой. — Знаешь, что такое «Финикс»?

Тимофей неспешно подошел, молча взглянул на название судна.

— Читал! — ответил равнодушно. — Нашими литерами на латинский лад так называется птица феникс, — помолчав, добавил, — про нее пишут, будто, когда начинает стариться — сжигает себя, но в огне и углях остается опарыш, из которого рождается та же, но молодая птица. И так вечно!.. Старая сказка! — Снисходительно усмехнулся. — Нынче модная у иркутских мещан.

— Обозные? — спросил скучавший матрос. Трое закивали. — Здесь останетесь или отправят дальше?

— На Кадьяк, в шелиховскую артель, зверя промышлять.

— Попутчики, — улыбнулся матрос. — И «Финиксу» и «Трем святителям», — указал на галиот, причаленный к другому борту, — предписано идти за море.

Правда, штурмана на это не согласные — всего неделю назад вернулись с Кадьяка, хотят зимовать в Охотске, при откупных кабаках.

На четвертый день по прибытию в Охотск компанейского обоза не ко времени зазвонил церковный колокол. Чернявый, похожий на ламута священник, в вышарканной ризе, шел впереди крестного хода встречать другой обоз. На въезде в город были выстроены гарнизонные солдаты с ружьями, при них — полковник Козлов, надворный советник Рейникин, коллежский асессор Кох, предместник нынешнего коменданта — все были в мундирах, при шпагах и орденах. Прибывала и толпа. На этот раз, кажется, весь Охотск бросил дела и вышел встречать гостей.

Сысой с Васькой потолклись в толпе, издали увидели знакомых монахов, пошли к компанейскому двору, но по пути свернули в пустующий трактир поесть печеных уток, которые в это время были дешевы. Ни ларешного, ни полового в трактире не оказалось. За скобленым столом в углу сидели четверо, по виду — мореходы, и вели между собой разговор с тихим добродушным спором. Среди них Сысой узнал старика, с которым разговаривал ночью. На этот раз он был угрюм, будто чем-то обижен, залпом выпивал налитое и молча ждал следующей чарки. Против него, спинами к тоболякам сидели двое: один лысый, с седой бородой и красным носом в рытвинах, другой с чисто выбритым лицом и густой проседью в длинных рыжеватых волосах, стянутых в пучок на затылке. При них был чернявый креол с оттопыренными ушами.

Креолами в Охотске называли всех полукровок, родившихся в колониальных владениях и записанных гражданами России наравне с мещанами. Они были освобождены от податей и повинностей, пока жили в колониях.

Один только креол и обернулся к вошедшим:

— Что хотели, тоболячки? — спросил, скалясь и смеживая пухлые веки в узкие щелки.

Сысой с Василием перекрестились на образа в углу и ответили, думая, что это половой или приварок.

— Чая нам и утятины!

Старики тоже обернулись и с любопытством уставились на них.

— Все ушли встречать попов! — рассмеялся вертлявый креол. — Говорят, целый монастырь прибыл! Что найдете в поварне, то и берите, — по-свойски кивнул им.

Тоболяки взяли остывших, вчера еще печеных гусей, сели в стороне. Тот, у которого щеки были выбриты, посматривал на сотрапезников с таким видом, будто о чем-то знал больше их, гоняя желваки по впалым щекам, продолжил в чем-то упрекать лысого:

— То я Андрияна Толстых не знал или на «Иоане» не ходил?! Еще поболее твоего, пожалуй. — И, повернувшись к «водяному», добавил: — Все старовояжные знают, что нужно было Андрияну. Бывало, в грудь себя колотил, говорил: мне через стихию суждена великая слава! А как кто возвращался, открыв новые острова — плакал: опять обманула судьба-лиходейка! А обманула его карта Беринга, которую Штеллер продал Никифору Трапезникову и божился, что сам видел Дегамову землю. Берингу же, по слухам, ту карту вручила сама царица, а ей всучил какой-то латинянский проходимец…

— Так, да не совсем! — ухмыльнулся лысый. Он был уже в веселом расположении духа. — Слушайте Митьку Бочарова. В этой старой лысой башке много чего, — постучал себя кулаком по лбу. — Беринг помер, Чирикова в Петербург вызвали, команды «Петра» и «Павла» прожились, а жалование давать перестали — служи, где хошь. Вот и кинулись, кто к Неводчикову с Чупровым, кто к Басову, кто к Андрияну Толстых. А француз Штеллер выучился ругаться по-русски лучше всякого казака, на каждом углу поносил покойного Беринга и его штурманов за то, что видели признаки земли на широте сорок шесть градусов шестнадцать минут, а духа не хватило, чтобы держать курс и повернули к востоку…

— А я чего говорил? — сердито уставился на лысого бритый. — Трапезников вернулся из басовского вояжа, свой пай передал приказчику, пересел на «Иоана» и снова ушел к Беринговому острову. Пришли — куда что делось?

Песцов и тех стало мало. Тут-то и вспомнили адъюнкт-профессора…

Лысый опять ухмыльнулся:

— Герасим как станет сказывать, будто отчет коменданту пишет… А то, что Никифор в Большерецкой канцелярии выпросил шесть казаков себе на борт, забыл? И Толстых, и Трапезников знали, куда надо идти. Оба собирались открывать новые земли. Но сперва решили набить зверя в известных местах, потому и пошли к Берингову острову. Так-то было! А пришли — пусто. На Медном и Ближних островах побывали — нет зверя. Думали, ладно, подождем, весной появится. Перезимовали — ни бобры, ни коты не приплыли. Тут-то и стали говорить, что у Басова с покойным командором был тайный контракт. И сами захотели так же. Стали думать, кого послать к покойному и как.

Трапезников отговорился на сходе: дескать, со мной, барышником, служилый командор разговаривать не станет, морехода надо посылать! Андриян Толстых — ни в какую… Послали казака Гаврилу Пушкарева, который служил у покойного на «Петре». Достали последнюю флягу с водкой, напоили для храбрости, привели под руки в каюту пакетбота, закрыли, чтобы песцы не загрызли. Возвращался Гаврила утром, лыка не вязал, над ним, кружило скопище чаек и каждая метила попасть пометом в шапку. Пришел Гаврила белым от птичьего дерьма, и кричал во всю глотку: «Юго-восток, два румба к востоку!» Сысой с Васькой, услышав знакомые имена, насторожились, а после и вовсе уставились на говоривших, забыв о печеном гусе. Их любопытство приметил креол и, едва старики умолкли, вскочил из-за стола.

— Знаете ли с кем сидите, казаре?[1] Это самые знаменитые мореходы: Дмитрий Иванович Бочаров и Герасим Григорьевич Измайлов, — указал сперва на лысого, потом на рыжего. — А это, — кивнул на «водяного», уже клевавшего носом по столу, — известный подштурман Филипп Мухоплев. Ну, и я, Афоня, — штурманский ученик, помощник капитана с «Финикса».

Видя, что названные имена не произвели впечатления на молодых, Афоня и вовсе забегал возле их стола:

— Это те самые штурмана, что через тридцать пять лет после Чирикова и Беринга дошли до поднебесных гор Аляксы!

Сысой, с гусиной костью в руке, вытаращил глаза на старых мореходов, будто перед ним были не люди, а знакомые по сказкам горы на самом краю белого света. Пока он соображал, что сказать и что спросить, в трактир ворвалась толпа промышленных, служилых и работных людей. Знакомые обступили мореходов, зашумели, окликая поварню. Тоболяки же, с недоеденным гусем, стали пробираться к выходу.

Трехмачтовый фрегат «Финикс» и галиот «Три Святителя» грузились под началом компанейских приказчиков и готовились к плаванию. Кроме обычного груза на борт был втянув упиравшийся и трубно ревевший бык. За ним загнаны пять коров. Матросы и пассажиры таскали сено в тюках, а капитаны судов скрывались и пьянствовали, недовольные тем, что, не успев вернуться, получили приказ идти на Кадьяк. Покровитель шелиховской компании коллежский асессор Иван Кох, приказал казакам с почетом привести их в крепость и запереть. К отплытию судов оба были отпущены трезвыми и злыми. 13 августа миссия монахов отслужила молебен на палубах судов. Едва черные попы ушли в кают-компанию «Финикса», мореходы Измайлов и Бочаров заметили движение воды к приливу и, переговорив через борт, решили выводить суда буксиром, с завозом якорей. Бочаров, длинный и тощий, расхаживал по юту, отдавал команды, понося нерадивых. Нос его был сер, как мерзлая картофелина, длинная борода на ветру хлестала по ушам.

Сысой и Васька оказались пассажирами на «Финиксе» и работали на баке, по команде вращая шпиль. Рядом с ними стонали и чертыхались матросы и такие же, как они работные люди. Из ста двадцати пассажиров на борту судна шестьдесят два были старовояжными, возобновившими контракт и возвращавшимися к месту прежней службы.

Первым на морской рейд вышел галиот и бросил якорь, покачиваясь на пологой волне. Бочаров, оглядываясь на берег, покрикивал все громче и злей.

Увидев, что следовавшее в полуверсте за ним судно село на мель, и вовсе стал орать на шлюпочные команды. Когда, наконец, вышли в море, люди, работавшие у шпиля, попадали от усталости. Он же сказал, крестясь:

— Успели, слава Богу! Ну, а тем, что остались на Охотской банке, остается только молиться, чтобы не заштормило. Река меняется каждый год и становится мельче.

Через час сотню пассажиров, толпящихся на палубе, разморило зыбью.

Когда все расползлись по трюмам и кубрикам, Бочаров подобрел, расправляя на груди седую бороду, велел спустить пушки вниз и поднять все паруса. Сила небесная подхватила судно и, покачивая, понесла на восток, туда, где в тумане сливались вода и небо. На борту пахло смолой, ветер с берега доносил запахи морских трав, выброшенных прибоем.

Иеромонах Ювеналий поднялся на палубу, побродил вдоль бортов, помог матросам на баке уложить канаты. Откуда-то выполз Васька Васильев, потерявший дружка в суете выхода, схватил Сысоя за рукав. Крепчал ветер,

«Финикс» все сильней качало. Иеромонах, проходя мимо тоболяков, потрепал их по затылкам:

— Как настроение, разбойнички?

— Спасибо, батюшка, хорошо! — без поклонов отвечали молодые промышленные.

Струйка воды выплеснулась из шпигата, потекла возле сапог. Румяное лицо монаха посерело:

— А меня поташнивает, — пожаловался он и спустился в кубрик.

Капитан Бочаров, бормоча под нос старую казачью песню про Камчатку, вышагивал от борта к борту. Ветер заворачивал за плечо и трепал его седую бороду. Двое дюжих матросов держали штурвал.

— Эй! — крикнул капитан. Сысой с Васькой подняли головы. — Вы, казаре, трава зеленая… Иди ко мне!

Тоболяки подошли.

— Сила есть? — спросил их Бочаров.

— Не обижены! — повел широкими плечами Васька и шмыгнул носом.

— Тогда становись! — Указал на штурвал. И к матросам: — Зарифьте грот и фок!

«Финикс» то и дело менял галсы, матросы подолгу не спускались с мачт, ежась на ветру. Наконец курс выровнялся, они скатились по тросам на палубу и были отпущены греться. На палубу выскочил пассажир с зеленым лицом и с воплем изверг за борт обед.

Поглядывая, как тоболяки справляются с работой, Бочаров пригрозил баковым и ютовым, обругал кого-то и снова обернулся к ним.

— Косые паруса видишь? — указал пальцем.

— Угу!

— Смотри! — Сам взялся за штурвал, навалился, паруса заполоскали. — Теперь на другой борт!.. Поняли? Держите так, чтобы были натянуты, а я в каюту спущусь.

Вернулся он через четверть часа, когда у Васьки с Сысоем от напряжения ломило руки. Теперь поверх полукафтана на нем была длинная кожаная рубаха — камлея. Борода сивым комом выпирала из-под ворота. Следом за ним, уже похохатывая, пришли подвыпившие матросы, немногие из старовояжных пассажиров и помощник-креол.

— Продрогли, казаре? На-ко, погрейся! — протянул тоболякам флягу.

— В пятницу грех! — зябко ежась на ветру, замотал головой Сысой.

— А ты скоромным не закусывай! — посмеиваясь, один из матросов протянул ему сухарь. — Водка, она — постная!

Сысой удивленно уставился на него, потом на сухарь. Раньше ему это в голову не приходило. Он перекрестился и сделал несколько глотков. За ним приложился к фляге и Васька.

— Такто! — потрепал его по плечу капитан. — Здесь тебе не деревня: того нельзя, этого не положено… За морем змею будешь есть и нахваливать!

— Змею — не буду! — скривился Сысой.

— Правильно! Там их нет! — Захохотали моряки, подмигивая друг другу: не таких разборчивых видели — кто не помер, тот пообтерся, бывает и морским паукам рад.

На следующий день бодрыми и здоровыми чувствовали себя только старовояжные промышленные, да и то не все. Новички-казаре лежали в лежку и ничего не ели. Потом, в большинстве, они привыкли к качке, стали есть и выходить на верхнюю палубу. Дородный отец Ювеналий осунулся, побледнел, лежал возле трапа, не принимая еды. Архимандрит Иосаф тоже не поднимался.

А их худосочный брат иеромонах Стефан, напротив, очень быстро прикачался, оказывал помощь немощным монахам и пассажирам, с другими миссионерами исправно вел службы на антиминсе. Сквозь ветровые люки голоса поющих в кают-компании доносились до капитанского мостика. Старый Бочаров сопел с недовольным видом. Слышны они были в кубрике и каюте. Ювеналий, не поднимаясь, подпевал слабым голосом, из глаз его текли слезы, капали на подложенную под голову мантию.

Сысой быстро привык к качке и был весел. Простучав бахилами по трапу, спустился в каюту, скинул шапку, перекрестился на образа, передал болезному архимандриту просьбу приказчика Бакадорова:

— Говорит, помирает, просит исповедать и причастить!

Потом склонился над иеромонахом.

— Чем помочь, батюшка?

— Вот ведь, как нечисть искушает, — всхлипнул Ювналий. — Перед глазами куриная ножка под соусом.

Сысой достал юколу:

— Погрызи, вдруг полегчает?! — протянул.

От высушенного рыбьего филе так пахнуло тухлым, что миссионер задергался всем телом, из раскрытого рта потянулась тягучая слюна. Желая хоть как-то развеселить несчастного, Сысой пошутил:

— Давай поборемся, батюшка?!

Встретив тоболяков в Охотске и припомнив их нелепую первую встречу на болоте, Ювеналий предложил в смех:

— Давайте поборемся! — Схватил ручищами за кушаки одного, другого, и приподнял обоих над землей, чтобы не гордились легкой победой, не думали о телесной слабости преподобного. Теперь на шутку промышленного монах вымученно улыбнулся, вздохнул и отвел запавшие глаза.

На третьи сутки морского похода крепкий ветер поднял такую волну, что прежняя болтанка показалась шалостью. На судне убрали все паруса и под одной бизанью легли в дрейф, закрепив руль с подветренной стороны и, помолившись, отдались на милость Божью, на волю волн и ветра. Большинство пассажиров и кое-кто из необученной команды просто лежали. У кого хватало сил быть наверху, с ужасом глядели на разбушевавшееся море. Каждая волна, высотой с гору, клокотала пеной на гребне и казалась последней, гибельной. Со скрипом и скрежетом «Финикс» как-то взбирался на нее, под бортом обнажалась бездна. Жалкий кораблик камнем летел вниз, зарывался в буруны и чудом не шел ко дну.

От сильной качки в трюме трубно ревели бык и полдесятка коров.

Матросы из казаков и промышленных зароптали, что буря сделалась из-за них, пошли требовать от Бакадорова и Чертовицина, чтобы скотину спихнуть за борт, но сколько ни трясли, ни тормошили их, приказчик и староста только мотали головами, лежа вниз лицами.

Наконец, буря утихла и сделался попутный ветер. По морю добродушно катилась мерная зыбь, сквозь низкие тучи тускло розовело солнце. «Финикс» распустил все паруса и, время от времени зарываясь носом в волну, двинулся на восток. Белела соляными пятнами вылизанная волнами палуба, суетились матросы, перевязывая расшатавшиеся грузы, звенели пила и топор — это корабельный плотник ремонтировал побитую надстройку.

В полдень матрос закричал с мачты, что видит землю. В сумерках судно подошло к острову со скалистыми крутыми берегами. Птицы с криками носились над мачтами, неподалеку, шумно выдыхая воздух, резвились киты.

Больные пассажиры с изможденными лицами выползали на палубу. Отойдя от острова, судно легло в дрейф. Бочаров с пышной расчесанной бородой долго высматривал мыс, оглянувшись, поманил Сысоя.

— Посмотри-ка, у тебя глаза молодые, — дыхнул свежей водкой, протянул подзорную трубу. — Не видно ли креста?

Сысой, прильнув глазом к окуляру, долго рассматривал далекую землю.

— Нет, не видно!

— Упал или пропал… Не к добру, — удивляя молодого промышленного добрым расположением, вздохнул капитан. — Три года назад еще стоял крест из заморного камфарного дерева. И сколько старики помнят, всегда там был. Я еще служил в Большерецком матросом, — присел бухту троса, — в то время на Курилах японцы вырезали нашу артель, а один казак на байдаре ушел в штормовое море и чудом спасся. Выкинуло его сюда, к старому кресту. И в тот же день проходил мимо бот иркутского купца Никифора Трапезникова. С судна увидели казака, высадились, насилу оторвали его от креста. А после, когда накормили, напоили, спасенный рассказал, что выплыл, вышел на берег, припал ко кресту и вдруг засиял он, явилась птица чудная и человечьим голосом запела о погибели всех, за море уходящих.

Обошли они Лопатку, думали уже, что добрались до Большерецка, как сделалась буря. Одни кричали — на берег надо выброситься, другие — держаться ввиду суши. А спасенный проснулся, глаза протер и говорит таким голосом, что у Трапезникова волос на спине зашевелился: «Не бойтесь! Ветер принесет нас в Охотск в целости».

Так и случилось. Прибыли они в порт к командоровой слободе, промышленные к спасенному с почтением, что предсказал добро и удержал от многих напрасных трудов. А он на берег сошел и сказал Трапезникову: «Не печалься, Никифор, что большие богатства нажил, все равно в нищете помрешь!» И начал тот казак в Охотске пророчествовать: партия за море собирается, он возле нее крутится и судьбы предрекает, да все больше о том, кому какая кончина. Били его и не раз. Он отлежится и опять за свое. Стороной обходили, чтобы чего не накликал, в казенку сажали, чтобы перед отплытием судов на причал не ходил… Да разве судьбу обойдешь?! — Бочаров взглянул на темнеющее небо, усмехнулся в бороду: — Я того блаженного в Охотске видел.

Молодому-то, про судьбу страсть как знать охота. Грешным делом, вертелсявертелся возле, а он в мою сторону и нос не воротит. Тогда я напрямик, с поклоном, говорю: сделай, мол, милость, поведай?! Он отмахнулся, как от пустого, и говорит: «Пока не вернется последний вольный вояж, будет носить тебя по свету как проклятого!» До сих пор думаю, что бы это могло значить?!

А Никифор лет пятнадцать после пророчества все богател. Уже стал посмеиваться над покойным прорицателем и вдруг, одно за другим, пропали три его судна. Старик снаряжал другие артели, строил новые суда. Были и удачи, но больше потери. Он обеднел, и под конец так обнищал, что помер — отпеть было не на что. Штурман, Иван Соловьев, снял с себя сапоги, с промышленных, сколько смогли, собрали деньги, так и похоронили самого знатного купца и морехода старых времен.

Щелкнув медью, Бочаров сложил подзорную трубу, сунул ее за кушак, взглянул на Сысоя без прежней добродушной задумчивости и приказал:

— Ты вот что, казар, посиди-ка со своим дружком на палубе, возле якорных канатов. Если к рассвету ветер переменится, буди меня… Ночами тут и летом темно, как у кита в брюхе, к осени того хуже.

Ветер сменился после полуночи. Вот уже и небо стало светлей, заалел восток, порхнула крылами Птица зоревая, рассветная, полетела на запад первая огненная стрела. Васька поднялся и, зевая, пошел будить капитана. Тот вылез из каюты в одном исподнем белье, с серебряным крестом на шее, поводил толстым, помятым носом на море, на флаг и сказал, зевая:

— При такой погоде всякий дурак с судном справится! Будите Афоню!

Разбудив штурманского ученика, креола, тоболяки легли спать, а когда проснулись — под днищем булькала вода и поскрипывали мачты, почти не качаясь, «Финикс» шел вдоль отвесных скалистых берегов. Но так было не долго. Вскоре опять засвистел в снастях ветер и разыгрался шторм.

На этот раз слегла только половина новых пассажиров, другая слонялась по палубе и мешала матросам. Опять ревели в трюме коровы, скрипел корпус судна. Бочаров стоял у штурвала, его седая борода моталась, как избитый березовый голяк.

— Пятый десяток лет хожу по морю, — ворчал. — Но чтобы монахи на борту, да сразу восемь — первый раз… Поют красиво, только у меня все из рук валится и в горле сохнет. А этот, смиренный, везде шастает. Оглянешься — стоит за спиной, глазищами луп-луп, наскрозь дырявит, аж мороз по шкуре.

Вторые сутки Бочаров расхаживал возле штурвала, понося ветер и вымотавшуюся команду, вторые сутки «Финикс» ходил в виду берега с высокой остроконечной горой, по которой сбегали вниз белые полосы снега, и не входил в Авачинскую губу. На утесе был виден маяк, к которому судно то приближалось, то снова удалялось от него. Пассажиры роптали, говорили, что Бочаров нарочито всех мучает, чтобы списать компанейскую водку. От них к архимандриту были посланы жалобщики. Капитана мог усовестить только он.

Седобородый монах, глава миссии, поддерживаемый под руки доброхотами, выполз на верхнюю палубу, стал упрекать морехода в издевательстве над людьми. Нос у Бочарова посинел от возмущения, борода расшиперилась, как драное мочало.

— Шел бы ты, батюшка, да молился, радуясь, что плывешь на корабле, а не на обломке мачты…

Но в полдень, уловив какую-то ему только понятную перемену ветра, капитан положил «Финикс» на борт, да так, что пассажиры, крестясь и охая, вцепились в койки. Вскоре судно почти перестало качать, оно вошло в защищенную от ветров бухту. Сотни птиц срывались с острых скал, с криками кружили над мачтами. Черные урилы подлетали к реям, внимательно оглядывали палубу. Морские топорки, не взлетая, били по воде крыльями и гребли лапами, освобождая путь идущему судну. В удобной Петропавловской бухте, со всех сторон защищенной от ветра, «Финикс» бросил якорь.

Архимандрит Иоасаф, уверенный, что его убеждением и Божьей волей удалось образумить капитана, начал благодарственный молебен.

Шторм стих через два дня. Прополоскав бочки, команда пополнила запас пресной воды, «Финикс» с грузом, пассажирами, успокоившимся скотом вышел в море и взял курс на Ближние острова Алеутской гряды. Еще маячили за кормой острые пики камчатских гор, за которые, пламенея, уходило солнце, Сысой без дела стоял на шкафуте, глядел на них, покуривая трубку.

— Ничего не чувствуешь? — раздался тихий голос за его спиной.

Он обернулся и невольно смутился, увидев инока Германа, табачный дым был набран в грудь, не выдохнуть его было невозможно, Сысой смущенно выпустил из себя струю, воротя голову в сторону, поперхнулся, закашлял, скинул шапку, пожал плечами, не зная, куда деть трубку. — Небо пустое! — вздохнув, сказал инок с чуть приметным стоном. Ветер шевелил его кучерявившуюся бороду, красивые длинные волосы, покрытые черной монашеской шапкой. — Уходим из-под Покрова Богородицы… Не многим суждено вернуться! — Герман с печалью в глазах кивнул на удаляющийся берег.

— А иным из тех, возвращение покажется горше собственных похорон!

Сысой все еще вертел в руках горячую дымившую трубку, не смея ни выколотить ее, ни спрятать. Заметив эту неловкость, инок тем же ровным голосом укорил: — Не травил бы пристанище души своей, а то ведь рано одряхлеешь, будешь возвращаться мучим кашлем, нездоровьем всяким.

— Через пять лет одряхлею? — удивленно спросил Сысой. — Многие курят, от качки помогает…

Монах грустно покачал головой:

— Молись, чтобы вернуться хотя бы лет через тридцать…

— Эй, казар? — крикнул капитан, свесив с надстройки седую бороду.

— Зовут тебя! — Герман опустил голову и добавил тише, со смиренной просьбой: — Не грешил бы?!

— Ты куда пропал? — строже прорычал сверху Бочаров. — А ну, к штурвалу!

Сысой поклонился монаху, выколотил трубку о планширь и, все еще чувствуя на спине его взгляд, побежал на мостик. Нос Бочарова был багров, как заходившее солнце. У штурвала стояли два матроса. Сысой встал перед капитаном, тот по-свойски подмигнул ему, доставая из-за пазухи флягу, обернутую берестой.

— Проберешься в такелажку, чтоб ни одна душа не видела, откроешь замок, — протянул ключ. — Да запрись изнутри, щупай мешки. В одних — ящики с чаем, в других фляги с водкой и ромом. Аккуратно так мешок по шву распорешь…

Из одной фляги не наливай: из двух-трех, понемногу. Потом шов зашьешь, как было… Гриха!? — окликнул скалившегося матроса. — Дай иглу с ниткой. — Шмыгнул красным носом и ласковей добавил: — Нам самим туда нельзя.

Приказчик вставать начал. Пока он на нас смотрит, ты — мышью!.. Я целый год ничего крепче чая не пил, думал в Охотске отгуляюсь, а комендант, дворянское отродье, силком выслал.

Сысой на миг смутился, вспомнив последний взгляд инока, но подумал:

«Не для себя же, по научению!» Сунул флягу под зипун, взял иглу. Вернулся, исполнив все в точности, весело поглядывая по сторонам и с удальством попыхивая трубкой.

— Молодец! — радостно встретил его Бочров и похлопал по плечу. — Язык не поворачивается называть казаром, — польстил, но, унюхав запах водки, насторожился: — Ты случаем огня в такелажке не оставил? А то сгорим вместе с водкой и монахами, перекреститься не успеем.

Команда «Финикса» тихо и затаенно веселилась, ветер был попутным, корабль почти не качало. Ювеналий почувствовал среди ночи нестерпимый голод, запустил руку в мешок, вытащил юколу и с удовольствием сгрыз ее, не замечая душка, от которого выворачивало в качку. На верхней палубе через равные промежутки времени раздавались странные звуки: «дук!» да «дук!» — будто кто-то колотил дубиной по земле. Монах полежал, мысленно благодаря Бога за облегчение, хотел встать на молитву, но сосредоточиться мешал тот же странный звук.

Наспех помолившись, Ювеналий поднялся на палубу. Была тихая ночь, на низком небе тускло мерцали звезды, вокруг не было ни души, будто брошенный командой, «Финикс» бесшумно скользил по воде, покачиваясь с носа на корму. От этой качки гик на бизани с равномерным «дуканьем» дергался из стороны в сторону на слабину крепившего его фала.

Монах, вдыхая всей грудью свежий воздух, торопливо прошел к юту, взобрался на высокую корму и остолбенел: возле штурвала тоже никого не было. Крестясь и грохоча сапогами, он бросился на бак, возле фока споткнулся обо что-то живое, мягкое, наклонился: на парусине, скорчившись, спал мертвецки пьяный матрос.

— Господи, помилуй! — испуганно пробормотал Ювеналий и бросился в капитанскую каюту. Там вповалку храпели чернявый помощник и матросы.

Так и не добудившись никого из них, монах бросился в другую каюту, растолкал Бакадорова, затем побежал будить миссию. Через минуту два десятка пассажиров метались по палубе в поисках капитана.

— Измена, господа! — прокричал Бакадоров, подскочил к штурвалу, попробовал повернуть, покряхтел, тужась, но ни на вершок не сдвинул ни в ту, ни в другую сторону. К нему подбежал Ювеналий, крякнул, подналег на колесо, под палубой что-то хрустнуло, корабль стал медленно разворачиваться, вскоре его сильно качнуло с борта на борт. Из трюма раздались ругательства, на палубу вылез капитан, двумя руками схватился за мотавшийся гик:

— Какого хрена?.. Не в свое дело? — зарычал на монаха и приказчика.

Его со всех сторон обступили возмущенные пассажиры, кричали, размахивая руками. Бочаров лишь вращал глазами и дергался, повиснув на гике. Доброхоты выволокли из каюты штурманского ученика, прислонили к штурвальному колесу, с боков придерживая его на ногах. Наконец, Бочаров собрался с силами и закричал:

— Очистить палубу… Я — хозяин!

«Финикс» стало качать еще сильней. Ювеналий уже понял, что допустил ошибку, взявшись за штурвал, чувствуя снова подступавшую к горлу тошноту, спустился в каюту, стал страстно молиться за грешную Бочаровскую душу.

Один за другим из трюма, кают и кубриков выползали матросы. Цепляясь за надстройку, пробирались к мостику. Окруженный пассажирами, как волк собачьей стаей, полураздетый капитан поднялся на мостик. Монахи грозили карой небесной, приказчик со старостой божились написать жалобную челобитную Государыне. Не обращая внимания на поносные речи, Бочаров отправил кого-то в трюм, кого-то на кливера. На карачках команда расползлась выполнять его приказания, через четверть часа «Финикс» снова лег в дрейф, слегка покачиваясь и клоня к волне прилива длинный нос.

К утру погода стала портиться, капитан встал к штурвалу ни пьян, ни трезв. Усиливающийся ветер трепал седую бороду, нос алел, как облака на востоке. Сысой за ненадобностью, залез в шлюпку, свернулся калачом под парусом, лежал, вспоминая вчерашний загул, удивляясь, что у старовояжных нет веселья. Сколько знал и видел: хоть бы пахотные или казаки, выпивали по чарке, начинали петь и плясать. Эти же пили, сидя на месте, и только говорили о горестном, невеселом, будто похвалялись друг перед другом, кто больше выстрадал. Если подвыпившие юнцы пускались в пляс или начинали петь, на них шикали и опять бубнили о своем — мрачном и трудном.

Проснулся Сысой от знакомых голосов. Шлюпка стояла недалеко от мостика. Тоболяк услышал Германа и, не желая показываться ему на глаза, невольно подслушал разговор. Инок упрекал капитана, но не за нынешнюю ночь, а за то, что зельем губит душу и молодежь приучает ко греху. Бочаров тяжко вздыхал, поддакивал:

— Правильно говоришь, батюшка, правильно! Большой грех на мне, не отмолить уже!

— Бог милостив, покаяться никогда не поздно!

— В милость божью верю, — всхлипывал капитан, — но ничего с собой не могу поделать: тошно стало жить на свете. Знаю, грех так говорить, но шибко уж тошно. И все от своего знания. Гляжу на вас, что дети малые — даже у архимандрита глаза загораются, когда про новые земли говорим. И только я, Митька Бочаров, знаю — кончилась земля, всю ее, матушку облазили. Разве малые острова еще где-нибудь… А как жил, того не зная! Эх, как жил! — простонал. — У кого учился?! Были люди — не нам чета, жизнь прожили и ушли счастливыми, потому что миловал их Бог моего знания…

— Хороший хозяин на лошадь лишнего не нагрузит, что говорить об Отце Небесном, любящем всех человеков, — мягко возразил Герман.

Бочаров помолчал, повздыхал, спросил:

— Ты, батюшка, про ляха Беньовского слыхал?… Оно и понятно. Уж четверть века минула. На Камчатке не всякий помнит, откуда за Камнем знать про те дела давние… Был в Большерецке ссыльный из мятежных ляхов. И наших бояр ссыльных много было: кто с рваными ноздрями, кто кнутом бит — все пьяные, злые на государыню, на Россию и весь белый свет. Лях, бывало, увидит тебя за версту — улыбается, кланяется, и всем был другом, всем доброго здоровья желал. Потом тихо-смирно собрал вокруг себя отребье, готовое идти за ним в огонь и воду, почуял власть и заговорил по-другому: ну, да то его грех, не мой!

Сейчас-то я понимаю, был он человечишко никчемный. Но один дар имел — врал про неведомые земли, да так складно, что душа млела. И реки-то там винные, и хлеб на деревьях растет, и всякое чудо. Многих заморочил: Герасима Измайлова, что за нами на галиоте идет, полпартии промышленных купца Холодилова, ну а ссыльные за него стояли горой. Много греха взяли на души: кровь невинную пролили, галиот «Святой Петр» захватили, бумагу подписали, что отрекаемся от матушки-России.

Кого волей, кого неволей, согнали на галиот сотню промышленных, казаков, баб, вышли в море. Герасим Измайлов первым протрезвел, смекнул, что к чему, одумался и говорит мне: «Пан хвастал, что закончил навигационную школу в Гамбурге, но сдается мне — он стеньгу от стрингера не отличает». Я ему не поверил, потому что верить не хотел. Промеры глубин делал, карты составлял, думал, после своих к открытым землям приведу.

А Герасим же замыслил бегство: спрятал карты, ворованные паном, подговорил кого-то дождаться, когда ссыльные бояре с паном сойдут на берег и угнать галиот обратно на Камчатку, вернуться с повинной. Но кто-то донес.

Беньовский избил его до полусмерти и бросил на одном из Курильских островов.

Возле китайского порта Аомынь, в португальской торговой колонии Макао, лях наш галиот «Святой Петр» продал, нанял два фрегата, шли мы на них через три океана, вокруг Африки и бросили якорь во Франции, в ПортЛуи. Лях в Париж укатил и пропал на полгода. Мы пятерых похоронили, но дождались его. Вон вернулся и сказал, что нам предписано воевать Мадагаскар для французского короля.

«Где же землица неведомая? — спрашиваем. — Ты же ее обещал».

Беньовский стал смеяться, называть нас свиньями и похваляться, как ловко всех обманул. Говорил, какие есть на свете земли, мы их прошли и надо устраиваться на том, что есть. Наши беглые бояре, да те, что кровь большерецкого коменданта пролили, сын поповский, еще кое-кто из промышленных ушли с ним, а остальные, природные русские люди и крещеные камчадалы, затянули кушаки, да побрели пешком в западные пределы России через Европу. Что там? Ближе, чем от Якутска до Охотска.

И насмотрелись мы на латинянскую жизнь, ляхом хваленую. У нас не сладко, там еще горше: идем и говорим меж собой: лучше уж на российской каторге дожить. Вернулись, казни себе просим, пострадать готовы, но нас простили и сослали именным указом в Охотск, дальше все равно некуда. Я уже в Охотском порту служил, а Герасим только через год вернулся из Иркутска после учиненного дознания. Рассказал я ему о своих скитаниях и решили мы, что лях врал, будто все земли пройдены. Тогда еще никто не доходил до мест, где были Чириков с Берингом. Что за теми горами, которые они видели — никто не знал.

В 1776-м году дали нам с Герасимом галиот «Святой Павел» от компании именитого якутского купца Лебедева-Ласточкина, курского Шелихова и камчатского Луки Алина, партию промышленных с передовщиком Иваном Луканиным и наказ — идти встреч солнца, сколько хватит сил. И дошли мы до тех гор. Глядим, глазам не верим, вот оно чудо: льды в море сползают, хребты небо подпирают, будто здесь белый свет кончается.

Зимовали, зверя промышляли, бухты описывали, глубины измеряли, карты составляли. Еще одну зиму прожили и встретили в Кенайском заливе фрегаты под аглицким флагом. Их команды на нас пялятся, как на чудо, мы — на них: откуда кто взялся? Но встретились с добром и сговорились: мы им показали удобные бухты, командор Кук дал нам посмотреть свои карты. Кинулись мы с Герасимом глядеть, что за горами? Видим, земля, а после снова море, а за морем опять земля, и весь тот берег мной с ляхом пройден. Меня чуть кондрашка не хватил… С тех самых пор, как ямщик, вожу транспорт тудасюда, а душе тошно. Выпьешь — легче!

Герасим вокруг Африки не ходил, не верит, что нет больше неоткрытых земель. Прибылов ищет Калифорнию к северу от Аляксы. Пусть! Я им душу не травлю, а свою заливаю винцом. — Бочаров долго еще кряхтел, сопел, хлюпал носом и ждал от Германа сочувствия.

— Знание — тяжкий груз, — с пониманием вздохнут инок. — Всезнание только Отцу Небесному по силам. — Да и грех искать царство небесное на земле, на небе оно.

— Правильно говоришь, батюшка, правильно! Только как жить без своего царства-государства, а в государстве без правды. Всякий выкрест на государевой службе тобой помыкает. Свои, бритые да ряженые, в барских чинах — еще хуже… Из Охотска на Кадьяк, с Кадьяка в Охотск. Хоть помирай с тоски. Иногда чую: не выпью — лягу и отдам концы, как коряк.

Инок долго молчал, потом сказал тише прежнего, почти шепотом:

— Знаю благочинного, который видит наперед, кому долго еще грешить, а кому бы молиться, а он тешится, будто век впереди.

— Не мне ли так скоро? — Опасливо насторожился капитан.

— Кому годы как неделя, кому неделя как годы, — пробормотал инок.

— Ну и ладно, спаси Бог за напоминание!

— Не сказывай никому! — с болью в голосе всхлипнул Герман. — Большой грех выдавать Божьи помыслы.

— Не скажу! В этой старой лысой башке много чего, что другим знать не надо. Это я тебе, как на исповеди…

Не долго баловала транспорт тихая погода, уже к ночи засвистел в снастях ветер и разыгрался шторм. Скрипел остов «Финикса», взбиравшегося на клокочущие гребни волн, Бочаров сутками стоял на мостике, из под долгополой алеутской камлеи, шитой из сивучьих кишок, березовым голяком торчала задубевшая от соленой воды борода.

Шторм не усиливался и не затихал пять дней сряду. Команда валилась с ног, многие пассажиры лежали, не вставая с мест. Телесно слабый иеродьякон Нектарий переносил качку легче других, но, попробовав погрызть сухарь, пожаловался, что зубы шатаются. Почувствовав странный привкус во рту, плюнул кровью и с удивлением показал пятно братьям. Среди томских крестьян, царской милостью сосланных на поселение вместо каторги, тоже появились скорбутные — больные цингой. Посыльные приползли к миссионерам: «Что делать?» Те обратились за советом к капитану. Бочаров велел всем жевать припасенные им травы, проветривать внутренние палубы и помещения.

Пассажиры считали дни, не зная, что судно идет в сторону от курса с одной целью — удержаться на плаву. Бочаров по два-три раза в сутки переодевался, хотя мокрая одежда не успевала просохнуть: печей в шторм не топили. В кают-компании раскачивалась лампадка под иконой Михаила Архангела. Златовласый архистратиг с тяжелой челюстью, с блистающим мечом в руке насмешливо взирал поверх голов молившихся, на нечто невидимое ими.

Оставив возле штурвала помощника-креола, лопоухого, верткого и веселого, капитан в очередной раз спустился в кубрик, чтобы переодеться.

Здесь, без признаков жизни лежали, вцепившись в рундуки и мешками переваливаясь с бока на бок, приказчик Бокадоров, староста Чертовицын и управляющий Уналашкинской факторией. Вдруг «Финикс» так резко накренился, что Бочаров, запутавшись в штанах, упал, зарычал, торопливо освобождаясь от одежды. Страшный удар обрушился на борт. Корабль, должно быть, лег мачтами на воду. В следующий миг, оторвав трос, гик ударил по надстройке, а другая волна смела шлюпку и световые люки. Вода обрушилась на людей. Капитана, в одном сапоге и одной штанине, ударило о переборку.

Васька Васильев первым увидел само по себе вращавшееся штурвальное колесо. Цепляясь за рангоут, подбежал, схватился за него, закричал. Волна снова ударила в борт и окатила его с ног до головы. В следующий миг рядом оказался Сысой. Вдвоем они стали вращать штурвал на правый борт, подставленный волне.

— Что делать? — закричал Сысой не своим голосом, оглядываясь, нет ли поблизости кого из команды.

Бочаров, в кубрике, отплевываясь горькой морской водой, наконец сбросил с ног путы, полуголым кинулся к выходу, но дверь заклинило. За его спиной истошно вопил Бакадоров. Каюту заливало водой. Обломки светового люка бились о переборки. Бочаров пинками выбил дверь, но следующий удар волны бросил на него месиво из воды и обломков, оторвал от поручней.

— Господи, помилуй! — успел пробормотать он и мысленно добавил: — «Не выжить им без меня!» И встал перед его глазами образ инока Германа, намекавшего на какие-то испытания. Бочаров не почувствовал боли — только вкус крови на губах, а по крену понял, что на штурвале кто-то стоит.

— Право на борт! — закричал во всю силу. — Круче к ветру выводи!

Тоболяки услышали загробный голос из трюма. Цепляясь посиневшими пальцами за штурвал, скользя по мокрой палубе, стали исполнять команду.

В пролом светового люка свесились бороды двух матросов, они спустили вниз мокрый парус. Чертовицын, как кот, сиганул наверх, приказчик Бакадоров, сдирая ногти о мокрую парусину, стал карабкаться, его схватили за руку, выволокли, но парус, при очередном крене, соскользнул вниз, облепив капитана. Пока он барахтался под ним и обломками люка, волна ударила с левого борта.

— Лево на борт! — закричал Бочаров, выбравшись из месива. И «Финикс» послушно выровнял курс. — Так держать!

Матросам, наконец, удалось схватить его и выволочь на палубу. В одном прилипшем к телу белье, с окровавленной бородой, старый капитан оттолкнул тоболяков от штурвала:

— Закрепите гик, пока не разнесло надстройку!

Корабль выровнялся на курсе и стал, как прежде, всего лишь нырять носом в буруны, что после недавних бортовых кренов казалось пустяком. Все, кто мог, поднялись на откачку воды. Миссионеры, заткнув полы ряс за опояски, передавали друг другу ведра. А когда отчерпали ее, разгребли обломки люка — нашли тело уналашкинского приказчика с небольшой раной на виске. Матросы искали штурманского ученика, капитанского помощника-креола, но так и не нашли его. Ювеналий пробрался к полуголому капитану, смущенно кашлянув, протянул сухую парку.

— Подержи-ка, батюшка! — Передал ему штурвал Бочаров. Скинул мокрую рубаху, натянул парку на голое тело. Босые ноги со старчески вздутыми венами приплясывали на холодной палубе. Ювеналий, упершись спиной в фальшборт, снял с себя сапоги:

— Надень, — протянул Бочарову. — Тебе нужней! — И босиком зашлепал к разбитым световым люкам, которые наспех накрывали парусиной. С тех пор морская болезнь оставила иеромонаха: промокший и продрогший он сутками работал на верхней палубе наравне с матросами, не пренебрегая ни трудными, ни грязными делами.

Другие монахи беспрестанно молились, поддерживая дух команды и пассажиров. Они отпели смытого за борт штурманского ученика и погибшего приказчика. Тело завернули в запасной парус и положили на юте, решив предать земле по русскому обряду. Что произошло, заставив покойного креола подставить судно бортом к волне, было известно одному Богу. Может быть, об этом что-то знал инок Герман, но он молчал, взяв на себя самую трудную при шторме работу: чуть позволяла волна — разводил огонь и готовил горячую пищу, которая лучше лекарств помогала от цинги.

На второй неделе шторм стал стихать. Капитан поставил вахту из матросов под надзором Ювеналия и ушел отсыпаться. Через десять-двенадцать часов он поднимался, ел, сверял курс, давал наставления и снова ложился. Иногда долго водил подзорной трубой, вглядываясь вдаль, ворчал, что не видит галиот. За бортом показались всплывшие ремни морской капусты, потом — дерево с сучками, появились морские птицы, а вскоре кулик сел на борт, повертел по сторонам любопытным длинным носом и снова встал на крыло. Пришел хмурый день, и из клочьев разметанного по воде тумана явилась черная гора.

Бочаров, приглядевшись к очертаниям берега, понял, в каком месте находится корабль и повеселел. Скинув шапки, все стали креститься и кланяться неприветливой земле. Миссия начала благодарственный молебен. В каюткомпании у иконы златокудрого архистратига не гасла лампада.

Уже глубоко запали глаза покойного уналашкинского приказчика, стывшего на юте. Оттуда потягивало тленом. Ночная вахта опасливо оглядывалась на кокон. Матросы поговаривали, что ночами на палубе является призрак, кланяется живым и знаками просит не бросать тела за борт.

И вот, «Финикс» вошел в бухту, окруженную скалами. Это был остров Атту — первый на западе Алеутской гряды. Шлюпка с монахами и с телом погибшего ушла к берегу. Бочаров указал место, где когда-то было зимовье первых русских промышленных, высадившихся с шитика «Святая Евдокия».

Неподалеку истлевали кости русских людей, первыми легших в эту неприветливую каменистую землю. Архимандрит с братией выкопали могилу, похоронили уналашкинского приказчика, не добравшегося до места службы, отпели всех православных людей, закончивших свой земной путь на этом острове и поставили крест из плавника. Впервые здесь служили молебен лица духовные по канону церковному.

— Жили люди, не нам чета! — вздыхал капитан, вернувшись на корабль. И, строжась лицом, спросил тоболяков: — Про Михайлу Неводчикова слыхали?

— Как не слыхать? — отвечали те. — Он наш, тобольский!

— Ну, тогда ладно! — Подобрел, разглаживая бороду. — А то, думаю, если таких людей не помнят, ложись и помирай по камчадальскому обычаю.

«Финикс» снова пошел на северо-восток вдоль гряды островов. Но вскоре пал такой плотный туман, что с кормы не стало видно бака. Пришлось спустить паруса и лечь в дрейф. Заунывно звенела рында — корабельный медный колокол. Сысой глядел на песочные часы и по отметкам дергал за рындабулю.

— Здесь всегда так! — с недовольным видом ворчал капитан. — Монахи велят поминать покойных кутьей и квасом. Не дали выпить за помин — и случился туман… В здешних местах пока четверть не опорожнишь — доброго пути не будет. Не нами заведено. И Михайлы Неводчикова душа где-то здесь витает. Он первым увидел эти острова со «Святого Петра», когда служил у Беринга. На другой год к ним подошел «Святой Павел», но чириковские матросы не смогли высадиться. Михайла был первым.

Про него фартовые и торговые мало говорят: богатства не нажил, знай служил, в море ходил, карты составлял. Но те карты до сих пор почитаются за точнейшие, потому что был у Михайлы талант. — Бочаров в долгополой камлее из сивучьих кишок присел на бухту троса. Из-под башлыка, шитого за одно с плащом, торчала только седая борода. — Иному Господь отсыплет дар — не поймешь, милость или крест тяжкий! — вздохнул, сдвигая башлык на темя и морщиня лоб. — В Тобольский город Михайла пришел из Великого Устюга.

Там с малолетства был отдан в ученики чеканщику-серебрянщику. Борода не выросла, а он стал таким мастером, что учитель начал завидовать его мастерству. А талант-то покоя не давал. Это я понимаю! — Капитан поежился под камлеей, на которой оседали капли невидимого дождя — буса. — И решил Михайла начать жизнь новую, праведную. Ушел в Сибирь, записался в пашенные, взял государев подъем, получил землю под Тобольском, распахал поля, поставил усадьбу — живи и радуйся! Ан, нет! Талант душу мучит, куда-то зовет.

Рассказывал он, что как раз в то время через Тобольский город шли обозы второй беринговой экспедиции и ему так захотелось отправиться на край света, что не стал искать, кому сдать тягло — бежал следом за обозами без отпускной грамоты, добрался до Охотского острожка, стал там строить корабли. — Это я тоже понимаю, — с усмешкой пошевелил бородой Бочаров. — Сам такой! И оказался он таким нужным корабельным плотником, что, беглый, был принят служить на «Петре», дошел до Аляксы, вернулся в Охотский острог, а в пути обучился у штурманов навигационному искусству. Ну, а как вернулись те, к кому судьба была милостива, да рассказали о пушных богатствах, иркутские купцы засуетились, сложили общий капитал и просили Михайлу Неводчикова быть в их артели мореходом и плотником.

— Сейчас снарядить вояж — дело трудное и дорогое, — с важным видом объяснял Бочаров, водя по сторонам мокрой бородой. — Тогда и вовсе: пуд железа в Охотске — двенадцать рублей, парусина — по рублю за четыре аршина, пенька — пятнадцать рублей пуд, на Камчатке еще дороже, а денег у купцов мало. И взялся Михайла построить судно из сырой каменной березы на устье реки-Камчатки. Штурмана и плотники над ним потешались: из той древесины топорище сделать трудно, не то, что корабль. Но весной Михайла спустил шитик на воду. Талант, он и есть талант! Освятили судно «Святой Евдокией», кое-как оснастили и 19 сентября 1745 года, на святых мучеников Савватия и Зосиму, ватага промышленных людей с казаком от камчатской власти взяла курс встреч солнца. На шестнадцатый день «Евдокия» подошла к острову, где мы приказчика хоронили, но бухты той ватажные сперва не увидели. Пристали к другому острову, увидели народ, одетый в пуховые парки, в берестяные шляпы до полутора аршин длиной. Ходили они по берегу, что утки или гуси, махали руками и кричали: «але-але!» Промышленные ради встречи побросали им с борта корольки и бисер, думали, что договорились. Передовщик, иркутский купец Яшка Чупров с братом Николаем, погрузили на байдару пустые бочки, подошли к пресному ручью. Не успели заправиться водой — приковыляли дикие с шитыми мордами, у иных из губ клыки торчат, у других коренья сквозь нос продеты, суют промышленным костяную, украшенную пухом булаву, а сами у Яшки из рук тянут пищаль. Другие уже лодку схватили, на берег тянут. Яшка, отбиваясь, из пищали стрелил. Один дикий упал. Сородичи увидели на нем рану, заткнули мхом, стали его купать. Чупровы налегли на весла, чтобы вернуться на «Евдокию», а дикие вслед стали кидать дареный бисер и корольки. На шитике подняли парус, вернулись к первому острову: думали, что на нем людей нет.

Обошли вокруг, нашли бухту, где мы стояли, высадились, увидели человечьи следы. Яшка послал стрелков взять аманат-заложников, но они взяли только одного и то, силой. Дикие, как увидели наших людей — давай колотить в бубен, старухи со стариками стали плясать, а после все ушли в горы.

Пока промышленные осматривали остров — случился ветер. Утром хватились — нет судна. Взбежали на гору, видят, «Евдокия», с байдарой под бортом, болтается на волнах в двух милях от острова: то ли с якоря сорвалась, то ли кто-то трос перерезал. А в бухту вошли юркие байдары и осыпали лагерь стрелами. Промышленные дали залп, дикие ушли. Наши стали думать, как жить. Решили — деваться некуда, надо зимовать, промышлять зверя, а как выбираться — видно будет.

Через три дня ветер сменился на противный, а на седьмой, чудным образом, пригнал «Евдокию» в ту самую бухту, откуда была унесена. Чудо порадовало промышленных и так потрясло диких, что они ушли вглубь острова. Яшка Чупров послал за ними десять стрелков под началом чириковского матроса Алексея Беляева. Те нашли алеутское селение, потеряли несколько товарищей и пролили много алеутской крови. После, в Петропавловском остроге, под пыткой показали, что застрелили и утопили пятнадцать человек.

— За что? — не удержавшись, спросил Сысой.

Бочаров проворчал, пошмыгивая влажным носом:

— Отчего люди друг друга убивают!? От непонимания!.. Перезимовали, зверя немного набили и случилась распря.

— Отчего распря-то? — нетерпеливо спросил Сысой.

Бочаров отвечать не спешил, с недовольным видом поводил носом:

— Известное дело, отчего распри! — сказал с раздражением. — Михайле и таким, как он, надо плыть дальше, другим, коли зверя мало, — на известные лайды, третьим — поскорей вернуться… Знаю только, что на Воздвиженье с великой опаской они взяли курс на запад. И носило их штормами полтора месяца, потом выкинуло на скалы, северней устья Камчатки-реки. Все добытые меха утонули. Михайла выбрался на берег с составленными картами за пазухой, да с тем, что было в голове. Вернулись в Петропавловский гарнизон, голь-голью, меньше половины ватаги: тридцать промышленных погибли в море и на островах. И сразу — награда!

В гарнизоне казак Шехудрин донес коменданту, что промышленные жестоко обращались с туземным народом. Передовщик погиб — мореход за все ответчик. Михайлу с промышленными посадили в застенок, карты отняли, все о чем дознались под пытками отправили за Камень. Но государыня, Елизавета Петровна, царствие небесное… Прислала высочайший указ: всех освободить, долги простить, наградить из казны, а Михайлу Неводчикова произвести в подштурманы и определить на службу.

Когда я его знал, он был старей, чем я сейчас, но служил, карты составлял, долго ходил штурманом на «Святом Павле». Талант, он и есть талант…

Сысой, слушая капитана, время от времени дергал язык корабельного колокола. Звон меди стелился по черной воде за бортом и глох в сырой холодной белизне тумана, который то редел, то накатывал плотной волной. На палубе никого не было, пока капитан не звал, матросы и промышленные прятались, отсыпаясь впрок.

— Эти острова называются Ближними, далее — Крысьи, и все они Михайлой пройдены. После Андрияновские острова покажу. Был такой селенгинский купец Андриян Толстых… Слыхали?..

Сысой с Васькой закивали, глядя на Бочарова горящими глазами.

— Это хорошо… Почти тридцать лет прошло, как утонул возле Шипунского мыса. Царствие небесное… Двадцать лет искал неведомую землю к юговостоку от Камчатки. Жизнь на это положил.

Вскоре после Неводчикова, в паях с иркутским купцом Трапезниковым, построил он шитик «Иоанн Богослов» и ушел к островам, где командора с немцами хоронили, но ничего там не добыл, только перезимовал, а летом взял курс юго-восток. Сколько шел — не знаю. Говорили, кончились харч и вода, попали в шторма, ветрами были отнесены к северу и выброшены на острова, которые сейчас зовутся Андрияновскими. На одном из тех островов зимовали два казака, оставшиеся от вояжа архангельского мещанина Петра Башмачникова. С ними Андриян Толстых промышлял, добыл много мехов и к осени благополучно вернулся на Камчатку.

Везуч был в промыслах, но, едва богател, снаряжался к юго-востоку искать новую землю, на то весь капитал спускал и так двадцать лет сряду. В 1761-м году стал судовладельцем галиота «Андриян и Наталья», опять ходил к юговостоку, говорил, видел землю да подойти не смог. Вернулся с едва живым экипажем и разбил галиот у Камчатки… Видать, Господь предупреждал…

Бочаров замолчал, чутко прислушиваясь к волне. Сысой несколько раз, быстрей, чем показывали песочные часы, ударил в колокол:

— Дальше-то что, Митрий Иваныч? — …В 1765 году разбогатевшие купцы Лапин, Шилов, Орехов спустили на воду сразу два галиота, самых больших по тем временам: всего футов на десять короче беринговых. — Снова заговорил Бочаров, будто очнувшись от внимательной задумчивости. — Плотники и работные на верфи говорили, будто видели по ночам призраки. О том сказали купцам-пайщикам. Им бы молебен заказать, а они истолковали слухи, как знак — будто новым судам судьба — дойти до пределов, открытых Чириковым и Берингом, перенять их славу и сделать великие открытия. Не без тщеславного умысла освятили новые галиоты «Святым Петром» и «Святым Павлом». Не думали, что с названиями прежние судьбы перенимают. После уже стали говорить: остерегали, дескать, покойные командоры, являясь на верфи, да не были поняты.

«Святого Петра» отдали под начало Андрияну Толстых. Из старых промышленных с ним никто не хотел идти на юго-восток. Но Андриян на иконе божился, и некоторые спутники свидетельствовали, что видели в последнем вояже белые горы, долины и озера, но нахлынул плотный туман и скрыл от глаз землю, а потом, при больной команде с малым запасом воды, поискали день-другой и повернули на север. И еще говорили, будто, когда Андриян принял «Святого Петра», то зарекся не возвращаться, пока не ступит на ту самую обманную землю, которая когда-то была обозначена на всех картах в четырнадцати градусах и четырнадцати минутах к востоку от Петропавловской бухты.

Сами же купцы-судовладельцы, промышленные и казенный подштурман Афанасий Очередин на «Святом Павле» целый месяц болтались между Охотским и Большерецким острогами, пока не выпили всю, отправленную с ними казенную водку, на опохмелку вытрясли спирт из судового компаса.

Комендант в Большерецке хотел посадить их в тюрьму, но не имел съестного припаса на содержание и вынужден был отправить всех в море.

Андриян Толстых, не обмыв новый галиот, принял на борт сорок промышленных, двух казаков и двадцать камчадалов. 2 августа 1765 года, трезвехонькие, они прошли между Лопаткой и курильским островом, взяли обычный курс — юго-восток. После те, кто остались живы, рассказали, что «Святой Петр» полтора месяца шел морем, но не видел признаков близкой земли. Кончилась вода, кончился съестной припас: собирали дождевую воду, грызли сапоги и ремни. Артель зароптала, после взмолилась… В морехода же, будто бес вселился: день и ночь стоял на штурвале, не ел, не пил, стал черен, как головешка, худ, как щепка. Половина команды слегла, другая взбунтовалась. Связали полоумного Андрияна, заперли в каюте и повернули в обратную сторону. Треть артели перемерла в пути. В октябре те, кто мог выползать на палубу, увидели Шипунский мыс. Но был шторм, надо было уходить от берега, а сил править парусами не было. Стали уговаривать Андрияна встать за штурвал, но он лежал ни жив, ни мертв и никого не хотел видеть.

«Петр» бросил якорь с запада от мыса. Трос лопнул… — Бочаров, плутовато щурясь, шмыгнул носом, оттопырил скрюченный, в мозолях и трещинах, указательный палец, погрозил. — Как и у берингового «Петра». Только того перекинуло через рифы, а этот бросило на скалы. Живыми выбрались только трое, Андриян же в том месте успокоился навеки. Царствие Небесное! — Размашисто перекрестился капитан.

— Так-то все было! — добавил, задумчиво помолчав. — Назвался груздем — полезай в кузов… Кончился шторм, сняли со скалы второго разбитого «Петра»: надстройка разбита, мачта сломана, борт проломлен. Залатали, оснастили, отслужили молебен, снова спустили на воду. И что? В 1771 году лях Беньовский и ссыльный боярин Хрущов угнали его и продали в Макао. Думаю, не было тому галиоту счастья и у нового хозяина, даже если поменял название.

Потому что судьба…

Чириковский же «Святой Павел» много лет ходил исправно и компанейский так же. — Бочаров оживился, ухмыльнулся, подмигнул. — К чему рассказываю? Теперь не тока слушайте, но и умишком пораскиньте… А то ваши, крестьянские дети, явятся на острова и поучают — это грех, да то грех!

Как уже говорил, судовладельцы и вся артель второго «Святого Павла» хорошо обмыли новое судно. Выдворенные из Большерецкого порта, только в конце августа или в сентябре пошли встреч солнцу и пристали к Лисьим островам.

Воевали там, укреплялись на Умнаке и только через пять лет вернулись, но с богатой добычей. Ни Андрияна Толстых, ни Никифора Трапезникова, ни многих других уже не было в живых.

На другой год второй «Святой Павел» ушел на Уналашку под началом морехода Ивана Соловьева, самого удачливого из всех старовояжных штурманов. В 1774 году возле Камчатки его слегка побили, но не сильно. А в 1776-м, когда я с Герасимом Измайловым был еще под надзором, курский купец Шелихов, якутский Лебедев-Ласточкин и камчатский Алин в паях снарядили его искать новые промыслы к востоку от Уналашки, потому что прежние оскудели. И упросили они коменданта отпустить мореходами меня и Герасима Измайлова, который идет за нами на Кадьяк, если не впереди. И дал нам Бог прийти к тем самым горам, о которых мы слышали с малолетства, к которым рвались всю прежнюю жизнь и куда пришли первыми, после чириковского «Святого Павла» и берингового «Святого Петра» через тридцать пять лет. Долго служил тот галиот верой и правдой. Лет десять лет назад казенный штурман Степан Зайков разбил его у Котовых островов да так, что восстановить не смогли…

Бочаров, вспоминая былое, долго молчал, прислушиваясь к плеску волн.

Сысой хотел спросить еще, но он жестом остановил его и в колокол бить не дал. Приложил ладонь к уху:

— Слышишь? — спросил тихо.

Сысой поводил носом туда-сюда, прислушиваясь, пожал плечами.

Тишина!

— Вроде, волна о скалы бьет?! — пробормотал мореход. — Ну-ка, встань на лот!

Сысой бросил за борт размеченный линь с грузом. Когда он лег на дно и ослаб, нагнулся, разглядывая метку.

— Пятнадцать с половиной!

— Где-то близко остров! — проворчал капитан и частыми ударами забил в корабельный колокол. Из кубриков и трюмов стали выползать заспанные матросы. Бочаров поводил по сторонам седой бородой, определяя движение воздуха.

— Фоковые, гротовые — товьсь! — крикнул. И, обернувшись к Сысою: — С Васькой на кливера — бегом!..

* * *

На тридцать первый день пути «Финикс» подошел к Уналашке. На семи узких однолючных байдарках к его борту пристали алеуты в перовых парках, в шляпах из бересты. Они ловко управляли своими лодками и на воде выглядели удальцами, но поднявшись на палубу: босые, сутулые, неуклюжие, ходили неуверенно, передвигая ноги, будто у них были спутаны колени.

Бочаров обходился с гостями запросто, шутил и потчевал сладкой кашей.

Те, с непроницаемыми лицами, без жадности поели, выкурили по трубочке, уселись в свои байдарки и уплыли в селение. Вскоре оттуда пришли две большие кожаные лодки с десятью гребцами в каждой. Командовал ими русский промышленный. Большие байдары приняли с «Финикса» трос и отбуксировали его в бухту. Там, на берегу, стоял казенный дом, рядом — врытая в землю казарма, склады срубленные из плавника, и четыре большие полуземлянки — бараборы, покрытые дерном.

Команда и пассажиры стали сходить на берег. Люди делали первые неуверенные шаги по суше, им казалось, что земля качается. Встречали прибывших промышленные, алеуты и управляющий Уналашкинской факторией Емельян Григорьевич Ларионов, давно поджидавший транспорт из Охотска. Он был чисто выбрит, одет в немецкую одежку, камзол плотно облегал важно выпиравший живот, по нему была навешана золотая цепь часов.

От запаха сырого мха и пожухлого тальника у Сысоя закружилась голова.

После тесных кубриков казарма показалась ему просторным дворцом. Получив по чарке из матросского и компанейского пайка, старовояжные, новоприбывшие, ссыльные с женами стали петь и плясать вместе с уналашкинскими промышленными людьми. А те с восторгом смотрели на каторжанок, дарили им меха, и были счастливы, что видят русских женщин.

Среди веселившихся появились алеутки с проколотыми носами и губами, куда по здешней моде были вставлены костяные спицы, цукли или снизки бисера. У некоторых бисер был пришит прямо к ушам. Они с интересом наблюдали русское веселье, сами плясали под односложный мотив «келекеле»: передразнивая зверей и птиц, размахивали руками, вертели головами, начинали ходить как гуси или бегать как куропатки.

Бочаров отпустил команду, а сам остался на судне. Сысой с Васькой потолкались среди веселившихся. Им, крестьянским детям было жаль скотину, оставленную на судне. Они туго набили травой два мешка, Сысой поволок их к причалу, Васька отлучился на минуту и пропал. Сысой долго ждал его, сидя с мешками, не смея взять без спроса большую байдару, привязанную к причалу.

Алеутские однолючки лежали на суше вверх дном, корабельная болталась под бортом «Финикса» на рейде. Наконец к причалу приковылял русский старик, седой как лунь: с волосами до плеч, с пышной белоснежной бородой. Сысой скинул шапку, поздоровавшись, попросил:

— Дедушка, увези меня на судно?!

Старик гулко закашлял, разглядывая его тобольскую шапку, праздничную крестьянскую рубаху, шитую оберегами, опояску с крючковатыми крестами.

— Тобольский?! — проворчал, не ожидая ответа. Столкнул на воду широкую байдару, кряхтя, влез в нее и подал тоболяку весло. Когда они тихо подошли к высокому борту «Финикса» были сумерки. Сверху свесилась капитанская борода. Старик в лодке задрал голову, смеясь беззубым ртом:

— Что, Митька, боишься на берег сходить?

— Бочаров только Бога боится, — просипел капитан и шмыгнул красным носом. Он был уже навеселе.

— А как припомнят тебе вояж Ваньки Соловья?! — затрясся от смеха старик.

Бочаров сбросил штормтрап, уналашкинский дед привязал к нему байдару и, кряхтя, влез на палубу. Следом поднялся Сысой с мешком травы, бросил его на палубу, спустился за другим.

— Тебе же не припоминают, а мне с чего такой почет? Или к тебе притерпелись, сроднились? — проворчал Бочаров и добавил потеплевшим голосом: — Живой еще, Никола? Ну, будь здоров! — И обернулся к Сысою: — Знаешь, кто это? Никола Чупров, брат иркутского купца Яшки Чупрова, что был передовщиком у Неводчикова и первым высадился на остров архипелага. — И к гостю: — Ты же годов на десять старей, чем я?

— Да поболее! — важно изрек старик.

— Во как! — Бочаров подмигнул Сысою. — Вдруг и тебе даст Бог дожить до наших лет, будешь рассказывать, кто тебя учил зелье пить…

— Я давненько не пью ничего крепче чая. Стар стал, — беспечально признался Чупров.

— Табаком никогда не травился, водки на островах годами не нюхал. Поди, здоров как старый сивуч? — пристально оглядел гостя и поскреб пятерней непокрытую лысину.

— Какое здоровье? — смешливо сморщился старик. — Теперь только могила поправит!

Бочаров ухмыльнулся, обернувшись к Сысою:

— Не шибко-то верь, хитер… Лет уж двадцать назад ваш тобольский купец Осокин снарядил за море «Святой Павел». Я был штурманом, Никола — передовщиком. Возле Кадьяка с неделю боролись со штормами, вымотались, чуть переменился ветер — вошли в залив, бросили якорь. Тамошние дикие были злющие, из-за камней нас высмотрели, дождались темноты, чтобы пограбить.

Гляжу, а Никола караул не собирается ставить: сам, говорит, посмотрю. Ладно, думаю, передовщику видней! Среди ночи слышу — храпит, а дикие лезут по якорному канату. Я — за пистоль. А они как завопят… Выскакиваю на палубу — полтора десятка кадьяков с луками и копьями вопят и скачут выше мачт.

Промышленные ружья похватали — что за чертовщина? Наш толмач-алеут вышел босой и, тоже, стал скакать… Это Никола посыпал палубу мелкими гвоздями и спит без караула.

Старик, качнув белой головой, улыбнулся в бороду.

— Ты бы чай заварил да медку принес?! — спохватился Бочаров, оборачиваясь к Сысою.

Молодой тоболяк, стоявший с мешком, бросил его у ног, побежал на камбуз, растопил печь, поставил на огонь котел, вернулся к старикам. Между ними уже шел неторопливый разговор о былом.

— Что в Иркутск не возвращаешься, или хоть в Охотск? — спрашивал Бочаров. — С лихвой выслужил свое.

— Что мне там? — отвечал старик, приглаживая по груди бороду. — Ни родных, ни близких — все забыли… На островах, считай, полвека.

— С кем живешь-то?

— Один, при фактории… Управляющий не обижает — пайковый харч дает, иногда дрова. Живу, слава Богу, при деле.

— У тебя же были дети на Уналашке. Сейчас уже внуки, должны быть?

— Какие дети? — опять добродушно усмехнулся старик. — Настрогал полукровок. Слава Богу, в креолы никто не записался, остались алеутами и родства со мной стыдятся… Не плюют в бороду и за то спасибо.

— Да уж! — с недовольным видом засопел Бочаров. — Нашу кровь испоганить легко, а им-то что делается? Только красивше становятся…

— Не скажи, — тихо заспорил старик. — Природные алеуты куда как выносливей нас и креолов, и глаза у них лучше, и душа чище, — добродушно вздохнул: — Я не в обиде. Оно и лучше… Пусть живут по-своему… Англичане как-то были, удивлялись, что мы открыто сожительствуем с туземками. У них, в колониях, за порчу крови среди природных белых граждан — казнят смертью, — старики помолчали. Чупров глубже вздохнул: — Да, пожито… Сижу у каменки, гляжу на огонь, думаю: все старовояжные перемерли и мне пора.

Чую, стоят за спиной, ждут!

— Ну, завел стариковскую волынку, — проворчал Бочаров. — Расскажи лучше, отчего ты у морехода Ивана Коровина в артели служил простым промышленным. Помнишь, когда я с Соловьевым на Уналашку пришел?

— В каком это году Трапезников и Толстых вернулись с островов с большим богатством? — спросил Чупров. — После еще Никифор ходил на «Николае» и Атху открыл?

— В пятьдесят шестом или седьмом, — поскоблил лысину Бочаров.

— В тот год я выхлопотал в собственность басовский шитик «Капитон»…

— А что, тебе его отдали? — удивленно поднял косматые брови Бочаров. — Купец Серебрянников был еще жив?

— Так я был женат на Емельяна Басова дочке, вот и взял грех на душу, отсудил судно. Ушел на нем к островам законным судовладельцем.

Передовщиком у меня был казак Игнатий Студенцов и еще тридцать семь промышленных: двадцать наших, остальные камчадалы. На Беринговом острове котов в тот год не было, мы и зимовать не стали — пошли встреч солнца и попали в шторм. За Унимаком только землю увидели…

Сысой вспомнил про котел на огне, сбегал на камбуз, заварил чай, принес мед, кружки, поставил перед стариками и сел в стороне, чтобы не мешать разговору. Темнело. Лиц говоривших уже не было видно. Вдали шумел накат прибоя, с берега доносились песни и хохот разгулявшихся пассажиров, бой бубна и звон струн. Гнусавый рожок то и дело заводил удалую песню…

Старики неторопливо вспоминали былую жизнь. И вдруг представилось Сысою, как высокая волна, ударившись о скалистый берег неизвестного острова, покатилась назад, в море, навстречу течению. Гребень ее клокотал, заворачиваясь огромной трубой. … — Сула! — закричали, крестясь, на «Капитоне». Молодой еще Никола Чупров, побледнев, положил румпель на борт. Шитик зарылся носом в нахлынувшую волну, но не перевернулся. Бегущие навстречу друг другу волны с ревом, пеной и брызгами схлестнулись в десятке саженей от судна, взлетели под самое небо и обрушились, заливая людей. Промышленные, стоя на коленях, шапками отчерпывали воду и торопливо крестились — пронесло!

Только одного камчадала смыло за борт. Его не пытались вытащить из воды, и сам он даже не пробовал барахтаться — сложил руки и ушел на дно.

Остров обошли, встали с подветренной стороны, бросили каменный якорь, спустили за борт байдару и долго не могли в нее сесть: лодка то подскакивала на волне выше мачты, то улетала под днище. При посадке один промышленный сломал ногу, подвывая, корчился под беседками. Другие торопливо разобрали весла и проскочили между рифов к песчаному берегу.

Волна подняла байдару на гребень, шестеро прыгнули в воду и вытянули ее на мокрый песок.

Оставив раненого, они пошли вглубь острова разведать, можно ли здесь остановиться. Но через четверть часа, осыпаемые стрелами, вернулись к байдаре. С шитика дали залп, отогнав нападавших.

— Высаживаться надо! — стал убеждать морехода казак-передовщик… Две недели ветром носит. Оторвемся от острова — пропадем!

— Кончится же когда-то шторм, — упорствовал Никола Чупров. — Выброситься на берег, как кит, никогда не поздно. — Он боязливо поглядывал в сторону острова. Каждая набегавшая волна обнажала черные камни рифов.

Промышленные стали ругать, что ему мореходу и судовладельцу судно дороже товарищей. Купец, он и есть купец! Когда байдара вернулась под борт шитика в нее побросали ружья, порох, пули и она опять пошла к берегу. Якорь выбрать не смогли, обрубили трос и, поспешно помолившись, Чупров направил шитик к песчаному берегу.

Удара о рифы ждали. Но когда половина промышленных улетела за борт, а судно переломилось и опрокинулось, обжигаемый студеной сентябрьской водой мореход с удивлением подумал, что только сам черт мог так звездануть о прибрежные скалы: и груз, и припас — все оказалось на дне.

Всего лишь по пояс мокрые байдарщики выволокли лодку и залегли за камнями, поджидая остальных. Первым на берег выбрался передовщик Студенцов. Без шапки, но при сабле, забрал из байдары фузею и патронную сумку, лег за камнем, хрипло дыша, скинул кафтан, стал отжимать. На студеном ветру было еще холодней, чем в воде.

На берег выползли только девять камчадалов из шестнадцати. Из русичепй — двое пропали бесследно, тело третьего, с раскинутыми руками, болталось на гребне. Волна забавлялась с ним как кошка с мышкой, то и дело ударяя о скалу.

Другие, наглотавшись горькой воды, хрипели, кашляли, вращали дурными глазами. Только пятнадцать стрелков были готовы к обороне.

Алеуты, боясь подходить к ним с суши, раз и другой метнули стрелы, затем ушли вглубь острова. Вскоре на воде показалась их большая байдара с двадцатью гребцами. Они ловко держались на волне и заходили с моря, готовясь метнуть стрелы. В полуверсте к северу из-за скал выходила другая байдара.

Чупров, умевший говорить по-алеутски, стал кричать, убеждая туземных жителей не проливать кровь. Но те не желали слушать и, выждав, когда лодка поднимется на гребне, замахнулись, чтобы бросить стрелы. Пришлось дать залп. Трое свалились в воду, несколько островитян попадали в лодку. Другие развернули байдару и стали уходить от берега. Вторая байдара тоже повернула к другому, видневшемуся вдали острову.

Промышленные, убедившись, что врагов поблизости нет, стали таскать сухой плавник и разводить костры. Вскоре вернулись посланные ертаулы. Они обошли остров, людей на нем не нашли, принесли полтора десятка набитых гусей и двух маленьких нерп.

На другой день промышленные выкопали яму, накрыли ее плавником и сложили каменку. Им предстояло зимовать без соли и хлеба. На берег выкинуло часть борта с «Капитона» и кожаный парус. Из досок сделали нары, парусом накрыли землянку. К весне кожу съели. 23 апреля в живых оставалось шестнадцать русских и двое камчадальских людей. С утра все лежали не в силах развести огонь, с трудом переговаривались, поминая святого великомученика Георгия — был день поминовения предводителя небесного воинства. Говорили о его тридцатилетней жизни и мученической кончине.

— Вот уж правда, любит нас святой, — пошутил казак Игнатий, — встречаем Егория-голодного постом истинным. Схожу-ка на берег, вдруг порадует тухлой нерпой. — Он выполз, опираясь на пищаль, и скоро вернулся в слезах: — Братцы! Кит выбросился на том самом месте, где мы разбились.

Запировали промышленные, камчадалы даже растолстели, залоснились от китового жира. Вскоре появились бобры. Из всех промышленных лакомств бобровое мясо было самым вкусным.

В июне из досок шитика и из плавника вояжные построили судно: ни лодку, ни плот. Поставили на него мачту и парус из лавтаков, вытесали весла, как на галере пошли на запад от острова к острову, пережидая бури и туманы.

Возле Уналашки увидели бот, узнали «Петра и Павла». Крепчал противный ветер. Капитоновцы стреляли в воздух, кричали, махали шапками, но не были замечены на своем острове. По приготовлениям на чуть видневшемся судне поняли, что бот собирается сниматься с якоря. При волне и встречном ветре решили идти к нему, чтобы быть замеченными. И отошли уже от камней и бурунов, думали дальше, в море, будет легче. Но набежала высокая волна и перевернула утлое суденышко. Пошли ко дну оружие и двести тридцать бобровых шкур. Выбираясь из воды, люди наплаву сбросили с себя парки, зипуны и кафтаны. На берег вышли живыми все восемнадцать. Ежась на ветру, с печалью смотрели, как бот поднял паруса и ушел на запад.

— А знаешь, кто этот год мореходом на «Петре и Павле»? — кривясь, спросил Чупрова передовщик Студенцов. — Андрей Серебрянников! Не оттого ли Бог нас карает, что ты московского купца объегорил? И тесть твой, хозяин «Капитона», по слухам с чертом знался и с покойным командором контракт имел…

Другие промышленные тоже смотрели на Николу Чупрова, как на виновника всех бед.

— Ну, удавите! — равнодушно согласился он. — Авось, вам полегчает.

Поднялись камчадалы, будто сговорившись между собой, сказали, что устали жить и пойдут умирать.

— Вы же крещеные?! — укорил их казак Студенцов. — Для христианина большой грех — накладывать на себя руки.

— Русский Бог только к русичам строг, как и ваши начальники, а нам отпустит, — сказали они и полезли на скалу. Сели, спина к спине, на самом ветру, как это у них в обычае, и стали ждать смерти.

Проводив их глазами, Студенцов смахнул с глаз слезы, сказал мореходу, потупив взор:

— Прости за злые слова, бес попутал!

— Чего там, — поднялся Чупров и стал разводить огонь.

К вечеру промышленные наловили и напекли рыбы, забили дубинами сивуча, обложили мясо салом и стали тушить среди раскаленных камней.

Казак- передовщик Студенцов, с едой в руках, полез на скалу отговаривать камчадалов умирать. Но те еды не приняли, слушать его не стали и на другой день умерли. Их закопали на берегу, молча помолились и поставили крест из плавника.

На другой день этот крест был замечен с проходившего судна. Оно приблизилось к берегу и бросило якорь. Это был бот «Захария и Елисавета» под началом морехода, курского купца Алексея Дружинина. Шестнадцать промышленных с «Капитона» были взяты на борт.

Бот пошел к Унимаку и там встретил шитик «Святая Троица» под началом морехода Ивана Коровина, в котором, как и в артели «Захарии и Елисаветы», имел паи Никифор Трапезников. Коровин сказал, что возле Умнака видел бот «Святой Юлиан» под началом Степана Глотова. Глотовская артель собиралась зимовать на Умнаке и рассказала, что месяц назад видела трапезниковское судно под началом штурманского ученика Медведева. По уговору Медведев должен был соединиться с Дружининым и Коровиным возле Уналашки, но куда-то пропал.

В сентябре к двум экипажам и остаткам капитоновского вояжа присоединился третий — пакетбот «Святой Владимир», снаряженный тоже иркутским купцом Никифором Трапезниковым в паях с Семеном Красильниковым. Судно пришло на острова под началом морехода Дмитрия Пайкова, передовщика Семена Полевого и казака Силы Шавырина. Так осенью на острове близ Уналашки собралось до двухсот промышленных. Они надеялись дождаться еще и артель Медведева. Двести человек — большая сила.

Теперь рассказы капитоновцев о нападении алеутов никого не пугали.

Как принято со времен стародавних, перед промыслами собрались промышленные в круг, избрали главным передовщиком артели Семена Полевого, передовщиками партий Коровина, Силу Шавырина и Алексея Дружинина. Помолившись, распределили места промыслов. Главный передовщик благословил передовщиков партий, дал наказ, где и во имя каких святых рубить зимовья, где ставить балаганы, какая добыча кому достанется, каких зверей и птиц по именам не называть, чтобы неудачи не накликать, и бабу — бабой, и хлеб — хлебом, а только по-другому. По обычаю наказывал передовщикам смотреть за промышленными, а тем — за передовщиками, во всем слушать избранных начальных, а тем против воли всех не идти и самим суда не творить, а только доносить обо всем ему, главному передовщику.

Николай Чупров с пятнадцатью спутниками пошли в партию Алексея Дружинина на чужой харч, с четверти пая от добытых мехов, так как своего имели только животы да засапожные ножи. На удивление капитоновцам, уналашкинские алеуты встретили их мирно, выдали аманат и вели оживленную торговлю. Но промышленные, построив избу-одиночку, на всякий случай обнесли ее частоколом из плавника. Они срубили на острове еще одно зимовье и несколько балаганов. Алеуты были ласковы и гостеприимны.

Промышленные, проверяя клепцы и ловушки, стали ходить без огненного оружия, а то и в одиночку.

Среди зимы четверо стрелков и передовщик ночевали в зимовье. Дмитрий Брагин остался на дневку, Алексей Дружинин, Степан Корелин, Григорий Шавырин, Иван Коковин отправились налегке проверять ловушки и капканы.

На обратном пути они зашли к знакомым алеутам, промышлявшим поблизости.

По обычаю островного народа их усадили на лучшие места, накормили местным лакомством. Коковин вышел до ветра. Другие уже собирались уходить. Тойон достал кожаный мешочек, вынул из него щепку, бросил в огонь и вывернул кошель, показывая всем, что он пуст.

В тот же миг один из алеутов ударил Дружинина дубиной по голове, другие набросились и зарезали его костяными ножами. Шавырин, при топоре, отбился. Корелин выскочил из бараборы и увидел Коковина, поваленного на землю. Над ним были занесены ножи. Он отбил товарища. К ним подбежал Шавырин с окровавленным топором. Втроем промышленные побежали к зимовью, зная, что алеутам посуху их не догнать.

Возле зимовья было много следов, дверь распахнута. У порога стыла еще красная лужа крови, ручеек вел за печку, за ней, выпучив глаза, сидел раздетый донага Митька Брагин. Он был мертв.

Трое бросились в укрепленную одиночку. С той стороны послышался залп.

Бот «Захария и Елисавета» горел. Ночью, в темноте Григорий Шавырин, Иван Коковин и Степан Корелин пробрались к своим. В одиночке были большие потери. Под видом родственников, желавших навестить аманат, в укрепление пришли десять алеутов. Их не обыскали и они пронесли под одеждой кинжалы.

Со стороны моря, меча стрелы, к частоколу подступала сотня диких. Внутри была резня, снаружи — штурм. Промышленные отбились, но по ту и другую сторону частокола осталось много тел. Семеро аманат, сидя связанными, равнодушно ждали своей участи.

На другой день осаждавших стало еще больше. Они показывали окровавленную одежду и оружие людей, промышлявших в других местах.

— Похоже, только мы и живы, — слушая их, сказал понимавший поалеутски Чупров.

Стали пытать аманат: как могло случиться, что в один день в разных местах за много верст, произошли нападения?

Те, похваляясь, объяснили, что тойоны трех островов решили истребить промышленных. Всем жилам были даны мешочки с одинаковым количеством палочек. В день сжигали по одной. А когда они кончились, стали убивать чужаков.

Шавырин с Корелиным подстрекали перерезать аманат в отместку за гибель товарищей, заложники соглашались, что это справедливо! А призывать сородичей остановить кровопролитие — отказывались.

Припас кончился, осажденных ждала голодная смерть. Нападавшие ждали, когда они ослабнут. На четвертый день осады Корелин, Шавырин и Студенцов решили сделать вылазку. Среди капитоновцев нашелся промышленный, искусно игравший на рожке. Подобрав мотив, Чупров расставил стрелков по местам и выпустил троих бойцов — у каждого в руках по два топора, у казака Студенцова — сабли.

Изумленные алеуты вскочили с мест у костров. Под пение рожка и грохот бубна из укрепления выкатились три живых шара, свистящих в воздухе сапогами, топорами и саблями. Шары врезались в толпу, круша все на пути.

Оставляя тела и стрелы, осаждавшие кинулись врассыпную. Из одиночки, стреляя на ходу, вырвались два десятка осажденных. Бросив живыми заложников, пробились к берегу, захватили большую алеутскую байдару, изрубили все остальные и вышли в море.

Пока алеуты искали пригодные для плавания лодки, осажденные скрылись из вида. Они ушли к Амлее и Атхе, где зимовали две партии промышленных и главный передовщик. Но высаживаться не пришлось. «Святой Владимир» стоял с поваленной мачтой, с изрубленными бортами. Берег был усеян телами.

Беглецы пошли к Адаку, где, по слухам, промышлял, мудро и справедливо правил людьми Андриян Толстых с казаками Васютиным и Лазаревым. Но артель Толстых уже покинула остров. На берегу лежали тела промышленных партии Силы Шавырина, а голова старого казака была насажена на кол и шевелила бородой на ветру. Промышленные пару раз выстрелили холостыми зарядами — с берега никто не отозвался.

Лишь в марте два десятка полуживых стрелков добрались до стана передовщика Ивана Коровина. Здесь от измождения умер Григорий Шавырин.

Удивляя всех живучестью, из неудачливого экипажа «Святого Капитона» выбрались двенадцать стрелков, О судне под началом штурманского ученика Медведева не было известий. Деньги, вложенные Никифором Трапезниковым в три партии разом, — пропали.

Осенью 1761 года шитик «Святая Троица» под началом Ивана Коровина с остатками трех экипажей на борту пытался вернуться на Камчатку, но бурей был разбит возле Атхи, где сводная артель вынуждена была зазимовать с большой предосторожностью. На другой год к острову подошел бот «Петр и Павел», снаряженный иркутским купцом Уледниковым. На нем было шестьдесят восемь промышленных под началом морехода Ивана Максимовича Соловьева. Прибывшие помогли сводной коровинской артели отремонтировать шитик и пошли к Умнаку, потом к Уналашке.

Алеуты на глаза не показывались, ждали, когда промышленные разойдутся по партиям. А те, зная о заговоре, были наготове и строили укрепления.

Вскоре, собрав до пятисот воинов, дикие напали. Промышленные залпами уложили до сотни нападавших, сожгли лодки и балаганы, соединившись с коровинскими стрелками, пошли вглубь острова, преследуя немирных алеутов.

Те заперлись в большой бараборе с крепкими стенами, метали стрелы через бойницы. Промышленные стали стрелять по ним. Осажденные вынуждены были заделать бойницы и запереться. Тогда стрелки Соловьева подложили под стены кишки с порохом и взорвали укрепление. С тех пор не было на островах кровопролития ни с той, ни с другой стороны.

Была ночь. С берега доносились русские песни и алеутский напев «келекеле»! На палубе сидели два старика, помнившие лихие времена Ваньки Соловья. Чупров поднялся:

— И здесь болит, и здесь, — покряхтел, растирая поясницу. — Помереть бы, что ли…

— Поживи! — неуверенно посоветовал Бочаров.

— Устал, — прошамкал старик.

— Не мудрено, — скрипучим, трезвым голосом отозвался капитан. — Мне уже все надоело. А поживи-ка с твое?!

Чупров уже перекинул ногу через борт на штормтрап, но обернулся:

— Я вот сижу один и все думаю… Чудно! Кто дальше Камчатки в море хаживал, никому путней доли не досталось: перемерли хуже собак, перестрелялись, перерезались…

Сысой хотел было встрять в стариковский разговор, возразить: а мой дед, Окулов? А откуда разбрелись по Сибири все Слободчиковы? Но старику, с обычной едкой насмешкой, ответил Бочаров:

— А кто от моря бежал, всю жизнь тоской мучились и сохли!

Старик уселся за весла, Сысой вспомнил про траву в мешках и по узким трапам поволок в трюм, представляя, как обрадуются угощению коровы и бык.

Прошла гульная ночь. Помывшись в горячих источниках, промышленные и работные стали разгружать транспорт для Уналашкинской фактории. Иные, с припухшими лицами, еще собирались кучками, хрипло смеялись, вспоминая вчерашнее веселье. К вечеру задул попутный ветер. После сборов и поисков разбежавшихся каторжников «Финикс» вышел из залива и поднял паруса.

Бочаров с посиневшим носом стоял на штурвале и ворчал в седую бороду:

— Испортили алеутов! Не те уже, что ранее… Бывало, глянешь на еду — накормят, похотливо посмотришь на бабенку — она тебя и пожалеет. Все переменилось… Скоро папистов перещеголяют: платить нечем — проходи мимо.

А нашим покойникам каково? Лежи и думай: неужто за одни барыши кровь лил, мерз, голодал?

При упоминании о покойниках Васька, проведший ночь на острове, передернул плечами:

— Ничо себе, обрусели?! В барабору спустился — а там, под потолком, мертвый младенец в пузыре, в углу сидит зашитый в кишки покойник. Да страшный… До сих пор, глаза закрою, свят- свят!..

Седая борода капитана затряслась:

— Мещане, те еще ничего. Пашенные новобранцы шарахаются от всякого пустяка… Это у островных в обычае: если любят покойного, кишки ему выпустят и держат в доме, пока можно терпеть вонь. А коли младенец умирает, так баба его не выбрасывает до тех пор, пока другой не родится.

— Ничо себе! — Брезгливо и зябко поежился Васька. — С покойником в доме жить!?

— Эх-эх! Увидеть бы тебя, казар, лет через пять?! — Лицо Бочарова вдруг резко нахмурилось, глаза скрылись за смежившимися веками, он кашлянул в кулак, хмыкнул и пробурчал: — Лучше бы не видеть.

В кают-компании переговаривались монахи: нравы Уналашки потрясли их. Они знали, куда следуют, готовили себя к жизни среди грешников: полвека без церкви не могли облагородить русских поселенцев, но встретить явное и откровенное блудилище не ожидали. Ладно бы — дикие, шептались между собой, ладно промышленные тайком погрешал, а то на обеде у акционера Компании Ларионова вышел казус.

Управляющий накрыл столы в казенном доме. Прислуживала необезображенная алеутка в гризетовом платье, какие полвека назад в России носили бабушки нынешних дворянок. Архимандрит читал молитву, благословляя стол. Ларионов наложил на себя крест, склонился в глубоком, поясном поклоне. Алеутка, проходя мимо с подносом, в одной руке, другой мимоходом погладила его, будто удостоверялась, на месте ли мужское стыдное место. У седобородого Иоасафа от удивления глаза полезли на лоб, на «Отче наш…» сбился.

Ларионов потом клялся и божился, что это простая алеутская каюрка, которой Компания платит за работу. Девка темная: откуда ей знать, чего у русских людей можно, чего нельзя. Если что и сделала не так, то по невежеству, а он, управляющий, к тому привык… Заговорил, задобрил миссию Емельян Григорьевич. Монахи повеселели, может быть, поверили. Но обед получился натянутым.

Вот и Уналашка скрылась за кормой. На «Финиксе» началась обычная корабельная жизнь. Скотина хрумкала уналашкинское сено, на камбузе варилась свеженина, пресной воды давали вволю, монахи исповедовали и причащали, драили палубу, готовили еду и ухаживали за больными, пассажиры ссорились от безделья. Бочаров, трезвый и суровый, стоял у штурвала, ветер трепал седую бороду, задирая к северу. Значит, шли в бакштаг — это уже Сысой понимал.

В виду Кадьяка резвились киты, били хвостами по воде, отчего стоял грохот, будто палили из пушек. Среди дня, когда за штурвалом стояли Сысой с Ювеналием, «Финикс» врезался в задремавшего, почти не видного с юта кита.

Затрещали мачты. Кто стоял на палубе — повалились с ног. В трюме заревел скот. Бочаров выскочил наверх в исподнем белье. Проверив, нет ли течи, обругал вахтенных и сам повел судно.

Остров Кадьяк, размером с иное Европейское государство, вместе с прилегающими островами архипелага был горист, но без приметных возвышенностей. Берега изрезаны заливами и удобными бухтами. Здесь много ручьев и мелководных рек. Две из них удивляли обилием рыбы даже служилый охотский люд. Бочаров указал с моря бухту и сказал Сысою, как всегда вертевшемуся возле капитанского мостика:

— Здесь, говорят, высадился Степан Глотов в 1762 году. Когда Андриян Толстых, после очередного вояжа на юго-восток, разбил свой галиот «Андриян и Наталья», лальские купцы да соликамский Иван Лапин вступили в компанию, выкупили побитое судно, отремонтировали и отправили к дальним островам под началом передовщика и морехода Степана Глотова. Его артель первой дошла до Кадьяка, увидела никому неизвестный остров. Бросили якорь. При отливе галиот обсох, а на берегу показались местные жители, похожие на алеутов, только рожи были размалеваны черными и белыми полосами. Среди ночи они подкрались к судну и осыпали палубу стрелами. Промышленные дали залп, разогнали их, но не напугали: когда рассвело нашли на берегу лестницы, бересту, серу, сухую траву.

Была середина октября, искать другое место для зимовки поздно, промышленные усилили караулы и решились зимовать прямо на судне. Тут кадьяки и показали себя, пошли на них с берега парой сотен, впереди себя толкали щиты, сплетенные из веток, метали из-за них стрелки-копья.

Глотовские люди дали несколько залпов. Удивляясь, что пули пробивают щиты, нападавшие разбежались. Но вскоре снова двинулись на штурм, прикрываясь щитами из бревен, которые пули не пробивали. Глотов высадил своих людей на берег с тесаками, топорами и саблями. Рукопашного боя кадьяки не выдержали. Вояжные построили на суше балаган и зимовали, опасаясь далеко отходить на промыслы. В конце мая, без добычи, снялись с якоря и взяли курс на запад. Так-то быть первым! Будто Андриян Толстых этого не знал. — Капитан закашлял и замотал бородой. — Знал! Однако… Чудно нас Господь сотворил!

— Эвон, гору видишь? — спросил, указывая пальцем. — Десять лет назад, в начале августа, подошли мы сюда на двух галиотах: «Три Святителя» и «Святой Симеон Богоприимец и Анна Пророчица» с судовладельцем и нынешним главным пайщиком Гришкой Шелиховым. Вошли в гавань, что нынче называется «Трехсвятительской». Кадьяки встрече не обрадовались. Да еще, как на грех, началось затмение солнца: туземные уверились, что мы — черти и стали готовиться к войне. Многие и сейчас принимают нас за нечисть… Ну, да это сам увидишь, а о шелиховских делах услышишь. Тут старики живут долго, многие помнят первый вояж Степана Глотова.

«Финикс» обошел остров с востока и был замечен с батареи Павловской крепости в Чиниакской губе. Проходя мимо нее узким сорокасаженным проливом в небольшую бухту, фрегат салютовал Российскому флагу, полощущему над крепостью. Навстречу, в узких байдарках быстро приближались алеуты, на широких, стоя на коленях и перебрасывая однолопастное весло с борта на борт, гребли кадьяки. «Финикс» еще не бросил якорь, а на шканцах уже отплясывали туземцы. Кадьяки, которых Сысой с Васькой видели впервые, показались им проворней и стройней алеутов, знакомых по пройденным островам. Одеты они были в короткие парки, через дыры в ноздрях продевали прутки, как удила лошадей, а прорезь на нижней губе казалась вторым ртом. Их черные волосы были стрижены в кружок или распущены по плечам, у иных смазаны жиром и посыпаны красной краской, лица — размалеваны сажей.

Посреди бухты на рейде стоял галиот «Три Святителя».

— Опередил-таки, Гераська, — чертыхнулся Бочаров, смущенно поглядывая по сторонам.

Был прилив. Капитан поднял подзорную трубу, разглядывая метки на сваях причала. Лихо развернувшись, «Финикс» сбросил паруса и ткнулся бортом в стенку так, что не хрустнула бы и яичная скорлупа. «Знай наших!», — повеселел Бочаров. Толпа на причале приняла швартовы.

— Ну, вот! — Сняв шапку, перекрестился и поклонился капитан. — Слава Богу, добрались!

— Слава Богу, Дмитрий Иванович! Слава Богу! — С причала ему приветливо улыбался невысокий коренастый мужчина в штатском сюртуке и треуголке, но с богатыми усами. Увидев монахов на борту, он сорвал с головы шляпу, обнажив глубокие залысины, поклонился. Русские бородачи, стоявшие за его спиной, тоже скинули шапки, стали кланяться. Дикие удивленно вертели головами, разглядывая толпящихся на шкафуте пассажиров.

Старовояжные стрелки, вернувшиеся на «Финиксе» к прежнему месту службы по новому контракту, узнавали в толпе знакомых, радостно кричали им. Те, с удивлением отвечали, спрашивали:

— Что так быстро назад?..

Встреча была шумной.

— Это кто в сюртуке? — спросил Сысой матроса.

— Управляющий кадьякской артелью Алексашка Баранов. Он здесь главный. — Передернув плечами и поморщившись, будто хлебнул кислого, неприязненно добавил: — Купец, хоть и при усах! Нам с дядькой Митькой все потроха проест за казенную водку: флягу-то выпили.

— Митрий, хлеба привез? — кричали с причала.

— Привез и хлеба, и меда, и круп, — кланяясь толпе, улыбался в седую бороду капитан. — Коров с быком — и тех доставил в целости.

Властно раздвигая промышленных людей, вырвавшихся вперед и крепивших сходни, Баранов протиснулся к монахам с треуголкой подмышкой, склонил обнаженную голову перед архимандритом, спускавшимся по трапу, принимая его благословение, ткнулся усами в руку и растроганно замигал:

— Гляжу и глазам не верю! Дошли до Господа молитвы наши!

Один за другим, восемь миссионеров в мантиях, спустились на причал.

Вид целой миссии потряс островитян, диких же поразило отношение промышленных людей к монахам: они смотрели на них, думая, что приплывший на судне седобородый и есть Русский царь. Стрелки и работные Компании, тесня друг друга, старались хотя бы коснуться одежды черных попов. А те, растроганные вниманием, благословляли подступавших к ним людей. Иеродьякон и инок смущенно оправдывались своими недостойными чинами. Прямо на причале затевался молебен о благополучном прибытии.

Отвыкшие от служб и литургий, огрубевшие вдали от России дородные мужчины плакали, вспоминая прежнюю безгрешную жизнь.

— Ах, какой народ! — растроганно вздыхал архимандрит, возлагая руки направо и налево на склоненные головы. — Ради такого народа стоило и дольше плыть…

И тут матросы вывели на сходни быка. Шумно втянув в себя воздух с запахом земли и трав, он громко взревел, изогнул хвост коромыслом и так скакнул на причал, что потрясенные его видом работные алеуты и кадьяки с ужасом бросились врассыпную. Вид рогатого зверя поразил их больше, чем «Белый царь». Трубно взревывая, следом за быком спустились коровы и бросились к редкой траве, желтевшей среди камней. Увидев, что «косяки» не боятся рогатых зверей, а те ни на кого не бросаются и только с жадностью щиплют траву, алеуты и кадьяки осторожно вернулись на причал и обступили молившихся людей.

После молебна управляющий вызвался проводить миссию осмотреть крепость, склады и казенный магазин.

— Сначала в храм! — тихо, но настойчиво заявил седобородый архимандрит.

— Так не построили еще! — Развел руками Баранов. — Всего две недели как казарму драньем накрыли. В Крестовой бухте есть часовенка, срубленная Шелиховым, а здесь пока нет!

— Ничего, — с пониманием кивнул ему архимандрит. — Будет храм. Ведите в домную церковь!

— Так нет ее… Пока! — Больше прежнего смутился управляющий.

— Наслышаны, Александр Андреевич, что вы здесь пятый годок. Как же до сих пор без церкви?

Чуткий Баранов был так растроган встречей, что не заметил ноток раздражения в голосе архимандрита.

— Истинно говорите — четыре года как один день, — закивал. — Все работаем, все строим… Нынче приходил бостонский корабль. Так не поверили, что при нашем малолюдье можно было выстроить Павловскую крепость. Все допытывались, не было ли помощи со стороны. Двужильный у нас народ, батюшка. А храм к весне построим. Как только вернутся люди с промыслов — так и начнем. Честно сказать, не ждали вас в этом году… А вот и мой дворец, — указал на полуземлянку, крытую дерном. — При первой возможности прошу освятить. Пригласил бы, да не разместимся все. Проходите в казарму. Скоро банька будет готова, попаритесь, отдохнете и к столу…

Слова сыпались из обычно немногословного управляющего артелью, как горох из куля, давно он не чувствовал себя таким счастливым.

Казарма был пуста, печь, сложенная из камней, обмазанных глиной, дышала теплом. В сенях стоял часовой с ружьем, увидев монахов, разинул рот, скинул шапку и рухнул на колени. Обласканный миссионерами, смущенно встал, кинулся в угол, снял черную икону, стал протирать рукавом потемневший лик.

— Занимайте часть, какая вам нравится, — Баранов махнул рукой вдоль длинного ряда нар. — Будет необходимость, отгородим комнату.

Монахи, помолившись, отдохнули и стали собираться в баню. Первым отправился Ювеналий. Со всех сторон ему кивали и кланялись, предлагали веники: березовые, еловые, травяные. Из поварской избы с распахнутыми настежь окнами неслись аппетитные запахи. Шипела сковорода, слышалась беззлобная ругань, пересыпаемая тарабарщиной местного языка. Ювеналий, проходя мимо, обернулся на голоса. Из двери с ведром в руке выскочила потная кадьякская девка с костью, торчащей из носа. Тело ее было так испещрено узором татуировок, что монах не сразу понял, что на ней нет даже набедренной повязки. Он отметил про себя, что ведро не пусто, шагнул, было, дальше и вдруг остановился с круглыми от удивления глазами и раскрытым ртом в пышной бороде. Баранов вытянулся на цыпочках, стараясь закрыть другую девку, но едва достал головой до плеча Ювеналия.

— Приварки из кадьячек, — пролепетал растерянно, стараясь не привлекать внимание остальных, слегка отставших миссионеров. А за спиной махал рукой дружкам, чтобы убрали с глаз девок. Те, удивленно поозиравшись, ничего особенного не приметили, поняли, что им самим надо скрыться.

— Дома ходить в одежде не приучены, — чуть не всхлипывая, пробормотал Баранов. — На кухне жарко…

Иеромонах, грозно кашлянув, с осуждением качнул кудлатой головой и, склонив ее, молча зашагал к бане. Она дыхнула на него жаром из приоткрывшейся двери, из-за нее выскочил полусогнутый русский промышленный с пунцовым лицом, по которому струями тек пот. В руках его был ушат с тлевшими и дымившими углями.

— Готова, батюшка! — приветливо кивнул монаху. — Плеснешь на каменку три ковшика с открытой дверью, чтобы угар выгнать и парься на здоровье.

Другой бородач, умиленно улыбаясь, протягивал березовый веник.

— У меня есть! — Ювеналий указал взглядом на веник, зажатый подмышкой.

— Мой лучше! Только посмотри каков? — Похлопал им по раскрытой ладони.

Веник и правда был хорош. Улыбнувшись, монах с благодарностью принял и его. Согнувшись в низкой двери, он вошел в тесный предбанник, стал раздеваться…

Влажные и краснолицые, чувствуя чистоту тела после корабельных неудобств, миссионеры вошли в казарму. Там было многолюдно. Посередине, в проходе между нар, стоял длинный стол, накрытый белой скатертью, уставленный плошками с пирогами, икрой, печеными и вареными чаячьими яйцами, с китовым жиром, ягодой, грибами с тарелку величиной и без единой червоточины, рыбой: соленой, вяленой, вареной, печеной, жареной.

Прислуживали за трапезой приварки из кадьякских девок. По приказу управляющего они были затянуты в русские платья и обуты. Несуразно косолапя, гулко шлепали башмаками девки выглядели нелепей подкованных коров и остервенело чесались, запуская свободные руки то за спину, то под подол. Как чинно ни вкушала миссия, как спокойно ни ел архимандрит, вдруг подавился и закашлял, натужно выпучивая глаза на дверь казармы. Из нее с парящим блюдом на подносе, шаловливо виляя бедрами, вышла кадьячка.

Чтобы блюдо не жгло рук, она прихватила его полами юбки, задрав оную до самого пупка. Меж татуированных ляжек чернело стыдное место, бессовестно надвигаясь на миссионеров.

Едва закончился ужин, Баранов откланялся, ссылаясь на то, что духовным надо отдохнуть. Многим промышленным не хотелось уходить, но караульные выпроводили их из казармы, оставив миссионеров одних.

— Все могу понять, одного не вразумит Господь грешному мне, — охая, стал жаловаться братьям белобородый Иоасаф. — Народ темный, нравы скотские, но почему наши не только не смущаются, даже не смеются, глядя на бесстыдство диких?

Была нередкая в этих местах для этого времени года тихая октябрьская ночь без ветра и дождя. Светились высокие звезды. Луна на ущербе сияла, как фонарь Кулибина. Но с полночи небо затянулось облаками, погасли последние светлячки звезд, пропала луна: зашла ли за облако, спряталась ли?! Запахло сыростью и снегом.

Монахи поднялись рано, стали готовиться к литургии на антиминсе.

Казарма наполнялась русскими промышленными и дикими работными людьми, любопытными до всяких зрелищ. Лица их были расписаны сажей и краской. Алеуты начали раскуривать трубки, на них зашикали, с голов кадьяков снимали плетеные из корей шляпы. Вдруг иеродьякон Нектарий прошептал на ухо иеромонаху Ювеналию:

— Сильно водкой пахнет?

Тот потянул носом — пахло. Внимательно всмотревшись в лица обступивших миссию людей, заметил, что добрая половина с утра приложилась к зеленому змию. О догадке иеромонах прошептал архимандриту. Тот вздохнул, перекрестился на развешанные образа:

— Придется терпеть… После бороться будем!

На сторожевой башне громыхнул фальконет.[2] В залив вошел, возвращавшийся с промыслов пакетбот «Северный Орел» и якутатская партия промышленных. Караульный сообщил об этом Баранову, стоявшему в первом ряду переполненной казармы. Управляющий вынужден был откланяться монахам и уйти. Постепенно, среди литургии, стала редеть толпа молившихся. Восторженно глазевших работных было уже больше чем своих, русских людей. К исповеди подошли только два десятка стрелков.

Узнав, что причащают вином и хлебом, кадьяки и алеуты стали толпиться, норовя втиснуться один вперед другого. Толмач объяснял, что к причастию Святых Тайн допускаются только крещеные, но объяснил плохо. Работные стали требовать, чтобы их крестили, и поскорей.

Посоветовавшись, монахи решили отложить насущные дела и начать крещение. Сысой с Василием выстояли литургию, причастившись и, отстояв благодарственный молебен, вышли из казармы. Тимофей Тараканов, прибывший раньше тоболяков на галиоте Измайлова, давно выбрался на свежий воздух и потягивался, разминая спину, задеревеневшую от долгого стояния.

На берегу черными рыбинами лежали байдары прибывших партовщиков.

Промышленные весело перетаскивали в пакгаузы добытые меха, струи и хвосты бобров, котлы, мешки, сдавали оружие начальнику гарнизона. Возле колониального запасного магазина весело гудела разношерстная толпа. По традиции и уговору Баранов подносил по чарке передовщикам, тойонам и старшинам вернувшихся партий, расспрашивал о промыслах. Он и сам был уже навеселе, его верные дружки — тоже.

Якутатские передовщики Егор Пуртов и Демид Куликалов с важным видом сидели по правую руку от управляющего. Им, обветренным и оборванным, была особая честь: партия вернулась с богатой добычей, привезла подтверждение мира с якутатами и пятнадцать почетных заложников-аманат.

Их тоже нельзя было обойти вниманием. Партия Демьяненкова и Кондакова следом за «Северным Орлом» доходила до Шарлотиных островов. Служилый иностранец, штурман Шильц, исполняя наказ Баранова, ходил еще дальше, выясняя границы колониальных владений европейских государств на матерой Америке.

Привезенные на Кадьяк якутаты держались особо, высокомерно поглядывали на всех при главной своей индейской заботе — не уронить достоинства. У них были большие черные глаза, продолговатые лица, горбатые или приплюснутые носы. Жесткие волосы на иных головах стояли торчком или висели, как трава на болотной кочке, у других лежали по плечам в две косы с вплетенными в них перьями и горностаевыми шкурками. Головы у всех были посыпаны пухом. Поверх татуированных или разрисованных тел у некоторых накинуты одеяла, повязанные через плечо бечевой, у других — меховые накидки, у двух — офицерские плащи английского сукна, так же, по их моде, накинутые на одно плечо. Несмотря на моросящий дождь и пронизывающий ветер все были босы и в распахнутой одежке. У некоторых стыдное место закрыто повязкой, у других на виду, но разрисовано яркими красками.

У вернувшихся промышленных, в полуамериканской одежде, лихорадочно блестели глаза. Услышав, что в казарме настоящие духовные лица, они бросились туда, но монахам было не до них — крестили диких.

Прибывшие облобызали иконы и толпой ринулись в баню. А в крепости и за ее стенами все шире и громче разгуливалось обычное после промыслов веселье.

Новокресты, не успев принять поздравления, неслись к толпе сородичей и бросались плясать. Только караульные на стенах и в сенях казарм позевывали с тоскливым видом.

Не успела миссия убрать лампады и шандалы, новокрещенные ворвались в казарму и стали плясать для них. Следом подходили русские промышленные из прибывших партий, занимали свободные места на нарах, шумно спорили и выясняли отношения. Клацали кружки, все зловонней пахло водкой, по углам затевались песни и пляски. Штурмана Измайлов и Бочаров в обнимку шлялись возле крепости и горланили матросские песни. Бочаров был сильно обижен на Баранова, взыскивающего с него недостающую флягу водки.

Монахи пытались установить порядок. Им не грубили, не прекословили, но казарма набивалась все новыми и новыми людьми, противостоять которым было невозможно. Миссия завешала угол одеялами и запела, моля Господа о снисхождении к заблудшим. Но даже за одеяла то и дело заглядывали новокрещенные. Протиснувшись сквозь веселящуюся толпу, инок Герман попросил часового, если невозможно очистить казарму, то, хотя бы, оградить миссионеров от любопытных. Караульный с хмурым видом переместился из сеней к пологу, тычками и пинками, стал отгонять от одеял пьяных и любопытных. При этом так сквернословил, что архимандрит Иоасаф то и дело сбивался в молитве.

Монахи вновь послали смиренного инока к управляющему с просьбой установить порядок. Герман пробился к выходу из казармы и увидел, что за ее стенами разгул еще отвратительней. Каторжники, уставшие от каждодневного риска и вынужденного безделья пути, и новоприбывшие служащие выплясывали у костров, тискали доступных дикарок и каторжанок. Молодая татуированная кадьячка с костями в носу и губе, увидев смущенного инока, пособачьи завиляла задом, стала скакать вокруг него, закатывая глаза, показывая, что желает любви и ласки. Герман нашел Баранова в пакгаузе в окружении подвыпивших передовщиков. Здесь же сидели голые якутатские аманаты, полуодетые кадьякские тойоны. Но пробиваться сквозь них к управляющему инок не стал: подхватив полы подрясника, бросился за спасительный полог из одеял, охраняемый злым, но трезвым часовым.

Вслед ему хохотали каторжанки, царской милостью венчанные с каторжниками из томских мужиков. Многие из туземцев, прибывших с партиями, впервые видели белых женщин. У русских старовояжных стрелков захватывало дух от их вида. Не всем неволей венчанным мужьям было безразлично, что они так восторженно пялятся на их жен, а то и откровенно прельщают вниманием и подарками. Кое-где уже дрались.

Тимофей Тараканов, не зная куда деться среди веселья и всем чужой, опустив голову, ходил за тоболяками. А те уже нашли земляков из старовояжных партовщиков, без вина пьяные пели и плясали, прыгали через голову.

Плясали и кадьяки: их «усатые» девки, по-утиному семеня ногами, с платком в руке подходили к понравившимся молодцам, передавали им тряпицы и извивались в любострастных движениях. Понравившиеся им молодцы тоже выходили на круг, дергались и извивались. Потом девка ложилась на спину, а ее избранник склонялся над ней, делая вид, что удовлетворяет страсть. Такие танцы приводили в смущение даже каторжанок, но были привычны среди старовояжных служащих компании и они с удовольствием выходили с платком в руке, если их выбирала кадьякская плясунья. Алеуты плясали свое, русские — свое.

Исстари, через всю Сибирь идя, русичи поражали дикарей не столько огненным оружием, сколько плясками, прыжками да присядкой, в которых плясун носится над землей легкокрылой птицей, выбрасывая ноги выше головы. Слабые на ногах алеуты на такие прыжки не решались. Хитрые чугачи или кадьяки, скрытно от сородичей, пробовали попрыгать, как «косяки».

Якутатские аманаты смотрели на русские пляски с горящими глазами и раздувавшимися ноздрями, сами начали скакать с яростными воплями, размахивали руками. Один из них попробовал перевернуться в прыжке как «косяк» и хрястнул теменем о землю. Под хохот и насмешки сородичей, вскочил со свернутой набок головой, стал петь, не показывая боли. Его собратья делали вид, что мечут копья и колют друг друга ножами. Показывали в танцах, как один, повалив другого, надрезает ему пупок, вытягивает кишки, срезает скальп. При этом «победитель» и «жертва» приходили в такое неистовство, что один с пеной на губах визжал, извиваясь в предсмертных судорогах, а другой хохотал и вопил от восторга.

К вечеру в бухту вошел галиот «Святая Екатерина» и большие десятибеседочные байдары. На галиоте вместо мачты было странное сооружение. С поисков новых земель и промысловых угодий вернулся старовояжный подштурман Гаврила Логинович Прибылов с партией передовщика Афанасия Швецова.

Как пал, дойдя до сухого травостоя, вздымается пламенем к небу, гудит и воет, разбрасывая пепел, так веселье возле Павловской крепости набирало все большую силу. Баранов знал, что разгул, как пожар на подъеме, остановить невозможно и смиренно отпустил на него три дня, запретив приказчику магазина давать спиртное в долг. Потом и вовсе забрал ключи от погреба.

Барановские дружки очистили казарму, в которой разместилась миссия, от шумных гуляк и дебоширов. Хоть она и была набита людьми, прибывавшими с промыслов, но в воскресенье здесь служилась литургия. В первом ряду страстно молившихся грешников и набожных промышленных стоял управляющий артелью. Архимандрит исповедал его сам и долго мучил расспросами, прежде чем допустить к причастию Святых Тайн и целованию креста.

Вскоре стала налаживаться на острове обычная колониальная жизнь.

4. Туманный архипелаг

Рассветало. Ночь в казарме была неспокойной: мучимые похмельем стонали, ворочались, бегали к бочке с водой, новый день страшил их и вот он начался. В казарму ворвался еще не протрезвевший якутатский передовщик Демид Куликалов. В облезлой перовой парке, из-под которой выглядывал кружевной ворот нового женского платья, он сбил на затылок бобровую шапку, закричал, багровея лицом от натуги:

— Господа промышленные и работные! Голодранцы, воры, пьяницы, убивцы!

— Кто голодранец? — зевая, громко спросил Агеев, сел на нарах, растер припухшее лицо, смахнул волосы с клейменого лба, набросил на плечи новый зипун, взятый в долг в Охотске. Он им укрывался вместо одеяла.

Старовояжный передовщик не снизошел до разговора с новичком из каторжных, только слегка повел в его сторону блестевшими глазами. Всем было известно, новых рубах с транспортом не прислали, а старые сносились.

Зато женской одежды привезли с излишком.

— Поднимайся на сход, про зимовку думать будем! — Куликалов молодецки выставил ногу в залатанном бродне, будто желал плясать в ранний час.

Из-за полога выглянул монах без тени сна в лице. Передовщик смахнул с головы высокую шапку, поклонился:

— И вас, батюшки, ваши преподобия, Александр Андреич просит пожаловать!

За окнами казармы, затянутыми сивучьими пузырями, было сумрачно, будто новый день все никак не мог разъясниться. Небо черными шевелящимися тучами навалилось на пустынные холмы острова и занудно моросило невидимым глазу дождем. На площади, посреди Павловской крепости, поставили стол с иконами, шандалом с тремя свечами. Покашливая и покуривая, вокруг него толпились промышленные. Одни хрипло похохатывали, еще не вытрезвев, другие, не выздоровевшие после гульной недели, помалкивали или кряхтели с тоскливым видом.

Из казармы вышли монахи: дородный Ювеналий, долговязый Афанасий и Макарий с темными пучками волос на щеках. Служащие Компании расступились, скинули шапки, услужливо запалили свечи. Миссионеры раздули кадило. Ювеналий кашлянул раз-другой, прочищая горло и запел густым басом, поражая собравшихся силой голоса. После молебна, крестясь и кланяясь, на круг вышел компанейский управляющий Баранов, поклонился собравшимся на четыре стороны и попросил дозволения говорить.

— Говори! — буркнули из толпы. Ювеналий, гася свечи, тоже кивнул.

— Начнем, господа промышленные, работные и преподобные! — Баранов накрыл голову треуголкой и спросил, усмехаясь в усы: — Отдохнули ли?

— Отдохнули, батька, благодарствуем! — пророкотал сход.

— Можно и опохмелить! — проблеял из толпы яманий голосок, другой заискивающе хохотнул и притих.

— Пора браться за дело, детушки! — Баранов повел широкими плечами в тесном чиновном сюртуке. — Их преподобия обижены на меня, звал, дескать, духовных, а сам ни церкви, ни жилья для них не подготовил. Давеча приходил архимандрит, просил палатку под походную церковь — ни одной целой не нашлось. Моя ли вина, что плохо встретили? Бог рассудит! Да, я писал в Иркутск и просил причтов. И вы жаловались, что покойника отпеть некому. Не ждали, конечно, целой миссии, но теперь делать нечего. Надо помочь, господа промышленные! Кто желает строить церковь и дом для миссии за поденную компанейскую плату, подходи к братскому келарю — отцу Афанасию. Кто желает идти в птичью партию по прежним компанейским расценкам — подходи к Семену Чеченеву. Он будет передовщиком, а старостой — Труднов.

— Не люб нам Васька Труднов! — загалдели в толпе. — Пьянствовать будет с Чеченевым… Не верим ему! Кабанова старостой!

— Кабанова так Кабанова! — Баранов вульгарно хохотнул, смутив монахов, хлопнул по плечу стоявшего рядом хмурого сутуловатого мужика с густой бородой и оловянной серьгой в ухе. — С этого хрена моржового каждую чарку будете клещами тащить!.. Ладно! — лицо Баранова стало серьезным. — К мастеру, Алексею Шапошникову и кузнецу Цыганкову на строительство кузни — троих. На рытье и обустройство батареи — десять… С новоприбывшими на поселение царской милостью — разговор особый. Волей охотского коменданта вам следовать далее на Якутатское поселение.

В толпе зароптали:

— Хоть бы бабенок пожалели, здесь оставили!?

— Они люди подневольные, — сам с сожалением вздыхая, развел руками Баранов, — я только исполняю Высочайший указ…

— Хоть бы половину, на развод оставить!? — жалостливо стали просить промышленные.

— Ладно. Посмотрим, подумаем! — Отмахнулся управляющий.

Кто-то из «царской милостью» мужей раздраженно возразил:

— Куда велено, туда и отправляйте!

Многие ссыльные в пути на Кадьяк оценили преимущество положения женатых людей, устали следить за добропорядочностью жен, возмущаться сторонним ухаживаниям за ними и рады были следовать куда угодно, лишь бы подальше от холостяков.

Баранов вынул из кармана бумаги, помахал ими над головой:

— Здесь приказ охотского коменданта, пожелания наших главных пайщиков и Шелихова Григория Ивановича об обустройстве Якутатского форта.

«Милостивый государь Александр Андреевич!» — стал громко и торжественно читать, но споткнулся, пробормотав несколько предложений, неинтересных собравшимся. Поводил носом по строчкам. — А, вот! «Строить нужно так, — обвел взглядом лица партовщиков и вновь зарокотал в полный голос, — чтобы можно было похвастать, что в Русской Америке живут благоустроенно, не так гнусно, как в Охотске…» — далее Баранов снова сбился на полуслове, наткнувшись на строчки, где Шелихов и Полевой ругали его за купленный фрегат, который можно было захватить бесплатно.

— Так вот! — снова поднял голову. — «Старайтесь сделать красивую площадь, от нее улицы в несколько рядов, в лесных местах — просеки с сохранением леса для красоты перед домами, ровные огороды у домов, дома одинаковые, заплоты низкие, красивые… И, ради Бога, ничего деревянного не делайте, временного тоже… Пусть сначала две-три семьи поживут в одном, но хорошем доме, потом расселите. А так же подберите приличное удобное место в центре для казенных помещений: церкви, монастыря, духовного правления для архимандрита, магазина, гауптвахты, конторы и лавки, где старосты и приказчики содержат свои товары.

У работных должна быть одинаковая форма, штык на поясе. Барабаны бьют по утрам и вечерам зарю, музыка в крепости и на батарее для веселия работающим и живущим. Стройте с першпективой на большой город.

Инородцев приглашайте жить вблизи, но чтобы не было их, праздношатающихся по крепости. Монастырь и церковь должны быть устроены так, чтобы монахи и белые священники не мешали друг другу…

Батареи с редутами, меж них — заплот и рогатки вокруг всего селения или хотя бы с опасных сторон. Для входа и въезда — большие крытые ворота, кои именовать „Слава Америки“, „Слава России“, русским или колошам… Редуты именовать в честь Государей… Здесь же верфь… Не может быть, чтобы, хорошо все устроив, не ехали сюда русские селиться добровольно…» — последнюю фразу Баранов прочитал с особым ударением, поднял голову и увидел кислые, недовольные лица. Переступил с ноги на ногу, почесал затылок. — Да, шибко уж того, — пробормотал и добавил громче: — Компаньоны — пайщики совет дают, а решать вам, господа!

— Кто же в том городе жить будет? Разве немцы? — удивленно воскликнул кто-то из новоприбывших каторжан. И, как по сигналу, сход разразился руганью:

— Пущай питерские барышники и алеуты в каменных хоромах живут! Им привычно!

Архангельские мещане, растолкав передовщиков, вышли в первые ряды и потребовали слова.

— Город Архангельский, народ в нем дьявольский! — пошутил Баранов, стараясь разрядить страсти. Опомнившись, опасливо зыркнул на монахов, набожно закатил глаза. — Господи, прости мя грешного, — перекрестился.

— Вам, сыроедам каргопольским, может, и привычно жить в каменных хоромах, устюжанам-табачникам — тоже! — огрызнулся старовояжный стрелок Антипин. Скинул шапку, кланяясь сходу и монахам. — Чего хотят господа компаньоны, главные наши пайщики? Ведая или не ведая того, хотят нашими руками пустынное место превратить в неметчину… Архангельск онемечили, теперь здесь? Где это видано, чтобы русичи под барабан на работу ходили?

Чтобы под музыку за стол садились? Ныне по нужде всякой дрянью сквернимся, после, как питерские бояре, будем устриц сосать под музыку?

Вразумите, батюшки, отцы преподобные?!

Келарь Афанасий, тощий и длинный, потеребив тесемочку на косице, задумчиво ответил:

— Нам с барабаном негоже! Нам с молитвой — и за стол, и на работу…

— Так-то вот! — обрадованный поддержкой монахов, пригрозил пальцем стрелок.

Старовояжный Зиновьев со шрамленым лицом и кружевным воротом женского платья под камлайкой, не спрашивая дозволения, обратился к сходу:

— А я то думаю, отчего десятый год все строю и строю?

«Трехсвятительскую» крепость строил, «Павловскую», «Афогнакский» редут, одиночки всякие… Кто я по контракту? Промышленный! Стрелок! Я зверя добывать прибыл, а не города строить… Иркутским нашим компаньонам — нужда в городах, пусть сами строят за десять рублей ассигнациями при компанейском харче!

Баранов от досады натянул треуголку до бровей, пышные усы стали задираться концами, почувствовав, что спор заходит в опасное русло, где он теряет власть над людьми. Поднял руку, гул не прекратился. Василий Медведников, верный дружок, вынул из-за кушака пистолет, выстрелил в хмурое низкое небо.

— Тихо, господа промышленные! Эдак каждый только себя слышит. Пусть управляющий говорит.

— Ты, Зиновьев, поболее моего на островах служишь, а потому я тебя и слушать, и уважать должен. Но и ты меня выслушай и ответь при людях, чтобы все слышали: в какую партию вчера просился?

— Ну, в якутатскую! — неохотно ответил Зиновьев, воротя нос в сторону.

— В якутатскую! — громко повторил управляющий. — Потому что в ней бобров и котов на пай взяли вдесятеро больше, чем в других. А теперь спроси у Куликалова, Пуртова, у Кочесовых или у любого, кто оттуда вернулся: можно ли там продержаться без крепости? Другие за тебя строить будут, а ты только промышлять?

— Я отдаю пайщикам Компании половину добытого, пусть строят или работных нанимают, — огрызнулся Зиновьев без прежнего запала.

Баранов понял, что до конца не убедил собравшихся, осерчал на самого себя. Усы пуще ощетинились, встав торчком, как у морского кота:

— По контракту каждый из нас все трудности вояжные должен терпеливо сносить и быть в повиновении начальствующих. Тот изменник отечества и общества почитается, кто из страха в опасном пути или в облаве на медведя оставит своих товарищей! — Тут Баранов понял, что слегка перегнул, так как лицо у Зиновьева побагровело.

— Я и не говорю, что ты кого-то бросил, — поправился миролюбивей и тише. — Но, отказываясь делить трудности подсобных работ, ты нас предаешь…

Думаешь, мне сладко? — Тряхнул бумагами, которые все еще держал в руке. — Почитать бы от начала до конца, как меня господа компаньоны кроют за то, что ради их коммерческой выгоды не нарушаю инструкций охотского коменданта.

Мы — люди русские, государственные, сперва служим Отечеству, а уже потом всем остальным, кончая брюхом!

— Брюху в самую последнюю очередь, — раздался примирительный смешок… — Через него душу скверним!.. Батюшки, можно ли в пост есть морского паука?

На лице Ювеналия отразились такие глубокие чувства скорби и брезгливости, что толпа захохотала. Баранов с облегчением сунул письма в карман сюртука:

— Ладно, — сказал миролюбиво. — Город построить — не кадьячку забрюхатить, — ухмыльнулся, опять приводя монахов в недоумение. — Места там, не в пример нашим, сухие, строевого леса много, на лайдах черно от зверя, с якутатами — мир. Иван Кусков уже поставил укрепление, ждет не дождется подмоги. С Богом, детушки!.. Под началом приказчика Ивана Григорьевича Поломошного грузитесь на «Трех Святителей». Пока погода жалует — с Богом!

Вперед выступил малорослый купец в зеленом сюртуке и белых суконных штанах, неожиданным для его росточка баском поправил Баранова:

— Не приказчик, а правитель матерой Америки, уполномоченный особым доверием Компании и Григория Ивановича Шелихова.

После схода прошел час. Где-то, неохотно разминаясь, застучали топоры, где-то, чертыхаясь, начали рыть ямы на каменистом кадьякском берегу. Как всегда поначалу везде что-то не ладилось. Только начали погрузку «Трех Святителей» — откуда ни возьмись над галиотом засвистела крыльями большая, старая и ворона.

— Кыш, курва! Кыш! — во всю луженую глотку заорал Иван Поломошный, правитель матерой Америки, схватив отпорник, кинулся на бак. Но ворона успела сесть на планширь, задрала хвост, выпустила белую струю, разинула поганый клюв и так каркнула в лицо тотемскому купцу, что ему показалось, будто пахнуло падалью из поганых кишок. Каркнув другой раз, ворона со свистом замахала скрипучими крыльями и улетела на восток.

Это был плохой знак. Поселенцы-каторжники с перепуганными лицами скинули шапки, стали креститься, отправили посыльного к Баранову. Тот, не подал вида, но тоже обеспокоился: натянул шляпу, вышел на берег проследить за погрузкой. Несчастья продолжались: между причалом и бортом судна упал с трапа ссыльный Агеев. Выбравшись из воды, стонал, говорил, что стиснуло грудь до хруста. Волнения в бухте не было, но судно могло качнуться.

Больного под руки увели в казарму. Стали искать компанейского штурмана Измайлова, нашли до беспамятства пьяным в землянке его кадьякской крестницы, едва растолкали, а он наотрез отказался следовать к якутатскому берегу.

Баранов, перессорившийся с Бочаровым, а теперь озлившийся и на Измайлова, велел принять «Трех Святителей» Прибылову, еще не отдохнувшему после возвращения. Продолжалась погрузка. Громко ревели коровы и бык, упирались, не желая идти на галиот. Бык сбросил трап и кидался на людей.

Но, где силой, где лаской скотину все же загнали на борт «Трех Святителей». Семейные переселенцы во главе с приказчиком Поломошным тоже поднялись на галиот. Подштурман Прибылов соглашался зимовать у Кускова и по-хозяйски расхаживал по палубе, пробуя, как закреплен груз.

Ветер трепал бороду, которую мореход не успел сбрить после летнего похода и нес облака на восток. Седобородый архимандрит благословил иеромонаха Ювеналия следовать с партией в Якутатское поселение. В делах и заботах дня забылась злополучная ворона.

Промышленные и монахи высыпали на причал проводить судно. Инок Герман со своим братом, молодым Иоасафом, в белых от муки рясах, принесли мешок горячего хлеба. Архимандрит отслужил молебен о благополучном плавании. Галиот оттолкнули от причала, на мачте подняли Российский флаг.

Большие шлюпки буксиром вывели его из бухты. Ахнул холостым зарядом фальконет со сторожевой башни, ему вторила мортира с батареи. Клубы дыма покатились по черной воде. Салютовал и галиот, прощаясь до весны.

Прошло две недели. Люди за три-четыре версты от крепости рубили лес, на себе таскали бревна к стенам. Начинался рабочий день затемно, уже впотьмах работные расползались по казармам. У кого-то хватало сил пробормотать молитву, стоя под иконой, другие крестились и падали на нары…

Монахи не гнушались черной работы: таскали бревна, распускали их на доски, готовили еду, пекли хлеб, а по ночам приглушенно, чтобы не мешать отдыху промышленных, молились. Менялись караулы, моросил дождь.

В морском пути от Охотска, в тесном корабельном многолюдье, Сысой и Васька редко виделись с Куськиным и Агеевым, на Кадьяке и вовсе разошлись по разным казармам, но снова сблизились с Тимофеем Таракановым. Всех троих Баранов отправил к мастеру Алексею Шапошникову строить кузницу.

Кроме этих работ, как все, своим чередом они ходили в караулы.

Был полдень. Ретивые до порядка монахи ударили в деревянное клепало, созывая друг друга на братскую молитву. Как по команде, стих стук топоров.

Только Сысой с Васькой некоторое время увлеченно постукивали, расщепляя на доски чурку. Они уже накрыли драньем крышу кузницы и не мокли, как прежде, под открытым смурым небом. Тараканов, услышав клепало, присел на лежак, устроенный мастером, поджидая, когда связчики закончат работу.

— Тимоха! Сбегал бы в поварню, здесь и отполдничаем! — предложил Шапошников, ополаскивая в ушате большие, черные, крючковатые как клещи руки. Он не любил казарменного многолюдья, под крышей кузницы уже устроил себе лежак.

Тараканов убежал за обедом. Поджидая его, мастер с черным, будто литым из чугуна лицом, возился с инструментом, раскладывая по местам. Васька встал на руки ногами вверх, пробовал попрыгать на одной, но со смехом шлепнулся на земляной пол. Сысой втыкал нож в сучковатую чурку. Мимо кузни, громко шаркая и загребая землю башмаками, проковыляла индейская девка в барском платье с двумя котлами в руках: несла обед управляющему. Ее, дочь тойона с матерой Америки, кем-то плененную, потом проданную и перепроданную калгу-рабыню, Гаврила Прибылов выменял у диких в Бристольском заливе. Чем-то она приглянулась Баранову, он ее выкупил у морехода и держал вместо прислуги. Все старовояжные понимали, что сожительствовал, поскольку она жила в его полуземлянке, а в ней были только одни нары.

Вскоре и сам Баранов вышел из жилухи, повертел круглой головой и, не найдя, что надо, стал строгать щепу для растопки печи с просохшего венца избенки.

— Язви их, барышных, — проворчал мастер, — одной рукой строят, другой — ломают, — и к тоболякам, неприязненно глядя на их шалости. — Все балуете?

Отдыхали бы, что ли?! Или делу учились?! — Заложил между черных, кривых пальцев кованый гвоздь и согнул, как глиняный.

— Ух ты! — Удивился Васька. — Дай попробую… — Взял гвоздь и едва распрямил двумя руками.

— Научи!

— Научу, — хмуро согласился мастер. — И людей из вас сделаю?

— А мы кто? — обиделся Сысой, подбросил к потолку и поймал за топорища два топора: — Куда? — Насмешливо скривил безбородые губы.

— Баловство! — Широкие, опаленные брови мастера сошлись на переносице, пересеченной глубокой морщиной.

— Третий венец сверху, где управляющий щепу драл, — указал топором Сысой и метнул. Один за другим колесом они полетели: «Дук! Дук!» — Лезвие к лезвию, одно топорище вверх, другое вниз.

— Задаст тебе Алексашка! — С осуждением хмыкнул Шапошников, покачав головой. На выбритом, будто литом лице трещинами обозначились борозды морщин.

В белой кружевной рубахе покрытой камзолом Баранов, действительно, высунулся из двери. Его пышные усы равномерно двигались, дожевывая обед.

Он оглянулся по сторонам. Вскинул глаза на мастера, взглядом спрашивая, кто стучал, увидел два торчавших топора, поводил возле них носом с одного бока, с другого, снова обернулся к кузнице:

— Это кто такой ловкач?

Сысой замялся, слегка смутившись:

— Ну, я!

— Еще раз сможешь так же? — Баранов вытер ладонью усы.

— А чего?! — Сысой вразвалочку подошел к землянке, выдернул топоры и отступил на прежнее место: — Кинуть, что ли?

Баранов, ни на шаг не отступая, указал пальцем:

— Сюда же!

Обдавая ветерком, топоры пролетели мимо него, воткнулись, как прежде.

Баранов, щурясь, опять поводил возле них носом.

— Молодец! Только в мою избу больше не кидай: первую зиму живу в тепле и сухости, а то все по палаткам, по бараборам…

Тараканов принес котел с кашей, соленую рыбу, хлеб. Шапошников скинул с плеч кафтан, расстелил под кровлей, снял шапку, пошарил глазами по стене, где должно быть иконе, указал на восток и начал читать «Отче наш».

После молитвы работные отполдничали, мастер прилег отдохнуть. Тимофей вытащил потрепанную книгу, Сысой с Васькой, покуривая, думали, чем бы заняться. И тут на батарее у входа в бухту громыхнула мортира, ей поддакнул фальконет на сторожевой башне.

Задремавший, было, Шапошников поднял тяжелую голову. Баранов распахнул дверь полуземлянки, выскочил в шляпе и сюртуке на одном плече, с подзорной трубой подмышкой. На ходу одеваясь, побежал к сторожевой башне. Из казармы выскочила с ружьями караульная смена, полезла на стены крепости.

Со смотровой площадки свесился Агеев:

— Парус какой-то в заливе!

Баранов забрался наверх по скрипучей лестнице, сдвинул шляпу на затылок, приложился к подзорной трубе:

— Вроде, галиот, — пробормотал. — Чей?

— Должно быть к Лебедевским на Нучек шел, — шепелявя беззубым ртом, подсказал старовояжный с фузеей в руках.

Управляющий отдышался, протер стекла трубы рукавом рубахи, снова, приложился, щуря другой глаз, смотрел долго, с упора на локти.

— Наш, «Три Святителя», — пробормотал удивленно. — Что за чертовщина? — постоял, задумчиво покусывая ус.

Галиот прошел через бухту, развернулся и, сбросив паруса, коснулся бортом причала. Разогнав кадьяков, готовых плясать по любому поводу, Баранов протиснулся вперед.

— Колоши окружили под Якутатом, байдар до ста, — пробасил Иван Поломошный, свесившись с бака, Баранов бровью не повел в его сторону.

Спросил хриплым голосом:

— Что случилось, Гаврила Логинович?

Прибылов раздраженно поскреб бороду, засопел:

— Купца спрашивай, чего случилось!

Баранов стоял, широко расставив ноги, не мигая, смотрел на морехода. Тот поежился под пристальным взглядом, выругался. — Не захотел высаживаться, луженая глотка. Что же мне, силком его на берег выпихивать?.. За тобой пришел, надо возвращаться, а то Ваньку с артелью перережут. — Помолчав, виновато, добавил: — Ильюхи Родионова с людьми на мысу в фактории уже не было. Должно быть, к Кускову подались. И наши стрелки там высадились…

Поди продержатся вместе-то…

В горле у Баранова заклокотало. Двумя руками он ухватился за края треуголки, с треском напялил ее до самых ушей, застонал, но тут же взял себя в руки. Обернувшись к дружкам, прохрипел:

— Собирайте всех!

— Нам-то что делать? — подошел выборный от ссыльных каторжников.

— Портки постирать и снова на галиот!

— Отдохнуть бы надо! — подбоченившись, заявил Поломошный.

— На кладбище! — зло ответил Баранов. — Если сподобитесь быть похороненными по-людски.

— И чего озверел? — вполголоса возмущались поселенцы.

Лицо оскорбленного приказчика пошло пятнами, он вытянулся, так что ростом почти сравнялся с Барановым, и заявил раскатистым голосом:

— Я требую отдыха своим людям! — Баранов глядел мимо, делая вид, что не замечает его. Это привело приказчика в бешенство.

— Александр Андреевич! — смущенно пророкотал иеромонах Ювеналий. — Если мы и допустили промах, неужели настолько серьезный?

Баранов сорвал с головы шляпу, швырнул ее на мощеный причал, закричал, багровея:

— Молите Бога, чтобы наши в Якутате были еще живы. Иначе завтра перебьют Лебедевских, а послезавтра нас.

— Помилуйте, но кто же здесь нам опасен? Не туземцы ли с алеутами?

Весьма милые люди.

— Они, милые, и перебьют. И вместе с рубахами снимут кожи! — Баранов осекся, взял себя в руки, поднял треуголку, выбил ее о колено, холодно откланялся и зашагал в крепость.

Через четверть часа полторы сотни старовояжных стрелков и новичковказар собрались в казарме. Всех работных кадьяков удалили из крепости.

Баранов в сыром сюртуке влез на китовый позвонок:

— Господа! Поселенцы, посланные в Якутат, проявили перед колошами преступную слабость. Не вам объяснять, какая последует расплата. Мне нужны полсотни удальцов. Выходим в море сегодня на галиоте и галере. Охрану крепости доверяю отставному прапорщику Чертовицыну… Караулы утроить, кадьяков без досмотра в крепость не пускать. Якутатских заложников держать в аманацкой избе под охраной, кормить хорошо, но держать взаперти.

Измученную скотину, к ее великой радости, снова свели на берег и угнали в избу-одиночку к затворнику Филиппу Сапожкову.

«Три Святителя» и галера «Святая Ольга» вышли из Павловской бухты в полночь. Васька с Сысоем ерзали на жесткой тесаной банке, налегая на весло.

Лишь на рассвете на галере поймали попутный ветер и подняли парус. Гребцы попадали под лавки. Судном правил протрезвевший компанейский штурман Герасим Измайлов. На его щеках, посеченных морщинами, золотилась недельная щетина, поверх сюртука была надета алеутская камлея из сивучьих кишок, голова покрыта котиковой шапкой. Ветер трепал его длинные, распущенные волосы. Помня недавние обиды друг на друга, один хмур, другой угрюм, Измайлов и Баранов лишь изредка перебрасывались словами и только по делу.

При равномерном покачивании галеры под парусом управляющего сморил сон. Он втиснулся в низкую каюту, лег, не раздеваясь, и быстро уснул.

Измайлов, как все старовояжные, умеющий работать и гулять сутками, остался на корме один. Вскоре галеру обошел галиот с Гаврилой Прибыловым на штурвале. До Чугацкой губы суда дошли при хорошем ветре и пологой волне.

Возле Нучека увидели до двух десятков больших байдар: якутатских, медновских и чугацких. Кто есть кто было видно издалека по форме лодок и по посадке гребцов.

Подняли отдохнувшего Баранова. Он выбрался из тесной каюты, щелкнул подзорной трубой, поводив ей, выругался:

— Плохи дела коли эскимосские племена Собаки объединяются с колошскими племенами Ворона.

Галиот и галера вошли в закрытую бухту Константиновской крепости. По всему видно было, что лебедевская артель ждала осады. Узнав шелиховских партовщиков им салютовал фальконет с проездной башни. Ворота распахнулись, управляющий артелью, Григорий Коновалов, высокий, статный, с окладистой каштановой бородой по груди, вышел встретить прибывших. За ним на берег высыпала толпа лебедевских головорезов, вооруженных фузеями, тесаками, английскими пехотными ружьями.

Григорий по сходням поднялся на галеру, скинул шапку, поклонился Ювеналию, приветливо кивнул Баранову, увидев Измайлова, служившего прежде в лебедевской артели, поликовался с ним со щеки на щеку. Следом за Коноваловым на борт поднялись несколько промышленных, высматривая знакомых.

— Прошка… Егоров?! Ты, что ли? — привстал с банки Сысой.

Окликнутый обернулся, удивленно пошарил глазами по лицам гребцов и радостно вскрикнул:

— Слобожанин?

Всего-то неделю они пробыли вместе в Бийском остроге, но здесь, на краю света, встретились как родственники. Прошка потянул Сысоя за собой:

— Терентий и Ульяна в крепости, пойдем, они обрадуются.

— Андреич, друга нашел, — светясь лицом, Сысой схватил управляющего за рукав. Васька за его спиной смущенно перетаптывался с ноги на ногу, показывая, что он тоже не прочь сойти на берег.

— Час простоим, не меньше! — кивнул Баранов. — Ступайте с Богом. Только водки не пейте — выпорю!

На берег сошли и другие промышленные, имевшие в Константиновской крепости друзей и врагов.

— Сидим, как крысы в погребе, — жаловался Прохор. — Чугачи обнаглели: крадут, задирают. При поварне — прислуга, совсем старик, из жалости взяли в работные, и вдруг, ему слово — он три, к нему с улыбкой — он с кулаками.

Старик этот появился на Нучеке доброй волей и нанялся каюром. По слухам, тяжело болел в родном селении. Кадьяки и чугачи, в отличие от алеутов, сжигали жилье, считая его оскверненным, если под кровлей кто-то умирал, больных выносили за селение и забрасывали хворостом, как покойников, хотя несчастный, бывает, с неделю лежит живой, стонет под дождем и снегом. Так родственники поступили и с этим чугачем, но он поправился и по обычаю своего народа начал новую жизнь.

У чугачей — в обычае меняться именами с близкими друзьями, и не только именами, но судьбой и семьями. Старику в крепости приглянулась огромная собака управляющего по кличке Саргас. Он пришел к Коновалову и попросил разрешения породниться с его псом. Григорий, смеясь, разрешил, и Саргас стал ходить в гости к Шугачу, принося ему собачьи лакомства. Однажды старик приплелся в землянку управляющего, когда того не было дома. Пес, рыча, повалил его на землю и, угрожая перекусить глотку, держал так до прихода хозяина. После этого «Саргас»- человек смотрел на побратима — пса печально, вздыхал и качал головой, опасался, побаивался, но заботился о нем, как прежде… Но даже такой каюр, живущий на иждивении артели, всем своим видом стал показывать ненависть к русским людям.

Узкими проходами Прошка провел Сысоя и Василия в казарму.

— Ульяна! — окликнул девицу, кашеварившую у каменки. Та обернулась, бросила ухват, повисла на шее у Сысоя, визжа от радости и притопывая, вдруг застыдилась, взглянув на Васильева, стоявшего за плечом дружка. Стерла со щеки сажу, перекинула с плеча на плечо золотую косу:

— За стол садитесь, гости дорогие, — смущенно поклонилась. — Я вас блинами накормлю.

Васька тоже стоял с каменным лицом, разглядывая низкий потолок.

— Чего оробел? — Сысой толкнул земляка в бок. — Это рудничные мещане Бийского уезда.

Кем-то из доброхотов оповещенный, в казарму вошел Терентий Лукин: борода в пояс, длинные как у попа волосы распущены по плечам и стянуты по лбу ремешком. Сысой поднялся, кланяясь:

— Будь здоров, Терентий Степанович! Помнишь ли по Бийскому острогу?

— Не узнал бы, — ласково привечал Сысоя Терентий, — повзрослел, покрасивел… Ульяна, выдадим тебя за него?

Ульяна хмыкнула, сорвавшись с места, а Сысой, вспомнив о доме, помолчал, болезненно морщась, сказал со вздохом:

— Женат уже!

— Тогда каким лядом сюда занесло? — удивился Лукин. — Помню, из богатой пашенной семьи. Думал Ульяна тебе в Бийском приглянулась.

— Судьба, — опять вздохнул Сысой.

— Ну и быстры тоболяки?! — Прохор с Ульяной глядели на него с недоумением.

— А Васька холостой! — улыбнувшись, Сысой указал глазами на обмеревшего дружка, стараясь его расшевелить — Его можно женить, если у вас своих женихов мало!

Ульяна сорвалась с места. Васька стал темней свеклы, взглянул на смеющегося дружка — будто хотел убить. Сысой знал его с малолетства, но впервые увидел другими глазами, со стороны. Он был нетороплив, степенен и кряжист, как большинство крестьянских детей, которых наметанный глаз легко примечал среди разношерстного служилого сброда. В Ваське не было ни лихачества, ни удали, ни пронырливости, обычных для казачьих и солдатских детей. Русые волосы, круглое лицо, шелковистая молодежная бородка, ровно покрывала щеки. Рубаха, шапка, бродни, — все изрядно поношенное, но сидело на нем ладно, дыры подшиты ровными и даже красивыми заплатами.

Поглядывал Сысой и на Прохора. За год на промыслах он сильно переменился: стриженая борода не по возрасту густа, одевался как все, не первый год живущие на островах: во фланелевую рубаху без всяких вышивок и оберегов, в сапоги и парку. Лишь преогромный крест, клацавший на груди, остался от рудничного парня, приведенного в Бийский острог. На нем была дорогая, лихо надорванная шапка, из сапога торчало сено, ворот рубахи без пуговиц лихо распахнут. Небрежным махом он скинул парку и шапку, швырнул на нары, пинком подвинул китовый позвонок, плюхнулся на него.

Ульяна поставила на стол горку намасленных блинов в простой деревянной плошке без росписи и украшений.

— Ешьте, гости дорогие! — Поклонилась, постреливая на Ваську быстрыми скользящими взглядами.

Константиновцы снарядили свой пакетбот с двумя десятками стрелков.

«Эскадра» из трех судов пошла вдоль берега Чугацкой губы, показать силу и единство «косяков». Затем, от устья Медной реки, три судна двинулись на выручку Якутатского укрепленного поселения.

Байдары индейцев на сближение с караваном не шли, но следовали за судами на безопасном расстоянии. Так, в их сопровождении, галиот, пакетбот и галера подошли к мысу святого Ильи, где, сверкая белыми склонами и ледовыми трещинами, до самых небес вздымалась дивная гора. Сысой задирал голову, глядя на хребет, о котором слышал с детства и который представлял выше куполов Тобольского кремля, пока не увидел камчатских двуглавой и Вилючинской гор. Но на них он смотрел издали. А эти — вот они! Трепыхалось в груди сердце и казалось, бормочет за плечом покойный дед Окулов, бывший здесь больше полувека назад.

Фактория была пуста, хотя еще не сожжена и даже не разграблена.

Старовояжные стрелки осмотрели следы и решили, что здешние зимовейщики подались в Якутатскую одиночку. Мыс был тих и пустынен. Тускло светило осеннее солнце, на каменистый берег набегала неторопливая волна прибоя.

Дурманный дух хвойного леса и вечных льдов тек с гор, мешаясь с запахом океана.

Васька по-хозяйски высматривал берег, покрытый лесом, елани с упавшими без хозяйской руки высокими травами. Прохор тоже был здесь впервые, озирался и с восторгом бормотал:

— Благодать, как у нас, на Алтае! Не то, что промозглый Нучек!

— Поди, озимые до стужи вызреют, — рассуждал Василий. — У нас на Дмитра куда как холодней.

Покрейсировав среди скалистых островов, покрытых хвойным лесом, суда вошли в небольшой залив, со всех сторон защищенный от ветров. Он был открыт мореходами Измайловым и Бочаровым и назван ими Якутатом. С юга виднелись белый утес острова и заливные камни. К северу, насколько хватало глаз, тянулись горы покрытые лесом и снегом. Выше всех вздымалась вершина Святого Ильи. Три ледниковых языка сползали с нее в залив. Над Якутатской крепостицей был приспущен трехцветный флаг. Вокруг укрепления дымили костры осаждавших. Увидели корабли, они убежали в лес, скрываясь за деревьями, поглядывали, что будет дальше. Ни якутаты, ни байдарщики пришедшие морем следом за галиотами и галерой, не решались напасть первыми.

Весть о том, что в Якутат прибыл Баранов, облетела залив и собравшиеся тут народы. Часть якутатских индейцев засомневалась в успехе грабежа и под насмешки сородичей ушла в свои селения. На землях ситхинских индейцев русичей никогда не было, но ситхинцы были не прочь пограбить как их, так и сородичей. Из-за заносчивости другие роды едва терпели их у себя: старых распрей и обид было много с обеих сторон.

Галиот, галера и пакетбот, насколько смогли, подошли к берегу. С нагородней махали шапками. Полоскал на ветру приспущенный флаг.

— Потери у Ванечки! — Баранов снял треуголку и перекрестился. — Слава тебе, Господи! Успели!

Ворота одиночки были завалены изнутри. С частокола спустили лестницу, по ней слез Кусков и несколько стрелков с ружьями, побежали к берегу.

Баранов проворно соскочил на сушу из ткнувшейся в песок байдары.

— Дождались, слава Богу! — Иван Кусков, глазастый и губастый, так исхудал, что ветер трепал на нем просторный кафтанишко в черных подпалинах.

— Помер кто? — обнял друга и главного помощника Баранов.

— Леха Черный. Бревном придавило. Мучился долго. Еще не хоронили.

Прими Господи!!

— Родионов с людьми у тебя?

— У меня, недели с две как пришли…

— Слава Богу!

Отощавшие промышленные с душевным трепетом обступили иеромонаха Ювеналия. Прямо на берегу он начал молебен о благополучном прибытии. Не видя ярости в действиях русских стрелков, индейцы спустились по склону к кромке леса и снова стали жечь костры, их байдары шныряли у входа в бухту.

До полуночи иеромонах отпевал и исповедовал. Уже среди ночи протиснулся в тесную землянку передовщика, похожую на корабельную каюту.

Кусков усадил его на нары, смущенно представил сожительницу:

— Моя домоправительница, Екатерина Прохоровна.

Молодая простоволосая креолка в европейском платье плутовато и насмешливо смотрела на монаха порочными глазами.

— Сожительница? — строго проворчал Ювеналий.

Кусков смутился больше прежнего, девка блудливо усмехнулась.

— Исповедовал твоих татей, — устало пророкотал монах, подавляя зевоту. — Накопили грехов, как блудливые псы блох, — без прежней строгости поднял закрывавшиеся глаза, взглянув на серебряный крестик на открытой, гладкой женской шее, пробормотал: — Обвенчаю!

Девка поджала губы, искоса взглянув на Кускова. Ювеналий встрепенулся:

— Совсем разум потерял — какое венчание без причастия? Антиминса-то нет… — Через силу выпив чашку чаю, пожаловался: — Сил нет! Отпустишь грех, будто кровь потеряешь.

— А ты ложись, батюшка, отдохни!

— А вы где? — осматривая узкие нары и тесную конуру, спросил монах.

— На галиот пойдем!

— Темно уже, не дай Бог, перехватят дикие, — свесил кудлатую голову Ювеналий: — Ты вот что — брось-ка на пол шкуру, я возле печки лягу, Катя — на нарах, а ты лезь под них, поспишь на дровах.

Екатерина с Иваном переглянулись, монах перехватил этот взгляд, нахмурился:

— Знаю, во блуде живете, но чтобы при мне под одним одеялом — не позволю… Опростились тут, — проворчал, часто зевая.

— Да как же, батюшка, гостя дорогого на пол? — испуганно запричитала Катерина. — Ложись со мной, не прельстишься ведь бедной сиротинушкой?!

Глазищи на лице Кускова хищно сузились, толстые губы вытянулись в нитку и побелели.

Монах и вовсе клюнул носом. Вздрогнув, поднял сонные глаза:

— Чего мелешь, бесстыжая?! — пролепетал. Сдернул с нар медвежью шкуру, бросил у печки, улегся и через минуту захрапел. Сквозь сон уже услышал приглушенные «уп!» и «ой!», но сил открыть глаза не было.

Утром Кусков, кряхтя, выполз из-под нар. У Катерины под глазом темнел синяк, но она, ничуть не смущаясь, добросердечно улыбалась монаху. На его вопрос беззаботно ответила:

— Впотьмах зашиблась, батюшка!

Наутро все, кроме караульных, стали крепить и расширять стены крепостицы. Баранов снарядил и послал три посольства в разные якутатские селения к знакомым тойонам. С посольствами — подарки. Почетными послами были креолы, у которых разговор с индейцами получался лучше.

К вечеру в расширенную крепостицу явились два посольства с незначительными, но ответными подарками, третье — избитым и раздетым. На другой день в первые два селения было отправлено почетное посольство со щедрыми дарами, в третье собран отряд из семидесяти стрелков.

Лазутчики немирного селения тут же донесли, сколько воинов собирается в карательную экспедицию. Индейцы знали, что Бырыма не простит оскорбления и немирное селение было набито мужчинами близких родов. Все были хорошо вооружены выменянными у бостонцев ружьями. До пяти сотен воинов потрясали ими и уверяли тойона, что перебьют косяков как котов, Бырыму поймают живьем и добудут великую славу. Селение даже не пыталось строить оборонительных сооружений, спокойно поджидало нападавших возле барабор и летников.

Отряд Баранова высадился на открытом месте в полуверсте от них. Галиот встал на рейде, перенеся пушки на один борт. Герасим Измайлов с пятью надежными стрелками поставил галеру возле берега. Промышленные выстроились квадратом в две шеренги. В середине — Баранов с пушкой и Ювеналий. Ощетинившись штыками, под барабанную дробь отряд двинулся к селению. Обстрелянный Прохор подбадривал Сысоя с Васькой:

— С вашим прохиндеем, Бырымой, мы не в таких переделках были…

Блестели штыки и тесаки, примкнутые к фузеям. Как барабан грохотал бубен. Выстроенный отряд по размеру не занимал и площади бараборы.

Индейцы без выстрела запустили его в селение, обступили со всех сторон. У доброй половины собравшихся воинов были ружья, у других — копья на ремне через плечо, луки и стрелы. Среди них бросались в глаза немногие рыжие и темно-русые, со стриженными бородами, лица у всех были вымазаны краской, тела прикрыты меховыми плащами. Из индейской толпы раздался хохот.

Предвкушая легкую победу, черные глаза выискивали и примечали для себя приглянувшуюся добычу в виде ружья или кафтана.

Но строй по команде расступился, будто акула разинула зубастую пасть, обнажив жерло пушки и самого Баранова, размахивающего дымящим фитилем.

После индейцы вспоминали, он был так сердит, что накладные волосы на его голове стояли дыбом.

— Дети Ворона! — вскричал он. — Вы обесчестили мое посольство, оскорбив не только меня, но и Русского царя, которому я верно служу, которому клялись в верности ваши тойоны. Я мог бы наказать вас всех, но не буду этого делать, так как питаю любовь к вашему доблестному народу и не хочу проливать его кровь. Но любовь моя омрачена оскорблением. Выдайте бивших моих посолов для наказания, и мы расстанемся друзьями, ваши роды получат щедрые подарки… Русский царь непобедим, кто не верит — выходи на поединок!

По толпе прокатился ропот: кто-то был возмущен наглостью кучки косяков, кто-то засомневался, что победить их легко, — индейцы не любили открытых сражений, предпочитая несколько дней таиться и подкрадываться, но напасть врасплох. Баранов уловил миг, который станет переломным либо к кровопролитию, либо к смирению. Каждый стрелок выбрал целью яростного, подстрекавшего к бойне воина.

— У нас одинаковое оружие, — прокричал он. — Вам ружья служат плохо, потому что сделаны в далеких странах для продажи. Зато нам наше оружие служит хорошо. Пусть дальний воин у костра поднимет приклад над головой.

В сотне шагов от строя индеец в деревянных латах, в шлеме из березового капа, взявшись двумя руками за ствол нового английского ружья, поднял приклад. Промышленные не любили винтовых фузей, которые трудно заряжать, сидя в байдаре. Пользовались ими только на суше.

— Семен! Покажи! — скомандовал Баранов.

Хмурый Кабанов, возвращенный из птичьей партии, взял у товарища гладкоствольное ружье, подставил вместо сошника, положил на него ствол тобольской винтовки. Раздался одинокий выстрел. Приклад английского ружья разлетелся в щепки. По толпе прокатился ропот, известивший Баранова, что перелом пошел в нужную сторону. Индеец в шлеме из капа громко возмущался и поносил сородичей, вынудивших подставить под выстрел свое ружье. Не давая толпе опомниться, Баранов стал выкрикивать, что никто дальше и точнее русича не метнет ни нож, ни топор. Азартных якутат и ситхинцев это очень раззадорило. Побросав ружья, на круг выскочила дюжина воинов, с волосами посыпанными пухом, с раскрашенными лицами. Они сбрасывали с плеч плащи и одеяла, толкались, насмехаясь друг над другом, метали ножи в дерево в обхват толщиной.

— Дети Ворона хорошие воины! — похвалил их Баранов. — Но мы владеем оружием лучше… Готов ли главный тойон встать к дереву, чтобы лучший из колошей с десяти шагов срезал волос с его головы?

Якутатский вождь пригладил ладонью поредевшие, намазанные жиром волосы, повел носом в сторону и невнятно ответил, что это не достойно его сана.

Тогда Баранов бодрым шагом вышел из-под прикрытия штыков, прислонился спиной к дереву и снял треуголку. Волосы на парике с плохо завитыми буклями топорщились во все стороны.

— Васенька, удиви! — скомандовал.

Не выпуская ружья из левой руки, краснорожий Василий Труднов вытащил из-за голяшки прямой пятивершковый нож, подкинул на ладони и метнул. Лезвие, пробив кору, прихватило несколько волосков, отчего парик слегка приподнялся, обнажая высокий лысоватый лоб управляющего.

— Слободчиков! — одними губами приказал Сысою. — Не все стены портить, покажи, что умеешь!

Общая договоренность была до высадки с галеры. Баранов предупреждал, что, возможно придется устроить состязание. Сысой передал ружье Ваське, вынул из-за кушака два топора с прямыми топорищами. Встал против управляющего, щуря глаз. Как все сибиряки он не любил накладных волосьев на мужчинах, а самого Баранова тоже за то, что рядился как шепелявая нерусь.

Метнул топор с правой руки. Просвистев топорищем, лезвие вонзилось ниже ножа. Будто рог вырос из накладных волос.

Баранов скосил глаза вверх, проворчал:

— Совесть имей, ушкуй… Парик дорого стоит!

Сысой метнул второй топор левой рукой — накладные волосы и вовсе задрались, обнажив глубокие залысины и даже темя. Баранов ухватился двумя руками за букли над ушами, отодрал парик от дерева, отступил на шаг и поднял над головой клок срезанных волос. Пять сотен индейских глоток загалдели, насмехаясь над тойоном и собратьями, вызвавшимися на состязание. Баранов же нахлобучил треуголку поверх растрепанного парика и, похаживая перед строем, выкрикнул:

— Сейчас вы увидите великого шамана, которых у Русского царя — тысячи!

Из-за штыков вышел дородный Ювеналий, потрясая воображение туземных мужчин: среди индейцев и эскимосов редко встречались люди выше среднего роста. На монахе была черная мантия и высокий клобук. Он оглядел собравшихся, набрал полную грудь воздуха и запел громовым басом:

— Великому Господину и Отцу нашему, Высокопреосвяшеннейшему Владыке Платону, митрополиту петербургскому… — его мозолистые руки с серебряным крестом поднялись над головами. Тяжелый бас, поражая слушающих, взбирался все выше и выше к хмурому небу. От этого голоса даже у промышленных побежали мурашки по спине, индейцы и вовсе глазели на монаха, теряя обычный вид высокомерного презрения ко всему и ко всем. — …Подажь, Господи, благоденствие и мирное житие, здравие же и спасение и во всем благопоспешания…

С младенчества слышал эти слова Сысой. И брат его, Егор, не раз пел «на многая лета» сильным голосом. А тут почувствовал вдруг, что у него затряслось колено. Он оглянулся и увидел стрелков, втягивающих головы в плечи, ждущих, что вот-вот должно произойти что-то невероятное.

Даже сам преподобный после вспоминал, что как в древнем храме, ощутил великое вдохновение и присутствие Святого Духа. По окончании молитвы и он уже и сам не сомневался, что будет чудо.

Дождь кропил его пышную бороду, рассыпавшиеся по плечам волосы.

Где-то на верхних небесах, выше белых хребтов и пиков, поднятое неслыханным басом на невиданные высоты, еще рокотало «Аминь!». И как удар бича небесного, пророкотал редкий в этих местах гром. Промышленные пригнулись от неожиданности и напряжения. Индейцы побросали ружья и кинулись врассыпную. Первым пришел в себя Баранов, проворно подскочил к пушке, сунул тлеющий фитиль в запал. Граната разорвалась у костра посреди селения, разметав дымящие головешки. Под дробь бубна отряд прошествовал к кажиму — индейской приказной избе, где устраивались общие мужские сборища и пляски, затем к летнику, указанному побитым посольством. В нем, конечно, остались одни старики. Молодежь, избившая посольство, скрылась в лесу. Баранов, согнувшись, вошел в хижину, называемую здесь таном, крестясь, сел возле затухающего очага. Старики жались в угол, опасливо поглядывая на него.

— Я помню тебя, — сказал одному из них Баранов. Лицо его было печальным и хмурым. — Три года назад ты привозил меха на Нучек и зимовал возле крепости. Я всегда относился к тебе с большим уважением, как к лучшему колошскому другу…

Старик, польщенный вниманием знаменитого гостя, опустил голову. Ему уже и впрямь казалось, что пара случайных встреч с русским тойоном были дружбой.

— Твой сын и племянник оскорбили меня, глубоко оскорбили! — покачал головой Баранов. — Даже не знаю, как теперь быть: мстить твоему сыну не могу из уважения к тебе, уважать тебя, как прежде, не могу из-за оскорбления твоим сыном.

Старик был растроган. Баранов же долго разглагольствовал о том, что и он уже и сам не молод, а хулиганские выходки некоторых колошей не дают долгожданного покоя. Наконец, одарив старика, он добился обещания, что тот сам накажет виновных. Затем Баранов нашел шамана с главным тойоном якутатов, лаской и угрозами склонил их вновь присягнуть и больше не нарушать клятвы.

Вокруг иеромонаха толклись осмелившиеся выйти из леса воины.

Благословляя пребывающий во тьме народ, Ювеналий читал молитвы и жег благовонный ладан перед восхищенными слушателями. Толмач-креол Игнатий Бочаров то и дело сбивался, не умея перевести сказанное на местный язык: мычал и краснел, понукаемый то дикими, то иеромонахом.

Не задерживаясь в Угалягмуцком селении, отряд погрузился на суда и ушел в Якутатский залив. Вскоре от ближних селений явились почетные послы с подарками: три посоха, украшенные орлиными перьями и обвешанные бобровыми шкурами были преподнесены управляющему. Послы предлагали выдать аманат, уверяли, что у них нет пленных белых людей и просились в подданство к русскому царю.

Тойон Акойского жила прислал подарки и аманат-заложников, среди которых были его дочь и племянник, передавал через них, что желает принять русскую веру. Оставив заложников в Якутатском поселении, уже на другой день галера с монахом на борту ушла в Акой. За ней следовал пакетбот «Святой Георгий» под началом Григория Коновалова. В пути усилился ветер, поднялась крутая волна с запада. При начавшемся отливе суда не решились войти в устье реки, где стояло селение. Посольство, монах и охрана сели в байдары, выгребли к берегу и были встречены акойцами с большим почетом.

Природным русским людям и креолам не дали выйти из лодок — их подхватили на руки и донесли до селения. Как это принято у индейцев по всякому поводу, для гостей плясали, тойон угощал их палтусиной, еловой корой мешаной с голубицей и жиром, одаривал бобрами, каялся, что его воины в прошлом году напали на русский лагерь, а захваченные тогда в плен алеуты были проданы народам, жившим дальше бухты Чильхат и там, по слухам, умерли.

Выбрав в крестные отцы спокойного, добродушного отставного прапорщика Родионова, и тронув искренним покаянием отца Ювеналия, тойон крестился под именем Павла Ильича Родионова.

Щедро одарив акойцев, стрелки с иеромонахом вернулись на суда и взяли курс на ближайшее жило, не высказавшее ни враждебности, ни приязни.

Родионов и Коновалов по своему почину хотели обаманатить индейцев, державших хитрый нейтралитет, но, высадившись на берег, в селении никого не нашли. Стрелки обыскали пустые бараборы, взяли рыбу и мясо, оставив бисер в обмен на продукты. Из леса доносились лай собак и плач детей.

Полтора десятка стрелков с ружьями пошли туда по тропинке. На них с ревом налетели индейцы с размалеванными лицами.

Отряд отбился штыками и отступил к берегу, но толмача, Игнатия Бочарова, замешкавшегося возле ручья, закололи кинжалами. В тот же день какнауцкий тойон этого селения прислал посольство с дарами, и велел передать, что толмача убили не они, а ситхинцы, озлившиеся дружелюбием сородичей к косякам.

Слух о Баранове и белом шамане уже полз по селениям, внушая суеверный ужас. Объединение раскололось. Ситхинские индейцы, проклиная якутатских сородичей, ушли на лодках к югу. Чугачи и медновцы выслали посольства с подарками и заверениями в верности. Мятеж был подавлен. Стрелки лебедевской артели ушли на Нучек, шелиховские получили заложников из близких к укреплению селений и взяли курс на Кадьяк. Иван Кусков с Екатериной возвращались в Павловскую крепость, но обвенчаться не могли и там. Иван подобрал Екатерину в Охотске, замужней, вывезенной с островов матросом и брошенной. О том, жив ли ее венчанный муж и где он, они не знали.

В Якутатсккой крепостице, превращенной в укрепленный редут, остались приказчик Иван Поломошный, часть каторжных томских крестьян с женами, стрелки из сводных партий Куликалова и Пуртова, Демьяненкова и Кондакова.

На обратном пути шелиховские галера с галиотом зашли в Кенайский залив и на полуострове между Аглицкой и Кочемакской бухтами задержались, оставив часть отряда, монаха Ювеналия и мастера Шапошникова. Еще в прошлом году там была найдена медная руда и срублена одиночка с нагороднями по-промышленному. Здесь, в избе-одиночке Баранов устроил всем участвовавшим в якутатском вояже праздник. Пока монах с мастером бродили по полуострову, осматривая месторождение, стрелки пировали.

Баранов поднес Сысою чарку.

— Верная у тебя рука, ушкуй: что десница, что шуица, одна другой не хуже.

С поклоном потянулся Сысой к чарке, выпил, хмелея, стал похваляться:

— Велика важность с накладных волосьев макушку стричь. Натянуть бы на тебя, Андреич, боярские штаны-лосины, я б те стыдно место побрил. В этихто, — кивнул на суконные штаны, заправленные в сапоги, — оскопить могу… — И захохотал!

Баранов побагровел, глядя на юнца. За столом притихли, думая, что казар намекает на молодую аманатку, подсунутую акойским тойоном. Васька Труднов навалился грудью на стол, хрястнул тоболяка под глаз — Сысой вместе с лавкой улетел в угол. Но испитая оловянная кружка осталась у него в руке.

Ей он и звезданул Труднова в лоб. Удар был не сильный, но ручьем хлынула кровь. Дюжий Медведников с Баламутовым вскочили, заломили Сысою руки и вышвырнули за дверь.

— Хрен с вами! — крикнул он, сплюнув кровью, поднялся на ноги. — Чтобы я, крестьянский сын, говорил с оглядкой на ваши кулаки?! Не бывать тому! А вы псы и холопы!

Он ждал, что следом вылетит Васька Васильев. Пошатываясь, удивленно потоптался на месте и, не дождавшись дружка, ушел спать на галеру. Утром Васька сопел рядом с ним. Вспоминая пирушку, ворочая во рту иссохшим языком, Сысой подумал: «И чего я так озлился?» Вспомнил, что Баранов, хваля его, сказал: «Мне такие нужны!» С того все и началось. Сысой пощупал затекший глаз и с удовольствием припомнил, что Труднов за это поплатился.

Засветло уже в каюту протиснулся сам Баранов в канифасной камлайке и бобровой шапке: немецкую одежку он сложил в мешок как только ушли из Якутата. Посмотрел на Сысоя, посочувствовал:

— Ишь, как отделали, жеребцы. — Вздохнул: — Не умеют пить с достоинством. Может, тебя опохмелить, сынок?

Но Сысоя опять нечистый дернул за язык:

— Я не купец, чтобы опохмеляться? — проворчал. — У нас искони все трезвые и накладных волосьев не носят…

Баранов опустил голову, вздохнул:

— Зря ты так… Нас, природных русских людей, здесь мало. Друг за друга держаться надо, а не злословить.

— Что рядишься, как нерусь, коли русичем зовешься? — проворчал Сысой, отворачиваясь к переборке, — усмехнулся. — Шильц вон, ну немец и немец, а ты…

— Что делать, если служба такая?! — терпеливо скрывая раздражение, сказал управляющий. — Приходят бостонцы или англичане, Шильцу кланяются как губернатору, а от меня нос воротят, когда одет по-промышленному… Ну, ладно, — Баранов выполз из каюты. — Нет у меня на тебя обиды. Не враг я тебе!

— Я тебе — тоже! — пробубнил Сысой.

— И на том спасибо! — закрыл дверь управляющий.

Васька сел, протер глаза.

— Зачем старика обидел? — сказал с укором.

Сысой промолчал. И после не лез с разговорами. Пробежала между друзьями черная кошка, задела крылом черная лебедь-обида. Изредка перекидывались словом, а зло оставалось. С Трудновым Сысой помирился на третий день, а Ваське все не мог чего-то простить. Чего? Сам не понимал.

Вернувшиеся с якутатского дела люди с удивлением отметили, что в Павловской крепости тоже не теряли время даром: заложили церковь внутри крепости, на несколько венцов подняли пятистенок для миссии. К большому неудовольствию Баранова, за крепостной стеной вблизи от острога освятили и заложили восьмигранное основание церкви для инородцев. Шел дождь. Даже в отапливаемых казармах покрывалась плесенью и гнила сырая одежда.

Не застали вернувшиеся стрелки и прежнего благоговения перед миссией.

Многие из колониальных служащих были раздражены тем, что монахи вникали в мирские дела и пытались сломать привычный для них образ жизни. Сначала миссия потребовала от всех природных русских людей отказаться от сожительства с туземными девками. Поняв, что плетью обуха не перешибить, стали требовать, от сожительствующих явно, крестить своих женщин и венчаться с ними по церковному обряду. Но многие из промышленных имели жен в России, иные от них и бежали за море, они и слышать не хотели о венчании. Седобородый архимандрит страстно стыдил приход, говоря уже не о грехе кровосмешения, а о том, что своим нежеланием венчаться с алеутками и кадьячками, промышленные оскорбляют местные народы.

Угрюмые алеуты над увещеваниями русского шамана отмалчивались, кадьяки смеялись над глупым русским законом: чтобы переспать с девкой надо испросить разрешение у тойона и монаха, у отца и матери, у мертвых предков, отстоять несколько служб в церкви, собрать на пир друзей и родственников и только потом залезть под парку к приглянувшейся красавице. А случись, надоедят они друг другу — чуть не самого царя и главного шамана надо просить, чтобы дольше не жить вместе.

У островных народов если хотелось парочке пожить вместе — они жили.

Разве, добрый жених давал подарки родне жены. Надоел муж жене — та уходила. Все, что мог сделать муж — потребовать у родни вернуть подарки.

Хотелось жене пожить с приятелем мужа, она спрашивала мужа, а не шамана.

Надоедала мужу, тот уходил. Все равно дети принадлежали родне жены, а рожденные от одного отца и разных матерей даже родственниками не считались. Оторвавшиеся от родины и церкви старовояжные промышленные находили местные обычаи разумными. Когда монахи стали препятствовать блуду в казармах, они завозмущались.

На седобородом архимандрите драный подрясник висел как на пугале.

Почерневшие пальцы не отпаривались в бане. Молодые монахи выглядели не лучше: постились постом истинным, хватались за самую грязную работу, а по ночам, укутавшись в черные мантии, сходились на братскую молитву. Осип Прянишников, имевший охоту в духовном звании, пробовал отстоять всенощную наравне с ними. Братия пела, читала катавасию, антифоны и акафисты. Осип собрал все силы, чтобы достоять до полуночи, а после с ужасом понял, что бдение не кончится до утра. За полночь, без сил, он дополз до нар и упал, стыдясь своей немощи.

Баранов, обходя караулы на стенах, задержался на сторожевой башне возле старовояжного стрелка Алексашки Молева. У того заканчивался контракт с Компанией. Почти пять лет назад на галиоте «Три Святителя» под началом Митьки Бочарова они вместе уходили из Охотска. В пути пришлось хлебнуть лиха. Еще возле Камчатки на судне потекли бочки с водой. Вскоре среди команды и пассажиров начались болезни. На Уналашке заправились водой, утром хотели следовать дальше, но случился такой шторм, что галиот разбился прямо в бухте.

Зимовали на Уналашке голодно. Молев с алеутами пошел к Кадьяку на байдарах за помощью, но был побит в пути и с немногими выжившими вернулся ни с чем. Весной экипаж разделился: Бочаров с бывалыми людьми отправился на байдарах к северу, описывать Бристольский залив, Баранов с промышленными, тоже на байдарах, продолжили путь к Кадьяку. Часть команды осталась ремонтировать галиот. Стрелок Молев за четыре года дважды переболел цингой и потерял все зубы. Теперь беззлобно упрекал управляющего, шамкая впалыми губами и брызгая слюной:

— Стою вот, вспоминаю, как мою партию перебили, как шли с тобой на байдарах с Уналашки: от острова к острову, а ты не вставал: месяца полтора, провалялся в байдаре, скрученный хворью?! Брехал нам, дуракам, какие города построим, со всем белым светом торговать будем, заживем на краю земли в богатстве и роскоши… Вот уже и контракт кончается, — стрелок растянул в усмешке впалые губы. — Сыты никогда не были, сквернились всякой дрянью, лишь бы брюхо набить. А для чего? Кого из старовояжных не спрошу, никто не может ответить.

— Крепость построили, верфь, и несколько факторий… Мало, конечно, — вздыхал Баранов. — Делали все не так, и не там, где надо…

— Помню, лежишь, скрипишь зубами от боли и нас, подбадриваешь: мол, трудное начало — добрый конец! — Продолжал язвить караульный. — Вот уже и конец службе, что хорошего было?

— Грешен, — винился Баранов, — не думал, что все дастся таким трудом. Но дело наше только начинается.

— С меня хватит, — ругнулся Молев. — Вернусь, женюсь на какой-нибудь вдове. Каждый день буду есть хлеб, квас пить…

— В Охотске сопьешься до смерти! — раздался тихий внятный голос.

Караульный вздрогнул, обернулся, перекрестился и сплюнул. К говорившим неслышно подошел инок Герман.

— Александр Андреевич, будьте милостивы, распорядитесь дать нам еще пять топоров. Приказчик отказывает, — опустив голову, смиренным голосом попросил миссионер.

— А прежние куда девались? — удивился Баранов.

— Работные из кадьяков говорят, их обокрали сородичи во время работ.

— Будут топоры, сам прослежу, — поклонившись, ответил Баранов. — Но с тойона взыщу.

— Не надо! Наш келарь расплатится, — чуть ли не шепотом возразил монах и через минуту словно растаял. На башне опять остались двое.

— Носит их черт, прости, Господи, — выругался караульный. — Другой кто поднимается по лестнице — скрип и скрежет на всю крепость. Этот будто на помеле… И другие не лучше. Свалились на наши головы… Давеча был сильный дождь, я привел свою кадьячку в казарму. Куда еще? А постник, Макарий, встал над нами и канючил: «грех-грех!» Из-за него осрамился на весь Кадьяк.

Девке что? Она же не понимает, а мне каково?

— Правильно делают! — вспылив вдруг, ударил кулаком по стойке управляющий. — Опростились, сами стали хуже диких. — Резко повернулся, пошел к лестнице. Она заскрипела, застонала под тяжелыми шагами.

Моросил дождь. Два месяца сряду топились печи, обвешанные сырой одеждой из кож, пера, сукна, льна, она никогда не просыхала и в казармах стоял гнилостный запах. Повседневная сырость доводила новоприбывших до исступления: со слезами в голосе иные бормотали, оглядывая беспросветное низкое небо: «Господи, уж лучше бы недолгий ливень или снег… Морозца бы, как в Сибири». И нашептали по углам.

Порыв северного ветра прошил Павловскую бухту, поднимая волны, срывая с гребней брызги и пену. Он принес запах снега и холодов, забренчал драньем на кровлях. От другого порыва задубела на людях сырая одежда, заскрипели стропила под крышами. Работные разбежались по казармам и землянкам, прильнули к печкам, а ветер все крепчал. На воде была только галера «Святая Ольга», остальные суда подняли на обсушку. Пока передовщики собирали работных, чтобы вытащить ее, ветер и волны сами вышвырнули судно на пологий берег. На глазах промерзших людей оно обрастало льдом, превращаясь в белую гору.

Запас дров быстро кончился, кое-где ломали нары и жгли сивучий жир.

Утром ветер стал стихать. Округу сковал прочный, как железо, лед. Дверь в казарме так примерзла к косякам, что ее с трудом выбили прикладами и пошли освобождать других.

На Спиридония-солнцеворта, когда в добрых странах зима поворачивает на морозы, а пашенные и посадские люди ставят пиво к Рождеству, здесь потеплело. Баранов тут же отправил пятерых стрелков в одиночку к Филиппу Сапожникову, проведать жив ли затворник, цел ли компанейский скот.

Посыльные вернулись на другой день с мерзлыми кругами молока и с желтым коровьим маслом.

На святого Агея и вовсе потекло с крыш. Работные снова стали строить церкви и готовиться к светлому Рождеству. Спешили. Оставили другие работы и перед самым праздником накрыли крепостную церковь и дом для миссии.

Монахи освятили его, сырой, не просевший, со множеством щелей, которые предстояло конопатить, к радости промышленных и к своему великому облегчению, они перешли туда на жительство. В казарме стало просторно, но после выноса икон двое работных, спавших неподалеку от монашеского угла, покрылись чирьями.

Всенощная служилась в крепостной церкви с голыми стенами и неподогнаными половицами. Внутрь было не протиснуться, народ стоял и за крыльцом, прислушивался к пению, вспоминая далекую родину, детство, родителей. В полночь ударили колокола, снятые с судов, к крепости сбежались работные алеуты и кадьяки, жившие неподалеку.

На праздник старосты выдали всем служащим и работным по соленому гусю, юколу, китового жира по два фунта, по две кружки молока от Филиппа Сапожкова, по чарке водки от управляющего и зашурань — болтушку из муки, приправленную коровьим маслом. Мука была последней из осеннего завоза фрегатом и галиотом.

Но праздник был омрачен. После полудня Медведников с Трудновым приволокли к управляющему связанного Агеева. Ссыльный каторжник был уличен в краже оружия. Его выследили, нашли тайник, в нем порох, пули и два пистолета. Под пыткой Агеев указал на Куськина, Белоногова и старовояжного купца Кривошеина, донес, что мореход Шильц был с ними в сговоре и дал согласие вести корабль к новым землям. Сыск по этому делу выяснил, что несколько новопоселенцев и старовояжных стрелков сговаривались захватить корабль, припас, плыть к необитаемым островам, поселиться независимо и жить безбедно.

По случаю празднования Рождества Христова миссия потребовала простить арестованных, но Баранов воспротивился и после Святок устроил новое дознание. Агеев с Куськиным были биты кнутом, с припасом юколы и ворованной фузеей вывезены на остров близ Кадьяка. Весной их обещали забрать, если выживут. Тюменского купца Василия Кривошеина, прибывшего на острова двенадцать лет назад на «Святом Павле» с Петром Коломиным и Степаном Зайковым, старовояжные бить не дали. Сорокалетний стрелок, служивший когда-то в артели Лебедева-Ласточкина и шестой год промышлявший в шелиховской, был отвезен на Еврашечий остров и оставлен в зимовье сторожить компанейский запас лавтаков. Как показало следствие казенный мореход Шильц, служивший в статском чине четырнадцатого класса, не понимал во что был втянут: думал, промышленные хотят быть матросами под его началом и обещал за них похлопотать.

Седобородый архимандрит, узнав о суровом наказании бунтовщиков, грозил написать Охотскому коменданту о жестокости и самоуправстве управляющего Павловской крепостью. Баранов с монахами не спорил, но стоял на своем. Кончики его пышных усов топорщились, как у драчливого кота перед схваткой.

После Крещения моросил дождь. Баранов устроил в казармах пляски и танцы с музыкой. Алеуты семенили по устланному хвоей полу, размахивали руками, как лебеди, вертели головами, как чайки, кадьяки, испачкав сажей лица, извивались в сладострастных движениях. Русские служащие отчаянно скакали, пригибаясь в прыжках, чтобы не зашибиться о потолок.

Мореход Шильц с трубкой в зубах стоял рядом с Барановым. После сыска они едва начали дружески разговаривать. Англичанин был еще зол на управляющего, бунтовщиков, на себя самого и весь белый свет. Вынув трубку из выбритых губ, обернулся к Баранову, спросил раздраженно:

— Что это? — Ткнул чубуком в сторону русичей.

— Пляска! — Пожал плечами Баранов.

— Что есть пляска? Дансе?

— Пляска она и есть народные танцы!

— Какой же это дансе? — Покраснел мореход. — Вот дансе! — Указал в сторону алеутов. — Вот дансе! — В сторону кадьяков. — У всех дансе — туда ходить, сюда ходить, ногой — дрыг-дрыг, рукой — дрыг-дрыг… Нигер через голову не скачет, сапоги выше головы не задирает… Это не дансе!

— И что же, по-вашему? — насмешливо дернул усами Баранов.

— Споот, состязание, боевое искусство, но не дансе!

— А у них — дансе? — Кивнул в сторону стоявших кучкой якутат. Те уже дергались, глядя на пляшущих горящими глазами.

Шильц с недовольным видом сморщил нос, помялся, соображая, как это сказать по-русски и проворчал под нос, сунув чубук трубки в рот:

— Театр!

— Пляска! — со вздохом повторил управляющий. — Народная…

— Чем это вы изволите заниматься, Александр Андреевич?

Баранов оглянулся и скинул шапку: к нему подходил седобородый архимандрит в окружении монахов Макария, Афанасия — братского келаря и молодого Иоасафа. Снисходительная улыбка, предназначенная дотошному англичанину, еще лучилась на лице управляющего.

— Да вот, батюшка, отдыхаем, — беззаботно ответил и, шутя, обронил: — Погоду и рыбу призываем!

В следующий миг Баранов понял, что не понят. Лицо архимандрита вытянулось, побагровело. Управляющий сконфузился, потупив глаза, хотел объясниться, но монахи, как по команде, развернулись и быстрым шагом вышли из казармы. Баранов поморщился от досады. Англичанин, выпустив струю дыма, глубокомысленно изрек:

— Русское боевое искусство — великое искусство… Но это, шорт побери, споот, а не дансе!

Перед Сырной неделей старосты выдали служащим по половинке соленого гуся, по пайке китового жира и чая. От Рождества давали каждый день по кружке молока. Праздники дочиста опустошили запасные склады и магазин, пришла пора молиться и выживать. С утра все свободные от караулов уходили на берег моря собирать в полосе отлива зазевавшуюся рыбешку, пригодную для еды морскую траву. Некоторые стрелки ходили в лес, пытаясь добыть дичь.

Алеуты и кадьяки с утра до вечера болтались на байдарах неподалеку от берега, ловили рыбу, но редко кому удавалось за целый день вытащить палтуса или треску. Одни тайком сквернились в пост медвежатиной и зайчатиной, другие всякой морской гадостью. Благопристойные православные христиане варили древесную кору и корни, страдали изжогой.

Сысой, покуривая натощак, почувствовал странный привкус во рту, сплюнул — кровь. Тимофей Тараканов уже лежал со скорбутными. Казармы проветривали, меняли хвою на полу. Отощавшие, но ходячие монахи поили всех святой водой и отварами трав. Кто был очень плох, тех Баранов обносил чаркой водки. Он забрал у приказчика ключи от винного погреба и сам распоряжаясь остатками.

Василий Труднов, увидев опечаленное лицо Сысоя, спросил:

— Ну-ка, оскалься, покажи десны?.. Чернеют. Зубы шатаются?

Сысой вместо ответа сплюнул ему под ноги.

Старовояжный стрелок был бодр, полнокровное лицо румянилось.

— Пойдем, вылечу! Свежего мяса поешь — все пройдет!

— Нельзя! — Удивленно взглянул на него Сысой. — Пост!

— Здесь другая земля! — Беззаботно отмахнулся Труднов. — Другие законы.

Чарка водки, свеженина — хворь отпустит.

— Нельзя! — Мотнул головой Сысой.

— Ну, мужичье… Мало вас здесь передохло? Тогда скорми мясо дружку.

Вторую неделю лежит, помереть может.

Сысой пошел к скорбутным, сел на край нар, спросил Тараканова, отводя глаза:

— Может, оскоромишься? Говорят, помогает.

— Если помогает, оскоромлюсь! — неожиданно согласился тот.

Стараясь не вдыхать запах вареного мяса, Сысой принес от старовояжных котел с варевом, от вида и запаха скоромного его тошнило. Тимофей еду принял, а он вернулся к старовояжным с немытым котлом, таким его и отдал.

— Что там Тимоха? — загоготал Баламутов. — Не гавкает?

— Чего бы ему гавкать? — Сысой не понял ухмылок передовщиков и их намеков.

— Собаку же ел!

— Не бреши! — Отмахнулся тоболяк.

— Дядя никогда не врет, казар, — важно изрек Баламутов, вывел его в сени, поднял лавтак, под ним скалилась неошкуренная собачья голова. Сысой разинул рот, с губ закапала слюна. Под хохот старовояжных стрелков он едва успел выскочить из казармы и с воплем исторг из себя траву с корнями.

— От, свиньи! — прохрипел, вытирая рот рукавом.

А те от хохота тоже утирали слезы, но выглядели вполне здоровыми.

— Тимохе не сказывай, вдруг так же добро переведет…

Прошел день и другой. Тараканов стал поправляться. Сысой с удивлением поглядывал на него. Вскоре, взяв оружие, они с Тимофеем отправились в лес на промысел. Пошлявшись по сырым падям, не встретили даже ворон. Небо долго хмурилось, и вдруг повалил снег. Белый, пушистый, как дома, он падал и падал на землю. Двое, спина к спине, сидели на упавшей лесине, каждый вспоминал свое. Где-то на закате был мороз, скрипел снег под ногами. Сысоя вспоминал слободскую церковь, теплый отчий дом, в эти самые дни стол ломился от пирогов с квашеной капустой, сушеными грибами и морковью. Даже жену свою он представил такой красивой и печальной, что заныло сердце. Тряхнул головой, прогоняя наваждение, земля дернулась, как шкура на конском боку, утробно загудела, где-то рядом прогрохотал сорвавшийся камень.

— Ишь, насмехается! — проворчал, не вынимая трубки изо рта.

— Кто? — спросил Тимофей.

— Ясное дело — нечистый. Только вспомнил о доме, о пирогах, он и захохотал.

— Это землетрясение! — снисходительно взглянув на него, усмехнулся Тараканов.

— Как ни назови, все равно он! — упрямо повторил Сысой. — С малолетства меня морочит. Я эту долю нутром чуял: и море, и промыслы, и баб распутных, золотые острова — одного не знал, что будет такая голодуха. Теперь-то ясно, кто прельщал! — он помолчал, выколачивая трубку. — Нечисть всегда так: завлечет и посмеется. Ты хлеба запросишь — она тебе вместо булки голую сиську…

Они шли вместе от самого Иркутска, а душевного разговора не случалось.

Тоболяки держались особняком, втайне посмеивались над начитанным мещанином, не готовым к самым обыденным работам и трудностям.

— У моего отца — книжная лавка, старые книги переплетали, — вздохнул Тимофей. — Один хороший человек пытался завести в Иркутске свою типографию, хотели ему помочь — не получилось: чуть лавку не потеряли. А дело нужное, полезное. Построить Новороссию — еще важней. Это все понимают, но ни у кого из родни не хватило духа отправиться за море.

— Зачем? Заработать денег, вложить в лавку? — спросил Сысой.

Бледный еще после болезни, курносый и тощий Тараканов грустно улыбнулся, дольше откровенничать не стал.

— Судьба! Мой дед, Селиверст Тараканов, тоже служил у Беринга. Где-то рядом с ним, говорят, похоронен. Может быть, твоим дедом в землю зарыт.

Теперь мы с тобой здесь… Судьба?!

— Что про деда-то молчал?

Тимофей рассеянно пожал плечами.

— С малых лет расспрашивал про Охотск, Камчатку, острова архипелага.

После книгу Григория Шелихова прочитал. Душа заныла. А в лавке скучно.

Жена — стерва. Что ни сделаю — все не так, что ни скажу — все плохо. Мать умерла, отец привел в дом мачеху — такую же стерву. Я и подумал: хуже жизни не будет. Пусть бабы меж собой грызутся, а я — за море, в Новороссию!

Ветер унес на запад снежный заряд, и караульный со сторожевой башни увидел в море парус. В это время компанейские корабли не ходили.

Караульный дал сигнал. Вскоре на сторожевую башню поднялся Баранов с подзорной трубой, но видимость снова пропала.

— Много парусов, — возбужденно указывал на север часовой. — Корвет или фрегат!

Новый порыв ветра очистил горизонт. Управляющий приложился к подзорной трубе:

— Фрегат! — пробормотал. — Флаг не вижу.

Сомнений не было, корабль держал курс на Павловскую бухту. Щуря свободный глаз, Баранов долго вглядывался и наконец оторвался от трубы.

— Англичанин! — сказал удивленно.

Сыграли тревогу. Караульная смена, зевая, поднялась на стены. Отставной прапорщик Чертовицын был на батарее. У сорокасаженного входа в бухту фрегат сбросил паруса и, промеривая глубины, под одними марсами направился к крепости. Возле батареи он трижды салютовал Российскому флагу и бросил якорь посредине бухты.

На берег высыпали алеуты и кадьяки, оживленно забегали, спуская на воду байдарки. Когда дикие отплясывали на шканцах, с фрегата была спущена шлюпка. Из крепости вышел Баранов, одетый в сюртук, суконный плащ и шляпу. Рядом с ним шел Шильц в белом мундире и при шпаге, за ними вооруженная толпа барановских дружков, среди которых был и Васька Васильев.

Шлюпка, в окружении байдарок, пристала к пустовавшему причалу. Из нее скакнул долговязый англичанин с тощей косицей на затылке и в ботфортах.

Из-за его спины белозубо улыбался синеглазый толмач, живший все лето в крепости. Осенью он тайно бежал с бостонским торговым судном, заходившим в Павловскую бухту. Алеуты и кадьяки вернулись к берегу, выгружая из байдар муку, чай, табак. Ради этого стоило не напоминать беглому ляху о прерванном контракте.

Англичанин представился помощником капитана, просил разрешения пополнить запас пресной воды и торговать. Узнав цену муки, вдесятеро выше охотской, Баранов чертыхнулся в адрес белых братьев, но вида не подал. В крепости был голод. Стоило заплатить мехами в расчете по пятнадцать рублей за пуд, чтобы продержаться до весны и подножного корма. «Купцу без барыша нельзя, — подумал управляющий, — без совести — тоже!» Гостей встретили ласково, накрыли стол, выставили угощение — лучшее и последнее. В церкви шла торжественная литургия. Все радовались прибытию судна. Гости, шумно погуляв, побродили по крепости, шныряя по закоулкам, пробовали влезть на стены, но были вежливо оттеснены караулом. К вечеру шлюпка ушла, а Баранов с приказчиком стали отбирать компанейских бобров для мены на муку, чай, табак. Из-за дороговизны товара решили брать всего понемногу, чтобы растянуть до транспорта.

Пополняя запас пресной воды, шлюпки фрегата ходили по бухте всю ночь.

Утром от причала отошла большая байдара. Полтора десятка дюжих молодцов готовились грузить муку. В крепости топились печи, стояла в тепле опара.

Голодные возбужденно ждали полудня и первой выпечки. С двумя вооруженными дружками Баранов поднялся на борт корабля и раскланялся с чернявым капитаном, принесшим извинения, что не прибыл в крепость сам.

Васька Васильев сидел в байдаре и покуривал трубку. Вдруг из открытого канонирского люка в высоком борту фрегата вместо пушечного жерла высунулась черная как головешка голова со сверкающими белками глаз, со смоляными кудряшками. Васька заорал, закрестился, хватаясь за топор.

— Чего ты? — перехватил его руку Баламутов.

Васька, разевая рот, мычал и показывал на люк:

— Че-ерт!

Черная скалящаяся мордочка высунулась вновь. Васильев дернулся в руках дружков и, наверное, прыгнул бы за борт, но его с хохотом удержали.

— То ж негра! — толкали в бок. — Тоже человек, только черный!

И тут на палубе показался Баранов с сопровождающими промышленными.

Молча и быстро они спустились в байдару, скинули швартов. Усы управляющего торчали как два тесака на стволах. Медведников схватил весло и стал отталкиваться от борта.

— Муку грузить будем? — удивленно глядя на них, спросил сидевший на корме Баламутов.

— Отходим! — прохрипел управляющий.

Гребцы разобрали весла.

— Да что же мы как бабы? — простонал Медведников. Лицо его пылало. — Андреич? Полсотни удальцов на борт и обчистим барышников?!

— Что случилось-то? — озлился на дружков Баламутов.

— Ошибка вышла! — процедил сквозь зубы Баранов. — Мы их в крепость пустили, они нашу нужду вызнали и заломили цену в пятьдесят рублей за пуд.

— Хрен им на рыло, не полсотни! — стали ругаться гребцы.

— Вот и я так сказал капитану! — поморщился Баранов. — Что теперь народу скажем?!

— Кто хочет, пусть меняет свои паевые меха и жрет хлеб в одиночку.

Казенные отдавать нельзя. Грабеж!

Ворота крепости закрылись, усиленные караулы вышли на стены, пушкари — на батарею. Капитан Барабер смотрел на них в подзорную трубу и усмехался, повторяя сказанное толмачом: «голод — не тетка!» Придут, попросят, а цены можно будет поднять до семидесяти российских рублей за пуд. Фрегат покачивался на волне, как паук на паутине, терпеливо ждал своего часа.

Барабер подсчитывал в уме барыши от проданных в Кантоне мехов. Крепость, сжав зубы, жила прежней жизнью. Так прошла неделя.

На устье бухты и залива целыми днями болтались одинокие байдарки рыбаков с сонными гребцами. И вот однажды что-то случилось: байдарки помчались к крепости и она ожила. Распахнулись ворота, сотня лодок была спущена на воду. На фрегате сыграли боевую тревогу, команда стояла по местам, канониры запалили фитили. Но лодки промчались мимо корабля. Через некоторое время часть из них вернулась, груженная уловом.

Спасение пришло в виде отощавшего крещеного алеута Ыпана, приковылявшего в казарму с сивучьим пузырем полным свежей сельди.

— Братцы, косяк подошел! — кричал возле церкви Васька Труднов.

Все, кто в силах, вышли на лов. Больные выползали из казарм, трясущимися руками помогали мазать жиром байдары, собирать снасти.

Стрелок Зырянов и беззубый Василий Кочесов, выползли на костылях.

Кажется, посветлело хмурое небо, суше стало в казармах. Монахи, отощавшие как сушеная рыба, клали перед иконами поклоны.

С утра до темна русские служащие и туземцы черпали и черпали сельдь, унося ее в свои бездонные погреба. Капитан Барабер почувствовал беспокойство. «Раша не могут жить без хлеба!» — успокаивал его толмач, похваляясь глубокими знаниями России. Но крепость жила и не обращала внимания на фрегат. Толмач стал прятаться в трюмах. Его разыскали, дали линьков за бахвальство. С корабля спустили шлюпку, сам капитан с охраной отправился для нового торга.

На этот раз в крепость гостей не пустили. Баранов в алеутской одежде вышел на причал, вытирая на ходу руки. На предложение капитана обменять муку на меха из расчета двадцать пять рублей за пуд, он посмеялся и назвал свою смехотворную цену: пять рублей. Торговаться не стал, откланялся и ушел, сославшись на занятость. Через час фрегат поднял якоря и вышел из бухты.

Толмач с рубцами на спине, привязанный к гроту, жалобно стонал, ругая дикий, непонятный, непредсказуемый народ!

5. Неведомый остров

Кому дал Господь уйти и вернуться, кто ступив на материк, не употребил во зло милость Божью, тот мог забыть о голоде и холоде, о страданиях и лишениях, но не забывал весны на островах. После зимовки она была сном каторжного о воле. Снился и Сысою отчий дом, из которого он так рвался на волю: улочки залитые солнцем, ласковая, смеющаяся жена, какой не помнил ее в яви. Он скинул одеяло, зевнул и подумал, что сон продолжается: казарма была светла, сквозь окна, затянутые сивучьими пузырями, на нары падали струи солнечного света. Сысой протер глаза с надеждой на чудо, но из сеней, гремя костылями, выполз стрелок Кочесов и всхлипнул, обводя взглядом лица проснувшихся:

— Весна, братцы!

Просыпались другие, поднимали головы, удивлялись, радовались странному свечению.

Старовояжный стрелок Василий Кочесов болел тяжело, выжить уже не чаял, хотел дотянуть до Святой Пасхи и отойти в праздник: в эти дни Отец Небесный добр, на многое закрывает глаза. Но прошло Светлое Воскресение, текли дни за днями, а душа цеплялась за хворое тело и подлую земную жизнь.

После Родительского дня Кочесов так осерчал на нее, что среди ночи выполз из казармы, желая сдохнуть, как старый пес… Гасли ясные звезды и близился чистый рассвет. Заалела заря — булатная игла, живая нить, стала штопать ночные раны. Встала на крыло Птица зоревая, рассветная, та, что вьет гнездо за морем, возле самого берега, пустила она первую золоченую стрелу, прошила ей измученного хворью человека, и понял Василий Кочесов, что будет жить.

В тот день океан был синь, еще синей небо над ним. Местами по падям еще висели драные клочья облаков, сохла сырая земля, мельтеша маревом.

Сохла крепость, над крышами струился пар, на стенах весело переговаривались караульные, из распахнутых дверей церкви доносилось пение. Промышленные и работные с радостными лицами потянулись к храму.

В радостной суете прошел первый весенний день. Крепость обвешалась одеялами, парками, кафтанами, зипунами, однорядками, чекменями.

Спрятавшись от ветра, грелись на солнце больные. Ночью вызвездило небо, изза моря выползла луна, полная и круглая, как крестьянские хлебы.

Промышленным в казармах не спалось, ворочались люди, переговаривались, табачный дым висел под потолком, тускло светилась лампадка под иконами.

Утром снова взошло солнце, а небо стало еще светлей. Застучали топоры, заскрипели ворота, запахло прогорклым сивучьим жиром. На сторожевой башне тявкнул фальконет. Баранов с селедочным хвостом в усах выскочил из землянки. Караульный на башне хохотал, подбрасывая шапку.

— Треска пошла, Андреич!

На причале стоял мордастый Васька Труднов и, как флагом, размахивал серебристой рыбиной в полтора аршина. Крепость снимала с веревок одежду и обвешивалась юколой. Треска лежала на берегу копнами и стогами. Работные и служащие потрошили ее с утра до ночи, солили, вялили, топили жир. В казармах пекли тресковую печень, варили головы и плавники.

Брат выздоравливающего Василия Кочесова передовщик Афанасий подошел к Тимофею с Сысоем.

— Эй, казаре!?

Сысой степенно обернулся с трубкой в зубах.

— А! Это ты? — узнал его передовщик. После якутатского дела тоболяка неловко было называть казаром-новичком. — Ко мне в партию пойдете? Мои угодья под Якутатом, на полдень.

Кочесов взял бы и Васильева, но тот уже пристал к партии Медведникова.

У зелейных погребов хрипло ругался и размахивал костылем выздоравливающий Василий Кочесов. Приказчики хотели всучить ему вместо фузеи охотскую самоковку, годную разве гнать самогон через ствол.

— Зачем тебе фузея? — сконфужено посмеивались. — Костылем будешь зверя бить!

Герасим Измайлов командовал спуском на воду «Святой Екатерины».

Галиот тряс принайтованными реями, скрипел, неохотно двигался к морю, но, коснувшись воды круглой кормой, ожил, соскользнул с покатов, поднимая волну, закачал мачтой. К обедне забубенно зазвонили снятые с судов колокола, с которыми монахи не желали расставаться, хотя их звон трудно было назвать благостным. Мореход Измайлов в голос ругал преподобных и отказывался выходить в море, пока на судно не вернут рынду. Компания несла убытки, пришлось вмешаться в спор Баранову. Он долго разговаривал с монахами и вышел из церкви с красным лицом, со вспотевшими залысинами.

— Снимай! — бросил штурману на ходу.

Измайлов послал матроса. Тот, скинув шапку, долго топтался в притворе, кланялся, заикался, ссылаясь на приказ. Архимандрит при общем молчании монахов кивнул на тесовую лестницу:

— Снимайте, изуверы! — И повернулся спиной к матросу.

Тот робко влез на колокольню, срезал медный колокол, как кистень сунул за пояс его язык, спустился вниз и на цыпочках прошел мимо братии, унося корабельное имущество.

— Блажь! — проворчал ему в след иеромонах Афанасий. — Могли бы обойтись… До чего же зловредный народишко, прости Господи. Позор, видите ли, плыть без колокола.

— Туземцы темны, но душевны, — со вздохами рассуждал иеродьякон Нектарий. — Жаль… Плох был колокол, без него еще хуже.

— Что поделаешь, господа?! — В манерах Стефана порой проскальзывало его прошлое, и он становился похож на бежавшего из плена офицера. — Если бы наш народ не был так развращен, и в нас нужды бы здесь не было.

И тут со сторожевой башни раздался сигнальный выстрел.

— Парус вижу! — крикнул караульный.

Поселенцы побросали дела и вышли из крепости, втайне надеясь на раннее прибытие транспорта. Вскоре закричали, что идет компанейский галиот. Все бывшие в крепости и возле нее люди выбежали на берег. На штурвале «Трех Святителей» стоял Гаврила Прибылов, на носу судна размахивал черной шапкой отец Ювеналий. Галиот подошел к причалу. Монах сошел на берег, поклонился братьям и архимандриту. Матросы под началом мастерового Шапошникова стали выгружать колокола по пяти пудов — первые, отлитые за океаном из местной руды.

Синело небо, с колокольни лился благостный звон, наполнявший сердца светлой памятью об оставленной родине. Галиот «Святая Екатерина», с грузом мехов и уволенными со службы контрактниками, уходил в Охотск. Но не было в лицах возвращавшихся долгожданной радости: стрелок Александр Молев, прибывший на Кадьяк вместе с Барановым и бывший передовщик Спиридон Бураков сидели на мешках с паевыми мехами. Если довезти их до Иркутска и продать, за каждого бобра можно купить дом в городах Сибирской украины. В надежде на благополучную жизнь Бураков увозил жену-кадьячку, ряженую в русский сарафан, и двух прижитых от нее детишек. Миссионеры уговаривали его не брать с собой хотя бы детей, записанных в сословие креолов: в Охотске они теряли здешние привилегии. Но убедить упрямца они не смогли: крестили, венчали и вынуждены были благословить на совместное житие.

Миссия прощалась с отцом Макарием, отправляя его до осени на Уналашку, крестить и проповедовать. Монахи на причале отслужили молебен о благополучном отплытии. Седобородый архимандрит не извинялся за ругань из-за корабельного колокола, Измайлов не шел к исповеди и причастию, воротил нос, ожидая отплытия, не подошел даже к целованию креста.

Прощаясь, инок Герман поднялся на борт, еще раз поклонился брату Макарию, тайком благословил морехода, Штурман повеселел, крикнул:

— По местам стоять! Носовой швартов — дай слабину… На кливерах — товсь! — Снял шапку, перекрестился на купол церкви, поднимавшийся над острожной стеной. Архимандрит, смиренно улыбнувшись, кивнул ему с причала. Над тупым носом галиота взметнулся парус, подхватил ветер. Судно медленно пошло из бухты, салютуя пушками Российскому флагу. Клубы дыма катились по воде, пока с палубы была видна крепость уволенные со службы махали шапками остающимся. Монахи, промышленные, приказчики постояли на причале и стали тихо расходиться по делам дня.

В середине мая в одно утро все вокруг зазеленело. Вскоре каюры донесли, что на птичьих базарах начинается кладка яиц. Медведников с партией отправился к южным теплым скалам. А когда партия вернулась с чаячьими яйцами, в крепости шипели сковороды: кладка началась и на северных берегах Кадьяка. Все, кто был в силах, заготавливали их, складывали в бочки, в сивучьи желудки, заливали жиром, обложив льдом, укладывали в ямы.

Некоторые партии уже ушли к местам промыслов, другие были готовы к отплытию. К обедне возле церкви появились кадьяки из дальних селений. Лица их были раскрашены, из губ и носов торчали колюжки. Передовщик Афанасий Кочесов отозвал Сысоя с Тимофеем:

— Камлать надо перед отплытием, — сказал притаенно от других. — У кадьяков такой обычай. Их шаман требует с нас чугунный котел и задаток.

Согласны взять в складчину?

Сысой пожал плечами:

— Ты лучше знаешь, что делать!

— Все это ересь — монахи правильно говорят, — смущенно почесал затылок передовщик. — Но, чтобы не обижать партовщиков, надо съездить к ним. — Он уже направился, было, дальше по делам и обернулся. — На всякий случай, не ешьте морской травы, раковин и хлеба, не пейте рома и воздержитесь от баб.

Шаман так велел.

— Где его взять, хлеб? — Пожал плечами Сысой. Усмехнулся: — А водку и вино пить можно?

— Про то разговора не было, значит, можно!

На другой день братья Кочесовы приготовили две двухместные байдарки.

Один посадил за спину Сысоя, другой — Тимофея. После полудня они вышли из Павловской бухты и стали грести на юго-восток. Крутые утесы черного камня подступали к самой воде. По верху они были покрыты сухой травой, невысокими топольками. Пристать к берегу было негде. По небу бежали облака на север, Кочесовы с опаской поглядывали на них и поторапливали молодых спутников.

Против Толстого мыса южный ветер поднял такую волну, что гребцы выбрались к Игацкому селению мокрыми. Встречая их, на берег высыпали кадьяки, раскрашенные красными и черными полосами. Полтора десятка мужчин скинули парки, без страха вошли по грудь в холодную воду, подхватили байдарки вместе с гребцами и на руках вынесли на сушу. От их смуглых мускулистых плеч шел жар. У некоторых туземцев волосы были стрижены в кружок и выкрашены охрой, у других распущены по плечам и подрезаны челки.

Гостей привели к низкому входу в кадьякскую барабору. Внутрь ее пришлось пробираться на четвереньках длинным темным лазом. Наконец гости выпрямились в большом, просторном помещении с окном на потолке. Вдоль стен были устроены нары, на них сидели женщины, дети, старики и мужчины.

Посредине бараборы горел жировик, в помещении было жарко и душно.

Жильцы с любопытством разглядывали прибывших. Обнаженные и полуобнаженные женщины, от подростков до седовласых старух, вертелись вокруг них, бросая шаловливые взгляды, привлекая внимание. Сысой с Тимофеем уже не удивлялись этому: каждая кадьячка считала делом чести иметь больше поклонников и уважалась за это сородичами. Девочки, глядя на родителей, влюблялись так рано, что сохранение невинности было делом неслыханным и считалось вредным для здоровья. Мужья равнодушно поглядывали на флиртующих жен и дочерей: на то, мол, они и женщины, чтобы распалять мужчин.

Кочесовы по-свойски залопотали по-кадьякски, делая лица такими же непроницаемыми и бесстрастными, как у здешних мужчин и сказали молодым спутникам, что находятся в бараборе игацкого тойона Минная. Они раздали всем собравшимся по листу табака и стали без стеснения снимать с себя мокрую одежду. Пожилой тойон велел принести воды и еды. Пришла его жена с вяленой рыбой на плошке, поставила чашку ягоды, мешанной с китовым жиром. Гости понемногу, после тойона, попробовали всего от угощения.

Женщины взяли остатки, повернулись спиной к жировику, и тут же доели, бросая кости на пол. Русские стрелки закурили, кадьяки стали жевать табак, смешно шевеля прорезью на нижней губе, похожей на второй рот. Они считали курение вредным для дыхания.

В барабору вполз туземец, похожий на креола. Он был стрижен в кружок, лицо чистое, с небольшим шрамом, там, где у всех была прорезь. На нем были суконные штаны, заправленные в ичиги, на шее висел крест. Вошедший посвойски кивнул гостям, на хорошем русском языке назвался Федькой и попросил закурить. Раскурив трубку и выпустив струю дыма из ноздрей, он стал рассказывать, что в детстве был увезен Иркутск купцом Шелиховым, учился там грамоте и всего лишь два года назад, вернулся, теперь служит писцом при селениях Игацкого залива.

Вскоре хозяева стали зевать, одетые сбрасывали парки и укладывались на нары, разделенные по длине круглыми чурками так, что казалось, будто они устроены для сидения. На коротких ложах хозяева сворачивались клубком, подтягивая колени к подбородку, кто на боку, кто на спине, как дохлый таракан, укрывались парками и засыпали. Гостям постелили на полу невыделанную сивучью шкуру. Они легли на нее и укрылись просохшей одеждой.

Промучившись ночь чужими запахами и звуками, Сысой с Тимофеем поднялись рано и следом за первыми проснувшимися кадьяками выползли из жилухи. Близился рассвет. Мужчины, зевая, лезли на крышу бараборы, внимательно, с умным видом разглядывали светлеющий восток. Тимофей с Сысоем пошлялись по селению и остановились возле шалаша размером с собачью конуру. Сквозь щели в нем видна была женщина, сидящая на четвереньках. Увидев мужчин, она стыдливо отвернулась. Видно было, что сидела баба давно, ее волосы были прихвачены инеем. Промышленные конфузливо переглянулись, думая, что застали кадьячку при нужде, и пошли к берегу. Здесь их встретил Федька с трубкой в зубах, ему хотелось поговорить по-русски. Будто расстались минуту назад, он стал жаловаться, что после возвращения сородичи сторонятся его и ему трудно жить среди них, оттого что глупые.

Помолчав сочувственно, Тимофей сказал:

— Женщину там ненароком спугнули, — кивнул в сторону шалаша. — Должно быть живот заперло — давно сидит.

— Дикость! — выругался Федька, не вынимая трубки из зубов. — Нужником не пользуются: вокруг барабор все засрано, а баб заставляют очищаться, по три-четыре дня сидючи на морозе. После родов того хуже: по месяцу сидят, а родственники кормят их с палки, как заразных.

Федька стал ругать сородичей, при этом так сквернословил, что молодым промышленным стало неловко. Чтобы отвлечь его Тимофей стал расспрашивать про историю и обычаи. Федька рассказал, что племена алеутов, кадьяков, чугачей, аглегмютов и других эскимосских народов зовутся Собачьими, оттого, что праматерь их, жившая по поверью на Аляске, слюбилась с кобелем. Отец ее узнал об этом и так рассердился, что увез дочь на остров, оставил там. Кобель заскучал, поплыл к ней и утонул. Праматерь же родила на острове пятерых младенцев: сперва трех братьев, потом двух сестер.

Отец сердился-сердился и тоже заскучал по дочери, приплыл к ней на остров, высадился, внуки набросились на него и разорвали. Когда собачьи дети подросли, мать сказала, что возвращается на родину, а они пусть идут, куда знают. Сыновья пошли на север и на запад, дочери переправились на Кадьяк.

От них и пошло потомство нынешних жителей.

Поднялось солнце, заалел залив, окруженный черными скалами. Вода была черна от птиц. Утки так громко кричали, что люди, разговаривая на берегу, вынуждены были повышать голос. Черные кулики, размером чуть меньше курицы, бегали по камням у самой воды. По распадку шевелили ветвями на ветру еще голые березы и тополя. Федька запустил камнем в птицу, раздавил ползущего краба и ушел по своим делам. Кадьяки спускались с крыш, обсуждая, каким будет день, и стали окунаться в холодную воду на отмели.

Старовояжные говорили, что купание у них в обычае при любой погоде, хотя никто не умеет плавать.

Молодые промышленные вернулись к бараборе тойона. Кочесовы пили отвар из листьев Иван-чая, собранного в Кенайской губе, и угощали им хозяев.

Завтрака не подавали. Мужчины и женщины, позевывая, лежали на нарах. Ктото, будто от тоски, постукивал в бубен, потом завыл. Его нехотя поддержал голосами нестройный хор сородичей. Через некоторое время в другом углу тоже кто-то завыл, давясь зевотой. Два десятка глоток лениво ответили ему. К полудню тойонша принесла корытце с едой. Сняла крышку из березовой коры — там лежали полуразложившиеся рыбьи головы. Сысой с Тимофеем, сдерживая дыхание, пулей выскочили на свежий воздух.

Потеплело. Кадьяки выползли из барабор. Двое, надев безобразные личины, стали кривляться в танцах, к ним присоединялись другие. У одной женщины на руках, кричал, надрываясь, «усатый» младенец, с прутком в проколотом носу. Она невозмутимо терпела визг, пока он не стал надоедать другим. Тогда женщина пошла к морю, опустила младенца в студеную воду и держала, пока не умолк. На берег вышла брюхатая дочь тойона с котлом в руке, поставила его на галечник, задрала парку и пустила в него струю. Увидев лица молодых промышленных, Афанасий Кочесов предупредил:

— Вы рожи такие не делайте, диких не пугайте, у них бабы и лицо мочой моют… А что? Только белей становятся, — от передовщика невыносимо пахло тухлой рыбой.

Брюхатая бабенка распрямилась, деловито помыла котел, ополоснула морской водой и засеменила к бараборе.

— Когда обратно поедем? — спросил Сысой с тоскливым лицом.

Передовщик кивнул на бревенчатую хибару, рубленную из тополя без паза:

— Кажим готовят. Скоро камлать начнут.

Вскоре прибыли алеуты, подрядившиеся промышлять в партии Кочесовых. Пляски прекратились. В кажиме развели огонь, мужчины рассаживались вдоль стен прямо на земляной пол. Проворный кадьяк с четырьмя кольцами в губе собрал обещанную плату с партовщиков и отнес пожилому шаману, сидевшему в стороне с раскрашенным лицом. Парка на нем была надета задом наперед, голова украшена пухом, из волос торчали два пера наподобие рогов. Шаман внимательно осмотрел собранные для него меха, двух песцов потребовал заменить, что тут же и было сделано, затем поскоблил ногтем чугунный котел, которым остался доволен.

Кадьяк с четырьмя кольцами в губе расстелил посреди кажима сивучью шкуру, поставил на нее кувшин с водой. У входа раздался шум крыльев и клекот. В помещение вошел орел. Среди кадьяков прокатился шумок — камлание начиналось хорошо. Шаман, к неудовольствию птицы, выдернул у нее из хвоста перо, просунул его в дыру между ноздрями, а прирученного орла выгнал. Затем он поднялся на кривых ногах, спросил на кадьякском языке:

— Все ли соблюдали табу?

Ему ответил дружный хор.

— Воздерживались от жен?

В ответ прозвучал нестройный смущенный гул.

Василий Кочесов, знавший кадьякский язык, оборачивался к Тимофею с Сысоем, шепелявя, переводил сказанное.

— Чтобы предсказанное сбылось, женам надо сторониться мужчин до вашего возвращения, — объявил шаман и еще раз напомнил, сколько должны заплатить ему партовщики по прибытии с промысла, если сказанное сбудется.

Затем сел на шкуру, достал бубен и стал постукивать большой сивучьей костью. Сидевшие притихли и отодвинулись от огня. Кто-то из кадьяков запел, его поддержал хор. Запел и шаман, все резче колотя в бубен, дергая руками и ногами. Он подкинул на угли какие-то травы и коренья. В кажиме приторно запахло. Затем прошелся по кругу, так, чтобы каждый дотронулся до него рукой, после стал скакать и кривляться, время от времени что-то выкрикивая.

Сысой сидел молча, не разнимая губ, читал про себя молитвы от осквернения, и косился на лица Кочесовых, с серьезным видом наблюдавших за происходящим.

Шаман бегал все быстрей и быстрей, глаза его сверкали, на губах появилась пена. Кадьяки переглядывались и одобрительно кивали друг другу, замечая, что шаман хорошо работает. Вот он рухнул на шкуру. Над ним склонился старший кадьяк с четырьмя кольцами в губе, прислушался, лицо его стало хмурым и печальным. Не поднимая глаз, он прошел на свое место, сел, свесив голову. Со всех сторон его обступили сородичи:

— Ну, что? Говори, давай, будет ли добыча богатой?

Старший — хмурый и печальный — кивнув, задумчиво пробормотал:

— Промысел будет очень удачным, те, кто вернутся к семьям, привезут много мехов и будут богатыми.

В его словах был намек на причину печали.

— Так что же случится? — тормошили его. — Кто-то погибнет?

Кадьяк чуть приметно кивнул.

— Кто?

— Шаман не говорит!

— Сколько?

— Двое!

Кадьяки возбужденно залопотали, достали пару лисьих шкур, окружили шамана, лежавшего на шкуре без признаков жизни. Тот открыл один глаз, поднял руку, пощупал лисиц, что-то сказал и снова обмер. Те, довольные, разошлись по углам. Теперь заволновались невозмутимые алеуты. Они тоже что-то дали или пообещали по возвращении с промыслов. Шаман успокоил и их. Тут алеуты и кадьяки стали бросать на русских стрелков опасливые и виноватые взгляды.

— Видать, нам погибель накаркал, пес дырявленый, — вынув трубку изо рта, проворчал Афанасий. — Ладно, чему быть, того не миновать, плати не плати — все одно. Лучше помолимся. Пошли, что ли?!

Четверо русских промышленных поднялись, прощаясь с хозяевами, следом потянулись алеуты. Кадьякские партовщики проводили их до самого берега: они боялись, что косяки откажутся идти на промысел: новая партия — новые расходы на шамана. Возле погасшего костра Афанасий сказал по-кадьякски:

— Если не будет шторма, на седьмой день выходим. Каждому иметь юколы по сотне, яиц по мешку, остальной припас даст Компания.

— У вас, ребятушки, партия крепкая, вам и путь дальний, — напутствовал Баранов кочесовских спутников, собравшихся в опустевшем пакгаузе.

Провожая, наливал партовщикам по чарке самогонной водки из местных ягод.

Перед тем как выпить алеуты, как русичи крестились: «Господи, помилуй!», затем совали в чарку палец, брызгали на землю, что-то бормоча. — Вы с братом, — говорил управляющий Кочесовым, — дольше меня служите, все знаете. От этого ушкуйника, — указал на Сысоя, — иногда польза бывает. Тимофей помехой не будет: может самому царю челобитную грамотку отписать. Полатыни разумеет. С Богом! До Якутата вас прикроет пакетбот. Дальше на себя надейтесь и держите связь с редутом. Харч получите там, туда отправлю вашу долю как транспорт придет.

В конце мая, на Феодосию-колосяницу, партия была готова к отплытию и собралась возле крепости. День был неподходящий для начала дел, Кочесовы тянули время, смотрели на море, на встречу солнца с месяцем. Добрая была встреча и день ясный, все приметы выпадали к добру, только шаман наплел худа. На святого Ерему отстояли обедню, проверили припас у кадьякских партовщиков и байдары алеутов. На другой день Сысой с Тимофеем поднялись затемно. Кочесовы и вовсе ночевали на берегу с партией. На рассвете пришел управляющий, вручил передовщикам письменные наставления, Тимофею дал журнал для записи всего увиденного и произошедшего, последний раз благословил на удачу.

Подошли Ювеналий с Германом и долговязый келарь Афанасий. Партия выстроилась на байдарках, касаясь берега носами лодок. Монахи начали молебен с водоосвящением. После него русские партовщики и алеуты приложились ко кресту, снова сели в байдары. Ювеналий окропил всех сидящих в лодках святой водой и партия двинулась к выходу из бухты.

Впереди шли две большие десятибеседочные байдары с припасом, в них были погружены, сложенными одна в другую, два десятка однолючек. С батареи им салютовали, с байдар стреляли в воздух из фузей. Караван прошел узким проливом в залив, миновал Еловый мыс и острова Прохода, в виду Афогнакского берега направился к Бобровым камням.

Море было ровней стекла. Возле Елового острова байдарщики увидели кита и сочли это хорошей приметой. У кадьяков волосы были выкрашены охрой, лица исполосованы краской и сажей. Они были довольны: по их мнению русские шаманы умели звать погоду лучше местных и плату не брали.

Алеуты на своих узеньких байдарках носились как касатки, то рассыпаясь по воде, то сбиваясь в кучу, уже возле Еврашечьего острова они заметили на воде бобра. Зверь, почуяв опасность, нырнул, алеуты окружили то место и терпеливо ждали, когда он покажется на поверхности. Под рукой у каждого было короткое копьецо — стрелка. Пока подтянулись большие компанейские байдары и кадьякские промысловые, бобер вынырнул, глотнуть воздуха. В него полетело сразу несколько стрелок. Ранили или нет — непонятно, но в другой раз бобер вынырнул быстрей и его тут же поразили две стрелы разом.

Вдохновленные первой добычей, алеуты веселей налегли на весла и вскоре маячили вдали темными точками.

* * *

На Нучеке, в Константиновской крепости, с приходом весны жизнь промышленных тоже полегчала. Прохор сменился с караула в полночь, а в казарму пришел на рассвете. Ульяна уже не спала, когда он начал раздеваться.

— Фу! — Поморщилась, расчесывая волосы. — Дикарками воняешь. Опять блудил?

Прохор, зевая, потянулся, почесал давно не стриженную бороду:

— А что, девки, как девки. В бане бы попарить…

— Да морду накрыть, — съязвила Ульяна, торопливо заплетая косу. — Они же страшные, да размалеванные…

Но Прохор уже всхрапнул, засыпая. В казарму влетел беспокойный иркутский мещанин старовояжный стрелок Галактионов. По-куньи огляделся, колупнул ноздрю, почесал зад.

— Прошка, спишь?

Прохор открыл глаза и неприязненно скосился на него.

— Поди сюда, дело есть!

Молодой промышленный, вздохнув, пробормотал:

— Твое счастье, сапога под рукой нет! — И перевернулся на другой бок.

Галактионов зыркнул по сторонам, подскочил к нарам, присел, скользнув равнодушным взглядом по золотой косе Ульяны, похлопал Прохора по ноге под одеялом.

— Дело важное, — сказал ласковей, — не для бабских ушей. Отойдем хоть за печку?!

Прохор сел, зло взглянув на стрелка, сунул ноги в бродни, завернувшись в одеяло, поплелся следом. У него были сложные отношения с этим желчным стрелком, баламутившим промышленных.

— Ты скажи, — зашептал Галактионов, — Улька тебе сестра или сожительница?

— В попы подстригся, чтобы меня исповедовать? — зевая, рыкнул Прохор.

Галактионов вытянул шею, бросив взгляд в угол, где поднималась рыжая повариха, зашептал:

— Петька Коломин с Баклушиным друг перед другом похвалялись, кто чаще с ней спит. При всех показывали, где у нее какие метки… Здесь, говорят, родинка, — Галактионов ткнул себя в зад кривым пальцем. — Ты-то знаешь ли?

— Я не коновал, чтобы там разглядывать! — приглушенно выругался Прохор.

— И здесь! — старовояжный поскреб себя по груди.

— У нее там не бублик? — злей просипел Прохор.

Галактионов от возмущения заплясал на месте, заскулил:

— А Гришка Коновалов опять Баклушина избил. Смекаешь, за что?.. Ну, никак не пойму, — хлопнул себя по ляжке, — что ты за человек? То ни за понюшку в драку лезешь, то… Сестра ли, сожительница — все равно бесчестье.

Гришку и всю его шайку давно в колодки надо.

Прохор усмехнулся:

— Вон куда гнешь! Гришка с Петькой грызутся, власть поделить не могут.

Мы из-за них второй год без добычи, а я, значит, помогай Петьке, потому что Гришка у моей кобылы зад разглядывает?

Галактионов плюнул с досады, и в этот миг со стены донесся вопль часового, затем пушечный выстрел. Старовояжный мышью сиганул из казармы. Прохор, чертыхнувшись, стал одеваться. Ульяна подсыпала сухого пороха на полку фузеи, пощупала пальцем кремень, подала ружье и сумку с патронами. Он выскочил за дверь, а она с его мушкетоном полезла на нагородни. Оттуда увидела, что на стенах пляшут, обнимаются и кидают в небо шапки. Оставив на крыше Прошкин мушкетон, Ульяна спустилась по лестнице, подхватив подол платья, побежала к воротам. Их уже отворяли.

— Транспорт из Охотска! — Смеясь, облапил ее Гришка Коновалов, ткнул бородой в шею, пытаясь под шумок поцеловать. Она, смеясь, оттолкнула его, вместе с другими выскочила из крепости. Светило солнце, сверкала вода залива. Посреди бухты сбрасывал паруса галиот.

— Слава тебе, Господи! — Перекрестился управляющий крепостью Григорий Коновалов. Терентий Лукин в зипуне нараспашку, в русской льняной рубахе, тоже крестился на восток.

Транспорт покончил с назревавшей распрей. Сторонники Коломина так и не смогли собрать сход. Давно пора было начинать промысел, но из-за голода и смут небольшие ватажки артели якутского купца Лебедева-Ласточкина промышляли только вблизи от крепостей на обедневших зверем лайдах Кенайского и Чугацкого заливов. Но запахло хлебом, люди подобрели, разбились на партии, сошлись на круг. Казенный штурман Степан Зайков предлагал искать новых угодий на юге, куда уплывают на зиму коты, там живут, а здесь только множатся, и котятся. Но меха артели требовались сейчас и сегодня, большинство промышленных были в долгах из-за неудач последних лет.

Коломинские промышленные звали перебраться в Бристольский залив.

Там Котовые острова, открытые Прибыловым и Зайковым. Они искони лебедевские, там весь север под артелью. Коноваловские стрелки драли глотки: хватит ломать спины. В Бристоле крепость строить надо. Никольский редут в Кенайской губе бросим — Баранов спасибо скажет, все к рукам приберет.

Оставим Нучек — шелиховские нас расцелуют.

Терентий Лукин на сходе молчал, теребил бороду, настороженно поглядывая то на одних, то на других. Кенайцы говорили, что к северу от Илямны-озера видели светловолосых и бородатых людей. Как только коломинские стали расхваливать Бристоль, так он и сорвался:

— Правильно говорите, волок искать нужно. Шелиховские говорили, что Митька Бочаров из Бристоля в Кенай на себе байдары таскал. И мы тот путь найдем.

Заносчивый Степан Зайков ругал всех, грозил перевестись к Баранову. Он слышал, что мореход Шильц уже ходил до самых испанских владений, которые испанцы бросили. Не послушали морехода, припомнили, как он, так же бахвалясь, разбил галиот на Котовых островах.

Так и не договорившись, с припасом хлеба, круп и меда партии стали расходиться на промысел, каждая по своему усмотрению. На другой день ушел бы и Прохор пытать счастье на лайдах, но к острову подошла байдара шелиховских промышленных. Двое русских стрелков остались на берегу, двое пошли в крепость. Караульные окликнули Прохора: дружок зовет, что был осенью. Прохор выскочил за ворота.

— Сысой?! — обнял друга. Вокруг них приплясывала и повизгивала от радости Ульяна. Улыбаясь, подошел Лукин, в длинной рубахе с опояской, в древнерусских крестах. Из казармы тек хлебный дух. Тимофей с Сысоем повели носами и перед глазами замельтешили цветные круги.

— Ой, — всплеснула руками Ульяна. — Вы, поди, без хлеба? — Потащила гостей в поварню. Перекрестившись на образа, почитав «Отче наш…» истекающим от слюны языком, шелиховские стрелки сели за стол перед горкой блинов, пахнущих сивучьим жиром.

— Кочесовых позвать надо, — смущенно пробормотал Сысой, не смея прикоснуться к еде. Все казалось сном и боязно было протянуть руку, чтобы, как во сне, хлеб не исчез со стола.

— Звал уже, — оглаживая бороду, сказал Лукин. — Не идут. Они в позапрошлом году в устье Медной реки с нашими воевали, теперь в смущении… Вы ешьте, я им отнесу!

— Хорошо живете! — простонал Сысой и осторожно потянулся за первым блином.

— Третий день только отъедаемся, — проворчал старовер. — Сквернились всякой гадостью, а меха пайщикам — давай.

Ульяна весело вертелась между печкой и столом, потом подсела к Сысою и, зардев, спросила:

— А где Вася?

— Он в медведниковской партии! — прошепелявил Сысой с блином во рту.

— Вася теперь у Баранова в дружках, — сказал не то с издевкой, не то с печалью и вдруг икнул. — Вот те раз? Объелся, прости, Господи! А думал, пуд проглочу, не замечу.

— Простит, — уголками глаз улыбнулся Лукин. — Не часто грешим.

— Вот уж не думал, что попаду на праздник, — Сысой поднялся, кланяясь на образа: — «Благодарим тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных твоих благ…» И вам спасибо! — откланялся лебедевцам.

Тараканов молча перекрестился, накинул парку и пошел к управляющему.

— Мещанин иркутский, — кивнул вслед Сысой. — Грамотный, как бес, говорят, все книги, какие есть, — прочитал, а с десяти шагов ножом в жердину попасть не может.

— Это вас, казаков да крестьян, с малолетства делу учат, — пробасил Прохор, сидя на китовом позвонке с трубкой в руке. — А меня в горной школе чему могли научить? Кабы не дед, пропал бы. Он кистенем такое выделывал, куда нынешним. Разве Терентий Степаныч сможет, — покосился на старовера.

Ульяна снова вскочила, бестолково загремела сковородами.

Посуетившись, села и уставилась на Сысоя немигающими глазищами. Он обернулся, хотел спросить: ты чего?

— Вася-то жив-здоров, слава Богу… А что у него нового… Может быть, женился?

— Васька-то? На ком ему жениться? Он робкий и брезгливый, от кадьячек бегает, если пристают, среди каторжных пока нет вдовиц, прости Господи!..

Постой-ка, а чего ты все про Васю? Приглянулся?

Ульяна смутилась, схватила пустое блюдо. Сысой бросил настороженный взгляд на Прохора. Тот с усмешкой выпустил струю дыма из выстриженной бороды:

— Сохнет по нему! Всю зиму выговаривала, какие хорошие пашенные мужики и какие плохие рудничные мещане. Прошка-бергал вовсе обормот и блудник.

Сысой пожал плечами, заметив, как недобро они переглянулись и не удержался — съел еще блин. В казарму то и дело кто-то входил и выходил. Вот появился знакомый по осеннему якутатскому вояжу, стрелок Баклушин:

— Здоров будь, тобольский мужик! — кивнул Сысою. — Кто тебя на берегу ждет?

— Кочесовы!

— Крестнички?! — Амос Баклушин проковылял к нарам, сел, скинул сапог.

— Экое дерьмо шлют компаньоны, пятку стер, — пожаловался. Сменил стельку, надел сапог, притопнул, ухмыльнулся. — Пойду Афоньку с Васькой попугаю, позапрошлый год чуть не застрелили, псы.

Вошел улыбающийся Тараканов:

— Хлеб в долг дают, договорился с управляющим.

Баклушин с тесаком на поясе подошел к костру, возле которого, поджидая спутников, сидели братья Кочесовы. Их ружья лежали под рукой, двулючные байдарки только наполовину вытащены из воды.

— Резать вас пришел, тати шелиховские! — заявил Баклушин, присаживаясь возле огня на корточки.

— Попробуй, коли сможешь! — хрипло пробормотал Афанасий, посасывая трубку.

— В другой раз! Нож тупить жаль — на вас кожа да кости… Заходите, подкормим. Мы гостей не обижаем.

В тот же день партия Кочесовых ушла с Нучека к Якутату. По наказу Баранова она двигалась вдоль крутого берега, постреливая бобров. Возле острова ее догнал пакетбот «Северный Орел» под началом Шильца. На борту судна было десять семей, прибывших на Кадьяк осенью, царской милостью высланных на поселение вместо каторги.

Через два дня вся партия была возле блиставшей льдом поднебесной горы Святого Ильи. Издали казалось, будто белая стена хребта встает прямо из моря: ни зверю через него не пройти, ни птице перелететь. Здесь бы и кончиться свету белому, но мореходы Бочаров и Шильц говорили, что за стеной еще земля, а дальше опять море.

Вскоре с байдар увидели идущего берегом белого человека с коробом за плечами, к нему и повернули. Это был один из поселенцев-каторжан, высаженных в Якутате прошлой осенью. Окрепший после зимней болезни Василий Кочесов сошел на берег, спросил:

— Гуляешь один, без оружия?

— А без него спокойней! — беззаботно ответил крестьянин-поселенец, радуясь встрече. — С тойоном Николой мирно живем, за драный кафтанишко убивать не станут, а ради ружья могут соблазниться.

— Вон как заговорили, — рассмеялся Сысой. — Осенью выли хуже охотских собак, на погибель, дескать, оставляем.

Поселенец, хихикая и подмигивая, стал говорить о своих сносившихся ичигах, о Ваньке Поломошном, который не дает новые, потому что все променял якутатским колошам.

Неподалеку от крепости, на скорую руку, было поставлено несколько хижин, которые назывались селением «Славороссия». Из оставленных здесь на зимовку от голода и цинги умерли тринадцать промышленных и семь поселенцев. Ссыльные бунтовали, меняли меха на харч у диких и иностранцев, грозили разбить лавку, бранно поносили Поломошного и Шелихова с компаньонами, что те обманули с кормами — на каторге паек лучше, — а к вояжной жизни у них нет привычки.

Алеуты из прибывшей партии тоже подошли к берегу, вытащили байдары и стали есть сырую рыбу с яйцами. К вечеру, уже неподалеку от селения, они увидели на воде сивуча, первого в этом году. Он был с седым загривком и множеством шрамов на шкуре, понятно, что непомерно вонюч. Кроме алеутов, никакой другой островной и материковый народ, не решился нападать на сивуча или моржа в воде. Раненый зверь в ярости топит не только легкие байдары, но и шлюпки. Ыпан с Тынилой метнули в сивучью морду отравленные стрелы с бечевой, к концу которой были привязаны надутые пузыри и, едва увернувшись от разъярившегося зверя, стали грести к берегу.

До него было далеко. Им помог Сысой, раздробив сивучью голову выстрелом из фузеи. Зверь еще долго метался по воде, но не видел ни стрелков, ни байдарок. На него накинули петлю, разрезали горло, надули внутренности и завязали, затем тушу отбуксировали и вытянули на сушу.

Алеуты начали разделывать сивуча, кадьяки копали яму и разводили огонь. Прогрев камни, партовщики выкинули угли, сложили жир и мясо, укрыв травой и дерном, чтобы не выходил пар. Ласты алеуты испекли на костре и, как лакомство, передали часть Сысою, принявшему участие в охоте. Через несколько часов мясо стушилось, оно могло долго храниться. Был постный день. Сысой вздохнул, перекрестился и стал есть, оправдываясь, что у сивуча вместо ног — ласты, значит, он — рыба.

Кочесовы перегрузили часть взятой в долг муки в отдельную байдару и пошли в Якутатскую крепость, передать письменные и устные наставления Баранова. Вернулись они злые, жаловались, что невинно приняли накипевшую злобу поселенцев и едва отбились от них. Отдохнув, партия двинулась дальше на юг и долго плыла вдоль отвесного берега, выискивая место для лагеря. На воде было много уток, часто высовывались любопытные нерпичьи морды, но не было котов. Уже в сумерках партовщики высмотрели вход в залив. Оттуда пахнуло гарью. Байдары вошли в бухту. Здесь скалистый берег выполаживался песчаной отмелью, вырубленный лес чернел гарями и пеплом кострищ, всюду валялись китовые кости, смрадно пахло пропастиной.

— Бостонцы китовый жир топили! — сказал Афанасий, морща нос от дурного духа.

Василий, придерживая лодку веслом на зыби прилива, обернулся к Сысою с Тимофеем.

— Не будет здесь добычи. Китобои все распугали, а ночевать, однако, придется! Поздно искать другое место.

Кочесовы налегли на весла, за ними рассыпалась по бухте вся партия.

Последними шли большие байдары с припасом. Брошенный промысловый лагерь вблизи оказался еще неприветливей, чем выглядел издали. Китобои взяли только жир и ус, бросив гнить сотни пудов мяса. Ожиревшие вороны и чайки хлопали крыльями, щелкали клювами и не могли подняться на крыло.

Прибывшей партии пришлось уйти от бухты в падь с вырубленным лесом, в темноте таскать туда байдары и припас. Там был пресный ручей. Падь продувало, отгоняя смрад. При свете костров партовщики вбили колья в землю, поставив байдарки на бок — походный дом был готов. На костры пришлось рубить пни и собрать головешки, оставленные китобоями. На них разогрели мясо, рыбу, отужинали и сидели возле тлеющих костров. Русские стрелки, как обычно, расположились отдельно, алеуты — особо, у кадьяков был свой костер.

Кто потягивал травяной отвар из кружек, кто дымил трубками. Высокие звезды висели над островом, ночь была коротка. Василий Кочесов, лежа на спине, долго смотрел в небо, потом приподнялся на локте:

— Таракан? — смущенно осклабился. — Ты самый грамотный. Молитву на сон грядущий знаешь?

Сысой тихо рассмеялся, думая, что старовояжный шутит.

— Эту молитву все знают!

— Помню, мать вечерами встанет под иконами: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа…» — а дальше не помню, — виновато вздохнул Кочесов. — … «Господи Иисусе Христе, Сын Божий молитв ради пречистыя Твоея Матере…» — пробубнил Сысой, не вынимая трубки изо рта. — Дурите? Это все знают! — Лег на спину, глядя в небо. Вспомнилось. Светлый летний вечер, печь не топлена, но в доме тепло. Умытые, готовые ко сну дети, взрослые и старики, стоят под иконами, единясь в домашней молитве.

Он скрипнул зубами от нахлынувшей сердечной тоски: «Чего ж тебе надобно, стерва?» — зло подумал о душе. Мысленно повторяя молитву, глядел на звезды и привыкал к смраду, то и дело доносившемуся с берега.

Утром разогрели остатки ужина, отнесли байдары к воде и без молитв отправились дальше. На лайдах, усеянных котовыми костями, появились сивучи. Самцы задирали головы, озирались, поджидая самок, дрались и ревели как быки. В стороне расположились старые сивучи. Они дремали, чесали седые головы задними ластами, портили воздух. На рев матерых самцов плыли самки, ложились вокруг них, образуя семью. Если самочка желала переметнуться к другому — начиналась драка: один самец тянул к себе, другой — к себе. Нередко все кончалось тем, что самку затаптывали до смерти и успокаивались, расползаясь по своим гаремам.

На рассвете партовщики, стараясь не шуметь, тихо зашли со стороны моря на лайду и, по сырости, погнали зверей от воды. Разбуженные сивучи, пугались, охали, тряслись телом, уползая, куда гонят. Некоторые стонали, будто плакали. И начиналась бойня. Видя, что путь к воде отрезан, сивучи приходили в ярость, кидались на людей уже с выбитыми зубами и вытекшими мозгами. Партовщики без устали работали дубинами, стрелки то и дело добивали из ружей особо яростных. Снимали шкуры, некуда было девать мясо.

Русские стрелки ели только печеные ласты, алеуты и кадьяки на природной пище толстели как нерпы, лоснились от хорошей жизни. По обычаю предков во время промыслов они не мылись, не меняли одежды и не стирали ее. Стирка и мытье русичей вызывали у них суеверный ужас. Потому стрелки старались делать это реже. Гнило мясо, смердили партовщики, чайки лениво выклевывали глаза брошенных туш.

Позже на лайдах появились морские коты. У этих старики и вовсе дурно пахли. Черные, грудастые, они были скандальней сивучей, при том, спесивы, как индейцы. Кот лучше погибнет, чем уступит свое место человеку или зверю.

На людей они бросались без страха и между собой грызлись с утра до ночи.

Иные дрались до смерти, нанося друг другу раны зубами.

День за днем, месяц за месяцем продолжался промысел. У русских стрелков охотничий азарт быстро пропал, они только руководили промыслом, судили споривших из-за добычи и принимали компанейский пай мехов.

Тимофей всегда старался увильнуть от бойни и шкурения, но к обязанностям старосты относился строго: на справедливость пайка никто из партовщиков не жаловался, кадьяки и алеуты возмущались лишь тому, что он придирчив к компанейским мехам, которые принимал, заставляя по нескольку раз мездрить их.

Близилась осень. Созрела черника. Все ходили с черными зубами и пили ягодный отвар. Настала пора туманов, солнце подолгу задерживалось за ледовой стеной гор, а то и не показывалось целыми днями. Партия разделилась на два лагеря: в одном Кочесовы, в другом передовщик — Сысой, староста — Тимофей.

Как-то на рассвете на большой байдаре молодые промышленные пошли к кочесовскому стану, чтобы отвезти пуд муки. Едва отошли от своего острова — потянуло сыростью и хмарью, на воду выкатился туман. Сысой с Тимофеем налегли на весла, берег был всего в четверти версты от них, но пропал из вида.

Не беда. Держали курс по движению воздуха, а туман становился все гуще, плотней и так залепил глаза, что уже неясно виделись лопасти весел.

Промышленные гребли пока не взмокли. Давно пора бы быть земле, но ее не было. Сысой резко опустил весло, обернувшись, пристально взглянул на товарища. У Тимофея глаза растерянными. Ни слова не говоря, тоболяк набрал в грудь воздуха и крикнул:

— Васька! Афоня! Э-ге-гей! — Долго крутил непокрытой головой, прислушиваясь. Слабый незнакомый голос откликнулся где-то за спиной.

Сысой стал разворачивать байдару. Тимофей послушно подгребал: — Э-ге-гей!

Теперь ответный клич прозвучал совсем в другой стороне.

— Нечисть водит! — Плюнул Сысой. — Самая подходящая погода… Ну-ка пальни из пистоля!

Тимофей скрипнул пружиной, взводя курок. Жаль было свинцовую пулю, да что теперь?! Туман будто проглотил выстрел — звук показался слабым и тихим.

— Как у касатки в брюхе! — проворчал Сысой, прислушиваясь.

Справа раздался не то ответный выстрел, не то эхо. Тимофей взглянул на товарища, глазами спрашивая, что делать?

— Погоди, — пробормотал Сысой. Сунул руку за пазуху, вытащил складни, которыми благословили в доме на дальнюю дорогу, крестясь, прочитал молитву, трижды приложился. Тимофей вытаращил глаза от удивления: в тумане прорвалось окно и совсем близко показались очертания берега.

— Вот она, молитва материнская! — воскликнул Сысой.

Но туман тут же заткнул брешь. Двое налегли на весла, гребли изо всех сил, уже стали опасаться, чтобы не удариться о камни. Но, не было берега.

— Тьфу, зараза! — выругался Сысой. — Где-то поблизости раздался приглушенный хохот. — Точно, нечистый водит! — Перекрестился. — Не постимся, вот и потешается.

— Баклан, наверное! — осторожно возразил Тимофей и простонал: — Может быть, подождать, когда рассеется?!

Сысой, не оборачиваясь, продолжал грести.

— Пр-р-рападешь! — приглушенно раскатился по воде голос нежити.

— Тьфу, тебе в роги и в дышло! — Сысой бросил весло, снова достал складни, но сколько ни бормотал, ни прикладывался к ним, туман не прорывало. Оставив складни поверх камлеи, он полез в карман за набитой с утра трубкой, которую хотел выкурить в лагере у Кочесовых.

Тимофей подождал, когда товарищ высечет и раздует огонь, тоже полез за носогрейкой. По морю шла зыбь — спокойная, пологая, какой не может быть вблизи берега. Байдара, покачиваясь бортом к волне, медленно опускалась и поднималась.

— Похоже, унесло в море, — тихо сказал Тимофей.

Сысой, дымя трубкой, обернулся к нему, спросил в упор:

— Что делать будем, адъюнктс-грамотей?

— Ждать!

— А потом?

— Рассеется туман, оглядимся, горы в хорошую погоду далеко видно.

— Тогда можно доспать! — Молодецки приосанился Сысой, но оба подумали об одном: «Не прав ли шаман? Двое из партии должны пропасть, и они русичи!» — Тьфу! — опять выругался Сысой. — Накаркал, пес смердячий. Чтоб ему…

Старое пугало!

Тимофею вспомнилась книжная лавка, сытая однообразная жизнь, в тепле и уюте, мечты о жизни иной. И вдруг он ощутил, что рисовавшаяся там его воображению героическая гибель будет так обыденна, что никого не удивит и не потрясет.

— Как глупо все! — сказал вслух и сунул остывшую трубку за голенище.

— Что глупо? — обернулся Сысой.

— Такими трудами и муками притащиться на край света, чтобы накормить своим телом каких-то глупых рыб!

Сысой вдруг рассмеялся.

— Ты чего? — спросил Тимофей.

— А так! — тряхнул длинными волосами, смахнув их с лица. — Стал бы нечистый тратить столько сил, возясь со мной, чтобы так вот, сразу и утопить.

Еще и нагрешить толком не успел. И он запел во весь голос старую казачью песню.

— Ты чего? — опять спросил Тимофей.

— А чего нам? Мука есть, порох, пули, лук со стрелами. Жаль, пресной воды не прихватили.

Ненадолго повеселел и Тимофей: не век же быть туману.

Спали они сидя, или скорчившись на дне байдары, сыро и неудобно, а туман не редел. Пробовали жевать муку без воды — показалось хуже юколы. И то не беда: что им, зиму голодавшим, не поесть день-другой?

В тумане незаметно погас день, не стало видно, ни весел, ни воды, только слышался плеск океана. Среди ночи Тимофей разбудил товарища:

— Гляди-ка!

Над ними было чистое звездное небо.

— Не заметили, как туман разнесло, — удивленно прошептал Тимофей. — Закрыл глаза — ничего. Открыл — чистота, будто сон.

Черная поверхность воды сверкала и искрилась отражением звезд.

— Красота! — пробормотал Сысой, спросони мотая головой. — Вдруг мы на том свете?

Тимофей, озираясь, и сам усомнился, в каком из миров находится.

Поежившись, возразил:

— Сыро и холодно! Значит, на этом…

— Умный! — восхищенно прошептал Сысой. Задрал голову, отыскал Кичиги, указал рукой: — Туда плыть надо! Вот и согреемся!

— С Богом! — взялись за весла.

Вот уже стало сереть небо, потом чуть заалело море на восходе. Где-то там расправляла крылья Птица зоревая, рассветная, полетела стрела огненная прямо на байдару… Но не оттуда, откуда ее ждали.

— Горы-то где? — удивленно озирались. — Неужели так далеко унесло?

Делать нечего, выправив курс на восход, стали грести. Поднялось солнце, по левую руку в море показалась черная точка. Снова поменяли курс, повернув байдару к ней. Гадали — земля или корабль? К полудню стал виден остров.

Сысой от нетерпения скинул парку, греб в одной рубахе, лопатки ходили по жилистой спине.

Тимофей сопел-сопел, все реже перебрасывая весло с борта на борт, потом положил его, стал с чем-то возиться. Сысой несколько раз оборачивался, поругивая товарища за ленность. Тот надрал волокон из китового уса, привязал весло к байдаре и натянул на него вместо паруса свой сюртук. Лодка пошла по ветру легче прежнего.

— Ну и башка! — восхищался Сысой. — Как медному котлу — цены нет! — Так говорили на островах, где медный котел считался большой ценностью. За право владеть им бывали стычки между селениями.

Сысой, свесившись за борт, зачерпнул пригоршню горькой воды, прополоскал рот, сплюнул. Очень хотелось пить. Опять сел за весло и вдруг почувствовал, что руки дрожат, а голова идет кругом.

К острову подошли при луне, он не был похож ни на один из известных.

Гребли рядом с отвесным скальным берегом при полном отливе, вглядывались в каждую расселину, куда можно протиснуть байдару. Положив весла на борт, протянули ее в промоину и вскоре оказались в большом колодце при полной темноте. Только звезды мерцали над головами, Сысой хотел уже повернуть обратно, но странный звук донесся до слуха.

— Тихо! — шепнул Тимофей. Оба прислушались: будто серебряный колокольчик, где-то звенел ручеек. В лица пахнула свежесть пресной воды.

Одервеневшим языком Сысой вытолкнул из-за щеки на ладонь свинцовую пулю. Считалось, она помогает при жажде. Слюны во рту не было. Устоять против этого звука и запаха было невозможно. Цепляясь руками за скалы, они продвинули лодку на журчание, и вскоре наткнулись на пологие камни.

Поблуждав среди них, выбрались на мокрую кромку скользкого берега, покрытого травой и ракушками. Вытащили из воды байдару, спотыкаясь и скользя, поползли на чарующий звук. Слизь кончилась, видно они поднялись выше полосы прилива. Руки нащупывали какие-то глыбы, провалы между ними.

— Вот зараза! Или леший или водяной водят, — ругался Сысой и голос его звучал, как в пустой бочке.

И тут случилось чудо: над скалой поднялся краешек луны. Манившая звоном струйка воды толщиной в палец, оказалась в пяти шагах от пробиравшихся на ощупь людей. Под ней, в камне, было углубление в виде чаши. Незадолго Сысой вспоминал голодную зимовку и думал: какого рожна им надо было, если всем хватало сладкой воды? С трудом представлял, как мог смотреть на нее, не желая пить. И вот, припав потрескавшимися губами к ручейку, сделал два десятка глотков — расперло живот, хоть жажда не унялась.

Он через силу глотнул еще раз-другой и с сожалением отодвинулся. Рядом, вздрагивая всем телом, икал Тимофей.

Луна поднялась еще выше, высветлив под скалой ровную площадку в десяток квадратных саженей. На ней виднелись какие-то кучи. Сысой поправил топор за кушаком, стал осторожно продвигаться к ним.

— Таракан? — окликнул товарища. Отраженный голос заметался среди скал.

— Тут кто-то дров припас и кострище есть. Вдруг, зимовье найдем?!

Нарубив щепы из сухого плавника, распушив ножом сучок, он высек и раздул огонь. Костер осветил закрытую со всех сторон бухточку, уложенный в кучи плавник. К морской воде шла удобная тропа. Они с Тимофеем вытащили лодку в сажени от нее и пробирались к ручью самым неподходящим путем.

Промышленные спустились к воде, вытянули байдару ближе к огню.

Сысой взял из лодки муку, Тимофей повесил над огнем котелок с водой.

Вскоре, обжигаясь, они хлебали густую зашурань, притупившую чувство голода. Разомлев от еды и усталости, уснули возле огня.

Ночь была теплой. Только на рассвете стало знобить от сырости. Сысой свернулся под паркой, как кадьяк, то впадая в сон, то просыпаясь, — очень уж не хотелось подниматься, чтобы поддержать костер. Тимофей не выдержал, кряхтя и шмыгая носом, встал, надергал плавника из кучи, подкинул на подернувшиеся пеплом угли, стал раздувать огонь. Его внимание привлекло углубление в скале всего-то в десяти шагах от костра. Тимофей надел сюртук.

Рассветало. Остатки ночного мрака расползались по щелям бухточки.

В скале была пещера правильной формы со следами обработки камня, в которой можно было укрыться от дождя. Углубление пропадало во тьме. «Не дует ли?» — подумал Тимофей и, пригнувшись, шагнул под свод. Через минуту он с воплем выскочил наружу. Сысой у разгоравшегося костра вскинул фузею.

— Кто там? — крикнул и чуть не оглох от своего голоса, отраженного скалами.

Тимофей таращил глаза, мычал и скалился, но следом за ним никто не выскочил. Сысой спустил курок и тряхнул дружка за шиворот. Тот, стуча зубами, стал говорить, что видел нечто страшное и зубатое. Может, и медведь.

Но откуда ему быть на острове?

Сысой, с топором за кушаком, подхватил из костра смолистую палку, горевшую с одного конца, взял фузею. Тимофей с пистолетом в одной руке и с пылающим суком в другой — вошли в пещеру. Когда при свете факелов из тьмы показалась оскаленная человечья голова, Сысой, вздрогнул, чуть не выстрелив, ткнул горящей палкой вперед. В иссохшей скукоженной байдаре сидел алеут в пере. Потрескавшаяся кожа обтягивала выпирающие скулы и щелки глаз. Губы и щеки отвалились, адамова голова пугала оскалом от уха до уха. Сысой ткнул тело стволом фузеи, алеут дернулся как тряпичная кукла, лавтак на байдаре рассыпался. Он хотел уже обернуться к дышавшему в затылок дружку, но заметил во тьме еще одну байдару с лежавшим в ней телом.

Промышленные прошли по пещере шагов двадцать. На всем протяжении лежали иссохшие тела. Факела стали гаснуть, дружки, не сговариваясь, повернули к выходу.

— Сколько их там? — щурясь от утреннего света, перекрестился Сысой. — Вот тебе и алеуты?! На Кадьяке выволокут покойника за селение, бросят на него пару хворостин и все, похоронили. А здесь видишь что?

— Приодеты все, наверное, тойоны.

Всходило солнце. Как ни мало отдохнули путники после полутора суток мытарств, поняли, что теперь не уснут. «Спаси и сохрани!» — то и дело поглядывал на пещеру Сысой и крестился. Они подкинули дров в костер, позавтракали, с четверть часа сидели возле огня. Начался прилив, вход в потайную бухту заливало. Верхняя черта прилива, отчетливо видимая на скалах, была выше промоины.

— Что будем делать? — спросил Тимофей, вставая.

Сысой тоже поднялся.

— Осмотреться надо. Рыбы наловить, мяса добыть, там видно будет…

— Вдруг к этому острову больше негде пристать? — Тимофей кивнул на отверстие в скале, вытряс сюртук и надел его поверх шерстяной рубахи. Сысой задрал голову, оглядывая вершины скал, золотившиеся от солнца.

— Там вылезем! — указал на седловину.

Когда они поднялись наверх — то увидели со всех сторон море. Остров был мал, его восточная часть скалиста, посередине высилась ровная как перевернутая воронка гора с редким кустарником у основания. Западная сторона острова походила на рыбий хвост и кончалась песчаной отмелью, черной от котов. Там же, на пологом берегу, в полусотне саженей от линии прибоя, стоял одинокий черный крест. К нему и направились промышленные.

На кресте не было надписи, не было холмика под ним. То ли давно уже истлел покойник в чужой земле, то ли крест был поставлен кем-то во спасение.

Сняв шапку и кланяясь ему, Сысой обошел вокруг три раза, бормоча:

«Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков.» Опустившись на колени, запел хриплым голосом: «Со святыми упокой, Господи, душу раба твоего…» Тимофей безучастно ждал с шапкой в руке, ветер трепал его мягкие длинные волосы, играл в курчавящемся клочке бороды. Он тоже крестился, думая о православных костях русича, искавшего счастье, может быть, новую родину, и нашедшего здесь кончину. Лежит теперь в чужой земле, ногами к Америке, головой к России, глазами к Небу.

Сысой умолк, выпрямился. Волна русых волос скользнула по щеке.

— Чуешь? — Поднял голову. — Благодать какая? Душа ходит вокруг нас, радуется встрече. Один он тут… А я в той яме все думал и что мне там так тошно? Кладбище-то чужое… Пойдем, что ли, — нахлобучил шапку. — Жить-то надо!

Они отправились к лайде, на которой шумели и грызлись коты. У них подрастали котята с большими черными глазами, игривые и подвижные, как все зверята. Секачам прибавилось забот: мало, что, имея до полусотни жен, надо глядеть, чтобы какая-нибудь не переметнулась к соседу, еще и за детьми надо приглядывать, разнимать драки. Между собой коты грызутся постоянно.

За версту от лежбища слышен рев от их кровавых разборок. Бывает, двое дерутся по часу, нанося друг другу удары зубами и передними ластами. Другие задирают усатые морды, наблюдая за поединком, пока один из дерущихся не кинет другого на землю. Тут все бросаются на победителя, вступаясь за слабого, и кто кого бьет — не разобрать. Часто коты до смерти забивают друг друга — и все ради справедливости.

Секачи любят своих самок. Выходя из воды, тычутся мордами, целуются, плещутся в воде, ласкаясь, и совокупляются как люди. При этом ничего не слышат и не видят. Но и жестоки самцы с кошками: за недосмотр за котятами, за попытки прелюбодейства бьют жен смертным боем. И те стонут, плачут, каются, в ногах у мужей валяясь.

На их лайдах бывают молодые сивучи, которым коты не препятствовали мешаться в стаде. Бывает, во время драк, сивучи унимают особо яростных.

Перед людьми же коты не роняют достоинство. Промышленные закричат, засвистят — коты кинутся в воду, потом задирают морды, высматривая напугавших, стыдятся невольного испуга.

Тимофей с Сысоем зашли с края стада, где грелись на солнце старики и холостяки без самок. Не беспокоя котов, отогнали молодого сивуча и застрелили. При звуке выстрела половина стада бросилась в воду, но вскоре вернулась на свои места. Промышленные вытащили ножи и стали разделывать тушу в полутора десятках шагов от других сивучей и котов. Срезали жир и съедобные части, вытянули жилы, пригодные для ремонта байдары, неподалеку от креста разожгли костер. Пока Тимофей пек мясо и топил жир, Сысой с кадьякским луком пошел вдоль берега и подстрелил двух гусей. Птицу выпотрошили и прямо в пере закопали в угли.

Насытившись, с сажей и салом на щеках, странники лежали на песке, лениво поглядывая вокруг.

— Остров-то всего ничего, десятин тридцать суши, — зевая, заговорил Тимофей. — А ведь можно и здесь хорошо жить! — Перед сном, на сытый живот ему пришла охота поговорить.

— Что за жизнь без хлеба? — тоже зевая, возразил Сысой. — У нас одной только пашни двенадцать десятин, да покосы — и не жаловались, что земли много. Здесь и одному не прокормиться.

— Золото искать надо! — снисходительно обронил Тараканов. — Говорят, его здесь много. Будет золото — будет хлеб, со всего света повезут, только плати.

— Что на Кадьяк не везут? Каждый год, говорят, голод.

— Мы на Компанию работаем, а надо на себя. Половину добытого забирают, за привозной хлеб берут по рублю двадцати копеек за пуд — посчитай, куда идет наш пай.

— «Юникорн» нынче по пятьдесят ассигнациями рядился. Знал бы, что богаты, затребовал бы больше, а при малолюдстве просто ограбил, — до слез уже зевая и крестя рот, спорил Сысой.

Чувствуя полное бессилие доказать свою правоту, Тимофей снисходительно вздохнул:

— Темный ты, умных книг не читал! — Он был не рад, что затеял разговор. — Все можно устроить разумно, — проворчал, отворачиваясь. — Что там гуси, не готовы?

Костер прогорел. Сысой разгреб угли, достал шипящих жиром гусей, поскоблил ножом обуглившиеся перья, запарило сочное мясо.

Отдохнув, промышленные спустились на прежнее место, где провели ночь, развели огонь, промазали топленным жиром байдару.

— Давай дыру камнями заложим?! — предложил Сысой. — Вдруг среди ночи покойник высунется?

Тимофей посмеялся:

— Что мертвяк, что сушеная рыба. Кочемас может задергать хвостом и прыгнуть в воду?!

— Так не бывает! — мотнул головой Сысой.

— А чтобы покойники вставали, бывает?

— Сам видел! — пробурчал тоболяк и, поглядывая на пещеру, шепотом стал рассказывать, как в детстве ночью остался один в церкви… А еще, говорили, старуха у нас жила, так ее три раза хоронили. Отпоют, закопают, утром — глядь, она на печи лежит…

— Предрассудки, — снисходительно посмеялся Тимофей. — А то, что в церкви было, — просто тебе приснилось.

— Может и приснилось, а может — нет! — согласился Сысой. — Раз ты такой смелый — ложись спиной к пещере, а я напротив.

— Он постелил парку, скинул сапоги, вытряхнул из них в костер стершуюся траву, фузею с зарядом картечи положил под бок и укрылся камлайкой.

Тимофей молча посидел и тоже лег, глядя в темнеющее небо, прислушиваясь к сонному дыханию товарища. «Говорит, боится, а легко уснул, — подумал с доброй завистью, — и все-то ему нипочем».

Ночью он несколько раз вставал и подбрасывал дрова в костер. Поблекло небо, начало рассветать, чуть дымили угли. Давно открылся проход в скале. В полосе отлива, среди камней, трепыхалась зазевавшаяся рыбешка. Вдруг земля дернулась и загрохотали камни. Оба вскочили на ноги. Сысой торопливо натягивал просохшие сапоги. Подземный гул пророкотал и стал затихать.

Потревоженные птичьи стаи с криками кружили над островом. Землетрясение было не в диковинку промышленным, пугала близость скал, которые при сильном толчке могли обрушиться.

Несколько мгновений была тишина. Сысой успел намотать кушак и сунуть за него топор. И тут земля задергалась с новой силой. Он наклонился, хватая ружье, вдруг Тимофей закричал не своим голосом, босой, сиганул к седловине.

Сысой бросил взгляд на пещеру и сам взвыл. Из-под каменного свода, не спеша, выползала байдара с веселым алеутом. Покойник сидел, развалившись, скалил желтые зубы и потряхивал лохматой головой. Байдара, качаясь на трясущихся камнях, разворачивалась в сторону костра.

Сысой выстрелил. Заряд картечи снес иссохшую голову, но тело в лодке продолжало двигаться. Казалось, алеут шарил перед собой руками, пытаясь нащупать копьецо. Сысой опять закричал, но сумку с патронами подхватил и кинулся на скалы следом за Тимофеем. Задыхаясь, догнал его возле седловины.

Камни сыпались вниз и падали в воду, чудом не задевая приготовленной к плаванию байдары. Безголовый алеут на лодчонке съехал с площадки и завалился на бок. Сысой надорвал зубами патрон, забил его в ствол. Тимофей затрясся от смеха.

— Это же от колебаний земли лодка поехала под уклон!

Сысой уже подсыпал пороха на полку из рожка, закрыл ее и взвел курок.

— Сейчас как полезут один за другим, — пробормотал, стуча зубами.

Тимофей загоготал громче:

— Они же сушеные!

Сысой побагровел от досады:

— Что же ты босым бежал и орал дурниной?

— Не знаю, — искренне удивился Тимофей, вздрагивая от неестественного смеха.

Птицы тучей кружили над островом, на лайде не было котов. Одиноко торчал крест на отмели. Но вот некоторые из птиц стали осторожно садиться на скалы.

— Кончилось! — Поднялся на босые ноги Тимофей. — Надо выводить байдару. Слава Богу, цела.

— Не-е-е, я туда не пойду! — замотал головой Сысой. — Ты ученый, ни в сглаз, ни в чох не веришь, иди, пригони ее на лайду, я тебя отсюда прикрою.

Вдруг полезут из дыры?! Хорошо, что у них кожи пересохли, водой нас не догонят…

Тимофей, посмеиваясь, стал спускаться, размахивая руками, хватаясь за камни, осторожно ступая непривыкшими к босой ходьбе ногами.

— Пистоль подбери, мещанин переученный! — крикнул вслед Сысой. Его злило, что товарищ хихикает.

Тимофей возле костра обулся, стянул к воде байдару, сложил в нее муку, одежду. Хотел уже сесть за весло, но вернулся, взял на руки обезглавленного алеута и потащил в пещеру.

Сысой закричал.

— Ты же испоганился?! Как с тобой есть из одного котла?

Тимофей взглянул на него снизу, улыбаясь, пополоскал руки, хотел наполнить пресной водой сивучий желудок.

— Стой! — закричал Сысой и стал спускаться: — Не тронь ничего погаными руками!

Он сам набрал воды, заставив Тимофея оттирать руки морской травой и полоскать. При том, бормотал молитвы от осквернения. Взошло солнце. На море был штиль. Промышленные вывели байдару из закрытой сумеречной бухты и, щурясь от солнца, пошли вдоль берега к кресту.

— Четвертый день болтаемся! — Обернулся к товарищу Сысой. — В партии нас, поди, уже отпели. Прошка с Ульяной опечалятся, да и Васька Васильев тоже, — вспомнил дружка и почувствовал, что нет больше обиды в душе.

Встали перед глазами домочадцы, какими видел их последний раз: мать в тяжелом платке, Фекла, побежавшая за санями. И вдруг стало страшно, что они узнают о его гибели. Он снова обернулся: — Таракан, слышишь? Погода хорошая, выбираться надо. Сюда и двадцать лет может никто не приплыть, чего ждать?

— Надо выбираться, — согласился Тимофей. — А ты знаешь, в какую сторону?

— Туда! — указал веслом на восток Сысой. — Не меньше двух суток плыть.

Надо еды запасти и воды.

Они высадились возле креста, развели костер на прежнем месте. Тимофей стал печь хлеб, Сысой ушел добыть гусей и уток.

К полудню припас был готов, но выйти в море в ночь они не решились.

Лежали на песке, отсыпались впрок, ели и пили в расчете на предстоящее испытание. Миловал Бог — стояла тихая погода, океан ласкал, обнадеживал.

Прошла ночь. Свет костра плясал на кресте, раскинувшем крылья над скитальцами, как птица над гнездом. Порхала душа православная, наперед зная предстоящий им земной путь и его смысл. Рассвет был тих, океан спокоен, холодя лица, веял ветерок, гремел окатышем прибой. Сысой скинул парку, зевнул, потянулся, перекрестился. Встал и Тимофей, посмотрел на море, потом на товарища. Не желая терять времени понапрасну, они не стали раздувать костер, перекусили и отнесли байдару к воде.

Сысой облобызал крест, помолился и со светлым лицом сел за весло. «С Богом!» — Оттолкнулись от берега и гребли на восход, изредка оглядываясь на удалявшуюся сушу. Тоболяк читал под нос молитвы ко святому заступнику, Николе Чудотворцу и Богородице, помогающим заблудшим в пути. Разгорался восток, вставала на крыло зоревая да рассветная птица Алконост, тропила путь солнцу, пускала по воде золотые стрелы, тешила сердца надеждой.

— Тяжко загрузились, — ворчал Сысой, протягивая веслом далеко к корме. — Ешь мясо сколько влезет, чтобы легче плыть. Потом я наемся и бросим остатки за борт.

Оглянулись на остров — он был все еще близок. Тимофей опять смастерил парус из сырой сивучьей шкуры и одежды. Лодка пошла быстрей, но ветер заворачивал ее к югу. Промышленные налегали на весла с одного борта, выправляя курс, потом решили плыть по ветру, удерживая байдару к востоку, насколько позволял парус.

Только к вечеру пропал из вида остров, давший приют и пищу. Стемнело, высыпали звезды. Как ни медленно, но под парусом они двигались всю ночь.

Легкие облака неслись по небу на север, менялся ветер. Рассвет был хмур, как глаза проспавшегося гуляки, по морю шла зыбь. Путники вглядывались во все стороны, уже сомневаясь, там ли восход, где его ждали. Не было видно поднебесных гор, одни только облака, лежавшие на воде.

Порывы ветра клиньями рябили море и вдруг вдали показался белый парус. Сысой зажмурил глаза, затряс головой, снова открыл их. За его спиной закричал Тимофей, потом выстрелил в воздух, замахал шапкой. Сысой изо всех сил стал грести навстречу парусу. Байдару явно заметили с корабля и переменили галс. Вскоре промышленные узнали фрегат с высокими мачтами, разглядели английский флаг.

— Это же «Юникорн», — неуверенно кривя губы, сказал Тимофей.

Сысой тоже узнал барышников, приходивших зимой с хлебом в Павловскую бухту. Кренясь мачтами, корабль шел круто к ветру — русские старовояжные мореходы не могли так водить суда. В сотне саженей фрегат опять поменял галс, заполоскав парусами. Тимофей сбросил сооружение из плавниковых жердей шкур и одежды, схватился за весло, чтобы грести ему навстречу. С борта на них смотрели в подзорные трубы.

— Васька говорил — на нем черти! — вскрикнул Сысой, не опуская своего весла за борт, закрестился, выхватил складни из-под ворота.

Корабль, схватив ветер парусами и набирая скорость, проскочил мимо байдары. Тимофей удивленно опустил весло, всхлипнув, закричал:

— Скажите хоть, где земля?!

Полоща флагом, корабль умчался по своим делам, как конь скачет мимо запутавшейся в тенетах мухи.

— Слава Богу, пронесло! — Перекрестился Сысой.

— Что пронесло-то? — со слезами в голосе вскрикнул Тимофей.

— Фрегат не настоящий… Ишь, как потешается над нами нечистый.

— Какой нечистый? — с перекошенным лицом закричал Тимофей. — Все тебе черт да нечисть… Мужичина темный. Сволочи они. Терпящих бедствие бросили! — На глазах его выступили слезы.

Сысой не стал злить товарища, про себя же думал, что ни за какие ковриги не полез бы на борт. Он налег на весло, тихо напевая молитву, которую часто слышал от старой бабки Матрены, лежа с ней на печи:

«Сам един еси Бессмертный, сотворивший и создавший человека, земным… в землю и уходящим… и повелевшим: ты часть земли — уйди же в землю с песней беспечальной: аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!» Всхлипывая и покашливая, Тимофей молчал за его спиной, хмуро плескал веслом. По морю шла зыбь, поднимая и опуская лодку. В сумерках волна стала выше, смылся жир с лавтаков, надо было сушить и мазать байдару, но как это сделать на воде? Все чаще приходилось вычерпывать из нее воду:

— Хорошо, если сутки продержимся, — бормотал Тимофей.

— Бог поможет! — не оборачиваясь, отвечал Сысой.

— Бог-то Бог… — со вздохами ворчал товарищ.

Волна становилась все выше. В полночь сквозь тучи тускло светила луна.

Байдара болталась на воде размокшей тряпкой, гребцы уже никуда не правили, только держались на плаву, все чаще и чаще отливая воду.

В жутком одиночестве под огромным и равнодушным небом Тимофей вдруг почувствовал подступающее очарование смерти и смиренную любовь ко всему.

«Естественные процессы!» — старался философски думать о размягчающемся мозге, слабнущем сердце, о затухающей страсти к бытию.

— До вечера не дотянуть — потонем! — вздохнул и, помолчав, смущенно спросил: — Как молятся своему святому покровителю?

— Чему же тебя учили в лавке? — обернувшись, улыбнулся Сысой.

Повторяй за мной, только имя своего святого называй!..

Так шло время. Сысой учил товарища молитвам, а тот рассказывал, как устроена земля, отчего бывают вулканы, как подземные газы выпирают наружу и все вокруг трясется. Сысой любопытствовал. Тимофей рассказывал о разных предположениях, отчего бывает так, заметив, что товарищ слушает вполуха, раздраженно спросил:

— Понял?

— Что тут понимать?! Юша-змей лежит под землей, бздит, смрад наружу рвется…

— О Боже?! — Закатывал глаза Тараканов. — Какой Юша?.. Ладно… Давай-ка лучше споем. Забыл, как начинается, что ты возле креста пел. Печально, но красиво и, в некотором смысле, философски…

«Сам един еси Бессмертный», — охотно читал Сысой. И вдруг закричал: — Парус! Стреляй, Таракан!

Байдару вновь подняло на волне, промышленные вытянули шеи, всматриваясь вдаль. Пока товарищ подсыпал порох на полку фузеи, Тимофей скрипнул пружиной курка, выстрелил из пистолета. Байдара ушла под волну и снова была поднята на пологий гребень. Сысой тоже выстрелил, схватив камлею, стал мотать ей над головой, как флагом… Заметили! Парус выровнялся и стал приближаться. Высокие борта, низкие мачты. Сысой плеснул в лицо забортной водой:

— Чтоб мои глаза повылазили, если это не «Финикс»!

И вот знакомый смоленый борт уже в нескольких саженях, с юта свесилось седое мочало бочаровской бороды, красный нос морехода показывал настроение капитана.

— Кого это по морю носит, думаю? Мне как раз рулевого надобно. Глядь, несет нечистая тобольского татя…

Байдара мягко ткнулась в борт, Сысой попробовал встать на ноги и вдруг почувствовал, что ног нет. Тимофей удивленно шарил вокруг себя руками, выискивая опору, и тоже не мог подняться. Матросы, смеясь, выволокли их на палубу, положили. Кто-то мял им ноги, так, что мотались головы. Бочаров разливал в кружки водку. Помолившись о спасении, Сысой застонал, Тимофей тоже стал корчиться от боли: это кровь пошла по жилам онемевших членов.

— Хорошо! — говорили им. — Болит — значит, оживает.

Они выпили по чарке, затем по другой, поднялись на четвереньки, встали в рост, придерживаясь за ванты, и поверили, что спасены!

Подняв паруса, «Финикс» снова взял курс на Якутат к невидимой в низких облаках белой горе Святого Ильи. Капитан поругивался у штурвала:

— Сколь раз говорил Алексашке — надо перекрестить судно. Без покровителя ходим. Что такое Финикс? Птица иноземная, никем не виданная, проку от нее?! Все равно, что хреном корабль обозвать: людям на смех, себе на погибель…

Сысой, хватаясь за поручни, приплелся к мостику.

— Куда нас занесло, Митрий Иванович?

Вскоре он вернулся к Тимофею, лежавшему под гротом.

— Даже старик не может понять, где нас носило, говорит, нет в той стороне островов. — Сысой вытащил из-под камлайки флягу: — Выпьешь еще? Меня уже отпустило…

На другой день «Финикс» подходил к кочесовскому лагерю. Десяток кадьякских каяков и алеутских байдарок бросились к нему — плясать. На «Финиксе», ради встречи, приготовили чай и сладкую кашу.

— Ужо, устрою диким удивленье? — похохатывал Бочаров, наблюдая за приближавшимися лодками. — Все паруса сбросить! Слободчик, мурло сполосни, надень мою парку и к штурвалу. Тимоха, будешь встречать гостей у грота, трап кинь им так, чтобы твоей морды не разглядели.

Алеуты и кадьяки подошли к борту. Тимофей, скрывая лицо, скинул штормтрап. Гости выскочили на палубу и вместо обычной пляски, вдруг, сбились в кучу, потом бросились обратно, стали прыгать в байдарки под хохот команды. С мостика свесилась седая борода капитана:

— Куда ж вы, гости дорогие? — кричал, хохоча. — Чай кяхтинский, кутья сладкая…

— Бизань приводи к ветру! — скомандовал и сам встал к штурвалу.

«Финикс» подошел ближе к берегу, а от всполошившегося лагеря отошла двулючка.

— Кочесовы идут! — хмыкнул капитан. — Этих и пеклом не напугаешь.

«Финикс» бросил якорь в четверти мили от берега. Вскоре к борту подошли передовщики, поднялись на палубу и нос к носу столкнулись с пропавшими промышленными.

— Живые, что ли?

— Живы!

— Вот радость-то! Грешным делом уже не верили, что вернетесь.

«Финикс» загрузился добытыми мехами, жиром, принял на борт партию Кочесовых, их байдары и взял курс на Якутат. Добыча была богатой: кадьяки и алеуты остались довольны косяками, без них они не смогли бы промышлять в этих местах. Кадьяки стали собираться кучками и о чем-то спорить, потом пришли за советом к Сысою с Тимофеем.

— Шаман плохо камлал, ошибся. Не надо ему давать обещанное после промыслов.

— До дома еще не добрались, в пути всякое может случиться! — посоветовали промышленные. Эта мысль показалась им дельной.

Возле Якутата они не стояли и суток. Управляющий поселением Иван Поломошный отказался выдать добытые меха, сказав, что сам доставит их на Кадьяк. Бочаров спорить не стал, принял часть якутатской партии, которой было предписано зимовать на Кадьяке и повел судно к Нучеку, решив там дозаправиться водой.

«Финикс» прибыл в залив Константина и Елены четырьмя днями позже возвращения лебедевских партий с промыслов. Константиновская крепость гуляла, только хмурые караульные с тоскливыми лицами торчали на острожных стенах. Сысой отправился к ним вместе с Бочаровым. Навстречу выбежала Ульяна с красной лентой в золотых волосах, по ее лицу было видно — что-то произошло.

В казарме они застали шум, галдеж, грязь и обычное после промыслов пьянство. Один Терентий Лукин был чист и трезв: длинная борода расчесана по широкой груди, рубаха в оберегах подпоясана. Он тоже вышел к гостям, приветливо здороваясь со всеми. Вскоре подошел и Прохор с синяками и припухшим носом.

— Вас-то я и жду! — сказал, кланяясь Бочарову и обнимая Сысоя.

Ульяна вытащила из каменки сковороду, поставила на стол, смахнув в сторону грязные чарки и кружки. Освободив место, усадила гостей.

— Что не уберешь? — ругнулся Прохор.

— Не наше! Пусть сами убирают, — кивнула на гулявших.

— Дожились! — пробурчал Прохор и с перекошенным лицом повернулся к Бочарову. — Мы с Ульяной решили к Баранову идти, авось возьмет, хоть и к зиме?! Терентий Степаныч остается… Бог с ней, с выслугой, — мотнул лохматой головой с опухшими щелками глаз. — Годом больше, годом меньше…

Андреич меня должен взять… Митрий Иваныч, я тебе бобра дам — всем бобрам бобер, возьми на Кадьяк?

— Обижаешь! И так возьму. Вот, стану немощен — опохмелишь… Когданибудь.

— У вас порядок, не то, что здесь, — Прохор обернулся к гулявшим.

Сысой усмехнулся:

— То меня барановские дружки не били?!

— Баранов — это крепкая власть. Где власть — там порядок, а без порядка какая жизнь?

Терентий Лукин печально покачал долгогривой головой.

— Пойдем с нами, Терентий Степаныч? Сроднились мы, как останешься один? — видимо не первый раз Прохор стал уговаривать его.

— Нет! — мягко, но решительно отказался Лукин. — Какой ни есть порядок в Константиновской крепости — это русский порядок и жизнь русская. Велика беда — свои побили… Завтра пожалеют. А по той дороге, какую ты, Прошенька, выбираешь, я уже хаживал и ведет она в холопство. Сперва на Кадьяке крест никонианский поцелуешь… На дедовом-то, — кивнул на медное распятье у Прохора на груди, — написано «Сын Божий», а на том — «Царь Жидовский»…

Правитель на Кадьяке в немецкое платье оделся, немецкого штурмана завел, скоро бояре прибудут — тому есть верные приметы, заведут обычаи латинские, станут над бородами потешаться. После не только закабалят, но в душу полезут, силком ее исправлять. И достанутся нам от того порядка кнут да работа.

Я, Прошенька, давно живу, по свету походил, повидал всякое. За тобой не пойду и тебе уходить не советую. Разве для того, чтобы хлебнуть лиха и вернуться?!

Ульяна, пламенея лицом, сжала губы в нитку, глаза в щелки:

— Прости, Терентий Степаныч, если что не так было, — поклонилась в пояс, золотая коса соскользнула с плеча. — Сам видишь — не место здесь девице.

Спасибо за все, век доброты твоей не забуду.

А Прохор, кривя разбитые губы, спросил с задором:

— Сколько терпеть-то, пусть и от своих? Среди иноземцев тоже есть хорошие люди. Хоть бы тот же Шильц…

— Среди всех народов есть хорошие люди, — тихо ответил Лукин. — Пока живут среди своих. А Шильц, про которого ты говоришь, прежде чем стать русским служилым, от своих корней отрекся, от своего народа, от своей веры.

А ради чего? Ради брюха и тщеславия: жрать сытней, спать мягче. Своих предал, предаст и наших — по-другому не бывает…

Сысой, поглядывая на споривших, переводил глаза с одного на другого, не зная, что делать и что говорить, понимал, что это продолжение старого семейного спора, о котором ему знать не дано.

— Ну, с Богом! — Прохор поднялся, перекрестился на образа, расцеловал Лукина губами в коростах. Тот пригорюнился больше прежнего.

Через четверть часа они с Ульяной собрали свои вещи, паевые меха и вместе с шелиховскими промышленными вышли из крепости. Заправившись водой, трудяга «Финикс» направился к Кадьяку.

— За что били-то? — спросил Сысой Прохора.

— Петька Коломин с Гришкой Коноваловым грызутся за власть. Кто за Петьку, кто за Гришку, а я сам за себя. За то от всех и получаю.

6. Распри

Не прошло и полгода, как партии разошлись на дальние промыслы и вот, в Павловскую крепость вернулся на «Финиксе» первый креститель Уналашки и Алеутских островов иеромонах Макарий. Отец Афанасий летом крестил в Чугацкой губе, исповедовал и причащал промышленных в Константиновской крепости, в Якутате и на устье Медной реки. Оба монаха ни во что не ставили свои заслуги, глядя на то, что было сделано без них: крепостная церковь обрела благообразный вид, а церковь для инородцев, против строительства которой упорствовал Баранов, была подведена под крышу.

Летом коллежский регистратор Шильц побывал на северных широтах. Его «Северный Орел» вернулся основательно потрепанный, а Шильц — отощавший и обросший рыжей бородой.

Без Баранова и старовояжных передовщиков крепостью правили отставной прапорщик Чертовицын и приказчик Бакадоров. Строительными работами заправляли монахи. Руки их огрубели и на службах торчали из поручей как грабли.

Прибывшие парились в бане, выстаивали обедню и пускались в долгожданный разгул, после каждодневного риска, трудов и лишений взахлеб упивались недолгой радостью, благополучием и сытостью. По традиции тойонам партий и передовщикам Баранов подносил по чарке, неторопливо и чинно расспрашивал о промыслах. Возле запасного магазина партовщики хвастались добытыми мехами. Приказчики, как им положено, приценивались и придирались к шкурам, промышленные — к товару. Какой-нибудь алеут или кадьяк подолгу выбирал, что купить, приказчик терпеливо ждал, ждали и другие, давая человеку испить заслуженную радость. В конце концов безолаберный алеут набирал безделушек для родни и отходил от прилавка.

Здесь же бренчали балалайка и домра, ходил по кругу штоф. Подобревшие от выпитого добытчики совали неудачникам кашлока или выпоротка. К вечеру русичи выплясывали так, что не знающие сносу китовой кожи подметки, подшитые к сапогам из сивучьих горл, мелькали за полторы сажени от земли.

Притопывали босые алеуты, извивались кадьяки, выли и скакали индейцыколоши: гуляла Павловская крепость.

Сысой встретил Ваську возле колониального магазина, оба обрадовались друг другу, обнялись, перекрестившись, выпили по первой. Сысой, еще не отдышавшись после чарки, спросил сдавленным голосом:

— Ульяну не видел?

Васька смутился, отворачиваясь, уже знал, что Прохор с Ульяной перевелись в шелиховскую Компанию.

— Она по тебе, дураку, сохнет!

— Ну, уж!? — пролепетал Васильев, краснея.

— Точно говорю! — с жаром стал распалять товарища Сысой. — Весной еще, когда заходили к лебедевским, пытала меня про тебя… А Прошка так и сказал — никакого сладу с девкой с тех пор, как Ваську увидела.

— Брешешь!? — обветренные, обожженные солнцем, покрытые шелковистой бородой щеки Васильева налились свекольным соком. Он налил себе в кружку чарки полторы, выпил разом, посопел, занюхивая рукавом. — И чего бы Прошка так говорил о своей девке? Врешь… Ваша слободчиковская порода брехать горазда…

— Ей богу! — перекрестился Сысой. — Чтоб мне провалиться… Так и сказал… Должно быть, Прошка блудит с чугачками, по дикаркам таскается, венчаться с ней не хочет, а ей обидно… Может, опозорил, она за него держится, терпит… Да вон и он сам идет, спроси!

К магазину подошли Егоров и Тараканов. У Прохора сошла с лица опухоль, отсыхали коросты, только под глазами оставалась чернь. Его матерая, густая борода была коротко выстрижена. Увидев Васильева, он кивнул ему, а черт дернул за язык:

— Ульяну видел? — спросил Ваську. — Мы с ней в казарме, где каторжные…

Сходи, откланяйся, а то она боится, что женишься на проколотой кадьячке. — Прохор хохотнул, глядя на поглупевшее Васькино лицо.

Степенный Васильев торопливо схватил полуштоф, хотел налить ему и Тимофею, но невзначай только расплескал водку. Сысой перехватил его руку, плеснул в кружку, подал Прохору, потом налил Тимофею, а дружку подмигнул:

— Что я тебе говорил? Иди!

— Не могу! — пролепетал Васильев с несчастным лицом. — Коленки трясутся.

— А ты выпей!

Васька налил себе еще, чуть ли не полкружки, выпил одним духом, посидел задумчиво похрустывая сухарем, вдруг ухмыльнулся, перекрестился, встал и, прямой как жердина, чеканным шагом направился к казарме. Темнело.

На берегу горели костры, возле них пели и плясали. Одни трепыхались как птицы, стремясь взлететь в небо, трясли бедрами и грудью, желая восхитить и очаровать любовной истомой, ссыльные бабенки, притопывали, выказывая стать, играли глазами, с разбойным посвистом летали над землей промышленные, неутомимо выплясывали алеуты, колоши с яростными воплями изображали кровавые побоища.

В казармах, из-за тесноты, разгул был еще отчаянней и яростней. Стены сотрясались от хохота и драк. Водка, ром и пиво, отпускаемые за добытые меха несколько дней сряду, лились рекой. Рядом с куполами церкви пышно цвели распаленная зельем похоть и нескрываемый блуд. Свирепствовала миссия, потрясенная безнравственностью соотечественников. Монахи уже не спорили между собой, как удерживать промышленных от соблазнов плоти.

Доставленный с последним транспортом указ Иркутского генерал-губернатора Пиля разрешал венчать крещеных туземцев с колониальными служащими, и даже рекомендовал миссии и управляющим отделами Компании содействовать смешению браков для дальнейшей пользы Отечества.

Ювеналий, ворвавшись в казарму, пудовыми кулаками пробивал путь к нарам, перемежая молитву с бранью, стаскивал промышленных с дикарок, крещеных и неженатых венчал насильно, своею властью, объявил мужем и женой едва успевшую овдоветь ссыльную каторжанку преклонного возраста и молодого промышленного. Кадьячек, носивших на шее крест, венчал с любовниками, не спрашивая, есть ли у них мужья и дети.

Ульяна вдоволь повеселившись и, страдая икотой от рома, зевала до слез, мучительно хотела спать. Лягнув очередного назойливого женишка, она уже забиралась под одеяло и вдруг увидела Васильева, пробиравшегося к ней сквозь пляшущих, поющих и валяющихся на полу. Васька шел неестественно прямо, руки болтались, как обломленные. Увидев Ульяну, он подступил к нарам, зашипел, стараясь что-то сказать, но споткнулся и чурбаном свалился к ее ногам. Немного отдохнув в неудобной позе, он поднял голову, желая сказать что-то важное, пополз на нары и тут мозолистая рука иеромонаха Ювеналия поймала его за шкирку, другая схватила Ульяну под мышку, как мешок. Монах выволок обоих из казармы принес в церковь, с рыком прислонил к стене и стал венчать. Ульяна с недоумением пожимала плечами, лупала синими глазами.

Васька хмурился, качал головой, издавал удивленные звуки, стараясь сохранить хмельное достоинство.

— Поцелуйтесь! — рявкнул монах. Схватил Ульяну за основание косы, Ваську за загривок, ткнул лицо в лицо.

— Ну, уж! — просипел Васька, угрожающе глядя на него.

Монах подхватил обоих, что два куля выволок из церкви, бросил у крыльца, ринулся в казарму за очередной жертвой, но был выкинут с поцарапанным носом. Хрипящего от ярости, его подхватили под руки миссионеры и увели. Дородный детина, бывший офицер, придя в чувства, заливался слезами и просил Господа дать сил пережить и это испытание.

Сысой к ночи тоже напился, да так, что без чувств уснул прямо на пристани. Он лежал, раскинув руки, в праздничной крестьянской рубахе, в новых добротных сапогах, и снилась ему жена. Открыл глаза — звезды, море, над ним склонилась Фекла. Сысой сгреб ее в охапку, стал целовать в губы, подмял под себя, добрался до тела, прижался, избавляясь от давней наболевшей тоски. Женщина под ним обмякла, вытянулась, как неживая и вдруг захрапела.

Отодвинулось облако и в мутном свете луны Сысою открылось татуированное, безносое лицо старой кадьячки, жившей неподалеку от крепости и носившей, по примеру русских женщин, сарафан. Разом прошел хмель и вскричал он страшным голосом:

— Боже! Милостив буди мне грешному! — отплевываясь, бросился в море мыться. «Кроме как утопиться ничего не остается», — насмешливо пискнул поганый голосок за левым плечом. Сгоряча Сысой кинулся вглубь, но волна прибоя ударила его, перевернула через голову и вышвырнула на берег. Он поднялся, плача и отплевываясь, молясь и матерясь, побрел в крепость, наткнулся на Баранова.

— Прости, Андреич! — рыдая, припал к его плечу.

— Что случилось, сынок? — управляющий обеспокоенно ощупал его, насквозь мокрого, вынул из кармана плоскую фляжку. Сысой почувствовал запах водки, влил ее в себя, с ревом прополоскал рот и выплюнул.

Отстранившись, пошел дальше, на четвереньках вполз в притвор церкви, распростерся перед иконой Николы Чудотворца и почувствовал чью-то руку на затылке. Поднял голову, над ним склонился Герман: смотрел с сочувствием и пониманием, с грустной насмешкой в глубине умных глаз.

— Помоги! Прими исповедь! Великий грех на мне! — вскричал Сысой, рыдая.

— Что за грех? — спокойно и тихо спросил инок.

— Убью я себя сейчас! — Сысой ударился лбом о тесовые плахи так, что на них закапала кровь.

— Это слишком великий грех, — вздохнул Герман. — Даже помыслы о нем отмолить трудно.

— Как жить-то теперь с этой испоганенной харей?..

— Что лицо? О душе бы позаботился. Много было дано тебе при рождении, много и спросится. А ты все падаешь, летишь в бездну… Остановись, Сысоюшко, — простонал инок. — Твоя вина — зелье пил, в остальном — оно виновато!

— Все, отгулял, — пробормотал Сысой, всхлипывая и, почему-то, успокаиваясь.

— Бог милостив, молись!.. Шел бы да переоделся — простудишься, не дай Бог.

Васька Васильев продрал глаза, будто задыхаясь, выплыл из мрачных подводных глубин. В казарме было светло и смрадно. Рядом с ним сидела Ульяна, завернувшись в шерстяное одеяло. Волосы ее были растрепаны, в них путалась красная лента. Она странно глядела на него, напоминая о матери: печально, удивленно и смиренно. Будто тени сна мелькнули перед его глазами: злющий монах. «…Желаешь ли взять в жены рабу божью Ульяну?.. Только вякни, пес блудливый, удавлю в божьем храме, прости, Господи!» Вспомнился батюшкин преогромный кулак, в ссадинах и царапинах.

— Что теперь? — тихо спросила Ульяна, глядя в проясняющиеся Васькины глаза.

Он сел, все еще хмельной, прокашлялся, удивленно взъерошил волосы:

— А что, ты от Прошки брюхата? — спросил, глупо улыбаясь.

Румяное, в веснушках лицо Ульяны еще больше порозовело. Она опустила глаза и сказала смущенно:

Я — девица невинная!

Васька замотал головой, ничего не понимая:

— А Прошка тебе кто?

— Он мой братец названый! — прошептала она.

— Видать судьба! — Васильев тоже смутился. — Хоть люб я тебе? — спросил, тоже краснея и смущаясь.

Она опустила глаза и не ответила.

— А я тебя первый раз увидел на Нучеке и обомлел, подумал, мне бы такую! — он придвинулся, попробовал обнять венчанную жену.

Ульяна легонько убрала его руку.

— Не дикие мы… Истопи баню, я все перестираю, — она помолчала, краснея, и выдавила из себя: — Нельзя так просто, — сняла с головы красную ленту, задумчиво улыбаясь, разорвала ее и стала заплетать золотые волосы в две косы.

Времена были сытые. Кадьяки, ходившие на промысел с партиями, получили паевой продукт и были благосклонны к русским служащим Компании. Василий поставил палатку возле озера под горой, так, что видна была крепость. Толстый слой мха заменил перину. Здесь, возле клокочущего ручейка, с пистолетом у изголовья началась семейная жизнь дочери вдового горнорабочего и пахотного Василия Васильева.

Была тихая октябрьская ночь, одна из последних сухих ночей перед слякотью и дождями: как радость с грустинкой, как покой перед бурей, как сама осень. Молодые лежали, обнявшись, возле костра и смотрели на звезды.

— Какая у нас жизнь получится? — шептала Ульяна. — Мужа я себе приворожила спокойного, степенного, сильного, не то, что Прошка с Сысоем — юнцы драчливые. — Она тихо рассмеялась. — Первый раз увидела и подумала — мой будет!

Устав отбиваться от избалованного местными нравами, звереющего без жен мужичья, она, как опостылевшее ярмо, сбросила свое затянувшееся девство и со всей нерастраченной страстью льнула к мужу, удивляя его нежданной нежностью и лаской.

В те же шумные и непутевые гульные дни случилась история, долго веселившая промышленных разных артелей. Из дальнего жила в крепость приплыла на байдаре крещеная кадьячка с двумя мужьями, что в обычае среди островных народов, как и две-три жены у проворного мужа. Постреливая глазами, женственно вихляясь перед монахами, она изъявила желание венчаться.

Был приглашен толмач-креол. Через него гостям терпеливо объяснили, что православная жена может иметь только одного супруга. Кадьячка беспечально согласилась с этим, указав на главного мужа, а половинщик покорно отошел в сторону. Громовым голосом, так, чтобы слышали все догуливавшие промышленные, иеромонах восхищался чистотой помыслов и детской невинностью туземного народа, укоряя русских блудников. Храм приготовили к торжественному венчанию, иеромонах Макарий ударил в колокола, Ювеналий вышел на крыльцо, чтобы пригласить молодых… И остолбенел.

Задрав парку, невеста мочилась на угол церкви, придерживая рукой совершенно мужской детородный орган. Буйный иеромонах завопил, как раненый секач, в три прыжка подскочил к «невесте» и, содрав с нее парку, обнаружил под ней мужика.

Слухи о том, что среди эскимосов встречаются содомисты, по здешнему названию — анухчики, доходил до монахов, но явно никто с ними не встречался. Поговаривали, что кадьяки-родители, заметив в новорожденном сходство с любимой умершей дочкой, воспитывали его как девочку.

Проворные и работящие анухчики имели по несколько мужей, которые считали себя вполне счастливыми в семейной жизни и не осуждались сородичами.

Приплывшие к венчанию не могли понять, отчего ревет и рвет на себе бороду белый шаман, отчего хохочут и плюются косяки.

Отец Ювеналий, сурово наказанный за гнев и буйный нрав, с неделю отмаливался и постился, благодаря Господа, что не допустил до кощунственного совершения обряда. Затем, некоторое время он ходил со смиренным видом и если укорял промышленных, то сдержанным голосом и, набожно опуская глаза, прибавлял, что из всех грешных на свете первый «есмь аз». Но с тех пор при венчании и крещении эскимосов и колошей он без смущения требовал предъявить детородные органы.

Сысой, после проделки нечистого, где-то скрывался два дня сряду, появился в крепости хмурым и трезвым. Друзья гадали, что случилось с неутомимым плясуном, первым песенником. На третий день, напарившись в бане, он явился к Баранову, постучал в дверь, перекрестился на образа:

— Давай работу, Андреич!

В тесной конуре Баранова сидел бывший якутатский управляющий Кусков со своей креолкой в желтом барском платье. Здесь тоже был праздник, на столе стоял штоф. Сожительница управляющего и гостья весело лопотали на индейской тарабарщине. У них за спинами гукал чернявый младенец — дочь Баранова, крещеная Ириной.

— Садись, Сысоюшко, гостем будешь! — приподнялся хозяин. — Туда вон втискивайся, к печке. Она не топлена, не обожжешься.

Кусков кивнул через стол. Улыбнувшись, сверкнула черными глазами знаменитая кусковская Катька, знавшая полдесятка местных наречий.

— Выпей! — Баранов плеснул рома в чистую резную чарку из березового капа.

— Спасибо, Андреич, напился впрок, — отказался Сысой.

— Тогда чай?! — предложил хозяин. — К зелью принуждать — грех! — Вылил ром в свою чарку.

— Чай можно! — кивнул Сысой. Отхлебнул и напомнил: — Работу давай!

— Лебедевский Прохор гуляет еще? — спросил управляющий.

— Пьет! Ульку-то Ювеналий у него отобрал и силком выдал за Васильева.

Прошка то плачет, то хохочет…

— Слышал! — нахмурился Баранов, кивнул Кускову, напоминая о чем-то уже говоренном. — Вот ведь что делают, черные шапки!.. Третьего дня заявляют: «Кто имеет детей от невенчанных девок, не должны допускаться в церковь!» Я им говорю, быть того не может в регламенте, мудрейшими нашими Государями изданном… Осерчали на меня!

Ответив на вопросы, спросив о здоровье и делах, как учили с малолетства, Сысой снова уставился на управляющего.

— Дел всегда много, — вздохнул тот. — Пока погода позволяет, сходить бы кому из наших на Карлук. А то Швецов с партией еще не вернулся, без него алеуты работать не будут, хотя самая пора птицей и мясом запасаться в зиму.

Возьми Прохора, Тимофея, Васильева… Хотя, нет, Васька пусть останется.

Идите туда, заставьте алеутов вернуться по домам. Для их же пользы начинайте промышлять зимний припас. Тимофей пусть там останется писарем, а то бывает, всю ночь сижу, чтобы разобрать отчет Швецова.

— Винтовку дай! — отодвинул чарку Сысой. — Ту, что под Якутатом была у Труднова — мне, Васильевскую — Прошке?!

Баранов подумал, поскреб бритый подбородок:

— Новые дам. С транспортом прислали сорок стволов. Сдай свою гладкую фузею приказчику, он тебе даст винтовую.

— Я сам выберу!

— Выберешь! — проворчал управляющий и вытер полотенцем пот со лба. — Пристал как репей.

— Еще скажи, чтобы приказчик дал припас! — напомнил Сысой и спохватился: — Пойдем, сейчас и скажи ему — мне все равно не поверит.

— Ну, поимей совесть, — взмолился Баранов, — гости у меня, чай стынет, а ты тянешь за рукав. Лучше посиди с нами.

— Тогда я пойду, поищу Прошку, — встал Сысой.

— Ну, раз тебе наша компания не подходит — сходи!

— Всем довольны, Александр Андреич, благодарствуем. — Сысой откланялся и ушел.

— Талант у парня! — кивнул вслед управляющий. — Промаха не знает. Дай в руки заступ вместо ружья — и тем попадет в глаз. Но заносчив как колош — сын крестьянский из богатой сибирской семьи, не нам, купцам, чета, — и захохотал, топорща котовые усы. — Давеча ночью, сдуру, на безносую кадьячку залез, бывшую тойоншу чиниакского жила. Идет, ревет белугой, мокрый — утопиться хотел: думал она от любовной болезни безноса… Тойона чиниакского помнишь? — спросил Кускова. — Позапрошлый год он ей нос отрезал, чтобы не виляла задом перед стрелками, и говорит: «Теперь тебя никто не полюбит!».

Эта стерва, как у них принято, два месяца вида не показывала, что обижена, а после отхватила тойону уд ножом и говорит: «Теперь никого любить не будешь!» Большеглазый Кусков передернул плечами, будто озяб, Катька громко захохотала и стала тараторить, переводя сказанное индеанке.

Прохор с бобровой шкурой на плече шел в запасной колониальный магазин клянчить у приказчика штоф.

— Все опохмеляешься? — поприветствовал его Сысой. — А я уже отгулялся.

— Мне чего? — усмехнулся Прохор, глаза его блеснули тоской и холодом. — Кобылу замуж выдал, управляющий взял на жалованье, обещает контракт перевести на Компанию: через три года явлюсь домой в котовой шубе с золотой цепью на брюхе. Все девки — мои.

Приказчика, ведавшего запасным магазином, на месте не было. Сысой пошел искать его, караульные подсказали — у монахов. Промышленный робко постучал в дверь рубленого дома миссии. Открыл Герман, улыбнулся в бороду, взял под руку, ввел в светлицу. На лавке вдоль стены сидели пять монахов. За столом беседовали архимандрит с приказчиком. Сысой перекрестился на образа, откланялся седобородому Иоасафу и братии.

— Приказчик мне нужен, — сказал архимандриту. — Бырыма приказал сменить оружие мне и Егорову, а еще дать припас для промысла.

Губы приказчика под провалившимся от болезни носом скривились. Он бросил многозначительный взгляд на архимандрита, и Сысой понял, что говорили до его прихода об управляющем.

— Давно ли ты видел Александра Андреевича? — вкрадчиво спросил Иоасаф.

— Только от него!

— И чем занят наш дражайший управляющий?

— Чай пьет с Кусковым.

— Только ли чай? — спросил архимандрит и, не мигая, уставился прямо в глаза Сысою.

Он смутился, пожал плечами:

— Чай пьют с конфектами, — поежился, переминаясь с ноги на ногу, — штоф на столе, как полагается… А что, ныне постный день?

Миссионеры загалдели, закивали:

— Вот она, первопричина разврата и блуда, — прогнусавил приказчик.

— Тебе чарку подавали? — язвительно продолжал расспрашивать архимандрит.

Сысой смутился еще больше:

— Что они, нехристи, чтобы не предложить гостю чарку, если штоф на столе? Предлагали, но я отказался.

— Молодец, — подобрел седобородый глава миссии, сунул тоболяку под нос изработанную руку со вздувшимися жилами и благословил.

Приказчик вместе с Сысоем пошел в магазин, возле которого со скучающим видом сидел Прохор, запустил стрелков в склад и, терпеливо улыбаясь, дождался, когда они выберут оружие с припасом. За бобра он дал два штофа, удивляя молодых промышленных щедростью.

Лисьевские алеуты, жившие на Кадьяке в старом шелиховском остроге, все еще гуляли возле Павловской крепости, хотя Баранов настрого запретил давать им спиртное. Сысой нашел Ыпана с Тынилой, не первый день собиравшихся возвращаться к своим семьям, показав им штоф, легко убедил отправиться восвояси.

Наутро Сысой, Прохор и Тимофей пошли за ними в трехлючке вдоль берега. Лисьевские партовщики легко вырывались вперед, оглядываясь на презираемую ими русскую лодку, в которую никогда не сел бы даже подросток-островитянин. Возле Толстого мыса пал туман, при котором русичи видят чуть дальше лопасти весла. Алеуты же гребли без остановки и пристали точно возле Игацкого селения.

К вечеру туман поредел. На берегу завиднелись четыре бараборы, к воде вышли старики и дети — все мужчины селения были на промыслах. Тимофей дал селянам сушеной рыбы, они стали кланяться, повторяя: «Ладно! Ладно!» Партия переночевала на берегу и с рассветом двинулась дальше. Тимофей указал веслом на прибрежный камень, на котором были воткнуты тополиные тесаные колья, спросил, что это? Тойон Ыпан ответил, что здесь, должно быть, недавно утонул байдарщик и это знак — не подходить близко.

К вечеру все они приплыли к Килюдинскому селению. На берег вышли несколько кадьяков и их тойон, они пригласили русских стрелков в бараборы, алеуты же, как всегда, устроились на ночлег под лодками.

В бараборе молодая девка стала кидать на Прохора игривые взгляды, смотреть на него пристально и ходить, задевая то татуированным плечом, то голой грудью. Девка была видная: если бы не кости, торчавшие из носа и щек наподобие крысиных усов, да не синяя наколотая «борода» на скулах, ее можно было принять за красавицу.

Прохор тоже ласково поглядывал на молодуху, потом погладил ладонью горячую девичью спину. Не зная, как сказать по-кадьякски, сказал по-чугацки, что она ему приглянулась. Девка и вовсе стала кривляться возле него. Прошка в рубахе с распахнутым воротом, притиснул ее к себе, она, извиваясь змеей в его ручищах, положила ему голову на плечо и вдруг заплакала.

— Ты чего? — с недоумением отстранился Прохор. — Нельзя так нельзя! — разочарованно вздохнул. — Я не хотел тебя обидеть, — сел на место и отвернулся.

Девка метнула молнии черными глазами, строптиво дернула головой, презрительно хмыкнула и выскочила из бараборы. Утром промышленные поднялись затемно и пошли к алеутскому лагерю. Ночью приморозило.

Прибрежные скалы покрылись ледком и были скользкими. Алеуты спали, укрывшись парками. У иных на голых плечах или на спине белел иней.

Чуть развиднелось, они начали подниматься, голыми шли на берег, смотрели на восток, глотали ранний свет, считая его полезным, потом ходили к ручью, били ладонями по воде и вытягивались с поднятыми руками, по которым холодные струйки стекали на плечи. Без этого алеуты, обычно, не начинали день.

Кадьякские мужики с крыш своих барабор наблюдали рассвет, обсуждали, каков он был этим утром, затем шли купаться к морю. Из барабор выходили женщины, увидев Прохора, они бросали на него смешливые взгляды, похохатывали и весело переговаривались. Егоров понял, что обсуждают его, пожал плечами, спросил алеутского тойона, говорившего по-русски:

— Чего это они?

С непроницаемым лицом, как принято у алеутов, Ыпан сказал, что женщины смеются над Прошкой, у которого не хватило сил переспать с приглянувшейся девкой.

— Ну и дуры!? — удивленно проворчал промышленный. — Эти, однако, глупей чугачек… Что же она слезами заливалась?

Ыпан кивнул большой головой на короткой шее, соглашаясь, что все девки глупы, и добавил:

— Должно быть, ты сильно ей понравился, раз пролила слезы.

На другой день, при хорошей погоде партия вошла в Трехсвятительскую гавань. Возле Разбитовского селения к ней пристали два кадьяка на двулючной байдарке: один был пожилым, с седыми волосками на подбородке, другой молодым, сносно говорившим по-русски. Он сказал, что в детстве жил в шелиховской школе, косяки пытались научить его грамоте, но не смогли, а говорить он выучился.

Тимофей стал расспрашивать про здешние места и названия. Молодой переговорил на своем языке со стариком и сказал, что первый большой корабль появился здесь двадцать семь зим назад, но ему не дали долго простоять. И уже, на памяти молодого, сюда пришли два больших корабля, потребовали от жителей аманат. Кадьяки собрались на скале в крепости против восточной стороны острова Салтхидака. Косяки стали палить из ружей и пушек, разорили крепость и заставили пленных работать на себя… Старики не знают, хорошо это или плохо, потому что в те годы кадьяки много воевали между собой и чуть не перебили друг друга из-за пленных рабов и женщин.

Хотя обветшавшие шелиховские дома пустовали, лисьевские алеуты жили здесь на свой манер в большой бараборе, врытой в землю по самую кровлю.

Вход был с крыши по бревну с зарубками. В середине — жупан с очагом, где в морозы жили все родственники, по обе стороны от него — завешанные циновками клетушки, где уединялись алеутские семьи. Возле клетушек — зловонные кувшины с мочой. Кое-где горели жировики для тепла и света.

Тимофей отказался от приглашения в барабору и стал наводить порядок в пустующем доме. Сысой с Прохором ушли следом за партовщиками, спустившись в полутемное сырое жилье. Алеуты разошлись по своим клетушкам. Тынила повел Прохора за собой, Сысой пошел следом за Ыпаном.

Тот откинул полог клетушки, сел на циновку с края, как чужой. Полная алеутка с шитыми бисером ушами сидела возле горящего жировика и острым длинным ногтем на мизинце резала травяные стебли, вымоченные в моче, из-за ее спины выглядывали любопытные, раскосые глазенки ребенка. Женщина, бросила на мужа равнодушный взгляд, ни словом не обмолвившись с ним, продолжала свое дело. Так прошла минута.

— Что, приехал? — наконец спросила она.

— Да, приехал! — тихо ответил Ыпан.

Помолчав еще, она опять спросила:

— Однако, есть хочешь?

— Хочу немного, — сказал Ыпан. — Не ел еще сегодня.

Женщина неохотно поднялась и вышла, Ыпан поманил ребенка, протянул ему гостинец из мешка.

— Кто это? — спросил Сысой, кивнув вслед алеутке.

— Жена! — ответил Ыпан.

— Что так плохо встречает?

— Хорошо встречает. Хорошая жена.

Женщина принесла блюдо шикши с корой и жиром. Сысой, вынув ложку из-за голенища, попробовал угощение, чтобы не обидеть хозяев, и стал ждать мясо. То и дело за полог заглядывали родственники, Ыпан запускал руку в мешок и одаривал их. Те равнодушно, без благодарности, забирали подарки.

Подходили другие. Мешок пустел. Блюда наполнялись мясом, рыбой и китовым жиром, без которого алеуты не ели ничего. Сысой, зевая, сказал, что пойдет ночевать в казарму. Ыпан удивился, насколько способен удивляться алеут: косяк покидал барабору в разгар веселья.

— Покажу тебе хорошую девку, спи с ней!

— Монахи запретили любить девок до большого праздника… Чтобы удача была в промысле, — щадя алеутское гостеприимство, вздохнул Сысой.

Ыпан чуть улыбнулся, показывая острые рыбьи зубы, которые у алеутов не бывают плохими, — то ли смеялся над глупым русским законом, то ли сочувствовал стрелку.

В протопленной доме, без пузырей на узких окнах, пахло золой и чем-то своим. Тимофей возле горящего жировика читал книгу. Сысой вытянулся на нарах в стороне от него. После многолюдья прошедших дней ему было хорошо и он уснул, не дождавшись Прохора.

Дружок вернулся на рассвете, предовольный ночлегом и гостеприимством: он спал с алеуткой, похожей на креолку. Взошло солнце. Трое позавтракали и ушли на трехлючке смотреть места. Вернулись они к вечеру, набив из луков и ружей до полусотни уток. Тимофей стал потрошить птицу, Сысой затопил печь, Прохор выбрал полдюжины жирных тушек и ушел к алеутке, дескать, она и накормит. Вернулся он рано со странным лицом. Вошел в дом, широко расставляя ноги, по-стариковски неловко вполз на нары, лег и печально уставился в потолок.

— Ты чего? — подошли к нему Тимофей с Сысоем.

— Помру, наверное! — сказал Прохор.

— С чего бы? — обеспокоились друзья. — Вечером скакал, как яман, и вдруг…

— Зад нарушился, — всхлипнул Прохор. — Как ни зажимаю — течет в сапоги.

Кровь должно быть.

— Тебя алеуты чем потчевали? — спросил Тимофей.

— Ягодой и… жиром!

Тараканов схватился за живот, захохотал, упал на нары и стал кататься, задирая ноги.

Прохор удивленно приподнялся на локте, глаза его оживились.

— Ты чего?

Смеясь и кашляя, Тимофей, наконец, сказал:

— Слышал, у алеутов в обычае кормить назойливых гостей жиром какой-то акулы, которую они называют морской собакой. Этот жир в животе не держится, тут же выливается.

Прохор сел, резво скинул сапог, брезгливо заглянул в него:

— От сучка, от шалава, — забормотал, захлебываясь от негодования. Вышел, придерживая руками штаны, нараскорячку поплелся к морю: стирать одежду и мыться.

На другой день русские промышленные пошли звать алеутов на птичий промысел и попали на праздник. Вокруг бараборы горели костры из плавника, пахло печеным мясом. От костра к костру ходили возбужденные островитяне, смеялись женщины в праздничных парках, расшитых бисером. Они подхватили гостей под руки, усадили возле костра, подвинув им котел с китовым языком.

— Кит пришел! — радостно сообщил Тынила.

По рассказам алеутов дольше недели возле устья Карлучки плавали три кита. Вчера ночью они ревели страшными голосами, будто на них напали касатки. Утром алеуты вышли на берег и увидели, что один кит трется о скалы, думали — чешется, а он захотел, чтобы его съели.

На том месте, где выбросился кит, с редкой для алеутов поспешностью был сооружен балаган. В нем горел огонь, уважаемый старик подливал в жировик китовый жир. Шаман, пританцовывая, вынес из бараборы деревянное чучело кита в два аршина длиной. Все встали и закричали по-своему:

«Кит пришел! Кит пришел!» После плясок тушу стали разделывать. Мясо развешивали на ветру. Кишки полоскали и наполняли жиром. Алеут, первым увидевший кита, с важным видом распоряжался, кому какие куски дать, что отделить для Компании.

Ыпан рассказал стрелкам древнюю алеутскую сказку, над которой потом долго думал Тимофей, с удивлением вспоминая и пересказывая ее на разные лады. «Кит, самый большой и сильный морской зверь так много и мучительно думал, зачем его создал Бог, что от бессилия понять это выбрасывался на берег, где его съедали люди и звери. Наконец, Бог пожалел кита и сказал, что создал его таким большим, чтобы он выбрасывался на берег, кормил своим мясом и жиром людей и зверей. Узнав об этом, кит так рассердился на Бога, что от обиды стал выбрасываться на берег, кормить своим телом людей и зверей».

— Страшная сказка! — Яростно чесал голову Тараканов, стараясь понять в какой-то скрытый в ней смысл.

На другое утро в казарму приковылял Ыпан.

— Плохо дело! — покачал головой в длинной берестяной шляпе.

Спохватившись, снял ее и перекрестился на образок в углу.

Объевшись жира, умер один из сородичей: наверное, чем-то обидел кита.

Другой говорит, что у него першит в горле и тоже собирается умирать. Жена уговаривает подождать хотя бы до весны, шаман уговаривает, а он все равно собирается умереть. Люди стоят у входа в барабору, машут палками, не пускают смерть, но скоро у всех кончатся силы.

— За монахом ехать надо! — предложил Ыпан. — Пусть смерть далеко отгонит.

Пока готовили большую байдару, пока неторопливые алеуты таскали в нее мясо, сородич умер, огорчив жену и детей. Оставив Тимофея ждать партию передовщика Швецова, Сысой с Прохором и несколько кадьяков из соседнего селения повели груженые байдары в Павловскую крепость. Сдав приказчику мясо и жир, стрелки зашли к управляющему, рассказали о новостях. Партия Швецова была уже здесь, возвращаться Сысою и Прохору не было необходимости.

В Павловской крепости шла обычная осенняя жизнь: веселье закончилось, промышленные и работные свозили птицу, рыбу, мясо, солили, вялили, коптили — готовились к зимовке. Монахи возле церкви для инородцев, которую все-таки строили против воли управляющего вблизи от крепостной стены, распускали бревна на доски. Болеющий спиной седобородый архимандрит, затолкав бороду за пазуху камлайки, надетой поверх подрясника, стоял внизу, дергал пилу на себя. Все опилки летели на него, усыпав ресницы, брови и усы.

Монахам помогали несколько ленивых крещеных кадьяков. Азарта в общественной работе они не понимали, часто отлынивали, но на этот раз в их поведении было что-то новое. Они то и дело присаживались на корточки, злобно посмеивались и приглушенно переговаривались. Знакомые каюры прошли мимо Сысоя, задрав носы, не отвечая на приветствие. Он заглянул в поварню и там заметил перемену настроения среди крещеных туземцев.

Прохор с Сысоем записались на работы в миссию. Прошел день и другой, вдруг Прошка сказал:

— Носом чую смуту! У нас на Нучеке бунт каюров так же начинался.

Кадьяков, помогавших строить церковь, монахи готовили в местные священники, и сначала их было много больше, чем нужно, но со временем убавилось. Когда закончили внутреннюю отделку, готовя храм к росписи, их осталось с полдюжины, и те работали неохотно.

На обед монахи приглашали всех в свой дом за братский стол. Прежде кадьяки шли к ним с радостью, а тут у них стали появляться причины, чтобы обедать на стороне. Миссионеры думали, что работные убегают из-за еды: они не ставили на стол и не ели китовый жир и мясо. Сысой спросил об этом крестника инока Германа, с которым был в добрых отношениях. Тот простодушно сморщил приплюснутый нос:

— Молиться надо долго… Русский бог — сильный бог, но сильно вредный.

За котел сесть — молись, с женой лечь — молись… Это не ешь, другое не ешь…

— Архимандрита спроси отчего так! — посоветовал Сысой, настороженно переглянувшись с Прохором.

— Главный шаман, а работает, как калга, — раб! — Работный кадьяк презрительно скривил резаные губы.

— Что говорит один — то думают все: у них иначе не бывает! — С кислым видом почесал стриженую бороду Прохор.

Монахи, по традиции, угощали работных в своем доме. На этот раз в просторную светлицу вошли только двое — Сысой с Прохором. Кадьяки разбежались и Ювеналий добродушно посмеивался над ними: в крепости давали дикую баранину, гусей и уток, а за братским столом только рыба.

После молитвы сели, по монашескому обычаю, четверо за одно блюдо.

Прохор с Сысоем остались двое за одной чашкой, и келарь, чтобы не смущать их, искушая обжорством, сделал вид, будто отлил часть ухи обратно в котел. За травяным напитком, во время отдыха и братского веселья, Сысой высказал архимандриту свои опасения. Тот посмотрел на него ласково и беспечно, стал успокаивать:

— Местный народ темен разумом, зато душой чист, как ребенок, тянется к вере… Дитя оно и есть дитя — не без проказ, но большого греха ждать от него не следует.

Сысой с Прохором терпеливо выслушали старшего, перечить не посмели.

После молитвы тишайший инок Герман вышел за ними в сени.

— Смута среди кадьяков! Не только я, Прошка тоже ее чует, — горячо зашептал Сысой. кивая на товарища. — Не можем оба ошибаться Кротко улыбнувшись, инок опустил глаза долу, а, когда поднял их, на губах был вопрос:

— Не могли бы вы вдвоем или с надежными друзьями сплавать к кенайцам?

Надо пригласить на Кадьяк тойонов и их родственников для крещения. Ты, Сысой, в вере вырос, обряды знаешь, хотелось бы, чтобы от миссии разговаривал с ними ты.

Сысой понял вдруг, что это не простая просьба, а дело, затевающееся в обход управляющего. Он замялся. Герман понял его смущение, терпеливо пояснил:

— За год мы окрестили не больше сотни креолов, кадьяков и алеутов. Это очень мало. Если и дальше так — присутствие на архипелаге целой миссии — тщетно. Нужно собрать всех, окрестить разом, и тогда конец распрям и войнам.

Что делить между собой православным людям?

Прохор усмехнулся, уж он-то никак не мог согласиться со сказанным.

— Надо Бырыму спросить! — смущенно пролепетал Сысой. — По контракту — без его разрешения никак нельзя.

Инок осекся, опустил голову, вздохнул и шагнул, было, к двери. Сысой схватил его за рукав:

— Погоди, давай я поговорю с управляющим… И Прошка тоже… Он нас послушает. И если скажет — мы хоть на Уналашку…

— Не надо! — холодно обронил Герман.

Перед Покровом, сырым прохладным утром, в Павловскую бухту вошел «Святой Георгий» — пакетбот Константиновской крепости. Баранов с Кусковым вышли на причал в перовых урильих парках. Прохор Егоров, увидев знакомое судно, воткнул топор в колоду, тоже пошел к берегу. Пакетбот ткнулся в стенку, с борта со швартовым концом прыгнул старовояжный стрелок Галактионов. Увидев Прохора, он замахал руками, закричал:

— Прошенька, друг! Взяли мы твоего мучителя. Отведи душеньку, добавь, чтобы девку твою не тискал!

Баранов с Кусковым поднялись на палубу, за ними Прохор. К мачте был привязан управляющий Константиновской крепостью Григорий Коновалов. На ногах — колодки, половина головы обрита, под глазом синяк, в бороде кровь.

Он взглянул на бывшего коломенского стрелка насмешливо и даже с вызовом, будто подстрекал: ну, добавь и ты!

— Не стесняйся, Прошенька! — Вертелся Галактионов и стрекотал, как сорока.

Прохор присел напротив Коновалова, раскурил трубку, сунул чубук ему в запекшиеся губы. Тот жадно затянулся.

— Как это они тебя скрутили? — спросил без злорадства. — Ты же их силой удерживал.

— А по глупости! — равнодушно ответил Григорий. — Окружил себя холуями да суками, вроде этого, — указал глазами на Галактионова, — они и предали… Ты бы не предал, знаю. Жаль, не стали друзьями. Из-за Ульки все.

Моя вина. Склонял ее к себе, замуж звал. Не далась. Верная у тебя девка, а чего в тебя, дурака, вцепилась, не пойму.

На палубе появились Васильев с Сысоем.

— Не моя она, Васькина! — Кивнул на дружка Прохор. — Обвенчалась, говорит, счастливо живет с ним.

— Ну и дела?! — криво усмехнулся Коновалов. — Выходит, ни тебе, ни мне…

Ну, Васька!? Хрен в кармане, блоха на аркане, а вот ведь, взял такую красу…

Галактионов, почесываясь, бегал вокруг Баранова, тараторил:

— Решением схода свалили душегуба. Мне приговорили сопровождать сюда, а понадобится — и до Охотска.

По контракту Баранов обязан был принять преступника из любой артели и разобраться, есть ли на нем вина.

— Что с тобой делать, Григорий? — спросил Коновалова, присаживаясь перед ним на корточки. — Я тебе не враг, но против воли артели пойти не могу.

— Делай свое дело, — прохрипел бывший управляющий. — Отправь в Охотск. Только руки развяжи. Бежать — вину признать. А на мне один грех — не давал власти Петьке Коломину.

— Да куда бежать-то? — Виновато улыбнулся Баранов и кивнул Прохору: — Развяжи!

— Вона как, вины на нем нет?! — закричал суетливый Галактионов. — Туземных грабил, в рабство брал?! У кенайского тойона Российский герб отобрал, топтал его ногами и называл игрушкой. У новокрещенного алеута Михайла Чернышова твой Третьяков отобрал копье и девку. Твой Лосев у Петьки Коломина работного отобрал, тесак в землю воткнул, ружье на него наставил и дружкам приказал стрелять. Петька-то ему: да у тебя же руки в крови! А он — не твое дело, прежде четверых застрелили и тебя прикончим…

Андрей Храмов — тому свидетель, — яростно драл горло тощий и оборванный Галактионов.

— Тьфу! — только и ответил Григорий. — До чего зловредный человечишко.

Думаешь, ты меня сопровождаешь? Это я тебя, смутьяна, в Охотск повезу и там в кандалы закую.

— Давно пора! — проворчал Прохор. — И еще Иванова Алексашку.

Галактионов задергался, запрыгал потревоженной птицей:

— Я тебя бил, Прошенька, или он? — ткнул скрюченным пальцем в Коновалова. — Спасибо бы мне сказал, в ноженьки поклонился, а ты…

Бесстыжая твоя морда!

— Ну и жук! — рассмеялся Прохор, освобождая руки и ноги Григория.

— Вот что, Гришенька, — решительно объявил Баранов. — Не возьмусь я тебя судить — все равно духовные встрянут. Пусть они и ведут сыск. Передам тебя старому Иоасафу. Он грамотней, как скажет, так и будет. Согласен?

— На все воля Божья, — тряхнул наполовину обритой головой Григорий, натягивая чью-то старую шапку.

Архимандрит не стал отнекиваться саном, выслушал Коновалова и Галактионова, потом вызванных с Нучека Коломина и Баклушина.

— Поступки Коновалова если и были нехороши, то не с промышленными, а с Коломиным, а тот сам того стоит, — сказал после следствия Баранову. — Отправьте обоих в Охотск, пусть комендант разберется.

Выслать сразу двух передовщиков, оставив артель без власти, Баранов не решился и наказал только Коновалову с Галактионовым плыть с ближайшим транспортом. Те согласились, что это справедливо.

Хмурилось небо, гоняя тяжелые тучи то в одну, то в другую сторону, не разрешаясь осенними дождями. Из Карлука пришла дурная весть: там поймали в клепцы белую лисицу. Сыто жила Павловская крепость, но близилась надвигавшаяся буря. Бочаров, напившись, обвинял Баранова в воровстве, и даже среди крещеных алеутов поносил его. А тот терпел, поскольку штурман на глаза ему не попадался и со дня на день должен был вести «Финикс» на Камчатку.

Из дальних жил на зимние промыслы прибыли кадьякские тойоны и их партовщики. Они отправились сначала в церковь, а не к управляющему, как было прежде. Там, у миссии, тойоны оставались весь день, а утром, едва открыли ворота, бросились к байдарам. Двоих караульные схватили, остальные уплыли.

Не успели этих беглецов доставить к Баранову, к нему явился братский келарь, долговязый Афанасий, и сообщил, что это миссия наказала тойонам вернуться и привезти ко крещению всех желающих.

— Что же вы, преподобные, со мной не посоветовались? — Котовые усы управляющего поползли вверх. — Они же обязались идти на промыслы, взяли в долг продукт и товар, кроме того, задолжали не только приказчикам, но и промышленным.

— Бог велит долги прощать! — смиренно ответил келарь. — Весь год то промыслы, то голод. Лучшего времени, чтобы собрать всех и окрестить — не будет.

Лицо Баранова побагровело.

— Да понимаете ли вы, что затеваете? — еще не веря услышанному, закричал он. — По туземному обычаю все явятся гостями, без припаса, в расчете на наш кошт, съедят все за неделю и обрекут нас на голодную смерть.

— Бог милостив! — Опустил голову монах.

Не успел Баранов разобраться с мятежными тойонами, как явились выборные старшины и потребовали показать письма главных компаньонов, где якобы приказано запретить распоряжаться своим паем по своему усмотрению, а сдавать все меха Компании по ей же установленной цене.

— Есть такое письмо! — признался Баранов, удивляясь осведомленности промышленных.

Через полчаса без благословения церкви и решения управляющего в казарме бушевал сход. Все работы были брошены. Старовояжный Кривошеин кричал:

— Захолопили! За что Компания половину добытого берет? Рубахи не имею, как дикий без исподнего хожу, двенадцать лет голодаю, хотя, половину добытого отдаю. Мало им?! Наш кровный пай требуют!..

— Ничего не давать более! Пусть товар шлют. А мы еще посмотрим, что у них, а что у бостонских купцов брать, — кричал старовояжный стрелок Белоногов.

Бочаров с красным уже носом прилюдно ругал Баранова и всех приказчиков, обзывая их ворами:

— Табак по четыреста рублей за пуд! Где видано? Свой продают и на Компанию валят…

Баранов, с верными дружками, стоял, слушал, ждал, когда все выскажутся.

Его выбритые щеки были багровыми, усы торчали концами вверх.

— Не хотим Баранова! Кривошеина хотим управляющим! — кричали самые ленивые и вздорные, сбившись в кучу.

Крики стали утихать: в казарме появились монахи. При них замолкли даже горлопаны. На круг вышел седобородый архимандрит.

— О чем спор, чада мои возлюбленные? Денег вам мало? Так русскому человеку никогда богатство счастья не приносило. Видел я вас богатыми после возвращения с промыслов: свиньи и свиньи, прости, Господи! Как хорошо летом жили?! И вояжные и туземные… Сыты, и слава Богу. А вернулись вы с добычей, загуляли нечисти на радость, испоганили души. Забыли, что не для брюха живете, что мы здесь для того, чтобы дать свет веры нашей, полученной в чистоте из рук святых апостолов. Сгорев, как птица Феникс, оставим ли после себя искру божью — отблеск любви Отца Небесного ко всем человекам?

Вот о чем думать надо! Остальное суета и тлен: промыслы иссякнут, крепости сгниют…

Архимандрит умолк, благословив собравшихся, был взят братией под руки и уведен в сторону. В одном углу покашливали, в другом кряхтели.

— Все правильно говоришь, батюшка! — Опять поднялся Бочаров. — Только справедливость где? Штурмана с командами день и ночь в любую погоду за компанейский груз радеют, бывает, так промерзнем на верхней палубе и на парусах — пополам не согнуться. Флягу водки выпили — Митька вор! А табак по четыреста рублей за пуд?!

— У бостонцев тот табак купили! — пророкотал Медведников. — Вы же и требовали брать за любые деньги, плакались — мох курим… А ты, Митька, сам не куришь. Чего орешь?

Баранов решительно протолкнулся вперед:

— Вот что я вам скажу, господа промышленные! Да, есть такой совет от наших главных пайщиков: гнать иностранные суда, не дозволяя мены, паевые меха забирать для вашей же пользы — а в Охотске вместе с выслугой получите за них деньги по твердой цене. Целее будут! А то иные, по десять лет прослужив, уже в Охотске сидят на паперти с протянутой рукой.

Я вам не нравлюсь? Ладно! Пять лет оправдываюсь на ваши обвинения.

Уже подал прошение об отставке и получил ответ, что просьба будет удовлетворена… То, что мореход Дмитрий Иванович против меня говорит, не он, а штоф злословит… Преподобные отцы затеяли нынче собрать всех диких разом у нас в крепости — а вот это ошибка гибельная. Объясните батюшкам.

Меня, грешного, они слушать не хотят.

Монахи стали пробираться к выходу. За ними — их постоянные почитатели вроде толмача, Осипа Прянишникова и безносого приказчика. Толпа промышленных зароптала.

— Куда же вы, батюшки, уходите? — громко крикнул Баранов. — Три года кадьяков не аманатили. Теперь из-за вас все заново начинать?

Распря, лебедь черная, накрыла архипелаг зловещими крылами, взбаламутила души поселенцев. Мореход Шильц на ломаном русском языке грозил, что если не будет порядка, он откроет на островах свою Компанию.

Штурман Бочаров ругал Компанию и приказчиков, грозил уйти в артель иркутского купца Киселева. Приказчики поносили промышленных и правление. Промышленные — приказчиков и весь белый свет, кричали: «Сыты компаниями! По старине жить хотим, чтобы воля была!» Баранов постоял, прислушиваясь, принародно плюнул на пол, застеленный свежим сеном:

— К чему призываете? — Указал в сторону самых ярых крикунов: — О какой свободе и независимости речь? Жить по-старому грабежами и убийствами?.. Да кто вы есть? Отребье! Любое государство сочтет за счастье избавиться от таких граждан, не тратясь при этом на тюрьмы. Потому вы здесь! И я, грешный, не лучше! — бормоча ругательства, стал пробиваться к выходу впереди своих дружков.

— Окружил себя ссыльными да убивцами! — кричали вслед. — Всех в страхе держит!

И только один старовояжный, полулежа в углу на нарах, спокойно и печально смотрел на знакомые лица, обезображенные страстями, слушал пустопорожние речи. Гаврила Логинович Прибылов умирал. Знали об этом Господь Бог да он сам. То и дело во снах являлись ему умершие родные и близкие, счастливые и радостные иной своей, вечной жизнью, манили к себе и подкатывала к горлу обыденная житейская тоска — все ушли, уйду и я!

Баранов раздраженно походил по своей каморке: два шага от двери до печки, и успокоился — пустое это! Покричат на сытое брюхо и угомонятся.

Монахи, даст Бог, образумятся — слишком очевидна их промашка. Поскрипев пером до полуночи, он лег рядом со своей индеанкой и почувствовал вдруг, что привязался к ней.

Утром в дверь постучали.

— Кто? — спросил Баранов, скрипнув пружиной пистолета.

— Дело срочное, Андреич! — По голосу узнал начальника гарнизона, сунул ноги в сапоги, откинул засов. — Кадьякский тойон пропал! — взволнованно сообщил Чертовицын.

— Куда же он мог пропасть из крепости? Ищите!

— Уже обыскали, — отставной прапорщик помялся. — Ночью двое монахов выходили из ворот. Караульный не посмел их остановить. Вернулся один. Тебе удобней сходить к ним и посчитать, прости Господи!.. — Начальник гарнизона виновато перекрестился.

— Опять за свое… Неймется клобукам! — выругался управляющий и стал торопливо одеваться. Вдруг задумался: — Тойона уже не догнать, а монахов на обедне посчитаем.

Днем был отправлен в Охотск «Финикс» под командой Дмитрия Ивановича Бочарова, галиот «Три Святителя» — поднят на обсушку, галера «Святая Ольга» и пакетбот «Северный Орел» готовились к зимней стоянке.

Открылось, вдруг, что кадьякского тойона монахи обрядили в мантию и вывели за ворота крепости. Корить их Баранов не стал, но караулы удвоил.

Вечером стрелок Бусенин донес — якутатские аманаты не вернулись с работ, на которые сами напросились. Не успел Баранов подумать, что бы это значило, Труднов без стука распахнул дверь его хижины:

— Андреич, монахи по крепости шныряют, собирают какие-то подписи, грозят кнутом и каторгой тем, кто тебе верен, кричат об измене государю.

Баранов вскочил, нахлобучив шапку, распахнул дверь, крикнул караульному на сторожевую башню:

— Якутаты где?

— Не видел, — развел тот руками. — Толклись возле церкви, потом, должно быть, через гору к Филиппу Сапожникову ушли!

Как был, в рубахе и шапке, Баранов кинулся к дому миссии, распахнул дверь, вошел, не перекрестившись, крикнул на седобородого архимандрита:

— Где якутатские аманаты?

Тот, молча, с укоризной посмотрел на него.

— Все видели, как они перед вами хвостами метут, видели, как вы их ласкаете и задариваете…

— Якутаты там, где им положено быть! — пробасил из угла Ювеналий.

— Значит, отправили тайно? Без моего ведома? — захрипел Баранов. — Да знаете ли вы, что это самые зловредные зачинщики прошлогоднего бунта? — Баранов уперся кулаками в стол, теряя самообладание. — Заплотом отгорожу от крепости, — затопал ногами. — На Уналашку вышлю силой! — Хлопнул дверью, зашагал обратно, ругая себя за несдержанность.

Дружки его уже собрались возле полуземлянки, молча ждали. Баранов впустил их, плотно затворив дверь, бросил шапку на нары. Это был уже другой человек, хорошо знакомый собравшимся: поджарый, мускулистый, волевой предводитель с пронзительным взглядом — «Бырыма».

— Друзья мои верные, слушайте внимательно, потому как жизнь всей крепости на волоске. Баламутов и Бусенин — подберите надежных людей, плывите по кадьякским селениям, Малахов — в Кенаи… Тебе, Ванечка, — обернулся к Кускову, — самое трудное — охранять крепость со всем сбродом, что вчера горло драли. Никуда не денутся, запахнет жареным — за свою шкуру постоят… Остальные — со мной на галере и пакетботе.

— Господи! — Встал под иконами, крестясь. — Страшный грех беру на себя.

Сам за него и отвечу. Вы — невинны!

— Так! — Обернулся. — Скажете тойонам, что русские шаманы решили извести племена Ворона и Собаки. Позовут на Кадьяк, накамлают бурю, чтобы никто не ушел, и уморят голодом лучших воинов.

Из-за занавески на собравшихся стрелков тайком посматривала индеанка с младенцем на руках. Она знала, что женщине стыдно вмешиваться в дела мужчин, так же как и мужчинам — в женские.

— Уж теперь-то монахи точно отлучат меня от Церкви! — Криво усмехнулся Баранов. Концы его усов подрагивали, как у ярого ревнивца — стареющего морского кота. — Да только от Веры и Отечества отлучить не в их власти! — ударил кулаком по столу.

В ненастное время байдары Баламутова и Малахова вышли из бухты.

Вскоре были снаряжены пакетбот и галера. Повздыхав, что остался без мореходов, Баранов все-таки не доверился в таком деле служилому англичанину и поставил на пакетбот крестьянского сына Медведникова. Взяв на борт кое-кого из самых надежных алеутов, суда вышли в море.

Народу в крепости убыло, казармы были полупустыми. Ни монахи, ни работные, ни смутьяны с бездельниками не знали, куда ушли партии и что происходит. Иван Кусков твердой рукой наводил армейский порядок.

Неслыханное дело: за самовольную попытку выйти в море на боте русский купчишка побил служилого иностранца да еще в чине коллежского регистратора. Осерчавшему иеромонаху Ювеналию, пытавшемуся выйти из крепости, приставил к животу пистолет со взведенными курками:

— Не лезь, батюшка, в светские дела, — сказал бесстрастно. — Не дай взять на душу еще один тяжкий грех! — В больших глазах Кускова мерцал холодный блеск штыков. Глядя в них, вдруг устыдился монах, сам в прошлом офицер.

Благословил: «Делай свое дело!», — и вернулся к братии в задумчивости.

От Кускова ни на шаг не отходил Васька Васильев, всякий раз снимавший шапку при спорах с монахами. По другую руку с ним вышагивал старовояжный стрелок Прохор Наквасин с воровской ухмылкой и круглыми, как у морского окуня, глазами. Этот, как пес, готов был разорвать всякого.

Седина в бороде, а все кулаками размахивал.

Вышагивал Кусков по крепости с верными помощниками-есаулами, день и ночь творил расправу именем управляющего. Ему грозили, и сам он понимал, что самоуправство может обернуться каторгой, но сомнений не ведал. Один только раз опростоволосился.

Сысой со сторожевой башни первым заметил парус в заливе, а вскоре узнал «Финикс». Частыми галсами фрегат медленно подходил к бухте.

Встревоженные Кусков, Васильев и Наквасин, вышли на байдаре встретить судно. Не дойдя до батареи, «Финикс» сбросил паруса. Трезвый и злой Бочаров закричал Чертовицыну:

— Все ли в порядке в крепости?

Кусков, Наквасин и Васильев подошли к его борту на трехлючке.

— Алексашка в крепости? — спросил Бочаров, не бросая трап.

— Нет!

— Куда ушел?

— Не велел говорить! — отчеканил Кусков.

— На островах слухи, что в Павловской половину служащих перебили, Бырыма скрывается в Чугачах?!

— Живы, как видишь, но твоя помощь не помешает. Швартуйся и снимай пушки, зимовать будешь здесь!

Пропустив мимо ушей приказные нотки в голосе Кускова, Бочаров спросил:

— Медведников с Трудновым где? Малахов? Поторочин?

— Ушли!

— Васька, — кивнул Васильеву. — Дружок твой, Слободчик, где?

— В карауле!

— А Прошка лебедевский?

— Ушел!

— Понятно! — пробормотал Бочаров, запихивая седую бороду под камлею. — На Нучеке все?!

— Швартуйся и снимай пушки! — настойчивей повторил Кусков, положив ладонь на рукоять пистолета за кушаком. — Это приказ Александра Андреевича!

— Вот я тебе, ужо, штаны-то тебе сниму и Алексашке тоже… Линьков дам и солью посыплю, — беззлобно проворчал мореход и, обернувшись к команде, закричал во все горло: — На бизани! Приводи к ветру! На гроте… Товсь…

С бака развел руками Григорий Коновалов со стриженой головой и лохматой бородой. «Финикс» стал разворачиваться, так и не войдя в бухту.

Кусков, покраснев от гнева, ударил рукоятью пистолета в борт. Затрепетал на ветру флаг. Кренясь, «Финикс» взял курс на штормившее море. Никто с борта не обернулся на одинокую трехлючку.

Едва стих шторм, в Павловскую бухту вошли четыре больших байдары с кадьяками. Они должны были идти в лисью партию, но опоздали на две недели. Мятежных тойонов, бежавших из крепости, среди них не было.

Пренебрегая явно высказанным недовольством, Кусков впустил в крепость только выборных поверенных, да и то после тщательного обыска. Остальных прибывших разместил в бараборе вдали от стен крепости, дал им юколы и китового жира.

Бывает, тлеет-тлеет гнилушка, иссушая вокруг себя траву и мох, дунет ветерок и заполощут над лесом красные и белые флаги пожара. И распри людские так.

Послушный и благонравный Никифор из крещеных кадьяков, месяц назад венчался с алеуткой, а тут привел квихпакскую работную девку, выкупленную Компанией из рабства, и потребовал у своего духовного наставника, отца Макария, венчать его еще раз. Тот стал терпеливо объяснять, почему этого делать нельзя. Стоявший поблизости поселенец Агеев обернулся, хотел сказать: «калгу» сначала выкупить надо! Но не решился перебить монаха. А зря! Работный, может быть, его бы понял. А так, раздосадованный вежливым отказом, он вышел из церкви и запустил камнем в слюдяное оконце. В России за прерванную литургию казнили смертью. Никифора караульные просто вышвырнули за ворота крепости.

И вдруг даже старые каюры стали вести себя нагло, искать повода для ссор, за стенами крепости избили ничего не ведавшего слесаря Ивана Щукина, а когда получили отпор — кинулись к бараборам и байдарам, через минуту явившись вооруженными. В ответ на уговоры Кускова выдать зачинщиков и заложников, они ранили копьем часового, до полусотни бросились в ров и начали рубить палисад. Стрелки со стены ответили дружным залпом, но в людей не целили, оттого никто не был даже ранен. Толпа бунтарей победно завыла, кинулась к церкви, против строительства которой так упорствовал Баранов, и стала с колокольни простреливать двор крепости.

Монахи явились к Кускову в полном составе. Седобородый архимандрит, грозя кандалами в Охотске и карой на небе, потребовал прекратить кровопролитие и выпустить на переговоры с мятежниками двух миссионеров.

Сысой, сидевший у бойницы, взмолился, глядя на Германа:

— Не ходи! Пристрелят, не перекрестятся!

Но Кусков приказал приоткрыть ворота. Заминку в крепости кадьяки использовали, основательней укрепившись в церкви.

Инок Герман и его кровный брат иеромонах Иоасаф, с наперсными крестами, поднятыми над головой, пошли к недостроенной церкви. Герман увидел за срубом своего крестника и ускорил шаги:

— Одумайся, сын мой!

Но глаза кадьяка сверкали злобой и высокомерием, продырявленные ноздри хищно раздувались.

— Одумайся! — не узнавая его, неуверенно пролепетал инок.

Крестник приставил к его груди ствол кремневого ружья и спустил курок.

Порох на полке не вспыхнул, выстрела не случилось. Кадьяк раздосадовано пнул инока в живот, тот согнулся. Подоспевший иеромонах Иоасаф охнул, получив удар прикладом в грудь и шлепнулся в лужу, разевая рот, как рыба на суше.

Крестник Германа открыл полку ружья, хотел подсыпать пороху, но его мозг и кровь брызнули по венцовой стене, запачкав подрясник инока. Тело с ружьем завалилось набок и дернулось в судорогах.

— Ловок юнец! — хмыкнул над ухом Сысоя Наквасин. — Мог бы и благочинного подстрелить. — Сам выстрелил. С колокольни вниз головой полетел раскрашенный туземец в еврашковой парке.

Васильев тоже выстрелил. Ульяна подала ему перезаряженную фузею и, пока он целился, забила пулю в горячий еще ствол винтовки. Кусков грубо пригнул седую голову архимандрита с растерянными глазами и разинутым ртом.

— Убьют, батюшка! — и крикнул вниз: — Агеев, Ахмылин, Котельниковы — вернуть монахов. Мы прикроем!

Четверо выскочили за ворота. Со стен крепости загрохотала беспрерывная стрельба. К морю потянулось облако порохового дыма. Рассерженными шмелями жужжали пули, со стен церкви летела щепа. Падали кадьяки, кричали раненые.

— Прекратите! — со слезами взмолился архимандрит. Его никто не услышал. Редея, прогрохотали еще с десяток выстрелов. Монахов втащили в крепостные ворота и заложили их брусом. Сысой, с ружьем наперевес, бросился к Герману. Лицо инока было белей мела.

— Не ранен ли?

Тот вздохнул со стоном и укоризной:

— В сердце ранен!

Перекинув руку инока через свою шею, Сысой повел его к крепостной церкви. Кусков, потерявший в бою шапку, погрозил ему вслед кулаком, за то, что бросил бойницу.

— Знаешь ведь все наперед, — на ухо миссионеру ворчал Сысой, — а себя поберечь не хочешь!

Инок всхлипнул. По лицу его текли слезы.

Михайла Москвитин, Иван Репин, Федор Рысев, Прохор Егоров, десяток русских стрелков и полдюжины вооруженных стрелами алеутов столкнулись с чугачами возле Птичьих островов, неподалеку от Константиновской крепости.

Несколько чугацких байдар выскочили из-за камней, тут же развернулись и скрылись за мысом. Темнело, с юга шла пологая волна. Репин с Рысевым переглянулись: чугачи не рискнут напасть на русичей и алеутов на воде, значит, будут ждать, когда партия высадится на берег, а ей деваться, вроде бы, и некуда, как бобру под водой.

Передовщики отправили к мысу двух алеутов, хорошо знавших похожие между собой кадьякское и чугацкое наречия. Наказали им на выстрел к чугачам не подходить, только узнать, сколько их на острове. А если те спросят, зачем мы здесь, сказать, что на Кадьяке припас кончился, идем, спасаясь от голода, в лебедевскую артель.

За алеутов русские стрелки не боялись: догнать их в море не мог никто.

Посыльные вскоре вернулись и сообщили: чугачи говорят, будто их на острове мало, а плывут они на Кадьяк по приглашению. Очень удивились, что в богатой Павловской крепости голод. Намекали, что в Константиновской тепло, но скоро станет жарко.

Передовщики, переговорив между собой, решили к острову не приставать, переночевать по-алеутски, связав между собой байдары в большой гибкий плот. До темноты партия выгребала в море с учетом, чтобы волной и ветром принесло ближе к Нучеку. Потом связали лодки, вставив между бортов надутые пузыри.

На Кузьму и Демьяна, когда на Руси режут кур, ожидая морозов, а по запечкам задабривают домовых, у берегов матерой Америки моросил дождь.

Черный холодный океан плескался за тонким кожаным бортом. Поблизости шалил кит, ударяя хвостом по воде, и был грохот, как от пушечной пальбы. На рассвете подрагивали от стужи и сырости даже привычные алеуты.

Чуть развиднелось, партия рассоединила байдары и налегла на весла.

Подходя к Константиновской крепости, все увидели за камнями скрывавшихся чугачей. Стрелки проверили ружья, алеуты у входа в бухту взяли их на буксир.

Выбрасывая снопы пламени и дыма, с берега затявкали мушкеты. Стрелки дали залп по камням и байдары проскочили опасное узкое место.

Над крепостью полоскал приспущенный флаг. На веревках, брошенных со стены, болтались восемь тел в чугацких парках. Пакетбот был вытащен на обсушку, над ним курился дымок — там ночевал караул. Увидев входящую партию, с борта спрыгнул длиннобородый Терентий Лукин: на животе, под кушаком — пистоль, на пояснице топор, нестриженые волосы рассыпались по плечам.

Лебедевцы выволокли на сушу байдары прибывшей партии и помогли выбраться из них стрелкам. Ноги у Прохора тряслись. Другие природные русские от долгого сидения тоже едва ходили. Их повели в к острожным воротам. Алеуты заковыляли сами, тяжелой походкой водяных людей.

В крепости был траур — погибло девять промышленных. Они были посланы готовить припас юколы и птицы. С чугачами был мир, но дикие подкрались ночью к стану и всех перебили.

В казарму вошел почерневший от бессонницы Петр Коломин. Застарелый рубец на щеке был уже неприметен среди новых морщин. Передовщик хмуро поздоровался со своим бывшим стрелком, помолчал, глядя в сторону.

— Сегодня хоронить будем. Сходил бы попрощался, что ли?.. Если кто и обижал, не поминай зла.

— Я и живым не помню! — покашливая, просипел Прохор и заковылял в пакгауз. Там в еловых колодах и гробах из досок, ровным рядом лежали тела знакомых ему стрелков, обмытые и прибранные. По индейскому обычаю волосы с их голов были ошкурены. Раны перед погребением прикрыли платками. Сквозь них проступила черная кровь. У тотемского купца Федора Никулинского — отрублены руки, тело передовщика Сомойлова и вовсе без головы. Чугачам назначили время до полудня найти и принести ее, иначе тела повешенных заложников обещали вернуть безголовыми.

Через день после прибытия партии в Константиновскую крепость в бухту вошла галера «Святая Ольга». Баранов с воды закричал встречавшим лебедевцам, не пришли ли его люди. Услышав ответ, перекрестился на восток.

Галера пришвартовалась. Баранов в перепоясанной кушаком короткой парке, в бобровой шапке и высоких броднях сошел на берег:

— Думаю, отчего чугачи, как завидят мое корыто — так гребут к берегу, будто там фляга водки? — здоровался со своими и лебедевскими промышленными. — А тут вон что?! — Кивнул на стену с болтавшимися телами.

— Ты, как всегда, вовремя! — обнял его Петр Коломин. — Надо диких пугнуть по всей губе, а я, по малолюдству, крепость боюсь оставить.

Гришкины дружки ушли в Никольский редут.

— Слышал ли, какая у меня беда? — спросил Баранов, хитро поглядывая на нового управляющего. — Без мореходов остался. Прибылов — хворый, Измайлов с Бочаровым ушли оба. Сто раз пожалел, что Гришку Коновалова у себя не оставил.

— У тебя же был служилый немец? — неприязненно засопел Петр, отворачиваясь при упоминании о Коновалове.

— Шильц? Он и сейчас на верфи. Хороший штурман, да что ж его в наши дела путать, он за жалование служит… Медведников вызвался вести его пакетбот и пропал — вот беда-то?! — вздохнул Баранов.

— Этот выкрутится! — тряхнул чубатой головой Коломин.

Медведников с малаховскими стрелками на борту привел пакетбот к Нучеку на другой день. Был бы раньше, но возле острова Сукли в сумерках судно наткнулось на кита. Течи не было, но испревшая пенька на тросах, крепивших мачту, полопалась.

На Казанскую Божью Матерь здесь, на Нучеке, как смогли, отслужили молебен. Помолившись, оставили в крепости надежную охрану. Три судна, до полусотни байдар и байдарок двинулись на хмурый север губы, вдоль черных скал и ледников, нависших над водой. Завидев караван, чугачи бросали жилье и уходили в горы, где их не найти. Но зимовать во льдах им не хотелось и тойоны мятежных селений стали выходить на переговоры, выдавать новых заложников. Обаманатив самые враждебные селения, пакетботы и галера ушли на юг.

Уже в виду белой горы святого Ильи задуло, да так, что подойти к берегу не решились. Баранов чертыхнулся, оглянувшись на Лукина, бывшего при галере. Тот предупреждал, что будет шторм. Уже к вечеру погода стала портиться, вскоре пал туман и понесло суда неведомо куда.

Сначала все ждали, что туман раздует, но час от часу становилось только хуже. Пропал константиновский пакетбот. На другой день звук колокола с «Северного Орла» раздавался то сбоку, то сзади, потом и вовсе смолк. Вскоре лопасти весел стали едва видны. Краснорожий Василий Труднов, свесившись с носа, старался что-нибудь рассмотреть впереди. Гребцы хмуро шутили: у Васьки рожа вместо факела.

— Стой! — закричал Труднов. — Табань!

Весла легли на воду и остановили ход галеры. Четверо промышленных с баграми бросились на нос и стали отталкивать выплывшую из тумана льдину причудливой формы. Не успели они занять свои места на веслах, как опять закричал Труднов.

— Андреич?! Куда мы попали? Гляди-ка, — свесился за борт. — Нас течение несет.

Ледяные глыбы покачивались со всех сторон от бортов.

— Стой! — опять закричал Труднов с носа. — Табань! — обернулся злой. — Уснули, что ли?

Гребцы изо всех сил налегали на весла и не могли остановить ход галеры.

Баранов с побелевшим лицом перекрестился:

— Господи, помилуй! Неужели занесло в Ледовый пролив? Слышал про эти места. Никто тут не ходил… — Он не сказал вслух, что живым отсюда еще никто не возвращался.

— Отталкивай! — кричали.

Льды, покачиваясь, все тесней обступая галеру. Самые высокие глыбы поднимались на уровень мачты. Льдины с грохотом наползали друг на друга.

Люди веслами и отпорниками старались оттолкнуться от них.

— С какой же скоростью мы мчимся, если лед так лязгает и вертится? — удивился невозмутимый Кабанов.

— Ребятушки! Две байдары на воду, быстро! — крикнул Баранов. — Попробуем отбуксировать льды.

Спустили две двухлючки. Четверо промышленных изо всех сил налегали на весла, но льдина, торчавшая всего на полсажени из воды, не двигалась от борта. Треск и грохот усиливались. С левого борта закричали. Баранов кинулся туда и увидел, как, сминая лодку и людей, столкнулись две громады.

Неслышно хрустнули борта и человеческие кости. Все ушло под воду. Вскоре снова показалась макушка льдины, слегка окрашенная кровью. Другую байдару тут же подняли на борт.

Темнело. В сером ночном тумане люди устало и тупо боролись за жизнь.

Прохору Егорову казалось, что ощетинившись веслами и баграми, галера мчится в преисподнюю. Но вот шум и скрежет стали стихать, льды отступили от бортов. Баранов разрешил половине команды отдыхать. Люди не успели продрогнуть, как снова закричал Труднов. Голос его был всем уже ненавистен.

— Братцы! Нас понесло в обратную сторону!

Кряхтя, вылез из-под парусины Лукин.

— Думали, избавление, а это только половина испытаний! — проворчал, крестясь.

С отливом все началось заново. Только на рассвете туман стал редеть, обнажая страшные для глаз картины. Измученным людям казалось, что они попали не в Ледовый пролив, а в белую пасть акулы, дробящую лед и скалы.

Галера с гребцами — малая соринка в том месиве, вот-вот должна была попасть на зуб.

— Молись, Лукин! — надсадно кричал Баранов, всем телом обвисая на румпеле. — На тебе меньше грехов, чем на нас… Авось, Бог всех помилует?!

Утром переломилось весло, и старовояжному стрелку Луке Кочергину ударом раздробило голову. Окровавленная киста мозга вылезла из кости. Тело с живыми еще глазами бросили к борту, чтобы в спешке не топтать.

Перепад воды в заливе был заметен на глаз. Раскалываясь и скрежеща, льды неслись обратно в море. И вот залив брезгливо выплюнул галеру. Не веря счастью, измученные гребцы подняли парус. Из последних сил налегали на весла, чтобы успеть убраться подальше от проклятого места. Вскоре они увидели пакетбот и подошли к нему.

— Где вас черти носили? — стал ругаться Медведников. — Вторые сутки ищу.

— В пекло, к сатане на именины ходили! — просипел Баранов. — Подмени своими людьми. Мои чуть живы.

О константиновском пакетботе, унесенном куда-то в тумане, Медведников ничего не знал.

Дуло с северо-запада, по морю шла крутая волна, она не дала передышки.

То и дело суда проходили мимо камней и мелких островов, но не было ни одного подходящего, где можно было укрыться от шторма. Пакетбот бросил плавучий якорь. Его стало захлестывать волнами. Галера держалась под веслами скулой к волне, переваливалась с гребня на гребень. Шли, куда Бог выведет, лишь бы удержаться на плаву.

Прохор с Терентием на одном весле, трое суток без сна, тихо поругивались. За их спинами хрипели Репин с Рысевым.

— Все из-за черноризников! — скрипел зубами Прошка. — Потонем — хрен отпоют. Против их воли пошли… В шахту не хотелось, дураку, — начинал поносить себя, — полсвета отмахал, чтобы здесь на воде так околеть, что и пеклу рад. Все туда попадем…

— Почему? — спокойно возражал Лукин. — Не вор, не выкрест… В вере слаб — это плохо: с кем водишься, так и молишься.

Прохора слова Лукина ненадолго задобрили:

— Нас с тобой, Терентий Степаныч, Улька помянет. Мы ей не чужие. Пусть попробуют монахи отказаться отпевать, она им глаза выцарапает…

— Пр-раво на борт, навались! — хрипел Баранов: — Р-раз! Р-раз!

Галера скрипела, стонала как живая, держась на крутой волне.

— Бырыма — не дурак! — не унимался Прохор. — Облюбовал галеру. В непогодь только на веслах спасение. На парус какая надежа!?

Прохору хотелось завыть от препоганой своей доли на самом краю света и жизни, когда спасти могло только чудо. И прежде бывало тошно рядом с рыжей бесовкой, а теперь, когда ее потерял, все стало не в радость: и деньги, и земли невиданные, и лихая судьба промышленного. «Зачем я здесь?» — то и дело спрашивал себя и не мог оправдаться.

В полумиле, как пробку, швыряло пакетбот. Далеко от него галера не отходила: если разобьет волнами — хоть людей из воды подобрать. И тут все увидели белоголового орла — береговую птицу, летевшую почти против ветра по правую руку от галеры и пакетбота. Хорошая примета. Люди оживились с надеждой выжить и на этот раз. В той стороне, куда летел орел, завиднелась высокая гора с острым поднебесным пиком. Ветер трепал на вершине флаги снега или дыма. Пройдя мимо скалистых островов, о которые с грохотом разбивались волны, измотанные суда вошли в просторную тихую бухту у подножия высокой горы. По ее берегу рос густой хвойный лес, место выглядело диким и пустынным. В этой бухте, защищенной от ветров островами, могли разместиться десятки большегрузных судов.

С галеры бросили якорь, выпустив десять саженей каната, он лег на дно, грунт держал. Бросили второй якорь. Подошел пакетбот и встал рядом.

— Караул по полчаса! — распорядился повеселевший Баранов.

Труднов хрипло ругался, глядя на скрюченные руки с не разгибающимися пальцами, которыми он не мог зарядить ружье. У всех гребцов ладони покрылись кровавыми мозолями, жилы сводило. Рысев, после жеребьевки на караул, молча сполз с лавки и полез под парусину, рядом с остывшим покойником.

— Знаешь, Андреич, куда нас занесло? — озираясь, спросил управляющего стрелок Кондаков. Десятки усталых глаз, мерцавших радостью, обернулись к нему и увидели кривую, как шрам, усмешку. — Не помянуть бы нам, братцы, добрым словом Ледовый пролив. С Шильцем и Демьяненковым видел я эту гору. Имя ей — Эчком! Значит, здесь — Ситха!

Замер с полураскрытым ртом Труднов, поднял голову Репин, перекрестился Лукин. Баранов натянул до ушей бобровую шапку, вздохнул:

— На все воля Божья! Всем отдыхать при оружии! — Обернулся к караульным: — Ситхинские колоши — народ коварный, смотрите в оба!

Через пять минут Рысев храпел рядом с остывшим Кочергиным.

Караульные с серыми лицами угрюмо дымили трубками, думая, если судьба принять кончину здесь, то перед тем хорошо бы выспаться.

Прохора растолкали по жребию. Он тупо отстоял свои часы среди ночи, снова лег и мгновенно уснул, а когда проснулся, то понял, что Терентий Лукин перестоял, жалея его. Поднял голову, зевнул:

— Чего не будишь? — спросил тихо.

Сменщик со странным лицом глядел вдаль. Рассветало. Терентий обернулся. Прохор, ежась от сырости и стужи, потянулся за трубкой. Клацнул дедов крест на груди. Он сел рядом с Лукиным, хотел высечь искру. Терентий тоскливо взглянул на него, щуря глаза.

— Воздух-то какой?! Не поганил бы ты себя и белый свет…

— Чего не будишь? — проворчал Прохор.

— А спать не хочется! — прошептал Лукин. — Чудной сон мне был, сижу вот, думаю: к чему бы. Будто там вон, — скрюченным пальцем указал на берег, где у самой воды стояла скала, — мой дом… И, вроде как, родина… Помру здесь, что ли? Дом привиделся холодным, не топленым, лед по стенам.

Прохор раздраженно тряхнул головой:

— Мы на этой неделе десять раз помирали — хватит уже!

— Вот и я думаю, — вздохнул Лукин. — И так, вроде бы, и не так… Ты вот что, дай-ка свой крест и ложись, спи еще, а я тихонько помолюсь да подумаю.

Во время стоянки судов люди успели отдохнуть. Задымили судовые печки, запах хлеба и нерпичьего жира потек по заливу. И тут из-за мыса показалось пять больших лодок, долбленных из цельных деревьев, с двумя десятками гребцов в каждой.

— Гости! — крикнул караульный.

Баранов высунулся из каюты, посмотрел в подзорную трубу на плывущих:

— Детушки! — воскликнул с веселой злостью. — Принять вид бравый.

Оружие держать под рукой. Мы слишком слабы, чтобы показать свою немощь.

Без моей команды не стрелять, но, чтобы фитиль при пушках не гас.

Вытряхнув из мешка губернаторскую одежду, через несколько минут он уже прохаживался по палубе в парике и мятой треуголке. Под сюртуком — камзол, казачьи шаровары заправлены в высокие сапоги. За кушаком два пистолета, на шее — медный российский герб, на боку — тесак.

Лодки подошли саженей на двадцать. В одной, выделяясь, восседал вождь.

Его голова была покрыта высокой гривой из перьев, поверх голого тела накинуты два английских одеяла. Спутники были одеты по-разному: кто в меховой епанче, кто в кожаной накидке, иные голые, несмотря на прохладу.

Оружие у всех было хорошее. Индейцы смотрели на прибывших с любопытством, но без угрозы.

Котовые усы Баранова будто сами собой закрутились концами, он поднял руку и, приосанившись, произнес заученное индейское приветствие:

— Вождь Русского царя приветствует непобедимого тойона великого племени!

— Косяк!?… Косяк!?… — залопотали в лодках.

— Бырыма? — удивленно спросил вождь.

Баранов важно кивнул и сделал рукой величественный жест, приглашая подняться на палубу. В лодках возбужденно заговорили. Слышалось только:

«е-е-о-е, а-а-о!» Одна из них пристала к борту. На ноги поднялся размалеванный охрой и сажей пожилой индеец со шрамом через все лицо, одной рукой ухватился за борт галеры, другой стал указывать на стрелков, требуя заложников. Ему чем-то понравились Терентий Лукин, Гаврила Ворошилов, Алексей Черных, Михайла Москвитин. Баранов вежливо остановил выбор:

— Хватит! Великий воин выбрал самых надежных моих друзей!

После обмена заложниками тучный тойон поднялся на палубу. Он был примерно одного возраста с Барановым, но ленив в движениях. Две жидких, упругих, как китовый ус, косицы торчали над его ушами. Любопытные глаза навыкате, горбатый, приплюснутый нос. Одет он был, по здешним понятиям, с шиком: кроме головного убора из перьев, одеял на плече, вокруг бедер было намотано аршина три алого английского сукна, на голых ногах — бархатные ботфорты.

— Шторм или какая другая беда занесла великого русского тойона к нашей земле? — спросил.

— Мы штормов не боимся, — с удальством ответил Баранов через якутатского толмача. — А привело меня сюда желание поговорить с тобой и с твоим народом и еще мои мысли, которые я думаю на Кадьяке… Всем известно, что «косяки» помогают слабым народам, а те предают нас при любых наших затруднениях. Слабые — они и есть слабые. Бог сказал мне: плыви на Ситху к сильному племени, с ним дружи. Сильные не предают друзей, но помогают в трудное время…

Лукин, Черных, Ворошилов, Москвитин с гордым видом восседали в лодке индейцев под охраной пятнадцати стволов. Дикие тихо переговаривались, разглядывая, чего бы у аманат выменять, но ничего стоящего, кроме прокуренных бород, не находили. Москвитин полез в карман, вынул черкасский табак, набил прогоревшую трубку и отдал им кисет.

Баранов наполнил фарфоровую китайскую чашку ромом, подал тойону.

Тот выпил, повеселел, не успел сунуть чашу за суконную повязку, толмач перевел, что Бырыма дарит ее гостю в знак уважения. Рубец на лице второго индейца стал багровым, черная бровь нахмурилась. Баранов вынул из мешка вторую такую же чашку, наполнил и подал гостю. Рубец расправился, индеец подобрел, выпил и сунул чашу за пояс.

Тойон и его близкие следом за Барановым втиснулись в каюту галеры.

Вскоре они показались на палубе одаренными чаем и табаком, обвешанные снизками бисера. На голове толстого тойона красовалась треуголка. У Рубца через плечо — сюртук управляющего. Следом за гостями появился Баранов, обернутый поверх камзола красным сукном. Парик его был посыпан пухом. Он отдал караульному оружие и сказал, что едет в гости к другу СхатесуТолстому, с собой берет Лукина, Ворошилова, Черных и Москвитина.

— «Е-е-е, а-о-а!» — громче залопотали индейцы, когда следом за Барановым в лодку спустили бочонок с водкой. Племянник и сын вождя остались на галере. Через час их мертвецки напоили и заперли в каюте.

К вечеру на отмели показалась большая индейская лодка. На судах проверили ружья, отдыхавшая смена караула заняла места у фальконетов.

— Наши в байдаре! — сказал остроглазый Прошка Егоров. — Вон Лукин! — указал стволом.

Байдара подошла ближе. Индейцы были вооружены, но неприязни не показывали. В середине лодки, подбоченившись, восседал Гаврила Ворошилов, завернутый в одеяло из рысьих шкур, рядом Лукин в одной рубахе, на шее прошкин крест. Не походило, чтобы их пограбили.

Байдара ткнулась в борт. Подвыпивший Ворошилов со связкой бобров вскарабкался на галеру. На нем не было даже исподнего, только прикрыто стыдное место.

— Вот! Наменял! — тряхнул шкурами. — Бырыма велел привезти еще ведро водки, а старовера оставить… Васька! — крикнул на пакетбот Медведникову, — иди сюда! — Найдя глазами Прохора, поманил к себе: — Крест нужен для дела, не бойся, не променяем…

Лукин снял его с шеи, поцеловал и передал Прохору.

— Поменять не поменяют, а испоганят! — сказал сердито.

— Проха! — мигая красными глазами, взмолился Ворошилов. — Мы такое заварили, отступить нельзя! Крест нужен!

Прохор смущенно передал ему дедов дар.

— Не мне, ему! — Гаврила указал глазами на Василия Медведникова. — Надень на шею с почтением в лице, чтобы дикие видели…

— Вы там пошевеливайтесь! — заворчали на галере и пакетботе. — Пьянствуете, а покойного хоронить пора.

— Торопимся, братушки, потерпите чуток!

Лодка ушла. Теперь дюжий Медведников с важным видом сидел среди индейских гребцов, на голову возвышаясь над всеми. Огненного оружия при нем не было, только нож за голяшкой.

— Ишь, колоши-то даже обыскивать не стали, — удивленно кивнул вслед Репин. — Доверяют.

— Из второго бочонка пьют! — простонал Труднов. — После таких трудов нам ничего не останется.

— Моли Бога, чтобы живыми уйти! — проворчал Лукин.

Тут все вспомнили о нем, оживились.

— Что там, Терентий Степаныч?

— Чаво, чаво?! — проворчал Лукин, оглаживая бороду. — Бырыма ваш пропился до нитки, сидит пьяный в одних накладных волосьях, забавляясь, тесаком себе грудь колет хуже их, темных. Дикие пьяны, — захотели в нашу веру креститься, под нашего царя идти. Алексашка мне говорит — крести! Я и креолов-то не крестил, а тут — злодеев. А он мне: понарошку крести! Лукин плюнул: — Без меня крестите понарошку… Так же потом и воздастся!.. Прежде чем веру принять — инородец прилюдно от прежних божков отречься должен, да писание знать, да искру божью в себе восчувствовать… А то и диких баламутите, и церковь свою поганите.

— Свою — не свою! — проворчал Труднов, обеспокоенный выпитой водкой.

— Ты же единоверцем записан — иначе не пустили бы за море.

— Ты записан никонианским христианином, а что знаешь кроме «Отче наш»? — огрызнулся Лукин.

На другой день к судам подошли две индейские лодки, на борт поднялись уставшие от пьянства промышленные. Медведников был с опаленной бородой.

Баранов, без одежды, в одном потрепанном парике и укрывался от холода мехами. На его груди чернели засохшей кровью свежие раны.

— Егорушка! — кивнул Пуртову. — Достань-ка еще с полведра водки.

— Сколько можно чужих поить?! — возмутился Труднов. — Аманаты уже с ведро выжрали, куда только лезет?

— Зато живые! — Устало улыбнулся Баранов. — Плывите могилу копать возле кекура. Я там у колошей землю купил.

Ему подали будничную парку с шапкой. Кто-то нашел старые штаны и бродни. Увидев Лукина, Баранов поклонился:

— Спасибо, Терентий Степаныч! Выручил нас, грешных.

Лукин потупился.

— Я без смеха и укора… Бог тебя ведет. Что ни сделаешь — на пользу!..

Отпой и похорони Луку по обряду.

Одевшись, управляющий принял обычный вид, только усы были вислыми от усталости, а под глазами — темные мешки. Он притопнул надетыми сапогами.

— Эх, братцы! Не было бы счастья, да несчастье подвезло… Дай-ка я покойного поцелую, потом некогда будет! Лука-Лука, — склонился над прибранным телом. — Первым в землю ложишься, где, чую, быть нашей новой крепости. Помогай нам молитвой! Правь нам перед святыми угодниками!

На поминках важно восседали крещеные индейцы, которых Баранов почтительно называл Ефимом Черновым, Михаилой, Гаврилой. Вместе со всеми они неумело крестились то правой, то левой рукой. У Лукина наворачивались слезы от обиды, которую не мог высказать, чтобы не погубить всех. Новокресты со страхом и почтением косились на прошкин крест, снова надетый на его грудь.

Две лодки с бочками ходили к галере и пакетботу от реки, впадающей в море неподалеку от кекура. За той речкой, с ее устья, виднелось индейское селение. Тойоны, выпив по чарке, стали плясать в честь умершего. Прощаясь, сказали, что каждый пивший из их реки рано или поздно вернется на Ситху: такой закон дан Великим Вороном, их предком.

Вечером, когда разменялись заложниками и все промышленные собрались на пакетбрте, Черных с Ворошиловым стали рассказывать, как там, на берегу кто-то из диких схватил крест на груди Лукина и упал на землю, разинув рот, что сушеный окунь. Другой, увидев это, коснулся креста и тоже растянулся на земле: лежит, ногой дрыгает, на потеху сородичам. Когда их привели в чувство, они не смогли объяснить, что произошло, решили, что русский бог осерчал.

Рубец, похваляясь, воткнул кинжал себе в руку. Баранов оттянул кожу на груди, проткнул ее тесаком да так с ним, висячим, произнес речь и выпил за здоровье тойонов. Тут индейцы пожелали принять крещение, а Лукин уперся — нет, и все! Вызвали Медведникова, который молитв знал больше других и на голову выше самого высокого индейца. Он явился с тем же крестом, загнал диких в реку и сам полез в ледяную воду, «крестить».

Почитал «Отче наш» — застучал зубами. Прочитал «Богородице, Дево, радуйся…» — запрыгал, плечами задергал. «Символ веры» весь прочел, все-таки крестьянский сын, а после «Аминь» как завоет на те же лады: «Андреич, я уже муди отморозил?!» А колоши сидят в ледяной воде, как в бане, ждут испытания и чуда. Тут Бырыма ему с берега нараспев: «Вылазь уж, что-нибудь придумаю!» Васька трижды окунул крестимых во имя Отца… Сына… Святаго Духа…

Простучал зубами «Аминь!» и — пулей на берег. Андреич подает ему кружку водки и пылающую головешку. Васька сперва глотнул, после набрал полон рот да на тойона Михайлу как фукнет через головешку. Пламя — на аршин. Тойон в огне, а жив не опален даже. Другой подходит — трясется и страх показать стыдиится. Васька опять как фукнет… Колош выходит из пламени — от гордости лопается — огонь его не берет. Друзей ради, у Васьки уж борода тлеет, а он знай охаживает новокрестов пламенем:

Видим, проняли! Подзываем ко кресту, целовать. Самые смелые попробовали — ничего, стали похваляться, называя себя неустрашимыми.

— Три дня пил, а в голове одно, — удивленно чесал бороду Ворошилов, — что было с теми двумя, которые за крест схватились?

Прохор рассмеялся, закинув голову:

— То не крест, а Лукин. В Красноярском трактире пьяный купчишка схватил его за бороду, охнул и упал, хотя Терентий Степаныч, с виду, и бровью не повел. В Константиновской его все боятся. Алексашка Иванов, пьяный, стал задирать, так его потом водой отливали. Незаметно для глаз тычет он в такое место, что человек потом ни жив, ни мертв.

— Ну и Лукин, Божий человек! Из пистоля в муху попадет, нож и топор почище казака мечет, — Василий Труднов с удивлением поглядывал на Терентия, скромно сидящего в стороне от говоривших. — А я думал, Петька Коломин богомольца подсунул, чтобы не кормить.

К вечеру на Ситхе поднялся первый русский крест, и бухта против него получила название Крестовой.

Шторм стих. «Святая Ольга» и «Северный Орел» снялись с якорей и, почти не меняя галсов, пошли вдоль берега на север. Возле проклятого места у Ледового пролива с судов увидели большое скопление индейцев разных жил.

На берег был отправлен толмач с посольством и охраной. Вскоре байдары вернулись с подарками. Дикие знали о мире «косяков» с ситхинцами, выражали свою преданность Русскому царю, обещали промышлять на Компанию и предлагали заложников из лучших людей. Старовояжные служащие понимали, что надвигается голодное время и многие из них не прочь пожировать на компанейских харчах. Среди аманат каукатанского и акойского жил оказался крестник прапорщика Родионова — Павел.

В Якутатском заливе, против ледников, сползавших в море, на рейде под английским флагом стоял знакомый фрегат капитана Барабера.

— Вот моряк так моряк! — не удержался от похвал Баранов. — Ни погода, ни зима ему не помеха. Будь у меня такой мореход, платил бы ему втрое.

С галеры салютовали английскому флагу, с фрегата ответили троекратным залпом. Баранов пришвартовался к его борту, задрав голову, крикнул:

— Чем торгуем, дорогой друг, капитан?

Знакомый толмач, улыбаясь как акула, стал перечислять:

— Ножи, ружья, пушки, ядра, гранаты, мука, чай, рис, ром…

Справившись о ценах, галера пошла к Якутатскому редуту, где возле стен бродили три коровы, выискивая сочные побеги среди пожухлой травы. К частоколу прилепились землянки поселенцев и хижины туземцев из расщепленных бревен. Селение называлось «Славороссией».

Несколько поселенцев, завидев приближавшиеся суда, вышли к морю. Они сказали прибывшим, что управляющий со старостой отправились в дальние жила менять товар и договариваться о промыслах. От них люди Баранова узнали, что семеро промышленных женились на американках, обзавелись местной родней, тем и спасаются. А дикие на россиян злы. Если до сих пор не ограбили, то только потому, что грабить нечего… В Чугачах, слышно, война.

Выслушав жалобы промышленных и поселенцев, Баранов обошел дома и лачуги, с удивлением отметил для себя, что добрая половина ссыльных и венчанных царской милостью, живут с женами дружно и набожно: завели огороды, запасли на зиму юколы. В одной из землянок он застал всю семью и вспомнил их по реестру. Тридцатилетний мужик был осужден за убийство неверной жены, двадцатилетняя девка приговорена к каторжным работам за то, что закопала в огороде тайнорожденное дитя.

В землянке было чисто и уютно при обычной бедности. Управляющий перекрестился на образок в углу, его усадили на нары рядом с дергающим ручонками синеглазым младенцем. Хозяева сели на лавку, смущаясь, что гостя нечем угостить кроме юколы и репы. Баранов погрыз репку, похвалил ее и спросил, отводя взор:

— Как живете?

— Спасибо на добром слове, хорошо живем! — неожиданно ответил мужик и добавил: — Даже страшно от того, что нас Господь не по заслугам милует.

Молодая женщина подняла глаза, в них блеснули слезы:

— Неужели за наши грехи ему страдать? — ласково взглянула на гукавшего и улыбавшегося беззубыми деснами младенца.

Баранов поежился от этого ее взгляда, хлопнул ладонью по колену.

— Компания в обиду не даст! Если якутаты прежде задирали — то теперь перестанут: со всех ближних жил дали аманат… С англичанином бы договориться, тогда и вовсе бояться нечего, — кивнул в сторону моря и вдруг выругался: — Вот ведь зловредные людишки, торгуют оружием, к войне подстрекают…

Он вернулся на галеру и созвал сход, чтобы думать, как по всему побережью подавить смуту. У Компании были два сильных соперника: ситхинские колоши и капитан Барабер. С Ситхой мир, договориться бы с Барабером не мешать друг другу — не было бы ни смут, ни мятежей. Русские приказчики за четыре рысьих шкуры дают добротное шерстяное одеяло.

Барабер за пять шкур — два ветхих, скупленных в приютах. И никто не может втолковать заносчивым, часами приценивавшимся к товару индейцам, что два плохих одеяла не стоят одного хорошего. Убедить англичанина не торговать оружием — сам бес бессилен.

— Спалить псов вместе с кораблем! — выругался Василий Труднов. — Третий день без дождя, фрегат просох. Чиркни кресалом — через четверть часа на воде головешек не останется!

— Мы не разбойники! — неуверенно возразил Баранов. — Мы люди государственные, нам за все ответ держать.

— Скупить оптом все, чугачи бы притихли, они же на бараберовские ружья надеются.

— Эх-эх! — поскреб высокий лоб Баранов. — Что не купить, если рядиться по-людски. Товар ходовой. Но этот хорек нашу нужду почует и заломит цену вдесятеро… Моряк — от Бога, торгаш — от сатаны… Прости, Господи! — перекрестился.

— Пугнуть бы их! — проворчал хмурый Кабанов. — Барышники гибели сильно боятся.

— А как не испугаются? — задумчиво спросил Баранов.

— Тогда нам ко Господу к Рождеству на именины! — не к месту заржал бесшабашный Васька Труднов и умолк, смутившись общим молчанием.

— Где у него пороховой погреб? — спросил Медведников, накручивая клок опаленной бороды на палец.

Краснорожий Труднов, все еще мучимый досадой, что индейцы выжрали половину водочного припаса, вспылил:

— Так он и указал, где? Раскрасил вохрой, как кадьячка зад — на, пошшупай!

Медведников задумчиво взглянул на него и промолчал.

— У меня осталась фляга спирта! — растягивая слова, с расстановкой проговорил Баранов. — Горит, как порох…

Галера пришвартовалась к борту фрегата, покачивая реей чуть выше его верхней палубы. На корабль поднялся кадьякский управляющий, одетый поамерикански. Следом прошли четверо его охранников без ружей. У каждого под одеждой топорщилось сытое брюшко, как у алеута при удачных промыслах. От всех за версту разило водкой.

Хорошо погуляли на берегу, подумал капитан.

Галера стояла ниже канонирских люков, недосягаемая для пушек фрегата, но меры предосторожности были приняты: полтора десятка матросов с заряженными ружьями следили за каждым шагом русских гребцов.

— Халоу, кэпитэн! — весело и развязано, как пьяный, Баранов приобнял англичанина. На его лице сияла знаменитая улыбка «Бырымы», о которой среди индейцев и эскимосов ходили легенды. Рассыпаясь в похвалах знаменитому моряку, не боящемуся ни штормов, ни времен года, знающему северные широты не хуже старовояжных русских штурманов, Баранов говорил и говорил, перебивая толмача.

Прохор Егоров с Гаврилой Ворошиловым сели под фок мачтой на уложенные паруса лицом к баку. Спиной к ним присели Труднов и Репин, удобно, кучкой, подставившись под ружья матросов. Они раздули огниво и задымили трубками. Что-то в их поведении не понравилось капитану, но он успокоил себя: эти люди понимали, что любой подвох может стоить им жизни.

Соотношение в сорок пушек против четырех фальконетов на галере было веским аргументом в пользу английского флага.

Торг шел полным ходом. Барабер усмехался, видя нужду покупателей в оружии. На этот раз селедка не могла спасти кадьякского правителя и он заламывал цену втрое против той, по которой торговал с дикими.

— Где же это видано, — добродушно журил его Баранов, — чтобы оптовые цены были выше поштучных?.. Десять тысяч, господин капитан, и ни пиастром больше. На эту сумму выберете меха в моих лучших кладовых: бобры, коты, песцы, лисицы — что хотите?!

Вежливо посмеиваясь, Барабер вспоминал русскую пословицу: «хозяин — барин», но вспомнить не мог и заставлял думать толмача. Тот закатывал глаза, морщил лоб, потел, наконец, ляпнул невпопад:

— Или пан — или пропал! — И с облегчением рассмеялся находке.

— Хорошо сказано, господин капитан! — Баранов снял шапку и его охрана, мигом похудев, извлекла из-под зипунов пузыри. Один вспороли, облив парус спиртом.

— Алеуты — чудной народ! — опять начал разглагольствовать Баранов, делая вид, что не замечает жуткого запаха. — До сих пор добывают огонь трением.

Зато трут у них — не чета нашему: пух с горючей серой. Малейшая искра — и все полыхает… Бьюсь об заклад на десять тысяч пиастров, фрегат будет гореть не больше десяти минут. По рукам, господин капитан?

— Вы не сделаете этого! — сказал Барабер, желчно скалясь. — У вас нет ни шанса уйти живыми, — но в глазах отважного моряка мелькнули настороженные огоньки.

— Мы же — русь, капитан! По-вашему раша, — зловеще улыбаясь, возразил Баранов. — Тем от вас и отличаемся, что смерти не боимся. А теперь и отступать некуда… На десять с половиной тысяч пиастров спорю, что ведро спирта вам не погасить. Огонь потечет в трюм, а там порох. Очень выгодно выбирать меха самому. По ценам Кантона хороший бобер от среднего, бывает, разнится втрое…

С фрегата дали сигнал. С другого борта к нему подошел пакетбот Медведникова. Трюма открыли и началась отгрузка товара. На галеру и пакетбот лебедки спускали ящики с ружьями и гранатами, ядра, две двухфунтовые пушки, муку, табак, чай…

— Господин губернатор! — обратился к Баранову толмач. — Прикажите тем, четверым, быть поосторожней с огнем, ведь мы договорились.

Баранов похлопал своего беглого партовщика по плечу:

— Это необыкновенные люди, они получают большое удовольствие от табака, когда курят, сидя на бочке с порохом. Как видите, до сих пор живы!

Это очень осторожные люди.

Вот и все! На «Юникорне» закрыли опустевшие трюма. Баранов еще что-то декламировал, размахивая руками.

— До свидания, дорогой друг! Как и договорились, через неделю в Павловской крепости выберешь лучшие меха на одиннадцать тысяч пиастров…

Хе-хе! Неплохой барыш? До весны, с твоим навигационным искусством, сможешь еще раз обернуться с товаром… Да, кстати! На галере и пакетботе — по бочонку пороха, а возле них надежные люди. Если господин капитан надумает расторгнуть сделку: потонет ли фрегат — не знаю, а неоплаченный товар будет на дне — это уж точно!

Ну, слава Богу, сторговались! Еще бы расстаться мирно! — Баранов спустился на галеру последним. «Северный Орел» уже отошел от борта и поджидал «Святую Ольгу». Из люков в борту корабля то и дело высовывались любопытные лица канониров. На юте капитан в одном камзоле с расшитым воротником пристально глядел на уходившее судно.

— На двадцать саженей отойдем под пушки — утопят! — пробормотал Прохор, крестясь. Ему надоело по нескольку раз в день ждать гибели. — Как пить дать — утопят!

— Чтобы купец барыш на дно пустил — не слыхал, — усмехнулся Лукин.

Отошли на двадцать саженей. Пакетбот тоже был под пушками фрегата, а он покачивался, словно раздумывал о случившемся. Но вот взметнулись кливера, корабль повел носом, хватая ветер.

— Вот это выучка! — поцокал языком Баранов. — Любо посмотреть!

— Неужели купчишка плюнет на товар и отмстит? — с уважением и любопытством шмыгнул носом Труднов.

— Расстреляет издали, откуда мы его не достанем! — вздохнул Прохор.

— На все воля Божья! — перекрестился Баранов и обернулся к Лукину: — Ты, Терентий Степаныч, пойди-ка в каюту, — подал ему свой пистолет. — Если попробуют забрать груз — сунь в бочку с порохом и пальни! А то ведь увезут в Европу, перекрестят силой, бороду сбреют, — добавил, не то смеясь, не то печалясь. Натянув шапку до бровей, крикнул гребцам:

— Детушки! Навались! Дружненько! Р-раз! Р-раз!

И вдруг из-за скалистого острова показался парус. Баранов вскинул подзорную трубу, щуря глаз, вскрикнул:

— Да это же «Финикс»?!

Вскоре стал узнаваем Дмитрий Бочаров за штурвалом. Седая борода моталась на ветру и хлестала его по ушам. На баке торчали рыла двух единорогов.

— Где пушки добыл, хрен старый? — удивленно рассмеялся Баранов.

Гребцы повеселели, неестественно громко заговорили и засмеялись.

Фрегат тоже оценил пушки «Финикса». Поставить же вместо них деревянные игрушки мог только старый пьяница Бочаров, и только он мог явиться среди океана в самую трудную минуту. «Финикс» подошел к галере на пятнадцать саженей. Из седой бороды капитана торчал красный в рытвинах нос.

— Алексашка! Мы же с тобой не попрощались по-людски! — крикнул, смеясь. — Дай, думаю, вернусь. Авось остыл уже и не поносишь меня, старого.

Петька Коломин велел тебе кланяться. Его без мачт к медновцам выбросило — еле отбился. Но теперь уже он обаманатил там жила и тебя ищет.

В крепости вернувшиеся из вояжа застали затишье. Твердой рукой Кусков навел порядок. Его решительные действия на время примирили всех компанейских служащих и колониальных поселенцев. Баранов и его люди о содеянном ими не говорили. По обычаю, участники экспедиции и обороны собрались в заставленном байдарами пакгаузе. На бочках и ящиках расставили чашки, кружки, бутыли, разложили нехитрый закусь. Не успел управляющий обратиться к собравшимся с речью, еще только обнажил лысеющую белокурую голову, из темного угла раздался смиренный голос:

— Не поминайте погибших водкой и ромом! Лучше выпейте за свое здоровье!

Промышленные удивленно оглянулись. В тени стоял инок Герман.

— Ты как попал сюда? — удивленно пробасил Медведников, сидевший у запертых дверей.

— Для пославшего меня нет преград! — тихо ответил миссионер и снова обратился к Баранову:

— Мой долг напомнить, что мы призваны в сей мир не для праздников.

Всех нас озирает Небесный Полководец. Достойно ли служите ему?

Праздновать победу будем там! Здесь надо позаботиться о павших и покаяться…

— Мне не в чем каяться, — сухо ответил Баранов, отыскивая в словах Германа намек на самовольное крещение ситхинцев. — Вы в ответе за наши души, я — за ваши жизни. — Глядя на него, почувствовал, что этот тишайший и убогий затворник все знает. «Не только содеянное, но и в помыслы проникает», — подумал с раздражением.

Инок поклонился и шагнул к выходу:

— Я помолюсь о погибших!

Громко заскрипела открываемая дверь. Герман ушел. Некоторое время в пакгаузе была тишина. Кто суеверно крестился, кто задумался, а кто и скрежетал зубами.

— Нам бы Ювеналия с архимандритом свалить, этих потом, как мух, передавим! — Плюнул от досады Наквасин.

Промышленные загалдели: кто поддерживал, кто возмущался сказанному.

Сысой испуганно перекрестился и взглянул на управляющего.

— Тихо, господа! — тот постучал кулаком по бочке с треской. — Грех так говорить о нашей церкви. Не нам судить дела ее.

— А ты знаешь, что они тут вытворяли? — Вскочил Наквасин, гневно вращая круглыми рыбьими глазами.

— Уже доложили! — указал глазами на Кускова управляющий. Сам оправился от смущения, снова поднялся. Он был одет как все, ничем от других не отличался, разве взглядом, в котором тлело атаманское бремя власти. — Преподобным отцам с нами, грешными, за один стол садиться не пристало. Мы уж сами… На молитву, братья!

Все степенно поднялись, почитали «Отче наш…», крестясь и кланяясь на восток, на Ситху, где стоял одинокий крест погибшего стрелка, где в Ледовом проливе бесследно пропали братья. Баранов окинул взглядом друзей и остановился на долговязом Сысое с пшеничной волной волос, перехваченной по лбу ремешком.

— Почитай «Господи, благослави…» Сысой послушно пробубнил молитву, исстари перед началом всякого дела читаемую. Все сели, стоял один управляющий с резной чашей, в которую влил полчетверти водки.

— Уж пятьдесят мне, братья. Полвека прожито — пора на покой. Отец мой всю жизнь бился, чтобы выйти в гильдийные купцы, я был не из последних торговых гостей Иркутска. Но наказал Господь, и поделом: с немалой прибылью торговал у чукчей водкой, они мои склады сожгли, а туда основной капитал был вложен. И остался я на пятом десятке едва ли не без гроша за душой. В Америку пришел, от долгов и нищеты спасаясь, и понял здесь, что зря бы прожил свою грешную жизнь, не приведи меня Господь сюда. За пять прошедших лет со многими из вас ждал гибели и все думал, для чего жил? Для чего друг наш Лука Кочергин на год задержался сверх контракта и лежит сейчас на Ситхе?

Скажу по правде: не знаю, для чего, но как увидел Ситху — нутром почуял: там главное дело моей жизни. Даже позавидовал покойному, что остается. Нет, братья, смертному человеку на свете другого счастья, как исполнить волю пославшего нас. Сегодня я счастлив. Благодарю за службу. Если кого ненароком обидел в вояже — по старому нашему обычаю скажи сейчас, не таи зла.

Баранов отхлебнул из чаши, передал ее Кускову, тот, отпив, — Медведникову. И пошла она по кругу. Василий Труднов дергал-дергал кадыком, пока не стало стыдно, передал чашу, отдуваясь:

— Теперь отпустило! — крякнул. — Под Ситхой слюнями истек, пока вы с дикими водку жрали. «Юникорну» палубу спиртом и своими слезами мыл. Как не осерчать?

Когда прошла братина по кругу и осталось в ней несколько глотков, отставили ее в сторону, накрыв ломтем хлеба и юколой, от сырости уже прихваченной плесенью, — веселись, души бывших компанейских служащих и колониальных поселенцев.

Казалось бы, все беды были позади. Зимовали с припасом, думали и к апрелю на Егория быть с хлебом, радовались, что пришло долгожданное время с порядком и сытостью, но знаки и приметы были сплошь плохие. В декабре, на Спиридония, на колокольне своротило ветром крест, на Святки Михайла Москвитин ночью в карауле увидел падающую звезду. Успел трижды перекреститься, а она все горела. Пока думал, что бы это могло значить, звезда упала в море и подняла крутую волну.

На Крещение в землянку к Баранову зашел сам седобородый архимандрит.

Управляющий от неожиданного визита растерялся, его сожительница, блестя глазами, стала собирать на стол, что Бог послал: лепешки, юколу, китовый жир, молоко от Филиппа. Полезла в ларь за штофом, Баранов цыкнул на нее поякутатски. Хозяйка вытащила мед в кринке и скрылась за занавеской, где гукал младенец.

Архимандрит, избегая слов «жена» и «сожительница», не стал высказывать обычных упреков, увидел на полке книги в дорогих переплетах, потянулся к ним.

— Хераскова почитываете, Александр Андреевич? У вас, гляжу, и Тредиаковский?! Должно быть, вы большой любитель поэзии. А я-то, грешный, все никак понять не мог, откуда в вас столько куража…

Баранов, пристально поглядывая на монаха, не уловил в его тоне ни раздражения, ни упрека.

— Как понимать, куража? — спросил, доверчиво улыбаясь.

— В нашей национальной истории так много достойных примеров для подражания, — с грустью в глазах сказал архимандрит. — А вы, похоже, избрали героем конквистадора Франциско Писарро, да и того по большей части придуманного.

— Это шутка! — удивленно вскинул брови Баранов.

— Да, конечно, — вздохнул монах. — И все же… Все эти господа, — кивнул на книги, — люди глубоких европейских знаний. Особенно Ломоносов и Тредиаковский. Выросли они на нашей благодатной почве — один из черносошных, другой из духовных, но удивительно легко уступили свое, русское, в пользу общечеловеческому, да в том болоте и увязли, прости Господи… Ладно, эти двое хоть что-то свое помнили, их ученики и вовсе онемечились.

Поговорив больше часа о возвышенном и житейском, Баранов открыл для себя в старом «клобуке» человека не только всесторонне образованного, но и на редкость умного собеседника.

Наконец архимандрит заговорил о цели визита: миссия задумала начать строительство школы. Баранов радостно вскочил из-за стола, от всей души поддерживая благие помыслы миссионеров, и так увлекся этим, что тут же передал заемный вексель на тысячу рублей от себя и еще на пятьсот рублей от промышленных.

В феврале к Кадьяку подошла сельдь. На Афогнаке, Карлуке и в Павловской крепости начали Великий пост рыбными пирогами. Ворчали старовояжные: быть беде! Искони не было такого благополучия.

Еще не распределили места весенних промыслов — к Баранову пришел Шильц в парке из топорковых шкур, в высоких сапогах, подшитых китовой кожей. Трубка в зубах коллежского регистратора раздраженно попыхивала, указывая на то, что он желает говорить.

— У меня в контракте записано: должен «искать новых земель…» Я хочу искать новых земель в этом году, — сказал, садясь на китовый позвонок.

— К северу от Бристоля? — спросил Баранов, глядя на него поверх очков.

Стол его был завален бумагами, пальцы перепачканы чернилами.

— Да, к северу!

— Какова же истинная цель на этот раз? — насмешливо спросил управляющий. — Желаете искать вход в Гудзонов залив с востока, за что обещана высокая премия Американскими штатами? Или попробуете достичь восьмидесятых широт, за что объявлена премия Англией?

— Я желаю найти новые земли! — не моргнув глазом, ответил Шильц.

— Яков Егорович, в контракте сказано «по необходимости компании».

Нынче на четыре судна два морехода: вы и Прибылов, и тот болен. В Кенаях надо Малахова прикрыть, кому-то надо быть возле Ситхи. Вся надежда на вас!

Видя, что коллежский советник не согласен со сказанным, добавил:

— В прошлом году я давал вам такую возможность!

— О, да! Русская возможность! Я много лет служу России и не могу понять, зачем давать такую возможность. Чтобы пройти тысячу миль и вернуться, надо пятнадцать человек, фунт муки, чарку водки, другой законный паек в день каждому. Русская возможность — дать втрое меньше и втрое больше получить, авось, Бог поможет! Половина людей перемрет в пути, другая будет вспоминать и похваляться: ах, какое хорошее было плавание…

— Это необходимость, Яков Егорович! — вздохнул Баранов. В прошлом году он вынудил экспедицию Шильца взять на борт партию промышленных. — Вы хотите за наш счет осчастливить открытием Англию? А что получит Компания?

Дым валил из ноздрей коллежского регистратора, как из печной трубы:

— Новые места промыслов! — прорычал он.

Баранов почесал пером за ухом:

— Вы же понимаете, что жалование платится за работу?! Я как раз пишу нашим компаньонам, чтобы прислали опытных мореходов. Давайте договоримся: как появится возможность, вы снова пойдете на север?!

— О, возможность! — проворчал, вставая, Шильц. — Знаю русскую возможность — взять на борт еды втрое меньше…

Перед Святой Пасхой в заливе показались паруса пакетбота. На Кадьяк шел лебедевский пакетбот «Святой Георгий», не своею волей отправленный ко святому Причастию Тайн да ко всенощному бдению. Еще не сошли на берег коломинские промышленные — по лицам видно было, гонит их беда. Петра Коломина снесли на причал на руках. Из тех, кто с ним пришел тринадцать зим назад, не было многих. На днях погибли еще два десятка промышленных, а от Константиновской крепости остались головешки. Не дотушил новый управляющий пожар в медновцах, недосмотрел: весенние ветры и голод среди индейцев раздули пламя.

Время от времени у лебедевской артели случались перестрелки с народами, живущими возле устья Медной реки, но больших распрей не было.

Шелиховская артель и вовсе жила с медновцами в мире. И вдруг они напали большим числом, убивая русских промышленных и чугачей. При бедном припасе коломинские люди продержались около двух недель, потом вынуждены были покинуть крепость, чтобы морем уйти на соединение с партией опального передовщика Коновалова, зимовавшей в Кенайской губе.

Нужда и штормовые ветры занесли их в Павловскую бухту и поклонились лебедевцы соседям: «Не оставьте в беде, православные!» Тесно стало в казармах. Баранов подошел к Прибылову, за зиму заметно поседевшему и состарившемуся.

— Тяжко тебе здесь, Гаврила Логинович? Давай прикажу перенести в мою землянку, все спокойней?

Старый штурман, лежавший за печкой, поднял выцветшие глаза, в глубине которых были и страх, и печаль, и надежда, болезненно улыбнулся:

— Я с малолетства по казармам. Лежу вот, слушаю и будто живу.

На зависть грешникам он отошел в пасхальную неделю после исповеди и причастия, крепко сжав холодеющей рукой мозолистую ладонь Ювеналия.

Кто-то из монахов отдал ему свою колоду, долбленую из цельного елового ствола, и ушел старый мореход, сам себе матрос и капитан, через бушующий океан облачный, к последней пристани, где нет ни скорбей, ни печалей, на милостивый суд Отца Небесного, любящего всех человеков.

Отгуляли Святую Пасху, помянули усопших — и кончился хлеб. Но близилось лето. Лебедевские промышленные немного отъелись после осады, слегка залечили раны, отстояли обедню и молебен по убитым товарищам. Едва стали стихать весенние бури их старый пакетбот «Святой Георгий» пошел на север. Петр Коломин в птичьей парке с шевелящимся от ветра пухом, лежал на баке, махал здоровой рукой, указывая курс. Терентий Лукин стоял на румпеле.

При смене галса, призывая к парусу пригорюнившихся товарищей, он кланялся на восток, где стыла зола Константиновской крепости, крестился, «Господи, благослови!» И говорил, укрепляя духом сидящих:

— Что, народ речной да озерный? Заплутали в океане? Не беда! Не оставит нас Отец Небесный, выведет и на этот раз. Наши павшие уже тама, они молятся за нас!

За горой от Павловской крепости, против избы-одиночки Филиппа Сапожникова, и на Карлучке-реке пошла на нерест рыба. Вскоре возле Елового острова стали ловить треску. Наспех собранная сводная партия отправилась на лов. Сысой и Прохор посадили в трехлючку инока Германа, повезли на остров, на верфь к Шильцу, святить спускаемый на воду куттер. Вскоре партия нагрузилась рыбой и ушла в крепость, а инока все не было. Не нашли его и на верфи. Сысою с Прохором ничего не оставалось, как ждать в условленном месте. На берегу тлел костер, они спали. Непонятно чем потревоженный Сысой поднял голову. Мерцали звезды, Герман сидел возле гаснущих углей.

— Припозднился! — с укором проворчал стрелок. — А мы уже гадаем, не случилось ли чего?

Инок поднял голову с ясными глазами, не видящими земного и суетного.

Сысой накинул на плечи парку, придвинулся к кострищу, подбросил плавника на угли, стал раздувать огонь.

— Случилось, — как бы просыпаясь, улыбнулся в бороду Герман. Лицо его было радостным и задумчивым: — Нашел, что искал.

Кряхтя и кашляя, поднялся Прохор, подвинулся к разгоравшемуся огню, зябко передернул плечами:

— И чего же ты искал, среди камней? — спросил хрипло.

— То же, что и все вы! — загадочно сверкнул глазами инок.

— А мы чего ищем? — удивленно переглянулись Сысой с Прохором.

— Свою пристань! Для кого это — неведомые острова, для кого — царствогосударство, а для меня — десятина выветренной земли среди скал и камней. — Помолчав, добавил: — Не было для моего сердца стороны милей Валаамового монастыря на Ладоге и вот, совсем рядом с Кадьяком нашел место, удивительно похожее на Валаам. Будет на то Божья воля — поставлю здесь келью.

— Ну и пристань, — разочарованно зевнул Прохор. — Верфь рядом. Слякоть.

У нас на Алтае в староверческих скитах живут сытней и веселей. Зимой там снег — только макушки деревьев торчат, летом трава — в рост. И занесла же нелегкая, — тихо выругался.

Герман, казалось, не слышал его, смотрел на огонь, улыбался и беззвучно шептал: «Валаам».

— Спите еще, разбужу на рассвете, — сказал, поднимаясь.

Сысой зевнул, улегся, завернувшись в парку. Прохор смотрел на звезды, думая о будущей жизни, и не заметил как уснул. Проснулся от толчка в бок.

— Герман где? — наклонившись, спросил Сысой.

— Ушел! — сонно пробурчал Прохор.

— А там что? — Сысой указал на мерцавший в зарослях свет.

Но Прохор опять засопел, свернувшись улиткой. Связчик тоже попробовал уснуть, не смог. Сел, оделся, сунул топор за кушак, стал пробираться на свет.

На полянке среди сосен и валунов стоял на коленях молившийся инок, вокруг него разливалось странное сияние, а сам он висел в воздухе в аршине над землей.

Сысой испуганно перекрестился и повернул назад. Ошеломленный, сел возле костра, подбросил дров, пламя заплясало жаркими языками. Заворчал, отодвигаясь от огня, Прохор. Стали появляться очертания прибрежных скал, начинался рассвет. Вот и Герман подошел к костру, постоял задумчиво, сел.

Сысой, глядя мимо него, протянул ему кусок печеной палтусины, разогретой на рожне. Инок от еды отказался, покачав головой, а когда Прохор унес в байдару вещи, тихо сказал:

— Не говори никому, что видел ночью!

Сысой нехотя кивнул, отхлебнув из кружки травяного отвара. Хотелось курить, но при нем он не решался набить трубку.

Прохор вернулся свежий и веселый с капельками воды на стриженой бороде.

— Что, батюшка, монастырь будешь строить? — спросил, смеясь.

— Даст Бог, построю, Прошенька! — улыбнулся инок.

— В крепости сказывали, чин иеродьякона не желаешь принимать, будто решил всю жизнь ходить в иноках, а монастырь построишь, сразу игумном станешь? Нас с Сысоем к благословению, поди, не подпустишь, не то, что к исповеди?

Герман поднял на Прохора рассеянный взгляд, наморщил лоб, стараясь вдуматься в сказанное, да так и не ответил, опустив глаза. Прошка и не ждал он него ответа, болтал о своем, пустячном, обжигаясь, ел палтусину с печеной тресковой печенью. А Сысой, после увиденного ночью, над каждым словом думал, все сказанное и незначительное замечал.

— Стройте монастыри, крепости, фактории, мне уже ничего не надо.

Бырыма контракт перевел на Компанию. Немного осталось. Явлюсь домой в красных сапогах, в бобровой шапке и суконном кафтане, с золотой цепью на брюхе. Васька увел Ульку — и ладно, на другой женюсь. А заживу… — Прохор зажмурил глаза, сыто потягиваясь, представляя будущую жизнь.

— И как же ты заживешь? — оживился Герман. В голосе его Сысой уловил насмешку.

— Коли Бог даст вернуться? — застигнутый вопросом врасплох, спросил Прохор.

— Даст! Не без испытаний, но даст! — улыбнулся инок.

— Перво-наперво ни рыбы, ни мяса есть не буду! — Прохор брезгливо бросил в костер палтусовые кости. — Утром ломоть белого хлеба фунта на два намажу медом в палец, молока вдоволь и так каждый день.

Сысой поморщился, ругнулся и сплюнул:

— Про хлеб-то не треплись! — проворчал. — Треска в рот не полезет.

Прохор, весь в мечтах, не услышал его:

— Женюсь, заведу дело при рудниках — хоть бы хлебную лавку, а захочется воли — тайга под боком. Медведя много, лисицы, боровая птица рядом. Ух, и заживу!..

Сысой снова хотел выругаться после «хлебной лавки», но Герман с любопытством повернулся к нему и спросил:

— А ты как собираешься жить далее?

Сысой помолчал и пожал плечами: не мог объяснить словами, чего просила душа?

7. Блуждающие в океане

12 апреля, на Василия-землепара, когда на Руси солнце греет пашню до пота и вылезают из берлог медведи, старовояжные передовщики с Карлука, Елового острова, Афогнака, из факторий и одиночек съезжались в Павловскую крепость. Таков был здешний обычай. Повеселевшие от солнца, тощие после зимовки стрелки собрались в казарме, накрывали стол скатертью, ставили иконы и свечи. Последними, по обряду, вошли иеромонахи, на этот раз Ювеналий с Макарием. Промышленные встали, кланяясь им, те поклонились сходу и, соборно помолившись, все вместе стали думать, как жить и вести промыслы.

— Господи, благослови! — крестясь, поднялся Баранов. Он был в урильей парке и дорогих сапогах. — Плохи наши дела, господа промышленные! — сказал с печалью. — Похоронили мы Гаврилу Логиновича, теперь у нас на всю Компанию один мореход и тот по контракту должен строить корабли, искать новые земли, а не воевать. Дай Бог, если удастся уговорить Шильца сопровождать идущие на север партии. А как упрется в букву контракта, да не пойдет? Кому-то надо доставить груз в Якутат и прикрыть ситхинскую партию…

— Я поведу галиот в Якутат! — встал Василий Медведников, кланяясь на три стороны. — Даст Бог, в виду берега, по-за-огороду доставлю груз и партию прикрою.

Промышленные с облегчением вздохнули: никому не хотелось служить при судах на компанейском жалованье. Передовщик Малахов, ругая обедневшие кенайские промыслы, рвался к Якутату и Ситхе, ссылался на слухи, будто Водяной в Кенайской губе проиграл промыслы какой-то нечисти, что коноваловские промышленные видели в Камышатской бухте, у воды сидящим на коряге, бородатого мужика в высокой шапке и зеленом кушаке. С тех самых пор бобра не стало. Малахов стал пересказывать слухи от кенайцев, будто они вытащили из воды сетью покойника, а он на берегу ожил и хохотал над ними…

Баранов поправил ладонью усы и с усмешкой остановил разговорившегося передовщика:

— Нынче в Кенаях вся лебедевская артель. За порядком они присмотрят, но без нашего присутствия нельзя. — Кивнул в дальний угол, где по чину и выслуге стояли молодые промышленные, заматеревший как мужик Васька Васильев, по-юношески стройный Сысой Слободчиков, Прохор Егоров — статный, широкоплечий, темнобородый. Возле троицы, как всегда, — Тимофей Тараканов с бородкой клинышком, в залатанном сюртуке: — Если молодые согласятся вести партию в Кенаи — отпущу под Ситху!

Поговорив о насущных делах и предстоящих промыслах, сход все решенное утвердил. Ювеналий, почитав молитву, поднес на серебряном блюде Животворящий Крест и Святое Евангелие в бархатном переплете.

Передовщики степенно подходили, целуя на верность партиям, Компании и управляющему, промышленные целовали Крест передовщикам. Духовные решение схода благословили. Ювеналий опустил на стол погасшее кадило, улыбаясь, сказал молодым тоболякам:

— И я с вами пойду, разгуляться не дам.

Люди начали люди расходиться, с батареи донесся сигнальный выстрел, караульный со смотровой башни крикнул:

— Галиот, братцы!

Промышленные, кто побойчей и помоложе, вскарабкались на острожные стены, стали махать руками и подбрасывать шапки.

— Еще не время для транспорта, — удивлялись старовояжные.

Толпа высыпала из крепости. В бухту входил шелиховский галиот «Предприятие Святой Александры». Корпус судна был сильно потрепан, на мачте висели кожаные паруса из невыделанных шкур. Галиот ткнулся бортом в причал, на берег сошли бородатые оборванцы в одежде из кож и меха, не похожие ни на матросов, ни на поселенцев, падали на колени, целовали землю:

— Слава Богу, добрались!

Притихшее население крепости изумленно глядело на прибывших.

Баранов уже в новом сюртуке и шляпе, протиснулся вперед. Седобородый передовщик Беляев, которого некоторые старовояжные знали в лицо, чудно называя Баранова господином комендантом, стал рассказывать, что шелиховский галиот был зафрахтован два года назад артелью тульского купца Орехова. В тот год все вольные и казенные штурмана оказались при деле.

Купец и передовщик стали просить охотского коменданта, чтобы разрешил взять на промыслы старовояжного морехода Филиппа Мухоплева. Комендант удивился, сказал, что тот совсем старый, умишко давно пропил — нынче заговаривается… Да и не пойдет, дескать, с вами, далее чем за версту, от охотского кабака с Государева-то пенсиона.

«Ты, батюшка, разреши, — упрашивали коменданта артельщики, а мы с мореходом договоримся!» Уговорили коменданта, подписал контракт со словами: «Одним пьяницей и дебоширом будет меньше».

Осенью 1794 года, вскоре после «Финикса», галиот «Предприятие Святой Александры…» вышел из Охотского порта к Камчатке. В начале пути Мухоплев был весел, рассказывал о старине, искусно правил судном. Но едва закончился припас водки — затосковал, потом и вовсе стал заговариваться, по нескольку раз в день заставлял обмеривать корпус галиота и перо руля.

Судно долго носило штормами, потом по курсу показалась земля, в которой подштурман узнал Берингов остров. Здесь артель остановилась на зимовку. Промыслы оказались скудными, песца и вовсе не было, но до весны кое-как дожили. В апреле к острову подошло судно из Петропавловской бухты, чтобы заправиться водой. От него ореховские промышленные узнали, что находится на одном из Курильских островов.

К этому времени мореход Мухоплев напрочь вытрезвел и покаялся, что в море выпил спирт из компаса, оттого сбился с курса. Теперь же, говорил, до Камчатки добраться легко в виду островов, а дальше вдоль берега к Кроноцкому мысу, после — встреч солнцу: при попутном ветре и при хорошей погоде к полудню должен быть виден остров.

Помолившись, экипаж «Предприятия…» взял курс на полночь, но возле Камчатки галиот попал в шторм. Больше месяца его носило в неведомых водах, потом прибило к острову, где промышленные нашли зимовье и следы пребывания русских людей. Там, на милостивый суд отдал Богу душу старовояжный подштурман Мухоплев, ходивший в море еще с Трапезниковым, Неводчиковым, Толстых и Соловьевым, один из первых русских мореходов пришедших в Чугацкий залив.

Промышленные на том острове перезимовали. В начале марта, на Евдокею-свистунью, выдался погожий день и оттепель, вскоре с южной стороны острова разнесло льды. Люди не стали терять времени, спустили на воду галиот и взяли курс на закат. На неделе случился шторм и не утихал полмесяца. Три дня назад они увидели землю… И вот…

— Дал Бог выбраться к своим, похоже, в Петропавловское поселение! — крестясь на купол крепостной церкви, седобородый передовщик смахнул с глаз слезы.

В толпе, теснившейся вокруг гостей, кто-то недоуменно хихикнул, затем дружный хохот потряс побережье. Богатые усы Баранова выпрямились, как стрелы, и поползли вверх. Он сгреб пятерней треуголку вместе с париком и загоготал. Гости удивленно озирались, сами с недоумением смеялись, дергая просоленными бородами.

— Это же Кадьяк! — пророкотал Медведников, хлопая по плечу передовщика, мнущего в руках драную шапку. — Другая сторона!

Всходило солнце, синева моря и неба слепила глаза, свежий ветер трепал флаги на судах. Старый галиот «Три Святителя» со сводной партией промышленных готовился к отплытию. Принаряженный Медведников расхаживал по палубе, проверял крепление байдар и грузов. На причале стоял крещеный кенайский тойон Яшка. В каждом его взгляде и движении были обычные для индейцев высокомерие и самоуверенность. Яшка же выделялся среди сородичей густым пучком волос на подбородке, почитаемым им за бороду. Он был верен Малахову и отправлялся вместе с ним к якутатским и чильхатским промыслам.

Со скрипом растворились ворота крепости. С иконами и хоругвями из них вышел крестный ход во главе с седобородым архимандритом. За монахами шли русские промышленные, распевая молитвы, короткими шажками, вразвалочку семенили алеуты, важно вышагивали длинноволосые кадьяки и кенайцы.

Процессия направлялась к берегу, где мерно ласкала камни весенняя волна прилива.

Промышленные, отстояв молебен, поднялись на палубу галиота, байдарщики заняли свои места в лодках и выстроились в линию носом к берегу. Архимандрит обошел их, брызгая святой водой в русские, креольские, эскимосские, индейские лица, поднялся на галиот, освятил судно и всех отплывающих. Монахи, Афанасий с Нектарием, прощались с братией до осени.

Они тоже уходили в Якутат.

С галиота были отданы швартовы, оттолкнулись от берега байдары, караван пошел из бухты мимо батареи. Фальконеты «Трех Святителей» салютовали русскому флагу, пушки батареи отвечали им. С байдар палили в воздух из ружей. Синий пороховой дым уносило в открытое море. Ушла партия.

— С Богом! — Баранов, глядя в след, перекрестился, натянул шляпу и пошел в крепость: нужно было готовить к отправке следующую. Из дальних кадьякских селений прибывали байдары, каждого тойона надо было встретить, приласкать и пожурить за осенний бунт, каждого партовщика накормить.

Лисьевский тойон Ыпан, с бесстрастным лицом, как у всех алеутов, с глазами, равнодушными ко всему на свете, пересилив природную лень, притащился к крепости.

— Ыпан! — крикнул со стены Сысой. — Как зимовал?

— Здорово! — хмуро ответил алеут, будто они вчера только расстались. — Бырыма надо!

Тоболяк впустил его в крепость, сказал, где найти управляющего. Баранов, увидев пришедшего тойона, отложил дела, усадил его за стол и терпеливо ждал, пока он выпьет полдюжины чашек чая. Наконец, блеснув черными бусинками глаз, Ыпан сказал:

— Шаман камлал. Духи сказали — нельзя промышлять у Ситхи.

— Друг Иван, ты еще позапрошлый год крестился. Не сильно-то верь шаманам. Сходи в церковь, причастись… — Баранов улыбался гостю, но глаза его настороженно поглядывали на алеута. Он стал дотошно выспрашивать, что сказал шаман, и что думают о том соплеменники.

Тойон выпил еще пару чашек, без меры подслащивая их медом, потом сказал:

— Шаман спрашивал духов, что сделать, чтобы не было беды. Духи сказали: если косяки не будут мыться и стирать до конца промыслов — может, будет беда, а может, не будет!

Баранов поскреб выбритый подбородок, усмехнулся:

— Друг Иван, я дам шаману фунт бисера и кружку раки — природным русским людям нельзя не мыться…

Алеут посидел молча, перевернул чашку и встал:

— Мы к Якутату и к Ситхе не пойдем. Пиши нас в Кенай!

Баранов не стал ни спорить, ни ругаться: алеуты — народ покладистый, и, если отказываются выполнять волю Компании, просясь на бедные промыслы, значит, на то есть причина.

— Хорошо! — подумав, согласился. — Партия кенайцев ушла к Якутату с Яшкой-тойоном. Просились и другие. Пусть они идут с Куликаловым и Пуртовым.

Алеут, не прощаясь, не благодаря за чай, поплелся обратно к своим партовщикам.

Через день, при обычных торжествах, ушла в море сводная ситхинская партия, объединив до пятисот байдар. Вскоре тоболяки с Прохором, Тимофеем и с лисьевскими алеутами отстояли литургию, исповедались, причастились и вышли из Павловской бухты. Иеромонахи Ювеналий и Макарий наравне со всеми гребли в десятибеседочной байдаре, были одеты, как все промышленные, в пуховые парки и суконные штаны, только головы покрывали монашескими скуфьями.

Васильев был печален и греб, свесив голову, он оставил в крепости жену на сносях. Еще не потерялся из виду Кадьяк, а Васька уже думал о возвращении. Сысой, глядя на него, по-казацки сбил шапку на ухо и затянул удалую песню. Прохор стал подпевать. Повеселел и Васильев, но монахи были недовольны. Они молчали, хотя по их лицам видно было — еле терпят шум, мешавший молиться и думать о возвышенном. Тесно было в одной лодке светским и духовным, но не случайно они оказались вместе.

Весной Сысой стоял в карауле ночью, услышал, как скрипнула лестница.

Тихо, как мышь, кто-то крался к нему. Сысой подумал — Баламутов, старший по караулу проверяет часовых. Спрятался. Едва из-за башни показалась голова — приставил к горлу нож и узнал Германа.

— Прости, батюшка! Пошутил. Думал, Васька!

— У тебя своя служба, — отмахнулся инок, — правь, как положено! — Постоял рядом, повздыхал, глядя на звезды: — Суровые времена грядут! — сказал вдруг. — Новые испытания! На все воля Божья, но ты там, в Кенаях, присматривай за нашими, особенно за Ювеналием… Не оставляй его одного…

Эх-эх! — прошептал, крестясь.

Сысой, вспомнив этот разговор, перегнулся за борт — из черных глубин на него глянул темный лик мужика с бородой по щекам. «Неужели уже прошло два года?» — подумал, удивленно глядя на свое сильно постаревшее отражение.

Бобра в Кенайской губе было так мало, что русичам редко удавалось добыть его, они только управляли, судили вечно споривших кадьяков и алеутов: чья стрела поразила зверя первой, чья умертвила и как делить добычу.

На лайдах стали появляться первые секачи-сивучи: лежали, ожидая самок, а те не спешили на их зов. Алеуты добыли полтора десятка нерп и запировали.

Молодым промышленным, без привычки, их мясо казалось приторно жирным, но и они приноравливались питаться природной едой островитян: кусок сухой трески — кусок нерпичьего жира.

Оставив партовщиков в промысловых местах Аглицской, Кочемакской и Камышатской бухт, Сысой и Прохор с монахами пошли к Никольскому редуту на речку Касиловку. Там на высоком берегу виднелись четыре крыши, обнесенные частоколом. Ворота были распахнуты. К редуту жались два десятка землянок и островерхих индейских летников, покрытых берестой. Над ними курились дымки. На воде неподалеку от устья реки покачивались легкие байдарки с рыбаками и берестяные кенайские лодки.

— Соседушки, похоже, еще не собрались на промыслы?! — рассмеялся Прохор, узнавая среди рыбаков знакомые лица.

Никто не кинулся навстречу гостям. Третьяков помахал шапкой, обнажив блестящую лысину, Храмов крикнул Прохору:

— Неуж-то богатые барановские артельщики без штофа? — Но, увидев в байдаре духовных, смутился.

Передовщик Коломин поправлялся после ранения, но был еще слаб.

Партия под началом иркутян Ивановых промышляла речных бобров, которых, говорили, здесь много. Некоторые охотились на боровую дичь ради пропитания. Десятка два коломинских стрелков таскали из лесу бревна и строили зимовье — в одном редуте всем лебедевским стрелкам было тесно.

Одни промышленные кланялись монахам, подходили для благословения, другие шапок не ломали. Из лесу с вязанкой дров вышел Терентий Лукин, расцеловался с Прохором. Тот указал на распахнутые ворота.

— Монахов привез! Жило святить будут.

— Ну и ладно, если во имя Отца и Сына… — кивнул старовер. — Хуже не будет. Ты-то сам как крестишься?

— Как ты учил, — краснея, солгал Прохор.

— Вот и хорошо! Пойдем ко мне, и дружка зови.

Следом за хозяином Сысой и Прохор, пригибаясь, перешагнули порог его хижины, наполовину врытой в землю. Она была тесна, изнутри обмазана глиной. На каменке — жестяной котел, под нарами топор, в одном углу восьмиконечный крест в полтора аршина и потемневшая от копоти икона, в другом — связка юколы.

— Отделился, от греха, — прикрывая бороду рукой, Лукин стал раздувать очаг. — Наши-то на дикарках переженились. Иные, живут с двумя сразу и на Ветхий Завет ссылаются. Пусть монахи поучат их, вдруг, что получится. — Терентий перекрестился и усадил гостей на нары. — Напоил бы травяным настоем, да гостевой посуды нет. Погодите, пойду у соседей попрошу.

Лукин вышел, молчавший Сысой, взглянув ему вслед, спросил:

— Скопец, что ли? Нестарый еще, а как-то терпит?

— Мужик! Только брезгливый до дикарок. Наверное, знает заговор от похоти…

— Спроси слова, — взмолился Сысой. — А то хоть плачь — ни пост, ни молитва не помогают. Бабы снятся… И хлеб…

На молебен собрались все лебедевские промышленные, которые были поблизости от укрепления, пошел и Терентий Лукин, даже подпевал монахам, только поклоны клал по-старому, жесткому обряду.

— Мы вас, какие есть, принимаем, — ворчал Ювеналий. — Это вы нас знать не хотите.

После исповеди и причастия монахи, поддерживая друг друга, как воины, уставшие после битвы, едва стояли на ногах. Отпуская всех, Ювеналий пригрозил:

— Уж мы-то останемся среди вас, волей пославшего, блуд и скверну повыведем…

Ожидая транспорт и указы главных пайщиков, всякий промышленный в лебедевской артели жил сам по себе и если бы не каждодневная опасность — давно разбрелись бы они по побережью и растворились среди чужих народов.

Казенный штурман Степан Зайков сожительствовал с молоденькой дочерью кенайского тойона, через нее обзавелся сильной родней из соседнего туземного селения и был уважаем среди диких. Ему шло жалование в Охотске, ни о чем не беспокоясь, он зло посмеивался над былыми распрями коломинских и коноваловских стрелков, ездил по гостям и жил в удовольствиях.

Андрей Храмов в одной лодке с другом-кенайцем приплыл в Кочемакскую бухту, где промышлял Тимофей Тараканов с партией алеутов, выменял у старосты Васильева четверть водки на бобровые шкуры, там же пил ее на пару с индейцем. Пьяный плакал, жалуясь, Васильеву и Тараканову:

— Знаете, что такое, когда пропадет дух? Вчера еще против всего света шли войной, а сегодня, как слепые кутята, караулы наладить не можем…

Кенаец в изрядном подпитии тоже стал жаловаться:

— Жена сына родила, — сказал, хмуря крашеные брови. — Хотел задушить, жалко стало…

— Зачем же дитя невинное жизни лишать? — через Храмова спросил Васильев и перекрестился, помня о жене.

— Лучше ему сразу умереть! — как это принято у индейцев, с многоумным видом ответил кенаец. — А то вырастет — каюром у косяков станет.

Терентий Лкуин с Ювеналием старались избегать друг друга, но будто нечистый подстраивал их встречи. Сойдутся, слово за слово, давай спорить. И всякая встреча кончалась тем, что иеромонах кричал на все побережье:

— Темный ты, а о теософии судить берешься… Как пьяный, в мороке полузнаний блуждаешь. Это хуже, чем незнание…

Лукин плевал под ноги и обличал еретиков. Кенайские слухи о близком русском поселении мирили их. Будь то Ирия Беловодная или потомки казаков, занесенных из России в прошлые века, обряд у них должен быть чище, вера не замутнена понаехавшими иностранцами. Там истина! На этом сходились Лукин и монахи.

Галиот «Три Святителя» под началом крестьянского сына Василия Медведникова прибыл в Якутатский залив, бросил якорь недалеко от берега, встал на рейде. С борта спустили байдару, передовщики и старовояжные стрелки поплыли к крепости. Издали казалось, что ничего здесь не изменилось за прошедшую зиму. Отставной прапорщик Родионов — начальник якутатского гарнизона, в сюртуке с нашивками — вошел по колено в воду, встречая долгожданную партию.

— Когда Баранов прибудет? — спросил вместо приветствия. Глаза его тлели горючей тоской. — Как только явится — сдам гарнизон — и к тебе в партию.

Демидушко, — похлопал по плечу трезвого, а потому тихого и скромного Куликалова. — Возьмешь ли старого?

— Опять с Поломошным не поделились? — передовщик перешагнул за борт байдары, обнял товарища. Вдвоем они подхватили лодку за нос и выволокли на берег, помогая высадиться другим.

— С Поломошным только мух ловить да назем делить, — выругался Родионов. — Вдруг раньше меня увидишь Баранова, скажи, чтобы слал замену.

Сил нет терпеть.

Передовщик Пуртов подмигнул отставному прапорщику, спихнув шапку на затылок:

— Штоф за хорошую весть: на галиоте твоя замена!

— Кто таков? — радостно вскрикнул Родионов.

— Родственник управляющего уналашкинскими промыслами — Ларионов Степан Федорович.

Родионов повеселел:

— Емелька Ларионов числится у Поломошного в первых врагах. Как узнает, что новоприбывший, ему родня — вспомнит меня добрым словом.

Сводная партия, следовавшая на Ситху, остановилась в Хуцновском заливе. За полторы недели пути она добыла тысячу и восемьсот бобров.

Нынешние промыслы сулили удачу и богатство. Даже на беспристрастных лицах алеутов появились огоньки азарта. Кадьяки с кенайцами были возбуждены, галдели, расхаживая от костра к костру, похвалялись добытыми мехами.

Передовщики и старосты: Кочесовы, Острогин, Наквасин — ставили палатку, готовясь к ночлегу. Небо было ясное, закат золотист, море спокойное.

Беды не ждали.

Кадьяки в круглых плетеных шляпах то и дело шастали на полосу отлива, куда прибой выбросил много черных раковин. Хотя на стане было вдоволь бобрового мяса, островитян тянуло на природный харч. Вдруг к братьям Кочесовым прибежал афогнакский тойон с дурной вестью — кадьяки умирают!

— Будет молоть-то?! — не поверил Афанасий, подозрительно взглянул на тойона и побежал на его стан. Трое кадьяков были мертвы, четвертый лежал без сознания с лицом белей рыбьего брюха, пятый посмотрел на передовщика, вытер пот со лба и сказал:

— Я тоже помирать буду!

Лица других партовщиков были печальны: они думали, что отравились черными моллюсками. Множество пустых раковин валялось возле костра.

Кочесов, грохоча сапогами, кинулся к своей палатке. Русские партовщики намешали мыльной воды с порохом, стали заставлять пить всех, почувствовавших тошноту, чтобы вызвать рвоту. Прибежали люди от карлукских кадьяков Беглецкого и Разбитовского жил, — там тоже начали умирать. Вот уже сам афогнакский тойон лег на землю, схватился за живот и высунул синий язык. Возле костров хрустели под сапогами пустые ракушки.

Кадьяки умирали и умирали. Вскоре пришли посыльные от алеутов и сказали, что у них тоже начался мор.

— Шамана надо, Васька! — закричал брату Афанасий Кочесов, выплескивая рвотное пойло из котла.

Полторы сотни кадьяков и алеутов, бросив свое и компанейское добро, столкнули на воду байдары и ушли в море подальше от дурного места.

Афанасий раскрасил лицо сажей, нашел бубен и стал колотить в него сивучьей костью. Другие, с палками в руках, прыгали и скакали, отгоняя смерть, как могут прыгать только русичи. После полуночи мор прекратился. Утренняя заря вывела на небо белых коней. На рассвете измученные передовщики начали стаскивать мертвых в одно место и насчитали их больше сотни. Страшный ряд алеутских и кадьякских тел встретил восход, лежа на земле.

Бежавшие от поветрия добрались до Якутата и сообщили о случившемся.

Вскоре пронесся слух, будто мор начался в Якутате. Малаховские кенайцы побросали все, что добыли и во главе с Яшкой-тойоном самовольно покинули партию. Поветрие действительно перешло на якутатские промыслы. У Куликалова еще двое кадьяков сказали тойону, что у них першит в горле и сильно бьется сердце. Не успел тойон сообщить о беде передовщику, они умерли.

Мор прекратился. Некоторые партии поредели наполовину и противились передовщикам, не желая оставаться в этих местах, другие были в бегах.

Медведников погрузил на борт галиота добытые меха, струи, хвосты бобров и пошел на Кадьяк, надеясь встретить или застать там Баранова. Только он мог успокоить партовщиков и привести к повиновению тойонов.

У медновских селений команда «Трех Святителей» почувствовала духоту.

В виду острова Сукли небо стало страшным. Окровавленные быки туч поползли из-за гор матерой Америки, заворочался в утробе матери-земли огненный Юша-змей, забила по воде крылами лебедь черная, веретена смерчей завели непристойные пляски.

Медведников хотел укрыться в Константиновской бухте, возле пепелища лебедевской крепости, но было поздно. Налетевший шквал вырвал с корнем дерево на острове, песок и камни обрушились на палубу. Надо было уходить дальше от скал на волю волн и ветра, на милость Божью. Перекрестившись, передовщик направил галиот в открытое море.

Десять дней бушевал океан. Люди на «Трех Святителях» валились с ног от усталости, отчерпывали воду, а она прибывала до дюйма в час. Как принято со времен стародавних, мореходы лили за борт жир из бочек, приговаривая: «Вот те, дедушка, гостинец! Люби и жалуй нашу артель!» Вдруг с бака закричали, что видят землю. Вскоре опознали четырехглавую гору к югу от мыса Дуглас.

Галиот вынесло в Камышатскую бухту. Но и там волна была так высока, что, бросив каменный якорь против устья речки, через минуту его потеряли — лопнул трос. Пока вязали к остаткам троса железный якорь, на глазах промышленных партии Тараканова галиот выбросило на мель, завалило на бок и сломало мачту.

Как только волна отошла, обнажив черное дно залива, с берега к судну побежали партовщики. Команда выгружала из трюма меха и груз. Оглядываясь на волны, люди уносили все на берег. При очередном ударе волны о корпус галиота, хватались, за что могли, и ждали. Груз спасли весь, но погибли две русских женщины из ссыльных каторжанок, следовавшие с мужьями на Кадьяк. На берегу горели костры, Васильев отогревал спасенных самогонной ракой.

Баранов прибыл в Кенайскую губу только в конце июня. Галера бросила якорь вдали от берега, возле отмели, на которой чернел разбитый и обсохший галиот. Управляющий со своими людьми добрался до стана на байдаре. Не успели Тараканов с Васильевым рассказать о случившемся за время промыслов, на севере показалась точка. Над зеркальной гладью залива поднимались и опускались весла кенайской берестяной лодки. Она подошла к стану, на берег вышел бородатый Яшка-тойон со своим окружением, монахи Ювеналий и Макарий, окрестившие почти все селения Кенайской губы.

Промышленные, увидев монахов, скинули шапки, пошли им навстречу.

— «Благословен Бог наш…» — Ювеналий благословил их и управляющего, одетого в короткий немецкий сюртук и треугольную шляпу.

Васильев повесил над огнем большой котел, достал из палатки мешочек с кяхтинским чаем. Партовщики-алеуты по-хозяйски накрыли стол, связанный из жердей, расставили промышленные кушанья. Баранов, завидев кенайцев, напустил на себя такой спесивый вид, что перещеголял бы любого из индейских тойонов.

Яшка-тойон с обычной важностью стал рассказывать о поветрии в Хуцновском заливе. Алеутский толмач переводил сказанное для сородичей, лебедевский креол, подолгу мыча, переводил для русских людей. Баранов долго и молча слушал, хмуро пошевеливая бровями, потом перебил тойона, сказав по-русски:

— Кенайские партовщики бросили богатые якутатские промыслы, едва услышали о поветрии. Они бежали с лучших лайд от одного только слуха. А Яшка-тойон несся впереди всех, показывая пример, и портил воздух от страха!

Толмач выслушал его, переспросил:

— Так и сказать?

— Так и скажи! — с важным видом изрек Баранов и прищурил один глаз.

Креол залопотал, лицо у Яшки налилось кровью. Сородичи из его окружения настороженно переглянулись и задрали носы, боясь уронить достоинство.

— Батюшки! — вдруг слезно прогнусавил старовояжный стрелок Бусенин, прибывший с Барановым. — Не оставьте в беде, освятите «Ольгу», курс не держит, холера старая, под палубой кто-то стучит по ночам, никак корабельный завелся…

— Святой водой по углам надо побрызгать, поможет, — пробормотал Ювеналий, неспешно пережевывая приевшуюся всем рыбу. — Вас же брат Нектарий святил?!

— Святил, батюшка, святил, да видать, не проняло… Должно быть, про баб или про хлеб думал…

Ювеналий, хохотнув, пригрозил Бусенину перстом и поднялся из-за стола:

— Пойдем-ка, брат Макарий, пособим.

Бусенин, суетясь, помог им сесть в байдару и стал грести к галере.

Баранов, искоса поглядывая на них, дождался, когда монахи поднимутся на борт, поднял глаза на Яшку-тойона.

— Компании Крест целовал? Целовал! Русский закон признавал?

Признавал! Значит, я обязан тебя наказать, чтобы другим неповадно было!

Не успели индейцы глазом моргнуть, как Медведников с Кабановым скрутили Яшке руки, а Васька Труднов острым, как бритва, ножом срезал его знаменитую бороду. Кенаец вырвался, завопил на все побережье, щупая лицо.

Вскочили его сородичи, похватав копья. Баранов, сидя в распахнутом сюртуке, вытащил из-под кушака два пистолета, щелкнув курками, положил на ляжки.

Его дружки ощетинились стволами.

Кенайцы бросились к лодке, столкнули ее на воду и налегли на весла.

Монахи, услышав крики, выскочили на палубу галеры и вскоре были на берегу.

— Что произошло? — громовым голосом допытывался Ювеналий.

— Пришлось слегка наказать тойона, батюшка. Иначе никак нельзя и даже опасно, — смущенно, со вздохом, сказал управляющий, отворачивая взор.

— Как наказал, изверг? — налетел на него монах.

— А побрил! — ухмыльнулся Баранов, снимая шляпу. — Да и то лишь наполовину…

— Душегуб! — задыхаясь от ярости, выпучил глаза иеромонах.

— Изувер! — тонким голосом проблеял из-за его спины Макарий, тыча пальцем в круглую голову с глубокими залысинами.

— Преподобные отцы, — начал устало оправдываться Баранов. — Нельзя со всеми народами обходиться одинаково: на одних и голос повысить не должно, других и розгами постегать можно, а третьих, бывает, и повесить надо, прости, Господи, чтобы к послушанию привести.

— Изверги! — Ювеналий сотрясал воздух громовым басом. — Всю вашу дрянную Компанию гнать взашей, чтобы народы не портила.

Баранов вздохнул, молча надел парик и шляпу, не прощаясь побрел по отмели к галиоту, лежавшему на боку. За ним с виноватым видом потянулись дружки. Поскрипывая песком и окатышем, управляющий обошел судно со всех сторон, осмотрел пролом в борту, погладил рукой высохший киль.

— Что, Васенька? — Обернулся к Медведникову. Тот пожал широкими плечами, разглядывая изломанные шпангоуты. — Отремонтировать, может, и смогли бы, но как его с мели снять? Эх-эх!.. Жечь? — Поднял глаза на товарища.

Тот кивнул. Баранов снял шляпу вместе с париком, приложился щекой к смоленому борту: «Прости, брат!» — Поцеловал сухой киль и, не оборачиваясь, побрел к байдаре. Плечи его были сутулы, голова опущена. Медведников постоял еще, потом сказал Тараканову:

— Все железо снимите и увезите в факторию на мысу. Корпус сожгите, чтобы гвозди вынуть. Только… Без нас. На нем ведь уходили из Охотска, — он скинул шапку, со слезами облобызал борт, махнул рукой и побрел следом за Барановым.

Монахи, окрестив кенайцев, собирались идти дальше на север от Кенайской губы проповедовать слово Божье. Лукин готовился идти в ту же сторону искать Беловодское царство. Сысой хотел идти с ними, но не мог оставить партию без разрешения Баранова. Надеясь, что Лукин найдет Беловодье и, вдруг, вернется, просил узнать, нет ли там его фамильной родни.

И еще, помня наказ инока Германа, он подговорил дружков не давать монахам байдару, пока не перевезут железо в Александровскую факторию. Монахи сердились и спорили, но вынуждены были задержаться на компанейских работах.

Набирало силу короткое лето. На берегах поднялись травы, зацвел иванчай, укрыв берег красно-лиловым покрывалом. К востоку от бухты вздымались снежные горы, одна из них курилась. Туда и посматривали монахи, работая топорами, освобождая железо из корпуса «Трех Святителей». День за днем им приходилось откладывать свой поход.

Погожим летним днем поднялся в небо столб дыма, это заполыхал смоленый остов судна, на котором прибыла на Кадьяк первая шелиховская артель с главным пайщиком на борту. Многим старовояжным галиот напоминал о молодости и оставленной родине. Освободив гвозди, монахи умылись от сажи и потребовали компанейскую байдару, чтобы покинуть стан.

Сысой опять упросил их задержаться, будто больше некому было доставить в факторию дорогостоящий железный якорь. Он хотел и сам плыть с монахами третьим гребцом, но они его не взяли, чувствуя против себя зловредный заговор.

— Батюшки, да куда же вы среди бела дня? — забеспокоился Сысой, когда они, собрав бывших на стане алеутов и кадьяков, стали укладывать якорь в байдару. — Утро вечера мудреней…

— Раньше уйдем, быстрей освободимся! — проворчал Ювеналий и оттолкнул байдару от берега. Глаза его были сердиты.

Монахи налегли на весла. Байдара с тяжелым грузом двигалась медленно.

Не успели они отойти на две мили, как на юго-востоке показался компанейский шитик, посланный Барановым за железом с «Трех Святителей». Монахи замахали шапками и шитик подошел к ним. Зычным голосом Ювеналий потребовал, чтобы на борт приняли якорь.

— За тем и пришли, батюшка! — угодливо улыбаясь и шмыгая носом, раскланялся Михайла Москвитин.

Несколько промышленных накрепко привязали байдару к борту и быстро перекинули груз. Монахи повеселели.

— Да вы бы отдохнули! — Не зная, чем угодить преподобным отцам, стал упрашивать их Москвитин.

— Некогда! — отрезал отец Ювеналий. — Испить бы чего не отказался, а то спина взмокла.

— Ягодной раки по чарке? — осклабился Москвитин. — С устатку хорошо помогает.

— Чего мелешь-то, — пророкотал монах, — мы сей гадости не пьем. Винца бы некрепленого, если водой хорошо разбавить, — можно…

— Есть винцо, — обрадованно засуетился Москвитин. — Очень хорошее винцо из папоротника и сараны. — В его хитроватых глазах с примесью туземной сибирской крови заметались шалые огоньки. Монахи промолчали, и он вылил в ведро вино из фляги, плеснул туда пресной воды из бочонка и, скоморошничая, передал миссионерам. Москвитину с любопытством стали подыгрывать другие промышленные.

Приняв ведро, Ювеналий сунул в него нос, настороженно понюхал:

— Водой разбавил? — спросил строго.

— Разбавил, батюшка, разбавил, — ухмыляясь, кланялся Москвитин. Другие азартно смотрели, что будет.

Ювеналий отхлебнул, почмокал губами:

— Вроде, крепковато?! — сказал и протянул ведро Макарию: — Попробуй, брат!

Тот сделал несколько глотков, скривился:

— Крепко!

— Дай-ка, — дородный Ювеналий приложился, в полминуты зычными глотками опорожнил ведро, крякнул, поставил его на борт: — И верно, крепко.

Пожалели воды, — проворчал, обсасывая ус. Сел, оттолкнул байдару и взялся за весло.

На шитике изумленно молчали, глядя им вслед. Наконец Баламутов прикрикнул на Москвитина, будто сам только что не посмеивался, не скалился над монахами.

— Тебе башка дана думать или шапку носить? — Зачем все вино в ведро вылил?

Москвитин растерянно улыбался:

— Почем я знал, что он четверть разом выпьет?

А байдара с монахами, распевающими молитвы, уходила все дальше, следом за покатившимся к западу солнцем. В багровом закате взмахи весел казались крыльями чудной птицы, сжигающей себя в пламени. Не в силах больше как-то удерживать миссионеров, Сысой смотрел им вслед с берега и шептал, крестясь:

— Храни вас Бог!

Путаясь в высоких колючих травах, скользя по камням, увязая в низинных болотах, монахи пошли на северо-запад по берегу реки, впадающей в Кенайскую губу. За дневной переход они с трудом преодолевали несколько жалких миль. Терентий Лукин пошел тем же путем, но позже, и вскоре догнал их. По следу понял, кто впереди, а когда увидел измученных монахов, долго стоял, прячась за деревьями и раздумывая, стоит ли встречаться с ними. Но ему стало жалко бедолаг, отправившихся в дальний путь с надеждой на помощь Божью.

Монахи обрадовались староверу, как брату. Вид их был плачевный: ноги стерты в кровь, сапоги разбиты, ремни на заплечных мешках с припасом порвались, поверх обычной одежды накинуты камлайки из сивучьих кишок, груз и парки они несли на плечах. Лукин скривился, разглядывая их обувь.

— Что же вы не позаботились о себе, — усмехнулся. — Два месяца собирались.

— Бог поможет! — Беззаботно взглянул на развалившиеся сапоги Макарий.

— Да не шибко-то ленивым помогает, — проворчал Лукин, сбросил крошни, достал из вьючного мешка моток сивучьих жил, кусок кожи и, пока монахи готовили ужин, починил их сапоги, а утром подогнал заплечные мешки, показал, как их нужно носить. Через день без прежних мук сухими и проходимыми местами все трое пришли в квихпакское селение.

У кенайцев с квихпаками была вражда, потому они не дали монахам провожатых. Не было у них и толмача. Привычный к чужим языкам Лукин полопотал на кенайском наречии, на кадьякском и вскоре нашел с ними общий язык. Монахи надели мантии и были проведены к тойону, который встретил их ласково, угощал мясом и рыбой, для гостей плясали. Многие из квихпакцев, наслышанные о миссии от соседних народов, желали креститься.

Среди них был мужик эскимосского вида, но рыжий и с бородой. Откуда в нем вылезла заморская кровь, ответа Лукин не добился и заспешил идти дальше. Он пошел тропой к верховьям реки, поглядывая на белые вершины, которые не давали сбиться с направления. Квихпаки говорили, что той тропой можно выйти к большому озеру. Терентий прошел через березняк почти российского вида и запаха, и остановился: речка раздваивалась равными по ширине притоками. Между ними лежал большой черный камень.

Лукин долго сидел возле него, осматривая со всех сторон. Потом скинул крошни, развел костерок без дыма, повесил над огнем котел. Напившись отвара иван-чая, поев его корней, печеной рыбы и луковиц сараны, обушком топора отколол от камня кусок, бросил в костер. «Не горит, холера», — пробормотал, затушил костер, взвалил на плечи поклажу, поправил за кушаком двуствольный пистолет, плюнул на ладонь, ударил ребром другой — брызнуло на север. Промышленный взглянул на курящуюся гору и зашагал навстречу своей судьбе.

Разобравшись в местном наречии, монахи всю неделю крестили и проповедовали. Как выяснилось потом, они явились сюда во время очередной размолвки тойона с шаманом, оттого и были приняты с большим почетом.

Шамана, то и дело мешавшего крестить, жители прогнали из селения.

Миссионеры тепло распрощались с квихпаками и пошли дальше на северозапад. Им дали почетных проводников, но те вскоре незаметно исчезли, оставив путников одних. Монахи потеряли тропу и шли берегом речки, то раздвигая руками высокую траву с колючками, то спотыкаясь о камни и валежины. Лес обступал их все плотней, становился выше и гуще.

Утром, не пройдя и часа, они оказались у слияния двух притоков. Им в голову не пришло выбирать направление: как шли, так и продолжили свой путь, ничего не заметив. Развилки же и распутья, как известно, — места нечистые. И побрели они на запад, невольно выбирая предназначенную долю.

Высоко в небе качались верхушки елей, внизу у корней было душно, за спиной кричали потревоженные птицы. Ювеналий смахнул с уха светлую прядь, обернулся к следу.

— Отчего галдеж там? — спросил удивленно. — Будто кто идет за нами.

— Должно быть, квихпаки сопровождают… Тайно, — устало вздохнул Макарий. Редкая борода его взмокла от пота и висела дюжиной сосулек.

На закате путники надергали съедобных кореньев, заправили варево сухарями и долго молились, после полуночи легли спать возле костра на подстилку из веток и сухой травы. Раз и другой поднимал голову Макарий, прислушивался к непонятным звукам: ему чудилось, кто-то ходит вокруг стана.

Им дали переночевать, позавтракать и помолиться перед дорогой. Монахи опять стали пробираться сквозь колючие заросли леса и вскоре наткнулись на едва видимую, явно, людскую тропинку. Если бы они не сбились с нее, не стали опять продираться сквозь чащу, им бы дали идти дальше. Ювеналий, шагая впереди, сначала принял высунувшееся из травы копье за древесный сук и удивился костяному наконечнику на конце. Он обернулся. Его спутник, Макарий, разевал рот, к его горлу было приставлено блестящее лезвие стального ножа. Десяток воинов, вооруженных копьями и старинными, фитильными мушкетами, окружили их, забрали котел и топор, усадили на землю и стали деловито стаскивать с них сапоги.

Ювеналий на квихпакском наречии повторял, чтобы их отвели к тойону, но дикие только смеялись. Немолодой и низкорослый воин нащупал под камлеей наперстный крест, сунул руку монаху за пазуху и радостно вскрикнул.

— Рановато тебе прикладываться к Животворящему Кресту, — проворчал Ювеналий, резко оттолкнув руку туземца. Тот бросился на пленника и, наткнувшись на крутой кулак, распластался на траве. Трое дикарей повисли на руках иеромонаха. Сбитый с ног туземец с озверелыми глазами снова кинулся на него. Ювеналий зарычал, сбросил крутивших руки:

— Мать вашу!.. — Вырвался, как кистенем, направо-налево, отмахнулся наперстным крестом, пробился сквозь копья и ружья, скрылся в лесу. Половина диких стали бить Макария, другие, стреляя, бросились за Ювеналием и вскоре вернулись, уверенные, что убили его, принесли камлею в крови. Шумно повздорив между собой, они погнали босого Макария, тыча его копьем в спину.

После полудня пленного привели в селение на берегу озера с летниками и бревенчатым кажимом — общественной избой. Монаху связали руки и толкнули к стене. Он сел. Вокруг него собралась толпа из любопытных женщин и детей.

Они смеялись, поглядывая на чужака, как на диковинного зверя. Вскоре он им надоел, женщины и подростки стали расходиться, а полдесятка чумазых детишек швыряли в него камни, целя в голову. Побив пленного до крови, убежали и они.

— Сидим? — пробасил над ухом знакомый голос.

Макарий вздрогнул, обернулся. Со сбитыми в кровь ногами к нему прокрался Ювеналий в грязной исподней рубахе, опустился рядом, устало переводя дух. Бок его был окровавлен и стянут повязкой.

— Почему ты здесь? — простонал Макарий. — Шел бы назад, позвал на помощь квихпаков или наших партовщиков.

— У нас одна надежда и помощь, — устало вытянул ноги Ювеналий.

Макарий застонал и вдруг встрепенулся:

— Как ты прошел? Ни одна собака не залаяла!

— Бог провел! — Невозмутимо смежил глаза монах.

— Крест-то где?

— А, спрятал, чтобы не вводить в соблазн.

В селении вдруг зашумели, забегали. Из кажима выскочили мужики, стали удивленно глазеть на монахов. Среди толпы важно похаживал знакомый рыжебородый квихпакский шаман. По почтению к нему, иноплеменнику, можно было понять, что появление второго монаха дикие связывают с духами, служащими ему.

Квихпак потребовал расширить круг обступивших его воинов, стал бить в бубен и выкрикивать что-то злобное. Глаза его горели. Дородный Ювеналий поднялся на ноги. Шаман, подпрыгивая и приплясывая, ткнул его ногтем в живот. Монах вздрогнул. Толпа самодовольно рассмеялась. Иеромонах от негодования на себя самого, выказавшего слабость, покраснел, шепча:

— Господи, дай сил не осрамить народ русский! — перекрестился, поднял лицо к небу, потянулся руками ввысь. Этот жест подействовал на диких, как взрыв гранаты: воины и женщины кинулись врассыпную, похоже, что и сюда дошла весть о бородатом шамане, повелевающем грозой.

Квихпакский шаман с пеной на губах стал что-то кричать воинам. Те отшвырнули в сторону Макария, скрутили Ювеналия, а когда расступились, худосочный монах увидел своего дородного брата, распятого на стене кажима, ногами вверх. Ноги его были привязаны к поддерживавшему крышу бревну, руки, раскинутые как крест, прибиты к стене березовыми клиньями, из рассыпавшейся по лицу бороды угольями светились глаза, исподняя рубаха сползла на грудь, обнажив белый живот.

Осмелевшие туземцы плотным кольцом обступили подвешенного пленника. Женщины отпускали шутки по поводу белого тела и детородного органа. Шаман, успокоенный видом пригвожденных рук, стал неистово колотить в бубен, выкрикивать и вопить. Толпа охала, ждала чуда, распалялась.

— Дай сил, Господи! — прохрипел Ювеналий и вдруг почувствовал теплую волну, коснувшуюся его тела, дух захватило светлой радостью. Догадываясь, отчего его распяли, он прокашлялся, вздрагивая белым животом, и запел громовым голосом.

Глаза его сверкали все жарче, бас становился громче. Потрясенные неслыханной силой голоса, туземцы стали отступать и пятиться. А бас все набирал и набирал силу, восходя к новым высотам, удивляя уже и Макария.

Шаман неистовствовал, глаза его лезли из орбит, с губ срывалась пена. Он завыл, стараясь перекричать монаха. И вдруг охрип, закашлял, содрогаясь всем телом, и понимая, что побежден в поединке, где ставка — жизнь. Шаман завизжал, бросился к подвешенному и полоснул костяным ножом по белому животу. Из раны хлынула кровь, закапала по одежде и бороде. Но иеромонах, кажется, даже не заметил этого, продолжая петь громче и жутче. Передние ряды туземцев отпрянули, расталкивая стоявших сзади. Синий парящий кишечник пополз из расширяющейся раны.

Макарий встал на колени, изрыгнул из себя остатки скудного завтрака с зеленой желчью. Еще гудело в воздухе «Аминь», а небо зарокотало, перед изумленными глазами теряющего сознание монаха появились кони. Из сини выехала золоченая колесница, но вместо Ильи-пророка правил ей златовласый, синеглазый воин со светлым ликом. И можно бы было назвать его юношей, если бы не глаза, несущие бремя власти и знания.

Ювеналий, видимо, тоже узнал его и прохрипел слабеющим голосом:

— Благодарю тебя, Господи, что сподобил пострадать за Имя твое! Прими ж к себе и дай покой душе!

— Оставь пустое! — прогрохотал небесный голос! — Беда грядет на Русь! Ты нужен мне там, мой воин!

На глазах потрясенного Макария Ювеналий легко выскользнул из пут, вскочил в колесницу с сияющим лицом, встал позади возницы. Сверкающим кнутом архистратиг вытянул вдоль селения по мечущейся перепуганной толпе.

Раздался грохот, визг и вой, вспыхнул кажим. Макария смяли и бросили наедине с телом. Он пришел в себя, подобрал чей-то нож, связанными руками перерезал путы на ногах Ювеналия. Тело завалилось через голову, закрыв кровавые вылезшие из орбит глаза. Монах пробовал выдернуть клинья из ладоней невинно убиенного, но не смог. Нестерпимый жар заставил его отступить. Вскоре приторно запахло горелым волосом и мясом. Макарий снова упал на колени, крестясь двумя связанными руками.

Он не помнил, сколько времени простоял так у горящего сруба. К нему на цыпочках подошли туземцы. Среди них были воины, схватившие миссионеров в лесу. Тойон что-то лопотал, тыча пальцем в кожаный мешок. Распахнул его — там была окровавленная голова квихпакского шамана с разинутым ртом.

Наконец в селении отыскали толмача и на кадьякском наречии стали объяснять ничего не понимающему, рассеянному монаху, что шаман — чужой, шаман виноват. Бырыма — хороший, аглегмюты — друзья…

Монаху сунули в руки мешок с головой, медный котел — бесценное сокровище селения, и, трепеща от суеверного ужаса, выпроводили, подталкивая к лесу. Макарий бросил мешок и котел, куда-то шел несколько дней, питаясь корнями и ягодой. Как всякий монах он был повенчан со смертью, не боялся ее и беспрестанно читал молитвы. Останавливаясь, обращал внимание только на восток и запад — все остальное перестало его интересовать.

Двигаясь на север, Терентий Лукин без всякой пользы прошлялся полторы недели. Путь ему преградили трудно проходимые горы, не встретив возле них следов человека, он решил поменять направление и пошел на закат. На этом пути вдали показался дым. Подойдя ближе, он увидел дикое селение на берегу озера, долго наблюдал за ним, высмотрел караулы и секреты, переночевал без огня, а утром подкрался к караульному на три шага и окликнул его поалеутски.

Широкоскулый, стриженный наголо воин, обернувшись, бросил копье и упал на землю, чем нимало озадачил Лукина. При этом он повторял на кенайском наречии: «Бырыма — друг!» Терентий дружески улыбнулся, дав ему бисера, стал расспрашивать на знакомых языках и вскоре понял, что здесь живет племя аглегмютов: оно или уже присягало русскому царю, или собиралось это сделать.

Караульный с радостью согласился проводить его к тойону. В селении Лукин был встречен как полубог. Ни один народ в его долгой и многотрудной жизни не оказывал ему таких почестей. Поговорив с тойоном, он незаметно спустил курки двуствольного пистолета под паркой, и послал воинов принести спрятанный мешок.

Терентий одарил лучших людей и тут же был одарен несопоставимо своим подаркам. Его потчевали бобровым мясом, икрой, перетертой с ягодой и березовой корой, разными лесными деликатесами. Когда он спросил, не проходили ли здесь два монаха и описал их внешность, на лицах аглегмютов появился ужас. Отметив про себя странность, он стал расспрашивать, не живут ли в известных местах люди, похожие на него?

Дикие дружно закивали, что видели таких. Где-то рядом живут. Там, наверное! — Стали указывать на север.

— Может быть, там? — указал Лукин в сторону Кенайского залива.

— Да, там, — дружно закивали туземцы.

«Эге, да меня хотят поскорей выпроводить!», — подумал Терентий. К вечеру догадка подтвердилась. Ему подарили молодую индеанку с не изуродованным лицом, лишь с редкими черточками татуировки на скулах.

Такая рабыня-калга стоила не меньше сорока одеял, но туземцы всем своим видом показывали, что не ждут ответных подарков. Лукину и нечем было отдариваться. «Хотят, чтобы ушел», — снова подумал он и стал расспрашивать о пути и народах, живущих к северу. Когда сказал, что утром пойдет туда, аглегмюты не смогли скрыть радости, на руках унесли его в приготовленный летник, дали одеяло из рысьих шкур, привели индеанку, ребенком вывезенную ситхинцами с устья реки Колумбии, проданную чугачам, затем отвоеванную или перепроданную дальше к западу. Испытания, выпавшие на долю девки, сделали ее непохожей на своих самоуверенных соотечественниц.

Лукин лег спать в одежде, сунув под бок пистолет и топор. Калга, робко щебеча, скинула парку, под которой другой одежды не было, нырнув к нему под одеяло, стала умело возбуждать похоть в хозяине.

— Эй, милая?! — Лукин ласково снял с себя ее руки. — Не вводи во грех! — сказал по-кенайски. Индеанка вдруг прижалась к нему и, вздрагивая всем телом, зарыдала:

— Купи меня! Купи меня!

— Ладно!.. — Лукин широкой шершавой ладонью погладил ее чернявую головку: — Не брошу! — сказал по-кенайски. — Даст Бог, встретим твоих сородичей, жениха тебе найдем и заживешь как положено.

Индеанка затихла, успокоенная его бормотанием и вскоре уснула, Терентий полежал, прислушиваясь к звукам селения. Вздохнул, тронутый детскими слезами дикарки. Индеанки воспитывались в презрении к боли и страданиям. Равнодушные алеутки, по крайней мере, никогда не показывали слез русским людям. «Испортили дитя рабством, — подумал. — Кто же теперь из сородичей возьмет тебя замуж?!» Он тихо отодвинулся, встал и начал молиться.

Терентий чувствовал, что на этот раз близок к земле, которую искал полжизни. Прельщала нечисть, посылая испытания на подступах к ней. Ему перевалило за сорок, он уже устал бродить по земле без родины, налегке, всегда среди чужих. И думалось: коли примет царство Беловодское, упадет у ворот его, год будет читать молитвы благодарственные за счастье жить среди своих кровью и духом.

Подаренная девка оказалась проворной и работящей, в ходьбе не была обузой. На станах она без напоминания раскладывала костер, заваривала напиток, варила стебли и корни если не было мяса и рыбы. Двух понятий не мог ей втолковать Лукин: умываться по утрам и вечерам и иметь стыд, испражняясь. Она же задирала парку, где приспичит, выставляя напоказ круглый зад, и, пока Терентий не грозил хворостиной, — забывала, что «косякам» это не нравится. С умыванием того хуже. Устав напоминать, Терентий хватал ее под руку, волок к ручью, шершавой, как заступ, ладонью плескал в лицо студеной водой. Девка орала, дрыгала ногами, бывало, отбегала от костра перед сном, ждала, когда Лукин помолится, уляжется и уснет. Потом осторожно, как кошка, ложилась рядом, прижималась к его спине, согревалась и засыпала со страхом — утром хозяин будет мыть.

Они долго шли на север, перевалили горы, спустились в лес, переправились через реку. Ночи становились холодней и дольше, ягода слаще.

Лукин уже сносно разговаривал со своей калгой. Ее последнее прозвище было Манны — яйцо. Так девку называли за обычное для рабов, почти чистое лицо без проколов и татуировки.

Как-то среди скал и мха они увидели облако пара. Подошли к горячему озерцу. Лукин радостно помолился: по всем приметам Беловодье было близко и посылало знаки. Он развел большой костер, набрал остывшей золы, разделся и полез в горячую воду мыться.

— Манька, подь сюда! — Поманил девку. Та настороженно, как зверек, стала отодвигаться от костра, мотая головой. — Не бойся, поди, спину потри! — Терентий похлопал себя мокрой рубахой в золе по мускулистому плечу.

Индеанка, боясь ослушаться, на цыпочках подкралась, готовая каждую минуту дать стрекача, взяла рубаху, натерла спину до красноты. Вдруг огромная ручища капканом схватила ее за ногу. Она рванулась, но было поздно. Лукин одним махом сорвал с нее парку и окунул с головой в горячую воду. Девка завыла, стала царапаться, но он тер ее, пока не затихла, покорившись и всхлипывая. Сидя по шею в воде, Манну размякла, разомлела и позволила промыть золой волосы.

— Ишь, стерва, поняла удовольствие?! — ворчал Лукин.

Тлел отодвинутый в сторону костер. Земля под постилкой из хвои и мха была горяча. Сохла выстиранная одежда. Жалуясь на скрипящее от чистоты тело, индеанка уснула, прижавшись к спине хозяина, самого странного из всех бывших прежде. Подрагивала во сне, всхлипывала как ребенок. Мерцали северные звезды, среди которых вершатся человеческие судьбы.

Утром, одевшись во все просохшее, Лукин принял щекой слабое дуновение ветра, уловил в нем знакомый запах и почувствовал беспокойство.

Они шли на северо-запад день и другой, уже ясно слышался запах моря.

Проклятое море, сколько раз оно прерывало Терентию путь к цели. Он укреплял дух молитвой, старался не вспоминать прошлого, но лес становился реже и равнинней. Все было не так, как слышал с детства: в этих местах хлеб расти не будет, и зимы должны быть суровы.

И вот его чуткий его слух уловил шум прибоя. Индеанка покорно плелась сзади, ветер трепал ее сухие волосы. Терентий сбросил поклажу и пошел, не оборачиваясь, на шум волны, равнодушно поднялся на возвышенность и так же равнодушно окинул взглядом море до самого горизонта. Без молитв, без мыслей он спустился к воде, сел на камни и заплакал.

Девка раз и другой подходила к нему сзади. Она уже приготовила ужин и постель в сухом гроте, защищавшем от ветра, а Терентий все сидел, глядя вдаль незрячими глазами. Начался прилив, прибой подбирался к его бродням.

Наконец он встал, взглянул на дикарку, стоявшую, как тарбаган возле норки, жалость шевельнулась в сердце.

Есть он не стал, лег в приготовленное ложе на спину, бросил на камни пистолет и топор, скинул бродни. «Манька», боясь, что хозяин умрет, скинула парку, залезла под одеяло, поворочалась, приподнялась на локте, расправила пальцами усы и бороду Лукина. Тот не шевелился, не противился ее ласкам.

Она стала смелей. Терентию так греховно захотелось умереть, что он с отчаянием бросился в иной грех и чувствовал как свищет победу, веселится сила темная, хохочет ветер, срывая пену с волн прибоя.

— Господи, спаси хоть от потомства, в блуде зачатого? — стонал он, понимая, что уже не в силах противиться страсти.

Не вняло небо. Чиркнула по нему звездочка и пронеслась над скалами душа будущего миссионера Аляски, набожного землепроходца и основателя Аляскинского рода промышленных.

«Жить как-то надо! — подумал Лукин, проснувшись в объятиях чернявой девчонки. — Ждать надо, когда призовут». Он встал, не тревожа «Маньку», наспех перекрестился, намотал кушак, сунул за него пистолет, топор и пошел вдоль берега моря. Вскоре увидел лайду с лежавшими сивучами. Поднял выброшенный волной лиственный ствол, вытесал дубину, зашел с воды к молодым холостякам, лежавшим в отдалении от гаремов, стал отгонять их на берег. Кряхтя и охая, они поползли по сырым еще камням. Когда остановились, стараясь обойти человека и броситься к морю, он выстрелил под ухо одному, потом другому, добил дубиной раненого, перерезал им глотки, выпустив струи горячей крови и пошел обратно.

Дикарка проснулась, потягиваясь и смеясь, показывала смуглую крепкую грудь. Терентий скинул сапоги и парку, покорно полез к ней под одеяло: дав себе слабину раз, не устоял и другой. «Что уж теперь? — подумал. — Держать ответ придется за все разом!».

Он не думал, как жить дальше: возвращаться, или зимовать здесь, он вообще перестал думать. Вдвоем они перетаскали сивучье мясо, стушили его по-промышленному, натопили жира, которого девка могла съесть полпуда за присест, потом лежала довольная, похлопывая себя по вздувшемуся животу.

Кончалась соль. Терентий напарил ее из морской воды. Собирал чернику и морскую капусту, не слишком-то заботясь о зимнем запасе, молился мало и без усердия. Индеанка же была вполне счастлива такой жизнью.

Лукин считал, что в ее отношении к нему был только расчет выгоды, но она, освоившись, хоть и побаивалась хозяина, иногда в самый неподходящий миг подскакивала, обхватывала его поперек тела, прижималась и убегала.

«Ишь, — думал с грустью Терентий, — привязалась. Не прогонять же теперь».

Дикарка, наевшись сивучины, вытирала руки о камни, глядела вопросительно на него большими и черными, как у моржонка, глазами.

Терентий, усмехаясь в бороду, кивал головой в сторону моря:

— Иди, мой!

С неудовольствием на лице, при этом шумно рыгнув, девка поднималась, За камнем, думая, что хозяин не видит, задирала парку и полоскала руки под струей, по обычаю туземных народов. Возвращалась, растопырив пальцы на ветру.

— Я те, стерва, пообманываю! — грозил ей Терентий, и она со страдальческим лицом шла полоскать руки к морю. Набегающая волна мочила ноги и полу парки. Острые камни врезались в ступни. Вся радость от еды пропадала.

В конце августа, на Агафона-гуменника, когда по всей честной Руси и таежной Сибири лешие выходят из лесу, чтобы вредить, хватать и раскидывать снопы — мужицкий труд и надежду, — когда хороший хозяин спать не ляжет, но вывернет тулуп и всю ночь с кочергой сторожит гумно, грозя на все четыре стороны: «Ужо, нечисть поганая, я те яйца тухлые пооторву! Я те хвост к бороде приплету и дегтем вымажу… Будешь колесом вертеться…» В этот день на горизонте показался парус. Терентий без радости и печали поднялся на возвышенность, встал на виду, глядя на русский галиот, ни рукой, ни шапкой не призывая на помощь. Но судно повернуло к берегу. За рифами оно бросило якорь и спустило на воду байдару. Терентий постоял еще и пошел к волне прибоя.

— Мил человек! — Радостно кинулись к нему вояжные. — Свой, — обнимали его со слезами на глазах. — Есть ли поблизости сладкая вода?..

Лукин указал ручей. Пробежав мимо удивленной дикарки, промышленные припали к нему. Пили долго и, отваливаясь, благодарственно молились.

«Манька» уже грела на углях печеную сивучину, заваривала в котле чернику. С жадностью поев, мореходы стали расспрашивать, какой он артели.

— Лебедевской, — ответил Лукин.

— Должно быть, мы опять подошли к Уналашке с восточного берега? — спросили.

— Подальше к северу должны быть, где-то на матером берегу Аляксы: то ли возле Бристольского залива, то ли еще дальше… Я и сам точно не знаю. — Признался Лукин. Мореходы замерли со страдальческими и изумленными лицами. — А вы чьи будете и что за судно? — спросил он.

— «Предприятие Святой Александры»… Артель тульского купца Орехова.

После выхода из Никольского редута Терентий впервые рассмеялся, удивив дикарку:

— Слышал… Весной на Кадьяке были!

— Мил человек! Видать, ты бывалый, — взмолился передовщик. — Помоги, Христа ради, выведи на Уналашку и если знаешь заговор, то скверну с галиота вымети: сколько уж лет водит, проклятая. Все блуждаем по морю и никак не можем вернуться домой.

— Скверну вывести не смогу, — вздохнул Лукин. — Грешен. А до Уналашки доведу. Сам судов туда не водил, но бывал, берег и вход в бухту помню.

Давно ли зеленели склоны. Если кто-нибудь неосторожно присаживался на сладких черничниках, то потом ходил всем на смех с красным задом. В один день все поблекло и пожелтело, будто земля вывернула парку мехом внутрь — мездрой наружу и залегла в спячку до следующего лета. Плыл по ручьям желтый лист. Выводки уток и гусей сбивались в черные косяки.

На Кадьяке был приспущен флаг, каждый день заунывно гудел колокол, поминая сто пятнадцать несчастных, погибших почти в одночасье. По кадьякским селениям стало много вдов: хочешь, бери две жены, хочешь — три.

Живые во всем винили косяков. Миссионеры каждый день поминали в молитвах двух без вести пропавших монахов, расспрашивали о них всех вернувшихся с промыслов.

Не успели прийти первые байдары из Кенайской губы, с батареи стали сигналить, махая шапками — «Финикс» идет. От одного этого слова у старовояжных текли слюни, как от запаха хлебной краюхи. Палила мортира на батарее. Ей в ответ салютовали пушки с борта. Стелился пороховой дым по воде, а орудия грохотали и грохотали, приветствуя транспорт.

Баранов в епанче, ботфортах и шляпе стоял на причале, поджидая судно, разглядывал прибывших в подзорную трубу.

— Кажется, нового штурмана прислали! — пробормотал. — Слава Богу, выпросил-таки…

«Финикс» пришвартовался и бросил трап на причал. Его обступили со всех сторон.

— Это кто там в кафтане? Вроде морда знакома… Братцы, да это же Гришка Коновалов.

Бывший лебедевский передовщик важно сошел по трапу в новом кафтане, перетянутом синим кушаком, в красных козловых сапогах. Из-за его спины скалился иркутянин Галактионов. Этот одет был попроще, но по сравнению с встречающими — красавец.

— Поцелуемся, Гришенька! — раскинул руки Баранов. Обнял старовояжного, затем Галактионова и пошли они по рукам друзей и недругов.

— Бочаров=то где? — удивленно спрашивали с причала и глядели на высокую корму судна, там в барских одеждах и офицерских сюртуках распоряжались незнакомые мореходы.

— В Охотске остался! — прострекотал Галактионов. — Ишь, сколь бояр понаслали — хлебнем с ними лиха.

На берег сходили новые поселенцы. Почуяв твердь под ногами, опускались на колени, крестились. Монахи на причале служили молебен о благополучном прибытии. И вдруг толпа встречающих ахнула, заволновалась.

С борта смущенно оглядывала собравшихся молодая женщина. На одной ее руке висел узелок, на другой вертел головой младенец и была она чудно похожа на Богородицу. Вот женщина, робко скользнув взглядом по толпе, ступила на шаткий трап. «Господи, красота-то какая?!» — глядя на нее, простонал Сысой. В следующий миг отметил, что «Богородица» одета, как тоболячка, и вдруг разинул рот, задыхаясь, узнал:

— Фекла?!

Он протолкнулся к трапу и когда встретился с ней взглядом, по щекам жены потекли слезы, а любопытный младенец на ее руке крутил головенкой и был удивительно похож на кого-то из родных. Сысой, робея и глупо улыбаясь, подхватил ее под руку, повел через толпу. От волнения не догадался взять ни узел, ни ребенка. Наконец, возле крепости, спохватился. Фекла по-собачьи поскуливала, теребя платок, говорила, сбиваясь:

— Все живы и здоровы, тебе поклон и благословение…

За воротами, где народа меньше, Сысой с колотящимся сердцем остановился, неловко привлек к себе жену вместе с ребенком. И вдруг она заголосила, опускаясь на подгибавшихся ногах, заливаясь слезами, оправдываясь:

— Как же при живом-то муже и врозь?

Не звал ведь: сама решилась. С ребенком проехала и прошла тысячи верст, не раз прощаясь с жизнью. От Иркутска до Кадьяка только и слышала, как распутно живут за морем с американками, а те, невенчанные, рожают и рожают чернявых ребятишек. За спиной был ужас пройденного, впереди — страх неизведанного.

— Посторонись! — с мешком на плечах пробежал мимо Бусенин, за ним, с бочонком, Москвитин.

Сысой повел жену в казарму, где жили Васильевы. Оглянулся — за спиной переминался с ноги на ногу незнакомый юнец в тобольской шапке.

— Это Бабыкин, посадский мещанин, — сказала Фекла. — От самого Тобольска со мной. Одна — пропала бы…

Ульяна была в казарме: подурневшая и растолстевшая. Фекла, узнав, что Васька женился, шла со страхом, но, как увидела русское лицо беременной женщины, опять завыла, стала обнимать и целовать Ульку, будто ехала к ней, а не к мужу. Не успели они толком рассмотреть друг друга, в церкви заунывно загудели колокола.

— Помер кто? — крестясь, спросила Фекла.

«Много в этом году перемерло, — хотел сказать Сысой, но спохватился, чтобы не испугать жену. Да и с чего бы начинать панихиду именно сейчас?» — подумал.

— Наверное, у вас, в пути кто помер… Или весть какую привезли?

— Компаньон ваш какой-то в Иркутске отошел с муками, так давно еще, прошлым летом…

— Не Шелихов ли?

— Он. Так давно ведь!.. Прошлый год еще.

— К нам новости доходят через год, а то и два! — Как от пустяшного отмахнулась Ульяна.

— Ой, — всплеснула руками Фекла, — так вы не знаете? На Николу Чудотворца царица преставилась?

— Вон оно что?! — Сысой нехотя надел шапку. — Идти надо!

— Нынче сын ее, Павел…

Зря толкались возле запасного магазина алеуты и кадьяки. Баранов приказал весь винный припас спустить в погреб, а ключи забрал. В церкви служили панихиду по усопшей царице и безвременно ушедшем главном акционере Компании. Затем, согласно полученному циркуляру, всех прибывших с промыслов подводили к присяге новому Государю Императору с личной о том подписью. При торжествах был прочитан всем собравшимся утвержденный Государем акт содержания Компании.

Сняв шляпу, громким голосом Баранов читал собравшимся:

— «Во имя Всемогущего Бога… Американской и Иркутской коммерческой компании компаньоны, приняв в предмет Государственную, общественную и частную пользу от коммерции проистекающую и предлагая впредь…

Под Высочайшим Его Императорского Величества покровительством Российско-американской компании Всемилостивейше даруются от сего времени следующие привилегии…» — Андреич сказал новоприбывших штурманов и приказчиков позвать, а те пьют на «Финиксе», — зашептал Васильев на ухо Сысою. — Говорят, все это в Охотске слышали и присягали… Помнишь, под Джугджуром гардемарину шишку на лбу набили? Это он «Финикс» привел. Теперь в подпоручиках…

Со всех сторон на тоболяков зашикали.

— «Даровать Компании двадцатилетнее время по всему пространству земель и островов исключительное право на всякие приобретения, промыслы, торговлю, заведения и открытие новых стран», — читал Баранов. Ветер шевелил букли и бант на его парике.

— Ну, ничо себе?! — прокатился ропот. — Лебедевские, киселевские, ореховские… — все теперь в одной артели?

— Или всех побоку, только нам льгота?!

— Пустое все, — ворчали в другом ряду. — Назывались Главной Иркутской соединенной Американской компанией, теперь — Российско-американской…

— Вдруг порядок будет? Все-таки под Высочайшим покровительством…

Баранов то и дело с беспокойством оглядывался на дружков, хотя старался держать вид важный и достойный. Вернулся посланный Медведников, зашептал ему на ухо:

— Штурманов и господ дворян силой привести невозможно — на ногах не стоят…

Управляющий скрипнул зубами, усы его встали торчком. После долгого и нудного чтения всех дарованных монополии привилегий и условий, когда промышленные уже поглядывали, как бы сбежать, иеромонах-келарь Афанасий с торжественным видом зачитал Высочайший указ о награждении за заслуги перед Отечеством каргопольского купца и иркутского торгового гостя Баранова Александра Андреевича золотой медалью на Владимирской ленте и при всех собравшихся возложил оную на грудь управляющего, который отныне назначался Правителем всех колониальных промыслов к востоку от Уналашки, при монопольном их владении Российско-американской компанией.

С сияющим лицом и медалью на груди, Баранов откланялся на все четыре стороны и сказал:

— Ну, а теперь гуляем, господа промышленные и работные!

И монахи, улыбаясь, не перечили ему. Толпа радостно загудела…

— Как живет да здравствует царевна мериканска? — пророкотал голос за спиной Васильевых. Васька с Ульяной обернулись.

Григорий Коновалов, разодетый, как писаный красавец, скалился в бороду и жрал глазищами подурневшую и располневшую Ульку.

— Вернулся, Гришенька? — Жалостливо улыбнулась она ему. Под глазами темные круги, на щеках пятна. — Что, страшная стала?

— Еще красивше! — не мигая глядел на нее Коновалов. — В Охотске таких нет… Вот и пришлось… Обратно. Вдруг, думаю, овдовеешь…

Васильев плюнул от досады:

— Типун тебе на язык. Ведь старый уже, а все дурной… Что брешешь-то?!..

— Это ж я смеюсь, Васенька! — Оскалился Григорий.

— Шуткует он, — проворчал Васильев. — Будет зенки-то пялить на чужую жену, да еще при муже.

— Да я не глазливый, худа не будет, — Коновалов, смутившись, опустил глаза, мелькнула в них горемычная тоска и пропала. Бывший управляющий принял пристойный вид, надел шляпу, приосанился.

— В Охотске один купец пристал как репей: купи да купи, а то мол, меня в яму посадят. Вот и купил, а дарить-то некому.

Он разжал кулак и ослепительный свет брызнул в лица Васильевых. На вспотевшей ладони лежали серьги с блистающими камнями. Ахнула Ульяна, невольно потянулась к красе невиданной, но боязливо отдернула руку и подняла глаза на Григория.

— Такие, поди, и генеральши не носят?!

— Почему не носят? — пожал плечами Коновалов. — Купец крест целовал, что куплены в Иркутске у генеральши… Возьми?! — Робко протянул ладонь и снова ржавая тоска мелькнула в его глазах.

Ульяна, спрятав руки за спину, выставила большой живот и замотала головой:

— Дорогие!

— Так я же богатый, три пая в артели. Возьми? — взмолился Григорий.

Ульяна настойчивей замотала головой, отступая назад.

— Ну и дура! — проворчал Васильев. — Чего не взять, если от души дают.

Она замигала, пряча слезы, подхватила его под руку и потащила в толпу.

Коновалов сжал кулак с сережками, постоял, глядя им вслед и, чуть сутулясь, пошел в казарму, где накрывали столы. От самых расторопных уже попахивало водкой и ромом. Начались веселье, и тризна, и гулянье за все недогуляные праздники. Только Сысой с женой, сыном и ее узлом, бродил, нигде не находя уединения. Знакомые таращились на жену, а его не узнавали: у него было лицо, будто на пиру хватил жира морской собаки. И сам Сысой другими глазами видел привычную жизнь, страшась за жену и сына, к которому имел чувство как к младшему братцу.

Пришла спасительная мысль. Предупредив начальника гарнизона и договорившись с караулом, Сысой вышел из крепости к поднятой на обсушку галере, затащил на борт жену и сына, подтопил жестяную печурку в тесной каюте, где не мог вытянуть ног. Почти незнакомая красивая женщина с жаром взялась наводить порядок в прокуренной мужицкой конуре. Мальчонка, едва начинавший говорить, лопотал что-то понятное лишь матери и побаивался оставаться наедине с отцом. Сысой вглядывался в его голубые глаза, будто хотел прочесть в них долю, и ему становилось страшно. Вспоминались станки и ямы по Иркутскому тракту, тесные ночлеги, бурные переправы через таежные реки, гнус, шторма — и все это уже прошел малыш, так удивительно похожий на деда, связанный кровью и судьбой со своим беглым отцом.

Здесь, глядя в низкий потолок каюты, Сысой решил проситься у Баранова в одиночку к Филиппу Сапожникову, где содержался компанейский скот.

Филипп давно просил помощников из крестьян, но ему отправляли то каторжных, то креолов.

Утром, когда сын еще спал, а Фекла терпеливо сносила мужнины ласки, под бортом закричала Ульяна. Сысой чертыхнулся, оделся и вылез из каюты.

Ульяна стала жаловаться, что ночью Васька бросил ее, пришел утром пьяный с сережками, которые, говорит, выиграл в кости у Коновалова. Возвращать сережки отказывается, ругает ее.

Фекла захлопотала, успокаивая Ульяну. Хмурилось небо, начинался обычный на Кадьяке мелкий невидимый дождь — бус. Сысой развел костер на берегу и пошел за пайком. У ворот встретился с протрезвевшим Васильевым.

На плече у него висел чуть живой Прохор и лепетал:

— Идем Грихе морду бить! Прельщает нашу девку…

— У меня Улька, на галере, — сказал Сысой, отстраняясь от пьяного.

— Вот дурра-то, — растерянно озирался Васильев. — С брюхом убежала…

Отдай, говорит, серьги и все… Да я их выиграл. Поди, спроси у Гришки. Я прежде ему кота продул, потом счастье привалило…

Прохор опустился на сырую землю, обхватив голову руками, замычал, как от зубной боли:

— Вот ведь что сделала, кобыла! Такого мужика присушила!.. Не нам с Васькой чета! — Он тяжело встал на ноги. — Пойду, с Гришкой выпью за ваше счастье. — Кивнул Сысою: — К тебе-то вон какая приехала, не наглядишься!

— Вот дурра-то! — не обращая внимания на Прохора, ворчал Васильев.

Когда Сысой вернулся с пайком, он сидел у костра, опустив голову. Две женщины с жаром поучали его. Сысой повесил котлы на огонь, присел, набивая трубку, и сказал:

— Я к Сапожникову буду проситься, нельзя здесь жить с дитем. Говорят, Филипп опять один. И тебе уходить надо, Ульке рожать скоро.

В это время Прохор приплелся в алеутскую казарму возле крепости, где бушевали тайные страсти, начавшейся еще с вечера игры. Григорий Коновалов восседал в углу. За его широкой спиной хлопотал Галактионов, раскладывая по кучам меха, кафтаны, зипуны, кушаки и рубахи… Кадьяки и алеуты, проиграв все, страстей не показывали, отходили с равнодушным видом. Полтора десятка полуголых русских стрелков обступили игроков и выли хуже охотских собак, глядя, как мечутся кости.

Как только Григорий проиграл сережки Ваське Васильеву, так пошло ему везение неслыханное, будто бес правил руку. Он уже зевал, устав от игры, но промышленные требовали продолжения.

— Топорковая парка, новая, неношеная! — кричал рыжебородый Баламутов.

Он был бос и гол: с крестом на шее и в суконных портках. — Против рубахи, кушака и шапки ставлю! — кричал, вращая дурными глазами.

— Это компанейская одежа! — стрекотал Галактионов. — Бырыма потом отберет, еще и вздрючит…

— Душегубы! — вопил Баламутов. — Не зря вас Петька выслал из крепости…

Дай отыграться, коли совесть есть!?

Толпа злобно требовала игры.

— Что еще поставить? — стонал Баламутов. — Крест с меня снять хочешь, ирод?

Коновалов, задетый за живое поносными словами, блеснул глазами, ткнул перстом в лоб Баламутову.

— Ставь свои старые вонючие штаны, хорек.

— Против чего? — вскрикнул Баламутов.

— Против всего! — Григорий кивнул на кучи одежд и мехов.

Толпа ахнула, тесней обступила играющих. Галактионов ринулся вперед, закрывая выигранное добро телом:

— Очнись, Гришенька!? — прохрипел с мольбой. — На такие штаны одной шапки много!

— Я же сказал, на все! — громче и злей прорычал Коновалов, не глядя швырнул кости. Галактионов прыгнул, спасая их от ринувшихся игроков.

Толпа еще раз ахнула и замерла, как граната перед взрывом. В тишине потрепанный и голый Баламутов долго тряс костями, бормотал наговоры, наконец, метнул… Нечистый путался в игре. Баламутов завопил с лицом перекошенным, как морда камбалы, схватил навредившую ему кость зубами и нечаянно проглотил, выпучив глаза, как морской окунь. Дергая себя за волосы и бороду, сел под образа с одним крестом на шее, стонал в отчаянии.

Никто больше не требовал продолжить игру. На Коновалова поглядывали с опаской. В казарму вошел хмурый Васька Васильев, протянул Григорию сережки:

— Ульяна велела вернуть! Говорит, ты нарочно проиграл!.. Давай моего кота.

Григорий долго и тупо разглядывал блистающие камни, потом опустил сережки в карман.

— Как это нарочно? — спросил строго. — Игра есть игра! Я выкупаю их у тебя за все это! — кивнул на кучи рухляди и одежды.

Васильев пожал плечами. Сделка показалась ему справедливой, он стал заталкивать в мешки шкуры и раздавать одежду прежним владельцам.

Опечаленные проигрышем стрелки благодарили его, желали счастья и поругивали Гришку-изверга. Чтобы задобрить Ульяну, Василий пошел в запасной магазин и купил большой котел, поблескивавший тусклой медью, толстый и круглый, как брюхатая алеутка. Не лень же было какому-то купцу тащить его через тунгусские болота.

На другой день тоболяки ждали, когда Баранов напишет им наставления и договор, переводя на работы в Сапожниковскую одиночку. Но, ни в тот, ни в следующий день правителю было не до них. На третий они явились к нему рано утром. От Баранова, горбясь, вышел стрелок Баламутов с печальным и богобоязненным лицом.

— Готово, детушки! — Потирая руки в чернилах, встретил тоболяков правитель. — Будете зимовать у Филиппа, делать все, что скажет: беречь скот, доить, кормить — сами знаете как. Стрелкам — жалование прежнее, бабам — семь рублей в месяц при полном содержании, кроме платья… На младенцев — фунт муки в день, соли паек… Ну, дай вам Бог счастья. Сам бы туда ушел, да у меня другое тягло.

— А чего это Баламут как побитый? — спросил Сысой, удивляясь обычно бравому и веселому виду стрелка из верных барановских дружков.

Правитель отмахнулся:

— Водки просил… Сдуру кость проглотил — четвертый день не может просраться…

Как ни чист воздух в Кенайской губе, как ни редки туманы, но и туда пришла осень. Пока по ночам ледок не начал прихватывать заберегами ручей, монах Макарий жил под елью, после выкопал пещерку в сажень глубиной, наносил туда сухой травы, на ночь закрывал вход корой. Огонь он разводил редко, при крайней нужде. Пока была ягода — собирал, как зверь, ничего не запасая впрок. При отливе выходил на берег, собирал рыбешку и морскую траву. Молился день и ночь, взывая о просветлении грешного разума. В перерывах между молитвами ему являлись бесы в страшных личинах, надеваемых колошскими и алеутскими шаманами, били его до полусмерти. И все же, медленно, мучительно, тяжко, но просветление ума приходило. Он стал чувствовать живое начало деревьев и скал, различать их шепот, стал понимать океан, обеспокоенный своими большими делами.

На Андрея Первозванного — покровителя Руси — молился всю ночь, по привычке прислушиваясь к клекоту ручья, лишь на рассвете забылся в коротком и глубоком сне. И было видение: шли на праздничную литургию трое, ступая по стылой воде, как посуху. Два старца вели под руки третьего, молодого, в белых одеждах. Шли они прямо к яме, в которой скрывался Макарий. Он выглянул: Боже мой! Брат Ювеналий, ты ли? И старцев узнал: святые Савватий и Зосима, основатели Соловецкого монастыря. Помолившись, брат Ювеналий покивал Макарию, приказывая следовать за ним. Пока тот вылезал из своего логова, сомневаясь, сможет ли идти по воде, — проснулся в слезах и долго молился со сладким умилением, не чувствуя ни голода, ни усталости, поминая в молитвах матушку-Русь.

В полдень он обернулся к морю и увидел парус, приближавшийся к берегу.

С новой силой нахлынуло ночное видение. Будто кто подтолкнул: вышел, встал на видном месте, накинув мантию поверх лохмотьев. Судно шло прямо на него по волне прилива. Вскоре оно приблизилось настолько, что Макарий прочитал на обшарпанном борту едва приметную, облупившуюся надпись: «Зосима и Савватий».

Шурша окатышем, пакетбот вылез носом на берег. На сушу сошли бородатые тени людей с ввалившимися ртами, с выпирающими из-под лохмотьев остовами, но глаза призраков сияли драгоценными каменьями, и было их на диво много для маленького суденышка. Тени встали полукругом, с благоговением глядя на монаха, Макарий поклонился им и начал праздничный молебен.

Прошел час и другой, никто из молящихся не заметил, что при отливе пакетбот обсох. Когда же была закончена молитва, Макарий откланялся всем прибывшим на светлый праздник и старец с белой бородой, с черепом, обтянутым кожей, будто тонким пергаментом, спросил молящим голосом.

— Нет ли в Беловодье водицы? Мы давно не пивши!

Пакетбот «Зосима и Савватий» был снаряжен на деньги иркутского купца третьей гильдии Киселева, чьи артели да и сам он постоянно промышляли на Алеутах, Уналашке и Аляске. Вышло так, что в 1792 году, когда собралась ватажка промышленных, договорившаяся с купцом о паях, в Охотске не случилось ни одного штурмана: ни вольных мореходов, ни казенных. И припас был, и ватажка хороша: половина стариков, бывальцев да видальцев, не раз пытавших счастье за морем, половина юнцов, которым еще нести и нести свой крест.

Выйдя ни с чем от коменданта, старики ходили по городу, спрашивая служилых казаков и матросов о своих бывших связчиках. В старом городе на Охотской кошке, возле казенных складов, им указали избенку ссыльного боцмана Тихона Сапожникова, ходившего за море еще с Соловьевым. Он был стар, лыс и зол на свое нынешнее бездолье. Увидев промышленных, помнивших благословенные времена Трапезникова, Неводчикова, Толстых, Соловьева, старый боцман был тронут, что о нем не забыли. А когда услышал, какая нужда привела к нему промышленных людей, бросил заступ, которым окапывал стены к зиме, усадил гостей за тесовый стол и стал хвастать, что проводил суда даже в устье Воровской реки при западном ветре.

Сапожников не был учен навигационному искусству, но много в море хаживал, а как узнал, куда собирается вояж, сказал, поглядывая на промышленных с насмешкой:

— Да там и плутать-то негде!

Комендант против такого морехода упорствовать не стал, подписал боцману контракт. Отстояв, как положено, обедню, навестив могилы друзей и родственников, артель пакетбота «Зосима и Савватия» вышла из устья Охоты при попутном ветре.

Сверкала морская синь, бодрил свежий ветер, боцман, приняв компанейскую чарку, стоял на румпеле довольный собой и жизнью. Слава Богу, к Лопатке вышли. И тут еще артель заметила, что при редком умении управлять парусами боцман едва различает стороны света. Но с молитвами они дошли по Петропавловской бухты, выполоскали бочки и наполнили их свежей водой. С Божьей помощью добрались до Берингового острова, четыре года не совсем удачливо промышляли на нем, надумали перебраться на Алеуты, но сомневались, в какую сторону плыть. Боцман же всех уверил:

— Держать курс встреч солнца, две ладони к северу от восхода. И так неделю. После поворачивай на полдень. Мимо Алеутских островов, как мимо частокола, не заметив, не пройдешь.

Промышленные приготовили запас юколы, мяса и птицы, в сентябре на Никиту-гусятника, когда потянулись косяки на юг, отправились туда, куда указывал боцман. На всякий случай к северо-востоку шли десять дней, после повернули на юг и так держали курс две недели, а земли все не было.

Мореходы наложили на себя пост, сократили раздачу воды до трех чарок в сутки, шли еще неделю. И вдруг, в октябре, стало тепло, да так, что парки и кафтаны пришлось снять.

«Не Беловодье ли близко?» — зашептались старшины.

Шли еще неделю тем же курсом. Боцман, то и дело вытирал превшую под солнцем лысину, потом склонился к воде, провел рукой по борту — слыханное ли дело — смола потекла. Призадумались грешники, кто им путь правит и куда?

Кто ветер попутный посылает? И вот появились признаки земли: трава и сучья на воде, береговые птицы в небе. Вскоре увидели они сушу с чудными деревьями, зелеными травами.

Тут старики и вовсе призадумались: быть того не может, чтобы в октябре без желтого листа, нечистое это дело. Высадились на берег, вынесли иконы, отслужили молебен, едва успели заправиться водой — бегут старики обратно, аж бороды по ушам хлещут:

— В пекло завлекли нас, братцы! — кричат.

И правда. Из кустов на тонких ножках — цок-цок, с телом человечьим, со сверкающими бельмами и вывороченными губами, кучерявые и черные, как смоль, подступают черти и руками машут, иди, мол, сюда, грешная душа!

Промышленные похватали иконы, оттолкнули пакетбот от обманной земли и решили плыть в обратную сторону, беспрерывно молясь и постничая.

И в шторм, и в тишь только на Бога надеялись, счет дням потеряли. Как похолодало, поняли: вырвались из лап нечистых. Тут и земля показалась. Стоит на берегу босой православный монах, мантия на ветру полощет.

«Вот оно, царство Беловодское!» — Плакали, молясь, припадали к полам мантии. Вывел Господь грешных, не оставил душ на вечные муки. Пока прилив не снял судна с мели, мореходы заправились водой, подкрепились корнями и рыбой. Босой монах встал на носу судна, распевая псалмы, стал указывать путь. Показались купола русских церквей, привечая гостей, со стен палили пушки, бежал к причалу народ.

— Гляди, Никола! Неруси-то в Беловодье, пожалуй, поболее, чем в Охотске… Вон барин с бантом на затылке и пьяные дворяне по берегу шляются… Куда же нас опять занесло?

— На Кадьяк, — отвечали им. — В Российско-американскую компанию, под Всемилостивейшим монаршим, Его Величества покровительством…

Проходите, гости дорогие, накормим. — А из крепости веет такой хлебный дух, что после многих лет скитаний самые праведные не могли устоять против соблазна.

В ноябре Дмитрий Иванович Бочаров привел на Кадьяк «Святую Екатерину» с транспортом. Он был трезв и зол. Едва подошел к причалу, закричал, спрашивая собравшихся: не приходил ли Герасим Измайлов на «Михаиле»? Узнав, что никто не слышал о его дружке, разразился бранью, непонятно, кого понося.

На зиму Компании был доставлен хороший припас. Часть груза предназначалась в Никольский редут промышленным якутского именитого купца Лебедева-Ласточкина. С транспортом же им был послан наказ: меха сдать на галиот Бочарову и ждать. Именитый якутский купец Монополии воспротивился. Не желая быть под началом вчерашних приказчиков Шелиховых-Голиковых, отправился в Петербург искать правду, пока монополия не погубила промыслы.

Вернувшись в Павловскую бухту из Кенайской губы, Бочаров стал собираться на Уналашку.

— Зимовал бы здесь, поздно уже! — уговаривал его Баранов, подливая в штурманскую чарку водки.

Бочаров пил, не пьянея, и все думал о чем-то своем, рассеянно отвечая на вопросы, то и дело вспоминал последнюю встречу с Измайловым.

Корабли как люди — сходят с верфи уже с норовом и судьбой. Таким был неудачливый «Святой Михаил Архангел», один из трех галиотов, на которых Григорий Шелихов отправился к Кадьяку в 1783 году. Уже возле Камчатки шторм разметал его суда по морю. «Три Святителя», «Святой Симеон Богоприимец и Анна Пророчица» вскоре нашли друг друга и зимовали на Беринговом острове, ждали «Михаила», но тщетно. Григорий Шелихов увидел его только через три года в день выхода с Кадьяка в Охотск. Не раз на «Михаиле» меняли мореходов, рангоут, святили трюма — но, носила галиот по морям кривая недоля вопреки навигационному искусству штурманов и лучшему инструменту.

Когда Измайлову предложили вести «Святой Михаил» на Кадьяк, старый штурман посмеялся: сам комендант не мог его принудить к тому. И вдруг чтото случилось, мореход изъявил желание взять именно этот галиот. Бочаров встретился с другом и вечным соперником в охотском кабаке перед отплытием, выпил и посмеялся:

— Опять бахвалишься? Хочешь поднять на смех всех, до тебя на «Михаиле» ходивших?

Хоть и был Измайлов в порядочном подпитии, но на насмешки Бочарова не ответил обычной дерзостью, подмигнул ему и пролепетал:

— Всему-то мы с тобой, Митрий, живые свидетели: от берингового вояжа до Монополии… Прежде мореходы понятно что искали, а что нам с тобой теперь нужно?

Бочаров посопел, задетый вопросом за живое, хотел отшутиться:

— А ты Бога спроси!

— А вдруг мы не там искали, Митрий? — доверительней придвинулся к нему Измайлов и взглянул на Бочарова так, что у того мороз пошел по коже. — Не дураки же были Трапезников и Толстых, но жизнь положили, разыскивая землю на юго-востоке. А нам с тобой духа не хватало идти далеко тем курсом…

— Тогда карты были ложными, вот и шли, куда бес выведет! — стал оправдываться Бочаров, а сам от тех слов вытрезвел. — Кто же тебя пустит на юго-восток, да еще на «Михаиле»?

— Могу же я хоть раз в жизни с курса сбиться? — рассмеялся Измайлов. — Да еще на самом блудливом судне…

Баранов не выспрашивал, что на душе у старого морехода: подливал и подливал, пока тот не опьянел и стал опять ругать Гераську Измайлова.

— На юго-восток от Камчатки — восемь тыщ верст, а то и миль — все вода! — возмущался, глядя мимо правителя. — На «Михаиле» при его ветхости с попутным ветром до суши за полгода не дойти…

Баранов, будучи с Бочаровым на короткой ноге, пошутил:

— Ученые штурмана вдвое быстрей тебя привели транспорт…

Старый штурман вспылил:

— Вот и оставайся с их блядородиями, с Монополией!

— Мне тоже пора в Россию. Старые мы, Дмитрий Иванович, непутевые. Зря серчаешь! — вздохнул Баранов.

Правитель не держал Бочарова и лишь когда узнал, что тот забирает с собой девку, дочь якутатского аманата, своей властью остановил судно в бухте.

Но дело оказалось крученым. Эту девку, крестницу Измайлова, монахи обвенчали с Бочаровым без ведома Баранова. Отец негодовал, не понимая, как могут забрать дочь без его разрешения. Мореход же по праву увозил законную жену. Неволей правителю пришлось задаривать отца и родственников, опять ссориться с миссией, деля права и власть.

Пакетбот «Зосима и Савватий» ушел следом за «Святой Екатериной». А на ней, без благословения братии и архимандрита, тайно покинул Кадьяк иеромонах Макарий. На Уналашке его нашел иркутский купец Киселев, тоже негодующий на козни шелиховских наследников, стал уговаривать плыть в Россию к самому царю, за правдой.

Монах же в пути проповедовал и пророчествовал, призывая всех природных русских людей вернуться в Отечество, ибо земля эта, чужая и обманная, не примет их, а своя, оставленная, забудет.

На другой уже год до Кадьяка дошли слухи, что Бочаров зимовал на Уналашке и там, весной, отказался взять компанейский груз, но за взятку в двести бобров вывез беглого монаха и артель купца Киселева с шестью алеутами, недовольными Российско-американской компанией. Иркутский купец грозил дойти до царя и Монополию отменить.

Казаки и промышленные, служившие на «Святой Екатерине», рассказывали потом, что Бочаров на Уналашке грозился оставить службу, по старости и поселиться с молодой женой в тихом месте, чтобы безгрешно дожить остаток дней, моля Бога о спасении души и безболезненной кончине.

Всю зиму на Уналашке и лето в пути он провел в вынужденной трезвости, спокойно и тихо, лишь иногда, ни с того, ни с сего, начинал поносить Измайлова, пропавшего в океане на блуждающем «Михаиле». Замечали люди, что старый штурман повадился разговаривать сам с собой. При этом так увлекался, что грозил кому-то кулаком и показывать кукиш на юго-восток, против курса судна. На людях же он то и дело пускался в рассуждения о том, что праведней смириться, как Никола Чупров на Уналашке, чем тащиться невесть куда, чтобы быть зарытым на неизвестном острове, как старовояжный подштурман Филипп Мухоплев.

Но праведные думы оставили Бочарова, едва он прибыл в Охотск. На пару с молодой женой он так запил, что вытрезвить его не смогли ни гауптвахта, ни строгости правителей порта. Так, во хмелю и отправился на Божий суд старый мореход, всю жизнь бесстрашно искавший неведомое, а к концу ее ставший лишним на им же открытых землях.

Он был зарыт без отпевания за оградой кладбища, рядом с утопленниками и самоубийцами. Могила его вскоре затерялась, но многие старовояжные стрелки по ту и другую сторону океана поминали его и молили Бога быть милостивым к грешному. Молился за него и инок Герман. Его молитва имела большую силу

8. На запад

На Благовещение солнце робко пробилось сквозь облака и снова спряталось, начал моросить дождь, просекаемый снежными зарядами. С факторий и одиночек Кадьяка, с ближайших островов к Павловской крепости, шли и шли байдары. Прибывшие крестились на купол церкви, но молчали колокола, отлитые покойными мастеровым Шапошниковым и убиенным Ювеналием.

— Монахи бастуют! — по-стариковски ворчал Баранов, встречая гостей. — С самого Крещения не служат… Одно слово — республика!.. Непонятные времена грядут, — вздыхал: — Воры и те на Благовещение заворовывают, чтобы была удача на весь год, а монахи лежат и брюхо чешут, прости, Господи! Обижены!

Указом запретили им венчать выкупленных рабов без моего согласия:

Компания за них платит, они спешат девок замуж выдать, а я — бегай по всей Аляске, чтобы «преступные акционеры и пайщики» свои деньги вернули…

Сысой с женой и с Васькой Васильевым пришли в крепость пешком из Сапожниковской одиночки, что за горой, на восточном берегу. Отправились оттуда затемно, чтобы привести Феклу к началу праздничной службы, а тут вон что: монахи заперлись и глаз народу не кажут. Фекла постояла в пустом выстывшем храме, с час покрестилась на образа, вышла с посветлевшим лицом, села на крыльце и стала ждать, когда мужчины закончат свои дела.

Васильев зашел в церковь Васильев с огарком свечи в кармане, запалил ее от лампадки, поставил за упокой: зимой у них с Ульяной умер младенец.

Сысой походил по казармам, приветствуя знакомых стрелков, спрашивая о новостях.

— Ишь, харю-то отъел на компанейском молочке, и жена русская краса…

Счастливый! — завидовали ему.

Он, действительно, раздался в плечах и заматерел, входя в зрелый возраст, стала гуще борода. На шутки знакомых не отвечал, только степенно улыбался.

— Что, Слободчиков, не весел? — привечал его правитель Кадьяка и матерой Америки. — Скоро промыслы, придется оторваться от жены…

— Жду не дождусь! — неожиданно буркнул Сысой. — Филипп с моей супружницей спелись: огороды расширять хотят, поля поднимать, ячмень сеять собираются. На работных лишнего не нагрузишь, так они нас с Васькой держат вместо коней.

— Вольному воля, — посмеивался Баранов. — Жеребцов к вашему хозяйству найти не трудно…

Сысой намек понял, усмехнулся в кучерявую бороду:

— Мерина шли, жеребец через неделю сбежит к дикаркам: иначе Филипп с Феклой уморят его работами.

Раз собрались промышленные — надо поговорить. Без былой обрядности передовщики и старосты сошлись в казарме. Сысой нашел жену, сидевшей без дела со страдальческим лицом, отвел ее в землянку к правителю. С каменной улыбкой она села возле печки, положив руки на колени, и опять застыла с печальным видом. Индеанка стала накрывать стол.

В казарме под образами расселись Баранов с Кусковым. Оба в перовых парках и броднях.

— Господ дворян звали? — спросил правитель.

По казарме прокатился сдержанный смех:

— Лейтенанты Сукин и Машин как с Покрова запили, так до сих пор опохмеляются!

— Ну и ладно! — Баранов вытащил из-под лавки неполную четверть и знаменитую круговую чашу. — По глотку хватит ради праздника, — тряхнув, оглядел бутыль. — Надо бы хоть молитву почитать… Васенька? — кивнул Васильеву.

Тот прочел, что посчитал подходящим по случаю, сел, смущенный. Пошла братина по кругу и начался неторопливый разговор о делах.

— Дожились, господа промышленные. Выхлопотали себе штурманов.

Прислали нам офицеров флота, а они, стервецы, компанейских работ исполнять не желают, требуют корабли с командами, искать новые земли… Господина Талина едва уговорил увести транспорт с мехами на Камчатку. Ушел на «Финиксе». Прежде в эти времена никто в море не выходил.

— Надо дождаться еще, чтобы вернулся! — заворчали по углам. — Господа дворяне — народ спесивый и бестолковый!

Баранов, пропустив сказанное мимо ушей, продолжал:

— На Ситхе хоть мир, а строить укрепление колоши не давали. Может, теперь позволят. Прошлый год тойон Михаил-Толстый торговал с нашим другом капитаном Барабером. Как догадываюсь, хотел среди мехов подсунуть лоскуты старой одежды. Барабер схватил двух тойонов, заковал в железо и взял с Ситхи выкуп. Думаю, в этом году колоши будут сговорчивей, уступят нам землю под острог. Там весь зверь. В Якутате промыслы хиреют, в Кенаях — вовсе плохи. Лебедевские до сих пор сидят на Касиловке-реке. Охотское начальство требует выслать их на Камчатку. Они собираются, но, похоже, опять зазимуют: перероднились с кенайцами, живут ради брюха, смотрят, где бы чего урвать без трудов… Среди тамошних колошей распря, они все больше ввязываются в нее. Не узнаю соседушек. Сильная была артель, — правитель озадаченно качнул головой. — С другой стороны, пока они в Кенаях, у нас руки развязаны. Уйдут — вместо промыслов нам придется усмирять воюющих. — Баранов помолчал, дергая себя за ус, и обернулся к Куликалову: — Расскажи, Демид Ильич, что у тебя с медновцами вышло!

Передовщик, бросив тоскливый взгляд на пустую бутыль, стал говорить скромно и негромко:

— Хоть медновцы и пожгли лебедевских прошлый год, у нас с ними был мир. А осенью, шли мы с промыслов, подплывает к нам Михейка-тойон, который зимовал Кадьяке в аманатах, и требует компанейское жалование из добытых мной мехов… Так-то! Хоть и спорили с лебедевскими, но, пока их крепость стояла — устье Медной реки было нашим. Теперь — ничье и чугачи с медновцами воюют из-за тамошних промыслов. Снова строиться надо на Нучеке или на устье Медной, иначе и якутатские, и ситхинские промыслы потеряем. А там сейчас никто, кроме Ваньки Кускова, не удержится.

— Ну, похвалил, Демидушко… Ну, осчастливил, — обиженно проворчал Кусков. Но по тишине среди собравшихся, по смущенным лицам промышленных понял, что крепость придется восстанавливать ему.

Баранов шевельнул котовыми усами и стал закруглять разговор.

— Выходит так, мелкие партии отправляем по прежним кормовым местам, две большие, сводные, под Якутат и Ситху?! — обвел собравшихся взглядом, принимая молчание за одобрение. — С якутатским управляющим что делать?

Теперь у Поломошнова вражда со Степаном Ларионовым и промышленные там между собой грызутся… Заменить управляющего боюсь. Годами потом отписываться придется на его обвинения.

Поговорив, стрелки и передовщики стали расходиться по своим жилам.

Ворчали недовольные: Баранов не дал разгуляться, выставил водки — усы намочить. Сысой с Василием зашли в его избенку. Фекла со скучным лицом сидела на том же месте в той же позе.

— Ну и баба! — рассмеялся Сысой. — Камень. Где поставил — там взял.

Транспорт пришел к началу промыслов. «Финикс» привел на Кадьяк подпоручик Талин и опять в кратчайший срок. Кроме съестного и другого необходимого припаса с транспортом прибыли новые мастеровые и три специалиста навигационного искусства: вольные штурмана с патентом Иркутской канцелярии — Пышенков и Колбин, а еще архангельский служилый немец по фамилии Потаж в статском чине четырнадцатого класса. Монахам прислали много церковной утвари, вина, икон, книг. Они повеселели, снова начали вести службы в церкви.

С транспортом прислали много новых указов и распоряжений главных пайщиков Компании. Архимандрита Иоасафа духовные власти вызывали в Иркутск для посвящения в сан епископа Алеутского, Уналашкинского, Кадьякского и Аляскинского.

Услышав об этом, Баранов опечалился. Хоть он и считал старого Иоасафа достойным быть здешним Владыкой, но понимал, что миссионеры в Иркутске помоют его косточки среди высших чинов, да и всей Компании от них достанется.

Подпоручик Талин, от похвал, что необычайно быстро и умело привел судно, загордился и запил. Идти на «Финиксе» обратно, в Охотск он отказался, заявив, что и других свободных мореходов много. Судно с грузом мехов взялись вести Яков Егорович Шильц и вольный штурман Пышенков.

Архимандрит с родным братом невинно убиенного Ювеналия иеродьяконом Стефаном отправлялся с этим транспортом в Сибирь, оба монаха долго махали с высокой кормы судна, прощаясь на полгода, а то и дольше. На причале утирал слезы инок Герман, недавно вернувшийся с Елового острова, где уединялся всю зиму.

С хорошим компанейским припасом, при обычных, но скромных торжествах, партии разошлись к местам промыслов. Ушел и Баранов.

Управлять крепостью он оставил приказчика Бакадорова, начальствовать гарнизоном — отставного прапорщика Родионова. Больные и немощные несли караулы.

Всего через неделю после того, как на галере ушел правитель, в бухту вошла индейская лодка, сделанная из цельного дерева. На веслах сидел промышленный с длинной бородой, на корме — одетая по-русски женщина.

Мужчина в высоких броднях выволок лодку на берег, помог выйти женщине с ребенком на руках.

Ворота крепости были распахнуты, возле них, ругаясь, размахивали шпагами два пьяных офицера. Они были без шляп, в рубахах под камзолами и еле держались на ногах. Прибывший на индейском бате промышленный прошел мимо, бросив на них безразличный взгляд, а те вдруг оскорбились.

— Эй, ты? — закричали.

Промышленный обернулся, удивленно поднимая брови.

— Ты, ты, мужик! Почему не снимаешь шапку, когда с тобой разговаривают офицеры?

Прибывший презрительно усмехнулся, пошел было дальше. Двое кинулись следом:

— Мы тебя заставим снять шапку, холоп!

На этот раз промышленный взглянул на пьяных с любопытством и остановился.

— Шапку-то можем и снять, — пробормотал тот, резко смахнул ее с головы и бросил в лицо ближайшему пьяному. Пока тот тряс косицей, промышленный пинком вышиб шпагу из его руки, перехватил, в три удара выбил клинок из рук второго и стал хлестать обоих по спинам их же оружием. Офицеры завыли, как наказанные детишки, бросились бежать. Из ворот крепости вышел отставной прапорщик Родионов, раскинул руки:

— Терентий Степаныч, какими ветрами?

Тяжело дыша, офицеры повисли на брусьях ворот, закричали:

— В колодки его!.. На каторге сгноим за телесные оскорбления.

Глаза Родионова подернулись красной паутинкой: и господам перечить не смел, и друга по ситхинской кампании не мог не уважить. Смутился, опуская голову:

— Видишь, какие времена настали, — пробормотал. — Скорей бы Александр Андреевич вернулся.

Дворяне снова стали кричать, подступаясь к солдатскому сыну.

— Под кнут, разбойника!.. Рапорт писать будем!

— Что за нужда у тебя? — взмолился Родионов. — Прости, Христа ради. Не дадут ведь поговорить.

— Яшка-тойон в Кенаях одолевает, объединился с чугачами, наши и кенайские селения грабит. Перекинется вражда в Чугацкую губу и Якутат — всем плохо будет. Помогайте, пока не поздно!

— Терентий Степанович, я со своими инвалидами помочь не в силах? Где Андреич, не знаю. Плыви к Кускову на Нучек. Партия Прошки Егорова с Таракановым промышляет возле Медной реки. Ты уж прости, голубчик?!

— Да что там! — отмахнулся Лукин. — Протянул Родионову отнятые шпаги, повернулся спиной к кричавшим офицерам и зашагал к лодке.

На Нучеке Лукина встретили как родного и долгожданного гостя. Будто ледок растаял между ним и знакомыми стрелками и все оттого, что стал сожительствовать с индеанкой. Его не корили, не насмехались, не припоминали прежних проповедей. «Коли ты дошел до греха — то какой с нас спрос?» — читал Терентий на лицах и ему становилось еще горше. Ночами он молился, прося у Отца Небесного не прощения, а кары.

Все, что мог сделать Кусков для лебедевской артели, — собрал из партий, промышлявших неподалеку, полтора десятка старовояжных стрелков. Алеуты, кадьяки и чугачи не желали вмешиваться в дела кенайцев, враждующих между собой. Кусков дал отряду пороха, картечи, два фальконета и муки.

— Больше ничем помочь не могу, Терентий Степанович, — виновато развел руками. — Жди Баранова, пусть возвращает Малахова в Кенаи. Мы ведь даже без пакетбота.

Среди добровольцев, отправившихся на помощь Никольскому редуту, оказались Сысой с Прохором и Григорий Коновалов, переведенный на службу в Российско-американскую компанию. Две большие байдары пошли вдоль скалистого берега на закат дня. В Аглицкой бухте отряд высадился.

Поселенцы, жившие здесь в фактории, были беззаботны, караул не выставляли.

— Кенайцы приходят из разных враждующих селений, — говорили, — они теперь все крещены, все клянутся в верности Русскому царю и Компании, а война у них из-за старых распрей.

На другой день в Кочемакской бухте Коновалов долго высматривал берег в подзорную трубу. Солнце клонилось к закату, пора было искать место для ночлега.

— Ни зверя, ни птицы, — удивлялся Григорий, водя трубой по полосе прибоя. — Не ждут ли нас?

Береженого Бог бережет! — зевнул Гаврила Ворошилов. — Можно и на воде заночевать. Погода хорошая.

— Что же это за отдых? — возмутился Семен Чеченев, указал веслом на скалу, превратившуюся во время прилива в островок. — На кекуре заночуем, там и плавник есть для костров.

На том сошлись. Причалили к скале, вынесли на ее плоскую вершину байдары, припас и оружие. Не успели развести костры — как на матером берегу появилось около полусотни кенайцев с ружьями и рогатинами. Они расселись на корточки и задымили трубками, поплевывая под ноги, видимо были раздосадованы осторожностью отряда. Сводные стрелки делали вид, что не замечают их: раздували огонь, ставили палатку. Это не понравилось кенайцам, двое подошли к воде и стали швырять камни в сторону кекура. Коновалов подтянул к краю скалы фальконет, наставил его на озорников и молча пригрозил дымящей головешкой. Те отошли к товарищам, снова сели на корточки, поплевывая под ноги и дымя трубками.

К воде подошел Яшкатойон с отросшей бородой. Он был в стареньком одеяле, накинутом на плечи, с бостонским ружьем в руках, на его шее висело несколько черноволосых скальпов.

— Гришка! Зачем пришел? — крикнул. — Плыви в Чугачи. Петька тебе не друг, он тебе волосы резал!

— Тебе, я слышал, тоже резали! — посмеялся Коновалов. — Увел бы ты своих разбойничков от греха. А то ведь еще раз побрею!

Под хохот русских промышленных Яшка, не целясь, выстрелил в их сторону. Кенайцы, попрятавшись за камнями, выставили стволы.

— Плыви к себе, Гришка! — снова крикнул тойон, выше прежнего задирая нос. — Поймаю на Касиле, бороду отрежу и сюда пришью, — похлопал по куску сукна на бедрах.

— Еть, его! — удивленно пробормотал Коновалов. — Шутковать научили на свою голову… А вот мы сейчас тоже посмеемся, — обернулся к стрелкам: — Сысой! Федька! Положите-ка по пуле возле ног, пусть тойон нам спляшет.

Промышленные выстрелили. У ног Яшки брызнули камни, запели в отрикошетившие пули, но он не двинулся с места.

— Вот, какая гордыня! — с уважением усмехнулся Коновалов.

Из-за камней началась беспорядочная стрельба. Тойон, постояв еще с задранным носом, повернулся и не спеша ушел от воды. Пули кенайцев, не причиняя вреда, щелкали по скале. Ухнул фальконет, поставив точку. Стрельба стихла. Село солнце, стало быстро темнеть.

Ночью Галактионов, сидя в секрете, поймал лазутчика, скрутил ему руки кушаком и, побив, приволок на стан. Когда раздули костер и подтащили пленного к огню, кенаец стал утверждать, что он — перебежчик, имеет в Никольском редуте родню, а шел, чтобы предупредить: Яшка-тойон собирает большую силу, на рассвете по убылой воде хочет напасть на кекур.

— Что думаешь? — спросил Коновалов Лукина.

— Их не разберешь, кто кому — друг, кто кому — враг, кто кому — родственник. У нас, в Никольском, сегодня за одних воюют, завтра к другим переметнутся, будто с нами рассорились, а не между собой.

— Что же нам с этим делать? — Григорий с досадой кивнул на пленного.

— Караулить придется, — сказал Лукин. — А то и правда окажется подосланным.

— Рассвет скоро! — зевнул, крестясь, Коновалов. — Половина нашего войска уже не спит. Давай-ка спустим байдары на воду. А этого здесь оставим, — кивнул на кенайца.

— А вдруг перебежчик? Яшка-тойон ему голову отрежет, а родня в Никольском поселении станет нам мстить…

Отряд вышел в море затемно, оставив на кекуре тлеющий костер.

Продолжили путь без помех. Кенайца, на всякий случай, держали связанным. В полдень, на привале, он стал проситься до ветра. Ему развязали ноги, отпустив за камень.

— Гриха, глянь! — толкнул в плечо Коновалова остроглазый Галактионов.

Кенаец, пригибаясь к земле, бежал в лес.

— Ха! — сбил шапку на затылок Коновалов. — Ну и война!

— Будто я ее затеял. Со своих дружков и спрашивай, — проворчал Лукин.

Неподалеку от устья Касиловки отряд встретил галиот «Иоан Богослов».

Степан Зайков с кенайскими воинами шел на поиск своей женки, бежавшей с младенцем из Никольского поселения. Увидев Григория Коновалова в байдаре, мореход смутился, хоть не участвовал в кознях против него. Галактионов же, скаля черные от табака зубы, вскочил на борт судна, полез обниматься.

— Здоров будь, Степан Кузьмич! — застрекотал, как ни в чем не бывало и, размахивая руками, стал с жаром рассказывать. — Предали нас… Сперва шелиховские были тише воды, ниже травы, теперь вон в какой силе — всех под себя подмяли… Наш-то поехал с царем спорить, да разве плетью обух перешибешь? У них теперь при царском дворе родня, государевыми капиталами правят…

Зайков, неприязненно отстраняясь, с презрением поглядывал на стрелка.

— Рассказал бы лучше, как в Охотске пьянствовал?

Галактионов, не смущаясь, что ему не рады, стал обстоятельно рассказывать, что водки не было всю зиму, а рака самогонная хуже здешней, что весной собаки сильно громко воют, а служилые едят тухлую рыбу. Под конец пробормотал, как о пустячном:

— Здесь лучше!

Кенайцы через толмача то и дело выспрашивали, кого встретили байдарщики в Кочемакской бухте и, посоветовавшись, решили, что зайковская девка переметнулась в стан врагов.

— Проха, куда мы встряли? — обернулся к дружку Сысой. — Два брата дерутся, а мы разнимать лезем…

— Это что же, вся подмога? — спросил Зайков, поглядывая вдаль. Он ждал, что покажутся еще байдары. — Вот снимемся и уйдем в Охотск. Сами разбирайтесь в кенайских распрях.

— Баранов под Ситхой, — стал оправдываться Гаврила Ворошилов. — Малахов там же. Они и знать ничего не знают.

— Как не знают, если второй год война, — выругался мореход. — И Кусков хорош. Мог бы с партией прийти… Бросим всех, — пригрозил. — Кенайцы за неделю перережутся и начнут ваши фактории грабить… Мне-то чего? Сучка черножопая — и та сбежала…

Сам Никольский редут почти не изменился с прошлого года, но вокруг него выросло обширное селение из берестяных летников и землянок.

— Хоть бы палисад поставили, — разглядывая укрепление, нахмурился Коновалов.

— Ты и ставь! — огрызнулся Зайков. — Нам здесь не жить.

Вместо ожидаемой радости стрелки Российско-американской компании были встречены насмешками и ругательствами. Приковылял Петр Коломин, опираясь на палку, без неприязни поздоровался с Коноваловым.

— Вот как вышло, — сказал, гоняя желваки по скулам. — Может быть, твоя была правда, а может — такое счастье… Поди, оговорил меня в Охотске?

Коновалов сдвинул шапку на ухо, беззаботно рассмеялся:

— Пока в Охотск шли, о многом передумал и остыл. Дело житейское!

Хотел в Енисейск вернуться… Видать, не судьба! Что теперь прошлое поминать…

— Ну, а ты, морда бесстыжая?! — Коломин с неприязнью кивнул Галактионову. — Уезжал — нам товарищем, вернулся — Гришке дружком…

— Вам-то я какой враг? — удивленно раскричался Галактионов. — Своей волей прибыл на помощь!.. Такая наша доля: шли в Охотск врагами, да в пути столь лиха хлебнули, что стали дружками.

Терентий Лукин, отбиваясь от расспросов, влез на камень, снял шапку и закричал:

— Совесть поимейте, люди добрые! Кусков послал людей к Баранову, и, пока тот соберет отряд да прибудет, стрелки, бросив промыслы, своей волей пошли вам помочь, а вы ругаете их…

Провизии в селении почти не было. Ходить в лес малыми ватажками люди боялись, завидев на воде нерпу, за ней бросались сразу несколько байдар.

Ловили рыбу, стреляли уток, копали корни, среди лета сквернились морской травой и всякой сорной рыбой, собирая в полосе отлива. Кенайцы — народ ленивый и бедный — были привычны к такой жизни. Глядя на них, и природные русские начинали жить одним днем.

Коновалов не без труда убедил бывших артельщиков хотя бы поставить тын вокруг селения. Ров копать ни русичи, ни кенайцы не желали. Прибывшие наспех поставили палисадины со стороны леса. Вдруг среди ночи пропали все кенайские мужики, в их жилье остались только бабы с детьми и старики. На третий день они вернулись с богатой добычей, отнятой у врага, принесли тела двух убитых. У костров началось веселье. Бил бубен. Девки и бабы прыгали возле деревянного идола. Сожительницы и жены русских стрелков, бросив прижитых детей, намазались сажей и веселились с сородичами.

Еще не закончили ремонт стен редута, в самом незащищенном месте караульные открыли стрельбу среди ночи. Укрепление заняло круговую оборону. Из землянок с ружьями и рогатинами бежали к воротам русские промышленные и кенайцы. Им вслед стреляли.

На рассвете враг отступил к лесу, унося все, что смог добыть. По летникам и землянкам нашли трех русичей и десяток кенайцев, зарезанных сонными.

Некоторые лежали на нарах в луже крови вместе с детьми и бабами.

После этого налета несколько дней сряду в селении работали все мужчины, укрепляясь рвом и рогатками. Но вскоре многие опять стали отлынивать. Барановские дружки ругались, удивляясь им. Прохор, виновато поглядывая на Сысоя, воткнул топор в бревно, сел, опустив голову.

— Я тоже все через силу делаю! — сказал со вздохами. — Одно на уме — контракт кончается. Скоро домой. Встречай, родня, едет Прошка-мериканец!

Едва успели укрепить редут, из лесу подступило целое войско. Среди кенайцев появились чугачи в перовых парках и стриженые квихпаки.

Нападавшие были вооружены ружьями. Никольское поселение окружили с трех сторон и ежедневно обстреливали. Осажденные выставляли караулы, изредка делали несмелые вылазки в неприятельский стан. Через неделю начался голод. К Преображению съели всех собак и стали варить лавтаки с байдар.

Вдруг в стане врага произошло волнение. К ночи осада снялась и ушла.

Григорий Коновалов, не выпуская рвущихся наружу кенайцев, думал, что враг замыслил очередное коварство. Но вскоре к селению подошли галера и бот «Ростислав», в прошлом году спущенный Шильцем на воду на Еловом острове.

Над ними полоскали трехцветные флаги. За судами шли потрепанные пакетботы «Святой Георгий» и «Иоан Богослов».

По пути в Никольский редут Малахов жег мятежные селения, заковал Яшку-тойона с шаманом, порол и аманатил, наводя долгожданный порядок, раздавал корма привыкшим к разбою жителям. Уставшие от крови и распрей они с презрительным равнодушием принимали чужой порядок, требуя одного, чтобы им не присылали попов. Грозили перерезать, если Компания пришлет других, дескать, распря в Кенаях началась из-за монахов.

В редут то и дело доходили слухи о стычках на севере и западе. Мелкие партии промышленных отправлялись мирить врагов, но главный пожар был потушен. Малахова приняли все тойоны и выслали ему подарки.

Лебедевские промышленные, получив харч, бросили дела, загуляли и стали собираться в Охотск. Стрелки компанейских партий укрепляли редут, сопровождали посольства в селения, воевали и аманатили. Немногие из лебедевцев перешли на службу Компании, среди них был Лукин. Больше всего это удивило Прохора.

— Терентий Степаныч, неужели останешься? — Егоров оглядывался вокруг, на зеленые берега, ледовые вершины гор. Даже они, блещущие под солнцем, казались ему хмурыми и тоскливыми. — Говорят, еще при царице был указ — беглым староверам воля навек, приписывают к ясачным народам. Плати подушный налог, и никакого тебе тягла.

— Молодой ты еще, Прошенька, глупый, вздыхал Лукин, — то ведь козни бесовские. Мы ни Веры, ни земли, ни обычая дедовского не предавали. Жгли нас, унижали… Теперь прельщают нерусью назваться… Помнишь, как Христа в пустыне сатана обольщал? Весь мир ему предлагал, за то, чтобы признал его власть выше… И нас так же. И тогда они, вечные выблядки, станут настоящими русичами. Только мы, наследники, им помеха. Не бывать тому, Прошенька!

— Ну и не записывайся в ясачные, — упорствовал Прохор. — Живи там, в ските, или где хочешь, но, на Руси.

Терентий долго молчал, потом поднял затравленные жизнью глаза:

— Народ тамошний уж смирился с чужим обрядом и обычаем… Может, истинная Русь да истинная Вера и остались только в беглецком толке. Не я — так другой, не Беловодье — так вольные земли: кто-то найдет и даст знать. И сойдутся туда, не предавшие Духа, и встанет новая Русь, стряхнув с себя прежнюю, растленную, как змея — иссохшую кожу… Туда и я, хоть на карачках, а приползу… Вот, только сын подрастет. Окрестил его Степаном. Пусть, как святой его покровитель, Стефан Пермский, останется здесь и Веру нашу несет инородцам. Они ему не чужие, не то что мне…

— Ну и нагнал тоску! — проворчал Прохор. — Пойду к лебедевским, они домой собираются, веселятся.

Лукин с горечью посмотрел ему вслед: столько лет прожили рядом, много переговорено, но не запали слова парню в душу. Да и другим тоже. «Живут как трава», — не то с завистью, не то с отчаянием подумал он.

Перед дальней дорогой возвращенцы конопатили и смолили пакетботы лебедевской артели. Из двухсот промышленных, прибывших на «Святом Георгии» с партией Коломина в 1783-м году и на «Святом Иоане» с партией Коновалова в 1789-м, собирались в Охотск меньше восьми десятков.

Большинство из них были в долгах перед пайщиками.

В сентябре партии стали возвращаться на Кадьяк. Ульяна прибежала от Филиппа, ходила по пятам за мужем, пока он сдавал дела и меха. Как обычно, крепость после промыслов гуляла.

— Переменилось все! — озирался Прохор.

— Что переменилось-то? — не понимал Сысой.

— Незнакомых много… Чужих. Пьяных — больше, веселых — меньше.

Сысой с недоумением пожимал плечами: служащие сменились почти наполовину. У многих кончился контракт, с последними транспортами прибыло много новых людей. Старовояжные гуляли особняком, часто с алеутскими и кадьякскими партовщиками. Новоприбывшие держались отдельно. Так было и прежде. Кенайские аманаты были под стражей, якутатские и ситхинские расхаживали среди гулявших с таким видом, будто они здесь хозяева. Стыдные места у всех были закрыты, потому что крещены.

Некоторые носили кожаные и суконные штаны. «Не печалиться же оттого?!» — думал Сысой, не понимая друга.

На другой день тоболяки с Прохором и Ульяной пошли в церковь — с полуночи, готовясь к причастию, не ели и не пили. Баранов стоял с дочерью на руках в первом ряду. На голове — новый парик, посыпанный пудрой, на груди — золотая медаль. Было многолюдно и душно. Церковь набилась новоприбывшими и новокрещенными. Службу вели братский келарь Афанасий с иеродьяконом Нектарием. Братья молодой Иоасаф и Герман с Осипом Прянишниковым и безносым приказчиком пели на клиросе. К началу литургии верных в церковь вошли офицеры и штурмана, явно опохмелившиеся, протиснулись в первый ряд, оттеснив даже правителя. Сысой подумал, Афанасий делает вид, что не замечает беспорядка, чтобы не ронять достоинства и не нарушать службы, но когда причастники стали выстраиваться в тесную очередь, долговязый келарь стал стыдить стрелков и работных, лезущих вперед господ дворян.

«После причащусь,» — подумал Сысой и стал проталкиваться к выходу.

Едва он очутился во дворе — загрохотали пушки. Народ толпой повалил из церкви.

— Андреич! — крикнул караульный со сторожевой башни. — На батарее непонятно что, бегают отчего-то все!

Вскоре оттуда подали сигнал флагами, требуя байдару для раненого. От причала пошли сразу несколько лодок. Со стены видно было, как к воде несут тело. Едва большая байдара повернула обратно к крепости, в бухту вошел ветхий галиот, салютующий флагу из ружья. В окружении мечущихся по воде лодок он подошел к причалу.

Из байдары на руках вынесли молодого тоболяка Бабыкина, попавшего под пыж холостого выстрела. Бледный пушкарь Темакаев суетливо оправдывался:

— Думал, почудился галиот! Фитиль запалил и боюсь опозориться…

Обернулся еще раз — этот в стороне стоял, караульным, — кивнул на раненого. — Потом гляжу — лежит и парка дымится…

Сысой склонился над земляком, заглянул ему в глаза и понял — умрет.

— Надо идти за Феклой! — поднялся, крестясь.

С галиота со стершейся надписью на борту, сходили тощие люди. Баранов, приглядевшись к седобородому старцу, вскрикнул:

— Ты ли, Беляев?

— Я! — ответила тень. — Провинились мы перед Господом, или Русьматушка не приемлет назад. Водит нечисть по морю, измывается…

Суеверно крестились старовояжные, с опаской поглядывали на странное судно. Ни тени насмешки уж не было в лицах. Только служилые штурмана, не стесняясь умирающего Бабыкина, гоготали, разглядывая низкие мачты, предлинное, нарощенное, перо руля. Громче всех потешался вольный мореход Колбин. Он знал толк в навигационном искусстве и судостроении.

— Я же тебе штурмана давал, чтобы довел до Уналашки? — удивленно спросил передовщика Баранов.

— Благодарствуем, дошли до Уналашки. — отвечал Беляев. — После за другим судном следовали на запад. Но сделался шторм, и мы его потеряли.

Потом пал туман, и снова три недели носило невесть где. Затем увидели землю, подошли, чтобы воды набрать, встретили лебедевского промышленного Лукина с дикаркой. Он нам молебен отслужил, трюма вымел и довел до Уналашки. Там мы, от греха подальше, опять зимовали, а весной с киселевской артелью промышляли. После увязались за вашей «Катериной» и опять потеряли ее. Шли на закат, как положено, попали в шторм, вынесло нас на острова, где были хорошие промыслы. Оттуда пошли на закат и увидели Кадьяк.

На этот раз старовояжные служащие скитальцам сочувствовали, поминая судьбу шелиховского галиота «Святой Михаил».

Сысой взял в запасном магазине подарки для домочадцев, водки, чая, сладостей и пошел через гору в Сапожниковское хозяйство. По дороге думал, сразу ли сказать жене, что Бабыкин умирает или потом. Все равно придется вести ее в крепость утром. Он вернулся к дому засветло. Филипп с незнакомой креолкой, новой сожительницей, таскал сено под кровлю. Фекла работала в огородах. Увидела мужа, ойкнула, кинулась к нему, подталкивая вперед сына.

Сысой после разлуки залюбовался женой. Одной рукой подхватил белоголового Петруху в рубахе до колен, другой — прижал ее к себе, желанную, близкую. Она неловко прильнула, раскинув в стороны перепачканные землей руки.

Втроем они вошли в дом. Сысой перекрестился на образа, развязал мешок, стал вытаскивать подарки. Филипп, увидев штоф, перехватил его и спрятал от сожительницы, шепча:

— Баба как баба, только до зелья удержу нет… Если найдет — одна выжрет.

Фекла засуетилась — мужа с дороги кормить надо. Раз и другой Сысой повторил:

— Баню мне надо, а не ужин! — потянул за собой жену: — Иди-ка растопи, а я воды натаскаю.

То ли она не понимала, отчего так срочно мужу понадобилась баня, то ли за важными бабьими делами не вняла намекам. Сысой мотнул головой с захолодевшими глазами и подкатила к горлу привычная неразделенная тоска.

Он вздохнул, обиженно опуская глаза: «И когда ж ты в бабью пору войдешь?» Сухо рассказал про случившееся с Бабыкиным. Фекла охнула, опустившись на лавку, и тут же вскочила.

— Надо идти!

— Надо! — согласился Сысой. — Но не сейчас. На рассвете.

Сказал и пошел топить баню, чтобы уединиться от хлопочущих домочадцев. Фекла с Филиппом забегали, стараясь пораньше закончить дела дня. Сысой растопил каменку, лег на поленья, как зверь неприхотливо принимая удобную позу на чем придется. Через раскрытую дверь потянулся дым. Он откупорил фляжку с ромом, отхлебнул, обернулся к выходу и встретился взглядом с черными глазами креолки. Щурясь от едкого дыма, она пристально смотрела на него.

«Старовата! — подумал. Но тоска вдруг отрыгнулась ромом и выплеснулась злобой: — Эта понимает, что нужно мужу после разлуки… Не мой грех! Да и Филипп не станет обижаться».

— Залазь сюда, — показал фляжку.

Креолка воровато оглянулась, опустилась на четвереньки и заползла в дверь бани.

— Никто не видел? — строго спросил Сысой.

— Все ушли скотину загонять! — она с жадностью втянула носом запах спиртного, улыбнулась. Лучинки морщин обозначились у глаз.

— Хлебни! — Сысой протянул ей фляжку.

Потом тоже сделал добрый глоток. Полегчало. Креолка показалась ему даже красивой…

Нагрев воды, он не торопясь, помылся, потом сел за стол в чистой рубахе, не глядя в сторону чрезмерно повеселевшей креолки, откупорил штоф.

— За наше с Васькой возвращение! — Поднял кружку.

Удивляя Филиппа, его сожительница выпила чарку и стала совсем пьяна.

После второй уснула на лавке.

— Нашла ведь, — усмехнулся в седую бороду, думая, что она успела выпить из спрятанного штофа.

Когда Сысой с Феклой пришли в крепость, Бабыкин был жив. Ночью его соборовали, к утру тоболяку стало лучше. Он пришел в себя, обрадовался, увидев рядом земляков, но скоро начался бред, и к полудню промышленный отошел. На отпевание явился бледный пушкарь Темакаев, которого никто не винил в происшедшем, пришли тобольские промышленные и друзья, те, что были в крепости.

Партии прибывали и прибывали. На берегу и в казармах веселились.

Отъедался экипаж блуждающего галиота «Предприятие Святой Александры…» и ремонтировал судно под началом штурмана Колбина. Он вызвался увести его на Камчатку, обратно обещал вернуться к началу промыслов с «Финиксом».

Прохор, узнав об этом, ходил по пятам за Барановым, уговаривая уволить его со службы. Тот долго не подписывал контракт, убеждая дождаться «Финикс». Не нравился ему блуждающий галиот, как некогда не нравился пропавший «Святой Михаил».

Среди веселья одних и хлопот других незаметно похоронили тоболяка Бабыкина.

Привычно моросил дождь, собираясь в капли на перьях парок. У причала покачивалось подновленное судно с дурной славой. Команда его была пополнена. Герман с братом молодым Иоасафом тоскливыми голосами служили молебен об отплытии.

— Что по покойникам воют, прости, Господи! — проворчал передовщик Беляев. Он был весел и возбужден, длинная борода то и дело задиралась от порывов ветра, флагом указывала путь к западу.

Добившись своего, Прохор прощался с друзьями на причале.

— Ну, сестричка! Увидимся ли еще? — Расцеловал Ульяну, ткнул в бок Васильева: — Знать бы, для кого вез конопатую… И чем ты ее опоил? Была девка вздорная, неласковая, с тобой — подобрела. Такую бы и сам взял.

— Девка — это одно, Прошенька, баба — другое! Ты прости меня, сердился ведь на вредную.

— Да что теперь, — отмахнулся Прохор. Повеселел: — Вот дома найду такую же рыжую и женюсь!

— Дай Бог тебе счастья, Прошенька!

Егоров не повез с собой паевые меха, отдав их Компании под расписку, хотел быть налегке. Ульяна сунула ему пару лис для своего отца. Прохор спорить не стал. Расцеловался с породневшей Феклой, откланялся Баранову и монахам, прося благословения.

— Прощай, батюшка!

— До свидания, Прошенька, — улыбнулся инок. Прохор удивленно взглянул на него, вспомнил разговор на Еловом острове: — Неужто пути не будет? — спросил тихо.

— Тебе будет! — печально улыбнулся инок.

— Тогда прощай, батюшка!

— До свидания! — упрямо повторил Герман.

Прохор пожал плечами, кланяясь, и перестал думать над сказанным.

Дул попутный ветер, горбатилась по морю пологая волна. Галиот вышел из залива. На другой день он обогнул Кадьяк и направился к Уналашке. И вот, припорошенная свежим снегом, в который уж раз явилась перед глазами промышленных купца Орехова Макушинская гора с курящимся вулканом.

Судно вошло в Капитанскую бухту со знакомым селением «Доброе Согласие».

Все служащие Уналашкинской фактории высыпали к причалу и, узнав подновленный галиот, покатились со смеху.

— Вот ведь как веселит других чудный наш жребий, — вздохнув, перекрестился передовщик Беляев. Слова его услышал мореход, командовавший спуском каменного якоря, проворчал:

— Не выжрали бы спирт из компаса, был бы вам другой жребий!

На Уналашке галиот простоял три дня, ожидая попутного ветра. Волнение утихло. Устойчивый северо-восток нес запахи снега и морозов. При таком ветре за две недели все рассчитывали быть в Петропавловской бухте. До острова Атту было много удобных стоянок, где можно укрыться и переждать непогоду, но они не понадобились. Старовояжные удивлялись, как прост и короток не дававшийся им годами путь. От Атту взяли курс — запад. Шли всю ночь.

Прохор несколько раз стоял вахту с мореходом и даже научился ладить с ним. Штурман был насмешлив и кичлив, но при близком знакомстве оказался добродушным и любознательным, снисходительно объяснял тайны навигационного искусства. Еще возле Ближних островов Прохор зашел к нему в каюту по делу и увидел его склоненным над картой. Взглянув на пассажира, он ткнул пальцем:

— Вот Камчатка… Вот мы! Немного осталось!

— А где сорок шесть градусов шестнадцать минут к востоку от Камчатки? — спросил Прохор.

Штурман ткнул пальцем в карту. Прохор внимательно осмотрел указанное место на бумаге и ничего там не увидел.

— А что тут? — спросил.

— Океан, — ответил мореход.

— А дальше?

— Где дальше? — штурман насмешливо взглянул на промышленного.

Прохор взял линейку, один ее конец приложил к Авачинской губе, середину — к пальцу морехода.

— Там! — указал на другой конец линейки.

Ответ был краток, но у Прохора затрепыхало сердце и дрогнули глаза.

— Полуостров Калифорния!

С этого все и началось, будто дурным заговором накликали беду. Среди ночи переменился ветер, сделался шторм и понес галиот к северу.

— Так-то! — не без гордости выговаривал мореходу седобородый передовщик. — Коли судно блудливое да судьба лихая, никакая наука не поможет!

Старовояжные привычно постились, молились, лили за борт компанейский сивучий жир. Штурман ругал их безмозглыми, но вынужден был отдаться на волю волн. Через неделю шторм стал стихать. Показалась земля. В виду Шипунского мыса снова начался ветер и так усилился, что сделалась буря.

Галиот ходил взад-вперед, боясь потерять из вида берег. Из двадцати двух человек на ногах остались семеро промышленных, матрос, штурман и пассажир Прохор Егоров, остальные были больны. При очередном галсе волной оторвало рулевые цепи, разбило фальшборт.

Способные ходить валились с ног, не в силах отливать воду. Мореход, уже не надеясь спасти судно, подвел его ближе к берегу и приказал бросить якорь.

С бака вытравили тридцать саженей каната, но каменный якорь полз по дну. На очередной волне судно рванулось ввысь, канат запел струной и лопнул. Галиот бросило на рифы, ломая днище, перекинуло через них и швырнуло на следующую гряду скал. Огромный вал прошелся по палубе, круша надстройку.

Корпус затрещал. Кто смог — выползли из трюма. Оцепенев от холода и страха, люди хватались, за что могли.

— Держись! — крикнул штурман, не имея возможности даже перекреститься. Это уже был не тот щеголь, который посмеивался на Кадьяке.

Губы его прошептали: «Спаси и помилуй!» Вал обрушился на судно и перебросил его через следующую гряду рифов. Когда волна схлынула, на палубе не было и половины экипажа. Пропал в волнах и сам мореход.

Несколько старовояжных промышленных барахтались среди снастей заваливавшегося на бок галиота. Конец мачты тянулся к отвесному утесу, не доставая до него шагов тридцать.

К следующему удару Прохор успел приготовиться: поцеловал дедов крест, привязал себя к мачте кушаком, пробормотал:

— Ну, дед, пришла пора! Молись за меня!

Ударившись о скалы, волна взметнулась к небу и отхлынула, чтобы налететь с новой силой. При следующем ударе корпус опять затрещал и продвинулся к береговой скале на несколько саженей. Кого-то сорвало, с перекошенным лицом он махал руками, стараясь удержаться на гребне и достичь берега. Но страшная сила ударила его о камни, накрыла пеной и понесла обратно тело с раскинутыми руками. Прохор, глядя на конец мачты, отметил про себя, что корпус судна еще продвинулся к берегу.

Спроси потом, сколько времени прошло, он мог бы сказать, что один миг или один год. Каждая волна кого-то отрывала и когда мачта галиота коснулась концом верха скалы, на крик Прохора отозвались трое. Как только волна пошла назад, он отвязался и стал карабкаться по ней, цепляясь за канаты и побитые реи. Снизу, затаив дыхание, за ним следили три пары глаз. Вот уж он услышал за спиной рокот волны, впереди — чуть меньше половины пути. Под ногами стремительно поднимался клокочущий бурун. До скалы оставалась сажень.

«Только бы не поскользнуться», — подумал Прохор и оттолкнулся от опоры.

Она не подвела. Он приземлился на четвереньки, и почти в тот же миг волна ударила его в спину, будто огромная нога пнула под зад — живи, пес! Прохор отлетел, но вскочил на ноги и побежал вперед. Пена понеслась обратно, цепляясь за суконные штаны, но увлечь не смогла.

Егоров встал в рост, замахал руками, показывая, что выбрался. По мачте полз передовщик Беляев в прилипшей к телу льняной рубахе, купленной на Кадьяке. Привыкший лазить по мачтам, он прошел этот путь быстрей, соскочил на берег и побежал босым. Прохор бросился ему навстречу, подхватил под руку, и только тут их догнала слабеющая волна, скрыла ноги до колен, обдала ливнем брызг.

В двадцати шагах от конца мачты они стояли и смотрели, будто с другого света, на ползущего по ней промышленного. Руки его тряслись, ноги скользили, но выбрался и он. Последний, из матросов-креолов, тоскливыми глазами глядел на стоящих на тверди. Ему кричали, его подбадривали. Он пропустил один вал, другой, третий. Корпус прижало к скале, мачта задралась круче и билась о камень, грозя переломиться. Креол встал на нее неверной ногой, но, замешкался, и, когда долез до середины, белая грива тряхнула судно.

Матрос скрылся в пене. Вот и все. Корпус галиота било о камни, ни одной живой души не было видно среди обломков.

Только тут чудом спасшиеся заметили, что моросит дождь, просекаемый хлопьями снега. На Прохоре была суконная рубаха с дедовой опояской, крест на шее, штаны и сапоги из сивучьих горл. На передовщике Беляеве — льняная рубаха и суконные штаны, облепившие тело, мокрая голова, посиневшие руки и босые ступни ног, на другом промышленном — намокшая перовая парка. Он стал стаскивать ее с тела, отжимать, выстукивая дробь зубами.

— Ну, вот, не утопли — так околеем, вскрикнул со слезами: — Господи, Боже мой, столь лет блуждали, столь раз чудом спасаемы были, и для чего?

Беляев, озираясь со страхом, безнадежно прошамкал:

— Сейчас медведи голодные шастают во множестве, а нам и оборониться нечем.

Поддерживая друг друга, они пошли к реке, которую увидели сверху, потому что на месте стоять холодно. Через полверсты заметили дымок, он показался им чудесней самого спасения. В землянке возле жаркого очага сидели двое коряков и русский казак, рыбачившие в этих местах.

Здесь, глядя на пылающие угли, Прохор вспомнил странные намеки Германа и рассмеялся, подумав: «Может быть, судьба выведет монаха на Алтай, но меня обратно — никогда! Вот те крест!» — хотел приложиться к позеленевшему от морской воды дедовому кресту, и услышал хохот за спиной.

Он вздрогнул и обернулся через левое плечо: это заходился в кашле передовщик Беляев, затянувшись дымом из корякской трубочки.

Если бы инок Герман сказал, что Прошке спрядена судьба мотаться по морям и странам еще четверть века и принять кончину будучи вождем немирного индейского племени апачей, — хохотал бы он до слез, до коликов в животе в той теплой землянке, среди чудом вернувшихся из-за моря.

Рыбаки позаботились о спасенных, накормили и обогрели. Шторм утих через два дня, будто и бушевал только для того, чтобы разбить невзлюбившийся галиот. Улеглись волны, очистилось небо от туч, показалось солнце. Все то же синее море, вздыхая отливами, ласково набегало на берег.

Ему ли виниться перед человеком? Отбуянило и воротило морду от жертв: хватит, мол, с вас и того, что больше не сержусь.

Чудом спасшиеся со здешними казаками пришли к тому месту, где разбило «Предприятие…». При тихой погоде и солнце открылось зрелище ужасней, чем в шторм. Обломки судна, лоскутья мехов в песке и тине, опутанные водорослями руки и ноги людей, а то и бесформенные куски тел были разбросаны по берегу на три версты. На скале, о которую било галиот, гроздьями висели неузнаваемые тела с застрявшими в расселинах ногами и руками.

Троих доставили в Петропавловский гарнизон к комиссионеру Компании лейтенанту Подушкину. Выслушав спасшихся, он вздохнул и перекрестился:

— Такова последняя пристань моряка. Второе судно разбито за эту осень.

— Еще кто? — спросил Прохор.

— «Святой Георгий» брошен экипажем под Нижнем Камчатском, но все живы, ушли в Охотск на «Иоане…» Набились, как сельди в бочку, не захотели ждать транспорт.

С Камчатки Прохор и передовщик Беляев ушли на Охотск компанейским тендером. Третий из спасшихся был камчатским мещанином, он выхлопотал себе должность при складах и остался зимовать. Шли в Охотск весело, хоть и при малой команде. Работой пассажиров не утруждали, чаркой не обносили: собирались на юте послушать бывалых людей о житье за морем. Беляев после выпитого распалялся, вспоминая о скитаниях, неведомых островах, о голоде и холоде, штормах и морской нечисти, влекущей корабли в неведомое. Всего этого Прохор и сам хватил с лишком, но с любопытством слушал морского неудачника, насмешившего все партии от матерой Америки до Уналашки. А в душе заново переживал гибель спутников, перед внутренним взором то и дело являлись глаза штурмана, смытого за борт, и того, последнего, сорванного с мачты, слышался вопль чудом спасшегося камчатского мещанина: «Господи, Боже мой, столь лет блуждали, столь раз чудом спасаемы были, и для чего?» «Для чего?» — думал теперь Проход с грустной усмешкой в отросшей бороде.

Слушал и сам рассказывал. И все казалось ему при этом, будто говорит не он, а кто-то другой.

Через полторы недели тендер бросил якорь на Охотском рейде. Поставив вахту у якоря, команда спустила шлюпку и доставила спасенных на берег.

Прохор ступил на покачивающийся под ногами окатыш охотской кошки, поднялся на нее, окинул взглядом бескрайнее море, белую, бегущую по берегу волну прибоя, хотел крикнуть им злое, загодя приготовленное слово, но не было уже злости.

— Прошка, ты, что ли? — раздался знакомый голос за спиной. В пяти шагах стоял промышленный с недельной щетиной на щеках, со знакомым шрамом среди посеченных ветром морщин. Он был в латаном сюртуке с чужого плеча, в старой шляпе, из-под которой выбился седой чуб, и опирался на палку.

— Петька? Коломин?! — узнал передовщика Прохор, будто они не виделись много лет. Обнялись. И не было между ними ни обид, ни большой разницы, хоть один там был человек известнейший, а другой — простой стрелок.

— Вчера тебя вспоминали, долго жить будешь! — улыбнулся Коломин. — Пойдем в кабак, наши там.

— Надо бы сперва в церковь?! — помялся Прохор.

— К Богу всегда успеешь, а друзья помереть могут! — слова бывшего передовщика прозвучали убедительно. — Чего на меня так смотришь? — спросил он вдруг.

Прохор хохотнул:

— На пугало похож!

— На себя посмотри! — Опираясь на палку, Коломин отступил на шаг, смахнул шляпу на затылок и замотал головой.

На Прохоре была камчадальская парка из перовых, собачьих и лисьих лоскутов, шитых в одно полотно, на голове колпак, похожий на сношенную голяшку.

То ли рубили кабак тунгусы, то ли плотники были пьяны: из его щелей далеко по кошке растекался запах табачного дыма и перегоревший винный дух, издали слышался гомон, кашель и хохот.

— Только здесь, как дома, — Коломин по-свойски толкнул плечом дверь. Из угла закричали, замахали. Бывший управляющий лебедевской артелью выправился, вроде бы, хромать перестал, обретая вид прежнего, знакомого всем, передовщика — дерзкого и решительного.

— Проха? — вскочил с лавки конопатый от оспинок на лице Андрей Храмов.

Егоров кивнул ему. — Каким транспортом? — Не дождавшись ответа, стал обнимать промышленного: — Про волка речь, а он на встреч… С места не сойти — тебя вспоминали, — раздвинул двух незнакомых матросов, усаживая Егорова:

— Положи-ка руку на стол!? Небойсь…

Прохор показал ладонь — вокруг захохотали. Не понимая смеха, он огляделся, узнал многих лебедевцев в непривычных одеждах.

— А где мушкетон? — спросил вдруг Храмов.

— Как где? — пожал плечами промышленный. — Разорвало, еще когда у вас служил. С медновцами, помнишь, война была?

— Было дело, — ухмыляясь, заговорил Храмов. — Нас десять, их — полсотни.

Байдары нам порезали, прижали у камней к воде, стреляют, стрелами забрасывают, а нам и отступить некуда. Палим картечью. Слева от меня дымища, грохот, аж в ушах пищит. Я Петьке кричу — откуль фальконет взялся?

Он мне: «Глянь, вдруг подмога подошла1» Я вдоль воды, гляжу — Проха из дедова мушкетона понужает аж сам от земли отскакивает, как лафет. Отбились, слава Богу. После Проху спрашиваю: «Сколь ты пороха в мушкетон сыпал да картечи?» «По горсточке!» — говорит. Глянул я на его ладонь, а она, что заступ.

Когда с медновцами мирились, тойон хвастал — свинец перестали покупать.

Чешутся, кто грудь, кто брюхо, кто спину, и сыплется картечь. А их шаман, говорили, как идти на промысел или на войну, уд дрочит — прохина картечь, с него сыплется, как из рога…

В дверях показался Шильц в суконном плаще, с ним матрос с «Финикса».

Лебедевские промышленные загалдели:

— Сейчас проверим, обрусел ли его благородие? Четверть поставит с капитанского плеча — наш…

— Садись! — Замахали ему.

Шильц с лоснящимся, выбритым лицом, снял шляпу, подошел, сел рядом с Прохором.

— На чем выбрался? — спросил удивленно.

— На «Предприятии Святой Александры…» — Насмешливо взглянул на него уже захмелевший промышленный.

Шильц стрельнул рыбьими глазами из-под бровей.

— Сегодня был у коменданта, слышал, только трое живы с «Предприятия…» — Так и есть, — кивнул Прохор. — Двое на тендере сегодня прибыли в Охотске.

Мореход вздохнул, не зная, что сказать по-русски:

— Эй! — застучал кулаком по столу. — Я завтра ухожу к востоку! Кто со мной?

Ему подвинули старую шляпу с несколькими ассигнациями и медью, собранными по кругу. Он высыпал в нее горсть серебра.

— Обрусел, его благородие!

Целовальник пересчитал деньги, выставил бутыли. Приварки принесли блюда с вареными рыбьими головами, с плавниками и с икряными колобками.

Шильц подергал шейный платок, покрутил красной обветренной шеей, снова постучал кулаком по столу:

— Сегодня будем пить печально за погибших друзей!

— Ишь чего захотел, — тряхнул чубом Коломин. — Денег не хватит за всех выпить, а в Охотске — водки…

Две чарки пили в печали, не чокаясь, потом снова зашумели, затянули старую казачью песню о веселом житье на Камчатке, где можно прожить семь лет, коли не убьют дикие и не повесят свои. Но если даст Бог, то семь лет на Камчатке проживешь весело… Так пели больше ста лет назад при наказном атамане Владимире Атласове, так пели и они.

«Финикс» не ушел из Охотска, зазимовав по приказу коменданта. Вдоль берегов появился рыхлый морской лед, скрежещущий от прилива. Над черной водой висела луна с разводами, предвещая холода. Прохор получил жалование за последние полгода, остальное решил забрать в Иркутске. Ему предлагали зимовать, но он спешил уйти. Дождавшись большого снега, снарядился в Якутск с казаками на собачьих почтовых упряжках. Напоследок пришел в кабак, зная наверняка, что многие из лебедевских стрелков опять уйдут за море и уже не вернутся. Уйдет и Беляев, если его, старого, возьмут на службу.

Пьяный Прошка Егоров размазывал по лицу слезы и беспричинно срамословил. Никто ни о чем его не спрашивал, все по себе все знали и понимали: еще хлеба не наелись, не отгуляли свое долгожданное, а душа, потаскуха, опять куда-то манила.

— Беляев, а Беляев! — донимал старого промышленного. — Это ты не нужен здесь никому, а у меня много родни, может быть, даже дед живой. А потому я протрезвею, напарюсь, схожу в церковь, а потом в Якутск с почтовым обозом.

В Иркутске получу жалованье, оденусь, приеду домой: золотая цепь на брюхе.

Женюсь… Ох, и заживу-у…

9. Злые ветры

Жизнь людей, зверей, и их промысел — все на Кадьяке зависит от ветров: задует с севера — холода, задует с востока — туманы, повеет с запада или юга — над скалистым островом светит ясное солнце. В одиночке Филиппа Сапожникова, как на Руси, на коньке избенки резные петухи призывали весну, на Благовещение задружная семья купалась в студеной речке, обмывала вешней водой скот, брызгала на домашнюю птицу. За окнами сверкал океан, наполняя дом светом, был слышим день и ночь: белыми гребнями бил и бил в скалы, грозя кому-то гневом. Но вот и он успокоился от бурь.

Сысой с Василием, загрузив байдару, отправились морем в крепость. Ее ворота были распахнуты, два десятка стрелков и работных спускали на воду «Северный Орел». На причале стоял Куськин в сюртуке с чужого плеча, застиранных офицерских штанах, и с важным видом наблюдал за работами.

Наверное, он служил в какой-то одиночке. Сысой напрочь забыл о попутчике из Иркутска, едва впервые высадился на Кадьяк и только тут его вспомнил.

— Транспорта не было? — окликнул его, но тот и бровью не повел. — Эй, холоп, оглох, что ли? — громче крикнул Васька.

Куськин нехотя обернулся и процедил сквозь зубы:

— Нет!.. — Свысока поглядывая на прибывших, добавил: — Их благородие прошлый год в это время транспорт увел, не то, что всякие Шильцы и Измайловы.

— Чтой-то ты на дворянского сына стал похож? — рассмеялся Сысой, складывая в кучу привезенные мешки, туеса, корзины. Крестясь на купол церкви, тоболяки вышли на берег, выволокли лодку на песок.

— Подпоручику теперь служу, — заулыбался Куськин и стал приветливей. — Я всю жизнь при благородных, манерам обучен. Прихожу к нему квартиру убирать — господин подпоручик ставит на край стола чарку и если я ее не пью, спрашивает: «Сказывай, господин Куськин, чем недоволен? Я люблю, когда — напрямик…» — Ты про какого подпоручика талдычишь? Про штурмана, что похож на черного гишпанского матроса?

— Про Талина, — подсказал Васильев.

Куськин взглянул на них насмешливо и снисходительно, хмыкнул, придвинулся так близко, что Сысой отпрянул от пахнувшего зловонного перегара раки, выгнанной из макарши-травы.

— У него полномочия, — сказал приглушенно, подмигнул, воровато оглянулся. — Его даже господа лейтенанты боятся. — И в полный голос добавил, опять принимая важный вид: — Их благородие говорит: «Послужишь мне, отправлю прошение ко Двору, выхлопочу тебе благородный чин…» Так-то!

Куськин собирался еще о чем-то рассказать, но промышленные с мешками на плечах пошли к воротам крепости, забыв про бывшего связчика. Возле сторожевой башни они столкнулись с пушкарем Темакаевым в котовой шапке.

Тот смутился из-за нечаянного убийства их земляка Бабыкина, но, тут же взял себя в руки, взглянул на тоболяков с удалью и вызовом.

— «Финикс» не приходил? — миролюбиво спросил Сысой.

Темакаев, не видя неприязни, поник, ответил, опуская глаза:

— На неделе в тумане видел! — Помялся, почесывая затылок, и добавил: — Только никто мне не верит.

— Отчего! — Удивленно взглянул на него Сысой. — Нынешним штурманам зима не помеха.

— Я тоже так думаю! — согласился Темакаев. — Да только… — Опять смущенно помялся. — Стоял в карауле на батарее, под утро шла зыбь, полз туман. Вдруг разнесло окно в море, гляжу, под малыми парусами бортом к волне дрейфует фрегат. Хотел уже из пушки пальнуть — а он пропал. Может, другой какой корабль, может «Финикс» в тумане проскочил мимо залива. Если он, то со дня на день должен подойти.

— Хорошо бы, — проворчал Васильев. — Мы уже сусеки выскоблили…

— У Филиппа не отощаешь! — раздался насмешливый голос за спиной. К ним шел Тимофей Тараканов. — Давно вас жду. Пора партию собирать.

На нем была парка поверх шерстяной рубахи, голова острижена, как у квихпака, на щеках щетина — от сбритой бороды.

— Не болел? — спросил Сысой.

— Хлеб кончился, а как на юколу перешли — вши заели. Вот и обрил патлы, чтобы им не разгуляться.

Звонили к обедне, но народу возле церкви было мало. Смеясь и шаловливо крестясь, на крыльцо взбежали, чернявые креолы и кадьякские дети. В притворе упали на колени в детской, игривой молитве. «Совсем как на отчине» — удивился Сысой. С клироса сошел долговязый Афанасий, о чем-то ласково спросил детей на гнусавом европейском языке. Ребятишки, смеясь, заквакали в ответ. Тоболяки переглянулись — монахи учили школьников другим языкам.

Степенно кланяясь и отвечая на поклоны, из свечной лавки вышел убогий Герман в латаном подряснике, узнал Сысоя с Василием, подошел. Они поклонились.

— Здоров ли?

— Слава Богу! А вы как зимовали? — Светлые глаза инока смотрели на стрелков печально. — Редко на исповеди бываете. Грех! — вздохнул и добавил: — А за молоко спасибо. В скоромные дни пьем и вас добрым словом вспоминаем.

За репу благодарствуем. Храни вас Господь! — Он обернулся к детишкам. — Наши питомцы, — сказал. — Школьники. Скоро и твоего сынка учить бы надо.

Сысой пожал плечами, отводя глаза: дома о том было говоренопереговорено и решено оставить Петруху при хозяйстве. Монахи худому не научат, но что с мальчонки будет, если с таких лет станет жить по казармам?

— Заходите после полудня, поговорим, — кивнул инок.

— У нас сход, батюшка!

Мерцающий свет в добрых глазах монаха озадаченно мигнул, он наморщил лоб.

— А нас не приглашали.

Тоболяки отстояли литургию, пошли к причастию после протиснувшихся вперед кадьяков и колошей, при том стыдились своей природной брезгливости, как греха: одно дело — Никольский приход, где все друг друга знают, другое дело — здешний, туземцы хоть и крещены, а чужие. У кадьяков в обычае похваляться, кто какую дрянь ел, колоши разборчивей в еде и чище телом, но у них свое, чуждое. В Павловской церкви всегда было много любопытных зевак из инородцев.

По случаю воскресенья поселенцы и промышленные отдыхали, только на стенах маячили караульные. После службы Сысой с Василием отправились в казарму, там им сказали, что схода не будет: передовщики уже все за всех решили. Тоболяки хотели уже идти к правителю, доложить о своем житье, но их снова нашел Тимофей.

— В пакгауз зайдите, — сказал тихо. — Давно вас, набожных, ждем.

Поговорить надо!

Возле скрипучих ворот склада на бочонке сидел Демид Куликалов и со строгостью поглядывал на проходивших. По всему было видно, что уже пропустил чарочку.

— Здорово живешь, Демид Ильич? — поприветствовали его стрелки. — Слышали, тебя в Якутат управляющим прочат?

— В Иркутск енерал-губернатором зовут, да выбираться далеко! — Без смеха в глазах ответил передовщик и кивнул на ворота: — Заходи!

Здесь на бочонках и ящиках сидело человек сорок барановских дружков. И сам в урильей парке поверх голландской шелковой рубахи, без шапки — лысоват, усат и добродушно насмешлив.

— Коли тоболяки явились, души от греха ослобонив, пора и погрешить!?

Старовояжные служащие загалдели, оживляясь.

— У монахов причастились, теперь с нами, грешными, — налил из бутыли в знаменитую круговую чашу-братину.

Сысой с Василием приняли ее, перекрестились, отпили по глотку. В пакгауз вошли братья Кочесовы и Тараканов, собиравший стрелков по крепости. Приложились и они к братине. А когда ее пустую вернули Баранову, правитель встал, призывая к тишине.

— Теперь можно и поговорить. На днях подумал: чем наших мнительных попов звать да крикливых дворян со всем нынешним сбродом, приглашу-ка верных друзей-товарищей, поговорю с ними по душам. А то, как наше дело спасать — так вы, как орать да компанейский хлеб требовать — так сотня глоток.

«Бу-бу-бу!» — донеслись удары с берега бухты.

— Что это? — спросил кто-то.

— Господин Талин готовит к походу «Северный Орел»! — усмехнулся в усы Баранов. — Прошлый год отказался сопровождать партию — новые земли искал возле устья Медной реки и в Кенайской губе. Я предписывал ему идти на юг от Ситхи до европейских владений, к крепости, которую, говорят, гишпанцы продали англичанам. А он, как понимаю, туда не пошел, судовой журнал мне не представил и туманно рассуждал об аглицком присутствии в гишпанских владениях. Этот год, вопреки предписанию, собирается искать земли к северу от Прибыловых островов…

— Неужели отдашь ему пакетбот? — удивленно спросил Медведников.

— А что делать, Васенька? — развел руками правитель. — У него и у господ лейтенантов в контракте написано: «Делать промеры глубин, составлять карты побережья, искать новые острова и земли». Талин один раз удачно сгонял транспорт в Охотск и возгордился… Наше счастье, что лейтенанты Сукин и Машин кораблей не требуют. Зиму были в ссоре меж собой, хоть в одной комнате жили. Теперь помирились, но перессорились с Талиным. Бурду из кореньев поставили. Вчера присылали Куськина ружейный ствол просить. Раку гнать собираются… Их счастье, что не я им жалование плачу — Компания. Эхэх! На Сукина я надеялся — потомок одного из первых сибирских воевод…

— Для кого крепость строили? — хмуро заворчали братья Котельниковы, Савва и Ларион: — Думали, по-русски заживем, чинно и по старине…

— Как их блядородия появились, мы в своей крепости — будто в гостях, — пророкотал Медведников.

— Не жалейте о том, детушки, — сверкнул глазами Баранов. — Крепость десяти лет не простояла, уже прогнила, — улыбнулся, обводя дружков хитроумным взглядом. — Пусть им остается, мы новую построим…

На общем сходе от таких слов был бы рев. Здесь друзья правителя хмуро молчали, ожидая, что еще он скажет.

— Ни о чем не жалейте, детушки! — Баранов наклонился, вытащил из-под ящика четверть и налил до краев круговую чашу. — Много холуев, крикунов и бездельников выявилось за эти годы. Господа дворяне давно бы с голоду сдохли, в своем дерьме сгнили, кабы не они…

— На Ситхе строить хочешь? — хмуро спросил тощий Острогин.

— Там, детушки! Там должно быть нашей столице. Республиканцы из Северных Американских Штатов, англичане, гишпанцы — все мечтают закрепиться на Ситхе, да сил и духа не хватает. Там каждый год бывает полтора-два десятка торговых кораблей. Если укрепимся — вся торговля будет наша…

— Я тебе прямо скажу, Андреич, — поднялся Федор Рысев, вояжный с девяностого года. — Надоело топором махать. Но было бы ради чего, потерпел бы. А то ведь, не успеем построить — понаедут всякие ряженые, шепелявые, на наших трудах станут свой закон править.

Сотня глаз смотрела на правителя с одним вопросом. Почувствовав вдохновение, он поднял братину, отпил глоток и пустил ее по кругу. А когда вернулась она с остатками зелья, встал — седой, поджарый, мускулистый — лицом стар, осанкой молод.

— Многие из вас пришли сюда вместе со мной почти десять лет назад!

Помню разбитый галиот, голодную зимовку на Уналашке. На верную гибель шли! Но выжили, потому что была вера… Вспоминаю теперь — счастливое было время! Потом Павловскую крепость построили, монахов встретили, зажили богаче, грамотные штурмана стали приводить транспорт в разное время. Только вера пропадает, и духа былого нет: работаю, воюю, все будто во сне. А попал на Ситху — запела душа. Там наше место! — Глаза правителя сверкали. — Поставим острожек, чужих не возьмем. Теперь знаем, на кого положиться. И заживем на восточном рубеже империи: мы и Государь, а над нами — Господь… Все!

— Дворян, прихлебаев и чиновных — взашей! — прорычал из угла Васька Труднов. — Лучше алеутов и кадьяков возьмем.

— А, была — не была! Всех денег не заработать! — Тяжелым кулаком ударил по бочке Василий Медведников. — Возьмусь строить, но в последний раз…

Наливай! — …Труднов… Что нос красный? Не перепил ли?

— Он у меня всегда красный, таким уродился!

— Эх, легко с вами! — Радовался Баранов. — Разве на сходе так потолкуешь?

Попы одно талдычут, чиновные другое, поселенцам их каторжную правду подавай… Берись за строительство, Васенька. Человек двадцать определю тебе на компанейское жалование. Грузи, что надо, на «Катерину». Потаж пойдет с тобой штурманом.

— Вот те, бабка, Юрьев день! — проворчал Наквасин, насмешливо водя рыбьими глазами. — Один немец уже есть.

— Наш он! — загалдели стрелки. — Потаж ни с кем из чиновных и дворян не водится. Работящий, безотказный!

— Ты, Прохор, просился на Ситху промышлять, — обернулся Баранов к Наквасину. — Иди передовщиком! Малахов, прости нас грешных, тебе год-другой придется побыть в Кенайской губе. Как всех замиришь — отдадим промыслы тем, кто на Кадьяке останется. Ивану Кускову и Григорию Коновалову в Чугачах на Нучеке быть. Их промыслы к югу до Якутата.

— «Финикс» будем ждать или опять без припаса пойдем?

— Шильц рано транспорт не приводил. Это господа офицеры вас разбаловали. Как придет — харч отправим. А пока на юколе и бобрах потерпите.

Вам не впервой!

Седой Василий Малахов с недовольным видом проворчал:

— В Кенайской и сейчас мир. Все крещены трудами праведных Ювеналия с Макарием, клянутся в верности Русскому царю…

— Отчего же грозят попов перерезать?

Малахов смущенно пожал широкими плечами:

— Батюшки их местные нравы плохо знали: для них, что кадьяки, что кенайцы, — все одно. С венчанием напутали, рабов с тойонами уравняли. Сами погибли и народ в распри втянули, прости, Господи, — перекрестился передовщик.

Заканчивался контракт: Сысою с Василием после летних промыслов можно было возвращаться домой и Филипп все чаще заводил жалостливые разговоры о том, что останется один, сажал на колени Петруху, шершавой ладонью гладил по светлой головке, спрашивал: как тот будет жить без него, без деда?

— А мы тебя с собой возьмем! — говорил малец, и Сысой поддакивал.

— Конечно, возьмем, не бросим.

Сапожников вздыхал, качая головой, печалился пуще прежнего:

— Кому нужен, старый нахлебник, в чужой семье?

Васильев, с отросшей мужицкой бородой, тоже кручинился, с беспокойством выспрашивая дружка не собирается ли увольняться со службы?

— Тебе чего?! Жена тамошняя, работящая. А как я с бергалкой явлюсь? Она же все делает не так, как наши, слободские и посадские. Или те ее со свету сживут, или она на них войной пойдет… Прошлый год, без нас, Филиппа пугала. Говорит, спать ложился — бороду платком обвязывал, боялся — осмолит.

— Зато с тобой ласкова! — смеялся Сысой. — Моя-то все коров гладит…

Уродись алеутом, поменялся бы с тобой женами.

— Твоя работяща, — вздыхал Васильев. — С такой чего не жить? Ульке дай волю — весь день будет зевать да мух считать. Правильно Филипп ее учит. Еще бы год-другой пожила при хозяйстве, глядишь привыкла и обучилась.

— Понятно, на что ты намекаешь, Васенька, — посмеялся Сысой. — Я транспорт ждать не буду. Он может и в августе прийти. А до тех пор Филипп с Феклой меня умучают работой. Нынче в партию пойду, а там посмотрим.

— Это ты правильно решил, — обрадовался Василий. И, повеселев, как о пустячном, сказал:

— Тогда этот год я Ульку с собой возьму, сильно просится.

На Антипу-лисогона партии Медведникова и Наквасина погрузились на «Екатерину», под началом штурмана Потажа, монахи отслужили молебен.

Галиот, салютуя из фальконетов, вышел в холодное и капризное апрельское море. Две недели Медведников рыскал по факториям и одиночкам, собирая нужных людей, инструменты и материалы. Штурман Потаж вел судно, куда требовали, стоял вахту, сколько просили, беспрекословно отрабатывая жалованье.

Баранов на галере «Святая Ольга» собирался идти к востоку месяцем позже, после Николина дня. К этому времени партия Тараканова насушила юколы, запаслась чаячьими яйцами. Отстояв службу на покровителя всех странствующих и промышляющих, байдары партии под прикрытием галеры пошли к ситхинским промыслам.

Кричали чайки, увязываясь следом за караваном. Архангельский мещанин Иван Антипин, оглядываясь на Кадьяк, посмеивался:

— Сколько лет на островах! Хе-хе! Пожил, слава Богу! — С хитринкой в глазах кивал Сысою. — От Архангельска до Ситхи красивше твоей Феклы бабы не видывал. Ой, зря оставляешь ее с Филиппом… Седина в бороду — бес в ребро! По себе знаю!

— Ничего, — отвечал Сысой, смеясь одними глазами. — Даст Бог, не похудеет. Молока вволю, репа лучше, чем в Тобольске…

— Ой, смотри, мужик! Баба-то сильно красива. Попутает бес, а Филипп-то рядом… Не такой уж старый и креолку прогнал.

Василий с Ульяной прыскали от смеха, не оборачиваясь к говорившим.

Сысой делал вид, что не понимает намеков, но долго не выдержал, тоже рассмеялся:

— Ничо, даст Бог, от сглазу не родит!

Васильевы обернулись к Антипину, хохоча в полный голос.

— А что, — удивлялся их беспечности архангельский мещанин, — не скопец ведь Филька.

— Дед он наш! — Тоболяки стали грести веселей. Клокотала вода под кожаным днищем байдары. Солнце все выше поднималось над морем, лучилось иерусалимским крестом, суля благополучие.

Сысой склонился над черной водой, глянул в морскую глубь. Как из нави всплыло темное постаревшее отражение: будто дядька Семен глянул с того света. Стрелок отпрянул, бормоча молитву. Вскоре усилился ветер с запада, и караван решил изменить курс, правя в открытое море к якутатскому берегу.

Половина байдарщиков ночевала на галере. Вытянули на нее, просушили и смазали жиром свои лодки. Другая половина по-алеутски связала их в гибкий плот и провела ночь на воде. К утру ветер стих. Кругом было только море.

Не зная, на каком расстоянии караван от Нучека и Якутата, Баранов решил идти к северу. Запас воды был мал, уже к полудню выдачу пришлось сократить, и тут на горизонте показался парус. С галеры стали стрелять из фальконетов, сигналя, чтобы судно остановилось, но там делали вид, что не замечают пальбы и подняли дополнительные паруса. К вечеру ветер стих настолько, что сделался штиль. Караван байдар и галера под веслами стали догонять судно и узнали в нем пакетбот «Северный Орел». Он лавировал из стороны в сторону, отыскивая ветер, но вскоре вынужден был остановиться с обвисшими парусами. На палубу вышел подпоручик Талин и сказал, глядя на подходившую к борту галеру:

— Не чаял здесь встретить своих! А воды я вам не дам — у самого мало.

Баранов скрипнул зубами и повел караван дальше. Ночь провели, как прежнюю: половина байдарщиков ночевала на воде, другая на галере. Утром бочки из-под воды были сухими. Зарозовело небо, и вдали, блистая льдами, показалась великая гора. Она казалась обманно близкой, но все знали, как далек еще путь.

К полудню на горизонте заметили двухмачтовое судно с обвисшими парусами. Когда подходили к нему, кое-кто из промышленных уже держали во рту свинцовые пули — начиналась жажда. Алеуты, которые подошли к судну первыми, были допущены на палубу и плясали на шканцах. Капитан из республиканских штатов, узнав, что на галере находится сам Баранов, пригласил его в каюту, долго беседовал о ценах на меха и нынешних промыслах. Бостонцы поделились с партией пресной водой, в обмен на добытые меха продали муку, чай, тростниковый сахар и табак.

На другой день партия подошла к мысу святого Ильи, где в это время в одиночке жил Терентий Лукин. Завидев караван, он вышел на берег в высоких броднях, в длинной рубахе, от радости встречи даже Баранова обнял, с тоболяками расцеловался. Терентий много говорил и суетился, указывая, где положить байдары, куда нести груз. Русичи пошли в его дом, укрепленный частоколом и нагороднями, алеуты и кадьяки стали готовить стан на берегу, ловили рыбу и гонялись по заливу за нерпами.

В доме гостей встретила молодая чернявая женщина в русском сарафане, с покрытой головой. Из-за печки выбежал мальчонка двух лет, уставился на стрелков черными бусинками глаз. Лукин подхватил его на руки.

— И грех мой, и счастье, — сказал, обернувшись к Баранову.

Его женка расторопно накрывала на стол, улыбалась, стесняясь говорить по-русски. Гости трижды перекрестились и расселись на лавки.

— Как раз на Савву Стратилата родился, — Лукин опустил сына на тесовый пол. — Пусть послужит, как его покровитель — Святитель Пермский, только здесь, в Америке. Ему эта земля не чужая.

— Какой в том грех такого молодца родить? — улыбнулся Баранов. — Ты еще молодой. Мне — за пятьдесят, старик, а ведь тоже позапрошлый год колошка сына родила. Двадцать лет прожил без детей со своей венчанной, все подкидышей растил. Наконец, привалило счастье: дочь, потом сын, а монахи стали требовать забрать у меня единственного сына, чтобы самим воспитать, потому что я с колошкой не могу обвенчаться. Я не дал им младенца — так они на святого Антипу окрестили его Антипатром — «противу отца» значит, чтобы сын на меня не походил и блудником бы не был, — Баранов тряхнул головой, прогоняя заботы и обиды, пристально взглянул на хозяина фактории.

— А у нас к тебе разговор! — Выставил на стол штоф, стал доставать из мешка подарки. Самому Лукину протянул нож в сафьяновых ножнах.

Выдернул волос из седого уса, чиркнул клинком и перерубил надвое. Какой русич не любит хорошего оружия? Глаза у Лукина ожили, засветились.

— Опять воевать? — спросил.

— Не то, чтобы воевать, но жить придется по-воински.

— Было бы за что? — вздохнул Лукин.

— Да все за нее, за матушку-Русь!

— Где она, Русь, в которой есть место русичу? — усмехнулся Лукин.

— Доля наша такая! — качнул круглой головой Баранов. — Испытывает нас Господь, как воинов перед битвой, — не отречемся ли от Родины ради благополучной жизни. Зачем так надо — ему видней…

Лукин покряхтел, метнул на него взгляд из-под бровей, как поверх ружейного ствола.

— Эдак ты и холуев в святые возведешь!

Правитель же, вдохновляясь, стал говорить про русский острожек на Ситхе, где будут жить по правде и старине, в верности Руси и государю только надежные люди. Лукин опустил голову, скрывая блеснувшие слезы, покряхтел, покашлял, почесывая бороду, пробормотал, глядя в сторону:

— Думать надо!

— Что тут думать? — Запальчиво мотнул головой Баранов. — Не удовольствия же ради ты мотался по свету… Искал чего-то?

Лукин поднял прояснившиеся глаза:

— Русский дух, может быть, еще только и остался в суровом беглецком толке… Думать надо!

Водку он пить не стал, но выставил бочонок с таким крепким пивом, что промышленные вскоре запели, а Сысой с Ульяной пустились в пляс.

На другой день партия ушла в Якутат. Байдары двигались к югу медленно, то и дело останавливаясь для промысла. Галера далеко от них не отрывалась.

Не скоро караван достиг Якутатского залива. Едва лодки и галера стали видны с берега, к воде высыпало все население крепости и селения. Индейцы и русские поселенцы столкнули байдары на воду, стали грести навстречу партии.

Малое судно не могло принять на борт их всех, поэтому якутатские лодки кружили возле галеры прожорливой чаячьей стаей. Скаредно кричали поселенцы, спрашивая, не пришел ли «Финикс»? Привезен ли пайковый харч?

Индейцы бросали на правителя такие взгляды, будто Компания задолжала им жалованье за десять лет.

Когда Баранов сошел на берег, страсти немного поутихли, самые яростные крикуны стали выдыхаться. По гвардейски вытягиваясь, чеканным шагом к правителю подошел Иван Григорьевич Поломошный. Он был в новеньком сюртуке, в модной шляпе, с аккуратно выбритым лицом. Холодно поздоровавшись, управляющий потребовал себе замену и передал тяжелый пакет с докладными, где обстоятельно излагал причины, вынуждавшие его просить отставки.

Александр Андреевич повертел в руках пакет, сунул его за пазуху.

— Здесь все до единого канальи и твари, — сказал Поломошный голосом, приглушенным, как отдаленные раскаты грома. — Кому благодетельствовал — и те изменили…

Едва он отошел в сторону, к Баранову подступил Степан Федорович Ларионов — староста крепости. У него в руке был почти такой же сверток исписанных бумаг.

— Все ссоритесь? — Неприязненно поморщился правитель. — Нет бы, стол накрыть, баньку истопить…

— Баньку готовят, — смутился Ларионов. — А за один стол с этим… Я не сяду! — С тоской взглянул на торчавший из-под парки угол пакета Поломошного: — Должно быть, собрал все сплетни и требует суда на Кадьяке, а то и в правлении Компании?! — Резко мотнул головой в его сторону.

Баранов прибыл на Ситху в июне вместе с партией передовщика Тараканова. В Бобровой бухте, по виду уже не первый день, стоял «Северный Орел», на палубе пакетбота никого не было.

— Господин подпоручик новые земли ищет! — Презрительно прищурился правитель, проводя галеру мимо компанейского судна. Ни салютом, ни флагом суда не приветствовали они друг друга.

Возле Индейской реки, за кекуром, где был похоронен Лука Кочергин, поднялись стены казармы. Со стороны леса был поставлен частокол. Увидев галеру, строители Медведникова бросили работу и высыпали на берег. Одна за другой к галере подходили байдары партовщиков. Сысоя с Василием и Ульяной стали выгребать к берегу. Медведников, в мокрой рубахе без опояски с непокрытой головой, направился к ним.

— Лодыри сапожниковские?! — Улыбнулся в лешачью бороду. — Поди, забыли, как топор в руках держать. А мы тут на обухе спим, топорищем подпоясываемся… Ну, здравствуйте! «Финикс» не пришел ли?.. Жаль! Шильц, хрен аглицкий, наверное, ждет, когда распогодится. Он рисковать не любит. Да и зачем? Ему жалованье платят.

Прихрамывая, на берег сошел Василий Кочесов, со смехом стал спрашивать партовщиков на кадьякском наречии, не желают ли попариться? И хохотал, обнажая в бороде беззубые розовые десна:

— Ишь, чего говорят?! Шаман не велел мыться и стирать одежду, а про парную молчал — значит, можно.

Кабанов с Урбановым выволокли из лесу тесаное бревно, подтащили к крепости, бросили и неспешно двинулись к галере. У того и другого за кушаком по пистолету, на боку — тесаки.

— «Финикс» не пришел ли? — хмуро спросил Кабанов, отдуваясь и стирая пот с лица.

— Нет!

Он сел, стал набивать табаком трубку. Урбанов, вытирая лоб шапкой, просипел:

— Как дошли? Все ли живы?

— Все! — коротко ответил Сысой.

— Ну и ладно. Вы молодцы крепкие, отдохнувшие, потаскайте-ка лесины, а мы, по немощи, караульных подменим.

Краснорожий Труднов сунул за шиворот пятерню, выискивая колючие щепки.

— А может, Шильц того? — пробормотал, кашляя и выпуская дым из бороды. — Много товара должны прислать… Чего бы, не прельститься, да угнать транспорт в Кантон или еще куда.

— Кто его знает, — проворчал Медведников, косясь на товарища. — Выкрест — он и есть выкрест: душа потемки!

Афанасий Кочесов нетерпеливо топтался на кекуре, перебрасывал фузею из руки в руку, поглядывал вниз из-под руки. Наконец он дождался перемены караула, спустился со скалы, подошел к галере, только раскрыл рот, как Труднов сипло перебил его, пуская клубы дыма из рта и ноздрей:

— Не пришел «Финикс»! Шлет приветы всем голодным!

Баранов был доволен, что Медведников смог договориться с индейцами и те не препятствовали строительству крепости. Они часто приходили сюда, с важным видом глазели на работающих, или начинали плясать, отрывая строителей от дел. Но место Баранову не понравилось: слишком близко от индейского селения.

— На кекуре придется держать батарею, — указал рукой на скалу с маячившим на ней караульным. — Завладеет противник высоткой и будет сверху простреливать укрепление.

С небольшой ватажкой гребцов он обошел вокруг острова на галере, но лучшего места так и не нашел, стал устраивать пиры тойонам и их знатным сородичам, одаривал и ласкал нужных ему индейцев, убеждая идти в подданство России, за что Компания обязывалась снабжать их всех нужными вещами и охранять от врагов.

Промыслы возле Ситхи были хороши, но индейцы охотились на воде хуже русских, стреляя зверя из ружей. Алеуты, кадьяки, чугачи из партий братьев Кочесовых, Наквасина, Урбанова и Тараканова за короткий срок добыли столько бобров, сколько все компанейские партовщики за прошлый год. При том, два десятка русских стрелков все время валили лес и таскали бревна, десять — несли караул, отдыхая от трудов строительства.

Не нравилась Сысою Ситха, как бы ни расписывал ее прелести Баранов.

Лес сырой, густой, с деревьями в три обхвата. Их корни оплетают саженный слой падших и гниющих лесин, покрытых мхом, под ними — вода и камень, земли нет. И все это переплетено колючим вьюном. В лесу много маленьких черных мух, которые выедают открытую кожу хуже мошки. Смолы на деревьях мало, древесина рыхлая, поленья в печи долго шипят и дымят, прежде чем схватиться пламенем. Но стучали топоры, день за днем, с рассвета до заката, хрипели от надсады люди. Иногда за завтраком кто-нибудь вспомнит, какой нынче праздник, как его отмечают на Руси, и снова работа.

А пакетбот все болтался на якоре в Бобровой бухте. Подпоручик Талин под разными предлогами уклонялся от встреч с правителем. Баранов отправил к нему Сысоя с Василием в двулючке, требовал помощи в строительстве от его бездельничавших людей. Их лодка подошла к борту. Куськин и промышленный Белоногов, дремавшие на юте, долго выспрашивали, не пришел ли транспорт, нет ли у тоболяков водки и хлеба, потом нехотя поплелись будить капитана.

Подпоручик поднялся на палубу в рубахе и ночном колпаке, долго зевал, потягивался, прежде чем выслушал посыльных, а когда узнал, зачем те прибыли, — повертел головой, подергал редкими усами и заявил:

— Своих людей не дам!

— Бырыма сам приедет — хуже будет! — пригрозил Сысой.

Талин позеленел, затопал ногами:

— Пусть только явится: к мачте привяжу, выпорю! Так и передай купчине!

И еще скажи, чтобы пайковый харч прислал.

Баранов со своей канцелярией жил в бане возле Индейской реки, из которой, по поверью, кто ни выпьет воды — всю жизнь будет сохнуть по Ситхе.

Иногда он выходил на берег, водил подзорной трубой по морю. По субботам связывал в узлы бумаги, перья, чернильницы и перебирался в казарму ко всем остальным промышленным. В воскресенье к вечеру, когда баня выстывала и подсыхала, опять уединялся и скрипел перьями от зари до зари.

— Андреич! — Прибежал к нему посланный от караула Васильев. — Бригантина на рейде!

— Чья? — Отложил гусиное перо и потянулся Баранов.

— Под флагом Республиканских Штатов.

— Оружием торговать будут, — скаредно выругался правитель и, пригибаясь, вышел из низкой банной двери. На его носу краснел след от очков.

Индейцы на долбленых лодках уже гребли к судну, бросившему якорь. С бригантины салютовали Русскому флагу. С батареи ответил медный единорог калибром в четверть пуда. Баранов долго рассматривал в подзорную трубу палубу судна. Индейцев на нее не пустили, показывали товар с борта. Полтора десятка матросов с ружьями наблюдали за торгом.

— Шляются тут всякие, — проворчал, щелкнул трубой. — Васенька, скажи Тараканову, пусть возьмет людей и, как колоши перестанут крутиться возле бостонца, пусть он поговорит с капитаном, узнает, что и почем.

Ситхинцы с недавних пор как-то нехорошо стали посмеиваться над русичами, что они самые бедные, — порох и ружья не продают, одеяла и сукна меняют дороже, чем бостонцы и англичане. Баранов спорил, показывая наши добротные шерстяные одеяла и бостонские, ветхие, скупленные по приютам.

«Одеяло и есть одеяло» — азартно торговались ситхинцы. Они были проворней и остроумней эскимосских народов и своих сородичей — кенайцев с якутатами.

Вечером Тараканов с пятью удальцами побывал на бригантине, вернулся, не задержавшись и на час, сразу отправился к Баранову. Промышленные, ходившие с ним на торговое судно, пошли в казарму. Старовояжный стрелок, захлебываясь, рассказывал товарищам:

— Вот купцы так купцы — чертей наловили и торгуют! По сотне бобров за каждого рядятся. А у тех сиськи — во! — Показывал руками и крестился. — Меж ног, как у бабы… Если кто из колошей купит черного раба, другие от зависти звереют…

— Что так быстро? — спросил Баранов вернувшегося Тараканова.

— Чаем не угощали! — Усмехнулся передовщиик. — Оно и лучше — разговор короче… Харч у них только для себя. Меняют бусы, топоры, котлы, ружья и негров… Капитан удивлялся, что на Ситхе наша крепость. Сказал, что англичане в проливе Нушка не выдержали постоянных нападений и бросили крепость, которую купили у испанцев.

Об этом Баранов уже слышал от прибывавших торговых судов, зевнул и спросил:

— Кто капитан?

— Мистер Кокс!

Глаза у правителя стали круглыми, усы задергались.

— Кто-кто? — вскрикнул он.

— Кокс! А что?

Баранов обеспокоенно забегал возле баньки:

— Медведникова, Труднова, Кочесовых, Кабанова — ко мне… Сам тоже приходи, разговор есть!

Удивляясь странностям правителя, Тараканов пошел к казарме, возле речки встретил умывавшегося Кабанова.

— Андреич зовет! — сказал стрелку.

— Чего ему? — хмуро обернулся промышленный. С мокрой бороды стекала вода, по спине узлами ходили жилы.

— Не знаю, — пожал плечами Тимофей. — Сказал, что капитаном на бригантине Кокс, а тот…

— Кто-о-о? — Уставился на передовщика Кабанов разъяренными глазами зверя. Не дождавшись ответа, схватил рубаху и бросился к бане.

Возле недостроенных сеней казармы, покуривая, сидел Афанасий Кочесов.

Тараканов сказал ему:

— Баранов зовет тебя с братом и еще Медведникова с Трудновым…

— Чего ему надо? — пробубнил передовщик, не вынимая трубки изо рта.

— На бригантине прибыл капитан Кокс…

Афанасий подскочил, чуть не выронив трубку.

— У, е-е! — выругался и бросился в казарму. Через минуту оттуда выскочили все званные. Тараканов поплелся за ними, не дойдя до бани, услышал громкие голоса старовояжных и правителя, повторявшего:

— Оборотень, должно быть!

Тимофей согнулся в дверях, ступил в баньку. Все обернулись к нему и стихли. На заваленном бумагами столе горел жировик, лица говоривших были растеряны.

— Наш, проверенный! — Кивнул на вошедшего Баранов.

Стрелки вновь обступили его и загалдели.

— Батька, мы тебе верим, но для порядка бумаги покажи, — пробасил дюжий Медведников.

— Закуют в железо — не оправдаемся тем, что ты нам говорил, — хмуро добавил Кабанов.

— Все бумаги при мне, хоть на иных уже чернила выцвели! — Баранов вытащил кожаный бумажник с бечевой для ношения на шее. Открыл, нацепил на нос очки и стал перебирать старые слежавшиеся письма.

— Вот они! Читайте… Тимофей, у тебя глаза острей, — протянул листки. — Мой договор с главным пайщиком артели, с курским купцом Шелиховым.

Тараканов придвинулся к глиняной плошке с горевшим в ней жиром и мхом, стал читать с указанного места. — … Принять все необходимые меры против шведских каперов, под предводительством аглицких капитанов, стремящихся захватить угодья. Если каперы войдут в русские гавани или высадят десант… Всеми средствами и силами отразить его… Сделать отряд из американцев, приобща алеут или вымарать их красками, хитростью выманить команду на берег или заманить судно в опасное место, другим же напасть на него… приготовленным инструментом извертеть борта в нижних местах или иным каким способом сжечь его, скрывая при этом русских…

— Лихой был купец Григорий Иванович, царствие небесное, только случись следствие — он за нас уже не постоит, — беззубым ртом прошамкал Василий Кочесов, взял в руки письмо и стал разглядывать прочитанное, далеко отодвигая от глаз.

— Есть и другие документы, — обиженно проворчал Баранов. — Уж коли взялись выяснять — делайте до конца… Тимофей, читай! — …«От коллежского асессора Ивана Коха Александру Баранову, 16 августа 1790 г. № 21», — прочитал Тараканов и спросил: — Все подряд читать?

— Нет у меня от вас секретов!

— «…Секретнейше извещен я Его Высокопревосходительством генералпоручиком Иваном Алферовичем, что шведский король открыл умысел под его флагом сделать нападение на тамошние окольные места. К сему делу употреблен будет некто из англичан Кокс, который в начале 1789 года снаряжал судно, вооруженное четырнадцатью пушками, обитое медью и весьма хорошо снабженное парусами, именуемое „Меркурий“, которого изображение на корме в скульптурной работе имеется… Его Высокопревосходительство, основываясь на вышеописанных известиях, изволил предписать мне — снабдить вас о том ясными наставлениями. Во исполнение чего я рекомендую вам:

1. Во время вояжа, окажется ли где такое судно, и вы в том без малейшего сомнения уверены будете, и неприятельское судно пушечной пальбой намерение то явно откроет, тогда вы имеете долг, призвав Всевышнего на помощь, дать отпор грабителям и победить многоумством и природной храбростью российских людей, каковой неприятель наш лишен…

2. Во время бытности вашей на Алеутских островах и твердой земле Америки, рекомендую вам против всех приближающихся иностранных судов и кораблей принимать меры предосторожности… Но при том крайне остерегаться должно, кабы безвременной предприимчивостью не нарушить святейшего закона страноприимства, политических связей России, не отказать страждущим и прибегающим к вам от бед…» — И так можно повернуть наказ и эдак, — проворчал Кабанов. — Слава Богу, Кох еще жив, — голос промышленного стал спокойней, чем минуту назад.

Другие тоже притихли.

— Ты вот чего, — сказал Труднов Баранову, — под пули больше не лезь, не дай Бог, помрешь вперед нас, тогда нам не оправдаться…

— Это уж как Бог даст! — проворчал правитель. — Я вот о чем думаю, детушки. Капитан Мур, сообщивший нам о смерти Кокса, мог ошибиться, а мог и намеренно лгать. Потому советую всем быть настороже, в казарму и на батарею гостей не пускать, караулы усилить, лишнего даже своим не говорить.

— Куда больше усиливать? — пророкотал Медведников. — И так треть в караулах, работать некому, а талинские бездельничают.

На другой день матросы с бригантины шныряли возле русского селения.

Близко их не пустили, а удаляться от берега они боялись, чтобы не попасть в руки индейцев. Вскоре на шлюпке к Баранову прибыл капитан Кокс, ничем не походивший на бравого английского пирата, нападавшего на русские промыслы в Кенайской губе. Но его мирная внешность не успокоила правителя. Поговорив с ним, он стал выспрашивать о брошенной англичанами крепости. Капитан неприязненно усмехнулся:

— Скоро вернутся! Если вы закрепитесь здесь, им будет легче удержаться против немирных индейцев.

— Мы уже закрепились! — сказал Баранов.

Капитан ехидно рассмеялся:

— Вы сильны — пока на берегу, англичане и испанцы — пока на кораблях.

Скоро здесь будет много кораблей и вряд ли вы долго продержитесь против их пушек.

— Цыплят по осени считают! — Откланялся правитель и, взглянув на озадаченного Тараканова, не знавшего, как это перевести, кивнул ему: — Скажи: поживем — увидим!.. Ишь, вспылил, барышник, что в острог не пустили!

Вскоре к торговому судну подошла байдара с «Северного Орла».

Подпоручик в белых штанах и при шпаге поднялся на палубу.

— Должно быть, компанейскими мехами торговать собирается их блядородие! — переговаривались караульные. — Своим откуда быть? На «Орле» только Кривошеин, Белоногов и Сивцов — промышленные, остальные лодыри и дармоеды. Кривошеина не видать, похоже, бросил службу. Креол Сивцов их кормить не станет. На то он и креол, чтобы думать: а не много ли я работаю?..

К вечеру на палубе бригантины показался подпоручик в обнимку с бостонским капитаном. На байдару погрузили корзину и бочонок. Скучавший и злой Куськин, которого на судно не пустили, стал грести к Бобровой бухте.

Утром бригантина снялась с якоря и ушла к югу.

Пару дней «Северный Орел» стоял на прежнем месте без признаков жизни.

Потом на палубе появились больные от пьянства матросы, кое-как подняли якорь и парус. Пакетбот подошел к устью Индейской реки и встал там.

Клейменый поселенец Агеев начал кричать с борта, требуя от имени капитана морской паек. На крикуна никто не обращал внимания.

Тогда, цепляясь за ванты, на палубу выполз в одной рубахе навигационного искусства специалист.

— Управляющего ко мне! — стал кричать пьяным голосом.

Баранов, посмеиваясь, продолжал свои дела, не оборачиваясь к пакетботу.

Наконец с борта спустили ялик. Саженного роста каторжник сел за весла, стал грести к берегу. Чуть не перевернувшись на бурунах возле рифов, он едва выбрался на сушу. Баранов спросил, не дав ему раскрыть рта:

— На что пили?

— Гости угощали!

— Компанейскими мехами торговали? — Строго нахмурился правитель, невольно задирая голову рядом с верзилой.

Агеев ухмыльнулся, поцокал языком, нащупав рыбью кость между зубов.

— Ты вот что, Андреич, дай-ка ведро водки?! Их благородие требуют!

Баранов задумчиво помолчал, в глазах заискрились насмешливые огоньки:

— Хорошо! Пусть господин Талин представит судовой журнал и отчет о вояже, потом поговорим о пайке!

Агеев озадаченно поморщил клейменый лоб и взмолился:

— Андреич, хоть опохмели. Зря, что ли, греб? Вымок до нитки.

Щуря хитрые глаза, Баранов пристально взглянул на него и согласился:

— Что ж, опохмелить могу!

Через полчаса Агеев лежал на берегу без чувств на виду команды пакетбота. Талин ругал строителей и «самозваного» правителя-тирана. Ему подвывал Куськин:

— Благородное сословие голодом морят! Лавочник околоточный, разбойник Иркутский, кандалы по тебе плачут…

— Ишь, как спелись, — посмеивались строители.

— Васенька! — Баранов кивнул Медведникову. — У тебя голос погромче, крикни, чтобы подпоручик сдал судовой журнал!

— Вези журнал, твое блядородие, опохмелим! — громовым голосом закричал Медведников.

— Я учен писать на языке французском! — кричал в ответ подпоручик, мотая головой, как обессилевший петух. — Тебе не понять писаного… К мачте привяжу, выпорю! Варвары! Скифы!.. «Финикс» где?

— Ишь, как разбирает! — Труднов попробовал пальцем заточку топора. — Передохнут ведь с голодухи.

— У нас не богадельня! — жестко отрезал правитель и ушел по делам.

— В кандалы всех! — сипел охрипший Талин, кашлял, свешиваясь за борт.

Агеев, слегка протрезвев, поднялся, качаясь, пошлялся по стану. Никто с ним не заговаривал. Он сунулся в поварню, на него налетела креолка Катька, жена стрелка Лебедева, Ульяна Васильева чуть не огрела котлом.

— Темные вы! — Плюнул под ноги Агеев. — Манер не знаете. — Поплелся к берегу, где волна прибоя подбиралась к брошенному ялику. Столкнув его на воду, поселенец поплыл к пакетботу виниться перед хозяином.

До утра «Северный Орел» болтался на рейде, на рассвете поднял якорь и ушел к северу, в сторону Якутата.

Через неделю к Ситхе подошла «Екатерина» с грузом компанейских мехов.

Галиот прикрывал партии Демьяненкова и Кондакова. Мореход Потаж доложил Баранову, что дошел до испанского порта, против воли коменданта ворвался в бухту под видом необходимости ремонта. Испанцы там так немощны и малочисленны, что не пускают иностранцев, скрывая свою слабость.

Уже недалека была пора возвращаться партиям к местам зимовок, а транспорта все не было. Если островные народы на своей природной пище лоснились от жира, были здоровы и веселы, то русские люди без хлеба были вялыми и болезненными. Баранов все больше беспокоился, вызвал тоболяков с лесоповала. Они с радостью побросали топоры и явились к правителю.

— Кому-то нужно сходить на Нучек, — сказал правитель. — Вам, должно быть, больше всех туда хочется?! Я отправляю Потажа на Кадьяк: у нас скопилось слишком много мехов. А у колошей глаза завидущи, боюсь вести их в соблазн. И «Финикс» по времени должен быть в Павловской бухте, но почему-то к нам не идет… Зайдите в Якутат, заберите у Поломошного все меха.

После Потаж доставит вас в Новоконстантиновскую крепость к Кускову. Если у него есть мука, пусть поделится. «Екатерина» пойдет дальше, а вы обратно на байдаре. И поторапливайтесь, люди у нас изголодались.

Ульяна тоже засобиралась с мужем: она была рада оставить опостылевшие котлы на кадьячек, жен строителей. Вскоре галиот взял курс на север, она в алеутской парке до пят сидела на баке, смотрела на высокий берег с горными вершинами. С них струился свежий ветер с запахом снега и сохнувших трав.

Кренясь на борт и покачиваясь на волне, галиот шел в бакштаг вдоль берега, не меняя галсов, команда бездельничала. Потаж, поставив к штурвалу тоболяков, походил возле них, поглядывая, как держат курс, спустился в каюту и пробыл там с четверть часа. Когда поднялся наверх, от него попахивало спиртом. Напевая под нос, он взглянул на горизонт, на вершины, походил от борта к борту. Мореход был невысок, строен и подтянут, на обветренном лице розовой морковкой торчал нос, заглянувший не в одну сотню чарок.

— Откуда родом, братцы? — спросил, имея желание поговорить.

— Тобольские! — степенно ответил Васильев.

— А я — архангельский!

— Слыхали, что из крещеных немцев!

Напоминание об этом не понравилось штурману, он посопел и сказал с обидой:

— Какой же я немец? Еще мой дед, со всей немецкой слободой перессорившись, крестился в православие. Заморские купцы нос воротят оттого, что русский, вы — что немец. И всю жизнь так.

— На морду-то наш! — желая сгладить неловкость, сказал Сысой. — Охотский служилый Иван Гаврилович Кох, тоже из немцев, а говорят — шибко умный!

— Ну, спасибо, тоболячки, — усмехнулся штурман.

Сысой, не понимая, чем обидел морехода, добавил:

— В Тобольском много внуков пленных шведов: кто в казаках, кто в пахотных — люди как люди… Разве пьют поболе?!

— Поболе! — поддакнул Васильев, живший рядом с таким пашенным. — Сосед жаловался: руки — золотые, голова — светлая, рот — поганый. А так мужик. Пахать, косить…

Усилился ветер с запада. Галиот бросил якорь возле устья реки в виду Акойского селения. Не зная глубин, Потаж не решился войти в залив.

Покачиваясь на волнах, из селения вышли большие лодки. Индейцы просили разрешения плясать на палубе в честь прибытия судна. Команда угостила их травяным отваром и бобровым мясом, Сысой передал акойскому тойону Павлу Родионову, сносно говорившему по-русски, наставления правителя Баранова.

Тойон прислал ягод, луковиц сараны и рыбы, звал в гости. Но «Екатерина» спешила на Кадьяк.

Выбрав якорь, галиот взял курс на Якутат. Остались за кормой гостеприимные акойцы, промышлявшие на Компанию.

«Северный Орел» опять встретился в Якутатском заливе, он бросил якорь в полумиле селения. На его палубе не было даже вахты. Не приветствуя пакетбот, Потаж подвел «Екатерину» ближе к суше. Тоболяки и двое матросов из колониальных поселенцев сошли на берег, их встретили промышленные из партии Куликалова и якутатские служащие. В кафтане и мягких сапогах к гостям вышел Степан Федорович Ларионов.

Здесь мало что изменилось. Посмеиваясь, Сысой вспоминал наставления главных пайщиков и компаньонов о строительстве каменного города. Каким был редут пять лет назад, таким и остался, только кое-где обвалились стены. К полузасыпанному крепостному рву жалось селение «Славороссия»: землянки, срубленные на скорую руку, хижины, индейские таны из полубревен. Одеты поселенцы были плохо: на иных вместо рубах — парчовые и шелковые женские платья, которых присылали больше нужного из-за дороговизны.

Приняв бумаги, Ларионов долго читал их, ворча под нос. Потом вскочил, походил из угла в угол и схватил шляпу:

— Пойдем, — сказал решительно.

К запасному колониальному магазину была прирублена горница, ее венцы еще не почернели от ветров, дождей и солнца. Вдвоем они поднялись на крыльцо, вошли в низкую дверь. Тотемский купец Иван Григорьевич Поломошный собирал вещи: на лавках, столе и полу было много узлов и корзин. Сам приказчик сидел у окна и что-то торопливо писал. Он молча взглянул на вошедших поверх очков и снова углубился в свое занятие.

Ларионов, глядя на него неприязненно, достал бумаги, полученные от Баранова, положил на стол, сам, сняв шляпу, сел на лавку. Перекрестившись на образа, не понимая, зачем он здесь, Сысой тоже сел.

— Господин правитель распорядился передать меха на галиот! — сказал Ларионов, непонятно на что сердясь.

— В этом нет необходимости! — пробормотал Поломошный, продолжая писать. — Я ухожу на Кадьяк на «Северном Орле», сам доставлю компанейский груз.

— Иван Григорьевич, изволь взглянуть на присланные бумаги, — багровея, прохрипел Ларионов. Сысой не мог понять, чему сердится староста. Если управляющий решил доставить меха сам, то команде «Екатерины» работы меньше. Он встал, не желая быть свидетелем чужой распри.

— Нам лясы точить некогда! Вы вот что: или груз сдайте, или расписку, что выдать его отказываетесь.

— Я никаких расписок не даю! — пробасил Поломошный, снял очки, пристально взглянул на промышленного: — «Финикс» не пришел ли?.. Тогда с Богом! Харч у нас кончился, как утверждает Степан Федорович, — кивнул на Ларионова. — Что даст — ваше счастье, нет — я ему не указчик.

Ларионов с Сысоем вышли на крыльцо.

— До чего зловредный человечишко?! — староста пнул подвернувшийся камень. — Все ему надо сделать поперек!

— Не стоит серчать, Степан Федорович! — Сысой метнул на него удивленный взгляд. — Отпиши Бырыме и мы пойдем к Нучеку.

На Преображение галиот «Святая Великомученица Екатерина» вошел в Константиновскую бухту. Вместо черных, торчащих из земли горелых бревен, на острове поднялась новая крепость с восьмигранными башнями, с окованными железом воротами, со стенами в две сажени. Со стороны леса был ров. На кладбище промышленные подновили старые кресты.

Увидев «Екатерину», на берег вышли стрелки и работные чугачи. Все они ждали транспорт, но никто не подал вида, что разочарован прибытием галиота от промышлявших партий. Хозяева подхватили гостей под руки и повели к себе. Из крепости вышел передовщик Кусков с отросшей до плеч гривой. В его волосах виднелись нити проседи, лицо было выбрито, чтобы местные девки любили и Катька, не понимавшая русской красы.

— Доброго здоровьица, Иван Александрович! — приветствовали его тоболяки. — С Яблочным Спасом тебя… Катерине Прохоровне поздравления и поклон от Александра Андреевича!

Катерина сверкала черными глазами, радуясь встрече. Она была простоволоса, как девка, в шелковом барском платье. Бросилась к Ульяне, приняла корзину с репой, переданную Лукиным, восторженно ойкнула, что-то зашептала подружке на ухо. По случаю светлого праздника в крепости не работали. Промышленные были принаряжены и чисты. Гостей повели в баню, накормили, затем толпой, отправились на кладбище. Григорий Коновалов с дружком Галактионовым шли впереди и по-хозяйски указывали, где кто лежит.

И здесь уже было много знакомых у Сысоя Василием, у Ульяны еще больше.

К соборному столу она вышла в шелковом платье с непокрытой головой, на которой вместо платка или кички копной были уложены волосы. Васильев взглянул на жену, охнул, застонал и сел на пол, промахнувшись мимо лавки:

— Срамота-то какая!

А Григорий Коновалов смотрел на Ульку с таким восхищением, что она зарозовела, опустила глаза с подрагивающими ресницами, придерживая пышные юбки, склонила голову с башней золотых волос.

— Ну и как я тебе нравлюсь, Гришенька?

— Царевна! — прохрипел Коновалов с таким неподдельным восторгом, что Ульяна зардела еще краше. А он, взяв себя в руки, тоскливо улыбнулся, расправил по груди пышную бороду, заломил шапку: — Меня бы такая хоть раз от души поцеловала — кожу бы дал с себя содрать!

— Так-то, Васенька! — Поклонилась мужу Ульяна. — Людям нравлюсь.

Купи-ка ты мне это платье.

— Пусть Гришка и покупает, раз ему нравится! — проворчал Васильев.

Коновалов, сверкнув глазами, сбил шапку на затылок, встал фертом:

— Дозволь, царевна! Сделай счастливым, прими подарок!

Но Ульяна опустила голову, подхватила длинные полы и кинулась вон, скрывая слезы.

— Эх, Вася-Вася?! — укоризненно взглянула на Васильева Катерина и ушла следом за ней.

— А чего такого я сказал? — удивленно пробубнил Васильев, в недоумении почесываясь и переминаясь с ноги на ногу. — Срамота русской бабе в такой одеже… Еще бы, как колошка, вышла на люди голой.

— Васька! — зло прорычал Коновалов. — Не купишь жене платье — сам куплю, надену на свою полюбовную чугачку, выкрашу ее вохрой и буду думать, что с Улькой сплю…

— Тьфу на тебя! Кобель старый. И когда только отвяжешься от меня?! — разъяренно вскрикнул Васька и ушел следом за женой.

Глаза у Ульяны просохли быстро: не прошло и десяти минут — она смеялась, вихляясь, как кадьячка в шелковом платье, с непокрытой головой обносила всех пареной репой вместо яблок, как это водится в Сибири на Спас.

Катерина наливала в чарки пиво, приговаривая:

— От Лукина, значит, освященное!

— Эх, нет с нами старого! — Покачал головой Кусков. — Некому почитать для души, что пристало в этот день.

Отпели, отгуляли Спас, видно раздразнили силу темную, нечисть завистливую. Стали на небе собираться тучи, засвистал ветер — удалеемолодец. Извиваясь в похабных плясках, заскакали по морю жгуты смерчей. От их буйств взбеленились волны. Среди ночи разыгралась буря в устье реки Медной. Ветер рвал с корнями деревья и швырял в море, волны захлестывали малые острова и камни.

В Новоконстантиновской крепости люди сидели за теплыми стенами и радовались, что у них есть крыша над головой. В это время специалист навигационного искусства подпоручик Талин из последних сил правил пакетботом и ругал команду. В тех самых местах, возле острова Сукли, попадал в ураган Василий Медведников на галиоте «Три Святителя». С надежными друзьями, боровшимися со стихией, он спасся тем, что ушел в открытое море. Подпоручик был хорошим мореходом, но в бурю оказался одинок. Приказчик Поломошный молился, не выползая из кубрика. Куськин лежал под трапом, намертво вцепившись в него руками. Ни пинки, ни крики и уговоры не могли заставить его подняться. Агеев с четверть часа бестолково метался по палубе и, не сумел даже закрепить спущенные паруса. Вскоре его смыло за борт. Наверху работал один промышленный Белоногов, креол Сивцов, матерясь и плача, отчерпывал воду.

Подпоручик увидел на гребне набегавшей волны лиственницу со стволом в три обхвата, взмолился о чуде, но дерево обрушилось на пакетбот со страшной силой, сломав мачту и разбив перо руля. «Северный Орел» понесло на рифы. За ними виднелась песчаная отмель. Чудом уцелевший мореход бросил бесполезный штурвал, взглянул на берег и подумал, что у него есть шанс выжить.

Шторм бесчинствовал два дня, потом стал утихать. Вскоре прояснилось небо и показалось солнце — редкий гость в Чугацкой губе. Как только улеглись волны, к Новоконстантиновской крепости подошли байдарки чугацких партовщиков и привезли «косяка» в драной парке поверх голландской кружевной рубахи.

— Господин мореход, вы ли? — удивился Кусков.

— Я! — ответил привезенный. — Потерпел крушение возле острова Сукли.

Команда и приказчик Поломошный погибли. Часть груза и обломки судна выброшены на берег.

— Вот так встреча, барин?! — подошел Сысой. — Холопы твои живы ли?

— Все погибли! — равнодушно ответил Талин.

Сысой скинул шапку, стал креститься с испуганным лицом.

— Баню ему надо! — Указал на спасшегося Кусков. — Должно быть, голодный. Займись-ка горе-мореходом, — приказал Сысою.

Он повел подпоручика в выстывшую баню, растопил каменку, принес воды.

— Сиди, грейся, подбрасывай дрова, а я тебе поесть принесу.

Вскоре вернулся с китовиной, с диким луком и ягодой, обычной едой промышленных. Кусков дал полуштоф раки, чтобы согреть морехода изнутри.

Тот накинулся на еду. Сысой отщипнул кусочек китовины, пожевал, вздохнул, мотнув головой:

— Ишь, как судьбы сводит! — пробормотал задумчиво. — С Куськиным от Иркутска шли, с Агеевым — от Якутска.

Офицер выпил, крякнул, поморщился.

— Что же ты даже не перекрестишься? — с обидой спросил Сысой. — Утопил людей, души загубил…

Штурман швырнул в огонь рыбью кость, пробормотал с неприязнью:

— Никчемные были людишки, зря им деньги давал и благодетельствовал…

Налей еще!.. Ох-ох! — Выпив, помахал ладошкой у рта. — какая гадость…

Сволота купецкая… Достойную гастрономию обещали, питье. Падалью кормят, ракой поят…

Сысой взглянул на него удивленно:

— Могли бы и этого не дать, после того как ты в море водой не поделился.

И какое брюхо тебя рожало?! — Сплюнул за порог, сунул в зубы чубук трубки.

— Ты-то кто таков? — насмешливо спросил офицер, неверной рукой сам потянулся за полуштофом.

Сысой подкинул дров, так как спасенный то и дело забывал про каменку.

— Меня-то с какой стороны ни смотри — пашенный сибирской слободы.

— Да какой ты пашенный-крестьянин? — Брезгливо кривился офицер. — Крестьяне живут по деревням, за море бегут только воры и лодыри… Да и по слободам — бродники, да сволота всякая.

Сысой бровью не повел, раскуривая трубку от уголька: он не мог даже обижаться на благородного.

— Дед сказывал: еще до меня огулял нашу суку лис. А та стара была и ощенилась в последний раз ублюдками. Дед оставил пару сучек, что больше на собак походили. Из-под хорошего кобеля потомство пошло лучше, кур уже не давило. И так несколько раз. По сей день у нас собаки хорошие. И люди в слободе так же. Были и бродники, — перекрестился, вспомнив рассказы про предка Епифана, искавшего Ирию.

— Все одно! — прокашлялся, прочищая горло, Талин. — Темнота, грязь! — В глубине его мутных глаз мелькнули живые искорки: — Ты хоть грубиян, а не дурак! Тебя бы образовать, побрить… Так вот, слушай, мужик, мы, дворяне, — люди государственные! Мы порядок держать должны, за вами, ворами и пьяницами, следить. А потому ты не попа неотесанного слушать должен, а меня, почитая во мне власть и культуру. Так-то! — штурман снова плеснул себе в кружку. — И угораздило же родиться в этой стране, с эдакой мразью рядом жить!

Двое россиян уставились друг на друга, разглядывая один другого, как диковинную живность: с любопытством, опаской и брезгливостью. Сысой смотрел в черные дырки глаз, видел бабью морду, засаленную косицу, кружевную рубаху, портки с женскими подвязками и думал, что никогда, пожалуй, не сможет объяснить этому барину своей правды, не сможет понять жизни, в которой доброй волей сосут устриц, говорят со своими детьми на чужих языках.

Штурман смотрел на молодого, заросшего волосами и дремучей бородой, изгоя, в броднях из сивучьих горл, вонявших прогорклым жиром — шелехом.

Не мог понять, чем этот полузверь, обвешанный деревянным крестом, ладанкой, образками и прочими дикарскими побрякушками, отличается от здешних индейцев и эскимосов.

Сысой мотнул головой, спросил:

— Ты песни поешь?

— Зачем? — не понял его подпоручик.

— Ну, выпил, душа веселья запросила? Если она у тебя есть.

— Я не мужик, чтоб орать и прыгать!

— Ну, что-то ты делаешь для… души?

— Я думаю, — пробормотал мореход. — Сбегай-ка, принеси еще этой дряни, я тебе потом денег дам.

Сысой затянулся из трубки, пустил дым в пьянеющее лицо, зло усмехнулся:

— Не сбегаю. И баню топить не буду. — Вышел на чистый воздух, выколотил трубку и сунул ее за голяшку.

— Дикарь! — пробормотал вслед подпоручик.

Кусков дал два мешка кукурузной муки и соли, выменянной на меха с торговых судов. Больше поделиться с Ситхой ему было нечем. Григорий Коновалов повел шитик в Якутат, высадил там посыльных от Баранова. Он должен был прикрывать свои промысловые партии. От Якутата до Ситхи со всеми селениями был мир и все-таки тоболяки одели Ульяну по-мужски, шли на байдаре с предосторожностями: колоши могли прельститься мукой и оружием, напасть из-за белой женщины, которую можно дорого продать дальним родам.

Василий то и дело вспоминал Новоконстантиновскую крепость, Кускова.

— Порядок у него! — восхищался. — Все по справедливости, по правде, хоть сам из купцов.

— Из тотемских мещан, — ласково перечила мужу Ульяна. — Только служил в Иркутске по коммерции.

— Все одно — купец, а пьет с умом, хмельным не бывает и лишнего не скажет.

— На что ему пить? — смеялась Ульяна. — Говорят, он в Иркутске потратил жалованье за двадцать лет вперед.

— Пропил, что ли? — Обернулся к говорившим Сысой, придерживая байдару веслом.

— То ли казенные деньги дал в долг, то ли в оборот пустил и потерял…

Катька говорила, но я не поняла. Жена у него была. А как узнала, что Ивану грозит долговая яма — сбежала с купцом. Он ведь Катьку в Охотске подобрал.

Та тоже с каким-то матросом венчана. Родилась на Уналашке у старовояжного стрелка. Отец вывез ее в Охотск, там помер, ну и пошла она по рукам. А как Баранов на Кадьяк собирался — прибилась к Кускову: молодой, лупоглазый, губастый, контракт у него бессрочный. Катьке Сибирь даром не нужна: она без хлеба живет — не мучается, под байдарой спит — и довольна…

— От бабы, от народ! — раздраженно заворчал Васильев. — Только что с Катькой целовалась, а тут чуть ли не гулящей обзывает, над мужем ее насмехается. Вот, пристанем к берегу, задеру подол… Тьфу ты! Спущу штаны, выпорю при друге…

— Так я ведь к тому, что ты у меня красавец, — Ульяна обняла мужа со спины за широкие плечи. — Я бы на Кускова, не прельстилась…

— Зато на Гришку пялишься, а он на тебя! — Васильев высвободился из объятий жены и мягче добавил: — Грести мешаешь. Перевернемся, не дай Бог, вытаскивай тебя… Одних платьев — куль.

Он поскупился на одно шелковое платье — пришлось купить пару. При воспоминании о цене и трате, ворчал: «Куда столь одежи? Пока одно платье сносишь, другое истлеет в сундуке».

Ночевали они на острове с небольшой песчаной отмелью. Прежде чем пристать — долго осматривались, не заметил ли кто. На берег вышли осторожно, следов не нашли, развели костерок под скалой, в закрытом со всех сторон месте. Взошла луна. Пока Ульяна с Василием пекли рыбу на рожнах, Сысой в одной рубахе вышел на отмель. Набегала волна, шурша гладким окатышем. Он пошел вдоль нее, высматривая на песке сухой плавник для костра. Вдруг, остановился, разглядывая странный камень под ногами, попинал его носком сапога, наклонился, ощупал. Занесенный песком и окатышем, измятый прибоем, под ногами торчал край большой медной фляги, в каких Компания присылала водку. Редкая находка, дорогая. Такую флягу выправить, почистить и можно поменять на десяток бобров. Сысой потянул ее на себя — тяжела. «Вот бы водка вместо воды?!» — подумал как о чудном и несбыточном.

Очистил от песка крышку, откинул, понюхал — ром. Осторожно сделал глоток — в голове зашумело.

Так бывало во сне. Видел хлеб, трогал его, щипал себя, чурался и крестился, подносил ко рту и… просыпался. Сысой посидел, соображая, во сне или в яви находится в сей час. Трижды плюнул через плечо, перекрестился, отхлебнул еще раз — ром!

— Разберемся, — пробормотал. Взвалил флягу на плечо и понес к стану.

— Компанейскую чарочку из матросского пайка не желаете получить? — спросил, глупо посмеиваясь и опуская флягу на камни. Васильевы обернулись, думая, что он опять дурит.

— Улька, у баб нюх тоньше. Сними-ка пробу?!

Ульяна вытерла жирные пальцы, открыла флягу, понюхала, отхлебнула и поперхнулась от удивления.

— Где взял? — просипела.

— На берегу!

Подошел Василий. Попробовал. Долго шевелил бородой, глядя на костер.

— Неспроста это! — сказал, хоть у самого глаза горели. — Нам на Ситху надо, а посреди дороги фляга с ромом. Козни чьи-то.

— Колоши подложили, чтобы Ульку украсть! — ухмыльнулся Сысой, радуясь находке.

— Те за флягу своих жен отдадут, — посмеялась Ульяна.

— Видать, нечистого козни! — прошептал Васильев.

— Ясное дело, святой покровитель такого не сделает, — посмеиваясь, теребил бороду Сысой. — Ладно, вот что: ты, Васька, выпей одну и хватит, другой раз наверстаешь, а мы с Ульяной — по две чарки… Тихо-тихо. Петь не будем.

Тлели угли, светились звезды. Шумел прибой, доносился рев сивучей.

Сысой с Ульяной лежали возле затухающего костра, одними носами выводили песню.

— Вась, а Вась?! Душа просит! — ласково пела Ульяна.

— Как дам в ухо — уймется!

— Да ничего не будет, кто нас видел?

— Цыц, дура! Чтоб еще раз взял с собой… Вот те крест! Сиди при котлах, дольше проживешь.

— На рудники бы тебя, Вась, — простонала Ульяна, покорно укладываясь под бок к мужу, — в большое начальство выбился бы. Глядишь, и я — в генеральши… У них такой порядок — каждую неделю новое платье.

Васильев засопел громче, показывая, что не желает быть генералом.

— Лукин сказывал, на мысу нашел штуку сукна, — пробормотал. — С чего бы?

На безымянном острове возле Ледового пролива, где промышляла партия Урбанова, трое плывущих к Ситхе увидели остывшие костры. На берегу сохли байдары, полоскала на ветру палатка. Людей не было. Тоболяки, с ружьями поперек бортов, подгребли ближе, покричали: никто не отозвался. Они переглянулись, думая об одном. Прикрывая друг друга, высадились, обошли камни, увидели разбросанные тела кадьяков и алеутов. Подкрались ближе и поняли, что они живы, но мертвецки пьяны.

— Если бы «Финикс» пришел без нас, Бырыма не дал бы сразу много выпивки, — сказал Сысой, опуская ружье. Василий под байдарой нашел алеута, протрезвевшего настолько, что мог говорить.

— Бостонцы напоили? — спрашивал, встряхивая партовщика.

Тот долго мотал головой и, собравшись с силами, сказал:

— Морской бог! — Пополз к большой байдаре, поставленной на бок, откинул лавтак и показал измятую прибоем флягу, в каких Компания присылала водку. Сысой открыл ее — на дне еще поблескивал спирт. Тоболяки удивленно переглянулись.

В это время на Ситхе старовояжные стрелки думали, как назвать строящийся форт. Баранов предлагал слова высокие, героические, заковыристые: «Врата России», «Новомосковия»! Но большинство стояло на том, что укреплению нужен святой покровитель. В море и у Американских берегов молитвы быстрей доходят до Господа через Михаила Архангела и Николу Угодника. Иногда правит промышленным Богородица, но реже и неохотней: у нее в России дел много. Другие святые и вовсе не озабочены делами русских людей в Америке. Говорили о названии крепости долго и спокойно, без споров и страстей: дело важное решалось неспешно. Думали бы и дольше, но был подан знак свыше и люди тщеславно истолковали его в пользу своих надежд.

Афанасий Кочесов на кадьякской байдарке с алеутским веслом шел вдоль берега, поглядывая на полосу прибоя — не выкинуло ли туши раненых зверей.

Вдруг он заметил черную доску в полтора аршина длиной. Передовщика удивила ее правильная форма и цвет. Приткнувшись носом каяка к берегу, он вышел на сушу, подошел ближе, перевернул доску и ахнул, опускаясь на колени. На него глянул грозный лик предводителя Небесного воинства. Белые крылья трепетали за спиной, строгие глаза смотрели в упор, в деснице блистал меч.

Выбросив из каяка все лишнее, Кочесов изо всех сил стал грести к крепости, высадился возле Индейской реки и направился прямиком к кекуру, на который перебрался Баранов, поставив там палатку.

— Братцы! — кричал на ходу, — чудо явлено!

Побросав топоры, к нему сбегались строители форта. Афанасий поднимал над головой икону, показывая ее всем, и радостно смеялся.

Потрясен был и сам Баранов, увидев светлый лик. Спустился с кекура, со слезами приложился к краю иконы.

— Знак это! — вскрикнул радостно. — Не напрасны были труды наши, коль удостоены наивысочайшего внимания… Называться форту Михайловским.

Здесь будет город под покровительством святого Архистратига.

Правитель принял икону из рук Кочесова, вышел на середину стана. Со всех сторон к нему стекались промышленные и работные люди, только караул оставался на своих местах, томясь любопытством.

— Господа! — голос правителя дрожал от благоговения. — Быть здесь рубежу Российскому, а значит, и нам, грешным быть! Поднимутся вскоре стены города и заживут люди счастливо… Слава тебе, Господи! Слава тебе! Наши павшие товарищи радуются на небесах вместе с нами…

— Байдара идет! — крикнули караульные. — Похоже, наша. Трое гребцов.

Баранов, сбитый на взлете вдохновенной речи, пошевелил усами и обернулся к морю, опустив икону.

— Не тоболячки ли возвращаются от Кускова? — пробормотал обыденно. — Вдруг хлеб везут?!

Едва лодка подошла к берегу, ситхинские промышленные подхватили ее с волны и выволокли на сушу. Ульяну вынесли на руках, Сысоя с Василием похлопывали по плечам, обнимали, радовались их возвращению.

— Вот молодцы-то! Мука и соль! А это что?

— Ром!

— Не бреши!

— Попробуй!..

Тоболякам стали рассказывать про явление иконы Архангела. Васька увидев лик, занес, было, щепоть ко лбу, но замер, нахмурился, приблизился к иконе, долго водил по ней носом, потом, торопливо крестясь, сказал:

— Видел я ее! То ли на Уналашке, то ли еще где…

— Все иконы по канону писаны, Васенька, — улыбнулся Баранов.

— У меня верный глаз. Эту самую видел и не так давно. Не дай Бог, на «Финиксе».

— Поклон всем от Терентия Степановича, — щебетала Ульяна. — Поздравляет всех с праздником, желает доброго здоровья и удачных промыслов… Завтра Успение.

Грех в праздник думать о житейском, но не могли веселиться ситхинские промышленные. Баранов не спал ночь, ворочался в палатке от тяжких дум, дождавшись утра, разбудил Сысоя, повел к себе. На столе из жердей и дранья лежала раскрытая карта. Правитель ткнул в нее пальцем:

— Здесь разбился «Орел», здесь выбросило сукно на мыс…

— Здесь мы нашли флягу, — указал Сысой, — а здесь урбановские алеуты.

Баранов положил на карту ладонь с растопыренными пальцами:

— Здесь найдена икона!.. Не может на такое расстояние разбросать груз с одного судна, — облегченно вздохнул. — Измаялся ночью, все думал о транспорте. Ничего, потерпим. Бывало, приходил в октябре. Мало ли что случается в пути.

После полудня, помолившись, все сели за праздничный стол. Женщины постарались, напекли и нажарили промышленных лакомств. Но русские люди глазели на лепешки из кукурузной муки. Разлили ром по чаркам, выпили без оглядки на грех — кончился пост. В России разговлялись свежениной — здесь без отвращения не могли смотреть на мясо.

Надо было говорить о высоком, но промышленные то и дело начинали спор не вынесло ли «Финикс» в Ирию, и могло ли всех скопом принять царство Беловодское. По времени пора было вернуться старому архимандриту Иосафу в епископском сане. Под его безгрешным началом многим грешникам на борту фрегата могли проститься грехи…

— А ром и водка причем? — горячась, спрашивали другие.

Спорщики чесали бороды, закатывали глаза:

— А чтоб все думали, что они утопли! Вдруг искать начнут. Выкинули часть груза по ветру и дело с концом…

Каждый по-своему доказывал свои домыслы пока не вмешался молчавший Баранов:

— Не поверю, чтобы старый Иоасаф бросил икону за борт, а Шильц — ром с водкой.

Тут стали посмеялся над собой и сами спорщики.

— Уж точно. Шильц и к воротам Судилища приволокся бы с недопитой флягой.

В середине сентября на Ситху прибыла «Екатерина» с грузом, но не с тем, которого ждали. Из трюма стали выгружать коров и телок, измученных качкой, лебедкой вытащили быка. Он долго лежал, принюхиваясь к запахам. Потом поднялся и, качаясь, как пьяный партовщик, сделал первые неверные шаги на новой земле.

«Финикс» так и не пришел на Кадьяк. Сысой со вздохом сказал Васильеву:

— Теперь уж точно зимовать будем с Филиппом!

Штурман Потаж передал Баранову несколько писем. Монахи слезно просили его вернуться в Павловскую крепость, где царит произвол штурманов, раздор приказчиков и вольность французская. Бакадоров сообщал, что не имеет сил положить конец бесчинствам чиновных и офицеров, перессорившихся между собой, поделившихся на враждующие партии, которые втягивают в скандалы работных и караульных. Наказать же зачинщиков он, Бакадоров, не может по своему чину.

— Ишь, как запели без власти?! — злорадно сверкнул глазами Баранов. — А то обзывали жестокосердым тираном. Хотели республику — получили, да еще пьяную.

Если у правителя и было желание явиться на опостылевший распрями Кадьяк, то он не мог себе этого позволить: Ситха требовала его постоянного присутствия, тонкой дипломатии с сильным, коварным и хорошо вооруженным хозяином земли. Баранов почти убедил тойонов идти в подданство России. Уже заготовлена была гербовая бумага об уступке части острова Российскоамериканской компании. Подстрекаемые сородичами, кичившимися своей вольностью, ситхинцы стали строить крепость рядом с Михайловским фортом.

Зная индейскую страсть к соперничеству, отговаривать их от этого было бессмысленно: можно только направлять.

Не выходя из палатки, Баранов три дня строчил письма и указы во все концы Заморской Руси. Кускову предписал идти на Кадьяк и навести там порядок. Если ко времени возвращения партий транспорт не придет, Поторочину и Баламутову приказывал подобрать надежных людей, сколько сами считают нужным, идти на Уналашку байдарами. Бакадорову предписывалось снарядить лисьи и песцовые партии к зимним промыслам.

Остальным, как обычно, готовиться к зиме.

Один из матросов с «Екатерины» рассказывал, что в еще августе на пути к Кадьяку видел «Финикс». Между делом Потаж передал об этом Баранову и от себя прибавил:

— Говорит, будто на штурвале стоял архимандрит… На «Финиксе» рулем правят два здоровых молодца… А тут старик — прямо Самсон в рясе…

Баранов позвал матроса-креола, обиженного на всю команду за насмешки, сумел разговорить его и дотошно выспросил все мелочи.

Галиот дрейфовал в тумане в двух милях от Александровского мыса, что находится на устье Кенайской губы, и подавал звуковые сигналы корабельным колоколом. Вдруг за кормой показался бак «Финикса» с золоченой надписью на борту. На нем матрос ясно увидел отца Макария, всматривающегося по курсу.

Потом мимо кормы галиота проплыл борт со сломанным планширем. Возле штурвала стоял архимандрит, то есть нынешний епископ, в рясе и без шапки…

Едва матрос пришел в себя от удивления и ударил в колокол, Иоасаф стал оборачиваться к нему лицом, но «Финикс» накрыло туманом, и все пропало.

Баранов подлил матросу раки, раз и другой переспросил о расстоянии между судами, о высоте борта, о бортовой надписи, которую подновили и исправили не так давно. Потом задумчиво пробормотал:

— В тумане, бывает, чего не привидится… Вынесло нас как-то на галере к Частым островам. Туман — будто черти в глаза мочатся. Стою на румпеле вторые сутки. Вдруг вижу — каргопольская улица, знакомый дом, на крыльце венчанная жена, взглянула на меня и как заорет: «Где содержание за полгода?» Я от страха румпель на борт и положил. А Васька Труднов с носа как заорет — камни по курсу! Тут все пропало, а мы чудом спаслись.

Креолы — народ обидчивый, ранимый. Матрос поводил черными глазами туда-сюда, не зная, что сказать, почесал затылок. Баранов спросил задумчиво:

— Отчего епископ на палубе и без шапки?

Матрос поежился, пожал плечами:

— Вдруг и, правда, привиделось?! — развел руками. — А как настоящий. По шкафуту фальшборт проломлен, на бизани — лохмотья от паруса… Во сне всякая мелочь так не является.

На «Екатерину» погрузили меха, лавтаки, бочки с жиром, байдары.

Промысловые партии возвращались по домам. На Ситхе оставались передовщики с надежными кадьяками и алеутами, решившими здесь зимовать.

Оставались Кочесовы, Наквасин, Кабанов, Тараканов, Урбанов, уговаривал Баранов остаться и Васильевых. Скотины у Филиппа поубавилось, зимой можно было обойтись без них. Но Васька с Ульяной заскучали по дому и по Петрухе, которого полюбили, как родного, стали проситься к Сапожникову на любые компанейские работы.

Перед отплытием компанейского галиота возле Индейской реки показался «Юникорн». Фрегат салютовал Русскому флагу и два дня бойко торговал с колошами. Когда торг утих, капитан прислал посыльного с предложением скупить оптом оставшиеся у него продукты и товары. Мистер Барабер спешил в Кантон.

Обмен был проведен к общему удовлетворению. Баранов начал было удивляться, что на этот раз не дождался подвоха от «друга». Но с фрегата спустили шлюпку с пятью гребцами, а «Юникорн» стал выбирать якорь.

— Зачем они здесь? — закричал Потаж с «Екатерины».

Капитан Барабер, усмехаясь, ответил:

— У меня нет лишнего фала, чтобы повесить этих смутьянов…

Среди брошенных был черный матрос с Сандвичевых островов.

— Ну, вот, опять довесок! — проворчал Баранов, выходя к берегу, куда правила шлюпка.

Пятеро с фрегата просили поддержать их до прибытия первого европейского судна и обещали отработать расходы на их содержание.

— Может быть, останетесь? — упрашивал Баранов Васильевых, провожая галиот. — Без дам, что за жизнь — и поглядеть-то не на кого.

— Так уж и без дам? — шаловливо посмеивалась Ульяна. — Шесть венчанных жен, кадьячки, еще и ситхинских девок прельщаете.

— Оговариваешь, золотце ты наше ненаглядное, — льстил Ульяне правитель. — От колошек какой прок? Ни полюбоваться, ни поцеловать, — Баранов выпятил нижнюю челюсть, передразнивая здешних индеанок, вставлявших под губу дощечки в полтора-два дюйма. — Я хоть стар, а на тебя смотрю и душе радостней.

— У Кузьмичева ситхинская девка живет, — посмеивалась Ульяна.

— Так то в услужении! — ухмыльнулся Баранов. Глаза его попыхивали плутовскими огоньками. — Я ему давал разрешение жениться на крещеной девице Ювенальевой.

— Крещеная-то крещеная, — смеялась Ульяна, — а не понимает, почему мужу нельзя иметь двух жен… Не глухая, слышу, в каком она услужении, — схватив мужа за рукав, прижалась к Васькиному плечу. — Спасибо за ласку, Александр Андреевич, до весны не пропадете. А там, даст Бог, вернемся.

— Ну, тогда с Богом! — поклонился правитель.

— На другой год, может быть, я с семьей прибуду и на зиму останусь, — откланялся с борта Сысой.

«Екатерина» с партиями пришла на Кадьяк до Покрова. К разочарованию промышленных, транспорта из Охотска не было. Пошлявшись по крепости, трезвые и злые, кадьяки и алеуты разъехались по своим жилам. Поторочин звал Сысоя на Уналашку за двойное жалование. С ним отправлялся Демид Куликалов и еще несколько известных старовояжных стрелков. Через месяцполтора они рассчитывали вернуться. Ульяна стала ругать передовщика, что сбивает мужнина друга с толка, а Сысоя за то, что слушает, когда жена дома ждет уж полгода.

Тоболяки набрали подарков в опустевшем запасном магазине и ушли к Сапожникову. Еще в полуверсте от одиночки запахло навозом. Вскоре залаяли собаки, кинулись навстречу идущим, не сразу узнав своих, смущенно завиляли хвостами. У ворот стояли Филипп с Петрухой за руку и Фекла в перовой парке.

Ульяна кинулась вперед, чмокнув Петруху и Филиппа, обняла подружку.

Сапожников подтолкнул мальчонку к отцу. Сын был в добротной парке, сшитой по росту. Сысой подхватил его на руки, как всегда после разлуки удивляясь, насколько он похож на родню. И шевельнулась под сердцем тоска по дому.

Фекла стояла, опустив руки, смущенно ждала, когда подойдет муж. Он схватил ее, прижал, подумал, целуя: «На этот раз не выпущу, хоть кричи».

Шумной гурьбой все ввалились в прибранный дом. Радостно крестясь на образа, стали раздеваться, развязывать мешки, раздавать подарки.

Фекла вспомнила про баню, выскочила в сени, схватила березовые ведра.

Сысой, приметив, что сын занят гостинцами, взялся за шапку. «Тут-то я ее и поймаю!» — подумал с веселой злостью. Пошел следом за женой. Она протиснулась в низкую дверь бани, увидела там мужа, подала ему наполненные ведра. Подхватив их, он рук жены не выпустил, привлек к себе, стал ласкать с жаром, снимать с нее парку, надетую по-алеутски на голое тело. Фекла, тайком крестясь, простонала:

— Баня — место нечистое!

Дым из каменки потянулся по потолку к низкой двери. Глаза щипало.

Было светло от маленького оконца. Но Сысой уже ничего не видел и не слышал, припал к жене, как жаждущий к роднику. Стыдясь, она одной рукой обнимала его, другой расплетала волосы, чтобы прикрыться.

— Ох, и дура, — шептал он, тяжело дыша, — уродись кадьячка с такой грудью, как у тебя на исповедь бы ходила без одежи, а ты от мужа прячешь.

Фекла вздохнула, шевельнулась под ним на скомканной парке:

— Тесто поставить надо!

— Улька поставит! — крепче сжал ее в объятиях Сысой.

— Дров хоть подкинь, прогорели уже! — застенчиво отвечая на ласки мужа, прошептала она.

— Успею!

— Каменка-то погасла! — глянул в окно Филипп.

— Знать, дрова хорошо колют! — рассмеялся Василий.

— И то, правда, — улыбнулся в бороду Сапожников. — Давно не виделись, милуются. Дай-то Бог! — Перекрестился на образа и вздохнул. — Нарожали бы детушек побольше да осели, дом большой срубили. Чего по морю шастать? Вот и я смолоду все куда-то рвался, воевал, земли открывал, тонул, горел, голодал…

Для чего? Только с вами и узнал жизнь.

Ульяна заерзала на лавке:

— Кобель замучит жену! Помогать надо!

— Сиди! — строго приказал Васильев. — Бабы от того краше становятся…

Сама же удивлялась: не приметила за Сысоем, чтобы с дикарками путался.

Как было оговорено после промыслов, к Михайлову дню из одиночек и факторий промышленные потянулись в Павловскую крепость на сход и обсуждение зимних дел. К устью Сапожниковской речки пристал куттер «Благоверный Князь Ростислав» под началом кенайского передовщика Василия Малахова. Старовояжные гости зашли в избу, Ульяна с Феклой стали накрывать стол. Малахов перекрестился на образа, скинул камлею и парку, сел на лавку, расправляя пальцами поседевший волос и сивую бороду.

— Однако мы с тобой не помолодели, — с грустью заметил Филипп.

— Это так! — вздохнул Малахов, глядя на него, и кивнул на тоболяков: — Давно ли юнцами были? Матерые мужики. — Помолчал, разглядывая нехитрое убранство дома, спросил вдруг:

— Возле вас корабль не является в море?.. А у нас перед Покровом и после каждую неделю являлся, дрейфовал вдали от берега. На фрегат похож. Паруса спущены. А чей, не разглядеть… На Александровском мысу нашли часть фальшборта. Плотник посмотрел, узнал свою работу с «Финикса», — Малахов поглядывал на тоболяков и на Филиппа с таким видом, будто хотел услышать ответ на свои домыслы: про «Финикс» говорили все и беспрестанно. — У вас-то какие новости? — спросил, опуская голову.

— А какие у нас новости?! — зевнул, крестя бороду, Филипп. — Корма скотине задал, навоз вычистил, коров подоил сиди, ремонтируй байдары к промыслам. И так каждый день.

— Хорошо живете, — грустно улыбнулся передовщик.

Гости переночевали, а утром ушли на веслах в Павловскую бухту. С ними уплыли на сход Сысой и Василий. Возле батареи «Ростислав» поднял весла и салютовал флагу из ружей.

— Что нового, пушкари? — задрав бороду, крикнул на скалу Малахов.

К воде спустился Чертовицын в добротной урильей парке поверх старенького сюртука, в сапогах из сивучьих горл.

— «Финикс» не приходил! — виновато развел руками. Видно, всякий прибывший в бухту первым делом спрашивал об этом. — Поторочин с Баламутовым тоже не вернулись. А Кусков вчера только прибыл с Нучека…

Тут такое дело: Бакадорова запугали, от власти отстранили, правит нами теперь консилиум.

— Что за хреновина? — спросили с «Ростислава».

— Монахи, штурмана, чиновные, безносый приказчик, толмач и несколько промышленных объявили себя народной властью, постановили до транспорта все работы прекратить, в караул ходить всем по очереди… Кусков вернулся, поди уже война в крепости, я туда не хожу, здесь ночую.

Гребцы с куттера опустили весла на воду. Малахов спросил Чертовицына:

— Судно в дрейфе не видали?

— Как не видать? Часто является, — будто о пустячном и ничтожном ответил отставной прапорщик. — Морок это! Перекрестишь — пропадет. Не к добру, должно быть, — печально взглянул на старых друзей.

У причала «Ростислав» встретил Иван Кусков. На нем под паркой клацал панцирь. Из-за кушака торчал пистоль. Рядом стояли Ворошилов и Москвитин — тоже вооружены до зубов.

— Давненько не виделись, соседушка! — обнял Малахова Кусков.

Здороваясь с тоболяками, сказал строго: — А вы могли бы пораньше прийти.

Живете недалече.

После полудня подошли байдары с Карлука под началом Афанасия Швецова. Передовщик с алеутами привез несколько бочек китового жира и мясо.

Сход начался сам по себе. Недовольные службой крикуны возмущались по казармам, собирая вокруг себя толпу. Двое распутных поселенцев из томских каторжных крестьян, присланных в 1794 году, кричали:

— Рассудите нас, люди добрые, не то перережем друг друга!

Распря началась из-за бобра, которого непонятно чья стрела поразила первой, и кончилась кадьячкой, которая сожительствовала с ними обоими.

Кусков согласился выслушать споривших и велел пригласить девку. Их обступила толпа любопытных. Вдруг в казарму вбежали безносый приказчик с подпоручиком Талиным, за ними монахи Афанасий и Нектарий. Положив подрагивающую от пьянства руку на эфес шпаги, офицер крикнул:

— По какому праву вы, простые граждане, беретесь судить себе подобных?

— По праву, данному мне законным правителем Российских владений в Америке и на островах, — ответил Кусков. На его бритых скулах заходили желваки.

— Это право принадлежит только нам, дворянам, избранным Богом и Государем, но не купцам и мещанам!

— Предъявите письменные свидетельства ваших полномочий, и я беспрекословно уступлю вам! — громче и злей сказал Кусков и протянул к офицеру руку с раскрытой ладонью. За его спиной, плечом к плечу, встали Ворошилов и Москвитин. Сысой с Василием неспешно придвинулись к ним.

— Еще чего? — Усмехнулся подпоручик. — Достаточно того, что я дворянин… Мы обязаны властвовать над вами не потому, что жаждем повелевать, а потому, что родились дворянами… Нет власти, данной не от Бога!

Так ли я говорю, преподобные отцы? — обернулся к монахам. — Те смущенно закивали. — Покажите невежам, где это писано в Евангелии, — подпоручик обернулся к Кускову с дружками. — Так же, как с них, духовных, спросится, не погубил ли кто из вас свою душу, — продолжал мореход с важным видом, — так с нас, дворян, спросится за власть и порядок, а с вас — за покорность…

— Ишь, как запел господин офицер! — зло рассмеялся Кусков. — Будто перед ним холопы… Среди нас тульских да курских — раз-два и обчелся, господин навигационный специалист. Здесь почти все потомки исконной Руси, вольного Новгорода: тотемские, устюжские, каргопольские, архангельские, со всей Сибири от Тобольска до Петропавловска… Ха! Не туда попал, ваше блядородие, — глаза Кускова пылали бешенством. Толпа промышленных загудела, сбиваясь в кучу.

— Вот выпорю тебя, мещанишко, и власть меня не осудит. Ты же, едва замахнувшись на дворянина, кончишь жизнь в кандалах…

Кусков захохотал, закинув голову.

— Ваше благородие желает поединка? На пистолетах, ножах, топорах?

Можно и на шляхетских шпажонках?!

— Дворянину не к лицу поединок с низкорожденным, — презрительно усмехнулся подпоручик и вдруг заметил, что толпа прихлебаев за его спиной смущенно редеет.

— Ты, пьянь тухлая, — больно ткнул его в грудь пальцем Кусков. — Да ты своими трясущимися ручками с шести шагов в бочку не попадешь! — Кусков шагнул вперед так, что подпоручик вынужден был отступить. — Да я плевком тебе башку проломлю!

Между ним и озиравшимся офицером кинулись монахи, грозя карой небесной. Безносый приказчик влез на китовый позвонок, закричал о блуде и разврате, грозя отписать самому Государю о неповиновении промышленных. И вдруг взвыл, выгибаясь дугой. Кто-то сзади вытянул его плашмя тесаком по ягодицам. Толпа захохотала. Подпоручик удалился с таким видом, будто вскоре вернется, приняв крайние меры.

Лейтенант Сукин заскрипел зубами, глядя, как при нем оскорбляют дворянина, протиснулся вперед, к Кускову, потребовал разговора с глазу на глаз.

— Я тебя не боюсь! — сказал с вызовом. — И твои разбойники мне — не указ!

— Я тебя тоже не боюсь! — глаза Кускова все еще блистали гневом.

Переломив природную гордыню, Сукин добавил:

— А всех этих масонов с господином Талиным, всех смутьянов — презираю!

— Я их тоже презираю! — в глазах Кускова появился интерес к офицеру.

Лейтенант помолчал, что-то тупо соображая:

— Ругают Россию, народ, царя, церковь… Я и сам вижу — все у нас плохо…

Но когда ругают выскочки, чьи деды были лекарями и сапожниками — досадно.

Я — не учен, как они, сказать им не умею… Тебя не боюсь, — повторился, — но за них вступаться не буду.

В эти самые дни от распрей ли людских, от злобы ли, затряслась на Кадьяке земля, да так, что печки в казармах рассыпались. Из чуть курившейся горы вырвался столб дыма и пламени. Загудела потревоженная утроба, гул, треск и взрывы доносились из-под земли, в воздухе летали пепел и сажа, от которых люди чихали и кашляли до изнеможения. Похоже — наступал конец света.

Тоболяки, обвязав лица тряпками, поспешили домой. Жены с плачем бросились им на шеи, перед кончиной уже не чаяли увидеться. Филипп с черным от сажи лицом, с воспаленными глазами, не мог удержать мечущийся скот. Втроем они заперли коров, задали им корма на два дня вперед. Семья закрылась в доме, счастливая уже тем, что все под одной крышей. Засветив лампадку, запели, единясь в домной молитве. Рассыпавшаяся печь остыла.

Домочадцы все тесней сжимались в круг, чувствуя светлую любовь друг к другу, и благость, которой смерть омрачить не в силах.

Прижавшись телом к телу, как алеуты в ненастье и невзгоды, они не выходили из дома два дня, согревая себя своим теплом. Но голодный скот разжалобил их. Сысой с Феклой вышли во двор, засыпанный пеплом, дали корм животным. Васька принес глины, обмазал печь, затопил, и в доме стало тепло. Сысой, повеселев, потянул Феклу на полати.

А с восточной стороны Кадьяка бурлило море, расступались волны, из воды вырывалось пламя. Оно поднималось все выше и выше, расправляя колышущиеся языки, как птица огненная крылья: одно трепетало, указывая на полночь, другое — на полдень. Но не было слышно, ни песни сладкоголосой, влекущей в царство смерти, ни песни радостной, вещающей о славе и жизни беспечальной. Те пламенные крылья, указав кому-то предначертанный путь, стали слабеть, а через несколько дней огонь и вовсе пропал, сгорев дотла, оставив среди волн черный остров с парящей вершиной. И начался проливной дождь.

Всю неделю лилась с небес вода, будто плакали ангелы и души, ввысь ушедшие, об оставлении взывающих к ним. Затонули низины, вздулись реки и ручьи. «Ну вот, не сгорели, так потонем среди грязи!?» — стонали в казармах и одиночках, ожидая гибели. Но кончился и дождь.

Зазвонили колокола на крепостной церкви. Заулыбались обессилевшие люди, надеясь, что беда пронеслась над их головами, а дальше будет только радость. Но беды еще не было: были только признаки ее близости.

Компанейский запас юколы, яиц и жира кончился к началу поста. У Сапожникова осенью был собран хороший урожай картофеля и репы.

Половину, по уговору, работные оставили себе, но в крепости начался голод, и к Юрьеву дню сапожниковские отшельники разделили свой припас надвое, к Спиридонию поделили его пополам еще раз. И все же им жилось сытней, чем в крепости.

Первыми оголодали безалаберные алеуты, не умевшие запасаться впрок, за ними офицеры и чиновные стали бродить по крепости с голодными глазами.

Добровольная прислуга уже не прельщалась их деньгами и бросила господ — лишь бы самим выжить. Те, отощав, стали ходить наравне со всеми по полосе отлива, собирать съедобную траву, рачков и моллюсков. Даже алеутам, целыми днями болтавшимся в байдарах посреди залива, редко удавалось поймать две-три рыбины. Стрелки шлялись по падям, но чаще возвращались с пустыми руками. Возле селений, завидев человека, собаки стремглав бросались в лес. Не подпускали к себе на выстрел даже вороны и чайки. Лютовал голод и в кадьякских бараборах.

Не обошла беда сапожниковское хозяйство. Перед Святками Ульяне сделалось плохо: ни кашляла, ни хрипела, но жаловалась, что внутри все болит, вскоре заметалась в бреду. Сысой побежал в крепость, привел Германа, оторвав его от школы и братских дел. Монах помолился, освятил дом, причастил и соборовал больную. Васька, глядя на него, почувствовал неладное, взмолился со слезами:

— Батюшка, сделай чего-нибудь?!

— На все Божья воля, — инок ласково коснулся его головы и ушел в крепость, отказавшись от провожатых. По его глазам Сысой понял, что Ульяне не выжить.

Печально встречала Рождество задружная семья Филиппа, хоть и было припасено в доме снеди больше, чем у других. Горел жировик, освещая побеленную печь, стол, поникшие лики святых. Васька оторвался от жены, почерневший, худой, посидел со всеми, уронил голову на руки и простонал:

— В Тобольске, нашлась бы добрая душа, заговорила лихоманку… А здесь кого просить? Не шамана же.

Фекла опустив голову, прошептала одними губами:

— Грех это! Может, Господь через гибель душу спасает. Наговором только тело исцеляют.

— Так погадай, пока черти не испортились! — смущенно попросил ее Сысой, водя ножом по скобленым доскам стола. — Теща-то, сказывали, ведьмачила, прости ей Господи! Должно быть, тебя учила?!

Васька, как услышал, так и вцепился в шитый крестами рукав Феклы:

— Попробуй! Помоги! На себя грех возьму, за тебя молиться стану?!

Она опустила голову, слезы закапали на подол. Вдруг поднялась, огрубевшая, чужая, сняла крест с шеи, скинула платок, тряхнула головой и рассыпались волосы по полу, укрыв ее всю.

— Медный котел принеси! — сказала хриплым мужицким голосом, от которого у Сысоя побежали по спине мурашки.

Он быстро сделал все, что велела жена. Она же, нашептав на воду, набросала в котел углей, сняла с Васьки крест и повела в баню. Сысой с Филиппом стояли под образами, молились за нее, как наказала.

В теплой еще баньке было сыро. Тишь и тьма среди выстывших, закопченных стен. Васька выбил искру из огнива, раздул трут, дрожащими пальцами засветил огарок свечи, взятый из холодных рук покойницы, путавшейся с нечистью. Завыл ветер, заскреблись мыши среди сухих веников, скрипнула дверь, качнулось пламя. Поставив на каменку котел, Фекла склонилась над ним, укрыв все своими волосами, нашептала что-то и, откинув с лица спутанные пряди, поманила Василия, шепча:

— Смотри, что будет!

Глянул Васька в котел, на воду, а там Ульяна, старая, худая, полуголая сидит в углу и со слезами что-то грызет…

— Господи, поми… — чуть не перекрестился он.

Фекла схватила его за руку, но было поздно: пропало видение.

Не оглядываясь, они вернулись в дом. Василий держал котел над головой жены. Фекла, бормоча заклинания, вылила в него растопленный воск. Зашипел он и застыл чудным комком. Слепок этот долго разглядывали, мужчины ничего в нем не увидели.

— Вроде, баба брюхатая! — прошептала Фекла. — Может, и ничего, обойдется еще… Ладно уж… Теперь идите из дому. Одна останусь с ней.

Мужчины вышли в сушильню, раздули камелек. Васька, ощупав крест на груди, вздохнул прерывисто, как ребенок после слез.

— Как вспомню, что в бане видел — сердце кровью обливается.

На другой день Ульяна пришла в себя, а Фекла слегла. Мужчины доили коров, варили еду, она же, не принимая ни мужа, ни сына, лежала три дня, глядя пустыми глазами в потолок. Потом слезла с печи затемно и молилась, ударяя лбом о тесовый пол до тех пор, пока не вылезли на лбу шишки вроде рогов.

— Ох, и дура баба, — сокрушался Сысой, глядя на нее. Утром увел жену в церковь. Когда они вернулись, наголодавшись вместе со всеми в Павловской крепости, Ульяна уже могла пить мясной отвар.

На Крещение в крепости стало совсем тяжко: двое умерли, семеро промышленных лежали. Устроив порядок, исполнительный и предприимчивый Кусков стал искать возможность к выживанию, жесткой волей заставил работать приготовившихся к смерти людей. Во все концы Кадьяка были отправлены малые партии. Все, кто в силах, ходили стрелять, что подвернется, ловить рыбу, собирать съедобное. Каждый день жили ожиданием Поторочина с байдарщиками. Под святого Афанасия-ломоноса, шатаясь от голода, к монахам пришли офицеры Талин, Сукин и Машин, просили исповедать и причастить отдельно от других. Афанасий пожурил двоих, что прилюдно восхищались иезуитами, называли миссионеров дикими но, видя плачевное состояние благородных, исповедал и причастил буянов. А те, повеселев, стали выспрашивать, отчего монахи живы и здоровы, хоть едят меньше всех, при том, не имея хлеба, мяса в рот не берут?

— Молитвой спасаемся! — привычно ответил иеромонах.

— Может быть, коренья какие знаете? — допытывались офицеры. — Так скажите нам, мы доброту вашу припомним.

На святого Ефрема Сирина к сапожниковским затворникам пришел стрелок Иван Антипин с каюрами. Работные алеуты взяли молоко и ушли обратно в крепость. Антипина же прислал Кусков с наказом для Филиппа — компанейский скот беречь, не резать, хоть бы и голодали, а Сысою с Васькой — плыть к югу острова и постараться добыть кита.

— Захворала, царевна? — склонился над Ульяной Антипин. — И так природных русских баб мало… А тут еще ты, — проворчал. — Из каторжанок уже половина перемерли.

Ульяна порозовела, виновато улыбнувшись.

— Ничо, теперь пойдешь на поправу, даст Бог, — старовояжный, низко кланяясь, перекрестился на образа. — Нельзя Ваську от больной жены отрывать, — тихо сказал Сысою. — Как-нибудь вдвоем доберемся до Толстого мыса, там знакомые партовщики помогут.

— Твоя правда! — так же приглушенно пробормотал Филипп. — Только вдвоем средь зимы идти в море — не дело. Работы по хозяйству мало, Васька с Феклой управятся, да и Петруха уже помощник… Я с вами пойду. Вы же ни языка, ни порядков их не знаете.

Фекла разбудила мужчин затемно. На столе уже стояла горячая снедь.

Филипп приподнялся на локте, прислушался к ветру и морю.

— Вроде, тихо! — зевнул, крестя рот.

На рассвете Сысой с Иваном Антипиным вынесли из сарая смазанную жиром трехлючку. Сапожников и Васька уже два раза сходили на берег, вынося ружья, одежду, припас. Устье речки было подернуто редеющим туманом. Вдоль скалистого берега на волне прибоя колыхались и скрежетали льдины. Называя трехлючку по-кадьякски пейтальком, Сапожников распоряжался, куда что класть. Сысой поцеловал жену, она перекрестила его, нехотя отстраняясь.

Где волоком через льдины, где водой, между ними, промышленные вышли в море и закачались на пологой волне. Сысой обернулся. Жена в парке все еще стояла, опустив руки, как раненая птица крылья. Он махнул ей, байдара пошла к югу и долго еще видна была гора, по склону которой ходили из крепости к Сапожниковской пади.

Пройдя около семидесяти верст без отдыха, чуть живые от усталости, промышленные выбрались на пологий берег и хотели ночевать, но в заливе показался кадьякский каяк. Как здесь принято, двое гребли однолопастными веслами, стоя на коленях и правили к месту высадки русских стрелков. Каяк подошел близко к берегу, один из гребцов сбросил капюшон камлеи, спросил, куда и зачем плывут «косяки». Сысой узнал Федьку — игацкого толмача и писаря, обрадовался встрече, пригласил его на берег. Но кадьяки предложили отбуксировать пейтальк в Угацкое селение.

Промышленные, посоветовавшись, решили воспользоваться предложением, снова натянули поверх парок камлайки, сели в байдарку и затянули ее обтяжки вокруг груди. Вскоре сумерки превратились в безлунную ночь, не видны были даже концы весел, только слышался плеск впереди, да горячий дух кадьяков доносился по воде. Вдали залаяли собаки. По шуму прибоя угадывался близкий берег.

— Вот ведь, глазастые! — ворчал Антипин. — Сколь лет с ними промышляю и все удивляюсь. Говорят — это от алеутского корня, которым они глаза очищают.

По каким-то признакам в селении ждали гостей. Встречать их вышли женщины, раскрашенные охрой, что считалось особо почетным уверением в добрых намерениях. Кадьячки, скинув парки, вошли по грудь в холодную воду, вынесли байдару на берег, помогли освободиться от обтяжек и собирались уже нести гостей на спинах, но Сапожников сказал на их языке, что они дойдут сами.

В жупане, куда привели гостей, сидело полтора десятка мужчин и стариков, горел жировик, пахло кадьяками и тухлой рыбой. Едва Федька вошел следом за русичами — тут же сказал по-кадьякски, что среди уважаемых гостей есть косяк, который так любит туземный народ, что изучил его язык.

Сапожников кивнул и пробормотал приветствие, понимая, что Федька предупредил сородичей, чтобы те держали язык за зубами.

Писарь по-свойски кивнул Сысою, насмешливо проворчав в адрес сородичей: — Совсем глупые! Думают, раз долго не приходят корабли — нет больше косяков за морем, перевелись. Я им говорю про Иркутск — а они надо мной смеются.

Гостям предложили холодной воды, с которой у островитян начиналась любая трапеза, потом сказали, что в селении нет никакой еды — все съедено.

Тойон Савва был в Килюдинской губе у родственников. Гостей принимал в своей бараборе шаман Минак, которому было лет восемьдесят от роду. Разрез на его нижней губе был больше природного рта, из подбородка торчал с десяток седых волосков, но он не походил на дряхлого старца и содержал двух жен. Домом заправляла его внучка, имевшая трех мужей, один из которых, вместе с Федькой-толмачом, буксировал трехлючку к селению. Здесь же жили два молодых парня из других селений, по русским понятиям — женихи правнучек шамана и его работники, добивавшиеся расположения невест. На Кадьяке мужья обычно жили в домах своих жен.

Мужчина и женщина средних лет были стрижены наголо и вымазаны сажей по случаю траура. Недавно у них утонул сын. Сысой стал расспрашивать Федьку и узнал, что отец упрекнул сына за то, что тот обильно угощал гостей жиром, которого и самим мало. Сын сказал ему, что умрет и тогда другим еды достанется больше. На другой день он выплыл на середину залива и перевернул байдарку.

Утром, по кадьякскому обычаю, все мужчины сидели на крыше и наблюдали восход солнца, а когда оно поднялось, решили, что будет ветер.

Искупавшись, как обычно, они разбрелись по домам, не помышляя о завтраке.

Русских промышленных людей такая жизнь не утраивала. Сысой с Иваном сели в байдару, отошли от берега на полсотни саженей и забросили удочки.

Сапожников стал выспрашивать старого шамана, нет ли в селении охотников на китов. Разговор этот был не прост. Кадьяки хоть и почитали китобоев, называя их прокормщиками, но не жили рядом с ними и не ели из одной посуды. Минак долго увиливал от прямого ответа, потом намекнул, в каких местах может жить такой человек: по подозрению, он недавно украл в Угацком селении труп Неустрашимого, обещал украсть и Минака, когда тот умрет.

Сысой с Иваном вернулись на берег к полудню, наловив пару пудов камбалы и палтуса. Не много, но возле Павловской крепости давно не было таких уловов. Они вошли в барабору. Женщины сидели на полу и шили парки, мужчины, задрав ноги, лежали на коротких нарах, колотили в бубен и, время от времени, пели, ничуть не заботясь о пропитании.

— Что ж вы рыбы не наловите? — спросил Сысой.

Филипп перевел сказанное. Кадьяки, зевая, ответили, что рыба нынче не ловится.

— Хорошо ловится! — посмеялся отощавший стрелок Антипин. — Скажи: пусть мужики рыбачат, а бабы принесут улов из нашей байдары.

Вскоре кадьячата, с прутьями в ноздрях, принесли рыбу. Самое вкусное место — рыбьи головы, были раздроблены или с выколотыми глазами. Сысой попытался дознаться, зачем они так сделали, но ничего не понял. Филипп же проворчал:

— От большой любви к нам!

Посмеиваясь в бороду, он раздал рыбу женщинам. Те с благодарностью кланялись, повторяя: «Ладно! Ладно!» Русичи развели костер и испекли себе завтрак, кадьяки съели рыбу сырой.

Вскоре вернулись посланные рыбачить с хорошим уловом и стали благодарить гостей, что те заставили их ловить рыбу.

Вопреки предсказаниям, погода не портилась. Русские промышленные отправились в Килюдинский залив, переночевали там и пошли дальше к местам, где, по намекам старого шамана, жил охотник на китов. По пути они несколько раз пытались подкрасться к киту, но ближе, чем на сотню шагов, подплыть к нему не могли. Стреляли пулей, метя в голову, кит нырял, уходил далеко, и непонятно было — ранен ли он настолько, чтобы умереть.

Возле острова Салтхидака наступила тихая и солнечная погода.

— Вот сюда мы и пришли на двух галиотах третьего августа 1784 года, — оглядываясь на остров, заговорил Сапожников. — Из Охотска выходили на трех, но возле Камчатки в тумане «Святой Михаил» пропал. Гришка Шелихов с женой и детьми был на «Трех Святителях» под началом Бочарова, я — на «Святом Симеоне и Анне Пророчице» под началом Герасима Измайлова… Туда вон, за остров, прошли буксиром в гавань и встали на якоря. Вокруг были одни птицы, даже на берегу не нашли человечьих следов.

На другой день стали промышлять малыми партиями, разошлись во все стороны, и только одна байдара вернулась к вечеру с местным жителем. На галиоте было полтора десятка уналашкинских алеутов, которые кадьяков иначе, чем «враг», не называли. Они вызвались плыть с нами, чтобы воевать с ними. Говорили о «враге» презрительно, что кадьяки — вечные зачинщики ссор, без чести, что храбры только на словах, хвастливы и крикливы, как вороны на падали…

Григорий Шелихов расспросил кадьяка о чем хотел, одарил их бисером и отпустил на волю.

Пятого августа к рейду прибыли на каяках трое местных жителей, раскрашенных красными и черными полосами, без страха поднялись на палубу «Трех Святителей», плясали в честь встречи. Передовщики Шелихов и Сомойлов одарили их, говорили о дружбе и приязни. И вдруг во втором часу пополудни солнце сделалось красным, как перед бурей и стало гаснуть.

Кадьяки побросали подарки за борт, кинулись к лодкам и уплыли к берегу. — … Вон тот остров видите? — спросил Филипп, указывая веслом на скалу с плоской вершиной, торчащую из воды на пять-семь саженей. — Там собралось их как муравьев. Наши через толмача просили у них заложников, но они подплыли на каяках и давай кричать, чтобы мы убирались навсегда. А двенадцатого августа в полночь напали на галиоты. Вахта не дремала.

Ружейными залпами их отогнали. У нас никто не был даже ранен в стычке, только борта галиотов утыканы стрелами. Вскоре прибыл на судно перебежчик-алеут, бывший у кадьяков калгой-рабом. Сородичи его не признали, презирая, что живым дался в плен. Он остался у нас и сказал, что засевших на камне около четырехсот человек и они ждут подмоги от других селений.

Галиоты подошли к острову и стали палить из пушек. Утром мы высадились на него и нашли только пятерых раненых. Ни одного покойника не было. После узнали, что убитых осажденные побросали в море. Наши промышленные высадились на мысу. Кадьяки собрались силами и опять напали. Мы отбились и взяли в плен сто человек. Доброй волей вернулся тот самый кадьяк, которого привезли на галиот первым, сказал, что сородичи во всем винят его и всюду гонят. Он так и остался среди нас, жил долго, без измены. И еще сказал, что кадьяки считают русских людей чертями, явившимися из моря, будто мы умеем превращаться в огненные стрелы.

Гришка Шелихов все это на ус намотал, хоть и брился каждую неделю, стал пускать всякие слухи… Велел высверлить в камне дыру, набил ее порохом, вставил ружейный замок, от него протянул веревку, наговорил пленным небылиц и взорвал камень на их глазах. Потом отобрал сорок здоровых мужиков, два десятка детей — в заложники, остальных отпустил с подарками.

Пленным дали сети и заставили ловить рыбу.

Как раз здесь все и было! — Указал на берег Сапожников.

— Царствие небесное, конечно! — перекрестился желчный Антипин, оторвав руку от весла. — Бог все видит! Только никак не пойму, отчего все талдычат: Шелихов да Шелихов… Мухоплев, Зайков, Деларов — задолго до него были даже в Чугацкой губе, Бочаров с Измайловым ходили к тем местам, где пропали чириковские шлюпки!? А вот ведь, молебен по Шелихову служили, даже Баранов его хвалил…

Сапожников, сидевший впереди, обернулся к нему с насмешливыми лицом.

— И Мухоплев, и Зайков с Деларовым из Чугацкой губы еле ноги унесли, все, кто до нас к Кадьяку приставали, уходили ни с чем, силой переломить кадьяков не могли. А Гришка всем показал, как надо с ними ладить.

В те поры среди кадьяков были непрестанные войны. Одно селение воевало с другим, родственники друг на друга нападали, мужчин убивали, женщин и детей брали в плен… Шелихов хотел их главного тойона наказать за то, что его люди не хотят работать на нас. А он говорил: «Я смерти не боюсь, хочешь проверить — ударь копьем в сердце, но не позорь побоями!» Тут Гришка и смекнул, чем их пугать. Потом тот же тойон сказал ему. «При косяках мой народ не убивает друг друга. Это мне нравится. Не хочется, чтобы не стало кадьяков!» Гришка некоторых из них крестил, оказывал им почтение и помощь, детей брал в школы, для их и для своей пользы. Чудеса показывал: на ночь выставлял лампу Кулибина, а кадьяки думали — солнце крадет… Захочет, и не выпустит утром. Так, одних лаская, других наказывая, разделил всех. Крещеные стали презирать диких сородичей, а те — их Потом кенайцы тойона Шуяха напали на Афогнак, он послал туда тридцать русских стрелков, алеутов и кадьяков, выбил колошей с острова.

После него и Сомойлов с Деларовым, и Коломин с Коноваловым, и Баранов, — все по его научению, как по-писаному, приводили диких к повиновению.

Шелихов же прожил здесь два года и стал собираться в Охотск по своим делам, оставив вместо себя Сомойлова-старшего. Как раз двадцать второго мая 1786 года вышел отсюда на «Трех Святителях» и в двух милях от острова встретил идущий к Кадьяку «Святой Михаил»…

В Разбитовском селении, где, по догадкам Сапожникова, жил китобой, промышленные остановились и снова стали гоняться за китами. Сысой был легче своих спутников на ноги и стрелял коз. Однажды на небольшом острове он увидел со скалы, как кадьяк выполз из-под камней и заложил за собой вход.

Едва тот уплыл на каяке, Сысой подобрался к замеченному месту, откинул камни и оказался в пещере, набитой трупами. От иных остались черные кости, другие были вздуты и смердили. У входа лежала горка свежей рыбы, которую принес кадьяк для «корма» мертвым.

Не в силах терпеть вонь, Сысой выскочил из тайника и заложил вход как было. Филипп обрадовался, узнав, кто хозяин мертвецов и пошел разговаривать с ним, известным колдуном, по прозвищу Калпак. К вечеру он вернулся, сказав, что убедил колдуна добыть кита. Его сородичи, как только поняли, что «косяки» знают, кто «прокормщик», так перестали о нем молчать, рассказали, что Калпак получил покойников в наследство от отца, а тот от деда.

Все они собирали человечий жир с гниющих трупов, мазали им наконечники стрел.

Колдун, которого сородичи побаивались и сторонились, никого с собой на промысел не взял. Привязав к байдарке связку гарпунов длиной в десять футов, к концам которых были привязаны пальцы, уши и другие человечьи части, он поплыл на ветер. Удерживаясь в стороне от намеченной жертвы, весь день болтался на воде вдали от резвящегося кита, и только к вечеру оказался рядом, бросил гарпун и тут же стал грести к берегу, а раненый кит скрылся под водой.

Вскоре наступили сумерки. Ни с кем не разговаривая, колдун уединился в маленьком шалаше и сидел в нем на корточках три дня, изредка вздыхая как раненый кит. Сородичи сказали — это для того, чтобы кит спокойно умирал и был прибит к берегу. На четвертый день Калпак вышел из затворничества, искупался в студеной воде и закричал «Я — жив!». Потом поплыл к месту, где ранил кита, и нашел тушу возле берега. Это был небольшой кит — тридцати пяти футов от хвоста до рта. После полагавшихся плясок, добытчик вырезал ножом то место, где застрял наконечник гарпуна, и бросил его воронам. Тушу стали разделывать. Калпак указывал, кому какие куски взять и что отделить для Компании.

Загрузив байдары мясом и жиром, в сопровождении нескольких знакомых партовщиков, служащие прибыли в Павловскую крепость и сдали добычу Кускову. Сысой с Филиппом, не теряя времени, пошли домой через гору.

Через неделю к Чиниакскому заливу подошла сельдь. Жители острова были спасены от голода. По заливу носились байдары, черпали и черпали из серебристого от рыбы моря, варили, солили, пекли, складывали на берегу копнами. Из казарм выползли больные, в селение вернулись отощавшие собаки. Разжиревшие вороны и чайки с важным видом расхаживали под ногами людей, не уступая дорогу.

На Сорок мучеников в Павловскую бухту вошла компанейская галера.

Двое стрелков, подхватив под руки и свели на причал Баранова. Его скрутили боли в пояснице. Доклад Кускова правитель слушал полулежа среди одеял и подушек в своей крепостной избенке, где жила крещеная индеанка с двумя прижитыми от него детьми. Принарядившись в длиннополое барское платье, она накрывала стол, раздувала огонь в печи.

Робко светило солнце, часто скрываясь за ползущими с востока облаками.

Сорок жаворонков натужно несли весну на крыльях. Но приползла брюхатая, черная туча, накрыла остров мокрым боком и погасли зайчики, блиставшие на меди котла. Жуткий рев раздался из полуземлянки правителя. Наружу выскочил простоволосый Кусков, черпнул бобровой шапкой грязи из лужи и кинулся обратно.

— А-а-а! Сука колченогая! А-а-а! Стерва лупоглазая! — кричал больной правитель.

Передовщик Леонтий Ногаев, сменившийся из караула, услышав рев, вбежал в распахнутую дверь, протиснуться в землянку не смог, вышел с красным лицом.

— Что случилось? — обступили его промышленные.

Ногаев только странно вращал глазами и бормотал:

— От ети ее! — а собравшись духом, пролепетал: — Кажись, колошка Бырыме муди обварила, чтобы не блядовал…

— Ну и стерва! — ахали промышленные, сами не первый год живущие с индеанками и эскимосками. Знали, что их женки скрытны и мстительны, но не настолько же…

Из землянки опять выскочил Кусков, крикнул:

— Жир несите!

Быстро принесли рыбьего жира, передали за дверь. Толпа возле избенки прибывала. Кое-кто уже требовал посадить колошку в казенку и заковать в железо, чтобы другим неповадно было.

— Ничо, может, еще заживет! — вышел Бакадоров и пристыдил Ногаева: — Чего трепать-то, ботало! Девка-дура напялила барское платье, с котлом в руках наступила на подол, упала и кипятком прямо на ногу Андреичу. Скачет теперь болезный, поясница отпустила…

Повисев над крепостью, черная туча поползла на запад и вскоре заблестело солнце. Со смотровой башни закричали, что видят в море парус. С батареи дали сигнал. Кусков, опоясавшись поверх потрепанного сюртука кушаком, вышел на причал. Из крепости валил народ, бросив правителя и его девку.

Затаив дыхание, ждали транспорт. Но в бухту вошел бриг «Интерпрайз» под звездным флагом Соединенных Штатов. Гости встали на рейде, спустили шлюпку и подошли к берегу. Джеймс Скотт — капитан и служащий Гудзоновой компании просил разрешения пополнить запас пресной воды, торговать мукой, чаем, сахаром. Бриг побывал на Ситхе. Капитан передал Кускову донесение Медведникова.

Справившись о ценах, Кусков настороженно заводил глазами: они были высоки, но приемлемы при нынешнем положении. Посоветовавшись с Барановым, он купил самое необходимое и расплатился компанейскими мехами. Промышленные меняли свои паевые меха на муку, табак и ром.

Служащие Гудзоновой компании предлагали наладить регулярный торг с Кадьяком по твердым ценам.

Купленного припаса хватило на неделю, но долго вспоминали добрым словом Гудзоновских купцов.

В конце мая на Кадьяк вернулся Григорий Поторочин, без Куликалова, оставшегося на Уналашке, и без Баламутова.

— Что так долго? — простонал Баранов, лежа среди одеял и подушек.

Поторочин, облепленный чирьями, просипел:

— Шторма! С ноября как начались, почти не стихали… По месяцу на островах ждали погоды.

Шея его не двигалась. Как волк, он оборачивался всем туловищем и глядел исподлобья.

— Ларионов велел передать, что «Финикс» прошел мимо Уналашки еще в марте прошлого года с грузом на полмиллиона рублей, восемьдесят промышленных, Владыка, монахи Стефан с Макарием… Смотри-ка, — протянул доску.

— Господи, помилуй! — опасливо перекрестился правитель. — Это же с надстройки «Финикса» — Еще кнехт выбросило возле Кадьяка. Тоже с него, — Поторочин вздохнул, глядя мимо правителя. — Остатки «Симеона» нашли прошлый год на Прибыловых островах.

— Царствие… — потянулся было щепотью ко лбу правитель. Поторочин остановил его жестом.

— Я тоже сперва так подумал, а под Унимаком видел его…

— «Финикс»? — удивленно вскрикнул Баранов.

Поторочин мигнул, не имея возможности кивнуть одеревеневшей шеей, и отвел взгляд.

— Не я один. Половина моих стрелков — свидетели. Был туман, потом чуть разъяснилось. Мы добыли мяса и готовили припас на берегу. Баламутов на однолючке гонялся за раненой нерпой. Ему кричали, чтобы вернулся, да куда там, — хрипло вздохнул передовщик. — Вдруг является из тумана корабль. Я глянул в трубу — «Финикс». Баламутов тоже увидел его с моря. Пока мы байдару готовили, он подплыл к борту, видно, кричал, но никто не отозвался, трап ему не подали. Глядим, подплыл к носу, зацепился за трос и выбрался на борт. Сам видел, как стоял на баке. Тут и накрыло их туманом.

— Дальше-то что? — спросил Баранов, яростно накручивая на палец ус.

— Все! — просипел Поторочин. — Байдару Баламута мы нашли на мысу возле Карлука: прибоем выбросило.

— Спаси и помилуй! — удивленно замигав, перекрестился правитель. — Должно быть, — морок. Маются мытари неотпетые.

Поторочин поморщился, повел в сторону туловищем с недвижимой шеей.

— Может, и морок, — прохрипел. — А может, плутают… Помнишь «Предприятие Святой Александры…»? Сколько лет носило по морям?

— С нашими-то навигационными специалистами!? — засомневался Баранов.

— Коли судьба кривая — никакая наука не выправит, — вздохнул Поторочин, помолчал и добавил с печалью: — Скажи монахам, как знаешь, а те пусть думают — отпевать или еще что.

— Постой-ка! — спохватился Баранов. — Помнишь, на Ситхе матрос с «Екатерины» говорил, что видел «Финикс» возле Александровского мыса? Мы еще удивлялись, откуда на нем быть беглому Макарию? Выходит, правда?

— Сказывали, Макарий с киселевскими алеутами и с самим купцом ездил в Петербург к царю. Киселев, ясное дело, жаловался на Монополию, а Макарий, говорят, был не в себе, пророчествовал о погибели всех за морем, о беде, грядущей на Русь. Из Петербурга его отправили в якутский монастырь, а там, на обратном пути, подобрал Владыка. Видать, было отцу Макарию Откровение, да не верил никто.

Только к концу июня на Кадьяке смогли снарядить галиот с припасом для Нучека, Якутата и Ситхи. «Екатерина» под началом штурмана Потажа готовилась выйти в море, но на Аграфену-купальницу пошла вдруг волна с белыми гребнями, с разбойным посвистом задул ветер.

— Ишь, полезла нечисть на лысую гору, плясать для Самого… — глядя в море, говорили промышленные. — Ждать надо. Под Купалу много нашего брата пропало в море — заморочит, защекочет нечисть и потопит… Не раз так было.

А в море показались паруса корабля, которому не страшны были ни волны, ни ветра, ни темные силы. Громыхнула пушка на батарее, затем фальконет на сторожевой башне. Баранов на костылях выполз из своей избенки и задрал голову.

— Похоже, «Юникорн» идет! — крикнул караульный. — Собирается галс менять, в бухту поворачивает. Запустить?

— Чего не запустить старого друга? Вдруг с товаром, — пробормотал правитель.

Но на башне удивленно вскрикнул Кусков, глядевший на фрегат в подзорную трубу:

— Андреич, наши на шканцах… Тараканов, Батурин, Плотников, кадьячки и кадьяки…

Правитель подергал ус, думая, что бы это могло значить? Гремя костылем, вернулся в дом. В тяжелом предчувствии колотилось сердце в его груди, на лбу выступил пот. Баранов сел на прежнее место, двумя руками поднял и уложил на подушки больную ногу.

Фрегат с обычным проворством вошел в бухту и скинул все паруса. На гроте, растопырив руки, крутился и выплясывал повешенный индеец. Бросив якорь, корабль закачал мачтами, приветствуя жителей острова. Завертелся волчком, заскакал повешенный.

Кусков и Бакадоров в окружении десятка промышленных вышли на причал. С фрегата спустили шлюпку. Матросы разобрали весла, разом опустили их на воду. Вскоре на берег вышел рыжий помощник капитана с тощей косицей на затылке. За ним прыгнул на песок белокурый толмач с глазами, не знающими совести. Один залопотал, другой стал переводить, что возле Ситхи увидели они на кекуре, где прежде стояла палатка правителя, белого человека, взывавшего о помощи. Из-за реки по нему стреляли из ружей.

Верные долгу, моряки «Юникорна» спустили шлюпку, десять вооруженных матросов стали грести к кекуру и под пулями индейцев сняли несчастного со скалы. Вскоре с корабля снарядили еще одну шлюпку и подобрали на другой стороне залива несколько алеутов. Шлюпки подошли к месту русского селения, оно оказалось сожженным, вокруг валялись обезглавленные трупы, от пушек осталось шесть медных слитков. Имея христианское сострадание, всех убитых матросы предали земле, расплавленные пушки доставили на фрегат.

Дабы вызволить несчастных из плена, пришлось испортить отношения с выгодным торговым клиентом. В настоящее время на корабле трое русичей, восемнадцать кадьяков с алеутами и шесть детей. Зачинщик погрома, тойон Михаил, наказан, — помощник капитана указал на рею, где покачивался мертвец. — Мистер Барабер надеется, что старый друг, господин Баранов — джентльмен и хотя бы частично возместит убытки от несостоявшегося торга, а также по содержанию пассажиров, принятых на борт голыми.

Помощник капитана вынул из-за обшлага сюртука список спасенных, счет расходов и убытков. Сумма составляла, без малого, пятьдесят тысяч пиастров в переводе на деньги испанских владений.

Ни одна жилка не дрогнула на лице Кускова. Он принял бумагу, не глядя, передал ее Бакадорову.

— Могу я поговорить со спасенными? — спросил хрипло.

— О, пожалуйста! — Помощник капитана указал на ждавшую его шлюпку.

— Развлеките гостей! — бросил Кусков через плечо дружкам и шагнул в шлюпку фрегата.

Он вернулся через час, раскланялся с помощником капитана, тут же отбывшим на «Юникорн», и пошел к правителю для доклада.

Баранов сидел среди подушек, опустив голову с набухшими до синевы веками. Обваренная нога была задрана на лавку, усы обвисли по подбородку.

Кусков взглянул на него и испугался, не умер ли?

— Ну, что, Ванечка? — пробормотал он, не открывая глаз. А когда разлепил набухшие веки — по Кускову скользнули тусклые глаза старца.

— Поговорил со всеми, — сказал он, снимая шапку, взглянул на образа, вздохнул, перекрестился и сел напротив. — Захар Лебедев стоял в карауле при казарме. Внизу были пушкарь Темакаев, Кабанов, Овдин и англичанин с «Юникорна». Медведников, Наквасин, Шмелин, Чумляков — на верхнем этаже.

Плотников, Мартынов, Клохтин — во дворе. Остальные разъехались: Тараканов нерп стрелял. С ним Кузьмичев и Изохтин были. Афоня Кочесов с Карповым за сивучиной уехали, Василий Кочесов, Еглевской, Зырянов, Кунивской — рыбачили…

Слушаешь ли, Александр Андреевич?

Тусклые глаза приоткрылись.

— Всю жизнь неразлучны были Кочесовы, — прошептал Баранов с хриплым комом в горле, — а напоследок разъехались… Сон мне был. Молодых видел, красивых, ругал, что нашли богатый остров, а мне не сказали. Вон к чему все…

— Девка колошская, что у Кузьмичева прислугой была, выждала, когда в крепости будет мало народа, и донесла своим. Их набежало, диких и крещеных, до полутора сотен, все с ружьями. Захара Лебедева сразу застрелили, Плотников успел убежать в лес. Кто рядом с казармой был — заперлись.

Колоши подступили, стали рубить дверь и ставни, во все щели стреляли.

Медведников спустился вниз, его тут же ранили, он уполз наверх. Те, что были на втором этаже, закрылись, стреляли через бойницы. Колоши дверь в казарме выломали. Кинулись внутрь. Раненый Темакаев из пушки пальнул картечью в упор, промышленные выбили их из сеней, но колоши подожгли казарму с трех сторон. Наши, что были внизу, стали наверх стучать, чтобы впустили. Им не открывали. Шанин прорубил дыру в потолке, оттуда брызнул огонь.

Медведников, должно быть, уже сгорел.

Плотников из лесу видел, что Наквасин прыгнул с верхних перил, побежал, но споткнулся. Его догнали четверо, подняли на копьях, приволокли к казарме и отрубили голову. Потом Кабанов прыгнул — его закололи. Другие промышленные как только выскакивали из огня — их тут же убивали, — перекрестился Кусков. — Говорят, вокруг казармы лежало много тел да опознать их было трудно. Только Кабанов цел, остальные обезглавлены и обожжены. Утром еще коровы ревели, копья по земле волочили. Грабители для забавы втыкали их в скотину.

Тараканов говорит, услышал стрельбу, кинулся к байдаре, из-за острова выскочили колошские баты, давай палить из ружей так, что головы не поднять.

Изохтина и Кузьмичева застрелили на месте. Кадьяков и алеутов били в упор.

А его приняли за англичанина — выбрит и в камзоле. Побили, одежду содрали.

Из-за черного матроса передрались между собой. Тимофея бросили в лодку и увезли в жило, даже не связали. Смеялись: «косяки» — плохие, другие белые и вовсе дерьмо. Должно быть, надеялись за него выкуп взять.

Где остальные — одному Богу известно. Наверное, есть живые в плену, по лесам прячутся…

— Погибли Кочесовы, — опять пробормотал правитель. — И Медведников погиб…

Кусков помолчал, теребя шапку, так как правитель молчал, осторожно продолжил:

— Плотников три дня в лесу скрывался, кадьячку с детьми нашел. Потом услышал пушку. Думал «Екатерина» подошла. Выскочил на кекур, стал кричать. На рейде против кекура стоял «Юникорн». С его борта спустили елбот, Плотникова со скалы сняли и кадьячку с детьми подобрали. На другом берегу залива нашли Батурина с алеутами. К вечеру Барабер сам высадился в Михайловском, всех погибших похоронили.

Через три дня к фрегату подошли колоши на батах: тойон Михаил с племянником Котлеяном, с ними девка кузьмичевская. Спрашивали, есть ли на борту «косяки». Если есть, то торговать не будут. Барабер заверил их, что наших людей нет, как-то сумел заманить на корабль и заковал в железо, требуя привезти всех пленных. Грозил ситхинцам повесить тойона с племянником и девкой. Несколько раз надевал им на шеи петли, угрожал увезти на Кадьяк. Тут подошли еще два аглицких судна, дали залп по колошским лодкам, уцелевших взяли в плен.

Ситхинцы привезли им Тараканова, четырех девок и несколько мешков с бобрами. Барабер выпустил кузьмичевскую девку. Потом перегрузил в трюм несколько лодок с мехами и отпустил Котлеяна. А когда колоши сказали, что больше у них нет ни пленных, ни мехов, тойона Михайлу повесил у всех на виду. Не сторговался!

— Ловок! — пробормотал Баранов.

Кусков снова замолчал, теребя шапку. Молчал и правитель.

— Что делать будем, Александр Андреевич? Барабер ждет выкуп и наши у него томятся. Пятьдесят тысяч пиастров требует. Деньги большие. Корабль с грузом купить можно.

Веки управляющего поднялись, усы поползли вверх, сам он стал выпрямляться, в глазах блеснул свет.

— Хрен ему на рыло! — сказал оживающим голосом. — У нас в казеннике одних бобров было тысяч на сто ассигнациями…

— Так что сказать?

Баранов осторожно, как запеленатого младенца, опустил на пол больную ногу.

— Всех, кто в силах, — на стены и на батарею. В старую галеру погрузить несколько бочек смолья и жира, удальцов на весла. Гранаты у нас были, прошлый год покупали?

— Они к пушкам не подходят по калибру! — Пожал плечами Кусков.

— Придумай, как с батареи бросить их на палубу. Всех кадьякских и алеутских лучников — на стену. К стрелам привязать огниво. Всех офицеров и чиновных — ко мне, чтобы были при мундирах и шпагах, всем своим видом оказывали мне почтение. Кто вздумает бунтовать — своей рукой расстреляю.

Мне уже бояться нечего, я свое прожил…

Пятьдесят тысяч, хе-хе! Да за такие деньги самого Барабера купить можно…

С фрегата заметили военные приготовления, сыграли боевую тревогу.

Канонирские люки распахнулись, обнажив жерла пушек. Но открылись ворота крепости, две девки расстелили на причале ковер, четыре дюжих молодца вынесли кресло с восседавшим на нем правителем. Вышли офицеры при шпагах в парадных мундирах, стали за спиной Баранова. На фрегат дали знать, что губернатор острова и правитель Российских владений в Америке желает говорить с капитаном.

Покачивались мачты корабля, то в одну, то в другую сторону, клонясь в чинной польской мазурке, плясал на рее голый труп тойона Михайлы. От фрегата отошла шлюпка с полутора десятками вооруженных матросов.

Капитан Барабер со свитой шел для торга.

Обменявшись поклонами, извинившись за недуг и немощь, Баранов приветствовал старого друга, вспоминал прежние встречи и не давал гостю рта раскрыть. Тот посматривал по сторонам, сверлил взглядом непроницаемые лица офицеров и свиты.

— Не лучшие времена на Кадьяке, не так ли, господин Баранов? — улучив паузу, нетерпеливо спросил капитан «Юникорна».

— Должен признаться, мистер Барабер, не лучшие! — пожаловался правитель. — Одних бобров тысяч на сто разграблено, не говоря об остальном…

А тут еще здоровье подкачало. Стар стал, ленив, жаден…

— Мы с вами люди деловые, господин Баранов. Знаем, что почем. Ради спасения ваших людей я потерял своих постоянных клиентов, отклонился от курса. Двадцать семь человек одел и кормил… А возвращаться придется с товаром в трюмах.

— Одних только бобров в Михайловском было на сто тысяч, эх-эх! Должно быть, все у вас в трюмах. И даже больше. А вы за прокорм моих людей торгуетесь… Достойно ли это христианина? Я вот при своей скупости и не намекнул, чтобы вы возместили украденное… Берите, с Богом! Но еще и пятьдесят тысяч пиастров — это много.

Барабер непринужденно рассмеялся:

— Если вы дарите мне прежние свои меха, то я могу вам подарить ваш остров…

— Мистер Барабер! Ведь мы не только торговые люди, но еще и законопослушные граждане своих империй. За все свои деяния мы с вами несем ответ не только перед Богом, но и перед державным судом своего правительства. Я не имею права не вознаградить ваш благородный поступок и предлагаю десять тысяч пиастров, ради того, чтобы не запятнать чести Российского флага — Государь и Компания под Его Высочайшим Монаршим покровительством, заботятся о своих служащих. Но если я заплачу копейкой более, мне поставят в вину, что был напуган вашими пушками. Этого мне не простят ни Господь, ни Всемилостивейший Император.

Каждый раз, когда Баранов произносил Высочайшее Имя, офицеры и чиновные снимали шляпы, вооруженные головорезы набожно закатывали глаза и крестились.

— Вы можете оправдаться тем, что фрегат угрожал сорока пушками против ваших десяти-пятнадцати и мог в полчаса разнести крепость в щепки, а следовательно, забрать все, что есть.

— А мне скажут, где была наша природная храбрость? — усмехаясь в усы, отвечал Баранов. — Где были многоумство и честь? — правитель дал знак и со стены полетела горящая стрела, брызнув искрами, воткнулась в палубу фрегата. Ее тут же потушили.

— Имея возможность метать до двухсот таких стрел в минуту, я испугался сорока пушек? Да вам ведь и стрелять будет некогда — придется тушить мои стрелы… А там галера стоит, — указал пальцем в сторону. — В носу несколько бочек сивучьего жира и жаровня пылает. На веслах сидят отчаянные удальцы, которые протаранят борт и подожгут фрегат. Наконец, на скале — батарея. Она не даст вам выйти из бухты. Как же я при таком явном преимуществе оправдаюсь перед судом Божьим, хе-хе, и перед судом гражданским?

Десять тысяч, господин Барабер, и ни копейкой более. Меха буду отбирать я сам по прошлогодним ценам. Шутить изволите: за пятьдесят тысяч пиастров можно купить ваш корабль и повесить половину команды, не то, что несчастного колоша или индейца, как вы их называете.

Деловые люди сторговались к общей выгоде. Фрегат набил трюма мехами и ушел, оставив вызволенных с Ситхи людей и часть товара, предназначенного для мены. Барабер с лихвой окупил предполагаемые недоприбыли торга мукой на Кадьяке и оружием в Якутатском заливе. Но на Сандвичевых островах он узнал, что Россия и Англия находятся в состоянии войны и пожалел, что не разграбил Кадьяк дочиста, тем более, что поблизости от него находились еще два английских корабля.

В крепости служили молебен по невинно убиенных. Друзья и спасенные вспоминали павших, но, кроме как травяным отваром помянуть их было нечем.

Среди товара, выменянного у Барабера, хлеба не было.

Со смотровой башни дали сигнал. В бухту шли большие байдары.

Население крепости высыпало на берег, опасаясь, не разорен ли Якутат?

Но байдары шли с Уналашки под началом новоприсланного штурмана Бубнова. Возле Капитанской бухты он разбил бриг «Святой Дмитрий» с транспортом. Груз и люди были спасены, а судно ремонтировалось. Баранов на костылях приковылял к причалу.

— Слава тебе, Господи! Спасены!

Загудели колокола в церкви, на причале служили благодарственный молебен. Компания знала о бедственном положении в колониях и готовила большой транспорт. В крепости запахло хлебом и отъедались им несколько дней сряду.

Штурман Бубнов привез много новостей. Шла война. Корабли белых государств гонялись друг за другом, подстрекая дикие народы к нападениям на своих врагов. На смену Баранову был прислан титулярный советник Баннер, но он заболел в пути и до выздоровления остался на Уналашке.

Приняв почту, больной правитель ахнул, увидев пакет на свое имя с высочайшими вензелями. Дрожащими руками сорвал печати и раскрыл жалованную грамоту, возводившую его в чин коллежского советника и потомственное дворянство. Усы правителя затряслись, глаза загорелись.

Отшвырнув костыли, он заскакал на больной ноге как раненая птица. Кусков вовремя подхватил его под руку.

— Отец мой, каргопольский мещанин, всю жизнь мечтал объявить капитал в пятьсот рублей, чтобы стать гильдийным купцом! — Баранов ткнулся лбом в крепкое плечо верного друга и помощника. — Всемилостивейший мой благодетель мне, грешному, ничтожному человечишке, оказал такую честь… А я!? Я не могу вернуть утраченный форт? Не могу наказать разбуянившихся ситхинских бунтарей? Не бывать тому! Или мы уже не русичи, Ванечка?

Неужели не соберем сотню удальцов, чтобы надрать уши проказникам?

— Выждать надо, Александр Андреевич, приготовиться, — тихо, но твердо возразил Кусков.

— Года не прошло, как мы, малым числом, мирили и усмиряли целые народы, наводили страх на все побережье?! Что стало с нами?

— Тогда ты один род бил, другие ласкал и они не вмешивались. Сейчас все повязаны пролитой кровью, ждут нас и последнее продадут, чтобы купить оружие… Не время воевать, Андреич. Побывать там надо, все узнать, разведать.

Вдруг свои, пропавшие, еще отыщутся… Якутат надо укреплять. Побили Михайловский форт, придут и туда!

Гремя костылем, Баранов заскакал взад-вперед по избенке.

— Отправь судно на Уналашку. надо поскорей доставить груз с «Дмитрия».

Подумай, кого послать мореходом? Господа офицеры если до винного пайка доберутся, пока не выпьют — не вернутся…

— Кашеварова отправим!

— Ученика Медведникова? Царствие небесное Васеньке! Так он же малоопытный?

— На галере отправь!

— «Ольга» совсем ветхая.

— Кашеваров — плотник хороший, починит!

Баранов помолчал, раздумывая, и снова загремел костылями, не в силах усидеть на месте.

— Надо отправить в Охотск меха, на миллионы скопилось. На «Екатерину» много не нагрузишь. Да и опасно много слать одним транспортом: война на море, враг силен…

Баранов вновь взял в руки жалованную грамоту, осмотрев ее без прежнего умиления, сказал:

— На Уналашку отправляй Кашеварова, а в Охотск на «Екатерине» — Сукина. Все-таки потомок древнего рода, не чета выскочкам… Может быть, совесть еще не пропил?!..

И вдруг ударил костылем о тесовый пол:

— Нет! — вскрикнул. — Или умереть или завоевать Ситху в число земель Государевых! Готовь флот, какой есть, созывай людей верных. У нас одна судьба и один курс — встреч солнцу!

Лейтенант Сукин два года бессмысленно томился на Кадьяке, не понимая:

«Зачем звали навигатора, если не имеют судов? Не на байдаре же искать новые земли и описывать острова?!» Все это время он жил в тесной комнате с такими же обманутыми офицерами флота. Все они так надоели друг другу, что старались не общаться и не видеться: в черед выходили на прогулку, когда другие спали, и ложились, когда кто-нибудь вставал.

— Твое благородие! — грубо растолкал лейтенанта промышленный с рваными ноздрями. — Правитель зовет!

— Пусть сам придет, коли я ему нужен! — зевнул лейтенант.

— Вставай! Слышал, он хочет отправить тебя в Охотск на «Катерине». — Меня возьми. — На лице промышленного расплылась беззубая улыбка: — Погуляем!

Лейтенант скинул одеяло. После двух загубленных лет прогулка на старом галиоте показалась ему праздником.

Среди привезенной штурманом Бубновым почты была весточка из Тобольска. Родные писали Слободчиковым и Васильевым, что был пожар, почти вся слобода и половина посада выгорели. Кто вчера был богат — сегодня гол и нищ. У Сысоя — отец с матерью, у Васильева — брат и вся родня просили денежной помощи. Тоболяки посоветовались с женами, решили отправить через компанейскую контору все, что было заработано за семь лет и остаться на другой срок: все равно уже переслужили два года сверх контракта.

10. За други своя…

Не топор мужика кормит — лето. Фекла с Филиппом радовались, что к покосам все мужчины дома, но зарядили дожди, две недели сряду в хозяйстве Сапожникова копнили и снова раскидывали сено для просушки. Работы по хозяйству было столько, что зачертыхался даже терпеливый Василий, а Сысой в своих грешных помыслах давно искал повод, чтобы увильнуть от опостылевшего тягла и наконец это случилось, тоболяков призвали в крепость с оружием и припасом.

Васька с радостью бросил вилы, Сысой повеселел, оставляя хозяйство на ленивых каюров. Филипп повздыхал, поворчал, но против условий контракта ничего поделать не мог. Фекла стала покорно собирать мужа в дорогу, а Ульяна, которой тоже изрядно надоело крестьянствовать, напросилась идти с мужем.

Втроем они сердечно, но торопливо простились с домочадцами и вырвались на волю как мухи из паутины: столкнули на воду две байдары, неспешно поплыли вдоль скал с висячей зеленью трав. Море было тихим и синим в цвет неба без облаков, над сушей мельтешило марево подсыхавшей земли, весело кричали чайки и клокотал прибой. Васька, улыбаясь, поглядывал то на острые белые вершины гор, то на жену:

— Не пропади «Феникс» — уже два года вспоминали бы эту красу в тобольских степях, — подмигнул Ульяне: — Может, останемся?

Байдары шли рядом, борт против борта. Сысой, щурясь и улыбаясь, тоже весело поглядывал по сторонам, но после слов Василия лицо его резко напряглось и переменилось. Потускневшим рассеянным взглядом он окинул скалистый берег и пробормотал:

— Плывите-ка в крепость без меня! Заеду на Еловый остров, к Герману.

Давно не видел скитника.

Он развернул байдару, изо всех сил налег на весло и без передышки греб, пока не пропала из виду лодка Васильевых. Добравшись до острова, спрятал лодку в кустах и направился по тропинке к скиту. Подлесок стал реже. Среди травы и деревьев лежали камни, оплетенные корнями елей. Сысой остановился, скинул шапку, перекрестился и зашагал к знакомой поляне.

Согнувшись, Герман рыхлил землю палкой, то ли услышал шаги гостя, то ли почувствовал его, обернулся, вытер руки, пошел навстречу.

— Давненько не виделись! Повзрослел, возмужал… Вот я тебя ягодкой угощу!

— Я поговорить?! — смущенно пробормотал Сысой, переминаясь с ноги на ногу.

— Понятно, что не песню петь! — улыбнулся скитник. На его лице резче обозначилась паутинка морщин, в волосах и бороде появилась проседь, только глаза были такими, как прежде. Герман выкопал и освободил от камней небольшое углубление в склоне, прикрыл его жердями и берестой, вход завесил старым лавтаком. Внутри земляной норы были нары, покрытые сухой травой, очаг из камней, обмазанных глиной. Котел, топор и несколько икон составляли все богатство жилища.

Сысой хотел спросить о своих смутных тревогах и вдруг почувствовал, что приготовленные слова вылетели из головы. Монах потряс неумело сделанный туесок, насыпал ягод на кусок бересты, подал гостю, говоря о своем, житейском:

— Прошлый год с капустой столько хлопот было и все зря: червь съел — одни кочерыжки остались. Как-то нынче? Я ведь огородами никогда не занимался, не вам, пахотным чета.

— Золой посыпай — червь уйдет! — мимоходом обронил Сысой и сморщил лоб, вспоминая, зачем пришел.

— Спасибо за совет! — опять радостно залопотал Герман. — Так и сделаю.

Уж борода седа, а не знаю того, чему всякий пахотный обучен. И прежде, в монастыре, удивлялся, отчего пашенные так крепки в вере, хоть часто в ней же безграмотны. В земле все дело! Работая здесь и молясь, многое открываю для себя в полной ясности. Пахотный человек он и есть подобие Божье: взлелеет почву, бросит семя, заботливо польет и убережет от вреда. Появился первый ранний плод — сорвет его, любя, и вкусит с радостью, а теряя лучших из детей своих, не ропщет на несправедливость Божью… Как там Васильевы? — поднял глаза на Сысоя. — Не убиваются по младенцу?

— Смирились, — вздохнул и перекрестился Сысой. — На все воля Божья.

— Вы-то понимаете! — участливо кивнул инок, торопливо и весело заговорил о другом. — Посмотри, какая у меня репа. Красавица! Осенью плоды из земли повыдергиваю, ботву оборву, в землю брошу, чтобы удобрить ее, милую. А вот картофь! Придет время, весь выкопаю — для нее сущий конец света. Я же, что получше, на семя оставлю, что похуже — на пропитание. А другой весной — все заново. Иной плод забудешь выдернуть — он и сидит в земле ни людям, ни Богу, ни сам жизни не рад… Промышленные, чиновные приходят за советом, как на исповедь, иные жалуются, а то и гневаются на судьбу. Я им говорю — землю возделывать надо и откроется вам смысл всего!

Герман говорил о чем-то близком, наболевшем. Сысой походил среди грядок, сделанных неумелой рукой, остановился, где чахлые ростки душила буйно разросшаяся трава.

— Межу надо делать шире и глубже! — посоветовал. — Ишь, как сорняк лезет!

— Сил не хватает, Сысоюшко, — вздохнул скитник, — полю, полю, а он растет себе даже без земли, на камнях. Вот ведь какая сила?! И все для того, чтобы удобрить землицу другим, полезным растениям…

Сысой попинал носком сапога там, где среди сорняка виднелись чахлые ростки овощей.

— А как быть тем, кто здесь уродился? Ни на еду, ни на семя не пригодны: разве что удобрить камни?!

— Мой грех! — развел руками Герман. — Бросил семя с края и обрек на муку.

Но с него и спрос другой… Лукин как-то был, о кровосмешении спорил. Я ему про собак — кто следит за породой? Множатся да исполняют предназначение, пока помнят хозяина, а нет — на корм идут или дичают, с волками смешиваясь.

А он меня, глупого, и озадачил: запусти, говорит охотских собак в Иркутск или в Московию — будет бедствие хуже, чем от волков…

— Вдруг и нам обратного пути нет? — Жалобно взглянув на скитника, Сысой наконец-то спросил о том, чем был обеспокоен.

Герман потупил лучистый взор, вздохнул, разводя руками:

— То одному Отцу Небесному ведомо!

Вскоре они попрощались. Промышленный столкнул на воду байдару и поплыл на другой берег пролива к Павловской крепости, где ждали друзья. На другой день галера «Святая Ольга» с полусотней байдар за кормой прошла мимо Елового острова к матерому берегу Аляски. Баранов в броне, с золотой медалью на шее скакал на одной ноге, цепляясь за борта и тросы, командовал судном, самые надежные из кадьяков и алеутов, сидели на веслах.

Уже возле Сукли-острова партия встретила куттер «Ростислав» под началом Григория Коновалова. На баке, приветствуя партию, топтался и махал руками старовояжный стрелок Галактионов. Ульяна заерзала, заулыбалась Григорию. Васька Васильев, ревниво поглядывая на нее, тихо выругался и достал трубку. Коновалов стал кричать:

— Царевна! Опять с мужем? Поди, не поцелуешь, бедного, при нем?

— Тьфу на тебя, хрен старый! — громче заворчал Васильев. — Опять свалился на мою голову.

Не было в его душе никакого подлого подозрения, одно только раздражение и печаль. «Ну, как явлюсь с такой женой к родне? — думал, болезненно щурясь. — Где крестьянка или казачка должны стыдливо опустить глаза — она хохочет, где — гневно сверкнуть глазами — отшучивается». Григорий же, едва откланявшись Баранову, уже кричал:

— Еще красивше стала: аж дух захватыват, борода дыбом становится!

— Ты меня все нахваливаешь! — смеялась Ульяна, весело блистая глазами. — Знаю, что дурна. Болела…

Куттер приткнулся к борту галеры. Григорий, передав румпель Галактионову, перескочил на «Ольгу», обнял Баранова, Кускова. Пока был далеко — смеялся, а очутившись рядом с Ульяной, заробел. После родов, смерти младенца и тяжелой болезни, она похудела и постарела.

— Кто вместо тебя в крепости? — спросил его Баранов.

— Уваров! — ответил Коновалов и шагнул к передовщикам, чтобы обсудить дела.

Зимовали на Нучеке трудно. После прибытия транспорта все, кто в был силах, — промышляли, отъедались и готовились к обороне. Весть о гибели Михайловского форта пришла в Новоконстантиновскую крепость раньше, чем на Кадьяк.

Лукин бросил свою избу-одиночку на мысу святого Ильи и вернулся на Нучек. Григорий со своими стрелками уже ходил в Якутат и к мирным медновцам, знал о настроениях крещеных индейцев и их диких сородичей.

Баранов долго расспрашивал его о племенах и селениях, о надежных тойонах, на которых рассчитывал в войне с Ситхой. Усы правителя мало-помалу обвисали к подбородку, лицо становилось печальней, он то и дело старался прилечь на бок или на живот, поднимался все неохотней, а когда куттер, галера и караван байдар подошли к восстановленной крепости на Нучеке, слег, поскрипывая зубами от болей в пояснице. Опять скрутила его застарелая болезнь поясницы.

— Похоже, ты прав! — сказал Кускову с жалкой улыбкой на постаревшем лице. — Не судьба мне в этом году воевать с Ситхой. Какой воин из немощного?! Только обузой буду. Придется, Ванечка, тебе идти без меня.

Прибывшие на Нучек передовщики сошли на берег. Кусков нашел в крепости Лукина. Терентий работал в кузнице. Он неспешно закончил ковку, отложил в сторону инструмент, скинул кожаный фартук, ополоснул руки.

— Так ты еще и кузнец? — присел против него Кусков, показывая, что у него разговор долгий.

— Какой из меня кузнец?! — отмахнулся Лукин. — Одно время покойному Шапошникову помогал, обучился пустякам — лудить, паять… — вопрошающе взглянул на Кускова и улыбавшихся тоболяков. — Опять воевать? — спросил, хмурясь.

— Михайловский сожгли! — вздохнул Кусков. — Нельзя допустить, чтобы Якутат разорили, тогда и Нучек не удержим.

— Нельзя! — согласился Лукин. — А про Ситху я предупреждал. Сказано:

«Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас». А ваш Бырыма: «Крести понарошку»! Докрестились, мать вашу!

— Что теперь об этом, — потупился Кусков. — Сколько народу погибло?!

Должно быть, по лесам да в рабстве есть живые. Твоя помощь нужна, Терентий Степаныч?

— Нужна, так нужна, — проворчал Лукин и заговорил душевней: — Хотел затвориться на мысу, жить ради сына и никуда не ввязываться. Не вышло!..

Там-то, — указал кивком на запад, — хоть наша родина-мать своих детей стыдится, все о приемышах печется, там можно хотя бы в скиту скрыться.

Здесь одному не выжить! — спохватившись, что много говорит, умолк, обернулся к тоболякам:

— От Прошки нет ли вестей? Сон мне был, будто к встрече.

— Бубновские пассажиры с «Дмитрия» говорили, видели в Охотске живого.

Среди зимы ушел с казаками на Якутск. Лебедевских, ваших промышленных, десять человек вернулись. Говорят, на пропавшем «Финиксе» было больше. От передовщика Беляева тебе поклон.

Это известие не обрадовало Лукина, он опустил седеющую голову и пробормотал:

— Вот оно! Не приемлет Родина блудных: погрязли во грехе, одичали.

Монах Герман давно открыл мне, что будет так!

Галера «Святая Ольга» с разбитым болезнью правителем на борту, бесславно вернулась на Кадьяк. Куттер «Ростислав» в сопровождении полусотни байдар алеутов и кадьяков, потерявших на Ситхе родственников, подошел к Якутату. Кусков долго смотрел в подзорную трубу на крепость, на трепетавший над ней Российский флаг, на знакомые ледники, сползавшие в море.

— Что за место?! — в сердцах ударил кулаком по планширю. — Не строится укрепление — хоть разбейся. Вроде бы, сам Ювеналий святил, несколько старост сменилось, управляющий.

— Не строят, потому и не строится! — проворчал стоявший рядом Лукин. — Прежде покойный Поломошный мешал, все грехи на него валят, а все равно работать не хотят. Людишки ссыльные, день прошел — и слава Богу! С колошами перероднились, забыли, с какого конца ружье заряжать. Не думают, что леностью подстрекают диких к мятежу. Я им говорил про кенайцев и Никольский редут, там так же все начиналось. Не верят, смеются, дескать, мы сами стали как колоши, сивучий жир ягодой заедаем, у шаманов причащаемся.

Иные красят рожи, думают оттого местные народы за своих будут принимать.

Все население Якутата выбежало на берег встречать русский куттер.

Григорий Коновалов, стоя на румпеле, посмеивался:

— Нигде не видел столько дармоедов разом. Месяцами могут ждать транспорт и чесать брюхо, но не пошевелятся, чтобы прокормиться.

Байдары прибывшей партии рассыпались по заливу. Одни ловили рыбу, другие гонялись за нерпами. Кусков сошел с судна и надолго уединился с Ларионовым, служившим после гибели Поломошного и за управляющего, и за старосту. На следующий день они собрали на совет всех промышленных.

— Каюры намекают, что по всему побережью рыскают ситхинцы, подстрекают к мятежу, — сказал Кусков. — Если до сих пор не перебили русичей, кадьяков, чугачей и алеутов, то только потому, что меж самих много распрей. Якутатский тойон Никола объединился с ними, многие тойоны местных жил готовы переметнуться. Чудом застали мы крепость не разоренной.

Сход промышленных решил оставить в Якутате часть своих людей под началом Галактионова, чтобы принудить поселенцев укреплять стены и выставлять караулы. Кусков и Васильев оставили здесь жен: как ни ветхи были стены здешней крепостицы, но надежней куттера. А вояж предстоял опасный.

Всем партовщикам: алеутам, чугачам и кадьякам, Кусков с Коноваловым выдали компанейские ружья.

«Ростислав» пошел вдоль берега к югу, взяв курс на ненадежные якутатские селения. Удачи в пути не было. Только ушли от островов — усилился ветер, заморосил дождь, возле Акойской бухты разыгрался шторм.

Куттер под началом Коновалова, проскочил мимо камней в устье реки, но большая байдара, следовавшая за ним, перевернулась. Сысой с Василием барахтались в холодной воде, спасая фляги с порохом и спиртом. Из десятка бывших с ними кадьяков никто не умел плавать, но они не пошли камнем на дно, а уцепившись за плавучие предметы, ждали, когда их вытащат из воды.

Пока Григорий развернул на волне судно, да пока подошли другие байдары, Сысою пришлось выпустить из рук флягу с со спиртом, спасать людей и ружья. Выбравшись на борт, он сбросил мокрую одежду, грудой кишок упавшую к ногам, и заплясал на ветру. Лукин дал ему сухую парку, Кусков развел руками: спирт был только в байдаре, своего у передовщика не было.

— Ну и ладно! — притопывая, Сысой натянул мокрые сапоги. — Трезвей — праведней! Дальше-то что?

— В полутора верстах — Акойское селение. Тамошний тойон Павел Родионов наш друг: зимовал на Кадьяке, выучился говорить по-русски.

Остановимся у него, просушимся.

Промокшие и продрогшие партии из последних сил поднимались по реке, байдары жались к бортам «Ростислава». Даже неутомимые алеуты выглядели уставшими. Кусков долго высматривал селение в подзорную трубу.

— Неужели поджидают? — спросил, обернувшись к Коновалову.

Тот тоже приложился к трубе, нахмурился.

— Похоже, у акойцев гостей раза в три больше, чем их самих. Были бы верны нам, уже заметили и вышли встречать, но не торопятся.

Скоро невооруженным глазом стали видны хижины и летники на берегу реки. С крыши кажима сползал дым, стелился по сырой земле, а селение будто оглохло и ослепло: из какого-нибудь летника выбегал полуголый индеец, не глядя в сторону судов, переходил в другое жилье.

— В драке согреемся! — прихлопывая себя по бокам, скакал на месте Сысой.

Васильев тоже переоделся в сухое, чистил ствол фузеи от промокшего заряда и досадливо смахивал локтем мокрую бороду. С нее капало.

— Хорошо бы без этого! — проворчал Кусков, заталкивая за кушак сложенную подзорную трубу. — Просушиться бы, да закрепиться.

Огибая мели, караван подошел к песчаному берегу. С «Ростислава» бросили якорь.

— Сколько людей надо, чтобы удержать судно, если нападут? — спросил Коновалова.

Тот неуверенно пожал широкими плечами:

— Оставь Лукина, Труднова, Антипина, тоболяков да алеутов полдесятка!

— Лукина, Антипина и алеутов бери — остальные со мной в посольство! — жестко блеснул глазами Кусков, протянул Коновалову подзорную трубу и сунул за кушак двуствольный кремневый пистоль.

Промышленные покидали в большую десятибеседочную байдару ружья, одеяла, подарки для акойцев, разобрали весла и стали грести к берегу. Черная туча закрыла полнеба. Слабеющая волна задирала то нос, то корму стоявшего на якоре куттера. В воздухе висела водяная пыль.

Алеуты и кадьяки высадились первыми и стояли на суше возле лодок, ожидая передовщика. Оставив возле байдар охрану из чугачей, исконных врагов материковых индейцев, отряд двинулся к селению. На полвыстрела не доходя до кажима, все остановились, промышленные сложили ружья, алеуты и кадьяки присели на корточки. Посольство из пятерых русичей и толмача, с пистолетами и ножами под парками, направилось к жилью и вошло в кажим.

Посередине бревенчатой хибары горел большой костер, вокруг него сидело до полусотни лучших воинов из разных селений Якутатского побережья. Волосы воинов были украшены пухом, лица размалеваны сажей и красками. Возле стен стояли мушкеты, пехотные, крепостные ружья и даже дальнобойные штуцера. Акойский тойон Павел Родионов, крестник отставного прапорщика, важно восседал на почетном месте с перьями и горностаевыми шкурками в длинных волосах. Он хмуро взглянул на вошедших, не поднялся с места и не ответил на приветствие Кускова:

— Собралось так много родственников, что бродягам места нет! — пробормотал скороговоркой, щуря глаз.

У костра приглушенно захохотали.

— Влезли на наши земли, всех зверей перебили, теперь лезут в наши дома! — пробурчал индеец, сидевший рядом с ним. Кусков по голосу узнал одного из самых верных якутатских тойонов — Николая.

Сысой почувствовал подступающее к горлу волнение, обычное перед боем, покосился на ружья, прислоненные к стене, подумал — если бросить в огонь пороховницу, после взрыва, в несколько мгновений замешательства, можно перебить до четверти собравшихся. А там, как Бог даст!

— И ты здесь, Николай? — все еще стоя у входа, с упреком спросил Кусков.

— Вижу, в Акое собрались самые верноподданные колоши, присягавшие Русскому царю.

Тойон Павел, опять искоса взглянув на гостей, сказал громче:

— Бырыма и Компания обещали табак, чай, одежду… А сами так обеднели, что раздевают наших мертвецов…

Кусков, уже не дожидаясь приглашения, подошел к огню, раздвинул сидящих индейцев так, что те не смогли понять, попрано ли их достоинство или оказана честь.

— Русский человек уважает мертвых и чтит законы гостеприимства! — передовщик сел, не спеша стал доставать из торбы подарки: табак, чай, бисер.

Горбоносый Павел хотел сделать вид, что не интересуется содержимым мешка, но, то и дело зыркал — что там еще.

— Мы входим в чужой дом с подарками и одариваем пришедших к нам, — говорил Кусков, — таков наш обычай. Я всегда думал, у акойцев все так же, потому и пришел к тойону Павлу. Когда-то он встречал меня лучше всех других тойонов. Пусть эти подарки останутся в память о нашей прежней дружбе, а сейчас на всем побережье нет тойона гостеприимней Федьки.

Кусков знал, как поддеть тщеславных индейцев. Селение тойона Федьки, между якутатами и медновцами, было самым малочисленным и бедным. Лица Павла и Николая посмурнели и перекосились. Прежде они похвалялись тем, что считаются самыми близкими друзьями Бырымы. Теперь тойоны других селений поглядывали на них с насмешкой.

Кусков, посеяв распрю, сделал знак своим людям и они встали. У выхода из хибары индеец наставил на него ружье. Передовщик оттолкнул ствол, звезданул кулаком по размалеванному лицу. Караульный упал в лужу, сородичи у огня захохотали. Посольство прошло мимо сконфуженного воина к ждавшему отряду.

— Плохи дела, — сказал Кусков. Еще недавно надменное, его лицо сделалось беспокойным, непроницаемый взгляд переменился: глаза горели, ноздри раздувались. — В море уйти не можем, на судне все не поместимся, а просушиться надо. Придется разбить лагерь.

— Лучше там! — Труднов указал стволом на высотку вблизи берега, к которой подбегала волна прилива.

— Пресная вода далеко и дров мало! — возразил Кусков. — Поблизости переночуем, а завтра, даст Бог, уйдем… Слободчиков, бери кадьяков, иди в лес за дровами… Васильев и Труднов! С чугачами — к ручью, найдите место для лагеря, обшарьте кустарник в овраге, вдруг засада! Остальные со мной — таскать вещи.

Через час у ручья горели костры и были поставлены палатки. Лагерь обнесли городьбой из лодок, суша просматривалась со всех сторон на два выстрела. При отливе до моря было далеко, зато трудно подойти незамеченным. Не успели промышленные просушиться и напечь мяса, как из селения к ним потянулись группы по три-четыре человека. Они подходили к заплоту из байдар, глазели на стрелков, злобно ругали чугачей и кадьяков.

Мокрая и злая охрана не могла отлучиться с мест. И все же до сумерек из стана выкрали три одеяла. В темноте индейцы схватили и поволокли две байдары.

Часовой стрелял в воздух. Одну байдару удалось отбить, другую унесли и скрылись.

Около полуночи возле лагеря появился тойон Павел со свитой и потребовал встречи с Кусковым. Васильев и Труднов вышли навстречу, бесцеремонно обшарили посольство, выбрасывая в кучу пистолеты и кинжалы.

Молодой индеец больно наступил пяткой на пальцы Васьки, когда тот обшаривал обувь. Тоболяк не дрогнул, не вскрикнул, будто невзначай, ткнул посла локтем в печень. Тот выпучил глаза, но не согнулся.

Ветер с моря пронизывал до костей. Нечувствительные к холоду индейцы были почти голыми. Глядя на них, продрогшим стрелкам становилось еще муторней. Тойон вошел в палатку передовщиков и сразу стал ругать партовщиков:

— Зверя повыбили… Мы, в своих угодьях, не можем добыть шкуры, чтобы купить необходимое. Месяц назад косяки обворовали наших покойников…

Кусков насторожился: прежде не придал сказанному значения, а тут подумал — вдруг ситхинские погорельцы пробираются к Якутату.

— Где это было? — спросил. И, выслушав, сказал: — Ни в этом году, ни в прошлом там не промышляли наши люди!

— В бобровых шапках были! — напирал тойон.

— Бостонцы тоже носят бобровые шапки!

— Все белые на одно лицо: что русичи, что бостонцы!

— Бостонцы приходят и уходят, а мы всегда здесь. Когда твое селение умирало от голода, ты просил помощи у нас!

Тойон пропустил сказанное мимо ушей, повел голыми плечами, давно, мол, это было, не стоит вспоминать. Но Кусков опять задел его за живое, Павел двинулся к выходу, бросив:

— Промышлять будем без Компании! — и, высунувшись из палатки на полтела, обернулся, ухмыляясь: — Тойон Николай говорит, что только он имеет право убить тебя?!

Ни одна жилка не дрогнула на лице Кускова.

— Правильно говорит! — согласился. — Жена Баранова — его родственница, он дядя детей правителя, наместника Русского царя. Николай — первый среди колошских тойонов.

Лицо вождя акойского селения перекосилось, будто его ударили кистенем.

Он побледнел, побагровел и выскочил за пределы лагеря.

Перед рассветом хлынул ливень. О том, чтобы сняться с места не могло быть и речи. Три украденных одеяла и байдара не были большой потерей для партии, опасно было оставить кражу ненаказанной. Но Кусков склонялся к тому, чтобы достойно не заметить ее. Отряд успел запастись дровами, накрыл их от дождя байдарами. На рассвете опять явился тойон Павел Родионов.

Дождь тек по его размалеванному лицу. Волосы вперемежку с перьями и горностаями липли к темени. Важно поглядывая на караул, он заявил, что мирные отношения с партией прерваны.

Сысой слышал, как Кусков пытался вразумить тойона, обещая ему медный котел, но приближенные Павла загоготали и стали удаляться. Провожал их новокрещенный чугач и вскоре вернулся с разбитым лицом, сказал, что украли еще одну байдару. Сысой скинул промасленный чехол с фузеи, поймал на мушку голову тойона — за ствол ухватился Кусков, хрипло прошипел:

— Не стрелять без моей команды!

— Всех убить! — скрипнул зубами побитый чугач, сплевывая кровью.

Сысой выдернул из рук передовщика ствол, но курок спустил и сунул ружье в чехол.

— Захотели — давно пугнули бы! — проворчал. — А то вон как распоясались.

— Успеем! — жестко бросил передовщик. — Чем позже начнем, тем лучше…

И для нас и для пленных.

Подошел краснорожий Труднов с фузеей, завернутой в камлею, сказал, матерясь:

— Еще двух байдарок нет! Что я говорил? На кекуре лагерь ставить надо!

— Кто ж мог знать, что задержимся, — проворчал Кусков. Ткнул пальцем в прорвавшееся небо: — Теперь пресной воды хватает! — и обернулся к Сысою. — Драться хотел? Подбери стрелков и закрепись на холме.

Во время отлива к высотке можно было подойти окружным путем по берегу или напрямик из лагеря, через падь, поросшую кустарником. Один рывок — и там! — решил Сысой, думал, что акойцы не успеют понять маневр. Но из зарослей выскочило полсотни воинов вооруженных ружьями и копьями.

Голый индеец спустил курок колесцовой пищали, брызнули искры, но выстрела не последовало. Небрежность к оружию дорого обошлась и другим, скрывавшимся в засаде: ухнула охотская самоковка, громыхнул мушкет, неуверенно были брошены копья. От них партовщики увернулись, стрела с костяным наконечником чиркнула по щеке неповоротливого алеута.

«Не поленились же с ночи сидеть под дождем, выжидая удобного для нападения случая?!» — удивился Сысой. С его стороны безотказно прогрохотали полтора десятка ружей. Засада бросилась врассыпную, оставив убитых и раненых. Тойон с Ледового пролива споткнулся о скользкий камень и ударился затылком.

Отряд перезарядил ружья, стал выбираться из оврага, по порядку стреляя с колен и выбираясь к высотке. Пороховой дым завис над кустарником.

Нападавшие не могли поднять голов. Сысой схватил вращавшего дурными глазами тойона за волосы. Тот пришел в себя, рванулся, но был сбит с ног и связан. Индеец завыл, подгоняемый пинками, полез на холм, но улучив момент, бросился со скалы вниз головой и разбился о камни.

Не успев отдышаться на высотке, стрелки отряда топорами и прикладами стал зарываться в камни, устраивая окоп. В это время лагерь Кускова сложил вещи в байдары и двинулся к черте прибоя. На него, как воронье на поживу, бросились индейцы из селения и из пади. Две большие акойские лодки гребли к «Ростиславу». Один только якутатский тойон Николай со своими воинами бездействовал в стороне.

Сверху партия видна была как на ладони. Кусков успел выстроить промышленных. Те, прикрывшись байдарами, ощетинились штыками.

Нестройные выстрелы нападавших не нанесли им урона. Но дружный залп партии повалил десятка полтора воинов. Второй и третий залпы обратили в бегство толпу. Ухнули фальконеты «Ростислава», защелками выстрелы ружей.

Коновалов, Антипин и Лукин с алеутами отбивались от акойцев на воде. Вдруг прямо в их лодке разорвалась граната, пущенная чьей-то верной рукой из пушки. Она была единственной, хранившейся на крайний случай. Через мгновение индейцы барахтались в воде. Вторая лодка, подобрав тонущих, стала отходить к селению.

Партия Кускова, не растягиваясь на большое расстояние, торопливо челночила груз. Индейцы еще раз неуверенно атаковали с берега, но были отбиты. Тогда они бросились к лодкам, решив напасть с воды. Но тут отряд тойона Николая стал палить по сородичам из ружей, его люди пригнали свои байдары к высотке, размахивая ружьями, чтобы по ним не стреляли, отправили безоружного тойона к Сысою. Вскоре якутаты наравне со всеми стали рыть окопы, таскать дрова. Переметнувшиеся индейцы привели с собой двух плененных тойонов, из селений, злостно оскорбивших их.

У Кускова кончался порох, он медлил спускать отряд на воду и отправил к «Ростиславу» быстроходную двулючку. Волна в устье реки поднималась все круче. Но юркая байдарка легко скользила по гребням. Акойцы кинулись ей наперерез, но догнать на воде алеутов могла только акула. Байдарка пристала к борту судна. Лодки нападавших болтались на волнах, недосягаемые для пуль ни с высотки, ни с «Ростислава».

Куттер, постреливая из фальконетов, насколько мог приблизился к берегу.

Двулючка с флягой пороха оттолкнулась от борта. Коновалов, опасаясь посадить судно на мель, стал менять галс. Алеуты увидели, что наперерез им несутся две большие лодки, но пренебрегли опасностью. Григорий спохватился поздно. Сысой заскрипел зубами и стал забивать в винтовку лучшую пулю.

Целился он долго, тойон Николай бормотал на ухо:

— Шаман, стреляй… Шаман!

Если и стрелял когда-нибудь Сысой на такое расстояние, то неудачно.

— Шаман, стреляй, — бормотал тойон.

Индейцы перехватили двулючку, вынужденную грести против волны.

Алеуты пытались отбиться, размахивая веслами. Одного схватили за камлею, он вырвался, прыгнул за борт и пошел ко дну. Сысой увидел порох в руках акойцев и спустил курок. Державший флягу согнулся вдвое. Тойон Николай завыл и стал плясать. Индеец, державший двулючку за борт, выпустил ее, подхватив раненого. Алеут изо всех сил налег на весло и через мгновение оторвался на несколько саженей. Вторая лодка с «лысым» акойским шаманом кинулась следом. Но теперь силы были равны: все гребли против волны. Сысой торопливо перезаряжал винтовку.

— Шаман, стреляй! — кричал тойон Николай.

Коновалов наконец справился с маневром. Кренясь на борт, пошел прямо на индейские лодки. С полубака прогрохотала пушка, пустив по воде веретено дыма. Два ядра, скованных цепью, снесли корму лодки, в которой была фляга с порохом, с воем понеслись дальше, высоко подскакивая на гребнях. Шаман, с солидной плешью от содранного когда-то скальпа, и десяток гребцов очутились в воде. На холме плясали якутатские индейцы, переметнувшиеся к партии Кускова. На судне, как черт у котла, с фитилем в руке, прыгал Антипин.

«Ростислав» снова развернулся, едва не коснувшись мачтой гребня волны, и пошел на безопасную глубину.

Сысой спустил курок ружья и аккуратно обмотал его промасленной кожей.

Пленные тойоны со связанными руками угрюмо сидели под дождем. На холме развели костры. Партия Кускова на байдарах наконец-то подошла к ним.

— Чем тебя так обидели акойцы? — спросил Сысой ликующего тойона Николая.

— Лысый шаман сказал, что жена Бырымы — дочь калги из племени Собаки, — глаза его сверкали гневом.

— Обидно! — кивнул Сысой.

Найдя в «косяке» понимание, тойон Николай стал азартно углублять окоп.

В нем уже можно было лежа укрыться от пуль и вести стрельбу.

Дождь прекратился так же неожиданно, как хлынул. Усилился ветер, круче стали волны. «Ростислав» поплавком болтался среди них и вынужден был бросить второй якорь. Облепив разбитую лодку, индейцы кое-как добрались до берега и пустились в пляс, показывая флягу с порохом. Собрав полторы сотни воинов, они тут же двинулись на приступ с трех сторон. Черные облака ползли по небу. Отряд Кускова выбрался на холм, слегка обсушился и стал готовиться к обороне.

Кусков польстил тойону Николаю:

— В стрельбе из луков нет равных якутатским колошам!

Тот чуть не лопался от гордости, но когда узнал, что передовщик хочет забрать у него порох и пули, стал торговаться. Они все же договорились: порох и пули Кусков отдал лучшим стрелкам, остальные примкнули тесаки к стволам или ждали боя с копьями.

По убылой воде акойцы высадившись на обсыхающий берег и начали стрельбу по высотке. С других сторон тоже подступили индейские отряды и палили с четверть часа. Пули рикошетили по скалам, со шмелиным жужжанием уходили вверх, не причиняя вреда осажденным. Поскольку ответной стрельбы не было, нападавшие с победными воплями кинулись на холм. Загрохотали фузеи и мушкеты — наступление захлебнулось. Из окопов выскочили чугачи, кадьяки и алеуты, переметнувшиеся якутаты, с тесаками и копьями бросились на нападавших. Те побросали ружья и разбежались.

Кусков не дал пролить много крови, остановив свою партию и воинов тойона Николая. Они собрали ружья, пороховницы, крикнули засевшим за камнями мятежникам, чтобы те забрали убитых и раненых. Не прошло и часа, показался тойон Павел без перьев на голове, с крестом и медным Российским гербом на груди, крикнул, что хочет говорить с Кусковым. Его пропустили одного, без почетного караула. По лицу тойона видно было, что партия стычку выиграла: в лагерь пришел индеец, столь отличный от прежнего заносчивого тойона, что трудно было не ответить на его предложение снова устроить мир, вернуть пленных и разменяться заложниками.

Кусков потребовал вернуть украденные байдары, одеяла и утварь. Тойон Павел смущенно ответил, что не знает, где все это. Гости с Якобиевого острова ушли, с Ледового пролива собирались оставить акойцев. У кого что — надо разбираться. Тойон обещал все вернуть, когда партия будет возвращаться с промыслов.

Кусков, конечно, не верил ни одному слову Павла, но ему, пока, достаточно было даже обещания. Передовщик для острастки постыдил акойцев за мятеж и вернул пленных. Тойон осмелел, стал торговаться, пытаясь всучить заложницей дочь, поскольку в отместку за измену, девок русичи не убивали.

Но Кусков настоял, чтобы Павел выдал сына и племянника. Договорились, что акойцы заготовят для Кадьяка двадцать бочек сивучьего жира и лавтаки по бостонским ценам в обмен на одеяла, табак, бисер.

При последнем штурме Сысой был ранен, стрела с костяным наконечником воткнулась в плечо. Он потянул ее, в глазах потемнело. Тойон Николай, со знанием дела, разорвал парку, надрезал кожу рядом с наконечником, выдернул стрелу, выдавил черные сгустки крови. Сысой зубами надорвал патрон и присыпал рану порохом. Скинув кушак, перетянул плечо.

Погибших хоронили на высотке в самом глубоком из окопов. Тела сложили без гробов, сняв с них все пригодное для носки и обернув старыми лавтаками. Из сырой ели вытесали большой крест, по обычаю вырезав на нем надпись «Земля Российского владения».

Чуть стих шторм, партия ушла к югу, не задерживаясь возле акойского селения. «Ростислав» качало на волне, Сысой лежал в трюме, то, впадая в забытье, то просыпаясь, озноб менялся на жар, от которого выступала испарина на теле, больно стучала кровь в плече. Почудилось в бреду, что пронесся «Финикс»: как ночная птица, выскочил из тьмы, обдал запахами, звуками, пропал и, как при болезнях детства явилось видение непрожитого дня. В сырое небо Русской Америки поднималась высокая мачта флагштока. К ней прилип мокрый Компанейский флаг. Сысой раздраженно дергал за скользкий фал, желая спустить его, от того было тошно и муторно, все начинало кружить водоворотом… Он проснулся или пришел в себя, сел, открещиваясь от кошмара. В полусне-полубреду голова его моталась вместе с судном, кренившимся то в одну, то в другую сторону.

Партия подходила к Какнауцкому жилу. Увидев байдары и куттер, все население бросилось в лес, а трое полуголых оборванцев побежали к берегу.

По походке в одном из них узнали алеута.

— Наши! — крикнул Кусков, разглядывая бегущих в подзорную трубу.

Байдарки алеутов и кадьяков, потерявших на Ситхе родственников, помчались к берегу. В честь освобождения и встречи начались пляски. Русские стрелки подходили к спасенным, радовались, что видят партовщиков живыми.

После плясок и угощения Кусков с Лукиным долго расспрашивали их о ситхинской расправе. Они бесстрастно рассказывали как после пленения ситхинские старики и дети мучили пленных: привязав к дереву, стреляли в них из луков, отрубали конечности, живым вспарывали животы и вытаскивали внутренности, как учились снимать скальпы. Пока пленных было много, их не жалели. Спаслись проданные в рабство, рабов индейцы берегли по хозяйскому расчету.

Выслушав рассказы, Лукин перекрестился:

— Как дети, не ведают, что творят!

Спасенные требовали сжечь какнауцкое селение, а тойона с шаманом повесить. Кусков с Коноваловым не решились на такую расправу и обидели своих людей, бывших в плену, одарив стариков селения табаком, просили их передать бежавшим, что прибыли сюда как гости и не собираются мстить за содеянное.

Ночью исчез чугач с байдаркой. Очевидно, был взят в плен. Кусков с Коноваловым сделали вид, будто не догадываются об этом. На другой день в селение вернулись женщины и дети. Передовщики принимали их ласково, убеждали, что хотят жить мирно: переждут плохую погоду и уйдут.

Скоро на небе показалось солнце, улеглась волна. Партовщики ловили рыбу, стрелки охотились на нерп и птиц. Запас пищи был пополнен, партия собралась в путь. Один из какнауцких стариков, седой и беззубый, подошел к Кускову и заговорил про то, где и какой зверь водился в прежние времена.

Кускову некогда было беседовать о пустяках, но в настойчивости старика он чувствовал особое значение.

— Там, где Ситха, — кашляя, продолжал говорить старец, — когда-то было много котов, больше, чем сейчас. На берегу огромными сборищами в несколько стай собирались волки, чтобы поживиться свежим мясом, — старик посмотрел на небо, ткнул в сторону солнца трубкой. — Точно в такую погоду и собирались… Думаю, они и сейчас там. Котов уж нет, а волки все ждут, надеются, что вернутся…

— Не те ли волки крепость сожгли? — спросил Кусков.

Старик замялся, испуганно озираясь:

— Откуда мне знать? Стар стал, далеко от стана не хожу!

— И на том спасибо! — Кусков насыпал ему горсть табака.

На другой день бесследно пропала еще одна байдарка. Кусков, как бы случайно, обронил при какнауцких женщинах:

— Мало стало зверя, бегут партовщики!

Сысой возмутился было сказанному, но передовщик взял его под руку и отвел в сторону:

— Знаю, что никто отсюда доброй волей не побежит. Но мы и к весне не доберемся до Ситхи, если будем воевать в каждом селении. Пусть лучше они думают, что мы глупы, но не догадываются, насколько слабы!

От острова к острову, с опаской и оглядкой, с долгими стоянками, партия продвигалась к Ситхе. Однажды вечером, уже присмотрев остров для ночлега, партовщики услышали с берега крик. Сидевшие в байдарах, похватали ружья, на судне запалили фитили. Все настороженно поглядывали вокруг и прислушивались. Крик повторился. На береговую скалу вылез полузверь, обернутый сырыми шкурами, замахал руками и бросился вниз головой в воду.

— Наш! Ишь как плывет! — улыбаясь, пробормотал Григорий Коновалов и повел «Ростислав» ближе к берегу. Плывущего втащили на байдару. Из мокрых волос, спутанных с бородой, на партовщиков смотрели дикие глаза. Спасенный тяжело дышал, пытаясь, что-то сказать.

— Урбанов? — вскрикнул Василий Труднов, узнав передовщика. Тот кивнул и уронил голову на руки.

Приняв спасенного на борт, перекрестился Кусков:

— Не зря шли, вдруг еще кого найдем.

К ночи стрелки и партовщики разбили табор на острове, заняли оборону и выставили секреты. Урбанов пришел в себя, переоделся и даже остриг волосы в кружок. Он был до неузнаваемости худ, рассказывал о мытарствах и скитаниях по лесам, а в глазах попыхивали бешеные огоньки.

Другой ночью Кусков с алеутами тайно подплыл к Ситхе и высадился возле кекура, где стояла палатка Баранова. При свете луны он обошел пепелище бывшего Михайловского форта. Одно задание было выполнено — передовщик убедился, что укрепление сожжено. Вернувшись в лагерь, он собрал всех природных русских людей и креолов, обсудил общие дела. Сход решил, что продолжать поиски пленных равносильно самоубийству и утром «Ростислав» со сводной партией повернул на север к Якутату.

При хорошей погоде и попутном ветре обратный путь был скор и легок.

Судно без опаски вошло в Якутатский залив и направилось к берегу.

Коновалов крикнул на бак, чтобы промышленные готовили якорь. Кусков, оторвавшись от подзорной трубы, указал ей на стены крепости и обеспокоенно спросил Лукина:

— Терентий Степанович! Какой сегодня праздник?

Тот почесал бороду и пожал плечами:

— День работный и постный!

— Разве раку гонят из ягод!? — проворчал Кусков и протянул подзорную трубу Коновалову. — Неужели пьянствуют?

Мореход долго всматривался в обезлюдевшее селение, озадаченно поскоблил бороду, приказал спустить парус и передал трубу Лукину.

— Даже флаг не поднят… Если бы напали на крепостицу, хоть что-нибудь да сожгли! Все цело?!

Громыхнула пушка холостым зарядом. Ответа из крепости не последовало.

С судна подали еще один сигнал. Через четверть часа на краю леса показались две женщины с детьми и снова скрылись среди деревьев. Байдары с вооруженными стрелками пошли к селению. На корме одной из них сидел Васильев с ружьем поперек колен, раскуривал трубку, пальцы его дрожали.

Тойон Николай и его воины торопливо надевали деревянные доспехи.

На берег высадились тремя отрядами. Якутаты двинулись к лесу. Оставив судно на Лукина и едва оправившегося от раны Сысоя, Коновалов с отрядом чугачей и кадьяков занял побережье. Кусков, выстроив русичей и алеутов, при двух фальконетах двинулся к крепостным воротам. Они были распахнуты.

Ветер шевелил разлетевшиеся по крепости листы бумаг. Двери в казенник и казарму были выломаны. Возле сторожевой башни вниз лицом с ошкуренной головой лежал иркутский мещанин Галактионов. Тело было черным от засохшей крови и множества ран. Вокруг него лежали шесть тел каюров и до самой казармы тянулся широкий кровавый след. Дорого отдал свою жизнь беспокойный стрелок. Заметив желтый лоскут в его сжатых пальцах, Кусков разжал топорищем мертвую ладонь и вытащил обрывок шелкового Катькиного платья. В казарме лежали раздетые тела нескольких промышленных и поселенцев.

Видя, что стрельбы нет, из лесу вышли воины тойона Николая с тремя телами, положенными на копья. В одном из них с трудом опознали управляющего Якутатской крепости Степана Федоровича Ларионова.

Васильев, с пистолетом в одной руке с топором в другой, с дурными глазами шнырял по крепости.

— Среди убитых баб нет! — крикнул Кускову. — Должно быть, укрылись?!

Передовщик взглянул на него хмуро и ничего не ответил. Когда над крепостью подняли Российский флаг, из лесу с опаской вышли женщины с детьми. Они со слезами бросились к Кускову и стали оправдываться, что испугались, увидев высадившихся на берег якутатов, думали это бунтовщики.

Женщины рассказали, что война была три дня назад. Во главе взбунтовавшихся был крестник Баранова Федька-тойон. К нему присоединился тайно прибывший чильхатский тойон Асик. В тот день в крепости и селении было всего двенадцать русских людей, остальные ушли на промысел с партией Демьяненкова и Кондакова. Управляющий Степан Федорович Ларионов с женой и детьми отправился за ягодой.

Федька-тойон с десятком приближенных стал проситься в крепость, но недоверчивый Галактионов, стоявший в карауле, что-то заподозрил. Тогда они выхватили из-под плащей пистолеты и короткие копья, начали стрельбу, другие учинили резню в селении и перебили всех бывших там медновцев с чугачами. Из лесу с ревом выскочили воины чильхатского тойона Асика, числом больше сотни, бросились на стены, начали ломать ворота. Галактионов с горсткой русичей и алеутов долго отбивался, но силы были слишком не равны. Две бабы, оставленные партией Кускова, заперлись в аманацкой избе, стреляли через дверь, пока были пули. Напавшие выломали дверь, пленили их и увезли вместе с награбленным добром. Ругались, что в казеннике оказалось мало шкур.

Ларионова поймали в лесу. Жену и детей не тронули, ему же сказали: «Ты с нами был добр, поэтому много мучить тебя не будем!» К его ногам бросили шкуры лисиц и рысей. «Ты заставлял нас добывать это, мерзнуть и мокнуть в лесах! — сказали и выкололи ему глаза. — Ты любил наших женщин!» — отрезали член и стонущему затолкали в рот. После этого сняли скальп и умертвили.

Вернувшиеся из лесу креолки и русские бабы вспоминали, что еще за неделю были признаки к мятежу, но поселенцы их не поняли: каюры собирались по трое-четверо и лопотали больше обычного. Один поселенец прикрикнул на венчанную с ним колошку, чтобы не надевала его камлею, она, смеясь, сказала: — «Скоро все будет наше!» Чье «наше», ныне покойный уточнять не стал, но разговор с женой передал соседям.

К вечеру, когда в крепости выставили посты, Сысой нашел дружка в сенях аманацкой избы, стен которой были изрешечены пулями и картечью. Васька молчал, опустив незрячие глаза, лицо его было серым. Потоптавшись возле него, не зная как утешить, Сысой прикрикнул:

— Не сожрут же они твою Ульку?! Иди! Кусков зовет!

Передовщик расхаживал взад-вперед по комнате управляющего крепостью, глаза его были сухими, лицо — бесстрастным. На лавках сидели Лукин, Коновалов, Труднов, Антипин и вернувшийся с промыслов стрелок Баженов, служивший прежде в артели Лебедева-Ласточкина. Его сожительницу — индеанку племени Волка — мятежники тоже увезли. Продать ее в рабство они не могли, так как племена Волка и Ворона единокровников не покупали, должно быть, забрали, чтобы вернуть родственникам. Обернувшись к вошедшему Васильеву, по лицу догадавшись, что у того на душе, Кусков жестко обронил:

— Война есть война. Будешь слезы лить — ни себе, ни людям не сделаешь пользы!

Васильев виновато улыбнулся, слегка подтянулся и сел рядом с Коноваловым.

— Страдать будем потом! — добавил Кусков. — А делать надо вот что: укрепить стены крепости, дать знать на Нучек и держаться здесь до известий или подмоги. Знаю, что ждать трудней всего. Но по следу беглых пошел тойон Николай. К пострадавшему медновскому тойону Михейке уже отправлено посольство с подарками.

Васильев с остервенением работал всю неделю: валил лес, крепил стены и палисад, рыл ров. В заливе показалась большая байдара с возвращавшимся посольством. Васька бросил топор, выбежал на берег. Якутаты привезли из Михейкиного жила двух беглых каюров и крещеную колошку, венчанную жену русского стрелка, бывшего в партии Кускова. Тойон передал, что еще один изменник ушел далеко на промыслы.

Индеанка держалась дерзко, плевала мужу под ноги и смеялась, когда тот спрашивал о детях. Каюров-мужчин пытали огнем. Они орали песни, подстрекали палача надрезать пупок и медленно тянуть кишки — очень больно.

Кусков макнул горящий веник в бочку с водой, велел развести пленных по разным избам и посадить на цепь. Еще через день тойон Николай прислал разбойного каюра из своих жил и сообщил, что напал на след убийц Галактионова.

В Якутат вернулся «Ростислав», ходивший под началом Григория Коновалова на Нучек. С ним прибыли освободившиеся от промыслов стрелки.

Из Новоконстантиновской крепости сообщали, что после бунта в Якутате Федька-тойон с десятком сородичей прибыл на Нучек, сказал Уварову, что хочет торговать с чугачами. Уваров разрешил им плясать, не подозревая, что Федькиного знака ждут две сотни воинов. Но с острова, где они скрывались, удалось бежать плененному в Якутате чугачу. Он и сообщил о заговоре. Его сородичи-чугачи напали на остров, где скрывались мятежники, и перебили их там до семи десятков. Федьку-тойона Уваров схватил и заковал. Но, ночью крестник Баранова зарезался.

Бежавших с острова чильхатских и якутатских индейцев в море настигла буря и выбросила на мыс Медной реки. Здесь их, почти всех, перебили враждовавшие с ними медновцы. Немногим удалось уйти с награбленным добром вверх по реке.

Григорий Коновалов собрал и привез на «Ростиславе» все пригодное для мены добро и флягу самогонной водки из ягод. Кусков налил ее по полной кружке и поставил перед пленными. Те долго смотрели на раку, не выдержав, выпили, потом выпили еще и мало-помалу рассказали, что рыжую бабу, креолку и баженовскую индеанку со всем награбленным добром доверенные люди увезли вверх по Медной реке для мены с тундровыми индейцами племен Волка.

Хуже придумать долю было трудно. Васька, скрывшись от глаз товарищей, тихо завыл. Сдал и Кусков, к полуночи напился допьяна, каким его не видели, метался по избе и кричал стонущему Ваське:

— Твоя-то рыжая на матерой Аляске в диковинку, моя-то дура черножопая кому понадобилась? Ей тридцать, по диким понятиям — старуха… За нее десять одеял никто не даст.

Стрелок Баженов тоже тосковал по сожительнице, уверяя, что лучше жены ему уже не найти.

Все природные русские, креолы и обрусевшие алеуты работали от темна и до темна. Вечером, сменив караулы, собирались в конторе, ложились с оружием под рукой, недолго разговаривали при свете жировика. Васильев поторапливал: идти надо, жен выручать! На Кадьяк с Нучека были посланы байдары и Кусков тянул время, ожидая наказов главного правителя.

— Что скажет твой Баранов? — ворчал Лукин. — Мало мы с ним спорили?

Все по-моему вышло… Сперва говорил, какая разница во сколько букв пишется имя Божье?! После чужие волосы с бантом надел — дескать, по чину надо блюсти достоинство перед иноземцами, теперь в дворяне записан, и опять, вроде бы, для нашей пользы, для порядка… Так-то! Отступил раз — дальше само пойдет. По себе, грешному, знаю…

И про Якутат предупреждал!.. Галактионов хоть караулы стал выставлять, прежде и этого не было. А вокруг дикие шляются, каюров подстрекают: мол, везде уже косяков перебили, только у вас они живы, придут ситхинцы — все их добро себе заберут. Вот и соблазнились… Нече доверять чужим…

— Теперь все умные! — хмуро отвечал Кусков. — Скажи лучше, что делать?

— Выкупать баб… Взять ценного товара, пороху, да, помолившись, идти к волкам полудюжиной надежных стрелков. А там как Бог даст…

— Ты-то пойдешь ли?

— Да уж не брошу, — обиженно хмыкнул Лукин.

— Гляжу на тебя, — поднял усталые глаза Кусков, — беззлобен, все с молитвой да с наговором, но от боя не отказываешься, кровью не брезгуешь, хоть сказано «не убий…»

Лукин усмехнулся, глаза его стали холодны.

— Нахватались ереси! То же про родичей сказано, не про врага. Будут на твоих глазах убивать детей, жену, а ты, на Господа уповая, только молиться станешь, на все, мол, воля Твоя? Если и была на то Его воля, тебе на судилище ангелы в глаза наплюют — почему не стоял насмерть за кровное? Почему не убивал, если перед тобой был враг?

Кусков пожал плечами:

— Наверное, твоя правда! Как думаешь, кого с собой взять?

— Я да ты, да тоболяки, да Гришка Коновалов все равно пойдет, хоть здесь нужен…

— Труднов хочет идти?!

— У Васьки рожа красная, крови много! — покосился на стрелка Лукин. — На море ничего, а на суше он не ходок.

В полдень при свежем ветре в заливе показался парус малого судна.

Побросав работу, кадьяки, алеуты и русичи выскочили на берег. Вскоре пришел и Кусков с подзорной трубой, приложился к ней, сказал хмуро:

— Правитель старую галеру прислал?! Что за нужда?

Время было штормовым, галера «Ольга» — ветхой.

Судно вошло в залив и бросило якорь. На нем было много народу. Кусков отправил из селения две большие байдары. В одну из них сошли с «Ольги» и набились два десятка пассажиров. Байдара просела по самые кромки бортов и стала возвращаться к берегу. В другую — грузили мешки, тюки и корзины.

Сысой потянул носом воздух и почувствовал в нем запах хлеба.

— Гляди-ка! — сказал передовщику. — Вон, тот, в чекмене, на Прошку Егорова похож?!

Кусков повел тубой, присмотрелся, проговорил хрипло:

— Вроде бы, постарше и ростом поменьше!

Первая байдара уже подошла к берегу. Из нее высаживались незнакомые промышленные. Среди них был чиновник с бритым лицом в сюртуке и шляпе.

Он повертел головой, спросил встречавших:

— Где управляющий?

Ему указали на Кускова в парке и шапке. Он стоял рядом с Сысоем в стороне от других. Чиновный подошел, спотыкаясь о камни,

— Николай Мухин, — представился, сняв шляпу. Сунул руку за пазуху и вытащил пакет. — Александр Андреевич велел передать в руки Ивану Кускову.

— У тебя, Мухин, нет ли родни в Тобольске? — спросил Сысой, удивленно поглядывая то на чиновного, то на галеру, где заканчивалась погрузка.

Чиновник поморщился и сдержанно ответил:

— Курский я, из мещан!

А Сысой, не дослушав, ткнул передовщика локтем в бок:

— Смотри! Тот, в чекмене, нос вытирает, ну как Прошка?!

Кусков сунул ему подзорную трубу и отошел в сторону с Мухиным, рекомендованным Барановым в старосты Якутатского селения. Сысой же начал скакать и вопить:

— Проха, друг! Эх-ма! — прошелся вприсядку, завернелся колесом. Но напомнила о себе рана: шилом заколола в плече разгоряченная кровь. Байдара уже подходила к берегу. Сысой забрел по колено, из лодки выпрыгнул Прошка Егоров — все тот же и какой-то другой. Друзья обнялись и вышли насушу.

— Эй! Соха тобольска?! — раздался насмешливый голос за спиной. Сысой обернулся, удивленно шаря глазами по незнакомым лицам. — Не узнаешь? — беззубо прошамкал чубатый мещанин со шрамленым лицом.

— Коломин? — удивился Сысой.

— Он самый! — кивнул бывший лебедевский передовщик. — Лукин жив?

— Слава Богу!

— Ну и ладно! — старовояжные отошли в сторону, оживленно заговорили. — Бырыма не взял меня управляющим, — добродушно проворчал Петр Коломин. — Совсем лыс стал, усы сбрил, оттого морда стала хитрей прежней. Говорит, вдруг опять всех перессоришь, послужи-ка начальником гарнизона. А мне что?

Хоть начальником, хоть стрелком. Лишь бы здесь! — с восторгом взглянул на ледовые вершины.

Разгрузившись, байдара снова ушла к галере. Сысой и Прохор едва присели на камни, к ним подошли Васильев с Лукиным. Увидев друга, даже Васька просветлел лицом.

— Ну, здравствуй, Прошенька! Чуял, быть встрече и не ошибся, — улыбнулся Лукин.

Прохор обнял его, потом Ваську.

— Слышал, не сберег сестричку!

Васильев побелел, опустил голову, замигал уставшими от дум глазами.

Прохор вынул из-за кушака свой, известный всем старовояжным крест, передал Лукину.

— За что мне такой дар, Прошенька? — удивился тот. — Наш крест, старинный, пожалуй, со времен Грозного царя, бившего еретиков и бояр.

— Дед, царствие небесное, велел тебе передать, коли мне самому носить не по силам… Вернулся, застал его живым, но хворым. Стал рассказывать о житье за морем, а он мне: «Какого ж хрена тебе надо было? Отчего бежал?» Я и солгал, чтобы порадовать старого: за тобой, говорю, вернулся. А он мне:

«Спасибо, внучок, что не забыл. Похоронишь и возвращайся!»

Прохор с улыбкой взглянул на Лукина:

— Про тебя много расспрашивал. Перед кончиной велел просить, чтобы помолился за него, грешного. А как старым крестом распорядишься — сам думай. Он мне все потроха отбил, иногда живот был синим.

— Расскажи, как там, за морем, живут? — спросил Сысой.

Прохор едко усмехнулся, поморщился, мелькнула в глазах затаенная злоба.

— А всяк сам по себе. Пахотные особняком, к ним не подступишься, разговаривать с чужаком не станут. Ваших, староверов-белополяков к рудникам приписали, — кивнул Лукину. — Беглых старообрядцев объявили ясачными навек, зовут кержаками. Они теперь как хотят, так молятся — никто им не указ, и русскими быть не желают. А по лесам все равно много скитов. На рудниках работные бергаеры, как раньше жили, так и живут, разве воли еще меньше, чем прежде. Субботними вечерами штейгер ходит по баракам, высматривает пьяных, наутро, кто в церковь не пошел — записывает. После штрафуют, иных порют. Казачья доля — хуже каторжной. Тоже бегут в леса.

При мне двое на Убе-реке искали беглых и сами сбежали. А дворяне с чиновными… — Прохор помолчал, вздохнул, плюнул под ноги, презрительно рассмеялся: — Были немцами, стали французами: крикливыми, спесивыми.

Сестры прежде отца с матерью обзывали фатером-мутером, теперь гнусавят — папан, маман. Старый парик в чулан бросил, на лысой башке один хохолок остался, так он его завивает. Дядья такие же. Теперь на иного обрусевшего немца глянешь — мужик и мужик, — не то, что эти…

А я приехал при деньгах, в козловых сапогах, в золоченом кафтане.

Капитал мой они зауважали, стали уговаривать вырядиться в панталоны. За сапоги я в Иркутске пять целковых отдал, вдвое чем на Кадьяке, а они носы воротят — купецкая обутка, нерпичьим жиром воняет. В церкви с одной девкой пару раз переглянулся — к вечеру наехала родня. «Не погуби, — плачут, — приставихиной крестнице, кажись, приглянулся. Рассердишь девку, нас в шахтах сгноят».

Похоронил я деда, гроб долбленый ему взял, справил, все честь по чести, сказал родне, что еду в Бийск заявить капитал, записаться в купцы. Паспорт не просрочен был. Нашел компанейского приказчика, подписал контракт и айда на восход!.. А народ по Иркутскому тракту все свой. В Охотске и вовсе как дома. Петьку Коломина встретил — он сюда собирался. От него узнал, что на пропавшем «Финиксе» возвращались полтора десятка старовояжных из лебедевской артели… А сам именитый купец Павел Сергеевич ЛебедевЛасточкин помер два года назад. Старик Бочаров тоже помер в Охотске, Измайлов с галиотом пропал в море. На Кадьяке сказали, что вы все у Кускова в партии. Я к Бырыме — посылай к ним! — Прохор посидел молча, глядя себе под ноги, тряхнул головой, вскинул непокорные глаза: — Ничего, Васька, найдем нашу рыжую и выручим. А я туда уже не вернусь! — кивнул на закат дня.

Узнав, что к материковым индейцам собирается отряд выкупать баб, в контору явился Григорий Коновалов. По его лицу Кусков понял, что отговаривать морехода бесполезно, все равно пойдет.

— Ладно! — сказал, смиряясь. — Новоконстантиновскую оставим на Уварова, а «Ростислав» на кого?

— На Петьку Коломина!.. Я один среди вас встречался с кайганскими народами, их обычаи знаю. От медновцев слышал, людоеды!

Васька заскрипел зубами.

— Да ты не бойся! — жалеючи, кивнул ему Коновалов. — Народ там бедный, белые бабы — в диковинку.

На крыльце послышалась ругань. Кусков приоткрыл дверь. Караульный выталкивал из сеней подвыпившего стрелка Баженова.

— Впусти! — разрешил передовщик.

Баженов вошел, скинул шапку, крестясь на образа, бросил взгляд на собравшихся, понял, о чем разговор — Меня с собой возьмите?! — сказал смущенно. — Вдруг свою колошку верну.

— За выкуп родня ее не даст! — попытался вразумить его Кусков. — Соседи говорят, ты ее бил пьяный…

Баженов вздохнул, глядя на образа:

— Силой увезли. Я бы ее спросил, хочет жить со мной или нет.

— Колошки мстительны, как кошки! — сказал Коновалов, насмешливо поглядывая на промышленного. — Коли девку обижал, она может нас всех погубить.

— Доведите до селения, где ее родня, дальше сам управлюсь… Не возьмете — самовольно уйду!

— Я тебе уйду! — прикрикнул на промышленного Кусков и добавил мягче: — Десяти верст не отойдешь — обдерут живьем.

— Чем она тебя присушила? — рассмеялся Григорий, разглаживая бороду по груди.

Баженов хмуро взглянул на него и не ответил.

Осенний желтый лист плыл по реке Медной. Отряд из пятнадцати человек тянул бечевой тяжелогруженую байдару и две малых, легких лодки. Уже через три дня медновцы стали насторожены и подозрительны, а вскоре, не слушая посулов, взяли обещанную плату и поплыли вниз по течению. При ватажке осталось только трое чугачей, верно служивших Коновалову еще во времена лебедевской артели. Но и они, народ дерзкий, коварный, стали требовать частых остановок, иногда подолгу разглядывали скалистые берега реки, делали недолгий переход и снова останавливались. Следов людей не замечали, но по ночам костров не жгли, днем громко не разговаривали. На седьмой день байдара и лодки прибыли к месту торга племен Волка и народов, живущих на побережье моря. За несколько верст до торжка чугачи вызвались налегке уйти вперед и осмотреться. Коновалов дал ружья двум проводникам, третьего оставил при себе.

К вечеру разведчики вернулись и сказали, что на торжке никого нет.

Объяснив, как туда добраться, они потребовали плату, побросали в лодку свое добро и уплыли. Такая поспешность насторожила русичей. Семеро потянули байдару бечевой. В темноте, переменив место, ночевали с осторожностью. С рассветом осмотрелись и, не заметив ничего подозрительного, двинулись дальше.

Торжок располагался на ровном месте в излучине реки, среди редколесья было много остывших кострищ.

— Вот тебе и ярмарка! — оглядываясь по сторонам, пробормотал Кусков.

Лицо его обросло бородой, в длинных волосах прибавилось седины.

Посоветовавшись, ватажка выбрала место с нависшими над водой ветвями деревьев вдали от излучины. Под ними спрятали байдару, разгружать ее не спешили. Сысой, Василий и Прохор занялись обустройством ночлега. Лукин, Кусков, Коновалов и Баженов, которого все-таки взяли с собой, с оружием отправились искать тропу к перевалу, присматривали, где бы спрятать привезенное добро. Этот товар не давал ватажке покоя. При небольшой охране находиться на чужой земле с таким богатством было не безопасно.

К утру в сухом месте промышленные зарыли флягу с порохом, запас пуль и картечи, двадцать одеял, топоры, бисер, флягу водки. На другой день на видном месте развели костер и устроили дневку. Лукин с Коноваловым несколько раз ходили к тайнику и при разных высотах солнца высматривали, не остались ли какие-нибудь следы. У костра пекли рыбу и мясо, поджидали местный народ, но никто не подошел к лагерю.

Лукин с Васильевым всю ночь стояли в карауле, на рассвете разбудили спавших товарищей:

— Идти надо! — сказали. — Не похоже, чтобы кто-то нас видел! Так и до весны прождать можно.

Каждый стрелок взял по ружью и пистолету, по ножу и топору, по нескольку одеял, котлу, да мелкого товара на мену и съестной припас. К полудню под перевалом все семеро поняли, что с таким грузом далеко не уйти.

— Ишь, как обленились, — тяжело дышал, Григорий. — Все на байдарах да на судах, а как пешком — так и задохлись…

После полудня отряд с трудом поднялся к седловине и все попадали на землю. Коновалов, вытирая шапкой лицо, сказал то, что думали другие:

— Разгружаться надо. Идем, ничего не видим кроме ног. Нас голыми руками возьмут!

Здесь, среди скал, решили спрятать часть одеял, топоров, котлов и другой поклажи. Вниз зашагали легко и весело, перекидывая ружья с плеча на плечо.

Ночевали без огня, настелив под себя веток и хвои. Курить Лукин не давал, чтобы не высветить место ночлега. На рассвете промышленные развели большой и дымный костер, разогрели мясо.

— Надо же было на себе тащить снедь?! — смеялся в бороду Коновалов.

Вокруг, почти не опасаясь людей, бродили дикие козы. Медведь, поглядывая сердитыми глазками, кругами ходил вдали от костра, принюхивался к запахам. Кусков то и дело прикладывался к подзорной трубе.

В полусотне шагов на суку дерева, почти сливаясь с ним, лежала рысь.

— А вот и хозяева! — пробормотал. — Двоих вижу. За деревьями прячутся…

Сысой! Осторожненько, в секрет! Чтобы не заподозрили, что замечены.

Василий! Доешь — и следом!

Уже поднялось солнце, а дикие все стояли и глазели на костер.

— Может, позвать? — Кусков обернулся к Лукину и Коновалову.

Баженов встал, помахал рукой, крикнул по-кайгански, приглашая к костру.

Двое с копьями вышли из-за деревьев, важно подошли и присели у огня на корточки. На них были только меховые накидки поверх разрисованных тел, волосы заплетены в две косы по плечам. Один скинул плащ из шкур и протянул его Баженову. На промышленном поверх рубахи была канифасная камлея. Он снял ее и протянул дикому. Второй тоже поспешил подарить свои лохмотья и нарядиться в удобную одежду. В манере держаться и говорить туземцы походили на ситхинцев.

Оказалось, что знание языка Баженовым и Коноваловым заканчивалось на приветствии и всяких пустяках. Они подолгу мычали, вспоминая слова, подсказывали друг другу. Индейцы понимали их плохо, зато Лукин, внимательно слушавший тарабарщину, вдруг быстро залопотал. По лицам гостей стало ясно, что они его понимают.

— Спроси про баб! — одними губами подсказал передовщик.

Лукин неторопливо наливал гостям чай и угощал сахаром. Те пили, пока испарина не выступила на теле и пот не потек по лицам, а он осторожно и важно выспрашивал о здешних новостях, как это в обычае у всех лесных народов.

— Слышали они про наших баб. Говорят, недавно были живы. А Баженова колошка живет в селении у дяди недалеко отсюда.

На предложение проводить в голцанское жило, купившее женщин, индейцы ответили, что у них вражда и с презрением отвергли плату — горсть бисера. Пришлось добавить по пригоршне табака. С копьями на плечах они пошли впереди, согласившись проводить в сторону тех селений на один день пути. При расставании русские добавили к награде горсть корольков и шли до темноты указанным путем. На другой день, к полудню вышли на гриву с лабиринтами скал, о которых говорили индейцы. Поблуждав там, нашли капище с черным кострищем в полторы сажени шириной.

«Быка целиком пекли?» — хотел сказать Сысой, но заметил среди углей тонкую человеческую кость, бросил растерянный взгляд на Васильева — тот был бледен.

— Небось! — подхватил его под руку Лукин и пошевелил угли носком сапога. — Мужик был и не наш!

Васька с надеждой и страхом вскинул растерянные глаза, Лукин наклонился, поднял обуглившуюся колюжку.

Оставив у жертвенника горсть бисера, путники стали спускаться в долину.

Осенний ветер нес запахи мха и сохнущих трав. Лукин поводил носом, уловил едва приметный дух человеческих нечистот, а вскоре донесся лай собак.

— Стой! — скомандовал он. — Негоже являться к ночи.

Осмотревшись, путники нашли овражек, промытый пересохшим ручьем.

Там можно было укрыться от глаз и от стрел при нападении. Пожевав юколы, двое спрятались в секретах. Пятеро прижались друг к другу, укрылись одеждой и уснули. Среди ночи караульные разбудили смену и, зевая, улеглись на их согретые места.

Мерцали звезды, с гор текла ночная стужа. Сысой лежал в окопчике, прижимая к груди фузею, дышал под парку и прислушивался к звукам. Издали опять донесся лай. «Эх, вернуться бы!» — с тоской вспомнил жену и сына.

Утром промышленные решили оставить при себе пистолеты, а ружья с припасом пороха и пуль спрятать. Помолившись на восход солнца, они замаскировали тайник, подкрепились, посидели, думая каждый о своем.

— Ну! — поднялся Лукин. — Господи, благослови!

Все встали и в полный рост зашагали к селению. Долина, окруженная горными хребтами, была рассечена неширокой и мелководной речкой. Она причудливо выгибалась в том месте, где стояли большие юрты из жердей, обложенных дерном, и палатки из шкур. К ним можно было перейти через речку, не замочив ног.

— Хорошо живут! — поглядывая по сторонам, заметил Григорий Коновалов.

— Ни караулов, ни стен.

Едва он успел сказать так, из юрт выскочили полуголые жители, с воплями подбежали к реке и стали швырять камни в пришельцев. Промышленные остановились, удивленные видом туземцев. Некоторые были в накидках, надевавшихся через голову, мужчины — стрижены в кружок, у женщин длинные волосы распущены по плечам.

— Может быть, это не колоши? — поежился Лукин, помахал рукой, крикнул, стараясь выговаривать, как недавние проводники: — Мы пришли выкупить белых женщин, украденных у нас. Мы хорошо заплатим.

Ответа не последовало, но вопли стихли, перестали лететь камни с другого берега. Знаками туземцы показали, чтобы промышленные не переходили ее.

Путники бросили к ногам заплечные мешки и сели, терпеливо ожидая, что будет. В селении к чему-то готовились. Женщины и дети таскали хворост в одно место на излучине реки. На военные приготовления это не походило.

Из юрты вынесли сухой пень наподобие кресла. Вскоре оттуда же с важным видом вышел туземец средних лет с костяной спицей в носу и длинной тощей бородой. Длинноволосый шаман, обвешанный костями, скальпами и пучками трав, с дымящей головешкой в руке побегал-попрыгал вокруг хвороста, разжег костры и стал знаками зазывать гостей.

— Скверны боятся! — сказал Лукин. — Зовут пройти через воду и огонь.

Кусков рассмотрев, что на тойоне надета ветхая накидка, натянул поверх чекменя голландскую кружевную рубаху. По знаку подняв свои мешки, промышленные перешли реку в указанном месте, где вода была выше колен.

Затем прошли между пылавших костров. Соблюдя туземное приличие и одарив стоявших рядом с тойоном людей, Лукин повторил:

— У нашего вождя украли жен и продали вашим людям. Мы пришли выкупить их за хорошую цену.

Тойон пошевелил костяной спицей в носу, взглянул на Кускова в белой кружевной рубахе и стал стаскивать с себя накидку. Оставшись в одном наборном поясе со старинным русским кортиком, протянул одежку передовщику. Тот принял ее и с готовностью стянул с себя рубаху. Тойон долго путался в рукавах и кружевах, прежде чем надел ее. По толпе прокатился восхищенный ропот. Лукин, глядя на тойона, тайком перекрестился: в белой рубахе тот походил на истлевшего мертвеца, вставшего из могилы. Кусков накинул дареную накидку поверх чекменя.

Подобревший тойон стал говорить, важно и медленно произнося незнакомые слова. Лукин, не оборачиваясь к Кускову, переводил короткими фразами:

— По описанию — наши бабы! Говорит, куплены дорого, в жертву прежнему умершему тойону, но сородич прельстился на них и выкупил в женки. Он промышляет в полудне пути отсюда. С ним надо говорить… А толпа, как понимаю, требует с нас табак…

Кусков полез в мешок, раздал стоявшим возле тойона и шамана по листочку табака.

— Спросил, откуда у тойона кортик?

Лукин с пониманием кивнул, полопотал еще и процедил сквозь зубы:

— Потом скажу!.. Нам дают кров и пищу, мы — гости селения.

В низкой палатке из шкур можно было положить на ночлег человек десять.

В ней на четвереньках ползала голая грудастая девка и раздувала огонь. Под пологом было жарко. Пришельцы скинули верхнюю одежду, разлеглись вокруг огонька в рубахах и сапогах. Дым плохо вытягивался через отдушину. Глаза гостей слезились, в горле першило. Туземная девка, игриво поглядывая на Сысоя, совала ему под нос то разрисованную до самого сосца грудь, то синее от флема плечо, то ягодицу. Он терпеливо отодвигал от лица женские прелести: был важный разговор.

— Шаман говорит, что кортик достался ему от великого предка, приплывшего из-за моря, говорит, что у прежнего тойона борода была чуть меньше, чем у меня. Узнав, что мы тоже из-за моря, он принял нас как своих родственников. Уж не чириковские ли пропавшие люди правят нам с того света? — Лукин помолчал, удивленно качая головой. — Некоторые слова у них схожи с нашими.

— Хочешь сказать, что это и есть Ирия? — криво улыбаясь, спросил Сысой и снова, как ветку от лица, отодвинул тугую грудь индейской девки.

Лукин ничего не ответил, даже не взглянул на него.

— Троим надо остаться, все равно тойон потребует аманат. Ты, — кивнул Кускову, — и Васька идите дальше и мне надо быть с вами.

— Я тоже! — сказал Сысой. — Как дружка брошу?

— Один Бог знает, кому будет хуже! — пробормотал Лукин, глядя в сторону.

Григорий Коновалов, сдвинув шапку на затылок, похлопал дикарку по ягодице, делая вид, что восхищен зигзагами, черточками и линиями татуировки на ее теле. Девка тут же забыла про Сысоя и стала вертеться перед ним.

— Что-то ты не договариваешь, Терентий Степанович? — пристально глядя на Лукина, сказал Кусков.

— Нечего говорить, — проворчал тот, — Но чую, уйти отсюда будет трудно.

Подкрепившись мясом, четверо собрались в путь при малых подарках.

Егоров, Коновалов и Баженов оставались в селении. Все присели у очага перед дорогой. В палатку просунулось косматое чудище. По туземному обычаю скинуло одежду у входа и оказалось широкой в плечах девкой с уродливо короткими ногами.

— Ну, вот, — вздохнул Лукин. — Похоже, тойон решил улучшить кровь сородичей, придется вам послужить вместо бугаев… Что-то еще будет?!

— Послужим! — беззаботно рассмеялся Прохор. — Мы с Гришкой всех перекроем!

Лукин пробормотал молитву, четверо поднялись, взяли мешки и одежду.

Кусков, Васильев и Сысой уже вышли из палатки, Терентий обернулся к Прохору, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел. Их уже ждали проводники. Промышленные пошли за ними на север.

— Уродка, похоже, дочь тойона! — рассмеялся Сысой. — Прошке от нее и бежать некуда!

— Это не Сибирь, где бабы нарасхват! — усмехнулся Кусков. — У диких, чтобы не рассердить духов, каждая созревшая девка должна рожать и чем чаще — тем лучше. А если какая не может найти жениха, отец обязан найти хотя бы временного муженька. У нас, за Уралом, где девок много, если у крестьян или мещан дочь остается незамужней, родня тоже обеспокоится, — передовщик помолчал, шагая следом за проводниками, и добавил: — Поживешь среди колошей, приглядишься: много похожего с нами. Так ведь, Терентий Степанович?

Лукин обернулся и упрямо тряхнул бородой:

— Так, да не так! У них — своя правда, у нас — своя! Смешай их, та и другая кривдой станут. Един Бог — истина!

— Нашли время спорить!? — нахмурился Васька. — Неизвестно, доживем ли до вечера… И все по моей вине!

К вечеру путники вышли на равнину, покрытую мхом и чахлой невысокой березой. У озера стояли две юрты и палатки. Проводники знаками приказали чужакам ждать и вскоре вернулись, пригласив в особый балаган, покрытый кожами. Промышленные скинули парки. За колышущимися стенами усиливался ветер, темнело. Вскоре полог откинулся, пригнувшись, в балаган вошла полуголая женщина с котлом вареного мяса. С непокрытой головой и распущенными по плечам волосами она прищурилась, разглядывая гостей в полутьме. Кусков перехватил из ее рук котел с мясом и стукнул под глаз. Она плюхнулась на кучу одежды.

— Ванечка?! — бросилась на шею передовщику. Тот передал котел Лукину и, отстранившись, спросил:

— Ульяна где?

— Здесь! Живая, все плачет по Ваське, аж почернела!

— Зато ты весела и румяна! — проворчал Кусков и ткнул ей под другой глаз.

Катька ойкнула, замотала головой и снова повисла на шее мужа:

— Я ей говорю — все равно нас найдут, а она чуть не запостилась до смерти… Сегодня еле уговорила выпить мясного отвара.

— Где она? — простонал Васильев. На лбу его выступил пот.

Катерина накинула на плечи старенькую шкуру и повела Ваську в юрту, где возле очага хлопотали женщины.

— Отчего мужиков нет? — спросил Кусков, пошедший следом за ними.

— На промысле, оленей бьют! — под глазами Катерины набухали синяки.

Она откинула полог — на груде полувыделанных шкур лежало подобие изможденной старухи, в которой только по растрепанным волосам можно было узнать Ульяну.

Васька застонал, опускаясь на колени. Вмиг вспомнилось, что видел под Рождество в бане. По одному только запаху почуяв мужа, Ульяна завыла и с нечеловеческой силой вцепилась в подол его рубахи. Васька поднял жену на руки: в ней не было и трех пудов.

На другой день на стан вернулись мужчины. Собаки тянули волокуши с мясом. Позади всех, переваливаясь с боку на бок, шагал индеец странного вида.

В отличие от стройных и сухощавых сородичей он был широк в плечах, с огромной головой, растущей прямо из туловища, руки и ноги были коротки, как обрубки сучьев.

Толстяк, кряхтя, вполз в юрту и упал на шкуры. Живот его опускался и поднимался. Женщины хлопотали и раздевали его, промышленные и проводники молча сидели в стороне, ждали, когда дикарь придет в себя. А он с важностью и достоинством то и дело бросал в их сторону презрительные взгляды. Толстяка раздели, почесали ему спину и плечи, придвинули к огню.

Он сунул руку с короткими пальцами под живот, почесал в паху, затем навел пристальный взгляд на гостей.

Лукин произнес приветствие на якутатский манер и сказал, что пришли издалека по важному делу. Затем кивнул Кускову, чтобы тот раздавал подарки.

Передовщик развязал мешок, придвинул к толстяку. Женщины, щебеча, обступили его. Хозяин запустил в него руку, вытащил пачку черкасского табака, крякнул, почмокал толстыми губами, что-то пробурчал. Женщины налетели на мешок, вытряхнули из него пару одеял, медный котел, фунт бисера и корольков, табак, чай, сахар.

Глаза проводников от увиденного богатства сделались печальны.

Толстяк, подобрев, спросил:

— Что надо?

Лукин многословно как индеец стал говорить, что подлые рабы, воспользовавшись доверием русских людей, украли их жен и продали. Он намекнул, что его тойон отнесся благосклонно к купившим жен. Видимо Терентию не хватило знания языка племени. Одна бровь Толстяка опустилась на щеку, другая изогнулась коромыслом. Лукин понял, что сказал это зря.

Толстяк выпятил губы и с важностью гыркнул:

— Я сам — вождь! — Лукин добавил к подаркам пачку табака, сказанная неловкость была забыта и начался торг. Сипя и чмокая, Толстяк миролюбиво пожаловался: — Обещали привезти черную бабу, а привезли рыжую, другая только наполовину белая.

Лукин перевел сказанное Кускову, тот пробормотал, сидя с каменным лицом:

— Пусть назовет цену!

Толстяк долго сопел, соображая, насколько богаты гости, и наконец, сказал:

— Рыжая баба — больная, скоро помрет — отдам за сорок одеял. Другая, хоть и старая, вкусно варит мясо, спать с ней сладко.

Непроницаемое лицо Кускова побагровело, зубы скрипнули. Как бегущие навстречу друг другу волны в его душе яростно схлестнулись противоречивые чувства, готовые выплеснуться кровью и стрельбой, но он взял себя в руки и, почувствовав торговый зуд, кивнул Лукину:

— Скажи, за такую морду, как у Катьки, одного драного одеяла много!

Лукин перевел сказанное, чем озадачил толстяка. Тот велел позвать калгуКатьку. Она скромно вошла, пряча лицо. Толстяк хотел спросить, чем плоха бабенка, но та подняла голову с припухшими синяками. Тойон покряхтел, посопел и заявил, что дешевле, чем за шестьдесят одеял ее не отдаст.

«Сто одеял сразу можно собрать только на Кадьяке», — подумал Сысой. Он не вмешивался в разговор, молча следил за родичами тойона, так же наблюдавшими пришельцев, водил глазами, прикидывал, кто чем вооружен. От Васьки толку не было. Опустив глаза, он сидел с отрешенным лицом. Лукин с Кусковым азартно торговались. Когда стали договариваться о том, как промышленные передадут требуемый товар, Сысой достал трубку. Индеецпроводник запустил руку в его кисет и наполовину опустошил его.

Женщины вывалили из котла мясо на большое деревянное блюдо. Тойон первым выхватил жирный кусок и начал есть, охая и закатывая глаза, что не было в обычае у береговых индейцев. Его родичи ели без жадности с непроницаемыми лицами. После ужина гости ушли в отдельную палатку. К лютой зависти проводников, хозяин получил в задаток содержимое трех оставшихся мешков и милостиво разрешил взять своих жен, его рабов.

Без слез и радости Ульяна лежала, приткнувшись к мужу, тупо смотрела на огонь. Кусков переводил одеяла в топоры, табак и бисер, бормотал что-то под нос и чертил сучком на земле.

— Где ж мы столько добра наберем? — настороженно спросил Сысой.

— С тем, что спрятано у реки, набирается почти половина, — пробормотал Кусков, не поднимая глаз. Обернулся к Лукину: — Как думаешь, на каких условиях они нам в долг дадут?

— Аманат потребуют! — зевнул Лукин и тихо выругался: — Пропавшие чириковские матросы, по слухам были природными русскими, а в этом, явно, сибирская кровь.

— Какие ни есть — родственники, — мотнул головой Кусков и опять спросил:

— Нельзя ли договориться, под какую-нибудь клятву?

— Волки с псами не договариваются, — Лукин бросил на передовщика насмешливый взгляд. — Кабы наши проводники не вернулись без нас да не обобрали Гришку с Прошкой: сильно опечалились, когда увидели, с каким богатством привели нас?

— Ладно! — Кусков поскоблил заросшие бородой щеки. — Давайте думать, как уйти. И ты думай! — обернулся к Катерине. — Сдружилась уже, обычай их поняла… — Опять резко озлившись, блеснул глазами: — Волки с псами не договариваются, но при случае их сучек кроют и отпускают живыми.

— Толстого ни оружием, ни единоборством не раззадоришь, а на удовольствия он падок, — за всех сказал Лукин. — Устрою ему праздник!

Полгода шлялся с китайцем-поваром, кое-чему выучился.

Лукин провел у котла всю ночь. Перед рассветом из балагана потекли такие запахи, что и неприхотливые к еде стали истекать слюной. Толстяк проснулся, поводил ноздрями и двинулся к их сладостным истокам. Шевеля приплюснутым носом, он влез в гостевой балаган, подполз к котлу, сунул в него голову и стал чавкать, кряхтя и хрюкая, при полном молчании пришлых людей. Опорожнив котел, рыгнул, отвалился на бок и захрапел.

Той же ночью старик-индеец, из сопровождавших его добытчиков, устал жить. Это было обычным явлением среди материковых и островных народов.

Он объявил об этом и на стане засуетились, как перед праздником. Катерина ушла узнать, в чем дело. Решив умереть, и уже обсыпанный пухом старик с важным видом сидел на земле, вокруг него плясали. Затем он влез в палатку из кож, поставленную в стороне от стана. Родственники закричали, спрашивая, готов ли он. Из-за полога раздался чуть слышный голос. Сын старика вошел в палатку и вскоре вышел с окровавленным костяным ножом. Толпа завыла, снова начались пляски. Тело выволокли из палатки, положили на носилки и понесли на гору.

Толстяк в этом не участвовал. Он сидел рядом с очагом в гостевой юрте и с вожделением наблюдал, как Лукин колдует над котлом. После полудня, опять обожравшись, стонал и чесал брюхо. К вечеру Кусков стал договариваться об условиях возврата недостающей части выкупа. Тойон согласился подождать возвращения долгов, но потребовал в заложники Лукина.

Недостающие одеяла можно было собрать на Нучеке и Кадьяке, но чтобы доставить их сюда в целости, требовалось целое войско. Уединившись, промышленные стали обсуждать, как уйти и вернуться без потерь. Лукин уже все продумал.

— Один я сбегу, даст Бог! Надо баб к реке доставить. А как они будут в безопасности — дайте мне знак. Сами придумаете, какой.

— Выходит, мы за своих жен тебя, друга, предаем?! — смущенно замялся Кусков.

— Ничего! — улыбнулся в бороду Лукин. — Я — грешный, авось зачтется…

Всем сразу не уйти. Думаешь, отчего они нас не сторожат?

Кусков пожал плечами. Сысой тоже удивлялся почему им дают жить в чужом селении свободно и не караулят.

— Это не приморские народы. Тем лучше лишний час плыть, чем версту пройти. Эти и мышь по следу отыщут. Будете уходить, знайте, что от них скрыться трудно: ходят, опустив голову, высматривая на земле следы.

С тойоном удалось договориться, что все одеяла находятся у отряда, ждущего в нескольких днях пути. Пришельцы возьмут проводников, передадут им оговоренный выкуп. Когда они доставят все в селение — тойон отпустит Лукина.

Утром Васильев, Кусков и Сысой с женщинами ушли на Кривую речку.

Ульяна немного окрепла, но все равно из-за нее приходилось часто останавливаться для отдыха.

— Ну, здравствуй, сестричка! Вот и свиделись, слава Богу! — Прохор расцеловал Ульяну, шутливо укорил Васильева: — Я тебе какую девку отдавал — зверю глаза бы выцарапала. Что же ты с ней сделал?

Григорий Коновалов, смущенно улыбаясь в мужицкую бороду, сбил шапку на ухо:

— Может, теперь поцелуешь, злата царевна Васильева? — и развел руки, опуская глаза: — А мы тут жируем, что жеребцы… Убогих тойонских дочек никто из колошей крыть не хочет, так мы с Прохой стараемся…

Ульяна тихая, испуганная, будто дурными травами опоенная, вдруг всхлипнула, повисла у Григория на шее, зарыдала. А он, не зная, что делать, смущенно озирался, тяжелой ладонью оглаживал ее исхудавшие плечики.

— Опять что-то не так сказал? — спросил растерянно.

Васька подхватил жену на руки и унес за полог.

Катерина, весело постреливая глазами, успокоила Григория:

— Отходит баба! — накинула парку, схватила котел, выскочила из палатки, залопотала там с кем-то, рассмеялась.

— Метла! — болезненно щуря глаза, мотнул головой Кусков. — Эта нигде не пропадет.

Вскоре Катерина вернулась с водой в котле и с олениной. За ней приковыляла коротконогая Прошкина полюбовница с дровами. Катерина скинула парку, оставшись в белой мужской рубахе, едва прикрывавшей колени, на четвереньках стала раздувать огонь. Кусков слегка шлепнул ее по круглому заду.

— Чего выставилась всем напоказ, бесстыжая?! — в его голосе было смирение.

Катерина, уловив перемену в настроении мужа, улыбнулась:

— Тринадцатый год живу с тотемским мещанином, так и не пойму, что за бабы там у них в России? Чего тамошним мужикам, от них надо? У колошек, — кивнула на помогавшую ей дочь тойона, — все понятно: чем чаще мужчин любит — тем богам угодней… У вас и то — грех, и это — грех, не пост так еще что-нибудь, только работать да лбом по полу стучать…

— Катька, в глаз дам! — смиряясь, пригрозил Кусков.

Она хмыкнула, чихнула и снова стала раздувать очаг, пуще прежнего выпячивая зад. Передовщик морщился, глядя на нее усталыми глазами, молчал.

После ужина она пропала, а когда вернулась — сообщила, что тойон Прошку не отпустит, пока тот не забрюхатит дочь до явных признаков.

— Вот еще один аманат! — пробормотал Григорий.

— Оставьте меня до весны! — посмеялся Прохор. — Я им всех баб перебрюхачу…

— Экий ты смелый?! — выругался Кусков. — Лукин — старый волк, уйдет. А дикие как узнают, что мы дали только половину выкупа и Степаныч сбежал, так сделают тебя мерином: за уд на первой березе повесят.

В селении заболел отрок, шаман собирался камлать, как взойдет луна. В потемках возле большого костра начались приготовления. Прохор и Григорий, томившиеся бездельем, вышли из балагана, никто им не препятствовал присутствовать при камлании. У костра были поставлены две оленьи головы, глядящие круглыми глазами во тьму. Мужчины расселись в круг. Шаман бил костью в бубен, как все шаманы, распалял себя, кричал все громче, прыгал чаще, бегал — быстрей. Время от времени склонялся к оленьим головам и чтото шептал в мохнатые уши. Поскакав, спрашивал о чем-то сородичей. Те отвечали ему угрюмым хором. Оленьи головы с пучками травы у застывших губ равнодушно взирали на происходившее.

Шаман, как ему положено, пришел в бешенство, забегал вокруг огня на четвереньках, стал хватать рукой красные угли, совать их в рот и глотать, наконец, завопил, упал на землю, выхватил костяной нож и всадил его себе в живот по самую рукоять. Из круга наблюдавших за ним поднялся индеец, отец отрока, взял березовое полено, деловито ударил им по рукояти ножа, забивая его еще глубже. Но крови не было. Мать больного подползла к шаману с котлом. Тот дернулся и стал выплевывать в котел остывшие угли.

Утром пришла временная Прошкина женка, сказала, что отрок стал выздоравливать. Она скинула с широких плеч одеяло и осталась слегка принаряженной: голова и стыдное место были посыпаны птичьим пухом.

Скрываясь от нее, днями Прохор шлялся по селению. Увидев, как молодой лупоглазый воин неумело насаживает подаренный топор на палку, помог выстрогать топорище. На благодарность Прохор не рассчитывал, но закончив работу, подумал, что этот топор можно использовать для дела: метнул его в березу, но не лезвием, а топорищем. Достал из-за кушака свой, метнул, сухая береза загудела, лезвие топора на полвершка вонзилось в ствол. Индеец завыл и заскакал от восторга, подбежал к дереву, вырвал топор гостя.

Прохор, не протестуя, что его топор отобран, направился к своему балагану. Индеец, неумело покидав топоры, догнал его и стал просить, чтобы он покамлал. Катерина объяснила, что приручить топор к хозяину может только длиннобородый, оставшийся у Толстого тойона. Молодой индеец предложил сбегать туда. Переговорив с друзьями, Прохор нацарапал на топорище: «Через три ночи — на капище». Лупоглазый, на ночь глядя, убежал к промышлявшим оленей, вернулся под утро, бесцеремонно залез в балаган, разбудив отдыхавших. Прохор, позевывая, вылез из-под полога, раздул очаг.

При свете огня осмотрел топорище. На нем было нацарапано: «Буду» и буква «Л»

Лупоглазый индеец без тени усталости в лице что-то лопотал, указывая на топор, Катерина, откинув одеяло, сказала, зевая:

— Лукин ему сказал, что по возвращению ты еще сам должен пошаманить!

Прохор соскоблил с топорища знаки:

— Скажи, что надо дождаться дня!

Катерина полопотала и снова укрылась одеялом. Прилег к колошке и Прохор. Индеец не ушел, стал ждать рассвета возле очага. Едва погасли звезды, начал будить гостя, но наткнулся на девку. Дочь тойона подцепила его пальцами за ноздри и пару раз ударила лбом о стойку. Катерина проснулась и стала раздувать очаг.

Четверо промышленных, две выкупленные женщины и шесть проводников почетной охраны ушли с восходом солнца. Григорий отдал приглянувшейся колошке свой кисет, прощаясь, пошлепал ее по спине. Индеанка глядела не него с независимым видом, задрав нос, как это принято у ее народа, но в больших коровьих глазах тлела скрываемая печаль. Егоров и Баженов были оставлены тойоном в аманаты, отчего бывший лебедевский стрелок долго чертыхался — как ни хитри, а встреча с бывшей женкой откладывалась.

Прохор пошел следом за друзьями, Баженов остался в селении. У оврага промышленные отрыли один из тайников, забрали четыре ружья и порох, чем опечалили сопровождавших их индейцев. Другой тайник, с тремя ружьями, с припасом и флягой водки, трогать не стали. Кусков прошептал Прохору:

— Придется вам на себе тащить. Будет не по силам — бросьте.

Они расстались возле капища. Прохор пошлялся среди скал. За ним никто не следил и он вернулся в селение к закату. Дочь тойона уже наварила мяса и терпеливо ждала его.

На другой день он бездельничал, ел впрок и учил Лупоглазого метать топор. Вечером подсыпал в еду девке, данного Лукиным снадобья. Вдвоем с Баженовым они проверили оружие и стали ждать полуночи. Речку перебрели без шума и осторожно пошли выверенным путем в гору. Холодный осенний ветер продувал одежду. Прислушиваясь, нет ли звуков погони, беглецы долго кружили по склону и не могли в темноте найти овраг. На пути попадались какие-то ямы, камни. Стали меркнуть звезды. При свете луны видна была седловина перевала, не то бы заблудились. Прохор уже решил бросить тайник, но споткнулся о метку возле тропы. «Где же нас носило?» — подумал с удивлением. Промышленные быстро откопали ружья и флягу, бряцая ими, полезли в гору. К капищу выбрались на рассвете, стараясь не оставлять следов, покружили среди скал. Лукина не было. Прохор в отчаянии хотел уже свистнуть, но на его затылок бесшумно легла цепкая рука. Он скосил глаза к земле и с облегчением увидел сапоги.

— Пропадешь! — прошептал на ухо Терентий. — Нет в тебе осторожности.

— Что же не помог, коли все видел? — прошептал Прохор, скидывая оттянувшие плечи ружья. — Я ими печенку отбил.

— Нельзя было! — ответил Лукин. — Выдернул из-под ног пучок сухой травы и вытер клинок ножа, подаренного Барановым. Только тут Прохор и заметил, что руки его в крови.

— Ранен? — спросил.

Лукин повел глазами в сторону:

— Пришлось грех на душу взять! Вас едва не убили, а ты и не заметил.

За камнями, обрызганными кровью, лежал индеец лицом вниз. Прохор поднял теплую голову и узнал одного из проводников, ходивших к Толстому.

— Вот кто за нами следил?! — сказал удивленно Баженов.

— Чего же он в овраге не напал?

— Подумал еще есть тайник. Так, наверное! — пробормотал Лукин и спросил: — Водку забрал?.. Дай сюда! — положил флягу возле убитого, подхватил ружье и зашагал к югу. — Часа через два-три из селения пошлют десяток воинов, — приглушенно говорил на ходу. — Те найдут водку, напьются.

После полудня за нами пойдут все мужчины селения и завтра к утру догонят.

Трое шли на полдень. Так как Лукин не слишком понижал голос, Прохор громко спросил:

— А как твои?

— Спят. К вечеру отойдут, завтра с тяжелой головой начнут погоню. Им нас не догнать.

Прохор то и дело вырывался вперед, оглядывался, поджидая Лукина и тяжело идущего Баженова.

— Поскорей бы! — поторапливал.

— Старый я! — ворчал Лукин, все так же неспешно передвигая ноги.

К вечеру Прохор с Баженовым едва тащились от усталости, а он все так же вышагивал, не думая об отдыхе. Наконец, присели у ручья. Егоров с Баженовым стали набивать трубки. Лукин, с презрением глядя на них, лег на бок, поковырял ножом в земле, надергал съедобных корешков, ополоснул и стал жевать.

— Погоня близка! — сказал. — Придется по воде уходить.

— Птицы они, что ли? — простонал Прохор.

— Хорошие ходоки, не нам чета!

Уже ни о чем не спрашивая, Егоров и Баженов вошли за ним в холодную воду ручья. Когда Лукин вылез на берег, Прохор не чувствовал ног. Следом выполз Баженов, упал на иссохшую траву, стянул раскисшие бродни. Лукин тоже разулся, обнажив ступни со вздувшимися жилами.

— Откуда в тебе столько силы? — прохрипел Прохор.

— Если бы, как вы, все силой брал, к полудню бы издох! С молитвой надо.

Бог сил даст, если дело правое… Да вот ведь, ума выпросить забыл, — проворчал Лукин. — Залезли в плохое место. Не дай Бог, след оставили — запрут здесь. Стемнеет — через гору полезем.

Он стал резать ножом траву на постель. Трое легли рядом, укрывшись одеждой и ветками. Помолчав, Лукин пробормотал:

— Завтра без крови не обойтись. Не яритесь. Коли нельзя иначе — раньте, а убийства старайтесь не делать. Их правда, не наша!

— Какая правда — ворованное покупать? — огрызнулся Прохор.

— У них свои обычаи, не нам их менять… Обещали расплатиться, договорились, а сами уходим, как воры.

Спорить не было сил. Беглецы лежали, закрыв глаза, но так и не смогли уснуть. Тело бил озноб, ноги то и дело сводило. Взошла луна. Лукин перестал свистеть носом, взглянул на небо, зевнул, крестя рот.

— Пора!

Подъем на гору среди ночи осилили. Спускались по очереди, связав кушаки, удерживая друг друга. Вдруг Баженов вскрикнул и выругался, растирая ногу, попробовал встать, снова вскрикнул. Лукин ощупал его ступню, вправил сустав, сел:

— Вот и все! Теперь на одного Бога надежда!

— Бросьте меня! — простонал Баженов. — Не погибать же из-за одного?!

— Грех товарища бросать! — тихо, но твердо сказал Лукин.

И вспомнилось Сысою, как завидев бобриху со щенком, алеуты и кадьяки считают их добытыми. Ловят щенка, подолгу не умеющего быть под водой, заставляют его пищать, и мать плывет к добытчику. Но бывает, если у бобрихи два щенка, одного бросает, чтобы спасти другого. «Прав ли Лукин?» — подумал и сказал:

— Влипли, что бобриха со щенятами!

Баженов выхватил пистолет, скрипнул курком и приставил дуло себе к уху:

— Ей богу, доведете до греха… Вот вам крест!

Лукин помолчал, шевеля бородой, поднялся:

— Твоя взяла! На все Божья воля!

К затухавшему костру они прокрались незадолго до рассвета. Лукин отыскал сушину с выгнившей сердцевиной, вычистил труху, насыпал туда полтора фунта пороха, запыжевал мхом и сухой травой. Затем, оставив Прохора при заряженных ружьях, подполз к тлевшему костру и положил «бомбу» в кучу хвороста, вернулся, подхватил пару ружей. Ступая осторожно, они продолжили путь к югу. Уже видны стали очертания деревьев. Лукин сказал приглушенным голосом:

— Десятка полтора их там, не больше. Если не соединятся с соседним жилом — управимся.

— Проводники говорили, у них вражда?! — напомнил Прохор.

— Вчера была вражда, сегодня могут помириться! — пробурчал Лукин и в этот миг прогрохотал взрыв, по ложбине заметалось эхо.

— Ну, вот, — перекрестился промышленный, — с час можем идти не оглядываясь.

Преследователей не было видно до полудня. Тропа поднималась в гору, к месту ночлега, где промышленные встретили двух диких. Лукин то и дело останавливался, глядел назад и прислушивался. По каким-то своим приметам он решил, что преследователи получили подмогу от враждебного селения. Уже виднелась седловина последнего перевала, за ним был спуск к реке, к друзьям и байдаре, но внизу показались до полусотни преследователей. Лукин с досадой взглянул на Прохора, обстучал прикладом пень в рост человека.

— Шапка у тебя приметная. Давай оставим?!

— А я как? — удивился Прохор и посмеялся: — Плохая примета терять, но голова дороже!

Лукин оторвал рукав с рубахи, насыпал в него пороху, воткнул туда ствол пистолета с бечевой, привязанной от курка к шапке, уложил все в дупло.

Беглецы были в полуверсте, когда к пню подошли двое и стали разглядывать следы. К ним подтянулись другие. Кто-то указал на макушку знакомой шапки и острием копья ткнул ее. Вдруг пень превратился в сизое облако. Грохот взрыва через несколько мгновений догнал беглецов. Прохор хохотнул, высунувшись из-за камня: оглушенные преследователи ползали по поляне, подбирая оружие.

— Нашел над чем смеяться? — проворчал Лукин. — Вдруг и покалечило кого!.. Уходить надо!

Еще бы три-четыре часа, и они поднялись на седло. Но преследователи бежали трусцой и уже приближались на расстояние выстрела. Тяжело дыша, Лукин опустился на землю.

— Все! — прохрипел. — Отойди на выстрел. Укроешься. Как я побегу к тебе, начинай стрелять. Да старайся не убивать!

Прохор не пробежал и половины намеченного пути, за спиной раздался выстрел фузеи. В ответ полетели стрелы и загрохотали выстрелы индейцев.

Лукин, волоча за собой ружье, бежал от камня к камню. Прохор выстрелил, потом еще. Лукин перезарядился.

Стрельба только раззадорила диких. Толпа завыла. У иных кровь хлестала из ран, но они делали вид, что не замечают ее, другие, вымазав кровью тело, шли в полный рост, не страшась выстрелов.

— Не отстреляться! — вздохнул Прохор и взглянул на солнце, покатившееся к закату. — И не уйти!

Лукин, догнав его, присел рядом, движения старого промышленного были странными, дыхание свободным. Он бросил Прохору пистолет и фузею, взял у него топор, скинул кафтан с шапкой.

— Заряди все оружие, — сказал чужим голосом и стал молиться.

— Выбрал время!? — с раздражением подумал Прохор, забивая пулю в ствол.

Набухшие мешки под глазами Лукина расправились. Волосы встали торчком и, казалось, потрескивали искрами. Бросая на спутника косые взгляды, Прохор поднял ружье, целя в грудь бегущему впереди. Лукин без слов, оттолкнул ствол, раскинул руки с топорами, приподнялся над землей как дым и вдруг заплясал с непристойной для его бороды резвостью, заскакал, то вприсядку, то через голову. Несколько стрел воткнулись в землю рядом с ним, прогремели выстрелы. А он прыгал все быстрей и быстрей. Дикие остановились, удивленно глядя на беглецов. «Так плясать не смогли и тоболяки!?» — разинул рот Прохор.

Шар, сверкающий топорами, покатился вниз, врезался в толпу, круша все на своем пути. Индейцы с суеверным ужасом бросились врассыпную. Терентий провернулся раз-другой в пустоте и распластался на земле. Немного отдохнув, тяжело поднялся, помогая себе топорищами, заковылял вверх. Прохор, с заряженным оружием, был готов к новому нападению.

Прежний, усталый и пожилой Лукин, тяжело дыша, плюхнулся рядом с ним и стал натягивать кафтан.

— Вот так да! — захлебывался от восторга Прохор. — Слышал от старых казаков про такое, но вижу впервой.

Лукин сунул за кушак двуствольный пистолет, ни слова не говоря, заковылял с ружьем вверх. То и дело оборачиваясь к преследователям, за ним бежал Прохор. С четверть часа дикие топтались на месте, бранясь между собой.

Потом без былого запала продолжили преследование. Прохор догнал спутника.

Он обернулся:

— На той стороне они нас копьями забросают сверху! — сказал Лукин. — Если от наших не будет подмоги, придется до темноты держаться на седле, — и вдруг вскрикнул: — Глянь-ка!

В полуверсте, под самым седлом размахивали ружьями Сысой и Григорий.

— Ети их! — беззлобно выругался Прохор и почувствовал, что сил больше нет.

Лукин тоже стал хромать, по-стариковски заворчал:

— Я, грешным делом, уже помирать собрался!

Увидев подмогу, преследователи остановились.

— Ну, слава Богу! — обнял Прохора Сысой, — Будто камень с души…

Баженова убили?

И Прохор понял вдруг, чего не хватало ему в рудничном поселке, что никогда не могла дать та мирная жизнь. «Не Ульку спасали! — подумал. — Себя!»

— Чего это они? — указал вниз Коновалов.

Все обернулись к склону. Толпа преследователей не спеша уходила.

— Четверых испугались?

— Этих не напугаешь! — Григорий взял у Лукина ружья: — Что бы это значило, Терентий Степаныч?

— Не дураки, зачем им под пули лезть? — Лукин скинул сапоги, вытряхнул стершиеся стельки.

— На седло мы бы их не пустили, зато туда, — Григорий указал стволом на ближайшую высотку, — они могли бы вылезть…

— А там бы и стемнело. Мы бы ушли вниз, сели в байдару и уплыли, не дожидаясь утра…

— На реке ждать будут? — спросил Коновалов. — Устроят коварство?! Ты бы как поступил на их месте?

— За порогами перегородил бы реку бревнами и ждал, — Лукин не спеша надел бродни, встал, разогнулся, растирая поясницу.

— Должно быть, так и сделают! — мотнул бородой Коновалов и весело спросил: — Ну, что, хватит сил добраться до реки?

— Куда деваться? Не ночевать же?

Еще не взошла луна, щупая посохами путь в темноте, четверо подошли к реке, посвистели, дождались ответа. Где-то рядом хрустнула ветка, из тьмы вышел Кусков, обеспокоенно спросил:

— Ну, как?

— Баженова пришлось бросить! Лукин с Егоровым живы, еле ноги волочат! — ответил Коновалов.

Передовщик перекрестился:

— У нас все готово.

Он вывел пришедших на поляну, где храпели и мычали опоенные водкой проводники. Ульяна с Катериной бросились к ним с благодарными слезами.

Терентия с Прохором уложили в байдару, дали им еды. Сами перетаскали на поляну все запасы из тайников: одеяла, бисер, топоры, котлы. Взошла луна.

Помолившись и распутав ноги проводникам, байдару оттолкнули от берега.

Течение подхватило ее и понесло к своим медновцам и чугачам.

Несколько раз лодку захлестывало волной, заносило на отмели и камни, но Лукин и Егоров ничего этого не слышали. Время от времени они просыпались, нащупывали оружие и снова забывались в тяжелом сне. Взошло солнце, Лукин окончательно проснулся. Егоров все еще дремал, не желая подниматься. Тело болело, ноги опухли.

— Пора будить! — сказал Кусков. — Скоро будет хозяйский гостинец,

«сюрприз», как говорят бостонцы.

— А мы — контрмину! Так, царевна? — Григорий опять приставал к исхудавшей Ульяне с похвальбой и разговорами, Василий смиренно терпел их.

— Бабы будут стрелять, а мы — лодку через загородь… Как думаешь, Терентий Степаныч, додумаются, что мы их хитрость предусмотрели?

Лукин, расправляя свалявшуюся после сна бороду, плеснул в лицо забортной водой, крякнул:

— По своему норову, они всех считают дураками…

— Нам дешевле! Тоболячки! Правьте-ка к берегу, уже порог слышен.

Байдара пристала в тихом месте, скрытом от глаз, Кусков вышел на сушу.

— Мы с Гришкой посмотрим, что они приготовили, — сказал полушепотом.

— Вы тут сидите тихо. Баб дальше, чем на пять шагов не отпускать. Лучше пусть подол на голову задирают от стыда, чем еще раз отбивать из плена.

Тоболяки при топорах и пистолетах сошли на берег следом за Коноваловым и Кусковым. В виду байдары стали присматривать лаги, пригодные для дела. Сысой нагнулся за жердью — Васька схватил его за плечо и замер, вытянув шею. Земляк выпрямился, водя головой. Раздался приглушенный хрип, потом сдавленный крик. Тоболяки кинулись по следу ушедших, прикрывая друг друга. Двигались по-тунгусски, прячась после небольших перебежек и осматриваясь. Через полсотни шагов увидели лежавшего ничком Коновалова. Шестеро дикарей облепили хрипящего Кускова, распятого спиной к дереву. Сысой метнул топор, распластав одному голову. Васильев завалил двоих топором и ножом. Сысой метнул нож, выхватил пистолет. Двое бросились за камни. Кусков с окровавленным лицом сполз по дереву и уронил голову на грудь.

Васька, выдернув нож и топор из живых еще тел, добил их обухом и подхватил передовщика. Сысой водя, стволом, озирался, ожидая нападения.

Отступил спиной к дереву, обернулся. Волосы на окровавленной голове Кускова как-то странно топорщились, а он с серым лицом вращал дурными глазами.

— Веди его! — кивнул Василий, взвалил на руки Григория с топором вонзившимся между лопаток. Через минуту из кустов выскочил Прохор с тесаком на фузее. Замычал, заскрипел зубами, увидев торчащий из тела друга черенок топора, его, прошкиными руками, выстроганный. Попеременно, прикрываясь, они с Василием понесли Коновалова. Лукин с пистолетом и фузеей проскочил мимо, не взглянув на раненых. Встал за дерево, ожидая погони, скомандовал:

— Все в байдару!

Бабы тихо заголосили. Коновалова уложили лицом вниз на подстилку, где недавно спали двое. Кускова положили рядом.

— Может, прирастет еще! — виновато бубнил Василий, глядя на стонущую Катьку. Только сейчас разглядел, что ото лба к темени у передовщика ошкурена голова. Лукин без суеты загнал всех в байдару и оттолкнул ее от берега. Мужчины разобрали весла, Катьку оторвали от раненого, сунули в руки ружье.

— Ну, бабенки, вам стрелять!

Они увидели ловушку, когда до нее оставалось шагов тридцать. Под водопадом, в середине течения, вращали заостренными сучьями в аршин длиной связанные между собой бревна. Заплот выгибался дугой по течению.

Дикие, увидев, что байдара не пошла к берегу, выскочили из укрытия и с хохотом ждали развязки.

— Плыви! — крикнул Лукин Васильеву. Тот сбросил парку, нырнул вниз головой. Три мужчины и две женщины изо всех сил налегли на весла, удерживая лодку против течения, но неодолимая сила влекла ее к перепаду воды между вылезшими скалами. Голова Васильева все больше отдалялась от носа лодки.

Дикие не сразу поняли, почему стрелок оказался за бортом, лишь когда он вынырнул из бурунов с ножом в зубах, ухватился за бревно и стал резать связку из жил и кожи, завыли, стали метать стрелы и стрелять. Но заплот уже раздвигало течением, и в распахивающиеся ворота устремилась байдара.

Людей в лодке тряхнуло. Волна захлестнула борта. С байдары дали залп.

— Ну, бабыньки, гребите изо всех сел, чтобы корму не занесло! — прокричал Лукин. — Навались!

Байдара пронеслась мимо высыпавших на берег индейцев. Два копья на излете пробили борт. Ульяна зажала пробоину рукой, на вторую села Катька, выстрелила из пистолета по бегущим вдоль берега. Рядом с бортом мелькнула голова Васильева. Он уцепился за корму, боясь перевернуть лодку, в следующий миг затишья мокрым кулем перевалился в нее и сразу схватился за весло. С байдары дали еще один залп, и она оторвалась от преследователей.

Через полчаса на спокойной воде беглецы подгребли к песчаной отмели, откуда на выстрел просматривался каждый камень.

Григорий, еще живой, едва не захлебнувшийся, хрипло дышал, бессильно задирал подбородок, отплевываясь водой и кровью. Лукин заглянул ему в глаза и смутился, увидев блеск иной жизни.

— Что у меня в спине? — прохрипел Коновалов. — Выньте, Бога ради!

— Нельзя, Гришенька! — ласково сказал Лукин, вытаскивая из карманов кедровый крестик и образок Спаса. Расстелил платок, поставил на него коробочку, зажег огарок свечи, прикрывая ладонями колышущееся на ветру пламя. Обернулся к Васильеву:

— Зачерпни водицы!

Тот набрал холодной, бегущей из-подо льдов воды Медной реки. Лукин черпнул ложкой, достал половинку иссохшей просвиры, выпеченной постарому с восьмиконечным крестом, отколупнул сухарик и с молитвой опустил в ложку. Сысой с Ульяной сели против ветра, прикрывая мечущийся огонек свечи, чтобы не дать погаснуть до времени.

— В нашей вере, Гришенька, без исповеди не причащают, — сказал Лукин. — Нет церкви и священника — ты другу покайся, и простит Бог.

Вымученная улыбка мелькнула в мокрой бороде Коновалова:

— Грехов-то много, все не припомню, — прохрипел.

— Бог милостив, Гришенька, ты за друга в бою душу положил…

— Веры не держался, как ты, Лукин, — пролепетал Григорий. — Ульку опять увидел и подумал против Васьки: неизвестно, кто вернется. Вот ведь грех… Ты, Вась, прости!

Васильев опустился на колени, слезы текли по его мокрой бороде.

— Век доброту твою помнить буду и Бога за тебя молить… Шапку продам, а свечку поставлю.

Ульяна плакала навзрыд, целуя мокрое лицо передовщика и морехода, знаменитого лебедевского артельщика. Тот стал дергать гайтан на шее, протянул ей ладанку, сказал крепнущим голосом:

— Хорошо-то как!

— Повторяй за мной, — стал поторапливать его Лукин, — «верую, Господи и исповедаю, яко ты еси Христос, сын Бога живаго, пришедый в мир грешники спасти, от них же первый есмь аз…» Мертвеющие губы приняли ссохшуюся частицу. Говорить уж не было сил.

Новый порыв ветра загасил огонек свечи. Сладкий дымок с фитилька пахнул в лица и унесся вниз по реке. Лукин продолжал читать, покачивая головой с полузакрытыми глазами:

— «…помилуй мя и прости ми, и осляби ми согрешения моя, вольная и невольная… сподоби мя неосужденно причаститися пречистых ти Таинств во оставление грехов и в жизнь вечную, яко благословен еси во веки. Аминь!» Умер передовщик, державший в страхе племена от Кенайской губы до Якутата, которого, говорят, побаивался сам Баранов. Понеслась душа его следом за дружками, ушедшими далече.

Ульяна развязала ладанку и брызнул ей в лицо свет с граней чудных камней в сережках. Прохор, глотая слезы, выдернул из спины покойного топор, сделанный его руками.

— Моя вина! — сказал, вытирая глаза рукавом.

Кусков выполз из полузатопленной байдары. Ничего не понимая, не помня, стонал и ощупывал голову. Катерина перевязывала его куском рваной рубахи, влила ему в рот водки. На берегу развели костер и просушили одежду.

Байдару заштопали, настелили сухих веток, положили на них одного вперед ногами, глазами к небу, другого — лицом вниз, вперед окровавленной головой.

Лодку столкнули на воду и поплыли дальше. Налегая на весла, спешили на закат дня, распевая:

«Со святыми упокой… где нет болезней и печалей, но жизнь бесконечная…» и «Сам един еси Бессмертный», сотворивший человека земным и в землю уходящим… «И рекий ми: яко земля еси, и в землю отыдеши… надгробное рыдание творяше: аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!» На ночлег не останавливались, дождались луны и гребли, по очереди отдыхая. Утром Катерина давилась слезами: рану Кускова обметало не черной коростой, но бледной сукровицей.

— К медновскому шаману надо плыть! — сказал Лукин. — Среди побережных колошей есть плешивые с ошкуренной головой. Кто-то же их лечит?!

После полудня в байдаре стали узнавать места каньона, куда заходили прежде шелиховские и лебедевские промышленные. Вскоре проплыли мимо креста убитого лебедевца. Медновцы из жила тойона Михейки встретили гостей ласково, хотели нести с байдарой в кажим, но Лукин не велел и потребовал позвать шамана. За ним, промышлявшим у камней, отправили бат и вскоре шаман прибыл в селение: кособокий, с головой, ввалившейся в плечи.

Его одежда была обшита клювами птиц и когтями, лицо исполосовано шрамами и прорезями.

Это был самый знаменитый шаман на побережье. Говорили, что он долго противился духам, выбравшим его. Они били и калечили несчастного до тех пор, пока он не согласился стать шаманом. Однажды велел завернуть себя в кожи и бросить на дно моря. Родственники долго отговаривали, потом исполнили его приказание, привязав к кожам длинную бечеву с пузырем. Три дня пузырь болтался на волне, потом пропал. Родственники подплыли к тому месту, где утопили шамана, и увидели его лежащим на скале и поющим. С тех пор духи дали ему такую власть, что стоило рядом с ним появиться зловредному колдуну — тот переворачивается вверх ногами и висел в воздухе, поневоле рассказывая о своих кознях.

Длинными руками шаман сорвал с головы передовщика повязки, поводил носом над гноящейся раной, пощелкал языком, велел развести большой костер, принести чаячьих яиц, заготовленных на зиму в ледовых ямах. Кускова, то впадавшего в забытье, то приходящего в себя, полуголым положили у огня.

Шаман плясал, разговаривая с духами, поливал его жиром и яйцами. Потом велел добыть нерпу и снять с нее шкуру. К полуночи в изнеможении шаман упал возле костра. Катерина подползла к нему, спросила, что сказали духи, и посветлела лицом: Кускову была обещана жизнь.

Придя в себя, шаман сказал стрелкам, чтобы они воздерживались от жен, а их жены — от мужей, чтобы три дня не ели морских пауков…

Осенним утром, когда запах снега стекал с ледовых гор в стынущее море, заалели белые вершины гор, потом схватились небесным пламенем. Как всегда встала на крыло Рассветная птица, пустила по небу огненные стрелы, заря иглой булатной стала зашивать кровавые раны. Кадьякам и алеутам рассвет в этих местах не нравился: — надо слишком высоко задирать голову, чтобы увидеть утреннее солнце.

Кусков пришел в себя, взглянул на пылавшие снежные вершины и попросил есть. Лукин, встав с молитвы, упал без сил и спал весь день. Вечером Кускову стало еще лучше. Лукин пошел к шаману, спросил, сколько ему заплатить? На что тот презрительно ответил: заплати сколько хочешь! Лукин отдал три топора и котел, больше дать было нечего, но он обещал привезти богатые подарки в другой раз.

Байдара с покойным и больным пошла в Якутат, так как дул противный северный ветер, против которого на Нучек не угрести. И выпала Григорию судьба быть похороненным рядом с дружком Галактионовым. Один до последнего вздоха бился за женщин, другой их отбил.

Баранов на Кадьяке к этому времени вполне оправился от невзгод, хворей, напастей и уже больше по привычке, чем по нужде ходил, опираясь на палку.

Получив благородный статский чин, он сбрил усы и перестал носить парку, даже на работы одевался по чину. А дел было много. На верфи строилось еще одно гребное судно, птичьи партии готовили припас в зиму, работные копали картофель, который, на присыпанных вулканическим пеплом огородах уродился на диво богатый и крупный.

Баранов был обеспокоен задержкой партии Кускова и ждал возвращения лейтенанта Сукина на «Екатерине». Но с Уналашки донесли, что галиот стоит в Капитанской бухте, а государев штурман Сукин ведет праздную жизнь: пьянствует и справляет свадьбы промышленных.

Через месяц лейтенант наконец-то явился на Кадьяк с транспортом, упреков правителя слушать не пожелал, потребовал новое судно, припас и пополнения команды для описания, якобы, открытых им новых земель, неподалеку от Уналашки. Баранов умолял его идти в Якутат, где, может быть, гибнет партия Кускова, обещал дать все требуемое позже. Но Сукин опять запил и закуролесил на этот раз от огорчения: то своих людей не пускал с судна, то не велел им работать, а те за него и за выпивку готовы были на все.

11. Побежденные

Старую «Екатерину» привел в Якутат безотказный штурман Потаж и поставил на якорь, салютуя фальконетами Русскому флагу. С берега к нему пошла большая байдара, на корме сидел Кусков без шапки, с головой, обмотанной кожей и тряпьем.

— Ну, е-е! — вдруг вскрикнул и вытаращил глаза.

С борта галиота весело скалился «покойный» стрелок Баженов.

— Оборотень! — перекрестился Лукин. — Мается душа неотпетая.

— Баженов, а Баженов! — закричали Сысой с Прохором, бросив весла. — Ты живой или призрак?.. Свят… Свят… Господи, помилуй!

— Влезь-ка на палубу, дам в ухо — сразу и поймешь! — радостно откликнулся пропавший стрелок.

Баженова пленили воины селения, где жила его колошка, увезенная к родне сородичами. И пришлось бы промышленному принять все муки, которые могли придумать для инородца индейцы неустрашимого волчьего племени, но бывшая женка освободила и бежала с ним к устью Медной реки, где на отмели, ставшей могилой для бунтовщиков Федьки-тойона, их и подобрал старый компанейский галиот.

Получив от правителя письменные указания, Кусков сказал, что остается зимовать в Якутате, будет укреплять крепость и строить два судна. С ним доброй волей остался Прохор Егоров. На другой день, загрузив меха и заправившись пресной водой, галиот взял курс на Кадьяк.

В средине сентября при крутой волне «Екатерина» прошла мимо устья Сапожниковской реки. Тоболяки с партией, Урбанов со спасенными алеутами и кадьяками, Баженов с женкой, завернутой в одеяло вместо платья, вернулись в Павловскую бухту. Баженов отпросился сюда у Кускова, чтобы венчаться с индеанкой по обету, клятвенно данному святому покровителю перед побегом из плена.

Отсалютовав Русскому флагу, галиот прошел мимо батареи. Посредине бухты на двух якорях стояла бостонская бригантина. Полтора десятка любопытных кадьяков и казар вышли на причал встретить галиот. Впереди всех стоял правитель в суконной шинели и шляпе поверх парика с завитыми буклями. Он поднялся на борт, расцеловал спасенного Урбанова, вернувшихся передовщиков, всех участвовавших в опасной экспедиции и пригласил на пир.

Без усов, с выбритым лицом и смешной голой губой правитель показался Сысою каким-то другим. Узнав, что погиб Григорий Коновалов и обезображен Кусков, он сокрушался, крестился, но печаль его не выглядела глубокой, а голова казалось занятой другими заботами. Отец Афанасий с мальчишкойкреолом в предлинном подризнике, с орарем через плечо, отслужили на галиоте молебен о благополучном прибытии, помянули убиенных и без вести пропавших. И опять Сысою казалось, что они делают все торопливо и сухо, без былой торжественности.

Ворота крепости были раскрыты, в карауле стояли незнакомые стрелки, иностранные и русские матросы в обнимку шлялись по казармам и горланили песни. Озираясь, как в чужом селении, Сысой с Васькой встретили знакомого, старовояжного стрелка, известного лебедевского смутьяна, обрадовались ему как земляку, стали расспрашивать о жизни на Кадьяке:

— Бостонцев под нашего царя подвели или на службу взяли?

Промышленный рассказал, что это не обычные бостонцы. Капитан бригантины, по имени Окейн, прежде служивший штурманом на «Интерпрайзе» у капитана Джеймса Скотта из Гудзоновой компании, предложил Баранову выгодный контракт. Партия Афони Швецова отправлялась с ним на промыслы…

— Какие промыслы, опохмелись! — недоверчиво усмехнулся Сысой. — Покров на носу.

Старовояжный рассмеялся.

— Куда бобры на зиму плывут?

— Вестимо — на полдень, — пожал плечами Сысой.

— Туда и пойдут Афоня с Окейном. Штурман в тех местах бывал, бобров видел множество, а добыть не мог. Договорились: его судно — наша партия, а добытые меха пополам. В счет будущих прибылей с бригантины отгрузили сто пудов муки. Бостонцы рассказывают, там, в полуденных странах, зимы нет, а земля — ружейный ствол воткни и вырастет хлебное дерево…

Сысой с Васькой недоверчиво посмеялись:

— Мещанин иркутский — кнехт листвяжный, хлеб-то на колосьях…

— Это у нас на колосьях, а там на деревьях, — ничуть не смутившись, заявил стрелок. — Сказывают, булка из листьев торчит, бери и ешь — даже печь не надо… А еще эти бостонцы говорят, будто плыли возле неведомых островов и видели партию на каяках. Кричали, звали, но промышленные от встречи уклонились… А передовщики по их словам сильно походят на Измайлова и Шильца!

Насмешка на лице Сысоя покривилась, земля смоленой палубой качнулась под ногами.

— Так уж и они? — пробормотал растерянно.

— Что слышал, то передаю! — перекрестился старовояжный.

— А где Швецов? — дрогнувшим голосом спросил Сысой.

— Здесь, партию собирает…

— Вы, вот что, — Сысой обернулся к Васильевым незрячими глазами. — Подарки возьмите да идите без меня к Филиппу. Мне надо с Афоней поговорить… Перед правителем отчитаться…

— О чем отчитываться? — настороженно зыркнул на дружка Василий. — Все, что надо, Кусков отписал, мы бумаги передали.

Ульяна кошкой вцепилась в рукав Сысоя.

— Побойся Бога, жена с Петровок одна, сын…

Василий схватил дружка за другую руку.

— Без тебя не пойду! Петруха станет спрашивать, где батька? Что скажу?

Пропал морок, мелькнувший перед глазами: невиданные деревья, белые реки и озера, чудные птицы и встали как живые — жена со слезинками на щеках, обманутый сын, смотревший растерянно и удивленно.

— Ну, вот, опять?! — скрипнул зубами Сысой и покорно опустил голову, а Василий выпустил его из крепких рук.

Теплая встреча бостонцев в Павловской крепости объяснилась не только выгодным контрактом. Когда в заливе появился корабль под звездным флагом Соединенных Штатов и с батареи дали сигнал, Баранов стоял под сторожевой башней, раздумывая, стоит ли лезть наверх по шатким лестницам.

— Что за судно? — спросил караульного.

Стрелок из новоприбывших, с подзорной трубой, долго вглядывался, стараясь прочесть название, писанное латинскими литерами, «мекал», «рекал», потом плюнул, крикнув:

— Хрен выговоришь! «Макарий» какой-то!

Удивляясь странному названию, Баранов отправился на причал.

Бригантина уже прошла мимо батареи и промеривала глубины, чтобы выбрать место для якорной стоянки. Правитель приложился к подзорной трубе и, едва не потеряв шляпу с париком, с былым проворством кинулся в крепость, крикнул, чтобы заложили ворота брусом и приказал играть «боевую тревогу».

На батарее забегали, разворачивая пушки. На стены выскочили стрелки с ружьями. Бригантина бросила якорь, повернулась к воротам крепости бортом.

На носу ее блеснула золотом букв надпись: «Mercurius». Увидев явные приготовления к бою, капитан выхватил белый платок и полез на ванты. С борта «Меркурия» спустили шлюпку. В ней, при одной только короткой шпаге, прибыл сам капитан. Баранов вышел на причал и узнал штурмана дружественной Гудзоновой компании. Винясь за недоразумение, он распахнул перед гостями все двери, оказав самое радушное гостеприимство. Узнав, с каким предложением явился мистер Окейн, и вовсе был тронут.

Тоболяки ушли к себе на хозяйство. Через месяц сообщили, что в бухту пришел компанейский галиот «Александр Невский» под началом вольного штурмана Петрова и с больной командой. Сысой отправился в крепость с отрядом каюров, присланных за молоком и маслом, хотел узнать какие товары доставлены в запасной магазин. Был конец октября, совсем по-зимнему мела метель, горы и камни белели от снега. В Чиниакском заливе стояло еще одно двухмачтовое судно под Российским флагом. При сильном ветре оно не решалось войти в бухту.

Сысой потолкался среди пьяных камчадальских матросов в казачьих шароварах, в казарменной тесноте все бестолково суетились, кричали и веселились, всяк на свой лад. Не найдя никого из друзей, он пришел к Баранову рассказать о новостях в сапожниковском хозяйстве и тут узнал, что неделю назад Тараканов с небольшой партией алеутов ушел промышлять бобров в южных водах на бостонской шхуне Натана Виншипа. Сысой вскочил от негодования, будто его предали. Баранов смущенно повинился:

— Мой грех! Скрыл! Знал, удержу тебе не будет! А ты нужен мне там, сынок, — кивнул в восточную сторону, — на Ситхе. Неотмщеная кровь друзей наших вопиет… Прости старого!?

Сысой сел с невольной обидой под сердцем: опять не его выбрала судьба в те края, куда двадцать лет стремились Трапезников с Андрияном Толстых, где пропал блуждающий галиот «Михаил» и замечен последний след чудо-корабля «Финикса». Правитель напоил стрелка чаем и с подарками отправил к прибывшему судну.

Выбрав двух знакомых кадьяков, Сысой на трехлючке вышел в залив.

Крутая волна то и дело захлестывала байдарку. Передовщик отплевывался горько-соленой морской водой, кадьяки, при каждом надвигавшемся гребне, кричали: «ку! — ку! — ку!» — так у них принято, подошли к борту бригантины «Святая Елисавета». На палубу высыпали команда и пассажиры. Кто-то кричал, узнав Сысоя. Он всматривался в радостные лица, тоже махал рукой. Судно опасно кренилось на волне, офицеры ругались, отгоняя пассажиров от борта, обзывая всех остолопами.

Байдарщики поднялись на шканцы. Сысоя обступили знакомые старовояжные стрелки, вернувшиеся на службу Компании после увольнения.

Высвободившись из их объятий, Сысой передал двум молодым, кучерявым как барашки офицерам подарки от Баранова: рыбный пирог и печеного гуся, а те с любопытством разглядывали стрелка в топорковой парке пером наружу, в сапогах с голяшками из сивучьих горл, удивлялись босым, «двуротым» кадьякам с костяными усами в носу. Сысою поднесли чарку, он перекрестился, выпил, раскурил трубку, отвечая на вопросы лейтенанта Хвостова и мичмана Давыдова. Кадьяки отплясывали в честь прибытия судна.

На другой день ветер ослаб и «Елисавета», паля из пушек, вошла в Павловскую бухту. На причале стоял Баранов в шинели и в шляпе поверх старомодного парика. С транспортом прибыли сто двадцать промышленных, из которых пятнадцать были прежними служащими. На берегу они жгли костры, пели и плясали. Туземцы и старовояжные то и дело узнавали Сысоя, звали к себе. Он кивал им, шел дальше, надеясь встретить земляков, увидел одного в знакомой шапке. Прислушался, выговор был родной, тобольский. Подошел ближе.

Мужик лет тридцати орал песню про Иртыш, из его кармана торчал штоф.

— Не тобольский ли, братец? — спросил Сысой.

— Из Тары, поверстан! — обернулся тот с торговой хитринкой в глазах.

— Бывал и там! — сказал Сысой, протягивая руки к огню, и почувствовал вдруг, что ему не о чем говорить с этим новичком-казаром. — На «Елисавете» пришел?

Тот кивнул, разглядывая старовояжного в перовой парке.

— А ты на чем? — спросил без любопытства.

— На «Финиксе»!

— Что такое «Хвиникс»? Нет такого транспорта, — заявил самоуверенно.

Сысою стало тошно от такого разговора, он пошел дальше, не находя того, что искала душа. У ворот крепости, трезвый и тоскливый, с фузеей на плече стоял енисейский мещанин стрелок Алексей Карпов. Увидев Сысоя, вцепился в него, стал расспрашивать, как погиб его земляк Григорий Коновалов. Из казармы доносились вопли, звон битой посуды, пистолетная стрельба. Кто-то выскочил в сени, завизжал, как свинья под ножом:

— Караул!!!

— Что это? — удивленно спросил Сысой.

Енисейский мещанин сердито плюнул:

— Благородное сословие опять перепилось… Караул звать изволят… Пусть сами разбираются.

Карпов сказал Сысою, что приказчик заперся в магазине и указал в какую ставню стучать, чтобы открыл. В двери запасного магазина были свежие дыры от пуль, на уровне живота, изогнувшись дугой, покачивалась шпага. Сысой постучал условным стуком, которым собирали собутыльников старые мореходы Бочаров и Измайлов. Ставня скрипнула, открылась, из окна высунулся сам некогда грозный Бакадоров, узнал тоболяка.

— Залазь тихонько, расскажешь, как Гриха погиб да Кускова оскопили…

— Не оскопили, ошкурили! — поправил его Сысой, выпил налитую чарку и стал рассказывать, в который раз, вспоминая вояж к Волчьему племени в голцанское жило, воинов которого почитали за храбрость береговые индейцы и эскимосы.

Стараниями Филиппа и Феклы зима в хозяйстве началась сыто, был припас, но беспокоили семью плохие приметы: то вороны на крыше рассядутся, то мыши среди дня учинят возню. Филипп стал не в меру говорлив, часто вспоминал молодые, глупые годы. Услышав, что последний транспорт пригнали из Охотска за восемнадцать дней, долго вздыхал, рассуждая о временах, когда годами добирались до Кадьяка.

— Что же это?! — качал седой головой. — Мала становится земля-матушка.

Тесно уже на ней. Мне-то ладно, помирать скоро, ты-то как будешь жить? — гладил по голове Петруху.

Тот брыкался, смотрел сердито, избалованный дедовой любовью, говорил, что жить будет хорошо. Сысой смотрел на них и с печальной ревностью отмечал, что сын сроднился с Филиппом ближе, чем с ним, отцом.

— Как теперь жить? — сокрушался старик, крестясь, и в который раз начинал рассказывать сказку про вольного казака Вольгу и пахотного мужика Микулу Селяниновича: как захотел атаман, крестьянский внук, пахотным стать, да сил не хватило, фартовому — оторвался уже от земли-матушки.

Скотник был вычищен, сено подброшено, дрова наколоты, в сенях в рост человека висел подвяленный трехпудовый палтус, в бочке — китовина, но Сысой с Петрухой собирались на рыбалку: вязали китовый ус на удочки, грели жир, чтобы смазать байдару. Фекла возле печи гремела котлами и ворчала — было бы ради чего идти в море?!

В ночь на Рождество, пока черти в силе и дерутся на кулачках, сколько ни просили ее погадать — отказывалась. Ульяна попробовала сама, но бросила и разревелась. Сысой с Филиппом с пониманием переглянулись, но ни словом не обмолвились. На Новый год в полночь Васильевы ходили слушать, о чем говорит скот в загоне. Вернулись озябшие — ничего не услышали.

На другой день к ночи задуло с севера, туман осел на земле и стенах, все стало белым, как зимой в России. Заиграл на небе молодой задиристый месяц.

Мужики вышли на крыльцо с трубками.

— Ну, чего ты все маешься с кислой рожей? — спросил дружка Сысой.

Васька помолчал, глубоко затягиваясь табаком, казалось, корчит его изнутри лихоманка и он держится из последних сил. Вдруг сорвался, застонал, как раненый сивуч:

— Снасильничали Ульку. Один Бог знает: от меня ли, от них ли приплод ждать.

И зиму, и весну задружная семья Филиппа пережила ожиданием. Ульяна все тяжелела и всякая примета истолковывалась о ней, всякий сон толковали для нее. И вздорный месяц, и печальная луна, игры их с зорями — все высматривали, стараясь утешить и успокоить. Весной Сысой с Васькой не пошли в птичью партию: махнув на компанейский заработок, но занимались делами по хозяйству.

Любовь — не пожар, но загорится сердце у иного молодца — и смерть потушить не может. Перед Радуницей морская птица села на землю возле креста у устья речки. Сысой взглянул на нее и подумал: должно быть, раненой прилетела к дому. Васька долго смотрел туда же, и показалось ему, что птица, не отрываясь, глядит на Ульяну. Он тихо вошел в дом, перекрестился, снял свечку с божнички, зажег от лампадки, прикрывая язычок пламени ладонью, пошел к кресту. Птица подпустила его близко, потом побежала, неловко задирая крыльями, кое-как поднялась в воздух и закружила над крышей.

Василий поставил свечку на то место, где она сидела. Сысой, задрав голову, следил за полетом. Василий вернулся, встал рядом с ним, кивнул на жену.

— Видать, Гришка прилетал посмотреть на нее. Поди, и там сохнет, бедный. За что ему так? Царствие небесное, хороший мореход был и друг верный!

Ночью родители-покойники дышали теплом и веял ветерок из полуденных стран. Утром семья долго молилась, перед тем как выйти из дома. А перед полуднем Ульяна заохала. Фекла выскочила на крыльцо, крикнула мужчинам, чтобы грели воду. Васька, как чумной, схватил топор, бестолково забегал вокруг бани. Сысой подошел к нему, толкнул.

— Иди куда-нибудь! Или раки напейся, чтобы себя не изводить.

Филипп березовыми ведрами стал таскать воду из речки, Сысой растопил каменку. Васька за баней сел лицом к восходу и уставился в одну точку. Когда запищал младенец — он не поднялся с места, но все пускал и пускал дым из бороды. Вышла Фекла, распрямилась у двери, он взглянул на нее и все понял, бросив трубку, встал бледный.

Ульяна лежала на сенной подстилке, накрытой старым одеялом. Глаза ее были широко открыты, не мигая, смотрели в низкий черный потолок. На ее груди, как паук, возился чернявый ублюдок. Слезы покатились по щекам Васильева, он прижался лбом к влажной от мук щеке жены. Она вздрогнула и всхлипнула.

— Ничего, милая! — прошептал он. — Жива, и слава Богу! Остальное приладится.

Через день у Елового острова показалась бригантина, возвращавшаяся в Павловскую бухту. Сысой бросал дела, схватил парку и убежал в крепость через гору. Добрался он туда, потный и усталый. На причале уже служили молебен, шла разгрузка знакомого судна с новым названием «Бостон». Толпа встречавших не расходилась, русские служащие, кадьякские и алеутские партовщики толкались у борта. Сысой протиснулся вперед. В это время по трапу сводили на причал странного человека в заморском сюртуке и шляпе.

Правая рука его висела плетью, правая нога волочилась, отчего ему трудно было ступать вниз. Калеке протягивали руки, предлагали снести, но он верещал тонким голоском и сердито размахивал палкой.

Наконец, убогий спустился на причал. Сысой взглянул ему в лицо, правая его половина была мертва, с левой — равнодушно смотрел глаз стрелка Баламутова, пропавшего, по слухам, на призраке «Финикса» еще в позапрошлом году. Васька Труднов подскочил к дружку, стал тискать его, радуясь встрече. Баламутов отчужденно вырывался и попискивал чужим, тоненьким голоском:

— Не надо! Не надо! Не надо!

Васька отстранился, глянул в живой глаз дружка, и мурашки побежали по его спине: в том глазу уже не было ни стрелка Баламутова, никого другого, кроме равнодушного мрака. Труднов смущенно отступил. Другие тормошили чудом спасшегося.

— На «Финиксе» был? — спрашивали.

— Был! Был! Был! — озирался калека.

— Владыка жив ли?

— То жив — то не жив, то жив — то не жив! — балаболил бывший стрелок, наводя суеверный ужас на толпу.

— Шильц на борту ли? — подступались другие.

— На борту! На борту! Все на борту!

От калеки отхлынули последние из любопытных, толпа зашумела, требуя передовщика. На палубу поднялся Афанасий Швецов, занятый дележом добычи. Он был в бобровой шапке, шелковой рубахе, в иноземном сюртуке.

Его поседевшая борода лежала на груди сивучьим загривком. Афанасий откланялся толпе и на возмущенные крики стал отвечать, не стесняясь присутствия самого Баламутова.

— Нашли его с двумя пустыми флягами на камнях близ Калифорнийского залива. Такой и был уже. Должно быть, умишко пропил. А как попал туда — не говорит. Бывает, придет в себя, бормочет, покойников считает… Спаси и сохрани! — перекрестился передовщик.

Толпа опять загудела — Афоня ничего не объяснил, только перебаламутил любопытные души, желавшие правды и ясности.

— Ты расскажи, что за жизнь там, в полуденных странах?

— Все расскажу, ничего не скрою. Только после… Жизнь там: у-у-у! — передовщик закатил к небу озабоченные глаза. — Среди зимы тепло как летом.

Травы в рост человека. А еды! Ленивый захочет запоститься — не сможет. Кто рот разевать умеет, не пропадет. Знали, куда править Толстых и Трапезников, царствие им небесное…

По казармам партовщикам Швецова не давали напиться, все выспрашивали о чудных землях, об островах, где, по слухам, скрываются беглые промышленные. Те рассказывали, что после падения Ситхи испанцы и англичане бросили свои крепости до самой Калифорнии. Говорили, что там, в теплых странах, туземцы мирные и добродушные, как дети. О партии Тараканова известий не было.

Сколько ни ждал Сысой, поговорить со Швецовым не удалось, он был занят делами и отчетами. Баранову тоже был занят: отправлял партии на промыслы, на «Елисавету» погрузил мехов больше чем на миллион рублей и спешил выпроводить с ней кучерявых дебоширов Хвостова и Давыдова.

После всего услышанного и увиденного Сысой вернулся домой в задумчивости, за семейным ужином рассказал обо всем. Удивлялись домочадцы, додумывая непонятное, выискивая знаки своих судеб в странном возвращении Баламутова. Рассказы о полуденных странах, островах и Калифорнии потрясали. Завороженный услышанным, Филипп уже не ругал загубленную на островах молодость, волнуясь, спрашивал себя и бывших рядом:

— Вдруг не в ту сторону шли? — и начинал считать, загибая пальцы: — Трапезников с Андрияном Толстых до шестидесяти пяти дней правили курс на юго-восток. По тем временам галиоты больше полусотни миль в сутки не ходили. Сколько это будет?

Все умеющие считать с азартом начинали складывать, множить на пальцах и по черточкам, сошлись на том, что суда уходили не дальше чем на две тысячи миль от Камчатки, а до Калифорнии, по слухам, восемь.

— Знать, не судьба! — с облегчением крестился Филипп. — Куда смогли, туда пришли! Эти дальше уйдут! — кивал на Петруху и новорожденного младенца Ульяны.

Она уже оправилась от пережитого, смотрела на ребенка ласково и даже находила в нем сходство с мужем. Думала про себя: «Мало ли колошек перебрюхатили служащие Компании?! Мне выпала расплата». Но если заговаривала о том с мужем, Василий опускал глаза и каменел лицом, обижая жену упорным молчанием. Однажды сказал Сысою:

— Отвоюем Ситху и возвращайся подальше от греха. Два контракта отбыл, одной выслуги с тысячу рублей… А мне путь назад уже отрезан!

— Куда же я со своими через всю Сибирь? — завздыхал Сысой. — И Фекла тяжелеет. — Помолчав, спросил вдруг, желая развеселить друга: — Змеиную голову носишь ли?

Василий даже не улыбнулся воспоминаниям детства.

— Прошлый год утерял вместе с крестом. Оттого и беды!

Переменился Васька, уже не копил денег на возвращение, не скупясь тратил жалованье, жертвовал церкви.

В первые дни апреля, при неспокойном, капризном море, под началом передовщиков Демьяненкова и Кондакова к Якутату ушли триста алеутских байдарок. Партию прикрывали галиоты «Александр» и «Екатерина». С Кадьяка в Охотск на «Елисавете» был отправлен транспорт. Выход других объединенных партий к дальним промыслам откладывался и откладывался: или суда были не готовы к плаванью, или не хватало припаса. Только к лету, залатав прорехи, Баранов послал гонцов во все стороны Кадьякского архипелага, объявив сбор на двенадцатое июня, день Всех Святых в земле Российской просиявших.

— Дождались наконец-то! — криво усмехнулся Васильев, встречая байдару с посыльными в устье Сапожниковской реки. В глазах его мерцал лед.

Сидя за столом, посыльные рассказали последние новости. В Павловскую бухту опять заходил «Юникорн», привез подобранную на каком-то острове партию Тараканова — двадцать пять отощавших алеутов и передовщика, за спасение их Барабер забрал мехов на десять тысяч пиастров и ушел в Кантон.

— Бесовское отродье, — ворчали промышленные. — Как компанейское жалование требует с нас плату. То ли был в сговоре с бостонцем, бросившим партию, то ли по совести спас партовщиков!?

Страхи домочадцев перед войной и дальним вояжем перегорели от долгого ожидания. Чему быть — того не миновать! Говорили за столом много и бестолково. Филипп вспоминал молодость, не давая другим рта раскрыть.

Домочадцы много раз все это слышали и не слишком-то жаловали вниманием хозяина.

Как положено перед дальней дорогой в доме поели, попили, попели и поплясали. О плохом не говорили и старались не думать: придет беда ко двору — Компания не бросит, христарадничать никто не будет.

Смеркалось. Мужчины вышли на крыльцо. С гор веяло запахами леса и трав, слышался шум прибоя. Сысой достал трубку и, пока не испоганил воздух табаком, жадно втягивал носом дух новой родины:

— А хорошо зимовали! — сказал с грустинкой, сжал чубук зубами и зачиркал кремнем по железной полоске.

На рассвете, поцеловав спящего Петруху, он перекрестился на образа и вышел из-под крова. Васильев с трубкой в зубах уже грузил байдару. Кутаясь в парки, на берегу стояли жены. Фекла тихонько всхлипывала, привычно прощаясь с мужем на несколько месяцев. Сысой ткнулся бородой ей в шею, подумал, что с неделю еще будет чувствовать на себе запах жены, потом останутся память и тоска.

Ульяна с младенцем на руках шептала мужу, чтобы не лез под пули.

Васильев сдержанно улыбался, гладил ее округлившиеся плечи и стылыми глазами глядел в одну точку. Чтобы сделать жене приятно, впервые внимательно и ласково посмотрел на младенца, будущего штурмана и служилого сибирского дворянина Васильева. Байдара, покачиваясь, пошла от берега, а на востоке, за морем, уже расправляла крылья Птица заревая, рассветная и летела по волнам ее первая огненная стрела — на запад к Отчине.

Павловская бухта была забита лодками, крепость и селение — народом, все шумели, толкались, что-то искали. Сысой с Василием походили по казармам, не нашли своего передовщика и направились к Баранову, но пробиться к его дому было непросто. Сысой, растолкал молодых, наглых креолов, самовольно вломился в землянку правителя.

Баранов в камзоле поверх шелковой рубахи сидел за столом, заваленным грудой бумаг, вокруг него на китовых позвонках теснились полдюжины знакомых передовщиков, среди них Тараканов в новом сюртуке. Как не был занят правитель, но поднялся навстречу.

— Вот ведь какая жизнь, — привечал стрелка, — и поговорить некогда со старыми друзьями.

Сысой, сердитый от стычек с охраной, проворчал:

— Вырастил смену?! Креолы стерегут тебя, что псы. Хорошо — узнали, а то бы горло перегрызли…

— Бежит времечко! — посмеиваясь, усадил стрелка Баранов. — Давно ли вы были юнцами? А где моя гвардия девяностого года? Последних можно по пальцам пересчитать, — правитель блеснул глазами, перекрестился на образа и добавил: — Васеньку Баламутова на той неделе похоронил… А теперь прости старого, дел много. С передовщиком поговори, он все знает.

Сысой обнялся с черным от загара Тимофеем Таракановым, потащил его из тесной землянки, чтобы расспросить о приключениях.

Василий Баламутов перед кончиной почти пришел в прежнее сознание.

Его исповедовал директор училища отец Нектарий. Но сколько монах ни выспрашивал о судьбе экипажа «Финикса» — толком ничего не добился, удостоверился только, что судно с мертвыми на борту носится по воле ветров.

Баламутов, взобравшись на борт, оказался среди покойников, нашел большой припас водки и запил. Из сбивчивых слов умиравшего стрелка можно было понять, что, увидев землю, он поплыл к ней.

Единого мнения о судьбе «Финикса» не было даже среди миссионеров.

Среди промышленных ходили и вовсе чудные толки. А Тимофей Тараканов рассказал о таинственном исчезновении «Финикса» так сухо и просто, что тоболяки глядели на него с осуждением. Они и сами знали, что накануне выхода судна из порта, в 1799 году, в Охотске была эпидемия желтой лихорадки. По факториям и одиночкам пересказывалось со слов покойного Баламутова, как по ночам оживает мертвый экипаж, в кают-компании служит всенощную Владыка, потом становится к штурвалу и держит курс на погрязшие в грехе селения, предвещая беду и кару.

Сысой, выслушав Тараканова, усмехнулся.

— Скажи еще, отчего молнии бывают… Помню, как от покойников бегал!..

Тараканов улыбнулся, разводя руками:

— Хотите, верьте, — хотите — нет!

Сысой хмыкнул с недовольным видом, мотнул головой:

— О том еще узнаем… Расскажи лучше, где бывал, что видел?

Васька придвинулся к Тимофею, его выстывшие глаза ожили, заблестели.

Тараканов, уставший от подобных расспросов, воскликнул:

— Вот вам крест, ничего не видел, а все думают, что-то скрываю… Две недели шли к югу, не видя земли. По уговору нам был обещан капитанский харч, наша юкола. а бостонец чуть не уморил всех вареными бобами, и тех давал мало, как курам. Показалась суша, с неделю шли вдоль берега искали бобров. Алеуты от бобов стали болеть, я начал требовать обещанное. Хозяин высадил нас, чтобы запаслись рыбой и жиром, пошел разведать, куда бобры делись, и… Пропал. На жарком безлюдном острове ждали его почти полгода, выживали, как могли. Слава Богу, подошел «Юникорн»… Вот вам крест, больше сказать нечего.

Тоболяки смотрели на дружка удивленно и подозрительно: мол, если не хочешь говорить, на то причина.

Через три дня на всех судах, стоявших в Павловской бухте, были вывешены цветные флаги. Трубачи и барабанщики играли зарю, звонили колокола, отлитые монахом Ювеналием и мастером Шапошниковым. На Кадьяке верили, что от этого звона, пуще чем от пороховой стрельбы, бежит в ужасе нечисть, черти с воплями запирают подземные ворота и несколько суток не показываются ни на суше, ни на воде.

Иеромонах Афанасий, оставшийся за архимандрита в миссии, и иеродьякон Нектарий при полных торжествах служили на берегу молебен.

Приплывший с Елового острова инок Герман с братом Иоасафом, скромно пели вместе с бывшими школьниками, уходившими на Ситху. Больших байдар и байдарок набиралось до трех сотен. Не в силах освятить все разом, монахи выстраивали партии у берега в одну линию, кропили святой водой, приводили к целованию Животворящего Креста и отправляли одних следом за другими.

Палили пушки на батарее, салютовали ружья на байдарах. Правитель Баранов, залечивший хвори и отмоливший напасти, бодро вышагивал по причалу в броне под сюртуком и в сплющенной дворянской шляпе, над которыми смеялись промышленные. Сняв ее, он поклонился монахам:

— Благословите, батюшки, на дело многотрудное! Уж лучше мне в бою погибнуть, чем вернуться, не отвоевав Ситху в число земель моего августейшего покровителя!

Получив благословение, последним взошел на судно.

Караван вышел из залива и растянулся на несколько миль. Таракановские промышленные повернули к верфи, захиревшей без Шильца и Медведникова.

Там, при фактории, жили старовояжные стрелки Гаврила Ворошилов и Василий Бусенин. Возле них ютились вдовые кадьячки с детьми, получавшими пособие от Компании.

Первым на берег высадился старовояжный стрелок Антипин, пошел к дружкам, увидев их, вздохнул:

— Не помолодели, братцы, знать, и я такой же!

Не долго печалился о былом архангельский мещанин, разглядывая баб сдвинул шапку на брови и рассмеялся:

— На десять верст ни одного мужика, кроме вас да инока Германа, а кадьячки брюхаты. Отчего бы?

— А ветром надувает! — не моргнув глазом, ответил Ворошилов.

К их жилью подходили другие промышленные, спрашивали о делах.

Узнав, что Баранов зовет старых дружков воевать под Ситху, Бусенин с облегчением перекрестился.

— Слава Богу! Спохватились! А то Медведников снится, ругает…

Возле Александровского мыса, где в фактории жили два старовояжных Федора, Острогин и Рысев — один с овдовевшей каторжанкой, другой с крещеной колошкой племени Ворона, — партия опять высадилась на берег, поджидая ушедших к северу байдарщиков и парусные суда. Два Федьки по случаю встречи вытащили из погреба бутыль раки, наливали в чарки, выспрашивали подробности гибели Коновалова и Галактионова, разорения Якутата. Острогин, захмелев, схватился за казацкую саблю, стал крушить глиняную и деревянную посуду. Жена, бывшая каторжанка, с трубкой в зубах спокойно наблюдала бесчинство мужа, не вмешивалась в дела мужчин.

Дружки отобрали саблю и едва утихомирили седобородого промышленного. Утром Рысев и Острогин заявили, что идут с партией на Ситху, а в фактории пусть остается, кто хочет. Через три дня из верховий Кенайской губы вернулись пополненные партии и направились к Новоконстантиновской крепости.

Близ устья Медной реки Сысой с Василием высадились на берег, отправились с подарками к тойону Михейке и шаману. Горбатый шаман зимой умер, подарки передали его родственникам. Тойон был жив, встретил гостей ласково, угощал икрой в березовом соке. Приняв подарки, сказал, что зимой к нему присылали посольство из Якутата, а с плавучим льдом по реке сплыли материковые индейцы голцанского селения, четверо мужчин и здоровенная девка на коротких ногах, спрашивали, как найти Кускова. Тойон не стал утаивать, гости не возвращались, должны быть в Якутате, Лукин второй месяц живет на мысу Святого Ильи, строит дом на месте сгоревшей фактории.

Караван, не останавливаясь, пошел туда. Галера правителя и большая байдара таракановской партии направились к берегу, «Александр» и «Екатерина» пошли к Якутату. Навстречу двум судам, правившим к берегу, вышел Терентий Лукин в залатанном кафтане. Борода его стала еще белей.

Опять он жил один, своей обычной скромной жизнью, жену и сына увез в крепость к Кускову. Неподалеку от погорелой избы стоял балаган, возле него тлел костер, на дереве висела икона, писанная рукой, привычной к топору и ружью, но не к кисти. На другом дереве был тесаный восьмиконечный крест в полтора аршина.

Усадив гостей возле костра, Лукин стал неторопливо расспрашивать о жизни на Кадьяке. Баранов так же чинно отвечал на его вопросы. Едва старики умолкли, Сысой, увлекаясь, заговорил о вояже Швецова к полуденным землям, о неудачном таракановском промысле. Терентий слушал его вполуха, перебивая, спрашивал о сапожниковском хозяйстве, Ульяне и Фекле.

Баранов походил вокруг сгоревшей фактории, вернулся к балагану с печальным лицом.

— В стороне было бы легче строить, не надо расчищать! — кивнул на черные кучи головешек и обгорелые камни.

— Так-то так! — согласился Лукин. — И примета плохая — рубить новое на горелом. Да только место освящено, — пожал плечами.

— Освящено! — вздохнул правитель. — Тебя жалко. Шестой годик в нашей Компании: строишь, воюешь, живешь по балаганам… А ведь мы опять к тебе с поклоном — на войну звать?! Пойдешь Ситху воевать?

Лукин блеснул глазами и опустил их на тлевшие угли:

— Судьба у нас такая, что ли: первыми прийти, первыми построить, отвоевать… — Помолчав, мотнул головой и едко усмехнулся: — Потом придут другие, похитрей, станут над нами потешаться. И вся Русь, видать, на том стояла и стоит.

Острогин заскрипел зубами:

— Тебя наслушаешься — хоть в петлю, прости, Господи!.. У нас в партии только свои да новокресты. Отобьем Ситху, отстроим, как было и как хотели!

Лукин покачал головой:

— Верили, что так будет, ни у кого не вышло!

— Здесь не выйдет — дальше пойдем! — беззаботно тряхнул бородой Сысой.

— Говорят, теперь до самой Калифорнии путь открыт.

Лукин снова усмехнулся, молча покачал головой.

— Что же тогда сам воюешь, строишь? — Недоверие старого товарища покоробило его. — Не за жалованье же в десять целковых?

— Должно быть, нет нам третьего пути. Не монастырь — так война! — старовер подбросил веток в костер, отодвинулся от огня, прикрывая бороду натруженной ладонью. — Сколь ни думай — все к одному сводиться!

— В монастырь идут, кого Бог призвал! — заспорил Баранов. Покрывшаяся щетиной губа под его носом задергалась, как когда-то усы. Носить их в штатском чине он не мог по регламенту, а к пустоте под носом еще не привык.

— Кто-то из наших монахов сказал: «Служить России — все равно, что служить Богу! Возлюбишь ее — возлюбишь все в ней!»

Лукин снова покачал головой и добродушно возразил:

— Красиво сказано… Боярином, для которого, что природный русский, что крещеный: лишь бы ясак платил да тягло не бросал. Нерусь-то им даже родней… Кому служить? — спросил с вызовом. — Дворянам, которые нынче в твоей крепости пьянствуют, да тобой, слышал, помыкают? Это они — Россия?

Баранов смутился. Сысою стало жаль его и за себя обидно.

— Грех так говорить, Терентий Степанович. У нас в слободе на чужой манер не живут, чужаков не празднуют, холопов искони не было. То, что мои предки не были в вере так крепки как твои, так это не всем дано и не всем понятно, чего ради на рожон лезть… Где там и что в Писании с одной буквой, что с двумя… Мы, как дедами научены поясные поклоны кладем, где надо — земные… А еще старики сказывали, что раскол и Никон даны от Бога попам, а не народу… Пашенные о староверах никогда дурного не скажут, беглым всегда помогут. Мы от вас не отрекались, это вы нас хулите, — Сысой обернулся к Тараканову и бросил с раздражением: — Скажи чего-нибудь! Ты самый грамотный!

Все перевели взоры на Тимофея, сидевшего в стороне, наблюдавшего за спором с насмешкой в глазах. Передовщик пожал плечами, сказал бесстрастным голосом:

— Человек рожден для счастья! Нет на свете такого государства, которое бы заботилось о своих гражданах и давало им волю. Нет и царства Беловодского — есть мечта о справедливости. Бог — истина и разум. Потому и жизнь должна строиться разумно! — по лицам друзей своих понял, что те вотвот разразятся бранью, поднял руку, остановил их: — Вы хотели знать, что я думаю?! Слушайте! — Все истинное — разумно. По слухам и по размышлению, есть еще незаселенные земли. Нужно найти их и поселиться независимо. На себя все хорошо работают и богатеют при этом быстро. А чтобы самим не народить царей и дворян — богатство должно быть общим, власть — соборной, как в Ирии! Умные люди подсчитали, что при такой жизни через три-четыре года ваши дети будут мочиться в золотые кувшины, играть драгоценными камнями. Вот вам и счастье, и порядок, и Бог — высшая справедливость…

Рысев с Острогиным ерзали на местах, у Баранова дергалась выбритая губа, Лукин теребил бороду.

— Ни доказывать, ни оправдываться не буду, — смеясь, добавил Тараканов.

— Захочу узнать, что вы об этом думаете — спрошу.

— Нет, погоди, — не удержался Баранов. — Про богатство спорить не стану, хоть сильно сомневаюсь, но без царя и государства жить-то для чего?

— Я же сказал — для счастья! — снисходительно взглянул на него Тараканов.

Лукин и правитель с недоумением переглянулись. Дергая себя за бороду, Лукин спросил:

— Какое счастье? Досыта есть?

Тараканов досадливо вздохнул:

— Это уж сами думайте, какое кому счастье надобно.

— Я с весны о том думаю! — развел руками Лукин. — Бостонец, капитан бригантины, тот, который с Афоней Швецовым на полдень ходил, был в Якутате, звал меня старшим помощником и приказчиком, хорошее жалованье сулил. Говорил, работать не будешь, красиво оденешься, узнаешь, что такое счастье… В услужение к басурманам я бы не пошел, но с тех пор думаю: какое у них счастье?

Так как Тараканов, загадочно улыбаясь, не отвечал, Баранов хмуро проворчал:

— Меня давно зовут служить в Гудзонову компанию. Вся работа — иноземным купцам давать советы. Взамен хороший дом, тихая, спокойная жизнь без пистоля и сабли. Бывает, промерзнешь, промокнешь, и так захочется — хоть вой, ведь старый уже. Мы с тобой, Терентий Степанович, послужили на своем веку, может, хватит?

Лукин долго молчал, глядя на закипающий жестяной котел, потом спросил вдруг:

— У тебя кто мореходом на «Александре»?

— Петров — вольный штурман из мещан. На «Катерине» — Потаж. Мы с ним только двое благородные. Вы же знаете, какое из меня «благородие»! Ну, что?

Пойдешь на Ситху?

— Куда деваться, — вздохнул Лукин. — Одному не выжить… Сына надо поднять. Только и остается — воевать да строить. Вдруг что и получится?! — хлопнул ладонью по колену, обтянутому кожаными штанами, обернулся к Тараканову, на которого наседали Острогин, Рысев и Урбанов, спросил:

— А в твое умное государство будут брать всех подряд или только природную русь?

Тараканов рассержено взглянул на него, и не ответил.

— Так-то! — снова вздохнул Лукин. — Не рассудил ты нас, только хуже заморочил, — и, обернувшись к Сысою, ответил недосказанное: — Если бы мои деды отреклись от твоих, они бы с ними воевали, но мои деды, не желая проливать крови заблудших сородичей, жгли себя, уходили в тайгу, в другие страны. Кто от кого отрекался — Бог рассудит!

Галиоты «Александр Невский» и «Екатерина» покачивались на уютном Якутатском рейде, защищенном с моря островами и ждали дальнейших распоряжений правителя. Партия Демьяненкова и Кондакова промышляла, растянувшись на десятки миль по побережью. За зиму в крепости была выстроена новая восьмигранная башня, на сажень подняты стены. На верфи стоял новопостроенный пакетбот без мачт, на нем велись такелажные работы.

Увидев галеру правителя и большую байдару, на берег высыпало все население крепости и «Славороссии» — индейцы в одеялах и плащах, алеуты и кадьяки в парках, среди них терялись несколько русичей и креолов, одетых кто во что горазд. Индейцы столкнули на воду лодки, стали в них кривляться еще за сотню шагов до галеры, выплясывая в честь прибытия правителя. Подойдя к борту, подняли обычный вой и стали плясать на палубе. По традиции их угощали сладкой кашей и чаем.

Баранов, поговорив с каждым тойоном, ждал своего друга и помощника Кускова. Тот с Прохором Егоровым подошел к борту галеры на деревянном индейском бате.

— Парик привез? — спросил Баранова вместо приветствия.

— Привез, но женский! — рассмеялся правитель, махая рукой. — Башку-то покажи. Говорят, лыс стал, как я?!

Кусков с Егоровым поднялись на палубу, расцеловались с Барановым, со старовояжными стрелками. Прохор пошел от одного друга к другому, радуясь встрече.

— Не робей! — посмеивался правитель, поглядывая на шапку Кускова. — Лысых девки пуще любят.

Кусков нехотя обнажил голову. Ото лба к темени косо тянулся клин нежной розовой кожи.

Баранов достал из мешка белый парик.

— Других не прислали, — сказал, оправдываясь. Зато волос как настоящий.

Обстрижешь под себя…

— Уже слышал, наверное? — спросил Кусков. — Голцанское жило прислало послов за одеялами. Я их шаману сказал: «За то, что обезобразили русского тойона, — с вас шестьдесят одеял!» Так он стал оправдывать молодого сородича, который первый раз с живого человека кожу драл, а меня ругал, что сильно дергался, — улыбка на лице приказчика покривилась, большие глаза сузились и побелели. — При том вошел в такой раж: стал показывать, как правильно делать надрез и тянуть за волосы, чтобы снять кожу до самых ушей.

— Ну и как, сторговались? — улыбаясь, спросил Баранов.

— Сошлись на десяти! — развел руками Кусков. — Мы у них многих ранили, семерых убили.

— Ну и ладно! Я привез одеяла… А что у тебя одни креолы? Русичи-то где?

— Откуда им быть? — потускнели глаза Кускова. — Поселенцев почти всех перебили. Три семьи только осталось, и те отпросились на Кадьяк с детьми.

Вдов новоконстантиновские сманили. Все уж замужем: и старые, и не совсем.

Молодых давно нет.

Баранов снял шляпу, перекрестился на восток.

— Всего-то десять лет прошло, как прислали три десятка красавиц. На каторге целей бы были.

К счастью, он не знал, что еще через десять лет, когда закончится срок их ссылки, в живых останутся только трое томских мужчин, царской милостью определенных на поселение вместо каторги, и одна женщина, а сам все еще будет тянуть лямку правителя и подпишет им, четверым, прошения на вечное поселение в Америке.

Закончив пляски, якутаты сели в лодки и уплыли в селение. Баранов с Кусковым отправились осмотреть новопостроенный пакетбот. Сысой, Василий, Прохор и Терентий Лукин сидели на галере и вспоминали прожитую зиму.

— Приезжала моя богатырша! — хвастал Прохор. — С брюхом уже. Не обманул голцанского тойона…

Лукин нахмурился, засопел громче.

— А Толстяк, вспоминая кухню Терентия Степаныча, просился к нам в почетные аманаты. Но пожил с неделю на промышленных харчах и раздумал…

Так что, Степаныч, скоро нас с тобой на крестины позовут в Волчий род.

Лукин не выдержал, выругался:

— Что мелешь-то? — замотал седой бородой. — Семя бросил в чужой стороне — породил сына-врага и отцеубийцу!

Прохор с Сысоем беззаботно рассмеялись. Василий опустил глаза и сжал зубы, заходили желваки под его бородой.

— Как сестрица? — спросил Прохор, еще не зная о новорожденном.

— Слава Богу! — коротко ответил Василий.

Чтобы сгладить невольную неловкость, Сысой стал рассказывать про Баженова, венчавшегося со своей «волчицей». С помощью монахов он уговорил жену выбросить деревянное корытце, которым индеанки безобразят лица. Губа у нее зарастает, сажей она не мажется, умывается, колошки чистоплотны, и кожа у нее стала белей, чем у иной русской бабы. Только платье и башмаки, как на корове седло и подковы…

— Уж лучше бы босой в одеяле ходила, только сиськи прятала, — посмеивался Сысой. — А так, жена послушная, работящая: ягод наберет, продаст, каждую копейку — в дом…

Кадьяки и алеуты получили в Якутате компанейские ружья. По приказу правителя галиоты отправились к Ситхе. Под их прикрытием, промышляя в пути, ушла сводная партия Демьяненкова и Кондакова. Куттер «Ростислав» под началом передовщика Урбанова, отправился в Хуцновский пролив. На его борту были седые барановские дружки, пришедшие с ним из Охотска четырнадцать лет назад, тоболяки, Сысой с Васькой. Тараканов с партией промышлял под их прикрытием. Баранов с Кусковым торопливо оснащали парусами и пушками новопостроенный пакетбот, который назвали «Ермаком».

Васька Васильев, в кожаной рубахе, с казацкой саблей на боку, поглядывал с куттера на берег и глаза его мерцали синью льда. На лице Урбанова индейской маской стыл мстительный оскал. Спасшиеся алеуты его партии были опоясаны саблями и терпеливо ждали мщения. Но байдары таракановских промышлявших двигались медленно, «Ростислав» то и дело бросал якорь, долго стоял у Ледового пролива и, наконец, при хорошей погоде вошел в Хуцновский. Жители селений, грабивших Михайловский форт, завидев куттер и байдары, побросали дома и убежали в лес. Не останавливаясь, не причиняя никому вреда, караван прошел мимо селений Какнаут, Каукотан, Акку, Таку, Цултана, Стахин. Возле селения Кек, где была перебита партия Урбанова, алеуты высадились, прокрались к жилью, зарубили и зарезали нескольких жителей, одного пленили. Остальным удалось скрыться.

Урбанов сошел на берег, взглянул на пленного. Алеуты готовили орудия пытки. Индеец смотрел на них с презрением и называл русскими рабами.

— Мы народ добрый! — зловеще усмехнулся Урбанов. — Не станем тебя мучить, как ты нас. — Надел на шею плененного петлю и, к неудовольствию алеутов, выбил чурбан из-под его ног.

— Сжечь все! — кивнул на селение.

Промышленные и алеуты с факелами пошли по домам. Не в пример эскимосским народам и кенайцам, жилье побережных индейцев было сделано с большой аккуратностью из расщепленных на доски деревьев. Над низким входом — резные тотемные знаки семьи: лапа Ворона, след Волка и Медведя.

Каждая доска была строганной, покрытой резьбой и краской. Вокруг жилья и внутри — чистота. Войдя в один из опрятных индейских танов, Сысой взял искусно сделанную маску, которую издали не пробивала пуля фузеи.

— Похоже, у них все мастера! — разглядывая, вертел ее в руках.

— Похоже! — хмуро буркнул Васька и ткнул факелом под сухую кровлю.

Партия ушла от берега, оставив за собой черную тучу дыма. Следующее селение тоже было выжжено дотла. «Ростислав» бросил якорь в Бобровой бухте, на том самом месте, где четыре года назад стоял «Северный Орел» со зловредным Гавриилом Талиным, уволенным со службы Компании. Сысой вспомнил своего недруга, баламутившего промышленных, чиновных и штурманов на Кадьяке, теперь тот мореход казался ему шкодливым юнцом в сравнении с нынешними кадьякскими горлохватами.

Через два дня в Бобровую бухту вошел «Ермак» с правителем на борту.

Промысловые партии растянулись по заливам на несколько дней пути, но Баранов решил не ждать, когда соберутся все его люди, наказал тойонам и передовщикам, где общий сбор и пошел в бухту Креста. «Ростислав» поднял якорь и двинулся следом за «Ермаком». Около пяти часов после полудня суда шли вдоль высоких берегов покрытых густым лесом к горе Эчком, возвышавшейся над другими хребтами и пиками. В Крестовой бухте на рейде стояла целая эскадра. Здесь были компанейские галиоты «Александр Невский» и «Святая Екатерина», особо стоял настоящий большой фрегат «Нева» под Российским флагом. У второго мыса от горы Эчком покачивалась на якоре знакомая бригантина с новым названием «Окейн» под звездным флагом Соединенных Штатов.

Пакетбот и куттер салютовали кораблям из фальконетов. С галиотов ответили холостыми выстрелами пушек, с фрегата пустили две ракеты, на мачте подняли сигнальные флаги, призывая «командора». Едва «Ермак» коснулся борта «Невы», рыжий капитан-лейтенант, не представившись, стал выговаривать Баранову, что ждет его здесь целый месяц при несносном климате и постоянных нападениях индейцев. Младшие офицеры и матросы с недовольным видом поглядывали на промышленных. Правитель поднялся на палубу фрегата один.

Тридцатилетний капитан-лейтенант Юрий Федорович Лисянский провел в кают-компанию долгожданного гостя, о котором был много наслышан. Гарсон принес коньяк, кофе, сигары. Правитель Русской Америки был молчалив, сдержан и учтив. Он был одет, как одевались дедушки нынешних офицеров, на его шее висела золотая медаль. Вид Баранова задобрил раздраженного командира корабля. Он закурил сигару, насмешливо поглядывая на допотопный напудренный парик, стал рассказывать, что по Высочайшему указу совершает кругосветное путешествие.

«Нева» пришла на Кадьяк через неделю после ухода оттуда правителя.

Корабль отремонтировался в Павловской бухте, заправился водой, 15 августа взял курс на Ситху, а 19 был здесь. Через неделю в бухту вошла бригантина «Окейн», две недели назад — «Александр» и «Екатерина». Штурман Петров подходил к фрегату на байдаре, передал, что ждет Баранова. В последний день августа капитан Окейн на баркасе ездил на берег за лесом и был атакован ситхинцами. Индейцы на лодках подошли к бригантине, стали стрелять из ружей, повредили баркас и катер, которые спускались на воду. Самому Окейну прострелили расшитый узорами ворот.

— Безобразие! — капитан-лейтенант изящно отхлебнул кофе из чашечки.

— Безобразие! — согласился правитель, залпом опрокинул в рот рюмку коньяка, раздумывая, — закусывают или не закусывают нынешние благородные.

— Ваша помощь очень кстати. Я хоть и собрал до двух тысяч человек, но природных русских и креолов, на которых можно положиться, наберется едва ли сотня. Чудо да и только, ваше появление здесь! У ситхинцев одних мужчин до тысячи… Крепость…

На другой день капитан-лейтенант провел смотр компанейского флота. По его мнению, по меньшей мере нескромно было называть морскими судами галиоты и пакетботы, всего лишь перевозные боты, вооруженные старинными фальконетами. На галиотах по две шестифунтовых и по две четырехфунтовых пушки, запас пороха мал, такелаж плох, к некоторым пушкам ядра не подходят по калибру. Лисянский приказал снять с «Невы» шесть пушек, чтобы вооружить ветхие компанейские суда, дал пороха и снарядов.

Растянувшиеся партии прибывали и прибывали в бухту по пять-шесть, а то и по две лодки. Партовщики устраивались на берегу: вбивали колья, ставили на бок байдару, укрывали вход лавтаками. Ситхинцы бросили селение и заперлись в крепости. Баранов и Лисянский подходили к ней на катере, разглядывали в подзорные трубы. С виду крепость была неказиста, построена неправильным квадратом, большей стороной к морю. В землю стоймя были врыты толстые, в обхват, бревна десяти футов высотой с наклоном наружу, сверху связаны другими бревнами и в два-три ряда обложены мачтовым лесом. Двое ворот выходили к лесу, одни — к морю.

— Среди американских народов ситхинцы, пожалуй, самые проворные и сметливые, — заметил Баранов, щелкнув подзорной трубой. — Когда мы строили Михайловский форт, вертелись поблизости, высматривали. Кое-чему научились. Нам бы с ними подружиться, да не выходит! 20 сентября правитель со своими вещами перешел на «Неву». Партовщики все прибывали и прибывали, на берегу появился палаточный город, шумный и недисциплинированный, как цыганский табор. Кто-то ловил рыбу, кто-то спал, кто-то готовил еду. Дымили костры. В одном месте плясали чугачи, в другом — алеуты, кадьяки, обособившись, колотили в жестяной котел и пели. По заливу шныряли байдарки с их гребцами и с высоко сидящими чугачами, которые подкладывали под себя деревянные латы. Здесь же носились узкие и юркие алеуты в длинных берестяных шляпах, украшенных бисером, клювами птиц и китовым усом. У многих были ружья. 21 сентября к Баранову на фрегат явился главный чугацкий тойон со свитой. Он держался с большой важностью, поскольку чугачи прибыли сюда не столько для промыслов, сколько для войны со своим исконным врагом — ситхинцами. Тойон был одет в красный суконный плащ, голова убрана пухом, его свита приплыла в деревянных доспехах с копьями и ружьями. Чугачи с полчаса колотили в жестяной котел и плясали на палубе для экипажа, кривляясь, кому как вздумается. После этого главный тойон сказал правителю, что пропали три его байдары с людьми. Стали выяснять, куда они могли деться и открылось, что не только чугачи, но и кадьяки ходят по ночам грабить ситхинское селение, нападают на их лодки.

— Вот ведь, народец, — скаредно ворчал правитель. — Ради грабежа жизни не пожалеют, сами на рожон лезут.

Он ждал партию Кускова, в которой было два десятка старовояжных стрелков, без них не решался идти на штурм крепости. Капитан-лейтенант убеждал его воздержаться от приступа, предлагал осадить и вынудить противника сдаться без кровопролития. Но Баранов спешил: ему нужна была победа до начала дождей. 23 сентября в бухте показались шестьдесят байдар кусковской партии. Они подошли к «Неве», дали залп из ружей. С корабля пустили ракеты и вскоре якутаты отплясывали на шканцах в честь встречи. На другое утро прибыли последние байдары партии Демьяненкова и стали устраивать на берегу балаганы. На «Неву» явился главный кадьякский тойон, сказал, что на его людей напали ситхинцы. Старовояжные стрелки и его люди небольшим отрядом отправились в указанное место. Лисянский послал им на подмогу десятивесельный катер под началом лейтенанта Арбузова. К пяти часам промышленные, кадьяки и матросы вернулись, Арбузов доложил, что подошел к разоренной русской крепости, нашел тела двух кадьяков, но противника не видел. 25 сентября все партии собрались возле четырех островов у горы Эчком, но были так рассеянны, что Лисянский не переставал удивляться, почему ситхинцы не нападают на беспечные таборы и не бьют врага по частям. А байдарщики сводных партий так осмелели, что каждую ночь ездили на грабежи, днем плясали и пели.

Через три дня суда подошли к ситхинскому селению. За ними двинулись все партии и к вечеру высадились на берег. Старое ситхинское селение пустовало, грабить по хижинам было нечего, так как местные народы все ценное прятали в лесу. Байдарщики заняли чистые и уютные таны с очагами посередине, с нарами, разделенными занавесками, стали плясать и веселиться.

Из осажденной крепости тоже всю ночь доносились пение, бой бубна и частый возглас «Ух!»

Утром Баранов поднялся на кекур, где два года назад стояла его палатка, и поднял Российский флаг. Промышленные установили караулы, обнесли селение заплотом из байдар, потом стали укреплять его рогатками и плетнем.

Правитель переселился с «Невы» в индейскую барабору, где расположился с верными друзьями.

Это была просторная хижина из полубревен, поставленных, вертикально сужаясь к кровле, и аккуратно подогнанных друг к другу. Над входом были вырезаны знаки Ворона и Медведя — должно быть, жена тойона была Медвежьего племени. В крыше устроено вытяжное отверстие, вдоль стен, покрытых искусной резьбой, тянулись широкие нары, выкрашенные синей и зеленой красками. Правитель, в кольчуге поверх камзола, снял саблю, поправил за кушаком пистолет и прилег возле очага.

— Что, братцы? — обратился к Лукину, Ворошилову, Труднову и другим доверенным стрелкам. — На штурм пойдем или осаду устроим?

Ему вразнобой ответили несколько голосов.

— К «Неве» подплывал ситхинский тойон, но на корабль не пошел, говорил, что его люди не желают кровопролития, хотят мира.

— Это они наше настроение и нашу силу выведывают… С таким послом и говорить нечего! — хрипло проворчал Василий Труднов. — Теперь, с пушками фрегата, шутя победим. На штурм идти надо!

— Ты что скажешь, Терентий Степаныч? — Баранов обернулся к Лукину.

Тот перекрестился на образок, повешенный в углу хижины, сказал с печалью:

— Нас уже победили, как побеждают полтораста лет подряд, — вон сколько благородных, хоть ты их не звал. Теперь они власть!

— Что бояре? — с раздражением мотнул головой Баранов. — Помогут колошей привести к повиновению и уйдут. Нет худа, без добра! Ты скажи, как крепость брать?

— Чего под пули лезть?! — нахмурился Лукин. — Ночью подпалить с разных сторон, и все дела!

— Я тоже так думаю! — кивнул правитель. — Мне это место, где их крепость, еще первый раз понравилось. Но не решился ставить там острог: слишком близко от селения, обиделись бы их тойоны… Ну, что? Решили?.. На всякий случай надо сделать лестницы, запастись горючей серой, смольем, огнивом.

Распорядитесь и проследите, чтобы все было готово, — приказал товарищам.

На другой день капитан-лейтенант тоже решил высадить своих людей на сушу. С кораблей дали залп по кустарнику, на случай, если там засел противник. Арбузов с матросами на баркасе ходил вдоль линии прибоя, посматривая на крепостные бойницы ситхинцев. В полдень капитан-лейтенант сам отправился в укрепленное селение Баранова. Вдали показалась ситхинская лодка и он приказал Арбузову атаковать ее. Лейтенант догнал лодку возле острова. Ситхинцы бросили весла и открыли отчаянную стрельбу. С баркаса тоже стали стрелять из ружей и фальконетов. Ядро случайно попало во флягу с порохом, за которым осажденные плавали в Хуцновский пролив, и разметало гребцов. Шестерых из них подняли на баркас живыми. Все были изранены, у одного хлестала кровь из пяти пулевых ран. Матросы удивлялись, как в таком состоянии ситхинцы могли грести и обороняться.

Пленные желали смерти, поглядывая на родной остров. По их вере после насильственной гибели человек недолго задерживается в другом мире и вновь зарождается в женщине на родной земле: да еще и выбирает себе семью побогаче. Ранняя смерть — это вечная молодость. Глядя на любимые места, индеец, обычно, говорит: «Скорей бы умереть, чтобы снова родиться здесь молодым!»

К вечеру осажденные прислали к селению парламентеров, тойона и трех воинов. Лица их были раскрашены красными и черными полосами, у тойона вычерчен белый круг. Все четверо — в лосиных жилетах с пришитыми стальными пластинами, которые покупали у бостонцев. Они положили на землю ружья, поплясали, крикнули: «Ух!» Тойон с важным видом заявил, что его сородичи желают заключить мир с Россией.

Баранов вышел за заплот с толмачом и сказал:

— Вы разорили нашу крепость, убили многих невинных. Мы пришли, чтобы наказать вас! Но если все ситхинцы раскаиваются в содеянном, то пусть пришлют своих главных тойонов. Мы хотим кончить дело без крови!

Индейцы три раза крикнули «ух!», подняли ружья и с гордым видом ушли.

Утром следующего дня тот же тойон привез заложника. Едва их лодка приблизилась к берегу, аманат навзничь бросился в воду, а его сородичи налегли на весла и поплыли в обратную сторону. Баранов послал своих людей из укрепленного селения, они вытащили заложника из воды и привели его.

Аманат, который был таким дальним родственником главного тойона, что сама присылка его считалась оскорблением, вручил правителю шкуру бобра, а тот одарил его паркой, надевать которую любой индеец посчитал бы за позор, чтобы не уподобиться алеутам, кадьякам и чугачам.

Над Ситхинской крепостью подняли белый флаг — исподнюю рубаху русского промышленного. В новом Михайло-Архангельском укреплении тоже подняли белый флаг, соглашаясь на переговоры, но заложника выпроводили, требуя тойонов. Около полудня тридцать размалеванных ситхинских воинов подошли к заплоту, стали в строй, положили ружья и начали переговоры.

Баранов, внимательно выслушав их многословные рассуждения о мире и справедливости, ответил:

— Я забуду о ваших злодеяниях, если дадите двух надежных аманатов и вернете из плена всех кадьяков!

Индейцы вновь пустились в рассуждения и говорили ни о чем целый час.

Баранов стал выходить из себя, пригрозил штурмом. Ситхинцы три раза прокричали «Ух!» — что означало конец делу, развернулись и ушли.

Некоторые старовояжные тоже озлились, стали давать советы правителю:

— Пугнуть их надо! Завтра Покров, а они все тянут волынку.

— У них вся надежда на то, что мы таким скопом на одном месте быстро оголодаем и уйдем!

— Штурм так штурм! — согласился Баранов, молодцевато подтянулся и стал выше ростом. — К ночи приготовиться не успеем, а завтра Покров, — поднял глаза на образок в углу бараборы и трижды перекрестился, бормоча: — Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, припадаю Твоей благодати: помози мне, грешному, сие дело, мною начинаемо, о Тебе Самом совершити, во имя Отца и Сына и Святаго Духа… — откланялся с набожным лицом и сказал передовщикам: — Даст Бог — Пречистая Заступница укроет нас грешных Покровом своим, а ночка темная спрячет от пуль каленых.

На Покров, в укреплении кипела работа. Под начало преданных тойонов были собраны две сотни кадьякских, алеутских и чугацких удальцов, они вязали к стрелам огнива и готовились к приступу. Три десятка креолов, камчадалов и прибывших на службу новобранцев чистили ружья и пушки. Два десятка старовояжных стрелков руководили приготовлением к бою, остальные несли караулы. С «Невы», «Александра» и «Ермака» завозили якоря байдарами. К берегу пристал баркас, из него высадились полтора десятка матросов с ружьями и двумя легкими пушками. Посыльный прибежал к Баранову и передал, что Лисянский приказал лейтенанту Арбузову попугать осажденных, если удастся — сжечь сарай и лодки под стеной.

Другим рейсом с баркаса высадился второй отряд под командой лейтенанта Повалишкина и пошел в обход крепости со стороны леса. Баранов чертыхнулся, бормоча:

— Кабы не вздумали идти на штурм!

Ситхинцы равнодушно смотрели на подступающего врага и делали вид, будто ничего не понимают. Они не стали стрелять, когда Арбузов поджег сарай. Черный дым пополз по земле к воротам крепости, эта дымовая завеса прельстила молодого лейтенанта. Тявкнула его пушка — ядро отскочило от толстой стены, как горошина. Полтора десятка матросов с ружьями и офицер со шпажонкой закричали «ура!», кинулись под покровом дыма к воротам, волоча за собой пушки. Повалишкин со стороны леса увидел маневр и, боясь недополучить лавры, тоже повел свой отряд на штурм. Со стен за ними спокойно наблюдали ситхинцы и не стреляли.

— Детушки! — завопил Баранов. — Их сейчас перебьют, как гусей!

Становись! Пушки к бою!

Все побросали работу, похватали ружья, сабли, патронные сумки. Более полутора сотен стрелков, алеутов, кадьяков, чугачей переправились через Индейскую реку и на «ура!» бросились под стены крепости следом за отрядом Арбузова. Под командой пушкарей, алеуты и кадьяки перетащили на другой берег шесть пушек. И тут со стен началась ураганная пальба. Пули градом застучали по земле, запели, рикошетя от камней и пушек. Полдюжины алеутов и кадьяков переранило в одну минуту, остальные побросали ружья, копья и кинулись обратно, за реку.

— Куда? — кричали Сысой и Васька, хватая прислугу за одеяла и парки. Но мимо них уже мчались чугачи и русские казары. Васильев схватил одного, тряхнул, тот с перекошенным лицом прохрипел:

— В гробу я видел такую службу за десять целковых! — вывернулся, кинулся в воду, барахтаясь, как пес.

Полтора десятка матросов и полсотни партовщиков прижались к стене крепости, пытаясь поджечь ее сырые стены. Баранов потерял парик, его белобрысая непокрытая голова выделялась среди отряда. Ситхинцы, азартно свешиваясь со стены, палили из ружей вниз. Матросы и промышленные отстреливались.

— Убьют Бырыму! — подскочил к брошенным пушкам Василий Труднов. — Мать его… Опять забыл надеть броню!

Васька и Сысой торопливо заряжали пушки у реки. Теперь только они могли спасти отряд, попавший в западню. Труднов выстрелил, выстрелил Васильев. Ядра пронеслись над стеной.

— Господи, благослови! — пробормотал Сысой и сунул фитиль в запал. Со стены полетела щепа, сгоняя ситхинцев в укрытие.

— Боюсь в своих попасть! — бросил банник Васильев, нацеливая другую пушку.

— А ты не думай про них! — крикнул Сысой. Лицо его было черным от пороховой гари.

Пушкари и четверо стрелков едва справлялись с шестью пушками. «Нева» и галиоты торопливо подтягивались на якорях к берегу.

— Если колоши не дураки — сейчас сделают вылазку! — спокойно сказал Лукин. — Алексашку пристрелят первым — сильно приметный!

— Помогать надо! — схватился за ружье Сысой. Лукин удержал его рукой на месте.

— Отсюда помогать надо! У них теперь вся надежа на нас! Наводи! Ловко у тебя выходит!

Возле батареи пули защелкали реже. Весь огонь ситхинцы перенесли под стену и палили беспрестанно, не слишком-то опасаясь бьющих по стене ядер.

Ворота приоткрылись, оттуда с ревом выскочили латники. В ту же минуту один матрос был поднят на копьях. Другие, служилые и промышленные, выстроились, отбили тело и стали отступать к реке. Васька Васильев, опоясанный саблей, схватил фузею, кинулся к отряду. Лукин выругался ему вслед. На стену выскочили до сотни ситхинцев, толкая друг друга, стреляли и каждый метил в белую голову Баранова с блестящей лысиной. Вокруг него то и дело падали люди. Троих матросов тащили под руки. Пули со стен попадали и в ситхинцев, пошедших на вылазку. И тут заговорили шестифунтовые пушки с «Невы» и галиотов. Со стен крепости полетела щепа. Сысой положил три ядра сряду по воротам и увидел, что ситхинцы остановились, стали пятиться.

К реке прибежал Прохор, он хромал, из сапога хлестала кровь.

Ворошилова волокли под руки. Вот запнулся и заклевал носом Баранов, неловко выбрасывая вперед ноги. Ситхинцы на стенах, где едва можно было устоять при канонаде, завыли и заплясали. Лукин с Трудновым, бросив пушки, побежали к правителю, подхватили его под руки. Зашевелились и запели вокруг них камни от пуль. Васька Васильев с окровавленной саблей, старые Антипин и Рысев отступали последними. Вдруг повалился Лукин, за ним Труднов ткнулся в землю красным носом. Сысой закричал, бросился к ним, следом заковылял раненый Прохор.

Баранов с окровавленным плечом уже выправился и волок Лукина. К нему подскочили промышленные. схватили Труднова под руки. Перераненные матросы и стрелки дали ружейный залп, потом другой, раненых и убитых переправили через реку. Корабли с моря стали стрелять реже. Ситхинцы выскочили на стены, победно закричали и стали палить из двух бойниц по «Неве», хотя ядра не долетали до фрегата.

Из укрепления смущенно вышли бежавшие в начале боя русские и алеуты, виновато подняли на руки раненых и убитых, переправили обратно пушки.

Бледный как мел, раненый лейтенант Арбузов хлестал их шпагой и кричал:

— Если б все были смелы, как мои матросы… Мы уже у ворот были!

Двое его людей были убиты, почти все переранены. Из лесу брели матросы лейтенанта Повалишкина, многие были в крови, одного несли на руках, был ранен и зол сам лейтенант. Среди старовояжных стрелков погибло два близких друга Баранова, у Лукина — три пули в спине, у правителя насквозь прострелена рука. На берегу Индейской реки убило четверых алеутов из пушкарской прислуги. К вечеру, оставив покойных в крепости, матросы с офицерами вернулись баркасом на «Неву».

— Кровавый молебен случился на Покров, — постанывая, поморщился от боли правитель. — Не укрыла грешных Богородица, видать прогневили.

Он выпил пару чарок водки, лекарь стал доставать из раны осколки кости, затем перевязал руку и подвесил на кожаный ремень. Без шапки и парика, в сюртуке на одном плече Баранов обошел лагерь, склонился над Лукиным, принесенным в барабору.

— Выживешь ли, Терентий Степаныч? — спросил тихо.

У изголовья Лукина сидел Прохор в одном сапоге. Нога его была уже перевязана.

— Помирать буду! — с трудом выговорил старовер и на губах его выступила кровавая пена.

— Вот ведь как все получилось! — виновато опустил глаза Баранов. — Переспорил ты меня… А про сына не беспокойся. Слышал, еще приплод ждешь?! Буду жив, никого не оставлю, со своими, как родных подниму, вот те крест! — Он хотел перекреститься, вспомнив, покосился на безжизненную руку, нагнулся и поцеловал позеленевший от окиси медный крест на груди умиравшего. — Может, попа с «Невы» позвать?

— Проха?! — шепотом позвал Лукин.

Егоров склонился над ним.

— Крест в могилу не клади! — с трудом проговорил Лукин. — Себе возьми или Степке моему передай. Пусть несет! — Он затих, хрипло втягивая воздух.

Баранов расцеловал его трижды как живого и ушел по делам. Прохору вспомнилось зимовье старца Анисима под Бийской крепостью, моложавый Лукин. Одиннадцать лет прошло, а казалось — целая жизнь. Он просидел возле раненого с час, думая о пережитом, о том, что надо бы исповедать и причастить умиравшего. Вдруг Лукин открыл глаза, сияющие другим светом, сказал окрепшим голосом:

— Был там! Причастился у Ювеналия. Он на исповеди выспрашивал, отчего я не отрекался. От веры, говорю. А он мне: «Мало! Пока ваших матросов к отпеванию готовят — сходи-ка, подумай, чтобы потом перед Ним ответ держать!» — Чего я еще не предавал? — Терентий удивленно покосился на Прохора. — Землю свою бросил!..

— Как чего? — вскрикнул стрелок, смахивая слезы. — Нас, друзей единокровных. А мы тебя даже соборовать не можем…

— Думаешь, поверят?

— Поверят! — с жаром сказал Прохор. — Мы за тебя Бога молить будем…

Может, подождешь? Корабельный поп уже причаливает к берегу…

— Тогда пойду к Ювеналию! — будто не услышав последнего, прошептал Лукин. — Прощай, если чего…

Много раз Прохор смотрел в глаза умиравших, удивляясь, куда уходит душа: то ли ввысь, то ли внутрь холодеющего тела. Потянулся к лицу Лукина, зрачки расширились, отзываясь на свет и тьму, но в них уже не было грешной жизни. Стрелок закрыл глаза своему старшему другу и сбивчиво, путано, хлюпая носом стал читать молитву на исход души, не по канону прося всех святых принять одинокого человека, не нашедшего в этом мире ни родины, ни близких, ни своей правды.

Баранов вызвал к себе одного из самых бойких алеутов — тойона Нанкока, упрекнул его в трусости и побеге с поля боя.

— Виноват! — сказал тот с печальным лицом. — В другой раз не пойду!

— Знаю, что не пойдешь, по крайней мере, хоть не бегай назад и не увлекай примером других! — проворчал раненый правитель и отпустил партовщика.

Следом вошел главный кадьякский тойон. Баранов стал его отчитывать, и чем больше сердился, тем выше задирал нос тойон. Наконец, как это в обычае у кадьяков и чугачей при упреках, сказал:

— Ну, я пойду! — развернулся и вышел, не винясь.

В этот же день алеуты и кадьяки похоронили своих убитых. В сумерках вернулся баркас с капитан-лейтенантом. Баранов сдал Лисянскому командование войском, предлагая принять меры, которые тот сочтет нужными.

Ночью на «Неве» умер матрос из команды Повалишкина.

На другой день, с утра, ободренные успехом ситхинцы, стреляли из пушек по кораблям и укреплению. К полудню они поостыли, снова подняли белый флаг и прислали для переговоров старика Стахинского жила, женатого на ситхинке. Тот долго блистал красноречием, но поняв, что русские не уйдут и не отступятся от прежних требований, дал в заложники своего внука, обещая, что на другой день ситхинцы исполнят все. Лисянский приказал ему, чтобы никто не выходил из крепости, пока не будет заключен мир. 3 октября, на рассвете, осажденные снова выкинули белый флаг. К НовоАрхангельскому укреплению пришел первый заложник, через час — второй. К полудню Сайгинах, брат главного тойона всех ситхинцев Котлеяна, прислал своего сына. К вечеру в руках Лисянского было девять заложников от влиятельных тойонов. Из крепости стали выбегать мужчины и женщины, собирая пушечные ядра. С кораблей по ним открыли огонь и осажденные снова укрылись за стенами. 4 октября, на Ерофея, когда лешие буйствуют в лесах, перед тем как провалиться под землю на всю зиму, гоняют зверей и ломают деревья, русское войско хоронило убитых. Тоболяки, Баранов, Антипин долго искали могилу Луки Кочергина, первого стрелка похороненного на Ситхе, но так и не нашли ее. Кладбище устроили на месте сожженной крепости, под головешками которой было погребено много мучеников. Корабельный священник разом отпел всех убиенных на острове, пометал землю, осыпав тела крестообразно, предал их земле со словами: «Господня земля…» И трижды пропел «Вечная память!» Стрелки, матросы и крещеные алеуты легли в один ряд, ногами на восток, головой к Родине, глазами к Небу. С ними Лукин с Трудновым и старовояжный Ворошилов, в недобрый час испившие воды из Индейской реки.

Для них навсегда сбылось ситхинское поверье — кто испьет ее, тот вернется на Ситху.

Друзья, крестясь и кланяясь, трижды обошли братскую могилу и поставили крест в полторы сажени высотой, видимый с моря, чтобы все проходящие корабли знали: здесь земля Российского владения.

Осажденные прислали двух кадьячек, плененных при разгроме Михайловского форта. Радуясь встрече с сородичами, женщины сказали, что многие ситхинцы хотели бы сдаться на милость победителя, но тойон Котлеян и несколько его сторонников упорствуют против мира. Баранов, вернувшись с похорон, потребовал у парламентеров аманатов от тех упрямых тойонов и заявил, что без сдачи крепости мира не будет.

Чугацкие, кадьякские и алеутские байдарщики, презирая опасность, снова шныряли по островам и безудержно грабили всякие припасы ситхинцев, если их находили. 5 октября утром осажденные прислали еще одну плененную кадьячку. Она сказала, что из крепости послали гонцов в Хуцновский пролив за подмогой.

Правитель негодовал, требуя от осажденных немедленно покинуть крепость, грозил сжечь ее вместе с людьми. Весь день прошел в переговорах: одних размалеванных краснобаев меняли другие, но договориться никак не удавалось.

Наконец пришли семь главных тойонов во главе с Котлеяном и просили разрешения в последний раз переночевать у себя, чтобы на рассвете покинуть крепость. Подумав, Баранов с Лисянским разрешили сделать так. Но на рассвете никто из крепости не вышел, белые флаги были подняты только на кораблях и в укреплении. Лисянский приказал готовить плоты, на них крепить пушки. После полудня на переговоры явился брат Котлеяна тойон Сайгинах, привел еще несколько надежных аманатов и стал многословно говорить, что он за мир и за сдачу крепости, но некоторые сородичи все еще упорствуют и противятся. Тойон обещал убедить их сдаться и сказал свое самое последнее слово из всех сказанных им за пять дней переговоров:

— Если сородичи согласятся выйти, то вечером они три раза крикнут «ух!», а русские пусть три раза крикнут «ура!» Парламентеры пропели песню, поплясали и вернулись в крепость. Баранов ждал до утра. На рассвете возле крепости противника не было никакого движения, по стенам расхаживали вороны, черная стая кружила в небе, то, садясь, то, пугливо поднимаясь в воздух. Баранов послал толмача узнать, в чем дело. Вскоре тот вернулся и сказал: похоже, что в крепости никого нет.

Правитель послал туда надежных людей из русичей, а под их началом — креолов, кадьяков и алеутов. Тараканову наказал смотреть за Васильевым, не давать ему воли. Стрелок стал жесток в бою, на Покров при отступлении без надобности порубил многих колошей. Кадьяки и алеуты, вдохновленные предстоящим грабежом, не могли сидеть на месте и рвались вперед.

Изнутри крепостные стены выглядели еще грубей, чем снаружи: толщина их превышала всякий здравый смысл. Четырнадцать барабор жались друг к другу, разделяясь узкими проходами — Сколько трудов положено?! — озираясь, бормотал Сысой.

И Васильев вдруг почувствовал сострадание к ушедшему народу. Он хмурился, распалял былую ненависть и с недоумением не находил ее в себе.

— Крепость-то, зачем жечь? — обернулся к Тараканову. — Столь леса повалено. Разберем по бревнышкам, свою построим…

— Андреич приказал сжечь! — возразил Тимофей. — Говорит, возьмем отсюда хоть жердинку, колоши каждый день будут приходить, смотреть на нее и напоминать, что это принадлежало им.

Кадьяки перерыли жилье, притащили двух старух и шестилетнего мальчугана с хохлом на темени. Вскоре к передовщику пришли алеуты, сказали, что нашли пятерых зарезанных младенцев и кучу собак. Под стеной, со стороны леса, были оставлены неприбранными три десятка убитых воинов.

Байдарщики перерыли погреба, нашли большой припас юколы, сотню чугунных ядер и две чугунные пушки.

— Видно, кончился порох, вот и бросили крепость! — сказал Тимофей.

Васильев, блеснув ледышками глаз, скривился:

— До чего же подлый народ! Давали возможность уйти целыми… Так нет! — кивнул на умерщвленных детей.

— Не верили нам! — пожал плечами Тараканов. — Сами коварны, от нас ждали того же. Уходили тайно и тихо, боялись, что младенцы и собаки выдадут.

В здешних бараборах в тесноте размещалось до восьмисот человек, но и в них было чисто. Стены и жерди были покрыты резьбой, над каждыми нарами вырезаны знаки племен и родов.

— Жаль сжигать, — разглядывая жилье, вздохнул Тимофей, а надо!

Васильев, сердитый на свое размягчившееся сердце, бросил зло:

— Тебя послушать — будто в плену не был! Или в почетных аманатах тебя держали?

Пленные старухи и мальчишка сидели на корточках возле стены и с равнодушным видом ждали своей участи. Тараканов мимоходом взглянул на них: в его глазах мелькнула боль, но не было ненависти.

— Ты, Вася, не знаешь, как они нас ненавидят, — усмехнулся, — а я знаю!

Нет таких мучений, каким бы не предали белого человека, попавшего в плен.

На мне, всего лишь, вот такие, — Тимофей кивнул на мальчугана, — учились стрелять из лука. Слава Богу, глаза не выбили! — Тараканов распахнул ворот рубахи, показывая шрамленую грудь.

На берегу, под стеной, лежали два десятка долбленых ситхинских лодок, высоко ценившихся от Шарлотиных островов до Камчатки. Среди них были новые. Все это ситхинцы тоже бросили, чтобы косяки и их рабы — не заподозрили намерения к бегству. В лодки погрузили пушки, ядра, юколу, двух старух и мальчишку. Над крепостью поднялся дым.

— Хороший костерок будет для убитых, — обернулся Сысой. — Разом все попадут в свой рай.

Старухи, глядя на разгорающуюся крепость, тихо запели: ситхинцы сжигали мертвых и только шаманов закапывали в землю, считая, что они не горят.

Баранов встретил пленных ласково: накормил, одарил, дал им хорошую лодку, двух гребцов из аманатов и отправил к своим, передать, что он не собирается мстить.

Еще плясали над пожарищем языки пламени, а хорошая погода, державшаяся с Покрова, стала портиться. Из-за горы Эчком выползли тучи и начался дождь, ливший несколько дней сряду. Матросы получали по двойной чарке водки, отдыхали и веселились. Передовщиков и старовояжных стрелков пригласили на «Неву» в кают-компанию. Корабельная прислуга брезгливо поглядывала на промышленных, то и дело забывала подливать им вино и ром.

Офицеры в белых мундирах, восседали во главе стола, между собой беседовали по-французски, по-русски бранясь для связки иностранной речи. Баранов без парика, утерянного в бою, смущенно сидел рядом с ними, как чужой на чужом пиру. Рука его была подвязана. Кусков, в потрепанном сюртуке, в стриженом женском парике, лупал рассерженными глазами, чувствуя себя ряженым дураком. Умный Тараканов, слегка понимавший дворянскую тарабарщину, с жалким лицом иногда вставлял гнусавое словцо в офицерские речи. Ему отвечали сквозь зубы. Штурманам Петрову и Потажу было так же неуютно в этой компании: они потели, краснели, боясь опростоволоситься.

Сысой отодвинул недопитую чарку, сказал раздраженно:

— Я, пожалуй, вернусь в Тобольск!

— А я останусь, пока ублюдок не вырастет, — опустил голову Васильев. — Или не помрет, — он помолчал, вздохнул и добавил: — Куда с ним, в слободу, людям на смех…

От его слов Сысою стало еще горше. Он встал и сказал через стол:

— Андреич, прикажи-ка дать нам водки с ведро, мы погуляем на «Катерине».

— Что, Сысоюшко, наша компания тебе не подходит? — попробовал шутить правитель, виновато взглянув на Лисянского.

— Не подходит! — отрезал Сысой. — Зовите новокрестов с тойонами, они вам попоют и попляшут.

— На «Ермаке» бочка раки! — будто с гвоздя соскочил Кусков, пошоркал париком по плешине, взглянул на правителя: — Пойду, налью им, что ли?!

— Сходи! — опустив глаза, разрешил Баранов.

Добрая половина передовщиков и старовояжных стрелков сорвалась с мест. Сысой отворил дверь на палубу. Моросил дождь. Гарсон в камзоле с блюдом в руках несся на него, боясь поскользнуться.

— Посторонись! — громко крикнул с холопским нахальством.

Сысой притиснул его животом к стене, не уступая дороги. Гарсон прижался к переборке, испуганно вытянулся, оберегая поднос. Прохор Егоров взял с блюда рыбий хвост и сунул ему в разинутый рот. Гогоча и прихрамывая, прошел мимо. Седобородый Федька Острогин надул губы и сделал неприличный звук.

— Разбойнички! Ссыльные да каторжные! — оправдываясь, вздохнул Баранов. Подрагивавшей левой рукой неловко поднял серебряный стаканчик, отхлебнул рома.

На «Ермаке» запели, заплясали так громко, что стало слышно по всей бухте Креста. Через час туда приплыли почти все приглашенные на «Неву», и Тараканов. К вечеру к борту пакетбота причалил добытый индейский бат, на галиот поднялся трезвый Баранов в камлее и плаще из сивучьих кишок.

Хлестал дождь, хмурое ситхинское небо, проколотое пиками гор, прорвалось, оплакивая пролитую кровь.

Баранов скинул тяжелый плащ, достал из мешка знаменитую братину.

Загалдели, завыли пьяные голоса гуляк. Пока наливали чашу и готовили закусь, правитель отдавал распоряжения: кому наладить охрану, кому готовить тысячу бревен на казарму, вспомнил ситхинского старика, приведшего первого непринятого аманата, сказал громче прежнего:

— Один старик сказал мне, откуда произошли ситхинцы!

Толпа притихла.

— Говорил, будто еще со времен Ворона на этом острове вольно и сытно жили два брата. Один из них съел что-то запретное и прогневил духов-еков.

Пришли воины Волчьего племени и хотели убить их, но брать упросили не убивать, а дать им жен. Волки подумали и дали им своих девок. Так пошел род ситхинцев, а «Волки» и «Вороны» стали брать жен друг у друга, внутри племени браки запретили…

«Чего вдруг вспомнилось?» — Баранов поморщил высокий лоб, думая, какой тост подвести под сказанное.

— Ситхинские девки есть белей наших! — проворчал Кондаков. У него был тринадцатилетний сын от якутатки. — Если бы сажей не мазались да лица не безобразили, лучше баб не найти: работящие, чистоплотные, не в пример креолкам, верные — не чета кадьячкам…

В кубрике зашумели. Каждый вступался за тех, с кем жил. Дело шло к спору. Баранов потребовал тишины, поднял братину.

— Все хороши, — сказал, плутовато ухмыляясь, — одни в любви, другие в верности… За девок и баб, господа промышленные! Они дают жизнь — не мы!

Останься на земле сто баб и один мужчина — жизнь продолжится, останься сто мужчин на одну женщину — передерутся до смерти. За жизнь! — отхлебнул из чаши под смех друзей и пустил ее по кругу.

12 октября к полудню дождь прекратился, ночью вызвездило. Молодой месяц указывал рогами, откуда быть ветрам. Боясь упустить любой погожий денек, Баранов приказал начать строительство нового форта. 13 октября, на мучеников Карпа и Папиллы, в сыром лесу снова валили деревья. Утром следующего дня, на Праскевию Пятницу, Христовым страстям причастницу, вокруг русских кораблей в бухте появилось много касаток, которые приплывали обычно с косяками сельди, а тут появились неизвестно для чего. В это самое время к Кадьяку подходил бриг «Мария» под началом лейтенанта Машина. С транспортом для Российско-американской компании на нем плыл овдовевший зять Шелихова, камергер Двора, обер-прокурор и секретарь Тайного Совета, акционер и главный ревизор Компании, командор первого кругосветного путешествия российских кораблей «Невы» и «Надежды», кавалер Николай Петрович Резанов. При нем шли пассажирами из Петропавловской бухты лейтенант Хвостов и мичман Давыдов.

Затравленный откровенными издевательствами и насмешками офицеров «Надежды», Резанов высадился на Камчатке и пересел на компанейское судно, идущее в колониальные владения. Ему казалось, что командира «Надежды», Ивана Федоровича Крузенштерна, раздражало в нем все: от шитого золотом мундира до перстня, указывавшего на принадлежность к масонской ложе.

Стоило Резанову оказаться в кают-компании за одним столом с офицерами, разговор обязательно переходил на униатство, ересь жидовствующих, в насмешки над бытовавшим в Европе мужеложеством. Злые, полуграмотные рассуждения пересыпались грубыми флотскими шутками и бранью.

Сначала Резанов снял перстень, потом заменил придворный мундир полувоенным сюртуком, вскоре стал обедать у себя в каюте с чиновниками своей миссии. Но офицерам и этого было мало, они обвиняли Резанова, что коммерческие интересы для него выше государственных, издевались, подозревая в склонности к содомизму. Крузенштерн грозил поркой на шканцах, мичман Берг объявлял его самозванцем, подпоручик граф Толстой, по должности обязанный защищать интересы Резанова, кидался на него с кулаками, лейтенант Ратманов, ругаясь матерно, кричал: «его, скота, заколотить в каюту!» Командору не давали покоя даже в собственной койке, на которую ему приходилось падать без чувств в нервическом обмороке, чтобы не претерпеть еще больших оскорблений.

Трудно было назвать этих моряков набожными и ревностными до православия. От них доставалось и корабельному священнику, ревизору Святейшего Синода иеромонаху Гедеону. Первейший из буянов был лейбгвардеец Толстой — пьяница, дебошир и дуэлиант, который через восемь лет под Бородино покажет чудеса храбрости. Он как-то привел монаха на бак, якобы для того, чтобы показать странное свечение у штевня, вынудил священника просунуть голову в клюз, чтобы лучше рассмотреть чудное явление, затем, ловко перегнувшись за борт, прилепил бороду Гедеона к выступившей смоле. Под хохот офицеров несчастный монах простоял на четвереньках до сумерок, пока матросы не помогли ему отодрать бороду и отмыть ее от смолы. Издевательства и насмешки сблизили этих столь непохожих людей: блестящего придворного, едва не ставшего в юности последним любовником императрицы Екатерины, и затворника-монаха.

На Петропавловском рейде некоторые офицеры «Надежды», обдумав, чем может кончиться для них оскорбление близкой к государю особы, явились к Резанову вместе с Крузенштерном и принесли извинения. Расстались они сухо и, к счастью для моряков, навсегда. Командор мог сурово наказать их, но превозмог личные оскорбления ради продолжения экспедиции.

Недавно спущенный на воду компанейский бриг резво рассекал волны, уносясь на запад в виду островов Алеутского архипелага. Лейтенант Хвостов и мичман Давыдов, зимовавшие на Кадьяке, со знанием дела рассказывали камергеру, иеромонаху и ученому немцу, следовавшему с ними, о нравах кадьяков и алеутов, о беспробудном пьянстве полудиких промышленных, о воровстве казенного добра приказчиками и правителем. Хвостов вникал во все заботы компанейского ревизора, на правах первого друга и помощника рылся в грузах и корреспонденции.

На Уналашке бриг и высоких гостей с почтением встретил акционер Компании и управляющий Уналашкинским отделом Емельян Григорьевич Ларионов, двоюродный брат убитого в Якутате Степана Федоровича Ларионова. В его погребе, в недобрый час, маялся муками похмелья и совести известный передовщик Демид Ильич Куликалов. Под пьяную руку он до полусмерти избил сожительницу-индеанку.

Наспех проверив счета и меха в казеннике, Резанов велел собрать всех алеутов селения «Доброе Согласие» и ближайших к нему жил. Девять лет назад крещенные пропавшим монахом Макарием, они жили в том же состоянии, что и их деды. Прошло время случайных наездов вольных казацких артелей: на островах утвердился закон, алеуты смирились с постоянным присутствием русских передовщиков, и даже находили в этом преимущества, которых были лишены их воинственные предки.

Алеуты пришли к конторе и с равнодушным видом сели на корточки, думая, что к ним прибыл русский царь. В камергерской шляпе, в шитом золотом мундире на крыльцо компанейской конторы вышел Резанов и спросил через толмача, довольны ли собравшиеся своим управляющим. Алеуты дружно и равнодушно ответили, что довольны.

— Заслуживает ли господин Ларионов награды за безупречную службу?

Алеуты ответили, что заслуживает, и Резанов повесил на грудь Емельяна Григорьевича золотую медаль, а толмача Попкова наградил серебряной. Затем велел привести Куликалова.

В трезвости передовщик Куликалов был милейшим человеком. Если кого и обижал по пьяному делу, то после очень стыдился и всеми силами старался загладить дурной поступок. А выпивать ему удавалось не часто. Если бы у алеутов спросил кто-нибудь из своих людей, плохой или хороший это человек, они бы посмеялись или стали передразнивать Куликалова, подражая его походке, речи, что у большинства из них получалось очень искусно. Сами они не выносили побоев, никогда не били жен и детей. Но Куликалов — «косяк», дела его семьи — его «косяцкое» дело.

— Плохой ли это человек? — спросил Резанов.

Алеуты дружно и безучастно ответили ему:

— Плохой!

— Заслуживает ли он наказания?

— Заслуживает!

Сомнение закралось в душу компанейского ревизора: а не ответили бы они так же, спроси он алеутов — плохой ли человек Ларионов? Но Куликалов избил женщину и Резанов велел на глазах собравшихся заковать старовояжного передовщика в железо, отправить с первым судном в Охотск на дознание.

— Запомните, — обратился с пылкой речью к населению Уналашки, — для русского царя все его подданные равны…

Поплясав, угостившись и разобрав подарки, алеуты разбрелись по жилам и факториям. Два тойона зашли в землянку к живому еще Николаю Чупрову, участнику первого вояжа к Алеутским островам под началом Михайлы Неводчикова. Алеуты давно считали старика Чупрова своим человеком. И отцы их, и сами они помнили, что Чупров всегда жил на Уналашке и многим был родственником. Они расселись возле жировика, стали бойко говорить о главном тойоне русского царя, который совсем не похож на «косяка» и одет во все блестящее, как женщина. Наверное, он — жена царя?

Один из тойонов оттопырил мизинцы, втянул короткую шею, закатил глаза и пролепетал тоненьким голоском:

— У-тя-тя! Мя-мя-тя! — подражая интонациям и благородным манерам камергера.

— У меня теперь один царь — Ларионов, — прошамкал полуживой от старости промышленный. — Да Господь Бог над нами.

Такой ответ не устроил алеутов. Они посидели еще и сказали:

— Похоже, русский царь алеутов любит больше, чем косяков?!

— Косяков никто не любит! — согласился старик, забывавший порой, кто он, иногда думавший на алеутском языке. Гости посидели еще, вспоминая сородичей, ездивших с купцом Киселевым в главный косяцкий город. Они вернулись оттуда с дорогими подарками и хандрой в груди.

— Если русский царь так любит алеутов, отчего никто из них не стал главным тойоном всех косяков? — спросили старика Чупрова.

— Наверное, оттого, что явились к царю сразу пятеро — надо было одному! — ответил старик, кашляя и хрипя.

Гости оставили ему часть подарков и ушли по своим бараборам.

Возле Кадьяка погода испортилась и сделался недолгий шторм. Ветер выломал у брига бушприт. Офицеры поносили охотских плотников и судостроителей, оказалось, что наклонная мачта, вделана в корпус всего на три фута. Машин, Хвостов и Давыдов, проявив высокую изобретательность и морскую выучку, сумели без кливеров провести бриг в Павловскую бухту. Над опустевшей крепостью трепетал трехцветный флаг Компании, на причале их встретил титулярный советник Баннер, временный управляющий Кадьяком, присланный сменить Баранова на должности главного правителя.

Резанов пересчитал меха в казенниках, проверил бумаги, оставленные Барановым титулярному советнику. Из наставлений правителя, со слов Баннера он понял, что монахи часто досаждают компанейскому правлению и велел привести их. Иеромонах Гедеон проинспектировал училище, которым начальствовал иеродьякон Нектарий, остался доволен знаниями учеников, но был раздосадован тем, что служба в храме велась только на русском языке, достойных переводов Евангелий на кадьякское наречие не было.

Глядя на четырех монахов миссии в залатанных рясах и разваливающихся сапогах, Резанов негодовал, топал ногами, называл их невеждами, ставил в пример иезуитов, которые дают диким свет знаний, а не лезут от безделья в коммерческие дела Компании, грозил выслать их в Россию и ходатайствовать перед Святейшим Синодом, чтобы всех четверых расстригли.

Монахи вытирали слезы, не позволяя себе гнева и обиды, во всем винились, говорили, что их подстрекают ко греху штурмана и приказчики.

Иеромонах Гедеон удивлялся столь раздраженному состоянию камергера, которого знал как человека воспитанного и сдержанного. Резанов же распалялся, вымещая на миссионерах все снесенные им оскорбления. Гедеон, уличив миг, осторожно заметил, что миссия была принята сюда по Высочайшему указу на иждивение Компании, но служит одиннадцатый годик без всякого жалования.

Ревизор осекся в недоумении.

— Такого не может быть! — не поверил сказанному Монахи смущенно отвечали, что Епархия, должно быть, думает, что жалование платит Компания, а правление Компании — наоборот… Отчего снабжают их только провизией. За одежду же надо платить, а денег нет… Вот и поизносились.

Резанов тоже проинспектировал училище, остался доволен знаниями креолов, алеутских и кадьякских детей, повозмущался невежеству немногих семей несмешаных русских браков, не дающих своих детей в училище, и, сменив гнев на милость, обещал монахам похлопотать о жалованье хотя бы для директора училища.

А на Ситхе шла обычная жизнь промышленных на новом месте: русские строили. С утра до вечера работные и промышленные валили лес, тесали, таскали: обносили новую Михайло-Архангельскую крепость частоколом, закладывали казарму, баню, пакгауз на берегу, наспех срубили избенку для правителя. Партии промышляли припас на зиму. Неподалеку от Ситхи убили пять сивучей, ловили палтуса по шести пудов весом, стреляли уток.

Ситхинцы вскоре напоминали о себе: в лесу, неизвестно кем, был убит байдарщик, в Хуцновском проливе несколько селений разом стали строить крепости. Из разных мест доносили, что видели иностранные корабли, торгующие оружием. Новое поселение Российско-американской компании укреплялось и готовилось к трудной зимовке. Думать о возвращении домой Сысою с Василием было рано.

В конце октября на «Неву» приплыл стахинский старик, тот самый, женатый на ситхинке, он привез новых аманатов и двух бобров — подарок правителю от хуцновских тойонов, передал, что тойоны явились бы к Баранову сами, но не хотят мешать строительству. Понимая, что это разведка, Баранов одарил старика и сказал, что хочет жить со всеми в дружбе и с ситхинцами тоже.

В многословных рассуждениях старика правитель почувствовал какую-то корысть, стал расспрашивать о ситхинцах. Старик ругал их, называл сумасшедшими, говорил, что все его сородичи так считают. Снова стал рассказывать об их происхождении, нажимая на то, что именно стахинцы хотели взять в плен двух братьев, живущих на Ситхе, но дали им жен… Старик взглянул на правителя, и тот понял, к чему он клонит в беседе.

По обычаю, что у эскимосов, что у индейцев, на побежденный и ослабевший народ набрасываются жители ближайших селений и разоряют его окончательно. Кадьяки превращали таких сородичей в рабов, индейцы, не имевшие единокровного рабства, делали слабых данниками и батраками, за бесценок скупая последнее. Бросив родину, без зимнего припаса, ситхинцы попали в унизительное положение. Старик стахинец спрашивал, не будет ли Баранов против, если селение примет его врагов в нахлебники.

Правителью было искренне жаль ситхинцев, но он еще раз подтвердил, что не станет вмешиваться во внутренние дела индейцев, желая со всеми иметь прочный мир. Стахинец остался доволен своим посольством, на прощание вскользь сказал, что кто-то из осажденных подобрал волосы правителя. Один колдун вспорол живот калге и затолкал их в тело. Если вдруг Бырыма станет болеть — надо найти того колдуна, сжечь тело и волосы, а впредь быть осторожней.

— Это чужие волосья! — беззаботно посмеялся Баранов. — Мне, крещеному, от того хуже не будет!

Но за известие он щедро одарил парламентера табаком и бисером.

Через неделю на двух больших лодках к крепости приблизилось ситхинское посольство новоизбранного главного тойона Сайгинаха. Воины были одеты в накидки синего сукна, их лица разрисованы сажей, красной и белой красками, волосы распущены по плечам и присыпаны пухом. Ситхинцы остановили лодки неподалеку от берега и запели.

Чугачи и кадьяки тут же стали одеваться в свои лучшие наряды, краситься и пудриться пухом. Кто принарядился в парку, кто в русскую рубаху или в камзол, иные, совсем голые, раскрашивались от макушки до пяток. Выйдя на берег, чугачи и кадьяки тоже запели, хвастая нарядами.

Ситхинцы подняли жуткий вой, стали плясать в лодках. Больше всех кривлялся сам тойон Сайгинах, брат Котлеяна, отец оставленного у Баранова заложника: он извивался, стоя на носу лодки и махал двумя орлиными хвостами.

Едва закончили петь индейцы, стали колотить в бубен и петь чугачи с кадьяками. Чугачи пустились в пляс, изображая смешные сцены из штурма и защиты ситхинской крепости. Потешались они не только над противником, но и над Барановым, потерявшим при бегстве волосы. Так продолжалось с четверть часа. Потом чугачи и кадьяки, которым Баранов отдал лавры победы, вошли в воду, на руках вынесли ситхинские лодки с посольством. Тойона Сайгинаха, с женой и грудным младенцем в корзине, они усадили на ковер и понесли к столам угощение. Других ситхинцев несли на руках без ковров.

Баранов приказал щедро угостить посольство и отложил переговоры на утро.

До темноты возле крепости веселились: ели, колотили в бубен и в жестяные котлы, пели и плясали.

Русские служащие рубили лес, чему больше всего возмущались креолы.

Утром с песнями и плясками тойон со свитой и с женой поплыл на яле к «Неве» и был принят на борт со всеми почестями. Ситхинцы поплясали на палубе, затем тойона с женой проводили в каюту, его зятя с женой, кадьякского и чугацкого старшин угощали наверху.

Жена тойона, как положено женщине ее положения, имела за подрезанной губой дощечку такой величины, что не могла есть нормальным образом.

Нижняя губа ее была вытянута вперед на ладонь, волосы густо смазаны сажей, белое лицо — размалевано красками. У младенца в корзине усами торчал из ноздрей ивовый прут.

Баранов поил гостей чаем и водкой. Тойонша, по индейскому этикету, вливала в рот питье и вкладывала закуску с большой осторожностью, боясь что-либо пролить или выронить. В каюту привели их сына-аманата. Отец и мать, не позволяя себе показать на людях чувства, осмотрели его и остались довольны: отрок располнел от безделья и добротных компанейских харчей.

Тойон попросил разрешения забрать мальчика и обещал вскоре прислать другого сына. Баранов с беззаботным видом согласился вернуть заложника.

Разговор пошел проще и откровенней.

— Душа радуется, глядя на родные места, украшенные вашими трудами! — говорил Сайгинах.

— Мне очень жаль, что пришлось сжечь вашу крепость, — вздыхал правитель. — Но вы, пролив нашу кровь, не желали даже покаяться.

— Ситхинцы несправедливо поступили с русской крепостью, — согласился тойон. — Я в этом не участвовал и старался предотвратить убийства…

Баранов добился от тойона обещания, что он не будет воевать и подарил ему медный Российский герб. Никто из посольства не напился допьяна, хотя угощение было щедрым. Партовщики оказывали ситхинцам всякие почести.

Новый тойон перестал ходить — его носили на руках. Получив богатые подарки, довольный приемом, он стал собираться к себе во временное пристанище на берегу Чильхатского пролива.

На прощание Сайгинах намекнул Баранову, что ему стоит опасаться только одного человека, остальные ситхинцы уже не сделают вреда.

Допытываясь до истины, Баранов узнал, что тойон Котлеян добился у главного шамана племен Ворона повеления для всех сородичей: никто не смеет убить Бырыму, кроме Котлеяна! Табу!

Через полторы недели к Ново-Архангельской крепости приплыл сам тойон Котлеян со свитой из одиннадцати сородичей. Он прислал Баранову одеяло и несколько чернобурок, просил принять его, как Сайгинаха. Котлеян был одет намного богаче, чем предыдущее посольство. На нем был синего сукна сарафан, сверху английский фризовый камзол на голове — шапка из чернобурок с хвостами наверх. Он был моложав, среднего роста и хорошего сложения, со смышленым лицом и умными глазами. На его подбородке красовалась небольшая черная борода с усами. Котлеян считался лучшим стрелком племени и держал при себе двадцать ружей.

Баранов принял его, ни в чем не винил. Бывший главный вождь жалел о случившемся и предлагал мир. Правитель угостил посольство, дал ответные подарки, но не такие богатые, как Сайгинаху, сухо сказав, что принять Котлеяна, так же, как его брата, не может, потому что все чугачи и кадьяки ушли в партию. Тойон стал убеждать, что никто не знает столько плясок, как он, но правитель лишь разводил руками. Посольство провело возле крепости четыре дня, пело и плясало по несколько раз в сутки. Охрана Баранова внимательно поглядывала на тойона, а сам правитель носил кольчугу под сюртуком. Его раненая рука бездействовала, из раны вышли с гноем еще три обломка кости.

Несколько ситхинцев из посольства Котлеяна добровольно остались аманатами, остальные уплыли. Вскоре к крепости прибыл бриг «Мария» с главным ревизором Компании. Правитель на яле подошел к судну и поднялся на борт. В мундире, шитом золотом, его встречал сорокалетний придворный из высшего общества и высшего правления Компанией.

— Это он и есть! — закричал Хвостов, тыча пальцем. — Баранов! Вор!

Казнокрад! Пьяница!

Сановник опустил глаза, чуть смутившись грубостью молодого офицера, тихо сказал ему по-французски:

— Не говорите этого, хотя бы при мне, — в глазах камергера мерцала сдержанная неприязнь к правителю.

У Баранова дрогнуло одно колено, затем другое, он на миг растерялся, но тут же взял себя в руки и слащаво улыбнулся:

— Николай Александрович! — глаза его блеснули в прищуре. — Уж и не чаял, что свидимся другой раз!

— Вы знакомы? — сухо спросил Резанов.

— Очень хорошо знакомы! — поклонился Баранов. — Прошлую зиму Николай Александрович изволил зимовать на Кадьяке. Натерпелись мы, бедные, от его бесчинств и буйств… Да, вот еще что! Последним транспортом пришло мне послание от охотского коменданта, он извещал, что забыл отправить дареные часы с именной гравировкой. Ну, точь-в-точь такие, как у господина лейтенанта. Не позволите ли взглянуть? Издали примечаю знакомый вензель…

Лицо Хвостова покрылось пятнами, он закричал, что весь транспорт принадлежит Компании и офицеры вольны брать все, что считают нужным.

— А ты — вор! Вор! И все купцы — воры! Хоть генеральский чин вам дай — все одно!

— Хе-хе! Часики-то у вас, ну, точно как мне присланные… Не извольте сердиться Николай Александрович, я ведь только посмотреть хотел…

Поговорив с полчаса в кают-компании, Резанов и Баранов отправились на берег: один отчитываться, другой — проверять. Прошел день, акционер и главный ревизор смотрел счета и отчеты, сухо и вежливо задавал вопросы, снова углублялся в бумаги. С каждым часом голос проверяющего теплел.

Баранов предложил засидевшемуся ревизору переночевать в его доме, на берегу, Резанов принял приглашение.

Каюры приготовили высокому гостю постель на сколоченной из жердей кровати, завешанной лавтаками. Сам правитель расположился на лавке, тоже устроив полог из кож.

— Крыша подтекает, — заметил смущенно. — Строили наспех. Я всего лишь неделю как перешел сюда с «Невы». Ночью усилился дождь и лавтаки над постелью оказались очень кстати. Правитель беззаботно спал. Это был не худший ночлег за последние годы жизни Резанова, но он долго не мог уснуть, вспоминая рассказы и слухи о странном человеке, полтора десятка лет бесконтрольно державшем в повиновении огромные пространства и многие народы. Проверка с ясностью показывала, что Баранов не присваивал себе и пустяков, за которые никто бы его не осудил.

Вдруг Резанов услышал, что под кроватью шумит вода, удивился странным звукам и разбудил Баранова.

— Не беспокойтесь, — ответил тот, зевая. — До перины не достанет… Должно быть доска оторвалась, вот и подтапливает с будущей площади.

На третий день пребывания в Ново-Архангельске, Резанов окончательно убедился в кристальной честности правителя Компании в колониях. Проверка была закончена. Не сходилось только количество присланного и употребленного спиртного. Баранов не увиливал от ответа, каялся и предлагал высчитать недостающее из его жалованья.

— Без того невозможно управлять здешним сбродом, — оправдывался.

Вменять в вину такой пустяк при миллионных прибылях ревизору было стыдно. От имени Государя и правления акционеров он списал долг с Баранова, приготовил прошение Государю о представлении его к ордену и обещал похлопотать о правах Баранова на усыновление своих детей. Главного помощника, Ивана Александровича Кускова, Резанов пожаловал в Коммерции Советники, наградил золотой медалью, пообещав выхлопотать ему благородный чин, чтобы защититься от побоев буйных офицеров.

Передовщики Малахов и Швецов, приказчик Бакадоров были награждены серебряными медалями.

Титулярный советник Баннер, присланный на смену Баранову, ознакомившись с делами, наотрез отказывался принять пост правителя. С него доставало управлять Кадьяком. На предложение задержаться здесь еще на неопределенный срок, Баранов скромно, но твердо ответил «нет!» Он устал.

Кусков тоже желал вернуться в Россию. Резанов вынужден был просить Баранова задержаться хотя бы на год, пока ему не подберут замену.

Желая сгладить прежние недоразумения и предубеждения, камергер и ревизор стал восхищаться правителем. Это не понравилось многим офицерам.

Лейтенант Хвостов был так раздосадован, что, напившись, снова стал обвинять Баранова в воровстве. Бесчинствам его не мог положить конец и сам Резанов, приказавший ограничить выдачу водки офицерам. Хвостов явился к нему и стал угрожать, что трезвый он еще буйнее. К вечеру все служилые мореходы, кроме склонного к трезвости мичмана Давыдова, были пьяны. Хвостов, сам чудом оставшись жив, проткнул шпагой офицера Каюркина, собрал толпу пьяных головорезов и среди ночи пошел на приступ дома правителя, ломал запертую дверь, стрелял в окна из пистолетов.

Прибежал караул, буянов обезоружили. Баранов вышел из дома. В его сенях неожиданно обнаружили трех ситхинских аманатов со стальными ножами под одеждой. Им учинили допрос. Ситхинцы стояли на том, что добровольно охраняют Бырыму. Поверил их уклончивым ответам один только правитель и велел отпустить, вопреки советам охраны и друзей. Ситхинцы действительно охраняли его, боясь, что Баранов может быть случайно убит кем-нибудь, кроме тойона Котлеяна.

Самые трудные времена и тяжелые работы по строительству заканчивались. «Нева» собиралась идти на Кадьяк. Тоболяки уходили на ней к женам и семьям. Сысой и Кусков подали правителю рапорты об увольнении.

— Серьезные дела решаются неспешно! — улыбнулся Баранов, бумаги принял, но увольнять старовояжных не торопился.

В Крестовую бухту вошли и бросили якоря два бостонских судна: трехмачтовая «Юнона» капитана Вульфа и шхуна, принадлежавшая Джону и Натану Виншипам. Вульф подарил Баранову живых коз, предлагал торг, судовладельцы шхуны, оправдываясь за оставленную на острове партию, предлагали новый совместный промысел в южных водах. Индейцы не умели промышлять морских животных, бостонцам нужны были алеуты, кадьяки и старовояжные русские стрелки.

Вскоре к Ситхе подошло еще одно трехмачтовое судно под английским флагом с названием «Мирт». Командовал им знаменитый капитан и старый знакомый всех колониальных служащих капитан Барабер.

Резанов купил у Вульфа «Юнону», оплатив больше половины стоимости мехами, остальное — векселем Компании. В придачу капитану был отдан пакетбот «Ермак», чтобы увести меха в Кантон. Барабер так же предложил за умеренную цену свой добротный европейский бриг. Корабельные плотники с «Невы» и «Марии» ощупали «Мирт» от клотика до киля и не нашли изъяна.

Зная коварство Барабера, Баранов убедил Резанова дать вексель на получение денег в Санкт-Петербурге: пока капитан доберется до столицы — выяснится, откуда у него взялось это судно. Барабер и его помощник с радостью приняли предложение и выторговали себе куттер «Ростислав», чтобы тотчас плыть на Камчатку. Их отговаривали, в это время не ходили на запад самые смелые из старовояжных мореходов. Но отважный капитан настоял на своем, с помощником и пайщиком, проверил судно, нанял на Ситхе пятерых камчадальских матросов и вышел в неспокойное ноябрьское море курсом на диск заходящего солнца.

Судно малого размера хорошо держалось на крутой волне, Барабер быстро понял его достоинства и недостатки, преспокойно попивал с помощником ром и кофе, делал счисления. Ветер сопутствовал ему, отчего пятеро матросов из камчадалов и креолов строили догадки, что англичанин знается с чертом. Возле Камчатки удача стала изменять капитану. Как и многие русские мореходы, в это время, он долго не мог войти в устье губы. А когда опустела последняя бочка с водой — выбросился на берег. Все люди и груз остались целы. И тут Барабер переступил черту, за которой кончалась его изворотливая удачливость.

На собачьих упряжках он с помощником добрался до поселка при Петропавловской бухте в Авачинской губе. В пути от воя собак и ветра в его компаньона вселилась лютая тоска, он стал туманно рассуждать о том, что не в богатстве счастье, жаловался на боли в груди, решил прислушаться к совету коменданта и остаться зимовать на Камчатке. Капитан Барабер отправился в Охотск с казаками, возившими почту.

Часами неподвижно сидя на узкой нарте, то толкая ее и передвигаясь бегом, то соскребая с полозьев собачий кал бежавших впереди упряжек, он тоже почувствовал тоску безмерного пространства и великой отдаленности от людей, чего не ощущал в море, и еще — людское бездолье, от которого не спасают ни деньги, ни власть. Как-то с тяжелым сердцем и пустым желудком Барабер достал промерзшую юколу, попробовал погрызть ее и в отчаянье бросил. Бегущая следом упряжка превратилась в ком. Собаки передрались изза рыбины, изорвали упряжь. Опять случилась задержка. Азиатского вида казаки орали на него и грозили бросить среди снегов. В другой раз он вместе с погонщиком вывалился из нарт. Капитан остался лежать в снегу, глядя в небо, а погонщик волокся за нартами с полмили, прежде чем остановил собак. Груз и провизия были раскиданы на большом расстоянии…

Пережив невероятные трудности, в изорванном сюртуке, густо населенном вшами и блохами, он прибыл в Охотск, привел себя в порядок и явился к коменданту с рекомендательным письмом от Резанова для получения проездных документов. От него Барабер с ужасом узнал, что страшная дорога была легким развлечением в сравнении с тем, что предстояло на пути в Якутск.

А оттуда до Санкт-Петербурга, где располагалась главное управление Компании надо пройти и проехать много тысяч миль по застывшим рекам.

Проклиная страну, где до столицы добираются годами, Барабер вернулся в трактир, с обычной для него решимостью накинул пояс на низкую балку потолка и хлопнул дверью, имя которой — жизнь.

В это время «Нева» готовилась к возвращению на Кадьяк. С ней возвращались к женам тоболяки Сысой с Василием. Старовояжные собрались в индейской хижине с резными знаками, разложили нехитрую закусь у чужого очага, послали Антипина и Кускова к правителю, просить водки для прощальной пирушки. Те вскоре вернулись и принесли полное ведро. Баранов не поскупился для старых друзей, а часом позже пришел сам, скинул шляпу левой рукой, обнажив блестящую лысину, поклонился образку и скромно сел рядом с Кусковым.

— В делах и заботах братину, поди, забыл? — спросил Антипин.

— С собой! — сказал правитель и стал здоровой рукой шарить в мешке, выкладывая сухари и сухофрукты. Он был чем-то очень озабочен, рассеян и суетлив. Старые друзья поглядывали на него с сочувствием: как вышел в дворянский чин от своих стал отбиваться, и благородные не принимали, то и дело оскорбляя. Вот и теперь с тоской смотрел на наполненную чашу.

— А что, Андреич, — Сысой сочувственно взглянул на него хмельными глазами. — Прав был покойный Лукин: похоже, что нас опять победили?!

Глаза Баранова прояснились.

— И прав, и не прав! — сказал крепнущим голосом. — Можно победить меня, можно было победить Лукина, царствие ему небесное, но Русь нельзя ни победить, ни уничтожить! — встал, поднимая чашу левой рукой. — Так давайте по обычаю нашему, помянем всех павших, душу положивших за наше дело!

Отбросив заботы, он приложился к братине, отпив добрую чарку и пошла по кругу резная чаша. Промышленные крестились, вспоминая лица друзей, чьи тела лежали в здешней заморской земле ногами к востоку, головой к Святой Руси, глазами к Небу. Оставшееся в братине вино поставили под образок и накрыли заплесневелой юколой с сухариком — радуйтесь души бывших колониальных служащих.

— Гуляем, детушки! — сказал, веселея, Баранов. Поднялся вновь, седой и крепкий. — Я много думал, отчего мы и деды наши стремились на восток, как птица Финист — к солнцу! И я шел с вами, искал благодатной земли с богатыми промыслами, лез под пули, тонул, голодал, замерзал, как все вы, соколики мои ясные! Не за одно ведь жалованье, не за барыши!..

Но я уже не сокол! — распаляясь говорил все громче, и глаза его блестели.

— Я старый, простреленный ворон, пивший с похмелья из Индейской реки, мне дальше не уйти! Да! Здесь нас снова победили! Летите дальше! Впереди Калифорния! Говорят, ни один русич не видел такого благодатного края. Туда стремились иркутский именитый купец Трапезников и селенгинский мореход Толстых, туда, по слухам, держал последний курс Измайлов. А я за вас всех лягу старыми костьми на этой сырой Ситхе и буду помогать вам отсюда.

Он один знал, что в наказе, данном Резанову Государем, запрещалось всякое расширение российских территорий на колониальные владения европейских государств! Ни говорить, ни думать об этом Баранов не хотел:

— И мы, и деды наши правильно шли: и те, что брали курс на юго-запад, и те, что пробирались в виду земли по-за-огороду. Никто не знал, что путь так долог и труден! И вот уж он нам открыт! Ваши покойные деды глядят на вас с небес и ждут исполнения давних стремлений… Ты, Слободчиков, десять лет воюя за этот путь, проложив его для других, откажешься ли теперь пойти на полдень?

Сысой опустил глаза.

— Не откажешься! — усмехнулся Баранов. — И Васька пойдет туда же, и вы, — кивнул Кускову и Антипину. — От самой Уналашки, пятнадцать лет шли, покорили самый сильный из береговых народов, а теперь, когда путь свободен, вернетесь по домам? — правитель хохотнул с горечью в голосе. — Не верю! И я, старый, продырявленный ворон, может быть, еще заковыляю следом за вами, соколики, вот только дождусь замены, — так говорил Бырыма, с головы которого, за пядь старой лысой кожи, любой индеец дал бы себя ободрать заживо. Он пьянел вопреки обыкновению и чувствовал, что дальше Ситхи ему не уйти, хотя не знал еще, что замена прибудет только через тринадцать лет.

При попутных ветрах «Нева» за пять дней дошла от Крестовой бухты до Чиниакского залива. Сиротливыми казались уже прогнившие при здешней сырости стены Павловской крепости. Покосился купол церкви. На берегу горели костры, каюры сушили промокший груз с последнего транспорта: незадолго до прибытия «Невы» лейтенант Сукин разбил «Елисавету» возле Кадьяка. Бывшие возле крепости люди не бросились встречать прибывшее судно и плясать в честь встречи, старые товарищи не обнимались и даже не подходили близко друг к другу из-за занесенного на Кадьяк поветрия оспы. В крепости был карантин.

Сысой с Васькой высадились на причал, отметились у Баннера и сразу ушли в хозяйство Филиппа. Горы были белы от снега, желтела долина реки Сапожникова с множеством ручьев. Послышался лай собак. Васька и Сысой зашагали быстрей, удивляясь, что их не встречают. Дул холодный ветер с моря, волок по сырой земле облака, залеплял глаза туманом. Ввиду дома, из-за скотника показались вдруг две голые, неразрисованные бабы. Тоболяки остановились в изумлении. Ветер трепал длинные, до земли, волосы женщин, то, скрывая, то, раскрывая их наготу. Брюхатая, русая Фекла, золотистая Ульяна напрягаясь изо всех сил и тянули соху. За ней шел тоже голый и простоволосый Филипп, по старинному поверью опахивая на бабах дом от поветрия и заразы. Он первым увидел Сысоя с Васькой и закричал:

— Христа ради! Не подходите близко — детушек своих пожалейте!

— Господи! — простонал Сысой, обхватив голову руками и опускаясь на колени. Ему страшно было за свой дом, ему стыдно было за свое долгое отсутствие, он печалился, что потерял родину и радовался, что у него есть ее осколок — семья.

1

Местное прозвище молодых, неопытных новичков.

2

Легкая пушка малого калибра.