CoverPage

Обложка

Любовник из каменного века

Тару Халла

Глава 1

Глава 1

Первый раз они поссорились ещё в Иматре. Вера хотела позавтракать бутербродами с копчёным палтусом в придорожном кафе, но Антон сказал: «Отравишься, до самого Рованиеми будешь дристать». Вера проглотила эту вопиющую грубость, но затаила обиду. Полгода назад, когда между ними всё только начиналось, авторитарность Антона казалась проявлением заботы, но со временем стала напрягать. Вторая ссора случилась в Рованиеми. В сувенирном магазине Вера запала на белую оленью шкуру, подбитую малиновым в полосочку ситцем, всего шестьдесят девять евро со скидкой, но Антон скорчил морду: «Зачем тебе этот вонючий пылесборник?» Вера могла бы ответить, что на этом пылесборнике хорошо будут смотреться детишки и животные, которых она фотографирует в фотостудии на Васильевском, но промолчала: ей вдруг стало противно оправдываться. Шкура наложилась на копчёного палтуса и портила настроение всю дорогу до Северного Ледовитого океана, где в маленьком норвежском городке грянул большой взрыв.

— Я хочу в музей наскальной живописи, — сообщила Вера.

— У нас времени мало. Не знаю, останутся ли в кемпинге свободные места, если мы приедем слишком поздно. Как говорил Суворов, дисциплина...

— Антон, ты не понял. Я хочу в этот музей. Я ещё в Питере его запланировала. Какой смысл в путешествии, если ничего не смотреть, не покупать и не пробовать?

— А-а! Я так и думал, что дело в чёртовом палтусе, — заметил Антон.

И Вера с мрачным удовлетворением высказалась, впервые за то время, что они были вместе:

— Нет, дорогой, дело не в палтусе, а в тебе! Ты зануда и тиран! Я даже не помню, из-за чего ты мне понравился, ты вообще не мой типаж. Ты толстый, скучный, жадный и... и в постели на троечку!

Антон так резко нажал на тормоз, что сработали ремни безопасности. Он вышел и выволок из машины ухмыляющуюся Веру:

— Это я-то толстый?! Ты свою задницу в зеркале видела? Ты пока проветрись тут, погуляй по тундре, подумай над своим поведением. А потом я вернусь и поговорим, кто толстый тиран на троечку.

Он швырнул на обочину потёртый рюкзак, оленью шкуру и стартанул, не жалея покрышек.

— Эй, полегче, толстяк! Тут техники на сто тысяч! — заорала ему вслед Вера, собирая багаж. — И можешь не возвращаться, я не пропаду!

Красивая тридцатилетняя женщина нигде не пропадёт, пусть даже у неё задница пухленькая. Сейчас это модно. Вера подобрала вещи и легко двинулась по дороге.

***

Она спускалась по горному серпантину всё ниже и ниже, пока за очередным поворотом не заблестело море — неправдоподобно бирюзовое и чистое. Его бороздили роскошные яхты спортивного вида, прогулочные катера, набитые туристами, и рыбачьи лодки, за которыми волочились длинные шлейфы жирных чаек. На мелководье кайтеры в гидрокостюмах ловили ветер воздушными змеями, а на пляже выстроились в ряд музейные корпуса, похожие на бунгало.

Это Греция, Мальдивы или Новая Зеландия? Нет, это арктическое побережье между Алтой и Берлевогом — суровая экзотика, дикие края. Вера, зачарованная видом скалистого фьорда, по-хозяйски обнимающего морской залив, села на обочину и достала фотокамеру с широкоугольным объективом. Потом подумала и установила штатив, наслаждаясь тем, что можно снимать спокойно, без спешки, и никто не жужжит над ухом. Как же хорошо без зануды Антона!

До музея она добралась вечером. Солнце миновало запад и мчалось на север, не собираясь падать за горизонт. Июнь, благословенные безночные дни: солнце катается по небу, как яблочко по серебряному блюдечку. В кафетерии музея Вера залпом выпила маленькую баночку холодного пива и одну захватила с собой. По прогнозу ожидалась геомагнитная буря, а значит, голова будет трещать и кружиться — как всегда в такие дни. В рюкзаке на этот случай валялся пузырёк "Хеннесси" из дьюти-фри, но пить его в музее под открытым небом Вера опасалась: коньяк — вещь коварная, с трудно уловимой границей между «ой, как хорошо-то» и «упс, я в ауте». Поэтому — пиво. К нему Вера купила гигантский норвежский бутерброд с луком, яйцом и селёдкой и поспешила к морю, предвкушая ужин на пляже среди экспонатов наскальной живописи. Видел бы Антон её сейчас — упал бы в обморок. Он ненавидел девушек с пивом. А судя по его потенции он вообще ненавидел девушек.

Сверяясь со схемой-путеводителем, она без труда нашла на западной стороне залива экспонат под номером один. Бараний лоб — пятиметровая скала, скруглённая ледником как ложкой для мороженого, — был усеян древними петроглифами. Глубокие борозды, небрежные насечки и тончайшие линии, заполненные для контраста охрой, опоясывали камень сверху донизу. Вера восхищённо застыла, разглядывая красную сеточку рисунков. Непонятно, как нужно смотреть на это запутанное кружево, чтобы различить в нём обещанные фигурки зверей и людей. Заглянула в схему: «Оленье стадо в ограде», возраст — пять тысяч лет. Самое древнее изображение ограды, возможно, символизирующее концепцию космологического мира... Ого!

Вера захлопнула путеводитель и достала фотоаппарат. Это нужно сфотографировать, пока солнце подсвечивает песчаник и каждая впадинка наполнена густой тенью. Она навёла фокус, и внезапно картинка сложилась: она увидела оленя, похожего на детскую скамеечку с рогами. Рядом — ещё один, и ещё. Десятки, если не сотни, крошечных оленей стояли бок о бок и, казалось, смотрели в одну сторону. На кого? Вера обошла камень и увидела фигурку человека, к которому были повёрнуты все рогатые головы. Хозяин? Олений бог? Охотник? Вокруг всей группы — частокол из насечек, словно шпалы-шпалы, но без рельсов. От доисторического шедевра захватило дух. Пять тысяч лет назад ещё пирамида Хеопса не была построена, а тут, на берегу холодного моря, художник с любовью и тщанием вырезал в камне одну оленью фигурку за другой. Зачем?

Из фотографического ража её вывел сигнал о принятом сообщении. «Я возвращаюсь, где тебя забрать?». Где-где. А нигде! Вера злорадно выключила телефон и начала складывать оборудование в рюкзак. Она облазила и сняла все бараньи лбы в западной части музея. Прежде чем перейти по пляжу на высокий восточный берег к более свежим рисункам, — всего-то две тысячи лет, уже спаситель родился, — стоило подкрепиться.

Не успела она усесться на свою оленью шкуру за шестьдесят девять евро и развернуть бутербродик с селёдкой, как к ней подгрёб местный бомж. Вокруг лысины, обожжённой солнцем, развевались седые пряди, а грязная майка не скрывала сплошь зататуированной кожи. Бриджи с бесчисленными карманами сползали с худых чресел. Бомж сел рядом и что-то сказал на норвежском. Вера пожала плечами и помотала головой, как немая. Чего он хочет? Польстился на круглопопую красотку? Пусть не рассчитывает. Она, конечно, изголодалась по мужской ласке, но не до такой степени.

— Инглиш?

Вера снова помотала головой.

— Дойч? Финланд? Русланд?

— Чего тебе? — спросила Вера на русском и открыла баночку с пивом.

Она отхлебнула и неприветливо взглянула на бомжа. Тот достал из наколенного кармана истёртую кожаную флягу, сделал несколько глотков и ответил, с трудом подбирая русские слова:

— Фото там, — махнул рукой на камни, — не интересно. Все видеть петроглиф. Олень, охотник, лодка, рыба...

— Не интересно?

— Нет, — подтвердил бомж.

Он достал из другого кармана пакетик с вялеными креветками и начал закидывать их в рот. Вера вылущила край бутерброда из полиэтиленовой плёнки и откусила большой кусок. Как фотограф она знала, что аборигены лучше путеводителя могут подсказать, что в их краях достойно съёмки, но, будучи опытной туристкой, она не раз сталкивалась с феерическим враньём ради пары евро на выпивку. В молчании она доела бутерброд и допила пиво. Пряная селёдка оказалась вкуснее, чем она ожидала, — жирненькая, малосольная, с нежными хрустящими косточками. Идеальный ужин под пиво. Бомж рядом чавкал своей вонючей закуской и жмурился на солнце. Часы показывали полночь.

— А где здесь самое интересное место для фотографирования? — не выдержала Вера.

— Запрет. Музей не разрешать.

— Почему? Тут разве не везде открыто для посетителей?

— Петроглиф — можно. Пляж, море — можно. Гростайн — нельзя.

Бомжу с трудом давалась беседа на русском языке, но Вера не собиралась переходить на английский: перейдёшь, и старик тут же пристанет с глупыми разговорами и начнёт просить денег на водку.

— Что такое Гростайн?

— Скала.

— И что в ней интересного?

— О-о-о! — глаза бомжа загорелись огнём фанатизма. — Портал на другой мир! Дверь!

— Та-а-ак... — сказала Вера и встала, отряхивая песок с джинсов. — Спасибо за компанию, но мне, пожалуй, пора.

Бомж тоже вскочил:

— Я не врать! Человек ходить на другой мир, я видеть! — Он достал из кармашка на бедре плоский ключ и потряс им перед носом Веры: — Сегодня северный сияние, Гростайн — активация. Я тебе показать, иди под меня!

— За мной, а не под меня, — поправила Вера. — Далеко?

— Нет, в музей. Ты делать много уникальный фотография! Интересно!

— Ладно, я пойду и посмотрю, что там у тебя интересного. Но с одним условием: никаких денег я тебе не дам, даже не проси. У меня самой мало, а мне ещё надо где-то переночевать и вернуться в Питер. Меня бойфренд бросил. Гад!

***

В полутьме помещения Гростайн выглядел как обычный серый камень высотой в два метра. Музейный корпус накрывал его словно Кааба, а пола не было — под ногами хрустели ракушки и песок. Бомж запер дверь изнутри, включил свет, и Вера ахнула. На маслянисто сверкающей поверхности камня плавали зелёные, розовые и голубые пятна, иногда в глубине вспыхивали искры, похожие на разряды электричества, а иногда по скале пробегала мелкая рябь. Посередине находился неглубокий, но искусно вырубленный дверной проём.

— Что это такое?

Бомж возбуждённо похлопал по каменной двери:

— Портал. Сегодня активация.

— Он что, активируется в те дни, когда случается геомагнитная буря? То есть северное сияние?

— Да!

— Отлично! Ты туда пойдёшь? Что там? Четвёртое измерение, страна Оз, пещера Минотавра?

Бомж ответил упавшим голосом:

— Не знать. Гростайн не пускать.

— Ха-ха! Ну разумеется! — Вера достала фотоаппарат и выставила экспозицию. — А читать заклинания пробовал? Ну, «Сим-Сим-откройся» или «крибле-крабле-бумс»?

— Глупый девушка, — обиделся бомж. — Заклинание есть, но читать — нельзя.

Он провёл пальцами по двери, и Вера увидела надписи. То ли китайские иероглифы, то ли египетские письмена, то ли полустёртые масонские символы. Одни начертаны по привычной горизонтали, другие — по вертикали, а третьи — сикось-накось, словно резчик плохо владел резцом.

Вера подошла ближе, разглядывая уникальные артефакты, которые государственный музей Норвегии скрывал от посетителей в закрытом корпусе. Действительно, это стоит сфотографировать! Это очень, очень необычные надписи. Возможно, удастся продать фотографии журналистам Рен-ТВ или «Аргументов и фактов». Или «Нэшнл Географик», если повезёт. Конечно, это не портал в параллельный мир, а обломок металлосодержащей руды или кусок метеорита. Кто-то вырубил в нём имитацию входа. Но зачем? Палец Веры погрузился в камень на целый сантиметр. Что?! Погрузился в камень?!

—А-а-а! — закричал бомж. — Гростайн тебя пускать! Быстро, быстро! Гростайн тебя хотеть!

— Хотеть? Меня?.. — переспросила Вера.

Она пошевелила пальцем в стене, ввинчиваясь в тёплые и податливые каменные внутренности, — это было приятно и немного возбуждающе. Вера добавила второй палец. Упоительное ощущение нежной упругости. Третий палец. Как туго! Она толкнула кисть целиком, и камень жадно чавкнул. Какой кайф!

— И что мне с этим делать? — глупо улыбаясь и лаская пальцами что-то внутри камня, спросила Вера.

— Гоу! Гоу! — бомж схватил её за рюкзак и впечатал лицом в стену.

Голову обволокло мягкое, нежное, искристое, как желе из шампанского. Вера задержала дыхание и навалилась на камень пышной грудью, вдавливаясь всё глубже и глубже. Втиснулась бёдрами, без колебаний шагнула вперёд и оказалась внутри скалы. Вокруг вспыхивали молнии, проплывали сгустки, похожие на светящихся медуз, и Вера колыхалась в этой кисельной субстанции не без странного чувственного удовольствия. Когда тебя сжимает со всех сторон что-то тугое и шелковистое — это восхитительно. Только дышать нечем. Начав задыхаться, она рванулась и выпала с обратной стороны камня.

— Эй, дяденька, прикольная штука твой Гростайн!

Но дяденьки не было.

***

Вера сидела на белом песочке, а перед ней плескалось море. Солнце припекало совсем по-южному, пахло водорослями, рыбой и почему-то навозом. Жужжали комары.

— Эй, ты где?! — крикнула Вера, оглядываясь.

Вроде тот же залив, те же скалы, но нет ни музейных корпусов, ни туристических пароходиков, ни кайтеров со змеями, лишь знакомый Гростайн поблёскивает за спиной. Неужели параллельные миры существуют?

— Гыр-гыр-гыр, — донеслось с востока, где нагромождение валунов скрывало береговую линию.

Вера вскочила на ноги и сжала в руках фотоаппарат. Он тяжёлый, может пригодиться для обороны. Кто знает, какие опасные твари водятся в параллельном мире? Из-за валунов выбежали девушки ведьмовской наружности: длинные волосы развеваются на ветру, на бёдрах бикини из звериных шкурок, груди торчат, глаза горят. И, главное, все худенькие, длинноногие и плоскопопые. До них, наверное, мода ещё не дошла. Пока Вера стояла истуканом, девушки окружили её и упали на колени, словно перед богиней. Одна молоденькая ведьма схватила её за ногу и с чувством поцеловала в дырку на джинсах:

— О, гыр-гыр-гыр!

Она так лучезарно улыбалась, что Вера тоже улыбнулась. Отрадно видеть у своих ног коленопреклонённую красавицу, даже если сама женщина. Вера сделала удачный кадр — полуоткрытые губы, взгляд юной покорной рабыни, такое фото можно выгодно продать, и сказала:

— Я тоже вас приветствую, девушки. Вы симпатичные. — Потом вспомнила бомжа и добавила: — Инглиш? Дойч? Финланд? Русланд?

Зачем она спросила про немецкий и финский? Она всё равно их не понимает. Девушки ответили ей восторженными стонами, и Вера почувствовал поцелуи на руках и ласковые прикосновения ко всем частям тела. Кто-то ущипнул её за ляжку. Бойкая красотка, которая первая выразила ей почтение, вдруг воскликнула: «Ру!», и все подхватили: «Ру! Ру!». Они поднялись, окружили Веру и потащили к валунам. Она не протестовала. Она быстро установила на камеру портретник и беспрестанно щёлкала девиц. Невозможно не фотографировать эти искренние лица, экзотические наряды и соблазнительные формы. Может получиться любопытная серия снимков — скорее эротических, чем антропологических, но ничего, «Плейбой» тоже платит за фото. Ещё бы уговорить их попозировать... бесплатно...

За валунами они ступили на узкую тропинку и поднялись на вершину скалы. Вера оглядела пейзаж. Сердце её застучало: ни одного знакомого ориентира. Мир словно вымер или, наоборот, только что родился. Бараньи лбы, в изобилии валяющиеся вокруг, были девственно чисты, а те, которые остались на низком западном берегу... Вера нашла глазами «Оленье стадо в ограде, возраст пять тысяч лет» и чуть не упала с обрыва: там сидел голый старичок и тюкал каменным молоточком по каменному зубилу. Вырезает оленей в виде рогатых скамеечек, прокладывает шпалы-шпалы. Звук ударов далеко разносился в чистом воздухе. Вера дрожащими руками полезла в рюкзак за штативом. Такая фотография — это Пулитцеровская премия, рукопожатие от президента Академии наук и сто тысяч долларов за эксклюзивность материала. Нет, двести тысяч долларов!

Девушки протестующе закричали и потащили её дальше, на мыс. Вера повырывалась, но, увидев островерхие вигвамы и дымок от костра, расслабилась. Ладно, сперва она познакомится с пещерными людьми, а потом спокойно снимет всё, что сочтёт нужным. Народ тут приветливый, непуганый, а Гростайн переливается всеми цветами радуги — значит, активен. Надо же! Вляпаться в такое невероятное приключение! Никто не поверит, пока фото не увидит. Сотни, тысячи уникальных снимков. Она будет фотографировать, пока батареи не сядут.

У костерка, в котором потрескивали и дымили ароматные веточки, сидели женщины постарше. Седые волосы заплетены в косы, из бикини торчат морщинистые ноги, а на грудь лучше не смотреть, хотя для фото в жанре суровой документалистики самое то. На валуне, под длинным шестом, на котором красовался череп зубастого тигра или медведя, восседал вождь — похоже, единственный в племени мужчина.

Нет, поняла Вера, единственный в целой вселенной. Единственный в её жизни, сколько бы она ни продлилась.

Жестокие чёрные глаза сверкают под крутыми надбровными дугами, твёрдые губы прячутся в зарослях бороды. Нечёсаная грива откинута назад и открывает шишковатый лоб. Мощную шею украшает ожерелье из чьих-то клыков, а на атлетическом торсе можно пересчитать каждый кубик. Мускулистые руки покоятся на разведённых коленях, оленья шкурка деликатно прикрывает увесистую выпуклость.

Это не мужчина.

Это сбывшаяся мечта.

Сфотографировать! Уговорить, предложить денег, пообещать отдать негативы — всё что угодно, но сфотографировать это тело, руки и глаза. Спускать затвор снова и снова, пока не кончится плёнка, пока не заржавеет флешка, пока солнце не зайдёт за горизонт. Вера сглотнула, изобразила церемонный книксен и сказала:

— Добрый день, прекрасный доисторический человек! То есть ночь, разумеется. Наконец-то я тебя встретила! — И прибавила: — Спасибо Гростайну.

Человек моргнул, но промолчал, а девушки наперебой заверещали: «Гыр-гыр-гыр!». В их голосах звучала неподдельная радость. Кажется, они рассказывали, как нашли Веру: выпала из серого камня, обаятельная петербурженка, талантливый фотограф, недавно рассталась с дураком-бойфрендом. Свободна и находится в поисках любви. Наверняка что-то в этом роде. Во время рассказа они поглаживали Веру по спине и пожимали руки. Пожилые матроны слушали с улыбкой, переспрашивали и издавали разные восклицания — в целом одобрительные. Наконец, женщины умолкли, а мужчина встал с трона-валуна и сказал как отрезал:

— Фыр.

Лица женщин исказились, как лица детишек, которым в луна-парке не купили сахарной ваты. Они начали просить: «Ру, гыр-гыр-гыр», а некоторые слёзно взывали на одной ноте: «Ру! Ру!». Это его имя! Двухметровый самец со сладостными выпуклостями носит строгое и элегантное имя: Ру.

— Фыр! — повторил вождь и указал пальцем на Гростайн.

Женщины горестно примолкли и засобирались в путь. Кажется, только что Вере отказали в гостеприимстве. Она оторвалась от созерцания косых, икроножных и дельтовидных мышц и заявила:

— Уважаемый Ру! Как царь этой местности вы имеете полное право прогнать меня из своей страны и из своего времени, но, поверьте, вы совершаете огромную ошибку! Я знаменитая русская фотохудожница Вера Сидоренко! — Под сердитым немигающим взором она сбилась и созналась: — Ну ладно, пока не знаменитая, но я прославлюсь на весь мир, если вы разрешите снять вас и ваших жён. И ваших прелестных дочерей, разумеется, и... ваших бабушек... Или кто они вам? Послушайте, вы прославитесь на весь мир! Вашими глазами будут восхищаться в Нью-Йорке, о ваших руках будут мечтать в Милане, а ваши бёдра сведут с ума девчонок в Трухильо. Это в Перу, не подумайте плохого!

Ру кивнул, и девушки подхватили Веру под руки и потащили к пляжу. Какое низкое коварство! Только что стояли на коленях и щебетали о любви, но по приказу вождя мгновенно превратились в беспощадных фурий. О, женщины!

— Ру, ну пожалуйста! Дай мне хоть бараний лоб сфотографировать! — закричала Вера, когда её проносили мимо шикарного вида на западный музейный сектор. Старичок всё ещё тюкал молоточком, на солнце блестела его лысина. — Всего пару кадров! Я хоть денег заработаю, студию куплю!

— Фыр-фыр, — ответил Ру.

— А-а-а, фыр-фыр?! — разозлилась Вера. — Да ты хоть знаешь, верзила саблезубый, сколько стоит аренда фотостудии на Васильевском? Сколько стоит нормальный свет? А камеры, линзы, фильтры? Ты думаешь, это легко — жить в двадцать первом веке и зарабатывать на еду, учёбу, путешествия? На косметику, платья и духи? Мне нужны деньги! У меня три месяца не было секса!

Упс! Само вырвалось. Вера надулась и молчала до самого Гростайна. Её протащили по пляжу и опустили на песок у портала. Она расстелила оленью шкуру, изящно лёгла на неё и сказала:

— Устала я чего-то, тяжёлый выдался денёк. С самого утра дерьмо валится, как из дырявого бомболюка. Немного полежу, а потом полезу домой. Вы не ждите меня, занимайтесь своими делами, вон у вас сколько каменюк недоделанных.

Ру взревел, схватил её в охапку вместе со шкурой и воткнул головой в скалу. Вера охнула. Разноцветный мерцающий кисель с прошлого раза несколько загустел и консистенцией напоминал крутое тесто. Вера проломилась сквозь портал и упала к ногам норвежского бомжа.

— Ты вернуться! — заорал тот.

Вера подтянула джинсы и спросила на английском языке:

— Кто ты такой, а? Как ты узнал про портал? Откуда у тебя ключ от музея? Выкладывай!

***

— Я проработал в музее пятнадцать лет, прежде чем меня выгнали. Они решили, что я сошёл с ума, помешался на этом камне. Никто не верил, что я собственными глазами видел, как человек прошёл через портал. Сказали, у меня галлюцинации, мне надо лечиться.

— Что за человек?

— Я его не разглядел. Той ночью я сидел в засаде, как всегда во время геомагнитных бурь. Наблюдал, как светится камень, и ждал какого-нибудь чуда. Я всегда верил, что это портал в другой мир, а не просто естественная выемка, отколовшийся кусок породы. И вот однажды кто-то открыл дверь своим ключом и юркнул в портал. Прыг — и нет его. Я успел заметить только блеск очков. Я даже не понял, мужчина это, женщина или Гарри Поттер. А ты там кого-то видела?

— Да там полно народу, — проворчала Вера. — Значит, тебя уволили после того, как ты начал болтать о человеке, который исчез в камне?

— Ну да, моя теория блестяще подтвердилась, и я не мог молчать! С тех пор я прихожу сюда тайно, когда смотрители расходятся по домам.

— И чем ты тут занимаешься?

— Караулю того человека, пытаюсь взломать портал. Видишь татуировки?

Вера взглянула на руки, хаотично забитые рисунками, и увидела знакомые линии:

— Это же символы Гростайна! Зачем ты их наколол?

— Я думал, так можно пройти через портал! Я годами срисовывал письмена и делал себе татуировки. Мне казалось, если начертать нужные символы в нужных местах, то дверь откроется. Всё тело изрисовал, даже на жопе иероглифы! Но теперь эта версия рухнула: ты прошла через портал без заклинаний и татуировок. Как тебе удалось? Что в тебе есть такого, чего нет во мне? И самый главный вопрос, который терзает меня много лет: что там, за волшебной дверью?

— Как тебя зовут?

— Профессор Олафсон.

— А меня Вера, приятно познакомиться. А за той дверью моя судьба, профессор Олафсон. Мужчина моей мечты. Вот посидела я с тобой, успокоилась и поняла, что зря он меня выбросил из своего мира. Кем он себя возомнил? Ну, допустим, он могущественный правитель и секс-символ каменного века, но ведь и я достойная девушка из культурной столицы! Я умная, заводная и трахаюсь с огоньком. Ему и не снилось в своём доисторическом раю... Чего ты на меня смотришь?

— А ты нормальная? Два психа на один портал — это много.

— Олафсон, я должна туда вернуться, — Вера встала и надела рюкзак, — помоги мне, пожалуйста!

— Проход почти закрылся, буря стихла.

— Ничего, я пролезу! Когда по прогнозу следующее северное сияние?

— Завтра или послезавтра, не знаю. Тут постоянно северные сияния, это же семидесятая параллель.

— Олафсон, жди меня завтра, ладно? Я вернусь и всё тебе расскажу. И покажу! Я фотограф, у меня техники с собой на сто тысяч. Зря, что ли, везла? Ты получишь ответы на все свои вопросы!

— Я дождусь тебя, Вера! Иди.

Они обнялись, и Вера сунулась головой в камень. Не тут-то было. Изначальный кисель, превратившийся в тесто, теперь загустел до состояния холодного пластилина. Ничего, пролезть можно, если приложить усилия. Вера сжала зубы и начала вдавливаться темечком в неподатливую скалу. Олафсон что-то крикнул, но уши уже погрузились в портал, и Вера ничего не услышала. Зато почувствовала руки Олафсона: тот пытался придать ускорения, толкая её под попу. Отчаянными рывками, преодолевая сопротивление пластилиновой среды, Вера выпростала голову с другой стороны, конвульсивно подрыгалась и поняла, что застряла. Ни туда, ни сюда, но хотя бы дышать можно. Её голова торчала в каменном веке, как барельеф Медузы Горгоны, ноги болтались в третьем тысячелетии, а туловище досталось хищному Гростайну, чьи объятия становились всё крепче и крепче. Грудную клетку сдавило, как в тисках.

— Эй! Ру! Ру! Помоги мне! Боюсь, меня сейчас раздавит! Добрые женщины! Гыр-гыр-гыр! Вытащите меня!

К её облегчению пещерные люди не успели отойти далеко, они прибежали на зов и уставились на говорящую голову, высунутую из скалы. В глазах девушек читались здоровое любопытство и удовольствие от просмотра бесплатного шоу. Лицо Ру, который тоже явился на зов, было непроницаемо, как лицо сфинкса. Вера задёргалась из последних сил, упёрлась ногами во что-то, подставленное добрым Олафсоном, и выпростала наружу плечи и половину сисек. На глазах вскипели злые слёзы:

— Что ж вы за люди такие! Человек мучается, а вы стоите, как зеваки на пожаре! Дикари!

Ру отдал девушкам отрывистый приказ и подошёл к Вере. Лицом к лицу, так близко, что Вера почувствовала запах дыма, солнца и копчёного палтуса — точь-в-точь как в придорожной забегаловке в Иматре. Прошло пять тысяч лет, а палтус свеж и вечен, как голливудский вампир.

— Спаси меня, Ру, что хочешь для тебя сделаю, — жарко зашептала Вера. — Ты такой красивый, Ру. Властный, харизматичный, стильный такой в этих кожаных шортиках... Сил моих нет. Три месяца без секса. Влюбилась с первого взгляда, как малолетка... Ты не думай, меня в жизни не только деньги интересуют, я любви хочу. Секса. Вытащи меня, а?

Ру поднял мускулистые руки и взял её за горло. Веру обожгла страшная догадка:

— Только не за шею! Голову оторвёшь! — И попыталась укусить спасителя за палец.

Ру зарычал и полез под мышки Веры.

— Я щекотки боюсь! Отпусти меня, ха-ха-ха! Я потерплю до следующей бури, ты только водички мне приноси...

— Фыр!

Ру ухватил Веру и потащил на себя с усердием трактора, достающего из болота многотонный асфальтоукладчик. Ру пыхтел, сопел, упирался мощной ступнёй в скалу, и Гростайн нехотя выпускал добычу. Вера извивалась, помогая себя освобождать, и наслаждалась нечаянной радостью. Она тёрлась лицом и грудью о плечи вождя, дышала его сногсшибательным самцовым ароматом, а в мозгу проносились горячие картинки. Вера поплыла. Так и кончить можно. Когда её руки выпростались, она со вздохом обвила могучую шею и прошептала:

— Ещё немного... О, да, да...

Девушки суетились вокруг них, гыркали и мешались под ногами.

— Я скоро, Ру, я уже почти...

С громким чпоком Вера вырвалась из каменных объятий и повисла на Ру. Завалила его на песок, а сама упала сверху — на кубики пресса, на дельтовидные и косые. Пользуясь доступностью царского тела, лизнула в ключицу. Хотелось попробовать это роскошное тело на вкус.

— Ты просто невероятный, Ру, — она страстно вжалась бёдрами в шортики из оленьего меха. — Подожди-ка, что там у тебя? Это случайно не...

— Фыр-фыр!

— Ага, батон копчёной колбасы! Чего ты врёшь?!

Ру столкнул Веру с себя. Встал и походкой снежного человека скрылся за ближайшими валунами. Девчонки завизжали и кинулись к Вере обниматься, хотя она отворачивалась и протестовала.

Её отвели в посёлок и втолкнули в одно из доисторических жилищ: десяток шестов сложены конусом и обёрнуты оленьими шкурами, внутри дыра в потолке, под ней очаг из булыжников. За очагом — постель из всё тех же оленьих шкур. В лучах света, пробивающихся из дыры в конусе, плясали пылинки. Жужжали комары, пахло вездесущими оленьими шкурами. Вера вздохнула и кинула поверх грязной на вид постели свою новенькую белую оленью шкурку. Животных разделяло пять тысяч лет, но после смерти им довелось соприкоснуться рукавами. Вера рухнула на меховую гору и мгновенно заснула.

Глава 2

Глава 2

Ей снился Ру. Он лежал рядом и шептал в ухо: «Давай, подставляй свои сладкие булочки» и щекотал шею бородой, а Вера быстро возбуждалась, но негодовала на подобную формулировку. Что значит «подставляй»? С какой стати? Если у девушки три месяца не было секса и она не скрывает своих желаний, это ещё не повод относиться к ней, как к шлюхе. Подставляй булочки, гадость какая! Он что, намекает, что она толстенькая?! Ру своей лапищей залез ей в трусики и без разминки принялся массировать, да нагло так, по-хозяйски, что Вера возмутилась и отпихнула его:

— Отцепись от меня, придурок! — и проснулась, обеими руками сжимая промежность.

Привычно хотелось трахаться, в туалет и чашку кофе.

— Гы-ы-ыр, — мурлыкнули из-за очага.

Вера подкинулась и увидела вчерашнюю красавицу, которая целовала ей ногу. Сегодня на ней висело столько ожерелий из ракушек, что они полностью скрывали её девичьи бутоны. Что, какой-то праздник? Или принарядилась в честь гостьи из будущего? И правильно, нечего без лифчика щеголять перед парнями, пусть их всего двое на колхоз. Вождь и старикан с зубилом.

— Доброе утро, милая девушка. Пока не забыла, хочу сказать спасибо за гостеприимство. Видела, как вы уговаривали босса оставить меня тут. Сволочь он вообще-то.

— Гыр, — подтвердила девушка.

— А имя-то у тебя есть? — Она стукнула себя в грудь: — Вера! Я — Вера! А ты? — и ткнула пальцем в её сторону.

Она улыбнулась и произнесла тихо:

— Му.

— Как?

— Муму.

— Муму?!

— Мумуму.

— Стоп-стоп, будешь Му. Это лучше, чем Муму, поверь мне. Какие-то имена у вас односложные... — Вера шарила в рюкзаке в поисках любимой рубашки от H&M и свежего белья. — Вы разве не предки викингов? Где же ваши прекрасные Финнбьёрны и Ёрмунганды? И где здесь туалет? Мне нужно помыться, сделать укладку и макияж, зубы почистить...

За порогом вигвама её встретила мирная первобытная пастораль. Женщины, украшенные бесконечными рядами бус, жарили на костре барбекю и собирали снедь для завтрака. То есть крутили на вертеле обожжённую оленью тушку и раскладывали на горизонтальном камне нехитрые посудины: раковины с чем-то мелким и розовым, похожим на сушёных креветок профессора Олафсона, кривобокий горшочек, от которого поднимался рыбный парок, и листья лопуха с закуской из... по виду, из бледных поганок. Вера поклялась себе, что не возьмёт в рот ничего экзотического. Она, конечно, любит пробовать в поездках аборигенскую кухню (а иначе в чём смысл путешествия?), но в данном случае Антон прав: можно дристать до самого Рованиеми.

— Гыр-гыр, — сказала Му и потащила её в сторону скал, заросших колючим кустарником и мхом.

Вера обернулась на каменный трон, где накануне сидел Ру, но увидела лишь череп на палочке. Царь где-то шляется по своим царским делам. Вера поспешила за девчонкой. Она поищет Ру после утренних процедур, когда приведёт себя в порядок.

Узкая тропинка серпантином опоясала ближайшую скалу и привела их на горную площадку, с которой открывался живописный морской вид: Северный Ледовитый океан нежно баюкал скалистое побережье, солнышко грело и сияло, в прозрачной воде плавали стада рыб и медуз, а на пляже голый старикашка выбивал в камне оленьи скамеечки. Тюк-тюк. Какой работяга. Идиллическая красота юного мира наполнила душу радостью и потребовала выхода.

— Эгегей! Йи-и-хуу! — закричала Вера во всё горло.

— Хуу... Хуу... Хуу... — откликнулось эхо.

Му засмеялась и показала рукой куда-то за кусты. Там, среди нагромождения валунов, хлестал радужный водопад. За долгие века он выдолбил в камне округлую чашу и наполнил её до самых краёв. Из этой чаши ручейки струились к обрыву, собирались в единый бурный поток и исчезали в горной трещине. Вера нашла удобное место и с удовольствием облегчилась в ручей. Потом разделась, по-детски взвизгнула и прыгнула в каменную чашу, подняв фонтаны брызг. Вода оказалась теплее, чем она думала. Вера разлеглась в природной ванне, сканируя пространство цепким профессиональным взглядом и намечая удобные точки съёмки. Эти фотографии взорвут мир.

Когда они вернулись в посёлок, Ру уже сидел на троне в полном царском облачении. Помимо шкурки на чреслах, он был одет в леопардовый плащ и золотую корону, обильно украшенную самоцветами. Вера остолбенела. Рассматривая когтистые лапы леопарда, скрещенные на груди вождя, и драгоценные каменья ценой не меньше миллиона долларов, она пыталась сказать заготовленное приветствие, но лишь беззвучно открывала и закрывала рот. Мужчина её мечты стремительно превращался в мужчину её несбыточной мечты. Слишком красив, богат и могуществен, чтобы снизойти до малоизвестной питерской фотографини. К тому же женат на красотках. А у неё большая попа.

Вера втянула животик и шагнула к столу, женщины расступились перед ней полукругом. Они сели на землю и завели песню. Запевалой выступала блондинка лет сорока, смахивающая на принцессу Норвегии. В её волосы были вплетены жемчужные нити и голубые цветочки, а запястья и лодыжки отяжелели от перламутровых браслетов. Эффектная, зараза. Вера почувствовала укол ревности. Наверное, старшая жена султана. Она стучала в маленький овальный бубен и гыркала грустную песню. Другие женщины раскачивались из стороны в сторону и подпевали — ну прямо образцово-показательный гарем. Хорошо устроился мускулистый паразит.

Девушки вынесли блюда, и начался пир. Сидящему на возвышении Ру поднесли гигантский роговый кубок, и он сделал глоток. Вере тоже вручили рог, и она отхлебнула сладкий ягодный напиток. Неплохо, градусов пять будет. Или восемь. Потом ей предложили морепродукты — сушёные креветки, вяленые мидии и рыбный бульон с кореньями. Потом на камень, выступающий в роли стола, водрузили блюдо с жареным оленем. Румяная корочка сочилась ароматным жиром, густо запахло пряными травами, и у Веры заурчало в желудке. Вообще-то она всегда любила покушать. Она ела всё, что ей давали, пила из бездонного кубка и смотрела в чёрные глаза вождя. Тот белоснежными зубами обгладывал оленью кость и тоже пялился на Веру, изредка закидывая в пасть что-то с лопуха.

Вера стремительно пьянела — и от ягодного напитка, и от игры в гляделки. Она присмотрелась к царской закуске и обиженно спросила:

— А мне поганок? Это же в честь меня пир, верно? Где моя порция отравы?

— Гыр? — переспросили её.

После эмоциональной тирады о нарушении законов гостеприимства девушки наконец поняли, чего она просит, и подали ей грибы. Вера демонстративно высыпала угощение в рот и проглотила не жуя. Запила ягодным винишком и победно икнула. Девчонки рассмеялись и зашептались между собой. Белокурая принцесса повысила голос и начала бить в бубен громче.

Вождь встал, огромный как гора, и заслонил Вере солнце. Хлопнул в ладоши, и на мыс вышла группа испуганных людей — дочерна загорелые, низкорослые, одетые в ветхие кожаные тряпочки. Ну надо же, тут и мужчины есть! Слуги, что ли? Совсем не похожи на ухоженных красавиц в ожерельях: словно смерды рядом с высокородными дворянками.

Ру обвёл мужской коллектив пытливым взглядом и выцепил мальчишку с копной дредов на голове. Торжественно, под песнопения и тарахтенье бубна, он подвел его к Вере:

— Гыр фыр!

Прямо как отец на свадебной церемонии в церкви. Чего он хочет? Что это за обряд?! Вера вскочила и дрожащим голосом заявила:

— Я не буду выходить за него замуж. Что за дела вообще...

Все замолчали, бубен стих. Стало слышно, как волны бьются о берег у подножия мыса. Стало слышно, как кричат гагары в ущельях скал и как неутомимый камнерез тюкает своим зубилом где-то на западном побережье фьорда.

— Нет-нет, это совершенно невозможно, — повторила Вера, убирая руки за спину, чтобы ей не всучили жениха. — К тому же он несовершеннолетний, Роскомнадзор не одобряет.

— Гыр, — ответил Ру, словно признавая весомость аргумента.

Он отпустил мальчика с дредами и пошарил глазами в толпе. Мужики подобрались, как новобранцы на плацу. Вера замерла от ужаса. Ру вывел в круг другого парня, не такого молодого. Взял его руку и протянул Вере. Типа бери мужика, дура, и не ломайся?

— Нет, — твёрдо сказала Вера, — ни за что.

Ру выбрал ещё одного мужчину. На этот раз схватил не глядя первого попавшегося. Попался сутулый дедушка с удивлённым лицом. Может, он и не собирался жениться — в его-то преклонном возрасте, — но перечить вождю не посмел. В чёрных глазах Ру сверкала сталь, до изобретения которой оставалась не одна тысяча лет. Вера стояла, как истукан, а Ру тыкал её в живот сухонькой дедушкиной дланью. Вера не выдержала:

— Ну, в самом деле, Ру! — взвыла она. — Я не хочу выходить за него замуж! Я вообще замуж не хочу, я ещё не нагулялась. Может, у меня другое предназначение в этой жизни?!

— Гыр-гыр-гыр! Фыр-фыр-фыр! — заорал вождь. Потом набрал в лёгкие воздуха и прорычал нечто совсем несусветное: — Пуу-пуу, хрям-хрям-хрям!

Такого Вера ещё не слышала. В отчаянии она закрыла лицо руками. Всё пропало, этот мужчина никогда не будет с ней. Чудовищная ссора на почве разности менталитетов. К тому же он её не хочет, раз предлагает женихов.

— Я слышала, у северян есть обычай предлагать своих жён геологам, — всхлипнула она, — нефтяникам всяким, путешественникам... И если кто откажется, то это смертельное оскорбление и позор навсегда. Но я не могу, не могу! Я не геолог, мне не нужны твои жёны и твои слуги. Мне никто не нужен, кроме...

— Гыр, — презрительно припечатал Ру.

— К тому же эффект бабочки! — вспомнила Вера. — Ты в курсе про эффект бабочки? О, это страшная вещь! Я сейчас с кем-то пересплю, а потом динозавры подохнут... а свалят всё на меня...

Шатаясь от вина, грибочков и душевного расстройства, Вера побрёла к своему вигваму. Заползла в душную нору и упала на меховую перину, заливаясь слезами. К ней пришла Му, села рядышком и принялась гладить по вздрагивающим плечам. Добрая Муму...

***

Отревев и пережив острый приступ саможалости, Вера собралась на прогулку. Не везёт в любви, повезёт в профессиональной деятельности. Она обвешалась фотопринадлежностями с головы до ног: у правого бедра на перекрёстном ремне болталась зеркалка с зумом, у левого — сумочка с объективами, за спиной — карбоновый штатив. Ноги она защитила наколенниками, а на пузо повесила цейсовский бинокль. Вера любила выбирать в бинокль удалённую натуру. Самого главного глазами не увидишь, правильно сказал Экзюпери. Для этого есть бинокли.

Чувствуя себя женщиной-терминатором, злой и неуязвимой для насмешек, Вера вылезла на свет божий. Все куда-то разбрелись, лишь три молодицы мыли посуду после застолья. Или вязали детские пинетки, или делали друг дружке маникюр. Бабы гаремные, не то что она, вольная петербурженка. Раскрыв рты, они уставились на Веру, одетую в сногсшибательный наряд, и расплылись в улыбках. Загыркали, как обычно, что-то милое. Вроде, не сердятся, что она сорвала свадебную церемонию и оскорбила их ненаглядного вождя. Спасибо и на том.

Первым делом Вера проверила Гростайн. Портал выглядел как мёртвый кусок породы, но, приложив руки к его тёплому боку, можно было почувствовать приятную вибрацию, словно внутри мурлыкал котёнок. Скоро начнётся северное сияние: голова немного кружится и гудит. Хотя, учитывая дегустацию ягодных и грибных деликатесов, с головой всё было неплохо, работать можно.

Вера потратила два часа, чтобы сфотографировать загадочное сооружение. Она сняла десятки крупных и мелких планов, каждую трещинку и каждый символ на идеально гладкой поверхности входа. К ней прилетели любопытные птицы, похожие на современных голубей, только мелкие, худые и с хищными клювами. Их тоже пришлось сфотографировать, пусть орнитологи порадуются. Птички беззаботно скакали вокруг Веры и клевали вошек в песке. Пришли два рогатых оленя, задумчиво постояли и навалили большие кучи навоза. Вера прогнала засранцев, отшлёпав их по толстым пушистым задницам. Понятно теперь, почему на пляже воняет. Оленей она фотографировать не стала, они ничем не отличались от тех, что табунами носятся по трассе Е-6. Эволюция их не затронула.

Устав от съёмок, Вера уселась спиной к порталу и достала пузырёк «Хеннесси», купленный в дьюти-фри. Самое время открыть бутылочку и отметить приход новой жизни, которая начнётся после публикации снимков. Деньги, слава, знакомство с красивыми мужчинами, зависть коллег, интервью в программе Познера, развороты в «Нэшнл Географик». Сделав щедрый глоток, она зажмурилась и подставила лицо солнцу. Заодно и личико подрумянится. Перед глазами всё ещё плавали символы Гростайна, иероглифы, закорючки и пиктограммы. Может быть, профессор Олафсон ошибается, и нет в них ничего таинственного? Может, это обычные «Здесь был Вася» или «Саша+Маша», просто написанные на древних забытых языках?

Вера улыбнулась и подобрала подходящий острый камешек. Легла на землю и, чтобы не портить внешний вид будущего музейного экспоната, нацарапала в самом низу: «Верунчик». Получилось коряво, но здорово. Хлебнув ещё глоточек, Вера добавила: «+Ру». Вот так! Никто никогда не заметит этих царапок, Вера вернётся в двадцать первый век, а где-то в глубокой древности, в каменном веке, останется её автограф — свидетельство путешествия во времени и неудачного любовного романа. Ах, Ру, почему ты такой бессердечный?

Обозрев местность в бинокль, Вера наметила объекты для съёмки: старик с зубилом на бараньем лбу, посёлок с островерхими жилищами, водопад на скале, кухонная глиняная утварь, ожерелья, ножные браслеты и, разумеется, портреты всех женщин, которые согласятся позировать. Снять Ру вряд ли получится, вождь снова куда-то исчез. Неуловимый и прекрасный, как мечта.

К вечеру Вера забила фотографиями сто двадцать восемь гигов на флешке и разрядила все аккумуляторы. Гростайн начинал тускло светиться.

***

Вера освежилась под водопадом и спустилась в посёлок как раз к ужину. Женщины хлопотали у стола и жестами позвали её разделить трапезу. Мужчин не было видно: наверное, отправились пасти стада или ловить рыбу для царского гарема. Или чем они тут занимаются?

Давешний олений бок выглядел сочно и соблазнительно, запах дразнил аппетит, и у Веры потекли слюнки. Она устроилась на кочке рядом с Му: она знала её лучше других и ценила за доброту и заботу.

Когда всё уже было готово, из-за дальней скалы появился хмурый предводитель. Он молча сел на трон, выбрал самый жирный кусок мяса и принялся его жевать. Как по команде за мясом потянулись и остальные. Вера откашлялась и сказала:

— Я знаю, что вы не понимаете русский язык, но я хочу вам кое-что сказать. Вы дикие люди, живущие в каменном веке по варварским обычаям. Это нормально. Вы в этом не виноваты. Поэтому я не обижаюсь, что вы не хотели меня сюда пускать, а потом унизили... гм, предложением вступить в неравный брак.

Все внимательно её слушали, один лишь Ру громко чавкал, обгрызая мосол. Вера повысила голос:

— Но есть и хорошие моменты! Ваша природа чиста и прекрасна, как в день сотворения мира. Ваша маленькая община процветает. Ваша наскальная живопись — шедевр и культурное наследие ЮНЕСКО. Вы можете этим гордиться. Жаль, я не успела разобраться в концепции космологического мира...

Говорить речь, когда тебя слушают десятки людей, оказалось неожиданно приятно. Вера с воодушевлением продолжила:

— Ваша кухня великолепна, даже маринованные поганки! Ваша система канализации может претендовать на экологический сертификат качества! Ваши женщины красивые и худые, как модели! А ваш мужчина... ваш Ру...

Услышав своё имя, Ру мрачно посмотрел исподлобья.

— Ваш Ру — мужчина моей мечты, за которым я пошла бы на край света, если бы этот злобный неотёсанный дикарь меня позвал. Но, увы, меня зовёт Гростайн, — она махнула в сторону пляжа, где уже разгоралась светомузыка. — Я вернусь в две тысячи семнадцатый год, поеду в Санкт-Петербург и напишу о вас книгу. Это будет толстая и красочная книга с сотнями фотографий! Сто двадцать восемь гигов памяти! — Вера похлопала по нагрудному карману, где хранилась флешка. — Я прославлю вас, а вы прославите меня!

Она остановилась, чувствуя, как горят щёки. То ли от длинной вдохновенной речи, то ли от взгляда вождя. Ру смотрел на неё так, словно собирался трахнуть прямо сейчас. Вера была опытной девушкой, она прекрасно знала этот жадный мужской взгляд. Погасшая было надежда вспыхнула ярче прежнего.

***

Она упаковала последние несобранные шмотки. Оленью шкуру скатала в малиново-полосатый рулетик и приторочила к рюкзаку. Присела на дорожку. Подкрепилась глоточком коньяка, чтобы предупредить развитие головных болей. А то геомагнитные бури — коварная штука.

Тонко жужжали комары. В очаге, разожжённом доброй Му, потрескивали мшистые веточки, и густой древесный аромат клубился в вигваме, как октябрьский туман на Дворцовой площади.

Не может быть, чтобы она ошиблась Когда мужчина так смотрит — он приходит. За пять тысяч лет многое могло измениться — климат и ландшафт, флора и фауна, человеческое общество и орбиты планет, но только не взгляд, каким мужчина смотрит на женщину. Это же секс. Основной инстинкт. Он незыблем, как бутерброд с копчёным палтусом.

И Ру пришёл. Его монументальная фигура вытеснила из шалаша весь воздух, и Вере стало нечем дышать. Она взялась за верхнюю пуговичку, но пальцы не слушались, и она растерянно теребила воротник рубашки. Наедине с дикарём, пришедшим за её нежной трепещущей плотью, она чувствовала себя беззащитной и готовой на всё.

— Гыр-гыр! — сказал Ру и повелительно ткнул в сторону выхода.

— Чего?

— Гыр! — Ру указал на Веру и её пожитки, а потом снова на дверь.

Вера догадалась:

— Ах, ты пришёл меня поторопить! Вон в чём дело... — разочарование затопило её по самую макушку. — А я ждала тебя, думала, ты придёшь, чтоб напоследок меня...

— Фыр!

— А чего тогда пялился, как голодный на булочку?

Ру сел на меховую подстилку, сложил руки на коленях и вздохнул. Могучая грудь поднялась и опала, жёлтый заострённый клык доисторического животного качнулся и успокоился в шерстяной ложбинке. Вера сглотнула слюну. Может, не всё ещё потеряно? Этот племенной вождь, этот царь добиблейский, этот свирепый мускулистый самец сидит так близко, что протяни руку — и коснёшься дублёной ветрами кожи. Сидит смирно, словно ждёт чего-то. Понятно, он ждёт, когда Вера свалит из его царства со своими манатками, но попытка не пытка. Если бы Ру хотел, он давно бы свернул ей шею — причём совершенно безнаказанно. Вера приободрилась и подвинулась ближе. Наклонилась, заглядывая в чёрные, как космос, глаза под крутыми надбровными дугами:

— Послушай, Ру, — начала она чарующим голосом. — Это твой мир и твои правила. Я не знаю, как я сюда попала. Не знаю, зачем. Я всего лишь гостья, которая через несколько минут навсегда исчезнет в куске серого сланца. Или это гранит? Мрамор?.. Ай, неважно! Я ничего здесь не нарушила, никакого эффекта бабочки и прочей ерунды.

Ру молчал, уставясь в пол и сосредоточенно о чём-то размышляя. Возможно, о видах на урожай черники или о приплоде в оленьем стаде. Мало ли забот у царя? Вера затаила дыхание и царапнула мизинцем его бедро:

— Но если ради соблюдения старинных и, безусловно, важных для вашего племени традиций я должна с кем-то переспать, можно я пересплю с тобой? — вкрадчиво спросила она. — Посуди сам: так мы и обычай уважим, и временной парадокс не создадим. Ничего во вселенной не изменится, если мы аккуратненько займёмся сексом в презервативе. Никаких трагических последствий, никаких катастроф. Логично же? Ты согласен?

Ру опять вздохнул, клык опять качнулся. Вера нагло положила ладонь на бедро и медленно, медленно потащила её к меховой выпуклости. Временной парадокс всё же случился: время вдруг замедлилось и загустело, как карамель в кастрюльке на огне.

— Какой бред я несу... Да плевать мне на этот мир, хоть бы он и рухнул в тартарары... — прошептала Вера, поглаживая смуглую ляжку вождя, покрывшуюся крупными мурашками. — Я так тебя хочу, что у меня внутри всё горит. Трахни меня, а? Тебе понравится, обещаю...

Вера добралась до выпуклости и с трепетом её сжала. Там было что-то большое и твёрдое.

— О-ох... — выдохнула она, теребя кожаный ремешок.

Она чувствовала себя ребёнком, который задумал распотрошить чужой новогодний подарок: и стыдно, и страшно, и невозможно остановиться. Пальцы быстро распутывали тугие узлы. Ру вышел из ступора и больно шлёпнул её по руке:

— Фы-ы-ыр!

— Ну, пожалуйста, пожалуйста! — взмолилась Вера, намертво вцепившись в ремешки. — Со мной никогда такого не было, это какое-то наваждение, я совсем помешалась на тебе...

Ру всем корпусом повернулся к ошалевшей Вере, уставился на неё пылающим взором, а потом молниеносно, одним резким жестом, сорвал с неё рубашку.

— Ой!

Пуговицы дробно застучали по земляному полу, рубашка упала у очага скомканной тряпкой. С такой же решительностью Ру взялся за полотняные брючки.

— О, боже, да, да, да... — твердила Вера, пока Ру вспарывал когтями ткань и сдирал с неё штаны и трусы.

«Да», — сказала она, когда Ру поставил её на четвереньки и надавил на поясницу. «Да», — сказала она, когда Ру раздвинул её круглые половинки. «Да», — сказала она, когда Ру вставил в неё свой агрегат и начал трахать — по-простому, без извращений, как принято у них в каменном веке.

Вера запустила пальцы в олений мех, чтобы устоять под напором вождя и не пробить головой стену вигвама. Первый момент смущения отступил, пришло наслаждение. Она приноровилась к ритму и потянулась к бедру своего новоиспечённого любовника, но Ру поймал её руку и заломил за спину. Потом и вторую руку зафиксировал. Оставшись без передней опоры, Вера упала на лицо. Она даже стонать не могла. Ездила щекой по меху и сдавленно выдыхала, когда Ру вламывался особенно резко и беспощадно, а уши уже закладывало, и от давления перед глазами плясали мушки. Живот окаменел, внутри зарождались спазмы — с каждым толчком всё более тягучие, сладкие. И Вера подставлялась под эти толчки, ловила подачу и с упоением её отбивала.

Ру зарычал и забился в конвульсиях, сжимая Верины запястья с такой силой, словно хотел их сломать. Вера тоже задёргалась. Она пыталась освободить руки, но не успела. Внутри вдруг запульсировало, а потом её накрыло. Она кончала глубоко и мощно — не только маткой, а всеми внутренностями, спинным мозгом и даже головой. Как никогда в жизни. Она кричала в голос, а из неё брызгало и лилось, и это было лучшее, что с ней случалось в постели. Вера потеряла сознание.

Она выплывала из оргазмического марева, как субмарина с пустыми балластными цистернами всплывает со дна моря. Опустошённая до звона, счастливая до самозабвения, усталая до обморока, она потянулась за одеждой, но рубашка и штаны уже дотлевали в очаге. Сгорела лягушачья шкурка в пламени любви, придётся царевне другую одёжку искать. Она надела мятые шортики, майку и шатаясь вышла на улицу.

— Гыр-гыр-гыр! — заверещали девицы, гладя её помятую попу.

Ох, теперь они в каком-то смысле её родственницы. И, главное, не ревнуют совсем. Привыкли, наверное, к мужской полигамии.

— Что, провожать меня собрались? Ваш босс, я так понимаю, снова куда-то исчез? Признавайтесь, у него есть тайный бункер?

— Гыр! Гыр!

— Ну понятно! Когда у человека двадцать жён, без тайного бункера ему не выжить, — Вера шмыгнула носом. — Повезло вам, девки, с мужем, берегите его. Лучший ё@арь неолита. Впервые с ним по-взрослому кончила...

С песнями и плясками девушки проводили её до Гростайна, который сиял огнями, как вход в ночной клуб. Вера тронула камень и не почувствовала преграды: ни желе, ни пластилина. Стопроцентная активация портала.

— Ну, что? Мне пора, сёстры мои молочные. Меня ждёт слава и богатство. Не поминайте лихом! Му, ты супер!

Девчонки бросились обниматься, и Вера расцеловала каждую, кто сумел к ней пробиться. Потом, растроганная и всё ещё оглушённая, шагнула в двадцать первый век.

Глава 3

Глава 3

Июль баловал петербуржцев ливнями, грозами и ночными заморозками. Каждый день женихи и невесты боролись со шквальным ветром, который выворачивал зонты наизнанку, а Вера фотографировала их отражения в лужах и успокаивала: «Дождь — это символ плодородия», хотя была уверена, что дождь на свадьбу — это к слезам.

Вечером она приходила домой и лежала на раскладушке с ноутбуком. Ей нужно было обрабатывать свадебные фотографии, ставить невест на ладошку, а женихов класть на руки друзьям, но вместо этого она читала в интернете стишки-пирожки, листала рецепты и тестировалась на интеллект. Выходило, что она очень умная. Если её донимал голод, она заказывала суши из «Рыбной лавки», надеясь, что от них попа не вырастет ещё больше. Японки-то все стройные.

Так проходили дни и недели, но легче ей не становилось. Случайно сжечь флешку с уникальными фотографиями — это ещё полбеды; катастрофа в том, что она обнаружила невосполнимую потерю только в Питере. Вера в сотый раз вызвала в памяти картину дымящихся останков рубашки и застонала от горя.

В тот день, когда она выпала из Гростайна в дружеские объятия профессора Олафсона, за дверью музея бесновался Антон:

— Эй, мужик, выходи, или я всё тут разнесу! Последний раз Веру видели с тобой! Куда ты её увёл? Верни мне мою девушку!

Английский язык Антон знал, но орал почему-то на русском. Олафсон испуганно прошептал:

— Этот человек целый день за мной гоняется. Кто это? Твой муж? Такой страстный! Я его боюсь.

— Я сама его боюсь, — буркнула Вера. — Он то пассивный, как дохлый тюлень, то отжигает за троих. Подожди меня тут, о’кей? Я разберусь с моим бывшим, потом вернусь и всё тебе расскажу. Олафсон, ты не представляешь, как там здорово!

Но вернуться Вере не удалось. Антон, переволновавшийся за последние сутки больше, чем за всё время их знакомства, накинулся на неё с претензиями и даже немного потряс за плечи. Вера отвечала в меру сил, но весовые категории были не равны, к тому же она стеснялась мутузить Антона на глазах туристов. Некоторые достали телефоны, чтобы заснять видео потасовки. Подняв руки в жесте капитуляции, Вера села в машину. Антон сообщил, что они выбились из графика, а кемпинг, в котором планировалась ночевка, уже закрылся, поэтому придётся вернуться в Финляндию и проложить новый маршрут с учётом отставания. Как говорил Суворов, дисциплина — мать победы. Мать-мать-мать. Вера сползла по сиденью, закрыла глаза и притворилась мёртвой. На самом деле она перебирала свои эротические переживания, как Кощей Бессмертный перебирает злато и серебро. И часа не прошло, как она лежала под Ру. Стояла. Задом стояла, передом лежала.

— Так где ты шлялась целые сутки? — спросил Антон, когда выехал на трассу. — Почему телефон был вне зоны?

Вера не ответила. Она мысленно загородилась от Антона волосатой грудью Ру, его мускулистыми ногами и толстым пенисом и чувствовала себя как в домике. Этот приём психологической защиты она вычитала в женском журнале. Никакой враг не заберётся внутрь, пока там горячо, влажно и пахнет...

— Чем от тебя воняет?

— М-м-м... оленями?

Антон нюхнул в сторону Веры и скривился. Задумчиво проехал ещё с километр и затормозил на обочине горного серпантина.

— Нет, олень — это я. Рогатый такой олень. От тебя несёт коньяком, потным мужиком и сексом.

— Не может быть.

— Какая же ты шлюха, Вера! Я переживал, что бросил тебя на дороге, где одна машина в час проезжает. Думал, ты плачешь там в тундре и делаешь правильные выводы. Раскаиваешься... А ты за сутки успела кого-то подцепить, переспать с ним и сидишь теперь передо мной и хлопаешь глазами, как пьяная школьница. Кто он?

Вера сглотнула и выпрямилась. Если он кинется драться, лучше сидеть, а не лежать.

— Я попала в прошлое. Познакомилась с вождём племени...

— Ты идиотка?

— Когда-нибудь это должно было случиться. Я тебя не люблю.

— А его что, любишь?

— Да.

Антон вышел из машины и попинал камни на обочине. Пыль относило в сторону обрыва, и она медленно исчезала за ограждением. Вера сжалась на сиденье. Антон сел в машину, пристегнулся ремнём безопасности и сказал:

— Я довезу тебя до ближайшего аэропорта. Полетишь в Хельсинки, оттуда вернёшься домой на автобусе. Соберёшь вещи и съедешь из моей квартиры. Всё поняла? Возражений нет?

— Поняла, не дура.

Всё время до вылета Вера провёла в туалете аэропорта, проклиная Антона, который накаркал диарею. Не стоило есть грибочки и прочие экзотические блюда.

На следующий день она от него съехала. Поселилась в своей мастерской на Васильевском острове. Это была небольшая комнатка в коммуналке на первом этаже, рядом с метро, на улице с высокой проходимостью. Для бизнеса удобно, но для жизни — ужас. Потом, после продажи доисторических фотографий, можно будет купить квартиру в хорошем доме.

Вера поставила раскладушку под вспышками и отражателями, развесила вещи на штативах. После этого решила глянуть, что же она наснимала в неолите. Но драгоценной флешки нигде не было. Она осталась в кармане сгоревшей рубашки. Зато интеллектуальные тесты Вера щёлкала на раз-два. По ним выходило, что она очень умная. Ага.

***

Работа свадебного фотографа не так весела, как думают люди, далёкие от искусства. Ладно, таскать на себе тяжёлое оборудование в морозы, дожди и зной — это часть работы, от этого никуда не денешься. Самое страшное — неадекватные клиенты. Невесты, требующие снимать себя только с левой стороны и непременно сверху, ни в коем случае не снизу. Снизу у них второй подбородок и первые морщины. Женихи, мечтающие получить за три рубля африканскую страсть: шестьсот качественных фотографий, коллажи для родственников и альбом класса премиум. Гости, которые уверены, что она обязана снимать их до конца банкета, а потом прислать фотографии на электронную почту. А в чём проблема? Это же пять секунд.

И хотя обычно Вера работала с огоньком, и даже притворялась, что снимает невесту с нужного ей ракурса, этим летом всё шло наперекосяк. Штатив валился из рук. В буквальном смысле слова.

Знакомый тамада сказал, что больше не будет рекомендовать её заказчикам. Вера ответила, что ей всё равно.

Однажды, когда хандра совсем её измучила, она набрала в поисковике: «Петроглифы в Норвегии». На первой же фотографии она увидела оленей за оградой и мужчину с дубинкой наперевес. Он был похож на Ру. Сердце застучало, ноздри защекотал запах первобытных костров. Нужно вернуться! Вот решение проблемы! Добраться до Хельсинки или Осло, сесть там на самолёт, летящий на север, а оттуда доехать до музея. Не обязательно же пилить три дня на машине. Северные сияния в тех краях бывают часто, портал наверняка активирован большую часть года. Надо поговорить с Олафсоном! Только серьёзно, без спешки. Сходить с ним в ресторанчик, выпить вина и поболтать в душевной обстановке. А ещё нужно запастись памятью и батареями, чтобы хватило на несколько съёмочных дней. А девчонкам накупить подарков, особенно Му, пусть порадуются. Духов из недорогих, но стойких, типа «Красной Москвы», и бус, бус. Все аборигены обожают яркие бусы! И Павлово-Посадские платки, они красивые и зимой пригодятся. И нормальный чугунок литров на двадцать, чтобы готовить рагу на весь колхоз. И конфет, они же никогда не пробовали! Хоть килограмм «гусиных лапок». А для Ру... Для Ру — швейцарский армейский складной нож. Его можно подарить в первый день. А во второй, после ночи любви (долгая прелюдия, поцелуи, взаимные оральные ласки, серия затяжных оргазмов), можно подарить что-то ещё. Спиннинг с блёснами. Охотничью винтовку. Своё сердце на блюдечке с золотой каёмочкой.

Глаза Веры увлажнились от собственной доброты и щедрости. Оказывается, она страшно соскучилась по своим новым подругам и своему новому любовнику.

Вера открыла мобильный банк и увидела, что на её счёте три тысячи семьсот рублей. Потом позвонила знакомому тамаде и извинилась. Попросила впихивать её на любые свадьбы и пообещала щедрый откат. Что ж, пара месяцев ударной работы, и можно накопить на поездку в Норвегию. В ту ночь Вера впервые спала спокойно.

***

В августе ей в голову пришла гениальная мысль: разведать обстановку и подготовить рынок сбыта. «Нэшнл Географик» — само собой, но и местные учёные должны заинтересоваться. Это же научная сенсация. Недолго думая, она позвонила на кафедру археологии Института истории. Бестолковая секретарша долго не могла понять, чего она хочет:

— Вам нужен какой-нибудь профессор, который занимается каменным веком?

— Всё верно. И наскальными рисунками. Петроглифы там всякие с оленями и человечками.

— Но... но у нас все этим занимаются. Мы же Институт истории.

Вера вздохнула, открыла сайт института и нашла перечень сотрудников:

— С заведующим кафедрой археологии доктором исторических наук Новиковым я могу поговорить?

— Разумеется.

— Так переключите меня на него. Пожалуйста.

— Он на раскопках.

— Понятно... А вот этот, профессор Савицкий, с ним я могу пообщаться?

— Разумеется! Только он тоже на раскопках.

— Петрищев?

— На раскопках.

— Давайте так: кто у вас есть в институте прямо сейчас?

— М-м-м... Рудов был.

— Будьте так добры, соедините меня с профессором Рудовым.

— Он доцент.

— А профессоров нет?

— Разумеется, есть! — обиделась секретарша.

— На раскопках? — уточнила Вера.

— Да!

— Согласна на доцента. Соединяйте.

— А я не знаю, где он. Он читал лекции заочникам, а потом общался с абитуриентами. А сейчас, наверное, в столовую пошёл. У нас обед, между прочим. Я случайно трубку взяла.

— Ну, извините! Я тоже не каждый день обедаю. Так что, никакой надежды поговорить с Рудовым, я правильно понимаю?

— Ну почему же? Приходите и поговорите, пропуск я вам выпишу. Как вас зовут?

— Вера Сидоренко.

Институт располагался на Васильевском острове недалеко от мастерской, и Вера решила прогуляться пешком, несмотря на ураганный ветер и дождь. Погода всё никак не налаживалась. Нарядный дореволюционный особняк с ажурными балкончиками так и просился на свадебные фотографии. Вера оценила здание профессиональным взглядом и юркнула в парадную.

Кабинет доцента Рудова находился в таких закоулках, что без схемы, выданной вахтёром, Вера заблудилась бы насмерть. Потом студенты-археологи очищали бы её косточки своими беличьими кисточками. Она постучала в дверь, на которой сохранились остатки золотой росписи. Пахло пылью и старьём.

— Да-да, входите, — пригласили её.

Вера вошла. В маленьком помещении, от пола до потолка заваленном книгами, картами, обломками камней и стопками иллюстрированных журналов, за старинным резным столом сидел Ру. На нём была водолазка и потёртый пиджак с короткими рукавами. На лацкане красовался эмалевый значок с надписью «Турист СССР». Волосы вождя были убраны в гладкий хвостик, бородка аккуратно оформлена, на носу — круглые очки в стиле Джона Леннона. Одно очко было треснуто.

Вера замерла посреди кабинета. Доцент Рудов вежливо подождал, пока посетительница отомрёт, не дождался и спросил:

— Чем могу служить, барышня? Вы по поводу поступления?

Вера ответила:

— Нет, я по поводу... по поводу...

— Да-да?

— Что «да-да»? Хочешь сказать, ты меня не узнал?

Рудов поправил очки:

— А должен был?

— Ты... Мы... У нас был секс месяц назад! Ты выкрутил мне руки и минут сорок... — она сбилась. — Ты должен был меня запомнить!

— Кхм-кхм... Простите, а где происходил сей акт изнурительной любви?

— Где?! В неолите, на оленьей шкуре!

— Неолит — это название ночного клуба?

Вера задохнулась от возмущения. Подбежала к столу и перегнулась через груду бумаг:

— Ах, ты не знаешь, что такое неолит?! А ты точно доцент исторических наук? Подумай хорошенько! Может, ты вождь первобытного племени? Гыр-гыр?

Рудов снял очки и посмотрел на Веру голубыми глазами, такими же яркими, как эмаль на его значке. В них не было ни насмешки, ни вражды, ни затаённого превосходства. Стоп. Глаза. У Веры подломились ноги, она медленно опустилась на стул. Овал лица плавный, надбровные дуги вполне современные, губы полные и розовые. Но главное — нет бешеных чёрных глаз, пылающих яростью, страстью и властью. Глаза — зеркало души, их не подделать.

— Извините меня, ради бога, — залепетала Вера, чувствуя как загорелись уши. — Я, кажется, обозналась. Господи, как стыдно-то...

— Ничего, барышня, бывает. Я со своими минус пять тоже часто ошибаюсь, — доцент улыбнулся, и сходство с Ру рассеялось.

Интеллигентная близорукая улыбка смягчила и опростила его лицо. Он стал похож на соседа-ботаника, который попадался Вере под ноги в коридорах коммуналки и неизменно извинялся. Наверное, за то, что не помогал Вере таскать туда-сюда гигантские софт-боксы.

— Если вы на меня не сердитесь... Извините, не знаю вашего имени?

— Рудов Олег Петрович к вашим услугам.

— Вера, — представилась Вера. — Если вы и правда на меня не сердитесь, Олег Петрович, разрешите угостить вас кофе и пирожными. Я должна как-то загладить свою дикую выходку. Это всё из-за него, нервы ни к чёрту.

— Ну, что вы, не стоит.

— Или вы предпочитаете пиво и колбаски? Я не отстану. Пожалуйста! К тому же есть серьёзный разговор, я ведь не просто так пришла.

— Ну, хорошо, Вера, пойдёмте. На сегодня я свободен. Выпьем по чашечке кофе, но с одним условием, — Олег Петрович вышел из-за стола и надел зелёные резиновые сапоги. — Вы расскажете мне о человеке, с которым меня перепутали. И про неолит тоже, я всё-таки историк, мне интересно.

***

Как все высокие грузные люди, пренебрегающие спортом, Рудов сутулился и был неуклюжим. Старомодный костюм и резиновые сапоги превратили бы его в законченного фрика, если бы не свежее одухотворённое лицо. Вера подумала, что такой препод должен нравиться студенткам. По крайней мере, ей самой во времена студенчества именно такие и нравились — мягкие, добродушные и глубоко влюблённые в науку.

Они сидели в полуподвальном ресторанчике у выщербленной кирпичной стены, которая наверняка помнила и работяг с завода Карра и Макферсона, и их возлюбленных белошвеек. На столе горела свеча в латунном подсвечнике и остывал «Айриш кофе», наполняя воздух жарким ароматом ирландского виски.

Вера шиковала. Денег у неё было мало, и жила она в режиме строжайшей экономии, но внезапное желание обаять доцента победило здравый смысл. Вера заказывала уже третью порцию кофе и всё рассказывала, рассказывала Олегу Петровичу свою невероятную историю. О том, как поссорилась с бойфрендом и пошла бродить по музею петроглифов. Как познакомилась с профессором Олафсоном, которого уволили за абсурдные теории и общую психическую нестабильность. О том, как профессор открыл ей портал в прошлое, и Вера провалилась в каменный век. О том, как встретила там великолепного дикаря, отказалась разделить ложе с его холопами и в итоге соблазнила его самого. О том, как проворонила флешку со ста двадцатью восемью гигабайтами сенсационных фотографий.

Олег Петрович пил кофе, фыркал и смеялся над тем, как Вера в лицах изображала то профессора Олафсона с его корявым русским, то разъярённого Ру с его «пуу-пуу хрям-хрям», то несчастного Антона, который так и не понял, какая муха укусила его девушку. Отсмеявшись, Олег Петрович сказал, что фотографии Веры (если она их добудет и они окажутся подлинными) взорвут научное сообщество почище Хиросимы. Это будет открытие века, Нобелевская премия мира и деньги, которых хватит до конца жизни.

— Вот и я так думаю! Поэтому коплю деньги на вторую экспедицию, — поделилась Вера, довольная реакцией слушателя. — И таких глупых ошибок я больше не совершу. Слишком дорого они мне обходятся.

— О, да, — согласился доцент, — как ни прискорбно осознавать, деньги в нашей жизни играют немаловажную роль. Если бы я был богат, я бы целиком посвятил себя разгадке археологических тайн.

— Типа Гростайна?

— Да, типа Гростайна. К сожалению, моей зарплаты едва хватает на жизнь. Я и не мечтаю увидеть норвежские петроглифы собственными глазами.

Вера подумала, как было бы здорово взять доцента с собой. Во-первых, он всё-таки специалист по каменному веку, во-вторых, приятный собеседник, в-третьих, симпатичный мужчина, несмотря на облезлый пиджак со значком. Весь вечер она присматривалась к Олегу Петровичу и подмечала детали: жест, которым доцент заправил за ухо прядку волос, манеру смеяться, откидывая голову назад, сильные кисти рук.

Набравшись смелости, Вера спросила:

— А сколько вам лет, Олег Петрович?

— Тридцать.

— Ого! — вырвалось у Веры.

— Думали, я намного старше? — он горько улыбнулся. — Я живу с матерью, она тяжело больна. Это налагает определённые обязательства и накладывает отпечаток на всю мою жизнь. И на внешность тоже.

Особенно на гардероб. Он что, носит вещи своего дедушки?

— Сочувствую. Вы не женаты?

— Нет.

— А девушка у вас есть?

— Нет.

Вера помялась и спросила в открытую:

— А вы не гей случайно?

Доцент сгорбился ещё больше, уткнулся носом в кофейную пенку и пробормотал:

— Я не знаю... Теоретически такая вероятность не исключена, но я не проверял. Я девственник.

С ума сойти!

***

Перед Ру было неловко. Теперь, засыпая, Вера представляла не красавца-мачо с кубиками на прессе, а скромного и обаятельного увальня. Было в доценте Рудове что-то невыразимо притягательное: добрые влажные глаза, тихий нрав, увлечённость археологией и преподавательской деятельностью. Все разъехались на раскопки, а он торчал в своём институте с утра до ночи. Подтягивал отстающих студентов, принимал экзамены.

Вера представляла, как входит в аудиторию, а там никого нет, только Олег Петрович сидит за столом и что-то пишет.

— Я бы хотела пересдать экзамен по истории неолита.

Доцент поправляет очки:

— Похвальное усердие, Верочка. С чего начнём?

Вера усмехается уголками губ и присаживается на край стола, изящно скрестив ножки, обтянутые чёрными чулками.

— А вот с этого, — и ставит лаковую туфельку на гульфик старомодных доцентовых брюк.

Под туфелькой взбухает и твердеет. Какой пылкий девственник!

— Что вы делаете! — говорит Олег Петрович. — Прекратите. То есть продолжайте... О, да, да...

На этом фантазия обрывалась, и Вера уплывала в оргазм, ни о чём не думая. Через несколько дней она так соскучилась по Олегу Петровичу, что пригласила его в кино. И тот согласился.

Они договорились встретиться на площади Восстания, и сердце Веры ёкнуло, когда она различила в толпе высокую неуклюжую фигуру. Олег Петрович ускорил шаг и запыхавшись спросил:

— Я опоздал, да? Прошу прощения, час пик, мне пришлось пропустить два автобуса. А маршрутка — слишком дорогое удовольствие.

— Всё нормально, мы успеваем на наш сеанс. Надеюсь, вам нравятся истории про Тарзана? — спросила Вера. — Я с детства была влюблена в этого дикаря. Помню, выпросила у родителей денег, чтобы купить журнал с его фотографией.

— Кажется, ваши пристрастия с возрастом не изменились, — мягко пошутил Олег Петрович, намекая на Ру, а Вера подумала, что в данный момент не дала бы за Тарзана и трёх копеек.

Робкие девственные доценты намного соблазнительнее.

В темноте кинозала она склонила голову на плечо Олега Петровича. Тот не протестовал. Он словно потерялся в экранных джунглях и не замечал ничего вокруг. Приняв такое поведение за молчаливое поощрение, Вера положила руку на круглое колено, а потом украдкой понюхала пиджак Олега Петровича. Он пах дождём и городом. Настоящий питерский пиджак. И настоящий питерский мальчик. Не какой-то там дикарь из неолита.

— Вы мне нравитесь, — шепнула Вера, но Олег Петрович не отреагировал. То ли не расслышал, то ли смутился.

После кино Вера предложила зайти в Макдональдс или другое недорогое кафе.

— О, к сожалению, я не могу составить вам компанию.

— Почему? — спросила Вера с улыбкой. — Я вам не нравлюсь? Хотите побыстрей от меня отделаться?

— Ну, что вы, Вера! Как вы могли такое подумать?!

Толпа их обтекала, толкая друг к другу. Олег Петрович был выше на голову, но он так сутулился и переминался с ноги на ногу, что казался одного роста с Верой.

— Тогда почему? Пойдёмте, вы наверняка голодны после работы.

Эмалевые глаза доцента блеснули слезами, и Вера догадалась. У доцента в кармане ни копеечки, ему стыдно перед девушкой. Бедный, бедный.

— Я угощаю! Устроим пирушку за мой счёт.

— Благодарю, но...

— А вы расскажете мне о петроглифах! Неужели ваша лекция не стоит гамбургера и стакана пепси?

***

— Сам я в Норвегии не бывал, но мои коллеги, работающие с наскальной живописью, ездили на раскопки и семинары. Ещё в советское время. Я вчера поднял из архива отчёты тех экспедиций.

— Спасибо! — Вера была тронута. Рылся в архивах ради неё, тратил время. — Приятно, что вы мне поверили. Я боялась рассказывать о своём путешествии во времени, люди могли подумать, что я ненормальная. Ведь даже Олафсону не поверили, а он профессор и всю жизнь изучал петроглифы.

— Кстати, Олафсон сотрудничал с русскими экспедициями.

— Так вот откуда он знает язык!

— Возможно. Он тогда был аспирантом. Именно он обратил внимание учёных на скалу необычной формы, которая получила название Гростайн. В переводе с норвежского это «серый камень». Петроглифов на нём мало и они не такие, как на «бараньих лбах» из серого песчаника.

— Точно! На круглых валунах олени, рыбы, лодки и человечки, а на Гростайне — символы, похожие на письменность. Олафсон сказал, что никто не может их расшифровать.

— Он не соврал. Эти символы настолько необычные, что руководство музея решило изолировать скалу от остальных экспонатов. Построили вокруг неё помещение и пускают туда только организованные группы туристов. А то многие пытались отколоть кусочек на память.

— Ещё бы! Гростайн мерцает и светится, а внутри него плавают разноцветные штуки и взрываются фейерверки. Я бы тоже хотела себе кусочек!

К их столику подошла официантка с тяжело гружёным подносом:

— Бургер с грибами, бургер с сыром, барбекю чикен салат, луковые кольца, картофель фри и два молочных коктейля на десерт.

— А попить? — спросил доцент.

— Напитки без ограничений около кассы.

Олег Петрович с такой жадностью набросился на свой бургер, что Вера застыла. С каким аппетитом он ест! Дежавю. Она сунула в рот луковое колечко и наморщилась, вспоминая, где могла видеть подобную картинку. Из ступора её вывел громкий хруст: Олег Петрович кидал в рот картошку фри и со вкусом чавкал. Вера засмотрелась на его белоснежные зубы и розовые губы. Мысли потекли в ином направлении, далёком от археологии.

— Да, лакомый кусочек, только никому не удалось его заполучить.

— Что? — переспросила Вера.

— Кусочек Гростайна. Даже учёные не смогли взять пробу камня. Хотя они и колотили по нему, и пилили, и пытались заложить в трещину взрывчатку. Ничего не вышло. Трещин не нашли. Гростайн — это монолит, абсолютно цельный и невероятно твёрдый. Его состав так и не был определён. Может, это и не камень. Каким образом люди оставили на нём надписи — неразрешимая загадка для всего археологического мира. В настоящее время таких инструментов нет.

Олег Петрович присосался к соломинке и потянул пепси-колу. Его заросшие мягкой бородкой щёки втянулись вовнутрь.

— Ну, не знаю, я легко выцарапала на нём своё имя.

Ломтик картофеля упал Олегу Петровичу на штаны, но он, кажется, не заметил.

— Что вы сказали? Повторите.

— Я написала на Гростайне: «Вера».

— Где?!

— У земли, в самом низу. Немного справа. Я была капельку пьяна, у меня было радостное настроение, а неподалёку старичок стучал по зубилу. Мне тоже захотелось что-нибудь выцарапать. На память.

— На бесценном артефакте, обладающем уникальными свойствами?! Рядом с древними петроглифами вы нацарапали свои... вероглифы?!

— Ха-ха, вероглифы! Я там песочком присыпала, никто не заметит. Интересно, в наши дни эта надпись видна? Наверняка стёрлась за пять тысяч лет, я там не сильно камешком поработала. Совсем чуточку.

Олег Петрович тщательно вытер руки салфеткой и достал из портфеля планшет. Открыл какую-то фотографию и зашевелил пальцами, увеличивая масштаб.

— О, у вас есть фото Гростайна? — догадалась Вера. — Дайте глянуть.

Олег Петрович повернул планшет и спросил:

— Значит, «Вера»?

Внизу скалы явственно виднелась чёткая надпись. Будто вчера сделана. Коряво, но миленько. «Верунчик + Ру».

Олег Петрович молниеносно высосал молочный коктейль и сказал, что у него много работы. Он должен срочно бежать в институт. Расстроенная Вера только и успела спросить вслед:

— Мы ещё увидимся?

— Не сомневаюсь, — как-то чересчур угрюмо ответил Олег Петрович.

Глава 4

Глава 4

А в августе погода улучшилась. Каждый день Вера спешила поскорее разделаться со съёмками и обработкой фотографий, чтобы встретиться с Олегом Петровичем. Тот тоже выкраивал час-другой на общение с Верой, но всё остальное время сидел в институте — днём и ночью. Вера поражалась фанатизму, с каким доцент отдавался науке. Кому б другому он так отдавался. Ей, например. На втором свидании она осторожно предложила Олегу Петровичу:

— А давайте доедим эту чудесную пиццу и поедем ко мне? Я покажу вам свою студию.

Олег Петрович дожевал кусок «Маргариты» и пробормотал:

— Ох, это совершенно невозможно. Нет-нет, я не могу. Такому интроверту, как я, пойти в гости — чистое мучение. Стресс на несколько недель.

— Не верю, что дело только в этом. В интровертности.

— Я не готов... — выдавил Олег Петрович. — Вы же знаете мои обстоятельства.

— А если к вам?

— У меня же мама. Болеет.

Вера выбрала тактику мелкого фола. Соблазняла походя и ненавязчиво: опиралась на его руку в транспорте, смотрела жарко в глаза, целовала при встрече и расставании, прижимаясь максимально недвусмысленно. Олег Петрович плыл, но на экстремальное сближение не соглашался. Конечно, если он дожил до тридцати лет девственником, то так просто не дастся.

Однажды Вера похвасталась:

— Я наконец собрала тысячу евро, — она похлопала по своему рюкзачку, где лежал бумажник и загранпаспорт. — Некоторые клиенты наличкой расплачиваются, много неучтёнки. Завтра отнесу деньги в банк и выкуплю забронированные билеты. Полечу лоукостом через Осло, так дешевле.

Олег Петрович вздохнул как-то порывисто, словно у него кольнуло в сердце, и сказал:

— Что ж, пришла пора действовать, да?

— Да! — расплылась Вера. — Через неделю я стану самым знаменитым фотографом в мире! Вы будете мной гордиться! На церемонии вручения нобелевки я упомяну вас в благодарственной речи и, конечно, подарю фотоальбом. С автографом!

— Буду счастлив. Кстати... то предложение ещё в силе?

Вера обмерла. Она сразу догадалась, о чём речь. Перегнулась через стол, заглядывая в смущённое лицо:

— Олежек Петрович! Милый! Я вам тоже нравлюсь, да?

— Диктуйте адрес. Я приеду вечером.

Ох, как мнообещающе это прозвучало!

***

Вера впервые за лето отскрёбла комнату до блеска. Собрала и вынесла пустые коробочки из-под конфет, суши и китайской лапши, убрала разбросанные платья и бельё. Сдвинула к одной стене стойки с отражателями, у другой стены положила на пол матрас. На раскладушке-то неудобно будет, Олег Петрович крупный. Застелила матрас новым икеевским бельём, гладким и прохладным — не пожалела полторы тысячи рублей для создания постельного уюта. Сверху бросила белую оленью шкуру на малиновом подкладе, получилось по-скандинавски стильно.

Под подушку засунула упаковку презервативов: если у Олега Петровича это первый раз, вряд ли он позаботится. Наверное, так волнуется, что имя своё забыл. Вера хихикнула, вспомнив свой первый раз. Также она купила бутылку вина — не самого дешёвого, но со скидкой. Купила винограда, спелых персиков и, на всякий случай, говяжьих сарделек. У Олега Петровича здоровый аппетит. Если он и трахается, как ест...

Он пришёл, когда стемнело. Сгорбившись, шастнул по коридору в комнату, словно боялся, что его увидят. В мастерской он огляделся, увидел ложе страсти, вино и фрукты на подносе и нервно затрещал пальцами.

Вера сказала:

— Вы самый интересный, талантливый и увлечённый человек, которого я встречала. Вы понравились мне с первой встречи, но это ни к чему не обязывает. Мы можем прекрасно провести вечер и лечь спать как брат с сестрой.

— У меня нет сестры.

— Оу... ну, как брат с братом. У вас есть брат?

— Если позволите, я схожу в ванную комнату.

— Конечно-конечно. Я вам покажу, чтоб вы не заблудились.

— Надеюсь, вы не возражаете, если я надену свою любимую пижаму? Мне так будет комфортнее.

У Веры защемило в груди. Бедный Олег Петрович. Нервничает, наверное, до потери пульса. Для учёного сухаря, интроверта и закоренелого девственника прийти в гости к женщине, должно быть, чрезвычайное жизненное событие.

Пока Олег Петрович отсутствовал, Вера уселась на постель и отщипнула виноградинку. Слабый вечерний свет проникал сквозь жалюзи и расчерчивал комнату полосами. За окном шумели машины, доносились обрывки смеха и разговоров.

Когда Вера устала ждать и начала волноваться, в комнату вошёл Олег Петрович. На нём была голубая фланелевая пижама, застёгнутая под горло. Длинные рукава ниспадали до костяшек, широкие штаны скрывали форму ног. На носу поблёскивали очки с треснутым стеклом. Вера обняла Олега Петровича, согревая своим теплом, вливая в него решимость. Потом осторожно сняла очки и поцеловала растерянное лицо. Коснулась поджатых губ.

— Какой вы удивительный, Олег Петрович, совершенно не такой как все, — шепнула Вера и потрогала за фланелевые яйца. — Снимете штаны?

— Нет.

Абсолютно чокнутый профессор. Эталонный образец.

— Ладно, — не стала спорить Вера.

Она увлекла Олега Петровича на шкуру. Олег Петрович вздрагивал и даже постанывал, но выставлял перед собой растопыренные пальцы, как противотанковые ежи. Это мешало его ощупывать. О том, чтобы снять или хотя бы расстегнуть пижаму, не было и речи. Тогда Вера разделась первой и заметила, что Олег Петрович не отрывает от неё глаз. Наверное, впервые в жизни увидел грудь. Вера легонько покачала ею из стороны в сторону, наслаждаясь производимым эффектом. На щеках доцента выступили алые пятна, он выглядел как мужчина на грани оргазма.

— А вы раздеться не хотите? Тут жарко, да и неудобно в пижаме.

— Нет.

— А... как?

Олег Петрович скупо приоткрыл разрез на штанах и выпустил на волю головку. Фантастический вид открылся Вере. Гладкая, глянцевая, влажно поблёскивающая головка покорила её с первого взгляда. Судя по её размерам, всё остальное тоже было в порядке. Зачем он скрывает такое сокровище? Стесняется? Боится её испугать? Не в силах отказать себе в удовольствии, Вера взялась за головку двумя пальцами и пощекотала под уздечкой. Из Олега Петровича вырвался хриплый рык, и Вера поняла, что он на пределе.

Пьяная от желания, она попробовала стащить пижаму. Хочется же и тело мужское потрогать. Хотя бы увидеть! Но Олег Петрович намертво вцепился в штаны и курточку, словно головка — это единственное, что он мог предложить миру. Может, у него тело уродливое? Может, запущенный сколиоз, пупочная грыжа или третий сосок на груди?

— Не снимете?

— Нет.

— Ладно.

Если ему так легче, то пускай. В свой первый раз Вера тоже приспустила только трусики, а шлем, пуховик и лыжи снимать не стала. И это при всей её любви к красавчику инструктору.

У девственников много комплексов. Это потом они раскрепощаются.

Вера откинулась на оленью шкуру и раздвинула коленки. Если Олег Петрович не хочет раздеваться, чтобы получить свою порцию ласк, пусть все ласки достанутся ей одной. Олег Петрович посмотрел на неё, застонал в голос и накрыл своим большим неуклюжим телом.

Вера всхлипнула, обняла его ногами и впилась пальцами в оленью шерсть. Чувствуя, как перед ней открываются ворота рая, Вера воспарила. И над ней запели ангелы, и пели так долго и сладко, как никогда в жизни.

Потом они пили вино и ели персики, пачкая липким соком Верину грудь и пижаму Олега Петровича. Он так её и не снял. Вера спросила:

— Но как же вы в одежде? Вы хоть кончили?

— Кончил, спасибо за беспокойство.

Вера улыбнулась. Какой он милый!

Вино ударило в голову, хотелось дурачиться и трахаться дальше. Персики быстро кончились, виноград тоже.

— А хотите сарделек? У меня есть вкусные сардельки!

— Хочу, спасибо, — не стал ломаться Олег Петрович.

Бедный доцент, как он живёт на свою мизерную зарплату? Надо будет подарить ему немного денег, когда фотографии каменного века разлетятся по всему миру. Пусть двигает науку, он способный.

Съев сардельки, Олег Петрович засобирался домой. Как Вера ни ластилась, Олег Петрович не остался. «У мамы давление сегодня скачет, и сахар, и гормоны щитовидной железы...» — сказал он, и Вера его отпустила. Спросила у двери:

— До завтра?

— До завтра.

— Вы хоть немного меня любите? — Вера шутливо подбоченилась, выставляя вперёд красивую грудь в разрезе халатика.

Больше на ней ничего не было. Олег Петрович скользнул взглядом по обнажённым участкам тела, сглотнул и сказал, медленно подбирая слова:

— Вы знаете, в моей жизни есть только одна любовь, одна страсть и одно наваждение.

— Археология?

— Верно.

— И всё? И больше ничего?

— Долгое время я думал, что да... — туманно ответил Олег Петрович и ушёл.

***

Стоя в кассе банка, Вера обнаружила, что в рюкзаке нет кошелька и паспорта. Она извинилась перед кассиршей и вытряхнула содержимое на стойку у окошка. Ключи, телефон, зонтик, маленькая фотокамера, пухлый ежедневник, кружевная подвязка алого цвета, конфетки «Рондо», тампакс, сырная булочка в полиэтилене, пилюли от поноса...

Когда успели вытащить? Где? Она ничего не почувствовала! А ведь Антон предупреждал, что нужно следить за рюкзаком в метро и маршрутках. Воришек много, а молния на виду. Дёргай за собачку — и бери, что хочешь, особенно если клиент мыслями и чувствами в райских кущах.

Всё теперь! Пока восстановишь паспорт, пока получишь финскую визу — недели две-три точно пройдёт. И это если везде по срочному тарифу. А денег-то на срочный тариф нет. Гадство! Чтоб тебе эти деньги поперёк горла встали! Чтоб тебя поймали и посадили на двадцать лет за растоптанные мечты!

В кармане нашлась мелочь, и Вера вернулась на родной Васильевский остров. В студию не пошла, отправилась прямиком в Институт истории за утешением и поддержкой. Тёплые мужские объятия сейчас не помешают. Позвонила с проходной в кабинет Олега Петровича, тот ранняя пташка, наверняка уже работает, но гудки пищали, пищали, пищали... Набрала кафедру. Секретарша спросила:

— Вы к кому?

— К доценту Рудову. Выпишите пропуск, пожалуйста, а то он трубку не берёт.

— Разумеется, не берёт. Он на раскопках.

— Где?!

— В Норвегии, кажется. Так-то он мне не докладывает. Девушка, звоните в сентябре, вернётся ваш доцент Рудов.

Вера сползла по стеночке на пол. Хотелось что-то сказать, но кроме «гыр-гыр» из горла ничего не шло. Выдавила:

— Но как же так-то? Он же вчера вечером... Кто он вообще такой?

— В смысле? Доцент Рудов он! Пишет докторскую по наскальной живописи — древние петроглифы, что-то в этом роде. Вы же сами такого хотели!

Хотела, ещё как хотела. Петроглифы-вероглифы. Археология — моя единственная страсть.

— А он ничего не просил мне передать?

— Он просил передать пиджак и очки профессору Петрищеву, когда тот вылезет из своего могильника в Карелии. Уж не знаю, где Олег Петрович раздобыл этот древний петрищевский пиджак. Бросают вещи где попало, такие рассеянные... А Вере Сидоренко он ничего не просил передать, — она замолкла, потом спросила с сочувствием: — А он обещал, да?

— Нет, — Вера чуть не плакала, — он мне ничего не обещал. А не подскажете адрес, где живёт его мама? Хочу навестить больную старушку.

— Так в Нью-Йорке она живёт, работает в Музее естественной истории. А кто вам сказал, что она старушка? Я её видела, когда она к нам приезжала, — холёная дамочка. Не хуже Олега Петровича, а он у нас первый красавчик в институте.

Кто первый красавчик? Робкий закомплексованный увалень?

Вера вышла на крыльцо. На ступеньках сидела девочка в странном коричневом платье и белых гольфах. На голове у неё покачивались банты. Девочка курила сигарету, пуская дым ноздрями. Вера упала на ступеньку рядом ней:

— Есть закурить?

— На, — девочка протянула пачку дешёвых сигарет.

Вера прикурила и затянулась во все лёгкие. В горле с непривычки запершило, она закашлялась. Из глаз потекли слёзы, но Вера их не утирала. Девочка спросила:

— Ты чего?

— Да ерунда. Влюбилась в парня, а он меня обокрал. Деньги там, загранпаспорт...

— Знакомая история, — девчонка цинично усмехнулась уголком рта. — Козлы они все! На выпускном один объяснялся в любви, а потом я проснулась голая в чужой квартире.

Вера догадалась, что на ней за платье — школьная форма.

— Ты что, после выпускного ещё дома не была?

— Почему? Была... нечасто...

Что творится в этом мире?

Сигарета дарила облегчение. Да, её предали, обокрали, плюнули в душу, но хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. По дороге проехала поливальная машина, и Вера посмотрела на противоположную сторону улицы. Там у магазина «Оптика» стоял рекламный стенд. На нём белозубо скалился брюнет с неправдоподобно голубыми эмалевыми глазами, а снизу было написано: «Цветные контактные линзы. Линзы на Хэллоуин. Крейзи линзы».

Линзы.

Вера заплакала.

***

Антон впустил Веру в квартиру с таким видом, словно не удивился её визиту. В прихожую выплыла девочка с розовой чёлкой, которая закрывала лицо на три четверти, и с колечком в носу. Антон её представил:

— Это моя Фрея.

— Как скандинавская богиня?

— Да.

— Здравствуй, Фрея, — сказала Вера. — У тебя стильная причёска. Антон, можно с тобой поговорить?

Антон кивнул и пригласил на кухню. Там вкусно пахло жареной картошкой и грибами, а столешницы сияли первозданной чистотой. На подоконнике цвела знакомая вонючая герань.

Вера врать не хотела, но и выкладывать всю правду ей было стыдно. Да и не поверил бы Антон в портал и путешествия во времени. Поэтому Вера вкратце рассказала о знакомстве с мужчиной, который после ночи любви обчистил её рюкзак. Деньги, документы.

— Тьфу, напугала! — Антон расслабился. — Я думал, что-то серьёзное случилось, раз ты пришла. А то ведь ни слуху ни духу уже два месяца.

— Ты же меня бросил.

— После того, как ты мне изменила! И не бросил, а посадил на самолёт. Не искажай реальность, из-за этого все твои проблемы.

— Прости.

— Ладно, проехали. Да и не подходила ты мне, это верно. Безответственная, недисциплинированная, легкомысленная. Ставлю тысячу, ты с тем норвегом назло мне замутила.

— Ты выиграл. Но у меня нет тысячи. У меня семнадцать рублей мелочью и жетон на метро.

— Гыы, ты такая предсказуемая, Верочка! Ладно, будешь должна. Я так понимаю, ты за деньгами пришла? Пять штук хватит?

— Мне сто тысяч надо.

Антон уставился на неё тяжёлым взглядом:

— Сдаётся мне, ты чего-то недоговариваешь. Куда ты вляпалась?

Вера сжала зубы, чтобы снова не заплакать. Нервы совсем сдали. Они сидели за кухонным столом, друг напротив друга, как в старые добрые времена. Оба молчали. Где-то в комнате Фрея запела тоненьким голосом: «Всё для тебя — рассветы и туманы, для тебя — моря и океаны...» Через пять минут напряжённого молчания Антон вздохнул и сказал:

— Ладно, убедила. Дам я тебе денег. Пятьдесят штук.

В этот момент Вера вспомнила, почему когда-то в него влюбилась, и на секунду позавидовала Фрее.

— Спасибо, Антон. Я постараюсь оправдать твоё доверие. И это... ты не толстый и не жадный. Это я идиотка...

***

Маленький семьсот семнадцатый Боинг сделал эффектный полукруг над скалистым побережьем и вышел на глиссаду. Вера прижалась носом к иллюминатору, разглядывая осеннюю тундру. Жёлто-красно-коричневый ковёр обрывался у кромки свинцового моря, где одинокий туристический пароходик прыгал с волны на волну. Сезон заканчивается. Сентябрь. Через неделю может выпасть снег.

Олафсон встретил Веру в зале прилёта, напоминавшем захудалый сувенирный магазинчик. Они обнялись среди магнитиков, песцовых шапок и ветвистых оленьих рогов.

— Как я рад, что ты нашла меня на фейсбуке! — сказал Олафсон. — Ты моя самая желанная гостья! Я отвезу тебя к себе домой, никаких гостиниц. Солнечная активность низкая, портал спит. У нас будет время поговорить.

Профессорский дом стоял на горе, чьи очертания казались смутно знакомыми. Они закутались в одеяла и вышли на веранду с величественным видом на море. От красоты захватывало дух и вышибало слёзы. Что-то колыхнулось в памяти Веры, и она спросила:

— А тут рядом нет водопада? Такой большой, наполняет каменную ямку, а потом сбегает в трещину.

— Есть! — обрадовался Олафсон. Он принёс дымящиеся лоточки со шведскими фрикадельками и бутылку без этикетки, в которой плескалось что-то молочно-оранжевое. — Это морошковое вино, моя гордость! А водопад называется «Чаша вечной любви». Есть легенда, что если искупаться там с возлюбленным, то любовь продлится всю жизнь. Но это враньё, я с двумя жёнами проверял — не работает. У нас тут много дурацких легенд, главное, туристы верят. Вон дорожку протоптали, романтики.

Он разлил вино и поднял пузатый бокал:

— Скол! Вздрогнем, как говорят русские!

Вера выпила и вздрогнула. Проскулила сквозь удушье:

— Сколько градусов твоё вино?

— Шестьдесят, — довольно ответил Олафсон. — Нотка спелой морошки придаёт вину благородный аромат и бархатистость.

Солнце быстро падало за горизонт, а Вера всё рассказывала свою трагическую историю. И если с Олегом Петровичем это был скорее юмористический рассказ — кокетство, паясничанье и флирт, то с Олафсоном это была исповедь о том, как она дважды влюбилась в одного человека, а тот дважды её обманул. Вера не скрыла ничего, вывернула душу наизнанку.

— А я ведь его помню. Долговязый такой мальчишка, чёрненький. Олег Рудов. Лет десять назад, когда я ещё работал, он впервые приехал к нам на практику. Я сам показал ему Гростайн. Я был одержим загадкой этого камня, всем его показывал, старался заинтересовать...

— Вы знаете Олега?!

— Знал, да. Талантливый был студент. Умный, любознательный, трудолюбивый. По вечерам все расходились, а он сидел около Гростайна, срисовывал письмена, проводил опыты во время северных сияний. Оно же там мигает всё — и на небе, и на земле... Я ему сэндвичи с лососем носил из дома, подкармливал русского практиканта. И, конечно, выдал ему запасной ключ от музейного корпуса. Вообще-то у нас не принято бросать студентов у Гростайна без присмотра: мало ли, повредят чего, за молодёжью следить надо, но Олегу я доверял. Он уже тогда начал писать работу о происхождении петроглифов.

— Сейчас он пишет докторскую диссертацию.

— Значит, десять лет работает над темой. Это приличный срок. Учитывая, что он имеет прямой доступ к создателям этих рисунков, думаю, мир скоро услышит о новом открытии. Кто знает, что он накопал за столько лет? Кто и зачем вырезает петроглифы? Что такое Гростайн? Кто и почему имеет привилегию им пользоваться? Как живут древние люди, во что верят, чем занимаются? Всё это представляет огромный интерес для науки.

Олафсон налил морошкового самогона в бокалы:

— Счастливый человек этот Олег Рудов. Меня Гростайн отверг, буквально сломал мне жизнь, а ему открылся.

— Благодаря мне! Это я написала его имя на портале!

— Да, пять тысяч лет назад ты написала ваши имена, и все эти годы портал вас ждал. А десять лет назад Олег приехал в музей, коснулся камня, и случилось чудо. И он никому ничего не сказал...

— Потому что он эгоист и хочет заграбастать все деньги и славу! Ни с кем не хочет делиться — ни с вами, ни со мной, ни с учёным сообществом! Он понял, что может путешествовать во времени, и тайно начал раскопки. Пишет научный труд, готовит сенсацию. Какое необузданное тщеславие, какая алчность!

Олафсон захихикал:

— И это говоришь ты? Да вы друг друга стоите! И не алчный он, а обычный. Ты плохо знаешь учёных. Я бы на его месте поступил точно так же: задурил бы тебе голову, сжёг флешку, украл паспорт. А если бы ты продолжала мне мешать, то и придушил бы где-нибудь в прошлом. Кто тебя там найдёт? Идеальное преступление — спрятать труп в каменном веке.

Вера обиделась:

— Почему бы не поговорить со мной честно? Я бы согласилась поделиться с ним славой.

— Вера, Вера... Он десять лет вёл там кропотливые изыскания, изучал среду, наблюдал за аборигенами. И вдруг какая-то девчонка с фотоаппаратом врывается в его мир и предлагает делиться! Ну уж нет! Чужака надо выкинуть, а портал замуровать или поставить там хитрую ловушку, — Олафсон ехидно засмеялся.

Холодный ветер трепал его седые космы, а щёки от вина раскраснелись. Фьорд накрыло облаком тумана, и Вера поёжилась:

— Всё равно мог бы поговорить. Я же влюбилась в него, и он об этом знает. Разве б я вела себя так глупо, если б не влюбилась?

— А ты уверена, что нравишься ему? Если нет, то плевать ему на твою любовь, сама понимаешь.

Ночью Вера слушала завывание ветра и вспоминала события прошедшего лета. Допустим, Олафсон прав. Юный честолюбивый Олег Рудов приезжает в норвежский музей на практику и обнаруживает, что может перемещаться в прошлое, — единственный из всех, кто когда-либо прикасался к Гростайну. Рудов смекает, что это бесценный шанс изучить неолит методом полного погружения и написать труд, который станет бестселлером на все времена. И он не упускает этот шанс. Через десять лет, когда его диссертация практически готова, а он окончательно привык считать себя избранным, из камня вдруг вываливается свадебный фотограф Вера Сидоренко. И все мечты доцента, все его планы, надежды и карьерные устремления рушатся в прах. И за меньшее зло убивали, тут Олафсон прав.

Но больше всего Веру занимал вопрос о чувствах доцента Рудова. Да, у них был секс, и оба раза он вроде бы получил удовольствие, но это ведь ни о чём не говорит. Вдруг он спал с ней только для того, чтобы потом потом сжечь рубашку и украсть паспорт? Вдруг он вообще её не хотел? Её круглую попку, коленки и нежную грудь. Вдруг он притворялся, что хочет её? Какой стыд, какое разочарование... Вера задремала и проснулась от того, что Олафсон тряс её за плечо:

— Вера, началось северное сияние. Интенсивность — пять баллов. Пора.

Глава 5

Глава 5

В ушах звучали прощальные слова профессора Олафсона: «Скажи Олегу, что я на него не сержусь. Пусть не боится меня, я всегда помогу своему бывшему студенту!». Плечи оттягивал тяжёлый рюкзак, где между объективами покоилась бутылочка морошкового вина, а карманы топорщились из-за упаковок конфет. Вера опустошила автомат в музейном кафетерии, выгребла все орешки в разноцветной глазури. Ещё она взяла с собой финский нож Олафсона, хотя тот отговаривал: доцент Рудов по-любому победит в драке. На его стороне пол, опыт, мышцы и знание местности. Спасибо, если не поставит у Гростайна капкан на медведя, а то всякое может случиться.

В неолите занимался серый рассвет. Капкана не было. В лицо хлестал ветер, море пенилось барашками. На пустынном пляже стояли два оленя с расшатанными копытами и грустно смотрели на Веру.

— Что, засранцы, больше никого дома нет? Не верю. Йи-и-ху-у! — завопила Вера и пропела: — А вы не ждали нас, а мы припёрлися!

Олени испугались и убежали. Ветер подхватил её крик, покидал со скалы на скалу, как теннисный мячик, и унёс вдаль.

— Вера, Вера, гыр-гыр-гыр! — донеслось из-за камней.

По берегу бежала Му в оленьей шубке, подпоясанной кожаным ремешком, за ней — стайка растрёпанных девчонок.

— А-а-а, помните меня! — растрогалась Вера. — А я вам сладенького принёсла. Небось, не пробовали «эмэндэмс»? Не балует вас муженёк вкусняшками двадцать первого века. У, жадина!

И начала вытаскивать из карманов пакетики. Разорвала один: надо же показать дикаркам, как их правильно есть. Все с удивлением смотрели, как она бросает в рот конфетку и жуёт, изображая гастрономический оргазм. Вслед за ней Му тоже раскусила конфету и затрещала орешком. Её узкие глаза расширились так, что стали видны белки. Не успев проглотить, она потянулась за второй.

— Что, вкусно? — торжествующе спросила Вера. — А ты попроси Ру, пусть он тебе «Рафаэлло» купит. Тут до ближайшего сельпо минут пятнадцать пешком, там этих конфет хоть попой жуй. Правда, цены высоковаты для бедного доцента, но ничего, он скоро разбогатеет...

Му грызла конфетки и кивала, словно разделяла её злость. А её подружки не рискнули есть яркие камешки. Одна начала примерять их к своей шее, явно задумав сделать бусы, другие подхватили эту гениальную идею и радостно загыркали.

— Ну, всё, зацепились языками! А кто меня к Ру отведёт? Или я уже типа своя, сама дорогу найду?

— Ру! Ру! Гыр-гыр-гыр!

Он сидел на каменном троне под шестом с черепом. Одет он был в меховые штаны, меховую куртку, леопардовый плащ и золотую корону. На коленях у него лежала деревянная дубинка, подозрительно похожая на бейсбольную биту. Чёрные глаза буравили Веру до самых внутренностей, спутанная грива полоскалась на ветру, как пиратское знамя. Царь. Самый желанный мужчина в мире. В каждом из существующих миров. Олег Петрович Рудов, доцент Санкт-Петербургского государственного Института истории. Вера почувствовала, как защипало в носу. Ну нет! Такого удовольствия она ему не доставит.

Вокруг костра сидел женский кружок пения. Знакомая блондинка стучала в бубен и заунывно тянула горловую песню. В ней были такие слова: оъй-оъй-оъй. Остальные меланхолично подпевали. Вера пересекла лобное место и остановилась напротив Ру:

— Доброе утро, Олег. Прекрасная погода, не правда ли?

— Фыр.

Она усмехнулась:

— Ну фыр, если тебе так удобнее. Я такую корону, как у тебя, видела в интернет-магазине «Короны и кокошники». Знаешь, у меня было много времени, пока я паспорт ждала. Сто девяносто рубликов — цена твоей игрушечной короны. «Мейд ин Чина». А накидка из леопарда — плюшевый плед из магазина «Стиль и текстиль». Это подороже, тысяча двести. Дуришь местных пиплов, да? Дурилка ты картонная.

— Фы-ы-ыр.

— Ладно, я по делу пришла. Моя флешка на сто двадцать восемь гигов у тебя? Только не ври, что ты её сжёг, я всё равно не поверю. Отдай её мне, и разойдёмся по-хорошему. И я забуду, что ты дважды меня предал — здесь, в шалаше, и там, в питерской студии. Я всё тебе прощу: и как ты меня выгонял, и как пытался выдать замуж за пенсионера, и как бросил в огонь мою любимую рубашку от H&M, — Вера набрала воздуху в грудь и продолжила: — Как дурачил пиджаком Петрищева и карнавальными линзами, как деньги мои проедал в ресторанах, как обокрал меня, пока я сардельки варила...

Зря она это сказала. Обида проснулась, накинулась и начала душить. Вера шагнула и дала Рудову пощёчину. Тот ушёл от удара, как профессиональный боксёр, но Вера зацепила корону. Она взлетела в воздух, кувырнулась над фьордом и упала на ногу Вере. По ощущениям словно кирпич упал, отнюдь не игрушечный. И хотя жёлтый тимберлендовский ботинок смягчил удар, Вера охнула и запрыгала на одной ножке. Блондинка перестала стучать в бубен. Весь женский коллектив уставился на Веру не с таким благожелательным видом, как раньше.

— Ну, извините, — сказала им Вера. — Я хотела по морде ему дать, а не корону сбивать. Это не революция, не бойтесь.

Доцент протянул руку. И столько достоинства было в его жесте, столько властности и врождённого аристократизма, что Вера наклонилась и подняла корону, чтобы вернуть хозяину. Она ощутила в руках драгоценную тяжесть, увидела, как сверкает камнями и чеканкой благородный металл. По ободу шагали цапли и утки, согбенные человечки тащили плуги, ползли жирные скарабеи и летели пчёлы. Посредине стояли два узкобёдрых широкоплечих египтянина, смотрели друг на друга и держались за руки. Между их носами выдавалась вперёд королевская кобра с раздутым капюшоном. В её глазах горели рубины.

— Что за нелепый кокошник? — пробормотала Вера. Ру наливался яростью прямо на глазах, но пока ещё терпел. — Я такого в каталоге не припомню. Я б купила для реквизита, чтобы невест фотографировать... Из чего он сделан? Не из золота же...

Вера задумчиво укусила кобру за голову. На капюшоне остался отчётливый след её зубов.

— Упс...

— Фыр!!! — заорал Ру и бросился на Веру.

Он схватил её поперёк талии и повалил на мягкий мох. Вера и опомниться не успела, как Ру сидел на ней верхом, сдавливая мощными ляжками.

— Пусти, одичалый, мне больно... — прохрипела Вера.

— Гыр-гыр-гыр!!! — Ру отобрал у неё корону, увенчал ею свои буйные кудри и потряс руками в воздухе, как вернувшийся с войны триумфатор.

— Гыр, гыр, — защебетали его жёны, — плюм, плюм.

Когтистая лапа леопарда упала на лицо Веры. Она была тяжёлой, мохнатой и пахла по-звериному остро. Не как плюшевый плед. Вера посмотрела в лицо Ру. Допустим, есть что-то общее с доцентом Рудовым, но эта дикая мощь, это стремительное мускулистое тело, этот огонь в чёрных глазах... Реальность медленно, как партизан в тылу врага, вползала в сознание Веры.

Рудов вполне мог быть обычным доцентом, а не царём каменного века. Жил себе ботаник с голубыми эмалевыми глазами, копал свои артефакты, писал диссертацию сто лет подряд. Носил пиджак и очки профессора Петрищева, пока тот рылся в своём могильнике. Может, Петрищев не возражал? Может, они друзья детства и привыкли меняться пиджаками? Потом к нему пришла некая Вера Сидоренко с сенсационной новостью о том, что Гростайн — машина времени. Доцент, не будь дурак, разнюхал подробности и ломанулся в Норвегию, где когда-то проходил практику. А про маму зачем соврал? Интроверт! Не хотел, чтоб Вера напрашивалась в гости. А кто деньги и паспорт украл?! Да в метро полно воришек, Антон предупреждал!

Вера обмякла под Ру. Доцент Рудов мог скататься в Норвегию, поцеловать Гростайн и вернуться через три дня в Питер. А Вера даже не позвонила ему, не проверила. Носилась по инстанциям, выбивая срочный загран и финскую визу. Почему она не позвонила Олегу Петровичу?! Ущемлённое самолюбие вопияло о мести? Обида самочки, которая потеряла самца после ночи любви? Внезапное помрачение рассудка?

Ру ещё сидел на ней, красуясь перед своим гаремом, а Вера предавалась самобичеванию и ужасалась содеянному. Она ввалилась в этот мир как варварша, испугала оленей и подарила аборигенкам подарки, которые могли вызвать эффект бабочки. В мозгу пронеслось: маленькая Му давится орешком, умирает молодой и не рожает сына, её род прерывается, мир развивается по альтернативному сценарию, Карибский кризис шестьдесят второго года заканчивается ядерной войной, в итоге вымирают динозавры, а виновата Вера Сидоренко. Кроме того, она глумилась над царским облачением, дала вождю пощёчину и укусила королевскую кобру.

Ну разве не идиотка?

— Ваше величество, — сказала Вера дрожащим голосом, — мне очень приятно ощущать себя под вами и, видят боги, я бы вечно так лежала, но я замёрзла...

Ру слез с неё, а девушки запели новую песню, состоящую из одних гласных и твёрдых знаков. Вера села на кочку и прижалась к Му. Та раскрыла перед ней ладошку, на которой лежали три конфетки — зелёная, жёлтая и красная. Вера всхлипнула и сказала:

— Я недостойна твоей дружбы, — но угощение взяла. — Вина из морошки хочешь?

Му улыбнулась.

— Тогда отползаем, подруга.

***

Мерзкая морось превратила пейзаж в блёклое унылое полотно, где небо сливается с морем, а море неотличимо от скал. Худших условий для съёмок трудно себе придумать. Вера горевала о потерянной флешке сильнее, чем о потерянной любви.

Они устроились в «Верином» вигваме, который стоял чуть поодаль от остальных. Му притащила целую горсть вяленых рыбок, а Вера достала из рюкзака бутылку с мутным оранжевым напитком.

— Это Олафсон мне дал. Сказал, чтоб я вас угостила. Я думала Олега Петровича подпоить и вывести на откровенность, ну, типа момент истины. Не удалось. Нет его здесь.

Вера отпила большой глоток и закусила вяленой рыбкой. Ничего, к морошковому вину подходит. По туго натянутым шкурам заколотил дождь. Му взяла бутылку и глотнула вслед за Верой. Потом крякнула, отдышалась и сказала:

— Гыр.

— Мне тоже нравится, хотя немножко крепко. Давай напьёмся? Ты — единственный нормальный человек в этом дурдоме. Запуталась я. Представь, прихожу в Институт истории, а там сидит Ру. Деловой такой, весь из себя доцент со значком ГТО на лацкане. Ну, я и наехала на него: мол, ты трахал меня на берегу Ледовитого океана в эпоху неолита, а теперь притворяешься, что ничего не было!

— Гыр?

— Вот и он сказал, что он доцент, а не король севера Робб Старк. Я сначала не поверила ему, а потом увидела голубые глаза и поверила. А потом опять не поверила, когда он тайком свалил на раскопки. Потом я приехала сюда и накинулась на вашего царя: мол, ты дурил меня треснутым очком и два раза ограбил. Корону ему поправила, кобру укусила. Блин.

— Гыр-гыр?

— Проблема в том, что я с обоими занималась сексом, но помню только, что у первого накачанное тело, а у второго крупная головка. Ну, ты поняла где... Но! Член первого и тело второго я не видела! Не могу сопоставить! Не могу доказать, что это один человек! Значит, это разные люди. Логично? Давай ещё выпьем.

Они выпили. Вера сделала четыре глотка, Му — одиннадцать.

— Хо-хо! — сказала Му.

— Хо-хо? Молодец, учи русский язык, пригодится по жизни. Скажи: «парниша». «Пар-ни-ша»!

— Пар-ни-ша.

— А-а-а, прелесть какая! Скажи: «поедем на таксо»!

— Поедем на таксо!

— Ты прямо как Эллочка-Людоедка!

— Хо-хо!

Через два часа пьяная Вера предложила:

— А давай отблагодарим Олафсона? Он такой душка, встретил меня, приютил на скале. По секрету скажу, простенькое у него бунгало. Каркасно-щитовой домик без центрального отопления. Единственное — вид на миллион долларов и «Чаша вечной любви» на заднем дворе. Ну, вино это морошковое тоже зачётное. А так-то у меня на Ваське не хуже, хоть и коммуналка. Про что это я?

— Парниша.

— Да, Олафсон! Пошли к порталу, я его имя накарябаю. Пусть хоть у кого-то исполнится мечта всей его жизни. А чего? Гростайн принадлежит тому, кто может его покарябать. Никто не может, а я могу! Я и твоё имя напишу. Хочешь в Питер? Мужика тебе найдём. Ты красивая, неграмотная и пьёшь как лошадь — что ещё нужно? Пошли!

— Поедем на таксо?

— Что?! У вас есть таксо?!

Ливень хлестал сразу со всех сторон, словно они находились в центре урагана. Знакомая погодка, питерская. Вера надела капюшон и подвязала тесёмки под подбородком. Му засмеялась, увидев её. Сама она голову ничем не покрыла, так и пошагала вдоль обрыва. Даже не шаталась. Вера сконцентрировалась и двинулась за ней. Откуда столько кочек? Главное, мягкие такие, пружинистые. Упадёшь — и катапультируешься со скалы в бурные доисторические воды.

***

На пляже ревело море. По песку струились потоки холодной дождевой воды. Вера рухнула на колени около Гростайна, остывшего и не подающего признаков жизни. Ерунда, завтра снова оживёт. Му опустилась рядом, подоткнув под себя шубку. Она казалась трезвой и заинтересованной, словно и не выпила полбутылки шестидесятиградусного самогона. Вот были девушки! Вера достала из-за пазухи остатки вина и предложила Му. Та с видимым наслаждением отпила ровно половину и вернула бутылку Вере.

— Ты моя самая лучшая подруга. Прости, что я с твоим мужем спала, — серьёзно сказала Вера.

Она допила вино, размахнулась и забросила бутылку в море:

— Знаю-знаю, кто-то наступит на осколок, заболеет столбняком, заразит всю Европу, история свернёт на другие рельсы, Франца Фердинанда не убьют, Адольф станет художником и отрежет себе ухо, в итоге вымрут динозавры, а всех собак повесят на Веру Сидоренко. Семь бед — один ответ! Ассистент! Скальпель! Сейчас я нацарапаю тут все имена, которые вспомню. Даёшь максимальный трафик между мирами!

— Хо-хо!

— Доцента Рудова тоже пущу, я девочка добрая. Когда пьяная.

Вера выщелкнула из складного ножа шило и не примеряясь вонзила в камень. Не снизу, где не видно, не сверху, где отметились предыдущие избранные, а прямо по центру, где пришлось. Трес-с-сь — сломалось шило. Вера неверяще посмотрела на огрызок и попробовала царапать им. Не вышло. Камень превратился в прочнейший алмаз. Вера огорчённо вскрикнула: «А как же Олафсон?», и начала подбирать с земли острые обломки. Он с размаху корябала ими мокрый Гростайн, но не смогла оставить даже махонькой царапины. Му, поняв, чем занимается Вера, бегала по берегу и собирала подходящие на её взгляд булыжники. Её оленья шубка насквозь промокла и шлёпала по голым ногам, волосы облепили лицо. С неба вдруг раздался гром. Сверкнула молния. Кто-то сказал зычным голосом:

— Гы-ы-ыр! Гы-ы-ыр!

Вера оторвалась от производства вероглифов и посмотрела вверх. Над ней стоял разъярённый Ру. С него потоками лилась вода, львиная грива опала, и он опять напомнил Вере доцента Рудова. Устало привалившись спиной к порталу, Вера села в лужу и вытянула ноги:

— Ру, я глупая, я пьяная, я наивная, но объясни мне, как два человека могут быть настолько похожи?! — она едва перекрикивала шум ветра.

— Гыр! Гыр! Гыр! Гыр! Гыр! Гыр! — заорал Ру, тряся кулаком у носа Веры и тыкая в портал.

— Да знаю я! Памятник под защитой ЮНЕСКО! Всемирное наследие. Но почему мне так тошно, а? Почему я вижу тебя и вспоминаю его, а когда вижу его, то вспоминаю тебя?! Почему я не могу вас забыть?! Почему вы нужны мне оба?!

— Уруру-ру-ру!!!

Вера чувствовала, как дождь заливает глаза, а в крови бурлит оранжевая морошка. Она сидела в луже, ругалась с местным царём, на голове которого блестела настоящая фараонская корона, а сама думала, как здорово было бы с ним переспать. Ещё разок. Всего один раз. А после сбежать в своё время и уехать в Питер. Заняться свадьбами, корпоративами и детскими садиками, наладить свою непутёвую жизнь, раны зализать. А потом, когда попустит тёмная страсть, можно будет вернуться и спокойно провести съёмку. Например, следующей весной. Слушая вопли вождя, Вера скользила взглядом по его мокрым мехам, скрывавшим косые, дельтовидные и прочие заманчивые мышцы. Пусть их сейчас не видно, но Вера знала, что они там. А это что? На меховых штанах не было застёжки: на месте ширинки зияла аккуратная мохнатая щёлка. Вера захохотала. Во всё горло, как сумасшедшая. Сотрясаясь в приступе смеха и утирая слёзы, она провыла:

— Твоё величество... у тебя ширинка расстёгнута...

Ру посмотрел туда, где у него могла быть ширинка, живи он в двадцать первом веке. И Вера поймала этот взгляд. Ру попытался изобразить, что никуда он не смотрел, но было уже поздно.

Вера открыла рот.

Вера закрыла рот.

Вера слепо зашарила вокруг себя в поисках чего-то тяжёлого.

Вера встала напротив доцента, сжимая в руках по булыжнику. Присела на согнутых ногах, как борец перед нападением. Ру стоял не защищаясь.

— Ах ты, с-с-скотина лживая! — прошипела Вера. — Да как ты мог? Я же со всей душой! Я же тебе доверяла!

— Вера, ты не оставила мне выбора! Ты обложила меня красными флажками, как загнанного волка!

— Ах, ну конечно! А просто сказать, что ты историк-доцент, ты не мог? Ещё летом, когда я попала сюда в первый раз!

— Нет, не мог! Ты же вела себя как психованная! Жажда славы, денег, недотрах и общая жизненная неадекватность — вот твои диагнозы. Как я мог такой женщине доверить дело всей своей жизни?!

Вера шлёпала губами, как вытащенная на берег рыба, и глотала дождевую воду:

— Однако, моя общая жизненная неадекватность не помешала тебе меня трахнуть! Дважды!

Доцент скривился:

— Поверь, если б я нашёл другие способы отобрать у тебя флешку и паспорт, я бы ими воспользовался.

— А вот сейчас было обидно! — сообщила Вера и бросилась на Олега Петровича.

Олафсон был прав, силы не равны. Но прежде чем фальшивый вождь скрутил Веру, та успела нанести несколько чувствительных ударов по меховой груди. Достать до лица не вышло, Олег Петрович двигался как чёрт. Они катались по мокрому песку и пыхтели. Золотая корона отлетела к самой кромке берега, и волны облизывали её пенными языками. Вера двинула доцента между ног:

— Отдай флешку, скотина.

— А ты отбери, — предложил Олег Петрович и укусил Веру за нос.

Не очень больно, но ужасно оскорбительно. Вера взвыла:

— Я заявлю на тебя в полицию! За мошенничество, кражу и злоупотребление доверием! Тебя посадят в камеру к маньякам, и они тебе отомстят!

— Ах, вот ты какая! Надо было сразу тебя грохнуть, а не возиться, как с расписным самоваром!

— Это ты-то возился?! — Вера плюнула в него, но оранжевые от морошки слюни упали обратно на лицо. — Ты всегда меня ненавидел!

— Неправда! Я всего лишь пытался тебя нейтрализовать. Выиграть немного времени, чтобы закончить свою работу! А ненависти у меня нет.

— Есть! Когда ты трахал меня в первый раз, то руки выворачивал, а второй раз высунул из пижамы только кончик члена. Это по-твоему, не ненависть? Не презрение, не желание меня унизить?

— Нет! Это стратегия! В первый раз мне нужно было, чтоб ты имя своё забыла, а второй раз я боялся, что ты меня узнаешь! Я был вынужден так поступать! Я вообще! Не так! Трахаюсь!

— А как?

Похожий на гигантскую облезлую мышь, Олег Петрович сидел на Вере и смотрел на неё воспалённым взглядом. Вера шумно дышала всей грудью. Она облизала губы, сплюнула дождевую воду и сказала, подводя итог:

— Ты даже ни разу меня не поцеловал.

А потом, как в замедленной съёмке, она увидела приближающееся бородатое лицо, горящие глаза и жёсткие губы. Вера зажмурилась. Через мгновение её коснулись таким нежным поцелуем, что она не поверила собственным ощущениям. Чтобы в них разобраться, Вера открыла рот и подставила его под требовательно-ласковый нажим. Голова закружилась, шум дождя растворился в шуме крови.

— Хо-хо, парниша, — послышалось откуда-то сверху.

Олег Петрович поднял голову, Вера открыла глаза. Над ними стояла Му и протягивала корону. Рядом с ней стояли два оленя с унылыми мордами. Шторм затих, умчался в открытое море, из-за скал блеснуло тусклое сентябрьское солнце. Олег Петрович встряхнул корону, обрызгав и Му, и Веру, и себя. Нахлобучил её по-дембельски на макушку и сказал:

— Ладно, чего мы в луже лежим? Пошли домой.

— Поедем на таксо? — спросила Му.

— Нет, на своих двоих, — ответил он. — А кто будет издеваться над шаманками, поить их самогоном, кормить разноцветной гадостью и учить дурацким словечкам, того я отшлёпаю.

***

Олег Петрович отправил Му в посёлок, а Веру повёл дальше, за каменистый изгиб горы. Там, на тундровой полянке в зарослях черничника, стояла серо-бурая палатка, совершенно неотличимая от рельефа местности. В пятидесяти метрах над ней на скале шумела «Чаша вечной любви», а с обрыва открывался вид на океан.

— Вот он, тайный бункер многожёнца, — Вера шмыгнула носом.

— Ну, почему же тайный? — спросил Олег Петрович, пропуская её внутрь. — И хватит инсинуаций по поводу многожёнства, ты ничего не знаешь о структуре общины. Ты видела в посёлке хоть одного ребёнка или беременную женщину? То-то же. Тут никто ни с кем не спит, у общины другие задачи.

— Какие? — спросила Вера, оглядываясь по сторонам.

— Ритуально-церемониальные. Девушки — шаманки северных племён, приезжают сюда по своим шаманским делам. Воскуривают травы, собирают грибы, песни поют. А мужчины вырезают петроглифы. В общем, нечто вроде центра по обмену опытом.

— Если никто ни с кем не спит, зачем ты пытался выдать меня замуж?

— Чтобы занять тебя хоть чем-то, кроме беготни по берегу и фотографирования! Потом бы портал открылся, и я бы тебя выбросил. Хотел обойтись малой кровью.

— Ясно. А ты здесь кто?

— Гранд-шаман, покоритель серой скалы. Зря смеёшься, ты тоже гранд-шаман. Поздравляю, это высочайший титул. Шаманки и камнерезы поклоняются тем, кто умеет ходить через «Врата вечной любви».

— Ахах, Гростайн — «Врата вечной любви»? В пару к водопаду?

В просторной палатке хватило места для большого раскладного стола, на котором лежал серебристый макбук и теснились стопки книг. У стола приткнулось парусиновое кресло, под столом блестел красный бок генератора «Хонда». Дальше по левую руку стояла деревянная кровать — похоже, икеевская, Вера такие видела, когда покупала бельё. Застелена она была весёлым покрывалом в стиле кантри. Над кроватью висела гитара. В центре палатки попыхивала жаром печурка, а справа у Олега Петровича было нечто вроде кухни: грубо сколоченный стол, полки с крупами, консервами и бутылками, переносной ящик-холодильник. В самом углу прятались снегоступы и лопата. Если с доцентом что-нибудь случится и его добро попадёт в руки аборигенов, то эффекта бабочки не избежать. Этот мир обречён.

— Баня и санузел в соседнем помещении, — сказал Олег Петрович. — Коньяк будешь? Есть твой любимый «Хеннесси». Из дьюти-фри.

Надо же, запомнил.

— Для меня, что ли, купил? — спросила Вера, разглядывая кемпинговые лампы, выстроенные в ряд.

Олег Петрович пожал плечами:

— На всякий случай. Иди в баню, я утром воды нагрел. Помойся, согрейся, а то ещё заболеешь.

— А после бани ты меня трахнешь, — предположила Вера.

— А не надо?

— Боюсь потом не досчитаться шапки или ботинок. Или ещё чего-нибудь, что тебе в голову взбредёт. Ты же клептоман.

Вера стояла гордо выпрямившись, хотя зубы постукивали от холода. Олег Петрович порылся в ворохе бумаг и молча протянул конверт из плотной коричневой бумаги. Вера заглянула: пачечка европейских банкнот, стянутая резинкой, красная обложка паспорта.

— А флешка на сто двадцать восемь гигов?

Олег Петрович вытащил её из ноутбука, задумчиво покрутил в пальцах и сказал:

— Ты лучший фотограф из всех, кого я видел. У тебя талант, Вера.

— Я знаю. Отдай флешку!

— Я хочу использовать твои фотографии в своей диссертации.

— А я хочу миллион баксов и Данилу Козловского, — Вера требовательно протянула руку.

Олег Петрович нехотя положил флешку на раскрытую ладонь.

— Смотри, я тебе её отдал, — сказал он, — но сейчас я кое-что расскажу и попрошу вернуть её обратно. И ты сделаешь выбор. Договорились?

— Договариваться с тобой — себя не уважать, — буркнула Вера, но уши навострила.

— Версия о том, что Гростайн — портал в другое измерение и на нём начертаны имена избранных — самая старая и распространённая. Проблема в том, что никто не знал, куда именно ведёт портал и как расшифровать эти имена, — они слишком длинные и необычные. Я единственный знал, куда ведёт Гростайн. Зато я не верил в теорию имён, потому что моего имени в списке не было. Я кучу времени убил на эту головоломку! А когда ты сказала, что написала «Верунчик+Ру», у меня в мозгу щёлкнуло: все эти имена сдвоенные!

Олег Петрович скинул промокшую малицу и остался в облегающей термофутболке с длинными рукавами. Развязывая тесёмки на штанах, он продолжил:

— Я кинулся проверять это предположение и смог прочитать египетскую пару имён. Это прорыв, Вера! У меня родилась новая гипотеза — тогда, после нашего похода в Макдональдс. — Он остановился напротив неё и серьёзно посмотрел в глаза: — У шаманок есть легенда, что влюблённые могут путешествовать между мирами, если их любовь достаточно крепка. Я и забыл эту дурацкую легенду, но после общения с тобой вернулся и провёл новые исследования. Оказалось, шаманки давно заметили феномен: из Гростайна выходят парами. Только я пришёл один. И ты.

Мокрые штаны шлёпнулись на пол, Олег Петрович остался в трусах. Обычных трикотажных боксёрах, не утеплённых. Вера с трудом оторвалась от их созерцания и спросила:

— И что это значит?

— Это значит, что поодиночке мы можем двигаться по временной шкале лишь туда-сюда, как маятники. — Рудов изобразил указательным пальцем движение маятника. — Из современности — в то время, когда ты вырезала наши имена. Потом обратно. Ну, плюс-минус. А вдвоём мы сможем перемещаться во времени, куда захотим. В любую эпоху! — Указательный палец нарисовал бесконечную хаотическую линию. — Это и есть моя гипотеза. Гростайн — мифические «Врата вечной любви». Машина времени для влюблённых!

Олег Петрович подождал реакции Веры, но та была слишком ошарашена, чтобы сформулировать свои мысли. Олег Петрович продолжил:

— Представь, мы сможем увидеть гладиаторские бои в Риме и послушать проповеди Христа. Мы сможем поучаствовать в Варфоломеевской ночи и посмотреть на казнь Марии-Антуанетты. Только представь! Мы сможем прокатиться на «Титанике»...

— И утонуть, — перебила Вера. — Мы же не можем взять с собой Гростайн, верно? Это же не портативная машинка времени, которую надеваешь на руку, как часы, и активируешь в нужный момент.

— Да, придётся много странствовать. Но не факт, что Гростайн такой один. Я думаю, их много. Послушай, Вера! Если ты согласна разделить со мной жизнь, полную приключений и опасности, — верни мне флешку. Осенью я допишу докторскую и прославлюсь как исследователь Гростайна. Ты тоже не будешь забыта, я упомяну тебя в предисловии как автора снимков. Ну, или как соавтора, чёрт с тобой. А потом мы отправимся в долгое путешествие. И все фотографии, которые ты сделаешь в прошлом или будущем — не знаю, куда нас занесёт, — будут принадлежать тебе одной. А я займусь любимой историей. Как тебе план?

Вера расстегнула куртку: её бросило в жар. Надо действительно глотнуть коньяка и принять горячий душ, а то и заболеть недолго.

— Олег, ты думаешь, я совсем дура?

— Почему?

— Я должна отдать тебе славу ради будущих фотографий «Титаника»? Но ведь это я начертала наши имена! Благодаря мне мы здесь!

— Но я здесь на десять лет раньше! И я разгадал, по какой причине мы здесь. Я раскрыл тайну Гростайна.

— У тебя нет никаких доказательств! Я вообще не верю, что можно путешествовать по времени куда захочешь, — и снова хаотическая линия нарисовалась в воздухе.

— Видишь эту золотую корону с королевской коброй? — тихо спросил Олег.

— Ну.

— Мне подарила её юная Клеопатра, когда путешествовала со своим возлюбленным жрецом.

Вера вскрикнула от неожиданности:

— Здесь была Клеопатра? Она подарила тебе золотую корону?!

— Да. Мы не смогли нормально поговорить, потому что не понимали друг друга, но в конце концов нашли универсальный язык общения.

— Я никогда не поверю, что Клеопатра подарила тебе свою корону! Или она ещё большая дура, чем я, — отчеканила Вера, успокаиваясь.

Всё это одна большая ложь. Хитрый доцент задумал обдурить её в третий раз, заставить молчать до защиты диссертации. Не выйдет! Вера стиснула флешку в кулаке.

— Она не дура. Просто ей понравилось, как я её... как я с ней... — в Олеге Петровиче внезапно проснулся питерский интеллигент.

— Ты её...?!

— Да. Ей захотелось, и я счёл возможным...

Вера мгновенно поверила во всю историю. От начала и до конца. Обмякла вся, пальцы, державшие флешку, расслабились. Что значит одна корона для божественной фараонши? Пыль межзвёздная. Что значит неописуемое, изысканное, пикантное, нежное и острое удовольствие для того, кто ценит удовольствия жизни превыше всего? Ответ очевиден. Вера тоже заплатила за секс с Олегом Петровичем высокую цену, и ни разу не пожалела.

Видимо, Олег Петрович прочитал Верины чувства на её лице. Он протянул руку и мягко спросил:

— Вера, что ты выбираешь: опубликовать фотографии и сорвать мне научное открытие или путешествовать по всему миру и по всем временам? Налегке: только ты, я и твоя фотокамера. Обещаю носить штатив.

Вера не колеблясь отдала флешку. Уточнила:

— А леопардовое манто тебе жрец подарил? Как же их вечная любовь?

— Не знаю, у них не было разногласий по этому поводу. На редкость дружная парочка, — ответил Олег Петрович с таким бесстыдным намёком, что Вера взревновала. — А вот те масоны, которые приходили, чтобы выкопать Гростайн и отвезти его в Америку, постоянно ругались. Не думаю, что они спали друг с другом. Может, их связывала вечная платоническая любовь?

— Масоны?!

— Да, еле отбился. Единственная настоящая и вечная любовь, которую я видел, была у Спартака и его жены. Но они недолго здесь гостили: залечили раны и отправились в свой век. Мне пришлось купить им антибиотики и лыжи.

— Твоё предложение насчёт коньяка ещё в силе?

***

Олег не соврал, он действительно трахался не так, как в предыдущие разы: не как призовой жеребец Ру, и не как питерский доцент-ботаник, решивший расстаться с девственностью в тридцать лет.

Его прикосновения были смелыми, но неторопливыми, трепетными, но жгучими. Всё сбылось: и долгие поцелуи до головокружения, и обоюдоострые оральные ласки, и серия затяжных оргазмов, среди которых был тот самый, ни на что не похожий и очень влажный.

Вера потеряла счёт времени и забыла, куда положила флешку, но это её больше не тревожило. Они с Олегом не сказали друг другу ни единого слова любви, но и так всё понятно было. Иначе Гростайн бы их не пустил. И от этого понимания теплело в груди и губы растягивались в счастливой улыбке. Немного пугало слово «вечность», но египетский пример в некотором смысле воодушевлял и примирял с действительностью.

— Вера! Быстро вставай и одевайся! Я совсем забыл про ужин! Мы не должны опоздать.

Вера разлеглась на кровати, как морская звезда:

— Да ну, переться куда-то. Давай консерву откроем. У тебя шоколадки нет?

— Есть. Но ужин — это святое. Давай-давай!

Олег кинул на кровать Верины джинсы.

— Олежек, ты просто повёрнут на еде, ты в курсе? Ты жрёшь всё, что не приколочено. Я не знаю, как мы тебя прокормим...

— При чём тут еда? Мы опаздываем на церемонию посвящения. Ты должна спеть что-нибудь перед остальными членами общины. Это очень важный ритуал, некогда объяснять.

— Что? Кружок хорового пения?! С детства ненавижу. Только через мой труп.

— Увы, это неизбежно. Где твои трусы?

— Я не умею петь!

— Вера, я не в консерватории прошу тебя выступить! Ты споёшь в тесном шаманском кругу какую-нибудь песенку, хоть «В лесу родилась ёлочка». Я подыграю тебе на гитаре, они подпоют. Это важная часть жизни шаманской общины. А потом мы съедим вкусного жирного палтуса, которого я вчера закоптил. Ты же любишь палтуса? Ну что ты на меня смотришь, как солдат на вошь? Пойдём, тебе понравится!

Вечернее солнце ласково пригревало, умопомрачительно пахло копчёным палтусом и влажной осенней тундрой. Море после дневной бури успокоилось, на подсохшем берегу паслись чайки, выклёвывая планктон. Тоже захотелось есть.

Девушки с бубнами уже сидели вокруг костра, подкидывая в огонь ароматные веточки. Они дружелюбно подвинулись, когда к ним подошли Вера с Олегом. Сердито пыхтя, Вера плюхнулась на кочку и запела злым речитативом: «Всё для тебя — рассветы и туманы, для тебя — моря и океаны...» Олег, закусив губу и сохраняя невозмутимое выражение лица, быстро подобрал аккорды. «Лишь для тебя горят на небе звёзды...» Блондинка начала постукивать в бубен, Му радостно подхватила ритм. Вера расслабилась: всё оказалось не так страшно, как ей представлялось. Её охватило чувство изумительного единения с природой и обществом. Любовь затопила её душу и перелилась через край. Она положила руку на колено Олегу, благодаря за прекрасный аккомпанемент, и улыбнулась подружке Му. Последний припев «Для тебя, лишь для тебя» допели все хором.

Конец

Нет, не конец

Эпилог

Олег Петрович Рудов защитил диссертацию и стал профессором. Его труд произвёл такой фурор, что был тут же засекречен правительством, перед которым открылись новые заманчивые возможности, связанные с политическим, экономическим и общественным мироустройством современного общества. Так что от славы Олег и Вера получили лишь огрызок, зато денег заработали преизрядно. Специально для них в Институте истории (под патронатом кое-кого) был создан тайный Отдел Любви, финансирование текло рекой, перспективы открывались самые радужные.

Вера вернула Антону пятьдесят тысяч рублей и подарила Фрее альбом наскальной живописи с автографом. Тамаде пришлось искать нового свадебного фотографа. Петрищев вылез из Карельского могильника и отправился искать Карельские Гростайны. Местные рассказывали, что в Карелии дофига странных каменюк.

Профессор Олафсон завязал с алкоголем, перестал шляться по музею и все душевные силы бросил на то, чтобы влюбиться. В нарушение всех инструкций и в сговоре с профессором Рудовым, Вера выдала Олафсону государственную тайну. Рассказала, что только истинно влюблённые могут пользоваться машиной времени.

По вечерам Вера с Олегом отрывались от постельных упражнений, которые им предписали для укрепления их бесценной любви, и составляли список вещей, которые понадобятся им в Древнем Египте. Это был первый пункт в их программе путешествий, утверждённой на самом высоком уровне. Вера мелким почерком исписывала страницу за страницей: широкоугольный объектив, телевик, крем SPF 50, портретник, два штатива, пять коробок «Рафаэлло», три софт-бокса, пистолет системы Макарова, вакцины против яда королевской кобры, литр французских духов, Павлово-Посадские платки и шоколад фабрики Крупской на подарки. Аборигены такое любят. Олег же считал, что золотой короны и леопардовой накидки ему хватит. Главное — любовь.

Теперь конец

Содержание

Содержание

Cover Page

Содержание

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5