ГЛАВА I

Разговор с Поликарповым. — «Семейный» вечер. — Побережский. — Первые ласточки. — Статья Микулина. — На проводе — Орджоникидзе. — Слава М-25. — Задание наркома. — Ненаписанная биография. — Первый орден. — «Дайте мощность!» — Нина Ивановна. — Приезд Чкалова.

1

В последних числах октября позвонил Поликарпов. Это было полнейшей неожиданностью. Ведь только на днях приехавшие из наркомата товарищи рассказали, что он отбыл в длительную заграничную командировку с правительственным заданием особой важности, разумеется, по авиационным вопросам.

Один из наркоматских буквально сгорал от желания показать свою осведомленность. В разговоре, там где нужно было ставить точку, он ставил многоточие. «Что за правительственное задание? О, об этом знают лишь немногие…» Дальше следовала сердечная и чуть виноватая улыбка: дескать, так уж случилось, что и я в их числе.

Заводские осторожничали, но по-своему. Нащупав слабинку наркоматского, они не задавали неположенных вопросов, а потихоньку подталкивали человека к последней ступеньке.

Голос, полный почтения, констатировал:

— Много еще такого, о чем знают немногие. Тайна — это не шутка.

Кто-то пустил просто так, наудачу:

— Человеку нужно два года, чтобы научиться говорить, и вся жизнь, чтобы научиться держать язык за зубами.

Слушая заводских, наркоматский чувствовал себя так, словно его испытывали на разрыв. Его неудержимо тянуло освободиться от тайны. Она никак не хотела находиться там, где ей положено, а все ворочалась, распирала изнутри, ехидно просилась к людям. Он же забавлялся тем, что разрешал ей выглянуть, и тут же загонял обратно. Впрочем, это была не просто забава. Он понимал, что пока таит свою тайну, она его пленница, но стоило ее выпустить — и они бы поменялись ролями.

Кончилось тем, что наркоматский заложил руки за широкий кожаный пояс френча, как бы давая понять, что игра окончена.

— Тайна, действительно, не шутка, — сказал он уже без многоточия. — Не могу не вспомнить изречения: «Один может открыть больше другого, но никто — всего». Между прочим, так говорят в Испании.

Разговор на этом оборвался. Заводские разошлись и только потом спохватились: наркоматский-то начал с Поликарпова, а кончил Испанией. Что это, намек?

Прошло несколько дней, а все не было времени хорошенько обдумать то, что взбудоражило товарищей. Только сейчас, в ожидании телефонного разговора с Москвой, Швецов вспомнил и наркоматского, и его намек, и понял, что связь Поликарпов — Испания сугубо однозначна. Если взглянуть на всю цепочку, то она выглядит примерно так: истребители конструкции Поликарпова либо уже воюют, либо будут воевать в Испании.

Телефонистка долго и безуспешно соединяла Москву. По-видимому, была повреждена линия, потому что женский голос монотонно и безнадежно звал: «Москва… Москва… Москва…» Внезапно набежал густой трубный шум, который поглотил все звуки, метавшиеся по огромной линии связи. Растаяв, он унес в провал половину слов, «…ква! …ква!» — повторяла теперь телефонистка.

Аркадий Дмитриевич улыбнулся. Он представил себе лягушку, да так явственно, что невольно поежился. В следующий миг воображение дорисовало тихую, будто темным лаком налитую заводь, окаймленную гибким камышом, маленькую лодчонку в одно весло.

Теперь уже не скоро придется увидеть все это наяву. Давным-давно оборвалась последняя паутинка бабьего лета. Вот-вот ляжет снег, и почти на полгода воцарится зима. Дни стали чуть не вдвое короче летних, а работы, наоборот, раза в два больше. Не сегодня-завтра уйдет на испытания новый двигатель, тогда вообще — ни минуты свободной. Вот и получается «ква… ква…»

Телефонистка добилась-таки своего. На линии стало тихо.

— Главный конструктор товарищ Швецов? У телефона главный конструктор товарищ Поликарпов. Говорите, пожалуйста.

— Аркадий Дмитриевич, здравствуйте!

— Здравствуйте, Николай Николаевич!

Эти сдержанные слова означали нечто большее, нежели обыкновенное приветствие. При встрече они бы непременно сопровождали дружеское пожатие рук. Так бывало всегда, когда приходилось свидеться. Но встречи удавались редко.

Швецов и Поликарпов впервые встретились в середине двадцатых годов. Аркадий Дмитриевич жил в ту пору в Москве и уже несколько лет работал на авиационном заводе «Мотор». Положение главного инженера не изменило его привычку жить незаметно. В авиационных кругах он вращался по надобности, а не моды ради, избегал шумных пирушек с летчиками — фаворитами сезона, не терпел тех, кто исповедовал веру в удачный случай.

Он знал, что его считают нелюдимом, но отнюдь не тяготился этим. Наоборот, радовался. Скольких толковых инженеров загубило их неумение управлять собою! Они искренне верили, что все успеют, и просчитались. Он же панически этого боялся.

Жизнь вознаградила Швецова за его добровольное затворничество. Он, никому не известный конструктор, по существу дебютант, принял участие в конкурсе на лучший двигатель для учебного самолета и вышел победителем. Стосильный М-11, решенный в виде пятицилиндровой звезды воздушного охлаждения, принес своему создателю широкую известность. Этому мотору суждено было стать первым серийным авиадвигателем отечественного производства.

Конструктору выплатили конкурсную премию. В Госавиатресте в торжественной обстановке ему вручили золотые часы с многозначительной гравировкой: «Первому конструктору первого советского авиамотора тов. Швецову». Но, может быть, самым значительным было то, что Поликарпов присмотрел новорожденный двигатель для своего тоже только что созданного учебного самолета.

Морозным январским утром 1928 года служители ангара Центрального аэродрома выкатили на линейку новенький У-2 пред грозные очи испытателя Громова.

Летчик глядел хмуро, был неразговорчив. Накануне он испытывал новый истребитель и вынужденно покинул машину в воздухе. Ему впервые пришлось воспользоваться парашютом. Прыжок оказался не совсем удачным: было ветрено, парашют занесло в сторону. Шелковый купол накрыл вершину березы, и Громов повредил ногу. Впрочем, это не помешало ему наутро явиться на новые испытания.

Поликарпов и Швецов были уже на месте в ожидании начала полета. Они, конечно, волновались, но каждый по-своему. Аркадий Дмитриевич отвлекал себя тем, что в уме прикидывал дальность знаменитого громовского рейса на самолете АНТ-3 — «Пролетарий» по европейским столицам. «Москва — Кенигсберг — Берлин — Париж — Рим — Вена — Прага — Варшава — Москва», — нашептывал Швецов, стараясь забыть о том, что сейчас его двигатель попадет в руки знаменитого Михаила Громова.

Поликарпов же ни на минуту не отходил от летчика. Торопясь, он горячо объяснял Громову, всматривался ему в глаза и в точности повторял их выражение, словно боясь ненароком позволить себе лишнее — улыбку или легкомысленный взгляд. Все же он не выдержал и засмеялся, давая себе разрядку:

— Двигателек-то каков, а? Перечесть бы его на собачьи силы!

Аэродромная обслуга услыхала и подхватила эту шутку, а Громов промолчал. Техник уже готовился провернуть винт, пора было забираться в кабину самолета.

Когда через несколько минут У-2 поднялся ввысь, оба конструктора, забыв обо всем на свете, неотрывно смотрели в синее небо. Парившая там серебристая птичка была их общей судьбой.

Через несколько лет Аркадий Дмитриевич чуть не лишился дара речи, когда вдруг узнал, что Поликарпов обвинен во вредительстве и осужден на немалый срок. Швецов только что возвратился из длительной командировки в Америку и, поотстав от московской жизни, решил справиться о новостях. Ему сообщили как новость номер один, что «достопочтенный Николай Николаевич пребывает в Менжинке на тюрположении». Без кавычек это означало: Поликарпов находится на тюремном положении и работает на авиационном заводе имени Менжинского. «В ЦКБ от ГПУ», — ехидничали болтуны.

Однако конструкторский талант Поликарпова не угасал. Николай Николаевич спроектировал несколько великолепных истребителей, первый из которых — одноместный биплан с отличной аэродинамикой — вскоре испытали в полете. На нем стоял двигатель М-22, который серийно выпускали на «Моторе», и главный инженер и конструктор Швецов радовался, что все обошлось очень удачно. А Поликарпов после первых же полетов своего истребителя был освобожден, о чем без промедления оповестили газеты.

Уму непостижимо, как это многолетняя симпатия двух зрелых людей, ровесников, не переросла в личную дружбу. Хотя, если вдуматься, то, пожалуй, нечему удивляться. Невозможно дружить конструкциям, можно дружить самим конструкторам. Но как быть, если их разделяет огромное расстояние? Интеллектуальным людям ничто не заменит живого и систематического общения — ни письма, ни телефонные разговоры. Расстаются они, и обрывается нить, которая, оказывается, крепче всего связывала.

В 1934 году Швецов покинул Москву и уехал в Пермь на новый моторостроительный завод. Поликарпов и не помышлял о перемене мест: самолетостроителю желательно держаться ближе к научным центрам.

Вновь они встретились в последние дни лета 1935 года. Пермский завод уже выпускал серийно новый двигатель, спроектированный Аркадием Дмитриевичем. Поликарпов, запросив данные о моторе, решил поставить его на свои новые истребители — биплан И-15 и высокоскоростной моноплан И-16 с убирающимися в полете шасси. Обе машины испытал Валерий Чкалов.

В тот раз они виделись и не виделись. Днями в Милане должна была открыться международная авиационная выставка, куда готовили И-16. Николай Николаевич и Аркадий Дмитриевич целыми днями пропадали на заводе, где оснащалась конкурсная машина. Нельзя было ударить в грязь лицом. Хотя бы потому, что в Италию выезжал сам Поликарпов.

Эта миссия очень взволновала Поликарпова. До того ему не приходилось бывать за границей. С особым выражением поглядывал Николай Николаевич на Швецова, который уже дважды побывал в Америке и, стало быть, четырежды пересек Европу.

Расставаясь, Поликарпов обещал приехать в Пермь, поглядеть новое хозяйство Швецова. Аркадий Дмитриевич улыбнулся: вырваться так просто из Москвы — неосуществимая мечта. Вот если официальным порядком, на предстоящие торжества по случаю пуска завода…

На торжества?

Николай Николаевич тронул Швецова за руку: мол, что-нибудь придумаем.

В самый последний момент он все же не утерпел и сказал Аркадию Дмитриевичу, что более всего будет ожидать новый двигатель. Чтобы и взлетная мощность у него была повыше, и оборотов побольше. Поставить такой моторчик на И-15 или И-16 — значит получить невиданные боевые машины.

Швецов тогда промолчал. Новый двигатель был еще только в первых набросках.

Иное дело сейчас, год спустя.

Многое изменилось за истекший год. Вот уже и завод принят в постоянную эксплуатацию — вышло на этот счет специальное постановление Совнаркома. Поликарпов, разумеется, так и не приехал — все не отпускали дела. Да, видно, теперь уж не приедет, раз его имя связывают с событиями в Испании. Пусть и перегнул малость наркоматский товарищ — ни в какую заграничную командировку Николай Николаевич не уехал, поскольку звонит из Москвы, но именно сейчас у него, короля истребителей, дел будет по горло…

Что же это он умолк? «Алло, алло!»

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогой Аркадий Дмитриевич! — шумно выкрикивал Поликарпов. — С пуском завода вас! От всей души. Не собираетесь ли в наши края?

Вот тебе раз, сам обещал приехать в Пермь на торжества, а теперь, похоже, зовет в Москву. Что это, атрибут вежливости или какое-то дело?

— Дело есть к вам, Аркадий Дмитриевич, — продолжал Поликарпов, — дело большой важности. И я бы даже сказал — безотлагательное. Вы меня слышите?

Швецов слышит и отлично понимает, что волнует Поликарпова. Ему не терпится узнать, как дела с новым мотором. Конечно, он и не рассчитывает узнать по телефону подробности, его интересует «да» или «нет». Но что тут скажешь, если новый двигатель еще не прошел испытаний?

Однако с Поликарповым не отмолчишься.

— «Товарищ» еще не ложился на обследование? — иносказательно спрашивает он об испытаниях.

— Собирается днями, — отвечает Аркадий Дмитриевич.

— А что вообще говорят «врачи»?

— Полагают, что «товарищ» очень скоро станет в строй.

— Дай-то бог, — откликнулся Поликарпов с такой ноткой искренности, будто разговор действительно шел о человеке. — Как только все будет в порядке, пусть немедленно выезжает в Москву. С «братом». Мои «пострелята» очень ждут встречи.

«Вот оно что, — думал Швецов. — Поликарпову срочно нужны два экземпляра двигателя. Он, видимо, решил ставить их на свои истребители. Выходит, наши двигатели тоже будут воевать в Испании?»

— Вы меня слышите, Аркадий Дмитриевич? У нас они поживут недолго. Мы их пошлем к теплу, к солнцу, к апельсинам…

— Ну что ж, Николай Николаевич, в добрый час!

Окончив телефонный разговор, Швецов долго ходил по кабинету. Это и успокаивало и распаляло, а сейчас, пока он не осмыслил всего, что услышал от Поликарпова, ему нужно было вот такое неравновесие, нужно было чувствовать себя на ходу.

Что же получается? Все уповают на новый двигатель. Не один Поликарпов. Недавний гость из наркомата в общем-то был послом Орджоникидзе. Значит, в высших кругах тоже возлагают надежды. Впрочем, удивляться нечему: авиация будет причастна ко всем событиям нашего времени. Но вот что настораживает: как поведут себя наши самолеты и двигатели в боевых условиях? Ведь этого не знает никто, ни один человек. Неужто конструкторам необходимы войны? У нас фанатическая вера в то, что раз наше — значит, самое лучшее. Но вера — это всего лишь подпорка прогресса, но никак не фундамент. Нужно здесь, при заводе, рядом с ним, создать мощный конструкторский центр, который возьмет на себя двигатели. И не только здесь, в других районах тоже. Специализироваться на разные типы и классы. Все взять в свои руки и отвечать за это головой…

Аркадий Дмитриевич не сразу расслышал стук в дверь. Вахтер стучал тихо, будто не хотел, чтобы ему открыли. Но хозяин кабинета открыл и к своему удивлению услышал, что в заводоуправлении пусто: все давно ушли на фабрику-кухню, где начался семейный вечер, посвященный пуску завода.

2

Вот уже две недели в заводском клубе и на фабрике-кухне проходят семейные вечера. Утром у проходных появляется красочное объявление: «Сегодня гуляет литейный…» Или штамповочный, или сборочный, или какой-нибудь другой цех. А вечером в рабочем поселке вовсю громыхает духовой оркестр, сопровождая развеселые семейные шествия к месту праздника.

Прижимистый Побережский на сей раз не поскупился. Он вызвал к себе хозяйственников и сказал коротко и веско: «Чтобы все было экстра-класс». Разумеется, указание директора завода содержало немалую долю условности. Хозяйственники это сразу поняли и снисходительно улыбнулись.

И все же они превзошли собственное умение. На столах было все, без чего немыслима праздничная трапеза. Не было только того, без чего можно обойтись.

Когда Аркадий Дмитриевич вошел в большой зал фабрики-кухни, пиршество уже достигло зенита. Пахнуло теплой волной, ослепило ярким светом, оглушило многообразием звуков. Это не походило на обыкновенные ресторанные сидения. Все говорило о том, что здесь собрались люди, у которых много общего. Казалось, они пришли в гости к имениннику, а он почему-то оставил их одних, и теперь, в ожидании его возвращения, они расточают друг другу добрые чувства, предназначавшиеся для виновника торжества.

Аркадий Дмитриевич разыскал столик, за которым сидели жена и мать, и направился к ним. Едва он извинился за опоздание и наполнил бокалы, подошел Побережский с бокалом в руке. Шутя, он представился:

— Иосиф Побережский, президент компании Пермьаэронаутик. — И свободной рукой обняв поднявшегося ему навстречу Швецова, звонко поцеловал его в щеку.

Аркадий Дмитриевич не выносил фамильярности, понимая, что это фальшивая монета. Но порыв Побережского означал совсем другое. Никто не знает, что можно ожидать от стопроцентно счастливого человека, каким сейчас был директор завода…

С Побережским Швецову всегда было хорошо и покойно. Рядом с ним люди чувствовали себя, как под навесом во время дождя. Он умел предвосхитить событие, предотвратить беду. Ничто не могло выбить его из колеи. Любую трудность, непредвиденность он воспринимал с поразительным спокойствием, словно она встречалась ему по меньшей мере вторично.

Собственно говоря, Побережский и заманил Швецова в Пермь. Сделал он это тонко, с присущей ему дальновидностью. Когда в 1933 году Орджоникидзе направлял в Америку специалистов авиапрома, Побережский подсказал, что хорошо бы послать и Швецова — он однажды уже побывал в Штатах. Серго разгадал замысел Побережского, который был утвержден директором и начальником строительства завода в Перми: он думал о главном конструкторе. Назавтра в кабинете Орджоникидзе и состоялось их знакомство.

«Миссия Побережского», как ее назвал товарищ Серго, колесила по свету не один месяц. Директор завода не терял времени попусту, он методично обрабатывал Швецова, делая это, однако, весьма тактично, подбрасывая лишь пищу для размышлений.

— Америка еще укусит себя за локоть, — говорил Побережский, разрисовав пермский завод всеми красками. Начисто отказавшись от лобовой атаки, он продолжал: — А то, что наш завод в Перми, а не в Москве, меня нисколько не угнетает. Богатейшие у нас места!

Тут уж Швецов не мог удержаться!

— Совершенно согласен с вами, Иосиф Израилевич. Я ведь родом из тех мест.

Неожиданно для себя Побережский радостно выпалил:

— Тем более!

Такому человеку, как Побережский, можно было верить. Еще в Москве Швецову рассказали историю, после чего он сразу же, еще заочно, проникся к нему уважением. История была такова. Среди ночи в московской квартире Побережского (он тогда занимал высокий пост в наркомате) раздался телефонный звонок. Заместитель наркома сообщил: в одной из центральных областей погиб в автомобильной катастрофе директор моторостроительного завода, нужно без промедления подобрать нового директора. Помолчав, Побережский ответил: «Считай, что мы подобрали — это я». Замнаркома, помолчав в свою очередь, сказал: «Хорошо бы тебе выехать туда в ближайшие дни». Побережский ответил: «Не стоит откладывать. Выезжаю через два часа». В ту же ночь он покинул Москву.

Этот поступок отражал его характер. Он искренне верил, что ему на роду написано испытывать преодоление, и нисколько не тяготился таким предназначением. Все у него получалось просто к естественно. Возможно, он и не подозревал, что самою личностью своею вдохновлял других.

Так или иначе, а Швецов решил работать с Побережским. И никогда не жалел об этом.

Сейчас они сидели рядом за тесным столиком, уставленным дарами заводского праздника, разговаривали о самом обыденном, пили вино, и у обоих было легко на душе, как бывает легко людям, сбросившим с плеч тяжелую ношу.

Перекрывая нестройный гул голосов, кто-то за дальним столом запросил внимания. Тотчас все стали друг друга призывать к тишине, и уже вовсе не стало ничего слышно. Самозванный тамада (им оказался молодой технолог с главной сборки) взобрался на подоконник, ему подали большой бокал, он поднял его над головой — и все, как по команде, смолкли. Оглядев притихший зал, технолог вдруг смутился, понял, что забузил не подумавши, но поворачивать назад было поздно, и он крикнул: «Фашизм не пройдет!»

Зал содрогнулся от неудержимого раскатистого «ура». Все поднялись с мест.

Осоловевшие от пива и, казалось, дремавшие оркестранты спохватились и ударили в литавры. Раздирая слух безжалостной медью, гремела мелодия марша ВВС. Оркестру начали подпевать, и вот уже по залу понеслось:

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца — пламенный мотор…

— А вы что же не пели, Аркадий Дмитриевич? — у стола вертелся какой-то незнакомый. Он прищурился, улыбаясь: — Не ансамбль?

Швецов не успел ответить. Побережский схватил наглеца повыше локтя, притянул к себе, угрожающе выдохнул: «С кем говоришь, сво…» Но не досказал, удержался.

Настроение было испорчено. Аркадий Дмитриевич засобирался домой, ссылаясь на предстоящий трудный день. Побережский и слышать не хотел. Загородив ему выход, он стал зазывать молодежь.

Подошел Эвич. Его встретили шумным возгласом: «А, первая ласточка!» Он смущенно заулыбался, принял из рук Аркадия Дмитриевича бокал, чокнулся поочередно со всеми.

— Садитесь, Иван Петрович, очень рад вас видеть, — Швецов указал молодому инженеру свободное место и сам сел рядом.

Первая ласточка… Так и осталось за инженером Эвичем это имя. Он не обижается. Чего уж тут обижаться? Любя называют так товарищи. Еще с тридцать четвертого.

Тогда, в августе 1934 года, на завод неожиданно приехал Орджоникидзе. Времени у него было в обрез, всего один день, тем не менее он не ограничился беседой в управлении. Сопровождаемый уральским уполномоченным наркомтяжпрома Малышевым, Побережским, Швецовым, нарком отправился по действовавшим и строившимся блокам. Удивительное чутье безошибочно вело его на отстающие участки, и короткие разговоры с рабочими помогли дорисовать общую картину.

Ходом строительства Орджоникидзе остался недоволен, об этом он заявил прямо. Его интересовало одно: что нужно предпринять для ускорения работ?

Побережский просил нажать на подрядчиков, поторопить с поставками оборудования. Швецов попросил прислать на завод хотя бы несколько молодых, энергичных инженеров с прицелом на конструкторские должности.

Орджоникидзе обещал помочь.

Не думал Аркадий Дмитриевич, что обремененный тысячами забот нарком без замедления выполнит свое обещание. Но уже 27 августа, через шестнадцать дней, по путевке наркомата прибыл Иван Эвич, только что окончивший факультет авиадвигателей Харьковского механико-машиностроительного института.

«Первая ласточка!» — воскликнул Аркадий Дмитриевич, отдавая прибывшего новичка во власть отдела кадров. Оттуда и пошло прозвище.

Вслед за Эвичем на завод потянулись другие специалисты. Из Москвы приехал Петр Тихонов с дипломом авиационного института. Молодой, красивый, общительный. Поразили его глаза — напряженно-внимательные, какие бывают у гипнотизеров и математиков. Он и впрямь оказался превосходным аналитиком, и невозможно было представить, что кто-нибудь другой мог возглавить расчетную группу.

— Разрешите к вашему шалашу? — Тихонов в нерешительности стоял у столика, за которым уже не было места.

— Что за вопрос, Петр Антонович, конечно же, к нам! — Аркадий Дмитриевич притянул свободный стул. — Но не лучше ли нам соединить столы, как вы считаете?

Все повскакали со своих мест и стали сдвигать ближние столы, а самые практичные направились в буфет, чтобы пополнить таявшие запасы.

Вниманием завладел Побережский, умевший со смаком рассказать анекдот. Но ему не дали договорить, захлопали в ладоши: товарищи возвращались из буфета с батареей бутылок, с блюдами, полными закуски.

«Всего каких-нибудь два с половиной года с этими людьми, а они как родные, — растроганно думал Аркадий Дмитриевич. — А ведь вначале казалось, что полжизни понадобится. Верно все же говорят: как бы высока ни была гора, когда-нибудь и по ней пройдет дорога».

Почему-то пришло на память первое знакомство с заводом. Это было в самом начале 1934 года.

Завод стоял лицом к городу, глядя на него парадным фасадом. Где-то в стороне маячила высоченная труба теплоцентрали, из нее широко струился дым и казалось, что гигантский хлыст взметнулся в морозном воздухе. У входа в управление молодые работницы, укутанные в жаркие платки, разгребали снег, из-под него проступал асфальт. На буром фанерном щите висели разномастные объявления, они уже успели отсыреть, поблекнуть. И все же, несмотря на столь обыденные вещи, во всем угадывались новизна и размах.

Спутник Швецова проводил его по гулкому, как тоннель, коридору к маленькому кабинету, отпер ключом дверь и стал у порога: «Первый шаг сделайте вы — на счастье».!

Счастливым ли был тот шаг? Аркадий Дмитриевич не однажды задавал себе этот вопрос и всякий раз уходил от ответа. Он всегда остерегался людей, которым или все нравится, или все кажется плохим, или все безразлично, и сам не принадлежал к таковым.

С одной стороны, он поступил правильно, уехав из Москвы. Какой конструктор не мечтает о том, чтобы создать КБ по своему разумению от самого что ни на есть нуля? В Москве этой возможности у него не было, в Перми он получал такую возможность.

Знакомые наркоматские «зубры» с расширенными от вдохновения глазами рисовали ему сладостную перспективу. Завод-гигант! Куда бросают фонды? Туда. Где Орджоникидзе сосредоточивает лучшие кадры? Там. Отсюда эрго: будь она трижды счастлива, эта Москва, но настоящему работнику на Урале будет не хуже.

Настоящими работниками «зубры» считали в первую очередь себя, однако сами из Москвы уезжать не торопились. Но говорили они так горячо и с такою восхитительной достоверностью, что речи их приобретали силу заклинания.

И все же на деле многое выглядело не так, как думалось. Конструкторское бюро и было и не было: весь штат — семнадцать человек. Это с архивариусом и секретаршей.

Приходилось биться за каждую единицу, за каждый лишний рубль на обустройство конструкторской службы. А тот же Побережский, отлично понимая, что Швецов требует самое необходимое, всякий раз уговаривал подождать, потерпеть, не настаивать. Чаще всего, правда, он складывал оружие, обескураженный простодушным взглядом милого ему просителя.

На днях, зайдя по делу к Побережскому, Аркадий Дмитриевич услышал полушутливую воркотню: «Откуда только берутся хорошие главные конструкторы у плохих директоров?» При этом Побережский потряс свежим номером газеты «За индустриализацию» — с нее он начинал день.

В газете была большая статья Микулина, известного московского конструктора, руководителя конструкторской службы Всесоюзного института авиационного моторостроения.

— Вслух? — спросил Побережский и, видя в глазах Швецова нетерпение, принялся читать:

«Этой осенью мне довелось побывать в Перми и посетить там недавно вступивший в строй машиностроительный завод. Завод этот вырос буквально на пустыре. На его строительной площадке раньше располагался манеж Пермского конезаводства. Завод был выстроен в короткие сроки и приступил к изготовлению машин новейших конструкций.

Подъезжая к заводу, я все время раздумывал над тем, как можно в такой короткий срок целиком перенести американскую культуру на почву молодого Пермского завода, создавшего свои основные кадры рабочих целиком из молодежи!»

Побережский довольно крякнул и многозначительно посмотрел на Швецова. Аркадий Дмитриевич улыбнулся.

«Уже въезжая на территорию завода, я заметил справа и слева большие корпуса 4-этажных жилых домов, окруженных с двух сторон аллеей молодых лип и цветников. В цветниках стояли скамейки с высокими спинками, сделанными по оригинальным чертежам. Фасад завода имел строго выдержанные архитектурные формы, а перед ним расстилалась небольшая асфальтированная площадь, на которой висят знакомые нам знаки регулирования уличного движения, обозначающие место разрешенной стоянки автомобилей».

Аркадий Дмитриевич нетерпеливо повернулся в кресле. Побережский заметил это, молча пробежал глазами газетную колонку и после солидного пропуска стал читать дальше.

«Под руководством главного конструктора работают четыре отдела: технический, конструкторский, опытный и эксплуатационный. Последний включает в себя школу, где обучаются работники заказчика и будущие эксплуататоры выпускаемой машины. Конструкторским отделом организована живая связь с эксплуататорами изделий завода, и на базе накопленного опыта главным конструктором ведется модификация новых образцов и усовершенствование изделий серийного производства.

Несмотря на то, что проектирование корпуса опытного отдела и его оборудование были отнесены на строительство второй очереди, конструкторскому отделу, работающему в весьма скудном помещении, удалось за короткий срок подготовить новую модификацию машины, которая после тщательной проверки и малосерийного производства будет пущена в серию.

Главный конструктор инженер Швецов показал нам также интересные опытные исследовательские работы над новыми механизмами, которые дали очень ценные результаты».

Аркадий Дмитриевич поймал себя на том, что строки Микулина о конструкторском отделе воспринимал так, будто они касались не его самого, а кого-то другого. «А ведь кое-что все же удалось сделать», — подумал он пристрастно.

К вечеру уже весь завод знал о статье Микулина, да и сейчас к ней то и дело возвращались за столами, где сидели конструкторы.

Кто-то сказал:

— Сытый голодному мелко крошит.

Это надо было понимать так: «У Микулина не конструкторское бюро, а игрушка, а у Швецова всего-то несколько комнат».

Один сказал, другие откликнулись:

— Что и говорить, Александр Александрович мог бы не констатировать, что у нас «весьма скудное помещение». Мог бы написать, что мы задыхаемся, что нас нужно срочно расширять.

— Еще Вольтер говорил: «Прекрасно быть скромным, но не следует быть равнодушным».

— Ничего, ничего, и бывалая лиса двумя лапами в капкан попадает.

Страсти накалялись. По мнению некоторых конструкторов получалось так, что чуть ли не Микулин повинен в том, что у них в конструкторском жуткая теснота.

— Но это же не соответствует истине, — остановил товарищей Швецов. — Мы становимся похожими на ту забияку, которая, не сумев дотянуться до винограда, говорит, что он кислый. Александр Александрович близко к сердцу принял наши заботы, обещал изложить их Орджоникидзе. И вообще, это очень душевный и доброжелательный человек.

Неведомыми путями разговор перебросился к событиям в Испании. Швецов вспомнил про разговор с Поликарповым и, наклонившись к Побережскому, сказал:

— Под вечер звонил Николай Николаевич. Мне показалось, что он нас торопит с двигателем в связи с испанскими событиями.

Побережский качнул головой. Он что-то хотел сказать, но тут рысцой подбежала его секретарша.

— Иосиф Израилевич, на проводе Орджоникидзе. Соединили прямо сюда, в служебное отделение.

Рывком отодвинув стул, Побережский пошел к выходу. Сидящие за столом проводили его взглядами. А конструктор, нападавший на статью Микулина, вдруг сказал: «Кто спасает свое судно, тот капитан».

Было выпито еще немало вина, рассказан не один анекдот, прежде чем Побережский вернулся к столу. По лицу его было видно, что он еле сдерживает радость, но расспрашивать директора о разговоре с наркомом никто не решался.

Разлив по последнему бокалу, Побережский торжественно объявил:

— Товарищ Орджоникидзе просил передать всему нашему коллективу сердечные поздравления и благодарность в связи со сдачей завода в постоянную эксплуатацию. Ура, товарищи!

Нестройно прокричав «ура», все выпили. Тут же замигали электрические лампочки — давнишний сигнал к окончанию любых торжеств. Зал начал пустеть.

Побережский улучил минуту и шепнул Швецову:

— Серго сообщил, что представил наш завод к высокой правительственной награде. Это была самая счастливая минута моей жизни.

За порогом фабрики-кухни стояла холодная ночь. Со стороны завода накатывали волны могучего гула двигателей, поставленных на испытание. Этот гул словно отрезвлял, придавал силы. Люди выходили на улицу и, услышав его, улыбались, как будто они узнавали голос человека, по которому успели соскучиться.

3

Если хвалят конструктора, значит его хвалят за то, что он сотворил вчера и позавчера. То, что сделал конструктор сегодня, никому не ведомо. Только ему самому.

А запоздалая похвала и воспринимается по-особому. Конструктор реагирует на нее как бы в третьем лице и подчиняется неодолимому желанию примерять слова к истине. Он единственный отчетливо сознает, что его детище не только стало старше, но уже чуть-чуть устарело. Разговор идет на разных языках. Люди недопонимают, что конструкторская страсть не признает ни прошлого, ни будущего, только настоящее.

Давно ли Аркадий Дмитриевич целиком и полностью был во власти двигателя М-25? Этот мотор, первоначально задуманный конструкторами американской фирмы «Райт», предназначался отнюдь не для советской авиации. Чистым золотом пришлось расплачиваться за лицензию. Конечно, будь в то время своя подходящая конструкция, она бы и увидела свет. Но создать хороший двигатель дело не простое, а время подпирало: новый моторостроительный завод требовал загрузки.

Став лицензионным, американский двигатель поступил в полное распоряжение Швецова. Он считался хорошим до тех пор, пока был американским, а став нашим, словно разделся догола и открыл опытному глазу свои пороки.

Собственно, пороков, как таковых, он имел не больше, чем другие моторы. За звучным именем «Райт-Циклон» был неброский девятицилиндровый двигатель воздушного охлаждения. Его цилиндры располагались звездообразно в один ряд. И если об «американце» говорили, что это золотая машина, то только потому, что мы получили его за баснословную цену.

Уже через несколько дней, выбравшись из дебрей технической документации, Аркадий Дмитриевич мог со спокойной совестью сказать, что знает двигатель как свои пять пальцев. С этой поры он оказался во власти нового проекта.

С чем можно сравнить состояние конструктора, «заболевшего» идеей? Считают, с тем, что испытывает мнительный больной. В каждом движении жизни он умудряется видеть свою боль. Его мозг обретает редкую способность вырабатывать две мысли одновременно: одну, выражающую его как человека, и вторую, являющуюся отблеском неутихающего переживания. Они, эти мысли, сопутствуют друг другу.

Мозг конструктора в пору творческого подъема тоже становится источником параллельного мышления. Окружающие предметы вдруг приобретают очертания деталей, в причудливых ветвях деревьев видятся рационально уложенные трубопроводы, в случайно услышанном звуке слышится нота желанной песни мотора.

Конструктор садится за обеденный стол, принимает ванну, разговаривает с собеседником, а «вторая» мысль неотступна. Неясно, смутно она сопровождает его повсюду. И это до того счастливого мгновения, когда все перевернет вспышка озарения. Произойдет своеобразное короткое замыкание: блуждающая мысль встретится с краешком истины и, слившись с ним, совершит чудо открытия.

Все это Аркадий Дмитриевич переживал не однажды. И теперь, заполучив лицензионный мотор, он с радостью ушел в поиск.

На чертежном столе Швецова «американец» благополучно скончался, смертью своей возвестив о рождении нового мотора. В его паспорте значилось: мощность — 635 лошадиных сил, число оборотов — 1700, вес — 435 килограммов. Получив новое подданство, «Райт-Циклон» получил и новое имя — М-25.

В это время Поликарпов был уже именитым автором истребителя И-15. Демонстрируя невиданную скороподъемность, его самолет за шесть с небольшим минут взмывал на высоту пять тысяч метров, а потолок машины почти вдвое превышал вертикальный пик. И все же конструктор решительно выбросил устаревший, по его мнению, мотор и поставил на свой истребитель новый, только что родившийся.

Это был прозорливый шаг. И-15бис получил не только наивысшую скорость, но и стал самым маневренным. О нем заговорили как об авиационном чуде своего времени. Газеты, склонные поддерживать табель о рангах, назвали его самым лучшим истребителем в мире. И это не было преувеличением. Возвратившись из Милана, Поликарпов привез диплом авиационной выставки и восторженный отзыв международного жюри: «Наиболее интересным признан скоростной самолет высоких аэродинамических качеств с мотором М-25».

Казалось, Поликарпов не выдержит напора славы. Но тут произошло новое событие, которое стало мировой сенсацией номер один. Газеты, состязаясь между собой в выборе крупных шрифтов, сообщали:

«21 ноября летчик орденоносец Владимир Коккинаки на самолете И-15 установил мировой рекорд высоты полета — 14 575 метров!»

Поликарпов и Швецов по-разному переживали успех. Первый зачерпнул славы полной мерой, второй остался в тени. Создатель самолета стал одним из популярнейших людей в стране, а о творце двигателя и не вспоминали. Это не было заговором молчания. Просто, так было принято. Любуясь птицей, люди не думают, что красивым полетом она обязана своему сердцу. О здоровом сердце как-то не принято говорить — оно словно отсутствует.

Два ощущения испытывал в те дни Швецов. С одной стороны, он не мог не разделить радость, которою жил весь завод. Дело было сделано, двигатель получил признание — не это ли главное? Но, с другой стороны, полное удовлетворение так и не пришло. Если хоть десяток кирпичей положен чужими руками, каменщик не вправе сказать, что сам выстроил дом. Так и конструктор, который имел дело с лицензионным мотором. Конечно, от «американца» немногое осталось, но нельзя было сказать, что от него не осталось ничего.

И все же в том, что страна получила замечательные истребители, была немалая заслуга Швецова. Лучше других это понимал сам Поликарпов. Потому он с таким нетерпением ожидал, что скажет Аркадий Дмитриевич дальше.

Телефонный звонок из Москвы, разговор с Поликарповым не застали Швецова врасплох. Около года он занимался проектом, который недавно завершил, и со дня на день новый двигатель должен был стать на заводские испытания. Если что и взбудоражило, то это нетерпение Поликарпова, его смешные иносказательные вопросы, сквозь которые проступала тревога.

Не было никакого сомнения, что наши истребители будут воевать в Испании. Может быть, они уже там. Но кто знает, какую технику получат мятежники? Возможно, им придет на помощь Германия, а там — Мессершмитт и Хейнкель, они не дремлют. Вот и выходит, что надо улучшать летно-тактические качества наших истребителей. Ведь с того момента, как Коккинаки установил мировой рекорд, прошло больше года. Для прогресса авиации это целая вечность.

Вот какими раздумьями был занят Швецов, когда Побережский вошел к нему в кабинет. Директор завода выглядел каким-то праздничным. На его пиджаке, против обычного, сияли три ордена, и могло показаться, что он заглянул лишь на секунду, прервав какое-то торжественное заседание.

Покосившись на открытую форточку, Побережский ткнул ее пальцем, после чего основательно уселся в кресло. Так садится человек, который зашел надолго. Потом он пристроил руку на узкой полоске стола, свободной от бумаг, и быстро побарабанил пальцами. Эти долгие приготовления свидетельствовали о том, что разговор предстоит серьезный.

Начал Побережский неожиданно:

— У меня два вопроса — сложный и приятный. С которого начнем?

Аркадий Дмитриевич расцепил сложенные на столе руки, развел их в стороны.

— Тогда со сложного, — вслух решил директор.

Первый вопрос оказался действительно сложным. По указанию Орджоникидзе, завод должен был в кратчайшие сроки резко увеличить выпуск двигателей для истребителей. Но нарком имел в виду не только серийные М-25. Он поставил задачу дать несколько модификаций мотора, которые бы отличались от базового большей взлетной мощностью. Само собой разумеется, что новые моторы должны без особого труда «вписаться» в отработанную на заводе технологию, ибо в противном случае овчинка не будет стоить выделки — потеряется дорогое, бесценное время.

Побережский повел головой, будто его теснил воротничок, и посмотрел на Швецова — как он воспринял сказанное?

Аркадий Дмитриевич неподвижно сидел за столом и встретил его взгляд, не изменив позы. В эту минуту он мог думать только об одном: «Опять отодвигается работа, за которую так хотелось взяться. Хотя, если ее все время отодвигать, то так и не удастся начать. Кто может предвидеть задания, которые дадут заводу через месяц, через полгода? Значит, придется как-то перестроить свой день, чтобы высвободить хоть немного времени. Как-то перестроить…»

Побережский знал, что, не оставляя текущих проектов, Швецов исподволь вынашивал идею двигателя поразительной мощности и выносливости. Несколько раз он заставал Аркадия Дмитриевича за какими-то расчетами, о которых сам Швецов сказал: «Это для будущего». Вот почему подчеркнуто спокойный взгляд Аркадия Дмитриевича сейчас объяснил ему многое. Но никакого утешения про запас Побережский не имел. Вместо утешения последовало жесткое резюме: задание государственной важности.

А второй вопрос, который приготовил директор, был и впрямь приятным, по крайней мере, не очень обременительным. Он уже говорил, что завод и группа ведущих работников представлены к правительственным наградам. Так вот, среди представленных и Швецов. Посему надлежит Аркадию Дмитриевичу заполнить анкету и набросать автобиографию. Срочно, сегодня же, а лучше всего прямо сейчас.

С этими словами Побережский легко поднялся с кресла, открыл форточку и, торопливо взглянув на часы, покинул кабинет.

Аркадий Дмитриевич продолжал сидеть за столом все в той же позе. Не сразу ему удалось сосредоточиться. В голове хаотично проносились обрывки фраз, сказанных директором, они и звучали в его интонации. Мысль перебегала с одного на другое, лишь фиксируя эти фразы, скользя по ним, не вникая в суть. Но смятение длилось недолго. Усилием воли с ним удалось справиться, и все встало на свои места.

Итак, задание Орджоникидзе. «Задание государственной важности». Там, в верхах, оперируют иными категориями, не такими, как главный конструктор завода. Обстоятельства требуют в срочном порядке иметь модифицированный двигатель, и в верхах выбирают одного исполнителя из многих. Авиация не косметика — нужно, значит необходимо. В широком аспекте такой подход, может быть, единственно правильный. Верхам попросту некогда задумываться над тем, что исполнитель, на которого пал жребий, обрекается на низкий к. п. д. Но об этом не может не думать сам исполнитель. Он становится перед выбором: либо превратиться в переваривателя чужих идей, либо все же найти пути к тому, чтобы стать творцом воистину.

Оседлать чужие идеи не сложно, совсем даже просто. Куда труднее заявить о себе как о творце. Это изнурительный труд, который, не исключено, отнимет годы и годы жизни.

Чудаки эти молодые ребята — конструкторы. С пеной у рта спорят, доказывают несправедливость того, что в конструкторском бюро Микулина больше комнат. Послушать их, так еще, чего доброго, уверуешь, что в этих квадратных метрах все будущее. Решительно не тот подход, не о том голова болит.

Получается заколдованный круг. Если всю дорогу ехать на модификации, конструкторский коллектив не заявит о себе во весь голос. А пока не создашь чего-то значительного, будешь ехать на злополучной модификации. Вот где кроется суть. А они говорят: комнаты!

Если как следует нажать на Побережского, комнаты будут. Вдвое, впятеро больше, чем сейчас. Но что толку? Безрадостное племя модификаторов заполнит новое жилище и будет продолжать свое унылое дело. Но тот же Побережский не пойдет на конфликт с верхами. Ведь, в конце концов, получая задание правительства, он как бы поднимает завод на ступеньку выше. За директором — производство, а оно во всех случаях не пострадает.

Значит, рассчитывать не на кого. Только на собственные силы. На себя и на молодых конструкторов, которые, хотя и заблуждаются, но негодуют со всей искренностью.

Вывод был неутешительный, но вполне определенный. Это принесло облегчение. Не иметь оружия плохо, но знать, что ты его не будешь иметь, уже хорошо, по крайней мере, не станешь попусту надеяться.

Но что произошло, почему после директора не было ни одного посетителя? Обычно до полудня в этом кабинете перебывает не один десяток человек, а тут — словно забыли сюда дорогу.

В тесной комнатушке, пышно именовавшейся приемной, кутая плечи в пуховый платок, сидела секретарша. Перед ней лежала раскрытая книга. Увидев Аркадия Дмитриевича, женщина виновато встала.

— Сидите, сидите, пожалуйста, — Швецов повелительно указал ей на стул.

Не дожидаясь вопроса главного конструктора, она сказала, что, уходя, директор распорядился никого не впускать, потому что Аркадий Дмитриевич обдумывает вопрос государственной важности. А анкета, сказал он, понадобится только к утру.

Не от этих ли слов к Швецову вернулось отличное настроение?

4

В доме все спят.

Пятиэтажный колодец с асфальтовым дном покорно принимает мириады тихих снежинок. Что-то сказочное есть в их замедленном падении. Будто каждая снежинка опускается на невидимой ниточке, свободный конец которой где-то там, в небе.

Матово отсвечивают схваченные морозом окна. Заснеженные гроздья кошелок, выставленных на холод, кажутся неуклюжими лепными украшениями. Впрочем, конструктивистский облик дома от этого не страдает. Особенно сейчас, за полночь.

Аркадий Дмитриевич с ключом подошел к двери, по привычке заглянул в почтовый ящик, отпер английский замок. Пахнуло теплом и тишиной. Только раздевшись, он услышал кошачье урчанье электрического счетчика и никогда не умолкающую водопроводную капель.

На столе в большой комнате лежала записка. Рука жены. «Не забудь поужинать».

И еще один листок. Газетная вырезка, а в ней подчеркнуты строки: «Общественную работу по яслям энергично ведет Швецова Нина Ивановна, жена главного конструктора».

Ужин давно остыл, аппетита не было. Аркадий Дмитриевич перешел в свой кабинет, включил настольную лампу. Все здесь казалось привычным и милым: и старый шкаф, до отказа набитый книгами, и яркие акварели, лесенкой висевшие на стене, и вечно заваленный бумагами стол, на котором распласталась мраморная доска с чернильницей, широкой, как глаз циклопа.

Рядом с доскою лежит небольшое, с яблоко, железное ядро. С виду оно круглое, только когда берешь его в руки, ощущаешь прохладу граней. Много доброго сделал этот кусок железа. Им забавлялись, как игрушкой, дети, в нужную минуту он заменял молоток, не один год служил письменным прессом. Очень памятная штука.

Когда-то ядрышко это отковал фасонными молоточками первейший кузнец Суксунского завода. Аркадию он приходился дедом по отцовской линии. Семилетний внук получил подарок от благодарного старика, которому открыл премудрости арифметики. Экспонатом российской истории казался внуку дед: в молодости он был крепостным на уральских заводах.

Многие годы Швецовы кочевали по заводам, с ними связана целая полоса жизни. Все дети у них урожденные заводские, Аркадий тоже. Он родился 25 января 1892 года в поселке Нижнесергинского завода, там его отец служил школьным учителем.

Заводские учителя были сродни перелетным птицам. Живет человек в поселке, учит детишек, вроде бы начинает обвыкать, а тут вдруг объявится какой-нибудь Сила Силыч и заявит во всеуслышание, что учитель плут книжный. Воевать с таким нет возможности, терпеть издевку гордость не позволяет — и вот уже собирает учитель свои пожитки и со всем семейством отправляется в другой завод. Так прошел Дмитрий Степанович многие уральские заводы: Нижнесергинский, Верхисетский, Сылвенский, Суксунский. И одна забота следовала за ним неотступно: поднять детей, дать им образование.

Семеро их было у Швецовых: четыре сына и три дочери. Как ни старалась Евдокия Моисеевна растянуть жалованье мужа, все не удавалось сводить концы с концами. Вот и переходили башмаки Порфирия к Аркадию, рубашка Евгения — к Леониду, пальтишко Илларии — к Вере, а потом и к Нине.

Кочуя по Уралу в поисках лучшей жизни, Дмитрий Степанович никак не мог пристать к желанному берегу. Но не потерял он на своем нелегком пути веру в будущее, не отказался от давнишних привязанностей. Благодаря ему в семье утвердился культ книги, любовь к прекрасному.

Возвышенная натура Дмитрия Степановича отлично дополнялась добрым нравом жены. Евдокия Моисеевна, поглощенная заботами о детях, старалась пробудить в них интерес ко всему окружающему, боясь, чтобы не огрубели детские сердца в житейских невзгодах. Зорко следила она за развитием детей, не давая погаснуть искоркам способностей. Дмитрий Степанович лишь довершал ее труды, щедро употребляя свое умение поднимать простые вещи до уровня высоких материй.

Все дети получили домашнее образование. Особым прилежанием в учении выделялся Аркадий. Он очень рано пристрастился к книжкам. Во время любимых детьми разговоров «обо всем», которые вечерами заводил отец, Аркадий утолял и не мог утолить свою любознательность. Острая память прочно закрепляла новые сведения, а пылкое воображение облекало их в фантастические одежды, помогая мальчику по собственной прихоти становиться то Кутузовым, то Дарвином, то Эдисоном.

В какие места ни забрасывала судьба Швецовых, это всегда был Урал, а значит — вековечные леса, светлые ручейки, хмурые скалы. Аркадий тонко чувствовал их красоту. Он любил бродить по лесным чащам, вслушиваясь в торжественную тишину. Бывало, тишина вдруг прорывалась тысячью лесных голосов, они звучали широко и свободно, а потом неожиданно замирали. Силой фантазии мальчик заставлял их звучать вновь, и тогда они пели только для него, рождая в душе чудесную музыку.

Исполнилось заветное желание матери: трудная жизнь не ожесточила детей. Они росли добрыми и мечтательными.

После одиннадцати лет учительства на заводах Дмитрий Степанович переехал с семьей в Пермь. Подошло время отдавать в учение Порфирия, а следом Аркадия и Евгения. Среднее образование детям мог дать только город.

Скромному народному учителю трудно было найти практику в большом губернском городе, и ради будущего детей он решился переменить профессию. Удалось получить место счетовода в управлении Пермской железной дороги. Новая должность, правда, не давала достаточного заработка, приходилось брать подряды в частных конторах. То была обычная для мелкого чиновника борьба за существование.

Летом 1901 года Аркадия зачислили в приготовительный класс реального училища. Он основательно разбирался в началах математики и физики, неплохо владел французским языком, весьма уверенно чувствовал себя в рисовании и черчении.

Невозможно говорить всерьез о призвании девятилетнего ребенка, и вовсе не ранним призванием Аркадия объяснялось то, что родители отдали его именно в реальное училище, откуда прямая дорога вела в технический институт. Все обстояло значительно сложней и, как это бывало почти всегда, диктовалось материальным положением. Начать с того, что в классической гимназии намного выше была плата за обучение, да и отбор строже — предпочтение отдавалось власть имущим. Не последнюю роль играло и то, что старший сын Порфирий к этому времени уже был реалистом-первоклассником, а значит, можно было рассчитывать на его помощь младшему брату.

Шли годы. Преодолевая нужду, Швецовы все же прижились в городе. Аркадий горячо полюбил Пермь с ее театром и публичной библиотекой, с ее пестрыми и шумными пристанями и величественной Камой. Выросший в близком общении с природой, он теперь приобщался к иной жизни.

Однажды Аркадия вызвали в канцелярию училища и велели ознакомиться с протоколом педагогического совета. Чувствуя, как кровь прилила к лицу, он прочитал:

«Обсудили заявление директора об освобождении от платы за право учения в первую половину 1905 года недостаточных учеников, заслуживающих того по своим успехам и поведению… По обсуждении этого вопроса и выслушании заявлений классных наставников о недостаточных учениках их классов, постановили освободить: Швецова Порфирия, Швецова Аркадия, Швецова Евгения».

Эти благодеяния унижали Аркадия. И лишь сознание того, что своими успехами в учении он и братья помогают отцу, успокаивало. Чуткая к детской гордости Евдокия Моисеевна называла сыновей «кормильцами».

Из протокола педагогического совета 18 октября 1905 года:

«Слушали заявление о том, что в среде учащихся старших классов училища наблюдалось за последнее время крайне неспокойное настроение, возбуждаемое и поддерживаемое разными посторонними обстоятельствами и влияниями. Такое ненормальное состояние учеников старших классов училища (IV–VI) имело последствием то, что в воскресенье 16 октября, собравшись по обыкновению для следования в церковь, ученики эти отказались от этого и заявили, что считают необходимым остаться в здании училища для обсуждения своих неотложных дел. Несмотря на сделанные им директором соответственные увещания, ученики упорствовали в своем решении и оставались до 2 1/2 часов пополудни, причем вели себя тихо и никаких иных беспорядков не произвели.

На другой, также праздничный день, 17 октября ученики тех же классов также не пошли в церковь и без разрешения его, директора, снова собрались в училище с той же целью обсуждения своих дел. Так же, как и накануне, ученики не позволяли себе никакого шума и грубого нарушения порядка.

Утром 18 октября все ученики своевременно собрались на общую молитву в зале училища и, закончив ее по обычаю пением народного гимна, спокойно разошлись по классам. Через несколько же минут, однако, после звонка перед началом уроков, ученики старших классов, выйдя из своих классных комнат, собрались в зале и через особую депутацию заявили ему, директору о том, что они просят его вместе со всеми преподавателями прибыть в зал училища…»

Из петиции учащихся старших классов:

«Наши воспитатели! Находя настоящую постановку воспитательно-образовательного дела ненормальной и совершенно не удовлетворяющей своему назначению, мы, ученики Пермского Алексеевского реального училища, примыкая к общему прогрессивному движению, приостанавливаем свои занятия, выставляя следующие требования:

1. Гарантия личности забастовавших учеников… 2. Соединение реального училища и гимназии в одну среднюю школу и уравнение мужских и женских средних учебных заведений.

3. Свободный доступ реалистов в университет наравне с гимназией впредь до единства средней школы. 4. Коренное изменение программы средней школы съездом выборных педагогов на следующих началах: а) преподавание естественных наук с современной научной точки зрения… б) сокращение курса древнерусской литературы и введение новейших писателей; в) упрощение русской грамматики и упразднение церковной… з) введение в курс старших классов политической экономии и законоведения, ознакомление с философией. 5. Общедоступное образование: а) право поступления во все учебные заведения без различия национальностей, сословий, вероисповедания, прием в высшие учебные заведения без различия пола; б) уменьшение платы за обучение и постепенное уничтожение ее… 8. Уничтожение полицейских мер в училище… 12. Уничтожение внеклассного надзора, необязательное посещение церкви и молитвы…»

Выслушав петицию, члены педагогического совета, казалось, онемели, а директор, будто испытывая приступ мигрени, сжал холеными пальцами виски и опустил голову. Но когда ему подали петицию, он снова пришел в себя и, задумавшись на какую-то долю секунды, деликатно отказался ее принять. Забастовавшие потребовали письменно подтвердить отказ, но все с той же деликатностью директор отказался сделать и это, обещая, однако, «снестись с господином попечителем Оренбургского учебного округа и довести до его превосходительства изложенные требования».

Вечером того же дня, когда вся семья была в сборе и на столе стоял ужин, Аркадий взволнованно рассказывал о чрезвычайном событии в реальном училище. Дмитрий Степанович то и дело перебивал его одобрительными возгласами, а Евдокия Моисеевна слушала молча и думала: «Вот и стал наш Аркадий взрослым».

Родители настаивали: надо кончать седьмой, дополнительный класс. Аркадий рассуждал иначе: лучше ограничиться шестью классами, они тоже дают право на аттестат, а оставшийся год употребить на подготовку для поступления в институт. Так он попал в «список лиц, желающих подвергнуться окончательному испытанию».

Весной 1908 года наступила пора экзаменов. Она не внесла видимых перемен. Испытывая свою блестящую память, Аркадий на удивление своим домашним, цитировал целые страницы учебников, с молниеносной быстротой решал алгебраические задачи, произносил длинные тирады на полюбившемся ему французском языке. Или садился за фисгармонию и музицировал. А то вдруг поспешно собирался, уходил на берег Камы и подолгу провожал взглядом редкие льдины, уносимые течением в солнечную даль реки. Вечером он усаживался за гроссбух, принесенный отцом, и погружался в нудную, но необходимую для семьи работу.

После экзамена по закону божьему реалисты писали сочинение «„Борис Годунов“ Пушкина (основная идея и ее развитие)», еще через день они сдавали экзамен по геометрии, затем — по французскому языку, по немецкому. На письменном экзамене по алгебре Аркадий особенно блеснул. В протоколе испытательной комиссии появилась запись: «Швецов Аркадий приступил в 9 час. 25 мин., подал переписанную набело в 11 час. 08 мин.» Всего один час сорок три минуты понадобилось ему, чтобы справиться с очень сложной алгебраической задачей и начисто переписать ее решение, занявшее более трех страниц. И уж совсем легко дался экзамен по физике. Под завистливые взгляды одноклассников он вытянул из веера разложенных билетов самый «счастливый» — первый. «Тело геометрическое и физическое. Вещество. Три состояния тела. Вес и масса. Изменения тел при нагревании»…

Пятого июня 1908 года педагогический совет училища выдал Аркадию Швецову аттестат о среднем образовании.

А через год — Москва. С нею связана большая часть жизни. Высшее техническое училище, лекции Жуковского и Бриллинга, первые шаги и первые успехи на конструкторском поприще, дружба с Цандером, жгучая радость признания… Все это принесла ему Москва.

…Воспоминания громоздятся одно на другое. Просто непостижимо, по каким законам они возникают, и почему картины детства значительно отчетливее иных событий недельной давности. Какой-то внутренний слух воспроизводит разговоры с некогда встречавшимися людьми, и люди эти предстают как живые, хотя их давно уж нет. И все переживается остро, как будто происходит заново.

А на столе все еще лежит нетронутый лист бумаги, на котором Аркадий Дмитриевич собирался писать автобиографию. Этот лист, как перевернутый в высоту волшебный экран, подвластный зрению только одного человека. И человек, боясь спугнуть дорогие видения, все никак не возьмется за перо. Может быть, потому, что он почти не склонен к воспоминаниям на людях, вслух, а вот так, как сейчас, они являются очень редко.

Лучше уж сейчас не писать вовсе. Лучше это сделать завтра, на заводе. А сейчас — спать.

Спать, спать, спать!

Уже давно погасла настольная лампа, но долго еще светился волшебный экран. Потом погас и он, уступив место недолгому и тревожному сну.

5

«Пришла беда — отворяй ворота». Придумали же люди! Как будто беда для них желанная гостья. А что отворять для пришедшей радости? Или она является к нам понемножку, и ворота слишком широкий для нее проход?

Всякое, конечно, бывает. Но 1936 год выдался для моторостроительного завода таким, что радость вылилась в стихийное явление. Торжество сменялось торжеством.

Прошло всего каких-нибудь два месяца, как отзвучали на вечерах возвышенные тосты, и произошло событие, перед которым померкло все предыдущее. Орджоникидзе сдержал-таки слово!

Постановление ЦИК СССР

от 28 декабря 1936 года

За освоение высококачественного авиационного мотора М-25 и досрочное выполнение производственной программы 1935 и 1936 гг. наградить Пермский моторостроительный завод орденом Ленина.

В поименном списке награжденных орденом Ленина была строка: …Швецова Аркадия Дмитриевича — главного конструктора.

Казалось, что жизнь соткана из одних праздников. Опять к Побережскому явились хозяйственники, и снова он распорядился: «Чтобы все было экстра-класс». Как и в октябре, по вечерам гремела музыка в клубе и на фабрике-кухне, только теперь провозглашались здравицы за орденоносный завод и первых заводских орденоносцев.

По коридорам заводоуправления, как угорелые, носились курьеры. За каких-нибудь три-четыре дня прибыло триста пятьдесят поздравительных телеграмм, и каждую нужно было вручить лично адресату. На пределе работал заводской коммутатор, еще не знавший такого бешеного напора. Не было отбоя от гостей, которые хотели лично засвидетельствовать свое почтение. Все это походило на осаду, но на такую, когда осажденные предпочитают капитуляцию, нежели оборону.

Радость, быть может, то единственное, что никогда не приедается. Еще ни один человек не жаловался на то, что она у него в избытке. Но с чем сравнить радость многотысячного коллектива? Это отнюдь не радость одного человека, умноженная во много тысяч раз.

Тут все сложнее.

Сначала была цель, единая для всех. Она была так далека, что порою казалась недостижимой. Но кому непонятно, что если ждать минуты, когда все будет готово, — никогда не придется начинать? А начав, люди ощутили желание победить. У них было дело, от которого не отказаться, которое не отложить, и они стали несравненно тверже. Большие препятствия перестали им казаться просто препятствиями. Теперь в них виделись неизбежные спутники большого дела, которые тормозили движение. И тормоза не выдерживали натиска, они гнулись и лопались и падали к ногам.

В самом начале еще были возможны свои, маленькие, радости. Но по мере приближения к цели, они, подобно каплям ртути, сливались воедино и в конце концов обратились в нерасторжимый сплав.

Вот и получается, что радость коллектива — явление особого порядка. Для него не придумали формулы, но ясно, что дело тут не в обычном сложении. Математический подход здесь вообще неприемлем. Торжество коллектива не есть сумма людских торжеств, так же как солнце — это не сумма его лучей. Это тот необъяснимый математикой случай, когда сумма больше своих слагаемых…

О чем только не передумаешь, сидя у вагонного окошка. Пассажирский поезд Пермь — Москва растягивает свой путь почти на сорок пять часов, и на все это время люди вырваны из привычной для них обстановки. Вот и приходят в голову самые необычные мысли.

Дома, на заводе не очень-то отвлечешься, а тут, в поезде, какие занятия? К половине пути уже переговорили о делах и распили бутылку «Горного дубняка», а все не исчерпали свободного времени.

Заговорили о предстоящем вручении орденов. Побережский, ехавший уже за четвертым орденом, из скромности молчал. Остальные гадали: примет Калинин или Петровский?

За окнами нескончаемой стеной тянулись леса. Вдруг обнаруживался проем, и тогда в вагоне становилось светлее. Там вдали, как на просцениуме, виднелись деревеньки, утонувшие в снегах, и неудержимо манили к себе чуть мерцавшие огоньки.

Под потолком купе зажглась лампочка, и за окном сразу стало черно. Звякнув дверной ручкой, вошел проводник с подносом, уставленным стаканами. Чтобы не обременять себя в Москве лишней поклажей, пустили в ход остатки припасов, захваченных из дому. Прихлебывая чай, говорили о пустяках, на восточный манер расхваливали друг перед другом угощения, а то вдруг вовсе умолкали. Каждому хотелось представить себе завтрашний день, на который был назначен вызов в Кремль.

Было уже довольно поздно, но спать не хотелось. Аркадий Дмитриевич вышел из купе и тут же был атакован любителями шахмат. Его упросили на одну партию, и он, примостившись на чьей-то полке, быстро расставил фигуры.

— Ваши белые, — предложил партнер, тон его отдавал почтительностью.

— Нет, только черные, — Швецов повернул доску.

Видно, не зря на больших турнирах зрители находятся в основательном удалении от игроков. А в тесном купе не до правил. Вот и считает каждый своим долгом высказаться. Да еще противник достался словоохотливый — сделает ход и оповещает: «Капабланка бы пошел только так».

Аркадий Дмитриевич быстро разрушил порядки белых, заполучил несколько фигур. Но его противник не унывал. «Эйве бы пошел только так».

Зрители поняли, к чему идет дело, и, смеясь, стали пророчить победителя. Вдруг они умолкли, глядя на Швецова.

Аркадий Дмитриевич, не донеся руку до фигуры, которую собирался сразить, достал из кармана пиджака счетную линейку, всегда бывшую при нем, и начал что-то торопливо высчитывать. Казалось, он забыл о шахматах, забыл, что находится в окружении людей. Губы его неслышно шевелились, глаза бегали по шкале линейки.

Это длилось недолго, может быть, всего лишь минуту. Спрятав линейку в карман, он смущенно сказал: «Простите, это другое». И тут же довершил прерванный ход.

Когда Аркадий Дмитриевич вернулся в свое купе, Побережский уже спал. На коврике лежала раскрытая книга, и его рука, выскользнувшая из-под одеяла, свесилась вниз и словно прижимала ее к полу. Почувствовав осторожное прикосновение, спящий что-то пробормотал и шумно повернулся лицом к стенке.

На окне колыхнулась занавеска, и в глаза ударила россыпь ярких огней. Поезд подходил к Владимиру. Совсем близко была Москва.

Февраль — месяц вьюжный, но такого, каким он выдался в тридцать седьмом году, не припоминали даже коренные москвичи. Город был исхлестан снегом. Холодный ветер, хлынувший откуда-то с севера, отчаянно свистел в бесчисленных переулках и, вырвавшись на проспекты, штопором закручивал сугробы, подхватывал снежную пыль и швырял ее по сторонам. Это была воистину бесполезная работы природы.

Странное зрелище представляла собой обычно многолюдная и нарядная Тверская, только недавно переименованная в улицу Горького. Ее широкий, чуть искривленный коридор выглядел почти пустынным. Задыхаясь в снежной круговерти, люди переходили на подветренную сторону, а другая сторона казалась вымершей. Редкие автомобили держались ближе к обочине тротуара, будто боясь, что их завихрит, опрокинет на стремнине.

На той, безлюдной, стороне не видно было стекол. Будто бельмами затянуло окна и витрины. Водосточные трубы, сплошь залепленные снегом, представлялись никчемными белыми колоннами, которые вот-вот хрустнут и упадут.

Аркадию Дмитриевичу показалось, что путь до Красной площади продолжался целую вечность. Подходя к Кремлю, он умерил шаг, отдышался. Не останавливаясь, на ходу, опустил воротник пальто, сбил с плеч снег.

У Спасских ворот, хоронясь от ветра за кирпичным выступом, стоял молодой человек в новенькой бекеше. На петлицах у него были синенькие кубики, которые, казалось, и посинели от холода. Он взял под козырек и лихо повернулся, молча приглашая следовать за собой.

Из окошка комендатуры выглянул другой молодой человек в такой же бекеше и тоже с синими кубиками. Он долго вертел в руках поданные ему документы, наморщив лоб, что-то сверял и вдруг поднял брови и уставился Аркадию Дмитриевичу в лицо, точно фотографировал его глазами.

Кремлевский двор был отлично ухожен, как будто февральское лихо обошло его стороной. За комендантским порогом открылась строгая геометрия парка: стрельчатые дорожки с перекрестками, точнейшие окружности клумб, шпалеры низкорослых голубых елочек. Аркадий Дмитриевич увидел это в первый раз.

В зале заседаний Президиума ЦИК СССР все уже были в сборе. Яркий свет, преломляясь в хрустале громоздких люстр, бросил на стены изумрудные блики, и те, кто находился здесь впервые, задрав головы, смотрели вверх.

В глубине зала растворилась дверь, показался хорошо знакомый по портретам Григорий Иванович Петровский. В руках у него была большая кожаная папка, из которой выступали листы бумаги. Он нес ее перед собой, а сам смотрел в зал и, наклоняя голову, отвечал на приветствия.

Аркадий Дмитриевич глазами проводил Петровского к столу и увидел там высокую горку маленьких красных коробочек.

По праву заместителя Председателя Президиума ЦИК Петровский объявил открытие заседания и сразу приступил к делу. Его помощник, соблюдая ритуал, прочитал всем знакомое постановление. Затем он поименно называл награжденных, и Григорий Иванович вручал им коробочки с орденами.

Вот уже и Побережский вернулся на место. Как бы стараясь оттянуть счастливую минуту, он полюбовался коробочкой, затем достал орден Ленина и привинтил его над тремя другими орденами.

Дошел черед до Швецова. Стоя перед Петровским, он улыбнулся ему и встретил ответную улыбку.

Григорий Иванович тронул свою бородку и взял со стола красную коробочку. Чуть помедлив, он окинул взглядом крупную фигуру Швецова и, вновь улыбнувшись, сам достал орден.

Смутившись, Аркадий Дмитриевич подался к Петровскому, отогнул отворот пиджака. Несколькими ловкими движениями Григорий Иванович прикрепил орден и, чуть откинув голову, словно глядя на свою работу, зааплодировал вконец растерявшемуся Швецову.

Когда церемония вручения наград была окончена, Петровский строго посмотрел в зал. Все смолкли, приготовившись слушать речь первого заместителя «всесоюзного старосты».

Назавтра в газетных отчетах можно было прочесть такие строки: «Григорий Иванович Петровский особо отметил заслуги конструкторов, в том числе главного конструктора завода Аркадия Дмитриевича Швецова».

6

Обед в ресторане гостиницы «Москва» подходил к концу, когда Побережский, оглядев своих товарищей, загадочно сказал:

— Всем побриться, привести себя в полный порядок, потому что…

На него навалились:

— Какие еще секреты?

— Ну зачем томить душу?

Выстрелив хлебным шариком себе в ладонь, Побережский торжественно заключил:

— Потому что сегодня нас примет товарищ Орджоникидзе.

Через полчаса Аркадий Дмитриевич сидел в кресле у старого гостиничного парикмахера. Закрывая плечи клиента салфеткой, старик покосился на орден и внимательно посмотрел Аркадию Дмитриевичу в глаза.

Несколько секунд лицо парикмахера не оставляла мучительная гримаса. Можно было подумать, что клиент напомнил ему кого-то, а кого — не приходило на память.

— Вы меня, конечно, извините, но вы случайно не с Садово-Триумфальной?

Аркадий Дмитриевич удивленно поднял брови:

— В каком, собственно, смысле?

Не прекращая своей работы, старик объяснил:

— Я имею в виду в смысле Реалистического театра.

Невозможно было не улыбнуться.

— Нет, нет, — поспешно заговорил старик, — контрамарки мне не нужны. Настоящий мужской мастер, слава богу, в состоянии заработать не только на хлеб. Но будь я проклят, если не вы в прошлом году раскланивались публике на премьере «Аристократов». И значит, вы — Охлопков.

Отшутиться — значило бы обидеть старика, и Аркадий Дмитриевич переменил тон:

— Уверяю вас, вы ошиблись. Я не режиссер. Я инженер.

Старик был явно разочарован.

— Очень может быть, — согласился он. — Но клянусь своим здоровьем, что сходство у вас поразительное.

Отлично выбритый, в хорошем черном костюме, с орденом, Аркадий Дмитриевич выглядел превосходно. В таком виде он и вошел в кабинет Орджоникидзе в старом особняке на площади Ногина.

Товарищ Серго встретил пермских моторостроителей как добрых знакомых. Выйдя из-за стола, он с каждым поздоровался за руку и гостеприимным жестом пригласил сесть. Потом и сам вернулся за стол, в кресло с высокой деревянной спинкой. Из отдаления ему было видно всех разом. Опершись на подлокотник, он обвел глазами гостей, довольно оглядел их новенькие награды, которые сверкающим пунктиром повисли над его столом.

О чем думал в эти мгновения нарком? Возможно, ему вспомнилось лето 1934 года, приезд в Пермь, на завод. Всегда уверенный в себе Побережский показался тогда чуть растерянным. Завершался монтаж, и тысячи нехваток выбили его из колеи. Он ждал от наркома участливого слова, а получил суровую взбучку. Иначе было нельзя. У людей такого склада, как Побережский, как бы два запаса энергии, но они сами того не знают. Вымотавшись, такие люди способны опустить руки на пороге второго, резервного запаса. Тут главное — помочь им переступить через порог, а для этого нужен подходящий импульс. Вот и пришлось выбирать между слюнявыми сочувствиями и суровой прямотой.

Теперь совершенно очевидно, что осечки не случилось. Вот они сидят, директор со своей гвардией, — любо на них смотреть. Крепкие, полные сил, не знающие сомнений.

На последнем пленуме совета при наркоме Серго говорил, что нужно овладевать техникой так, как это делает Побережский со своим коллективом. На совете были директора индустриальных гигантов страны — бесстрашные бойцы, партийцы до мозга костей, орлы. Возможно, кого-то из них и кольнули слова наркома. Но факт остается фактом: в Перми сотворили чудо. Там признают одну меру — досрочно. Завод пустили досрочно, авиационный мотор освоили досрочно, а сейчас поговаривают уже о том, чтобы досрочно освоить проектную мощность производства.

С виду они скромняги. Ишь, как сидят — словно гимназисты: руки и то упрятали под стол. А какими делами ворочают — просто диво!

Швецов, например. Ведь если разобраться, он везет два воза — и технический директор и главный конструктор. Ехал человек на Урал за любимым делом, а ему такой довесок преподнесли — другой бы взвыл. И хорошо, что другой. Много еще этих других. Внизу не хотят сидеть, а наверху для них места нет. Вот и брюзжат, кичатся прошлыми заслугами, если, конечно, таковые имеются. А он живого дела искал, чтобы по душе, и получил его, даже с лихвой.

Что бы ему сейчас грохнуть кулаком по столу: «Конструктор я, почему же не по назначению меня используют?» Пришлось бы поднять руки: «Сдаемся, товарищ Швецов, ваша правда». Но он отлично понимает сложность момента, потому не выставляет ультиматумов. Завод пущен, и это, конечно, преотлично. Но часы лишь тогда часы, когда они безупречно точны. А в Перми их еще только завели.

Выйдя из-за стола и оправив свой оливкового цвета китель, Орджоникидзе прошелся по кабинету. То, что он сказал, было прямым продолжением его короткого раздумья:

— Первым заводом будет тот, который даст продукцию не кустарным способом, а на конвейер. В авиационной промышленности эту роль мы отводим вашему заводу.

Заложив руки за спину, нарком медленно прохаживался вдоль длинного стола и развивал свою мысль. Лицо его чуть побледнело, взгляд смоляных глаз стал сосредоточенным. Картина, которую он развертывал перед слушателями, и радовала, и заставляла крепко задуматься.

Первостепенная задача — наладить конвейер. В узком смысле — это чисто технологическая задача. Там, где появляется конвейер, умирает кустарщина. Тысячи людей словно настраиваются на одну волну, и возникает ритм. А что может быть важнее в современном производстве? Работать в ритме — значит идти вперед, работать без ритма — все равно, что подниматься по эскалатору, бегущему вниз.

В 1934 году, когда завод был вздыблен монтажом, о конвейере даже не помышляли. Пришел план на сборку пятидесяти моторов — какой уж тут конвейер! В готовых цехах станки работали через один, а то и вовсе молчали. Главным действующим лицом оказался слесарь, а внушительный блок цехов превратился в затрапезную мастерскую. Гора родила мышь.

Надо ли агитировать за конвейер сейчас, когда завод принял законченный вид? Нет, конвейер надо пустить, и это будет лучшей агитацией.

Не вечно заводу возиться с М-25. Слов нет, мотор получился хороший, но авиация кричит: «Дайте мощность!», а это значит, что Перми придется засучить рукава. Нужен еще более мощный и надежный мотор, и прийти в авиацию он должен непременно с конвейера.

Лишь в самом узком смысле эту задачу можно назвать технологической. В широком плане это политическая задача. Советский Союз должен иметь свои моторы. Свои! Случись война, за границей их не купишь.

…Слушая Орджоникидзе, Швецов думал о том, что здесь, в кабинете наркома, подведена черта под всем, что удалось сделать на первом этапе. Теперь начинается новый, второй этап, который, быть может, станет самым важным во всей его жизни конструктора.

7

В городе все переполошились. С утра на улицах полно народу. Не праздничный день, а висят флаги. Из репродукторов льются песни. У газетных киосков столпотворение.

Развертывая свежий номер «Звезды», люди припадают глазами к короткому сообщению:

«Сегодня с поездом № 46 приезжают в Пермь Герой Советского Союза В. П. Чкалов и орденоносцы моторостроительного завода».

Нина Ивановна узнала об этом, разумеется, не из газеты. Ночью ее разбудил настойчивый звонок почтальона, принесшего телеграмму Аркадия Дмитриевича. Сон как рукой сняло. Едва дождавшись рассвета, она стала собираться на вокзал, чтобы встретить мужа.

В трамвае давка — яблоку негде упасть. Кто-то из заводских узнал Нину Ивановну, уступил место. В поселке ее знали многие, и не только как жену главного конструктора.

Как в этой тихой, невидной женщине, в прошлом московской машинистке, проявилась натура общественницы? Она и сама не взялась бы ответить на этот вопрос.

Когда они жили в Москве, все было иначе. У Аркадия Дмитриевича были свои дела, у нее — свои. Изо дня в день, пунктуально в одно и то же время он уходил на завод и возвращался домой, в Костомаровский переулок, где его ждал привычный уют. При всем желании она не могла бы стать ему помощницей в его многосложных обязанностях главного инженера и главного конструктора завода. В ее силах лишь было создать ему условия для спокойной работы.

По вечерам, когда Аркадий Дмитриевич усаживался за чертежный стол, она не сразу уходила из комнаты. Стоя в дверях, еще долго смотрела ему в спину, зная, что вот сейчас он наклонится вперед и возьмет правой рукой карандаш, не поворачивая головы, другой рукой нащупает счетную линейку, потом выпрямится в кресле, словно вбирая в легкие воздух, и только тогда склонится над листом ватмана.

Она не смогла бы сказать о его моторах ни слова. То, чем жил муж, было недоступно ее пониманию. Его работа представлялась ей чем-то очень серьезным и значительным, чему она не могла подобрать подходящего имени.

Но что из того? Она и так была счастлива. От сердца к сердцу у них лежала прямая дорожка.

Когда Аркадий Дмитриевич решился переехать в Пермь, она не возразила ему ни словом. Нелегко было ей, коренной москвичке, расстаться с родным городом, но она и виду не подала. «Раз надо, значит надо».

На новом месте и жизнь пошла по-новому. С первых дней Нину Ивановну взяла в работу неутомимая Елизавета Побережская, жена директора завода.

— Они ударным делом заняты, — закипая, говорила она о мужьях, — а мы что же, так и будем киснуть?

Нина Ивановна растерялась.

— Но чем же мы можем помочь заводу? Я машинисткой могла бы…

Побережская взорвалась.

— Чем? Мы? Да если все жены специалистов объединятся в бригады, горы можно будет своротить. То ли нам доставалось в гражданскую!

Нина Ивановна уже слышала о боевой молодости Елизаветы Побережской. Она и с будущим своим мужем познакомилась на фронте где-то под Коростенем.

— Я согласна в бригаду, — робко сказала Нина Ивановна, еще не представляя своей будущей роли.

Побережская не бросала слов на ветер. Уже на следующий день жен специалистов пригласили в партийный комитет. Они вошли настороженно, еще не зная, к чему приготовиться — к мирному разговору или к обороне. Их объединяла неизвестность. В остальном же они были почти чужими и совсем разными.

За столом в парткоме оказалось около пятидесяти женщин. Пожилые и молодящиеся, молодые и совсем юные. Они были в платках, беретах, старомодных шляпах и вычурных шляпках, рожденных последним криком моды. Их глаза, устремленные друг на друга, проницательно видели то, что невозможно передать словами.

Последней пришла Побережская. Сбросив кожаную куртку, она громыхнула стулом и села.

К назначенному сроку больше никто не явился. Решили не ждать, начинать.

Боже праведный, что произошло после того, как парткомовец провозгласил отточенный лозунг: «Завод должны строить все!» Будто в комнате разорвалась шумовая бомба. Одни одобряли, другие криком выражали протест, третьи пытались пообстоятельней объяснить свою позицию. Казалось, что все пятьдесят «за» и все пятьдесят «против».

Парткомовец не предвидел такой реакции, и стоял перед женщинами растерянный, бессильный их утихомирить. Его выручила Побережская, грозно крикнувшая: «Стыдно, гражданки жены!»

Когда улеглись страсти, выяснилось, что большинство в общем-то «за». Тут же договорились организовать бригады помощи заводу, где бы жены специалистов могли приложить свои силы. Мужья будут делать свое дело, а они, жены, помогут в устройстве быта рабочих, наладят работу детских садов, яслей, займутся столовыми.

До сего дня Нина Ивановна хранит газетную вырезку, где есть такие слова:

«Жена главного конструктора завода т. Швецова принимает активное участие в работе санитарной комиссии».

Это было началом. Потом пришлось вести кружок ликбеза, организовывать круглосуточную работу детского садика, заниматься благоустройством заводского сквера. В общественных заботах стремглав проносилось время.

Не могла усидеть дома и Евдокия Моисеевна. «Почему только жены, а матери что же?»

Газета и ей уделила доброе слово:

«Евдокия Моисеевна Швецова, мать главного конструктора завода, пошла в детские сады и ясли. После ее работы сразу наметилось улучшение. На столе у детишек появились яблоки. Гречневая каша заменена манной. Ржаной хлеб сменился пшеничным)».

Ощущение того, что и близкие ему люди живут одной с ним жизнью, радовало Аркадия Дмитриевича. Когда в семье говорили: «У нас на Заводе», это звучало так, как если бы сказали: «У нас дома».

Прошлым летом Орджоникидзе проводил Всесоюзное совещание жен работников тяжелой промышленности. Заводские послали в Москву Побережскую. Елизавета возвратилась с орденом, а Нине Ивановне привезла велосипед — подарок от товарища Серго.

Все еще стоит в прихожей эта сверкающая никелем полуколесница. Некому на ней ездить. Разве что Володе, сыну, но он живет в Москве, по горло занят студенческими делами. В авиационном институте, говорят, ребят муштруют безжалостно.

…Нина Ивановна потерла варежкой замерзшее стекло, прильнула к сверкающей полоске. Трамвай бежал вдоль железнодорожной насыпи, у самого ее подножия, загроможденного старыми деревянными строениями. На повороте пассажиров качнуло, в просвете показалась привокзальная площадь. Тотчас грянул оркестр, как будто он только и дожидался прихода трамвая.

Перед вокзалом гудел людской разлив. Милиционеры, взявшись за руки, не давали ему выплеснуться из берегов. Чей-то знакомый голос крикнул: «Пропустите Швецову!», и Нина Ивановна, под прицелом сотен глаз, побежала к перрону.

Поезд Москва — Пермь, поигрывая зелеными позвонками вагонов, медленно, словно обессилев, заканчивал свой бег. В голове состава тяжко охнул паровоз, выпустив густое белое облако. Затяжным перебором звякнули буфера, сразу стало тихо.

В тот же миг на перроне все пришло в движение. Казалось, люди устремились одновременно во все стороны. Где-то совсем рядом прогремело «ура», и возглас этот разом пресек неразбериху, бросив людей к одному вагону.

Нина Ивановна узнала Чкалова сразу. Он стоял в проеме двери, широченно улыбаясь, размахивая над головой крепко сцепленными руками. Ему протянули оранжерейный букет, он живо схватил его, с треском разорвал ленточку и бросил цветы в толпу.

Аркадий Дмитриевич сошел на перрон вслед за Чкаловым и Побережским. Елизавета, пробившись вперед, обняла всех троих, звонко расцеловала каждого. Спохватившись, крикнула в толпу: «Пропустите Швецову!», и Нина Ивановна не заметила, как очутилась в середине живого коридора, который замыкался за нею, подталкивая вперед, к вагону.

Теряясь под чужими взглядами, Нина Ивановна сняла варежку, протянула мужу руку:

— С приездом…

Утром следующего дня, сразу после завтрака, Нина Ивановна принесла кипу свежих газет. В местной «Звезде» Аркадий Дмитриевич нашел маленькую заметку, под которой стояла его подпись.

Не сдавать взятых темпов!

Не сдавать взятых темпов работы, с еще большей энергией и энтузиазмом выполнять порученное заводу дело — вот каким будет наш ответ на высокую награду партии и правительства.

Мы дадим стране новые мощные машины, превосходящие лучшие заграничные образцы.

А. Швецов, главный конструктор завода.

Перечитав эти строки, поморщился: «Боже, сколько треску!» Его всегда выводил из себя барабанный бой газетных полос. Возможно, сказывалась придирчивость бывшего корректора — в студенчестве ему пришлось испытать себя и на этом поприще.

Однако заметку написал не кто-нибудь, а он сам. За несколько часов до прибытия поезда в Пермь, кажется в Верещагино, в купе заявился молодой человек, представившийся корреспондентом. Он не просил, а решительно сказал: «Надо», чем сразу расположил к себе Побережского. Под укоризненным взглядом директора Аркадий Дмитриевич сдался.

Но бог с ним, со стилем. Главное-то сказано: дадим новые мощные машины, превосходящие лучшие заграничные образцы. Не слишком ли смело? Пожалуй. Хотя у Орджоникидзе вопрос был поставлен именно в такой плоскости, и только так придется его решать.

Эту же мысль, правда в своеобразной интерпретации, высказал и Чкалов, выступая перед заводскими комсомольцами. Под стать заправскому оратору, он провозгласил:

— На моей груди рядом с высшей наградой — орденами Ленина — со вчерашнего дня висит значок ударника завода. Принимая этот значок, я даю обязательство носить его с честью. Я первый начал летать на моторах вашего завода, и на этих моторах я постараюсь сделать все, что могу, для осуществления задачи, поставленной перед советскими летчиками: летать выше всех, дальше всех и быстрее всех.

Если даже сковырнуть митинговую окраску этих слов, все равно нельзя не увидеть за ними реальной потребности времени. Возможно, кому-то показалось, что Чкалов только и бредит рекордами — «выше, дальше, быстрее». Но он работает с Поликарповым и Туполевым и хорошо представляет себе, что нужно сегодня.

Еще два дня, и Чкалов возвратится домой. За плечами у него перелет по маршруту Земля Франца Иосифа — мыс Челюскина — Петропавловск-на-Камчатке — остров Удд. Впереди перелет в Америку, подготовка к нему идет вовсю. Жаль, конечно, что завод не успеет дать подходящий мотор. Микулин опередил, с ним тягаться не просто. Но ничего, тысячесильный М-62 уже довольно хорошо прорисовывается. Это не просто модификация предыдущего двигателя. Одноэтажный дом, на котором надстроили два этажа, уже не назовешь одноэтажным.

Стоя у зеркала, Аркадий Дмитриевич тщательно повязывал новый галстук. Мысль его была нетороплива. То, о чем он думал, было продолжением разговора с самим собой, как-то незаметно возникшего после встречи с Орджоникидзе. Один за другим всплывали вопросы, которые не могли оставаться без ответа.

Было тревожно оттого, что там, в верхах, строят обширные планы, опираясь лишь на его, Швецова, обещание дать новый мощный мотор. Что, если двигатель не удастся? Это будет куда больше, нежели личная катастрофа. Такая зловещая поправка разрушила бы намеченные планы, спутала все сроки.

Удивительно, как жизнь меняет понятия. В двадцатые годы в кругу московских конструкторов любили потолковать о свободе творчества. И это не резало слух. Конструктора было принято считать свободным художником, и в первую очередь он сам считал себя таковым. Сроки? Они определялись наитием, то есть, по существу, никак не определялись.

А сейчас в творческий мир конструктора властно входит время. Мало того, что ты работаешь над новым проектом, мало того, что дела идут в общем успешно. Назови точный срок окончания работы.

Но, с другой стороны, многое зависит от того, какими глазами смотреть в календарь. Он может быть мячиком на резинке, а может быть жестким ограничителем. Все оглядываются на время, только время ни на кого не глядит. Перед ним все равны, конструкторы тоже.

Да, конструктор перестал быть свободным художником. Этого никто не декретировал, так повелела жизнь. Получается совсем по-ленински: не задачи до уровня конструктора, а конструкторов — на уровень задач.

Разговор с собой обыкновенно завершался оптимистическим финалом, особенно если удавалось переключиться. Так было и сейчас. Оставалось каких-нибудь двадцать минут до начала торжественного пушкинского вечера в оперном театре. Следовало поторопиться.

Новый галстук пришелся Аркадию Дмитриевичу впору. Оглядев себя в зеркале, он повертел головой, привыкая к свежему воротничку, пригладил волосы, снял с вешалки пиджак. Пригласительные билеты с коричневым оттиском пушкинского профиля положил Нине Ивановне в сумочку.

В зале оперы всегда приходило на память: «Театр уж полон…» Город гордился своим театром, и трудно было припомнить, когда бы он пустовал. Но на этот раз привлек даже не отлично поставленный «Евгений Онегин». Все знали, что в зале будет Чкалов.

Его встретили бурным восторгом, по памяти сличая с известными портретами. Это был всем знакомый Чкалов — широкоплечий, налитой силой, даже внешне отмеченный печатью безудержной отваги. Казалось, что ему стоит усилий отвечать на приветствия, заслуженные прошлогодним подвигом. Он, казалось, был готов совершить нечто необыкновенное прямо сейчас, здесь, в этом сверкающем зале. И когда его глаза пробежали по полукругу балконов, можно было подумать, что он примеряется, удастся ли тут развернуться в лихом вираже.

Так уж получилось, что этот вечер подарил ему случай показать свою удаль. Во время спектакля у Татьяны, склонившейся над письмом Онегину, от случайного прикосновения к зажженной свече вспыхнул парик.

Перемахнув через барьер директорской ложи, Чкалов в мгновение ока очутился на сцене. Благодаря ему актриса отделалась испугом. Спектакль продолжался.

Последняя встреча с Чкаловым была в день его отъезда. Крупными хлопьями шел снег, и тропки, протоптанные вкривь и вкось, превратили платформу перрона в белое стеганое одеяло. Обычная сутолока станции сейчас была полна значения, это будило в душе что-то смутное, похожее на далекое воспоминание, и поезд, тронувшийся после троекратного трезвона колокола, показался таким близким и дорогим, как будто его оторвали от сердца.

Схватившись за поручень, Чкалов выгнулся из вагона, что-то крикнул провожавшим, и свободной рукой крутанул в воздухе параболу. Никто не расслышал его слов, но все поняли — это знак: он облетит «шарик».

Пройдет всего четыре дня, и большое общее горе заглушит эти приятные воспоминания. Весть о кончине Серго Орджоникидзе остро поразит своей внезапностью, отзовется болью. Что-то властное заставит уйти поздним вечером из дома на завод, к людям, с которыми совсем недавно довелось быть в старом доме на площади Ногина.

А еще через день выйдет заводская газета в траурной рамке, и будут в ней такие строки:

«Серго стоял у колыбели нашего молодого завода, беспрерывно заботясь о нем.

Серго приехал к нам в 1934 году, когда еще на заводе шел только монтаж и освоение производственного процесса. Приезд Серго мобилизовал коллектив, влил уверенность в силы, он помог коллективу выполнить и перевыполнить задания любимого наркома. Жесткие сроки, данные Серго, были перекрыты, мотор был освоен и выпущен досрочно. Победе молодого коллектива Серго радовался вместе с нами. Серго был с нами в Москве 7 февраля этого года на товарищеской беседе, после того как правительство вручило нам орден Ленина для завода и ордена каждому из нас.

Слова Серго на этой беседе навсегда врезались в сердце каждому из нас. Товарищ Орджоникидзе дал задание коллективу сделать еще более мощный и надежный мотор.

Этот мотор будет сделан…»

Под этими строками подписи моторостроителей — орденоносцев. И Швецова тоже.

Потом, по предложению Побережского, партийный комитет завода примет решение: новому мотору присвоить марку СО — в честь Серго Орджоникидзе.

ГЛАВА II

«Эдисоновский процент». — Из истории М-11. — Учитель. — После Испании. — Прощай, однорядная звезда! — Озарение. — Гусаров. — Доклад у Сталина. — «Полное понимание и поддержка!»

1

Каким бы ни было творчество, это всегда преодоление. Человек испытывает отчаянье и радость, видя перед собою далекую звезду — конечную цель. То рывком, то на ощупь, идет он по нехоженой дороге, падает и опять встает на ноги, чувствуя, что падение не причинило боль, а сделало еще выносливее. Но вот осталось позади последнее препятствие. Теперь можно утереть с лица пот и оценить пройденный путь. Тут-то и проявляется истинное существо творца. Одни непременно оценят свое детище высшим баллом. Другие же мысленно пройдут весь путь назад, к истоку, и беспристрастная ретроспектива откроет их взгляду даже самую малую погрешность. Если первые поклоняются богу полупринципов, то вторые — по-настоящему честны и принципиальны.

Аркадию Дмитриевичу приходилось знавать первых. Сам он относился ко вторым.

В молодые годы, еще только делая первые шаги на конструкторском поприще, он построил авиационный двигатель М-8-РАМ. За этим несложным шифром скрывалось гордое имя «Русский авиационный мотор». Двенадцать большеразмерных цилиндров, расположенных по V-образной схеме, давали отличнейшую мощность — 750 лошадиных сил. В двадцать третьем году этот двигатель с полным правом называли сверхмощным. Интересен он был еще и тем, что многие решения оказались новыми и позднее были использованы англичанами в двигателе «Нэпир-Лайон».

Одним словом, машина получилась такая, что конструктор мог быть доволен.

Но одна немаловажная особенность отличала «Русский авиационный мотор»: он имел водяное охлаждение. Собственно говоря, в те времена такого рода охлаждение было принято едва ли не всеми лучшими конструкторами. Но в этом и заключалась загвоздка.

Еще работая над проектом, Аркадий Дмитриевич как-то подумал, что «РАМ» вбирает в себя минусы своих менее мощных собратьев. Удивительно, но, создавая моторы для авиации, конструкторы обращали свой взор не на небо, а на землю, которая успела стать обителью автомобилей. С них и перешла на авиационные двигатели водяная система охлаждения. Вот и «РАМ» не избежал этой участи.

На память приходили блестящие лекции Николая Романовича Бриллинга в Высшем техническом училище. Знаменитый профессор раскрывал перед будущими инженерами сущность двигателя внутреннего сгорания, как пианист раскрывает людям необъятный мир звуков. Но теперь надо было самому выбирать, что приемлемо для земли, а что для неба.

Он был еще молод, чтобы противопоставлять себя авторитетам. Другие осторожничали, дескать, в старой посуде еда вкуснее. Они понимали: первым быть заманчиво, но вовсе не обязательно, лучше повременить, посмотреть, что получится у других. Так безопаснее.

Но Аркадий Дмитриевич верил в будущее авиамоторов воздушного охлаждения. Когда его вызывали на спор, он ссылался на авторитет Жуковского. Он имел на это право, потому что в свое время прослушал цикл его лекций о теоретических основах воздухоплавания. Строго говоря, Жуковский не касался вопросов моторостроения, но он настойчиво подводил своих слушателей к необходимости облегчения воздухоплавательного аппарата. И как раз воздушное охлаждение давало такую возможность.

Мысль о двигателе, который отвечал бы перспективным инженерным принципам, зародилась еще в то время, когда шла напряженная работа над «Русским авиационным мотором». Когда она окончательно созрела, появился знаменитый М-11. Впрочем, легко сказать — появился.

Великий маг техники Эдисон заметил однажды, что труд изобретателя — это девяносто девять процентов пота и один процент творчества. Но он же уточнил, что этот один процент важнее всех прочих.

Работая над первым своим двигателем воздушного охлаждения, Аркадий Дмитриевич полностью отдал ему и «99» и «1». Он познал силу озарения, когда даже маленькое открытие — не просто открытие, но своеобразный ключик к новому секрету. За тем секретом — другой ключик, к новому открытию, а дальше — третий, и все они даются в руки легко, как по волшебству. Только не ошибись, какой ключик к какому секрету.

«Что-то общее с шахматным анализом, — думал Аркадий Дмитриевич. — Сделав ход, шахматист мысленно уходит значительно дальше и действует как бы с двух сторон — своей и противника. При этом он стремится подчинить своим интересам бесчисленное множество возникающих положений».

А новые положения обступали на каждом шагу, потому что конструктор «ел не из старой посуды». Конечно, куда проще было модифицировать до последнего винтика знакомый «Русский авиационный мотор», но то было бы новое старое. Он же бился над совершенно новым.

Его М-11 дался ему немалой кровью. Был объявлен конкурс на лучший двигатель для легкомоторной авиации, и это привлекало многих конструкторов. Конкурсы ни к чему не обязывают: повезло — хорошо, нет — тоже не осудят.

Проекты рассматривались с особой тщательностью, их поступило много. Слабое тут же отсеивалось, а то, что представляло интерес, откладывалось для повторного изучения. Круг сужался, но все же это был круг. Микулин тоже вышел в финал, и, значит, предстояла борьба.

Хороший проект — это еще не двигатель. Опытный образец — это тоже не двигатель. Все решается в период доводки. Мотор необходимо запустить, и тогда он сам раскроет перед конструктором свою суть, откровенно выставит перед ним слабые места. Только потом начнется то главное, что зовется доводкой.

Первое заводское испытание М-11 шло на специальной платформе. Испытательный станок открытого типа на колесах был явно не приспособлен. Люди расположились полукругом и молча, как загипнотизированные, вслушивались в ровный гул двигателя. Вдруг этот гул словно сбился с ноты и, прежде чем кто-нибудь понял, что произошло, раздался взрыв. Оборвавшаяся лопатка мулинетки с силой отлетела в потолок. Инстинктивно все бросились врассыпную. Кем-то остановленный мотор замер.

Люди расходились с тягостным чувством. В таких случаях кажется, что цель никогда не была столь далекою. Теперь все зависело от конструктора: он мог махнуть рукой, взяться за другую работу, а мог впрячься в доводку.

Аркадий Дмитриевич выбрал последнее.

Двигатель удался на славу. Эксперты отмечали простоту управления, большой срок службы и чудесную способность мотора работать на любом бензине.

Свое «за» сказали и заводские технологи. Их радовала простота оригинальных конструктивных решений. Стосильный мотор был на редкость прочным, хотя отличался компактностью и весил всего полтораста килограммов. Впервые в мировой практике в схеме двигателя была применена алюминиевая головка, которая на резьбе навертывалась на стальную гильзу. Ни один иностранный мотор не имел такой конструкции.

Конкурс между тем продолжался. Наступил день государственных стендовых испытаний. К нему пришли только два мотора: М-11 Швецова и М-12 Бриллинга, Микулина и Стечкина. Они сдавали экзамен одновременно.

Все шло хорошо, но вдруг — авария: у М-12 сломался коленчатый вал, мотор вышел из строя. Проверили расчеты конструктора — ошибки найти не удалось. Предположили, что всему виной случай: пола лея, мол, дефектный вал, такое бывает. Но когда запустили еще один подобный двигатель, то и он вышел из строя по той же причине. Это уже не могло быть случайностью.

Пока комиссия сокрушенно вздыхала, гонка М-11 продолжалась. Мотор Швецова успешно выдержал испытания, он оказался лучшим. Ему суждено было стать первым отечественным серийным авиадвигателем.

А в практике Швецова это был первый двигатель воздушного охлаждения.

Тогда Аркадий Дмитриевич еще не думал, что моторы такого рода станут делом всей его жизни. Не предполагал он и того, что ему доведется быть основоположником большой и плодотворной конструкторской школы.

Но все произошло именно так.

Со всеми вопросами — к Швецову.

Со всеми сомнениями — к Швецову.

И того, и другого — хоть отбавляй, особенно когда идет работа над новым двигателем. Заместителей у главного конструктора все еще нет, поэтому он един во всех лицах.

Решив посвятить шефа в свои расчеты, Петр Тихонов захватил нужные бумаги и пошел к Аркадию Дмитриевичу. В КБ не заведено церемоний, нет определенных дней или часов приема: раз конструктор идет к главному, значит так нужно.

Швецов встретил приветливо, подал руку, предложил сесть.

Едва завязался разговор, в кабинет решительно вошли главный контролер, диспетчер и начальник одного из цехов. Они выложили четыре кулачковые шайбы и, перебивая друг друга, стали горячо спорить. Оказалось, что эти шайбы сделаны с отклонением, хотя и не претерпели изменений по профилю. Поскольку контроль их задержал, производственникам потребовалось разрешение главного конструктора.

— Четыре шайбы — это всего четыре мотора, не четыреста. Надо пропустить, — осторожно нажимал начальник цеха.

Диспетчер, чувствовалось, на его стороне.

Швецов улыбнулся Тихонову и развел руками: нельзя, мол, задерживать производство. И тут же резко повернулся к начальнику цеха:

— Нет, не пойдет! Ни сегодня, ни в другой раз.

По тону, каким это было сказано, стало ясно: спорить бессмысленно. Диспетчер собрал шайбы, все трое покинули кабинет.

Тихонов не удержался, сказал:

— По-моему шайбы, в общем-то, могли пойти. И притом всего четыре…

Аркадий Дмитриевич посмотрел на него строго, но тут же смягчился.

— Молоды вы еще, Петр Антонович, недостаточно знаете производство. Ошибки могут быть у каждого, и я сторонник того, чтобы их не смаковать, а исправлять. Но когда люди защищают свои ошибки — это другое дело. Стоило, пропустить четыре шайбы, они расценили бы это как право на скидку. Через неделю у моего стола очередь выстроится за такими разрешениями. И вообще, что значит «небольшие отклонения»? Это значит, что четыре двигателя должны иметь особую документацию, четыре двигателя должны иметь особую регулировку, и летчики, которым придется с ними иметь дело, должны всегда помнить нечто такое, чем не следует загружать память. Вот поэтому я и не разрешил. Ни в коем случае нельзя ослаблять производственную дисциплину. Сегодня я отказал и, уверяю вас, больше таких просьб не будет. Ну-с, а теперь посмотрим ваши расчеты…

Расчет у Тихонова явно не клеился, уводил в сторону. То, что получалось в итоге, опровергало исходные данные. Обступившие его цифры вдруг перестали быть податливыми и глядели загадочно, словно втихомолку изменили свой смысл и значение.

Десятки пересчетов не внесли ясности. Нараставшее раздражение вымотало силы, сделало невыносимым все вокруг. Слабо мелькнула надежда, что ошибка произошла не у него, в расчетном, а значительно раньше, быть может, даже у главного конструктора. Постепенно это перерастало в уверенность, и уже не хотелось думать о том, что в его, Тихонова, силах исправить положение.

С таким настроением он и предстал перед Швецовым.

Аркадий Дмитриевич разложил перед собою расчет, спросил как бы между прочим:

— Значит, не клеится?

Что-то удержало Тихонова от того, чтобы выложить главному свою догадку. Скорее всего оттенок, каким был окрашен вопрос. Даже распаленное воображение не могло уловить в нем хотя бы намека на что-то обидное. Ни той начальственной нотки, за которой может последовать жестокий разнос, ни ловко замаскированного превосходства, ни фальшивого сочувствия — ничего этого не было. Равный обращался к равному.

Расчет был трудный, многоэтажный, и Аркадий Дмитриевич ушел в него сразу и целиком. С лица его быстро стекла улыбка, и оно долго оставалось неподвижным, как маска. Только глаза выдавали напряженную работу мысли. Они то сужались — и тогда казалось, что главный вобрал в себя целый сонм цифр, то расширялись, — и тогда казалось, что мозг его, завершив трудную работу, переплавил все эти цифры в важное обобщение, и цепь расчета стала короче на одно звено.

Тихонов сидел не шелохнувшись, поглощенный зрелищем высшей сосредоточенности. Он не мог упрекнуть себя в недостатке тщательности, главный тоже никогда не высказывал такого упрека, но сейчас ему — вдруг начало казаться, что он напрасно поддался чувствам. Нечего было уповать на чью-то ошибку, делать ее одним из условий задачи. Это непростительное для конструктора школярство. Надо было совсем иначе. Надо было так, как Швецов — отрешиться от всего на свете, обо всем забыть и слиться с расчетом, увидеть в нем продолжение собственной мысли.

— М-да, ничего удивительного, дело новое…

Швецов произнес это как поощрение. В промахе молодого конструктора он видел отражение сложности задачи. В сущности перед ним была любовно выполненная, но не завершенная работа, и только доброе слово могло сейчас обратить силы человека ему же на пользу.

Слушая главного, Тихонов смотрел на него почти с нежностью. Получалось так, что наиболее сложная часть расчета уже сделана, теперь осталась лишь самая малость, и тот, кто справился с первым, непременно осилит и второе. Можно было даже подумать, что не произошло никакой ошибки — Швецов указал на нее как бы мимоходом, без малейшего нажима, и она выглядела такой незначительной и безобидной, что хотелось ее защитить от самого себя.

В какой-то момент Тихонову показалось, что вот сейчас Аркадий Дмитриевич закончит разговор и с блеском выложит готовое решение, что все сказанное им было подготовлено к такому эффектному финалу. Его обдало жаром, и он с мольбою подумал: «Только бы не это!»

Но главный не умел быть великодушным наполовину. Высказав свои соображения, он даже не притронулся к расчету, наоборот, отложил карандаш.

Тихонов собрал свои бумаги и, сдерживая восторг, сказал обыденно:

— Надо будет поторопиться, чтобы к сроку…

Это было вместо неуклюжих выражений признательности. В КБ не было заведено благодарить главного за помощь. Аркадий Дмитриевич понимал, что для человека нет тяжелее груза, чем быть обязанным.

Швецова нельзя было причислить к носителям единственной добродетели. Трудно сказать, что в нем преобладало — великодушие или глубокое уважение к людям. Скорее всего великодушие шло от его уважения к человеку. Еще в молодости, в бытность свою токарем московского завода «Динамо», он, недоучившийся студент, испытал доброе отношение к себе старых рабочих, и это запало в душу глубоко и навсегда. Они не корили интеллигентного молодого человека за неумелое обращение со станком. Увидят, что у него получается нескладно, и сами придут на помощь. Он им «спасибо», а они пропустят благодарность мимо ушей. Какие, мол, тут счеты, рабочего человека не положено благодарить за помощь.

А все потому, что видели: старается студент, всю душу вкладывает в дело.

Бывало и наоборот: подчас старым мастеровым необходима была его помощь. Поступит в цех чертеж заковыристого профиля, изведутся люди, да так и не сумеют прочитать. Позовут студента, дадут ему злополучный чертеж и стоят молча, пока «ученый человек» вникнет в суть, ждут.

Недолго приходилось им ждать, потому что студент читал чертежи так же свободно, как книгу. И объяснял их так просто, как если бы всю жизнь только тем и занимался. Его не благодарили, и это было ему по душе. Какие могут быть счеты между своими?

То, что в молодые годы постигалось как наука, в пору зрелости прочно устоялось, стало чертой характера. Молодым специалистам КБ иногда странным образом казалось, что Швецов — это вовсе не Швецов, а совсем другой человек редкостной простоты. Почему-то не укладывалось в сознании, что известный в стране конструктор может быть внимательным и участливым, все казалось, что равенство здесь немыслимо.

С точки зрения здравого смысла, это, пожалуй, необъяснимо. Ну зачем, спрашивается, думать о человеке не то, что он есть на самом деле?

Но, с другой стороны, непререкаемый авторитет, наряду со всеми своими положительными свойствами, имеет еще одно удивительное свойство: его признают все одинаково, а понимает каждый по-своему. Значительное представляется значительным лишь в самом главном. Все остальное в нем только угадывается.

Конечно же, в выдающемся конструкторе мы прежде всего предполагаем мощный интеллект, и как-то невольно думается, что все иные качества этого человека — своеобразное продолжение мыслительного аппарата и тоже подавляют своей мощью и масштабностью. И когда вдруг убеждаешься, что во всем прочем человек этот так же обыкновенен, как ты сам, начинаешь видеть в нем кого-то другого. Только спустя какое-то время, по мере узнавания, сознаешь, что он — это он.

Таких людей мы с радостью берем себе в учителя.

Можно объяснить черту характера человека, но как объяснишь его натуру? Знал ли сам Аркадий Дмитриевич, откуда к нему пришел этот редкостный учительский дар подготовить человека к взлету?

Говорят, что самое главное мы приносим в жизнь из собственного детства. А в детстве у него перед глазами был отец — народный учитель.

В студенческие годы пришлось самому побегать в репетиторах. Необходимость укрепила робкие задатки.

Потом, когда уже был создан «Русский авиационный мотор», командование Военно-воздушной инженерной академии имени Жуковского предложило ему руководить дипломным проектированием. Надо было научить молодых военных специалистов понимать и любить двигатель, а это значило передать свой конструкторский опыт.

В ту пору среди слушателей академии было много приверженцев авиационных двигателей с воздушным охлаждением. Этому способствовали испытания поликарповского У-2, гидросамолета МУ-2 конструкции Григоровича, легкого гидросамолета-амфибии Ш-1, созданного Шавровым, — новейших машин с знаменитым швецовским М-11. Сама жизнь вербовала Аркадию Дмитриевичу сторонников. Именно тогда, на пороге тридцатых годов, начала основательно складываться школа конструкторов авиадвигателей с воздушным охлаждением.

Не могла бы возникнуть школа, не будь учителя.

Был учитель — и появилась школа.

Единомышленники, верные общей идее, — вот что такое конструкторская школа. Это как полигон, где с разных позиций стреляют в одну точку.

Но это и как пчелиная семья, где из одной точки выходят на разные позиции, чтобы вершить общее дело.

Впрочем, школы бывают разные. Нередко под влиянием плодотворной идеи вдали от глазного творца появляются последователи. Их может быть много, даже очень много. Правда, у них нет непосредственного контакта с основным источником идеи, они чаще всего варятся в собственном соку. Главный же творец не спешит им навстречу, понимая, что это сулит ответственность и беспокойство. Такую школу вернее всего назвать заочной.

Совсем другое дело, когда главный творец и его ученики собираются под одной крышей, чтобы надолго остаться вместе. Вырастает дом, вырастают ученики. Складывается одинаковый для всех принцип, стратегия творчества.

В КБ Швецова эту стратегию уподобили штурму многоэтажного здания. Солдаты поднимаются вверх и распространяются по этажу, еще выше — и опять по всему этажу. Так удается охватить все здание. Только так можно подчинить себе большую идею.

И подобно тому, как немыслим без разделения ратный труд штурмующих, невозможен плодотворный труд конструкторского коллектива, если в нем не заложена правильная структура.

Аркадий Дмитриевич понял это сразу. В своем немногочисленном коллективе он создал такие подразделения, как конструкторские бригады, ведущие по узлу, ведущие по двигателю. Несколько позднее, когда КБ пополнилось специалистами, главный выделил перспективную группу. Ее освободили от текущих дел, поручив шлифовать замыслы будущих проектов.

В тридцатые годы специализация только-только получила права гражданства. Поэтому структуру, предложенную Швецовым, можно считать прозрением будущего.

Это была самая настоящая, не заочная, школа. Но главный не любил громких фраз и никогда не употреблял этого слова.

Уже год, как на заводе идет конвейерная сборка моторов. Воплощена идея Орджоникидзе — исчезли последние признаки кустарщины.

Тогда, в день пуска конвейера, Побережский произнес зажигательную речь во славу социалистической индустрии. Он не преминул бы отметить годовщину этого события — юбилеи, праздники всегда были его слабостью. Но Побережского больше нет на заводе, его имя вычеркнуто из списков моторостроителей.

На исходе зимы 1938 года, ясным днем, предвещавшим оттепель, люди растерянно спрашивали друг у друга: «Слышали?»

В этом вопросе была надежда услышать что-то успокаивающее, могущее рассеять тревогу.

— Слышали, Побережского взяли?..

— Не может быть! Почему, за что?

— Ничего не известно.

Оказавшись в тупике, люди всегда ищут спасительный ответ на вопрос, который не дает им покоя. Они призывают на помощь догадки, предположения, воспоминания, и из всего этого сооружают сложнейшие построения, которые прежде никогда не приходили в голову. Так поступают все, но не ошибается только тот, кто не поспешен в выводах.

Многие поверили в виновность Побережского. Рассуждали примерно так: «Ведь именно его, а не меня, тебя…»

А многие не поверили. Не в силах ответить себе на мучительный вопрос, они оставили его открытым на долгие годы. Так жить было куда труднее, надо было чем-то заполнить эту пустоту. И люди с головой уходили в работу, которая от всех бед спасение[1].

Аркадий Дмитриевич закончил новый двигатель, выросший из третьей модификации заводского первенца. Он уже запущен в серийное производство, приправлен на конвейер, и что ни день — идет отгрузка нового мотора на самолетостроительные заводы.

Похоже, все забыли о том, что обещали этому двигателю имя Серго Орджоникидзе, а может быть, руки не дошли… Но авиационный мотор, как и человек, не бывает без имени. Однорядную звезду воздушного охлаждения с взлетной мощностью 1000 лошадиных сил назвали М-62.

Тысяча сил — мощь! Она на двадцать пять процентов выше, нежели у предшественника. Пусть небольшой, но все же это и рывок в высоту. Истребитель с таким сердечком может вести воздушный бой более чем в четырех тысячах метров от земли. Поликарпов, должно быть, потирает руки…

В КБ стояли перед выбором: либо наращивать мощность двигателя на десяток — другой сил, либо отважиться на глубокую модификацию, сделать существенный бросок вперед. Первое было выгоднее заводу, потому что двигатель, который выпускали несколько лет подряд, хорошо «вписался» в производство и не было необходимости перекраивать технологию. Второе же непременно повлекло бы за собой лихорадку, она всегда сопутствует внедрению нового.

Сложность заключалась еще в том, что решение зависело от технического директора и главного конструктора, а разногласия между ними исключались, поскольку это был один человек — Швецов.

И все-таки верх взяла точка зрения конструктора. По-видимому, тут сыграл роль дальний прицел: ведь после того, как будут исчерпаны ресурсы первенца, можно взяться за принципиально новый проект.

Но вот вопрос: до каких пор можно черпать из одной и той же конструкции? Ведь все имеет предел, нельзя бесконечно перегружать двигатель. Чтобы прибавить мощность, одного желания, к сожалению, недостаточно.

Человек создал двигатель, а природа создала самого человека. Почему же она, самый мудрый конструктор, не смогла наделить свое создание неисчерпаемыми силами? Медики всего мира только мечтают об усовершенствовании сердца, этого человеческого мотора. Но то будут два действия: модификация или замена. А значительное увеличение мощности работающего сердца — как оно должно выглядеть? Разве что вмонтировать в организм компрессор …

А если компрессор придать двигателю? Ведь все дело в том, чтобы питать цилиндры воздухом, давление которого выше атмосферного. Это предотвратит падение мощности с увеличением высоты полета самолета, двигатель перестанет «задыхаться». Значит, воздух нужно сжать перед подачей в цилиндр. Наддув с помощью нагнетателя! Ничего, что сжатие вызовет повышение температуры — сработает охлаждение, испытанное воздушное охлаждение, которое тем интенсивнее, чем выше скорость самолета. А скорость увеличится, двигатель с нагнетателем непременно даст значительно большую скорость.

Выбор был сделан.

Поликарпов, казалось, только того и ждал. Едва завод дал первую партию двигателей с нагнетателем, он сразу пустил в переделку истребитель И-15бис, который еще три года назад с легкой руки Коккинаки завоевал славу «самого-самого».

У Поликарпова было острое зрение. Он и на этот раз раньше других увидел недостаток, присущий его машине, — малую маневренность. Раньше это не так бросалось в глаза, завораживал мировой рекорд высоты. Но теперь, когда появился новый двигатель, пелена с глаз опала.

Новый истребитель со значением назвали «Чайкой». Он и впрямь отличался высокой маневренностью, этому способствовало убирающееся в полете шасси. Максимальная скорость самолета доходила до 440 километров в час.

Если «Чайка» чем-то не походила на чайку, то это, конечно, своими крыльями: Поликарпов создал биплан. Птица обходится парой крыльев, а самолету хорошую маневренность на горизонталях придают две пары крыльев. Они помогают парить, несут его, как былинку.

Новый двигатель Швецова пришелся впору и на поликарповском истребителе-моноплане И-16. Чкалов, испытавший машину в воздухе, дал ей высокую оценку.

Ах, эти оценки мирного времени! Они рождались после мучительных раздумий, взвешивались на аналитических весах неподкупной совести, их давали знатоки своего дела — испытатели, у которых слово — на вес золота. И все-таки эти люди, говорившие сущую правду, заблуждались. Боевая машина могла показать себя по-настоящему только в бою.

В те дни немногие знали, что наши истребители сражаются в небе Испании. Бои уже шли в предместьях Мадрида, и машины Поликарпова были надеждой республиканцев. Первое время они, надо сказать, оправдывали эти надежды: немецкие и итальянские эскадрильи, поспешившие на помощь генералу Франко, не выдерживали натиска наших маневренных, напористых истребителей. Обломки фашистских самолетов, сбитых «нашими», догорали на мадридских площадях, радуя истомленных войною людей. Жители испанской столицы на свой лад перекрестили хранителей неба, дали им ласковые имена. Были бипланы и монопланы, стали «чатос» и «моска» — «курносые» и «мушки».

Далеко на востоке, за тысячи километров от испанского фронта, в русских городах сугубо штатские люди становились стратегами. По вечерам они выходили из домов, обступали огромные уличные карты военных действий и с болью смотрели, как изогнутые черные стрелы, словно сахарные щипцы, сжимали Мадрид.

Республиканцы бились из последних сил. Гитлер, чтобы помочь Франко, бросил в Испанию крупные соединения новейших истребителей Мессершмитта. Их превосходство обозначилось сразу. «Курносые» и «мушки» были не в силах с ними соперничать: в воздухе они оказывались слабее.

Этот вывод тяжкой вестью переходил из инстанции в инстанцию, обрастая заключениями экспертов, особыми мнениями военных специалистов и руководителей авиапрома. Прежние оценки разом поблекли, утратили свою значимость и скорее походили на ярлыки, которые все еще украшают уцененный товар.

В штабах и наркомовских кабинетах бились в поисках ответа на вопрос: как такое могло случиться? Ведь наша авиация всего за каких-нибудь несколько лет совершила гигантский скачок вперед. Только завзятый скептик, а то и просто злопыхатель, мог умалить значение блистательных дальних перелетов, каскада рекордов, размаха авиационных новостроек. Что же произошло?

Ответ давался мучительно трудно. И все же, вырвавшись за рамки привычных представлений, специалисты склонялись к тому, что головокружительные успехи вызвали головокружение. Чем они были значительнее, тем нереальнее мы их оценивали.

Напрашивалась безрадостная аналогия. Будто мы поставили гигантский авиационный спектакль, разыграли его талантливыми силами, и сами же были зрителями и критиками. Но, восхищенные ярким зрелищем, вдруг забыли, что мы не только зрители. Впечатление было так захватывающе, что зритель вытеснил в нас критика. И эту ошибку жизнь использовала против нас самих.

Конструкторам тоже было над чем задуматься. Многолетняя работа «на рекорды» обернулась неожиданным финалом. Разумеется, за плечами осталась хорошая школа, пришла творческая зрелость, и никто не помышлял о том, чтобы перечеркнуть все то, чего удалось достигнуть, но было ясно: дальше придется работать уже не так, как прежде. Наступают иные времена, и часы надо будет сверять не по восхитительным воздушным парадам, а с самой жизнью.

Размышляя о случившемся, Аркадий Дмитриевич чувствовал, как вдруг, подобно ослепительной вспышке, все затмевало видение нового мотора. Оно возникло внезапно, и было неясно, почему повторяется в тот, а не иной момент, но само то, что вспышки эти повторялись в определенной последовательности, как бы подтверждало их неслучайность.

Видение мотора вылилось не из напряженных расчетов и перетасовки вариантов. Его породил импульс иного рода, и, наверное, потому воображение рисовало двигатель как нечто необъяснимое, не имеющее даже устойчивой формы.

Это была завязь мысли. Но мозг конструктора уже начал работать подобно генератору, получившему возбуждение.

То, что представлялось новым авиамотором, на какое-то время стало одушевленным предметом. Конструктор обращал к нему свои вопросы, поверял предположения, делился сомнениями. Ничего, что приходилось самому стоять по обе стороны диалога. Присутствие партнера ощущалось почти физически, и от соприкосновения с ним предположения и вопросы прояснялись и уже не казались праздными. Так легче было утверждать.

Легче было и отрицать, хотя отказ от привычного сложен и труден, как подвиг. Добровольно, без принуждения отбросить идею, которую сам же проводил в жизнь долгие годы, может только тот, кто чувствует себя способным на большее. Аркадий Дмитриевич это смог. Еще не зная точно, как будет выглядеть его новый двигатель, он знал, что больше уже не повторит однорядную звезду. Время ее прошло. Пусть догорает.

В свободные часы неудержимо тянуло к столу. Казалось, стоило остаться наедине с листом бумаги, как сразу потоком хлынут мысли, и их естественным завершением будет краеугольный расчет, к которому все остальное приложится само собой.

Но рука, державшая остро отточенный карандаш, вдруг замирала над листом, потом вздрагивала, как от удара электрическим током, и порывистым движением набрасывала причудливый контур, загадочный и чужой.

За этим следовало неподвижное сидение и полная отрешенность. И только потом, через час, а может быть, и через несколько часов, когда возвращалось обычное состояние, вдруг обнаруживалось, что от начального наброска не осталось и следа. Весь лист был испещрен величественными львиными головами, добродушными медвежатами, хитрыми мордочками лис.

Посторонние глаза увидели бы в этом «зверинце» меланхолический всплеск. На самом же деле вся эта кунсткамера была не чем иным, как своеобразным кодом, который вот так зашифровывал мысль со всеми ее поворотами и богатством оттенков.

Краеугольный расчет не был найден, но в эти мгновения конструктор продвинулся в своих поисках на один шаг вперед.

На заводе Аркадий Дмитриевич оказывался в сумятице неотложных дел, которые не имели прямого отношения к его замыслу. По логике вещей, они должны были угнетать, поскольку уводили от того главного, что теперь заполняло все существо. Но кто объяснит сложность человеческого разума?

Непостижимым образом тревоги заводского дня рождали у конструктора взрывы энергии. Происходило чудо, подобное тому, когда колеблющийся маятник «захватывает», приводит в движение своего неподвижного двойника. Где-то в недрах души срабатывал подобный же принцип, и рожденная энергия «захватывала» примолкнувшую мысль, вела ее дальше.

Такое напряжение ума не могло длиться бесконечно. В какой-то момент оно во что бы то ни стало должно было упасть. Но это уже означало бы, что конструктор всецело завладел идеей.

Девяносто девять процентов пота еще предстояли впереди, но и самый основной, «эдисоновский», процент творчества не был исчерпан. Нужно было вырваться из обыденных представлений, разорвать их прочную цепь, которая непомерной тяжестью пригибала к земле, возвращала к старому.

Расшатать устои одним усилием воли почти невозможно. Тут без постороннего вмешательства не обойтись. Нужен могучий импульс, который перекроет, погасит в нас то, что укоренялось годами.

Сотворить это чудо Аркадию Дмитриевичу всегда помогала музыка, бетховенская, например. Симфонии и сонаты Бетховена, насыщенные огромным драматизмом и эмоциональной силой, оказывали на него неотразимое воздействие. Они врывались в самое сердце, переворачивали душу, жгли, леденили, возносили на высоту, откуда открывались новые горизонты. И то, что большие и острые конфликты всегда получали оптимистическое разрешение, было особенно близко и созвучно натуре Швецова.

Он боготворил «Кориолан». Эта гениальная увертюра воспринималась им как собственное самовыражение, потому что в ней кипели никогда не покидавшие его самого страсти. Настороженность, вдруг вылившаяся в раздумье, трудное решение, подчинившее необузданность разуму, увлеченность, приведшая к непреодолимой преграде, героическое усилие, завершившееся преодолением, — все вместе это была борьба и счастье.

Потрясенный Аркадий Дмитриевич возвращался с симфонических концертов, уединялся в кабинете и подолгу оставался там со своими мыслями, всем существом ощущая обновление.

Это состояние требовало поддержки, и она приходила к нему за роялем, который, как старый друг, откликался на его зов.

Дома царил Шопен. Он был любим во все времена, но далеко не безоговорочно. Его грациозные полонезы, воздушные вальсы, щемящие ноктюрны в часы высшего подъема не находили в душе отзвука. Они не давали ощущения борьбы и потому не в силах были захватить.

Ему нужен был другой Шопен, — тот, который мучился, сомневался, не находил успокоения, но, несмотря ни на что, провозглашал героический порыв.

За роялем Аркадий Дмитриевич преображался. Его лицо становилось возвышенно-красивым, даже величественным, плечи молодо уходили в разлет, руки казались мыслящими существами. Когда звучал глубоко прочувствованный и до боли близкий Этюд № 12, кругом все содрогалось от ярости. Будто могучий прибой врывался в квартиру и, теснимый стенами, клокотал, пенился, вздымался вихрем. Жалобным звоном хрусталя отзывались бокалы в буфете, люстра роняла стеклянный вздох. Все, что было вокруг, соучаствовало в этом взрыве.

В юности, проводя отведенный матерью час за старенькой фисгармонией, застенчивый реалист не думал, что музыка станет для него доброй спутницей в жизни. Его робкие протесты не принимались в расчет, и он подчинялся материнской воле.

Что заменило бы ему музыку теперь, в пору творческой зрелости? Ничего. Она оказалась необходимой.

Теперь лист бумаги, когда Аркадий Дмитриевич оставался с ним наедине, уже не превращался в «зверинец». Двигатель перестал быть видением и приобрел реальный облик. Он еще был полон загадок, но вырисовывалось главное — принцип. Рождалась двухрядная звезда с воздушным охлаждением, которая предвещала невиданные мощности.

Уходящий тридцать восьмой год принес немало разочарований. Но он дал и высшее удовлетворение, какое может испытывать творец. Отказ от старого не нанес душевной травмы, напротив, он вызвал небывалую энергию, что уже само по себе было счастьем. К тому же впереди виделась большая цель, которая вышла из завесы и становилась все яснее и ближе.

Чего еще желать человеку?

2

Около полудня у заводоуправления остановился новенький ЗИС, из него вышел невысокий, широкий в плечах мужчина, на котором была длиннополая шинель и меховая шапка. Пройдя через две стеклянные двери, он кивнул вахтеру и назвался: «Гусаров».

Вахтер по-военному бросил руку под козырек и, едва мужчина миновал вестибюль, снял трубку внутреннего телефона и доложил кому-то приглушенным голосом: «Секретарь обкома».

Всего несколько месяцев назад разукрупнили Свердловскую область, и Пермь стала областным городом. Жители ее возгордились, предчувствуя, что за этим последуют радостные для них события, потому что, как подсказывала им житейская мудрость, в общежитии тем лучше, чем оно меньше.

Теперь в Перми был областной комитет партии, а Гусаров стал первым секретарем.

Аркадий Дмитриевич познакомился с ним на заводе. Первая их встреча была короткой, почти на ходу. Гусаров решил осмотреть ультрасовременный литейный цех, где, как говорили, все пылинки наперечет, а люди работают в белых халатах. В провожатые он взял себе не начальство, а рабочего-формовщика, с которым успел, по случаю, встретиться в обкоме.

Они уже подходили к цеху, а навстречу — Аркадий Дмитриевич с калькой в руке. Формовщик и представил его Гусарову: «Наш главный конструктор и технический директор».

«Товарищ Швецов? Очень приятно. — Секретарь обкома протянул руку. — Будем знакомы: Гусаров Николай Иванович».

Аркадий Дмитриевич хотел было тоже пойти в литейный, но Гусаров запротестовал: «Не смею отрывать от дела. Через часок сам непременно к вам зайду».

В цехе секретарь обкома пробыл недолго. Из города позвонил его помощник и передал, что на проводе была Москва — через сорок минут состоится разговор с секретарем ЦК. Пришлось срочно покинуть завод.

Вторично Гусаров приехал на моторостроительный, когда прошло что-то около недели.

Аркадий Дмитриевич просматривал компоновку и, углубившись в чертеж, не расслышал, как открылась дверь. Неожиданно у его стола словно вырос Гусаров. В гимнастерке и галифе он казался ниже ростом и не таким широкоплечим, как в длиннополой шинели, и всем своим обликом напоминал кого-то виденного не то на портретах, не то в жизни.

Они встретились так, как подобало людям их положения. Еще не зная друг друга, каждый понимал, что независимо от того, как сложатся их отношения, между ними должна быть та главная связь, которая зовется доверием. Иначе невозможно. Без этого можно рассчитывать только на скрытую неприязнь.

Гусаров заговорил первым. Против ожидания, он начал не с вопросов, а с фразы, которая мгновенно расположила к нему:

— Я ведь тоже некоторым образом авиационник, правда, скорее в душе.

Он произнес это с улыбкой, которая объясняла больше, чем значила.

— Это очень приятно, — откликнулся Аркадий Дмитриевич, как бы предлагая собеседнику высказаться подробнее.

Гусаров выложил подробности в нескольких словах: в молодости был на партийной работе, потом запросился на учебу и дошел до последнего курса авиационного института, но неожиданно его отозвали и снова направили на партийную работу. Так и не состоялся в его лице инженер авиапрома.

Николай Иванович говорил об этом спокойно, но от Швецова не ускользнула чуть затаенная жалоба. Захотелось сказать что-то в утешение этому прямому, открытому человеку.

Аркадий Дмитриевич вспомнил, что и ему диплом инженера дался с трудом. Поступил в Высшее техническое училище в 1909 году, а окончил его в 1921-м. И не то чтобы двенадцать лет грыз гранит науки, сама жизнь устроила перерыв. Кончил два курса, а из Перми телеграмма от матери: «Отец скончался». Что делать? Он и ответил домашним: «Приезжайте в Москву». Они приехали — мать, два брата и две сестры, а как жить такому семейству? Вот и пришлось бросить Высшее техническое, податься на заработки. Кем только он не работал в эти годы! Репетитором, корректором, токарем на заводе, прорабом на постройке электростанции…

Гусаров слушал с таким видом, будто был свидетелем редкого откровения. Он не предполагал, что Швецов, знаменитый конструктор, имеет за плечами такую прозаическую историю, которая пристала бы заурядному инженеру. Аркадий Дмитриевич чем-то напоминал ему мастерового, выбившегося в люди и гордившегося своим прошлым. В то же время было в его неторопливой и негромкой речи нечто такое, что выдавало в нем человека, уверенного в себе, независимого и полому откровенного.

Разговор удался, и они расстались, чувствуя друг к другу симпатию.

И вот Гусаров опять на заводе. На этот раз его привело сюда дело чрезвычайной важности. Днями он возвратился из ЦК, где шел разговор о наболевших вопросах авиации, и там договорились о вещах, в которые непременно надо было посвятить Швецова.

У Аркадия Дмитриевича только что закончилось совещание. Оно прошло бурно. Кто-то из технологов обвинил технического директора в том, что он больше главный конструктор, что интересы КБ для него выше всего прочего. Аргумент был не очень значительный, но технолог оказался человеком эмоциональным, и его речь возымела действие. Все, кто находился в кабинете, притихли, ожидая бури.

На какое-то мгновение Аркадию Дмитриевичу показалось, что его судья решил произвести впечатление, потому и отважился на дерзость. «Хотя, почему дерзость? — Швецов тут же пресек эту мысль. — Он технолог и отстаивает свои интересы. Вполне логично. Истина прорывается наружу, только и всего».

Бури не последовало. Справившись с волнением, Аркадий Дмитриевич ответил:

— Не стану отрицать. Это так.

Никто не предполагал, что главный завершит разговор таким образом. Совещание продолжалось обычным порядком, и даже прямолинейный технолог и тот помягчел. Он то и дело называл Швецова по имени и отчеству, подкреплял свои суждения, опираясь на его авторитет, и исподволь ловил взгляд главного, стараясь прочитать в нем прощение.

Оставшись один, Аркадий Дмитриевич захотел отвлечься от неприятного воспоминания и взял свежие иностранные технические бюллетени. Он свободно читал по-французски, вполне успешно справлялся с английским и немецким. Это был не просто интерес культурного человека. Преобладала потребность инженера, конструктора знать, что происходит в мире техники. Он и сотрудников своих настойчиво приучал к иностранной периодике.

На этот раз знакомство с журнальными новинками не состоялось. Никак не удавалось сосредоточиться. Вспышка технолога дала ход мысли, которая зрела уже несколько месяцев, и эта мысль целиком завладела Швецовым.

Надо полностью переключаться на работу в КБ. Занимать два кресла — это значит не сидеть ни в одном. Дело даже не в упреках, хотя они и жестоки. Налицо бессмысленность этакой двукресельности. Ведь никому не придет в голову заставить, скажем, писателя собственноручно печатать свои книги. Это было бы смешно и глупо. Разумеется, в исключительных обстоятельствах возможно всякое, но не всякие обстоятельства надо считать исключительными. В самые первые годы после пуска завода, видимо, имело смысл сосредоточить все инженерные службы в одних руках. Но сейчас-то к чему? Завод достаточно крепко стоит на ногах, все больше приходит инженеров — времена изменились.

Прав, черт возьми, этот технолог. Хорошо видит. Умница…

— О ком такие лестные отзывы?

Аркадий Дмитриевич, видно, адресовал свой комплимент технологу вслух, не то откуда бы такой вопрос у Гусарова. Его фраза отвела Швецова от окна кабинета, они поздоровались и сели друг против друга.

Секретарь обкома сразу заговорил о деле. В ЦК есть мнение провести совещание ведущих конструкторов авиапрома. Всех — и самолетчиков и мотористов. Ему придается важное значение, поскольку есть намерение именно с этого начать подъем отрасли. Совершенно очевидно, что побудительной причиной явились итоги действий нашей авиации в Испании. Разговор, следовательно, пойдет о создании новейшей техники.

Гусаров словно излагал заранее подготовленные тезисы. Он был краток, не вдавался в комментарии.

— И когда? — спросил Аркадий Дмитриевич.

— Надо срочно подготовиться и ждать вызова, — ответил Гусаров. — Скорее всего, в самом начале нового года.

Этот разговор состоялся в двадцатых числах декабря.

Аркадий Дмитриевич имел все основания полагаться на свою память. Она у него была удивительная.

Своему сотруднику он говорил:

— Мне срочно нужен английский журнал «Машиностроение». За прошлый год. Там есть статья об усовершенствовании кокильного литья. Кое-что хотелось бы посмотреть.

— Какая обложка?

— Синяя. Страница, помнится, двадцать шестая.

Когда приносили журнал, статья оказывалась именно на этой странице.

Да что там прошлогодний журнал! Аркадий Дмитриевич отчетливо помнил алгебраическую задачу, которую ему предложили на выпускных экзаменах в реальном училище. Тридцать лет назад!

Однажды, приехав с шефской миссией в Пермский моторостроительный техникум, который, кстати, помещался в здании реалки, он разговорился с преподавателями физики и математики, поинтересовался учебными пособиями. Ему показалось, что эти пособия несут печать школярства, хотя и предназначены для людей, которым нужна основательная математическая подготовка.

Ему возразили, мол, учебники написаны не для ученых мужей, ими пользуются молодые ребята. Тогда он и набросал на доске ту самую задачу, которую решал в свои шестнадцать лет[2].

На такую память смело можно надеяться. Не случайно Аркадий Дмитриевич не прибегал к записным книжкам и всякого рода дневникам. Огромный фактический и цифровой материал надежно хранился в памяти.

Вот и сейчас, направляясь в Москву, он не обременен никакими документами. В маленьком чемоданчике — только самое необходимое: смена белья, пара галстуков, любимый одеколон да книга, которую не успел дочитать дома. Ни чертежей, ни расчетов. И не только потому, что подобные вещи брать с собой в дорогу, мягко говоря, не рекомендуется. Понадобится чертеж — он его сделает по памяти, потребуется расчет — тут же набросает.

Старенький пассажирский самолет уже около часу в воздухе. Он трудно набирал высоту, припадая то на крыло, то на хвост, и теперь, выбравшись, наконец, на положенную горизонталь, помчался молодо и резво, весело погрохатывая своим неутомимым сердечком.

Под крылом белым-бело. Только прильнув к иллюминатору, замечаешь, что из-под снежного покрывала проступает не то синь, не то чернота лесов, которые отсюда, из поднебесья, совсем не похожи на бесконечные предуральские леса, а скорее так, на небрежные посадки. Они то уходят разливом вширь и вперед, а то вдруг сужаются и выглядят вовсе узкой полоской, которая, кажется, вот-вот иссякнет и оборвется. Но там, где ей оборваться, глаз примечает еще одну полоску, набирающую силу и впадающую в другой, новый разлив, убегающий от самолета вдаль, к самому горизонту.

Верно говорят, что зрение и слух сложным образом связаны. Когда смотришь с высоты вниз, вроде не слышишь клекота двигателя. Но стоит к нему прислушаться внимательнее, перестаешь воспринимать в подробностях то, что открывается на земле.

У М-62 ровный, здоровый ход. Ни снижения тона, ни намека на перебои. Взятая при выходе на высоту нота остается неизменной. Это хорошо, верный признак безукоризненно точной регулировки.

А как капризно вел себя мотор на стенде! То стучали цилиндры, то стружка оказывалась в масле… Странно, в полете об этом думается как-то спокойно, не так, как на земле. Почему-то все представляется только в итоге, будто не было трудностей. Но они были. Люди выбились из сил, прежде чем обозначился моторесурс двигателя. Шесть часов непрерывной работы — и выход из строя, потом девять часов, потом одиннадцать… После каждого выхода из строя приходилось все начинать сначала. Ох уж эта доводка! Она выматывает всю душу.

Но она и открывает конструктору глаза. Ничто иное не дает такого обилия материала для исследований. Это процесс неприятно-необходимый. Нет, просто необходимый. Даже, можно сказать, радостный.

Вон как ладно рокочет двигатель. Пилоту это слаще музыки. А знает ли он, что если предпринять совсем несложную модернизацию, то этот самый М-62 накинет еще процентов двадцать мощности?

Хотя… Теперь-то уж вряд ли придется заниматься модернизацией. Гусаров сказал, о чем пойдет речь на совещании: о новой технике. Об М-62 там и не вспомнят. К нему успели привыкнуть, он стал «своим человеком» в нашей авиации. Спросят: «Что нового?»

Любопытно, что это будет за совещание? Возможно, придет Сталин, он весьма пристрастен к авиации. Говорят, даже сведущ во многих вопросах. Интересно…

На вираже двигатель изменил голос, он стал глуше. Самолет шел над каким-то городом, и внизу открылась россыпь зыбких огней. Обступившая их темнота резко обозначала этот мерцающий электрический островок, и он походил на причудливую деталь иллюминации, невесть откуда сорвавшуюся и упавшую на землю.

Был уже поздний час. Неподвижность и монотонный гул клонили ко сну. Хотелось сосредоточиться, представить себе завтрашнее совещание, но дремота взяла свое.

Аркадий Дмитриевич очнулся, когда подлетали к Москве. Из кабины вышел штурман и сообщил, что самолет сейчас пойдет на снижение и потому надо пристегнуть кресельные ремни. Немногие пассажиры, находившиеся в салоне, принялись выполнять приказание, и было забавно наблюдать, с какой тщательностью они это делают.

Под ногами громыхнуло — это летчик выпустил шасси. Самолет словно запнулся, слегка качнулся вперед, началось снижение.

Через каких-нибудь полчаса Аркадий Дмитриевич ступил на бетонную полосу аэродрома.

3

Кремлевский зал, в котором должно было проходить совещание, имел овальный рисунок, и поэтому все, кто там находился, казалось, сидели совсем близко, почти рядом.

Аркадий Дмитриевич встретил многих старых знакомых. В креслах чинно сидели Поликарпов, Микулин, Ильюшин, Архангельский, руководители наркомата авиапрома и аэрогидродинамического института, видные военные летчики, Еще больше было среди присутствующих вовсе незнакомых людей, но одно то, что они находились здесь, говорило об их причастности к авиации.

Незадолго до начала совещания, прогуливаясь в вестибюле, Аркадий Дмитриевич лицом к лицу встретился с Поликарповым. Они дружески поздоровались, обменялись ничего не значащими словами. Серьезный разговор не клеился, было видно, что Поликарпов занят своими мыслями. Гибель Чкалова, которую в конце прошлого года пережила страна, угнетала его. Ведь катастрофа случилась с истребителем И-180, который он выстрадал и на который возлагал большие надежды. А тут еще репрессии на близких ему людей, помогавших создавать эту машину. Не на него, а на них. Тяжело было смотреть людям в глаза.

Едва Поликарпов скрылся в зале, откуда ни возьмись появился Михаил Моисеевич Каганович, сравнительно недавно назначенный наркомом авиапрома. Он был озабочен предстоящим событием, что выдавал его рассеянный взгляд, однако не увидеть Швецова он не мог — Аркадий Дмитриевич и здесь был едва ли не выше всех ростом. «Что слышно в Перми? — торопливо поинтересовался нарком и, не дожидаясь ответа, кивнул на дверь зала: — Исключительно важное мероприятие!»

Глядя ему вслед, Аркадий Дмитриевич вспомнил лето тридцать шестого года. Тогда вместе с Громовым в Пермь приехал Каганович, он был заместителем Орджоникидзе по авиационной промышленности. На заводе как раз проводили техническую конференцию, впервые в отрасли, и посланец наркомтяжпрома пожелал выступить. О чем он говорил? Запомнилось только его гневное слово против постройки многоэтажных жилых домов для рабочих. Коттеджи в полтора этажа со спальней вверху — за них он ратовал. И заключил: придет время, снесем эти коттеджи и выстроим многоэтажные дома. Никто так и не понял что к чему… Теперь он нарком.

Подошел Микулин, моложавый, подтянутый. Давненько они не виделись, чуть ли не со времени его приезда в Пермь на приемку завода. Много воды утекло с тех пор, было бы о чем поговорить. Но говорить не хотелось, потому что неизбежно пришлось бы коснуться положения дел в их КБ, и тогда это уже говорили бы не уважающие друг друга коллеги, а носители противоположных идей, которым очень не просто найти общий язык.

Тогда, в 1936-м, Микулин был в составе правительственной комиссии, и его служебный долг стоял выше собственных конструкторских интересов. Все, о чем ему рассказал Аркадий Дмитриевич, он воспринял доброжелательно. Сейчас они встретились, как равные, это усугубило положение: фальшивить никто из них не умел и не хотел, а иного способа равно оценить плюсы двигателей с воздушным и водяным охлаждением не было.

Выручил Климов, который тоже коротал время. Он приветствовал обоих учтивым поклоном и тут же, взяв Микулина под руку, увлек его в зал.

Как конструкторы, Микулин в Москве и Климов в Рыбинске выступали в одном амплуа. У них были довольно сильные КБ, и школа моторов водяного охлаждения пользовалась всеми преимуществами большой объединенной школы, о чем на периферии можно было только мечтать.

Уже в силу своей «центральной прописки» она была значительно авторитетнее совсем юной школы Швецова, которая только переживала становление. Одаренные молодые люди с дипломами, стоя перед выбором, естественно, предпочитали работать в центре, нежели на Урале. Тем более, что тут были под боком крупные исследовательские центры, сулившие возможность научной карьеры.

А в Перми что? Костяк КБ составили инженеры технического отдела завода, которых главному удалось обратить в «конструкторскую веру», а обрастал этот костяк молодыми ребятами, окончившими машиностроительный техникум. Так что школа Швецова была школой и в самом буквальном смысле.

Заложив руки за спину, Аркадий Дмитриевич вышагивал по ковровой дорожке и в который уж раз думал обо всех сложностях. Здесь они почему-то не казались такими многозначительными, как дома. Может быть, потому, что уже сегодня, через каких-нибудь несколько часов, будущее его КБ могло круто измениться.

От этой мысли стало легко. Очевидные минусы вдруг обратились в плюсы, и он подкрепил себя прописным утверждением о том, что все, создающееся в трудностях, приходит надолго и прочно. Те, кто свяжет свою жизнь с его школой, будут верны ей навсегда. Хотя бы потому, что она одна и расстаться с нею — значит распроститься со своим призванием.

В зале между тем были уже заняты почти все места. Пустовал только стол президиума.

Но вот открылась боковая дверь и показался Сталин. Все поднялись со своих мест, приветствуя его и шедших рядом с ним Ворошилова и Молотова. Они расположились за столом, и совещание началось.

Молотов председательствовал. Перед ним лежал список конструкторов, и он, сверкая стеклами пенсне, наклонялся к нему и объявлял имя и должность очередного оратора.

Раньше, чем сам оратор, на слова председательствующего реагировали стенографисты. Они, как по команде, припадали на правый локоть и делали свое мудреное дело в высшей степени сосредоточенно, не поднимая головы.

Оратор стоял у стола президиума и был вовсе не оратором в привычном понимании, а скорее учеником, которого внезапно решили проэкзаменовать. Сама обстановка не допускала пылкой речи, обстоятельно изложенной на бумаге и тщательно отрепетированной. Торжественный настрой исключало уже то, что Сталин все время прохаживался по залу, попыхивая своей неизменной трубкой и изредка бросая оценивающие взгляды на выступавших конструкторов.

Говорить нужно было кратко, чтобы в немногих словах ответить на вопросы, поставленные в самом начале совещания перед конструкторами: над чем работаете и над чем думаете работать?

На стенах были развешаны чертежи и диаграммы, которые прихватили с собою многие конструкторы. Они привлекали внимание. Аркадий Дмитриевич отыскал глазами схему нового двигателя Микулина и, напрягая зрение, стал ее рассматривать. Сопоставление с предшествующим образцом говорило в пользу конструктора. Двигатель был компактнее и значительно мощнее.

Получив слово, Микулин рассказал об этой новой работе. Он говорил горячо, ничто его не сковывало, и такая уверенность исходила от него, что непосвященным могло показаться, будто при них родилась сама идея авиационного мотора.

Однако в зале не было непосвященных. Были сторонники двигателей водяного охлаждения и были их противники. Сторонников числилось гораздо больше, и это все знали. Лучше всех знал об этом сам Микулин. Он отлично понимал, что в этой аудитории любое его слово на вес золота.

Аркадий Дмитриевич слушал Микулина с двойственным чувством. С одной стороны, ему очень импонировал этот выдающийся инженер, яркий конструкторский талант, племянник Жуковского. С другой стороны, никак не удавалось отделаться от странного ощущения, будто он, Микулин, заблуждается, и знает об этом, но уже не в силах остановиться и тем более свернуть со своего пути.

Это было навеяно какой-то мимолетной мыслью. Сама мысль ускользнула, а ощущение осталось.

Все же Аркадий Дмитриевич не хотел давать волю чувству. Он больше доверял разуму и предпочитал опираться на достоверные факты. А фактов у него не было.

«Слишком много нетерпимости, — укорял он себя. — Если открыть шлюзы, то это милое качество может все затопить. В конце концов, почему не могут сосуществовать водяные и воздушные двигатели? Только слепому не видно, что „водянка“ служит большую службу. А раз так, значит, она нужна.

Даже хорошо, что у „воздушки“ есть антипод. Борение не будет академическим, беспредметным. А оценки, как всегда, расставит само время…»

Охладив себя этим рассуждением, Аркадий Дмитриевич стал приводить в систему мысли, которые намеревался высказать. Он понимал, что судьба двухрядной звезды будет во многом зависеть от того, как он обоснует здесь свою идею. Нужно выразить самую суть, принцип и заключить сопоставлением с однотипным, скажем, американским двигателем.

Сверкнув стеклами, прикрывавшими глаза, Молотов объявил:

— Товарищ Швецов Аркадий Дмитриевич, главный конструктор Пермского моторостроительного завода.

Аркадий Дмитриевич легко поднялся со своего места и направился к столу. По пути он перехватил брошенный на него Сталиным взгляд, и приготовленная было начальная фраза словно растворилась в памяти, никак не удавалось ее вспомнить.

Овладев собою, он обрел равновесие, и уже ничто не могло его смутить. Здесь у стола, а не на трибуне, не надо было напрягать голос, зал хорошо слышал спокойную речь. По существу, предлагалось поразмышлять вслух, и это было по душе.

Едва Аркадий Дмитриевич заговорил о двухрядной звезде, он почувствовал себя в фокусе множества глаз. И конструкторы, и военные летчики сразу поняли, что речь идет не о «дежурном блюде», а о чем-то таком, что предлагается в противовес микулинской школе. Это было интересно само по себе, но тем более потому, что идея была не московского, а периферийного происхождения.

Воцарилась абсолютная тишина. Ее прошивали только медленные мягкие шаги Сталина, которые теперь тоже казались бесшумными.

Понимая, что нужно быть немногословным и предельно точным, Аркадий Дмитриевич сообщал самое главное:

— Наш новый двигатель будет четырнадцатицилиндровым. Все цилиндры располагаются звездообразно в два ряда. Размещенные по лучам двух одинаковых звезд, цилиндры задней звезды вписываются в интервалы между цилиндрами передней звезды. Этим достигается равномерное воздушное охлаждение всего двигателя. Предполагаем последовательно осуществить два варианта — длинноходовой и короткоходовой.

Во втором варианте, чтобы уменьшить лобовую площадь двигателя, мы решили пойти на снижение высоты цилиндров. А для того чтобы укорочение поршней не сбавило мощность двигателя, увеличим подачу топлива в цилиндры, повысив за счет этого число оборотов.

Многоопытные специалисты, сидевшие в зале, отлично понимали, какие перспективы открывает идея Швецова. Его двигатель позволит выбрать наилучшие формы фюзеляжа и, следовательно, даст возможность уменьшить лобовое сопротивление самолета, то есть повысить скорость. Ведь это выстрел в самую точку!

Но сейчас их более всего интересовала мощность двигателя, только цифра и ничто другое.

Утоляя это нетерпение, Аркадий Дмитриевич заключил:

— Теперь о мощности. Имея вес восемьсот пятьдесят килограммов, наш двигатель разовьет мощность в первом варианте — до тысячи шестисот и во втором — до тысячи семисот лошадиных сил. Это значительно превосходит однотипные американские моторы системы «Райт-Циклон».

По залу прокатился приглушенный говорок. Он тотчас же прекратился, потому что с вопросом обратился Ворошилов:

— Когда мы сможем получить двигатель?

Аркадий Дмитриевич не был готов дать ответ. Он смущенно улыбнулся, неопределенно пожал плечами.

Сталин, оторвавшись от трубки, бросил:

— Подумайте.

Это прозвучало как совет. Только потом Аркадий Дмитриевич понял, что то было приказом.

4

В марте в Москве прошел XVIII съезд партии, и Гусаров возвратился в Пермь с мандатом кандидата в члены ЦК. Неотложные дела мешали ему выбраться на завод, и он откладывал встречу с Швецовым со дня на день.

Об этой встрече Николай Иванович думал еще в Москве. Поздними вечерами, после напряженных часов съездовских заседаний и важных деловых встреч, он возвращался в гостиницу и, валясь от усталости, все же раскрывал свою записную книжку, чтобы подытожить прошедший день. Перебирая страницу за страницей, подолгу задерживался на контрольных цифрах новой пятилетки и в который уж раз углублялся в запись с пометкой «Об авиации».

Только ему одному понятными обозначениями Николай Иванович законспектировал речь Ворошилова, который по праву наркома обороны обстоятельно рассказал съезду о состоянии Военно-Воздушных Сил. Выходило, что наши дела хороши, как никогда. Во всех видах авиации — рост и скоростей, и высоты, и дальности. Собственно говоря, все это было чистой правдой, которую подтверждали внушительные цифры. С точки зрения статистики выкладки наркома были безупречны. Но одно обстоятельство вызывало недоумение: он сравнивал с 1934 годом. Словно не было в помине Испании.

Но что по-настоящему радовало, так это опережающие темпы развития истребительной авиации. Ворошилов подчеркнул: рост в два с половиной раза. Разумеется, он не упомянул Пермский моторостроительный, но Гусаров хорошо знал, чей вклад сколько весит.

Обо всем этом ему хотелось рассказать Швецову.

И Аркадию Дмитриевичу не терпелось свидеться с Гусаровым. Он знал о его возвращении и в глубине души надеялся, что вот-вот секретарь обкома даст о себе знать.

Газетные отчеты о съезде были прочитаны, но Швецову недоставало именно гусаровского восприятия событий. Ему все ближе становился этот человек, умевший за цифрами разглядеть иную суть. Подкупала в нем постоянная готовность помочь в любом трудном деле, не дожидаясь ни просьб, ни намеков. Он не вмешивался в то, что могло показаться запретным, — безошибочное чутье помогало ему вовремя удержаться от напора. Но ему давалось более трудное умение предложить свою помощь так, будто это само собой разумеющееся.

Встреча с Гусаровым была необходима. После совещания в Кремле Аркадий Дмитриевич уже не расставался с мыслью о создании современного конструкторского бюро. Ему виделось крупное предприятие с опытными цехами, с просторными конструкторскими залами и лабораториями, где работников столько, сколько их должно быть, и каждый из них по своим достоинствам — на диво.

Эти радужные мысли и обнадеживали и злили одновременно.

Швецов понимал, что самые прекрасные мечтания остаются бесплодными, если не приложить руки, но, видя конечную цель, он не знал, с чего начинать.

Часто, идя на завод, он ловил себя на том, что по-детски загадывает желаемое. Хорошо бы так: на завод пришла директива из высших инстанций — и все завертелось, пришло в движение. А что, если такая директива поступила минувшей ночью, и сейчас, едва он переступит порог кабинета, ему торжественно ее (преподнесут?

Аркадий Дмитриевич обрывал эту игру еще не переступив порога. Здесь она казалась неуместной.

В один из таких дней, истомленный неотступной мыслью, Швецов сам позвонил Гусарову. У секретаря обкома шло совещание. Было слышно, как он сказал кому-то: «Извините, это Швецов». И сразу же забросал Аркадия Дмитриевича вопросами: «Что нового? Здоровье как? Удастся ли выкроить (вечером часок-другой?»

Они сговорились о встрече, и остаток дня Швецов провел в напряженном ожидании. Ему казалось, что он не готов к серьезному разговору. Что толку вновь повторять свою идею? Нужно предложить радикальное решение.

Есть только один путь: дать новый двигатель. Ничто иное никого не убедит в верхах. Но для этого надо быстрее закончить проект и вынести его на апробацию. Тогда, на совещании, Сталин обронил всего одно слово: «Подумайте». Но оно было сказано после того, как Швецов не нашелся, что ответить Ворошилову. Там не склонны пребывать в неизвестности, а смотрят в корень: когда будет двигатель — и точка. Вот и выходит, что надо форсировать новую машину.

Гусаров внимательно выслушал эти соображения. Доводы главного конструктора казались резонными. Одного не учитывал Швецов: готовый двигатель появится не так уж скоро и, значит, нельзя ожидать решения вопроса в самом ближайшем будущем.

— Как же быть? — Аркадий Дмитриевич с надеждой смотрел на Гусарова.

Николай Иванович немного помедлил и ответил неопределенно:

— Вот и я думаю: как быть?

Теперь они были на равных, и это сблизило их еще больше.

На сей раз им не хватило ни часа, ни двух. Они просидели в домашнем кабинете Гусарова до самого рассвета, когда электричество уже не освещает. На столе осталась пепельница, которую хозяин дома к концу разговора заполнил окурками «Казбека». Холодно поблескивал давно остывший электрический чайник и обиженными казались нетронутые, успевшие зачерстветь бутерброды.

Уже потом, много лет спустя, они не раз вспоминали эту бессонную ночь. Из отдаления она представлялась наивной и даже смешной, потому что разработанный ими план оказался никчемным. Тогда, после долгих раздумий, они составили обстоятельную докладную записку, которую собирались послать в Москву. Были в ней и трижды продуманные доводы, и веские ссылки на решения прошедшего съезда партии, и добрая порция эмоций. Весь этот заряд казался им точным и неотразимым.

А где-то около полудня следующего дня Гусарова вызвали по телефону из Кремля. Закончив разговор, он тотчас соединился с Швецовым и возбужденно сказал:

— Докладную отставить. Намечено новое совещание по авиапрому. У Сталина. Там выскажете лично.

И он назвал дату.

Снова Москва, Кремль и знакомые лица — Климов, Микулин, Ильюшин, Яковлев, Лавочкин… Они разбрелись по просторной приемной и, не в силах скрыть волнения, ожидают вызова. В напряженной тишине бесшумно раскрывается высокая дверь, и с блокнотом в руках входит Поскребышев, личный секретарь Сталина. Отчеркнув что-то на листке бумаги, он называет имя конструктора.

На прошлом совещании обо всем говорили при всех. На этот раз порядок иной: Сталин решил побеседовать с каждым конструктором с глазу на глаз. Да и круг приглашенных значительно уже, чем в тот раз.

Из-за высокой двери не слышно ни шороха. Как будто там никого нет. Это усиливает напряжение ожидающих.

Одни выходят довольно быстро и, едва очутившись в приемной, утирают платками разгоряченные лица. Другие, находившиеся в кабинете дольше, торопливо достают из карманов папиросные коробки или портсигары и с наслаждением затягиваются дымом. Судя по всему, за высокой дверью разговоры не из легких.

И все-таки каждый наперед знает, о чем его спросят. Знает это и Швецов. В прошлый раз ему было предложено подумать о сроках, теперь он может их точно назвать. Разработка проекта нового двигателя окончена, значит, задержка по вине главного конструктора невозможна. Есть соображения и по восемнадцатицилиндровому двухтысячесильному двигателю, их тоже придется изложить… Теперь все будет зависеть только от быстроты продвижения проекта.

Как водится, его, моториста, захотят «спарить» с кем-либо из самолетчиков. Что ж, не исключено, что есть хороший задел у Поликарпова, или, к примеру, у Лавочкина — молодой он, а говорят — блестящий талант…

Бесшумно растворилась дверь и появившийся с блокнотом в руке Поскребышев объявил:

— Товарищ Швецов Аркадий Дмитриевич.

Прерывистый, настойчивый звонок поднял Гусарова с постели. Извинившись за беспокойство, пермская телефонистка соединила секретаря обкома с Москвой.

На проводе был Швецов. Никогда — ни до того, ни после — Гусаров не слышал его таким. Ну, можно ли было предположить, что Аркадий Дмитриевич способен запеть по телефону? Но в трубке отчетливо слышалось, как негромко, очевидно, кого-то сторонясь, Швецов пропел:

…а вместо сердца — пламенный мотор.

Тут же он безудержно расхохотался и, еле сдерживаясь, поздоровался с Гусаровым.

— Что случилось? — Николай Иванович был не на шутку встревожен.

— Все чудесно и распрекрасно! — кричал в трубку Аркадий Дмитриевич. — Сверх всяких ожиданий! Полное понимание и поддержка! Принято решение!

Гусаров не сразу нашелся, что и ответить. Сон у него как рукой сняло, но то, что он услышал, походило на сон.

— Аркадий Дмитриевич, дорогой! — теперь уже кричал Гусаров. — От всего сердца поздравляю! Жму руку! Это здорово!

ГЛАВА III

Будущее — в молодых. — Мать. — Двухрядная звезда. — Гибель жены. — Второе открытие Германии. — Решение наркомата. — «Эх вы, сапоги…» — Незваные гости. — Ночной прием у Сталина.

1

В конструкторском зале тишина. Постороннему глазу может показаться, что люди только готовятся к работе и сейчас обдумывают, с чего начать. Но обманчива тишина. Если бы вдруг случилось чудо и зазвучали мысли этих людей, стены зала, наверное, не выдержали бы могучего напряжения. Конструкторы говорят: это молчание высшего порядка. И верно, тишина тишине — рознь.

Аркадий Дмитриевич неслышно проходит вдоль шеренги чертежных столов. У него отличное зрение, и еще издали он схватывает существо изображения. В эти минуты кажется, что учитель идет по классу, где ученики творят таинство сочинения. Каждый, видя, что учитель не замедлил шаг, поравнявшись с ним, невольно думает: значит, все в порядке. И еще лучше спорится работа.

Проводив взглядом Швецова, конструкторы вновь склоняются над своими досками.

Главный ревниво следит за успехами молодых. Он понимает, что в них — будущее КБ. По его мнению, конструкторский коллектив должен быть в среднем достаточно молодым. Увеличение возраста чаще всего сопровождается понижением творческой результативности. Но это отнюдь не значит, что конструктор только и бывает хорош в молодые годы. Все зависит от того, какую закваску он получит в эту благодатную пору.

Вот впереди, ближе к окну, сидит молодой человек. Левой рукою он подпер голову, а правую забросил за спинку стула. Такая поза может показаться слишком вольной, не приличествующей обстановке. Но это если не знать, кто таков человек.

Аркадий Дмитриевич уже давненько к нему присматривается. Он появился на заводе летом тридцать седьмого года. Вошел без обычной для новичка робости в кабинет главного, выложил на стол наркоматскую путевку, веско представился:

— Инженер Сазонов.

Бросив взгляд на путевку и отметив про себя, что новичок из Москвы, Аркадий Дмитриевич приветливо на него посмотрел.

— Значит, хотите работать на Урале? Очень хорошо.

Потом они сидели друг против друга, запросто беседовали, и ничто не выдавало разницы их положений. Главный обстоятельно расспрашивал Созонова о преподавателях, об институтских успехах и инженерных пристрастиях. Созонов же, словно у него за плечами была долгая жизнь конструктора, все сворачивал на положение дел в моторостроении. Это не прошло мимо Швецова, он решил приобщить новичка к перспективным проектам.

Сейчас, глядя на небрежную позу молодого конструктора, Аркадий Дмитриевич знает, что это не от праздности. Он почти физически ощущает мысль Созонова, который бьется над упрощением узла. Этот инженер не из тех, для кого главное в любом деле — его окончание. Он нетороплив, потому что научился не доверять «кончику» идеи, ему необходимо осмыслить ее всю, целиком.

Но в чем, однако, у него загвоздка?

Главный направляется к Созонову. Поздоровавшись, останавливается у его стола…

Уже в зрелую пору, вспоминая об этих «остановках» Швецова, конструктор Созонов напишет такие строки:

«Как часто приходится нам попадать в положение, которое на языке шахматистов называется цейтнотом. Проделано много вариантов, а удовлетворительное решение не найдено. В таких случаях Аркадий Дмитриевич обычно решает вопрос технически просто и быстро. Иногда долго и внимательно смотрит он на компоновку, погружаясь в свои мысли. Кажется, что он отвлекся. Но это обманчиво. Неожиданно взяв в руки карандаш, он быстро делает несколько эскизов на ватмане — и ответ найден!»

Молодые конструкторы не злоупотребляли щедростью своего учителя. Получая из его рук готовый ответ, они испытывали сложное чувство. Прежде всего это было восхищение талантом. Это было и естественное недовольство собой. Но это было еще и своеобразным импульсом.

Аркадий Дмитриевич понимал, что творческие способности определяются умением ассоциировать идеи. Давая конструктору импульс, он рассчитывал на взрыв его фантазии. Так система зажигания дает искру, которая приводит в действие мотор.

Это был безошибочный метод, но главный пользовался им очень осмотрительно. Набрасывая эскиз, он не считал его единственно приемлемым. Во всяком случае, это не было высшей ступенькой лестницы, скорее средней, с которой можно подниматься вверх. Никто не отважился бы сказать главному: «Вы так велели». Потому что он не повелевал, а высказывал свою точку зрения.

Это была школа, но школа особого рода. Учитель всячески старался ничем не выдавать своего превосходства, не дать ученикам почувствовать их слабость. Даже когда в его руки попадало явно ошибочное решение, он не отметал его с порога. Поняв ошибку человека, легче понять самого человека, да к тому же иной в своем заблуждении проявляет больше таланта, чем другой в открытии.

Аркадий Дмитриевич не верил, что «в своем отечестве пророков нет». Он искал их в близком окружении, рядом с собою.

Как-то в конструкторском появилась неотложная работа, которую надо было сделать за несколько часов. Людей все еще не хватало, а те, кто находился в КБ, по горло были завалены своими делами.

Один из ведущих явился к главному, развел руками: «Безвыходное положение».

Аркадий Дмитриевич нахмурился: «Неужели некому?»

Ведущий, стараясь казаться более озабоченным, чем это было на самом деле, опять развел руками.

— Поручите Созонову Семену Филипповичу, — распорядился главный.

— Созонову? — переспросил ведущий. В его тоне слышалось неподдельное удивление, дескать, что можно ждать от нашего Семы — ведь мы его хорошо знаем.

— Да, Созонову, — повторил главный.

Ведущий разумел линию Швецова. Возвратившись в конструкторский зал, он сказал Созонову: «Это тебе поручение от главного».

Доверие, которое Аркадий Дмитриевич оказал новичку, тоже было своеобразным импульсом, и он сработал безукоризненно.

Но если главный дал поручение конструктору через посредника, то поблагодарил он его за хорошее исполнение сам.

Хороша та школа, в которой нет места школярству. Иной ученик всю жизнь «подает надежды», числится «будущей знаменитостью». Не всегда он сам виноват в этом, порой тут проступает почерк учителя.

Так же, как слабеют мускулы, не испытывающие нагрузки, так угасает талант, которому не дано выхода. Пусть задача превышает возможности ученика, но пусть ученику будет доверена сложная задача. Во всех других случаях учитель рискует воспитать опасливого дитятю.

Спрятанный под стеклянный колпак, конструктор ненадолго останется мыслящим инженером, потому что ему неоткуда будет черпать. Ничто не может восполнить отрыв от жизни, потерю связи с производством.

Не это ли имел в виду Орджоникидзе, когда еще летом 1935 года издал свой знаменитый приказ № 873? Специальный параграф предписывал конструкторам принимать участие в изготовлении и монтаже опытного образца своей машины.

Приказ товарища Серго разбивал «стеклянные колпаки». Отныне судьба конструктора прочно связывалась с судьбою производства.

Аркадий Дмитриевич полностью разделял взгляд наркома. Он всегда недолюбливал своих коллег, которые причисляли себя к инженерной элите и избегали цеховой прозы. Бывшему токарю это было непонятно. Ну что за конструктор, который боится снять «лайковые перчатки»? В новом КБ, где создаются опытные цеха, все должно быть иначе.

Приказ № 873 был получен давно, четыре года назад. Теперь его следовало дополнить применительно к новым условиям. Главный сформулировал это дополнение так: конструктор отвечает за все.

2

В майские дни в Перми шел фильм «Ленин в 1918 году». Достать билеты в кинотеатр — значило сотворить чудо. Бесконечной лентой завивалась очередь к окошку кассы, можно было подумать, что люди выстроились в ожидании хлеба или лекарства.

Аркадию Дмитриевичу не составило бы труда раздобыть билеты. Достаточно было позвонить в кинотеатр и представиться. Но он никогда не прибегал к такому способу. Домашние тоже не позволяли себе пользоваться его именем.

Нина Ивановна весь день проканителилась в детском саду — устраивала праздничный утренник. Будь у нее свободных два-три часа, она бы, конечно, организовала «семейный культпоход», эта обязанность обычно лежала на ней. Но освободиться удалось только к вечеру, и уже нечего было помышлять о том, чтобы попасть на новый фильм.

Аркадий Дмитриевич с женой сидели за чаем, когда из коридора послышался звонок. Запыхавшись, вошла мать и, увидев, что сын и невестка чаевничают, напустилась на них, пряча улыбку:

— Долго вы намерены так сидеть? Может быть, ради вас перенесут сеанс?

С этими словами она открыла сумочку и достала три билета.

— Вот! В райкоме, спасибо, позаботились. Всем старым большевикам дали.

Евдокия Моисеевна состояла в партии с семнадцатого года. Она уже была не молода, когда свершилась революция, но и ее захватили бурные события. Москва кипела, митинговала, нацеливалась на новую жизнь, и остаться в стороне от всего этого было просто невозможно.

Уже давно покинули родительское гнездо дети, у них была своя жизнь. Теперь они обходились без материнских забот, и Евдокия Моисеевна с радостью отдалась новому для нее делу. Ей приискали место в наробразе, посылали то на одну, то на другую рабочую окраину, где надо было открывать школы, а потом и вовсе записали в учительницы.

Весной восемнадцатого года привелось Евдокии Моисеевне встретиться с Крупской. Разговор у них мог идти только об одном — о нуждах школы. Они были почти ровесницами, и это, наверное, помогало им лучше понять друг друга. Неожиданно Надежда Константиновна предложила Швецовой переменить занятие: создавался журнал для пролетарских домохозяек, и в редакцию нужны были сотрудницы с жизненным опытом. Та расценила это как партийное поручение и ответила Крупской согласием.

В ту пору Швецовы жили в Сыромятниках, в одном из старых домов Костомаровского переулка. В трехкомнатной квартире они занимали две комнаты. Нужна была изобретательность Нины Ивановны, чтобы никто не ощущал тесноты — ни муж, ни мать, ни четырехлетний Владимир.

Аркадий Дмитриевич к тому времени уже оставил токарный цех на «Динамо». Теперь он работал техником-конструктором в наркомземе, а вечера просиживал за учебниками по курсу двигателей внутреннего сгорания. То, что не удалось окончить Высшее техническое училище, не давало ему покоя.

Трудным выдался восемнадцатый год, голодным и тревожным. К скудному пайку невозможно было что-нибудь прикупить, спекулянты заламывали бешеные цены. Приходилось жить впроголодь, но Швецовы и прежде не были избалованы достатком.

В Москве было неспокойно. По ночам на неосвещенных улицах шатались подозрительные типы, тишину раскалывали револьверные выстрелы, редкие прохожие в испуге прятались в подворотнях. Порядок в городе наводили летучие отряды членов РКП(б) и рабочих. Забыв о своем возрасте, Евдокия Моисеевна была среди них.

А тридцатого августа раздался самый зловещий выстрел: пулями эсерки-террористки Каплан был тяжело ранен Ленин. Трудовая Москва клокотала от гнева. Партийцы поклялись сокрушить контрреволюцию…

Евдокия Моисеевна затуманенными глазами смотрит на экран. Перед нею опять проходит незабываемый восемнадцатый год. Вот появился Ленин, и зрительный зал взорвался аплодисментами… Вот, притаившись за автомобилем, Каплан наводит револьвер на Ильича, и зал замирает в испуге…

Аркадий Дмитриевич тоже захвачен фильмом. То, что происходит на экране, и на его памяти. Кипит митинг на заводе Михельсона — и у него, в мастерских наркомзема, был тогда митинг… В крайнем напряжении люди слушают бюллетень о состоянии здоровья Ленина — и он тоже ловил каждое слово об Ильиче в горестные сентябрьские дни восемнадцатого года… Как будто это было совсем недавно.

Нина Ивановна вовсе не может сдержать слез. Плачет товарищ Василий, припавший к двери, за которой лежит раненый Ленин, — и она тоже плачет. Что-то родное и близкое ей в лице товарища Василия…

Они вышли из кинотеатра в молчании, потрясенные пережитым. Каждый припоминал что-то свое, о чем не хотелось говорить вслух. И каждый чувствовал себя просветленным.

Уже дома Нина Ивановна сказала мужу:

— Ты очень похож на товарища Василия. Его играет Охлопков.

Аркадий Дмитриевич вспомнил зимний московский день, когда он получил орден Ленина, живо представил себе смешного парикмахера, принявшего его за Охлопкова, и улыбнулся жене.

3

В 1939 году в далекой от западных границ Перми каждый жил ожиданием вестей о событиях в Европе. Этим жила вся страна.

Разворачивая свежие газеты, люди в тревоге читали международную хронику.

Пятнадцатого марта чехословацкий президент Гаха подписал берлинский акт, и Чехословакия стала германским протекторатом.

Двадцать второго марта Германия вынудила Литву подписать соглашение о передаче немцам Мемельской области с портом Мемель (Клайпеда).

Двадцать третьего марта Германия заключила соглашение с Румынией.

Двадцать восьмого апреля Гитлер на заседании рейхстага заявил об аннулировании польско-германского пакта о ненападении.

В Европе запахло порохом, — это было ясно даже неискушенным в политике людям. Как о чем-то возможном стали поговаривать о войне.

Но неожиданно для себя люди обратили взоры на восток, к безвестной до той поры реке Халхин-Гол. Это случилось одиннадцатого мая, когда японские части внезапно напали на монгольские заставы. Завязались ожесточенные бои. На помощь Монголии пришли войска Красной Армии.

Аркадий Дмитриевич внимательно изучал сообщения о действиях нашей авиации. В районе Халхин-Гола широко применялись истребители «Чайка» с двигателем М-62. Бипланная схема истребителя обеспечивала хорошую маневренность на горизонталях, а мотор доводил скорость до четырехсот сорока километров в час.

Машины с двигателем Швецова показали полное превосходство над авиацией японцев. Особенно это проявилось в групповых воздушных боях, где впервые одновременно участвовало свыше 250 самолетов.

Тревожным выдалось это лето. На заводе прошли митинги, ораторы то и дело напоминали указание прошедшего партсъезда об усилении оборонной мощи. Теперь это уже не казалось просто лозунгом, а приобретало особый смысл.

В конструкторском бюро спешно пересматривали планы. Главного одолевали представители партбюро и цехкома, они считали, что нужно принять и обнародовать специальные обязательства.

Аркадий Дмитриевич никогда не давал увлечь себя общественной работе. Ему все казалось, что это будет в ущерб его главному делу. Но тут он переменил позицию. Обстановка подсказывала, что такое обязательство не будет пустой формальностью. Оно мобилизует конструкторов.

В конце июля в заводской газете появилось сообщение, что конструкторы включаются в соревнование имени XVIII съезда ВКП(б). Тут же были приведены обязательства:

«В основу обязательств положена борьба за высшее качество проектируемых конструкций, за сокращение сроков их испытаний, за максимальное использование передовой техники и сокращение сроков испытаний принятых конструкций, а также внедрение этих конструкций в серийное производство…»

Обстановка требовала осторожности, не все можно было называть своими именами. Потому несколько туманно выражена главная часть обязательств:

«Наш коллектив поставил своей задачей провести два официальных заводских и одно государственное испытание, а также внедрить в серийное производство опытные объекты в полном соответствии со сроками, установленными наркомом нашей промышленности…»

Дальше впрямую проступала мысль Швецова, которую он давно вынашивал: не только конструкторы должны жить интересами завода, но и завод непременно должен откликаться на запросы конструкторов.

«Мы призываем весь коллектив завода включиться в соревнование, чтобы этим самым своевременно обеспечить нас необходимыми деталями. В этом соревновании большую роль должны сыграть технологи завода. Они должны своевременно составлять технологию на опытные детали и т. п.

Мы призываем весь коллектив завода включиться в борьбу за выполнение поставленных перед нами задач, сдавая детали в срок и высокого качества.

По поручению коллектива:

Главный конструктор Швецов

Секретарь партбюро Труханов

Пред. цехкома Костарев»

Теперь конструкторы были на виду у всего завода. Они заявили о себе не как «квартиранты», а как полноправные хозяева, которые знают, на что можно рассчитывать в своем доме.

Что же, однако, подразумевалось под объектами, которые предстояло запустить в серию «в полном соответствии со сроками, установленными наркомом»?

На тридцать девятый год наркомат запланировал выпуск нового варианта девятицилиндрового двигателя, предназначенного для истребителей и транспортных самолетов. Он родился из предыдущих модификаций однорядной звезды, но по всем статьям превзошел своих предшественников. Его взлетная мощность достигала тысячи ста лошадиных сил, а высотность — четырех с половиной тысяч метров.

Увеличение мощности при сохранении размерности двигателя потребовало немалой работы. Пришлось конструктивно изменить основные детали и узлы. Потому и уповали конструкторы на активную помощь технологов.

Но о самом главном, чем жило в те дни КБ, в обязательствах не было сказано ни слова. Это сохранялось в тайне, и самые строгие грифы надежно прикрывали ее от постороннего глаза. Еще на первом совещании в Кремле Сталин предостерег конструкторов от беспечности, и теперь никто не хвастался осведомленностью, все гордились молчанием.

Под руководством Швецова конструкторы заканчивали последние доделки в проекте двухрядной звезды и готовились сдать его в цеха, чтобы получить опытный образец долгожданного нового двигателя. Их никто не торопил, но они знали, что работа эта сверхсрочная. Главный докладывал о своем проекте Сталину, значит, все, что происходит в КБ, теперь под контролем Кремля. Никакие отсрочки или скидки уже невозможны.

Аркадий Дмитриевич видел будущий двигатель с такой отчетливостью, как если бы он только что, у него на глазах, сошел с конвейера. По прихоти своего создателя мотор представал перед ним то разъятым на детали, то дрожащим от напряжения на испытательном стенде, то сращенным с самолетом, уходящим в небо.

То были не отвлеченные картины, главный чувствовал двигатель в любом мыслимом для него состоянии. Он уже видел то, что для других пока еще было загадкой.

Одно ни у кого не вызывало сомнений — выдающиеся проектные характеристики мотора. Они восхищали всех без исключения. Часто наезжая в наркомат, где можно было уловить новые веяния, встречаясь со специалистами из других КБ, заводским ни разу не удалось прослышать ни о чем таком, что хотя бы отдаленно повторяло идею Швецова.

Собственно говоря, сама двухзвездная схема не была открытием. Цилиндры такого двигателя расположены по лучам одинаковых звезд; если смотреть по оси вала, то видишь все цилиндры сразу. Вал имеет два колена, смещенных на полоборота. Вспышки в цилиндрах чередуются в определенном порядке:

1-10-5-14-9-4-13-8-3-12-7-2-11-6-1…

Такую схему знавали и американские конструкторы. Их четырнадцатицилиндровый «Райт-Циклон» считался венцом мирового моторостроения. Но только до той поры, пока не родился проект Швецова.

Аркадий Дмитриевич создал такой мотор, который отличался от своих заграничных собратьев малой лобовой площадью. Над этим бились конструкторы во многих странах. Они понимали, что такое решение позволит выбирать наилучшие формы фюзеляжа, уменьшить лобовое сопротивление самолета. Но реализовать эту задачу, которая в моторостроении значилась под номером один, никому не удавалось.

Это удалось Швецову. Во втором варианте ему пришлось снизить высоту цилиндров. Укорочение хода поршней таило опасность уменьшения мощности, но он повысил число оборотов за счет большего поступления топлива в цилиндры. И хотя габаритный диаметр двигателя оказался на сто сорок миллиметров меньше, чем у «американца», мощность его была намного больше.

В КБ рождался первенец семейства мощных двигателей воздушного охлаждения, способных безотказно работать на больших высотах.

Это было громадным вкладом в развитие авиации. Перед нею открывалось высокое небо.

Швецов сказал свое слово. Теперь он ждал, что ответит конструкторам завод.

4

В знойный августовский день Аркадий Дмитриевич проводил жену к московскому поезду. Она уезжала налегке, не обремененная громоздкой поклажей, потому что собиралась повидать сына, побыть с ним недолго и возвратиться в Пермь. Владимир перешел на последний курс моторостроительного факультета, вот-вот предстояло распределение выпускников авиационного института, и матери не терпелось узнать у сына о его планах.

На перроне было суетно, время летних отпусков еще не прошло, и поезд вбирал в себя людей, которые ни к морю, ни на воды не могли попасть, минуя Москву. Встречались знакомые, много знакомых; узнав Швецовых, они приветливо раскланивались, желали обоим счастливого пути.

Поезд ушел.

Аркадий Дмитриевич выбрался на привокзальную площадь, где его ожидала машина. Ничто не вызывало у него недобрых предчувствий…

Четырнадцатого августа местные газеты сообщили:

«Преждевременная смерть вырвала из наших рядов друга и товарища, активную общественницу завода Нину Ивановну Швецову.

Среди коллектива жен-общественниц Нина Ивановна подавала яркий пример отзывчивости, внимания и заботы общему делу, деятельно выполняла большую общественную работу с самого начала организации совета жен-общественниц на нашем заводе.

Совет жен-общественниц, скорбя о тяжелой утрате, выражает свое глубокое сочувствие техническому директору завода А. Д. Швецову и всей семье покойной.

Общественницы завода: Гаврилова, Самборская, Дадеркина, Баканина, Подкина и другие»

И еще:

«Дирекция, партком и завком завода выражают глубокое соболезнование главному конструктору завода Швецову Аркадию Дмитриевичу в постигшем его несчастий — преждевременном смерти жены Швецовой Нины Ивановны.

Дирекция. Партком. Завком»

Нина Ивановна так и не доехала до Москвы. Смерть застигла ее в железнодорожной катастрофе.

…В эти тяжелые дни рядом с Аркадием Дмитриевичем была добрая и мудрая мать, рядом были товарищи с их молчаливой мужской дружбой, и — капля за каплей — они возвратили ему силы.

Вскоре, вернувшись из санатория, Аркадий Дмитриевич сложил с себя полномочия технического директора и целиком сосредоточился на работе в КБ.

5

Обращение конструкторов к коллективу завода возымело действие. Опытный образец нового двигателя предъявлен к стендовым испытаниям даже раньше, чем предполагал главный. В КБ у всех приподнятое настроение, хотя каждый понимает, что сделано только полдела. Неиспытанный двигатель — это еще не двигатель. Люди томятся ожиданием, высказывают догадки, строят прогнозы.

Аркадий Дмитриевич не поддерживает пустопорожние разговоры. Он собран и решителен, его указания кратки. Ничто не выдает, что у человека до предела взвинчены нервы. Самообладание и выдержка главного поразительны.

Кто знает, что покажут испытания? Перед этой неизвестностью равны все — и рабочий-моторист, и главный конструктор. Неравна мера ответственности. Тот же моторист сейчас смотрит на Швецова с сочувствием младшего, который готов на любое самопожертвование, хотя и сознает, что этого слишком мало.

Нелегко главному. То, что он ощущает, какой-то своей гранью есть одиночество. Нет, он не одинок среди товарищей. Но куда легче всем быть за одного, чем одному за всех.

Могуче ревет новый двигатель, наглухо закрепленный на стенде. Его запустили с первой попытки, и люди, призванные на испытания, восприняли это как счастливый знак. Они улыбаются, хлопают друг друга по плечам, что-то говорят, не надеясь, впрочем, что их услышат.

Если возможен кромешный ад, то на испытательной станции он обернулся гулом. Будто произошел взрыв, которому не дано замереть. Бешеный бег поршней в четырнадцати цилиндрах сотрясает двигатель, и эта неуемная дрожь передается всему, что есть вокруг. Тяжестью наливается затылок, до последнего предела напрягаются барабанные перепонки, одно спасение — чуть приоткрытый рот.

Аркадий Дмитриевич руководит испытаниями не из кабинета. Он вместе со всеми и во главе всех. Этот дьявольский гул не мешает ему быть сосредоточенным. У него есть программа, и во что бы то ни стало она будет выполнена.

Вот главный подает знак: добавить обороты. Его команда выполняется без промедления. Двигатель взревел, будто его подхлестнули, и, кажется, будь это в его силах, он бы сорвался сейчас со стенда и сокрушил все вокруг себя.

Приборы бесстрастно регистрируют происходящее. Их показания о многом расскажут испытателям.

Пройдут часы, гонка двигателя будет остановлена. Его разберут по косточкам, чтобы проверить износ деталей, устранят дефекты. Потом соберут и опять пустят, только на этот раз ему придется работать значительно дольше. Затем снова разборка и тщательная ревизия, и опять пуск. Так будет не два и не три раза — значительно больше, потому что испытатели должны выявить моторесурс двигателя. Если понадобится, они доведут его до полного разрушения: мертвый, он тоже о многом расскажет.

Все это еще впереди, но сейчас главный доволен: начало неплохое. Может быть, это тот счастливый случай, когда доводка не выматывает душу, когда дело ладится, и «новорожденный» не выказывает свою строптивость. Так бывает не часто, даже очень редко. Но очень хочется верить, что на этот раз будет именно так.

Когда придет ночь и тревожным сном забудутся люди, участвовавшие в испытаниях, главный еще долго не сможет уснуть. Среди ночи он поднимется с постели и будет звонить на испытательную станцию, узнавать, что и как. Дежурный даст ему информацию и положит телефонную трубку. А главный включит настольную лампу и скоротает часок-другой за расчетом, который понадобится утром.

Неожиданно в самый разгар работы Аркадий Дмитриевич получил приказ выехать в Германию с группой авиационных специалистов. Две цели поставил наркомат перед отбывающими в командировку: познакомиться с новой немецкой техникой и провести переговоры о закупке некоторых образцов машин.

Аркадий Дмитриевич уже дважды выполнял подобную миссию: в тридцать первом и тридцать третьем годах. Но то были командировки в Америку, а сейчас ему предстояло отправиться в страну, которая развязала новую мировую войну.

6

Вручая ключ от номера, портье отеля «Адлон» учтиво сказал: — Герр Швецов, в случае воздушного налета вам придется спуститься в бомбоубежище.

Было странно слышать это предупреждение. Оно никак не вязалось ни с ритмом жизни, ни с самим обликом огромного города, который, казалось, не был ничем потревожен.

Берлин просыпался как бы в две смены. В ранний утренний час, едва заканчивали свое дело поливальные машины и уборщики мусора, на улицы высыпали тысячи людей в неброской одежде. Они спешили на окраины и там, у заводов, стекались в широкие живые потоки, которые вливались в проходные и исчезали.

Улицы пустели, но ненадолго. Еще не сдерживаемые светофорами, проносились редкие автомобили, их становилось все больше, и теперь они уже мчались в несколько рядов. На разные голоса пели клаксоны, будоража прохожих. Печатая шаг, с бравой песней шли отряды «гитлерюгенд». Из этого шума и движения зарождалась дневная суета, которая привычна для коренного жителя и всегда немного пугает заезжего человека.

Аркадий Дмитриевич узнавал и не узнавал Берлин. Шесть лет назад, возвращаясь из Соединенных Штатов на родину, он вынужден был провести здесь сутки. Ему хотелось поближе познакомиться с городом, но знающего спутника не оказалось и пришлось совершать вояж на собственный страх и риск. На улицах пред ним предстала жуткая картина. Шли и шли колонны, над которыми реяли знамена со свастикой. В узкой, как кишка, Вильгельмштрассе, творилось невообразимое: над колоннами вздымался лес поднятых рук, и все потрясал дикий вопль «хайль!» То были не люди, а потерявшая человеческое обличье толпа, взбесившееся стадо…

На этот раз Берлин выглядел совсем иначе. Город как город, ничего похожего на тридцать третий год. Правда, на его улицах непомерно много военных, и как-то безмолвно, одним только видом, они как бы говорят о своем превосходстве. Правда, безусые члены «гитлерюгенд» без стеснения распевают песню о своем ровеснике, который всадил нож в горло собственному отцу, отступившему от идеалов фюрера. Правда, газеты полны карикатур, на которых коммунисты изображены с собачьими головами…

Вот он каков, отзвук тридцать третьего года! Это открытие оказалось страшным.

Авиационные заводы были загружены до предела. Опытный взгляд не мог не увидеть автоматической прилежности рабочих и нервозной расторопности технического персонала, который был сверх меры угодлив перед представителями военно-воздушных сил. Офицеры «люфтваффе» чувствовали себя здесь хозяевами.

Советских специалистов повсюду встречали с холодной вежливостью. Правда, руководители заводов отдавали себе отчет в том, что имеют дело не с туристами. Они по-деловому решали все вопросы, были внимательны и даже покладисты. Но все это давалось ценою немалого напряжения, которое было не под силу скрыть даже многоопытным чиновникам военного концерна. В своих партнерах они видели вовсе не партнеров. Для них это были враги.

Медленно и тоскливо тянулось время, командировка казалась нескончаемой. Вечерами, когда наступала пора светомаскировки и Берлин погружался во мрак, становилось вовсе невмоготу. До боли хотелось домой, в родную конструкторскую братию. Ведь двухрядная звезда ушла на летные испытания и у него нет никаких известий. Как они прошли, благополучно ли?

Ах, как необходим новый двигатель! Именно сейчас, когда в Европе идет война, и авиации, быть может, предстоит сказать самое веское слово. Германия поглотила Чехословакию, Польшу, она уже не может остановиться, ее нужно будет остановить. А кто приготовился к бою, тот его наполовину выиграл.

Похоже, портье шутил: «…придется спуститься в бомбоубежище». Для чего? Что-то помалкивает английская авиация, не видать ее над Берлином. Выжидает подходящий момент? Или толком не готова?

Как важно вовремя успеть с двигателем, пустить его в серию без проволочек. Нельзя ничего не противопоставить истребителям Мессершмитта, бомбардировщикам Хейнкеля, нужно это сделать как можно скорее. Теперь все решает время, только время. Война с Германией неизбежна.

Отъезд на родину Аркадий Дмитриевич воспринял как избавление. На Ангальтском вокзале он в последний раз видел, как взлетали руки в фашистском приветствии и как железнодорожные служители почтительно уступали дорогу военным. Это как бы подытоживало все увиденное им в Германии.

Проездные документы советского специалиста оказались в порядке, и проводник открыл перед ним дверь вагона.

7

Домой Аркадий Дмитриевич попал не скоро. В Москве его задержали дела.

Обычно попасть в наркомат — значило не жалеть времени. Для такого случая приберегалось множество вопросов, которые в момент их возникновения считались неотложными, несколько позднее — важными, а еще позднее — просто текущими. Так или иначе, их надо было решать, ибо из текущего вопрос может превратиться в незначительный, и тогда нечего делать в наркомате.

Хождение по кабинетам трудно было отнести к разряду веселых занятий. Приходилось сталкиваться с разными людьми, у которых были свои взгляды на вещи. Далеко не всегда они совпадали с собственными взглядами и, чтобы понять друг друга, найти общий язык, надо было затрачивать много усилий.

В этот приезд Аркадий Дмитриевич не опасался, что ему придется испытывать свое долготерпение. Он, как-никак, прибыл из Германии, насмотрелся там такого, о чем ни в какой газете не прочитать. В любом кабинете его встретят как желанного гостя…

Думалось так, а вышло все иначе.

Первым делом ему сообщили, что наркомат принял решение о прекращении финансирования нового двигателя. Он не поверил своим ушам, подумал, что это топорная шутка, розыгрыш. Прекратить финансирование… Сейчас, когда двигатель совсем на выходе… Бред!

Это не укладывалось в голове, казалось совершенно непостижимым.

Между собеседниками вырастала невидимая стена отчуждения. Давно знакомые люди замыкались, отводили глаза.

Нет, тут определенно недоразумение! В конце концов новый двигатель — не дитя незаконнорожденное. Его благословил лично Сталин. Да и нельзя не учитывать, что завод настраивается на выпуск этого двигателя. Стендовые испытания обнадежили, неполадки в поршневой группе удалось устранить, люди поверили в двухрядную звезду. А фактор времени и вовсе «за». И если еще несколько лет назад проволочку с выпуском нового авиадвигателя можно было расценить как рутинерство, то теперь, в начале сорокового года, это выглядит совсем иначе. Нужно быть слепым, чтобы этого не видеть.

Распаляясь, Аркадий Дмитриевич мысленно давал отповеди на любые возможные возражения. Он ставил перед собою самые каверзные вопросы и горячо, азартно, с безупречной логикой разил своих оппонентов.

Столько души было вложено в двухрядную звезду, что даже не приходила мысль о собственном просчете. Тем тяжелее было выслушать суровую правду, которую сказали руководители наркомата.

Нет, в том, что принято решение прекратить финансирование длинноходового варианта двухрядной звезды, нет никакого недоразумения. И вот почему. Оказалось, что неполадки в поршневой группе, которые обнаружились во время стендовой заводской доводки, до конца так и не удалось устранить. Это выяснилось во время летных испытаний, увы, слишком поздно. Самолет с двигателем М-81 потерпел катастрофу. Вот так. Этим и объясняется столь суровое решение наркомата.

С тяжелым сердцем пришлось возвращаться домой. Осунувшийся, побледневший, главный явился в КБ. По молчаливым взглядам конструкторов он понял: здесь все уже известно. Так оно и было: директива наркомата пришла на завод в те дни, когда Аркадий Дмитриевич находился в Германии.

Теперь самое главное было не потерять самообладание, не дать коллективу разувериться в его силах. В этой ситуации опаснее всего оказалась бы жалость к себе и другим, бездеятельность, простой. Ни в коем случае нельзя было опускать руки. Жаль, конечно, что так трагично сложился финал М-81, но ничего не поделать, факт есть факт. Только жизнь, работа на этом не кончаются. Надо без промедления форсировать другую, короткоходовую схему. Задел уже есть и немалый. Товарищи поймут необходимость быстрого переключения, они все поймут и непременно поддержат.

Главный не ошибся в своих предположениях: конструкторы полностью одобрили эту идею. Он понял, что не одинок, весь коллектив — его союзник.

Двигатель М-82 в ту пору еще не был включен в план. Начальный период его создания проходил без плана, как инициативная работа главного конструктора. В этом были свои плюсы и свои минусы, и сейчас, в острой ситуации, которая сложилась в КБ, они проявились особенно отчетливо. С одной стороны, хорошо, что оказался задел: выиграно немало времени. Но, с другой стороны, работа уже вошла в такую стадию, когда продолжать ее вот так, без плана, становится все труднее. А планового задания нет.

Как тут быть?

В трудные, полные неясности дни на завод нагрянула комиссия из Москвы. Ей было поручено изучить положение дел в КБ, оказать помощь. Члены комиссии не пытались скрыть своей задачи, но они же заверили главного, что разберутся во всем со всей тщательностью.

Председатель комиссии задавал тон. Он часами просиживал за проектными документами, подолгу пропадал на стенде, придирчиво рассматривал показания. Его спутники осаждали производственников, собирали материалы технологического характера. Их деловитость вызывала у людей тревогу, потому что никто не знал, чем все окончится.

Перед отъездом председатель комиссии заявил, что мотор М-82 хорош и не оставляет повода ни для каких сомнений. Он и его коллеги запросили сравнительную характеристику потенциальных возможностей всех двигателей такого типа, конструкторы спешно подготовили для них справку, и с тем гости уехали.

В КБ поднялось настроение: теперь-то уж все должно стать на свои места. Комиссия доложит что и как, и наркомат откроет финансирование нового двигателя. Дело пойдет!

Но проходили дни, а из Москвы вестей все не было.

Однажды утром в КБ приехал Гусаров. Не заходя к Швецову, он направился прямо в конструкторский зал. Только переступил порог — и, обращаясь ко всем сразу, громко спросил:

— Как, ребята, мотор?

В один голос конструкторы откликнулись:

— Хо-ро-ший!

Ему показали сравнительную характеристику, экземпляр которой дали членам комиссии, и, рассматривая ее на ходу, он пошел к Аркадию Дмитриевичу. Уже перед дверью кабинета остановился и, глядя на график высотности, покачал головой.

Швецов встретил Гусарова радостно, его приход пробудил смутную надежду. Удивило только, что в руках у секретаря обкома была характеристика высотности. Что бы это могло значить?

Гусаров не стал дожидаться вопроса. Постукивая пальцем по хрустящей миллиметровке, он осторожно сказал:

— Всем хорош двигатель, только вот высотность маловата.

Аркадий Дмитриевич вспыхнул:

— Насколько мне известно, вы авиационник. Как же можно так голословно утверждать? Высотность нашего двигателя 4650 метров, в то время как лучшие моторы фирмы «Райт» имеют 3960. Разница почти в семьсот метров, и она в нашу пользу.

Гусаров недоуменно пожал плечами и протянул ему характеристику. Аркадий Дмитриевич взглянул на линию графика, сумрачно опустил голову: «М-да, черным по белому…»

Но тут же он встрепенулся и, проведя ногтем по недоведенной до нужной точки линии, заговорил:

— Это просто ошибка. Недозволительная, но обыкновенная ошибка того, кто чертил график. Я взыщу с виновного. Мы немедленно сообщим комиссии поправку, хотя там и без того разберутся. Но время идет, а вопрос все еще не решен, плана у нас нет. Скоро уж месяц в таком положении! В чем же дело? Впрочем, я снимаю свой вопрос. Имею лишь просьбу: вникните в значение нашей работы для авиации.

Через пятнадцать минут в кабинете главного собрались ведущие конструкторы. Швецов был разгорячен только что закончившимся разговором и сейчас исподлобья, сумрачно оглядел товарищей. Без лишних слов спросил:

— Вам известна высотность нашего двигателя?

Конструкторы переглянулись: какой, мол, может быть разговор?

На всякий случай кто-то назвал абсолютную цифру. Тогда Аркадий Дмитриевич приподнял над столом график и с каким-то горестным недоумением, тише обычного спросил:

— Как же вы могли вот так?

И уже отходя, читая в глазах товарищей молчаливое признание вины, добавил:

— Эх вы, сапоги…

Он произнес эти слова и тотчас покраснел. Поняв, что наступила разрядка, конструкторы облегченно вздохнули.

Аркадий Дмитриевич потом долго еще не мог простить себе этой неделикатности, а конструкторы, вспоминая памятный случай, удивлялись: так подвели человека, а он даже отругать не сумел.

Но вот уже и долгожданный план прибыл, и полным ходом двинулось дело по М-82. Иван Петрович Эвич, «первая ласточка», а теперь ведущий конструктор по короткоходовой двухрядной звезде, доложил главному, что двигатель уже доведен до семидесяти часов работы.

— Продолжайте, — распорядился Швецов…

Беда, едва она отступает, быстро тускнеет. Тускнеет, но совсем не забывается. Нет-нет, она дает о себе знать то бессонными ночными часами, то острой болью в сердце. Только радость, пришедшая ей на смену, самое лучшее лекарство.

Два события, последовавших одно за другим, были для Аркадия Дмитриевича исцелением.

Из Москвы пришла телеграмма от сына. Как и все телеграммы, написанные рукою счастливого человека, она была многословна и немножко сумбурна. Лишь несколько единственно нужных слов передавали главное: «…институт окончен… диплом… моторостроитель…»

Как бегут годы! Уже и Владимир стал инженером, пошел по стопам отца. Ведь это замечательно!

Из Москвы пришло и другое известие. В большом плотном конверте, в каких обыкновенно пересылают документы, был фирменный бланк Высшей аттестационной комиссии. Глаза быстро пробежали несколько строк.

Выписка из протокола № 28/1

от 18 сентября 1940 года

Постановили: Утвердить тов. Швецова А. Д. в ученой степени доктора технических наук (без защиты диссертации).

Подписи: Пред. ВАКа Кафтанов

Исп. об. уч. секр. Романов

Это было аттестатом зрелости КБ Швецова.

Стояли последние дни октября. Отшумели страсти футбольного сезона. Разом поблекла золотая краса листьев, долго лежавших на тротуарах. Улетали на юг птицы. Все говорило о поздней осени, которая уже готовилась уступить свои права морозной зиме.

Уходящая пора обернулась для Швецова «болдинской осенью».

Он испытывал благодатный прилив сил, и, как никогда прежде, в нем проснулся художник и пианист.

Легкий подрамник и краски обычно укладывались на заднее сиденье ЗИСа, и машина бежала к небольшой речке, окаймленной багряными деревьями, глядевшими в воду. Аркадий Дмитриевич очень скоро отключался от дневных раздумий и умиротворенно бродил меж деревьев, чувствуя, как, подобно последним оборотам мотора, затихает в нем напряжение дня.

Невысокий гладкий пенек был самым удобным сиденьем. Чуть откинувшись назад, Аркадий Дмитриевич устанавливал подрамник и долго сидел так, не шелохнувшись, вдыхая острые запахи прели. Но тут внимание его привлекала качнувшаяся под порывом ветра золотая вершина березы. Он устремлял к ней свой взгляд, потом переносил его дальше, на другие деревья, и вдруг начинал ощущать, как запевает в нем торжествующий голос красоты. Торопливые мазки ложились на полотно, но он не старался осмыслить изображаемое, а только прислушивался к этому поющему голосу и переливал его в краски.

Именно в такие минуты исключительно сильным было ощущение истока творчества. Наверное, ничто значительное не бывает просто придумано, оно складывается из того, что накоплено, и однажды, уже наполненное дыханием жизни, прорывается наружу, выливаясь в то, что завтра поразит людей.

Он думал так отнюдь не о своих этюдах. Едва умолкал в нем художник, как где-то в глубинах души «набирал обороты» его главный «мотор», и через несколько минут это уже опять был конструктор. Снова в уме громоздились расчеты и догадки, которые немедленно опровергались новым наплывом мысли. Это было продолжением непрекращавшегося процесса творчества.

А вечером он садился к роялю. Звуки шопеновского Экспромта наполняли квартиру. Потом они растворялись в тоскливых аккордах Скрябина, звучал любимый Этюд. Таяла грусть, замирала и вдруг оборачивалась яростью принявшего решение человека, который ни за что не отступит от своего.

Это тоже было продолжением творчества.

В те дни уже зрела мысль об усовершенствовании двигателя, которому еще только предстояло начинать жизнь.

8

Давно бы двухрядной звезде быть запущенной в серию, не случись все те неприятности и беды. По времени, пожалуй, в пору бы появиться и самолетам с новым двигателем. Но вот уже сорок первый год начался, а все еще не прошли государственные испытания. Доводка, правда, закончена, конструкторы свое дело сделали, но все равно, пока двигатель не принят, душа не на месте.

Окончательное решение отнесли на конец зимы. Те, от кого зависели сроки, словно не хотели считаться с тем, что и без того упущено много времени и следовало поторопиться. Как будто приемка двигателя — сезонное дело, и середина зимы для этого неподходящее время.

Вскоре в КБ просочился слух о том, что ожидается приезд какой-то делегации. Какой именно — никто не знал, и это порождало всевозможные догадки. Говорили, будто приедут иностранцы — не то англичане, не то немцы. Доморощенные стратеги увязывали это с международной обстановкой, по-своему толкуя и без того тревожное положение.

Приехали немцы. С вокзала их привезли в заводских автомобилях. Долгая дорога из Москвы, казалось, не утомила гостей, они пожелали сразу отправиться на завод.

Не было ни приветственных речей, ни цветов, ни улыбок. Сопровождаемые заводскими специалистами, немцы проходили по цехам, цепко приглядываясь к самоновейшим станкам, придерживали шаг у готовых узлов на сборке, задирали головы, оценивая высоту пролетов.

Что-то почти неуловимое выдавало в них военных людей: то ли четкость движений, то ли полное отсутствие интереса к тому, как работают люди, а может быть, и подчеркнутая сдержанность, которая выглядела чрезмерной для штатских. Во всяком случае их отлично сшитые костюмы и одинаковые галстуки были прозрачной ширмой.

Гости не вступали с рабочими в разговоры, глядели как бы сквозь них. Рабочие, когда немцы задерживались у их станков, углублялись в свое дело, и только потом, когда те шли дальше, молча смотрели им вслед. Не очень-то было понятно, какая надобность в том, чтобы немцы, наверняка фашисты, ходили по заводу, глазели, куда им заблагорассудится. Только присутствие Швецова заставляло думать, что в этом нет ничего страшного, что так надо.

Еще в заводоуправлении Аркадия Дмитриевича представили немцам как главного конструктора, и теперь они адресовали свои вопросы только к нему. Он понимал их и без переводчика отвечал односложно: да, нет. Это никак не походило на профессиональный разговор, такого разговора и не могло быть. Главного заблаговременно предупредили, что гости из Германии — далеко не безобидные овечки. Это были военные специалисты.

Немцы ходили по заводу без устали, с энергией людей, которые знают, что самое интересное их ожидает в конце пути. Аркадий Дмитриевич чувствовал, что это «самое» не дает им покоя, быть может, из-за него они и отправились за тысячи километров от своего дома. Было видно, как угасает их деланное внимание к обыкновенным вещам. Они уже не останавливались у станков, лишь мельком смотрели на узлы старых серийных двигателей. Им не терпелось поскорее увидеть опытное производство.

Именно там была запретная зона. Чужой глаз ни в коем случае не должен был увидеть двухрядную звезду! Однако и скрыть довольно солидное сооружение не так уж просто, особенно от настойчивых глаз. Поэтому накануне обшили его досками, загородили всяким старьем и сделали недоступным для подхода к нему даже на расстояние.

Осмотр цехов подходил к концу, немцы уже предвкушали награду за свою неутомимость. Но тут им объявили, что рады были познакомить с заводом.

Они не поверили, не хотели верить. Их взгляды с надеждой устремились к руководителю группы, который только и мог предпринять решительный шаг. А он, бритоголовый, массивный мужчина, чувствуя на себе эти взгляды, в коротком раздумье постукивал по металлическому настилу элегантной палкой орехового дерева.

— Нам показали не все, — выдавил он из себя, багровея лицом.

— Это все, — спокойно ответил ему Швецов.

Ни слова не говоря, немец толкнул дверь и направился к закамуфлированному строению. За ним двинулись остальные.

Остановившись у брошенного лотка с затвердевшей известью, он издали указал палкой на то «самое».

— А это?

Аркадий Дмитриевич выдержал его бешеный взгляд и с прежним спокойствием ответил:

— Это ремонтная мастерская. Закрыта с прошлого года: потолок обвалился.

Немец поверил. Поверили и остальные. До самой проходной они шли и посмеивались — дескать, ну и хозяева!

Через несколько дней после отъезда немцев Швецову позвонил Гусаров.

— Ну как, спровадили гостей? — поинтересовался он.

Это был праздный вопрос, Аркадий Дмитриевич почувствовал сразу, по тону. Гусаров явно вызывал на разговор, чтобы удостовериться в чем-то его интересовавшем. Но в чем? Уж, конечно, не в отъезде немецкой группы, об этом его известили своевременно. Может быть, звонок каким-то образом связан с двигателем, с предстоящими государственными испытаниями?

Тяжелое предчувствие завладело Швецовым. Гусаров не имел обыкновения тянуть с доброй вестью, а недобрую — кому же приятно выкладывать ее вот так, сразу?

— У вас ко мне дело? — деликатно спросил Аркадий Дмитриевич.

Гусаров помедлил самую малость:

— Да. Если можете, приезжайте.

Вечером они встретились. То, что Аркадий Дмитриевич услышал от Гусарова, его буквально потрясло.

В высших инстанциях приняли постановление специализировать завод на выпуск двигателей водяного охлаждения.

Рушились все планы. Сама жизнь теряла смысл.

Гусаров понял, что невольно опустил меч на голову Швецова. Тут же он поставил его в известность, что направил протест…

А дальше события развивались так.

Позвонили из Москвы. В решительном тоне Гусарову выговорили за опрометчивый поступок. Постановление, мол, принято и его надо выполнять, а не писать протесты.

Гусаров попытался объяснить свою точку зрения, но был прерван одним коротким словом: «Приступайте».

Назавтра в Москву ушло второе письмо. Не вдаваясь в подробности, Гусаров просил об одном — вызвать его для личного объяснения.

Из Москвы ответили: «Выезжайте».

Ему не надо было специально готовиться к предстоящему разговору. Он чувствовал себя во всеоружии аргументов. Это сокращало сборы в дорогу, и уже на следующий день рейсовый самолет увез его в Москву.

Быть может, никогда еще в высших инстанциях с ним не разговаривали так недружелюбно и резко. Уже от одного обращения на «ты» передернуло.

— Значит, противишься?

— Прошу меня выслушать, — обошел вопрос Гусаров.

— Нет, теперь уж ты, будь любезен, выслушай. Немедленно отправляйся на завод (был назван знакомый московский номер) и учись, как налаживать двигатели водяного охлаждения. На это — десять дней. Все.

Нежданно-негаданно Гусаров превратился в практиканта. Оформив пропуск на завод, он бродил по цехам, беседовал с инженерами и рабочими, выспрашивал у них все, что хоть как-то привлекало его внимание. Глухая злоба к этому заводу, возникшая у него еще в том кабинете, быстро растаяла. Он видел увлеченных работой людей, которые явно гордились и своим заводом, и своими моторами. Их моторы были и впрямь хороши. Но разве двухрядная звезда Швецова была хуже?

Всего три дня пробыл Гусаров в роли практиканта. На четвертый день утром он написал заявление: «Еще раз прошу пересмотреть принятое решение».

Вечером того же дня он уже был в Перми.

Опять позвонили из Москвы. К удивлению Гусарова, его не упрекнули ни словом. Однако спросили, когда мыслится приступить к перестройке производства.

Готовый к разносу, Гусаров ответил:

— Прошу рассмотреть мое заявление и, по возможности, доложить о нем товарищу Сталину.

Последовало короткое молчание.

— Ваше заявление будет рассмотрено.

Апрель уже был на исходе, приближались первомайские торжества. Занятый обычными делами, Гусаров не переставал думать о том, какой оборот может принять его сопротивление.

Швецов не давал о себе знать, и Гусаров решил его не тревожить. Ничего обнадеживающего сообщить ему он не мог, а вести разговор вокруг да около значило бы только травмировать.

В ночь на двадцать восьмое апреля, ровно в три часа, из Москвы позвонил Поскребышев.

— Товарищ Гусаров? Будете говорить с товарищем Сталиным.

В домашнем кабинете мгновенно вспыхнул свет, захлопнулась форточка, заглушив шум дождя, хрустнула записная книжка, прижатая к столу ладонью.

Наконец в трубке послышался голос Сталина. Сможет ли Гусаров приехать в Москву с таким расчетом, чтобы вернуться к празднику домой? — вот что его интересовало.

Бросив взгляд за окно, исхлестанное дождем, Гусаров ответил:

— Не успеть. Погода у нас не летная.

Сталин помолчал немного, обдумывая как быть. Решение его было таково: Гусаров проведет в Перми первомайскую демонстрацию, после чего немедленно выедет в Москву. Не один, с главным конструктором Швецовым.

После разговора со Сталиным Гусаров долго не ложился спать, все расхаживал по кабинету. Уже под утро он позвонил Швецову и передал ему содержание короткой ночной беседы.

Аркадий Дмитриевич выслушал его, не задав ни единого вопроса.

— Я готов, — только и сказал он.

Майские праздники, всегда такие долгожданные, на этот раз будто утратили свою прелесть: их приход означал приближение срока отъезда. Не было настроения встретиться с друзьями, разделить с ними веселое застолье. Мысленно Швецов уже находился в Москве.

Второго мая над городом заголубело небо, выглянуло солнце. Сильный ветер погнал облака на запад. Засуетились на аэродроме техники, готовя пассажирский самолет. Рейс на Москву должен был состояться.

В полдень на летное поле, почти к самому трапу, подрулил автомобиль. Из него вышли Швецов и Гусаров. Шофер с помощью аэродромных служителей достал из багажника тяжелые предметы, упакованные в вощеную бумагу. Это были детали нового двигателя, всего несколько деталей, по которым опытный глаз мог представить себе важнейшие элементы новизны всей конструкции.

Как и все специальные рейсы, этот рейс не зависел от расписания. Ждать других пассажиров было не нужно. Едва определили на место поклажу, трап откатился и дверка самолета наглухо захлопнулась. Еще через несколько минут машина уже была в воздухе.

Планировали лететь без посадки, да не вышло. Где-то у Горького догнали грозу, и самолет вынужден был сесть. В аэропорту и заночевали.

Остаток пути занял немного времени. К обеду Швецов и Гусаров уже были в гостинице «Москва».

Наскоро подкрепившись, Гусаров поспешил к телефону. Он связался с Поскребышевым, сообщил о приезде.

— Очень хорошо, — Поскребышев словно обрадовался. — По возможности не отлучайтесь из гостиницы.

Это означало, что нужно быть наготове, в любую минуту может раздаться телефонный звонок: машина у подъезда — срочно в Кремль.

Вечером, посвежевший после сна, Аркадий Дмитриевич пришел в номер к Гусарову. Как будто между ними был уговор — ни тот, ни другой не заговаривал о предстоящей встрече со Сталиным. Да и вообще разговор как-то не ладился. Сидя на диване, они то и дело бросали взгляды на телефонный аппарат, как бы прося его подать голос. Но аппарат молчал, вызывая у них ненависть своим безмолвием. Он казался им отвратительным уродом, этот деревянный ящичек, без меры украшенный никелем, с высоким рычажком, похожим на два растопыренных пальца, на котором покоилась ушастая трубка. Конечно, если бы сейчас раздался звонок, то и аппарат выглядел бы иначе.

В просторном номере ничто другое не подлежало критике, все было очень просто, без претензий. Поэтому «расправившись» с телефоном, Гусаров и Швецов примолкли.

Делать было нечего, время тянулось медленно. Они заказали в номер ужин, еще с часок посидели за столом и, простившись, Аркадий Дмитриевич ушел к себе.

На следующий день, четвертого мая, все повторилось опять. Телефон по-прежнему молчал, и они не знали, чем заняться, куда себя деть. Поразмыслив, решили, что вовсе не обязательно обоим торчать у этого проклятого телефона, можно и отлучаться на час-полтора, по очереди, конечно.

По праву старшего Аркадий Дмитриевич первым воспользовался свободой. Набросив легкое габардиновое пальто, он спустился в вестибюль, купил свежую газету и вышел в Охотный ряд.

Москва, казалось, еще не отошла после праздников. Горластые репродукторы выплескивали на проспект бодрые марши, из магазинов выходили люди, нагруженные покупками, кругом была толчея, необычная даже для Москвы.

В сквере Большого театра не оказалось ни одной свободной скамьи. Все заполнили женщины с малышами и преклонного возраста люди, которым некуда было спешить. На дорожках то и дело попадались военные в новеньких формах и скрипучих ремнях; их серьезный вид ни о чем не говорил, а неторопливый шаг подтверждал, что сквер не перестал быть местом свиданий.

Заложив руки за спину, Аркадий Дмитриевич и сам сбавил шаг, наблюдая происходящее в сквере. На какое-то время он забыл, что привело его сюда. А вспомнив, заспешил назад в гостиницу, где его, подумалось, ждет-не дождется Гусаров.

Оказалось, от Поскребышева еще не было звонка. Одолев напряжение, вызванное бесплодным ожиданием, Гусаров взялся за кроссворд. С журналом в одной руке и с карандашом в другой он лежал на диване.

Им принесли обед и незатейливо сервировали стол. Пожилой официант с московским радушием справился, не надо ли чего еще. Его поблагодарили и выпроводили без поручений.

После обеда Аркадий Дмитриевич ушел в свой номер, а вечером они снова встретились у Гусарова. Только сейчас им пришло в голову открыть балкон, полюбоваться огнями Москвы.

Город будто не собирался спать. Под ними бурлил людской поток. Неясно различимый в быстро густевших сумерках, он давал о себе знать великим множеством звуков, которые сливались еще там, внизу, и доносились на девятый этаж глуховато рокочущим басом. Сигналили автомобили, их нестройные резкие голоса, казалось, были обращены вверх. После них как бы примолкал рокот проспекта, но тут же он слышался с прежней отчетливостью. Все вместе это и было Москвой.

— Вам не жаль? — Гусаров повел перед собой рукою, в которой держал папиросу.

Вопрос был недоговорен, но Аркадий Дмитриевич понял его смысл. В самом деле, ему нет еще и пятидесяти, а двадцать пять лет прожито в Москве — больше половины жизни, лучшие годы. Как тут сказать, что не жаль? Нет, конечно, жаль, но каким-то необъяснимым образом: не в том дело, что он оставил Москву, а в том, что с нею так много связано.

Говорить об этом не хотелось, и Аркадий Дмитриевич ответил вопросом на вопрос:

— А вам?

Гусаров промолчал.

Утром пятого мая они поднялись в хорошем настроении, уверенные, что сегодня уж непременно раздастся долгожданный звонок.

Предчувствие их не обмануло. Вскоре после обеда позвонил Поскребышев. Он справился о здоровье, о том, хорошо ли устроились, и сказал, что в ближайшие часы позвонит вновь.

Телефон задребезжал за полночь. Поскребышев сообщил, что машина номер такой-то уже вышла и скоро будет у гостиницы.

Меньше чем через полчаса они въехали в Кремль.

Поскребышев пригласил к Сталину Гусарова. Швецов, недоумевая, остался в приемной.

Сталин встретил Гусарова неясным вопросом:

— Ну, добились своего?

Гусаров и ответил неопределенно:

— Не знаю, товарищ Сталин.

Предложив Гусарову сесть, Сталин продолжал ходить по кабинету. Первым делом он потребовал объяснить, чем вызваны возражения против переключения завода на выпуск двигателей водяного охлаждения.

Гусаров знал, что в этом кабинете эмоции не принимаются в расчет. Он приказал себе не горячиться и стал говорить размеренно, подбирая самые необходимые слова:

— Главное возражение вызвано тем, что наш завод является поставщиком двигателей для истребительной и штурмовой авиации. Переключить его на новые двигатели — значит нанести авиации серьезнейший вред.

Сталин повел бровями, мол, не ясно, почему же вред, да еще серьезнейший.

Уловив это движение, Гусаров продолжал свою мысль:

— Это тем более недопустимо в нынешней обстановке, когда не исключена война.

Раскуривая трубку, Сталин задумался. Не глядя в сторону Гусарова, спросил, почему он считает микулинские моторы плохими.

— Я так не считаю, но наш лучше. Он будет иметь развитие. Кроме того, кадры истребительной авиации воспитывались на моторах воздушного охлаждения. И еще: моторы водяного охлаждения — уязвимая цель даже для пулеметного огня.

Сталин возразил: при больших скоростях пулевое попадание маловероятно.

Гусаров не решился углубляться в эту область. Он привел другой довод:

— Двигатели Микулина потребляют много воды. Очевидно, это приемлемо не для каждого театра военных действий.

Показалось, что Сталин пропустил это мимо ушей. Не медля, он сказал, что все же придется отказаться от моторов воздушного охлаждения, они не устраивают.

Спросить бы его, почему не устраивают пермские двигатели, чем они плохи… Но Гусаров понимал, что задать такой вопрос невозможно. И тогда он заговорил о новом двигателе Швецова, выложив основные характеристики.

Сталин его не прерывал, но, выслушав, повел головой: не убедительно.

Собственно, беседу на этом можно было считать оконченной.

Других доводов у Гусарова не было. Он понял, что его надежда добиться отмены решения по заводу рушится. Кровь прилила ему к лицу, острые иголочки прикоснулись к сердцу, к глазам придвинулась оранжевая пелена. «Только бы не упасть», — промелькнуло в сознании. — «Не упасть, не упасть!», — приказал он себе.

Ему удалось себя побороть и, отчаявшись, он решился на последний шаг — сам обратился с вопросом:

— Товарищ Сталин, сколько вы сможете дать нам станков на перестройку? — Сам же ответил: — Двести, ну триста единиц в год? А понадобится, — он назвал огромную цифру, которой вовремя запасся, — вот сколько. Ведь у Швецова «звезда», для нее нужны карусельные станки, а для двигателя Микулина — продольные. Товарищ Швецов прибыл тоже, он мог бы осветить этот вопрос глубже.

Опять показалось, что Сталин не слышал этих слов. Он несколько раз прошелся по кабинету, держа на отлете трубку, погруженный в свои думы. Подойдя к столу, прикоснулся к кнопке звонка.

Тотчас в кабинет вошел Швецов. И сразу же Сталин обратил к нему вопрос: в чем состоит преимущество моторов воздушного охлаждения?

Аркадий Дмитриевич выпрямился в кресле. Задумавшись на мгновение, он привел первый довод.

Сталин прервал его: Гусаров об этом уже говорил.

Последовал другой довод.

Сталин опять прервал: и об этом говорил Гусаров.

Зардевшись, Аркадий Дмитриевич сказал:

— Я не слышал, о чем говорил товарищ Гусаров. Разрешите мне высказать свою точку зрения.

Нужно было изложить главное, самое главное, и Аркадий Дмитриевич стал говорить о возможном развитии двигателя.

Еще один вопрос задал Сталин: в случае перестройки, сколько потребовалось бы единиц оборудования?

Швецов повторил цифру, названную Гусаровым.

Приблизившись к столу, Сталин позвонил опять.

В кабинет вошли Молотов, Вознесенский, другие члены Политбюро и нарком авиационной промышленности Шахурин.

Тут же было решено отменить ранее принятое постановление.

Знакомый автомобиль увез Гусарова и Швецова в гостиницу. На коротком пути они не обмолвились ни словом, каждый ушел в себя. Лишь когда лифт поднял их на девятый этаж и они очутились вдвоем, Гусаров обнял Аркадия Дмитриевича, поздравил со счастливым исходом.

Невыспавшиеся, с горячими от бессонной ночи глазами, утром они явились в ресторан. Удивляя друг друга волчьим аппетитом, съели и выпили все, что было на столе. Тут же развернули свежие газеты и прочитали сообщение о состоявшемся вчера в Кремле приеме выпускников военных академий.

На этом приеме с сорокаминутной речью выступил Сталин. Он призывал к повышению боевого мастерства и готовности к отражению агрессии.

22 мая двухрядная звезда успешно прошла государственные испытания.

22 июня началась война.

ГЛАВА IV

Военные будни. — Звезда Героя труда. — Письма с фронта. — Истребитель Лавочкина. — Солдатов. — М-82ФН. — Смерть Поликарпова. — Главный дает интервью. — Воспоминание о Цандере. — Победный тост в Кремле.

1

Вырвавшись из уличных репродукторов, тяжкая весть заметалась по городу. Она ринулась в тихие квартиры и шумные общежития, в гудящие цеха и немые кинозалы, сжала сердца, исторгла крики и слезы.

В считанные минуты город примолк, стал строже.

Только внешне как-будто ничего не изменилось. По утрам по-прежнему тягуче разливались заводские гудки, призывая людей на смену. Они выходили из своих домов, заученным шагом шли к трамваям, автобусам, здоровались с знакомыми, коротко перебрасываясь словами, шли дальше. Казалось, ничто не нарушило обыденной жизни. Привычно пролегали улицы, стояли дома и деревья — все оставалось таким, каким было вчера и позавчера, до войны.

Жизнь менялась на новый лад медленно, но день ото дня. Вырастали очереди у районных военкоматов, дюжие ребята сержантского звания, играя в бравых командиров, вели перекличку с прибаутками: «Пьянков! — Я Пьянков! — Ясное дело, ты Пьянков, а не я». Очередь отзывалась сдержанным смехом. «Нале-ву! — в два выдоха командовал сержант. — Напра-ву!» — он любовался собственным голосом. Люди усердно выполняли эти приказы — самые первые и самые безобидные в их долгой военной жизни, которая начиналась у военкоматских порогов.

Появились хлебные карточки. Потеснили школу — здание заняли под госпиталь. Прибыли первые эвакуированные, измученные долгой и опасной дорогой, робкие в чужом городе. Необходимостью стали сообщения Совинформбюро. Почтальоны принесли первые похоронки.

Город стиснул зубы, напряг силы.

Казалось, что ровно работавший мотор внезапно притих и вдруг, преодолев границы напряжения и обнаружив в себе двойной, тройной запас мощности, вопреки физическим возможностям, рванулся в область небывалой нагрузки. Люди принимали двойную, тройную нагрузку и считали это в порядке вещей.

В кабинете главного конструктора слышен несмолкаемый гул цехов и приглушенный в испытательных камерах рев моторов. Новый двигатель уже поставлен на поток. Забылись треволнения последних месяцев, без остатка исчезла горечь тех дней. Мысли заняты другим, на первом плане теперь нужды фронта.

Пожалуй, первым, кого заинтересовала двухрядная звезда Швецова, оказался Андрей Николаевич Туполев. Он построил скоростной двухмоторный бомбардировщик, поставил на него двигатель водяного охлаждения, но едва получил «добро» мотор М-82, Туполев заменил им прежнюю силовую установку. И вот новый скоростной бомбардировщик взят на вооружение и принимает участие в выполнении стратегических планов командования.

Коллектив конструкторского бюро в радостном настроении: начало положено. И какое начало! Конечно, теперь не время для самолюбования, но все же невозможно не оценить то, что сам Туполев предпочел швецовскую «воздушку» микулинской «водянке». Двигатель, каждая деталь которого стала чем-то родным, теперь работает на победу. Это значит, что и конструкторы сражаются на фронте. И конечно, то, что сделано, — далеко не предел. Аркадий Дмитриевич задумал модифицировать мотор, дать ему новую мощность, и сейчас это стало боевой задачей всех конструкторов.

Рабочий день в конструкторском бюро смыкается с новым, завтрашним днем. Сотрудники берут пример с главного. Швецов за полночь сидит над проектами, а наутро его видят свежим, энергичным, как будто не прожиты утомительные сутки. Устают, изнашиваются машины, но человек не должен, не имеет права уставать в это грозное время. Иначе невозможно ни жить, ни работать.

Однажды Аркадию Дмитриевичу позвонили из бюро пропусков. В этот момент он заканчивал разговор с конструктором Павлом Соловьевым, который принес важный расчет.

Главный снял телефонную трубку: «Слушаю».

На другом конце провода взволнованный вахтер спрашивал, что случилось с Соловьевым, который «другие сутки не идет с завода».

— Должно быть, то же, что и со всеми: человек работает, — ответил Швецов.

Он с нежностью посмотрел на двадцатичетырехлетнего парня, который всего лишь год назад пришел из института. И промолчал. Что можно было сказать в эту минуту?

В конце сорок первого года ученик Туполева Владимир Михайлович Петляков сообщил Швецову о своем новом замысле. Он решил модифицировать скоростной четырехмоторный бомбардировщик, созданный в свое время на базе туполевского АНТ-42. В первом варианте был поднят «потолок» машины и увеличена скороподъемность. Теперь Петляков задумал повысить скорость и увеличить дальность полета, для чего и хотел использовать двухрядную звезду.

Аркадий Дмитриевич одобрительно отнесся к идее Петлякова, обещал ему всяческое содействие. Они договорились о встрече, которая помогла бы принять окончательное решение.

Но этой встрече не суждено было состояться. Через несколько дней после нового года, шестого января, Петляков погиб в авиационной катастрофе. Его идею взялись осуществить товарищи по конструкторскому бюро. Они установили на бомбардировщике мощные двухрядные звезды Швецова. С новыми моторами скорость бомбардировщика превысила 450 километров в час, а дальность полета достигла 6000 километров. В таком виде Пе-8 был принят на вооружение штурмовой авиации.

Теперь уже многие самолеты с двигателями Швецова сражались на фронте: поразительно выносливый старичок У-2, служивший транспортной и санитарной машиной, высокоманевренный истребитель «Чайка», прославившийся еще на Халхин-Голе, скоростные бомбардировщики Ту-2 и Пе-8.

Тем временем коллектив КБ завершил работу над первой модификацией двигателя М-82, которым предстояло оснащать новейшие истребители.

О передышке не могло быть и речи, время предъявляло все новые требования. На заводах Перми обсуждалось письмо бойцов, командиров и политработников Северо-Западного фронта, которые предложили начать соревнование фронта и тыла за скорейший разгром врага. На письмо надо было отвечать не только письмом, но и делом.

В напряженной работе для фронта, целиком поглотившей силы, встретил Аркадий Дмитриевич свое пятидесятилетие. В день рождения, двадцать пятого января, первым его поздравил Гусаров. Он приехал в КБ, обнял и расцеловал Швецова, а потом, став вдруг строже, достал полученную накануне телефонограмму и зачитал ее вслух:

Указ

Президиума Верховного Совета СССР

За выдающееся достижение в области авиационного моторостроения, поднимающее оборонную мощь Советского Союза, присвоить звание Героя Социалистического Труда и вручить орден Ленина и Золотую медаль «Серп и Молот» конструктору товарищу Швецову Аркадию Дмитриевичу.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. Калинин

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР А. Горкин

Москва, Кремль, 24 января 1942 г.

Аркадий Дмитриевич был растроган до слез. Он не мог вымолвить ни слова. Письма, телефонные звонки, телеграммы — в этот день от них не было отбоя. Юбиляр, вконец смущенный многочисленными знаками внимания, не знал куда деться. Едва он уединялся в кабинете, чтобы прийти в себя, растворялась дверь и появлялся кто-то из заводских или из КБ, кто до той поры был очень занят и еще не успел поздравить главного.

Лишь дома Аркадий Дмитриевич обрел равновесие. Он сел к роялю. За окном чернела глухая ночь, и оттуда, из темноты, то замирая, то вновь разливаясь прибоем, доносился неумолчный голос завода. Пальцы легли на клавиши, которые отозвались тоскливым пиано и тут же, словно перечеркивая ошибку, взорвали тишину ночи бурными аккордами Этюда Шопена. Это был порыв, когда не обращаешь внимания на тщательность, лишь без остатка сливаешься со стихией звуков. И когда рояль умолк, подумалось, что пятьдесят лет — это в сущности никакая не старость, скорее зенит человеческих возможностей. Пока он будет со своим делом, с товарищами, он не перестанет чувствовать себя молодым.

Наутро Указ был опубликован в газетах, а через несколько дней почта принесла Швецову первые письма с фронта. Раньше других поступило такое письмо:

«Герою Социалистического Труда тов. Швецову Аркадию Дмитриевичу.

Личный состав 17-го запасного авиационного полка шлет Вам, тов. Швецов, горячее поздравление в связи с награждением Вас высшей правительственной наградой — орденом Ленина и присвоением звания Героя Социалистического Труда. Ваши заслуги перед Родиной в области авиамоторостроения особенно близки нам, летчикам и техникам-истребителям. На Ваших моторах, Аркадий Дмитриевич, наши славные летчики уничтожают и впредь будут уничтожать фашистских мерзавцев — эту страшную чуму, сеющую смерть нашему народу. Пожелаем Вам, Аркадий Дмитриевич, здоровья и полных сил для дальнейшей плодотворной работы по укреплению мощи нашей авиации.

Смерть немецким оккупантам!

Командир 17 ЗАП Герой Советского Союза майор Калачев

Военком, старший политрук Немецкий

Нач. политотдела Бобылкин»

Аркадий Дмитриевич не служил в армии, он и сейчас находился далеко от линии фронта. Может быть, поэтому ему были особенно дороги короткие и сердечные фронтовые приветы.

Нет, он не писал заявлений с просьбой направить его в действующую армию. Для конструктора с мировым именем это было бы нелепо. Но в тревожное время, когда наши войска вынуждены были отступать, он многое отдал бы, чтобы находиться на фронте.

Это чувство сгладилось в тот день, когда Аркадий Дмитриевич получал высокую награду. В зале сидели фронтовики, быть может, он один был штатским. Но когда заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР Алексей Егорович Бадаев назвал имя Швецова, боевые командиры откликнулись горячими аплодисментами. Так они встречали своего брата-фронтовика, получавшего высшие награды. Знаменитый конструктор был для них своим.

На гимнастерке Швецова появился второй орден Ленина и Золотая звезда Героя. Бадаев вручил ему еще и полагающуюся в таких случаях Грамоту.

Грамота

Герою Социалистического Труда

тов. Швецову Аркадию Дмитриевичу

За Ваши исключительные заслуги перед государством — выдающееся достижение в области авиационного моторостроения, поднимающее оборонную мощь Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР Указом от 24 января 1942 г. присвоил Вам звание Героя Социалистического Труда.

М. Калинин

А. Горкин

№ 607/7

Исключительные заслуги перед государством… Выдающееся достижение, поднимающее оборонную мощь Советского Союза… Возможна ли более высокая оценка деятельности человека? И в какое время дана эта оценка! Самое начало сорок второго года — врагом захвачена Прибалтика, Белоруссия, большая часть Украины, блокирован Ленинград, осажден Севастополь…

Кто же он, этот человек, чьи заслуги перед Родиной так велики? Как он выглядит, над чем работает? Миллионы людей узнали об этом, прочитав в одном из февральских номеров «Известий» очерк Михаила Слонимского «В лаборатории конструктора».

«Глаза его, спокойные и внимательные, загораются вдохновением художника. Он и есть художник — автор замечательных авиационных моторов, человек огромного роста, с большими, умными руками старого рабочего, с высоким лбом ученого-мыслителя — Герой Социалистического Труда Аркадий Дмитриевич Швецов, человек науки и человек искусства. Этот человек вылеплен из твердой уральской породы. Его отец — народный учитель, дед — кузнец. Он вырос на Урале. Его силы закалены лютыми уральскими морозами, могучими буранами, что валят человека с ног.

Уже более двух десятков лет он работает над проблемами моторостроения.

В 1927 году в Москве Швецов выпустил новый, удивительно простой и надежный мотор, пущенный в широкое производство и до сих пор живущий на учебных самолетах.

Швецов возвращается на родной Урал, который покинул юношей. Он становится главным конструктором на новом заводе. Новый завод — новые люди. Молодежь идет к нему, окружает его, учится у него. Швецов — внимательный, заботливый и требовательный учитель. Он не боится доверить сложную работу молодому инженеру. Каждую ошибку заставляет тщательно анализировать. Если инженер путается, он садится рядом и вместе производит анализ.

— Особенно стесняться нечего, — успокаивает Швецов. — Это дается практикой.

Люди, пришедшие к Швецову со школьной скамьи, становятся ведущими инженерами, опытными конструкторами, влюбленными в своего руководителя.

Крепок коллектив рабочих, инженеров, техников, создающих мощные авиационные моторы.

Сложнейшее содержание Швецов облекает в простейшие формы. Они так просты, что можно спросить: как это никому раньше и в голову не приходило такое простое решение сложнейших задач? Но, как известно, Колумбово яйцо поставил стоймя только Колумб.

Две группы работников организовались под руководством Швецова: группа по серийным машинам и перспективная группа. Перспективной группе отдано вдохновение художника. Здесь идет упорная борьба со временем. Здесь угадывается будущее, чертятся замыслы на много лет вперед, здесь сегодняшний мотор кажется уже устаревшим.

Ровный, бесперебойный рокот мотора радует сердце летчика. Великая дружба объединяет конструктора и летчика, всех мастеров летного дела — дружба нежная и требовательная, без поблажек. Наступает торжественная минута. Новый мотор готов. Идея выражена в чертеже, чертеж реализован в машине, которая стоит на испытательном стенде. Швецов говорит: это лучший момент, когда мотор начинает жить.

Мешки под глазами Аркадия Дмитриевича выдают бессонные ночи. Он работает, как сверхмощный мотор, всю энергию свою отдавая борьбе советского народа против фашистов. Он весь в этой борьбе. Он должен давать моторы, которые приведут к победе наших летчиков, и он дает их.

Летчик уверенно ведет самолет в бой — мотор Швецова не подведет!»

В середине зимы на Северо-Западный фронт был отправлен ответ трудящихся Пермской области.

«…Мы обязуемся упорно, не покладая рук, работать для фронта, настойчивым, самоотверженным трудом помогать нашей героической Красной Армии. Мы обязуемся на всех наших фабриках и заводах, совхозах и колхозах выполнять все задания партии и правительства: дать фронту все необходимое, дать больше танков, самолетов, снарядов, хлеба — все, чтобы обеспечить наше боевое соревнование. Между заводами, фабриками и колхозами нашей области широко развертывается социалистическое соревнование за переходящее Красное знамя Красной Армии Северо-Западного фронта. Мы уверены, что под этим знаменем трудящиеся Пермской области, как и вы, доблестные наши воины, будут одерживать победу за победой на трудовом фронте.

Секретарь обкома Денисов. Председатель облисполкома Горюнов. Герой Социалистического Труда Швецов. Народный артист СССР Лазовский. Народная артистка РСФСР Уланова. Слесарь Рыжов. Профессор Фенелонов и другие».

Аркадий Дмитриевич поставил свою подпись с легким сердцем. За нею стояла большая работа, за которой внимательно наблюдал Государственный Комитет Обороны. Она подвигалась весьма успешно и обещала усиление мощи истребительной авиации.

В самом начале года конструкторское бюро Семена Алексеевича Лавочкина представило на государственные испытания новый истребитель Ла-5 с двухрядной звездой Швецова. Лавочкин выбрал модифицированный вариант двигателя, который шел под маркой М-82А. На испытаниях машина показала себя с самой лучшей стороны. Высокая скорость, хороший вертикальный маневр — все это было у нового истребителя. К тому же звездообразный двигатель Швецова был мало уязвим для пулевых попаданий и осколков и являлся как бы броневой защитой для летчика.

На Ла-5 летчики не боялись лобовых атак. Выяснилось, что по скорости он на сорок — пятьдесят километров в час превосходит немецкий серийный истребитель Ме-109Г. Фашистские «мессеры» не выдерживали схватки с Ла-5.

Двухрядная звезда Швецова была словно рождена для истребителя. К ней пришла вторая слава, которую породила невиданная живучесть мотора. А что может быть для летчика важнее надежного двигателя? Вот и шли с фронта письма, похожие на легенды.

«3.09 на самолете Н (летчик командир звена мл. лейтенант тов. Ходук) один снаряд пробил всасывающее сопло и разорвался под дроссельными секторами карбюратора (имеется значительное количество ударов в дроссельные сектора и форсунку). В результате ударов сектора заклинились. Наддув при этом был 800 мм рт. столба. Другой снаряд пробил крышку клапанной коробки цилиндра, разорвался и осколками пробил всасывающий и выхлопной патрубки четырех цилиндров. Третий снаряд пробил патронный ящик, всасывающий патрубок цилиндра № 10 и, ударившись о ребра цилиндра № 11, потерял пробивную способность. Мотор работал нормально, и летчик прилетел на свой аэродром, покрыв расстояние в восемьдесят километров от места боя. При посадке летчик мотор выключил зажиганием.

Ваш мотор показал в боевых условиях живучесть, малоуязвимость и надежность».

Сталинская премия первой степени, которую получил Аркадий Дмитриевич, была наградой за его двухрядную звезду. Но когда в конце весны ему вручили диплом лауреата, его мысль уже была занята второй модификацией. Никто лучше самого конструктора не знал, что схема двигателя таит такие возможности, которые могут дать истребителю еще большую скорость. В воздушном бою это было главным.

Завод между тем увеличивал выпуск моторов для Ла-5: их ждали под Сталинградом. Было безмерно тяжело. Многие опытные рабочие ушли на фронт, и их заменили женщины, подростки. Связи с поставщиками, сложившиеся до войны, теперь нарушились, приходилось рассчитывать на собственные силы. В этих условиях нельзя было работать по старой мерке. Заводу нужен был решительный, смелый руководитель, который не ссылался бы на трудности.

Гусаров не ошибся, увидев такого руководителя в инженере Солдатове.

Новый директор пришелся коллективу по душе. Несмотря на молодость, Анатолий Григорьевич оказался человеком твердых взглядов и правил. Он был предельно строг, но справедлив, ценил людей не по их заверениям, а по конкретным делам. Тот, кто не сдержал своего слова, переставал для него существовать. Это не было черствостью, он умел прощать ошибки, но не раньше, чем убеждался в том, что ошибка исправлена без малейшего принуждения.

Сам облик нового директора был симпатичен людям. Крепкий, быстрый в движениях блондин, чуждый всякой рисовки, не скупой на соленое словцо в остром разговоре, он умел быть и чутким товарищем, и беспристрастным судьей.

Аркадий Дмитриевич впервые встретился с Солдатовым зимой тридцать седьмого года, в тот день, когда получал первый орден Ленина. В Кремлевском зале была группа работников Московского авиамоторного завода, тоже отмеченная правительственными наградами. Выделялся совсем еще молодой человек, пышущий здоровьем, с румянцем во всю щеку. Когда знакомились, он представился: «Солдатов, начальник отделения механосборочного цеха и конвейера».

Григорий Иванович Петровский вручил ему тогда орден «Знак Почета».

Давно ли это было? А сейчас Аркадий Дмитриевич встретил в лице Солдатова не только способного инженера, но и сотоварища, единомышленника, который умеет и слушать, и помогать. Радостным было не только общение, но и работа с таким человеком.

Конец сорок второго года выдался особенно трудным, и Солдатов сутками не уходил с завода, разрабатывая стратегию ликвидации прорыва, увеличения выпуска двигателей. Аркадий Дмитриевич был его добровольным помощником. Неукротимая энергия одного в сочетании с огромным опытом другого дали замечательный сплав. Расстроенный механизм завода, словно хронометр в умелых руках часового мастера, становился податливым, обретая ритм.

Технические меры директор подкрепил приказом, который был прям и честен, как и он сам.

Из приказа по заводу:

«Условия работы завода в ноябре были исключительно тяжелыми. Работа завода в декабре будет проходить при еще больших трудностях, и поэтому требуется исключительное напряжение сил и воли каждого члена нашего заводского коллектива. Возможные отдельные срывы не должны вызывать смятения или неуверенности в победе завода. Нашей главной задачей в декабре является во что бы то ни стало закончить выполнение годового и месячного плана выпуска моторов.

Нас окрыляет небывалый героизм и доблесть защитников Сталинграда, когда бойцы выдерживали по двадцать три атаки в сутки, по восемьдесят часов беспрерывного обстрела артиллерией и минометами, когда многие погибали, но не покидали поста. Так нужно добиваться победы в тылу, на трудовом фронте».

По существу за полгода, с июля по декабрь, фронт получил 1129 истребителей Ла-5 с двигателями Швецова. Много или мало? На заводе не заблуждались на этот счет, понимая, что сколько бы ни было, а нужно больше, и делали все возможное, чтобы справиться со своей задачей.

Швецов и Солдатов не знали об одном примечательном разговоре, который произошел в те дни в кабинете у Сталина. Много лет спустя его воспроизвел в своих мемуарах бывший заместитель наркома авиапрома Александр Сергеевич Яковлев.

В Кремль были вызваны нарком Шахурин, Яковлев и командование ВВС. В кабинете у Сталина находились Молотов, Микоян и Щербаков.

«…Шахурину был задан вопрос о моторе М-82 — мощном двигателе воздушного охлаждения конструкции Швецова. Сталин и раньше неоднократно говорил, что нужно выпускать больше этих моторов, а теперь спросил Шахурина, почему задерживается их освоение в серийном производстве. Серийный завод действительно испытывал большие трудности с освоением мотора М-82, и выпуск его сильно задерживался.

Нарком стал приводить ряд причин, объясняющих задержки.

Сталин вспылил:

— Почему вовремя не докладываете о своих затруднениях? Если не можете сами их ликвидировать или решить, нужно докладывать. Мы не отказываемся помочь, но своевременно докладывайте о затруднениях, если не можете сами справиться».

Этот разговор имел благоприятные последствия для завода. Гусарову, который был не только первым секретарем областного комитета партии, но и уполномоченным ГКО по заводу, Сталин поручил принять срочные меры по увеличению выпуска моторов. Впрочем, это было главной задачей Солдатова, Швецов же был занят новым двигателем, который вот-вот собирались передать на испытания.

М-82ФН — так назывался новый двигатель. Он был построен на основе все той же двухрядной звезды, но оказался мощнее своих предшественников. Примечательно, что габариты и размеры остались прежними. Это упрощало его внедрение в серийное производство и не требовало коренной переделки самолетов. Внешне похожий на прежние моторы, новый двигатель в то же время имел существенное отличие. Аркадий Дмитриевич убрал карбюратор и вместо него установил аппаратуру непосредственного впрыска горючего в цилиндры. Были улучшены системы всасывания и охлаждения головок цилиндров, повышена надежность важнейших деталей и узлов.

В те дни с фронта привезли немецкий авиационный мотор. Аркадий Дмитриевич распорядился, чтобы ведущие конструкторы ознакомились с двигателем, который без меры восхваляли немецкие летчики. Стоял жестокий мороз, и мотор двое суток оттаивал в сборочном цехе, да так до конца и не оттаял. Но, стремясь быстрее выполнить указание главного, рабочие принялись за дело.

Все казалось необычным и новым. Начать с того, что ни один ключ не брал гайки. Приспособив деревянные колотушки, в кровь обдирая руки, сборщики сняли серо-зеленые крышки, обнажив чрево двигателя. Старательно возился со своими приспособлениями молоденький сборщик Володя Сергеев, выуживая неподдававшийся узел. Подошел к нему мастер, спросил:

— Стараешься?

— А как же? — удивился паренек. — Ведь это приказ Деда!

Так между собою рабочие уважительно называли Аркадия Дмитриевича, который вот уже год и впрямь был дедом.

Когда мотор был разложен по косточкам, собрались ведущие конструкторы. Они долго глядели на детали, о чем-то переговариваясь, потом разошлись.

Появился Швецов. Он тоже внимательно осмотрел узлы, наклонялся к ним с разных сторон, а уходя, сказал сборщикам:

— Наш будет лучше.

Главный не бросал слов на ветер. М-82ФН (форсированный с непосредственным впрыском) на испытаниях показал блестящие возможности. По мощности — 1850 лошадиных сил — он превзошел все прежние моторы Швецова.

Лавочкин ждал окончательных результатов. Как только государственная комиссия приняла мотор, он установил его на свой истребитель в новом варианте. Теперь это был Ла-5ФН, отличавшийся еще большей горизонтальной и вертикальной скоростью.

ДИПЛОМ

лауреата Сталинской премии

Постановлением Совета Народных Комиссаров Союза ССР от 22 марта 1943 г. присуждена Сталинская премия первой степени Швецову Аркадию Дмитриевичу, Герою Социалистического Труда, конструктору по авиамоторостроению, — за создание нового образца авиационного мотора.

Больше всего Аркадию Дмитриевичу хотелось знать, как поведет себя двигатель в боевой обстановке. Получить ответ на этот вопрос помогла бы поездка на фронт, в истребительную часть. Но по соображениям безопасности ему не разрешили выехать в действующую армию. Оставалось ждать сообщений от фронтовых летчиков.

Отзывы были превосходные.

«При выполнении боевого задания один из наших самолетов получил около 40 пробоин. Четыре из них приходились на носок мотора. При таком состоянии, казалось, немыслимо летать. Но мотор продолжал работать, и летчик, выполнив задание, благополучно возвратился на свой аэродром».

«Летчик-лейтенант вел смертельный бой с „мессершмиттом“. После стремительных ожесточенных атак советского летчика вражеский самолет загорелся. Хищник закувыркался и, оставляя в воздухе столб черного дыма, врезался в землю. Победитель благополучно возвратился на свой аэродром. Только здесь летчик увидел, что в нескольких деталях мотора были зияющие дыры. Но даже такие тяжелые „ранения“ не помешали работе мотора! Этот летчик — мастер лобовых атак, и он говорит, что в любом бою уверен за мотор, сконструированный знатным конструктором, что на самолете с мотором конструкции Швецова он чувствует себя как за броневой плитой».

«В результате 39 воздушных боев, проведенных летчиками полка на самолетах с моторами конструкции Швецова, сбито 55 самолетов противника. Наши потери — 3 самолета».

В июле сорок третьего года все газеты рассказали о подвиге гвардии старшего лейтенанта Александра Горовца. В составе большой группы Ла он вылетел для прикрытия наших войск, которые вели ожесточенные бои в районе Владимировка — Ольховатка. Когда истекло время и истребители повернули на свой аэродром, Горовец шел замыкающим. Внезапно он увидел шедшую позади группу фашистских бомбардировщиков. Сообщить об этом ведущему летчику не удалось: был поврежден передатчик. И тогда взревела могучая двухрядная звезда и Горовец на предельной скорости устремился на вражеские самолеты. Он атаковал их как раз в тот момент, когда они разворачивались для захода на цель. Метким огнем летчик уничтожил девять бомбардировщиков врага. Девять! Такого еще не бывало.

Летчик погиб, но бой, который он так блистательно провел, был лучшим отзывом о самолете Лавочкина и моторе Швецова.

Постановлением Совета Народных Комиссаров Союза ССР от 20 сентября 1943 года Аркадию Дмитриевичу Швецову присвоено звание Главного конструктора первой степени.

В том же сорок третьем году Швецов вновь вернулся к своему двигателю. Дальнейшая модификация прибавила ему мощности.

И Лавочкин развил конструктивную схему своего истребителя. Теперь это был Ла-7. Фронтовая авиация получила боевую машину с еще большей горизонтальной и вертикальной скоростью.

Свидетельство военного корреспондента писателя Аркадия Первенцева:

«Я сам слышал на фронте, как отзываются летчики о замечательных моторах, сработанных на Урале. „Работал, как зверь“ — это отличная оценка в устах наших пилотов. На моих глазах подполковник, командир воздушной авиации, разогнал над донской степью одиннадцать „хейнкелей“, одного сшиб и, опустившись на пахучую траву, сказал те же три слова похвалы мотору: „Работал, как зверь!“».

Из газет:

«Немцы за 1943 год потеряли более 14 тысяч самолетов».

В 1943 году КБ Швецова было награждено Орденом Ленина.

2

Просторный рабочий кабинет главного конструктора служит одновременно залом заседаний. В глубине массивный письменный стол, перед ним два кресла, между которыми на круглом столике модель авиамотора. В углу, сверкая золотым шитьем, стоит красное знамя с орденом Ленина.

Сегодня пятница — день, когда в КБ проводятся оперативные совещания. Приглашены конструкторы, начальники отделов и цехов — за тридцать человек. Как всегда, совещание ведет главный. Под рукой у него журнал, в котором записано «что было, что есть, что будет». Эту всезнающую книгу конструкторы между собою называют кондуитом.

Все напоминает штабную обстановку. Четко, без лишних слов ведущие докладывают, как идет работа по отдельным узлам нового двигателя. Сначала они говорят о том, что уже сделано, под конец приберегают «тормозящие факторы». Главный не перебивает, слушает с исключительным вниманием. Лежащий перед ним блокнот быстро обрастает пометками.

Ведущие готовы к любым вопросам. Они знают, что Аркадий Дмитриевич не только питает слабость к людям своей профессии, но предъявляет к ним жесткие требования: конструктор должен досконально знать обстановку, вплоть до того, как проходит деталь в механическом цехе. Иной раз надо бы спросить с диспетчера, а он — с конструктора.

Радуют главного сжатые, содержательные доклады ведущего Соловьева. Он давно рассмотрел в этом молодом конструкторе человека широких взглядов, умеющего безошибочно проанализировать состояние любой точки процесса. И что примечательно, Соловьев одинаково успешно ведет и конструкторскую и теоретическую разработку. Это очень хорошее свойство, оно выдает отличную хватку и недюжинные способности. Швецов пристальней вглядывается в Соловьева и что-то помечает в своем блокноте.

Совещание продолжается. Очередной ведущий приступает к «тормозящим факторам». Видно, он тщательно их подобрал, потому что говорит с легкостью необыкновенной. И заканчивает тоже легко и просто:

— Дефект в металле — грех, как известно, металлургической службы.

С этого «вывода» и начинает свое слово Швецов. Не хуже ведущего он знает, что подвела металлургическая служба, но этот тревожный факт в его представлении выглядит по-иному. В многотрудном производстве авиационной техники не может быть «моих» грехов и «ваших». Обнаружен дефект, значит, общая тревога, общая забота. Она касается всех и каждого.

Он тут же спрашивает конструктора:

— Так почему все-таки в металле дефект?

Молчит человек, поставленный в тупик простым вопросом. Иной, быть может, стал бы юлить, брать причины с потолка, но в КБ первейшее правило — правдивость и объективность. И он отвечает:

— Мною не выяснено, виноват, Аркадий Дмитриевич.

Швецов чуть заметно улыбается: хорошо и то, что, забыв одно правило, человек не забывает другое.

Такие совещания, как и любое другое общение с Аркадием Дмитриевичем, были хорошей школой для конструкторов. Они вырабатывали в себе то, что называется широким профилем.

Или бывало так. Споткнувшись при решении какого-то сложного вопроса, молодые конструкторы приходили к главному, чтобы разобраться в причинах неудачи. Каждый высказывал свое мнение, и оно часто не совпадало с мнением товарища.

Выслушав доводы конструкторов, Швецов выстраивал предполагаемые причины в длинную цепочку и затем рассматривал каждое звено в отдельности. Последовательный анализ неизменно выводил из тупика.

Ему нравились люди большой наступательной энергии, которые ни при каких обстоятельствах не впадали в уныние и растерянность. С такими легко и радостно было работать, само общение с ними приносило ему удовлетворение. И когда случались неудачи, — они бывают в любом деле — главный всячески поддерживал в людях бодрость и уверенность. Не было случая, когда бы он заставил человека растеряться, усомниться в собственных силах, и каждая, даже маленькая, находка приводила его в отличное настроение.

Однажды с группой ведущих Швецов пришел на участок. Заложив руки за спину, он наклонялся к станкам, всматривался в заготовки, поступившие на обработку. На участке царило приподнятое настроение: люди «болели» новым двигателем. Привычный глаз отмечал хороший ритм. И вдруг — застопорило. Кто-то из рабочих обнаружил, что маленькая шайбочка оказалась размером чуть больше положенного. Тотчас же она пошла по рукам конструкторов, и каждый, в общем-то верно, стал говорить, что надо убрать, сточить два миллиметра. Эти словопрения грозили затянуться, и когда шайба дошла до конструктора Манюрова, он надел ее на палец, подошел к наждаку — и сточил.

Швецов рассмеялся:

— Ай да Нурий Нуриевич!

Это была похвала находчивости.

А рабочий, взяв эту шайбочку, под взглядом главного бросил ее в ящик со стружкой. То, что прозвучало похвалой одному, было упреком другому.

3

Прожекторные лучи, скрестившись, высвечивают бок транспортного самолета. Грохоча цепью, лебедка подхватывает большой деревянный ящик и заводит его в широкий люк. Грузчики натужно наваливаются на тяжеленную поклажу, разворачивают ее и оттуда, из самолета, кричат: «Майна!» Ящик опускается на днище машины.

Идет погрузка двигателей, совсем недавно снятых с конвейера.

Время не ждет, прямо отсюда транспортные самолеты улетают на авиационные заводы и дальше, на фронт. Моторы Швецова поведут в воздушные бои новые эскадрильи истребителей и бомбардировщиков. Их ждут.

Давно уже изменилась обстановка на фронте — шел сорок четвертый год. Во фронтовой почте, которая приходила в конструкторское бюро, теперь уже упоминались знакомые и незнакомые места, расположенные за нашими довоенными границами.

«…В июле 1944 года эскадрилья самолетов, оснащенных мотором конструкции Аркадия Дмитриевича Швецова, получила задание патрулировать переправу через реку Неман, подвергавшуюся беспрерывным атакам немецких самолетов.

Наши самолеты ежедневно делали по 6–8 боевых вылетов. Несмотря на такую огромную нагрузку, моторы работали безотказно! За 7 дней боев над Неманом эскадрилья сбила 56 немецких самолетов».

Отложив письмо, Аркадий Дмитриевич распахнул окно, расстегнул ворот гимнастерки. Душный день клонился к закату, и высокое безоблачное небо наливалось густой синевою, струило прохладу. В эти часы таяли случайные дневные шумы, слышен был только привычный голос завода, и потому казалось, что наступила тишина. Было легко и покойно, радовала возможность остаться наедине со своими мыслями.

Аркадий Дмитриевич придвинул к себе настольный календарь, бегло просмотрел записи и облегченно откинулся в кресле. День прошел в адском напряжении сил, впереди еще долгие часы ночного бдения, но исчезает эта тяжесть, когда подумаешь, сколько удалось сделать. Велик ли возраст КБ? Кажется, совсем недавно он слышал, как один доморощенный остряк, глянув на синюю табличку с этими двумя буквами, расшифровал их: «Как бедно!» Да, было очень бедно. На первых порах даже как-то не верилось, что все это настоящее.

Потом пришли новые времена, а с ними свои трудности. Любой экзамен не прост, а тут — война. Теперь и спрос другой, и ответственность как никогда. Фронт требует все новых моторов. То, что было приемлемо вчера, сегодня должно быть коренным образом улучшено, а завтра доведено до совершенства. Да и война, видно, скоро кончится и уже пора бы подумать о том, что потребуется в мирной жизни.

Аркадий Дмитриевич включил радио и с полуслова стал слушать передачу. Диктор с подъемом читал сообщение о разгроме немецкой группы армий «Центр» в Белорусской операции, затем было передано сообщение об операции наших войск на польской земле, назывались головокружительные цифры вражеских потерь. И вдруг дикторский голос как бы утратил присущий ему металл и сообщил коротенькую новость, от которой томительно радостно повеяло близким миром:

«28 июля авиамоделист Николай Трунченков установил международный рекорд. Фюзеляжная модель самолета с механическим двигателем продержалась в воздухе…»

Эта мирная новость изменила ход мысли, напомнила о том, что через несколько дней он будет далеко от дома, в подмосковных Подлипках. Это Гусаров и нарком Шахурин уговорили его отдохнуть, первый раз за время войны. Чертовски некогда, но надо, они правы. Ведь «моторесурс» сердца далеко не беспределен.

Эта мысль явилась вторично через два дня, когда пришло известие о кончине Николая Николаевича Поликарпова. Невозможно было поверить в то, что больше нет этого талантливого, обаятельно тонкого человека, с которым Швецова так много связывало. Казалось, он унес с собою частицу и его жизни.

Не забыть мудрых слов Поликарпова: «Каждый из нас, конструкторов, стремится к тому, чтобы его машина как можно дольше оставалась морально молодой. Но это случается лишь с теми конструкциями, которые можно все время путем модификации держать на уровне современной мировой техники.

По сути дела модификация — продолжение конструирования, только в форме, более выгодной для промышленности».

Это не умствование почтенного мэтра и не просто отточенная фраза. Сам же Поликарпов доказал жизненность своего принципа. Взять его У-2. Наверное, и конструктор не смог бы точно назвать число модификаций этой машины. В какой только упряжке не довелось побывать славной «уточке»! Лучший в мире учебный самолет, лесной патруль, скорая помощь, удобритель и опылитель посевов, морской рыборазведчик, искатель обрывов высоковольтных линий, борец против саранчи и малярийного комара, даже воздушный «волкодав» А началась война — и стал У-2 связным и санитарным самолетом.

Но Поликарпову все было мало. Он нашел своей «уточке» еще одно, куда более сложное применение, обратив ее в легкий ночной бомбардировщик. Именно ночной, ибо при свете дня такая роль ей бы никак не подошла.

В темноте же, выключив двигатель и планируя что называется над головой противника, пилоты У-2 кидали бомбы с прицельной точностью. Им было видно все: и блеск карманного фонарика, и даже огонек папиросы. «Рус-фанер», «кофейная мельница», как называли поликарповскую машину немцы, наводила на них суеверный ужас. Они сами сочинили легенду о бесшумном советском самолете, который ночами зависает над их позициями, и, сбросив бомбовый груз, дает «полный назад». Превосходный штурмовичок получился из старого самолета Поликарпова с первым двигателем Швецова.

Это был беспримерный по долголетию опыт содружества двух конструкторов — самолетчика и моториста. Начавшись еще в их молодые годы, оно не прекращалось до последних дней. Что-то около года назад Николай Николаевич приспособил свой У-2 под ночной артиллерийский корректировщик, а Аркадий Дмитриевич по такому случаю поставил на двигателе выхлопной коллектор с глушителем. А совсем недавно, уже в сорок четвертом году, Николай Николаевич построил опытный экземпляр У-2ГН («Голос неба»), на котором оборудовал радиостанцию с мощным громкоговорителем. По мысли конструктора, его машина должна была стать воздушным парламентером.

Что и говорить, это Поликарпов сделал стойким солдатом дорогой сердцу Швецова М-11. Но только ли его? Двухрядная звезда тоже многим обязана этому удивительному человеку. Ведь она отрабатывалась и доводилась на так и не увидевшем крупной серии И-185 — последнем истребителе Поликарпова…

Прощай, дорогой друг и ровесник. Спи спокойно. Ты хорошо прожил свою жизнь.

4

Несколько недель, прожитых в Подлипках, пролетели почти незаметно. В доме отдыха работников авиапрома не докучали строгим распорядком, каждый мог принадлежать самому себе. Задумчивый, чуть грустный сосновый бор словно переносил в другую жизнь. Просто не верилось, что где-то гремит война, бессонно работают заводы и вообще существуют какие-то сложности.

Аркадий Дмитриевич, уже несколько лет вторично женатый, в Подлипки приехал не один, с женой. Она взяла на себя нелегкую обязанность упорядочить его режим, отвлечь от оставленной дома работы, которую он все порывался продолжать. Взамен этого ему были предоставлены книги и шахматы.

Двадцатого августа, выйдя к завтраку, чета Швецовых неожиданно оказалась в центре внимания. Только что радио сообщило, что Аркадий Дмитриевич награжден орденом Суворова и ему присвоено звание генерал-майора авиационно-технической службы, и все, кто был за столом, шумно его поздравляли. Он был смущен и растроган. Необходимое по такому случаю ответное слово у него не получилось, он лишь сердечно пожимал тянувшиеся к нему со всех сторон руки.

Если бы Аркадию Дмитриевичу, человеку никоим образом не военному, когда-нибудь сказали, что он станет генералом и будет награжден полководческим орденом, он счел бы это за неудачную шутку. Судьба не раз намеревалась облачить его в шинель, но все что-нибудь да мешало. Когда началась первая мировая война, двадцатидвухлетний Швецов работал на заводе «Динамо», который обслуживал армию, и это освобождало его от призыва. Не пришлось ему побывать и на гражданской войне — в тылу техник-конструктор был нужнее. Его с радостью бы зачислили в Военно-воздушную академию, где он руководил дипломным проектированием, но в нем восстал конструктор, опасавшийся потерять возможность творчества.

И вот теперь он генерал! Таково требование времени. Если позволительно проводить параллели, то это означает, что КБ приравняли к крупному воинскому соединению. Конструкторы, и без того работающие не за страх, а за совесть, теперь и впрямь почувствуют себя мобилизованными. Что ж, пусть будет так. В конце концов дело не в форме, а в сути. Суть же сводится к тому, что на КБ возлагаются большие надежды.

Все же когда кто-то из конструкторов назвал главного «товарищ генерал», Швецов поморщился. Он не был честолюбив и для своих товарищей оставался прежним Аркадием Дмитриевичем. Они, товарищи его, тоже понимали, что там, где замешано честолюбие, нет места чистосердечию. А их главный был человеком большого и чистого сердца.

Как раз в эту пору прошел «госэкзамен» новый мотор на две тысячи лошадиных сил, и конструкторы вместе с рабочими впервые за все годы войны решили отметить радостное событие. При полном параде они собрались в своей столовой, по-семейному сдвинув столы. В прежние времена по такому случаю повара удивили бы их многими чудесами своего искусства, а сейчас каждый получил по миске винегрета, по маленькой булочке в счет завтрашнего талона хлебной карточки да по алюминиевой кружке.

Пришел Швецов, в генеральском, и вместе со всеми приступил к скромной и веселой трапезе. Перед ним поставили стакан, но он воспротивился: «Давайте и мне кружку. Всем — так всем». Ему плеснули немного спирта, добавили воды и, подавая это зелье, потребовали тоста.

Аркадий Дмитриевич встал, добрыми глазами посмотрел на своих товарищей и обычным тихим голосом сказал:

— За то, чтобы нынешняя осень была последней осенью войны.

Не во славу нового двигателя, не во славу всех их сблизившего КБ был его тост, хотя сейчас он был бы уместен, особенно в устах главного, и пришелся бы по душе сидевшим с ним людям. Он коснулся того, что было для них наиглавнейшим, даже важнее любимого дела, и оттого стал им еще ближе.

Конструкторы не просто любили Швецова, они им гордились. Он все знал, все умел, все мог. Вместе с тем они в нем видели не только яркий талант и опытнейшего начальника, а нечто большее, связывавшее с ним лично, соединявшее теми особыми нитями, которые идут от сердца к сердцу. Такое чувство можно испытывать к самому близкому человеку.

Конструкторы знали, что Аркадий Дмитриевич создаст еще не один двигатель, верили, что к нему придут новые награды и почетные звания. Они легко себе представляли его на самых высоких пьедесталах, лишь одного не могли представить: Швецова без КБ и КБ без Швецова. И как бы благодаря его за то, что он с ними, они были готовы по первому его зову пойти на все.

Едва новый двигатель ушел в серию, встал другой вопрос — как увеличить суточный выпуск моторов? КБ вроде бы могло остаться в стороне от этих забот, но на очередном оперативном совещании главный коснулся и заводских дел. Он ни о чем не просил, ничего не приказывал, но конструкторы по его взгляду и тону поняли, что нужно помочь, и предложили свои услуги.

Швецов и сам был таким. Помочь для него означало сделать обыкновенное дело. Это хорошо знали заводские, в трудные времена они всегда рассчитывали на его поддержку.

Так было и нынешней осенью, когда завод получил приказ увеличить выпуск моторов. Солдатов бросил в механические цеха и на сборку все наличные силы, по ночам приходил на участки, подбадривал людей. Особую ответственность почувствовали начальники цехов и мастера: от имени областного комитета партии Гусаров вручил каждому из них конкретное задание, ограниченное определенными сроками.

Последнее слово все же сказал Аркадий Дмитриевич. Он упростил несколько деталей двигателя, убавил количество новых технологических операций. Многие процессы стали менее сложными, и с ними свободно справлялись даже подростки, только что пришедшие из ремесленного училища.

В октябре Солдатова вызвали с докладом в Государственный Комитет Обороны. Возвратившись на завод, он созвал митинг, при огромном стечении народа поднялся то ли на ящик, то ли на бочку и произнес горячую речь. Были в той речи и такие слова: «Неоценимую помощь заводу в эти напряженные дни оказал главный конструктор, генерал-майор авиационно-технической службы, Герой Социалистического Труда товарищ Швецов Аркадий Дмитриевич…»

Тысячи людей всем сердцем откликнулись на эти слова.

5

Вспоминает жена Аркадия Дмитриевича:

«Как-то во время войны к нему домой пришел корреспондент из Москвы. Ушел он далеко за полночь. Очевидно, Аркадий Дмитриевич что-то рассказывал ему о себе, но думал явно о другом, о чем свидетельствовала скатерть, вся разрисованная карандашом. И чего только там не было — весь животный мир.

— Кто догадался так испортить скатерть? — спросила я, увидев утром это художество.

— Прости, — сказал Аркадий Дмитриевич, — это сделал я, мне нужно было отвлечься от его вопросов и обдумать одну деталь для новой машины».

Дотошным корреспондентом, надумавшим «разговорить» Швецова, оказался писатель Семен Розенфельд. Почти два месяца на заводе работала выездная редакция «Правды», здесь он сотрудничал. Приближалась двадцать седьмая годовщина Октября, и ему хотелось рассказать читателям о главном конструкторе.

Корреспондент был вознагражден за свою решительность. Встретившись с Аркадием Дмитриевичем в КБ и дома, он написал небольшой очерк «Наш конструктор», который появился в выездной «Правде» седьмого ноября.

Спокойные светлые глаза, тихая речь, на груди только Золотая звезда — таким предстал перед незваным гостем Швецов.

— Собственно говоря, мы ничего не изобретаем, — ошарашил своего собеседника главный. Видно, он еще надеялся, что разговор удастся свернуть.

Кто знает, что ему возразил корреспондент? Но уже следующая фраза Швецова наводила на размышления:

— Мы только совершенствуем. Наша задача — беспрерывно улучшать конструкции.

Не прошло ли мимо ушей газетчика окончание этой мысли? Ведь было бы естественным услышать от главного, что задача состоит в том, чтобы беспрерывно улучшать свои конструкции. Впрочем, интервью ведь давал Швецов, он всегда избегал личных местоимений. Ну, а то, что остались неупомянутыми совсем новые конструкции, не вина корреспондента: в военное время об этом не говорят.

— Главное — чтобы агрегат был меньше и мощнее, — продолжал свою мысль Швецов. Можно быть благодарным корреспонденту, который записал следующую его фразу, четкую, как формула: — Максимально уменьшенные габариты, максимально увеличенная мощность.

Это сверхзадача конструктора авиационных моторов.

И еще одна важная мысль прозвучала в том разговоре.

— Надо так конструировать, — говорил Аркадий Дмитриевич, — чтобы к моменту серийного выпуска агрегат не устарел. Надо предусмотреть то, что может понадобиться в течение ближайших двух-трех, а может быть, и четырех-пяти лет.

Уметь предвидеть — как это важно! Сколько двигателей, построенных даже маститыми конструкторами, так и не увидели серии! Сейчас уже ничто о них не напоминает, разве миниатюрные модели, стоящие под стеклянными колпаками в самодельных музеях КБ. А все потому, что проекты были без загляда в завтрашний день. Вот и умерли они под натиском времени.

Да, великое это искусство — предвидеть будущее, без него конструктор не конструктор. Причем оно необходимо не только тогда, когда приходит время браться за новый проект, а повседневно. Верно, можно работать и по заданию свыше: дескать, нужен двигатель с такими-то данными. Но куда интереснее самому нащупать новую тенденцию, предвосхитить время. Интереснее и значительно сложнее — потому что нужно умение предвидеть.

Когда наступил новый, сорок пятый, год, Аркадий Дмитриевич, не оставляя текущих дел, был поглощен идеей такого двигателя, который бы надежно и быстро переносил воздушные корабли в самые дальние дали. Все чаще ему вспоминался очень давний, но не забытый разговор с покойным Фридрихом Артуровичем Цандером в старом московском сквере…

В день, когда Аркадия Дмитриевича назначили главным инженером «Мотора», он засиделся в кабинете. Уже темнело, когда он отправился домой. Сразу за Семеновской заставой сел в пролетку и вышел в центре, у консерватории. Огромные афиши зазывали на концерт, который давал в Большом зале Константин Игумнов. Было заманчиво послушать Чайковского в исполнении знаменитого пианиста, и Аркадий Дмитриевич направился к билетным кассам.

Неожиданно кто-то положил ему на плечо руку, обернулся — Цандер. «Фридрих Артурович!» — только и воскликнул Швецов.

В среде московской интеллигенции Цандера знали как одержимого ракетной техникой. Уже два года он работал в конструкторском отделе «Мотора» под началом Швецова, но Аркадий Дмитриевич старался не загружать его текущими делами. Цандер больше занимался собственным проектом ракетного двигателя, и виделись они редко.

— Решил немного развеяться, послушать Первый концерт, — сказал Цандер.

Аркадий Дмитриевич улыбнулся:

— С помощью Игумнова хотите посетить космос?

Выразительные глаза Цандера стали серьезными. Он взялся за пуговицу собеседника и, раскручивая ее, предложил: «Быть может, проведем вечер вместе?»

В консерваторию они не пошли. Сами того не замечая, очутились на улице и медленно побрели вперед. В многолюдном сквере выбрали дальнюю тихую скамейку.

— Что нового на «Моторе»? — поинтересовался Цандер, и, не дожидаясь ответа, горячо сказал: — Мечтаю дожить, когда мои идеи нагрянут на какой-нибудь завод.

Аркадий Дмитриевич давно знал «болезнь» Цандера. Много лет этот самоотверженный инженер занимался теорией ракетостроения, подвергаясь осмеянию недалеких людей. Завистников у него не было. Новое и не всем доступное дело не рождает завистников. Но далеко не все понимали мужество этого человека, который в подвале старого дома проводил долгие часы за своими опытами.

Какое поразительное совпадение! Разговор с Цандером происходил в феврале двадцать четвертого года, а в сорок пятом, тоже в феврале, Аркадий Дмитриевич прочитал в газетах:

«20 февраля летчик дважды Герой Советского Союза Иван Кожедуб в воздушном бою уничтожил немецкий реактивный истребитель Ме-262. Победу обеспечили блестящее мастерство летчика и исключительные качества самолета конструкции Лавочкина».

Аркадий Дмитриевич гордился, что его двухрядная звезда выдержала и победила в схватке с реактивным мотором. С другой стороны, это напомнило, что пришла пора для идей Цандера, что авиация стоит на пороге новой эры.

Он ни на минуту не сомневался в том, что его КБ не останется в стороне от близившейся грандиозной переделки авиации. Ведь у него было главное — талантливый, работоспособный конструкторский коллектив, молодой, полный энергии, горячо преданный делу. И сам он тоже готов поработать в новой области. Что из того, что всю свою жизнь он посвятил поршневым моторам? Их роль невозможно отрицать, это целая эпоха. Но неумолимый прогресс рано или поздно отвергнет поршневые двигатели, заставит их уступить место реактивным. Конечно, это произойдет не сразу, постепенно. Наверняка будет такое время, когда небо станет обителью и реактивных и поршневых самолетов. Возможно даже, что это продлится довольно долго, несколько десятилетий… Но новое все равно возьмет верх. Такова логика жизни.

Эта мысль уже не покидала Швецова.

Одно из последних писем, полученных с фронта:

«Летный состав нашей армии благодарит главного конструктора Аркадия Дмитриевича Швецова за созданные им первоклассные авиационные моторы. Мы воюем на самолетах, оснащенных ими, бьем врага без промаха. За прорыв линии воздушной и наземной обороны немцев в Восточной Пруссии приказом Верховного Главнокомандующего нам вынесена благодарность. В нашем успехе большая доля успеха моторостроителей. За это — горячее фронтовое спасибо!»

Шли последние недели войны. Шестнадцатого апреля началось сражение за Берлин. В этой грандиозной операции участвовало 8400 советских самолетов.

Еще через неделю, двадцать третьего апреля, взломав оборону немцев, наши войска ворвались в столицу фашистского рейха.

Теперь уже не многим было дано сказать, что они работают для фронта, — только тем, чей труд получает сиюминутное воплощение. Конструкторы же знают, что путь от проекта до серии долог, поэтому сейчас они понимали, что их работа на войну в сущности окончена. Сотрудники КБ, занимавшиеся перспективными вопросами, усердно разрабатывали швецовскую идею мощного двигателя с турбокомпрессором, но они знали: самолеты с новым мотором уже не будут военными, им придется летать по мирным трассам.

Перестройка работы КБ была неминуема. Но она должна была начаться с перестройки умов. Люди же жили одним ожиданием близкой победы.

Второго мая наши войска полностью овладели Берлином. Восьмого мая в берлинском пригороде Карлсхорсте был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии.

Девятого мая страна праздновала Победу.

6

Москва, Красная площадь, 24 июня.

В десять часов утра начался парад Победы. На трибуне Мавзолея — руководители партии и правительства. Длинные ряды трибун заполнили известные люди столицы, гости из-за рубежа. На особой площадке, ближе к полю площади, — прославленные боевые генералы.

Командующий парадом маршал Рокоссовский отдает рапорт принимающему парад маршалу Жукову. Объезжая войска, маршал поздравляет их с великой победой, и в ответ несется могучее «ура», которое радио разносит по всей стране, по всему миру.

Сводные полки фронтов начинают торжественный марш. Гордые, счастливые, люди не в силах сдержать волнение, у многих на глазах слезы радости.

Кажется, все потонуло в звуках тысячетрубного оркестра. Но вот он смолк, и под дробь барабанов появилась колонна с вражескими штандартами. У Мавзолея их предают позору — бросают наземь.

Торжественный марш продолжается…

Среди приглашенных на парад Победы был и главный конструктор Швецов.

Москва, Большой Кремлевский дворец, 25 июня.

Идет прием в честь участников парада Победы. Приглашено свыше двух с половиной тысяч человек — цвет Вооруженных Сил, индустрии, науки, культуры, искусства.

Один за другим провозглашаются поименные тосты: за Верховного Главнокомандующего, за командующих фронтами и их соратников, за командующих родами войск, за руководителей Генерального штаба…

И еще один тост звучит под сводами ликующего зала:

— … за здоровье наших лучших представителей техники и, в первую очередь, военной техники — за представителей передовой конструкторской мысли в Советском Союзе, за здоровье товарищей Яковлева, Шпитального, Грабина, Токарева, Дегтярева, Симонова, Ильюшина, Микулина, Микояна, Лавочкина, Болховитинова, Швецова, Туполева, Климова. Ваше здоровье, товарищи!

Вместе со всеми Аркадий Дмитриевич поднял свой бокал.

ГЛАВА V

Новая стратегия. — Генеральный конструктор. — Сердце, отданное людям. — «Воздушная сельская подвода». — Лайнер Ильюшина. — Встреча с Маресьевым. — От 100 до 4500! — Шестидесятилетие. — Наконец-то, реактивный! — Последние дни.

1

Высоко-высоко, в прошитом солнечными нитями прозрачно-голубом небе парит птица. Отдавшись разлету, она жадно набирает скорость и вдруг, распластав крылья, вершит один виток, затем другой, и все вниз, по спирали, и когда уже кажется, что ее притягивает сама земля, что она не выйдет из последней петли и вот-вот встретит свой смертный миг, — в этот самый момент происходит чудо. Ожившие крылья выводят птицу из гибельной спирали, возносят ее вверх и она опять устремляется ввысь, в небо, невидимыми с земли усилиями обретает скорость, и вот уже опять продолжает парение.

Что позвало ее в небо, что вообще зовет птицу в небо? Она не отбилась от стаи, не потеряла из виду вожака. Там, в вышине, ее не ждет добыча, с которой бы она вернулась на землю на зависть другим птицам. Одна-одинешенька, она парит над землей, гордая своим уменьем летать.

Привольно птице под куполом, до краев наполненным голубым светом. Такая неприметная на земле, в воздухе она прекрасна. Солнечные нити, свисающие вниз, словно заключили ее в золотую клетку, но сверкающие, искрящиеся прутики этой клетки не пугают, а радуют птицу. Она задевает их легким крылом, и дрожат чуть приметно золотые прутики, дрожат, как потревоженные струны, и замирают. Ничто не пугает птицу, все ей подвластно — она отдалась полету. Опьяненная ярким праздником лета, летит птица. До нее не доносится голос земли, и она слышит только биение своего сердца.

Если прищурить глаза, вдруг начинает казаться, что все это когда-то уже видено: и прозрачно-голубое небо, и золотая клетка, и эта самая птица. А может быть, так и есть? Разве не могут в долгой человеческой жизни повториться минуты далекого, давно забытого дня? Ведь над головою все то же солнце, все то же небо, разве что птица другая…

Тогда, семнадцатилетним, он вот так же уединился и долго смотрел в небо. Только что была прослушана лекция Жуковского, и потрясенный студент не находил себе места среди людей, он жаждал одиночества. Никогда еще ему не приходилось так остро ощущать себя в огромном мире, чувствовать, как ничтожен нажитый им жизненный опыт, и было тревожно и радостно — тревожно за свое будущее, радостно, что он избрал его добровольно.

Тогда тоже в небе парила птица, и, расстегнув черную студенческую тужурку, запрокинув голову, он долго следил за ее полетом и новыми глазами открывал для себя смысл высоты.

В разгоряченном мозгу складывались новые выводы, они не были вычитаны из учебников и потому казались особенно значительными. Думалось о том, что в деятельности человека техники, быть может, самое главное — уметь повторить природу. Не растрачивать себя по пустякам, а отыскивать инженерные образы в самом мироздании. Так, как это делает Жуковский. Для людей птица — всего только птица, для него это еще и оригинал, который он воспроизводит в аэроплане. А сердце птицы — это мотор…

Перед глазами стояли огромный лоб и седая патриаршая борода учителя. Было торжественно и радостно от того, что есть на свете такие люди, которые умеют могуче мыслить, задеть в тебе такие глубины, о которых ты и не предполагал. И все это вместе — продолжавший звучать голос Жуковского, и солнце, и птица в голубом небе — делало студента самым счастливым на земле человеком.

Ах, что за чудесная пора — юность! Мечтаешь о будущем, а видишь себя все молодым и сильным, как будто ты не подвластен времени. Это потому, что выпало тебе счастье встретить великого учителя, и кажется, что он будет с тобою всегда, в трудный час придет на помощь, развеет сомнения, выведет из лабиринта.

Хорошо и легко быть учеником, хорошо и трудно быть учителем.

Надо уметь жить и работать так, чтобы созданное тобою и твоими учениками, товарищами, не затерялось во времени, не обернулось инженерным пустяком через многие годы. Оно должно служить людям сегодня и стать основой чего-то более значительного в будущем.

Перед будущим в ответе каждый. Но если тебе выпало быть во главе большого дела, ты отвечаешь за всех. Это не легко, ведь ты не пророк, чтобы быть источником только одних безошибочных начинаний, ты обыкновенный человек, не чуждый ни заблуждениям, ни слабостям. Тебе бывает плохо, временами отчаянно щемит сердце, потому что ты никогда не умел себя жалеть.

Случаются дни, когда ты с радостью сбросил бы с себя всю свою славу, потому что замешана она на горячем поту, и удержать ее ничуть не легче, чем заслужить. Но ты не даешь волю чувствам, не тратишь себя в никчемных переживаниях, — надо беречь силы для другого, для самого главного в жизни.

Ты уже давно не юноша, который остановился перед выбором пути. Все в твоей жизни намечено, ты знаешь, что для тебя главное. Но не потому ли тебе тревожно, что в жизни бывают крутые повороты, и такой поворот наступил?

Была война, ты отдал ей всего себя. На протяжении долгих четырех лет, наверное, не было минуты, когда бы в небе над огромным фронтом не грохотали твои моторы. Потом они умолкли, потому что окончилась война. В мирные дни истребители и бомбардировщики больше дремлют на аэродромах.

Нет, то, что ты создал, не умерло с последним залпом. И в мирном небе осталось место для твоих звезд. Пассажирские, грузовые, спортивные самолеты с однорядными и двухрядными звездами еще долго не покинут высоту.

Ты не одинок со своим умением, не то, что эта парящая птица. Ее умение необходимо ей одной, твое — всем живущим.

Нет, не утешай себя случайным сравнением. Лучше прислушайся к своему сердцу. Почему оно так громко стучит? Это состояние тебе должно быть знакомо. Так бывало всегда перед тем, как ты принимал важные решения. Что же ты решил сейчас?

Ответь самому себе, а люди тебе поверят.

2

Стратегия, которую Швецов избрал после войны для своего КБ, могла показаться не наступательной и даже излишне осмотрительной. В то время, как в других конструкторских центрах свертывали работу по поршневым двигателям и настраивались на реактивную технику, он решил вести дело параллельно.

Это было продиктовано отнюдь не боязнью новизны, главным конструктором руководили совсем другие мотивы. Намечая перспективу, он мыслил широко, смотрел далеко вперед. И вот почему.

Попробуйте представить себе такую житейскую картину. Каждое утро люди приходят в булочную, чтобы купить свежий хлеб. Они уверены, что и завтра, и послезавтра не уйдут отсюда с пустыми руками. Но однажды их взору предстали… пустые полки. В чем дело? Оказывается, в более или менее отдаленном будущем начнется выпуск нового сорта хлеба, он будет лучше прежнего, а до тех пор выпечка старого сорта прекращена.

Нелепость? Еще бы!

Что-то отдаленно похожее намечалось в ту пору в моторостроении. В ожидании двигателей «нового сорта» авиация могла остаться на земле. Вот и взял Аркадий Дмитриевич на себя роль некоего буфера между нынешним и будущим.

Он решил продолжать проектирование поршневых моторов большой мощности и одновременно начать работу в области реактивной техники. Не «или-или», а «и то, и другое».

Главного поддержали. Его идея была проста, без «двойного дна», и ее приняли безоговорочно. Правда, конструкторы понимали, что столичные собратья обгонят их на новом поприще. Но, как говорится, каждому свое.

Из новой стратегии Швецова вытекала новая тактика. Конструкторы почувствовали, что курс на широкий профиль, взятый главным еще накануне войны, не только не ослабел, а, наоборот, стал более твердым. С неизменной деликатностью он давал понять, что время узких специалистов уходит в прошлое. Конструктор должен досконально знать дело и в то же время быть на уровне своего времени. Нельзя быть талантливым и узколобым одновременно, нельзя хотя бы потому, что для этого нужно существовать за двоих.

Любуясь ясной до прозрачности математической картиной, представленной молодым сотрудником, Аркадий Дмитриевич однажды, как бы между прочим, заметил:

— Не правда ли, знак интеграла удивительно напоминает лебединую шею? — И тут же намекнул: — Кстати, сегодня в театре дают «Лебединое озеро».

А вечером, в антракте балета, он уважительно раскланивался со своим молодым сотрудником.

Аркадий Дмитриевич считал, что настоящий конструктор и сам наделен темпераментом художника. Поэтому общение с подлинным искусством не может пройти для него бесследно, оно непременно разбудит в нем скрытые грани таланта.

Но сам по себе талант тоже не простая штука, нужно уметь им управлять. Как много значит умение выбрать благую цель, и как важно быть при этом зорким.

Как-то Аркадий Дмитриевич сам предложил для нового двигателя газораспределитель с поводком. Все было хорошо, но газораспределитель не оправдал себя: во время испытаний он всякий раз выходил из строя после пяти-шести часов работы. Чтобы исправить положение, конструктор Созонов сделал другой распределитель, очень простой по идее. Начальник расчетной бригады Тихонов познакомился с конструкцией и решил, что работа Созонова вполне приемлема.

Швецов находился в командировке, и оба инженера пришли к его заместителю, чтобы договориться о проведении испытаний. Тот долго не соглашался, намекая на возможное недовольство главного, но под конец уступил.

Испытания прошли успешно, а через два дня приехал Швецов. Совершая обход опытных цехов, он обнаружил новый распределитель.

— Что это?

— Это Созонов и Тихонов…

Обоих конструкторов Аркадий Дмитриевич пригласил в кабинет.

— Конечно, очень отрадно, что мы получили новый газораспределитель, — начал Швецов. — От души поздравляю! Но как вы могли отмахнуться от газораспределителя, который хромал? Он ведь работал почти шесть часов. А почему не смог работать дольше? Что ему мешало? Вы узнали? Сегодня мы отмахнемся от одного, завтра от другого, а что будет послезавтра? Вы вот возьмите Толстого, он переписывал «Анну Каренину», если не ошибаюсь, десяток раз. Нам, конструкторам, совсем не грешно у него поучиться.

Такие требования в пору было предъявлять не конструкторам, а исследователям. Но все дело во взглядах, которые присущи руководителю. Аркадий Дмитриевич считал, что широкий профиль — это не фраза. Образованный конструктор должен быть и исследователем. Тогда и неудачи обернутся прибылью: изучить природу заблуждения необходимо хотя бы для того, чтобы впредь его не допустить. Даром, что ли, говорится: на ошибках учатся.

В представлении Швецова конструктор нового склада должен был отвечать четырем требованиям: быть знатоком конструкторского дела, в совершенстве владеть технологией производства, быть дотошным исследователем и просто широко образованным человеком.

Такому ли конструктору бояться нового?

Соображения о работе КБ в послевоенный период Швецов изложил в письме, которое направил в высшие инстанции.

Ему ответили, что освоение реактивной техники поручено трем конструкторским бюро. Его же, Швецова, КБ пусть продолжает заниматься поршневыми двигателями.

Это был приказ, и он подчинился.

Из газет:

«Постановлением Совета Народных Комиссаров Союза ССР от 26 января 1946 года присуждена Сталинская премия второй степени Швецову А. Д., Герою Социалистического Труда, главному конструктору — за создание нового образца авиационного мотора».

Это был М-21, высотный двигатель средней мощности.

Пора реактивной техники только начиналась, и авиация все еще не могла обойтись без поршневых моторов Швецова.

В разгар работы над новым сверхмощным двигателем в КБ пришло постановление правительства о назначении Швецова Генеральным конструктором[3]. К этому времени практически только один он занимался проектированием поршневых двигателей, и высшее конструкторское звание как бы подтверждало правильность намеченной им линии.

Его самолет не знал отдыха. Неотложные дела звали Генерального конструктора в разные города страны, где работали подчиненные ему конструкторские коллективы. Летчики, на чьем попечении был самолет, шутили: «Дед становится пассажиром-миллионером».

Но где бы ни был Аркадий Дмитриевич, сердцем он всегда тянулся к своим старым товарищам, с которыми так много было связано. Едва самолет опускался на знакомом аэродроме, он пересаживался в быструю «победу» и говорил шоферу: «Домой». Это значило — на работу, в КБ, и, научившись понимать человеческое нетерпение, шофер гнал машину на страх милиционерам.

«Дед приехал», — говорили друг другу рабочие, и в опытных цехах дружнее закипала работа.

«Главный прибыл», — еще по старой привычке называя Швецова, сообщали новость конструкторы. И, казалось, светлее становилось в просторных, с огромными окнами конструкторских залах.

И сразу же к нему шли люди.

Первым обычно приходил Павел Александрович Соловьев, тот самый, который перед войной поступил в КБ. Не ошибся в нем Швецов, распознал талантливого конструктора и незаурядного организатора. Теперь Соловьев был уже заместителем Генерального и в его обязанности входили доклады о положении дел в конструкторском центре.

Выслушав доклад, сделав необходимые распоряжения, Аркадий Дмитриевич отправлялся в конструкторские залы или в цеха. Когда приходило время обеда, он не уезжал домой, а подкреплялся в маленькой комнатушке, которая примыкала к кабинету. Во второй половине дня ему приносили на подпись документы. Отдав папку секретарю, он принимался за только что полученные иностранные технические журналы. Знакомство с журнальными новинками длилось недолго. Покончив с почтой, Швецов начинал работу над материалами новых проектов.

Так складывался рабочий день, и этот распорядок стал непреложным.

Высокое положение Генерального конструктора не изменило Швецова. Многим, правда, казалось, что он стал замкнутым, но такое впечатление создавала его привычка немногословно, скупыми словами выражать свои мысли и говорить вслух только тогда, когда мысль окончательно сложилась.

И суровость его тоже была кажущейся. Массивная фигура, облаченная в генеральский мундир, медленная поступь, тяжелые надбровья, нависшие над внимательными глазами, — все это составляло обличье в сущности очень доброго, нежного к людям человека.

Простота и добрый нрав Швецова воспринимались конструкторами не в ущерб делу. Его авторитет был непоколебим. Однажды в выдавшуюся свободную минуту товарищи спросили, как он умудряется удерживать в памяти свои многочисленные незафиксированные распоряжения. Улыбаясь, он ответил: «Выполняя их, вы сами мне помогаете в этом».

Но конструкторы хорошо знали и о блестящей памяти Аркадия Дмитриевича.

Многим в КБ запомнилась история с одним приказом. Как только он поступил из министерства, Швецов написал резолюцию и указал исполнителя — конструктора, всегда отличавшегося аккуратностью. Через полгода из министерства запросили справку о принятых мерах. Аркадий Дмитриевич пригласил конструктора, и к удивлению своему услышал, что тот с приказом не знаком.

По просьбе главного книгу «входящих» принесли в кабинет и положили ему на стол. Он напомнил свою резолюцию и скосил глаз: есть ли на полях подпись конструктора? Увидел, что есть, и спросил:

— Значит, не подписывали?

— Нет.

— А это не ваша подпись?

— Это? М-моя… Но, очевидно, мне приказ где-нибудь на ходу сунули, и я подмахнул. И забыл. Хотя нет, требование приказа нами было выполнено еще до его получения.

Аркадий Дмитриевич смягчился.

— Память так или иначе надо укреплять. Дарвин советовал с этой целью слушать музыку и читать поэзию. Я строжайше следую его совету и рекомендую всем.

Нет, не переменился Швецов к людям. Во все времена он был с ними одинаков. Лучший тому пример — 1948 год.

Осталась позади работа над новым двигателем. Это был АШ-73ТК, мощный высотный мотор с турбокомпрессором. Его мощность — 2400 лошадиных сил, высотность — 10 000 метров. Виднейшие специалисты дали высокую оценку новому двигателю. Туполев взял его для своего знаменитого Ту-4. Быть может, никогда еще авторитет КБ не был так велик в авиационных кругах.

В четвертый раз Аркадий Дмитриевич был удостоен Сталинской премии. Ему присвоили звание генерал-лейтенанта инженерно-авиационной службы. Он был в зените славы.

В эту самую пору Швецов получил письмо, которое в ином месте без раздумий бросили бы в корзину. Автор, житель Кунгура, сообщал: «С 1925 года занимаюсь вечным двигателем…» Но Аркадий Дмитриевич разглядел между строк, что «изобретатель» отнюдь не страдает сумасбродством, а просто незнаком с основами физики. Вызвал стенографистку, продиктовал ответ, в котором сжато изложил незыблемость закона сохранения энергии, но потом подумал: «А что, если это письмо не убедит человека? Так и будет он впустую расходовать энергию беспокойного своего ума».

Случилось, что конструктор Манюров собрался побывать по личным делам в Кунгуре, и Швецов попросил его взять с собой адрес «изобретателя», зайти к нему и лично все растолковать.

Возвратившись из поездки, Манюров шутливо доложил: «Все в порядке, вечного двигателя не будет».

Вспоминает Павел Александрович Соловьев:

— В то лето Аркадий Дмитриевич жил на даче близ Перми. И я с семьей жил по соседству. Как-то в воскресный день вижу: Аркадий Дмитриевич расположился на веранде в плетеном кресле, читает книгу и ест землянику, которую принесли соседские ребятишки.

Было время обеда, в погребке у нас стыла окрошка. Пригласить бы, думаю, Аркадия Дмитриевича, он большой любитель этого блюда. Но неудобно мне как-то: только недавно стал его заместителем, да и возраст мой не чета его возрасту — всего тридцать один год. Однако задумано — сделано: пошел и пригласил.

«Окрошка? — оживился Аркадий Дмитриевич. — С большим удовольствием».

Ну, думаю, семь бед — один ответ, и ставлю на стол графинчик водки. Аркадий Дмитриевич улыбнулся: «Что может быть лучше к окрошке!»

За столом он говорил о литературе, очень хвалил «Волоколамское шоссе» Александра Бека, пересказал повесть «В далекой гавани», которую читал перед обедом. Потом предложил сыграть в шахматы.

Первую партию он выиграл мгновенно. Во второй ему не везло, и он минут по сорок обдумывал каждый ход. Но выиграл и вторую.

Простились мы поздним вечером, и я подумал: большой человек — это прежде всего простой человек.

Эту мысль довершает воспоминание жены Швецова:

«Аркадию Дмитриевичу нравилось творчество скульптора Виленского. Во время эвакуации он работал много и продуктивно и создал целую галерею выразительных портретов рабочих завода.

Никакими словами нельзя передать интеллект Аркадия Дмитриевича так удачно, как это выразил в последнем портрете скульптор Виленский.

Как-то Зиновий Моисеевич пригласил нас в Третьяковскую галерею, где были выставлены его работы. Когда Аркадий Дмитриевич остановился у своего бюста, он заметил, что проходившие мимо обратили внимание на сходство и стали задерживаться, смотря то на скульптуру, то на оригинал.

Аркадий Дмитриевич смутился и поторопился покинуть зал».

Три различных примера, и все об одном.

3

Пермская «Звезда» напечатала стихи поэта-фронтовика Бориса Ширшова:

Он лицом и глазами по-прежнему молод,

Но бессонные ночи в труде выдает седина.

У него на груди — Золотая звезда «Серп и Молот»,

Яркой, радужной лентой цветут ордена.

За широким столом он сидит, озабочен,

Сотни раз проверяя по схеме тончайший расчет,

Будет новый мотор безотказен в полете и прочен,

И за это конструктору скажет спасибо пилот.

В кабинете на окнах приспущены шторы,

Но дыханье доносит сюда неумолчный завод-чародей.

Здесь в труде создаются прославленной марки моторы,

Что в подзвездную высь поднимают отважных людей…

И когда по знакомым цехам в генеральском мундире,

Как по фронту бойцов командир, он с улыбкой идет,

Каждый видит его, и везде разгорается шире

Вдохновенье упорных и страстью горящих работ…

Отгремели военные грозы, и снова

Мы идем лучезарной, победной дорогой вперед,

И достойного сына страны — генерала Швецова

В свой Верховный Совет выдвигают страна и народ.

Через две недели, выступая перед избирателями Кунгурского избирательного округа, Аркадий Дмитриевич говорил:

— Наша страна переживает сейчас исторический период колоссальной важности. Не так давно окончилась Великая Отечественная война, в которой наше Советское государство показало свою мощь, свою силу. В гигантской битве с фашизмом ярко проявилась преданность советских граждан: рабочих, колхозников, интеллигенции, оснастивших Красную Армию всем необходимым для того, чтобы с успехом выдержать ожесточенную схватку с кровавым агрессором…

Слушая речь своего кандидата, осмысливая подвиг всей его жизни, люди испытывали гордость за страну, взрастившую таких сыновей. В день выборов они с радостью отдали свои голоса за Аркадия Дмитриевича Швецова.

Он стал депутатом Верховного Совета СССР первого послевоенного созыва.

Письма, письма, письма… Написанные карандашом, чернилами, на пишущих машинках. На оберточной и мелованной бумаге, на служебных бланках и в школьных тетрадях. Каллиграфическим почерком и рукой малограмотного человека, крупными ребячьими буквами и торопливой вязью поднаторевшего писаки. Они вложены в грубые самодельные конверты и сложены треугольником, свернуты трубкой и спрятаны в атласные конверты довоенного образца. На них штемпели крупных городов и районных отделений связи, они доставлены поездами, самолетами и просто с оказией. Такие непохожие, разные — они и есть то, что называется голосом народа. Все вместе они рисуют достоверную картину жизни.

Группа инвалидов Отечественной войны просит депутата помочь приобрести мотоколяски. Правление колхоза, в который с войны не вернулось много мужчин, обращается за советом: как быть с кадрами? Директор машиностроительного завода пишет, что в рабочем поселке обветшали бараки военных лет, нужно бы тесу и железа. Старый коммунист с возмущением требует призвать к ответу жуликов, которые свили гнездо в коммерческом магазине. Рабочий поселок леспромхоза остался без света; нельзя ли отгрузить хоть несколько бочек керосина? Мать двоих детей, вдова фронтовика, потеряла хлебные карточки, что делать?

Кровью обливается сердце, когда читаешь такие письма. Ах, война! Сколько испытаний выпало на долю людей, эти письма — как открытые раны. Все, что только в человеческих силах, должен сделать депутат, чтобы помочь, унять боль, ободрить уставших.

Аркадий Дмитриевич снимает телефонную трубку:

— Петр Ильич? Добрый день, прошу зайти ко мне.

Небольшого роста широкоплечий человек с добрым лицом входит в кабинет Швецова. В руках у него объемистая папка. Это бывалый фронтовик с большим житейским опытом и отзывчивым сердцем. В свое время депутат безошибочно увидел в нем своего помощника. И сейчас Петр Ильич Горшков присаживается у стола и, раскрыв папку, знакомит Аркадия Дмитриевича с мерами, принятыми по письмам избирателей.

С мотоколясками просто зарез, производство их еще нигде не налажено. Но удалось договориться с родственным предприятием, обещали сделать партию. Письмо о нехватке работников в колхозе передано в партийные органы, в артель решено направить группу комсомольцев. Сложнее с просьбой о строительных материалах: железа нет, но можно будет помочь шифером. Деляги из коммерческого магазина уже находятся под следствием, так что возмездие не заставит себя долго ждать. Керосин, правда некачественный, в леспромхоз уже занаряжен, скоро его получат. Насчет хлебных карточек дело обстоит так: решением райисполкома семья фронтовика зачислена на довольствие до конца месяца, а с нового месяца — в общем порядке.

— Отлично, просто отлично! — признательно смотрит на помощника Швецов. — Люди всем сердцем отзываются на заботу, веселее становится жить. И потом, времена меняются в лучшую сторону. Помяните мое слово: уже через год не такие письма мы будем получать.

Горшков по-молодому легко поднимается с места, но Швецов не отпускает его. Он выходит из-за стола и, вновь усаживая помощника, сам садится рядом. Затем достает из кармана кителя конверт, вынимает письмо.

— Вот здесь судьба целой семьи. Отец пишет, что его малолетний сынишка стащил в магазине кулек конфет. — Швецов прикрыл ладонью глаза, помолчал. — Вы представляете, мальчонка всю войну не видел конфет, быть может, половину детства… Его отправили в колонию для малолетних преступников. М-да, вот так… А этот мальчишка — единственный сын в семье, он ее надежда, понимаете? Наши сыновья тоже когда-то были маленькими, все люди были детьми… Одним словом, отец просит помочь в пересмотре дела сына. И я написал письмо в Верховный Совет.

Помощник взглянул на подпись: рядом с фамилией депутата были выписаны все его высокие звания. Обычно Аркадий Дмитриевич визировал депутатскую переписку одной лишь фамилией, а тут… Но что в самом письме? Изложение сути дела… Ходатайство отца… И последняя строка уже от имени Швецова: «Присоединяю свое ходатайство».

Вторично они вернулись к этому разговору через два с лишним месяца. Аркадий Дмитриевич позвонил помощнику по телефону и возбужденно заговорил:

— Помните того мальчишку с конфетами? Так вот: у меня в руках ответ из Президиума Верховного Совета. Дело пересмотрено, парнишка освобожден из заключения. Каково? Представляете, какая весть ожидает отца?

Швецов оказался прав. Уже через год содержание депутатской почты во многом изменилось. Были, правда, и письма, наполненные горечью, взывающие о немедленной помощи страдающему человеку, но общая картина стала совсем иной.

«Большое Вам спасибо за проявленную заботу о Кунгурской ледяной пещере…»

«Нашему колхозу очень необходимо приобрести две автомашины, одну зерносушилку и какую-нибудь технику для очистки водоема…»

«Людям нужно веселье, и мы решили начать выпуск гармоний. Помогите получить оборудование…»

«Нельзя ли увеличить периодичность выпуска районной газеты хотя бы до двух раз в неделю?..»

«Постановили начать строительство мельницы…»

«Решили прочно обосноваться, хотим получить ссуды на индивидуальное строительство…»

«Нам выделена 1 тонна поковочного железа, две жатки и автомашина. Спасибо за заботу. Хотелось бы еще получить…»

Страна все дальше уходила от последнего рубежа войны, люди жили мирными заботами, и депутату Верховного Совета приходилось быть им первым помощником и советчиком.

Глубоко заблуждается тот, кто думает, что депутат имеет дело с одними просьбами да жалобами. Никакой перечень не перескажет сложных обязанностей человека, облеченного высоким доверием. Да и не всегда надо говорить об обязанностях, скорее о личных качествах депутата.

Рассказали Швецову, что в больнице лежит молодой человек, потерявший веру в выздоровление. Нет у него никого близких, никто его не навестит, не поддержит дружеским словом. Узнав имя больного, Аркадий Дмитриевич отправил ему посылочку с яблоками и приложил ободряющее письмо. Сколько радости, горячей человеческой благодарности было в ответе, полученном из больницы! Парня глубоко тронуло, что по существу незнакомый человек среди зимы раздобыл для него яблок и по-отцовски пожелал скорейшего выздоровления. Врачи сообщали потом, что дело быстро пошло на поправку.

Или письмо, адресованное одновременно депутату и конструктору. Инженер одного из московских заводов к короткой записке приложил чертежи и схемы предлагаемого им авиационного двигателя. Расчет точный: если конструктор Швецов не захочет вникать в пространный проект, то конструктора «заставит» депутат Швецов. Но Аркадий Дмитриевич предпочитал не спорить с самим собой. Он внимательно познакомился с проектом «реактивно-винтового роторно-золотникового мотора», выявил толковые идеи и лично написал автору ответ. Правда, ответ мог утешить лишь умного и хладнокровного человека: схема двигателя признавалась нецелесообразной «по причине исключительной усложненности и невероятной дороговизны».

Под новый, 1950-й год Швецов возвратился с курорта, и помощник показал ему шесть тяжелых томов:

— Знаете, сколько тут писем? Полторы тысячи. Жаль, что мы не учитывали те просьбы и обращения, которые поступали не в письмах, а, скажем, по телефону. Полагаю, что потянуло бы тысячи, этак, на две с половиной.

Аркадий Дмитриевич оценивающе посмотрел на переписку:

— Это лишь по одному избирательному округу. А сколько их по всей стране! Может быть, с моей стороны нескромно, но хочу все же сказать вам, что согласился бы до конца жизни заниматься таким делом.

Помощник улыбнулся:

— Депутатом можно избирать не однажды.

— Можно или нельзя — это говорят сами избиратели. И я полагаю, что они помнят о моем возрасте: пятьдесят восемь есть пятьдесят восемь. А ведь у нас столько молодых и сильных!

Через полтора месяца в стране началось выдвижение кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР. В Кунгурском избирательном округе первое предвыборное собрание проходило на машиностроительном заводе. Просторный рабочий клуб был переполнен. Технолог Мария Скворцова, войдя в зал, увидела, что нет ни одного свободного места. Она протиснулась вперед и стала рядом с пожилой работницей из литейного.

— Кого будем выдвигать? — шепотом спросила Скворцова.

— А кого бы ты хотела? — вопросом откликнулась литейщица.

— Я за Швецова. Ведь это он спас меня прошлой весной. Врачи только руками разводили: нужно новое лекарство, а взять негде.

И поверишь? Муж позвонил Швецову, все рассказал, а тот позвонил в Москву, министру здравоохранения, и лекарство прислали с первым же самолетом.

— Вот и выйди на трибуну, расскажи про это.

— Стесняюсь я как-то при народе выступать.

Председательствующий потряс колокольчиком, вызывая внимание на себя, и приступил к своим обязанностям распорядителя. Уже первый оратор, перечислив достижения страны за истекшие четыре года, назвал имя Швецова. О его депутатской деятельности он говорил, не заглядывая в листки, которые спрятал в карман пиджака. Мария Скворцова слушала длинный перечень добрых дел депутата, ожидала, что упомянут и ее имя, но, видно, оратор не знал о том случае, который она рассказала литейщице. А в другом конце зала инженер Авинов, нелюдимый, замкнутый человек, думал, что хорошо бы вновь избрали Швецова депутатом, тогда бы он непременно помог ему, Авинову, в его беде.

— Аркадий Дмитриевич Швецов с честью оправдал высокое звание депутата Верховного Совета СССР, — заключил оратор, — и я предлагаю вновь выдвинуть его депутатом по нашему Кунгурскому избирательному округу.

По залу расплескались аплодисменты, и долго звонил председательский колокольчик, пытаясь восстановить тишину и дать возможность высказаться другим людям.

Четырнадцатого февраля окружная избирательная комиссия официально уведомила Аркадия Дмитриевича о том, что избиратели округа вторично выдвинули его кандидатом в депутаты, и просила дать согласие баллотироваться по Кунгурскому избирательному округу.

Держа в руках этот маленький драгоценный листок, Швецов глубоко задумался. Трудно сдержать радость, сознавая, что люди верят тебе. Но это признание того, что уже сделано. А сможет ли он и дальше быть им полезным? Он не рисовался, когда говорил Горшкову что согласен нести такое бремя до конца жизни. Это было великим счастьем — сознавать, что ты помог человеку в трудную минуту, влил в него хоть капельку свежих сил, оторвал от уныния. Но ведь годы берут свое, скоро закрывать счет шестому десятку. Да и нельзя забывать, как велико напряжение в работе конструктора. Но, с другой стороны, успевают же другие нести нелегкую ношу множества разных обязанностей. По-ленински, не жалея себя. Ведь, в конце концов, жизнь у человека одна, в том и заключается соль, чтобы всюду поспеть. Невозможно быть только инженером, только ученым и только конструктором. Человек — это значительно более широкое понятие. Жуковскому пошел уже восьмой десяток, когда он начал создавать ЦАГИ…

Словно испытывая свои силы, Швецов подошел к маленькому круглому столику, на котором стояла модель двигателя и одной рукой поднял ее над головой. Нет, что там ни говорят, а уральская порода — это очень крепкая порода. И что такое пятьдесят восемь лет? Для академика Павлова, прожившего без малого девяносто, это было порой молодости…

На следующий день Аркадий Дмитриевич написал письмо в окружную избирательскую комиссию, в котором благодарил за доверие и сообщал о своем согласии баллотироваться по Кунгурскому округу.

Вскоре пришел ответ: «Ждем к себе, на встречу».

Морозным мартовским утром легковая автомашина подъезжала к Кунгуру. Орудуя переключателем скоростей, шофер обгонял попутные автобусы и грузовики и, едва выводил машину на свободный от движения участок, прибавлял газ.

Аркадий Дмитриевич, поудобнее устроившись у правого окошка, смотрел за обочину тракта. Торжественный в снежном уборе лес убегал назад и все равно казался бесконечным, потому что надвигались навстречу новые массивы, а за ними опять новые, такие же молчаливые, в нахлобученных белых шапках. Давненько не приходилось ему любоваться прелестью уральской зимы! Где-то в сознании бродили далекие отголоски детства, которое прошло в этих родных, милых сердцу местах.

В полдень машина остановилась у Кунгурского исполкома. Швецова встретили радушно, отвели в гостинице лучший номер. Стараясь уважить дорогого гостя, натопили так, что дышать было нечем. Аркадий Дмитриевич распахнул форточку, и в комнату ворвался морозный воздух.

Вошел помощник, прихвативший из дому чемоданчик снеди. Вместе они отправились к умывальнику, а когда освежились, обнаружили, что нет полотенец.

— Скажу дежурной, забыли они, наверно, — сказал Горшков.

Швецов остановил его:

— Прошу вас, не надо. Зачем людей беспокоить? Полотенца мы можем купить, а заодно посмотрим, как обстоят дела в здешних магазинах.

Они оделись и вышли из гостиницы, В первом же магазине удивили своей просьбой продавщицу. Она аккуратно завернула два полотенца и подала сверток добродушному генералу. Но сработал «женский телеграф». Когда они вернулись в номер, на видном месте висели два гостиничных полотенца.

Во второй половине дня в клубе машиностроительного завода состоялась встреча избирателей с кандидатом. Аркадий Дмитриевич пришел раньше времени и долго беседовал с теми, кто уже был в клубе. Он обратил внимание, что поодаль стоявшая женщина пристально смотрит на него, и направился к ней, но она, одолев смущение, сама пошла навстречу.

— Моя фамилия Скворцова. Здравствуйте, Аркадий Дмитриевич, — заговорила женщина. — Я пришла, чтобы выступать, но раз уж увидела вас, то вам и скажу. — Она справилась с волнением: — Спасибо вам большое.

Скворцова? При всем желании и самой богатой памяти невозможно запомнить имен всех людей, с которыми приходилось соприкасаться. Швецов почувствовал неловкость от того, что не мог поддержать разговор, но женщина сама пришла на помощь.

— Мой муж, как только переговорил с вами по телефону, пришел в больницу и сказал: «Ну, Мария, считай, что лекарство уже есть, Швецов обещал». Мне было очень плохо, и я заплакала. Не верила, что помощь придет. А на следующий день привезли шесть ампул…

Аркадий Дмитриевич мгновенно все вспомнил. Ну, конечно, эта женщина — технолог механического цеха, и муж ее тоже технолог, и зовут ее…

— А сейчас как со здоровьем, Мария Максимовна? — спросил он.

— Спасибо, — поблагодарила Скворцова, радуясь, что он помнит ее имя.

Встреча с избирателями взволновала Швецова до глубины души. Он старался воспринимать выступления кунгуряков так, как будто речь шла о каком-то другом человеке. Но ораторы не довольствовались тем, что их одобрительно слушал зал, они поворачивались к Швецову и прямо ему адресовали сердечные слова.

Аркадий Дмитриевич раскрыл блокнот, быстро написал записку и протянул ее поблизости сидевшему помощнику. Тот прочитал: «Петр Ильич, зачем они так говорят обо мне? Я ужасно взволнован. Опасаюсь, смогу ли как следует выступить».

В это самое время председатель окружной комиссии обратился к залу:

— Слово предоставляется кандидату в депутаты Верховного Совета СССР, Герою Социалистического Труда, Генеральному конструктору авиационных моторов, доктору технических наук, генерал-лейтенанту Швецову Аркадию Дмитриевичу.

Когда смолкли овации, Горшков увидел, что Швецов взял стакан воды, стоявший на краю трибуны, и переставил его на схваченные скрепкой листы с заранее приготовленной речью. Свыше получаса в зале не спадало напряженное внимание сотен людей. Аркадий Дмитриевич говорил о бурных событиях середины века, о высоком назначении советских людей, о счастье, которое испытал, служа своему народу. И закончил речь самыми простыми словами:

— Заверяю вас, что приложу все силы и знания, чтобы оправдать ваше доверие.

Назавтра Аркадия Дмитриевича сердечно принимали у себя рабочие кожевенно-обувного комбината. На память об этой встрече они подарили ему пару простых сапог, о которых сказали: «Наши сапоги дошли до Берлина».

В окружной комиссии то и дело раздавались телефонные звонки. Из ближних и дальних сел справлялись, когда можно ждать кандидата. Председатель комиссии так и сказал Швецову: «Чтобы всюду побывать, нужно минимум полтора месяца без выходных». И предложил поехать в большое село Кыласово, куда прибудут представители других колхозов.

Что ж, в путь!

Снова бежит навстречу зимняя дорога. В легких санях, запряженных парой рысаков, куда приятней, чем в автомашине. А тут еще возница словоохотливый, не то что шофер, привыкший к городским правилам. Мчатся санки на Кыласово, а возница наперед рассказывает, что такие перемены кругом, — даже ему, коренному здешнему, удивительно.

Аркадий Дмитриевич в радостном возбуждении смотрит по сторонам тракта. Теперь и не припомнить, когда он в последний раз вот так мчался по морозу в жарком тулупе и большущих рукавицах, видя впереди заиндевевший круп лошади.

Отогнув воротник, он наклонился к помощнику:

— Многое теряем, Петр Ильич, что так редко видим этакую красоту. Это ведь та же музыка, только в снежном выражении. Помните, «На тройке» Чайковского? О, может ли Петр Ильич не помнить Петра Ильича!..

Аркадий Дмитриевич был в том чудесном настроении, когда исподволь проступает сознание твоей необходимости людям, когда испытываешь удивительный прилив сил и желание видеть на чужом лице улыбку.

Так и въехали они на широкую улицу села.

В сельсовете в сборе был весь актив. Пожилая колхозница с материнскими медалями на груди тихо сообщила председателю, что все давно уже готово, и он, показывая глазами на Швецова, сказал ей: «Коли так, давай приглашай». Женщина поправила платок и приблизилась к гостю:

— Прошу пожаловать на колхозное угощение.

Шумной гурьбой вышли на улицу и направились к большому дому, стоявшему у края дороги. Рассаживая гостей, хозяйка приберегла для себя место рядом со Швецовым. Вспомнив о чем-то, отозвала в сторону Горшкова и без околичностей спросила: «Водку-то ему можно?» Сама же и ответила: «Чай, он русский человек».

Подали щи с бараниной, фаршированных поросят, дымящиеся с пылу пельмени, молоко во всех видах. Хозяйка подняла тост за Швецова, а он — за хозяйку и ее гостеприимный дом. Стало шумно, как обычно бывает в праздничном застолье.

Аркадий Дмитриевич оживленно разговаривал с колхозниками. Выслушав их жалобу на нехватку воды в селе, посоветовал вырыть артезианский колодец, тут же набросал чертеж. Они проявили интерес к вертолетам, и он рассказал им об этой машине-стрекозе, для которой недавно сконструировал двигатель. За беседой не заметили, как пролетело время, пора было собираться на митинг.

Дальше путь лежал в Суксун, в тот поселок, где Швецов жил в детстве, где учительствовал его отец. Предстоящее посещение родных мест взволновало Аркадия Дмитриевича. Да и земляки его с волнением готовились к встрече. Вся улица, по которой он въехал в районный центр, была запружена народом, без передышки гремел оркестр.

В полдень в Доме культуры началась официальная встреча. Она прошла очень сердечно. Особенно трогательным было приветствие пионеров, вручивших гостю свои подарки.

Выходя из Дома культуры, Аркадий Дмитриевич сказал помощнику:

— Сейчас мы проведем несложное мероприятие личного свойства.

Они взяли лошадей, и Швецов уверенно направил их к небольшому домику на дальней улице. Не сразу вышел он из саней.

Вспоминая что-то, долго смотрел на деревянную оградку, а потом сказал:

— Вот здесь мы и жили с отцом… Пойдемте, я хочу снова постоять на этом пороге.

Дверь открыла высокая худая женщина с сединой. Увидев рослого человека в генеральской форме, она ахнула: «Аркаша!» Они обнялись, прошли в комнату. На столе появилось скромное угощение, но к нему никто не притронулся: бурной рекой хлынули воспоминания, и невозможно было их остановить.

— Ведь заехал, навестил, — прослезилась женщина. — А я-то и отцу твоему, Дмитрию Степановичу, не по близкому родству приходилась, а тебе и подавно. В прошлом годе, как получила от тебя деньги, так и подремонтировала домик. Теперь бы еще вот крышу…

— Непременно, — подхватил Швецов. — Вернусь домой, сразу же вышлю.

И спросил прощаясь:

— А рощица моя цела?

Женщина оживилась:

— Цела твоя рощица, как тогда, нетронутая стоит.

Сани покатили за черту поселка и скоро показалась заснеженная роща. Ветер причудливо выгнул снежное поле, и оно лежало небрежно брошенным белым покрывалом, преграждая дорогу прохожим к старым деревьям. Аркадий Дмитриевич издали смотрел на давно знакомую рощу, словно желая навсегда запомнить эти места.

Отсюда отправились на оптико-механический завод. В каждом цехе Швецов интересовался делами, знакомился с оборудованием. А вечером была новая встреча с избирателями.

Из Суксуна поехали в Кишерть. Остановились в доме приезжих. Готовясь к назначенному на полдень собранию, Аркадий Дмитриевич сел бриться. Зеркала под рукой не оказалось, и он приспособил никелированную крышечку бритвенного прибора. Когда из другой комнаты ему принесли зеркало, он вспылил:

— Спасибо, не нужно. Зачем было беспокоиться? Ведь я мог бы и сам взять.

Дежурная убрала зеркало. А Швецов черкнул в блокноте: «Не забыть о зеркалах для Кишертского дома приезжих». И уже прощаясь со своими новыми знакомыми, он высказал эту нужду работникам местного исполкома.

Двенадцатого марта 1950 года в стране прошли выборы, и Аркадий Дмитриевич вновь стал депутатом Верховного Совета СССР.

Всего четыре года минуло со времени прошлых выборов, а как далеко вперед шагнула жизнь! Об этих радостных переменах, о новых стремлениях людей обстоятельно рассказывала депутатская почта.

Из Александровска: «Мы вместе окончили техникум и очень хотим поехать на любую новостройку Сибири или Дальнего Востока. Помогите получить направление…»

Из Коми-Пермяцкого округа: «В нашем леспромхозе плохо налажено соревнование. В прошлый выходной мы ездили за двадцать шесть километров в соседний леспромхоз, чтобы посмотреть, как поставлено дело у них…»

Из Петропавловска-на-Камчатке: «Уважаемый товарищ Швецов! Прошу, чтобы кто-нибудь из Ваших помощников ответил мне на следующий вопрос. В судовом двигателе мне пришлось встретиться с непонятной вещью. Максимальная величина зазора не соответствует…»

Из Чермоза: «Нашу районную библиотеку необходимо пополнить новой литературой…»

Из Риги: «Мы изучали самолет с Вашим мотором АШ-82ФН. Очень хотели бы стать самолетостроителями…»

Из Перми: «Будете в Верховном Совете СССР, поставьте вопрос об открытии в нашем городе троллейбусной линии…»

Как и прежде, письма приходили далеко из-за пределов избирательного округа, и Аркадий Дмитриевич кропотливо изучал каждую просьбу, каждое предложение своих избирателей. И принимал нужные меры.

Еще в бытность свою в Кишерти он узнал в случайном разговоре, что жителям села приходится ежедневно переходить через станционные пути. Это было сопряжено не только с неудобствами, но и с риском для жизни. Тогда он сам побывал на месте и лично убедился, что нужен мостовой переход. О своих соображениях сообщил в областной исполком, и вскоре получил уведомление, что принято решение о постройке моста.

Однажды Аркадий Дмитриевич получил пакет из редакции пермской «Звезды». В короткой сопроводительной записке сотрудник редакции сообщал, что направляет по назначению письмо от жителя села Уинска Михаила Дмитриевича Шолохова. Швецов стать читать письмо:

«Я работаю слесарем-жестянщиком, а все свое свободное время отдаю разработке усовершенствований. Думаю о других жестянщиках, таких, как я сам.

Зимой 1950–1951 гг. я изготовил и испытал приспособление по изготовлению регулировочных прокладок для тракторных моторов. Оно дает возможность снизить стоимость прокладок в десять раз. Испытывая это приспособление, я дал двадцать норм за смену.

У меня есть давно желание стать конструктором, но пока имею только 7 классов образования. Хочу подготовиться самостоятельно, а необходимых книг достать в нашем селе не могу. Прошу Вас, вышлите мне наложенным платежом несколько книг по черчению, технологии металлов и по конструированию машин. Выберите по своему усмотрению. Вы лучше знаете, какие книги нужны в этом деле для начала».

Аркадий Дмитриевич ответил:

«Товарищ Шолохов! По Вашей просьбе высылаю Вам учебники:

1) Справочник по элементарной математике, механике и физике, 2) Черчение плоских и пространственных фигур, 3) Основы конструирования приспособлений, 4) Техническая механика и детали машин. Примите их как мой личный подарок.

Для повышения технических знаний рекомендую Вам поступить в Ленинградский заочный индустриальный или Московский заочный машиностроительный техникум.

Желаю Вам успехов в повышении знаний. А. Д. Швецов».

Вскоре из Уинска пришел такой ответ:

«Уважаемый Аркадий Дмитриевич! Разрешите поблагодарить Вас за внимание, за помощь и добрый совет. Я постараюсь им воспользоваться. Спасибо за подарок — высланные Вами книги».

Как-то в кабинете Горшкова раздался телефонный звонок. Инженер Авинов, тот самый, который во время встречи с кандидатом в депутаты находился в зале клуба кунгурских машиностроителей, просил помочь ему встретиться со Швецовым. Через полчаса приезжий инженер уже беседовал с депутатом. Впрочем, беседовал — не то слово. Он понуро глядел куда-то мимо Аркадия Дмитриевича и, преодолевая мучительные приступы заикания, высказывал свою просьбу. Дело сводилось к следующему. Прочитав в газете, что киевский ученый-медик Деражне излечивает от заикания, Авинов просил содействия для определения в его клинику. Сам он давно написал в Киев, но ответа почему-то не получил.

Швецов тут же связался с союзным министерством здравоохранения и поговорил с заместителем министра. Выслушав просьбу депутата, тот обещал всяческую помощь. Через несколько дней из клиники Деражне прибыло уведомление, что там готовы принять Авинова на излечение. Аркадий Дмитриевич заказал железнодорожный билет в Киев, а своему шоферу поручил доставить кунгуряка на вокзал.

Месяца через полтора Авинов вновь позвонил по телефону и опять с той же просьбой: нужно увидеть Швецова. Поначалу Горшков усомнился: действительно ли это говорит Авинов? Речь его была совершенно непохожа на прежнюю, скованную жестоким заиканием. Но они встретились, и сомнения рассеялись. Инженер взволнованно говорил о своей благодарности депутату, который так чутко к нему отнесся.

Трогательна была встреча со Швецовым. Аркадий Дмитриевич сразу узнал кунгуряка и в ответ на его горячие, признательные слова повторял: «Очень рад, очень рад».

Личное обаяние, простота и отзывчивость Швецова снискали ему исключительную популярность у огромного числа людей. Установленные дни депутатских приемов оказались формальностью, на деле таких дней было семь в неделю. Он близко к сердцу принимал нужды и заботы каждого.

В деятельности Аркадия Дмитриевича как депутата был свой стиль. Чрезмерная загрузка в КБ не оставляла ему времени для постановки общих вопросов. Поэтому он всеми силами и средствами помогал отдельным людям. Сотням, тысячам людей.

Десять томов депутатской переписки говорят сами за себя.

4

Вспомните самый первый в своей жизни рейс на самолете. Впрочем, первый рейс — это всегда волнение, которое гасится вторым рейсом. Только начиная с третьего рейса вы чувствуете себя заправским воздушным пассажиром и с пониманием относитесь к призыву: «Пользуйтесь услугами Аэрофлота!»

Еще бы не пользоваться! Вместо того, чтобы семеро суток трястись в душном вагоне поезда, с помощью самолета вы тратите всего каких-нибудь семь-восемь часов. В двадцать с лишним раз быстрее! А что может быть дороже времени?

Не будем, однако, работать на рекламу. Послушаем, что говорят сами пассажиры.

Отпускник, прилетевший с Дальнего Востока к морю:

— Лучшая машина — Ту-114. Летит — не шелохнется. Чувствуешь себя, как дома.

Командированный, частенько наведывающийся в соседнюю область:

— Не будь Ил-18, не знал бы, что и делать. В полете и подремлешь, и почитаешь, и перекусишь, и с мыслями соберешься. Все, как на земле.

Пассажир «внутриобластного» масштаба:

— Что «газик», что Ан-2 — одинаково. Только Ан-2 лучше.

Да, у каждого из нас есть свой любимый самолет, и мы знаем о нем не так уж мало. Знаем его скорость, его потолок, знаем, что Ил — это Ильюшин, Ту — Туполев, Ан — Антонов.

Но знаем ли мы, кому обязаны и большой скоростью, и высоким потолком?

Александр Сергеевич Яковлев, творец знаменитых «яков», пишет:

«В нашей стране весьма популярны имена создателей отечественных самолетов… В то же время у нас мало знают о создателях авиамоторов, между тем именно они дают самолету жизнь. Двигатель — сердце самолета…»

Прочитав в одной из книг Яковлева эти строки, многоопытный воздушный пассажир заметил:

— Ничего удивительного, на мой взгляд. Когда знакомишься с человеком, тоже не обязательно знать, какое у него сердце.

Что ж, возможно, тут есть своя логика. Только почему, говоря о хорошем человеке, мы не забываем сказать: «У него хорошее сердце»?

В то время, о котором идет речь, не было ни знаменитых пассажирских Ту, ни всем известных сейчас Илов. Но уже появился Ан-2.

Шел сорок седьмой год. Гражданская авиация испытывала большие трудности, и конструктор Олег Константинович Антонов, угадав требование времени, создал легкую машину, которую метко окрестили воздушным извозчиком. Маломестная, без особых удобств, неприхотливая при взлете и посадке, она и верно стала «межрайонным извозчиком».

Много лет спустя поэт Николай Грибачев посвятил самолету Антонова стихи.

Аэродром скрипуч, морозен, бел,

Ан-2 почти до сердца задубел,

Коротенькие поджимая лыжи

Под желтый в сизом инее живот,

Старается он меньше стать и ниже,

Поскольку утро вьюжится и жжет.

Ах, как ему не хочется, наверно,

Срываться с места, прыгать, брать разгон

Туда, где белооблачная пена

И скучный график трасс его и зон —

Не иловских, не туполевских, с гулом

Вонзающихся в синий звездопад,

А над оврагом и леском сутулым,

Над табунками придремавших хат.

Но что поделать? Люди год от года

Спешат, спешат, — все горячей дела, —

И он, простой, как сельская подвода,

Гудит, жует у ветра удила…

Уют в нем мал. Тепла совсем немного.

Ни стюардесс, ни иностранных дам.

Здесь режутся в «козла» и в «подкидного»,

Пристроив на колени чемодан,

Прилаживаются к домашней снеди,

А то и стопку выхлещут тайком,

Склоняясь к доверительной беседа

При подходящем случае таком…

Пылит снежок. Березовые гривы

Проносятся у самого крыла,

Маячат над озерными обрывами

Беззвучные стогов колокола.

И мне опять под фырканье мотора

Покоя дума не дает одна:

Как время вскачь уносится, как скоро

Вчерашняя стареет новизна.

Как все, что вечным так недавно мнилось

Само и для себя, не напоказ,

Преобразилось и переменилось,

Переменило и меняет нас!

«Воздушная сельская подвода» Антонова действительно многое переменила в укладке районных будней. В «Известиях» была рассказана история: старуха купила в соседнем селе козу, а домой повезла ее на Ан-2. Вот ведь как!

Только не всем похож самолет Антонова на сельскую подводу — у него есть сердце. Это двигатель АШ-62, созданный еще до войны Аркадием Дмитриевичем Швецовым.

Пока Ан-2 летал по малым трассам, нельзя было не подумать и о «парадном выезде». Аэрофлот ждал такую машину, которая бы покрывала дальние расстояния и обеспечивала пассажирам полный комфорт.

В начале пятидесятых годов правительство поставило эту задачу перед Ильюшиным и Швецовым.

Аркадию Дмитриевичу приходилось работать со многими конструкторами самолетов. Иногда это было эпизодическое содружество, иногда длительное. Целая полоса жизни — все довоенные годы — у него связана с Поликарповым, военное время — с Лавочкиным. Теперь ему пришлось работать с Сергеем Владимировичем Ильюшиным.

Внешне они были полной противоположностью: невысокий, чуть сутулый Ильюшин и высоченный, юношески стройный Швецов. Но что внешность? Эти разные с виду люди во многом походили друг на друга: оба исключительно скромные, даже застенчивые. И оба удивительно прозорливые.

Задание правительства Ильюшин и Швецов восприняли со всей ответственностью. В их конструкторских бюро все было подчинено скорейшей разработке новых проектов.

Они начинали не на пустом месте. На трассах Аэрофлота уже несколько лет курсировал пассажирский Ил-12 с двигателем АШ-82. Свою машину Ильюшин спроектировал в конце войны и выбрал для нее двухрядную звезду Швецова. Опыт содружества у них был, но теперь от конструкторов ждали такой самолет, который бы не уступал пассажирским машинам именитых зарубежных авиакомпаний.

Время не ждало, конструкторы были ограничены жесткими сроками. Но огромный опыт подсказал им кратчайший путь к цели.

Ильюшин решил модифицировать свой Ил-12. Его выпускали серийно уже несколько лет, и конструктору предстояло ответить делом на «рецензии» летчиков, заводских специалистов и пассажиров. Это далеко не просто, но все же проще, нежели создавать совсем новую конструкцию. Модифицированный самолет куда быстрее попадает с завода на аэродром.

И Швецов пошел по пути модификации. На основе своей двухрядной звезды он спроектировал тысяча девятисотсильный мотор АШ-82Т. Форсированный режим двигателя с турбокомпрессором прибавил ему мощность.

Настал день, когда новый пассажирский лайнер Ил-14 поднялся в воздух. Это был двухмоторный моноплан с низкорасположенным крылом. На его борту размещалось тридцать два пассажира и свыше полутонны багажа. Множество похвал вызвала надежность машины: она могла продолжать полет при остановке одного из двигателей, имея при этом запас мощности для набора высоты до трех тысяч метров.

Ил-14 был начинен самоновейшей техникой: радиоаппаратурой, приборами для самолетовождения в сложных метеорологических условиях, автопилотом, осветительными средствами, противообледенителями. Но главное — скорость полета и дальность. Самолет развивал более четырехсот километров в час и мог покрыть расстояние около трех тысяч трехсот километров.

Миллионам воздушных пассажиров полюбились эти отличные машины. Они пересекали на них всю страну — от Бреста до Владивостока и от Петрозаводска до Баку. И одним только словом оценивали Илы с швецовскими двигателями: великолепно!

«Самые надежные пассажирские машины своего времени, способные летать и над дышащими жаром пустынями и над льдинами Ледовитого океана», — так писали в те дни газеты.

На Илах наша страна вышла на международные авиалинии.

Задание правительства было выполнено.

5

В Пермь на новом Иле прилетел Маресьев. Тот самый, о котором «Повесть о настоящем человеке». Дни у него были расписаны буквально по минутам: утром — на завод такой-то, днем — к офицерам местного гарнизона, вечером — к студентам университета… Знаменитый летчик, совершивший один из самых ярких подвигов в годы войны, повсюду был желанным гостем.

С нетерпением ждали Маресьева и в КБ. Здесь его считали, что называется, своим: ведь он заслужил звание Героя, летая на истребителе с двигателем Швецова.

Однажды утром Аркадию Дмитриевичу доложили: сегодня Маресьев приедет в гости, он выкроил два-три часа.

— Сегодня? — забеспокоился Швецов. — А мы успеем подготовиться?

Конструкторы взяли все заботы на себя. Им тоже хотелось хорошо принять дорогого гостя. И все получилось как нельзя лучше.

Много лет спустя Алексей Петрович Маресьев вспоминал:

«Мне довелось летать на многих самолетах-истребителях с поршневыми двигателями. Так сложилось, что в большинстве своем это были самолеты с двигателями Аркадия Дмитриевича Швецова.

Первая встреча моя с Аркадием Дмитриевичем была заочной. Я летал на истребителе И-16, который был оснащен превосходным двигателем АШ-62.

И вторая встреча со Швецовым оказалась заочной. Это было уже во время войны, после того, как я перенес тяжелое ранение и стал летать на истребителе Лавочкина с двигателем АШ-82ФН. Мощная двухрядная звезда Швецова сделала эту машину исключительно маневренной, скоростной, надежной.

А вот третья встреча была уже очной.

В один из дней моего пребывания в Перми я встретился с коллективом конструкторского бюро, где работал Швецов. Вполне понятным было мое желание повидать Аркадия Дмитриевича.

Мы встретились. Я увидел высокого, седеющего человека, который в первое мгновение показался мне хмурым. Но едва мы обменялись несколькими фразами, как я попал в плен его обаяния. Это очень простой, скромный, доброжелательный человек. Он много говорил о будущем авиации, но ни словом ни обмолвился ни о своих двигателях, ни о себе.

Мне захотелось поблагодарить Аркадия Дмитриевича за его прекрасные двигатели, и я сказал несколько слов. Аркадий Дмитриевич смутился и поспешил переадресовать мои слова товарищам по конструкторскому бюро…»

Неукротимый дух Маресьева произвел на Аркадия Дмитриевича неизгладимое впечатление. Это была встреча с мужеством, и для впечатлительной натуры Швецова она не прошла бесследно. Ему уже было под шестьдесят, но он словно помолодел, стал еще бодрее, энергичнее.

Этот внезапный прилив сил оказался на редкость благотворным. В КБ завершалась работа над проектом сверхмощного двигателя, одновременно создавался проект двигателя с редуктором для вертолета и сверх того пришло время для работы над реактивным двигателем. Душою всех этих дел, естественно, был Швецов, и ему была необходима двойная, тройная человеческая энергия.

Гениальный Лебедев, открывший и измеривший давление света на твердые тела и газы, записал как-то в своем дневнике: «Обилие мыслей и проектов не дает мне спокойного времени для работы: кажется, что то, что делаешь, уже сделано, а народившееся важно, важнее предыдущего и требует наискорейшего выполнения — руки невольно опускаются, и происходит толчея, и результаты, вместо того, чтобы сыпаться дождем, не двигаются с места».

Аркадию Дмитриевичу был чужд «простой» энергии. Не имея возможности заниматься тем, чем хотелось бы, он занимался тем, что было нужно, «отодвигал» нахлынувший замысел, чтобы довершить начатое. И это не было заблуждением, иначе не смог бы он столько успеть.

Но теперь были уже не тридцатые годы, когда главный работал «один во многих лицах». Прежние его ученики стали опытными конструкторами, он всецело мог на них положиться и доверял им как самому себе. Каждый из них стал как бы частицей его самого. Только с ними все ему было под силу.

Золотой народ! Молодой и непременно с большим будущим Соловьев, замечательно одаренные Эвич, Нитченко, Трубников, Цыцурин, Глушенков, Ступников, Ожиганов, Беляев, Ганжа… С ними любое препятствие не препятствие, а так, бугорок.

Нет, не одними моторами может гордиться он, Швецов. Не меньшая его гордость — коллектив КБ. Школа!

Успешно прошел испытания двигатель АШ-2. Четырехрядная звезда, воздушное охлаждение, мощность 4500 лошадиных сил. 4500!

А первый двигатель семейства АШ имел мощность 100 лошадиных сил.

6

В самом конце пятьдесят первого года в КБ выдались дни, которые можно было бы назвать неуклюжим словом «межпроектье». Конструкторы завершили работу над очередным проектом, предстояло новое задание, но они все еще жили тем, законченным, то и дело возвращались к нему в разговорах, не избегая, впрочем, и разговоров на вольные темы. Тут-то и воскликнул кто-то: «Братцы, ведь скоро шестидесятилетие главного!»

С этого все и началось.

Давая волю своей фантазии, конструкторы строили планы юбилейных торжеств, обсуждали программу банкета, замышляли всевозможные выставки, фотоальбомы, состязались в написании приветственных адресов. Предложения сыпались как из рога изобилия. Старшие безжалостно отсеивали «заумь» молодых, привносили степенность в их пылкие замыслы. Молодые спорили до хрипоты, но уступали. Они знали, что главный не терпит тарабарщины.

Никак не верилось, что вечно загруженный и неутомимый главный вплотную приблизился к рубежу, за которым для многих начинается старость. Если можно человека сравнить с мотором, то Аркадий Дмитриевич чем-то напоминал свой старый и всегда молодой М-11. Добрая четверть века минула с той поры, когда этот двигатель впервые принял нагрузку. За эти годы, подобно августовским зарницам, вспыхивали и гасли названия многих моторов, а М-11 оказался истинным долгожителем. Не случайно авиаконструктор Яковлев уже после войны выбрал его для своего спортивного самолета. И отличная получилась машина: летчик-спортсмен Николай Кузнецов установил на ней новый мировой рекорд средней скорости полета…

Выходит, дело не в возрасте двигателя, а в его конструкции. Не так ли и с человеком?

И так, и не так. — Конструктор модифицирует, обновляет двигатель, а кто обновит его самого? Никто. Говорят: бог создал человека, но не придумал для него запасных частей. А ведь все имеет предел…. Впрочем, об этом никому не хотелось думать, казалось, что пока будет существовать КБ, будет здравствовать и Швецов. В суетную юбилейную пору люди мысленно не забегают дальше предстоящего торжества.

Из газет:

«За выдающиеся заслуги в развитии авиационного моторостроения и в связи с шестидесятилетием со дня рождения Генеральный конструктор Швецов Аркадий Дмитриевич награжден орденом Трудового Красного Знамени».

И сразу хлынул поток приветствий. Юбиляра поздравляли Президиум Верховного Совета СССР, министерства и ведомства, конструкторские коллективы, авиационные заводы, воинские части, научно-исследовательские институты, колхозы, вузы, театры…

Телеграммы. Письма. Адреса…

От конструкторского коллектива Туполева… Это он в содружестве с Швецовым создал первоклассные бомбардировщики.

От конструкторского коллектива Лавочкина… Это он вместе с Швецовым дал один из лучших истребителей времен второй мировой войны.

От конструкторского коллектива Антонова… Это он совместно с Швецовым выпустил на малые трассы «воздушную сельскую подводу».

От конструкторского коллектива Ильюшина… Это он с помощью Швецова построил первоклассные для своего времени пассажирские лайнеры.

От конструкторского коллектива Яковлева… Это двигатель Швецова дал жизнь первому серийному самолету конструктора.

Приветствия читались как страницы необыкновенной, удивительной жизни, вместившей в себе всю историю советской авиации. И как бы подытоживая то, о чем уже сказали другие, к юбиляру обращался его коллега Микулин, который наблюдал первые шаги Швецова в новорожденном КБ.

«Глубокоуважаемый Аркадий Дмитриевич!

Сердечно поздравляем Вас в связи с 60-летием со дня рождения, как одного из крупнейших конструкторов в области авиационного моторостроения.

Развитие авиационного дела в нашей стране теснейшим образом связано с Вашим именем. Моторы семейства АШ, начиная с построенного Вами 25 лет назад АШ-11, сыграли большую роль в оснащении авиации нашей Родины и в разгроме врага на всех фронтах Великой Отечественной войны. Ваши работы по созданию авиационных моторов по заслугам отмечены правительственными наградами и удостоены премий.

Горячо поздравляем Вас, глубокоуважаемый Аркадий Дмитриевич, в день Вашего юбилея, желаем Вам доброго здоровья и многих лет дальнейшей плодотворной деятельности на благо нашей любимой Родины».

Этот огромный наплыв людского уважения и добрых чувств глубоко тронул Швецова. Он читал телеграммы, и сердце полнилось счастьем оттого, что жизнь подарила ему столько тепла. Сейчас он не думал о том, что строки приветствий были данью восхищения его многолетней плодотворной работой.

Аркадий Дмитриевич вообще жил устремленным вперед. Подобно каждому человеку, он переживал неудачи и радовался успехам, но неизменно рассматривал текущий день, как начало дня завтрашнего. Великий дар смотреть на свой труд из будущего помогал ему опережать время, вливал творческое вдохновение. Наверное, потому такими долговечными оказались его моторы.

Что поддерживало устремления Швецова? Нет, не жажда славы и всеобщего признания. Пожелай он славы, ее достало бы и от одного М-11, созданного еще на заре его конструкторской деятельности. Как истинный талант, Аркадий Дмитриевич был одержим страстью созидателя, которая не оставляет места унынию и неверию, а ведет только вперед. Наверное, поэтому творческая зрелость счастливо сопутствовала ему всю жизнь.

И вот шестидесятилетний человек идет к людям, которые хотят разделить с ним его праздник. Он знает наперед, о чем они будут говорить. Они непременно вспомнят, что у него есть золотые часы, на крышке которых выгравировано: «Первому конструктору первого советского авиамотора тов. Швецову». Затем они скажут, что эти часы были первой наградой, а сейчас он — Герой Социалистического Труда, награжден пятью орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени, орденами Кутузова первой степени и Суворова второй степени и четырьмя медалями. Скажут еще, что он депутат Верховного Совета СССР, Генеральный конструктор авиационных моторов, генерал-лейтенант и доктор технических наук. Обязательно напомнят, что четырежды отмечен высшими государственными премиями…

Люди сами придумали ритуал юбилейных торжеств. С трибуны считается непринятым говорить о юбиляре, не коснувшись его регалий. Но почему же он, виновник торжества, думает о другом?

Перед сияющим огнями заводским Дворцом культуры Аркадий Дмитриевич замедлил шаг. Ему отчетливо вспомнился зимний день 1937 года: встреча с товарищами после получения первого ордена, жизнерадостный Чкалов, собиравшийся облететь «шарик», громкоголосая толчея, направляющаяся на торжество в деревянный клуб… Тогда они не могли вместиться в клубе и митинговали прямо перед заводом. И кто-то с беспрекословной уверенностью сказал: «Дайте срок: будет свой дворец, все будет!»

Пришел этот срок! Нет и в помине того старого деревянного клуба. Вместо него широко развернул каменные плечи высокий дворцовый фасад, сверкающий электрическими огнями. Кругом великолепные дома. Кажется громче дышит могучий организм завода. Все изменилось, стало значительней, лучше, богаче. Как солнце в капле воды в этих переменах отражается жизнь всей страны. А то ли еще будет впереди!

Ради всего этого стоило жить! Стоило прожить полуголодную студенческую юность, при свете керосиновой лампы до ломоты в висках просиживать над первыми проектами, поднимать огромный завод, испытывать нечеловеческое напряжение военных лет, вырастить и продолжать вести огромный конструкторский коллектив, «поднимать» небо. Стоило!

И Аркадий Дмитриевич шагнул через порог дворца, навстречу друзьям, навстречу своему празднику.

На следующий день все пошло своим чередом.

7

Вспоминает жена Швецова:

«По заданию „Литературной газеты“ в творческую командировку приехал писатель Александр Бек. Аркадий Дмитриевич с интересом читал „Волоколамское шоссе“, ему нравился Бек как писатель, но он не хотел, чтобы о нем писали при жизни. „Ведь из меня сделают икону, а я человек с недостатками“, — говорил он. В „Литературной газете“ появилась большая статья Александра Бека: „Ваш корреспондент потерпел неудачу“».

Каким предстал Аркадий Дмитриевич перед писателем?

«Он покраснел, неловко что-то буркнул…»

«Он настолько погружен в свое дело, что всякое переключение в иную ситуацию, особенно в такую, требует от него усилия, вызывает юношескую, природную застенчивость…»

Однако это не смутило опытного Александра Бека. Представившись, он изложил цель своего приезда.

«— Что же вы от меня хотите?

— Попрошу, если вы позволите, уделить мне время для беседы.

— Сколько же вам нужно?

Я рискнул сказать с запросом:

— Два-три вечера, часа по полтора.

— И этого вам будет достаточно?

— Конечно. Ведь я пишу небольшую вещь.

— Значит, чтобы создать небольшую вещь, можно не так глубоко понимать предмет?

Я не нашелся, что ответить».

Разговор закончился так:

«— Нет, не пишите, — сказал он, — очень вас прошу. Вы же не моментальный фотограф».

Аркадий Дмитриевич был весь в этих словах. Для него не существовало небольших дел. Настраивал ли он дома свой рояль, давал ли математическое решение нового двигателя, — в любое дело он погружался с головой, отдавался ему без остатка.

Так было и летом пятьдесят второго, когда КБ получило совершенно непредвиденное задание.

Аркадия Дмитриевича вызвали в Кремль и поручили спроектировать двигатель для вертолета. Определили жесткие сроки и сказали: мы отстаем в области вертолетостроения, крепко отстаем, и задача состоит в том, чтобы преодолеть отставание.

Предстояло работать в паре с известным конструктором вертолетов Михаилом Леонтьевичем Милем. С одной стороны, это облегчало дело, так как можно было опереться на большой опыт Миля, но, с другой стороны, надо было дать такой двигатель, который бы удовлетворил взыскательным требованиям маститого конструктора.

У Миля был готовый проект двенадцатиместного одномоторного вертолета, его он и взял за основу будущей машины. Швецов, чтобы не отстать, тоже обратился к прежним своим проектам. Выбор пал на АШ-82, но его предстояло выпустить в совершенно новом варианте.

Аркадий Дмитриевич, естественно, знал каждый винтик в своем моторе. Но тут таилась и определенная трудность: все казалось устоявшимся, не подлежащим переделке. Надо было переломить себя, взглянуть на свое творение новыми глазами. И это ему удалось в полной мере.

Из газет:

«Вертолет Ми-4 проложил в московском небе самую короткую и самую необычную трассу. Поднявшись с вертолетной станции, расположенной на Ленинградском проспекте, он через двенадцать минут мягко опустился на крышу нового почтамта, построенного у Казанского вокзала…

Здесь же на крыше состоялась пресс-конференция. Ее вели Генеральный конструктор М. Л. Миль и начальник Главного почтового управления Министерства связи О. К. Макаров. Они рассказали, что вертолеты будут доставлять сюда из подмосковных аэропортов почту, которая отправится затем по железной дороге в Среднюю Азию и на Урал».

«С дрейфующей станции „Северный полюс-14“ поступила радиограмма: льдина раскололась, размеры ее уменьшаются. После изучения ледовой обстановки было принято решение эвакуировать станцию.

Авиатор Виктор Валевич благополучно опустил свой Ми-4 на льдину. За несколько рейсов он перебросил на близлежащий островок зимовщиков и научное оборудование».

«Татьяна Руссиян и Галина Расторгуева на вертолете Ми-4 достигли высоты 7150 метров. Это мировое достижение превышает более чем на 1200 метров рекорд, установленный американкой Д. Дагерти».

На вертолетах Ми-4 стояли двигатели АШ-82В.

8

Кабинет главного закрыт. Секретарь на все вопросы односложно отвечает:

— Болен.

Его осаждают:

— Что-то серьезное? Надолго? Что говорят врачи?

В ответ спокойное:

— Ничего опасного, видно, переутомление. Завтра-послезавтра выйдет.

Назавтра Аркадий Дмитриевич опять в КБ.

9

Каждая минута у главного на счету. Работа ведется одновременно по нескольким проектам, и КБ загружено так, что подчас кажется, будто пора поршневой техники вовсе и не уходит, а, наоборот, наступил «поршневой ренессанс», которому ни конца, ни края. Аэрофлот атакует: нужны пассажирские и транспортные самолеты, нужны вертолеты…

И все же что-то незримо меняется в КБ. Настроения, что ли?

Молодые конструкторы буквально бредят новой техникой. Они не дождутся дня, когда засядут за проекты реактивных двигателей. Их нетерпение ни для кого не секрет, как не секрет и то, что по новой технике у КБ нулевой задел.

Неужто ошибся главный, думая о будущем КБ после войны? Верно, ему не довелось первым осваивать реактивную технику. Но что из того? Его люди и он сам все эти годы не сидели сложа руки. Да, они проектировали поршневые двигатели, но не благодаря ли этому другие КБ имели возможность заниматься двигателями реактивными?

Кто в проигрыше? Трудно сказать.

Кто в выигрыше? Авиация.

Когда речь идет о прогрессе, не до престижа отдельных личностей. Цандер — лучший тому пример. В тридцать втором году он создал группу изучения реактивного движения — ГИРД. Эти четыре буквы расшифровывали еще и так: группа инженеров, работающих даром. Так оно и было: превыше всего люди ставили идею. Не это ли помогло им построить первую советскую ракету на жидком топливе?

Цандер не принимал участия в этой большой работе, его уже не было в живых. Ракету построили его ученики. Но что из того? Течение прогресса не изменилось.

Незабываемый Фридрих Артурович… Как он мечтал о времени, когда его идеи нагрянут на какой-нибудь завод! Как он был благодарен Швецову за то, что получил возможность работать над своими проектами! И что бы он сказал, узнав, что почти три десятка лет спустя коллектив Швецова на пороге осуществления его, Цандера, идей?

Сколько в жизни неожиданных поворотов! Вскоре после войны Аркадий Дмитриевич получил письмо от жены Цандера. Оно было полно горечи:

«После смерти мужа ЦС Осоавиахима совместно с Наркоматом обороны организовал траурный вечер в Политехническом музее, на котором по докладу проф. В. П. Ветчинкина было вынесено постановление об увековечении памяти мужа.

Прошло 2–3 месяца, постановление было положено под сукно…»

Много московских кабинетов пришлось обойти Швецову. В одних он появлялся как депутат, в других — как Генеральный конструктор, в третьих — как доктор наук…

Решающее слово сказала сама жизнь. Один за другим взмывали в небо реактивные самолеты Микояна, Яковлева, Лавочкина. Это было лучшим памятником великому инженеру, «работавшему даром».

Теперь и он, Швецов, наконец, сможет поработать на новом поприще. В опытных цехах сразу после войны был заложен реактивный двигатель большой тяги. Мало-мальский опыт есть. Но это только начало. Надо будет обстоятельно разработать план перехода КБ на новую технику. Это время не за горами.

Скорее в Москву! Обо всем договориться, все решить — и домой, за дело!

Вот только бы здоровье не подвело…

10

Вспоминает жена:

«В начале 1953 года мы приехали в Москву. Аркадий Дмитриевич угасал на глазах, но ни на день не прекращал работы. Бодрился и обещал, что как только выполнит задание, поедет отдыхать и даже наметил приблизительный срок…»

Утром девятнадцатого марта Аркадий Дмитриевич был в министерстве, потом приехал на дачу…

Телефонограмма в Пермь:

«Сегодня скончался Аркадий Дмитриевич Швецов. Гроб с телом будет установлен в здании министерства…»

Мартовская Москва прощалась с Аркадием Дмитриевичем Швецовым скорбно и мужественно, как прощаются с погибшими солдатами. Отдать последний долг человеку, посвятившему Родине всю силу ума и жар сердца, пришли тысячи людей, знавших и не знавших его, но одинаково хорошо понимавших тяжесть утраты.

В почетном карауле стояли его собратья по труду — прославленные конструкторы, создатели замечательных моторов, выдающиеся советские асы, друзья, с которыми он делил невзгоды и радость.

Троекратный ружейный залп огласил Новодевичье кладбище, принявшее на вечный покой Человека. И в эти мгновения в голубеющем весеннем небе пронеслась краснозвездная птица, и песня ее стального сердца звучала гимном большой, яркой, неповторимой жизни.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Портреты больших людей дорисовывает время. Это самый чуткий и беспристрастный художник, только ему дано не ошибаться. Если же с годами портрет останется недописанным, — велик ли был человек?

Давно уже нет в живых Аркадия Дмитриевича Швецова, но след, оставленный им на земле и в небе, не затерялся. Люди помнят его, они благодарны ему.

В призаводском сквере высятся на гранитных постаментах бюсты Орджоникидзе и Швецова. Первый напоминает о человеке, который по-ленински горячо и напористо создавал промышленность авиационного моторостроения, второй — о человеке, который трудом своим умножил ее славу.

Каждый день здесь проходят конструкторы и рабочие, торопясь в КБ, где их ждут новые проекты, эксперименты, поиски. С портретов на них смотрят знакомые добрые и внимательные глаза учителя, которые, кажется, подбадривают и зовут вперед.

Сотни юношей и девушек учатся в моторостроительном техникуме — он носит имя Аркадия Дмитриевича Швецова.

Растут дома на одной из улиц города, приезжают новоселы, и почтальоны приносят им письма по новым адресам: «Улица Швецова…»

Многие люди с глубоким уважением останавливаются перед бюстом человека, еще при жизни заслужившего право на почетное место в Центральном музее авиации и космонавтики.

Создается фильм «Генеральный конструктор», хорошо, если бы в съемках принял участие Михаил Михайлович Громов! Телефонный звонок, короткий разговор… И вот всемирно известный летчик, прославленный воздушный командарм, кавалер Золотой Звезды под номером восемь идет через всю Москву, чтобы с экрана сказать людям о Швецове. Память уносит его в далекий 1928 год, на Центральный аэродром, и он говорит:

— Советская авиация безмерно благодарна Аркадию Дмитриевичу: его двигатель дал жизнь самолету У-2, на котором прошли первоначальное летное обучение многие поколения советских авиаторов — от первых пилотов до космонавтов. Имя Швецова принадлежит истории.

Знаменитый Маресьев после войны стал видным общественным деятелем, одним из руководителей Советского комитета ветеранов войны. У него ни минуты свободного времени: встречи, приемы, лекции, зарубежные командировки. Но он тоже хочет сказать о Швецове. Только вот когда? Хорошо бы завтра. Нет? В таком случае он постарается перенести поездку в Италию.

В условленный день Алексей Петрович у себя в кабинете. Он в темном костюме, на котором поблескивает звезда Героя. Таким его видел Швецов.

— Двигатели Аркадия Дмитриевича, — говорит Маресьев, — пережили своего творца. Они живы и сейчас, в век реактивной авиации и освоения космоса. Завидное долголетие! Но еще более долгая жизнь в памяти народной суждена самому конструктору…

Общественность Перми решила создать книгу о трудовом подвиге своих земляков в годы минувшей войны. С кем посоветоваться? Конечно, с Гусаровым, ведь в ту пору он возглавлял областную партийную организацию. И вот снова Москва, здание Совета Министров РСФСР, скромный кабинет… Выслушав гостя, Николай Иванович говорит:

— Особенно следует выделить роль Аркадия Дмитриевича Швецова. То, что он сделал, хватило бы на множество людских жизней. Это был выдающийся конструктор и настоящий советский патриот…

Швецов и сегодня с нами. Поднимаются в небо Ли-2, Ан-2, Ил-14, вертолеты с его двигателями. Андрей Николаевич Туполев создает аэросани-амфибию и ставит на них мотор Швецова…

Аркадий Дмитриевич жив в своих учениках, которые работают по всей стране и сегодня строят реактивные двигатели мирового класса. Павла Александровича Соловьева помните? Ныне он глава конструкторского бюро, профессор, доктор технических наук, Герой Социалистического Труда, его имя известно всему авиационному миру.

— То, что жизни Аркадия Дмитриевича Швецова не хватило на реактивные двигатели, — говорит профессор Соловьев, — не означает, что он не причастен к нынешним грандиозным успехам отечественной авиации. И если можно сравнить нашу авиацию с неким величественным зданием, то Аркадий Дмитриевич был тем славным мастером, который закладывал фундамент и возводил стены. Его товарищи и ученики продолжают начатое им дело.

Фотоиллюстрации

А. Д. Швецов в период создания двигателя М-11. 1927 год.

Золотые часы — подарок Госавиатреста.

1934 год. На Пермский моторостроительный завод прибыл Серго Орджоникидзе.

Незадолго до Великой Отечественной войны А. Д. Швецов побывал на авиационных заводах Германии.

Пермские моторостроители увеличивали выпуск двигателей Швецова.

Заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР А. Е. Бадаев вручает А. Д. Швецову знаки отличия Героя Социалистического Труда. 1942 год.

Дорогие награды…

Конструктор любил «поговорить» с деталью.

100-сильный М-11.

1600-сильный АШ-82.

С учениками.

Николай Иванович Гусаров.

Анатолий Григорьевич Солдатов.

Здесь сходились все нити управления крупнейшим конструкторским центром.

Иван Петрович Эвич.

Владимир Степанович Нитченко.

В президиуме конференции АН СССР по изучению производительных сил Западного Урала. На переднем плане: А. Д. Швецов, Н. И. Гусаров и академик И. П. Бардин.

На даче.

У кульмана.

Когда-то здесь было реальное училище, теперь — моторостроительный техникум.

Раздумье…

Памятник Аркадию Дмитриевичу Швецову на Новодевичьем кладбище в Москве.

Бюст А. Д. Швецова работы скульптора З. М. Виленского.

Павел Александрович Соловьев.

В Перми…

Михаил Михайлович Громов: «Имя Швецова принадлежит истории…». Кадр из документального фильма Пермской студии телевидения «Генеральный конструктор».

Алексей Петрович Маресьев: «Двигатели Аркадия Дмитриевича пережили своего творца. Они живы и сейчас, в век реактивной авиации и освоения космоса». Кадр из документального фильма Пермской студии телевидения «Генеральный конструктор».

1

После XX съезда партии старый коммунист, четырежды орденоносец И. И. Побережский был полностью реабилитирован.

2

3

После этого двигателям А. Д. Швецова был присвоен индекс АШ — «Аркадий Швецов».