CoverPage

Обложка

Лапушка

Тару Халла

Глава 1

Глава 1

Юлька ещё зимой познакомилась с Валерой на вишнёвой девятке. В то время это круто считалось, даже песня была. Мелкий, ей по плечо, он запал на неё — подарки дарил, в рестораны водил. Она тоже на него запала, хотя стеснялась его роста. Говорила, впервые в жизни влюбилась. По ней заметно было. На восьмое марта он обещал романтический вечер, но когда она позвонила, сказал, что позарез нужно друга встретить в аэропорту, а самолёт задерживается, и все планы рушатся. Конечно, Юлька до слёз расстроилась, но Валера сказал, что встретит друга и сразу к ней в общагу заедет, чтобы время не терять. И, заодно, нет ли у Юльки красивой подруги для его друга? Только красивой. Ну, Юлька ответила, что есть Ирка. На самом деле я не красивая, просто — лучшая подруга.

Я тогда не собиралась никуда, мы с девочками в блоке праздничный стол готовили, но согласилась ради подруги. Когда Валера ввалился с букетом цветов для Юльки, а следом вошёл высокий кудрявый мужчина с чёрной собакой, — интересно, как их вахтёрша пропустила? — я подумала, что правильно согласилась.

— И кто из вас Ирка? — кудрявый обвёл глазами комнату, где нас пятеро сидело, и остановился на мне. — Ты. Угадал?

Трудно не угадать — все в домашней одежде, только мы с Юлькой в сапогах. Мужчина потрепал своего пса: «Хэл, поцелуй девочку», и мне пришлось закрываться руками от мокрого языка. Животное здоровое, но глупое.

Валера привёз нас домой к Демидову. Собрали стол — салями, конфеты, шампанское, Наполеон. Импортные сигареты. Мы с Юлькой пригубили шампанского — почти не пили тогда, — а мужики хорошо так прикладывались. Мужики — лет по тридцать им было, может, даже больше. А Хэл, наоборот, щенок — прыгал на всех, как ненормальный, колбасу выпрашивал. Надоедливо звонил телефон — хозяин не поднимал трубку. Юля зазвала меня в ванную носы попудрить, спросила, останусь ли я здесь одна, если они уедут? Она с Валерой поговорила, и он ручается, что Юра не будет приставать, если я не захочу. Я сказала, что не боюсь, это Юлька у нас девственница… Два месяца с Валерой встречается и никак не переспит.

Как только дверь за ними закрылась, Демидов прижал меня к стене. Его губы пахли коньяком и табаком, а щетина кололась.

— Тебе сколько лет, лапушка?

— Восемнадцать, — соврала я.

Он хмыкнул и задрал короткое платье, коленом раздвигая ноги. Вырвалась:

— Можно в ванную?

Выпустил:

— Иди, только быстро.

В ванной меня заколотило от нервов. Прошлым летом я потеряла свою первую любовь. И много чего другого тоже. Когда в одном полотенце я вернулась в комнату, диван был разложен, а Демидов с кем-то по телефону разговаривал: «Да я говорил Грановскому, что никто не даст разрешения, это же целый леспромхоз! Нет, сука, ему надо было в эту байду с немцами ввязаться… Казино? Да, а откуда ты слышал?» Увидел меня и кивнул в сторону дивана. Я легла и выбросила из-под одеяла полотенце, а Демидов смеялся глазами.

Он весело удивился, когда снял брюки: «Ебитская сила, в самолёте у меня ещё были трусы, я точно помню! Куда нахрен они делись?» После душа нырнул ко мне и прижался всем телом, согреваясь. Снова зазвонил телефон — беспокойно, настойчиво. Юра шептал: «Лапушка моя, хорошая моя». Но я совсем сухая была, и он не стал делать мне больно. Ушёл на кухню и принёс коньяк и блюдце с ломтиками лимона. Налил в стакан на два пальца и заставил выпить. Я не отказалась. Дыхание спёрло от крепости, и Юра сунул мне в рот кружок лимона:

— Лапушка, ты делала это раньше?

— Конечно, — скривилась от кислого.

— Сколько раз?

Огонь из желудка разлился по всему телу, и я улыбнулась:

— Это неприличный вопрос!

— Ах, так? Ну, держись тогда.

Стянул с меня одеяло, склонился между ног. Этого я точно не ожидала. Лицо сразу загорелось — и от коньяка, и от всего. Сказала строгим голосом, чтобы понял:

— Не надо этого. Пожалуйста, не надо, — я отпихнула кудрявую голову.

— Не дёргайся, я лучше знаю, что тебе надо.

Потом я поняла, что он прав. Позже я поняла, что он вообще всегда прав. Я в ту ночь совсем не спала. А он спал немного — в перерывах, наваливаясь жаркими руками и ногами, даже во сне не отпуская меня. Телефон больше не звонил, но глубокой ночью кто-то начал звонить в дверь. Долго так трезвонил, а потом заколотил ногами. Демидов вздохнул и пошёл открывать. Мне только женский голос был слышен. Женщина истерически чего-то требовала, ругалась и плакала. Хотела прорваться в комнату, но он не пустил. Я под одеяло залезла, думала, это жена. Они потом на кухню прошли, где Хэл был заперт, и долго разговаривали. Я решила, мне надо уйти, и высунулась в прихожую. Демидов заметил:

— Быстро обратно в постель!

Но я её немного разглядела. Старше меня раза в два, блондинка. Она уже не плакала. Мне показалось, они целовались в темноте на кухне. Он её проводил и вернулся ко мне. Выключил лампу — уже светало. Снова целовал меня всю, так медленно, так нежно, что сил никаких не хватало…

Когда проснулась, его не было. И чёрного Хэла тоже. Записка на подушке: «Уехал по делам. Приеду, когда освобожусь.» Оказалось, он меня запер в своей квартире. И ладно, всё равно суббота. Послонялась немного и начала убираться. Посуду помыла, полы в комнате. Диван собрала. Пошарила по шкафам — женских вещей нигде нет, это хорошо. Потом лежала в ванной с бокалом шампанского и красивым глянцевым журналом про кино. Демидов всё не возвращался. Я уже родителям по межгороду позвонила, и подругам, чьи телефоны помнила, и даже Валере, чтобы с Юлькой поболтать. Обнаружила видеомагнитофон и смогла включить его. Зависла с открытым ртом: тогда я впервые посмотрела порнофильм, местами подташнивало.

Он так и не вернулся в тот день. В воскресенье я собиралась просить Юльку с Валерой мне помочь, но неожиданно пришла какая-то девчонка, открыв дверь своим ключом. Совсем малолетка, но материлась как сапожник. Сразу налетела на меня: кто я такая, что здесь делаю? Я ответила, что Демидова жду. Она начала ржать: Демидов вчера улетел в Свердловск и позвонил ей, чтобы она за квартирой присмотрела. Оказывается, она соседка и следит, если чужие около квартиры трутся.

— В Свердловск? А про меня он ничего не сказал?

— Про собаку сказал, что бывшей отвёз, а про тебя — нет. Да забыл он про тебя! — И снова этот противный смех.

Главное, она такая хорошенькая была, просто куколка с белым каре и голубыми глазками, а разговаривала, как подзаборная девка. Её Анной звали. Пошли к ней в квартиру, и она накормила меня тушёным мясом, таким переваренным, что волокна во рту таяли. Я с жадностью ела, а то от салями живот уже болел. Анна похвасталась, что сама готовила мясо, а я спросила, чего ж так переварено? Она покривила розовые губы и нехотя ответила:

— У бабки зубов нет. Она сейчас на дежурстве в тубдиспансере, а я по дому. Надо ей зубы делать, а денег нет. Юрий Георгиевич обещал дать.

— Что, спишь с ним?

— А-а-а! Он, сука, не соглашается! А ведь я красивая! Я его давно развожу, но он говорит, что не спит с малолетками. Поэтому я пока с другими… сплю… — закончила она горько.

И сама засмеялась от того, насколько жалко это прозвучало. М-да, ей бы тоже не мешало зубы сделать, несколько выбито, что ли…

В общагу пришлось идти пешком: денег ни копейки. Машины сигналили, такое короткое на мне платье. И курточка джинсовая лёгкая, и без шапки, а холодно ещё было, начало марта. Зато проветрила голову. Решила никогда больше с ним не встречаться. Лапушка, лапушка. Он хоть помнит моё имя? Запер в квартире и забыл. В кармане лежала визитка, которую я вытащила из пачки в шкафу, а в теле плескалась память о первом оргазме. Демидов Юрий Георгиевич, генеральный директор ООО Энергия. Телефон рабочий, телефон домашний. Тридцать два года. День рождения — 18 апреля. Разведён. Высшее экономическое. Когда убиралась, в шкафу мне попались документы. Не то чтобы я их специально искала...

Глава 2

Глава 2

Юлька не переспала с Валерой в ту ночь. Что-то не складывалось у них в этом плане. Она насела с расспросами, и пришлось рассказать о нас с Демидовым. Да, было, да, много раз. Да, лучше, чем с тем, который разлюбил меня прошлым летом. Приблизительно в миллион раз. Юлька так расстроилась, что едва не плакала:

— А как же я? Ирочка! Миленькая! Я тебя умоляю, побудь с нами одну ночь! Мне с тобой не страшно будет! Ну, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

— Ты с ума сошла! Зачем я тебе?

— Ты мне нужна! Я тебя умоляю! Ты будешь меня за руку держать.

— Ты идиотка?

Но Юлька не отставала. Несколько дней мозг выедала, и эти её голубые умоляющие глаза. Она на год младше остальных была: с шести лет в школу пошла. Мы из одного города, поэтому и сдружились. Когда Валера начал просить о том же, я согласилась. Пожалела его: мелкий, ранняя лысина...

В выходные поехали к нему. Сначала сборник видеоклипов по видику смотрели. Валера суетился, сладости нам подносил, закуски какие-то. Он в общепите работал. Юлькино лицо пылало, как пионерский галстук. Наконец, улеглись на один диван — я одетая и на самом краю, отвернувшись от них. Музыку погромче, свет выключили. Они там барахтались, мягкий диван прогибался, и я боялась скатиться к ним. Ванесса Паради пела про таксиста Джо. Вдруг Юлькина горячая лапка цапнула меня за спину, и я подала ей свою руку, не оборачиваясь. Она переплела пальцы с моими и так больно стиснула, что я застонала. Идиотка! Я смылась, когда они угомонились, уже под утро. Юлька только в понедельник появилась перед парами. Честно говоря, я не узнала её. Невероятно, до боли в глазах, ослепительно хороша. Рождение сверхновой. Кинулась меня обнимать, закружила по комнате, подарила кучу подарков: от них с Валерой. Два идиота.

Демидов объявился неожиданно. Я шла по коридору с горячим чайником, а из-за поворота бешеный Хэл выскочил. Я успела скрыться в комнате, заперлась. В женское общежитие вообще-то запрещено входить мужчинам без разрешения воспиток, но Демидов обошёлся без пропуска. Я с колотящимся сердцем стояла у двери, а Демидов с той стороны рассказывал:

— Слушай, Анька тебе наврала — она ревнует меня, дура мелкая. Я звонил тебе в субботу, но телефон постоянно занят был. Ты с кем трещала несколько часов? Тогда Аньке позвонил: попросил выпустить тебя и извиниться. И улетел, очень срочное дело. Напился, конечно, в самолёте, а в гостинице сразу вырубился, измотала ты меня в предыдущую ночь… Я думал, Анька тебя выпустила. Лапушка, открой. Я вчера вернулся. Я устал, соскучился и хочу жрать. Поедем в ресторан?

Моё сердце дрогнуло. У него был такой извиняющийся голос, да и Хэл подтявкивал жалобно. Открыла дверь. Демидов в красивом костюме с галстуком, волосы аккуратно зачёсаны назад, и пахнет французским одеколоном, который я у него в ванной видела. Он сразу же сгрёб меня, впился в губы и потащил к ближайшей кровати. Попова, которая таилась в комнате, тихой мышкой шоркнула за дверь. Она считала нас с Юлькой кем-то вроде элитных проституток. Я отпихнула Демидова:

— Мне собраться надо.

— Двадцать минут. Где твоя кровать? Хочу полежать.

Я кивнула на койку, хотя не люблю, когда кто-то садится на мою заправленную кровать. Демидов не просто сел, он с наслаждением рухнул и вытащил из-под задницы книжку:

— «Сто лет одиночества». Ох, ни хрена себе, что пэтэушницы читают!

Я обиделась:

— Это техникум. Я сюда на бухучёт после десятого класса поступила, а в школьном аттестате у меня всего две четвёрки. Я не дура.

— А чего в универ не поступила?

— Баллов не набрала. Да какая разница, мне скорей работать надо, никто долго кормить не будет.

Демидов дёрнул бровями и ртом, соглашаясь с доводами, и закурил. Я не сказала, что на запах дыма может воспитка прибежать, и ушла в душ. Когда вернулась, воспитка и впрямь сидела в комнате, о чём-то щебеча и лаская Хэла так страстно, будто это мужчина её мечты. Демидов всё так же лежал на кровати, качая блестящим итальянским ботинком. Курил, улыбаясь и выпуская дым красивыми колечками. Меня как чёрт дёрнул, я сняла халат и начала одеваться при них. Юра подавился колечком. Забыл улыбаться.

Перед общагой стояла белая иномарка, я узнала значок мерседеса на капоте. 32-17 КЛМ. Я засмеялась:

— Какой смешной номер!

— Почему? Обычный номер.

— 32. 17. Ничего не напоминает?

Мы сели в машину, и Демидов посмотрел на меня, как на больную.

— Юра, это наш возраст! Смешное совпадение!

— А говорила, что восемнадцать… — больше ничего не сказал.

В ресторане «Огни Севера» я до того не была, зато Демидова там знали хорошо. Поздоровался почти со всеми в зале за руку, с некоторыми обнялся. Меня представил: «Это моя лапушка Ирочка». Неловко. Большинство мужчин тоже были в компании молоденьких спутниц. Одну из них я узнала: поступали вместе, и обе не прошли. Это она научила меня правильно ставить ударение в слове «звонит», у неё мама завуч в школе. И про "одеть Надежду" тоже она рассказала. Рядом с ней крупный мужчина: весь в золотых цепях, бритый налысо и с наколками на жирных пальцах. Надо бы поболтать с Ленкой-пенкой, она моя землячка.

Демидов ничего не заказывал, официант сам принёс несколько блюд. Мы оба накинулись на еду, не забывая угощать пса, сидящего под столом. Тогда постоянно есть хотелось. Продукты по талонам, а у меня прописка не местная — мне талоны не давали. Правда, родители присылали сахар, рис, консервы. Демидов подкладывал вкусные кусочки и подливал шампанское. Когда приехали к нему, я свалилась от обжорства на диван и попросила меня не трогать.

— Размечталась. Не трогать её. — Он принёс плед. — Отдыхай пока. Ко мне народ сейчас придёт, нам дела порешать надо, а ты можешь спать или книжку почитать, у меня тут есть несколько. Булгакова дать?

— Я же вам мешать буду! Может, мне уйти?

— Кому такая лапушка может помешать? Главное, не строй мужикам глазки. Обещаешь?

Действительно, человек шесть пришли с бумагами и коньяком. Пили, дымили бесконечно и разговаривали всё громче и громче. Я лежала на диване с романом, который уже читала раньше, а Демидов сидел рядом, иногда откидываясь на меня спиной. Словно прикрывая от всех. В ногах у меня устроился горячий Хэл. Громкие разговоры, бесконечная музыка по видео — я погружалась в сон. Прикасалась к спине в белой рубашке и засыпала. Сквозь сон слышала: Гольдберг то, Гольдберг это, всё получится, если мудак Гольдберг подпишется. Демидов собирался открывать казино в центре города — первое в республике. Нужны были деньги и помощь влиятельных людей. У Гольдберга были деньги и влияние, но они с Демидовым не ладили. Какая-то крупная ссора в прошлом.

Он разбудил меня, когда все ушли, часа в три ночи. Открыл настежь балконную дверь, чтобы проветрить. Ещё сонная, приняла душ и увидела на полочке бархатную резинку с длинным светлым волосом. Демидов вчера приехал из Свердловска, неужели женщину успел привести? Взяла резинку кончиками пальцев и вынесла на кухню брезгливо, как дохлую мышь. Выкинула демонстративно в мусорное ведро. Он сказал:

— Наверное, соседская Анька забыла, она заходит иногда, прибирается. Я ей плачу.

Промолчала, что убиралась я, а у Аньки волосы слишком короткие. Но на душе заскребло. Кто я ему? Одна из многих? Он был такой уставший, глаза красные от дыма. Или не спал прошлой ночью из-за длинноволосой блондинки? Без пиджака, но в рубашке и галстуке. Я подошла и развязала галстук. Он дул мне на чёлку, пока я расстёгивала пуговицы. На манжетах очень туго. Взялась за ремень, долго возилась, прежде чем расстегнула. Внутрь не рискнула руки совать, видела, что стоит. Он сдвинул в сторону пепельницу, чашки с недопитым кофе, коробку конфет, несколько папок, калькулятор, разорванный блок Мальборо, газеты. Поднял и усадил на край стола. Окно без штор, и я видела наши отражения в тёмном стекле. Мы были такими красивыми. Когда он склонился надо мной, кудрявые волосы упали ему на лоб — как пианисту, которого я видела по телевизору.

Заснули под утро, и меня уже не тревожили тяжёлые руки и ноги. Через два часа пришлось встать — мне на учёбу, Демидову Хэла выгуливать. Я-то нормально, вечером поспала, а как держится без сна Юра, я не понимала. Он начал извиняться, что не сам отвозит меня, а просит поймать такси:

— Подожди, не уходи. — Полез в портмоне, достал сотенную бумажку. — Вот, возьми на такси. Доедешь — позвони.

— Такси стоит три рубля.

— Чего?! Вот гады, опять подняли цены! Ещё вчера два рубля по городу было! — Он попытался засунуть купюру мне в карман.

— Мне не надо сто рублей, дай мне три рубля. Где я в такую рань сотню разменяю?

Он, стоя в прихожей голый и босой, задумчиво посмотрел на меня:

— Ах, вот в чём дело. У тебя совсем денег нет… — И добавил трёшку.

Я взяла только её, поблагодарила и не поняла, почему он прошептал, целуя меня на прощание:

— Ну ты, лапушка, и странная.

Через месяц поездка по городу стоила пять рублей. Но ещё до этого у нас начались стычки из-за денег. В следующую встречу он попросил у меня кошелёк и вытряхнул из него всё: проездной, какие-то записки, мелочь. Начал допытываться, где мои деньги. «Юр, я не хочу разговаривать про деньги, пойдём в постель». — «Ни хрена мы не пойдём в постель, пока я не выясню, где твои деньги». Он таки выяснил. Моим родителям давно не платили зарплату, только аванс давали: угольный комбинат на грани банкротства, отрасль в упадке, СССР развалился. Им самим тяжело, а у меня хотя бы степуха. Вот и все деньги.

Демидов больно ущипнул за ребро:

— Ты же дистрофик. Я не хочу трахать дистрофика, меня не возбуждает. Что ты сегодня ела? Что ты ела вчера? Конкретно!

Пришлось сознаться, что Юлька приносит много еды от Валеры. Чёрную икру, шоколад, ликёры.

— Какие ещё ликёры? — не понял Юра.

— Киви, клубничный и персиковый.

— Лапушка, объясни мне, почему ты Валеркину икру ешь, а мои деньги не берёшь?

— Я не ем Валеркину икру! — Подумала и сформулировала: — Я ем Юлькину икру. Она моя лучшая подруга, и мне не стыдно есть её икру.

— А я тебе кто? — спросил Демидов и сам завис.

Хороший вопрос.

В итоге я так и не брала деньги, хотя это вызывало его возмущение. Он привозил в общагу продукты, водил меня в рестораны и начал затаривать свой холодильник не только лимонами и конфетами. Я стала готовить у него на кухне, вкусно получалось — я раньше мечтала поваром стать. Бухучёт — это мамино желание. Когда Демидов надолго пропадал по делам, мы с соседской Анной много времени проводили вдвоём, обычно в его квартире. Я разрешала курить его сигареты и пить коньяк, но немножко: ей всего пятнадцать лет было.

Она была слегка повёрнута на сексе: или сама рассказывала о своих хахалях, или меня выспрашивала. Сколько раз, да в каких позах, да какой у него член? Мы смеялись постоянно как дурочки. Нормальный член, и я не собиралась тайком измерять его длину, чтобы удовлетворить её любопытство. Но, по правде говоря, однажды прикинула к своей ладони, а потом линейкой измерила. Разумеется, Анне об этом не сказала. На чужой каравай, как говорится…

Но и не моим был тот каравай. На Юрином дне рождения, который мы большой компанией отмечали в ресторане гостиницы «Советская», появилась та немолодая блондинка, которая восьмого марта рыдала на кухне. У неё было отличное настроение и маленький симпатичный животик. Мне показалось, что я проглотила бархатную дохлую мышь.

Глава 3

Глава 3

Как только блондинка появилась в зале, Демидов взял меня за руку и не выпускал. Но я и не вырывалась. Когда-нибудь он отпустит, и я уйду. Улучил момент, отвёл в кабинет заведующего и начал втолковывать:

— Это моя бывшая жена. Мы три года в разводе. Иногда я спал с ней. Она давно хотела ребёнка, ещё в браке. Лапушка, это было до тебя! Помнишь, в тот день, когда мы познакомились, она ночью вломилась? Она тогда справку принесла, что беременна. А я её домой отправил, потому что ты меня ждала в постели. Я больше не трахал её. Слышишь? Это. Было. До. Тебя.

Да. Хорошо. Я слышу. Я помню. Только не кричи, сегодня сто друзей пришли отпраздновать твои тридцать три. Но сказать это не получилось, поэтому кивнула и улыбнулась. Руку так и не отпустил. Сидели — держал под столом. Танцевали — вжимался бёдрами, чтобы я чувствовала его желание. «Дым сигарет с ментолом пьяный угар качает». У меня даже не то болело, что он свой член в другую женщину совал, а то, что моя старшая сестра… Моя любимая старшая сестра забеременела в десятом классе от парня, который бросил её, когда узнал об этом. Просто бросил и скрылся, мудак. Она аборт сделала. Никто, кроме меня, не узнал, даже мама — вот где больно. Я ненавидела этого парня всю свою сознательную жизнь. А блондинка с животом — каково ей смотреть на наши танцы? Или с возрастом у женщин отмирает то место, которым боль чувствуется?

Я хотела подойти к ней, сказать, что мне жаль. Но струсила. И напилась впервые в жизни. Махнула рюмку водки, вторую. Успела и третью опрокинуть, пока Демидов не сообразил. Тут же поплохело. Рвало страшно. Он одной рукой мне волосы держал, а другой поперёк живота. Заставил выпить стакан тёплой солёной воды, гадость такая. Отвёз в общагу, уложил и вернулся на праздник. Там много нужных людей было. Некоторые — с животами, некоторые — без.

Мне плохо наутро было. Пила и пила из чайника. Весь день лежала, а вечером нашла комендантшу и потребовала, чтобы Демидова не пускали в общагу, а то я всем расскажу, что взрослые мужики за взятку проникают по ночам в несовершеннолетних девочек. Она, кажется, испугалась. Демидова больше не пускали, но его мерседес иногда стоял у общаги: то утром, то вечером. Все три вахтёрши просили меня поговорить с ним, чтобы он перестал ломиться в общагу. Я позвонила ему и попросила дать мне тайм-аут. Он спросил, знаю ли я, что такое тайм-аут. Я рассказала про аборт сестры. Демидов перестал терроризировать вахтёрш.

Зато Валера приехал перед майскими. Юлька оставила нас вдвоём.

— Ты меня послушай, пожалуйста. Он не просил меня с тобой говорить, я сам приехал. Ты, наверное, думаешь, что Юрка ради тебя беременную женщину бросил?

Промолчала — понятно, что я именно так и думаю.

— Ты не знаешь ничего. У неё фамилия Вельтор, не слышала? Наш министр торговли! Она не сделает аборт, у неё всё в шоколаде — не то что у тебя, дурынды поселковой. Они развелись, потому что Кристинка с его лучшим другом переспала, Демидов их в постели застукал. Она доказывала, что её опоили и изнасиловали, и вообще выставила друга маньяком и последним извращенцем. А Юрка этого друга как старшего брата любил, как учителя. Преклонялся перед ним, можно сказать. Но нос ему сломал и дружбу прекратил. А с Кристинкой развёлся. Ты думаешь, что Демидов мерзавец, а его бывшая — бедная овечка, но ты ошибаешься, потому что по себе судишь. Лучше бы о себе подумала. У тебя-то фамилия не Вельтор, ага?

— Я его знаю, этого бывшего лучшего друга? — К тому времени я почти всех Юркиных друзей и приятелей знала.

— Гольдберга знаешь?

— Мудака Гольдберга? Нет, не знаю. Но слышала.

— Ну, вот. Ты подумай.

Валера зря беспокоился по поводу моей беспонтовой демонстрации. Последняя судорога здравого смысла была недолгой. Я вернулась к Демидову, даже если бы он десять женщин самолично на аборт отвёл. Даже если бы — меня. Я отчаянно, непоправимо, безнадёжно его любила.

Впрочем, я не забыла попросить Демидова организовать встречу с добрым частным врачом. Потому что идти к злому гинекологу в обычную ЖК мне было страшно. Майские праздники мы провели в загородном доме отдыха на берегу огромного, как море, озера. Остервенело трахались с утра до вечера, едва прерываясь на еду и вечеринки. Юлька с Валерой занимались тем же. Она ждала, что он сделает ей предложение в день её рождения, 4 мая, а я говорила, ну какая свадьба, тебе всего семнадцать исполнится. Но Юлька оказалась права. Валера устроил фуршет, торт со взбитыми сливками и кольцо с крупным бриллиантом. Юлька была ошеломительно красива в своей розово-русой свежести и в голубом шёлковом платье. Я подарила ей "Ванильные поля" от Коти, она их очень любила. Она была так безоблачно счастлива, что её счастье заряжало всех вокруг, даже пенсионеров.

После экзаменов нас попросили убраться из общаги. Летом там жили абитуриенты, а мы должны были покинуть заведение до первого сентября. Разумеется, мы с Юлькой не собирались ехать к родителям на Колыму. Колыма — это образно, это квинтэссенция нашего отвращения к родной глухомани. Юлька переехала к жениху, а я к Демидову. Тогда он и начал привлекать меня к своим делам. Как вести кассу и делать отчёты, я знала.

В то лето в квартире Демидова появлялось много денег, просто мешки денег. Инфляция. Все эти бесконечные голубые фантики нуждались в пересчитывании. Я скручивала и ломала пачку, пробегаясь двумя пальцами по обрезу — десять секунд на пачку. Никто на спор не мог сосчитать быстрее. Я работала со скоростью счётной машинки, которых тогда ещё не было в продаже. И касса у меня сходилась всегда до копейки, кроме того случая с излишком в пятьдесят тысяч. Демидов обзвонил всех, кто сдавал выручку, и попросил свести кассы. Все свели, и никто не признался в недостаче. Тут-то Демидов и понял, что в его фирме крутятся неучтённые деньги. То есть, разумеется, они крутились, но для Демидова было открытием, что он не в курсе некоторых финансовых потоков. Он сразу же начал проверки своих филиалов. Меня с собой таскал. Он только мне одной доверял тогда.

Жаркое лето было: наличка, доллары, кассовые отчёты, проверки, переоценки, инвентаризации, наличка, доллары, доллары, доллары. Но на казино всё равно не хватало. Гольдберга не хватало — его денег и связей. Хотя эти связи Демидов неустанно выгуливал по ресторанам, саунам, дачам, пансионатам.

И везде — девочки. Иногда обработка связей длилась несколько дней. Демидов возвращался с красными глазами и чужим запахом. Но плевать. Пока он валил меня на вздыбившийся линолеум прихожей, срывая трусы и работая языком и пальцами, пока доводил до криков, неизменно переходящих в рыдания, пока трахал два, три, четыре, пять раз за ночь — мне было плевать. Я осознавала, что у меня от него зависимость, но наслаждалась каждой секундой.

Кстати, те лишние пятьдесят тысяч он просил забрать, а я требовала их оприходовать. «Куда их приходовать, лапушка, это же чёрный нал, к тому же ничейный! Никто, сука, не признался!» — смеялся Демидов. Я просто в сейф их положила, а потом Юра часть денег отдал на зубы для Аниной бабушки, а часть я потратила на хозяйство. Купила стиральную машину.

Мы с Анной снова сблизились. Когда Демидов пропадал, она тусила у нас. Люди продолжали носить деньги, даже когда Юры не было дома. Мы забирали у одних, пересчитывали под девичьи хиханьки и отдавали валютчикам. Иногда по звонку Демидова я печатала и относила в банк платёжки, подделывая подписи и ставя печать, которая хранилась у него дома. В банке были предупреждены, что я приду. Анна всегда страховала меня. Я так доверяла ей, что рассказала, сколько сантиметров член у Демидова. Она задумалась:

— Правда, что ли?

— А что, это мало считается? Или много?

— Дура ты, лапушка! Ой, дура, — она хохотала и пыталась ущипнуть меня за грудь, которая выросла от таблеток. Слава богу, больше не нулевой. При Демидове она вела себя приличнее, он мог её и шугануть.

Однажды, когда стояла невыносимая жара, а Юра уехал в очередную командировку, в дверь позвонил Валера. Весь зелёный, всклокоченный. С какой-то тёткой лет двадцати: толстая, с короткой стрижкой типа «зимняя вишня». Я сразу же почувствовала неладное и заорала:

— Где Юлька?! Почему ты без Юльки?! — И стала толкать его в грудь.

Хотелось двинуть, но он был слишком щуплый, и я пожалела.

— Ириш, послушай, успокойся… Я не знаю, как сказать. Я не хотел! Лилька пришла… А тут Юлька кроссовки забыла и вернулась… Я пытался догнать, голый на улицу выскочил, но она же быстрее бегает…

— Ира, меня Лиля зовут, — толстая взяла рассказ в свои руки. — Произошло недоразумение. Мы раньше с Валерой встречались, но давно, а сейчас я по делу зашла. И чего-то на меня нахлынуло, и я завалила его по старой памяти. Мелкий он, такой хорошенький. Не смог отбиться. Я же не знала, что у него невеста есть. Кстати, мне он тоже замуж предлагал…

— Лиля, это к делу не относится! — взвизгнул красный от жары Валера.

— Относится, — отрезала Лиля. — И вот пока я на нём скакала, невеста случайно вернулась, забыла что-то. Увидела нас, швырнула кольцо, вон, глянь, Валерчику лоб разбила. — И правда, царапина на лбу. — И убежала. Главное, мы за ней побежали, но нигде не можем найти. Уже больше четырёх часов. А ведь ей жить негде. Мы думали, она к тебе пошла.

Но Юлька не пришла ко мне. Даже не позвонила. Она вообще пропала. Конечно, сразу знакомым ментам позвонили. Сами колесили по району, вглядываясь в прохожих. Сделали всё, что могли. Но нашла её я. Вспомнила, как Юлька ходила делать уроки на кладбище — за общагой — и говорила, что там невероятно тихо и спокойно. В шесть утра я рванула на кладбище — и там она, свернулась на мраморном надгробии, не спит, дрожит. Я боялась, что пошлёт подальше, но она поехала со мной на Юрину квартиру. Отмокала в ванной, со мной не разговаривала. Я ей коньяка дала, на два пальца. Тут опять люди эти, с мешками голубых фантиков. Я сидела на полу ванной, следила за ней, чтобы не заснула в воде. В тот день я начала курить.

Юлька наотрез отказалась разговаривать с Валерой. Сказала, что больше не любит его. Назавтра уехала на Колыму. Мы до сентября не виделись, я очень переживала за неё. А когда встретились, она рассказала, что поехала на Колыму, но ночью вышла на каком-то полустанке подышать воздухом, а поезд уехал, вместе с её вещами и документами. А её подобрал то ли лесоруб, то ли ещё кто-то — болгарин Кристоф. Два метра ростом, сто двадцать килограмм весом. И жила она у него в леспромхозе целый месяц, и трахал он её так, как Валерке и не снилось. Я не знаю, правда это или нет, но в области действительно болгарские бригады работали, и они правда здоровенные бугаи были. Короче, вытрахал Кристоф из Юльки Валерку.

А вот Лиля бывшая Валеркина повадилась ко мне заходить. Впрочем, она знала и Демидова: возможно, спала с ним раньше. Плевать. Мы подружились. Получилось, что у меня одна малолетняя подружка, другая — взрослая. Втроём нам весело было, мы даже при Демидове собирались. Он не возражал, что мы девичники устраиваем. У него с казино затык случился. Как он ни старался, какие пути ни пробовал, сколько денег ни вкладывал, всё упиралось в мудака Гольдберга. Маньяка и извращенца по определению бывшей миссис Демидов. Я так поняла, что изначально они вместе проект разрабатывали, пока он Кристину не изнасиловал и по носу не получил.

Юра мрачнел с каждым днём. Деньги дешевели, связи развязывались. Он неоднократно встречался с мудаком Гольдбергом, я знаю. Возвращался в состоянии глубокого бешенства и исступлённо набрасывался на меня. Я потом сидеть не могла. Плевать. В августе он сказал, что если в сентябре не откроет казино, то станет банкротом. Придётся продать бизнес, квартиру, машину и последние трусы. Я утешала:

— Но должен же быть какой-то выход!

— Запомни, лапушка, выход есть всегда. Но не всегда он нам нравится.

— Значит, выход есть?

— Есть, но Гольдберг слишком много хочет.

— Чего он хочет?

Он молчал, молчал, потом выдавил:

— Тебя.

Меня как кипятком ошпарило, но я спокойным голосом спросила:

— А ты что?

Я думала, он скажет, что я его единственная и любимая, что он меня никому не отдаст, но он тихо, очень тихо ответил:

— Я сказал, что ты сама решаешь, с кем тебе спать.

Глава 4

Глава 4

— Я-то ему зачем?

— Не в тебе дело, лапушка. Он меня унизить хочет. Это наши мужские игры.

— Он никогда не сможет тебя унизить, что бы со мной ни делал. Пусть хоть растерзает — все знают, что я люблю только тебя.

Я сказала это так буднично и просто, будто первой признаться в любви — обычное для меня дело. По лицу Юры пробежала гримаса раздражения:

— Ты не Зоя Космодемьянская, а он не гестапо. Не изображай тут... мученицу.

Он не сказал, что тоже меня любит. Эти полгода вместе ничего не значат.

Через несколько дней я вернулась к вопросу: Демидов не спал, не брился, не ел, а только пил и механически трахался. Он даже Хэла отдал Кристине, хотя я обещала сама его выгуливать. Подошла к вопросу по-деловому, как-никак я три месяца у него в заместителях, да и легче так было:

— Расскажи мне всё об этом проекте. С цифрами. Я должна понять, что конкретно ты получишь, если я соглашусь.

Демидов взял лист бумаги, ручку и в течение часа нарисовал весь расклад. Выложил информацию максимально подробно, чтобы я всё поняла. Фамилии, суммы, даты, поставщики, персонал, крыша, взятки, анализ затрат, расчёт ожидаемой прибыли. И обвёл жирными кругами те пункты, которые зависели от согласия Гольдберга. Довольно наглядно получилось.

— Я согласна, если после этого ты меня не бросишь.

— Я не даю обещаний, если не уверен, что смогу их выполнить.

— Извини, я не собиралась тебя шантажировать. Договаривайся, я готова.

Прошло несколько томительных августовских дней, и Демидов сообщил, что Гольдберг ждёт меня в пятницу. У меня, наверное, с мозгами было не всё в порядке, раз я спросила:

— Отвезёшь меня?

Хорошо, что не попросила подождать.

— Нет. Уеду в командировку на несколько дней. Я попрошу, тебя кто-нибудь другой отвезёт и заберёт.

— Ладно. Есть какие-то вещи, которые я должна знать об этом Гольдберге?

— Нет, не думаю… Не волнуйся, лапушка. Отвечаю, тебе понравится всё, что он будет делать, — ревность в голосе.

Они что, обсуждали этот вопрос? Заочно ненавижу Гольдберга.

— Юр, вернись, пожалуйста, к моему дню рождения. 28 августа. Мне восемнадцать исполнится.

Он промолчал, только желваки под кожей заиграли.

В четверг Демидов улетел, и я осталась одна. После его лихорадочных сборов квартира была разгромлена, как после бомбёжки, но мои силы иссякли. Я заснула вечером на его стороне постели, надев его грязную футболку. Проснулась на удивление бодрой и собранной. День икс настал. Такой солнечный и тёплый, как будто он день игрек.

Я занялась генеральной уборкой: мытьё окон, разбор бумажных пирамид на всех горизонтальных поверхностях, сортировка вещей в шкафу. Под свежие хиты дело спорилось: «Лондон, гудбай, я здесь чужой». Забывалось о том, что в шесть часов за мной приедет машина, а когда вспоминалось, я говорила себе, что завтра буду свободна, а Демидов получит своё казино. В самом конце уборки, потревоженный сквозняком, спорхнул с высокого шкафа и приземлился у моих ног тоненький листочек бумаги. Даже не наклоняясь, я прочитала: «Свидетельство о браке». А дальше — не видно с высоты роста. Ноги подогнулись сами собой, и я рухнула на свежевымытый паркет, расшибая колени.

Они поженились.

Ещё в мае.

Собирая плечами косяки, я дошла до Анны, оставив кучку мелких обрывков на полу — единственный мусор в чистой квартире. Упала ей на руки. Он женился. В мае. С тех пор он часто уезжал в командировки и пропадал ночами на работе. Он, наверное, жил с ней всё это время — в её квартире. Спал с ней. Любил её. Живот целовал! И не только живот, конечно. Они муж и жена, у них будет ребёнок. И даже дурной Хэл у них! А я приблуда поселковая, и меня можно подложить какому-то мудаку.

Меня шатало в разные стороны, как пьяную, и вырвало прямо на Анну. Багровая пелена застлала глаза. Так плохо мне ещё никогда не было. Анна потащила меня в душ и сорвала старую футболку Демидова. Намылила меня с ног до головы и смыла пену. Принесла свой детский байковый халатик, но у меня так тряслись руки, что в рукава не попадали. Просто накинула на плечи. Анна накапала валерьянки, но я не смогла выпить: зубы клацали по стеклу.

Он врал мне все эти месяцы — с первого и до последнего дня. Как больно. Что сделать, чтобы перестало болеть? У тебя же бабушка врач, ты должна знать, как избавиться от боли.

— Она не врач, а санитарка. Ничего она не знает.

— Ань, он же… у нас же… — я начала заикаться, — страсть такая бы-была… он привязывал меня к себе... и мы так целый день хо-ходили, даже в ту-туалет… он же… любил меня…

Анна взяла моё лицо ладонями, и я увидела близко её ясные голубые глаза, совсем взрослые:

— Дура ты, лапушка. Это ты его любила, а он любил тебя трахать. Вот и всё. Не реви!

— Дай мне что-нибудь, я знаю, у тебя есть. Дай, — у меня судороги начались.

Анна порылась в своей косметичке и выудила из бумажного сверточка розовую пилюлю. Отвела в свою комнату и усадила на кровать. Помогла выпить таблетку и приказала:

— Считай от десяти до одного.

— Де-десять… девять... во-о-осемь, — я почувствовала, как кровать ударила меня по спине.

Словно издалека я слышала бешеный стук в дверь и крики. Не было сил открыть глаза. Голоса приблизились, и вдруг сильные руки подняли меня в воздух. Его родной запах.

— Что ты ей дала, наркоманка малолетняя?

— Пошёл вон отсюда!

— Ты как со взрослыми разговариваешь?!

Он перевесил меня на плечо, освобождая руку. Анна завизжала — видимо, он ударил её.

— Это снотворное, лёгкое. У мамы украла, когда в Ростов к ней ездила!

Когда он приносит меня к себе и кладёт на диван, я открываю глаза и повсюду вижу бумажные обрывки. На полу, на его одежде, в воздухе. Они, как пыль, забивают горло, мешая дышать. Снова уплываю в сон, но Демидов хлопает меня по щекам:

— Ты не поехала к нему? Умничка! Лапушка моя! Меня сегодня в Усинске так скрутило, скорую вызывали. Думали, инфаркт. Да без разницы. Я сразу на самолёт и домой. Я понял — не надо тебе к Гольдбергу. Зачем? Деньги — херня. Пойду к отцу в горисполком, чиновником буду. Этот сука Гольдберг хочет меня натянуть, так я уже и не против, потерплю с вазелином. А тебя не дам! Никому не дам...

Становится смешно. Он думает, мне из-за Гольдберга дышать больно. Смеюсь непослушными губами и тыкаю на пол, на брюки — на обрывки моей веры в него. Он не понимает, снимает прилипшие к штанинам бумажки и скатывает в шарики, отбрасывая. Я напрягаюсь и поясняю:

— Свидетельство. О браке.

— Какое свидетельство?! О каком браке?! Поспи, ты не в себе, тебе приснилось что-то плохое.

Прихожу в бессильную ярость и пытаюсь сесть. Стараюсь говорить отчётливо, но снотворное ещё действует и выходит вялый шёпот:

— Паспорт покажи.

— Ты миллион раз видела мой паспорт! — Демидов вскакивает, приносит пылесос и яростно пылесосит паркет, и себя самого, и экран телевизора, к которому прилипло несколько бумажных гадин.

— Ту страницу… покажи, — и засыпаю.

В следующий раз я просыпаюсь от влажных поцелуев. В комнате темно и жарко. Нет сил сопротивляться. А если бы и были, я всё равно хочу его до помешательства. Я знаю, что это наш последний раз, и отдаюсь молчаливо и неподвижно, притворяясь полусонной. Но его не проведёшь. Он применяет весь свой арсенал нежностей и грубостей, чтобы заставить меня рыдать от наслаждения, как раньше. Но я не рыдаю. Так, просто слёзы текут по лицу. Ерунда.

Утром выползаю из-под его ног и рук и ухожу в душ. Одеваюсь, беру сумку и иду к двери — а там стоит он, абсолютно голый, и сжимает кулаки:

— Ты не выйдешь отсюда.

— Выйду, почему нет-то?

— Только через мой труп! — Демидов настроен жёстко. — Ты к нему уходишь?

— К кому? Я не понимаю, о чём ты. Юр, пусти, что за комедия?

— Я сказал: только через мой труп!

— Ну, умри! Чего ты от меня хочешь?

Его лицо так искажается, что я действительно опасаюсь инфаркта. Он больно хватает меня за локоть и тащит в комнату, где швыряет на пол около большого сейфа. Сам падает рядом, набирает код на дверце и выгребает пачки долларов. Я решаю, что он хочет мне их всучить, и отпихиваю зелёный поток руками и ногами:

— Не надо мне твоих денег!

— А я и не предлагаю тебе денег! Ты же у нас только по любви, да? Или за идею. Типа честная давалка? Бесплатная шлюха? Я предлагаю тебе кое-что получше, сейчас, сейчас…

Он наконец выныривает из сейфа с коробкой в руках и достаёт пистолет. Рывком поднимает меня с пола и вкладывает в руку оружие. Сам делает несколько шагов к окну и раскидывает руки на фоне встающего солнца. Он похож на распятого бога: кудрявые волосы светятся нимбом, голое тело беззащитно и напряжено каждой мышцей.

— Он заряжен и снят с предохранителя. Стреляй. Если тебе штамп в паспорте важнее человека.

Пистолет тяжёлый, холодный и неудобный. Я не волнуюсь. Чем бешенее Демидов, тем я почему-то спокойнее. Поднимаю пистолет и чувствую, что не смогу удержать его на вытянутой руке. Подпираю правую руку левой: так удобнее. Демидов вдруг улыбается — светло, открыто, юно. Только сейчас я замечаю, что у него мокрое лицо.

— Не выпустишь?

— Нет. Чтоб уйти, ты должна меня убить, — он сдувает кудрявую прядь с глаз.

Я отшвыриваю пистолет и наступаю на Демидова, толкая к дивану. Запрыгиваю сверху и приникаю к его горячим губам, вжимаюсь в его твёрдое тело...

На самом деле — нет. Я нажимаю на спусковой крючок и вижу, как рассвет позади него распадается на тысячи осколков. Слышу невыносимый грохот и долгое эхо выстрела, мечущееся между старыми панельными домами.

Вот теперь я аккуратно кладу оружие на пол и ухожу. Демидов задумчиво смотрит на осколки солнца у его ног. Наверное, прикидывает, поместятся ли они в пылесос.

Глава 5

Глава 5

Я тогда к Лиле поехала, больше не к кому было. Она жила с мужчиной, он работал то ли сценаристом, то ли режиссёром в драмтеатре. Игорь не обрадовался, но мне нужно было лишь несколько дней перекантоваться до общаги, и Лиля его уговорила. Поставили раскладушку в кабинете. Я была очень им благодарна.

Лиля меня вытаскивала. Своей болтовнёй и шутками, пельменями и блинами, добротой и чуткостью. Я, конечно, в шоке ещё находилась. Она выслушивала мои бессвязные рассказы о Демидове, пока Игорь работал ночами в кабинете. На рассвете я занимала раскладушку, а они уходили в спальню. Спали допоздна — весь режим сбился. Но я постепенно приходила в себя, трезвела и погружалась в реальность окружающего мира. Предыдущие полгода казались мне сном.

Лиля задумала отпраздновать моё восемнадцатилетие, пригласив гостей. Она любила гостей в доме и шумные весёлые праздники. Я согласилась, почему бы и нет? Сердце поднывало, когда я вспоминала наши с Юрой планы на этот день, но прошлое стремительно таяло за моей спиной. Главное — не оборачиваться. Всем известно, что случается с обернувшимися.

В те дни Юра часто звонил Игорю и справлялся о моём самочувствии, но мне об этом не говорили. А я изо всех сил удерживалась, чтобы самой ему не позвонить. Два раза всё-таки звонила и молчала, слушая, как первое требовательное «Да?!» переходит в тихое «Я слушаю вас, говорите». А что тут скажешь? Ты разбил мне сердце? Вместо своей любимой сделал своей любовницей.

Я пригласила Анну и Ленку-пенку, которую привезли два охранника. У Ленки были внушительные камни в ушах и не менее внушительный живот — она носила наследника того бритого мужика, с наколками на пальцах. Лиля пригласила свою младшую сестру Ольгу, школьницу, а Игорь — приятеля Сашу, который обещал поиграть нам на гитаре.

Стол накрыли в гостиной — не самый щедрый, но мы с Лилей постарались. Фаршированные перцы, селёдка под шубой, холодец сварили. Девочкам — шампанское и лимонад, мужчинам — водку. Я была тронута до слёз, когда гости задарили меня цветами и подарками. Вообще-то я начала плакать ещё утром, когда разговаривала с мамой и папой по телефону...

Саша действительно устроил на коленях гитару, когда мы утолили первый голод. Прошёлся по струнам и заметил:

— Вечно, Игорёша, у тебя гитара расстроена.

И заиграл. «В тот вечер я не пил, не пел, я на неё вовсю глядел, как смотрят дети, как смотрят дети». У меня дух захватило от восторга. Я с детства обожала Высоцкого и знала наизусть все его песни — папа постарался. Саша пел одну песню за другой, а я подпевала одними губами, чтобы не мешать его сильному голосу, от которого всё внутри замирало.

Девочки смотрели на певца блестящими глазами и горячо аплодировали после каждой песни. Саша шутливо кланялся и опрокидывал в рот стопку водки, закусывая солёными грибочками. «А я кружу напропалую с самой ветреной из женщин, а я давно искал такую, и не больше, и не меньше». Смеющиеся карие глаза не отрывались от меня. Аристократичное лицо с тонким, чуть горбатым, носом казалось вырезанным из слоновой кости — такие правильные черты. Его глубокий вибрирующий баритон что-то цеплял внутри. Может быть, душу? Я его спрашивала: «А эту знаете, а давайте вот эту!» — и он мгновенно начинал играть. Я обратила внимание на руки, сжимающие медиатор, — ухоженные длинные пальцы.

Мне понравился этот красивый мужчина с приятными манерами.

Он перешёл на Розенбаума: «Ах, мама, мама, ты ж мой адвокат! Любовь не бросишь мордой в снег апрельский!» Когда он пел громко — всей грудью — мне казалось, что стёкла начинали дребезжать. Невероятно сильный голос. Раньше я не слышала такого пения — чтобы живьём и настолько близко.

Лиля убрала грязные тарелки и накрыла стол к чаю. Выключила яркую люстру и расставила повсюду зажжённые свечи — стало совсем тепло и по-домашнему. За тортом я спросила Сашу, перекрывая болтовню девчонок:

— Вы так хорошо поёте. Вы, наверное, с Игорем в театре работаете?

Игорь захохотал:

— А я б его взял! Душевно поёт, правда?

Все закивали, а Саша снова взял гитару и щедро повысил градус душевности: «На дальней станции сойду, трава по пояс». Слёзы закипали от его пения. Казалось невероятным, что человеческое горло способно издавать такие звуки — он брал высокие ноты, а я хваталась за сердце. «Призрачно всё в этом мире бушующем». Старые песни из моего детства как будто затягивали дыры в моей душе.

— Однажды на спор он спел четыреста песен, — сообщил Игорь в час ночи. — Так что, милые, кому надо домой, не ждите, пока Сашка закончит, потому что он никогда не закончит, если у него есть слушатели.

Саша весело засмеялся и отложил гитару. Смягчённые, тронутые, Анна и Ленка попрощались с нами, перецеловались и уехали домой с охранниками. Мелкую Ольгу загнали в спальню, а мы вчетвером остались сидеть в гостиной, освещённой мерцающими свечами, и пили что-то крепкое и сладкое. Много смеялись и болтали обо всём подряд. Мне хотелось, чтобы эта ночь не кончалась. «Покроется небо пылинками звёзд, и выгнутся ветви упруго». Зевающие Игорь и Лиля ушли спать, а Саша сказал:

— Ирина, вы, наверное, тоже устали. Поздно уже, я поеду домой.

— А вы можете ещё немного попеть? — Я знала, что если он сейчас уйдёт, то я не засну до утра. От того, что у меня не вышло так — «мы вечная нежность друг друга». — Или вас дома ждут? — спохватилась вдруг.

— Нет, меня никто не ждёт, и я с удовольствием спою для вас ещё несколько песен. Пойдёмте в кабинет, там у Игоря неплохой инструмент.

Мы устроились у пианино. Саша открыл крышку и пробежался по клавишам — это выглядело как в кино. Там, где я выросла, я не встречала людей, умеющих играть на пианино. Его пальцы порхали, рождая музыку, и он запел романс, который раньше я слышала только в женском исполнении:

Ты словно бабочка к огню
Стремилась так неодолимо
В Любовь — волшебную страну,
Где назовут тебя любимой...

И тут я заплакала. Так, как никогда в своей жизни не плакала. Горькие, очистительные слёзы, смывающие всё грязное, грубое, уродливое, неправильное, лживое. Приносящие облегчение и успокоение, и веру в будущее, и надежду на то, что счастье возможно и для меня тоже. Я промочила рубашку Саши, а он утешающе гладил меня по волосам:

— Ирочка, всё перемелется. Всё проходит — пройдёт и это.

— Спойте ещё, пожалуйста, — попросила я сквозь рыдания. — Можно, я буду сидеть и плакать? Мне нужно…

— Конечно. Я буду петь столько, сколько вам нужно. Плачьте.

И он пел. А внутри меня рушились замки и вырастали сады. Господи боже мой, как он пел в ту ночь! Блатные песни, бардовские, русские романсы, советскую эстраду — он наполнил меня своим голосом доверху. К исходу ночи я перестала плакать и пела вместе с ним, будто повторяя слова молитвы: «Навстречу судьбе, не гадая, в ад, или в рай». Это была длинная волшебная ночь — ночь, когда мне исполнилось восемнадцать.

Утром Саша низко склонился, целуя мою руку, и спросил:

— Могу я пригласить вас к себе?

— Сейчас?

— Да.

Это было недвусмысленное предложение. «Тебя я лаской огневою и обожгу, и утомлю».

— Вы женаты?

— Нет.

— Можно посмотреть ваш паспорт?

Если он и удивился, то не подал виду. Сходил в прихожую и принёс паспорт. Я раскрыла нужную страницу: разведен, в восемьдесят каком-то. Перевернула листочек: один сын, на два года старше меня. Перевернула на главную: Александр Михайлович Гольдберг.

Я слишком устала, чтобы сводить концы с концами, поэтому спросила откровенно:

— Вы знаете, кто я?

— Да. А вы меня знаете?

— Знаю, вы — маньяк.

— Разве что самую малость.

— Извращенец.

— Есть такое.

— Насильник.

— Это клевета женщины, которую я отверг.

— Скажите честно, наша сегодняшняя встреча — случайность или...

— Или.

Я вздохнула. Он не был мудаком. Я чувствовала, что он хороший человек — честный по крайней мере. С некоторых пор в моём личном рейтинге честность взлетела на самую вершину.

— Почему вы Юре Демидову не поможете с казино? Он так мучается из-за этого.

— Вы бы хотели, чтоб я помог ему?

— Да.

— Я сделаю это.

— Спасибо.

Мы поехали к нему. Я спала в отдельной комнате. Не одну неделю. Всё произошло далеко не сразу. А когда произошло, я поняла, почему ревновал Демидов: полная раскрепощённость, отсутствие табу и принятие всех сексуальных практик, включая самые нетрадиционные. Но главное — уважение, доверие и честность в отношениях с женщиной, которая находится рядом. Демидов не мог соперничать с Гольдбергом.

Осенью Демидов открыл первое в республике казино, и оно мгновенно стало центром притяжения для местного бомонда. Он развёлся с Кристиной после рождения дочки и больше не женился. Стремительно разбогатев, он ушёл в большую политику в конце девяностых. Его и сейчас регулярно показывают по телевизору.

Анна после смерти бабушки уехала в Ростов к матери и вышла замуж за какого-то Магомета. Моя студенческая подружка Юлька стала бизнес-вумен и говорит, что мужчины её не интересуют. Кажется, у неё роман с женщиной. Ленка потеряла мужа той осенью, когда его расстреляли в ночном клубе, и уехала рожать ребёнка на Колыму. Лиля вышла замуж за хорошего парня и родила двоих детей. Её младшая сестрёнка — тоже.

Я прожила с Гольдбергом пять лет. За эти годы мы ни разу не поссорились. Он никогда ничем меня не обидел, не оскорбил и не унизил. Расстались мы большими друзьями и подписаны друг на друга во всех социальных сетях. Он живёт в Нью-Йорке, не один. Я живу в столице, у меня тоже всё хорошо.

А про мелкого Валерку я ничего не знаю, сгинул он куда-то в девяностых.

Но снова прорастет трава
Сквозь все преграды и напасти.

КОНЕЦ

Содержание

Содержание

Cover Page

Содержание

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5