Пролог

По лесу быстро шел молодой мужчина. Интересный мужчина — сильный, красивый и… счастливый, судя по улыбке, блуждающей на его губах.

День клонился к вечеру, и поэтому он спешил — спешил увидеть… задохнуться от счастья, утонув в синем взгляде. Спешил договориться с ее родней — застолбить, захватить, не дать ей другого выбора, получив согласие на замужество, утвердив мечту сделать ее когда-нибудь своей. Когда она немного подрастет, повзрослеет… полюбит его так же невыносимо сильно, как он — первый раз за почти тридцать прожитых лет.

Забылись все те, кто когда-то делил с ним постель, кого не воспринимал иначе, как временное развлечение, кого смертельно оскорбил и обидел, сделав несчастными, потому что не ценил… не любил.

Он со странным для мужчины извращенным наслаждением представлял этот год совсем без женщин в своей постели. Предвкушал мечты только о ней, тоску о ней, желание быть только с нею. Не узнавал самого себя — за этот месяц разрешил себе только конец косы подержать в своих руках, да к ее руке прикоснуться. Ощущал хрупкой драгоценностью, задыхался от невыразимой нежности, терялся от непривычного беспокойства за нее, от постоянного желания опекать и защищать — эту нежную юную девочку, почти ребенка.

И жаркое мужское желание просыпалось не рядом с нею — нет. Потому что это было бы почти святотатством. Это случалось ночами, когда он в одиночестве представлял какой она станет через год… когда станет его, когда уже можно будет… Он будет ждать, он сможет… хочет этого. Она стоила того.

В лесу стремительно темнело, подул ветер… Из глубины влажной лесной поросли, на исчерченную корнями деревьев поверхность лесной тропинки, потянулись языки тумана… Он оглянулся — не узнавал это место… дорожка была не та — гораздо уже, более сырая и неровная. Паники не было — он был воином, выпутывался и из более сложных ситуаций, а сейчас просто запутался в переплетении тропинок возле поселка… замечтался…

Мужчина улыбнулся, прижал руку к груди, прикоснувшись к припрятанному под рубахой плату замужней женщины — обязательному подарку невесте при сговоре, и заспешил, заторопился, стараясь сориентироваться, сократить путь… Почти бежал уже, ни в коем случае не собираясь останавливаться, а уж тем более — возвращаться назад.

В какой-то момент он оступился, начал падать… тело сгруппировалось, поворачиваясь в воздухе, чтобы упасть на бок, всем телом, с последующим переворотом, гасившим инерцию — как при падении с коня в бою. И послышался тягучий глухой всплеск — густая болотная грязь легко подалась под тяжелым телом, почти мгновенно приняв в себя. Страх гибели взорвал мозг, затопил сознание. Тело отчаянно сопротивлялось смерти, бунтовало, боролось — жить! Так хотелось жить…!

Последний, желанный глоток воздуха пополам с грязной жижей, ужасное понимание неминуемой гибели и последнее, что осознал мозг — светлая женская фигурка перед глазами… простоволосая, потерянная, одинокая… Кирана?..

ГЛАВА 1

Дом, в котором жила наша семья, находился не в самом поселении Переход, а в лесу. Поселковая община когда-то выкупила его для нас у лесника. Это был совсем небольшой бревенчатый домик в две комнатки, но его вполне хватало. На тот момент мы рады были любой крыше над головой. К тому же — это жилье нам щедро подарили, дав возможность талантливой ведунье немедленно заняться своим ремеслом, не отвлекаясь на бытовые неудобства.

Дело в том, что в этом поселке не стало лекарки, а наша семья как раз искала место для постоянного проживания, вот и поселились тут — в лесной глуши, неподалеку от границы. Бабушка знала, как лечить людей, умело гадала, глядя в дежу с водой, силу трав понимала. В нашей семье издавна передавали дочерям это умение.

Меня к принятию ведовского дара не готовили, потому что особых способностей к волшбе я не унаследовала. А травы и так знала, каждый день или заготавливая их, или наблюдая за приготовлением целебных снадобий. Ну и за тем, конечно, как бабушка лечила ими людей. Она готовила себе на смену маму, а заодно и мою старшую сестру — Милу.

Так мы и жили долгие годы — бабушка своим умением зарабатывала нам на жизнь, мама и сестра ей помогали. А я, как самая младшая, была на подхвате — работала по дому и в огороде, училась в поселковой школе, готовилась к будущему замужеству.

За мужа у нас отдавали с шестнадцати лет. Так рано выскакивать замуж я не собиралась, но на посиделки меня стали отпускать сразу после окончания школы. У сестры был уже парень, они встречались почти полгода. И ходила она туда только из-за меня — чтобы присмотреть первое время.

В тот субботний вечер мы с ней опять должны были пойти в дом, где в этот раз собиралась поселковая молодежь. Приготовили все для рукоделия, взяли кувшин с напитком, который я особенно вкусно готовила — с сушеными ягодами, фруктами и травами. Обе принарядились, заплели косы с лентами, одели бусы. Вскоре подошел ее парень, чтобы проводить нас через лес, лихо свистнул под окнами. Мила тихо засмеялась, кивнув на окно:

— Сколько раз ему говорила — не свисти, бабушке не нравится. Не слушает.

Бабушка крякнула, мама хмыкнула, а мы поспешили выйти во двор. Идти через лес было далековато. Вот так — вечером, я бы одна не рискнула. Хотя днем бегала по широкой натоптанной тропинке и не задумывалась ни о чем плохом. Бабушка сделала дорожку безопасной от всякой лесной живности. Просто вечером, когда подлесок утопал в тенях, а верхушки деревьев начинали тревожно шуметь под свежим ветерком и слышались звуки подступающей ночи, в лесу становилось неуютно.

В тот вечер на посиделки впервые пришли парни из новой смены столичной стражи. Воинов присылали из столицы на месяц, не отрывая мужчин на большой срок от семей. Жили они в общем доме, несли службу по охране нашего поселения, вершили суд вместе с Головой, если возникала такая необходимость. Проверяли и учитывали проходящие по тракту к границе и от нее торговые обозы.

Поселок был не очень большим, и присылали к нам всего шесть человек. При необходимости им помогали местные ребята, обучать которых воинскому искусству тоже входило в обязанности стражей. После месяца службы воины менялись, им на смену присылали других людей. Иногда они увозили с собой наших девушек — женились. Но были и неприятные случаи с невыполненными обещаниями и разбитыми сердцами. Поэтому к стражам относились немного настороженно. Хотя сильные, уверенные в себе и в основном симпатичные парни, конечно же, вызывали девичий интерес.

Не успели мы разложить свою работу, только расселись на лавках, как послышались мужские голоса, смешки, тяжелый топот. Само собой, все с ожиданием уставились на дверь. Местные парни переглядывались и ревниво хмурились.

Дверь распахнулась, и вошли четверо стражей. Все привыкли видеть их в воинской справе и при оружии, на конях. А сейчас они оделись в чистые вышитые рубахи с темными штанами, подпоясанными широкими кожаными воинскими ремнями, но были без оружия.

Первым вошел он. Как оказалось потом — старший новой смены. Черноволосый парень с темными внимательными глазами и небольшим шрамом на скуле. Высокий, с широким разворотом натренированных плеч, крепкими большими руками. Остальные подтолкнули его, остановившегося в дверях, и ввалились в помещение, здороваясь хором. Стояли, улыбаясь, и разглядывали девушек.

Хозяйка дома пригласила их присаживаться. Я не отрывала взгляда от того, кто вошел первым. Он, слегка прищурившись с темноты, обводил взглядом собравшихся девчат. Смотрел спокойно и уверенно, оценивая и выбирая к которой подсесть. Я отвела взгляд, посмотрела на девушек — с ожиданием и надеждой, с улыбками они смотрели на него.

Опустила голову, разбирая вышивание. Что-то это мне напомнило. Точно — на торжище бабушка так выбирала петуха нашим курам, как он выбирал — по-хозяйски, основательно. Наклонилась спрятать смешок, дрогнули плечи, коса свалилась на колени. Откинула ее за плечо. Кончик свистнул и стегнул по лицу сестру.

— Дарка, ты что? Осторожнее, — возмутилась она, потирая щеку.

— Извини, — смотрела я ей в глаза, стараясь не рассмеяться. Захотелось рассказать, почему мне весело. Быстро глянула на парня и потянулась к уху сестры. Только рот открыла… скосила глаза, заметив движение — рядом возникли начищенные сапоги. Подняла голову — на меня смотрел тот самый парень, который выбирал.

— Красавица, можно присесть возле тебя? — он самоуверенно развернулся и, не дожидаясь приглашения, присел радом.

— А я не разрешала, — шепнула я ему, поворачиваясь.

В ответ услышала такой же шепот: — А почему? Не понравился?

— Понравился. На посмотреть.

— А больше и не годен ни на что, думаешь?

— Ничего я не думаю — не успела еще подумать. Вечер можешь посидеть. А там видно будет.

— Думаешь, за вечер все про меня поймешь?

— Да мне незачем. Только не прогонять же тебя — позорить. Сиди уж, — наглела я.

Так мы и познакомились — его звали Велием. Каждые посиделки — вечерами, в третий и шестой день седьмицы, он сидел рядом со мной. Мы разговаривали, смеялись, шутили. Один раз даже станцевали, когда отмечали чье-то рождение, и хозяйка устроила танцы. Он танцевал и с другими, а мне было неприятно видеть его большие сильные руки на чужом стане.

Он меня заинтересовал. Думала о нем, засыпая. Удивлялась, что обратил внимание на меня — не самую красивую и еще толком не оформившуюся. Он слегка прикасался ко мне, помогая встать со скамьи, иногда играл кончиком косы. Прощаясь, задерживал руку в своих по-мужски твердых, мозолистых от оружия руках, легонько ее сжимая.

Провожать меня ему было нельзя — он еще не спросил разрешения у моих родных на это. Так что мы так и продолжали ходить на посиделки втроем — я, Мила и ее парень.

ГЛАВА 2

А потом случилась эта беда в моей семье — пропали мама и Мила. Ушли в летний лес за травами и не вернулись домой. Мы с бабушкой не особо и тревожились, пока совсем не стемнело. Хотя ближе к вечеру стали немного нервничать, выходили по очереди на крыльцо, прислушивались, ожидали. Потом бабушка тяжело опустилась на скамью и задумалась.

Дело в том, что провожая нас в лес, она каждый раз смотрела в дежу с водой. Просто опускала руки в воду, ждала, когда она успокоится, потом улыбалась и брызгала на нас:

— Идите, работницы, сегодня повезет вам.

Или говорила, что все в порядке, все путем будет. А то когда и не пускала, чтобы не вымокли под дождем. Этим утром она смотрела, как всегда, и обещала маме и сестре огромную удачу. Даже сама призадумалась — что они такое могли найти или кого встретить? По-любому — ничего плохого с ними случиться не могло, вода не обманула бы бабушку.

Мы ждали их всю ночь, потом день и еще ночь. Вода в деже показывала, что ничего лучше, чем то, что случилось с мамой и Милой и случиться не могло. Что все у них хорошо, ну — или будет. Я хоть под утро засыпала, а бабушка металась по дому из угла в угол, что-то шепча про себя, или надолго уходила в лес — советовалась. Возвращалась… ждала… На третий день мы пошли в поселок к Голове поселения.

Старший, выслушав нас, вызвал начальника стражи. Велий пришел не сразу, запыхавшийся, с влажными волосами. Улыбнулся мне, вопросительно посмотрел на бабушку. А потом стража искала наших родных до темноты. Не нашли… только принесли к нам в дом две корзины с увядшими травами да старый Милкин платок.

Отпечатки конских копыт на вытоптанной лужайке — вот и весь след. Если бы мы сразу кинулись за помощью, то можно было пойти вдогонку, а сейчас стражи прошли только до брода через речку Веснянку за дальним лесом, а дальше следы терялись. Скорее всего, похитители пошли по воде в сторону границы. Река была неглубокой. Дно твердым… песчаным.

На посиделки я больше не ходила. И к тоске по родным примешивалась тоска по парню, успевшему запасть в душу. С нашей первой встречи прошло почти три недели, и скоро он должен был уехать в столицу, а уж там у него точно отбоя от девиц не будет. Мне он ничего не обещал, ну посидел рядом да за руку подержал — дел то…

Бабушка раскидывала хитрые карты с изображением созвездий, гадала на шелухе и желтках. Опять уходила ночью в лес советоваться с Хозяином. Опять выходило что, что бы там ни случилось в лесу с мамой и Милой, случилось это к лучшему и ничего плохого их не ждет… Бабушка, в конце концов, угомонилась, притихла и будто смирилась с тем, что случилось. Рада была уже тому, что знала — обе живы и здоровы. Но сильно сдала, постарела и озаботилась моим обучением. Жаловалась, что ей не так много осталось, и она не успеет.

Приставила ко мне сопровождение — шесть светлячков. Днем они выглядели, как мелкие мошки, а ночью слабо светились зеленым светом. Мне приказано было высылать их вперед себя, куда бы ни шла. Они посмотрят дорогу впереди, а я увижу их зрением. Увижу и услышу. Буду знать, что ждет меня за поворотом, нет ли там опасности.

Вскоре ко мне зашла школьная подруга звать на посиделки. Передала привет от Велия. Бабушка отпустила, но настояла, чтобы за мной зашел отец подруги с ней самой — проводить через лес. И опять мы сидели рядом, опять он держал в руках мою косу и улыбался мне. Всматривался в глаза, обнимал взглядом. Что он во мне нашел? Удивлялась не только я, но и подруга, да все, кто нас знал. Вот это недоумение и проклятое любопытство и стало причиной всего…

Перед следующими посиделками я осталась ночевать в доме подружки. Поздним вечером мы с ней тихонько выбрались из дома и пробираясь задворками, оказались возле общего дома, в котором жили стражи. Я послала в открытое из-за жары окно своего светляка к Велию. Ждала почти до полуночи, слушая ненужные разговоры и, наконец, услышала:

— Велий, на кой тебе эта малолетка? С ней не получится ничего, говорят, что у нее бабка — веда. С этой не поиграешь и не бросишь. Найдет — уроет. Не боишься?

— Не боюсь. Я к ней перед отъездом схожу. Утром уеду.

— Ну, может, что и получится. Она с тебя глаз не сводит. Умеешь же, даже завидно.

— Поговори мне… много ты понимаешь. Моя она будет и ждать станет. Через месяц опять сюда попрошусь. Все решу. И больше не хочу этих разговоров — не ваше это дело.

Глазами светлячка я смотрела на него. Сильный, уверенный в себе, все распланировавший. Если бы не мое любопытство…Кто знает? Я тихо застонала, привалившись к уснувшей на траве подруге, злилась… Плохо было и обидно. Сдерживалась изо всех сил, чтобы не расплакаться.

Растолкала спящую подружку, зажав ей рот, чтобы не вскрикнула. Отправила домой, а сама, отозвав светляка, пошла домой по ночному лесу. Шла по дорожке и плакала, выплескивая из себя горе от потери мамы и сестры и от незаслуженной мною готовящейся подлости. И темноты не боялась сейчас совсем, и зверья лесного. Ввалилась в избу, упала к бабушке на постель.

Бабушка, маленькая и седая, в длинной ночной сорочке, вскинулась на кровати: — Тебя обидели?

— Не успели, бабушка… на душе тяжело.

— С душой мы разберемся… Спи, дите, спи. Утром поговорим.

Легкая сухонькая рука легла мне на голову, провела по волосам, расправила косы. Я уснула, обнимая ее, и проснулась только ближе к полудню. Глаза опухли… волосы сбились… Умылась, привела себя в порядок и рассказала все как есть. Бабушка качала головой, даже улыбалась невесело.

— Когда, ты говоришь, он уговаривать тебя придет? Послезавтра к вечеру? Они же тогда наутро уедут? Не переживай, я уж с ним сама поговорю…

— Не вздумай! Чтоб он понял, что я подглядывала и подслушивала? Не вздумай, бабушка! Я просто уйду из дому, чтобы не видеть его, или отведи его от нашего дома, чтобы дорогу не нашел.

— А я проучить хотела, на пользу ему пошло бы…

— Не делай ему ничего, пусть просто уйдет. Не вреди.

— Да за что ж ему вредить-то? Он тебе ничего плохого не сделал. И не собиралась я.

— Как не сделал? Ты чего? Не успел просто, вот и не сделал.

— Так за то, что еще не сделали, и не принято наказывать. А так-то он тебя просто жизни научил. Теперь ты знаешь, что с ходу верить нельзя никому и что люди разные бывают. А таких, как он, много, ой много-о. Молодой, красивый, девичьим вниманием избалованный. Да и друзья не осуждали его, может и еще какая поплачет тут после того, как они уедут… А давай-ка положу я на дорогу кленовый лист, чтоб тропу ему к нам перекрыть? Походит, походит да и плюнет — уйдет в столицу собираться. А ты не плачь больше о нем — не стоит того.

В тот вечер, когда Велий собрался ко мне, я сидела, как замороженная. Все застыло внутри, не осталось ни обиды, ни слез. Я и сама понимала уже, какая еще маленькая и глупая. Хорошо еще, что все обошлось. А обиду эту я забуду, переболею потихоньку. Хорошего бы помнила, а такого… постараюсь забыть.

ГЛАВА 3

Ранним утром нас с бабушкой разбудил стук в дверь. Я накинула на сорочку большую вязаную шаль и выглянула. Там стояли двое стражей в дорожной справе, при оружии и Голова поселения. Он и спросил:

— Велий у тебя?

— Вы что? Кто у меня?

— Велий. Он к тебе ушел вечером и не пришел до сих пор. Вот и спрашиваю — у тебя он?

— Голова, да ты совсем стыд потерял?! — заголосила бабушка за моей спиной, — ты в чем дите обвиняешь? Кто это про нее посмел сказать такое? Ты мое дите гулящей обозвал?

Она почти отшвырнула меня себе за спину. Стояла… смотрела, аж мне страшно стало.

— Я не сказал ничего такого, прости, если не так послышалось. Так он не приходил к вам?

— А должен был? Чего ему тут делать? Может, у какой бабы в поселке поищешь? А ты к дитю с этим врываешься, старый дурень.

Вперед вышел один из стражей. Помялся, подбирая слова:

— Мы сегодня выезжать должны были. Он не мог не вернуться в срок.

— А мы тут каким боком? — возмутилась опять бабушка.

— Он подарков набрал… плат… и вечером пошел к вам — свататься. Он поговорить хотел с вами о внучке. Полюбилась ему, в жены звать хотел. Договориться, когда сватов засылать, родителей привезти когда — знакомиться, — закончил он тихо.

— Не дошел, видать, — глухо проговорила бабушка, — зайди один сюда.

Парень вошел в сени, топтался у порога. Я сползла по стенке, да так и сидела, потерянно глядя на бабушку.

— Руку в дежу суй, — прошелестела она парню, — думай о нем, представь лицо его.

Посмотрела в устоявшуюся воду. Подошла ко мне, тяжело положила руку на голову. Голова закружилась, теряя сознание, услышала:

— Нету его живого. Ищите в болоте… с краю… там, где сосна кривая кольцом. Ты знаешь, где это…

Как выжила — не знаю. Провалялась в горячке несколько дней. Только возвращалась сознанием в мир, как бабушка опять милосердно отпускала в сон. Поила, давала время осознать, вспомнить — и опять усыпляла, увидев в глазах боль и страшную вину. Вынырнув очередной раз из забытья, отвела ее руку.

— Не надо. Всю жизнь не просплю.

Она села возле меня на край постели. Вздохнула, расправляя складочку на своем фартуке.

— Не я его завела, ты не думай на меня. И твоей вины нет, не ищи ее. Видно, много он зла сделал другим. Много девок попортил, не жалея. Вот какая-то и отомстила. Как встретит свою любовь, так и погибель его ждала. А и мы помогли в этом. С листом-то кленовым… Вот и завело его. Но если бы не лист, проклятье другую дорогу нашло бы — не изменилось бы ничего. Просто смерть другая…

И с тобой жить ему — не судьба. Сильная обида… страшная месть — на погибель сделано. Если б и увидела я на нем, не знаю — получилось бы отстоять? Скорее всего — нет. Так что сам он виноват. Твоей вины нет. Полюбил бы другую — тоже помер. А нам с тобой наука, дите… Что-то он не так говорил тогда, неправильно ты его поняла, а может — не хотел рассказывать всем о вас. Не верь теперь и тому, что услышишь, верь делам и подслушивать зарекись. Запомни — зарекись…

ГЛАВА 4

С тех пор, как все это случилось, прошло два года. Мы так и жили в лесу вдвоем, вот только в поселок я теперь ходила только по крайней надобности. О посиделках вообще речи не шло, хотя меня и зазывали, и уговаривали. Прибавилось работы по хозяйству, поэтому хоть и не надрывалась, но уставала я сильно. Да и после той истории отпала всякая охота… А две мои подруги вышли замуж за наших поселковых ребят…

Я на их свадьбах была. Сидела тихо в углу, смотрела… Я не хотела внимания к себе, не хотела сейчас отношений с парнями — боялась опять сделать что-то не так, ошибиться. А глупая ошибка моя, как оказалось, могла стоить человеку жизни. Как ни уговаривала меня бабушка, а вину свою я чувствовала. Ко мне подходили пригласить на танец, а я смотрела с опасением, не в состоянии побороть эту странную отстраненность… терялась, неловко отказывалась. Неудобно было, что своими отказами могла обидеть, а и заставлять себя не хотелось. Уходила с гулянки, как только это становилось возможным. Но все же, кто-то тогда приметил меня, заинтересовался.

Семнадцать лет — самый возраст замужества и к бабушке стали заходить парни, чтобы поговорить обо мне. Просили разрешения навещать, ухаживать за мной. Один, другой, третий… Я никого видеть не хотела, отворачивалась, упрямо качала головой — не хочу их. Никого не нужно. Вот подрасту, поумнею… тогда.

Мама и Мила так и не появились, хоть и была надежда на то, что подадут о себе весточку, раз живы и благополучны. А бабушка упорно учила меня ведовству, хотя у меня мало что получалось. А она и не ждала многого.

— Я почему надежду на Славу да Милу имела? Способность у них к этому, а у тебя и нет особо. Как будто не пускает что… Учить я тебя все же буду, а как помирать стану — силу отдам, только приживется ли вся? И ты все равно не сможешь ни лечить путем, ни в воду глядеть. Только защититься сможешь да опасность предвидеть, а и то — только явную. Ну, как если бы ехала по дороге, а за поворотом — лихие люди. Это сможешь увидеть светляками. Полечить себя не сильно сможешь и близких кого. От простуды, от боли. А от тяжелой раны — никак…

— Зачем тогда все? Если все равно ничего не смогу? Буду жить, как все люди живут.

— Своих способностей у тебя почти нет, но я научу тебя управляться с помощниками. Амулеты, снадобья, наговоры, если они правильно составлены и сказаны, силу будут иметь и помощь окажут. Да просто хорошая травница всегда на кусок хлеба заработает, особенно если знает, как красоте женской помочь. А этому ты обучена.

А еще у меня есть надежда, что помогут тебе. Все ж ты не совсем пустая. А с моей смертью… есть мужик один… — бабушка тяжело вздохнула, взгляд ее стал мечтательным и печальным, — глаза синие-синие, высокий, седой уж поди, старый… дед твой. Он почует, когда я помру. Если не настрогал еще других внуков по свету, то тоже тебе отдаст, а это уже что-то.

— А почему вы расстались, бабушка? Я думала, что вообще его и нет уже.

— А и нет его для меня. Загулял он… ушла я от него. Ходил, просился, в глаза врал, а я в ночь собралась и ушла. Тяжелая уже была Славой. А ему по бабам вздумалось… Любила сильно я его, не смогла простить. Но вреда чинить не стала. Он, может, и сам жалел потом…

Я тяжело ходила, плохо мне было, а отлеживаться не привыкла. Все травами спасалась… И его тогда не пускала к себе, а ему всегда проходу от баб не было — красивый очень был по молодости. Вот и не устоял. Не знаю — искал ли меня, замела я следы знатно. Обида страшная душила, видеть не могла его. А простила бы — он продолжил бы то же самое делать. Мне спокойнее одной потом было. А заработать на жизнь могла всегда.

— А мама? Я не спрашивала, а она не говорила никогда про отца. Погиб — и все.

— Тяжко ей было говорить о нем. Да, погиб… воин же был… человек хороший, а что погиб — это точно. Ей привели коня его и справу воинскую вернули, чтобы продать можно было. Мы продали все и уехали, чтобы Слава душу не рвала. Всего пару годков и прожили они вместе. Потом к ней многие сватались — она в отца удалась, как и ты. Не пошла, другого мужа не захотела. Да-а… так я про деда твоего. Гулящим то он был, а вот подлым — никогда. И кровь свою не отринет. Когда мне придет пора — поищи его, внученька. Я тебе все расскажу про него, что знаю. А что живой он — чую. Пара моя он был, а я — его.

Я замерла, а потом заинтересовано заерзала на лавке — тема пробудила жгучее любопытство. Все девушки мечтали о почти несбыточном счастье, редком подарке судьбы — своей паре, мужчине, которого могут подарить Силы. И я спросила, понимая, что сейчас прикасаюсь к легенде, а заодно возмущаясь, что услышанное только что не соответствовало слухам:

— Про пару я слышала, а вот про гулящую пару — первый раз. Как так? Такого ведь быть не должно! Что ж это за пара такая, к чему тогда пароваться?

— Не знаю я… Не думала сама, верила, как себе. От того и обида горше была. Наверное, бывает и такое. И ты не спеши, если что. На тебя вон стали заглядываться с малолетства. Еще и смотреть было не на что — мослы одни, а рассмотрел тот стражник тебя. И сейчас идут да идут парни за разрешением видеться с тобой. Милка тоже краса, только нескладная да длинноватая, она расцветет, как родит. А ты в мать пошла и в деда. Глаза вон… да косы черные. Бровки, как нарисованные. Гордился бы дурень старый такой внученькой.

— Не простила ты его? — посочувствовала я бабушке, ощущая странное разочарование.

— Нет, не простила… Плохо мне без него было всю жизнь и помню до сих пор. Ты спросишь, что ж я говорила, что спокойно? А это разное, дите. Совсем разное. Плохо, зато душу не рвет никто изменами, дышать могла, а не хрипеть, как тогда, когда их увидела… А ведь не отпустило до сих пор, надо же… — удивилась бабушка сама себе, — ладно, все об этом! Пошли к корове.

ГЛАВА 5

Шло время, близилась поздняя осень. Все травы были собраны, грядки убраны, сено заготовлено. Стали срываться затяжные осенние дожди. Щедро усыпали мокрую землю мертвые листья.

Мы потихоньку переходили на зимние работы — пряли, вязали, вышивали. Пели песни вечерами в два голоса. Готовили вкусности, на которые из-за летней занятости времени не хватало. Иногда ходили с бабушкой по вызовам, если люди просили о помощи. В один из таких походов она и простыла. Вроде и не первый раз кашляла и сопливила, жар поднимался, а только в этот раз она сильно расстроилась. Сидела над дежой подолгу, смотрела, вздыхала. Гадала, бросала и опять пробовала.

А потом в один из вечеров посадила меня на лавку возле своей постели и заговорила:

— Даринка, пора мне, видно, детка. Не помогает ничего, таю, как свечка. Слабость все сильнее. Видишь — еле ползаю до ведра. Дело не в лечении, ты же понимаешь… Так что будем готовиться. Позови мне поселкового Голову, пусть придет скорей. Я смотрела в воду, перед уходом много дано. Показали, наконец, мне… Милка родила девку, мамка твоя тоже за мужем. Хорошо у них все, только сильно далеко они. Если решишь уходить отсюда, оставь им весть — куда пойдешь. Смогут — найдут. Они богато живут, помогут, если что.

— Бабушка, так может, я к ним сразу и пойду? Что мне деда искать? Да и поможет ли он, может сам уже еле ходит? И нужно ли ему оно?

— Нельзя к ним. Не дойдешь ты, схапает кто-нибудь по дороге. Говорю же — далеко они и бабы там одни не ходят. Но вдруг мамка сама объявится — с месяц посиди на всякий случай и довольно. Как раз санный путь станет. Тогда собирайся и в большой город езжай.

Вот со следующей стражей и езжай, они довезут, не посмеют обидеть. Там, в столице, найдешь травницу — живет возле северных ворот. Зовут Кристя. Моложе меня намного, должна быть жива. Она отведет к деду.

А лучше сходи на посиделки да выбери себе мужа. Есть и у нас хорошие парни. Мне Хадар понравился, как приходил за себя просить. Не лови журавля в небе. Я, казалось, поймала — пара истинная, а оно и не вышло. Главное, чтоб человек хороший был, а уж любить тебя точно будет — славная ты.

— А я? Если я его не люблю?

— Потом полюбишь. Оно и по любви редко когда сложится. Вот и мамка твоя любила и что? И я… Не ищи, не бывает, чтоб все хорошо и сразу. Выбери умом, так чаще складывается. Детки пойдут, полюбишь их, а с ними и отца их тоже. Присмотрись к Хадару, красивый же и добрый парень. Работящий и из хорошей семьи. Вдруг и полюбится?

— Хромой который?

— В детстве телегой ножку придавило, еле спасла я ногу ему. Он и не хромает почти. Видно только, если присмотреться. Зато горя знать за ним не будешь. Обещай, что хоть проводить дашь разок себя до дому, а, дите?

— Пусть проводит. Ты не спеши, бабушка, уходить. Посмотрю на него, поговорим, потом с тобой посоветуюсь. Может, и за мужа отдашь меня сама.

Хотелось плакать, жаль ее было невыносимо. Она же из-за меня и после смерти покоя знать не будет… Сейчас я пообещала бы все на свете, чтобы успокоить ее хоть немного. Страшно остаться одной, но это потом будет, а сейчас жалость к ней ела душу.

Побежала со светляками в поселок, привела Голову. Они долго говорили с бабушкой, отослав меня на двор. Пошла в хлев к корове. Она лежа жевала сено, а я плакала у нее под теплым боком. Почти уснула уже, так растормошил Голова. Потом он ушел, а я поплелась в избу. Бабушка спала, я поцеловала ее в морщинистую щеку и укрыла теплее. Легла рядом, чтоб слышать, если что понадобится. И проспала все…

Она пожалела меня и тут. Не дала смотреть, как будет умирать. Тихо отошла во сне, а я спала и не знала. Проснулась от того, что что-то теплое укутало, как в одеяло из пушистых одуванчиков, пощекотало в груди. Бабушка держала меня за руку, рука была родной и теплой и я уснула опять, только успев заметить, как вода льется потоками по оконному стеклу — опять дождь… холодный, осенний.

А утром проснулась и сразу поняла, что осиротела. Она все так же лежала на бочку, подперев щеку, и улыбалась во сне. Родная ладонь в моей руке уже остыла. Я долго лежала, прижав ее руку к своей груди. Не хотелось ничего делать, куда-то идти, вставать. Голова кружилась, и я сама не поняла, как снова провалилась в сон.

Снилось непонятное: я иду по улице большого города. Откуда узнала, что большой? Мостовая из камня, большие дома, почти дворцы по бокам мостовой. Люди чужие и незнакомые. Красивые и нарядные женщины в открытых повозках. А я иду и иду себе. Подхожу к одному из домов и вхожу внутрь. Там полумрак и белый камень на полу. Смотрю вокруг и знаю — не ждут меня тут и не рады мне.

Потом я уже не там — еду на коне зимой, сидя перед всадником, доверчиво откинувшись ему на грудь. Он придерживает меня, кутает бережно от холода, ласково уговаривает поспать немного, отдохнуть. Мне хорошо и спокойно с ним, чувствую его сильным и надежным, а себя — птичкой малой в уютном гнездышке.

Дальше — седой могучий старик с синими-синими глазами плачет в роскошной комнате, склонившись головой на руки, сложенные на столе. Рыдает тяжко и страшно, содрогаясь всем своим телом.

Потом — мужчина, молодой и привлекательный, в военной справе, отчаянно говорит мне что-то, с мукой глядя в глаза. Я отворачиваюсь от него, на губах кривая улыбка. Не хочу слышать. Я не жалею о том, что не случилось, а могло, если бы не обида.

Потом — кровь, много горячей крови на снегу. Ее железный запах я чувствую, он забивает ноздри, преследует и мучает. Я устала до отупения, до страшного отчаянья и сил нет совсем. Но, кроме страха смерти, грозно поднимается в душе и тяжело ворочается что-то большое и еще более страшное…

Потом — маленькие девочка и мальчик бегут ко мне, а я опускаюсь на колени перед ними, обнимаю обоих. Меня кто-то поднимает, бережно поддерживая со спины. Дети льнут к коленям. Я хочу оглянуться, но меня держат крепко, тесно обняв и уткнувшись носом мне в шею. Счастье… огромное, немыслимое счастье переполняет меня. Такого и не бывает, наверное.

Я проснулась к вечеру около мертвой бабушки. Поправила на ней одеяло, ласково погладила по щеке. Сердце колотилось, как от быстрого бега. Пыталась вспомнить лица из своего видения и не смогла, только дети стояли перед глазами — годика по два, одеты легко, по-летнему. Больше не виделось ничего. Нужно было успокоиться и звать людей. Оделась и пошла в поселок.

ГЛАВА 6

Дальше все закружилось, как в водовороте. Я только тупо наблюдала и еще делала то, что мне велели. Все не могла понять, что это был за сон или видение? Мучительно напрягая память, пыталась вспомнить лица тех мужчин, и не получалось ничего. Перед глазами стояли только детские — две веселые хорошенькие мордашки. От того, что они у меня будут когда-то, становилось легче сейчас, когда я осиротела.

Опомнилась от суеты и хлопот через два дня после похорон и тризны. Меня вызвал к себе Голова, захотел поговорить. Расстроенный был и хмурый. Усадил на лавку, тяжело прошелся по горнице… Я сидела, покорно опустив руки на колени, перебирая пальцами тяжелую ткань теплой юбки, ждала, что он скажет.

— Ты, Дарина, теперь главная моя маета… Я уже сейчас не сплю из-за тебя. Обещать-то я обещал, а вот как присмотреть за тобой — не мыслю себе. Не ходить же за тобой, как за малым дитем. Ты бы выбрала себе мужа, девочка, а? Вот тебе и защита, и достаток. Сходи ты на эти ваши…, глянь там. Ты же уже год в поре замужества. Была бы еще незаметной — другое дело. Я же замучился отгонять мужиков от вашего дома!

— Кого это вы гоняли?! Когда?! О чем вы?! Да я не видела никого месяцами… Вы же это не серьезно говорите? Бабушка просила присмотреть за мной… так я скоро уеду в город, вот и избавитесь… освободитесь.

Обида душила, выжимая слезы, но я держалась.

Голова вздохнул, подошел, погладил по голове. Сердце отозвалось даже на эту скупую ласку. И я тихо заплакала… Когда успокоилась, пришлось выслушать остальное:

— Откуда ж тебе знать? Конечно, не видела никого. Я тут воюю, уже считай два года. Стражи как с цепи сорвались! Приезжают все неженатые и первым делом стараются узнать, где ваш дом. Там между них слухи ходят о красавице, из-за которой Велий в болоте утопился. Все-все! Это не я придумал. Понимаю, что тебе тяжко слышать это.

Я каждый раз собираю новую смену и угрожаю всем, чем только могу, чтобы не лезли к вам. Условие прохождения службы здесь — оставить тебя в покое. Но я подозреваю, что они об этом никому не говорят во время пересменки. Наоборот — о твоей неприступности уже легенды ходят, расписывают, как немыслимую красавицу, хоть толком-то и не видели. Это, похоже, у них развлечение такое, видно интересно им так шутить над новенькими. Девочка, выбери уже кого-то — хоть из наших, хоть из стражи. Дай ты мне отдых!

— Да как вы себе это представляете?! Вы строем их проведете передо мной, что ли? А когда они увидят, что слухи сильно преувеличены? Или мне после бабушкиных похорон на посиделках танцевать? Дайте мне месяц сроку. Потом уеду в столицу деда искать. Бабушка велела месяц подождать на месте. И еще я обещала ей, что встречусь и поговорю с Хадаром. Если можно, пошлите кого, позовите его сейчас, пусть проводит меня до дома с вашего разрешения.

Голова просиял и радостно заторопился: — Деточка, умничка моя, да я сей же час пришлю его. Ты подожди минутку, посиди тут…

Через некоторое время меня позвали, и я вышла во двор. Уже стемнело, поздняя осень рано опускала ночь на землю. Холодно и дождь моросит, неуютно… неприкаянно… Домой идти не хотелось, ночевать одной в пустом доме было непривычно. А вот отсрочить одиночество желание было, и к парню, ожидавшему меня у калитки, я подошла настроенной дружелюбно.

В слабых отблесках света из окон рассмотрела его лицо — загорелое почти до черноты, со светлыми серыми или голубыми глазами, густыми пшеничными бровями, почти сросшимися на переносице длинноватого прямого носа. Светлые волосы, высокий, широкоплечий, в руках держит накидку от дождя.

Вспомнила, что лучшее время для провожаний — в дождь. Так рассказывали подружки. Парни укрывают от непогоды накидкой, и невольно приходится идти, обнявшись. Улыбнулась парню и поздоровалась. Попросила провести до дома. Боюсь мол сама — темно и страшно. Он тоже улыбался, глядя на меня. Потом взял за плечи и осторожно развернул к окнам. На моем лице запрыгали световые блики, он разглядывал…

— Я не видел тебя почти год. Боялся забыть какая ты, Даринка. Ты стала еще краше, хотя как будто и некуда уже было. И не выросла совсем — такая же мелкая.

— Мелкой меня еще не называли. Это разве что возле такой дылды, как ты, Хадар, я мелкая.

За словом в карман я никогда не лезла.

Парень засмеялся, растянул накидку над нами, опустил, укутал, приобняв за плечи. Я насмешливо хмыкнула.

— А что — дождь же. Вымокнем… А так, как в домике. Только я прихрамываю, тебе неудобно будет со мной идти. Буду подпрыгивать рядом, — немного напряженно пошутил он.

— Приноровлюсь, я думаю.

Приноровилась. Сама пару раз в темноте споткнулась, а он подхватил. Хромота его почти не ощущалась. Если бы не тесно сомкнутые плечи, а вернее — я, прижатая к его боку подмышкой, то и не чувствовалась бы.

— Ты знаешь, что тебя моя бабушка лечила? Говорила, что еле спасла ногу. Хорошо лечила, правда — почти и не заметно.

Тепло шло от его большого тела под накидкой, легкий запах мужского пота, сена и дымка слышался от одежды. Мне было уютно и хорошо. Он придерживал бережно и осторожно. Сама я не только споткнулась бы, а и упала не раз.

— Я приходил к вам, просил разрешения встречаться с тобой. Твоя бабушка отказала… несколько раз.

— Это не она, это я отказала, как и всем. Извини, не хотелось даже выходить на люди.

— Ты очень любила его?

— Нет, наверное… Почти ребенок была, а тут он — взрослый, красивый, сильный. И выбрал меня из всех. Конечно, произвел впечатление. Мы только за руку держались, да косу мою он трогал. Не знаю, почему решил в жены звать — со мной не говорил. А потом я услышала… Ладно, о чем мы? Мне очень жаль, что он погиб. Себя винила, тяжело было, даже больно… Молодой ведь, жить бы да жить… Глупо, обидно — от вины пропадала. Ко мне же шел…

— Прости, не нужно было напоминать, ты и так сейчас… Я рад, что ты позвала меня сегодня. А почему вдруг?

— Бабушке ты понравился, обещала ей перед смертью ее, что разрешу проводить себя до дома и поговорю с тобой. Я тебя не помнила почти. Извини, если для тебя это обидно.

Хадар тихонько засмеялся, прижал меня теснее к боку. Я была не против. Мы шли по лесу в полной темноте. Только уже привыкшим взглядом находили чуть более светлую песчаную тропу. Дождь, не переставая, сеял и сеял, шелестел по оставшейся на деревьях листве, стекал с хвойных лап. Тихо… ветра совсем нет… Чуть слышный звук наших шагов по мягкой земле, шелест палых листьев под ногами…

Я шла, как во сне — непривычно, уютно, хорошо. Мне понравился этот парень, с ним приятно было даже молчать. Он большой и сильный, а я такая маленькая рядом с ним и это почему-то нравится…

Подошли к дому и стали у крыльца. Я развернулась к нему и подняла накидку руками, собираясь перекинуть на него всю ее. Мои руки перехватили. Накидка упала под ноги.

Хадар взял мое лицо в ладони, подождал в темноте. Я молчала, замерев. Теплые губы осторожно и нежно накрыли мои. Отпустили. Поцелуи достались носу, щекам, подбородку, глазам. Я вздрогнула — целовать глаза нельзя, это к разлуке… А, впрочем — ерунда. Стало жарко, я искала в темноте его губы своими, гладила щеку рукой. Дождь вымочил его лицо и волосы. Широкая грудь вздымалась. Обнял и прижал меня к себе крепко. Подцепил рукой накидку, укутал нас опять. Уходить не хотелось. Стояла бы так и стояла. Получилось, что сказала вслух.

— Я тоже. Стоял бы и стоял. Ты не замерзла?

— Нет, жарко.

— И мне жарко. Ты, как костерок, греешь. Я так рад, что ты позвала. Не важно — почему. Я уже и не надеялся, мечтал только. Ты разрешишь мне приходить за тобой? Погуляем завтра? Моя бабушка умеет угадывать погоду. Завтра дождя не будет. Я хочу днем насмотреться на тебя. Не верю до сих пор… — бормотал он мне в висок, — не отпустил бы до утра.

— Приходи завтра. Мне нужно отнести в поселок снадобье. Когда у тебя будет свободное время?

— После обеда. Я приду. Ты будешь ждать?

— Буду…

Он еще раз поцеловал меня, крепко и властно, как будто уже имел на это право или решил что для себя. Подтолкнул к двери.

— Войди, зажги свечу и закройся. Я подожду.

Так я и сделала. Задвинула дверной засов, зажгла свечу и подошла с ней к окну. Он стукнул в окошко, помахал рукой. Мокрый, взъерошенный, счастливый… Улыбался, отворачиваясь и уходя в темноту. Накрылся накидкой опять.

Я села на кровать. Не хотелось ни есть, ни пить. Впервые за все время после моих потерь было хорошо и спокойно. Я вспоминала весь вечер, каждое слово, запах, руки в жестких трудовых мозолях. Я попробую быть счастливой с ним, это будет не трудно. Мы как будто знакомы всю жизнь. На душе было легко и мирно. И сама не заметила, как уснула.

ГЛАВА 7

На следующий день мы с ним несли в поселок лекарство, останавливаясь и целуясь почти под каждым деревом. Смеялись, шутили, говорили о том, чем он занимается — а чем занимаются в поселке, почти селе? Домашняя работа, работа в кузне, летом — пчелы, заготовка сена. Кроме того, их семья разводила рабочих лошадей. И сейчас владела довольно большим табуном. Справная семья, с достатком. Я слушала и понимала, что если бы не осень, то раньше посиделок мне бы Хадара не увидеть — просто у него не было свободной минуты от работы.

На обратном пути я решила зайти к Голове, сказать, что пока остаюсь жить здесь и хочу просить его разрешения встречаться с Хадаром. Мы занесли снадобье и повернули в улочку к дому Головы, взявшись за руки. Парень что-то рассказывал мне, улыбаясь, смотрел на меня и не увидел, как из калитки одного из домов вышла девушка. Я не знала ее. А может, знала в детстве да забыла. Она остановилась, увидев нас, как будто ее толкнули в грудь. И простонала горестно и громко: — Хада-ар…

Хадар резко обернулся, смотрел на нее с досадой: — Званка…

— Ты что ее за руку держишь? Ты что — бросаешь меня? Ты же со мно-ой! Ты же отца просил! Ты целовал, обещал! Ты, зараза, а ну — отпусти его! Что вцепилась? Что вы все в ней нашли такого? Задрипанка нищая, подстилка для стражи! Отойди от него, гадина, жених он мой, мы сосватаны уже — все знают! — визжала она уже не своим голосом. Начали выходить люди из ближних домов, выглядывать в окна. Я заледенела, замерла посреди дороги. Хадар потянул меня дальше. Я не могла сделать и шага.

— Пошли отсюда. Я все объясню тебе, все не так, как она говорит. Даринка, нужно уйти, она же не уймется. Пошли же.

Он сдвинул меня с места, мы сделали несколько шагов и тут на меня налетел ураган… Она вцепилась в платок, рванула его с моей головы, норовя добраться до волос, продолжая орать, как резаная.

Хадар застонал, схватил ее, оттаскивая. Она обхватила его шею, тянулась целовать, целовала, куда достала. Он тащил ее обратно в дом, из которого она вышла. Затолкал внутрь, вошел следом…

Я отмерла. Обвела потерянным взглядом любопытствующих, развернулась и побежала в какой-то переулок. Домой добиралась лесом, не выходя на тропу. Пустила светляков вперед. Никого по пути не встретила, добралась до дома и закрылась на засов. Сидела красная от стыда, без платка, потерянная и злая. Вот это да-а. Вот это мне везет на парней, так уж везет. Как проклятая, может это семейное у нас? И одиночество — плата за дар?

Потом злость отпустила, хлынули слезы. Лежала на кровати, плакала, слушала, как Хадар просит, умоляет открыть, выслушать его, что собирался рассказать все сам, что нужна только я. Закрыла уши. Не могу, не готова, не хочу… Не отошла от того стыда еще. Хороший парень, бабушка, только не у меня. И зачем так со мной? А потому, что сама позвала — услужливо подсказала память. А так бы и не увидела никогда. Позвала, провести просила сама. Кто же так делает? Ой, дура-дура. Когда же я поумнею? Как жить тут буду после такого позора?

Встала, кинула на пол суму, побросала в нее вещи — пару платьев, бельишко, легкий платок, чулки, ботинки. Достала из-за печки деньги, что были у нашей семьи, скрутила в платок, повязала его на талию под платье. Захватила пару вареных картошин. Времени не было совсем. Написала записку, просила пристроить куда-нибудь корову и курей. Приколола ее потом снаружи к двери ножом. Хорошо хоть корова доена, мелькнуло в голове. В карманы запихала содержимое шкатулки с амулетами, оберегами и прочим ведовским добром. Потом поняла, что в шкатулке будет удобнее нести, в суму запихав. Подхватила и шкатулку.

Огляделась внутри, пытаясь вспомнить, как жили тут семьей… не вспоминалось, только давили стены, как клетка. Вышла в дверь. Никого не было рядом — ушел. Пустила светляков на дорогу, пошла следом. Все в какой-то горячке, как в чумном угаре. Ощущала необходимость уйти, не выдержу оправданий, уговоров, сплетен, оскорблений. Уйти скорей и подальше отсюда, скрыться, спрятаться — билось в голове.

За поворотом светляки увидели спешащих в мою сторону мужчин — Хадар и дядька Голова. Свернула с тропы, спряталась за молодую сосенку, присела. Смотрела, как мимо быстро проходит Хадар. Сердце сжалось, сдавило в груди. Еле вдохнула воздух. Тяжело, плохо… опять плохо. Может, и правда — ну ее, эту любовь? Одни беды с ней. И я же не могла успеть влюбиться, так же? Не могла. Нравился, просто нравился. Переживу как-нибудь.

Окрестный лес знала, как свою избу. Тут все выхожено, выброжено не один десяток раз. Здесь всей семьей годами собирали травы, ягоды, грибы. Заготавливали сено на полянах. Я знала пару пчелиных дупел на старых липах. Кто-то из семьи Хадара окуривал их и выбирал медовые соты по бабушкиной просьбе. Поймала себя на том, что иду так, чтобы пройти мимо. Ненормальная… Если так нужен, то вернись и поговори, выслушай… Но как бы ни оправдывался — он не сказал мне, что связан словом. Допустил это — что меня опозорили, ославили… не могу сейчас…

Упрямо шла к тракту. Устала, присела, не выходя из леса. Стала ждать, когда пойдет обоз — чтоб с женщинами. Светляки кружили над натоптанным полотном дороги, а я привалилась к дереву и сидела в полудреме-полуобмороке. Слезы тихо стекали по щекам, я их не вытирала.

Зачем он пришел сейчас, когда выяснилось про невесту? И дядьку Голову привел? Что, если я чего-то не знаю? Просто хотел бы развлечься с сиротой, так бы не делал.

Но про нее мне не поведал… а невеста была — просто назваться невестой, самой, при свидетелях — это немыслимо. Выгонят из поселения за клевету, опозорят. Значит, и права свои на жениха она имела право отстаивать. Целовал, обещал… Так и бывает перед сговором. Парень добивается согласия девушки, потом идет просить ее родителей за себя. Потом уже, после месяца-двух, это самое меньшее, сватают невесту. Свадьбы у нас играли в зиму, как выпадет и уляжется снег. Тогда все работы, в основном, закончены, можно и погулять.

А невесту его я вспомнила. Она была на год старше меня, в школе ее помню и на посиделках тех она была. Рыженькая, сильно конопатая тогда, ниже меня ростом. А сейчас выросла и лицо белое… нарядная. Коса толстая, рыжая на груди. Крикливая и склочная, смотрела исподлобья, но сейчас — красивая.

Так что может и шли ко мне просить не мешать, отойти. Поняла не так Хадара или еще что? Я же его совсем не знаю, может он бабник местный. Красивый… глаза серые, как небо грозовое. Ресницы, как у нашей коровы. Теплый, уютный… чужой.

По тракту прошло уже два обоза, несколько раз прогнали коней незнакомые всадники. Я дремала в лесу у дороги, накатила усталость, не хотелось думать ни о чем.

Нос защекотало, я взмахнула рукой и испугалась — чуть не растерла своего светляка. Всмотрелась, закрыв глаза — идут два обоза, один за другим. Всадники и две женщины на телеге. Старая и молодая. Едят что-то, разговаривают. Вышла, стала на дороге, взмахнула рукой, поклонилась…

ГЛАВА 8

До ближайшего города ехали сутки. Ночевали в телеге, укрывшись от дождя и ветра большой накидкой. Женщины ехали на большое торжище — закупаться к свадьбе. Так что я всю дорогу слушала щебетанье счастливой невесты. Сама больше молчала, сказала только, что еду к тетке, осиротев после смерти бабушки.

За то, что довезли меня, заплатила полновесным серебром — щедро. Они были хорошими людьми, а еще, когда я уходить стала, старшая женщина сказала, что искали меня. Остановили их на дороге парни молодые, спрашивали про красивую чернявую девушку. Просил один из них сказать мне, если увидят, что любит и ждать будет, пока прощу и вернусь. И чтобы верила, что не хотел обидеть. Но она мне сразу не сказала, дала успокоиться, заплаканная я была и замкнутая, слушать бы не стала. А теперь, когда на холодную голову обдумаю все и вдруг захочу вернуться, то могу с ними же. Они одним днем в город, вечером выедут обратно, довезут без платы.

Простить, значит? Сам понимал и знал свою вину. Что не рассказал про Званку, что допустил этим тот скандал на людях, что, не разорвав помолвку, появился в поселке со мной за руку. Понимал же, что нельзя так, что плохо обо мне подумают. Или и не собирался рвать с ней? Зачем тогда искал сейчас?

Я молча ушла. Перед глазами стоял тот мой сон или видение в ночь смерти бабушки — я в большом городе и потом много плохого, а в самом конце — хорошее. Значит, нужно все это пройти. А Званке я дорогу переходить не буду. Представила, если бы мне перед свадьбой такое случилось — сама бы разлучницу ненавидела. Что-то же было у них, точно было, а тут я. Он сам говорил, что почти забыл меня.

А еще я красивее ее, много красивее. И бедными ведуньи никогда не были. Так что и невеста я выгодная. Сейчас в платке у меня завернуто сорок семь полновесных золотых монет и горсть серебра. За эти деньги я могла построить хороший дом в нашем поселке. Всю жизнь семья собирала, а досталось мне одной. Уже сейчас я могла прожить сама. Купить небольшой домик в пригороде столицы и зарабатывать, как травница. Пусть немного, пока не освоюсь, но то, что есть у меня в запасе, даст время обустроиться и выжить первое время на новом месте.

До столицы добиралась со следующим обозом, также присмотрев женщин с сопровождением. Договорилась об оплате. Многого от меня не ждали — одетая в простую бекешку да не новые сапоги, в теплом платке по самые брови, с бледным лицом, опухшими от слез глазами и пересохшими на холоде губами, я не выглядела ни богатой, ни красивой. Косы уложила, как замужняя женщина, чтобы никто и подумать не мог, что жениха себе ищу.

Молчала всю дорогу — думала. Я не оставила записки для родных, если смогут искать меня. А бабушка велела еще месяц жить на месте и ждать. Она просто так не просила бы. Я виновата перед ней, кто ж знал… Но теперь пойду к ее старой подруге, как она велела, узнаю про семью деда. Он сам был из столицы, его родные жили там давно. И где дом их стоял, бабушка рассказала. Может, кто знает — где дед? Или сам живет там… посмотрю. Его звали Юрас, Юрас Стагмисов. И был он воином и ведуном. Служил при войске. Сейчас-то понятно, что старый и не на службе, но знать и помнить его должны были.

Через два дня с ночью уже пила травяной чай у бабушкиной подруги. Нашла ее легко и быстро. И признала она меня сразу — деда знала. Дала вымыться после дороги, дождалась, пока я сушила волосы и обустраивалась в маленькой комнатке. Когда я вышла, она уже ждала меня, сидя за столом и подперев щеку рукой. Крепкая, приземистая женщина в летах, приятная лицом и речью.

Налила себе и мне по чарке сладкой ягодной наливки — с устатку, с тяжелой холодной дороги. Мы выпили, не спеша поели. От крепкой наливки ослабели ноги и руки, а голова только светлее стала. Я рассказала все про себя — бабушка ей доверяла и мне велела довериться. Как про бабушку сказала, она всплакнула. А когда успокоилась, сказала невесело:

— Ты знаешь, детка, старые люди не о покойниках больше плачут, а о том, что и сами скоро уйдут. А о них что ж плакать? У них все уже устроено, ясно все, а нам только предстоит. И вопрос еще — как…? Так что о себе я плачу — пожить еще хочется.

Про тебя скажу, что зря ты ушла, нельзя так. Твоя бабка тоже вон подолом махнула, а что там было — и не разобралась. А ее Юрас один всю жизнь прожил, годами таскался по всей стране, искал ее. Потом в службу ударился. Бабы водились, но это от отчаяния и одиночества. Ни одну своей так и не назвал и детей не нажил. Знаю, что двух парней воспитал — сирот чужих. Здесь живет, пойдем к нему завтра, отведу я тебя.

Чую, что и с тобой так же — выслушать нужно было, а не бежать. Глупо поступила, по-детски. Вернись, детка. Как будто дом продать хочешь, а не к нему. Выслушаешь его, а потом уже и решай. Это будет умно, ты уверена будешь, что поступаешь верно.

Звучало это разумно, но сейчас решать ничего не хотелось. Увижусь с дедом — потом.

ГЛАВА 9

Назавтра мы шли к дедовому дому, и я рассматривала город. Все, как в том сне — строения из камня везде, живого нет почти совсем, только жидкая, снулая уже травка пробивается кое-где. Чужое все, непривычное. Люди здесь одевались и удобно, и богато. А уж некоторые женщины так просто необыкновенно красиво.

Я с интересом разглядывала короткие бекеши из дорогого сукна, шитого шелком и золотом. Отороченные разной длинны и цвета мехом, затянувшие талию до упора. Длинные, широкие книзу теплые юбки. Сапожки на каблучках — яркие, цветные. На голове шапочки, отороченные мехом. У замужних из-под шапочки виднеется укладка из дорогой ткани плата, скрывающей сложенные на затылке волосы. Незамужние девы свои косы пускали свободно, как и у нас в селе.

Красиво, а я как из лесу вышла. Посмеивалась над собой — не цепляло сейчас все это, мне было все равно, как выгляжу. На меня посматривали с разным выражением — не обращала внимания, скользила взглядом, не всматриваясь в лица. Сейчас заботило другое — волновалась перед встречей с дедом.

Когда подошли к дому — высокому и красивому, стояла вся раскрасневшаяся и перепуганная. Тетя стукнула молотком в дверь. Нам открыли, прислуга попросила зайти и подождать. Мы прошли и стали на пол белого камня. И лестница, что вела на верхний этаж, всплыла в памяти — фигурные каменные столбики и перила темного дерева. По обе стороны лестницы большие зеркала в пол, под ними стоят мягкие лавочки.

Вскоре к нам вышел пожилой человек и сказал, что старый хозяин надолго уехал, а молодой будет неизвестно когда. Мы помялись у двери и попросили дать знать в дом тети, когда нас смогут принять. И еще я сказала, что я родная внучка Юраса. Он внимательно всмотрелся в мое лицо, кивнул, обещал доложить.

А дальше я ждала. День и второй, потом неделю и другую. Просто так не сидела — помогала тете с травами, готовили вдвоем снадобья. Выходили с ней в город, разнося заказанное и покупая продукты. Я привыкала к ней, а она ко мне. И это было легко и приятно, потому что у обеих появился сейчас рядом близкий по духу человек, заполняя собой пустоту от былого тоскливого одиночества. Мы долго разговаривали вечерами, вместе печалились и смеялись, советовались и делились мыслями, как будто родные уже.

Я с ее помощью купила себе одежду. Не роскошную, но приличную и новую. На улице мужчины засматривались, ненавязчиво оказывали внимание — я вязала плат, как мужняя жена. Так посоветовала тетя. На третьей неделе опять пошла в дедов дом, но уже одна, и меня приняли. Проводили в комнату сбоку от лестницы.

Молодой мужчина подошел, предложил руку и провел к креслу в глубине комнаты. Сели, изучая друг друга. Я смотрела внимательно и насторожено — он не собирался искать меня, хоть я и просила об этом. Был он среднего роста, темноволосый… красивые серо-зеленые глаза на породистом лице. Короткие волосы, небольшие аккуратные усы. Одет в темную домашнюю одежду — видно, что мягкую и удобную… я не разбиралась в этом. Откинулся в кресле, заговорил:

— Мне сказали о вас. Извиняться, что не искал, не буду — незачем. Верю, что вы внучка отца — похожи. Он уехал насовсем, куда — не сказал. Думаю, что к старому другу, чтобы доживать вместе, у них общие интересы. Где это, сразу скажу — точно не знаю, хотя найти можно. Но он не хотел, чтобы искали.

Если рассчитываете на наследство, то напрасно. Завещание на нас с братом оформлено законно и уже вошло в силу. Вы ведь замужем? Наверняка не нуждаетесь в средствах, судя по одежде. Но если очень нужны деньги — помогу единовременно. Постоянно тянуть с нас золото не получится.

Скажу откровенно — если бы вы были не замужем, я предложил бы вам брак. И ваша внешность, и то, что вы упрочили бы наши права на наследство — все это меня устроило бы. Судиться не советую, кто бы ни был ваш муж — не получится. Все сделано правильно и добровольно со стороны отца, — он замолчал ненадолго, задумался. Потом продолжил:

— Ему плохо было последнее время, даже не знаю почему… возможно все дело в возрасте. Застал его однажды плачущим за столом в этой комнате. Может, чуял свой конец вскоре, но сразу после этого и уехал, переписав все состояние на нас с братом. Смотрите, — протянул он мне бумаги, — это список с документа, можете забрать себе, изучить с законником… Если хотите, мы можем поддерживать родственные отношения, рад буду познакомиться с вашим мужем. Ему повезло, надо сказать, будь вы свободны — не выпустил бы из рук.

— Так уверены, что согласилась бы? — спросила удивленно.

— Я могу быть убедительным, согласились бы — без сомнения.

Обаятельная мальчишеская улыбка расцвела у него на лице. Я поверила.

Тоже улыбнулась, вставая. Поблагодарила за то, что уделил мне время. Моя рука была захвачена в плен и целована. Смотрела, как он это делает — бережно, пылко и с чувством. Оценила мастерство, кивнула серьезно и уважительно — силен. Он понял. Выпрямился, сказал, глядя мне в глаза:

— Я знаю, где вас искать.

— Зачем?

— Познакомлюсь с вашим мужем. Хочу его увидеть.

Я вспоминала, о чем еще хотела спросить. Вспомнила:

— Дед… он уехал не в сторону Заборовиц, не знаете? — Это было в нашу сторону от столицы.

Он постоял, обдумывая мой вопрос. Потом достал из ящика в столе бумаги, поискал, протянул мне:

— Я оплатил багаж. Ему вслед увезли любимые вещи. Нет, не туда — в другую сторону, а и там еще искать нужно.

Название поселения мне ни о чем не говорило. Узнаю потом где это. Прошла к выходу.

— Мы уедем сегодня или завтра. Беспокоить вас не будем. В деньгах не нуждаемся. Прощайте.

Шла по улице, обдумывая — а что теперь? Может и правда — уехать «продавать дом»? Все же тетя была права. Я просто не знала, куда еще сейчас кинуться, чем здесь заняться?

ГЛАВА 10

В дверь стучали — настойчиво и громко. Тети Кристи дома не было, поэтому сама подошла спросить, кто там пришел. Незнакомый голос просил позвать госпожу Дарину. Для нее есть новости. Не подумав, распахнула дверь.

Мужчина, а скорее юноша в военной справе стоял на крыльце, привычно придерживая рукой саблю. Посмотрел внимательно, утвердительно кивнул: — Это вы. И вы не замужем.

Засмеялся тихо, довольный.

Я провела рукой по опрометчиво не убранным косам. Дома я не пряталась, хотя мужняя жена убирает косы в плат всегда, кроме ночи.

— Не открывайте так больше никому. Брат собрался вас навестить, узнал, что не уехали.

— А вам что нужно? Предупредить зашли?

— Я зашел честно поделиться. Если тот болван совсем стыд потерял, то я еще не безнадежен. Свою долю наследства я имею полное право делить надвое — себе и вам. Поверьте, — остановил он меня взмахом руки, — там хватит обоим. Вы мне сводная сестра или племянница? — спросил заинтересованно.

Я засмеялась, пригласила входить. Предложила чаю. Они все тут чуть что — пили чай. Если было о чем говорить, и если удобнее было молчать. Вот мы и молчали, пока пили. Обдумывали ситуацию и присматривались друг к другу. Он был похож на того — другого. Очевидно, младший брат. Этот усов не носил, зато, когда он кривовато улыбался, на щеке появлялась симпатичная ямочка. А улыбался он почти все время. Я ждала, что еще скажет. Очевидно же, что есть еще что-то.

— Меня тоже зовут Юрас, как отца, брата — Ивон. Вас — Дарина. Вашу тетку, которая и не тетка вовсе — Кристя. Я успел узнать все, что было доступно, — хвастался брат. Или дядя.

Кивнула, соглашаясь. Все правильно сказал. Ждала дальше.

— Вы та самая Дарина, на которой помешана вся стража столицы, — выдал он очередное умозаключение. Увидел выражение моего лица, и улыбка сползла с его физиономии.

— Сколько вам лет, дядя? — спросила его. Мне было, и правда любопытно.

— Двадцать два, брату — тридцать. И у него есть невеста.

— А у вас нет, — сказала утвердительно.

— А у меня нет, — услышала радостный ответ.

— И что? — подсказала я ему. Хотелось быстрее закончить этот разговор.

— Выходите за меня. Я не тороплю, буду какое-то время ухаживать, вы узнаете меня лучше. Главное, сразу не отказывайтесь. Это неразумно.

— Юрас, не в обиду будь сказано — я чувствую себя не младше вас на пять лет, а старше на десять. Почему оно так? Как дядя вы мне нравитесь больше, чем как жених. Я бы не хотела обид с вашей стороны. Но замуж за вас не пойду.

Серо-зеленые глаза потемнели, между темных густых бровей пролегла складочка, исчезла ямочка на щеке. На меня смотрел совсем другой человек, смотрел внимательно и серьезно.

— Забавные и обаятельные добряки вам не нравятся. Я понял. Но, Дарина, я уже не отступлюсь. Я вижу цель, и она мне нравится. У меня серьезные намерения. Вы плохо знаете мужчин — чем недостижимее цель, тем настойчивее мы к ней стремимся. Вас я пока знаю плохо, но то, что я вижу и что слышал о вас, мне нравится. Разрешите узнать вас лучше, показать себя. Вы ничего не теряете, я же не тащу вас на обряд завтра. Просто будем видеться, выходить вместе, я буду ухаживать, дарить цветы, подарки… сладости, — исправился он, увидев мою гримасу.

А я уже приняла для себя решение. Все мои метания разом прекратились.

— Я завтра уезжаю. И жила я всю жизнь в лесу, со мной вы рисковали бы опозориться. Ни манеры, ни правила поведения в обществе мне не известны… вот только чай пить, когда нужно и не нужно. Вы не обижайтесь, Юрас. Я только что пережила бабушкину смерть — не до ухажеров мне сейчас. Простите. Не хотелось бы расстаться врагами. Наследство мне не нужно, я приехала не за ним. Оставайтесь при своем… вам пора, — добавила тихо.

Он не сдвинулся с места, будто это не его выпроваживали из дома. Сидел, откинувшись на спинку стула, уложив на колени саблю. Задумчиво смотрел на меня, постукивая пальцами по тисненой коже ножен. Потом, очевидно, нашел нужные слова или решил, что будет делать дальше.

— Я служу в страже. Вас не выпустят из города. Я не собираюсь терять вас, оставив себе только ваше хорошее отношение при прощании. Мне этого мало. Если наши узнают что вы здесь, на вас начнется охота. Это не безопасно, а я не смогу присматривать и защищать постоянно. Просто останьтесь, я обещаю, что не буду надоедать. Встречи только с вашего согласия и где захотите. Согласен даже на встречи вместе с компаньонкой — «тетя» сойдет. Дайте мне шанс — это все о чем я прошу.

— Хорошо, я подумаю, — ответила спокойно, насколько могла.

— Нет, я вам не доверяю. Завтра я вас здесь уже не застану. Сделаем так — сейчас вы оденетесь, я подожду на улице, и потом мы пойдем к моему брату за разрешением встречаться. На этом основании я смогу просить стражу присмотреть за вами.

— То есть, я сейчас сама пойду запирать свою клетку?

— Это вопрос времени, когда о вас узнают. Брат не будет молчать, уже не молчит. Просто я успел первым — знал, где искать.

— Я подумаю до завтра. Помогать вам в охоте на себя не собираюсь. Не уверены, что застанете — ваша беда. А я уверена, что уйду в любом случае. Жаль, что вы так… У меня не осталось родных рядом, деда так и не увидела. Он много сделал для вас, а вы обижаете его родную кровь. Нехорошо это как-то, непорядочно.

— Я не подлец! Понимаю, что творю сейчас! И обижать никого не собираюсь. Но и вы не заставляйте меня это делать. Я не откажусь от вас добровольно, уже не смогу. Это не азарт и не корысть. Я сам не знаю пока что это такое… — подумал и неожиданно добавил: — Давайте вместе искать отца. Я приблизительно знаю, где он может быть.

— Вам с этого нужно было начать! Теперь я вам не доверяю! Обещаю посоветоваться с тетей. Ответ дам завтра. Большего сейчас не ждите!

Мы с ним давно уже вскочили со стульев и стояли, опираясь по обе стороны стола о столешницу. Я сжимала кулаки почти до боли. У него тоже побелели пальцы, уцепившиеся в деревянную кромку стола. Лицо у меня горело… ударить бы его чем побольнее, да бежать, пока не очнулся. Почти такие же кровожадные мысли читались на его лице. И азарт, кажется — именно азарт горел в глазах. Это меня отрезвило. Сама виновата, чего уж… Глаза наполнились слезами. Слишком много всего за последнее время, слишком… Опустила голову, не успела отвернуться. Слеза упала на стол.

Тяжелый вздох был ответом. Юрас сел. Смотрел на меня, думал.

— Не поможет… Я сейчас честно старался, все напрасно — не отпущу. Но и заставлять не буду. Сейчас или завтра сама придешь к нам. Я буду ждать завтра под вечер. Дед оставил кое-что для того, кто может прийти к нему и назовется родственником — сын ли, дочь или внуки. Брату ни к чему и мне тоже. Простое оружие, на память. Я интересовался — ценности не имеет. Брат не отдал, потому что ты женщина. Зачем тебе? Хотел занести твоему мужу, потом передумал — он не кровная родня. А передать велено кровной.

Заберешь, и спросим у брата разрешения на встречи. Просто как защита для тебя будет. Все будут знать, что ты моя. Надоедать не буду, обещаю, поверь. Провожу домой завтра и уйду. Мы на месяц уезжаем на заставу. Но тебя никто не тронет уже, не посмеют. Верь… — ты не чужая мне по отцу. Ты права, не с того я начал. Но ведь раньше действовало, — улыбнулся широко и открыто, показывая ямочку на щеке. Поднялся — высокий, серьезный, повзрослевший, придержал оружие. Протянул руку. Я быстро спрятала свою за спину.

— Обойдешься.

— Мы уже на «ты». Я тебя обожаю. — И опять эта улыбка. Невозможно не улыбнуться в ответ.

ГЛАВА 11

Вечером держали совет вдвоем с тетей. И то, что я узнала, не радовало.

Был способ передать силу ведуна перед смертью на расстоянии, заключив в какую-нибудь вещь. Чаще всего из металла — он долговечнее. Тут совпадало. И пока эту вещь не примут, ведун будет жить. Как только силу примут кровные, он умрет. Я отпущу его. Но знаю, что никогда не смогу это сделать, поэтому сила деда для меня недосягаема. И идти за кинжалом нет смысла.

Получается, что я вообще зря затеяла эту поездку. И оставаться здесь больше нельзя. Нужно уходить — стража в своем праве. Явно обидеть не обидят, но и жить спокойно не дадут. А то и сшибки из-за меня устроят. Тут дело уже и не так во мне, как в самом моменте состязательности. Слишком известна я в этом кругу и уже не важно, что слухи преувеличили мою красоту. Все равно престижный и желанный трофей. И тут уже ничего не поделаешь.

Вдвоем с тетей собирали меня в дорогу. Пересмотрели немногие вещи, выбросив старые и поношенные. Я положила в суму несколько пар нового нижнего белья, чулок, теплую кофту. Спрятала на поясе деньги, взяла что-то из еды. Собиралась ехать «продавать дом». Думала о Хадаре — все дрожало внутри. Вдруг правда все не так, как она говорила, вдруг не так…? Я еду к нему, хоть и страшно, и стыдно… но Кристя права — я тогда сорвалась по-детски.

За полчаса до закрытия ворот мы подошли к ним и светляки показали, что Юрас сегодня не караулит меня. Наглый мальчишка, самонадеянный и вредный. Вспомнился Велий… Он тоже был из этой же стражи. Так же не привык знать отказов, так же, видно, ставил условия и заставлял. Добившись желаемого, бросал — пропадал интерес. Вот и получилось то, что получилось.

Когда стало совсем уже темно, мы прошли в городские ворота, направляясь к лагерю обозов. Договоримся сейчас с теми, кто уезжает завтра утром в мою сторону. Тетя возьмет с них клятву, что довезут до места и не обидят. Ведун, дежурящий здесь сегодня, договор заверит.

На широкой, вытоптанной площадке под городской стеной кучковались группами телеги с укрытым непромокаемыми накидками, крепко увязанным грузом, и пустые, рассчитанные на пассажиров. Эти были с навесом на высоко поднятых изогнутых прутах, со сложенными сейчас накидками для сна и мягкой подстилкой из душистого сена. Мы с Кристей прошли сквозь толпы народа, греющегося возле больших костров. Нашли старшего в обозе, идущем в нашу сторону, договорились об оплате, решили все. Меня устроили спать на телегу к двум женщинам, а тетя ушла обратно, пока были открыты городские ворота.

Прощаясь, мы с ней расцеловались, всплакнули, расстроившись. А я уже решила для себя, что наше расставание ненадолго. Если не останусь дома, то вернусь к ней — она звала. А если все благополучно решится с Хадаром, заберу ее к себе — не молода уже, скоро придет старость, а ее лучше встречать рядом с родными людьми.

Утром, еще только небо серело, меня толкнули — пора. Выползла сонная из телеги, сладко потянулась, оглядываясь. И обмерла. Стоя совсем рядом и победно улыбаясь, на меня смотрел Юрас. Вытаращила от неожиданности глаза, отступая от него. А он молча скользнул ко мне, как гибкий кот. Схватив за руку, вложив в нее что-то. Я, еще не видя что коснулось руки, нечаянно сжала ее, глядя потом с ужасом на небольшой кинжал, как на ядовитую змею. Тело окутало мягким теплом, голова закружилась, зубы было не расцепить. Не замечая, что со мной делается, Юрас заговорил:

— Я знал, что ты так просто не сдашься. Ты такая же упрямая, как я. Возьми — это твое. Но я знаю, где тебя… — и замолчал, будто подавившись словами.

Меня заполнял жар… Как живой, пополз плат с волос, упали вниз косы, расплелись и взметнулись облаком вокруг головы. Я теперь знаю, что глаза светились синим светом и лицо побелело. Не успела ничего сделать, растерявшись, потонув в непонятных ощущениях. Не прикрылась от чужих взглядов, очнувшись мигом позже, вспомнив, что это полный, не снимаемый приворот. Сколько же мужиков на меня смотрело? Огляделась и похолодела. Стража окружала телегу плотным полукольцом. В предутреннем сумраке виднелись ошеломленные неожиданным зрелищем мужские лица. Простонала в ужасе:

— Отвернитесь, дурни. А ты что сделал? Деда убил.

Он выдохнул тихо: — Веда… — Тяжело сглотнул.

Я зацепила свои вещи, обреченно повернулась и тихо пошла обратно в город. Теперь нужно искать другой выход из того положения, в которое я попала. Вхождение ведуньи в полную силу было великим таинством. Если оно происходило над рекой или озером — вода твоя навеки, помощник и хранитель, твое ремесло, твоя стихия. Если на вспаханном поле, босыми ногами на земле — магия земли твоя сила. Глядя в небо, пустив по ветру косы, укрощаешь ветер и воздух. Глядя в костер, ожидая единения с огнем, получишь и его. Все это можно заменить пламенем свечи, водой в кружке, щепотью пыли в руке, сквозняком в доме — как сложится. Главное — вдали от чужих глаз.

В это мгновение ведунья или ведун становятся невыносимо притягательными и прекрасными для человека, увидевшего их. Даже страшная ведьма будет всю жизнь любима и желанна. Приворот не действует только на того, кто уже полюбил ее до того, как… а тут таких не было. Сколько там их всего — десять, двадцать? Вот же дурень, что ж за напасть такая-то, еще и засудят за то, чего не делала.

Остановилась, оглянулась и сказала громко и четко, чтобы все слышали:

— Я, ведунья Дарина, не желала того, что случилось. Если кто не знает, произошло ведовское таинство приворота. Без моего на то согласия, без моего желания. Если это поможет — я отпускаю всех, кто попал под него. На вашу любовь нет ни согласия моего, ни разрешения. Возвращаю вам свободу выбирать, любить и желать. Но советую сейчас же найти сильного ведуна, свежий приворот снять легче. Да поможет вам ваша воинская Сила — ваш покровитель. Юрас, где найти меня — знаешь. Приведешь дознавателей сам.

Закрыла лицо платком, оставив только глаза на виду, и ушла к тетке. Деда было жаль, теперь его уже нет в живых. Сейчас на той стороне его встречает бабушка — его пара. Насколько он хотел уйти сейчас — не знаю. Но помнила свой сон — он плакал тогда, почувствовав, что она ушла. И силу свою тогда же вложил в кинжал. Наверное, все же был готов… готов уйти следом за ней. А может и желал этого всей душой.

ГЛАВА 12

Плелась нога за ногу, жить не хотелось. Ну и кто я теперь? Что за ведунья? С какой силой? И что теперь будет со мной? И Хадар… я так хочу к нему… под ту накидку, и чтобы никого больше рядом. В лес, в темноту, под тот тихий дождь… Я замерла посреди улицы, до разума доходило, что самые лучшие мои воспоминания — это та ночь под дождем. Только при мысли о ней ко мне приходит чувство покоя, теплоты и уюта…

Я сама отдала его, уступила, отказалась. А теперь и вернуться не могу, не зная, что собой представляю. Подать весть, позвать? От семьи, от дома оторвать. От его обязанностей и занятий, привычных и доступных ему. От невесты… За что-то же он выбрал ее? Почему я думаю, что я лучше, что ему со мной будет теплее? Только потому, что он мне нужен? Закрыла глаза, пытаясь остановить слезы, они брызнули из-под век, прочертили дорожки на щеках. Подняла голову, осмотрелась — сижу под домом на корточках, сжавшись в комок. Встала, пошла, ввалилась в дом, испугав тетю.

— Ты что, ты как тут?! Что случилось?! — квохтала она. А меня сморило прямо у двери. Как дотащилась до постели — не помню. Упала и уснула…

Вижу — битва, сеча страшная. Конные и пешие. Кровь, крики, стоны хриплые, крепкая мужская брань и… я там, с боевым луком и стрелой на нем. Выцелила чужого — желтокожего, орущего что-то, страшного, стрела ушла. Лечу с ней, вонзаюсь в узкую вражью глазницу.

Потом — дом большой, внутри что-то вроде зала. В нем много раненых — на разномастных кроватях, топчанах. Тяжко пахнет кровью, гноем… болью… Я распахиваю дверь туда, вхожу, привычно придерживая саблю у ноги. Головы тех, кто в сознании, поворачиваются ко мне. Ловлю взгляд серых, как грозовое небо, глаз, налитых страданием…

Дальше — немыслимо огромная змея. Собранное в кольца чешуйчатое тело, толщиной, как ствол среднего по величине дерева. В глазах со страшными вертикальными зрачками отражается небольшая бревенчатая избушка между соснами, да снующий возле нее невысокий шустрый паренек лет шестнадцати. Он замечает змею… Сердито топает на нее ногой, грозит кулаком, гонит прочь грубыми, бранными словами…

Потом — кольцо родных, любимых рук, что есть силы — до боли в косточках. Горячее рваное дыхание, поцелуй в шею, как ожог. Двое деток жмутся к ногам… мальчик и девочка, лепечут что-то. Перевожу поплывший взгляд на окно — лес, сосны за ним, в просветах между хвойными лапами синее небо… лето.

Проснулась, как не в себе. Еле поднялась, вышла из спальни. За столом, ожидаемо попивая чай, сидели гости — Юрас и еще двое незнакомых мужчин. Поздоровалась хмуро, прошла мимо них за кухню в уборную, умылась, расчесала и заплела косы. Не стала убирать по-женски. Что уж теперь-то?

Прошла и села рядом с ними за стол, зыркнула на «дядю» — лыбится. Допрашивали меня долго и подробно, нудно переспрашивая и уточняя. Пришлось рассказать и о Велии, и о Хадаре, хотя и без подробностей о поцелуях. Поймут, что не договариваю что-то важное, все равно влезут в голову. Юраса, видать, уже допросили, и тетю Кристю тоже. Сравнивали наши рассказы, копались в подробностях, выпытывали.

Я скрипела зубами, стараясь не глядеть на Юраса. Чай наливали уже по третьему разу. В конце концов, как будто закончили. Мне разрешили остаться в доме, но выходить пока запретили. На вопросы отвечать отказались. Обещали прислать того, кто ответит или меня к нему отвести, но не сейчас.

Юрас, уходя, закатил глаза и страстно вздохнул, глядя на меня. Издевается, паразит. Такая выдержка или не зацепило? Его же клинить сейчас должно на мне, он же в ногах валяться должен, умоляя о любви. Первые дни самые страшные. А этот юродствует. Может, амулет какой имел на себе?

И вдруг меня озарило — а они же все там сердцееды, небось от девок отбоя нету. Там же все, как на подбор — что ростом, что лицом. А мужское из них так и прет. Как же им без амулетов от приворота, это же просто преступная беспечность? Тем более, собираясь уезжать на целый месяц. Там же новые влюбленные девицы, как я была, есть и смелые — приворот сотворить.

Все это промелькнуло в голове мигом. Почему до меня раньше не дошло? Что ж я тут душу выворачивала из-за того, чего не произошло и не случилось? А они какого тогда…? С любопытством выглянула в окно — Юрас оглядывался, уходя, и тянул ко мне руки, вытягивая губы трубочкой. С-скотина…

Так это я и уйти смогу тогда, за что меня держать тут? Слегка полегчало, отпустило, и уже смогла смотреть на мир спокойно.

А на следующий день за мной прислали старенького ведуна. И надо же — старый, а до сих пор служивый. Это видно было по его одежде, которую носили все стражи — темные штаны, заправленные в сапоги, зеленая бекеша по колено из толстого мягкого сукна, не стесняющая движения в бою. Еще безрукавка из толстой буйволиной кожи, прикрывающая спереди от шеи до низа живота, красиво украшенная железом и дающая свободу рукам.

Пока шли, старичок все приглядывался ко мне. Вошли в какой-то дом, потом в комнату, мне велели сесть. Села. Там было еще двое — молодой да красивый, и пожилой седой. Оба с силой, это мне дали увидеть — как жиденький туман над плечами. Или погуще — у кого как. Говорить стал тот, у кого погуще — молодой:

— Наломала ты дров, дева. Не скрипи зубами, твоя вина тоже есть.

— Не вина, а дурость, что из дому сорвалась. И зла я никому не сделала, не выдумывайте. Над амулетом приворот не властен, это я точно знаю. А они все с амулетами были. Если и прилетело слегка, то я сразу и сняла все, отменила. Все слышали, как я отказалась от них и освободила.

— Выводы правильные сделала. Амулетов они понавешали. Только шутник тут один есть — сейчас в подвале сидит. Это он закупал амулеты на всех. Правило такое есть у стражи — перед новой вахтой обновлять снаряжение ведовское. Вон Стагмисов — тот сам себе купил, все время в одном месте берет… проверенном. А тот змей… разбираемся вот, что за ерунда навешана на тех, что он принес. Девятнадцать мужиков сейчас связаны лежат. Отпаивают их зельями, отворот творят. А остальные, что стояли поодаль, и обозные тоже — те косами твоими бредят. Тех девятеро всего. Косы обрежешь — их попустит.

— Ага, сейчас, — угрюмо огрызнулась я.

— Ты еще скажи спасибо, что темно было, да стража кучно стояла — пострадавших в разы больше было бы. Этих через три дня мы выпустим. В ум войдут, а вот стадом ходить за тобой станут.

— Убегу, спрячусь, — вздернула я сердито голову.

— Да мы не о тебе печемся, а о войске нашем, — хмыкнул пожилой, — от них же службы теперь не жди. Если бы просто любовь — с ней бороться можно при помощи разума, а они же сейчас, как лоси в гоне.

— Что вы предлагаете? Я же вижу — придумали что-то.

— Придумали, только проверить кое-что нужно… У твоего деда не было стихийного ведовства. Он воин, воинская Сила была его талантом. Но она не передается при принятии дара женщиной, не должна. Но вдруг — в виде исключения? Совпало что-то, момент может такой… особый приключился. Вот ты куда смотрела, принимая кинжал? Вижу, что думала уже об этом. На воинство наше ты смотрела.

У каждого из них есть талант свой, особый — воинское умение. Это владение саблей, луком, ножами, смелость, умение управлять конем, сила мышечная, предвидение опасности. Что еще? Способность остановить кровь из раны в бою, воля управлять войском, талант командира, стратега. Хоть и в размере одной боевой единицы, а все это есть. Прихватила ли ты себе чего — будем выяснять. Если не так все, то езжай, куда хочешь. Таскать за собой неразумную и бесполезную бабу смысла нет.

— Куда таскать? И не оскорбляйте! Я на вашем месте сама бы проверяла снаряжение ваших же воинов, до самого последнего амулетика. Все зелья лечебные перед походом перепробовала бы, если от них жизнь человеческая зависит. А вы непонятно кому такое дело доверили. Так давайте теперь из меня виноватую сделаем, да?

— Смелость, девонька, точно — твое, — сказал со смешком красивый, — сейчас пойдем во двор. Пробовать оружие будем. Потом проверим на примере прошлых боевых выходов, как бы ты действовала, как бы поступила в тех условиях? На коня водрузим тебя, милая.

— Я вам не милая, — опять отчаянно огрызнулась я.

— А и не милая, но все равно пойдем.

Сон свой я помнила, ту его часть, где я с луком управлялась. Его и попросила первым. И легко всадила в первую стрелу остальные пять. Никто особо не удивился, да и я не гордилась украденным умением. Вот наработанным, приобретенным годами упорных тренировок гордиться можно было, а моим — никак нельзя. Это я понимала. Сила в руках тоже была и немалая — тяжелый воинский лук я натянула просто и сноровисто, хотя до того и в руках не держала.

Саблю тоже вздернула привычно и стала в боевую стойку. Смешно, наверное, это смотрелось в длинной юбке. Против меня вышел высокий суровый воин средних лет в изрезанном тренировочном доспехе. Я продержалась против него пока не подвернулся каблучок на сапоге. Рухнула на задницу, а его сабля свистнула, срезая выбившиеся волосинки на макушке.

— Вы что творите? — спросила потрясенно, — лучше сразу убейте, что ж издеваетесь?

— Это было бы милосерднее, чем если на тебя понадеются, а ты и сама пропадешь и других подведешь под гибель. Воинское предвиденье есть, — отметил пожилой ведун.

Потом меня гоняли на коне по тренировочной площадке. А я сверкала коленками в теплых чулках и, кроме злости и боли в непривычных к верховой езде, нетренированных мышцах, не чувствовала ничего. Потом ведуны резали руки себе и мне, заставляя останавливать кровь. Я вспоминала наговоры, которым учила бабушка, бубнила их над порезами. Было и больно, и обидно. За что мне все это?

Дальше предложили отдохнуть, даже вкусно покормили. Сели после обеда за стол, заваленный картами, и стали рассказывать про прошлые бои и стычки, интересуясь — а что бы я сделала на месте командира? А я бы ничего не делала и командиром быть не хотела. После сшибки на саблях дико болели мышцы предплечья и ныла подвернутая нога. Времени залечить себя и снять боль не было, и на вопросы я отвечала сквозь зубы. Что-то сказала правильно, где-то угадала, где-то полную чушь сморозила. Мужчины посовещались и сделали вывод, что у Юраса я ничего не позаимствовала. Видно, амулет закрыл. Каким образом отворотный амулет не дал вытянуть уменье, решили подумать потом, заодно и узнать, чем он еще был обвешан.

Устали все, сидели под конец за столом молчаливые и задумчивые. Меня отпустили домой спать, отвезли на повозке.

Я пыталась угадать, чем мне все это выльется, во что станет? Поняла только, что себя теперь защитить смогу. Уйти бы сейчас, но ведь не отпустят же.

ГЛАВА 13

Два дня меня не беспокоили — и за мной не присылали, и к нам не приходил никто. Я отмылась и от лошадиного пота, и от своего. Полечила себя, промыла косы, отдохнула. Пробовала творить наговоры над зельями — получалось гораздо лучше, чем раньше.

И успокаиваясь, потихоньку приходя в себя, начинала понимать, что жизнь мне сломали. Я и раньше сомневалась, так ли нужна Хадару, а теперь я же не девица, а чудовище… Он крестьянин, а женой воина возьмет? Какой мужик примет жену, превосходящую его умением, а может и силой? С его-то хромотой…

На вид я не изменилась. Не бугрились мышцы, не наросли костяные мозоли от лука, пока только залеченные кровавые волдыри имелись. И тоска в душе — тяжелая, не проходящая. Я скучала по его бережному объятию, по тому властному хозяйскому поцелую, по уверенному голосу. Как он тогда шел с Головой по тропинке — сильный, встревоженный, смотрел перед собой, как будто не здесь был. Спешил… А потом передал, что любит и будет ждать, пока не прощу… Плакала, теряя надежду. Он меня маленькую и слабую любил, а не такую, какой сделали… Тетя в душу ко мне не лезла, только смотрела жалостливо, да заботилась, как только могла. Но я все равно мучилась своими мыслями почти все эти дни. И когда за мной пришли, залечивать опухшее лицо, выходя из дому, не стала. Шла хмурая, как осенняя туча, туда куда вели.

Зашли мы в дом стражи. Очевидно, в комнату, где кормили дежурное воинство. Там все еще пахло едой, хотя длинные столы уже были чисто убраны.

Я даже пугаться не стала. Все так же хмуро оглядела сидевших на лавках парней. Они тоже поглядывали исподлобья, смелея на глазах. Переглядывались, улыбались, хмыкали. Отводили глаза, а потом опять смотрели, оглаживая взглядами, высматривая подробности. Стояла, ожидая, когда скажут что от меня нужно. Вспомнила, что кулачный бой мы еще не опробовали. Кровожадно прищурившись, ждала повода проверить новое умение. Взгляды стали ласковыми и заискивающими.

Все молчали. За нами в свою очередь наблюдали Юрас и тот старший ведун. Юрас спокойно улыбался мне, а тот думал о чем-то своем, бесил меня своим молчанием. В конце концов, не выдержала, повернулась на каблуках и вышла вон. Проходя у пирамиды с оружием, цапнула чей-то лук с колчаном, полным стрел. Во дворе стала против мишени, вспомнила о волдырях, но останавливаться не стала. Резала стрелу на части. Услышала шаги сзади.

— Не подходи. Убью, — предупредила, не оглядываясь.

— Руку дай, залечу. Кровь у тебя — кожу сняла. Перчатку нужную надеть надо, а то порвешь до жил мясо, запястье поранишь, — тревожился один из влюбленных.

— Отойди, сказала. Бесите. Зачем позвали? — обернулась к нему, всучила лук с колчаном в руки.

На улицу уже высыпали все. Заговорил ведун:

— Их отпаивали три дня снадобьями, ослабляющими мужескую силу. Не бесись. Это они пострадали.

— А я?! Я не пострадала?! Кого из меня сотворили? Мужичку-богатыршу? Кому я нужна буду такая? — отчаянно рвалось из меня. Кивнула на колыхнувшееся воинство: — Кроме них вон. Я парня люблю…

Запнулась, поняла, что сказала, продолжила тише:

— Он меня полюбил девочкой маленькой. Не знаю, примет ли бой-бабу? Это я ли не пострадала? А этот, желая впечатлить друзей, покрасоваться перед девицей, отца убил заодно. Что ж ты не улыбаешься теперь? У вас все мысли только о том, как очередную юбку задрать, других забот и нету! Скольких баб и девок обидели, скольких бросили? Заслужили, паразиты, страдайте теперь вы, как по вам страдали!

Влюбленное стадо озадачено притихло. Опять заговорил ведун:

— У них служба вчера началась. Должны бы уже на месте быть — отпустить уставшую смену. Там стычки на границе постоянно, раненые есть. Ждут там, а мы тут… Ты с ними поедешь. Тихо! Не мужиков ублажать зову, а отворот творить. Кроме тебя ни у кого не получится, да и то далеко не сразу. Будешь зелья варить, какие — научу. Слова скажу правильные, а не те, что ты лепетала.

— Как учили, так и сказала, — пожала я расстроенно плечами.

— В этом случае немного не так нужно было. Да — лечить еще будешь. Когда и жрать приготовишь.

— Свиньи жрут, люди — едят. Кухаркой не поеду.

— Ну, в очередь будете. Подскажешь хоть, научишь, как вкуснее. Раньше на постое они были, там кормежкой обеспечивали.

— Думаю, что хорошо отрабатывали, — съязвила я, чувствуя непонятную смелось и понимая свою безнаказанность. Возможно, что и зря. На непонятно что соглашаться не хотелось, но придется. Нужно сразу выяснить чего ждать мне и чего ждут от меня.

Воины радостно заржали. Ой, мама, что с этим стадом делать-то? Во что я ввязываюсь?

— Что мне за это будет?

— А что будет? Эти лоси дадут тебе потом уйти и жить спокойно. А жалованье назначим, как воину стражи.

— И сколько нас туда пойдет? Большой отряд?

— Как обычно — два десятка. Там сейчас столько же.

— После того… у меня видение было — битва сильная, крови много, убитые, раненые. Я там была… А потом еще хуже, как бы — не война… Лазарет большой, лекари не справляются, кровь, гной, страдание… Мой Хадар раненый, — выдохнула тяжело, стиснув зубы, сдерживая слезы, — если уж крестьян погонят…

— Хадар… он воин — учили восемь лет. Я сам натаскивал в умениях, хоть сейчас бы в стражу. Его как отец сосватал, не спросив — по пьяни, так он ездил с нами на службу проситься. Даже не проверили, — скосил говоривший это стражник глаза на ведуна, — когда увидели, что колыхнулся при ходьбе, смотреть даже не стали на что способен.

Я замерла… задохнулась… Говорил же, что все не так, как она кричала. Верить просил. Я тихо завыла, спрятав лицо в ладонях. Почувствовала шершавую руку на волосах, ладонь несмело прошлась вниз по голове, цепляя на костяные воинские мозоли тонкие волосинки.

— Не плачь, сестренка, дадим ему знать, что с тобой случилось. Пусть сам решает, как быть. Смена туда идет скоро, расскажут все, как есть. И что любишь его, и верная…при таких-то красавцах. И что плакала сейчас…из-за него. И что не смогла уехать к нему, нас спасая. Если стоящий мужик — правильно все поймет.

— Там…нормальный. Для семейной жизни самое то. А что хромает, так и не видно почти, — поддержал тот, что учил Хадара сражаться.

Отняла руки от лица. Стыдно стало от того, что раскисла. Улыбнулась с благодарностью. На меня смотрели с непонятным уважением. Когда стреляла лучше их, не впечатлились, а сейчас чего?

ГЛАВА 14

Меня потом долго и в мелких подробностях расспрашивали о том видении. Несколько мужчин — служащих в страже и горожан, собрались для того, чтобы принять решение по этому вопросу. Интересно, что одним из присутствующих там был тот воин, что чуть не снес мне голову саблей. По тому, как они общались, поняла, что это один из начальников — не иначе. У него были красивые глаза очень необычного, чистого серого цвета. И одет сейчас он был не в одежду для тренировки, а в простую и обычную, по виду удобную и привычную для него. Сейчас им всем придется принимать непростое решение и смотрел он на меня задумчиво и внимательно. То ли не до конца веря моему рассказу, то ли пытаясь осмыслить и как-то понять мое видение. Впрочем, как и все они. И не понятно было — если он начальство, то что делал тогда там, в обшарпанной кожаной справе?

Домой мне принесли одежду, которую носила стража. Мы с Кристей весь вечер ушивали огромные штаны. Когда справились, померила их с рубахой да поясом и потухла — все на виду, хоть и оставили свободу в штанинах. Теплые подштанники поддену, на коня сяду — все облипнет. Женскую грудь свободная рубаха подчеркивала больше, чем платье в обтяжку. Чуть повернешься — не поддерживаемые корсажем груди норовили дрогнуть. Сидели печально вдвоем с тетей… Потом она вздохнула и погладила меня по плечам.

— Ты, Даринка, когда в зеркало гляделась последний раз?

— Забыла… не помню уже. Не до того мне было.

— Ты глянь, детка. Только не пугайся сильно.

Я подхватилась, кинулась в комнату к тете. Глянула в маленькое зеркало, стоявшее на столике, потерянно присела на кровать. Тетя вошла, села рядом.

— Какая разница, что ноги обтянуты и титьки колыхнулись?

— Никакой… наверное.

— Это после того стало. Ты и до этого была, как ягодка, а сейчас еще ярче стала. Какой там приворот? Я так думаю, что и не было его. И потом — сейчас же не жара стоит, снег вон первый… В дороге под бекешей точно не видать ничего будет. А в доме жилетку, что ли, накинешь? А сапожки хорошие, это они на торге брали. Я тебе мягких портянок нарву несколько пар… И бекеша из хорошей овчины, теплая да длинная. Видишь — специально резана с заду для езды верхом. Ноги прикроет, если что. Ой, а как же ты по нужде-то при мужиках? А женское? Девонька-а… — дружно завыли обе. Ночь не спали, говорили. Варили снадобье отсрочить женские дни. Хоть в дорогу, а там посмотрю.

Утром тетя собирала меня «на войну». Плакала, как положено… Когда я натянула шапочку и пристегнула к поясу саблю, как раз и заехали за мной, привели коня. Замшевые меховые варежки одевала, уже выходя на крыльцо. Огляделась — мой отряд таращился, как на диковину — дружно и молча. Юрас подсадил в седло. Закинул мой тючок с вещами на вьючную лошадь, приторочил.

Тетя махала рукой, зажимая рот, чтобы не завыть снова. Уехали… По дороге к нам присоединилось еще двадцать стражей. Очевидно, моим словам поверили и отряд усилили. Насчитала всего сорок воинов, включая меня. Те знали уже про приворот. Хмыкали с издевкой на моих парней. Те в ответ поглядывали горделиво. Не стеснялись, надо же, а вроде даже гордились.

Первого привала еле дождалась. Тело не было привычно к езде, хотя я и держалась, и сидела правильно. Меня аккуратно снял с седла Юрас. Придержал, пока выпрямила ноги, осторожно поставил на слегка прихваченную морозцем землю. Подсунул вьюк — сесть. Я сидела и смотрела, как быстро и споро они организуют привал.

Остановились мы в редком лесочке. Жидкие голые веточки просматривались насквозь. Шагах в тридцати от основной поляны парни быстро поставили легкий парусиновый шатер. Юрас объяснил мне, что это отхожее место для меня. Спокойно встала, опробовала, прикрыла безобразие снежком. Перед отъездом схожу еще и соберу шатер сама. Я не раз такой ставила, когда ночевали в сенокос на лесных полянах, умею. Приятно было, что они позаботились, подумали обо мне.

Два больших костра горели на поляне, в двух котлах варили кашу, в конце щедро заправив ее маслом. Прямо в миски каждый сам для себя строгал вяленое мясо. Я пристроилась сбоку от костра, с наветренной стороны, и занялась своим делом. Когда мужики поели, обошла всех влюбленных и попотчевала свежеприготовленным зельем.

Нужно было давать снадобье, отбирая приворот понемногу — прикасаясь кожей к коже. Одной рукой поила с маленькой кружечки, а другой держала за руку. Рука без варежки быстро стыла на ветру. Ее старались согреть, с ласкою сжать в своей руке. Я не ругалась. Они не могут сейчас иначе, это как болезнь — трудно им. Юрас, наблюдая, стоял в стороне. Потом огорченно пожаловался:

— А меня за руку подержать? А то все им да им. Нужно по справедливости, я же командир. Они мне должны завидовать, а не я им.

Подержала и его. Больше разговоров. Он ужаснулся: — Да они, как лед, у тебя. — Растирал, натягивал варежки.

— Ты за шиворот им руку суй, что ли? Хоть погреешь.

Второй отряд наблюдал заинтересовано. Видно, поняли смысл, не ржали и не обсуждали.

Ночевали в селе. Как остальные — не знаю, а я выспалась хорошо. Помылась в корыте перед сном. И постель была удобной, без живности.

ГЛАВА 15

Остальные три дня почти ничем не отличались от первого. Разве что уставала я меньше, приноровившись. Когда ночевали в селах, на меня — с саблей и кинжалом на поясе, тоже смотрели, как на диковину. Но вначале я уставала так, что не до чужих взглядов было, а потом привыкла — смотрите себе. За ночь успевало высохнуть у теплой печи выстиранное исподнее, портянки. В целом поход для меня прошел не трудно. Юрас сажал на лошадь всякий раз и снимал с нее.

Я не узнавала того наглого избалованного парня, что пришел тогда и угрожал. Как подменили. Заботливый, серьезный, только он один позволял себе задержать мою руку в своей, приобнять, спуская с лошади, пошутить, слегка заигрывая. Это не нагнетало, а наоборот — рассеивало напряжение в отряде. Я не заостряла внимание на его выходках — он был безопасен, приворот не коснулся его. Остальные ели глазами, млели во время лечения, улыбались, заглядывали в глаза. Я чувствовала себя лекаркой в сумасшедшем доме.

Ближе к концу пути стала меняться местность. Леса почти не стало. Стали исчезать редкие островки голых деревьев между лысыми заснеженными холмами. Потянулась степь с редким кустарником в долинках. Последнее село проехали вечером. Поселяне выглядывали из дверей, проскакивали, хихикая, девки. Отряд приободрился, ускорился и через малое время мы подъехали к небольшой крепостце на вершине холма. В сумерках было не разглядеть, что настроено. Меня провели в небольшой протопленный домик, показали постель и оставили одну.

Утром вышла во двор, когда стукнули в окно. Юрас и незнакомый стражник ждали под дверью. Познакомились.

— Дарина, тут в основном все бывалые, только ты ничего не знаешь. Пока буду принимать службу, собирайся, походи с нами. Все сама увидишь — где, что и зачем.

Ходила за ними, смотрела. Два больших дома для стражников. В них постели и оружие тут же. Два малых домика для начальства — командира и ведуна. В том, что для ведуна, поселилась я. Еще дом-лекарня и через стену — кухарня. Между домов вытоптанная площадка, в центре — колодец.

Все застроенное пространство огорожено стенами из толстых бревен в два ряда. Между ними заполнено камнями с землей. Поверху бревна пригнаны аккуратно, соединены железными скобами и обрезаны вровень. Видно, чтобы не было возможности накинуть снаружи аркан и взобраться по нему. В наружной, более высокой стене в бревнах вырезаны бойницы. Вот и вся крепостца.

Поднялись на стену, огляделась — под холмом заметно, что замерзшая речушка, дальше далеко виднелась степь. Все бело и скучно. Месяц продержаться можно, а потом, наверное, хоть волком вой.

Позвали завтракать, я заодно умылась у колодца. Потом ушла смотреть раненых. Там уже сидел, ждал меня начальник второго нашего отряда. Звали его Тарусом. Молчаливый, за всю дорогу и слышала-то его пару раз. Наблюдал, как я управляюсь, опять молчал. Раненых было двое. Одного зацепили стрелой, а второй сломал ногу, поскользнувшись ночью на стене. Оба грамотно обихожены, выздоравливают.

Хотела поговорить с уезжающим ведуном. А оказалось, что их присылают только по теплу, зимой набегов почти и не бывает. Так — мелкие стычки. За лекарней рассмотрела маленькую баню — большую тут не протопить, потому что мало дров и везут их издалека санями. Спросила помыться, мне обещали, что топить к вечеру будут, и я пойду первая.

Лечила своих подопечных, смотрела, что и как готовят на кухне. В кладовой осмотрела запас продуктов. Наш обоз подойдет позже, там и мои вещи едут.

Лошади стояли под навесом. С трех сторон доверху загорожены сбитыми тюками с сеном. Со стороны площадки опущена парусина, как стенка. На столбах между тюками навешена упряжь, сбоку седла рядком.

Все продумано, удобно, разумно. После обеда должны были уехать отстоявшие свою вахту стражники. Суетились во дворе, гомонили. Я, чтобы не мешаться под ногами, спряталась у себя в избушке, осмотрелась внимательно. При входе малые сени, вход в комнатушку. Одно окошко над столиком. Малая печка. Вместо лавки топчан с матрасом, набитым пахучим сеном. Видно, летом меняли. Подушка перьевая, чистая. Новое одеяло, тоже перьевое, мелко стеганное. Простыни стопкой, утиральники. Как тут стирают? Отдают в деревню? Или это запас на весь месяц? Возле входа крючки для одежды, что-то вроде ларя, пустого пока. Потом сложу туда свои вещи. На окно занавеску нужно приладить, а так — все хорошо, уютно. Мой уголок… Стукнули в окно. Точно, нужно занавесить. Под дверью топтался Юрас, заглядывал в глаза:

— Ты как тут? Понравилось? Я принес тебе перинку, а то там сено колючее. Выходи, посидим, проводим ребят. Ветер стих, скоро снег пойдет. Со стены красиво смотрится.

Перинку приняла, мне она и правда нужнее. Вышла на улицу. Юрас взял меня за руку, повел за собой. Из-за перинки неудобно было вырвать руку, отчитать. Впредь нужно осторожнее с подарками. Вышли наверх, сели под наружной стеной, глядя на суету во дворе. Он вытащил из-под скамьи накидку, стал прикрывать обоих с боков и сверху. Я опомнилась, всполошилась:

— Что ты творишь, Юрас? Зачем?

— Снег же пойдет сейчас, вот увидишь. Темнеет быстро, тучи низкие со степи, понятно же. И я предупредил тебя, что буду ухаживать, нужно, чтобы все знали, что ты моя.

— Я не твоя! Я ни на что не соглашалась!

— Понарошку. Чтобы другим не хотелось.

— А тебе? Юрас, давай решим все сейчас!

— Даринка, я не отступлюсь, сказал же. Не буду давить на тебя и заставлять — не бойся. Я и сейчас тебя позвал, только чтобы обговорить все. Все знают, кто тебе люб. Но ты маленькая еще, видела мало, знала немногих. Тебя первый раз парень приголубил, ты и растаяла. Он хороший, мне говорили. Но хороших людей много, за всех не выйдешь. Ты сама подумай — станешь ли сейчас жить в лесу, коров доить? Ты мир только видеть начинаешь, людей узнаешь. Не спеши сунуться в ярмо, осмотрись сначала вокруг. Ты даже силы своей ведовской не изучила толком, не освоила. Тарус поможет, он по воинскому делу давно.

— Тарус разве ведун?

— А тебе не сказали? Я думал, что ты знаешь. Как ты про то видение рассказала, так и стали собирать полный отряд. Опытного ведуна послали. За месяц он тебя так натаскает… Не гоняй меня, Дарина, мне верить нужно, что есть надежда. Меня приворот не настиг не из-за амулета. Такой же, как у всех нацепил, просто не сказал никому. Не ломало меня тогда, вот и поверили. Ты же знаешь, кого не берет… Им легче, ты их отворотом отпаиваешь, а я как чумной. И виду подавать особо нельзя. Я тебя приручать буду этот месяц. Не обниму, целовать не стану. Тут все на виду, ты противиться будешь, я знаю. Но говорить со мной, смотреть на меня привыкнешь. Узнаешь лучше. Вернемся — поговорим опять.

— Какой ты настоящий, а, Юрас? Когда притворялся — тогда или сейчас? Ты хоть помнишь, что творил?

— Люди меняются. Не знаю… Я сам еще не разобрался. Разве так бывает, что раз увидел и пропал? У меня еще не было. Я думаю — не пару ли почувствовал? А? Дала бы поцеловать себя разок, я бы все и понял. Говорят, что первый раз звезды перед глазами зажигаются, а остальной мир вокруг гаснет. Тихо становится и мирно, души дом свой находят.

— У меня так было — мирно и тихо. Только без звезд.

— В любви крышу сносит, тихо и мирно не бывает. Я не про то. Не про уют. Ты не понимаешь. Хорошо, что сказала, я теперь знаю, что не пара он тебе.

— Да что ты знаешь? Откуда? — я вскочила со скамьи, — ты… ладно, считай — договорились. Ко мне не пристаешь, будем разговаривать и только. Хотела спасибо за дорогу и заботу сказать — говорю вот… Постарайся и дальше не испортить все. Здесь враждовать нельзя, тяжело жить будет. Будь ласков, держи себя в руках.

— Договорились. Буду… ласков, — усмехнулся смирно, — и ты тоже…будь.

ГЛАВА 16

На третьей неделе я вешала амулеты от приворота на всех «выздоровевших» воинов. Юрас сегодня отпускал пятерых на посиделки в деревню. Провожали счастливчиков всем отрядом. Остальные тоже оживились и повеселели. Мы с Тарусом вздохнули спокойно. Для меня с окончанием "лечения" не изменилось ничего — и до этого все обращались со мной приветливо и бережно. И скучать не давали. То и дело слышалось:

— Дарина, что еще в котел кинуть? Скажи хитрость какую, чтобы меня все хвалили!

— Дарина, я им говорю — печка дымить начинает, слышно же — пробивает в какую-то щель! А они не чуют. Зайди сюда, рассуди.

— Дарина, готово! Пошли! С вечера еще лунку макухой закормил, рыба уже должна подойти.

— Дарина, песни петь сегодня будем? Соглашайся, а то они без тебя — ни в какую…

И так целый день. Всем было до меня дело. Смеялась, не сердилась. Понятно было, что они ко мне, как к сестренке младшей относятся. И я тоже старалась — и готовить каждый день помогала, и рыбу ловить ходила, и песни с ними пела.

К этому времени крепостца превратилась для меня в дом родной. Я оценила баньку, из села подвозили свежие и вкусные продукты, так что и кормились стражи лучше некуда, хоть и без особых изысков. Правда, вместе с молоком и хлебами во двор все норовили просочиться местные девицы. Их быстро выпроваживали, расплатившись за товар.

Юрас приручал меня, как и обещал — не надоедая, не ставя в неловкое положение перед отрядом. У меня не было причины дичиться его, я училась доверять, уважала, как молодого, но грамотного командира. Они с Тарусом старались сделать мою жизнь здесь не только удобной, но и полезной для меня. Оба учили всему, что считали необходимым. Хотя к воинскому искусству тяги у меня не было — тем, что украла, и так владела неплохо. Зато ведовские штуки я постигала с легкостью и удовольствием. Все то, чему бабушка учила маму и сестру с детства, мне старались вложить в голову за этот месяц.

Я уже на память знала, как лечить боевые ранения — рубленые, колотые и полученные при попадании стрелы. И тихо молилась, чтоб эти знания мне никогда не пригодились. Но, помня свое видение, нарвала полосами кипяченую ветошь, набив почти доверху провощенный мешок, для чего отобрала у каждого по простыни. Свежие наговоренные снадобья от жара и огневицы стояли на холодке. В тепле настаивалось на целебных травах крепкое хлебное вино. Я училась заводить остановившееся сердце и вправлять кость. Все это очень подробно и приводя примеры из своего прошлого, объяснял Тарус. Я удивлялась его опытности — ведь не старый совсем, всего лет тридцати с небольшим, а дело свое знал.

Что касается «ухаживаний» Юраса, то навязчивыми и неприятными они не были, никак не задевали и не обижали меня. Со временем я так привыкла к его взглядам, улыбкам, что даже отсутствие его сразу ощущала. Все, что он делал, даже трудно было назвать ухаживаниями. Просто, когда проходил мимо, то всегда норовил пройти ближе ко мне. За столом сидел рядом, подкладывая в мою миску вкусненькое. Часто привозил из обхода или деревни гостинцы — то кисть примороженной рябины, то красивый сухой лист, то пучок пушистой степной травы, то сладкий пряник. Вручал прямо в руки и так, чтобы руки коснуться. Все делал как будто нечаянно, а потом хитро улыбался.

Сидеть совсем безвылазно в крепостце было тоскливо, хоть у меня были и ежедневные обязанности, и занятия. Поэтому иногда командир с ведуном выезжали вместе со мной на конную прогулку — развеяться, округу посмотреть, почувствовать свободу от надоевших стен.

А потом, под конец третьей недели, стала ловить взгляд Юраса непонятный мне — неласковый, серьезный. Думала — чем это я провинилась? Старалась не повторять то, что могло стать причиной его суровости. Он последнее время ходил мимо Таруса, а тот обходил его. Какая кошка пробежала между ними, я не понимала. Тарус не отвечал, а лишний раз разговаривать с командиром на личные темы я не рисковала.

Не понимала сама — что у меня к нему? Почему при попытке вызвать в памяти лицо Хадара я чувствую тихую безнадежную грусть и пустоту, словно отпустил он меня, не ждет больше к себе? И винить за это его не смогла бы, если бы так и случилось. Сама ведь ловила себя на том, что любуюсь тайком, глядя, как Юрас тренируется с воинами, раздевшись до рубашки. Засматривалась, как он лукаво улыбается, показывая ямочку на щеке…

В тот вечер я услыхала, как грохнула дверь в большом доме. Выглянула в окошко и увидела, как ведун почти бежит к домику Юраса. И подумалось, что вот — сейчас опять собачиться будут. Не выдержала, дурища любопытная, и пустила светляка послушать о чем ругаться будут, в чем причина их размолвки? Думала — вдруг помогу чем, чтобы помирились? А услышала женский смех…

Закрыв глаза, растерянно смотрела и слушала, как Тарус орет на Юраса, а тот прикрывает одеялом чернявую деваху — молочницу. Отмерла, убрала светляка. Лежала, уставившись в потолок. Не мое это дело, отчего же так непонятно я сейчас себя чувствую? Что так давит в груди и не дает дышать? Обида? Я ведь ничего от него не ждала, ничего не просила, так зачем обманывал, обещал, звал? А я доверять училась… другом считала… Я и смотрела-то одно мгновение, а так все понятно стало… За что вот только ругал его ведун? Дело то обычное, или не поделили девицу? Этой ночью долго не спала, просто тихо лежала, глядя в темноту.

Назавтра с утра до вечера Юрас ходил хмурый и ко мне не подходил, и я была рада этому — сил не было в глаза ему взглянуть. А ночью зачем-то опять послала светляка в его дом. Замерев, смотрела, как целует и оглаживает он полненькую девушку, как она ерошит его волосы, смеется и стонет под ним. Как ритмично двигаются крепкие мужские ягодицы, жгутами перекатываются мышцы на напряженных плечах парня, как замирает он со стоном, тяжело опускаясь всем своим весом на мягкое женское тело.

Опомнилась… откинулась на постели, отзывая светляка. Дышалось трудно, лицо горело… от стыда, что подглядываю? А в животе скрутилось что-то горячим клубком, тянущей тяжестью опускаясь вниз… Так вот как оно бывает между мужчиной и женщиной… красиво… жарко… Сжала крепко кулаки, зажмурила глаза, попыталась представить, что это я там, что со мной он так… и поняла, что — нет! Уже не с ним, после этого — не с ним. Потому что не понимаю его, поверить теперь не смогу, а без этого — не хочу!

День за этим не прожила, а проспала наяву, с трудом отвечая что-то, что-то делая. Все изменилось вокруг, стало чужим и неуютным.

На следующую ночь с ним была другая. Я вечером только взгляд бросила, а и спать уже не смогла. Как во сне потом опять потянулась к ним, зачем-то это было нужно мне. Твердила себе — смотри, дурища, учись не доверять никому, учись лицемерить и говорить неправду. Глядя на них, горькой обидой выжигала в душе то, что во мне только просыпалось к нему. Тихо умирало, уходило из нее что-то хорошее, светлое, чистое…

Не могла видеть его днем, уходила с дороги, а он опять, как ни в чем не бывало улыбался, норовил дотронуться. Приручал… Вспоминала Хадара, пыталась вернуть те ощущения под дождем — все вспоминалось тускло и блекло. Он не ждал меня… давно уже это поняла.

Перестала подглядывать, когда вторая сменилась третьей. Просто взглянула, что новая, и не стала больше травить себе душу. Все и так было понятно, сколько можно? А окончательно все прояснилось для меня, когда подслушала уже нечаянно. Просто проходила возле бани, не топленой и как будто пустой. А оттуда донеслись голоса:

— … ты делаешь? Ты разве не видишь, что она знает?

— Откуда? Кроме караульного, не видел никто.

— Ты же сам говорил, что пару в ней чуешь, приворот не подействовал, значит любишь!

— Не знаю я! Не знаю! Как полюбил, так и разлюблю… Я не железный, ведун! А про пару я сомневаюсь… Всяко она бы откликнулась, ходит же холодная, как лягушка. Не бывает так, ты сам говорил. У меня болело все сутками, ты понимать должен. Красота ее приелась уже — неживая она. Тепла женского хочется, ласки. Что я, проклятый — ждать не знаю чего? Бестолку! Она же крестьянина своего любит, вот и пусть едет коровам хвосты крутить…

— Отчаялся ты… но с чего, на ровном-то месте? И не на нее — на себя ты злишься. Девочка привыкать к тебе стала, взглядом ищет, улыбается, глядя на тебя.

— Там годы нужны, чтобы до чего другого дошло. Знаешь, бывают такие, которым мужик вообще не нужен.

— Юрас… дурень же ты… ох же непроходимый. Не понимаю я тебя… А ты сам понимаешь, что творишь? Давай так — я завтра учить ее буду силу брать. Ты знаешь… Подойди, на тебе учиться будем. Выяснишь — пара она или нет? Если не поздно уже, друг. Знаю, что сильно жалеть будешь, даже не то слово — сильно…

Они еще говорили, а я тихонько ушла. Давилась слезами… вошла в свою комнатку — отпустила себя, привычно шмыгнула носом… привычно… Я привыкла плакать за эти дни. Из-за кого?! Я! Ведунья!

Вспомнилось… случился как-то разговор у бабушки с Милой. Дословно уже и не вспомнить, но бабушкины слова не забылись:

— Какая же это гордыня? С чего ты взяла, что я себя выше других людей несу? Это, детка, уважение к дару, который нашу семью выбрал, во мне обосновался. Ценить это нужно, а заодно и себя. Не будешь уважать это в себе — себя, то какая же из тебя ведунья? Не гордыня это, Милка, а гордость. Оправданная, надо тебе сказать.

Вовремя вспомнилось… вовремя. Лягушка холодная? Переживу и это. И счастлива буду. Я знаю это — видела.

ГЛАВА 17

Утром привычно убрала синяки из-под глаз, переплелась. Все было, как обычно — вышла во двор, умылась, позавтракала. Ведун ждал. Объяснил, что нужно от меня, зачем это и когда пригодиться может. Действительно… важное умение, буду учиться. Он оглянулся, поискал взглядом, подозвал к себе Юраса. Объяснял ему, что нужна его помощь. Тот стоял, сжимая побелевшие пальцы в кулаки, кивал важно — да, помогу, как же, это нужное дело. Подступил ко мне, притянул к себе за стан. Я улыбнулась ласково, заглянула в потемневшие глаза, сбросила варежки, обняла теплыми руками закаменевшую шею, прижалась всем телом, жарко шепнула в ухо:

— Извини — брезгую…

Не смотрела больше на него, отстранилась и прильнула к Тарусу, закрыла глаза, выдохнула, почти приказала: — Учи, ведун.

Твердые мужские губы накрыли мои. Он слегка притянул меня ближе, приподнял, потом крепче обхватил рукой. Я тянулась к нему, жалась, зарываясь руками в волосы на затылке. Я не брала его силу, не училась ведовскому действу — просто дарила свой поцелуй, а он его брал. Всхлипнула, когда оторвался от моих губ, потянулась опять за лаской. Мне сейчас нужно было это, хотела почувствовать себя не лягушкой холодной, а нужной и желанной… живой.

Не заметила, как вонзила ногти ему в затылок. Он глухо застонал, склоняясь ко мне опять. Нас оторвали друг от друга, я покачнулась и не устояла бы на ногах, но сзади подхватили чьи-то руки. Затуманенным взглядом смотрела, как Юрас стоял над рухнувшим ведуном. Тот потер рукой челюсть, отвел глаза от друга — смотрел на меня. Смотрел, как мужчина, звал взглядом. Юрас ударил опять.

Меня уводили в дом. Шла, прикрыв рукой глаза — стыдно было. Села на свою кровать, задержала за рукав Стаса. Показала глазами на ларь. Он сел. А я спрятала горящее лицо в ладони… Правильно, что его не отпустила. В дверь ворвался командир, стал передо мной, сжав кулаки.

— Брезгуешь, значит…

— Та черненькая мне больше других понравилась… пухленькая такая. Ты только проверься, пусть Тарус посмотрит — как бы заразу стыдную не подхватить. У тебя вон волосинки густо пали на одежду да болячка на губе намечается — верный признак. Так что да — брезгую. Вот как скажет, что не болеешь ничем таким, так и станем учиться. Я не против, командир. А пока ребята помогут. Да, Стас? Дело нужное, мало ли… — несло меня. Юрас разжал кулаки, улыбнулся и вышел.

Вечером он ушел в село на посиделки, а вернулся утром, когда я умывалась возле колодца. Прошел к себе. Вот и прояснили все, вот и славно…

А занимать силу я потом научилась. Мне помогли. Ведун не напомнил ни разу, что я вытворяла. Но мои отметины от ногтей на затылке не сводил. Там аж синяки пошли — все ими любовались. Он вел себя со мной, как и раньше. Подробно рассказал о том, что мы с ним должны были тогда делать. О том, как в подобии поцелуя занимают жизненную силу у здоровых воинов, чтобы спасти умирающих, делясь потом ею. Рассказал мне, как однажды было столько раненых, что просто кровь остановить всем у него силы не хватало. "Перецеловал" тогда всех, кто на ногах стоял. Жутко выглядело, наверное… не приведи когда такое испытать.

Когда до приезда свежей смены оставалась пара дней, все и случилось. На наш разъезд напали когда те возвращались с обхода. Сшибку увидели со стен, и ребята рванули на подмогу. Сразу увязли в рубке, а я в ужасе смотрела, как из-за холма подходят вражеские десятки — ровно, не спеша. В крепостце оставалась я одна и смысла дольше сидеть здесь не видела. Порубят их — мне смерть раем покажется.

Мигом оседлала коня, выехала. Успевала еще к ним проскочить. Как увидела, что могу различить вражьи глаза, так и стала метать стрелы. Сшитая специально для меня перчатка надежно защищала ладонь и запястье. Тридцать стрел было в колчане — тридцать чужаков полегло. Бросив лук, отчаянно кинулась саблей прорубаться в круг, где наши бились уже пешими. Мелькали вокруг чужие лица… я изворачивалась в седле, отражая и посылая сабельные удары. Они тяжко отдавались в теле до пояса… Хватала сквозь сжатые зубы воздух — его не доставало. Меня вело какое-то безумие! Не было страха, какой страх, если уже выбираешь, какой смертью умрешь? Я выбрала — там, с ними. Была только цель — пробиться любой ценой! Пробилась… пролетела, кувыркнувшись с павшего коня. Как голову не свернула? Быстро огляделась, поднимаясь на ноги — здесь все было залито липкой горячей кровью. Меня оттеснили внутрь, прикрывая, не давая простора поднять оружие. Побитые стрелами кони лежали вперемешку с людьми… Бросилось в глаза бледное знакомое лицо — прямо у моих ног лежал один из воинов.

Я упала на колени и припала губами к раненому из отряда ведуна. Парень вздрогнул, открыл глаза, я искала взглядом, кому еще помочь — помогала… перетягивала рубленые вены, прятала открытые раны, вливала понемногу силу. Над нами насмерть стояли воины… Юрас рубился двумя клинками. Ведун, Стас, ребята защищали тех, кто без сил лежал на мерзлой земле. Звон стали, противный скрежет оружия об оружие были основными звуками. Да еще тяжелое рваное дыхание, хриплые стоны, грязные бранные слова, обращенные к врагам. Кровь парила над открытыми ранами, пахла железом, остывала на снегу, уходила в него…

Цепенела от ужаса, не понимая — почему не перебьют нас стрелами? Наших осталось стоять человек пятнадцать, когда достали Стаса. Он был самым молодым среди всех. Разрубили плечо до середины груди, отвалив руку. Перевернулось все внутри… помутилось в глазах…себя забыла! Вскочила, как подкинуло. Юрас хрипло рыкнул: — Сядь!

А я чувствовала, как тяжелой волной поднимается из глубины души темная, страшная сила… как расплетаются косы за спиной, как взлетают вокруг меня черной волной. Знала, что глаза полыхнули синим светом. Битва почти замерла… Меня колотило от ярости и страшной, немыслимой по силе ненависти. Закричала, от отчаянья и ужаса не осознавая себя: — Хватит! Прекратите! Перестаньте! Уходите, откуда пришли, что же вы делаете? Будьте вы прокляты, твари поганые!

Голос звенел над степью, как будто его множило и разносило эхо.

Чужаки заторможено сползали с седел… те, что пешие — падали на колени. Повторила тише, уже не надрываясь, не понимая, что происходит:

— Уходите, уходите… — вырывался властный посыл, вполголоса, почти шепотом гремевший над местом битвы. В глазах потемнело, стало клонить к земле. Упали вниз волосы, закрыли лицо… колени подогнулись. Оседая на землю, слепо искала руками опору. Сильные руки подхватили, одним движением убрали волосы с лица. Шепнула с благодарностью: — Тарус… И стала жадно пить жизнь с горячих сухих губ. Сознание ускользало, тьма залила мир, только круги света под веками давали знать, что я жива. Уши заложило, тишина шумела музыкой, теплом мягким накрыло и потянуло вниз. Я скользнула в полную темноту.

ГЛАВА 18

Очнулась, как оказалось, через день с ночью. Открыла глаза, улыбнулась, увидев Таруса. Потом улыбка застыла на лице- вспомнилось все. Со страхом спрашивала взглядом — что, как, скольких потеряли? Он покачал головой — лицо уставшее, под карими глазами — темные провалы теней. Прямой нос, кажется, стал еще тоньше и длиннее… вымотался. И меня спас… Поблагодарила от всего сердца:

— Спасибо, Тарус, спасибо тебе.

— За что мне-то, Дарина? Это ты нас спасла. Всю себя отдала, прошла по краю. Не думал я, что ты так можешь… Опасная ты, стражница.

— Спасибо за то, что силой поделился. Что это было, Тарус? Они же послушались! Они же ушли?

— Ушли. Не знаю… не будем сейчас об этом. Ты многих спасла, да я еще восьмерых вытянул, а девятеро уже не встанут… Стас…Ты знаешь… к нам смена раньше пришла, хотя уже и не сильно нужно — отбились с твоей помощью. Говорят, что сейчас пойдем вдоль границы, до следующей крепости. Там поселение большое, как бы не было и там беды. Хоть и усилили их месяц назад. Тебя тут не оставим, возьму на коня к себе. За дневной переход оклемаешься. Вставай… попробуй потихоньку.

Встать я не успела. Открылась дверь и вошел Юрас, сел на край постели, взял за руку. Лицо тоже осунувшееся, повзрослевшее на годы… Сидел, смотрел с мукой в глазах. Я ответила спокойным взглядом. Выгорело все за те три ночи, кажется — и следа не осталось. Улыбнулась примирительно, а что нам делить?

— Я все знаю уже — Тарус рассказал. Жаль ребят. Ты иди, мы встать попробуем. Мне одеться нужно… Иди уже, Юрас, только задерживаешь.

Как вошел молча, как и вышел. Зачем приходил? Почему не оставит меня в покое, если не нужна? Мое спокойствие поколебалось, в груди стало тесно, распирало от непонятного чувства. Злилась, наверное. Зачем. Он. Приходил? А ведун покачал головой:

— Зря ты так с ним. Это его силой ты жива, а не моей. Почти не отходил от тебя, все…

— Поняла. Поблагодарю и его. А я думала — ты. Главное, что выжили. А кто кому — что считаться? Все свои, — старалась я говорить рассудительно и спокойно.

— Вижу, что говорить об этом не хочешь. А придется. Вы пара с ним, ты понимаешь, что это значит?

— Может быть… мне это все равно, — отрезала я, садясь в постели, — не зря же мне его со всеми тремя девицами показали в подробностях. Правда ту, что снял на посиделках, не видела. Да это уже и не важно.

— Почему не показала, что люб тебе?

— А кто тебе сказал, что он мне люб? Я только доверять училась, благодарность испытывала. Уважала, как хорошего командира, присматривалась. Нравился мне — да. А полюбить не успела, так что…

— Ты обрекаешь его на одиночество, ты знаешь это? И сама останешься, не узнав, как оно могло быть. Пара — это союз, одобренный Силами. Дети в нем сильные, умные, красивые. И любовь такая, что зависть берет. Я видел таких, знаю. Не всем пару дают, я вот свою так и не нашел.

— И я видела! — всерьез разозлилась я уже на него, — моего блудливого деда его пара вон выгнала. И не жалела никогда. А этот одинок не будет, за него не бойся. Сейчас дай только в столицу вернуться, там у него этих пар видимо-невидимо. Да и тут хватает. Сама видела. Выгорело, что и намечалось. Забудь, я больше не хочу говорить об этом! Вернусь вот, поеду коровам хвосты крутить, если подпустят к себе холодную лягушку.

— И это знаешь?

— Все я знаю! Показали не зря, видать, а чтобы предупредить. Ошибочка, мол, вышла. Так что Силы на меня не в обиде, ведун. Скажи своему другу, что сам сейчас слышал. Он мне командир пока, вот и все. Только поэтому и терпеть рядом буду. А я в столице себе тоже кого-нибудь найду, — понесло меня. Отчаянно захотелось сделать назло, чтобы ЕМУ так же, как мне тогда было. Может, поэтому и полезло из меня незнамо что: — Попробую — как это. Смотрелось заманчиво.

— Девочка, ты не такая, не нужно сейчас этого…

— Так смысл мне лягушкой холодной сидеть?

— А со мной не захочешь? — шевельнулся он навстречу.

— Могу! Бери! Только прямо сейчас бери или больше не предложу. Так ты ж не станешь — друг он тебе.

— А как же твоя любовь — крестьянин твой?

— Не дождался он меня… знаю как-то, — ответила, нервно скалясь, — вы, мужики, ждать не умеете! Как что-то там заболит, так сразу и «в гречку». А что нам болит — без внимания. Так что? Решайся, ведун. Пока я решилась.

— Сильно ты обижена… Пойми — он тебе не безразличен, раз чувствуешь такую обиду. Дай себе время и ему тоже, не спеши рубить с плеча. Ничего не нужно делать — просто подожди.

— Как хочешь. Тогда помоги одеться, лекарь, слаба я еще.

Откинула в сторону одеяло, потянула через голову пропотевшую сорочку, нарочно открываясь, отчаянно боясь оказаться не нужной никому, не желанной. Сидела, замирая, ждала… как поведет себя, что скажет? А ведун молчал и просто смотрел. На небольшую высокую грудь, на тонкий стан. На согнутую в колене длинную белую ногу. Дверь скрипнула, я не шелохнулась… Как во сне была, в каком-то оцепенении.

Знакомый воин стал в дверях — тот, который в столице чуть не зарубил меня саблей. Я медленно перевела взгляд на него, искала в его глазах то, в чем так нуждалась сейчас — находила. Сердце замерло…

— Нравлюсь? — спросила, глядя в полные восхищения серые глаза.

— Нравишься.

— Возьмешь за себя, воин? Верной женой тебе буду. Нетронутая я, не сомневайся.

— Возьму. Одевайся, милая. Ехать пора. На… прикройся…

Вынув из-под рубахи, бросил мне на колени женский плат… обручальный, знаковый. Я потрясенно смотрела на упавшую на колени ткань — тонкую, почти невесомую, драгоценную.

— Не в себе она сейчас, чуть не выгорела вся. Не слушайте, государь, пожалеет, как опомнится.

— Я сделаю все, чтобы не пожалела. Я жду. Выходи на двор.

Я одевалась… Слегка потряхивало от пережитого только что. Пошатывало от слабости. Силы небесные, что это было? Что на меня нашло, почему, зачем? Какой государь? У меня одежда богаче. Старший командир? Кто у нас главный над отрядами, как называют его? Спешила — меня ждали на улице. Вышла, осмотрелась. Юрас стоял перед тем воином, сжав кулаки. Оглянулись на меня:

— Подойди, Дарина. Он говорит — ты пара его. Что скажешь?

— Не знаю… он наговорит, слушайте больше. Он тут баб таскал — каждую ночь новую. Напоказ уходил и приходил утром. Про пару не знаю — я в них вообще не верю… Но, вроде, с парой так себя не ведут? Верно?

Юрас шагнул, заглядывая с мукой в мои глаза, отчаянно заговорил, приподнимая просящее руки: — Даринка, подожди, остынь… Прошу, только не руби с плеча, не надо… Хоть отложи на время. На малое время, милая. Мы душами с тобой обнимались, ты вспомнишь.

Всплывал в моей памяти очередной кусок того видения, проходил сейчас перед глазами. И сеча та кровавая снилась тогда — что была уже. Сердце замирало… и только одно сейчас было важно — кто из них возьмет на коня, даст тот желанный приют в своих руках — и телу, и душе?

— Я такого не помню, прости, командир. Скорее всего, и ты ошибся. Мы не целовались с тобой — я жизнь из тебя пила. Там не только звезды — искры из глаз сыпонут. А уж темнота и тишина точно обеспечены.

— Девочка, подумай хорошо. Я ведь за тобой ехал. С той еще поры забыть не могу. Если сейчас согласишься — назад дороги не будет. В тебе обида говорит… сейчас еще отпущу, потом — не смогу, — тяжело ронял слова тот воин.

— Да ты и сам передумаешь, как узнаешь все обо мне. Расскажу про себя — перепугаешься. Тут такое вылезло… — усмехнулась невесело.

Хорошо хоть плат спрятала, на плечи не набросила… вдруг и правда — сам от меня откажется?

Тот воин взял меня на коня. Просто подъехал, набросил на плечи свой плащ. А потом подхватил, не спрашивая, усадил перед собой, намостив перед этим и притянув к седлу одеяло. Укутал, обнял, повез…

А мне нужно было выговориться. И я рассказала ему все про свою семью… бабушку, маму, Милку. И про прабабку суккубу, чей дар во мне, похоже, пробудился. И что мне с этим делать — ума не приложу. Вроде нехорошее что-то в этом даре, а что — и не знаю. Пока ехали, размышляла вслух о том, как случилось все в той битве и что бы это значило? На что это похоже и повторится ли, если что? Он ничего не смог мне на это ответить, только обещал узнать, разобраться. Я верила ему, почему — не знала сама. И согласилась уехать с ним туда, куда позовет. Сама не понимала — что творю? Прошел ведь уже тот отчаянный запал, успокоилась…, мыслить стала разумно. Почему не боюсь, что потом пожалею? Рассматривала вблизи ровный нос, седые виски, твердый упрямый подбородок с ямочкой от шрама — жесткое, волевое лицо. Серые глаза, короткие русые волосы. Не красавец, но смотреть на него приятно.

— Нравлюсь? — улыбнулся он, опуская взгляд.

— Нравишься… Сколько тебе лет? А зовут как?

— Со вчерашнего дня пятый десяток пошел. Зовут Владисласом.

— Не скажешь, что сорок… Ты был женат? Дети есть?

— Был. Вдовый. Детей Силы не дали.

Провела рукой по чуть колючей щеке, пожалела по-женски…

— Я тебе рожу. Хочешь? Мальчика и девочку.

— Кто ж не захочет? На руках носить тебя стану, милая. Не будешь больше рисковать собой. Обидеть не дам никому… Дам тебе время — думай до возвращения. Когда к столице подъедем, скажешь, что решила. Ты не спеши… я пойму, если передумаешь. Для меня важно, чтобы не сгоряча ты решала, не с отчаянья. Засыпай, маленькая, я же вижу — носом клюешь. Удержу тебя… не бойся.

Обнимал бережно, смотрел с нежностью… Сейчас опять сбывалось то, что было мне назначено. И так же, как в том видении, грелась сейчас моя душа возле его души. Замирала в надежде…

ГЛАВА 19

Я все-таки уснула в его руках, а потом был привал. Мне даже неловко стало — не привыкла, чтобы со мной так вот носились, как с маленькой — кутали в теплый меховой плащ, кормили чуть ли не с ложечки.

Влад ехал в одной рубахе с меховой жилеткой, подпоясанной широким, на полживота, кожаным ремнем с пристегнутой саблей. На него даже смотреть было холодно. Я объяснила ему, что именно при такой беспечности можно застудить, и как трудно потом будет это вылечить. Он подсмеивался надо мной. На минуту стало обидно — как лекарку не воспринимает всерьез, как к малому ребенку относится… Потом подумала и решила, что ладно — побуду маленькой, раз ему это нравится. Мне тоже нравилось. Пусть решает за меня, оберегает, стережет — с меня не убудет.

После привала пересела на своего коня, саблю отобрать не дала и лук везла за плечом. Через грудь — ремень от жестко закрепленного колчана. Я в бою доставала стрелы из-за спины.

Под вечер все устали, ехали молча. Мороз крепчал, да еще понесло по снегу жесткую, сухую поземку. Ветер, хоть и не сильный, пробирался под неплотно запахнутую одежду. Я чуть не силой заставила Влада принять обратно его плащ. Так он накинул мне на бекешу одеяло, снятое с седла, завязав крепко концы, подоткнув, где смог. Отряд наблюдал, а я терпеливо принимала его заботу… смешной…

Для ночевки мне отвели маленький, по плечи мне, меховой шатер, крытый вощеной тканью. Внутри — и снизу, и с боков, и сверху надо мной нависал душистый длинный голубовато-белый мех. В самом верху — небольшой продых с ладонь, затянутый мелкой сеткой. В сшитый из такого же меха карман забралась, как в норку. Голову положила на свернутую бекешу и, согревшись, уснула, как умерла — без снов. Снаружи шуршала по жесткой ткани снежная крошка, а я, раскинувшись, распрямила спину, вытянула свободно ноги — было уютно и тепло.

Еще затемно дернули за ногу — пора вставать. Из палатки вылезала задумавшись. Вспомнилось вдруг, как его назвал ведун. И этот шатер… и радужный плат из драгоценного паучьего шелка… Подошла, постучала пальцем по широкой спине:

— Ты кто вообще? Чем занимаешься?

Мужики вокруг захмыкали, грохнули… Терпеливо ждала, пока отсмеются, жалась, хмурилась. Я и сама чувствовала себя дурочкой. Он перестал первый, увидев выражение моего лица, ответил серьезно:

— Владислас, правитель этого государства.

— Почему же ты скрываешься? — Опять смешки.

— Ты про то твое испытание? Да я просто тренируюсь там. Одежда заношенная потому, что привыкаю к вещам, трудно расстаюсь с ними, если удобные. Да и перед кем наряжаться раньше было? — спросил со значением, — а в походе и вовсе все одеваются так, как удобно, чтобы не мешало. Я всегда так выезжаю. Меховой плащ еще беру.

Кивнула — разумно. Вот только правитель… как я так? Вся эта суета — не оправдание такой моей рассеянности. Ведь можно было понять еще тогда, а все мимо ушей и разума проскочило. Я поскучнела, прятала глаза от него. Он всмотрелся, коротко бросил: — В дороге поговорим.

В дороге поговорить не удалось. Встретили гонца и дальше мчались галопом. Некоторое время он смотрел, как я держусь в седле, потом оглядываться перестал. Только кинул:

— Не лезь вперед.

Скакали долго, потом поняла, что стали подъезжать. Высматривая взглядом наших, увидела позади себя Юраса. Он сердито отмахнулся головой от моего взгляда. С холма открылась картина осады — большое укрепленное поселение, почти город, обложили со всех доступных сторон. Местные отстреливались со стен. Снаружи сшибок не наблюдалось. Наши с разгону ринулись в спину чужакам. Я сердито заорала задержавшемуся рядом со мной Юрасу: — Делом займись!

Он отчаянно и зло взглянул мне в глаза, промчался мимо. Я не спеша натягивала перчатку, снимала лук. За спиной остановились два воина. Поняла, что это моя охрана. Этих прогонять бесполезно. Вгляделась — вражьи глаза уже видны. Проверила лук, выдохнула, успокаиваясь, и принялась ровно и размеренно метать стрелы. Охрана тоже била из луков. Стояли над битвой… А там уже смешалось все, ревело, выло, звенело окровавленным железом! Стали падать лошадям под ноги первые воины… и наши тоже…

И опять я чувствовала, как ширится в груди что-то, просится наружу. Шевелятся волосы, рвут крепкий кожаный шнурок, поднимаются темным облаком. Наполняются злым синим светом глаза… почувствовала, как дрожит все внутри от страха за своих и немыслимой, сумасшедшей ярости! Шипела, выла отчаянно, посылая стрелу за стрелой:

— Убью-у, полож-жу всех, твар-ри…

Охрана уже не стреляла, пополняя своими стрелами мой колчан. Вскоре поняла, что меня заметили. Над полем послышался вой. Все, кто сражался против нас, развернулись, выходя из схватки, и ринулись в мою сторону — на холм. Прорвали строй стражи. Волосы мешали доставать стрелы. Мне подавали их в требовательно протянутую руку. Но слишком близко уже… слишком. Отбросила в сторону лук, выхватила саблю. Вперед выскочила охрана. Бесполезно… зря все…

Мелькнула в голове мысль, надеждой на спасение всплыло воспоминание. Швырнула оружие на землю, подтянулась, мигом стала на седло. Конь стоял, как в землю вкопанный. Взмахнула отчаянно руками, выставила вперед ладонями. Голос звонко, с едва слышным присвистом пронесся над полем битвы: — С-стоять! Стоять всем!

Конная лава, не докатившись до меня, замирала. Набирал силу хриплый мужской вой — отчаянный, горестный, безнадежный…

— Тих-хо! — И все звуки замерли… — С-с коней! Оружие на землю!

Бросали… и свои, и чужие. Сунулись с коней…

— Чужакам разуться!

Вражеские воины, не отводя от меня глаз, послушно снимали обувь. Как знали — что говорю? Как речь чужую понимали?

— Чужие… идите в степь, до заката солнца идите! Потом — спать!

В глазах привычно темнело. Обернулась к охране, попросила: — Силу… Не двинулись, не поняли… Пошатнулась, заваливаясь с коня — подхватили. Я тянулась к ним губами — шарахнулись. Уже не видела ничего… уходила… Меня рванули из бестолковых рук, прижались губами. Шепнула с облегчением: — Ох-х…

Впилась до крови, тянула в себя жизнь, что было сил. Опять закружилась голова, затягивало в темноту. Посветлело, когда Тарус опять прижался губами, отдавая, и я снова брала. В голове промелькнуло, что убью же. Оторвалась… смогла сесть. Вокруг стояли… смотрели. Владислас, люди. Наткнулась рукой на кого-то лежащего рядом — Юрас. Напряженно спросила, замирая от страха, понимая, кто помог первым: — Убила?

— Нет — живой… вытянем.

— Тяните тогда.

С благодарностью провела рукой по щеке лежащего, проверила биение вены на шее — точно живой. Встала сама. Подошла, обняла Влада за пояс. Спрятала лицо на широкой мужской груди. Он прислонил к себе, провел рукой по волосам… Бабушка, родненькая! Я выбираю сейчас умом — сердцем не получалось… и похоже, что правильно выбираю — возле него так надежно, безопасно, будто дом свой нашла… Пожаловалась, чтобы только сказать что-то:

— Нужно обучить твоих. Как это они не знают?

— Так не ведуны же — дворцовая стража. Обучим. Уж это-то они с большой радостью, — проворчал он.

Нашла взглядом — вдали от города покорной толпой сунули чужаки… Уходили, чтобы замерзнуть ночью в зимней степи, испятнав ее босыми окровавленными ногами. Страшно…

И я, наверное, страшная была. Откажется, скорее всего… Он же не представлял себе — что я такое. И тоже, наверняка, бросил тогда оружие, подчинился. Я и сама не знала, что сейчас собой представляю. Спросила, отвернувшись: — Страшно тебе было?

В ответ услышала: — Да нет… это было красиво. Хотя и страшновато тоже. Ты куда высунулась? Я же просил…а если бы стрелами посекли на скаку?

Пожала плечами. Не догадались же. Или хотели взять живой. На Юраса больше не смотрела. Ну и что, что он может быть парой? Молочница под ним вспомнилась легко. И рыжая, и та, что спала на плече до утра — с пушистой косой. Ведун позаботится о нем, раз обещал. Легко вздохнула, улыбнулась:

— В поселок?

Вдруг вспомнилось, кого там сейчас увижу.

ГЛАВА 20

Подвели моего коня. Влад подсадил в седло, заботливо прикрыл колено полой бекеши. Оглянулся, махнул рукой — воин подвел ему жеребца — здоровенного, гнедой масти. Отряд садился на коней, позвякивала сбруя, оружие. Застучали по мерзлой, обнаженной ветрами на вершине холма, земле подкованные копыта. Войско опять спускалось в долину, никуда спешить больше не нужно было. Как-то разом отпустило, наступала ленивая расслабленность, умиротворенность, как всегда после боя.

Перед крепостью гуртовали, сбивая в табун, чужих лохматых лошадок, собирали в кучу оружие. Мертвых чужаков стаскивали в кучу, чтобы потом запалить, не оставив и следа. Своих раненых уже унесли в поселение, неживых сложили рядком, прикрыв от снега лица. Пятеро… перекрыло дыхание от вины. Не успела… что было раньше сообразить — выжили бы. Резко вытерла набежавшую слезу, потянула носом.

Ехала, не поднимая виноватых глаз. За стенами спешились, я шла вместе со всеми, потом вспомнила, что должна саблю держать. Оглянулась, нашла свою в чужих руках, отобрала. Пока пристегивала ее к поясу, меня ждали.

К Владу подошли люди, говорили с ним о чем-то, а я пока ждала в стороне. Потом он обернулся, поискал меня глазами, улыбнулся. И у меня на душе словно солнышко взошло. Подошла к нему, спросила у местного начальства — а где здесь раненые, в какой стороне лекарня? Мне показали большой дом на площади. Спросила разрешения и, получив его, пошла туда. Вошла, придерживая саблю, в зал. Все было, как в том видении — кровь на полотняных повязках, запах лечебных зелий, воспалившихся ран, боль… Нашла взглядом Хадара. Серые глаза, полные страдания, изумленно распахнулись. Подошла, взяла его за руку, посмотрела — кольцо. Спросила заинтересованно: — Не дождался? А что так? Ладно… не отвечай.

Откинула простыню — резаная рана сбоку, от подмышки до низа живота, до светлой поросли волос. Вокруг раны чисто — промыли, обработали, но еще не шили. Не успели? Края пореза воспалены и вывернуты, но хоть брюшина не вскрыта — вскользь пришлось. Вздохнула. Наклонилась, припала ко рту. Делилась силой, дарила жизнь. Хватит… Сходила, взяла на перевязочном столе то, что нужно было. Обработала свои руки, заново промыла рану, сшила опавшие посветлевшие края, прикрыла. Закончила с ним, перешла к другому — рядом. Услышала голос: — Ты всех тут лечить будешь? — Влад терпеливо ожидал, разглядывая Хадара.

— Извини, — опомнилась, вынырнула из своих мыслей. Правда, что это я? Здесь есть лекари. Не успевают — наши теперь помогут. Я сейчас еще слаба, даже голова кружится.

— Кто это?

— Земляк, из моего поселка.

— Кого он должен был ждать?

— Меня, кого же еще? — Говорить об этом при всех не хотелось.

— А…

— Потом расскажу, напомнишь.

Послышался слабый голос Хадара: — Кто это?

— Мой жених, — ответила терпеливо.

— Ты тоже… не дождалась.

— Я невеста всего день с ночью. А ты меня забыл… через оборот луны. Я почувствовала, Хадар. Пусто здесь стало, — приложила я руку к сердцу, — я вернулась бы. Вот как раз сейчас и возвращалась бы.

— Я не забыл, — выдохнул он возмущенно.

— У вас всех одна причина — что-то там болеть начинает. Не скажешь — что, в твоем случае? — перла из меня обида на весь род мужской.

— Душа…, - чужой муж не отводил глаз, тянулся, обнимал меня взглядом.

— А-а… струсил? Смалодушничал? А я, кажется, любила тебя, винила себя, что ушла тогда… переживала сильно. Я вообще, похоже, легко влюбляюсь. И каждый раз искренне, с самыми честными намерениями. Я вернулась бы к тебе.

— Что я мог дать тебе — нынешней?

— Любовь? Дом? Детей? Мальчика и девочку… Чего уж теперь…? Выздоравливай. Вас распустят по домам, наверное. Передавай привет дядьке Голове. Пошли, Влад? Извини, что задержала. Прощай, Хадар.

Оторвала взгляд от его лица, отрывала навсегда от своего сердца.

— Ты изменилась, — прошелестело вслед.

— Ты не представляешь — насколько.

Обернувшись, опять поймала его взгляд, отвернулась. Говорилось-то легко, а вот слез нельзя показывать. Только не вспоминать тот дождь, не вспоминать… не нужно… Они все же прорвались, предательски потекли по щекам. Влад остановил меня, вытирал их ладонью. Я прошептала дрожащими губами:

— Я обидчивая.

— Я не обижу… никогда.

— Я позорю тебя.

— Я горжусь тобой.

Войско определяли на постой. Мне тоже выделили помещение. Роскошные покои, по моим понятиям, после месяца в тесном домике. Молодая женщина наполнила большое корыто, плеснула туда духи. Я не успела ее остановить. Просить поменять воду не хватило наглости. В горячей воде тело приятно согрелось, мышцы расслабились. Меня терли мочалкой с душистым мылом, ополаскивали волосы травяным настоем, сушили огромным утиральником. Я почти засыпала, а еще даже не вечер. Укуталась в чистую широченную рубашку и нырнула под одеяло.

— Скажите там, что я очень спать хочу. Еды не надо. Не будите.

Сквозь сон слышала, как заходил кто-то, выходил… Глаза было не разодрать. Оказалось, что опять проспала почти день с ночью. На мягкой перине, в тепле и чистоте, в тишине. Возле кровати на кресле сложили мою одежду — чистую, отглаженную. Сапожки стояли начищены. На них — новые портянки. На сундуке — пояс с саблей и кинжалом. За маленькой дверцей нашла отхожее место с рукомойником. Оделась, заплелась, выглянула из комнаты. Под дверью стража — незнакомые, двое. Улыбаются мне. Я тоже поулыбалась, попросилась:

— Мне бы поесть чего… давно уже не ела. И пить охота. К кому это?

— Сейчас принесут, или вы в зал пойдете? Там как раз обедают. Вас проводить?

— Проводите.

Настроение было замечательным. Я начинала новую жизнь, обрубив все хвосты, оставив за плечами все, что не удалось и не сложилось. Объяснившись и простив себя и их. Шла легко, почти танцуя. Ноги в штанах с подштанниками — в обтяжку, под рубашкой подрагивают… подрагивает то, чему природой положено подрагивать. Я с улыбкой влетела в зал. Длинный стол ломился от еды, десятка два людей обедали за ним, среди них были и женщины. Нашла Влада во главе стола. Приподняв брови, спросила взглядом — можно ли к нему? Он протянул ко мне руки, заулыбался. На душе еще потеплело… А саблю с ножом, наверное, зря пристегнула. Но без них уже, как без рук. Подошла, быстро поцеловала его в щеку, сама удивляясь своей смелости. Он шепнул:

— Уже не отпущу.

Я расплылась в улыбке еще шире. Жадно смотрела на стол. А потом вдруг опомнилась. Ой, деревня-а. Повернулась к присутствующим, четким движением слегка наклонила голову, как принято в страже. Мужчины ответили… но почему-то стояли, глядя на меня. Я потопталась растеряно, посмотрела на Влада. Он улыбался:

— Садись возле меня.

После меня сели все. А потом я ела. Старалась не смотреть ни на кого. Их разговоры были мне не интересны. Что-то там о поставках, о послаблениях и налогах. На меня, я надеялась, никто не обращал внимания. Ела, сколько влезло. Хотелось попробовать все. Глянула на Влада. Он преувеличено удивленно качал головой. Я объяснила тихонько:

— Я уже долго без еды и много сил ушло на волшбу. Вообще я ем мало.

За столом кто-то хмыкнул. Нашла кто — Тарус. И Юрас возле хорошенькой женщины. Я засмотрелась на нее. Платье просто сказочное, прическа необыкновенная — с цветами из ткани. Подмигнула ему, показала большой палец — одобряю. Замер… смотрел, сжав зубы. Потом до конца обеда не поднимал головы.

ГЛАВА 21

Наевшись, я заскучала. Вскоре Влад встал, поблагодарил хозяев за гостеприимство. Предложил мне локоть. Потом, окинув взглядом мою одежду, просто взял за руку и потянул из зала. Он быстро провел меня по коридору, открыл первую же дверь и пропустил вперед. Сам подошел к окну. Махнул рукой — садись. Я села.

— Ты расстроилась, что я не учитель по сабельному бою?

— Расстроилась, конечно.

— Почему? — удивился он.

— А это разве не понятно? Я всегда мечтала о своем доме, саде, детях и понятному мне мужу. Я не умею красиво есть, одеваться, танцевать. Не знала, что делать, когда они встали. Я в лесу выросла… корову подою, сена накошу, грядку вскопаю. Ты вписывался… тот. А теперь я чувствую себя не в своей тарелке. Приперлась с саблей — я привыкла вставать и пристегивать ее. Если бы не была такая голодная, сгорела бы там от стыда. Оно мне надо?

— Всему этому можно научиться.

— Я и научусь, опозорюсь только раз десять еще. Я не об этом. Не знаю — нужно ли мне все это? И ты… Ты же умнее меня, старше, опытнее, так еще и… правитель. Я боюсь, что деревенщина быстро наскучит тебе, станет раздражать. О чем мы будем говорить, встав с постели? Да и это… Юрас вон сказал, что моя красота уже приелась, а мы же с ним и не… вообще ничего не успели. А я уже надоела! Хадар тоже не дождался. И ты откажешься от меня вскоре, Влад. Станешь стыдиться. Я не переживу этого… опять. Что-то со мной не так… подумай хорошо. У тебя же была любовница? Конечно, была. И не одна, наверное. Тебе хватит меня одной? Я уйду, если заведешь кого-то. Не стану делить тебя с другой. Ты же заинтересовался мною непонятно почему! Что тебе нужно от меня, скажи прямо? Если мои способности, то я и так на службе. Как женщина я тебе не интересна, это очевидно!

— И как эта очевидность выражается? — заинтересовался Влад.

— Я уже два дня твоя невеста, а ты ни разу даже не пытался меня поцеловать! Это нормально? Нет… Тебя не тянет ко мне, ты этого не хочешь. А я хочу настоящую семью. Не знаю — понял ли ты, о чем я…? Да скажи ты уже хоть что-то…!

Он улыбнулся, кивнул.

— Я ехал завоевывать тебя, Дарина. Волновался, переживал, разрабатывал стратегию и тактику. Я не представлял, как к тебе подступиться, что сказать, чтобы не спугнуть и не обидеть. Мне сказали, где ты находишься, я вошел и почти ослеп, как от солнца. Почему ты сидела перед ним голая?

— Предложила ему себя, а он отказался.

— Мудрый мужик… нужно повысить. Почему он?

— Так кто под руку попался… Я сама не знаю, что на меня нашло, но… моя пара меня не хочет… Говорю же — со мной что-то не так и нужно было проверить… Толстая молочница желаннее. Я не то, чтобы хотела тогда… но и этот отказался. Я понимаю, что все это глупо…

— Я боюсь тебя целовать, боюсь не сдержаться. У меня сейчас кровь от ногтей на ладонях, Дарина. Здесь не место для первого раза, а я не сдержусь. Я не видел ничего прекраснее, чем ты тогда. А полюбил тебя, кажется, еще во время нашего боя. Я сдохну без тебя, пропаду. Не смогу уже… Не любишь пышности — просто пойдем вдвоем, пройдем обряд. Долгую подготовку я тоже не хочу. И тоже хочу настоящую семью. Но буду честен с тобой — у меня за десять лет брака так и не появилось детей. Надеялся на бастарда — ни одна женщина не понесла от меня. Возможно, я не смогу дать тебе их. Ты должна знать об этом.

— О, об этом не волнуйся. После обретения силы у меня было видение — мальчик и девочка, Влад. Я видела. Сбылось все, что мне показали, до самой мелкой мелочи. И дети тоже будут. Не переживай.

— Дарина, ты видела там меня?

— Нет, не видела никого. Но замуж я иду за тебя, так что все понятно. Ты же замуж меня зовешь?

— Девочка моя, я ведь тоже не прощу измен. Это должны быть мои дети. Обещай, что если полюбишь другого, то скажешь мне об этом. Я отпущу, силой держать не стану.

— Так легко? — прошептала я.

— Не легко… совсем не легко. Я не хочу даже думать сейчас об этом. Ты славная, я верю тебе, но случается, что…

— Не со мной! Мне можешь верить, как себе. И да — я обещаю, если что, раз ты так хочешь. Влад, поцелуй ты меня хоть в щеку! Мне это правда нужно.

— Ну-у… ты при сабле, Дарина. Я, пожалуй, рискну. Думаю, что именно это и остановит меня, если что.

— Да ты издеваешься? — Я вскочила, сделала несколько шагов к нему, пытаясь отстегнуть саблю. И не успела.

Через некоторое время мы шли по коридору, и голова кружилась от счастья. Губы непривычно болели, я чувствовала вкус своей крови во рту. Коса, которую я перекинула на грудь, прикрывала синяки на шее от его поцелуев.

Первый раз он целовал осторожно, бережно, словно пил тепло с моих губ, а потом… Я плавилась, млела, мурлыкала, как кошка в его руках. Какие там звезды…? А сабля все же помогла, зацепившись за кресло, когда меня уже тащили к ложу. Я впервые видела такое лицо у мужчины — безумное, дикое. Он стонал… наверное, это действительно — больно для них. Я и раскаивалась и восхищалась! Меня пожирали, выпивали этими поцелуями… Это был какой-то ураган, это был мой будущий муж!

Прикрываясь мною, он дошел до своей комнаты, улыбнулся, прошептал на ухо: — Дарка, я опозорился, как зеленый подросток. Ты не поймешь сейчас, но запомни — ты мне сильно должна.

Протянул руку дернуть меня за дверь, к себе. Я быстро отскочила, смеясь.

Нас кто-то видел, наверное. Мне было все равно. Пританцовывая, я шла к своей комнате. Юрас ждал возле нее. Посмотрел на мои губы, шею, отчаянно заглянул в счастливые глаза.

— Я буду ждать тебя. Ты поняла? Все равно буду ждать. Когда-нибудь ты будешь со мной.

Я рассмеялась, отмахнувшись.

— Ждать? Ты? Юрас, та черненькая мне понравилась больше других. Оно того стоило, правда? Ты не жди. Твои звезды — ничто по сравнению с моим ураганом. Я умираю от счастья с ним, я не дождусь этого проклятого обряда, веришь? Мы не пара с тобой, ты неправильно тогда понял… ошибся.

Ответа я не стала ждать.

ГЛАВА 22

Отряд Влада первым уходил из степей. Оставили, как и всегда до этого, смену в крепостях. Собрали и подготовили нужное число крытых повозок для легко и средне раненых. Тяжелых оставляли, проверив, как организован уход и лечение, достаточно ли лекарей. Обоз с ранеными остался охранять отряд Юраса. Тарус отвечал за их жизни, как ведун и лекарь. Он вышел попрощаться, когда нам пришло время уезжать. Легонько обнял меня, поклонился Владу и вернулся к раненым.

Я тревожилась и грустила. И ничего не могла поделать с этим. Надежные товарищи, умный, опытный учитель, привычный, простой быт, обязанности, с которыми я наловчилась справляться — это все некоторое время было моей жизнью, ставшей уже привычной и не обещающей больше неожиданностей. А впереди ждала неизвестность — вообще незнамо что. Я бы многое отдала за то, чтобы просто остаться на нашей заставе с Владом. Не ехать туда, где я чужая, опять ничего не умеющая и потому снова слабая и зависимая. Неизвестное будущее страшило. Хотелось, чтобы этот наш поход продолжался как можно дольше. Потому, что здесь были все свои — простые и понятные мне.

Но все когда-нибудь кончается и к столице мы все-таки доехали. За день до этого пятерка воинов налегке умчалась вперед. О нашем приезде уже знали. Последний раз я ночевала в меховом шатре. Грустно смотрела утром, как его пакуют в вощеный короб. Влад наблюдал за мной. Я спросила:

— Влад, во сколько обошелся такой шатер?

— Не знаю, — улыбнулся он моему вопросу, — мне он достался даром. Не так давно посольство с севера привезло дары — меха разной ценности. Этот теплый, легкий, красивый, но недолговечный. Потому, наверное, он не очень дорогой. Для такого дела, как наш поход — самое то. Не думаю, что ты будешь пользоваться им так часто, что он успеет износиться. Вот и велел сшить из него шатер для тебя. Там есть еще другие — необыкновенно красивые. Я сам любовался. Из самого красивого и ноского, думаю, тебе уже сшили шубку. Покрыли синей тканью, расшитой серебром под морозный узор. Другие, более редкие меха, я приказал пустить на душегреи и оторочку теплых платьев, шапочек, рукавички, сапожки.

Я зачарованно слушала это, как красивую сказку. Покачала задумчиво головой, спросила:

— А если бы я не поехала с тобой, кому бы это досталось? Твоим…

— Я не хотел даже думать об этом, — перебил он меня, — наверное, сжег бы… Дарина, мои любовницы никогда не жили во дворце. Я навещал их сам. Там никого из них нет, я никогда не унизил бы тебя этим. В самом дворце постоянно живет только испытанная прислуга, управляющий с семьей, ведун — у него свои покои, как и дежурное помещение для членов Совета. При мне всегда кто-то из них — в свою очередь. В Совете правителя восемь человек. Это преданные мне люди, я доверяю им всецело, как и они мне. Я бы сказал, что это мои друзья, почти моя семья. Они знают, что я поехал за тобой. Для них твой приезд не будет неожиданностью. Кроме того, днем во дворце находится штат писарей, представители стражи и тайной службы. Охрана дворца состоит из смены столичной стражи. Ты никогда не увидишь в числе охранников Юраса Стагмисова. Его брат бывает только на торжественных приемах и балах. Если ты захочешь, то приглашения он не получит никогда.

Я утвердительно кивнула головой. Влад насторожился.

— Он оскорбил тебя, обидел?

— Нет, просто не очень хороший человек.

— Ты никогда не увидишь его во дворце. Что еще? Совет собирается раз в седьмицу. В этот день они все будут обедать с нами. В другие дни тебе придется видеть за столом и встречать в коридорах ведуна и советника. Могут подойти мои личные гости — купцы, послы, представители городской общины, кто-то… ну — по мелочи.

На балах и приемах обязательно присутствуют жены или дочери всех приглашенных мужчин. Тебе сейчас не по себе, я знаю. Никто — ни мужчины, ни их спутницы не посмеют ни сделать, ни сказать что-либо оскорбительное для тебя. Я предупредил тайную службу и спрошу с них. Как они будут предупреждать, уведомлять — их дело. Я не собираюсь скрывать твое происхождение, все знают, что я везу сельскую девочку и она дорога мне. Не бойся ничего… Для тебя приготовили гостевые покои. Когда пройдем обряд, будешь жить в моих. Что не понравится в них — сможешь потом переделать. Как видишь, в моем доме тебя не ждет ничего страшного. Что ты еще хочешь знать, что я упустил?

— А они…кто-нибудь знает, что я ведунья?

— Только свои. Это дополнительная защита для тебя.

— А стража?

— Дарина, эти — свои. Это твои боевые товарищи, они любого на ошметки порвут за тебя. И не расскажут никому ничего лишнего. И из того поселения о тебе не дойдет никуда ни слова. Когда будет время, мы с тобой посидим в книжном хранилище и архиве. Я как можно скорее хочу найти все, что возможно, о суккубах. Ты должна знать о себе все.

— До обряда, Влад! Давай отложим обряд. Дай мне в помощь надежного человека, если тебе самому будет некогда.

— После! Мне это знание нужно только для того, чтобы знать, как защитить тебя. Свое решение о женитьбе я не поменяю, не смотря ни на что. Кем бы ты ни оказалась.

— У тебя есть родня?

— Только тетка. Я уже послал за ней. Она замечательный человек, добрейшее существо. Она поможет тебе освоиться, научит всему необходимому. Только вот устает быстро — старенькая. Так что на тебя не свалится все сразу.

После обряда будет небольшой торжественный прием. Дня через два-три. Бал был бы уместнее, но ты пока не умеешь танцевать. Так что просто постоишь рядом со мной, походим по залу. Тебя необходимо показать, представить… я хочу похвастаться тобой, — честно признавался мой жених, улыбаясь.

После того раза он больше не целовал меня, а я не просила. Понятно же, что ему было мало этого, зачем мучить? В свое время об отношениях между мужчиной и женщиной нам с сестрой рассказывала мама. Я знала, что собой представляет мужское желание и что потребность в близости — не просто прихоть.

Ко дворцу подъезжали глубокой ночью. Я устала и поэтому уже не особенно волновалась. Саблю и лук, широкий воинский пояс и колчан со стрелами у меня давно отобрали. Влад укутал меня в свой плащ и забрал к себе на коня. Пока проезжали по городу, я умудрилась пригреться и задремать. Возле входа, на высоких каменных ступенях нас ожидали люди.

Я честно пыталась разодрать глаза. Влад опустил меня с коня, быстро спрыгнул сам и снова подхватил на руки. Я сонно таращилась, пока он нес меня по коридорам, поднимался по лестнице. Занес в комнату, усадил в кресло. Даже сейчас — полусонной, мне любопытно было посмотреть на все вокруг, и я оглядывалась, крутила головой. В полумраке свет камина выхватывал немногое. Но кровать в углу комнаты я видела ясно и она меня притягивала. Влад опустился на одно колено, снял с меня сапоги, размотал портянки. Встал, откинул с постели покрывало.

— Дальше сама. Раздевайся, ложись. Туалетная за этой дверью. Там все понятно. Помыться набрано, но ты сама не сможешь — сильно устала, еще уснешь в воде. Вымоешься завтра, как выспишься. Воду поменяют на теплую. Я прикажу тебя не будить. Служанка будет ждать за дверью. Спи, маленькая, отдыхай. Ты у себя дома.

ГЛАВА 23

Проснувшись ближе к полудню, я сладко потянулась. Спала в несвежих подштанниках и рубахе. Длинную женскую рубашку, отделанную кружевом, вчера пожалела надеть на немытое тело. Звать служанку не хотелось, как и показывать ей мужское исподнее на себе. Потом поняла, что вся моя одежда исчезла, да и смысл бояться?

Сходила в уборную, осмотрелась там, а потом не спеша прошлась по комнате, наслаждаясь непривычными ощущениями — весь пол закрывал ковер с очень высоким нежным ворсом. Осторожно выглянула за дверь. Там на мягкой лавочке сидела полненькая женщина средних лет и широко зевала, прикрывая рот рукой. Увидела меня и просияла:

— Ну, наконец-то! Я уже сама почти уснула. Как вас называть, госпожа? Я Мила, ваша прислуга.

— Мила… Я Дарина. Так можно? Или не принято по имени?

— Да чего ж? Вы мне в дочки годитесь, так и буду звать. Я войду?

Дальше было только приятное. Мила показала мне покои. Кроме спальни, была и еще одна комнатка — почти пустая. В ней стояли только стол со стулом. Стоя у окна, я подождала там пока поменяют воду в каменном корыте, с остывшей на горячую. За окном виднелся кусок широкого двора, а дальше, за деревьями — городские дома с шапками снега на крышах. Меня позвала Мила и дальше я долго и со вкусом мылась. Когда только разделась, Мила одобрительно оглядела меня:

— Теперь вижу — все подойдет. Может, что и придется ушивать, так по мелочи.

Мне было спокойно с ней. Как и я, она была простой, не знатной женщиной. Опять мелькнула трусливая мысль — а как меня встретят другие? Мила терла мне спину, помогала промыть волосы, подавала утиральники. Потом усадила на лавку и осмотрела ладони и ступни. Сказала, что у племянника после похода беда с ногами — до живого мяса слазит кожа между пальцев. И она подозревает, что это от грязных портянок. Я дала ей совет — смазывать прополисом на барсучьем жиру и походить так хоть день по дому босиком. А потом сказать мне — помогло ли? Рецепт был от Таруса. Так убивали грибок на ногах, заживляли пролежни.

Высушив мне волосы, она подала ту сорочку. В ней я пошла выбирать одежду на этот день. В спальне во всю стену, спрятанный под деревянные плиты, нашелся закуток для одежды — крохотная комнатка. Там висело несколько платьев, юбок, верхние и нижние сорочки.

— Много нашивать мы не стали. Могли и не угадать. Государь сказал, что вы тоненькая и фигуристая, рост показал. Вот и примерим сейчас.

Она одевала меня в спальне, приговаривая, объясняя из какой ткани что сшито, как носится, удобно это или, на ее взгляд — нет. Сначала шла нижняя рубашка, тонкая и коротенькая, потом короткие, выше колена, штанишки с кружавчиками. Чулки — тонкие, кружевные, с подвязками под коленями. Светло-серое платье из мягкой, теплой ткани затягивалось вверху шнуровкой, немного открывая богатое кружево рубашки. Юбка сильно расширялась книзу, опускалась в пол, ложилась на ковер.

— Так нужно. Туфельки на каблучке. Будет впору, — сразу отмела мои вопросы Мила.

Обувала меня, причесывала, выплетая сложную косу. Я признавала ее опытность, подчинялась, помогала, как могла. Не терпелось увидеть, что у нас с ней получилось? Наконец она разрешила мне подойти к зеркалу.

Я изменилась после принятия Силы, очень… Совсем ушла с лица детская припухлость, щеки слегка впали, скулы как будто приподнялись и выделялись резче. Овал лица стал четче, открытая шея казалась непривычно высокой. Глаза потемнели, на похудевшем лице они казались больше. Брови немного посветлели — выгорели на ярком зимнем солнце, как и кончики ресниц, а лицо загорело. Кисти рук тоже. Смешно это смотрелось…. придется отбеливать — готовить нужную мазь умела.

Девица в зеркале казалась выше, чем я обычно себя представляла. А еще я сильно похудела. Точно не на харчах стражи — там я не голодала. Скорее всего, причиной стали учебные сабельные сшибки да переживания последних дней. Тоненький стан у девицы с зеркала перетекал в плавный изгиб бедер, подчеркнутый тяжелой тканью платья. Мила не затянула волосы на моей голове туго и поэтому они легкой пышной волной обрамляли точеное лицо. Будто не я, а кто-то другой смотрит через стекло.

— Постарались мать с отцом, — одобрительно высказалась Мила.

— Я в деда пошла.

— Я так понимаю, что для бабушки — ничего хорошего?

— Да.

— Кто б сомневался, — печально вздохнула женщина.

В животе заурчало, я погладила его.

— Я бы чего-нибудь поела.

— Пойду скажу, чтобы принесли. И государь велел сообщить, когда одену вас. Присядьте, подождите.

Я неловко прошлась по ковру туда-сюда. Длина платья мешала, даже когда я обула туфли. В мужских штанах было и удобнее, и привычнее. Присела, боясь измять дорогую ткань. Ну… пока точно ничего страшного. Пока мне все нравится, кроме длины подола — нормально ходить в этом я не смогу, не сумею. Опять не умею…

Дверь резко распахнулась, я испугано подскочила с кресла. Влад остановился в дверях, рассматривая меня. Мотнул головой, прохрипел:

— Обря… — прокашлялся, — обряд… сегодня. Совет — завтра.

— Что?

— Сегодня.

— А совет? — я улыбалась.

— Один день подождут. Пойдем, поедим сейчас вдвоем. Покажу тебе одно место — возле кухни. Раньше там кормилась прислуга. Я случайно забежал, когда искал перекусить. Теперь ем там, когда дома и один. Переставили все, как я люблю… Даринка, ты чего стоишь?

— Я не могу ходить в этом, — прошептала, разводя руками. В глаза почему-то поплыли слезы. Я же предупреждала его… говорила же…

Он дернулся ко мне. Остановился. Сказал задумчиво:

— Я подозревал, что будет не просто. Но я сильный, я справлюсь… Я отнесу тебя.

— Просто оно слишком длинное, я не умею ходить в таком, — шептала я, роняя слезы. Да что такое со мной? Почему себя так жаль?

— Не справлюсь, — вздохнул тяжело, — обряд сейчас. Я отнесу тебя.

Мила шла по коридору навстречу нам. Я растеряно взглянула на нее. Влад крепко прижимал меня к себе, смотрел в глаза, спешил. Я забеспокоилась:

— Влад, смотри под ноги, а то свалимся.

— Молчи, пожалуйста. Я и так на пределе.

На площадке возле большой парадной лестницы он крикнул вниз:

— Ведуна — в обрядную! Сейчас! Я жду! — И выдохнул мне в ухо: — Ты очень голодная?

— Нет, — пискнула я, — а ты?

Он остановился. Опустил меня на пол, прислонил к стене. Уперся руками по обе стороны от меня, лбом в мой лоб.

— Я не переживу этого…

— Больно? — заглянула жалостливо ему в глаза.

Он удивленно распахнул их. Потом захохотал. Смеялся до слез. Вытирал их, смотрел на меня и опять смеялся. Я тоже несмело улыбалась.

— Как я жил без тебя? Зачем? Меня сейчас разорвет от счастья! У меня с тобой голову сносит! Прости, маленькая — я напугал тебя. Хочешь, сначала поедим? — Обнял, прижал к себе. Гладил по спине. В его смехе не было ничего обидного, я поняла это сразу. И ничего я не напугалась — просто разумно опасалась и немножко переживала — как любая девица перед свадьбой.

Сбоку кашлянули.

— Ты долго. Все с собой? Что?

— Так… кольца ж только к вечеру… — пробормотал, очевидно, местный ведун. Молодой совсем.

Я шевельнулась. Влад оглянулся на меня.

— Я знаю, как можно без колец. Даже лучше.

— Пошли.

Он нес меня, а я вспоминала обряд, как его описывала бабушка. Раньше, давно тому назад, кольца были редкостью, особенно в глухих селах. Палец жениха обвивали прядью волос невесты и наоборот. Я с сомнением посмотрела на короткие волосы Влада. Вот тут, наверное, длины хватит, чтобы обернуть мой палец… Потом, сразу после обряда, кольца из волос сжигали. Этот союз благословлял еще и огонь — хранил обручальные кольца. Такие не потеряются никогда.

Длины хватило. Ведун сжег наши волоски в конце обряда. Влад наклонился, поцеловал меня коротко, осторожно.

— А теперь слушай, как это носят. Берешь здесь и здесь двумя пальчиками. Мизинчики отставь, вот так. Чуть приподнимаешь подол спереди, чтобы не наступить на него, и идешь.

— Зачем же делать такую длину, чтобы спотыкаться?

— Э-э-э, тут ты не понимаешь… Если совсем нечаянно поднять подол чуть выше, чем надо, то станет видна лодыжка в красивом чулке. А уж, спускаясь по лестнице, просто необходимо надежно себя обезопасить. На городских балах вся столичная стража караулит у подножья лестницы. Оно не совсем и понятно, в чем тут дело. Но глаза сами опускаются посмотреть. Всего лишь тонкая полоска кожи, а что-то в этом есть такое… как тебе сказать…

— Я поняла. Это как приглашение полюбоваться собой. Тонкое и ненавязчивое. А уж если лодыжка стройная, а чулок красивый… открывается чужое, запретное. Это и манит.

— Точно. Ты все поняла правильно. Пошли, покажу тебе комнату для завтраков.

В маленькой комнатке поместились только накрытый светлой скатертью небольшой круглый стол да пара мягких стульев, стоящих на полу светлого дерева. Вся выходящая наружу стена была стеклянной. Ну, почти вся. Огромное окно выгибалось дугой. Тонкий и частый переплет не мешал видеть зимний парк. Заснеженные кусты, глубокие тропинки, голые деревья, темная зелень сосен… Вид открывался красивый. Я задумчиво кивнула, оценив его. Стол накрыли для двоих. Еда мне тоже понравилась. Посидели еще немного, просто любуясь видом за окном. Потом Влад встал, подошел ко мне, поднял со стула, потянув за обе руки.

— Пойдем ко мне. Ты не боишься? Я подожду, если скажешь. Нет? Я буду осторожен. Буду держать себя в руках, не беспокойся. Это меня понесло что-то. Знаешь, добрался наконец до дома, обрадовался — моя добыча уже в пещере. Мне стыдно. Извини.

Боюсь ли я? Есть немного…. Потому что знаю о том, что должно произойти между мужем и женой. Знаю по рассказам мамы, моих замужних подруг. Знаю после того, что увидела тогда… И про первую боль знаю, но это не самое страшное, особенно для сильной ведуньи.

Я побаивалась того, что должно случиться, но Влада не боялась. Ему я доверяла, он мне нравился, и как целовал тогда — тоже понравилось. Но опасения были. Почему — не понять и самой. Может, боялась, что разочарую его? А еще этот запоздалый стыд… мне придется раздеться, как тогда… совсем. Я еще мало знала его… Но на его вопрос покачала головой — не нужно ждать. А то моя трусость вырастет до небес, а ведунье негоже быть слабой и боязливой.

И он так смотрит… жалеет, что испугал, любуется, ловит взгляд. Руки горячие, твердые… он сжимает ими мои ладони, держит внизу, но не тянет меня к себе, не заставляет… ждет моего решения. Это приятно — что я сама могу решать. И я решаюсь — улыбаюсь и признаюсь:

— Не скажу, что я хочу этого. Но и бояться не хочу. Постарайся, чтобы мне понравилось…

ГЛАВА 24

Утром я нежилась в широкой постели, сквозь ресницы наблюдая, как Влад быстро одевался, опаздывая на совет, постоянно оглядываясь на меня и довольно улыбаясь.

Этой ночью он сделал меня своей женой и женщиной. Обнимая, давал мне потом успокоиться, жалел, шептал ласковые слова, Но его тело сотрясала дрожь и он признался — ему этого мало… мало. И я дала ему насытиться собой, сняв свою первую боль. И узнала настоящий восторг от дикой, стихийной какой-то его жадности и нетерпеливости, когда он понял, что сдерживаться и беречь меня уже нет нужды. И всю прелесть его напряженной неспешности и моего медленного томления в его руках.

Он то жадно и быстро брал меня, покоряя, закрепляя свою мужскую власть надо мной. То, будто опомнившись, превращался в саму нежность. Я таяла, слушая его невнятный, прерывистый шепот, тяжелое дыхание, напряженные стоны. Он изучил меня от макушки до кончиков пальцев на ногах, всю рассмотрел и ощупал. Вначале меня поражало и ошеломляло это его бесстыдство. Но все, что он делал, неизменно вызывало удовольствие, снова и снова рождающееся внутри меня.

Я кусала губы, выгибаясь и сдерживаясь, когда вдруг замерла от неизведанного прежде невыносимо приятного ощущения, а он уговаривал, настаивал, хрипел, покрывая мое лицо и шею поцелуями: — Кричи, если хочешь, не сдерживайся, кричи…

Под утро уже и у меня это получалось хрипло и жалобно. А на рассвете я сонно и вяло выговаривала ему, чувствуя в себе незнакомую смелость и свободу говорить все, что взбредет в голову:

— Влад, вставай… иди уже. Я хочу спать… нету сил и болит каждая косточка. Ты измял меня всю. Ты облизывал и грыз мне ногу… что это было? Ты кусался… я уже боюсь тебя. Ты совершенно не знаешь стыда… Сейчас я просто устала, а потом не смогу смотреть тебе в глаза.

Меня опять бросило в жар, когда я вспомнила, как он сам влажным утиральником стирал мне кровь. А он лежал на боку, подперев рукой голову, смотрел, как я краснею и довольно улыбался.

— Расскажи мне, что я еще делал такого? Красней, прячь глаза, отворачивайся, только говори.

— Ты опоздаешь на совет. Я буду спать. Не пускай сюда никого, — свернулась я калачиком.

— Хорошо. Я приду, когда ты проснешься, и сам вымою тебя всю. Тебе прислать поесть? Нет?

Он одевался, натягивал сапоги, застегивал пояс, уточняя наши дела на этот день: — Сегодня принесут твою шубку и что-то еще. Не хочешь вечером прогуляться? Или останемся дома?

Гуляли мы в парке. Все дорожки там были прочищены. После домашнего тепла морозный и свежий воздух забивал дыхание, бодрил. Темное небо было густо усыпано яркими, мигающими звездами, как всегда бывает в сильный мороз. Мы прогуливались, держась за руки, выдыхая клубы пара, но возвращаться обратно в дом не хотелось. Разговор был интересным, а новая шубка — теплой.

Необыкновенной красоты одежда привела меня в изумление. Это страшно было взять в руки. Внутри — мягкий недлинный мех черного цвета, будто подернутый на кончиках серебристой изморозью. Снаружи он обнимал кисти рук, шею под подбородком и пушистой оторочкой спускался вниз, обегая всю шубку по подолу. Плотную наружную ткань глубокого синего цвета украшала сплошная вышивка серебряной нитью, повторяющая морозный узор по краю замерзших окон. Шубка свободно расширялась от груди книзу.

Косы мне уложили уже по-женски — бубликом на затылке и обернули их светлой легкой тканью. Сверху одевалась шапочка в пару шубке. Черные сапожки, выложенные мехом, и рукавички тоже были изумительны. Я восторженно таращилась в зеркало, когда за мной зашел Влад. Он тихо подошел и стал сзади, прислонив меня к себе и положив подбородок на шапочку. Руки осторожно опустил мне на плечи. Обводил взглядом отражение в зеркале.

— Это просто чудо, Влад, спасибо тебе. Просто чудо! — не находила я больше слов.

— Согласен, — прошептал он, — и это чудо я найду сегодня в своей постели.

Сзади весело хмыкнула Мила, выходя из покоев.

Вечером я шла по парку рядом с мужем и слушала о том, как прошел сегодня совет.

— Они ждали, что я приведу тебя, Даринка. Хотели увидеть. Это понятно — Совет уже поставили в известность о том, что случилось там, в степи. Я сейчас не хочу никому ничего объяснять — пока не изучу вопрос о твоей волшбе. Если просто рассказать кому-то, кто там не был, то звучать будет страшновато. Есть тут один человек, ты его видела — очень старый ведун, который приходил тогда за тобой. Он много путешествовал в молодости, много видел, много знает. Сначала спросим у него — с чего начать, где и что искать? И что он думает обо всем этом? Хорошо бы и Тарус был при этом, он грамотнее сможет рассказать Мастеру о том, что видел сам… но они все еще в пути.

— Ты отказался отвечать на их вопросы про меня?

— Нет, я все им объяснил, как тебе сейчас. Они согласны подождать. После встречи с Мастером встретимся с Советом. Ты тоже должна знать их. Прием по случаю своей женитьбы я отложил по той же причине. Я должен знать о тебе все, чтобы обеспечить полную безопасность. И поручил тайной службе найти все, что возможно, о семье твоей бабушки. Стагмисовы всегда жили в столице и довольно известны, так что там неожиданностей быть не должно, но проверяют и их родословную.

Но вот бабушка… Она была главной в вашей семье, воспитывала вашу маму и вас с сестрой. Для сельской девочки, выросшей в лесу, у тебя довольно правильная, не скудная речь, приличные манеры. Я сейчас не про этикет. Понятно, что встретив пару, твой дед женился бы и на иноземной рабыне. Но она не прививала бы из года в год своей семье умение непринужденно общаться, держаться независимо и с врожденным достоинством.

Ты очень тонко чувствуешь красоту — окрестностей, тканей, животных. У тебя сильно развито воображение, правда немного… необычно. Как тебе пришло в голову заставить их снять обувь и уходить в степь… до самого заката? Я не про то — жестоко это или нет? Они враги, их необходимо истреблять, чтобы другие боялись и не приходили. Я про то, что даже это звучит, как отрывок из древней легенды или сказания. Есть во всей этой истории странная и немного жуткая поэзия — поэзия смерти…

Я общался с крестьянскими девушками твоего возраста. Ничего общего, Дарина. Я не говорю, что ты притворяешься кем-то — это невозможно делать постоянно. Но то, как ты держишься в трудный момент, как ты даже не шевельнулась тогда, когда я вошел… Так держит себя королева! Когда ты под давлением обстоятельств забываешь, что ты из леса, то выглядишь и ведешь себя именно, как она. Это порода, Дарина.

Ты загадка, вернее — твоя семья. И о суккубах… Я краем уха слышал о них, и не думаю, что ты суккуб. Для того чтобы выяснить все, я и пригласил Мастера.

И еще одно — если выжил кто-то из первых степняков и расскажет о случившемся, то тебе будет угрожать страшная опасность. Я считаю, что она уже существует. Потому, что ты страшная угроза для них, грозное, неведомое оружие… непобедимое оружие. Будь я главой их каганата, использовал бы все свои возможности, чтобы такую угрозу устранить. Поэтому привыкай, что за стенами дворца тебя всегда будет сопровождать стража — видимая и тайная. Внутреннюю охрану я уже усилил.

Мы прогуливались почти до ночи. Я снаружи увидела здание, которое называли дворцом. На картинках в школьных книгах это было что-то другое — огромное, со шпилями и тяжелыми колоннами. А здесь — просто очень большой, красивый дом в огромном парке. Из того, что должно быть во дворце — только высокая и широкая лестница при входе, да высокие, светлые окна. Влад смеялся:

— Сейчас все укрыто снегом. Но летом я покажу тебе развалины королевского дворца. Это на горе над городом. Там точно была громада — в архиве сохранились рисунки.

Мы медленно шли обратно, поглядывая друг на друга и предвкушая время, когда останемся одни… Эта наша ночь была нежней, спокойнее. Какой-то особенно длинной, тягучей и сладкой. Я уже не кричала, а тихо выгибалась, замирая от ласк Влада, издавая тихие стоны удовольствия. Подставляя и отдавая всю себя. Изучала его тело, медленно и осторожно прикасаясь кончиками пальцев к коже, обводя ими шрамы и рельеф мышц. У него было красивое, сильное тело воина, побывавшего во многих битвах. Он мне уже не просто нравился — между нами начиналось что-то большее. Я понимала это, как нашу духовную близость, непривычную пока для меня телесную необходимость в нем. И, конечно, уважала и ценила. Во всех отношениях.

К вечеру следующего дня я познакомилась с теткой Влада. Она позвала меня к себе, устав с дороги. Меня отвела к ней, показав покои, Мила. Худая старая женщина отдыхала в постели, с любопытством глядя, как мы заходим.

— Хорошо… ты быстро. Владислас сказал, что представит тебя завтра. Но я так извелась за дорогу от любопытства… Это же надо, чтобы он так неожиданно женился! А теперь вижу… И ты быстро… Если бы стерва, то тянула бы время, набивая себе цену. Ты присаживайся, садись, Дарина. Ты мне нравишься, деточка. Зови меня тетей Нанной. Я научу тебя, детка… научу всему, что знаю сама.

Я потом училась этому всему — красиво садиться за стол, улыбаться, танцевать. Прохаживалась по коридору, приподнимая кончиками пальцев длинный подол платья… училась манерам. Влад, улыбаясь, наблюдал за нами с тетей, а где-то дней через семь сказал мне надеть штаны, пояс с саблей и выходить во двор.

На улице опять было морозно. Теплый пар вырывался изо рта, сразу оседая изморозью на одежде и покрывая инеем ресницы. Мне подвели коня. Длинный полушубок из дареных северных мехов был сшит специально для езды верхом.

Мы промчались по парку, мимо охраны, прикрывающей выход в широкую заднюю калитку. Следом скакало пятеро стражников. За парком почти сразу городские дома сменились невысокими постройками пригорода. Мы выехали в поля, проскочили промерзший лес.

Возле небольшого каменного дома в окружении заснеженных плодовых деревьев спешились. Влад взял меня за руку и повел внутрь. В прихожей терпеливо подождал, пока я по крестьянской привычке топала ногами, сбивая снег с сапог. И мы прошли дальше, туда, где нас уже ждали.

ГЛАВА 25

В небольшой, хорошо протопленной комнате возле камина сидели двое мужчин. Обоих я знала. Тот самый старый ведун и Тарус. Держали в руках рюмки, очевидно — с чем-то крепким. Увидев нас, Тарус свою рюмку отставил.

Я подскочила, хлопнула его по плечам, радуясь встрече.

— Доехали! Всех довезли? Все хорошо?

Пока Влад стаскивал с меня пояс и полушубок, Тарус рассказывал как прошел их поход. Как обоз попал в снежный буран в степи, как прятались в повозках на сене, укрыв коней, согревая телами раненых, кутаясь в меховые плащи, накрываясь с головой пологами.

— Хорошо, что зарядило ненадолго, да большого мороза тогда не было — в сильный холод под ветром тяжко. Разожгли потом костры, согрелись горячей похлебкой…

Рассматривал, как я одета. Штаны из мягкой толстой замши, тонкую суконную рубашку под горло, длинную меховую душегрею из драгоценного пятнистого меха с резными костяными пуговицами. Смотрел на косы, спрятанные в кружевной платок на затылке, озорную шапочку с перышком. Рассматривал с удовольствием, с мягкой теплой улыбкой.

Меня пустили в кресло у камина и я вытянула ноги ближе к огню. Все расселись, Владу тоже поднесли рюмку крепкой наливки. Мужчины выпили. Потом заговорил Мастер:

— Мы тут с утра все мозгуем, и не сходится у нас ничего. Кто тебе сказал, что бабка была суккубой? Невозможно это, не складывается. Я тут, — показал он на стол, заваленный книгами и бумагами, — переворошил все, что было о них. Это даже не люди, Дарина. И нет их уже, если и были когда. Вот то, что о них известно: демоны со способностью повелевать, управлять людьми при помощи непреодолимого обаяния. Пока похоже. Дальше — они страшны, как мои грехи. Там где-то описание. Посмотришь потом, если захочешь. И рисунки есть, но все разные — ни одного, точно похожего на другой. Это о чем говорит?

О том, что о них знают по слухам, по сказкам, очень давно передающимся из уст в уста. А каждый рассказчик обязательно добавляет что-то страшное от себя. Совпадает только то, что они умеют влюблять в себя и очаровывать. Я так думаю — красивая была твоя «пра» до умопомрачения. Мужики таких не пропускают, могли проходу не давать, а их подруги да жены сатанели от ревности и зависти. Вот и стали шептаться да обзывать. Это больше похоже на правду.

Ты так уверенно сказала тогда Владисласу, что я и…, а потом подумал — маленькая девочка что-то случайно услышала от старших — промелькнуло в разговоре, а отложилось в голове, как истина. Взрослые же умные, всегда правы… Так как-то. Так что про суккубов — это ты брось, не думай даже.

Теперь — дальше… Как на мужиков твой облик действует — это понятно. Я вот, старый, сижу и любуюсь — оторваться взглядом сложно. Так это на всех красавиц так приятно смотреть. Это обаяние не суккуба, а женской красоты. Не посекли вас стрелами тогда, чтобы не зацепить, живой тебя взять — себе ли, на продажу ли… Успели рассмотреть во время боя. Кто-то из них, из тех — первых, выжил. Но я думаю, что скорее всего — все. Их путь мог совпасть с тем местом, где стоял их лагерь. Ты же тогда просто велела уходить, а куда — не уточнила. По тому, как вел себя второй отряд, Тарус мне рассказал — они уже знали о тебе. Потому и бросили все силы, чтобы уничтожить главную угрозу, выли от страха, когда поняли, что не успевают.

Волосы летящие и глаза синим светом горят… Про это скажу, что во время принятия Силы может быть все, что угодно. Как правило, это дело тайное, я ни разу не видел, но по себе знаю. Меня над землей подняло — воздух и ветер. Как выглядел при этом — не знаю. Отец тоже рассказать уже не мог. Почему потом это повторилось с тобой? Думаю, что ты тогда, увидев кинжал в руках, поняв, что дед сейчас был убит, такое потрясение испытала… Твой пробуждающийся дар в состоянии ужаса и гнева был впитан. Когда ты чувствуешь то же, то оно и прорывается.

Так, дальше… Тарус, я все правильно сказал, не забыл чего? Нет?

Я, Влад, почему вас сюда позвал? Дальше у нас очень тяжелый разговор пойдет, тайный. Здесь у меня скрыто все от чужих ушей, глухо. Ни подсмотреть, ни подслушать — комар не пролетит. Дочка, у тебя кто?

Влад непонимающе взглянул на меня. Вдруг разом бросило в жар, я задохнулась. Еле ответила сдавленно: — Светляки. — Отвернулась… Это же Тарус сразу знал, что никто ничего мне не показывал, что сама подсматривала в те ночи. Затошнило, потемнело в глазах от стыда, брызнули слезы. Я спрятала лицо в ладонях. Влад подорвался с кресла, подхватил на руки, прижал к себе, оберегая. Смотрел на Мастера, сузив глаза. Сделал шаг.

— Сынок, держи себя в руках. Я ничем не обидел ее, просто выяснил рабочий вопрос. А плачет потому, что душой еще чиста. Потом объяснит тебе, это не то, что я обсудить хотел. Дарина, где они? Гони сюда, в коробку.

Мои светляки возникли в воздухе, стайкой метнулись в ловушку.

Не могла смотреть ни на кого. Влад опустился в кресло со мной на руках. Уткнулась ему в грудь.

— Не прячься, Дарина. Я чую, что сейчас такое вылезет, что впору ему у тебя на груди прятаться будет.

Старик встал, подошел к столу, взял маленький тонкий кинжал, почти шило. Вернулся, сел на место, заговорил опять:

— Ты, Влад, меня давно знаешь и доверяешь, как себе. Готов ли ты довериться Тарусу, приняв клятву, как положено? Я не только про сегодня говорю, а и вперед заглядываю — сколько мне осталось-то? Он заменит меня, я ручаюсь за него, а его клятва на крови тебе уверенности придаст. Потом узнаешь его лучше — поймешь, что можно было обойтись и без этого. И, кроме того, мне поклянись, что оставишь его живым после сегодняшнего разговора.

Я подняла голову, посмотрела на всех по очереди. Тарус смотрел на Влада, тот — на него, обдумывая. Качнул головой, согласился. Старик кышнул на меня, я отошла к окну. Влад принял клятву, поклялся сам. Сел в кресло, протянул ко мне руки, я вернулась на колени, обняла его за шею. Старик продолжил:

— Я вижу, что все у вас хорошо. И не хочу, чтоб наш разговор разрушил это хорошее, настоящее между вами. Держите себя в руках. Нужно поговорить, необходимо…

Влад, я сейчас скажу тебе… ты должен знать, что никогда не станешь отцом, сынок, никогда…

Я замерла, сердце застучало быстро-быстро. Влад закаменел, шумно вдохнул воздух, задержал дыхание, проговорил глухо:

— Догадывался. Дарине сказал еще до обряда…

Я быстро погладила его по руке, открыла рот. Он сжал мою руку, не давая говорить. Я упрямо выпрямилась.

— Будут! Вам не все дано видеть. Будут — мальчик и девочка! Я видела, поняли? Видела! — Меня трясло от злости, от обиды за него.

— Влад, что ты сделал когда-то? Скажи, сынок, нам нужно знать и она должна. Ты ведь догадываешься, за что наказан?

Я почувствовала, как по телу мужа прошла короткая судорога. Он уткнулся лбом в мое плечо. Я обнимала, гладила его по голове. Поднял голову, заговорил, глядя мне в глаза:

— Мне тогда было семнадцать. Только-только во вкус вошел… Девочка… моего где-то возраста. Силой не брал, забегал к ней — она давала знать, когда матери дома не будет. Потом понесла от меня… Я… заставил скинуть ребенка. Мать была ведунья. Ей она не сказала, побоялась. Пошла куда-то… что-то не так сделали. Она умерла. Прямо там.

Влад отвел сухие, горячечно блестевшие глаза, смотрел на ведуна.

— Мать нашла меня, когда я был один. Не сказала ни слова, просто вонзила нож себе в сердце. Мы с друзьями тайно унесли, щедро заплатили за обряд погребения. Я… только сейчас… понимаю — зачем она…

— Да-а…дела… сильная месть. Могла ведь сделать на смерть — не стала. Отомстила страшней. Это только она могла снять, потому и убила себя. Чтобы ты понял когда-нибудь, что надежды нет — убила себя на твоих глазах. Чтоб знали мы, что это не снять… Я и подозревал что-то такое.

Душу заполнял какой-то животный страх! Я совсем по-другому, иначе, чем раньше, вспоминала то, что случилось с Велием. Тому сделали на смерть… Могут так, а могут и иначе… Сейчас я по-новому осмысливала ведовские возможности, осознавала их могущество, ясно понимая, что Сила может быть не только доброй, лекарской, а и злой. А может ли это зло быть справедливым? Мне нужно будет время потом — обдумать все это. Затаилась в объятиях мужа, ждала еще более страшного. А старик продолжал:

— Дарина, про то теперь, как тебя все слушались — и свои, и чужие там, в битве: давно, еще лет семьсот назад, здесь тоже люди жили, государство было. В каких границах — сейчас уже не известно. Короли правили. Сильные, мудрые, справедливые — это легенда, слушайте, слушайте… Потом ушли они, тоже не дошло — отчего это сталось. Другие правители, третьи. Пока твой род, Влад, не сел на трон. Только он уже был не королевским, совет стал и правитель. Так вот, про тех королей — они взмахом руки могли поставить на колени вражье войско. Могли приказать злодею самому себя убить — он это делал. От страха перед их силой и был в стране порядок — не грабили на дорогах, не воровали. Враги вокруг боялись, не лезли к нам.

Дарина, ты из них. Через столетия проснулась кровь тех королей, не иначе. Тот род угас, но где-то кто-то из них остался, возможно — бастард. Его дети несли в себе королевскую кровь через многие поколения. В тебе она проснулась. Почему — мы не узнаем. Как и не узнать уже от кого досталось — от деда или бабки. Хотя — скорее от деда, тогда же проявилось, а не раньше. Может, и Влад был наказан Силами, чтоб открыть дорогу на трон твоим детям.

Я говорил, что разговор будет тяжким. Держи ее, Влад, чтоб не бесилась. И сам тоже…

Я выпрямилась как струна в его руках, застыла камнем.

— Ты бездетен, значит — на трон сядут дети Дарины от другого, — продолжил Мастер, — у нее есть пара, он…

Зашевелились косы на затылке, к лицу прилил жар, отступил, залив лицо бледностью. На лицо Влада пали синие блики. Трещал кружевной платок, давая дорогу расплетающимся косам, меня мелко колотило. Волосы взлетели над головой, я начала вставать… Ведуны зачарованно смотрели на меня — молча. Влад стиснул, не дал подняться, зарылся руками в мои волосы на затылке. Прижал к себе лицом, шептал:

— Даринка, Дарочка, тихо, перестань… Тихо, тихо. Я никому не отдам тебя. Я просто не смогу… Успокойся, чш-ш-ш, моя девочка, — укачивал меня на руках. Повернулся к ведунам.

— Народ не примет правителя с улицы. Не получится. Что еще вы хотели сказать нам?

— Ты думаешь, я враг тебе?! Хочу убрать с трона?! Или разлучить с женой?! Приди в себя. Нужно думать вместе, что делать. Слишком многое совпало, чтоб просто замять этот разговор.

Старый ведун встал, наполнил свою рюмку, выпил одним глотком, спросил взглядом у мужчин. Тарус покрутил головой, Влад тоже мотнул, отказываясь. Старик сел, продолжил уже спокойнее:

Дарина, я не знаю, как тебя обучали, что успела рассказать тебе бабка, чему научить? Знаешь ли ты, что душу в будущих детей вкладывает первый мужчина? И способностями, и нравом это будут дети Влада. Такого правителя, как он, не было на памяти многих поколений. Он их воспитает, научит всему. Тем более, что уже передал все свои лучшие качества. Ты уже хранишь их. Только внешний облик… Но у Юраса тоже серые глаза, ник…

— Нет! Я даже слышать не хочу про это! — взорвалась я.

— Дура! Что плохого тебе предлагают?! Прожить всю жизнь с любимым человеком, вырастить вместе детей, которые переймут его нрав, его духовную суть. Которых он вырастит с пеленок и будет чувствовать своими. Никто не узнает, ни одна душа!

Чем ты сама лучше Юраса? Подглядывала за его постельными утехами, подслушивала. А потом, растравив себе душу, винишь его в том, что увидела?

Я расхохоталась. Встала, прошлась по комнатке. Рассыпавшиеся по спине волосы мешали, стала плести косу, рассматривая ведунов и выговаривая сквозь зубы:

— Как же это по-мужски… Не видела, не знает — будет счастлива с лживым, лицемерным, распутным, бесчестным человеком! Я тогда прощалась с детскими представлениями о жизни, узнавала природу лицемерия, лжи. Я так давила в себе зарождающееся чувство. И я с этим справилась. Мне не нужны дети ценой унижения перед ним. Я задавлю в себе и потребность в материнстве. На крайний случай, воспитаю приемыша.

— Приемыш не сможет сесть на трон.

— Значит, на трон взойдет новая династия. Влад, тебе так важна власть? До старости далеко, тебя никто не сможет лишить ее, будут ждать смерти.

Влад слушал молча. Опять заговорил старый ведун:

— До того, чтобы понять его в этом, ты еще умом не доросла. Дело не во власти, а в ответственности. Во время смены династии всегда бывает смута. Есть много знатных родов, которые будут претендовать на трон. Начнется грызня. На месяцы, а то и годы. Этим воспользуются внешние враги. С трех сторон хлынут, порвут на части, растащат страну. Нужен законный наследник.

— Почему он? — спросила глухо, съязвила: — Может вон Тарус не откажется, нужно же спасать страну…

— Потому, что пара. Телом дети будут здоровы, красивы, умны. И они точно — будут.

Я посмотрела на Влада. Все рушилось… Они все испортили. Как бы ни сложилось дальше между нами, он всегда будет помнить во время нашей близости, что отдает мертвое семя. Что мне дал детей другой, что я была с ним. Это разрушит все. Я смотрела ему в глаза. Он понимал все это, как и я. Я вздернула голову, сказала спокойно и ровно:

— Тогда мне нужно его семя. Достаньте. Это легко сделать. Заплатите очередной подстилке.

— Не выйдет. У него никого нет. И его сейчас здесь нет.

Влад шевельнулся, спросил: — Где он? О чем вы?

Он понимал, что я никогда не спрошу.

— Ушел с отрядом сменить ребят на Болотах. От отдыха отказался. Я наблюдал за ним все то время, когда ты… когда он потерял надежду, — открыл, наконец, рот Тарус, — он будет искать смерти, я уверен в этом. Там просто трудно выжить, а уж если не хочешь… Я понимаю… хотя нет, наверное, мне никогда не понять того отчаянья, что…

Я зло рассмеялась. Смеялась… не могла остановиться. Всхлипывала, пока не встретилась глазами с Владом. Постаралась успокоиться.

— Ох-х, насмешил… Тарус, про пару — это все сказки. Легенды красивые. Смотрите — вот она я, только у меня на глазах целых два примера того, что пара — просто выдумка. Моя бабушка была замужем за приемным отцом Юраса. Юрас Стагмисов-старший — мой родной дед. Да вы и сами это знаете. Так вот — он, будучи парой моей бабушки, изменял ей. Она своими глазами видела. Говорила, что хрипела от боли, а не дышала, когда увидела. Он потом врал, отказывался, изворачивался, клялся. Это что? Святая любовь? Ваш дорогой Юрас… Он скрывал своих любовниц, это да. Чтоб я не узнала. А когда узнала, то и скрываться перестал. А стал смотреть с тоской в глазах только тогда, когда будто бы увидел звезды при поцелуе. Влад… ты видел звезды?

— Нет…, - хрипло прокаркал он, прокашлялся, — нет…

— Потому что и не мог! У тебя светлый зрелый ум, крепкая воля, ты не веришь в сказки, а только тому, что сам видишь и слышишь. Да еще тебя сбили с толку, что я чужая пара… ты не готовился к тому, чтобы увидеть звезды — не был уверен. Вот и не поддался этому… внушению.

И вот что я вам скажу — пара, это просто глупая вера в легенду, которую вы, ведуны, насаждаете! Не знаю уж с какой целью — может быть, что и благой.

ГЛАВА 26

Мы уехали с Владом. Ехали молча. Все это стояло между нами, как я и думала. Чего и боялась. Он проводил меня до дворца и развернулся, чтоб уехать. Мол, у него срочные дела. Что он мог натворить с отчаянья, я не знала. Но знала, что буду себе представлять его с другой, к которой он ринется, чтоб отвлечься от всего этого. От своего горя, от мыслей о том, что с нами будет, от меня, из-за которой возникли сложности. Я повисла на стремени:

— Если ты сейчас уедешь, то меня здесь уже не застанешь! И не найдешь никогда, я обещаю. Я догадываюсь, что у тебя в голове, куда ты нацелился. Уже и не знаю — смогу ли простить даже это? Я не стану сидеть на твоей шее обузой, ждать от любовниц, пока ты отвлекаешься от неприятностей, связанных со мной. Я все сказала. Решать тебе. Захочешь поговорить — жду через малое время в гостевых покоях.

Он догнал меня на лестнице. Спросил:

— Почему в гостевых?

— Поживу пока там, дам тебе время погоревать о своей ущербности, пожалеть себя, решить, что дальше делать со мной. Потом поговорим на холодную голову. Струсишь, смалодушничаешь — добро пожаловать по проторенному Хадаром пути. Только тот из-за хромоты считал себя недостойным жить нормально. А ты будешь лелеять свою бездетность.

— Я не собирался к любовнице.

— Я бы не поверила.

Он привычно подхватил меня на руки. Занес в наши покои. Посадил там в кресло. Выпрямился, глядя мне в глаза.

— Ты не любила, когда решила выйти за меня.

— Нет, не любила. Ты мне просто нравился.

— А сейчас? — спросил он с понимающей горькой улыбкой. Думает, что я буду убеждать, доказывать, что люблю?

— Ты вот говоришь, что любишь меня. Ты в этом уверен?

— Да. Я — уверен. — Он сел на кровать. Смотрел уже иначе. И то хлеб…

— Ты умеешь распознавать ложь, я знаю. Сейчас я тебе расскажу, что к тебе чувствую, а ты сравнишь с тем, что чувствуешь ты. И мы оба поймем, что у меня к тебе. Я пока не знаю, как это назвать.

Он задумчиво кивнул, устроился удобнее, нечаянно потянулся всем телом ближе — услышать.

— Я уважаю тебя. Как умного человека и мудрого правителя. Я ценю твое отношение ко мне, благодарна тебе за все то, что ты мне даешь. Я люблю смотреть на тебя. Твой облик приятен глазу, ты силен, уверен в себе. И это все — мое. Меня иногда просто распирает от непонятного, какого-то недоверчивого восторга, я поражаюсь тому, как такое могло случиться со мной?

Весь день, глядя на тебя, я помню о том, что скоро наступит ночь — наша ночь. Я не могу дождаться ее, мечтаю о ней, замираю от того, что рисует память. Утром, если просыпаюсь первой, я тихонько лежу и смотрю на тебя. Не касаюсь, боюсь разбудить, хочу, чтоб ты дольше поспал, лучше отдохнул — ты потратил много сил. Но мое сердце при взгляде на тебя, спящего, переполняет такая щемящая, немыслимая нежность, что мне хочется плакать…

Мне уютно молчать с тобой, приятно тебя слушать. Ты суров… твои улыбки только для меня — это греет душу. Я с радостью учусь всему тому, что поможет мне быть достойной тебя и доставит тебе удовольствие. Мне нравится многое из того, что и тебе. Я скучаю, когда не вижу тебя долго, тоскую… Это пока все… Это похоже на то, что чувствуешь ты и называешь любовью? Или этого мало?

Он выслушал меня, взъерошил свои волосы, откинулся спиной назад, упал на кровать. Лежал, смотрел в потолок. Помолчал некоторое время. Я ждала. Он встал, подошел ко мне, притянул за руки, крепко обнял. Сказал, вздохнув:

— Похоже… очень похоже. Я и сам все знаю… понимаю, вижу. Но мне нужно было услышать это от тебя, чтобы поверить себе. Не знаю — сколько нам еще дадут? Но мы возьмем от этого времени все. И будем просто жить. Как умеем.

Тихонько подталкивал меня к кровати.

— Влад, я помоюсь. Ноги были в сапогах. Вдруг ты опять захочешь облизывать мне пальцы? — пробормотала я растерянно, хмыкнув в конце.

— Глупая… Когда я привел тебя в свой дом, то млел от запаха твоих портянок, разувая тебя… моя королева…

Удивительно, но назавтра, оставшись одна в кровати, думая о том, что произошло, я вдруг поняла, что вчера я повзрослела больше, чем за все время моих невзгод. Уже разговаривая прошлым вечером с Владом, я чувствовала себя если и не умнее его, то точно — не младше и глупее. Он старше меня на двадцать два года, хотя и выглядит моложе своих лет. По возрасту я могла быть его дочерью. А сейчас держусь на равных. Совершенно перестала испытывать неловкость от того, что сделаю или скажу что-то не так.

Следующие десять дней были нелегкими для меня. Меня представили Совету. Сразу не старалась даже запомнить всех по имени, потом познакомлюсь с каждым ближе — накоротке. Подстрою встречи во время их дежурств во дворце, разговорю, узнаю лучше. Пока же никакого представления о самых близких друзьях Влада я не имела.

Он согласовал на совете время торжественного приема. Его назначили через три дня. За это время мне дошьют платье, я до совершенства доведу свое умение ходить в нем, красиво садиться, улыбаться, не показывая зубов, стыдливо опускать глаза и все такое… чему учила меня тетя Влада. Нельзя сказать, что обучение всему этому меня раздражало. Скорее — забавляло. Мне было смешно от всего этого и разбирал азарт. Какое-то озорное предвкушение. С обязанностями стражника я в свое время справилась, так неужто не освою эти — дворцовые? Тетя, а называть себя она велела именно так, не могла нарадоваться на меня. Да еще и Влад… Он иногда приходил на наши уроки. Я показывала ему свои новые умения под одобрение и похвалы тети. Он всегда почему-то уходил очень веселый.

Платье… это было… нет слов, что это было. Когда я увидела его, то потеряла дар речи. Ну, как и положено — длинное. Гладкий бархат теплого оттенка сливочного масла. Длинные, узкие рукава расшиты золотой нитью в виде редкой сеточки. В местах соединения узора — мелкие жемчужины. Больше украшений на платье не было. Зато были туфельки с жемчужной брошью, тончайшие светлые кружевные чулки с подвязками под коленями… Мои волосы не сплели, а просто уложили в сеточку из золотистых нитей, тоже украшенную мелким жемчугом — подобие женского плата. Волосы полукругом спускались сзади, прикрывая шею. Сеточка прикреплялась к концам диадемы с крупными жемчужинами такого же сливочного цвета, как и платье. Оставляла пышные волосы надо лбом и на голове открытыми. К знати не было таких строгих требований по полному сокрытию волос.

Торжественный прием должен был состояться на первом этаже дворца в большом приемном зале. Я опаздывала с одеванием. За мной уже присылали, но все что-то не ладилось с сеточкой. Волосы в ней должны были лежать красиво. Я и сама уже переживала — правитель должен был представить жену прибывшим гостям.

До лестницы не шла, а почти бежала, понимая, что увижу толпу людей, а я одна… вся на виду, да еще и опоздала — подвела его. Тихо простонала…. Так и случилось — внизу полно народу и Влад… Я несколько раз глубоко вдохнула, постаралась успокоиться и собраться — как перед стрельбой из лука. И правда — чего я? Там было страшнее… Я кашлянула. Он поднял голову. А дальше меня понесло — я делала все в точности так, как меня учили. Делала только для него одного.

Для начала смущенно улыбнулась. Распахнула испуганные глаза при виде такой опасной лестницы. Растерянно взглянула на такое длинное и неудобное платье… Он не шелохнулся. Да и все звуки там, внизу, затихали. В почти полной тишине я осторожно, двумя пальчиками, оттопырив мизинчики, подхватила длинный подол, хмурясь с досадой. Ступила на первую ступеньку и «испугалась»… Замерла, приподняла чуть выше. Ступила опять. Вроде не очень много мелькает, можно еще чуть-чуть поднять. Сошла, простучала каблучками к мужу, опустив глаза и улыбаясь так, чтобы не показать зубов. Слегка присела, встала, взяла его под руку и, наконец, подняла глаза на гостей. Вот так где-то! Я была собой довольна.

Дальше старалась не впечатлять мужа так сильно. Судя по тому, как он смотрел — я допрыгаюсь. Прием прошел достойно, надеюсь, что и я вела себя достойно такого приема. Было весело. Только в самом конце мне испортили настроение. Об этом, одевая меня, предупреждала Мила:

— Дарина, он, конечно, и правда думает, что обидеть можно только словом или делом. Наивные мужики… Иногда взглядом можно так напакостить в душу… А там будут змеи те еще. Не подавайте виду, что поняли, о чем говорят их взгляды. А то придется как-то отвечать. Да что я — сами все увидите и поймете.

Одна из девушек, прибывшая на прием со средних лет мужчиной, очевидно — отцом, привлекла мое внимание своей красотой. Лицо, наряд, а особенно — красивые светлые волосы, так не похожие на мои… Мы подошли к ним поговорить, как и ко многим в зале до этого. И то, как она смотрела на Влада… она была когда-то с ним. Об этом говорила его скованность, немного напряженное оживление в разговоре. Всего немного и все очевидно. Скорее всего, это была одна из его бывших. Не думаю, что она получила именное приглашение. Скорее всего, ждали ее мать. Но сейчас она была здесь.

Мурлыкающий голос при обращении к Владу, длинные взгляды, между ними короткие и колючие — в мою сторону. Любезная кривоватая улыбочка — мне, и сразу же переведенные на него глаза… Мне было неприятно. Я улыбалась и ей, и ее отцу, обводила взглядом зал и бесилась — сколько можно стоять возле них, кажется, что мы стоим здесь вечность… Ужасно хотелось развернуться и уйти из зала немедленно, наказав его этим за то, что она была у него когда-то. Даже до меня. Он понял мое настроение. Когда вернулись в свои покои после приема, не стал ни на чем настаивать, когда я сказала, что хочу спать. Просто обнял, прижал к себе и не выпускал всю ночь, обнимая.

Утром проснулась от его взгляда. Он немного напряженно спросил:

— Ты как?

Я прислушалась к себе и ответила: — Вроде перебесилась.

Он притянул меня ближе, вздохнул.

— Ты поняла, что это мое прошлое, да? Я ее не приглашал. Наверное, уговорила своего отца. Я понимаю — тебе неприятно. Я помню, как ты тогда чайкой кружила над своим бывшим — паршивое ощущение, надо сказать.

— Это ты к чему — про Хадара?

— К тому же, что и ты. Это ревность. Гадостное чувство.

ГЛАВА 27

Он ушел по делам. А я собиралась тайком прокрасться в книжное хранилище, чтобы узнать все о тех Болотах, в которых будто бы собирается окончить жизнь Юрас. В эти его страдания я не верила. Скорее всего, друзья насмехались и поддергивали. Вот и решил пересидеть, пока забудется. Но вот Болота… это было любопытно. Спросить у Влада — значит напомнить ему о Юрасе. Поэтому искать решила своими силами.

Для начала внимательно рассмотрела огромную карту государства, искусно нарисованную на стене прямо там. Она была очень подробной. Я даже нашла на ней мое бывшее поселение. Города на карте обозначались башенками, небольшие поселения — домиками. Леса — зеленым цветом, поля — желтым, болота — коричневым. Они имелись почти в каждом лесу возле озер и вообще — просто так. Но Болотами их назвать было трудно. То, что искала, нашла в стороне, противоположной моему родному краю. И находились они почти в два раза дальше от столицы.

Большие просторы нежилых и гиблых земель раскинулись широко и вольготно. На Болотах были обозначены острова. Большие и малые. Каменистый берег резко ограничивал топи со стороны восхода солнца. Дальше граничащие с болотом земли переходили в предгорья, а те — в приграничные горы. Теперь нужно было понять — почему там так опасно? Про это должно быть написано в книгах. Нужные книги требовалось найти. В один день я не уложилась и решила тайно продолжить завтра. Совесть меня не мучила — я хранила спокойствие моего мужа.

Оказалось, что опасностью грозили твари, живущие на Болотах. Какие они на вид, отчего опасные — не объяснялось. Только ругали их всячески да тварями обзывали.

Ведуны обязательно входили в отряды стражи, охранявшие выходы из Болот. Даже не один, а два или три ведуна. Их волшба остановить тварей не могла. И они работали с амулетами, прячущими от чудищ самые широкие и опасные проходы и запирающими их.

В узкостях же, где можно было перехватить и уничтожить тварей, стояли сигналки — охранные амулеты и заклинания. Отряд прибывал на место, и истреблял то, что пыталось прорваться из болот к людским поселениям. Бывало, что и не справлялись… Тарус сказал правду — потери среди стражников были, и немалые. Здесь многое было для меня непонятно. Но сейчас я не стала ничего выяснять. При мысли об этих Болотах становилось жутковато. Пусть хранят его там Силы. Все же смерти ему я не желала.

Тем временем я обживалась во дворце. Ближе сошлась с членами совета, как и задумала раньше. Знала уже не только их, но и многое про их семьи — жен и детей. Здоровалась с писарями, стражниками, узнавая их в лицо. Познакомилась с прислугой, кухарками, когда ходила просить их приготовить мою любимую еду. Долгонько просидела у них, рассказывая, как мы дома готовили это в печи в маленьких глиняных горшках.

Называлась эта еда — слойка, и готовилась она из слоев разных отдельных овощей, переложенных рыбой, избавленной от костей. В конце готовки все это заливалось взболтанными с молоком яйцами и запекалось до румяности. Дома один такой горшок я ела весь день — в обед, вечером и доедала утром. Это было сытно и вкусно. Женщины-кухарки тоже были родом из деревни. У нас было много общего — привычки, вкус к простой еде, родной деревенский говор, который я начала уже забывать. Влад и его окружение говорили иначе, как люди более грамотные, хорошо образованные. Я подстраивалась под них, впитывала в себя новые слова и обороты речи.

Про тот разговор с ведунами мы с мужем старались не вспоминать. Все такими же необыкновенными были наши ночи. Все больше времени мы вместе проводили днем — и он, и я находили сто причин быть рядом. Он знакомил меня со своими делами, объяснял чем занимается, когда я, соскучившись, приходила к нему. В основном я все понимала, кроме налоговых расчетов, и даже в каком-то случае присоветовала неплохое решение.

Обсуждалось в наших разговорах и то, как идут дела на границах. Со стороны степняков было тихо. Ни одного нападения, ни одного набега. Несмотря на это, на всех пограничных заставах ужесточили досмотры и уже завернули обратно нескольких человек, вызвавших подозрение. Конечно, они могли пробраться в страну лесными тропами, тайно. Но в этом случае им пришлось бы скрываться и прятаться, возможности свободно передвигаться у них не было бы.

Моими занятиями на протяжении дня стали тренировки с оружием, конные прогулки, уроки танцев. И поиски. Я искала на полках и в завалах хранилища книги про то, как действует проклятие. Ведунам веры у меня не было, поэтому обращаться за помощью к ним я не собиралась. Зачатки нужных знаний у меня были. Оставалось копнуть поглубже да взглянуть на все это свежим взглядом и с правильной стороны.

Любое живое существо окутывал невидимый для людей, да и большинства ведунов, световой кокон. Это знали все. У каждого человека он был свой — узнаваемый. Ровный, чистый, или рваный, с ранами, нанесенными проклятием или порчей. Эти раны и темные пятна на коконе ведуны могли видеть. Как могла бы увидеть проклятие на Велии моя бабушка, если бы у нее в свое время была возможность присмотреться к нему. Она тогда сказала что-то про "убрать", хотя и сомневалась в своих силах. Значит, это было не совсем невозможно. Но Мастер отмел все надежды на это для Влада. Врагом он ему не был, значит и правда — не мог. Может, просто ему не по силам было? Или это вовсе была работа не для ведунов.

У меня были свои мысли об этом. Когда проводится свадебный обряд, ведун говорит жениху и невесте: "Да сольются два ваши солнца в одно — великое и сильное, и станет оно защитой для ваших детей и семьи вашей". Понятно, что обряд на самом деле не служит защитой, иначе все до одной семьи жили бы счастливо, но зачем тогда произносятся эти слова? Ведь есть эти солнца вокруг людей, есть! И что такое вообще любовь? Что определяет выбор человека? Почему именно этот чувствуется своим, хотя вокруг много и красивее, и лучше, смелее, здоровее, богаче? Но только к одному тянешься, ревнуешь, считаешь своим, хочешь? А если все дело в этих наших солнцах? Что, если их свет, тепло, цвет могут совпасть, а в некоторых случаях — идеально, до самой мелкой мелочи? Это, наверное, редкость, но и большая, сильная любовь тоже редкость! Может, это и породило легенду о парах?

Любовь бывает разной, потому что и люди все разные. Кто-то чувствует не так сильно и ярко, кто-то спокоен и тих от природы. А мы с Владом горели! Наши солнца слились в одно и сияли для нас ярче солнца небесного. Мы тянулись друг к другу, не могли долго быть друг без друга. А в телесной близости совпали, будто две половинки одного целого, мы сливались и телами и душами! Не могло это не исцелить его, не могло не спасти, я свято верила в это. У нас теперь есть общий солнечный кокон, мой свет затопит, зальет, залечит его раненое солнце. Не может быть иначе! Зачем тогда слова обряда? Это же призыв любить друг друга сильно, всей своей душой!

Я искала подтверждения этому в книгах, но нашла только то, что где-то люди верят не в таинственные Силы, а в богов — разных. И чистая вера в своего бога, а значит сам бог дает человеку защиту — его невозможно проклясть, навести порчу. Значит, вера защищала, укрепляла световой кокон человека, делала его непробиваемым для злого воздействия. Это был не наш случай, но! В нашем случае и в моем понимании, это должна была сделать наша любовь. и подтверждением этому было то мое видение — наши дети.

Я продолжала поиски в книжном хранилище, вдруг попадется еще что-нибудь нужное? Проводить там все время я не могла. Да и Влад, наладив и организовав мою охрану, стал часто вывозить меня в город, звать на пешие и конные прогулки — зимнее сидение в четырех стенах надоедало.

Прогулки по городу начались вскоре после первого моего бала. Тогда как раз прибыли послы одной из торгующих с нами стран. Их сопровождал богатый торговый обоз, и ожидалась большая ярмарка. По случаю такого праздника и устроили бал в большом городском Доме собраний.

К этому времени в моем закутке появилось несколько новых красивых нарядов. Мила сказала, что шьются еще другие. Я считала, что это лишнее. А она говорила, что это нормально. Все состоятельные женщины появлялись на приемах и балах в новых платьях. Повторно надеть наряд можно было только в следующем году.

Это было дико для меня. Я задумалась над этим, обсудила с Владом. Мне нужны были объяснения такому неразумному правилу. Он не знал, почему все именно так, но сказал, что переживать по этому поводу не нужно. Взял за руку и отвел в одно из дальних помещений дворца. Мы прошли вдоль длинных полок, расположенных в два яруса — на них лежали рулоны тканей разной ценности — те, которые шли на постельное белье и занавеси, на одежду прислуге и страже и отдельно — другие.

Отдельно находились дорогие и красивые ткани, а на мой взгляд так просто драгоценные. Их было больше всего: бархаты разного цвета и парча, драгоценное сукно с вышивками. Шелка разной плотности. Одноцветные и те, яркость цвета которых уменьшалась к краю отрезов, расписанные цветами и вышитые. Тончайшие бельевые ткани, меха, замша, кожи, ковры. У меня разбегались глаза от всего этого.

— Смотри, — показывал и рассказывал мне муж: — Простых тканей в разы меньше. Это расходный материал. А вот эти женские радости… Каждый год сюда складывают подарки от послов, купцов. Умельцы нашей страны присылают свои изделия в счет налогов. Вот эта замша — лоси из наших лесов. Охотники их добыли, продали шкуры в обработку. У тех, кто этим занимается, в этом году местное начальство выкупило весь товар — хорошо работают. Налог из этих мест сейчас прислали в том числе и замшей. Она пошла не только на твои штаны для верховой езды. Из нее шьют праздничную одежду страже. Полотна простых тканей тоже налог. Их изготавливают изо льна у нас. В этих помещениях хорошие условия для хранения. Меха, кожа — отдельно, чтобы не сохли. Тут холодно… Пошли уже отсюда.

Мы вышли из прохладного помещения, пошли вдоль рулонов тканей.

— Некому было шить платья из них. Они хранятся здесь много лет. Есть истинные драгоценности, как эта вуаль для волос. Нити будто из живого серебра. Тончайший паучий шелк… к нему прикасаются только нежными женскими пальцами — за мужские мозоли он цепляется, тянется, рвется…

— Некому шить? А… твоя жена?

— Я был женат десять лет. Она утонула, вернее, когда поняла, что тонет, сильно испугалась, и сердце не выдержало. Ее выдернули почти в тот же миг. Уже неживую.

— Понятно…, а почему ты не женился опять? То есть — так долго не женился?

— Пять лет… Я сам удивлялся, что меня оставили в покое с этим, не настаивали. Ведь это мой долг — обеспечить преемственность власти. Очевидно, уже знали… и брак подтвердил — бесполезно.

Я сварливо пробормотала: — Это мы еще посмотрим… — И попыталась отвлечь его:

— А кто занимается всем этим? Хранение, решение — кому выдавать?

— А-а. Это совет. Писари разбирают просьбы — для стражи, для дворца, для нас с тобой, прислуги. У совета есть кто-то, кто знает все об этом, наверное — управляющий.

— А кто выбирал ткани для меня?

— Мила. Я привел ее сюда и спросил, какую ткань она выбрала бы тебе для того приема. Она выбрала светлый бархат. Когда я увидел платье…тебя в нем, то теперь она просто приходит и берет все, что нужно. Шьют ее сестры. Их у нее три. Это хороший заработок.

— А можно, я попрошу ее взять меня следующ…

— Дарина, не нужно просить. Ты просто говоришь, чего хочешь, или — что тебе нужно. Не нужно переводить ваши отношения в приятельские. Она проверенная прислуга. Хороший человек. Я поэтому выбрал именно ее для тебя. Но ей же будет проще, если между вами будет расстояние, она привыкла так. Это ее работа. Я надеюсь, что у тебя со временем появятся подруги, хотя и не хотел бы делить ни с кем твое время.

Так ненавязчиво, постепенно, по какому-нибудь поводу, он знакомил меня с жизнью дворца, порядками, учил делать все так, как это принято или нужно. Иногда советовался со мной, я уже привыкала к этому и не боялась сморозить глупость. Хотя и не думаю, что мои советы отличались мудростью. Просто он приучал меня думать, принимать решения. Пока мои ошибки никому ничем не грозили — мы просто совещались. Он указывал мне, чего я не учла или не знала. Это было и интересно, и познавательно.

Тот, первый мой бал, я запомню надолго. Наверное, навсегда. Сестры Милы постарались — мой наряд был прекрасным, настроение — чудесным. На днях мы с Владом прошлись несколько раз в разных танцах, проверяя, насколько хорошо я подготовлена к балу. Он хвалил меня и сказал, что танцевать мы будем только вместе. Если что-то не будет получаться — он поможет. Это меня совсем успокоило, я доверилась ему. И весь вечер веселилась. Мне понравилось все — музыка, шум, гам, чинные и быстрые танцы, Влад — нарядный, красивый, почти не отрывающий от меня глаз. И главное — я не обязана была с кем-то говорить. Это был не прием. Проходя в танце, я просто кивала тем, с кем была знакома и кто мне нравился. И отворачивалась от тех, кого видеть не желала. А завтра ожидалась поездка на ярмарку. А там сколько всего! И невиданные заморские товары, и танцы на площади, и прирученные звери, и сладости, и гадания, и… куча всего — забавного и веселого. Я потом вспоминала эти дни, как самые веселые и беззаботные, мне было удобно и приятно в них, даже несмотря на то, что за нами везде таскалась стража — явная и тайная, как и говорил раньше Влад.

Так прошла зима. Начинались весенние оттепели. Днем яркое солнце топило слежавшийся снег, превращая в водянистую кашу. А ночью вернувшийся холод вымораживал из него лишнюю воду. Так снег и сошел — быстро. У нас в лесу случалось, что по оврагам он задерживался почти до лета — здесь было иначе. Вскоре я уже выбегала в парк посмотреть на первоцветы, походить по первой траве.

ГЛАВА 28

Однажды, когда уже совсем потеплело, Мила нашла меня в хранилище над книгами и сказала, что пришел Мастер и хочет поговорить. Я, не задумываясь, отказалась. Она улыбнулась и сказала, что он сейчас у правителя и знал, что я скажу именно это. У него новости о прошлом моей бабушки и они сами подойдут вскоре вместе с Владом. Я кивнула. Настроение резко испортилось, и я вдруг подумала — а что, если то время что нам дали, уже вышло? Затрясла головой, прогоняя дурные мысли.

Встречала их хмурая, как осенняя туча. Влад выглядел так же. Сердце сжалось и запрыгало, как заяц. Я замерла.

— Что ты так смотришь, будто я пришел тебя съесть? Просто хочу показать кое-что. Влад должен быть рядом. Я тут поговорил с ним и выяснил, какая девица не нравится тебе особенно сильно. Ну-ну… Сейчас сама все поймешь. Пошли.

Мы прошли по коридору, остановились у каких-то дверей. Ведун сказал: — Я особо не готовился, поэтому шустренько не получится. Но за достоверность зрелища ручаюсь. Извини заранее. Держи Влада за руку, открывай дверь и смотри.

Я посмотрела на Влада. Он расстроено кивнул.

— Не буду. Не хочу. Я не жду от вас ничего хорошего. Почему он хмурый? Его расстроит то, что я увижу? Тогда я не буду смотреть, и вы меня не заставите. — Я обняла Влада за пояс и прижалась к нему.

— Ты еще голову засунь в навозную кучу. Тогда еще и не услышишь ничего и не унюхаешь, кроме… Ведешь себя, как ребенок. Это новые знания, я хочу обезопасить тебя, чтобы с тобой не сделали того же, что с твоей родней.

Пришлось подойти к двери, приоткрыть ее и заглянуть внутрь. В комнате царил полумрак. Оконные занавеси были задвинуты. Уловила движение сбоку и обмерла — на широкой кровати с разворошенным постельным бельем лежал Влад. Лежал, закрыв глаза и хрипло постанывая. Его руки сжимали голые ягодицы той самой белокурой девицы с приема, поглаживая их. Она двигалась медленно и тягуче, сидя на нем и откинув голову назад. Распущенные золотистые волосы падали на ноги Влада. Он отпустил ее зад, и подхватил ладонями груди… я захлопнула дверь.

Ошалевшим взглядом уставилась на мужа. Он обнял меня, молча гладил спину. Я судорожно ощупывала его, заглядывала в лицо.

— Это показали твоей бабке. Он не смог оправдаться. А она не стала слушать, а потом ушла. Покажут тебе такое — тоже уйдешь, не разобравшись. Просто никогда не делай поспешных выводов. Пара не легенда. Пара не предаст. Ты своим отказом вынуждаешь нас искать преемника Владу! Нельзя, чтобы то, что проснулось в тебе, пропало зря, это возможность…

— А-а-а…, - захлебнулась я злостью, — во-от зачем вы пришли… Не о нашей семье вы заботитесь и печетесь. Вы опять носитесь с этим бредом. Что — выжил таки, не сожрали его там? А я и не сомневалась. Что он — дурак, из-за каждой своей..? Расстрою вас — там был не фантом. Тарус молочницу из-под него за руку тащил. Все об этом! Провалитесь вы с ним вместе! Только жить начала… — вырвалось у меня по-деревенски.

Я мчалась по коридору к своим покоям. То, что я увидела в той комнате… неприятно, но… нужно будет попробовать. Я улыбнулась сквозь слезы. Сейчас в голове билось другое — бедная бабушка… Бедный дед! Хорошо, что она не узнала о том, что ее обманули. Как это можно пережить? Что он чувствовал тогда, доказывая ей, пытаясь оправдаться, убедить, что любит, что не виноват? Что чувствовал, когда ушла, когда понял, что уже никогда не найдет? Что чувствовал, когда почуял ее смерть? Он рыдал тогда, в той комнате — обо всем, о ней, о них. Небесные Силы, как вы допустили?! Как глупо и как же страшно! Мороз пробежал по коже. Это было потрясение… я замерла, сжавшись в кресле. Влад вскоре нашел меня там. Сел в кресло рядом. Сказал то, что тоже чувствовал: — Страшно…

— Знала бы, кто это сделал — убила бы своими руками, рука бы не дрогнула. Обещай мне, что выслушаешь и будешь верить мне, если тебе покажут такое. Я тоже. Неужели она не знала, что так могут? Не знала, конечно… Страшно как…

— Страшно. Но это в прошлом, это уже случилось. Мы не позволим сделать с собой такое. Мастер дал амулет от воздействия, подобного этому. Держи. Я уже надел.

— Я не верю ему, Влад. У него есть цель, и он движется к ней. Окольными путями, незаметно, но настойчиво. Он может дать мне что-то не то и я побегу, куда скажут. Я боюсь его. Извини… не надену.

— Нас с ним связывает клятва, которую не обойти. Не бойся.

— Влад, слушай! — вскинулась я, — я его услышала, все понимаю — тебе нужен наследник, он прав. Но почему они не дадут нам времени, это что — горит? Просто еще немного времени. Вот смотри — я никогда не соглашусь на то, что они предлагают. Я себя знаю — никогда. Тогда почему я их видела — детей? Значит, случается и чудо, и у нас все получится, просто нужно выполнить одно условие. Я, кажется, знаю что это, Влад. Ты мне веришь?

Он улыбнулся, посадил меня к себе на руки, слушал.

— Я расскажу тебе про то свое видение: я в комнате. Комната большая, светлая, в бледно-зеленом и белом цвете. Очевидно, она завершает постройку, потому что одна стена в ней полукруглая, почти вся из окон. Вдоль двух стен — мягкие лавочки. Пол из коричневого дерева. Окна большие, почти в пол, с частым переплетом. За окнами — редкий сосновый лес и лето… Двойная дверь распахивается, и в комнату врываются двое деток — лет двух-двух с половиной. Мальчик чуть крупнее девочки. Они совсем не похожи. Девочка синеглазая, с черными волосами, как у меня. А мальчик со светлыми глазами и русыми волосами. Они бегут ко мне, смеются, тянут ручки. Я падаю на колени, чтобы обнять их. Обнимаю… — я проглотила слезы, разволновавшись. Успокоилась, продолжила: — Сзади кто-то подходит, подхватывает меня подмышки, поднимает. Обхватывает со спины, утыкается носом мне в шею, будто нюхает. Целует под ухом. У меня по коже табуном пробегают мурашки, дети обнимают за ноги. И ощущение немыслимого, необъятного, безграничного счастья…

Он слушал зачарованно, улыбался. Смотрел, как мне показалось, уже с надеждой…

— Влад, нам нужно найти этот дом. Ты понял? Детей мы сделаем в нем. Это точно. Так что… посылай их всех в Болото. Они заигрались, эти ведуны. Что они творят? Эти фантомы… Ломают жизни, вертят людьми, как хотят. Или сами во все это верят, что еще опасней.

— Дарина, они оправдали твоего деда. Что, если смогут и оправдают… его?

— Поздно… Влад, здесь, — я приложила руку к сердцу, — уже нет места. Не думай об этом.

Он потянул меня с кресла, развернул спиной к себе, обхватил за плечи, уткнулся в шею. Вдохнул мой запах, дрогнул всем телом. Припал губами к коже. Стадо мурашек сыпонуло по предплечьям, по голове, казалось — даже поднимая на ней волосы.

— Так? — жарко выдохнул он мне в шею.

— Т-так. И рост совпадает. Влад, ты сейчас сильно занят? Мне бы хотелось… ну… как показали.

Он смеялся… А меня не оставляло понимание того, что счастье сейчас было не таким полным, на моих ногах не хватало цепких детских ручек. Никто потешно не сопел в мои колени. Я буду искать этот дом и найду его.

Начать решила с того, что проверила дома членов Совета. Я и раньше хотела познакомиться с их семьями, о которых уже немало знала. Напросилась на приглашение и как-то побывала в гостях у одного, другого, третьего… Все жили в загородных домах. Пока дом не находился. Но мне понравились три женщины, в гостях у которых я побывала. Передо мной не пресмыкались и не смотрели свысока. Я получила удовольствие от этих обедов и, в свою очередь, пригласила их к нам на праздник первого сенокоса. Они на таком празднике еще не бывали.

Владу тоже не довелось, и он заинтересовался. А я уже чувствовала радостное возбуждение от того, что собиралась сделать. Он смотрел в мои заблестевшие глаза и опять преувеличено удивленно поднимал брови. А я не скажу! Все приготовлю сама, организую, удивлю, обрадую.

В тот день мы выехали к ближайшему лесу на конях. Нас догоняла сзади груженая повозка. Сопровождала стража. Наши гости должны были подъехать туда же немного позже. Я присмотрела эту полянку заранее и уже знала, что буду делать. С подъехавшей повозки достала косу, сняла жилет и, оставшись в штанах и рубахе, принялась косить траву. Движения были выверенными и привычными, я ничего не забыла. Трава ложилась аккуратными валками, одуряюще пахла. Я немного вспотела, раскраснелась. Косила, пока не освободила от травы всю лужайку. Влад сидел на повозке, наблюдал. Ему велено было не вмешиваться.

Как раз подъехали гости, тоже одетые по моей просьбе очень просто. Скошенную траву таскали все — и взрослые, и дети. Складывали кольцом посреди поляны, накрывали полотном. Здесь мы все сядем. В середине ставили угощение. Гости выставляли свое, а я доставала из повозки укутанные горшочки со слойкой. Именно слойку мы брали на сенокос. Для детей поставили шатер. В таких мы оставались ночевать в лесу с мамой и сестрой. Я выставила крепкие напитки — кухарка упаковала два кувшина с настойкой — крепкой травяной для мужчин и сладкой, легкой, на ягодных и фруктовых листьях — для женщин.

Я долго вспоминала тот день, как один из самых лучших на моей памяти. Мы черпали ложками слойку, отпивали настойку, разговаривали. Дети носились с мясными и сладкими пирогами, возились в шатре. Мужчины полулежали на будущем сене, расслабившись и отрешившись ото всех дел и забот. Запах скошенной травы сделал воздух вокруг густым и пряным.

Я плела девочкам венки из ранних цветов и травы, учила их плести. Под вечер развели костер… Было хорошо. Решено было устроить праздник второго и третьего сенокоса и позвать на него весь Совет. Уезжали, когда уже сильно завечерело. Уставшие непонятно почему, мы с Владом накидали травы в повозку и лежали на ней, глядя в небо. Сзади тихонько ступали кони стражи. Ребята наелись вместе с нами, ехали тоже разомлевшие от весеннего тепла, завидовали, наверное, нам, раскинувшимся на мягкой душистой траве.

ГЛАВА 29

В один из дней Влад позвал меня в помещение, где всегда заседал совет. Сейчас здесь никого не было. На стене в этом зале была нарисована не только большая карта нашего государства, но и стран, окружающих ее, а так же близлежащих к ним.

Мы нашли на карте мое поселение и Влад сказал:

— Смотри — ты показывала, что ваш дом где-то здесь. Мама с сестрой ушли вот сюда, в эту сторону. Река, по которой ушли похитители — вот эта. Внутрь страны они не должны были пойти. Скорее всего, ушли вот сюда — в сторону границы. Граница у нас с кем? Правильно. Но они никогда не пойдут на конфликт, слишком зависят от торговли с нами. Даже преступники знают, что случись что по их вине — свои же шкуру спустят.

Думаем дальше… Я затребовал у стражи списки обозов и отрядов, проезжающих тогда по тракту в сторону границы. А так же записи обо всем, что случилось за последние три дня до пропажи. В один из этих дней твоя мать оказывала помощь кому-то из купеческого обоза, который выезжал из страны. Кто-то там поранился или заболел. Обоз сопровождало большое количество охраны. Значит, товар или груз был очень ценным. Что заявлено в обозе? Почти ничего. Охрана нужна была для того, что везли в страну, а не из нее. В страну завезли необыкновенной ценности и красоты шелковые и шерстяные ковры, которые сейчас лежат в моем хранилище. Этот обоз сопровождал посольство вот отсюда, и вез подарки. Очевидно, к ним потом присоединились купцы, которые тоже распродали у нас свой товар. Я знаю всех, кто составлял посольство в тот раз. Они были в том отряде, возвращались домой с охраной обоза. Ты похожа на свою мать. Ей тогда было… сестра на два года тебя старше, замуж…

— Тридцать четыре.

— Молодая, красивая, лекарка. Сестра тоже красавица?

— Ну…да.

— Хватило и матери. Узнали у кого-то кто это, где живут, выследили, подождали, пока выйдут из дому. Почему ты не пошла тогда с ними?

— Не помню. Может, зачем-то была нужна бабушке?

— Я поручил своему человеку узнать там все, что можно. Семьи там очень закрытые, своих женщин прячут. Но все равно слухи о необычном трофее должны были просочиться. Будем ждать вестей… где-то через месяц-два.

Я была просто ошарашена. Испытывала и благодарность к нему, и ужасный стыд. Даже слезы навернулись на глаза от понимания своей вины. Смахнула их ладонью, объяснила:

— Я почти забыла о них. И даже зная твои возможности, в голову не пришло попросить узнать что-нибудь, искать их…

— Ну, на тебя слишком много всего свалилось. И ты знаешь, что с ними все в порядке, потому не слишком волновалась…

Оставалось ждать. А пока у меня была цель — найти дом, тот самый.

Это становилось навязчивой идеей. Я собирала сведения о лесных сосновых массивах, о том, есть ли там жилые дома, кто ими владеет? Разбивала местность, прилегающую к столице, на участки. Продумывала очередность осмотра, расписывала. Согласовывала эти поездки с разными делами, требующими моего участия. Выдумала причину поисков — я ищу дом на природе, чтобы купить его для летнего проживания и выездов туда на отдых с приближенными. Влад был в курсе всех этих дел — больше-то поговорить на эту тему мне было не с кем.

Мы часто говорили об этом. А поскольку причина поисков была известна, то я заодно выясняла все про это. Например — какие имена Влад дал бы нашим детям? Остановились на Всемире и Заряне. Мальчик, владеющий всем миром и девочка, красивая, как заря.

Я внимательно следила за Владом, не напрягают ли его эти разговоры, но ничего такого не замечала. Он тоже обсуждал все с интересом, но один раз что-то такое… Тогда я вернулась с осмотра очередного дома, отпустила охрану и очень расстроенная пошла на доклад. Сидела в кресле, опустив руки и печально и устало рассказывала о том, что опять все не то — и лес, и дом не такой. А счастье, мол, было так близко… и подняла глаза на Влада. Что в них было? Во всем выражении его лица? Или показалось? Он задумался, слегка отвернувшись. Потом посмотрел на меня, улыбнулся и стал успокаивать, как всегда. Заговорил меня, заставил забыть, стер с моего лица озадаченное выражение… Принял решение.

Наступило лето. Начались летние открытые балы. Придумывался повод: расцвела сирень — женщины одевались во все оттенки сиреневого, розы — розового. Приближалась очередная ярмарка и купцы были из дальней страны — одевались так, чтобы хотя бы что-то в одежде напоминало о ней. И все в таком духе. Мне нравилось продумывать все эти мелочи, наверное, как и любой женщине. Эти балы были удобными. Если не пришел на них, не нужно было извиняться и оправдываться. Можно было опоздать или уйти раньше. Тот бал был тоже со своей изюминкой — нужно было придумать, как украсить одежду живыми цветами.

Мы с Милой придумали — легкое шелковое платье цвета сливок. Та самая золотистая сеточка с жемчугом на волосах, с уложенными в нее косами. Но вместо диадемы — венок из желто-белых роз. На моих черных волосах они смотрелись сказочно. А я выглядела лесной царевной. Влад с удовольствием рассматривал меня в непривычном украшении из цветов. Поцеловал руки, назвал своей королевой…

На бал мы немного опоздали. Вошли с улицы в широкие, распахнутые настежь из-за жары двери, двинулись к лестнице. Я осмотрелась, выглядывая знакомых, и увидела… Юраса. Он стоял вполоборота ко мне и что-то говорил молоденькой симпатичной девушке. Она что-то щебетала ему, положив на его грудь руку.

Наше появление заметили, шум стих, мужчины склонили головы, женщины присели. Юрас оглянулся, увидел нас… замер. Рядом с ним присела, улыбаясь нам, его девушка. Я оглядела ее, посмотрела на Юраса, подмигнула и показала большой палец, кивнув — одобряю. Девушка благодарно улыбалась мне. Он не шелохнулся, выражения его лица я не поняла. Я видела его первый раз после всего.

Мы с Владом прошли к лестнице, поднялись по ней, и я услышала от него: — А ты становишься жестокой.

Я запнулась… остановилась.

— Ты о чем…? Влад, я ощутила облегчение, что у него все хорошо, что он больше не выдумывает себе глупостей. Я давно простила ему все, почти забыла его. Я одобрила его выбор. Что здесь жестокого?

Я оглянулась на Юраса. Он уходил с бала, выходил в дверь. Девушка щебетала с кем-то другим.

В груди шевельнулось чувство вины. А Влад напряженно спросил: — Ты что, до сих пор думаешь, что безразлична ему? Ты в самом деле так думаешь или притворяешься?

Это его раздражение в разговоре со мной было таким непривычным, что я растерялась.

— Почему безразлична? Совсем нет. Там много чего было — азарт, обида за непривычный ему отказ, желание утереть нос друзьям — я была известна среди них. Очаровать и наказать меня потом — это же ясно. А что там еще могло быть? Он же… ты же все знаешь. Влад, что случилось? Какой смысл ревновать к нему? Мы с ним не видимся, я люблю тебя, — я впервые сказала об этом так просто и открыто. Влад обернулся ко мне, обнял.

— Прости меня. Правда — какой смысл? Нет смысла.

Мы пошли дальше. С бала ушли раньше обычного. Что-то изменилось между нами, совсем немного и так, что трудно даже было понять — что? Я и не понимала, но чувствовала это.

А потом я нашла! Уже почти потеряв надежду. Шел второй месяц лета, перевалил на вторую десятидневку. Мы с охраной в очередной раз подъезжали к чужим владениям, чтобы посмотреть дом. Лес был хвойным, с густым кустовым подлеском, веселым зеленым мхом под соснами, земляничными кустиками на полянах. Мох как раз зацвел почти невидимыми мелкими белыми цветочками, а земляника созрела — на нас пахнуло ягодным ароматом. А еще солнышко прогрело хвою, и тянуло живицей — как в детстве.

Мы выехали на поляну, на которой стоял дом — видно, что пустой, нежилой. И я сразу узнала эти окна — высокие, необычные, с тонким переплетом. Соскочила с коня и кинулась внутрь. Бежала через комнаты, открывая новые и новые двери — высокие, двойные. Наконец, вбежала в ту самую…

Отбежала к окнам и повернулась к дверям — я стояла так… Что-то перевернулось в груди, стало углом, уперлось в сердце… я ждала… Смотрела на дверь и сердце гулко заходилось от невыносимого ожидания… Глупая, ой глупая… Что со мной, чего я хотела? Чтобы так просто? Придется вытаскивать себя отсюда, уйти будет трудно, почти невозможно — здесь меня ожидало мое счастье.

Села прямо на пол и задумалась. И правда, я как с ума сошла — просто помешалась на всем этом. Что думает обо мне Влад? Я же веду себя, как человек ненормальный, одержимый. И что мне так срочно понадобились эти дети? Для Влада, все для него. Чтобы порадовать, успокоить. Но и то ощущение маленьких ручек, обнимавших мои ноги, дорогого стоило. Наверное, я просто созрела для материнства.

Вернувшись, я радостно рассказала Владу, что нашла дом и предложила завтра съездить его посмотреть. Просто посмотреть. Но завтра он не мог, никак не мог. Отложили на два дня. А на следующий день все пропало, рухнуло…

ГЛАВА 30

Я проснулась ранним утром — солнце только поднималось. Наверное, сказалось то чувство радостного ожидания, что переполняло меня весь вечер. Я вчера и так сдерживалась — поняла уже, как вела себя все это время. Но то, что я чувствовала, никуда не делось, вот и подкинуло меня… Влада рядом уже не было, и я удивилась — он не вставал так рано. Если не было срочных дел, он ждал когда я начну просыпаться, а потом я в полусне впитывала в себя его нежность. Сначала тоже сонно-ленивую, а потом…, я счастливо улыбнулась, умылась, оделась и вышла из покоев. Прошла по коридору к лестнице. Не доходя до нее, услышала снизу сердитый голос… Юраса:

— Так доложите и спросите. Я вас учить буду?

Я замерла на месте. Прислонилась к стене. Очевидно, Влад был где-то на первом этаже и к нему пошли туда. Вскоре послышался голос стражника:

— Правитель в книжном хранилище. Пройдите.

Прозвучали, отдаляясь, твердые мужские шаги. Я вернулась в свою комнату, села на кровать. Что это значит? Он скрыл приход Юраса, назначив встречу на раннее утро. Знал, что я люблю поспать. Значит, спрашивать в чем дело — бестолку. Я понимала, что у него могут быть тайны от меня, все-таки он правитель государства. Но не в этом случае. Здесь дело явно касалось меня.

В воздухе появились нечаянно призванные светляки. Я глядела на них, а в ушах звучали слова бабушки — «зарекись подслушивать, помни — зарекись». Сидела… думала — если бы я не отпустила их тогда к Велию — что было бы? Да ничего бы не изменилось, поплакала бы потом дольше и только. Если бы не подсмотрела за Юрасом, то влюбилась бы и скорее всего, оказалась бы опозорена и брошена. Так что мешает мне сейчас? И я решилась. Прости меня, бабушка, но я буду жить своим умом… Сидела и смотрела, слушала:

В книжном хранилище у окна стоял Влад. Юрас, очевидно, вскочив с кресла, договаривал: — … надежду? И оставить ТЕБЕ своих детей?!

— Не нарывайся, щенок, — усталым голосом начал Влад, постепенно доводя его до звериного рыка: — Ты не представляешь, чего мне стоит этот разговор… Я бы тебя растер, как грязь… уничтожил… держусь чудом — руки сводит… Но я не могу видеть, как она мечется, пытаясь найти выход там, где его нет! Когда она поймет, что с домом не прошло… ей нужны, необходимы эти дети! Если бы еще она их не видела…, - голос Влада стал мягче, и я перестала бояться, что моего бывшего командира сейчас убьют. Я никогда не видела своего мужа таким, не знала. Опасный, сильный… Человек, наделенный властью, почти безграничной властью… правитель.

— Она не доверяет Мастеру, — продолжал Влад, — мудрая девочка… Он говорит, что я должен сделать так, чтобы у нее появилась возможность выбрать — я или эти дети. Но даже ради них… сама она от меня не уйдет.

— Почему ты думаешь, что не уйдет? — набычился Юрас, — если я могу дать ей детей?

— После твоих подвигов? — зло хохотнул Влад, — ее отвернуло от тебя.

— Что ж ты тогда доверяешь мне после этого? Подлецу, лицемеру, развратнику? Доверяешь самое дорогое? — прошипел Юрас.

— Потому что очень подозреваю, что там было что-то не так…, - посерьезнел Влад и впервые посмотрел на Юраса спокойно и внимательно.

— Не так… совсем все не так! Если бы вы поссорились, просто размолвка… ты! Ты пошел бы за утешением к толстой крестьянской девке, воняющей коровьим навозом?! А мы не ссорились… она стала привыкать ко мне. Не убирала руку, когда я касался, улыбалась… Дарил ей разные мелочи — уже не отказывалась, принимала. Искала меня взглядом. С чего бы мне, скажи? С чего?! Какого…!!

Тошнило утром от отвращения к себе, понять не мог — что ж так паскудно мне? А вечером снова шел, как пьяный встречать к калитке… караульный потом рассказывал. Сам не заметил, как другая… Вдруг словно очнулся, увидел — в глазах потемнело. А она лезет ко мне. Это помню, вот сейчас хорошо помню — так накатило, что чуть не загрыз ее от похоти. Сейчас понимаю, что это на самом деле было, а тогда… утром будто ускользающий сон — не вспомнить, не поймать… Что это было?! Не я это… Мне говорили что я творю, а я не хотел верить. Ведун искал приворот — не нашел. Потом я наговорил Тарусу, а она слышала. Пытался объяснить сам себя, пробовал оправдать как-то то, что делаю, а значит — ее обвинить. Нарочно пошел на эти посиделки, первый раз в жизни пошел, чтобы понять — что со мной делается, нужны ли другие? Оказалось скучно, не нужно… тошно… Просидел под крепостью всю ночь. Думал, мучился, старался вспомнить — с чего началось, как, почему? Вспоминал то, что рассказывали… рвало желчью, выворачивало. А зашел утром — она увидела. Все, как назло… жить не хотелось…

— Сам не откажусь от нее, не смогу… знаю все про пару, но не смогу, — тихо и, казалось, спокойно проговорил Влад.

— А как же ТЫ это переживешь?! Я же…я же… Ты как вообще это представляешь? Мне что — насиловать ее? — Юрас рванул ворот рубахи, задохнулся.

— Заткнись! — прорычал, дернувшись, Влад, — если жить хочешь… Только ей решать. У нее должен быть этот проклятый выбор! Сумеешь оправдаться, захочет — дай ей этих детей. Сама решит с кем останется. Если со мной — воспитаю, как своих, да они и будут моими. Посажу на трон. Когда-нибудь расскажу ей про этот разговор, признаюсь… Может, простит.

— Нет. Аа-а… я же только сейчас понял — ты говоришь все это, а сам в душе надеешься, что я откажусь. Я это точно знаю, иначе просто быть не может! А если соглашусь… что ты уготовил мне потом? Я бы — убил! Но и зная это не откажусь. Все равно не жизнь!

— Найдешь нужные слова, простит — будешь с ней. Значит, ей просто кажется, что любит меня. Если нет — я старше ее на двадцать лет. Лет двадцать еще проживу не развалиной. Дед ушел в шестьдесят, отец — в шестьдесят два. Дождешься — назовешь своей. Сорок тебе будет, как мне сейчас.

Сама она никогда не придет к тебе и не попросит. И будет изводить себя, надеяться, мечтать, искать способы. Я пуст… привезли на днях одного человека… оттуда, где и не живут… Не знает меня, я лицо скрыл. Рассказал в подробностях — за что я наказан и что нет надежды в таких случаях. Только чудо… А она зовет в тот дом… Как я с ума не сошел — не знаю… Дай ей их и уйди. Жди. Не так это много. Я ждал больше — без надежды, без любви. Одна проклятая ответственность…

Юрас встал.

— Дашь знать, когда соберется туда. И не дай мне Силы когда-нибудь оказаться на твоем месте!

— А я думаю, что это они и постарались… Кто бы еще так с тобой? Зачем вот только? Есть мысли?

Юрас вышел. Влад сел в кресло, закинул назад голову, затих. Я долго ждала — он не двинулся, смотрел в потолок.

Легла на кровать, сжалась комочком, вытерла злые слезы… Вот так… решили, значит. За меня решили, дружно, вдвоем, как за глупого ребенка. Не поверил… Надо дать выбор МНЕ? Так это для них проще всего! А для меня? Как я буду жить после этого выбора, они подумали? Выбрать детей от другого — это измена. Он, наверное, простит, сам же это придумал. Я не смогу! Зачать с другим смогу — невелика премудрость, просто выпасть из жизни, уйти на малое время в мир снов. А вот в глаза Владу смотреть потом не смогу, смеяться, жизни радоваться… Вся жизнь после — с чувством вины! А отказаться от детей — это убить их еще до зачатия. Тех, что уже видела. Немыслимо… За что такая жестокость?! Только не плакать… не до этого, сейчас нужно думать…

Так… так… правильно было бы сейчас пойти и сказать, что опять подслушала и все знаю. Покричала бы, поругалась, и все осталось бы, как раньше. Хочется, как раньше, ой, как хо-очется… Что же мне мешает? Да не будет уже, как раньше. Сама не знаю почему, но знаю.

Теперь — из-за чего это все именно сейчас? Почему он не дал мне времени, которое я просила? Тоже понятно… Да, меня понесло с этим домом. Так скажи же, что зря — что там новый умник опять наговорил про его бездетность? Ненавижу!! О чем я? Ах, да — я бы успокоилась и остыла. Или нет? Дети… Я их видела — перед глазами стоят. Я уже любила их, сроднилась с ними, ждала их. И была уверена, что наша с Владом любовь сильней злой волшбы, что чудо случится! Он уже искупил свой детский грех, ему дали меня! Нам всего-то и нужно было — малое время!

Юрас… он точно нарывался. Одно это его "ты" правителю…То, что он рассказал, удивило, но не поразило меня. Нами вертят, рушат судьбы, даже убивают, как Велия… кто на этот раз? Ведуны, небесные Силы? Если это так, то я даже могу ответить на вопрос Влада — зачем? Чтобы мои будущие дети сели на трон государства, а не стали просто Стагмисовыми. Я сейчас не жалела, что так случилось, потому что это дало мне Влада.

Я даже где-то понимала их обоих и оправдывала. Они видели только один выход. А может он и был один, а моя вера в чудо — сопливая бабья дурь? А они правы? Может быть и такое. И эта возможность родить их от Юраса, дать им жизнь — единственная. Я сейчас уже допускала и ее.

Что-то рушилось во мне, страшная ответственность за жизнь не рожденных еще детей крушила, перерождала мою душу. Будущее материнство затмило собой любовь, страсть к мужчине, счастье быть рядом с ним… Что ж… я выбор сделала. Правильный или нет — неважно. Иначе я не могу.

Я встала, оделась, разговаривала потом с Милой, что-то ела. Пошла в книжное хранилище и сделала список с карты государства, подробно перерисовав нужный кусок.

Нашла в себе силы — зашла к Владу и напомнила, что тот пустой дом нужно купить и скорее. Сказала, что пока соберу постельное и нужные мелочи и перевезу завтра с утра туда. Он согласился, спокойный, уже все решивший. Я ушла в свои покои, отослала Милу и вдумчиво собиралась в дорогу. Собирала в большие сумы вещи.

Много простыней — пойдут потом на пеленки, ага… Хотелось и смеяться над собой и плакать. С трудом сдерживалась, чтобы не сорваться. Одеяла… Мою походную одежду и мужское исподнее — три смены. То, что носила на службе. Овчинный полушубок, сапоги, непромокаемая накидка, походная посуда. Вяленое мясо, крупа, соль, сухари — на первое время. Получался груз для двух вьючных лошадей. Добавила саблю и хороший нож. Легкий шатер. Он занимает совсем мало места… остановилась. Этого хватит.

Я уже привыкла к удобству, даже к роскоши. К теплой воде, пуховой перине, кремам и нарядам, к прислуге. А я же не только себя сейчас обрекаю на лишения, но и их, если видение не обман и дети будут — маленьких, беспомощных… Понимала это, жалела… И собиралась дальше. Просто не могу иначе.

В ту ночь я прощалась. Это была безумная ночь, полная нежности и отчаянья. Я горела с ним, сходила с ума, понимая — люблю больше жизни, но не больше, чем их… И быть рядом потом не смогу. Понял ли Влад, что со мной что-то не так? Наверное, просто решил, что я отзываюсь на его порывы. Он тоже прощался.

ГЛАВА 31

В поездке, как всегда, меня сопровождала охрана — пятеро стражников. Две вьючные лошади трусили сзади, сопровождая наш отряд. Влад провожать не вышел.

К дому подъехали в середине дня. Охрану сразу отпустила обживаться в небольшом отдельном домике. Вьючных лошадей расседлали, груз я попросила пока не разбирать — его свалили тут же. Ребята проверили дом, разрешили заходить. Попросила, чтобы зря не беспокоили. Нужно будет — позову сама. Вошла в дом, прошла в ту комнату, села ждать.

Ждала… Обводила взглядом запущенное жилище — мои следы на пыльном полу, немытые стекла окон. Тех мягких лавочек вдоль стен еще не стояло. Прикрыла глаза, вспоминая, как здесь было тогда, в моем видении. И… как распахиваются высокие половинки дверей. И топот маленьких ножек, и детское пыхтение. Круглые румяные мордашки с сияющими глазами и пухлые ручки, крепкие пальчики.

Они нужны мне…, а еще больше они нужны ему. Иначе остановил бы, не отпустил, не смог бы отдать, как обещал тогда. И я бы не смогла… в голову не пришло бы, но… уйду в сон, спрячусь от стыда, не буду помнить ничего. Знать бы еще точно, что сразу получится, потом еще раз — нет… никак.

Меня уже стало потряхивать, когда появился Юрас. Стоял молча в дверях и смотрел на меня. А я даже лица его отчетливо не видела — расплывалось все перед глазами, билось дурной кровью в виски. Только какой-то больной интерес сверлил мозг — а что он будет делать, если не соглашусь? Ждать, что он скажет или сделает, сил не было. Просто пошла к нему, спросила: — Где здесь кровать?

На его лице промелькнуло понимание и облегчение. Потянул меня за руку, повел куда-то. Кровать была… и постелено на ней чистое. Был так уверен или на всякий случай стелил? Он немного помолчал, ожидая чего-то, потом тихо спросил:

— Ты ничего не хочешь сказать?

— Нет, — мотнула головой.

— Ты… все знаешь, решилась? — еще тише.

— Да, знаю. Все знаю. Не оправдывайся.

— Ты… веришь? Я тогда говорил неправду… никогда так не думал…

Он тяжело вздохнул, с каким-то всхлипом, ступил ближе ко мне, легонько прислонил к себе. Я поежилась. У него дернулись руки, но голос звучал тверже:

— Понимаю, что я сейчас просто нужен и только поэтому ты здесь. Но если тебе совсем от меня тошно… тогда лучше не надо — я не переживу твоего отвращения. Ты хоть взгляни на меня, Даринка, просто глаза подними…

Я посмотрела — почти родное когда-то лицо, а на нем — боль, отчаянье. Серо-зеленые глаза с надеждой заглядывают в мои, просят… умоляют верить. Жизнью делился… заслонял собой в битве, но этого мало… мало.

— Не отталкивай меня, будь моей хоть один раз, только один, Даринка… Мне хватит, на все годы хватит. Дай мне силы их прожить. Только не покажи, что противен тебе, не прячь глаза, прошу тебя.

Ближе к вечеру он ушел. Как прошел мимо охраны, знали ли они — было не важно. За это время только один раз, услышав стук в дальнюю дверь, я крикнула: — Я хочу побыть одна! — Охрана больше не беспокоила.

Он давно любил меня и для него то, что должно было случиться между нами, было правильно и понятно — желанно. А для меня это было прыжком в пропасть. И после его слов уже невозможно было сделать, как хотела — уведя сознание за грань яви. Ничего хуже сделать не смогла бы.

Сжавшись и одеревенев, я позволила опустить себя на кровать. А он не спешил, понимая, что я чувствую. И постепенно, сквозь шум в ушах и грохот сердца, я стала слышать его и смогла понять то, что он говорит мне между осторожными, нежными поцелуями и касаниями. Он шептал о том, что почувствовал, когда увидел меня первый раз, о том, как сильно скучал, как часто вспоминал меня. Рассказывал о том, что с ним творится сейчас, что он не верит сам себе и сходит с ума от счастья, как немыслимо сильно он любит меня. Говорил о том, что будет ждать меня сколько нужно. Уговаривал, умолял уйти с ним, обещал… мечтал…

Снова и снова ласкал мой слух признаниями, ласковыми прозвищами. Казалось, хотел успеть высказать все то, что больше никогда не получится сказать. Говорил, шептал торопливо… я верила — нельзя было не поверить.

Верила тому, что говорил сейчас, а вместе с этим и тому, что услышала раньше. И начинала понимать, какое отчаянье чувствовал он тогда, не зная — кого винить за то, что происходило? Виня тогда за все только себя. Не зная до сих пор — зачем? За что? Как мой дед… страшно… И постепенно исконные женские чувства к несчастному, пострадавшему и не безразличному для меня человеку просыпались в душе.

Я уже сама осторожно прикоснулась к нему, стараясь утешить, заставить хотя бы на время забыть о его горе, к которому я была причастна. Погружала руки в мягкие темные волосы, проводила ими по красивому лицу. Непонятная гримаса, скривившая это лицо, сотворила ту самую ямочку на щеке. Я заглянула в его глаза и устрашилась, увидев там слезы. Что же я наделала? Ему станет еще хуже после всего этого. Острая необходимость утешить, загладить свою вину за то, что пришла сюда, росла во мне.

Он понимал это и соглашался на просто жалость или все же надеялся на что-то? Потому что должен был понять, что сейчас уже дело не только в расчете на зачатие. Понять, что я как-то отозвалась на его слова, откликнулась… сочувствием, сожалением, благодарностью за любовь. Я не горела, как с Владом, а грелась, как у ласкового огня. И сейчас чувствовала вину не перед Владом, а перед ним, потому что не любовь, которой он так хотел, а пронзительная жалость переполняла меня.

— Бери. Забирай. Обоих — мальчика и девочку… Моих детей… наших… Что с нами сделали, зачем? — стонал он сдавленным голосом, замирая, и снова тянулся ко мне, ненасытный и нетерпеливый. Что же я наделала…?

Я сама прекратила это, когда стемнело. Не смотрела, как он молча одевается, как уходит. Вытерла слезы. Привела себя в порядок, залечив следы его поцелуев на теле. Переплела косы, спрятала в платок. Немного еще посидела на кровати, тяжело опустив руки, собираясь с силами. Не хотелось никуда идти, что-то делать… говорить… Пусто было в душе. Казалось даже, что там звенело от пустоты. Неправильно было все — то, что я делала раньше, что сделала сейчас. Потому что не было довольных и счастливых от этого — я всех сделала несчастными. Натворила… Хотелось лечь опять, спрятаться, зарыться и не встать вовеки. Но это пройдет… должно. И я когда-нибудь вернусь сюда… летом.

Вышла, забрала еду и отправила ребят отдыхать. Заставила себя поесть. Невыносимо тянуло в ту комнату — взглянуть, удостовериться еще раз, что она действительно есть, оправдать себя этим.

Не пошла, нужно было делать то, что задумала. А я никак не могла решиться, сидела, вздрагивала от каждого звука, прислушивалась до боли в голове, надеялась… ждала. А время шло — ночь подходила ко второй своей половине. Время самого глубокого сна для любого человека. Моя охрана крепко спит в сторожке, а тот, что в дозоре… я надеюсь, что Влад не накажет его слишком сильно. Светляки показали, что не спят два стражника. Один обходит вокруг дома, второй охраняет дорогу дальше — при въезде на поляну. Кто-то даже затаился в кустах по ту сторону дома, напротив входа, и не один — тайная служба? Тогда про Юраса знали… но это было уже не важно.

Осторожно выбралась из окна, сразу прилегла на траву, быстро проползла до кустов. За ними незаметно пробралась в конюшню — ее поставили далековато от дома. Плотно прикрыла за собой высокую воротину. Почти на ощупь оседлала своего коня, вьючных — в маленькое оконце тускло пробивался мягкий лунный свет. Легко закинула тяжеленные сумы, увязала. Телесная сила никуда не делась — дедов дар работал на меня. Поправила привычную воинскую одежду, закрепила оружие, чтоб ни звякнуло. Осмотрелась со светляками и по очереди вывела свой табун в лес, завернув тканью морды. Тихо тронула поводья, поехала шагом.

Впереди летели мои сторожа. Далеко объехала стражника, тайную засаду в кустах, выехала на дорогу. Двигалась в сторону моего бывшего поселения. Хотела сбить с толку тех, кто будет меня искать. Хотя сейчас уже и не знала — будут ли?

Уже утром, объезжая какой-то поселок, наткнулась на косарей — нечаянно выехала на поляну. Они как раз разбирали с подводы косы и меня увидели. Как я так задумалась, как не заметила? На глаза людям я собиралась показаться дальше, ближе к тракту, чтобы сомнений, куда я еду, не осталось. Ну, да и так сойдет. Повернула и скрылась в лесу. Теперь нужно все делать быстро.

Отъехала подальше, нашла лесной ручей и соскочила с коня. Достала из сумы все, что было нужно. Уселась у воды и нечаянно засмотрелась, замерла — хорошо было вокруг. Попискивали птицы, над головой колыхались кроны деревьев, булькал и журчал ручей у ног. Это тихое бульканье успокаивало, завораживало… Потянуло на сон — всю ночь не спала. Поднялась на ноги, зачерпнула пригоршню холодной воды, плеснула в лицо — нужно делать что задумала, а не спать.

Ножом обрезала косы коротко, по-мужски. Там, куда я еду, все равно некогда будет с ними возиться. Выгребла из баночки и нанесла на волосы, брови и ресницы белесый состав. Скоро они стали светлыми, почти белыми. Ежась от холодной воды, хорошенько промыла все это в ручье. Посмотрелась в зеркальце, не терпелось узнать, что получилось — светлые ресницы и брови сильно изменили лицо. Глаза казались меньше, лоб почти без бровей — выше. Не уродство и не странный облик. Просто не такой приметный. В глаза залила капли. Скоро синяя радужка полиняла, стала серо-голубой. Этого хватит на неделю. Перекусила, собралась и поехала дальше.

По большой дуге обошла столицу и взяла нужное направление. Ехала по тракту, съезжая с него, если появлялись встречные, или догоняли более быстрые всадники. Пока в этой стороне меня не искали. Ехала весь день, не гнала. И все равно к вечеру устала так, что пошатнулась, соскочив с коня. Для ночевки выбрала место в лесу, углубившись в него и поставив шатер. За ним развела маленький костерок, согрела воду, чтобы попить горячего и помыться… сожгла свои косы. Потушив огонь и улегшись в шатре, установила сторожки из своих светляков и попыталась уснуть и не думать ни о чем. Я надеялась на усталость. Не получилось.

Лежала и думала. Мне нужно было это время вдали от него — пережить стыд, просто свыкнуться с тем, что случилось, подумать про то, что будет дальше. Сейчас многое виделось иначе… Если бы мы с ним действовали сообща, я бы нашла другое решение. Помирилась бы с Юрасом. Не сразу, но выпросила бы его семя, разрешив видеться потом с детьми, как дяде, когда захочет. Избежала бы того, что сделало его сейчас совсем несчастным… всех нас. Уговорила бы устраивать свою жизнь, а не ждать меня, проживая ее в бессмысленном ожидании. Не сразу, но я знаю, что у меня получилось бы это.

Я бы не сорвалась туда в страхе, что дети не появятся, а дала бы себе время остыть, опомниться после того их разговора. Не совершила бы ошибку сама и постаралась бы объяснить им, как они не правы. Опять твердо верила бы, что наша любовь сильнее злых чар и заставила бы верить его.

И он не приехал за мной… ни днем, ни вечером, ни когда наступила ночь. А я ждала. Сначала — что остановит и не пустит. Потом — что догонит и вернет, дальше — что ворвется туда и не отдаст меня, не сможет, как обещал тогда. После всего — что появится и найдет нужные слова, заполнит ту пустоту в душе. Но нет…

Не смог простить, что не сдержала своего обещания быть верной женой? Скорее всего, так и есть — я и сама себя простить не могу. А может, понял, что переоценил себя, и не сможет принять меня после другого, как бы ни были нужны ему наследники.

И становилось по-настоящему страшно — неужели в той комнате мог быть не он? Я все сделала для этого… чтобы возвращаться было некуда. Мотала головой, не хотела больше думать — похоже, думать у меня вообще получается плохо. Как и жить своим умом.

ГЛАВА 32

Потихоньку укладывалась вся эта каша в моей голове, я успокаивалась, смирялась. Этому помогали дорожные тяготы — отвлекали и утомляли. Тяжело было из-за духоты, остальное было знакомо, хотя тоже непросто. Нужно было заботиться не только о себе, но и о нескольких лошадях. Искать укромное место для ночевок, обустраиваться, кормить, поить свой табун, да много чего… Но я уже потихоньку привыкала к трудностям поездки в одиночку. Не шарахалась, если навстречу попадались обозные или конные. Моего лица все равно не было видно.

Стояла жара, тракт был выбит в пыль и многие всадники мчались, прикрыв лицо куском тонкого полотна, оставив на виду только воспаленные глаза. Я делала так же. По дороге, в одном из селений прикупила еще одну лошадь, в другом нагрузила ее нужными мне припасами — крупами, простой одеждой, мукой, еще чем-то, о чем вспомнилось в дороге.

Вооруженный юноша, одетый в воинскую справу, доставляющий груз для отряда стражников, стоящего на Болотах, не вызывал ни у кого особого интереса. Лицо я прикрывала, грудь утянула полотном, говорить старалась низким голосом. Да он и так осип от пыли и усталости.

Я продвигалась к своей цели несколько дней. Вдали уже виднелись вершины гор. Далековато еще… На следующий день мне придется думать, как обойти стражу при входе на болота. Узнать где стоит застава, как несут службу дозоры? Где находятся проходы, и в которых из них оставили сторожки? Со всем этим помогут мои светляки. А мне нужно просто найти надежное место, укрыться там и наблюдать.

Пока добиралась сюда, боролась с желанием сделать все иначе, чем задумала раньше — хотелось зайти в лес и обосноваться там, найдя нежилую избушку. Такие ставились на дальних покосах, в богатых охотничьих угодьях, в больших липовых рощах. Но там со временем меня точно увидит кто-то из местных — охотники, грибники, косари или бортники. И мне нужны были помощники. Были кое-какие мысли…

Еще через пару дней я сидела на большом плоском валуне, осматривая широкий простор Болот. Здесь было безопасно для меня — от ведунов, от стражников. Этот проход открывался в сторону гор и нашей стражей не охранялся. За спиной на полянке, привязанные к дереву, стояли лошади.

Болото простиралось передо мной ничем не примечательное — такое, как и везде. Далеко вдаль уходила вода омутов, кое-где испятнанная кочками, островками и корявыми уродливыми соснами. Порой слабый ветерок доносил едкий запах пряной травы, а иногда — тухлого болота. Видно было, как в особо глубоких местах воду, стоящую поверху, изредка прорывали бульбы болотной вони. Ее сносило в сторону. Я растянулась на камне и вспоминала, что бабушка рассказывала про нужное мне дело.

Мне надо было подождать, пока на глаза попадется любая болотная живность и попросить ее позвать лесного Деда. Нужно найти такие слова, чтобы заставить его выслушать меня. Пообещать за помощь что-то такое, что будет ему нужно и что я и правда — смогу выполнить. Если получится подружиться, то не будет друга вернее, чем он. Нечисть — не люди, они умеют быть благодарными всегда.

У бабушки получилось, и она часто ходила в лес советоваться. Ей рассказали, что маму увез человек, любящий ее. Она и не думала, что он увезет дочку так далеко, ждала, что сегодня-завтра приедут, свататься станет… Потому и не кинулась на другой день за подмогой.

Я сидела на камне и ждала. Долго это было и скучно. Высоко в выбеленном жарой небе парила какая-то большая птица, вокруг же было тихо и пусто. Все скрылось от палящего солнца, спряталось до конца дня. Вечером раскатисто заворкают лягушки, налетят комары, засвищет в лесу, запоет перед наступлением темноты… А сейчас все расслабилось от дурной жары, погрузилось в сонное оцепенение. Как и я. Уже пропал мой первый страх перед чудищами, живущими где-то тут, на болоте, ушла боязнь быть обнаруженной стражей… Третий день я приходила на этот камень. Ночевать отъезжала, как только солнце скатывалось к верхушкам дальнего леса.

Утром опять садилась на валун.

Трава у подножья камня шевельнулась, на меня уставились глазки-бусинки — ящерка. Наконец-то… Замерев, стараясь шевелить одними губами, я шепнула:

— Позови лесного Деда, маленькая. Я дам тебе размоченного сухарика, если ты его ешь, конечно. Разговор серьезный, я приду завтра на рассвете, буду ждать. Позови его, будь добра, мне очень нужно. Передай, что ему — тоже.

Утром, подъезжая к валуну, увидела сидящего на нем паренька. Лет шестнадцати, светленького, невысокого. Лицо простое, с курносым носом, светлыми глазами. Слишком молодой. Не он. Поздоровалась, попросила и его позвать лесного Деда.

— А на кой ляд он тебе сдался? — неожиданно грубо ответили мне, — что ты вообще тут шарахаешься? Приведешь еще за собой кого не нужно… Кто такая?

— Я б ему рассказала, потом долго будет повторять. Ладно, спускайся, или я к тебе? Ну, слушай…

И я рассказала, что ушла из дому из-за того, что не сложилось у меня там. Что ведунья и хочу попробовать разобраться в том, что здесь, на Болотах, творится и если смогу, то помочь. Я не хотела, чтобы гибли воины стражи и жители Болот. Обязательно есть способ наладить мирную жизнь, и я хочу найти его для них.

— И еще одно я должна сказать. Но смогу открыться только самому хозяину леса и болот. Позови его, будь добр. Это правда — важно.

Паренек думал, кусал травинку, смотрел в небо.

— Ну… говори тогда. Я это. И хватит таращиться! Я хозяин леса и болот, лесной Дед. А что молодой, так поздний я у бати. Он помер не так давно… Другие сыны давно пристроены.

— Прости. Не подумала. Я ждала, что кто-то большой… страшный.

— Ну-ну, страшных тут навалом, только попроси. Так о чем речь пойдет, говори уже, не жуй сопли.

Ох-х… Пришлось, осторожно подбирая слова, рассказать о пробудившейся крови древних королей, о той силе, которой меня наделили. И что не нужна она мне особо, но использовать ее на то, чтобы помочь им и за это получить дом и пристанище, я бы попробовала. Паренек смотрел уже с интересом, ерзал на месте.

— Королева, значит… ага… ну-ну. А чем докажешь?

— Я не королева, — объясняла терпеливо, — просто хранитель королевской крови. Вот мои дети — те будут королями.

— Ждем мы тут, давно уже… Было такое пророчество — придет Королева, сильная и красивая, добрая и умная и под свое крыло возьмет все живое и сбережет, и спасет, и мир настанет на Болотах, и горы откроются. Да только какая из тебя Королева? — хмыкнул он с издевкой, — сила, красота… где они? Тебе самой жить негде — по болотам шатаешься, как ты нам поможешь? Докажи сначала, что ты это, а там смотреть будем.

Я пригорюнилась. Оно и в самом деле… Попыталась доказать — рассказала, как меняюсь, когда опасность чувствую, как глаза синим огнем горят и волосы рвутся на свободу. Как слушались меня тогда — свои и чужие… Парень смотрел с сомнением, цыкал слюной. А я ерошила короткие волосы, моргала белесыми ресницами и понимала, что придется уходить искать охотничий домишко в лесу. Не получится у меня ничего. Живой бы отсюда уйти, просто унести ноги…

Вдруг валун дрогнул, забурлило болото, закачалась тонкая пленка чистой воды, смешалась с бурой жижей. Забулькала, дохнула тухлой вонью. Плеснула, выпуская то самое — огромное, страшное, лохматое, зубастое. Со спины, со стороны леса, тоже завоняло противно, хрипнуло протяжно: — А-а-а… Я ответила истошным воплем: — А-а-а…!! — подхватилась, руки сами вскинулись, синим светом зажглись глаза, перед ними метнулись длинные черные пряди.

— С-стоять! Стоять, я сказала, — отступала я, оглядываясь. То, страшное, замерло, как и паренек. Я проворно отступала в сторону леса, обходя замершее чудище. Дрожащими руками отвязывала трясущегося коня. Вскочила в седло, рванула в лес. Стала что-то соображать, только когда увидела знакомую полянку, где ночевала уже две ночи. Остановилась. Вытерла пот со лба слабой рукой. Дернула за откуда-то взявшиеся волосы, сползла с коня. Опустилась на траву — ноги плохо держали.

Откуда что взялось? Как они выросли за миг? Но вот же… И что теперь делать, куда податься? Там и правда — страшно. И чудища, твари эти, точно имеются. Меня передернуло от отвращения и страха. Из пасти смердит как у них, гадство.

Сидела, решая — куда же теперь пойти? И вдруг до меня дошло, что это же они стоят там и с места сдвинуться не могут. А как долго? Или вообще — навсегда? Ну, чудища — и ладно, но паренек… Возвращаться так не хотелось… Держа коня в поводу, пошла тихонько обратно. Хоть время прийти в себя будет. Шла долгонько, в конце — почти на цыпочках. Выглянула из-за дерева. Стоят, как и стояли. Немного полегчало, оглянулась вокруг — нет ли других?

Подошла к парнишке, сказала, оправдываясь:

— Сам виноват. Это же ты их позвал? Я теперь не знаю, что мне делать. Если бы сразу — я бы сказала, чтобы ушли куда-нибудь или срок назначила, а теперь? Сколько вы так стоять тут будете? Я же только со страху такое могу. Предупредила же, как человека, а ты… проверять вздумал?

Паренек стоял на траве и смотрел в сторону болота. Замер, как велено было. Я заплакала. Что-то навалилось такое из-за чего не их, а себя жалко стало.

Переплакала, посидела еще. Решила, что нужно его доставить к себе на полянку, пусть посидит в моем шатре. Все ж защита. Там хоть водой поить буду, чтоб не умер от жажды. А может, на закате его и попустит. Ничего я не знала о своих способностях, ничегошеньки… Подошла, взяла его подмышки, потянула на себя, потащила. Парнишка был щуплый и для меня не тяжелый, дотащила его до коня. А как на седло взвалить? Неудобно же… Злилась на себя, а пнула в спину его: — Да вставай ты уже…

Он вздрогнул, стал подниматься. Я дернулась в сторону. Не успела. Он схватил за руку, мокро чмокнул ее, озадаченно протянул:

— Всамделе Королева… И чего ты хотела? Что тебе нужно — дом? Будет тебе дом. Где ты хочешь? На островах, в лесу? Говори. Только маруссов отпусти. Они тихие, тебя не тронут.

Я села на траву и тихо рассмеялась от облегчения. Дошла. Получилось.

Дом мне поставили за седьмицу. Рубленый из бревен, такой, как я попросила. Из одной большой горницы и маленькой спаленки, с входными сенями — как у нас в лесу был. На большом каменистом острове росли высокие строевые сосны, которые и пошли на постройку. Ближе к болотистому краю острова они мельчали и переходили в полусухие корявые кривули с желтоватой хвоей.

Бревна таскали на полянку те самые маруссы — совершенно безобидные, жрущие траву и ягоды создания. Огромные широкие жвачные зубы, почти постоянно находящиеся на виду, впечатляли, но уже не пугали. А клали венцы, конопатили их мхом и накрывали крышу дранкой крепкие приземистые мужики, бородатые и молчаливые. Командовал всем Дед. Так его принято было называть, я и называла.

Он же, когда потрясение от почти сбывшегося пророчества попустило, присмотрелся… очевидно, больше ничего королевского во мне так и не нашел и стал звать Даркой. Мне не то, чтобы нравилось, но точно было проще и короче. Мужики, что ставили дом, были не местные, а пришли с предгорья.

Селения, стоящие там, существовали наособицу. Их жители ни к какому государству себя не причисляли и никуда не высовывались. Дальше в горы тоже жили люди. Тех называли горными. С болотными они поддерживали хорошие отношения и не враждовали. Даже пускали в пещеры с теплыми источниками — лечить кости и суставы, вымученные болотом.

Я ожидала, что встречу здесь страшных чудовищ и нежить, опасную и поддающуюся только моему перепуганному внушению. Что справлюсь с ними, почему-то не сомневалась. Но из страшного увидела только местных животин — маруссов, послушных и сильных, да здоровенных змей. Те вырастали такими огромными, что легко могли бы заглотить взрослого человека. Граненые головы иногда поднимались из болотной воды, прогоняя волны по поверхности. Умные, страшные глаза с вертикальным зрачком всматривались, отыскивая еду или просто любопытствуя. Они тоже не были опасны для меня, а вот страшны — были. К этим пришлось долго привыкать.

ГЛАВА 33

Дед почти не покидал мою полянку возле родника. Что-то пояснял мужикам, подсоблял, помогал мне с готовкой на костре, таскал дрова. Мы много говорили с ним, больше было не с кем. Был он немного грубоватым и не сдержанным на язык, но ничего обидного для себя я никогда больше не слышала.

Понимала уже, что весь облик его обманчив и под личиной худощавого паренька скрывалось существо зрелое и умное, если не мудрое. Он уже много лет жил на этих Болотах и сколько проживет еще — не знал ни он сам, ни кто другой. Как сложится — бывало, что и сотнями лет держали они местный лес и болота под своей рукой.

Детей приживали от наших женщин. Потом сыновей, когда те выходили из совсем малого возраста, забирали к себе. Не называли себя людьми, но и нелюдями не были. Были живыми и теплыми. Жил Дед в легком шалашике, да и то — по ранней человеческой привычке иметь крышу над головой. Не брал его ни холод, ни жара, ни болезни. Есть мог и сырое — мясо, рыбу, ягоды. Но мои творения на костре оценил, и каждый вечер мы с ним сидели у огня, прихлебывая супчик или попивая травяной чай. Строители к вечеру исчезали куда-то. Дед говорил, что домой.

Когда начала обживать новый дом, он прислал мне помощницу — молчаливую хорошенькую девочку с зеленоватыми волосами. Тоже живую и теплую, просто лесную. Она должна была помогать с уборкой и стиркой когда в этом будет необходимость. Ее пока не было. Я отпустила Марочку. Позову, когда уже тяжело будет справляться самой.

Через некоторое время я поняла, что тяжела. Не пришли вовремя женские дни, потом начало подташнивать по утрам. Про все это я знала почти с детства. И что делать, тоже знала. Травки нужные заваривать от тошноты, не вставать утром натощак, хоть кружку воды выпить, не вставая с кровати. Ела, что хотелось. А хотелось мяса. Мне приносили его то сам Дед, то кто из лесных.

Когда обустроилась в доме, захотелось посмотреть окрестности, познакомиться с родными Марочки, которая часто приходила ко мне. Между большими островами, обходя глубокие топи, по кочкам были проложены гати из дерева. А со своего я выбиралась, как и Марочка, сидя на плече у Деда. Он показал мне, каким его видят люди — не приведи Силы увидеть во сне. Он думал, а я соглашалась, что сделано это было, чтобы привязать Дедов к месту службы, так сказать. Не дать уйти к бабам в теплые избы на зиму. А находили они себе женщин летом в лесах, очаровывали и охмуряли сборщиц ягод и грибов. Когда деды хотели, бабы видели их, как я — мужчинами.

Я побывала в лесных селеньях — на больших островах и в лесах со стороны гор. Пожила немного в небольшой и дружной семье своей помощницы. Близко сошлась с ее мамой, услышала много полезного для себя. У них были свои лекари, от них я узнавала о болотных травах и снадобьях из них, что-то сама подсказала из бабушкиного. Меня успокоили на счет лихоманки, живущей в болотах — не продумав вначале всего о том, где будет стоять дом, я потом испугалась. Оказалось, что Дед гоняет ее с острова. Меня не особо донимали болотные испарения — ветер в основном дул с предгорий, а мой небольшой остров стоял ближе к ним.

Еще когда строился дом, как-то вечером мы разговорились с Дедом о том, что он такое и зачем я им нужна. Еще я хотела знать все о стычках со стражей. Почему они происходили, что делили между собой и не могли поделить болотные жители и люди?

Сейчас, до холодов, на болотах было время затишья. Даже змей я видела редко. Насмотревшись на меня вначале, они почти не появлялись возле острова. Полно было еды, тепло и сыро. Но вот скоро должна была начинаться подготовка к зиме. И многим из живущих на болоте животин придется выйти на сушу. Не на острова, а в леса, на поляны и поля, где росли особые травы и грибы. Чтобы впасть в спячку на всю зиму в теплых пещерках под каменистыми островами, нужна была еда не мясная, а растительная — особая. Эти травы убивали все вредное в их кишках и желудках, готовили к спячке, не давали чувствовать зимний голод. Испокон веков выходили маруссы и другая живность — поменьше, выползали чудовищные громадные змеи из болот и расходились, расползались, разыскивая нужные травы.

Но постепенно эти места стали обживать люди и сейчас почти совсем оттеснили моих чудищ от нужных им растений. И в осень, когда холодало и начинались дожди, а засыпающие травы получали особую силу, выходили из болот полчища жаждущей пожевать травки живности.

Шли на смерть, убивали сами, прорываясь на поляны и степные островки за лесом.

Выход виделся мне легким и простым — договориться. Просто не выходить людям в эти дни за пределы своих поселений. Пусть хотя бы седьмицу окрестности принадлежат живности.

Но просто все не было. Дед выйти к стражникам не мог — мужики видели его здоровенным страшилищем.

Почему бы не попросить договориться с людьми жителей предгорья, они же выглядели, как обычные люди, разве что чуть другие? Но вот беда — они не знали говора новых поселенцев, а те, увидев сильно заросших мужиков, тут же кидались на них с оружием. Выхода из предгорий к человеческим поселениям не было — пара-тройка сложных проходов в камнях и зарослях, через один из которых провели меня светляки. Вот и не наладились связи между непохожими друг на друга соседями.

Опять же — чего проще? Выйти сейчас мне, рассказать стражникам, что происходит, объяснить, пусть согласуют все с властями, договорятся о сроках… А уж если скажу кто я, то и вовсе проблем не будет. Приедет Влад, заберет меня… Я клала ладонь на плоский еще живот… думала. Что делать мне здесь зимой, когда замерзает даже середина болота, дуют холодные ветры с гор и кроме Деда и Марочки, на моем острове нет больше никого, чтобы просто поговорить?

Я сейчас уже понимала, что ему могло что-то помешать тогда приехать за мной. Понимала, что поступила, как бабушка, и меня сейчас больше мучило чувство вины, чем стыд и обида. Помнила о нем всегда и то улыбалась, то плакала. Настроение менялось сто раз на дню, быстро и странно — виновато было мое нынешнее состояние. Боялась, не была уверена, что Влад меня простит, а уж что не забудет про все, это точно — дети не дадут. Не могла решиться ни на что, пока не могла.

Мы с Дедом изучали мои способности. Я научилась, не нервничая и не ужасаясь, подчинять себе живность. Комары дороги не знали на наш остров. Он оказался сильным ведуном, учил меня многим нужным вещам, и когда я попросила показать, как видеть в воде — тоже стал учить. Принимая бабушкин дар, я тогда, проснувшись на минуту, видела дождевую воду, стекающую по оконному стеклу. Поэтому была надежда, что у меня получится видеть в ней.

А время шло, скоро подойдет подкрепление на заставу к страже, ведуны станут обновлять амулеты в проходах, сторожки. А живность почует потребность готовиться к зимнему сну. И опять прольется кровь… человеческая и звериная. Нужно было что-то решать. И я решилась.

Вышла вечером на берег, склонилась к темной болотной воде, опустила в нее руки, прошептала нужные слова, стала ждать, замирая сердцем. Вода перестала отражать небо, стала совсем не прозрачной. Я представила любимое лицо Влада. С улыбкой ждала его появления в воде. Я решилась хотя бы поговорить с ним. Прогонит — уйду, но тогда уже точно знать буду, что не простил… не смог. Завтра выйду к страже, пусть зовут. А сейчас хоть одним глазком взглянуть… взглянула…

В той самой комнате для завтраков Влад стоял лицом ко мне, прижимая к себе женщину. Вернее, незамужнюю девицу, судя по длинным черным косам, спускающимся до колен вдоль спины. Она обхватила его за шею, прислонившись лицом к груди. Он одной рукой обнимал за тонкий стан, другой гладил по спине, по косам. И его улыбка… Он улыбался так тепло и светло, так мечтательно и нежно, как, я думала, что улыбается только мне. Выдохнул легко, отстранил ее слегка от себя, чуть повернул голову, улыбаясь, наклоняясь к ее лицу, потянулся… сейчас поцелует… Ударила рукой по воде, закричала раненым зверем, завыла от горя, не соображая ничего, только чувствуя… Мороз прошел по коже, сжались мышцы живота…что я делаю? Опомнилась, прижала ладони, прислушиваясь со страхом — болело. Болело в животе и в душе — рвало на части, убивало… Позвала мысленно Деда и осела на бережок…

Детей я не потеряла, но испугалась сильно — они теперь все, что есть у меня. Дед ругал, носился со мной, как с писаной торбой. Притянул на плече лекарку с лесного поселения, не отходили от меня вдвоем. И мне стало легче, отлежала несколько дней и встала. Нельзя ни болеть, ни страдать — плохо для детей. И боль в душе пройдет потихоньку, всегда проходит. Тем более, когда винить некого, кроме себя…

Упиваясь обидой, обвиняя в непонимании и горя желанием наказать, я совсем упустила из виду то, что он может чувствовать то же. Я предала мужа и сейчас получала по заслугам. Потому что он точно надеялся, что я откажусь от той возможности выбора, что не смогу с другим. Что нет ничего и никого важнее для меня, чем он, даже дети, а я… И нет мне прощения за это, вот и заняла мое место другая — чище, лучше… иначе не смотрел бы он на нее такими глазами, не тянулся бы так… Дороги назад не было.

Нужно думать что-то об этой осени, что-то решать. Уже золотился лист на деревьях, леса в предгорьях желтели всплошную, кое-где полыхая красным. Скоро упадут первые заморозки, и живность посунет на сушу. Заставить их остаться на болотах я смогу, но тогда зиму они не переживут. Думала сейчас только об этом. Сейчас мой дом здесь и нужно установить мир в нем — для будущих детей, для их безопасности. Жить для них, раз свою жизнь я загубила.

Решение нашли вместе с Дедом.

В один из дней большая змеюка проползла по краю болота со стороны предгорий, влезла в проход и просунулась через него в запретные леса. Светляки вывели ее к заставе. Мы долго ждали, пока один из стражей станет доступен и не виден своим. Потом рывок… и спеленатый змеиным телом воин сунется в нашу сторону. Опасность была только в том, чтобы сердце парня выдержало такой страх.

Говорила с ним сама, под личиной мужика с бородой, говорила басом — дед был сильным ведуном. Объяснила что к чему, добилась того, что он пришел в себя, даже спорил. Кричали друг на друга:

— Да ты, мужик, с ума выжил! Они годами жрали нас, мои товарищи сгинули тут, и ты хочешь, чтобы я поверил? Чтобы других уговорил выпустить смерть с болот?

— И ты сгинешь, и еще тьма других, если разом не прекратить это. Я не прошу вас стать для них кормом. Скройтесь на время, спрячьтесь… следите. И сами увидите, что траву они жрут! Траву!

Договорились все же… он обещал доложить обо всем начальству. Обсудили вместе, как сделать лучше, сошлись-таки на моем предложении. Глаза воину завязали, и змея доставила его за проход.

Потом мы поняли, что там решили попробовать поверить. Они тоже устали считать свои жертвы. После первых заморозков я вместе со светляками смотрела, как по проходам сунет моя болотная живность, ползут гады. Стражники и ведуны следили, отступив, но находясь в полной боевой готовности. Не доверяли полностью, готовы были вступить в бой, если что. Но этой осенью никто не погиб. Ни один воин, ни одна зверушка.

ГЛАВА 34

Прошла осень, пришла зима. Я провела ее в селении в предгорьях. Подружилась там с жителями, уже неплохо понимая их язык — он не так уж сильно отличался от нашего. Помогала лекарям, чем могла, сама училась у них. Купалась в теплых источниках в глубине пещер, пряла вместе с женщинами, подрубала края пеленок, чтобы не грубо, сооружала теплые карманы из мягкой валяной шерсти. Мастерила маленькие одеяла из больших, которые привезла с собой. Набивала плотно матрасики для колыбели мягкой сухой травой, смотрела, как искусно вырезали из дерева эти колыбели для моих детей. Показывала хозяевам новые узоры в вышивании, делилась способами приготовления мяса и рыбы.

Эту зиму я не скучала. Некогда было. Когда стало много свободного времени, а я часто проводила его в купальнях, решилась посмотреть еще и на Юраса. Где он, что с ним сейчас? Все же я переживала за него, сочувствовала, вину свою знала. С ним все было хорошо — жив, на вид здоров, нес службу, служил в страже, как и раньше.

К весне я уже ходила переваливаясь, как уточка, замирая, прислушиваясь с улыбкой, когда они толкались и ворочались внутри. Сердце сладко сжималось, и я ни о чем уже не жалела. Никто больше не был нужен, только они. Живот был большой, и я соорудила ему поддержку из полотна. Болела спина, я боль не снимала. Нужно знать, что со мной происходит, а эта боль нормальная, обычная.

Пришел срок и дети попросились в мир. Рожала легко, все же двое деток не дали вырасти друг другу слишком крупными. Первым родился Всемир. Потом, совсем легко — Зарочка. Женщины обмыли их в теплой воде, обрабатывали обрезанную пуповину, укутали в пеленки, подкладывая мягчайший сухой мох под попки. К вечеру стало подходить молоко. Все было хорошо, и после родов я поднялась быстро.

В середине последнего весеннего оборота луны перебралась с детьми в свой дом на остров. Вместе со мной жила Марочка, чуть вытянувшаяся за этот год. Помогала стирать пеленки, смотрела за малыми, пока я скакала по поляне с саблей. Мне нужно было привести в порядок тело после своей тягости. И плаванье в целебной воде пещер, танец с саблей, езда на лошадях шли мне на пользу.

Молока доставало, хотя детвора высасывали меня начисто. Хоть и ела, сколько влезало, и пила отвары и настои, молоко только-только наливало грудь до кормления. Я худела, в маленьком зеркальце, что подарили мне, видела, что стала выглядеть старше, взрослее.

Маленькие радовали, грели виноватую душу, придавали другой смысл и направление всей моей жизни в будущем. И трезвое осознание того, что сотворила это своими руками, тоже вразумляло. А чего я хотела, что век ждать будет? Верную да честную может и ждали бы, да и то… это же мужики. Как заболит там у них что-то… Было, конечно — плакала ночами, мучилась, тосковала, но старалась не погружаться во все это — боялась потерять молоко. И сопящие рядом дети отвлекали, успокаивали, оправдывали.

В один из дней конца лета услышав вскрик Марочки, выскочила из дома. В теплые дни мы выносили подстилку на траву, и малые лежали на ней под солнышком, сучили ручками и ножками, уже улыбались и держали головки, агукали… Огромная змеюка нависла над обоими, заторможено вытаращив глаза со страшным вертикальным зрачком. А Мир гулькал, протягивая ручки к ней, пуская пузыри, и его серые глазки светились серебром.

Я замерла, сделала шажок, готовясь броситься, прикрыть собой… боясь, что она от этого кинется на них. И не веря в такое — это была моя живность, знакомая уже, понятная мне, послушная. Заулыбалась и радостно завизжала Зарянка, полыхая синим взглядом. Змеюка осторожно опустила голову ниже, дала притронуться к своему носу. Я отмерла, зашипела: — Вон! Уйди, гадина, исчезни.

Змеюка обижено шевельнула хвостом, отползла. Первым взвыл Мир, потом Заряна. Тянули ручки за ней, плакали горько. Тогда я впервые увидела серебряный и синий свет в их глазах. Мы обсудили все с Дедом, решили, как быть. И вскоре нянек у моих королей прибавилось. Белки, зайчата — все по очереди перебывали в няньках и игрушках. Мы играли вместе, учились ходить, говорить, смеялись, росли…

К следующему лету Мир топал по траве, таская за собой какую-нибудь гадюку или ужа. Бедные твари висели обреченно, даже не пытаясь сопротивляться, ожидая, когда же ему надоест?

Через год обновили договор о ненападении. Моей живности выделяли десять драгоценных осенних дней. Жители поселений отказывались в эти дни от сбора грибов и поздних ягод, не ходили в лес за оголившейся лозой для корзин. И лес полностью принадлежал нам. В эти дни и я выходила из надоевшего укрытия на болотах. Стража больше не отслеживала выход и передвижение чудищ, так что того, что меня увидят, я не боялась. Мы с Мирочкой набирали рябины, чтобы украсить дом, золотые кленовые листья длинными хвостами волоклись за нами следом. Мы смеялись, я отдыхала от привычной повседневности. За детьми присматривали, за них я не боялась.

В воду, для того чтобы увидеть Влада, я больше не смотрела. Сначала боялась потерять детей, потом — что пропадет молоко, когда увижу его с другой. Тут на ум приходило то, что я когда-то увидела с участием Юраса. Я просто не переживу… зачем мне эти муки? Я смирилась, что в чем-то ущербна, что что-то со мной точно не так или просто уготовили мне Силы одинокую судьбу, жизнь, посвященную только детям. Про ту комнату не вспоминала, устала ломать голову — что да как? Думала о другом.

Что детей все равно придется выводить к людям, рано или поздно. Что им могут дать их игрушки — зверушки да змеи? И где мы там будем жить? Что Влад разорвал наш брак, я не сомневалась. Он привел ту девушку в свой дом, больше того — в ту самую комнату, а он говорил, что просто любовниц во дворец не водил. Там могла находиться только та, что дорога ему, которую он должен был как-то представить своему ближнему окружению. А кем, если не женой или невестой? Понятно ведь.

Я могла прожить и сама, наверное, но детям, а особенно Миру, нужен был рядом мужчина, который научит держать оружие в руках, сидеть на коне, принимать решения. Грамоте я могу обучить, но есть много разных вещей, в которых я понимаю мало. Владу нужны наследники, государству нужны. И если он захочет участвовать в их воспитании, видеться с ними — это его право. Если они окажутся не нужны ему… все чаще вспоминался Тарус. Он сможет быть рядом с нами, ничего не ожидая от меня, но отдавая всего себя этим детям. Ведуны получили, что хотели. А моя нетерпимость и ненависть к ним как-то незаметно ушла.

Вот только нужно решить, когда выйти отсюда и решиться на это. А там найду Кристю. Мы с ней виделись частенько, когда я уже была замужем. У нее остались мои золотые. На первое время хватит. Дальше не загадывала.

Делилась мыслями с Дедом. Он меня поддерживал. Только решил, что выходить отсюда я буду не с пустыми карманами. В один из летних дней мы с ним вышли из дому в сторону предгорий. Детей я уже не кормила грудью, больше года они вытягивали из меня, казалось, что и жилы и я сильно похудела. Приходилось прикармливать их протертыми супчиками, овощами. Сейчас я спокойно оставляла их на Марочку и ее маму. Молоко от коз приносили из сел. Охрана была надежной.

Первый раз переночевали в лесу, я просто закуталась в одеяло. Дед так, как я, во сне не нуждался, поэтому сходил и проверил дорогу дальше. Так и шли — все в гору и в гору. Через пару дней уже стояли перед входом в пещеру. Когда-то здесь добывали дорогие камни желтого цвета, как прозрачные солнышки. Потом свод сел и вход завалило. Когда вход раскопали и опять начали добычу, один за другим стали пропадать люди. Так и затих промысел, а он давал возможность горным закупать необходимое у народа, населяющего долины по ту сторону скального хребта.

Стояли, смотрели на темный зев пещеры, думали…

— Счас как выскочит кто, да как испугает тебя — считай все камни наши, — делился своими мыслями Дед. Это были не его владения, здесь он не был хозяином.

— Ага. А, не приведи Силы, я не испугаюсь? — отшучивалась я. Мы все оттягивали время, входить туда не хотелось, но пришлось.

Внутри было прохладно и темновато. Ни черепов человеческих, ни обглоданных скелетов. Светляки промчались за поворот. Там тоже было пусто. Прошли дальше, и я увидела… девицу. Красивую, печальную. Сидит на камне, поглядывает за поворот, ждет нас. Рассказала Деду, что мне показали светляки, и мы решились — пошли вперед.

— Что ж это баба-то пришла? А и ты не мужик, Дед. Мне бы мужичка какого, хоть завалященького, — тоном базарной торговки вещала девица, показывая длинные зубки.

— Ты нежить какая, что ли? — опасливо уточнила я. Рядом с Дедом я не боялась никого.

— Похоже на то… — печально вздохнула девица. Пожаловалась: — Как сюда притащили, привыкла я уже. Даже понравилось. Балуют, подарки дарят, любят. А потом завалило. Я и не думала, что уже не живая. Да и мужички заходили, а потом, как отрезало. Скучно…

— Тебя упокоить или не хочешь? Так еще посидишь? Сюда никто больше не придет — боятся. Ты ж их до смерти…

— Если не придут, то чего ждать? Упокой, там хоть надежда будет, что вернусь когда-нибудь да повеселюсь снова. Или подождать еще…? — сомневалась она, но как-то вяло. Очевидно, сидеть годы в одиночестве было, и правда — скучно.

Дед упокоил ее. Как — я не смотрела. И тех желтых камней мы набрали, сколько унесли. Я шла обратно домой и поражалась, просто не могла понять — как оно так выходит? Было целое пророчество. Из уст в уста передавали, ждали, пока придет обещанная Королева, откроет горы для людей исстрадавшихся и обнищавших, спасет всех. А оказалось, дел то — одна озабоченная нежить тут сидела, мужичков ждала.

И про болота тоже — чудища страшные выходили в мир людей, убивали и пугали собой годами. Воины гибли, защищая людские поселения. Песни слагали о героях… А просто животинкам травка нужна была. Нет, чтобы хоть кто-то, тот же ведун из стражей, да поинтересовался — чего они прут всегда в одно и то же время, что им надо то?

Может, и со мной все так же просто до изумления? Нужно только иначе посмотреть на все, понять, что не так было? Но сама я не справляюсь, Дед в этом деле тоже не особо опытный, так что буду ждать подсказки. Вот — подтолкнула же я здесь все в нужном направлении, даже не подозревая об этом. Может, и меня кто подтолкнет?

ГЛАВА 35

Мне нужно было решиться и решить, когда уходить с болот. Но решиться я как раз и не могла. Прошло лето, осень, зима. Привычно прошли, знакомо. Я обжилась здесь, домом родным ощущала это место — надежное, безопасное.

Детям на днях должно было исполниться по два года. Они уже носились по всему острову, а однажды я увидела, как Мир, мокрый и счастливый, слазит с такого же грязного и вонючего маруссика — тот его возил на себе по болоту — Дед разрешил. Дети уже разговаривали, вполне понятно выдавая то, что пришло им в голову. Только вот дело в том, что приходило им в голову не всегда понятное. И правда — нужно было что-то решать, а то, кроме, как гадюк за хвосты таскать и в болоте купаться, ничему путному и не научатся.

Весна потихоньку вступала в свои права. Я сняла с себя теплое, разгуливала только в свободных штанах да рубахе навыпуск. Детворе за зиму пошили такую же одежду, и они носились босиком по теплой уже земле, шелковой травке, прихрамывая, когда еще нежная детская ступня чувствовала сосновые иголки.

Зарянка любила птичек. Слушала часами, подпевала. Те слетались отовсюду, загадили траву за домом, где любили собираться. Я кривилась, отмывала на ночь детские ножки и терпела — песни были красивые, только не понятно о чем. Дед много времени проводил с Миром. Ходили вместе, смотрели деревья, воду, учил обоих детей не сверкать зря глазами, сдерживать себя. Что-то рассказывал им.

Я тоже по вечерам долго сидела с ними, вспоминала сказки, которые мне бабушка рассказывала на ночь. Там всплывало иногда слово «отец» или «батя». Объясняла, как могла, кто это и почему мы такого у себя не имеем. Что так получилось, что далеко он и про нас не знает. Что мы его найдем, и будет тогда и у нас все, как в сказке.

Тем утром Дед позвал меня поговорить. Дети ускакали куда-то под присмотром Марочки.

— Там это… кажись, твой бывший тебя нашел, — огорошил он меня новостью, — я вчера не стал говорить, думал — поорет-поорет да и уйдет восвояси. А он на берегу обосновался. Посидит-посидит, да снова в ор… Похоже, что точно знает про тебя. Так что — решай. Притопить его по-тихому, или выйдешь, спросишь чего приперся? А то шуму от него много… Если что, то вот оно — то, чего ты и ждала. Может, это тебя подтолкнет, что-то уже нужно решать. Шустрые малые не по годам. Им бы таких дедов, как я, да еще пару-тройку. А то и бабок тоже.

— А-а откуда ты знаешь, что…

— Не мямли! Звал он тебя, по имени. Значит — за тобой. Пойдем, глянем. Или сюда его притащить? Я его на марусса посажу и привезу. Если от страха не обгадится…

— Не обгадится. Не надейся. Этот не такой. А что ему нужно, я знаю. Дети ему нужны, наследники, я же рассказывала. Давай его сюда. Если не договоримся, то просто обратно отвезешь. А потом уже будем думать, что дальше делать.

Пока сидела и ждала, сердце заходилось, обмирало. В голову лезло всякое, ночи наши, то, как говорил, что любит меня. А сейчас разлюбил. И это мне не показали, мою воду обмануть нельзя. Так и было. А с другой стороны — сама ушла… чего ждала? И зачем он здесь, если у него есть другая? Ведь не для того же, чтобы отобрать у меня детей?

Его принес на спине самый страшный из маруссов. И самый вонючий от старости. Довольный Дед чесал по своему болоту пешком. Видел его Влад таким, что страшнее и нет ничего. Таким, как все люди видят, кроме молодок.

Увидел меня, взгляд уже не отводил. А я вспомнила, что даже не переоделась, забыла за своими переживаниями. Так и встречала в штанах и свободной рубахе. Косы свободно падали по спине, я не убирала их больше.

Ступил на берег, выдохнул: — Даринка, Дарочка, живая… Медленно подходил, всматриваясь в мое лицо, обежал взглядом всю. Я не изменилась, только грудь, растянутая молоком, слегка увеличилась, да так и осталась — чуть осела, налившись.

— Даринка, прости меня. Прости, не живу я с тех пор. — Оглядел свою измазанную грязью одежду, опустил протянутые ко мне испачканные руки, замер, не доходя.

Насторожено глядела на него, ждала. Что еще скажет?

— Скажи что-нибудь, хоть голос подай. Ты простишь меня когда-нибудь? Что мне сделать, чтобы вернулась? Чтобы простила?

— Ты женат? — Спросила хрипловато, откашлялась. Он ответил удивленно: — Женат. На тебе. Почему ты спрашиваешь, что случилось, ты забыла? Обеспамятела?

— Нет, с памятью у меня все в порядке. Не переживай. Так зачем ты здесь?

Смотрел на меня, обводил взглядом дом, страшенного для него Деда, стадо маруссов, высунувшихся из болотной жижи, граненую голову здоровенной змеи, с любопытством подсматривающей из-за дерева.

— Я нашел тебя, пришел за тобой.

— Долго искал…

— Дарина, тебе показали что-то? Мы же договорились, что верить не будем. Я всю страну облазил, у меня стража и тайная служба не спали. Только недавно в голову пришло, что затишье на Болотах может быть твоих рук делом. Но говорили, что мужик тут главный, вот и не уверен был. Я нашел тебя. Скажи, ты сможешь простить меня за то, что я сделал?

— А ты? Ты простить сможешь…? Я привыкла жить одна, Влад. Мне хорошо так, спокойно. Не нужно…

— Дарина-а, — простонал он, — на колени стану — прости. Я же не жил эти годы, я умирал медленно.

Я присмотрелась — вполне себе живой. Седины только сильно прибавилось, да морщинка между бровей глубже стала и эти складочки у рта… Я отвернулась. Как же хочется поверить, а не могу. И страх — что он пришел, чтобы отобрать их.

Вопль вырвал меня из моих размышлений. А потом смех — детский, заливистый. Из-за дома топал Мир, тащил в обеих руках по здоровенной гадюке, серой, с черным зигзагом рисунка. Одна из гадюк уже привычно волоклась за малым, ожидая окончания пытки, а вот вторая потерянно трепыхалась. Очевидно — новенькая. Зарянка тащила следом тоненькую, красивую, всю черненькую. К гадюке был примотан травой цветочек. Дочка первая увидела Влада, глаза коротко полыхнули синим: — Ты кто?

Мир остановился, всмотрелся.

Разжал кулачки — гадюки скользнули в траву. Зарка опустила свою осторожненько, поправила цветочек. Так… точно, нужно что-то решать.

Влад молчал, потрясенно смотрел на детей. Я решилась:

— Детей пора учить. А то только гадюки на уме, да катание на маруссах. Ведун нужен грамотный, чтоб глазами не сверкали постоянно. Да просто — Дед таким словечкам учит… хоть и нечаянно.

Лесной Дед смущенно потупился. Влад отмирал. Смотрел на меня, опять на них. А я сразу как-то вдруг уверилась в том, что и раньше отмечала для себя, но не смела верить и надеяться — как же похож на него Мир. И не только серыми глазами. Так же бровки хмурит, губы поджимает, если сердится. Когда они вот так — рядом, это особенно бросалось в глаза. Но для меня это не меняет ничего, только хуже все… во сто крат хуже.

— Влад, я выкуплю тот дом. Детям там будет просторно. Учителей будешь присылать. Я иду собираться. Ты сможешь забрать нас сразу?

На все вопросы услышала одно сдавленное и тихое: — Да.

Дети тихо сидели на траве, изучая Влада. Он смотрел на них. Я вытаскивала из дома сумы с одеждой в дорогу.

До твердой земли нас дотащили на себе маруссы. Я привычно достала чистую одежду себе и детям, отмыла, переодела их, зашла в кусты, переоделась сама. Грязную одежду отдала Деду: — Дай Марочке, пусть постирает. И за домом смотрит.

Мало ли — придется еще и возвращаться… Влад так и шел впереди нас, грязный и какой-то потерянный. Вел коня, уложив на седло поклажу. Про детей и не догадывался? Не верю. Тогда что с ним?

Потом мы вышли к месту, где лагерем стояло его сопровождение — стражники. Двух я узнала, кивнула, улыбнувшись. Эти из моих влюбленных. Выжили в той сече. Стала узнавать и Влада. Только вышли, он начал раздавать короткие команды, стражники зашевелились, стали собирать лагерь. Влад вышел из шатра, переодевшись. Швырнул грязную одежду в кусты. Постоял, посмотрел на своих людей. Показал на тех двоих:

— Ты и ты! Повезете детей. Отвечаете головой. Коня госпоже. Дарина, возьми, спрячь косы. — Протянул мне кусок полотна. Я взяла, помедлив. Мужней женой себя не чувствую. Но сейчас об этом не хочу…

ГЛАВА 36

Кому было хорошо, так это малым. Все ново, полно незнакомых людей, все с оружием. Все ими интересуются, обращают внимание. Мир таращил на всех сразу изумленные глаза, терялся от такого богатого выбора, спрашивал: — Батя?

Что-то я им рассказала не так в тех сказках, неправильно. Мужики весело хмыкали, потухали под взглядом Влада. Он осмотрел всех, сказал коротко: — Выступаем.

Первым тронулся с места. На меня почти не смотрел. Я была только рада. Скакала, посматривая, как там малые. Ребята привязали их к себе кусками полотна. Заряна давно спала, несмотря на тряску, Мир противился сну, оглядывался вокруг с интересом. К вечеру я сама устала, как давно уже не уставала. Сползла с лошади. Постояла, привыкая. Раньше меня подхватывал. На руках относил отдыхать. Теперь только смотрел со стороны. Усмехнулась грустно… Пора заняться детьми. Пошла, приняла по очереди на руки. Они не спали. Отнесла в кустики обоих.

У костра остановилась, попросила теплой воды. Когда детские мордашки, ручки и попки были вымыты, сами дети накормлены и напоены, оглянулась устало в поисках ночлега. Куда их уложить? Весенние ночи прохладны, а они одеты легко. Мозг отключался, я просто не справлялась с тем, что на меня навалилось. Увидела шатер… тот самый — меховой. Взглянула на Влада: — Можно?

По его щеке прошла судорога. Кивнул — можно, мол. Что с ним такое, не понимаю? И не хочу понимать — для меня ничего хорошего. Нужно бы поговорить, выяснить все окончательно, договориться о детях, но сейчас не могу — тяжело.

Подтолкнула детвору к шатру. Под радостный визг запихала внутрь. Показала, как влезть в карман из меха. Втроем здесь было тесновато. Попыталась сдвинуть их обоих вместе, копошившихся в кармане, ближе к стенке. Не дали. Оставила, как есть. Согнулась, обняв их, начала засыпать. Снять сапоги сил не было, просто оставила ноги снаружи. Уснула под писк и пихание. Разбудили… Влад тряс тихонько за ногу: — Дарина, Дарина…

Вскинулась испугано, ощупала малых — оба тут, спят уже. Смотрела на него сонно — что ему надо?

— Ты не поела ничего.

— Ладно, — пробормотала, укладываясь опять.

— Ты так не выспишься. Иди в мой шатер, разуйся, ноги загубишь.

— Уйди, пожалуйста, я спала уже, — уплывала я.

Вскоре опять вскинулась. С меня тащили сапоги, портянки, укутали ноги одеялом, оставив снаружи. Все равно не умещусь. Так было лучше, чего уж…

Наутро еле выползла. Что ж я так устаю-то? Как будто просидела три года, не вставая с места, а не тренировалась, когда могла. Умыла детей, обиходила. Покормила, чем дали. Что-то съела сама. Лагерь был собран, мне подвели коня. Оглянулась вокруг — кто малых везет сегодня? Приняли Зарянку, Влад взял к себе Мира. Тот по привычке уточнил: — Батя?

Влад взглянул на меня с каким-то злым отчаяньем. Прижал мелкого к себе, отряд двинулся. И кроме вины, что давила камнем, просыпалась злость — уйти бы опять, чтоб не видеть его. Жить с постоянным чувством вины, под его злыми взглядами не смогу.

Привал днем, опять дорога. На ночь остановились в каком-то селе. Я даже вымылась, мне помогли выкупать детей. Опять упала, как умерла. Не поела. В комнате было три кровати, поэтому я первый раз нормально выспалась. А когда выглянула на улицу, то поняла, что время уже ближе к полудню. Влад встретил возле двери на улицу.

— А что мы так задержались?

— Ты вымоталась. И крайности спешить никакой. Поешь нормально.

— Спасибо, поем.

— Заночуем снова в селе. Тут часто застроено.

— Как скажешь.

— Дарина… это мои дети.

— Твои, Влад. Убей меня теперь, но я не знала.

— Прости меня, я…

— Тебя за что? Я вообще не понимаю… Давай потом, ладно? Не нужно сейчас.

Наконец эта дорога закончилась. Мы подъезжали к городу. Когда я узнала дорогу к дворцу, остановилась.

— Отвези нас, пожалуйста, к тетке. Во дворец я не поеду.

— Давай поговорим об этом завтра. Дети устали, ты тоже. Где еще такие условия для отдыха? Выспишься… завтра поговорим. Не нужно сейчас, перед людьми, выяснять отношения.

Молча поехала дальше. Что ж, разумно. А где он нас поселит?

Поселили в гостевых покоях. Влад сам проводил нас туда, зашел внутрь. Мелкие сразу пошли изучать помещение, сдергивать покрывала и скатерть. Рухнула ваза, покатилась по мягкому ковру. Заряна замерла, поглядывая искоса. Я не ругала. Села в кресло. Ждала, пока выйдет. Он стоял, смотрел, как малые разрушают комнату.

— Сейчас придет Мила и еще две женщины. У обеих есть дети, они помогут с… детьми. Почему — Мир?

— Короче, чем Всемир.

— Ты назвала, как я хотел.

— Да… Влад, я согласилась остаться только на одну ночь. Потом мы уедем. Я просила дом. Если это невозможно, я куплю его сама. Я в состоянии купить себе любой дом в этом городе. Я удивлена, что ты не разорвал брак. Из-за детей? Я же не лишаю тебя их. Я не буду мешать тебе, у тебя теперь своя жизнь. Живи, как жил.

— Что ты себе придумала? Какая своя жизнь? Я искал тебя все эти годы. Ты — моя жизнь.

— Это просто слова… завтра поговорим, хорошо? Я устала, прости. Где эта прислуга?

Утром я проснулась рано. Посмотрела на малых, которые в этой огромной кровати почему-то спали, прилипнув ко мне жаркими тельцами. Огляделась… и наткнулась на взгляд Влада. Смотрела, не понимая, что он делает здесь, в этой комнате.

— Что случилось? Ты чего?

— Ты случилась. Я не видел тебя почти три года. Не видел, как ты спишь, как ешь, как улыбаешься. Тебя не было, — шипел он, боясь разбудить детей, — ты понимаешь это? И ты опять хочешь уйти? Оставить меня одного? Забрать их? Насколько сильна твоя обида? Посмотри — может ради них стоит забыть все? Ты не можешь простить меня?

— Я не могу простить себя. А тебя я не понимаю, зачем я тебе теперь? Ты же… у тебя же….

— Скажи, не молчи. В чем дело? Что тебе сказали, что ты узнала, что не дает тебе даже смотреть мне в глаза? Дарина, посмотри на них, на Мира. Ты разве не видишь, что он мой? Ну, посмотри же — это мой сын.

— Но ты попросил подключиться Юраса, чтобы уж наверняка, — вырвалось у меня накипевшее за эти дни, — мне не поверил. О чем мы сейчас говорим? Ты сам не чувствуешь, что это тяжело — вместе? Твоя вина… моя вина… Дай мне уйти и жить спокойно.

— Батя? — неожиданно прозвучало у меня из-под бока и мягкий, теплый комочек, пахнущий молочком, пополз в сторону Влада.

Тот подскочил, подхватил Мира на руки, прижал к себе.

— Да, сынок. Я твой батя. Я не разорву брак, Дарина. И не отпущу тебя никуда, — обернулся он ко мне, — я выясню — в чем дело, что стоит между нами. Главное — ты здесь. Это главное. Я займусь им, не переживай.

Он вышел из комнаты с малышом в руках. Зарина еще сопела под боком. Что мне делать? Зачем я согласилась заехать сюда?

Дверь опять открылась, я приподнялась. Влад… с малым на руках. Прижимает к себе. Потом молча отстранил, показал — мокрые оба. Ну да, нужно же было «в кустики». Отвернулась, меня трясло от смеха.

— Мама, я пр-росился, — Мир недавно освоил «р» и теперь произносил ее очень старательно.

— Как же ты просился?

— Выр-рывался я, — рванулся он опять из рук Влада.

Влад тоже улыбался. Мы смотрели друг на друга. Так не пойдет, это тепло в груди… Я отвернулась, отодвинула дочку. Выбралась из большой кровати. Стояла в одной рубашке, искала глазами накинуть что-нибудь.

— Одежду не успели перенести, все у меня… Сегодня все сделают.

Я приняла от него мокрого Мира. Тот сердился, поджимал губки. На этот раз он не был виноват, а пришлось виниться. Стащила мокрую рубашечку, прижала к себе голенького. Нужно вымыть, а теплой воды нет. Дома я просто отпустила бы побегать пока, а здесь прохладно и постель чистая. Непривычно, не налажено все, неудобно. И Зарочка напрудит в кровать, если не поднять вовремя. Я растерялась.

Влад понял. Выскочил за дверь. Через минуту вошла прислуга, мы засуетились, захлопотали…

Мила помогала мне одеваться. Дети играли на ковре с гребнями и лентами, катали баночки с кремами и духами. Я поглядывала, чтобы не раскрыли, не вытащили плотно притертые пробки. Нужно найти им какие-то игрушки, узнать, где ими торгуют. Натянула через голову платье, оно легло на пол. Потащила обратно. Объяснила, что рухну с детьми на руках из-за длинного подола. Поэтому сейчас надену штаны для верховой езды и рубаху с поясом. А подолы всех домашних платьев попросила укоротить по щиколотку. Мила смотрела с осуждением. Я молча одевалась в то, в чем мне будет удобно.

Я отвыкла от этого — чтобы меня причесывали, одевали, подносили кремы, духи. И пока не понимала сама, нужно ли мне это, нравится ли сейчас? Лицо в зеркале было загорелым, опять успели выгореть брови и кончики ресниц, пушистым рыжеватым веером обрамляя глаза. Щеки впали. Я так и не поправилась после кормления, так — посвежела немного. Шея казалась слишком длинной и тощей. Только грудь выглядела неплохо — потяжелевшая, приподнимающая вершинками рубаху. Лицо придется отбеливать, руки тоже… опять.

ГЛАВА 37

— Правитель ждет вас в комнате для завтраков. Я присмотрю за детьми, — заглянула в дверь одна из прислужниц.

Встала, направилась к двери. Все-таки я изменилась. Повзрослела, что ли? Раньше я никогда бы не пошла в ту комнату — вспоминать то, что видела, рвать душу. А сейчас — иду. Просто нельзя тянуть, я слабею рядом с ним, ищу в его глазах подтверждение, что еще не безразлична ему, всплывают обиды, которые я давно уже решила забыть.

Чувство вины просто сжирает — всего-то ничего подождать надо было, с головы до ног виновата… Страх — что отберет их, потому что уже увидел, понял, что они — его. А я просто неверная жена. Если он захочет это сделать, то просто «забудет», что сам подтолкнул меня к этому. Вот сейчас возьмет и отберет, и даже мирный подход ко мне искать больше не будет. А я умру, но не отдам их ему… ей. Все эти страсти — не то, что мне нужно.

А он… я же видела, как он тогда смотрел. Та женщина дорога ему. Что делать мне? Как уговорить его решить все миром? Выслушаю его и сама постараюсь найти нужные слова, чтобы звучали разумно и взвешено. Пообещаю, что детей настраивать против него не буду. Пусть приезжает, видится, воспитывает будущего правителя. И устраивает свою жизнь. Может и у меня тоже когда-нибудь получится? Это вряд ли. Не получилось ни сердцем, ни умом. И сердце больше просто не выдержит.

Влад ждал у большого окна. Мы сели за стол, что-то ели. Переговаривались о незначительном. Потом я решила, что пора:

— Влад, я знаю, что ты полюбил другую. Я ни в коем случае не обвиняю тебя. Я не оправдала твоих ожиданий… была с Юрасом и ушла сама. Не нужно держать меня здесь… я все понимаю. Устраивай свою жизнь. А я бы хотела жить в своем доме. Привыкла подальше от людей, устаю от лишнего внимания и суеты. И дети привыкли на свежем воздухе, а не в каменных стенах. Отпусти нас. Обдумай, кого присылать для обучения, сам тоже можешь принимать участие в воспитании сына. И мне бы кого из женщин в помощь, хотя бы на первое время, пока освоюсь.

Нет, Влад. Не нужно пустых разговоров, оправданий. Я же не оправдываюсь — честно признала свою вину…, признайся и ты, что не ждал меня. Мне ничего не показывали. Я сама видела тебя с ней. Смотрела в воде — это не чужое, мое ведовство. Воду не обманешь. Видела, как ты смотрел на нее. Все могло быть случайностью, ошибкой, но не тот взгляд. Отпусти, не мучь меня. И ее… Пожалей нас.

— Помнишь, ты рассказала мне о своем видении про детей? В подробностях. Расскажи, что ты видела о той женщине, так же подробно, как тогда. Я пойму о ком ты говоришь. Я-то знаю, что это неправда, но мне нужно знать, в чем оправдываться. Не было женщины, Дарина.

— Ты даже не знаешь, кого из них я видела? Тоже ожидаемо. Это нормально для мужчины. Я не буду тебе ничего рассказывать, Влад. Ты сам знаешь, в подробностях, что делают с женщинами. Их любят. Так что там с домом?

Он смотрел на меня. Внимательно так смотрел, вдумчиво.

— Хорошо. Я распоряжусь, чтобы тот дом подготовили. На это нужно время, потребую, чтоб торопились. День-два… Я буду приезжать, часто. Мне тоже обустроят там комнату. И я выясню, Дарина, кто и что тебе показал. Ты помнишь свою бабушку? Это тот самый случай.

Я сейчас не буду оправдываться, понимаю, что бесполезно. Твой дед не смог. Но я этого так не оставлю. Прошу об одном — не исчезай больше. Заставлять и настаивать я не буду. Просто знай, что люблю только тебя и так же сильно, даже больше. Любил почти ребенка, а сейчас сгораю от желания к женщине. Понимаю, что страшно виноват перед тобой. Что сам толкнул тебя к другому — не поверил, уступил, отдал, предал… растерянную девочку, которую поставили перед страшным выбором, которая добровольно расплачивалась за мой давний грех.

Когда понял, что ты была с детьми уже… я чуть не сдох от своей вины, Дарина. Не знаю, как не разорвалось сердце — только потому, что сына на руках держал. И поэтому уважаю и принимаю твое решение — уйти сейчас в тот дом. Но я выясню в чем дело, я обещаю тебе.

Он проводил меня к моим покоям. Там женщины одевали детей на прогулку. Очевидно, купили новую одежду, сшить за ночь не могли успеть. Заряну пытались нарядить в платье. Она испуганно дергала его на себе, подняла на меня растерянные глаза.

— Не нужно платьев. Она привыкла к штанам. Потом приучим, когда подрастет. Сейчас и так слишком много нового. Пусть хоть одежда будет привычной. И вы очень рискуете, вам не понять. Лучше делать пока то, что хочет она.

Влад наблюдал за нами. Мир потихоньку направился к нему. Протянул руки: — На.

— Ты не вымочишь меня опять, сынок? Я только переоделся, — сказал Влад, поднял сына на руки и уткнулся носом ему в макушку. Я и сама любила нюхать их — пахли ребеночком, почему-то все еще молочком.

— Я писал, батя. И какал, — успокаивал его Мир проникновенно. Не хотел слазить с рук. Зарянка бочком подошла тоже. Смотрела с ожиданием. Взял и ее на руки. Сел в кресло с обоими. Кивнул прислуге, все вышли.

— Зарочка, ты хочешь ходить в штанишках? Тебе так удобней? Мама переоденет сейчас, не переживай. Дарина, распорядись, а то натащат платьев. И детям нужно чем-то заняться… Гадюк тут не найти, но птички в парке есть. Сходи с ними сама погулять. Я пока не доверял бы их никому. Я хотел пригласить вас съездить в повозке, поискать игрушки у торговцев. Наверняка, что-то же есть для детей. Лучше бы сами выбрали то, что будет им интересно. Я могу не угадать, правда, маленькие?

— Батя, — утвердительно заявил Мир.

— Батя, — пискнула первый раз Заряна.

— Поехали, — вздохнула я. Все шло не так, неправильно. Или слишком правильно. Мне не разобраться во всем этом. Пусть все идет, как идет.

ГЛАВА 38

Мы с детьми уже второй месяц жили в том самом доме. Я была довольна, что выбрала именно его. Рядом не было других поселений, только сосновый лес с редкими рябинками и березками на опушках. Земля под соснами поросла редкой травкой и мхом, сейчас, в середине лета, на открытых солнцу полянах созрела земляника. Мы ходили собирать ее всей семьей. Семья состояла из меня, детей, Кристи и тети, той самой тети Влада. Сам он в доме не жил, слишком много дел и обязанностей у него было во дворце. Но наезжал часто. Дети бежали встречать его, я улыбалась, кивала. Сердце сжималось, потом неслось вскачь, я старалась не подавать виду, что ждала, соскучилась. А еще думала, с кем он там проводит ночи? Не знала что думать, кому верить.

Тетя приехала вскоре после нашего переселения. Не знаю, что сказал ей племянник, но в душу ко мне она не лезла, вопросов не задавала. Старенькая… помогала, чем могла. Учила Зарянку носить платьица и это у нее получилось. Девочка любовалась своими новыми нарядами в зеркалах. Они с Миром уже не оставляли кучи мусора после еды за столом, вечером стаскивали на место разбросанные игрушки. Все это получалось у тети ненавязчиво и незаметно. Она просто была рядом, сидела в кресле или на качелях, вязала носочки и шапочки и что-то говорила к месту и вовремя. Я уже думала — пусть доживает со мной, что ей уезжать куда-то?

Я нашла Кристю, уговорила ехать ко мне. Мы с ней занимались детьми, готовили еду. Прибирать довольно большой дом и на большую стирку приезжали нанятые женщины из города. За один день наводили порядок и исчезали. Чужих людей рядом с нами не было. Учителем детям стала пожилая женщина-ведунья. Она присматривалась к ним сначала, потом начала чему-то обучать. Я внимательно следила и когда поняла, что вреда она не приносит, успокоилась. Стража постоянно приглядывала за домом и нами, жили ребята в маленьком домике невдалеке от нашего. Какой еще заслон — тайный или ведовской был вокруг — я не знала. Но подозревала, что детей охраняют особо.

Все было спокойно, пока в один из дней не примчался Юрас. Откуда он узнал где нас искать — я не стала спрашивать. Он нашел нас в лесу, на земляничной поляне, с измазанными душистой ягодой руками и мордашками. Соскочил с коня, заворожено смотрел на детей, радостно — на меня. Лицо расплывалось в выражении неземного блаженства. Подошел, обнял меня, подхватил, закружил по поляне.

— Даринка, любимая, ты не представляешь, как я рад. Прости нас, дураков. Но вот же они! Скажи, что мне делать, чтоб не испугать их? Ты же не запретишь мне видеть детей? Скажи, что я дядя, что ли? Решай скорей, а то скоро твой дикий прискачет, у него дым из ноздрей шел. Даринка, у вас все хорошо? Или…может?

Мне было тепло и хорошо в его руках. Тетя смотрела неодобрительно. Да я и сама себя не одобряла. Отстранилась, спросила:

— А как у тебя дела? Все хорошо? Конечно, Юрас, ты будешь их видеть, как родня. Только я должна тебе…

— Скажи — как ты их назвала? — перебил он меня, — Даринка, ты уверена, что они мои? Мальчик очень похож на Владисласа, хотя… он маленький еще. И все же — не случилось так, что тот дурень поторопился тогда? Но вот маленькая… Ты женщина, ведунья, должна знать. Бывает так, что от двух мужчин вот так рождаются дети? Ты же знала, что уйдешь, не могла не прощаться с ним. А потом я… Дарина, эта девочка — моя. Может и сходство мальчика случайность, они же перерастают? И глаза меняются. Что ты скажешь?

— Что хорошо, что нас не слышит никто. Что бы сказали обо мне люди? Не выдумывай. Почему ты решил про Заряну? С чего ты взял?

Мы сидели рядом на траве, смотрели на детей. Я подозвала их, познакомила с дядей. Он поцеловал их, усадил на руки, любовался, всматривался.

— Не знаю. Просто вижу, что она моя. Смотри — ушки. Это не твои уши, а мои, Даринка. Присмотрись. А у Мира другая форма, вот — мочка и тут — эта загогулинка. Глянь на мои.

— Юрас, нет! Я не хочу, чтобы ты… не может быть такого.

Он отмахнулся от меня.

— У нас с тобой может быть все, что угодно. Кто в нашу жизнь лезет, кто постоянно выворачивает все на изнанку? Я вообще не вижу смысла во всем, что с нами случилось. А эта девочка — это оправдание всему, что со мной сделали. Да, Зарочка? — целовал он ушко моей дочки. Она смеялась.

— Юрас, я не хочу всего этого — твоего ожидания… он будет жить сто лет и не смей этого ждать! Заведи себе семью, у тебя будут свои дети, собственные. Не делай с собой этого. Не заставляй меня умирать от вины еще и перед тобой.

— Так эти и есть мои. Они родились после того дня. Зарянка — точно. Ну посмотри на ушко. А? Даринка, неужели все-таки то, что я подумал? Так, наверное, все же бывает, — прижимал он к себе Заряну и гладил по голове. Твердил упрямо одно и то же. Я всмотрелась в ушко, потом в ухо… Силы небесные… за что?

— Что бывает? — послышался холодный голос Влада.

— О! Я же говорил, что дым из ноздрей и что примчится сейчас. Я еле успел первым и выяснил кое-что.

Влад стоял у нас за спиной. И картину видел ту еще — сидим рядышком, дети на руках…

— Это выдумка Юраса, Влад. И поэтому говорить серьезно об этом не хочу. Я детей с дядей познакомила. Ты же не против?

— Нет, если этот дядя какую-нибудь каку не подцепил в веселом доме и детям не принес.

Юрас пораженно уставился на него.

— Откуда ты это взял? А-а-а, ты про это… — и расхохотался, подмигнув мне.

— Ну, я же двадцать лет, пока ты кони не двинешь, не могу жить совсем без этого? Это ж все работать перестанет. Оно тебе надо, Дарина? Или сейчас отошлешь и приходить запретишь? — У него побелели и дрожали ноздри.

— Ты все же нашел бы себе кого, Юрас, женился. Это ненормально, согласись — так жить. И правда — осторожнее там.

— Ненормально — это когда пару отбирают. И я оттуда дурака одного вытаскивал, сам не хожу. — Юрас, угрюмый, как туча, встал с травы. Поднял меня. Спросил, не отпуская моих рук и глядя в глаза:

— Что, тебе совсем все равно — с кем я, где я?

— Ну, что ты говоришь такое? Мне бы очень хотелось, чтобы у тебя все было хорошо. У меня тогда камень с души спадет. И ты не чужой мне — сколько раз жизни друг другу спасали. Если тебе нужно ходить туда, чтобы сохранить мужское здоровье, то ходи. Но, правда — лучше семья.

— А моя семья — вот она. Я бы тех, кто все это перемешал, сам бы с землей сравнял. Я сказал, что буду тебя ждать, значит — буду. Отогреваться буду душой рядом с вами хоть изредка. А если встречу кого — кто знает, то тебе первой скажу. — Повернулся к Владу: — А ты? Тоже три года бобылем жил? Сомневаюсь…

Влад крутнулся, кулак полетел в лицо Юрасу. А потом, не успела я выдохнуть судорожно втянутый воздух, оба замерли, как статуи. К нам топал Мир, блестя серебряными глазками, обнял за ноги Влада.

— Батя, низзя, мама р-ругать будет. На… — тянул ручки, требуя взять себя. Батя не шевелился. Охнула тетя. Я дрожащим голосом просила: — Сынок, они больше не будут. Я их сама поубиваю, если что. Скажи, чтоб сели, хорошо?

Мир тряхнул за руку Влада, сказал садиться. Тот сел, потрясенно глядя на застывшего Юраса. Того тоже посадили.

— Дела-а, — протянул Юрас, потирая щеку, до которой так и не долетел кулак, — вот это я понимаю — командир растет. Дарина, поехал я. Я еще неделю буду в столице. Обязательно заеду. И не раз, — глядя на Влада, спокойно встал, развернулся и ушел к коню.

Влад глухо сказал: — Я передумал тогда, опомнился. Бросился вдогонку за тобой. Я и пятерка стражи, как всегда. На середине пути на нас напали. Тринадцать человек. Я уже и забыл, когда на дорогах разбойничали, а тут будто со всего края их собрали. Пока разобрались с ними, пока связали. Перевязывал своим раны, все тяжелые… Мне досталось меньше других — прикрывали. Один из пленных — степняк… Кинулся за подмогой, послал к тебе, сам свалился… Доложили — вырезаны все в том доме, все, что с тобой были — пятеро. А тебя нет, нет!

Мы их взяли, только пока нашли, пока понял, что тебя они не… что ты ушла сама… Что же творилось с тобой тогда, если даже я сам так запутался? Зачем это все, не вижу смысла, не понимаю, если дети мои… Прости меня за то, что сам тогда решил за нас. Если сможешь когда-нибудь…

Он встал, дошел до коня, подтянул подпругу, вскочил в седло.

— Я к дому… не ел еще сегодня… И да, все три года… Мне некогда было думать об этом. И ты сказала, что делить ни с кем не будешь. А я знал, что найду тебя… Я все это время, сейчас, пытался, но так и не смог выяснить — что ты видела в воде про меня? Прости.

Я смотрела, как он уезжает.

— Влад, — позвала я, решившись. Он остановился, повернул коня.

— Девушка… незамужняя, две черных косы, пышная красивая фигура. Ты обнимал ее в той комнате для завтраков, прижимал к себе, гладил по спине и смотрел так…, наклонился целовать.

Я отвернулась, пошла к детям. Тишина за спиной убивала.

Потом раздался стон. Потом — шаги. Влад схватил, развернул меня к себе и припал к губам. Я не успела ничего ни сделать, ни почувствовать. Он оторвался, прижал меня к себе.

— В щечку, Даринка, в щечку! Я дурень, какой же я… Сестра! Твоя сестра приезжала с посольством! Мать в тягости — не смогла. Давно было, я забыл о ней совсем. Но тебе-то я должен был сказать? Как я мог забыть? Она уезжала, утешала меня, обняла, а я слушал, что найду тебя, что все у нас будет хорошо, думал о тебе, девочка моя. Прощались мы. И они не прячут там косы, поэтому ты подумала, что не замужняя. Я не прижимал, Даринка, муж ее стоял рядом, как я мог? Придерживал слегка…

— Вот же…

Влад хохотал, как будто ушло все напряжение, что было между нами, словно все уже было хорошо, как прежде. Я потерянно смотрела на него.

— Если бы не это, я бы вернулась на два года раньше, Влад. Это не смешно, это страшно. Я заброшу все это ведовство! Думать забуду! Ненавижу!

Радостное выражение медленно сходило с его лица. Он обеспокоенно смотрел на меня.

— Дарина, ты простишь меня за то мое решение? Я проклинал себя за него, ненавидел. Что я наделал? Казалось бы — старый, умный, а такой… Скажи мне, пожалуйста, я так долго жду. Ты вернешься ко мне совсем?

— Я боюсь, что ты не забудешь…

— Ты уже не любишь меня?

— Дело не в этом. Мне страшно, что не простишь, помнить будешь про Юраса. Нет, нужно сказать все. Ты даже слышать про него не можешь, а я… Прогнать его не смогу — сил не станет… нет, не думай… просто жаль его. Мы с тобой виноваты перед ним. Только хуже ему стало… всем хуже. Я виновата… не смогу с этой виной к тебе вернуться, я, как в грязи. Не верю, что забудешь. И не обещай ничего — это просто слова. Они ничего не значат, просто звучат приятно.

— Мне страшно слушать тебя. Я не хочу в это верить. Мне нужно ради чего-то жить.

— Сын. У тебя есть наследник.

— Дети, Дарина. Но мне этого мало. Мне нужна ты.

— Влад, они ушли! — Я удивленно оглядывалась. — Мы заговорились. Тетя увела их, я и не заметила. Нужно возвращаться. Ты езжай, покушай, я пройдусь.

Дойдя до дома, проверила малышей. Кристя мыла им мордашки. Тетя сидела на качелях. Поманила меня, прикоснулась рукой к сиденью качели радом с собой — садись, мол. Да, неприятно, что все при ней произошло. Но она не особо удивлена, очевидно, многое знает.

— Дарина, ты жила во дворце, что-то видела, что-то знаешь. Но все равно не представляешь себе, сколько всего на нем висит. Как он со всем этим справляется, как успевает? До того, как появилась ты, жизнь у него наладилась, все устроилось, катилось, как…по накатанной дороге. А потом он примчался ко мне. Тетя, говорит — я свою пару нашел. Я радовалась, мне-то Силы не дали. Я замужем не была, Дарина. Некрасивая. Думала — чтобы с правителем породниться сватались ко мне и не соглашалась. Понимаю теперь — зря. Да, так я не знала, как это бывает — когда находишь пару. Спросила — поцеловал и понял? А он смеется — чуть саблей ей голову не снес. Девочка так владеет оружием, что увлекся, стал во всю силу, если бы не ее каблук… Морозом обсыпало, душа заледенела — что могло случиться. Не просто испуг. Вот тогда и понимать начал, что ты для него что-то значишь. Потом совет собрал, сказал, что уезжает за своей парой. Дарина, ты разве не почувствовала? Что у тебя было?

— Не было звезд. Восторг, счастье, несло, как на крыльях. Но если вы про звезды… Юрас, вы его сейчас видели. С ним было все, как в легендах у пары бывает — звезды, музыка в темноте. Он говорил. А я…мне тогда худо было, сознание теряла, не помню ничего. Не верю я в пары, если честно. Смысла не вижу — на нашем примере.

— Не знаю. Он тоже, видно, усомнился, что ты его пара, когда про Юраса узнал. Вот и не верил, что детей Силы дадут. Он не для себя наследника хотел — для тебя душу рвал. Ты представь, каково это — отдать свое? Какая мука для любящего мужчины?

Те три года ходил сам не свой. Взгляд где-то… Не говорил — рубил. Тяжело было всем рядом с ним. Седел потихоньку, все свободное время или носился по стране — искал тебя, или с Советом, а свободная минута — с саблей танцевал. Взял учеников… Не спеши отказывать… Виноват он, конечно, но он любит. После тебя не будет никого, так и будет проживать жизнь, как до этого — только для дела своего. Всего меньше года счастья ему дали с тобой. Вся жизнь — и меньше года… Бездетен опять же он был — под страшным проклятьем, заслуженным. Ведуны говорят, что только пара может снять проклятье.

— Юрас…

— Не знаю. Это ведуны знают — бывало такое или только вам уготовили? Решать тебе. Он сам, видно, не уверен был, пока в Мире сына не узнал. А, может, и правда, нет ничего — никаких пар. А только настоящая, сильная взаимная любовь, которая не всем дается. И именно ей все под силу — и проклятье снять, и от смерти в битве уберечь, и счастливыми сделать на всю жизнь. Глядя на то, что с вами произошло, я уже почти уверена в этом. Может, ты и права, и это все вера в то, что нам навязывают. А звезды и музыка… Не знаю. Если любишь и ждешь увидеть именно это — то и увидишь. А Юрас любил, похоже…

Пропадет Влад без тебя… прости его, а главное — себя прости. Просто живи… как обыкновенная баба — для своей семьи, для детей и человека с непосильной ношей на плечах — ответственностью за целую страну. Не бойся потеряться в нем, плюнь на обиды, гордость, страх… стань хоть просто отдушиной от власти этой проклятой… помоги…

Я встала, обняла ее, поблагодарила за разговор. Влад, очевидно, уже уехал… Не стану больше искать причины всего произошедшего с нами, все равно никто не придет и не объяснит, к чему стремились и чего добились Высшие Силы, испытывая на прочность наши отношения, играя нашими жизнями. Возможно — все само станет ясно когда-нибудь.

Прошла, как пьяная, по комнатам. Вошла в свою любимую — зеленую с белым. Влад не уехал, стоял у окна, смотрел на лес. Повернулся ко мне.

— Я хотел сказать, что не отпущу тебя, не смогу. Ты и тогда не любила сначала. А теперь нас еще и дети связывают. Ради них попробуй полюбить снова, Дарина. Я все сделаю, чтобы полюбила. А я без тебя не живу. Вернись, ты так нужна мне… Я покажу тебе — как сильно нужна, докажу — ты поверишь.

Грохот и топот отвлек меня от разговора. Дверь распахнулась — ворвались дети. Мир… кровь на ручке? Я упала на колени, схватила, рассмотрела — Кристя плохо смыла землянику. Облегченно выдохнула. Влад поднял сзади, успокаивая: — Отмыли плохо, я тоже испугался. — Его руки дрогнули. — Дарина-а, не могу… — обхватил, прижал к себе, вдохнул мой запах, припал сзади к шее поцелуем.

По телу сыпонули мурашки, я застыла… не могла двинуться, ноги налились тяжестью. Бросило в жар, теплая волна прошла по телу. Осознание правильности происходящего накатило лавиной. Дети дергали за платье: — Мама, батя, на…

Все стало предельно ясно, понятно, прозрачно, чисто… Душу наполняло такое счастье… разрывало, выплескивалось. Я привалилась спиной к груди Влада на слабых ногах, грелась в его руках. Прошептала:

— Влад, ты… как-то мимо пеленок пролетел, любимый.

Кольцо рук вокруг меня стало железным. Синяки будут, подумала. Развернул к себе. Дети толклись между нами. Прижал нас к себе бережно, проговорил сдавленным голосом:

— Я согласен… на пеленки… На все, что хочешь.

Эпилог

Светлое облачко возникло в воздухе… заискрилось, уплотнилось, и на его месте возникла прекрасная женщина. Сладко потянулась и вскрикнула, рассмеявшись потом, попав в жаркие объятья. Подняла тонкие руки, обняла крепкую мужскую шею, прильнула. Мужчина разорвал поцелуй и категорично заявил:

— Вернись в семью. Я вижу тебя только ночами, это не может и дальше так продолжаться. Я раскурочу все эти нити, вышвырну, разорву все твои…

— Нет, ты не понимаешь… я же тебе говорила… это творчество, я получаю немыслимое удовольствие, создавая тот мир.

— Я покажу тебе сейчас, как ты должна его получать… Годы… десятилетия… это немыслимо. Я желаю увидеть, что для тебя важнее меня, наших дней вместе, нашего мира, который мы создали вдвоем с тобой. И не отказывай, я не приму больше отговорок!

Мужчина провел рукой в воздухе, отстранив женщину, и перед ним замерцали золотые и серебряные нити, дрожащие в воздухе, неспешно поплыли живые картины — там шла жизнь. Женщина дернулась объяснить, что он видит, но мужчина остановил ее:

— Погоди… Что?! Что-о?!

Он растеряно посмотрел на красавицу, отведя взгляд от возникающих перед ним картин. Она с досадой закусила губу, отвернулась.

— Мертвецы, пьющие горячую кровь…, люди с острыми ушами…, люди, превращающиеся в животных…, в ящеров…, живущие в огне и крылатые… И что?! Не просто не хотят ни с кем, кроме жены… но и не могут?! Все только ради этого? Это то, что для тебя важнее всего, твой страх? Я давал повод? Отвечай!

— Нет… но мне, как и любой женщине, страшно даже представить…

— Оставляя меня целыми днями одного… ты так гасила свой страх перед моей предположительно возможной в будущем изменой? Немыслимо… Где тут логика?

— Это не страх, откуда ты это взял? Это просто желание идеально устроить…

— А-а…, - перебил ее мужчина, — так это тоже ты? Эти байки про пару? У нас, в нашем с тобой мире? Мы же договорились, что все решаем вместе.

— Я никому ничего не навязывала, просто рассказала легенду о…

— Я представляю себе… ведуну… явившись во сне… А я-то думаю…, а я-то…Ты хоть знаешь, к чему это привело? Вот тебе простой пример. Смотри…

Женщина внимательно смотрела на сплетение нитей, перекрестье их, картины, тающие в воздухе цветными миражами… охнула, прикрыла рот рукой.

— Но все же закончилось хорошо… мальчика жаль, конечно… но это же не я…

— Это я понимаю. Вот только без тебя мне не разобраться было, а он верил в эти твои пары. Все они верили.

— Здесь нет ни твоей, ни моей вины — это кара судьбы за вину его деда. Три поколения без счастья в любви… он — третье. Это закон мира и он действует сам по себе. Дед разбил семью, полюбив чужую женщину… О-о-о — ее родные — дед и бабушка. Жаль… но тут ничего уже не сделать. Как все переплелось…

— А правитель?

— Кара человеческая… Не совсем справедливая, но заслуженная. Так это уже неактуально — ее сняла… о-о-о! Они вернулись! Короли! Почему ты не сказал мне? Это совсем другое дело, это уже интересно… любопытно. А эта девочка…ха! Она не знает, ну так ей лучше и не знать.

Красавица прикрыла глаза и тихо проговорила:

— Через малое время… три десятка дней… она познакомит этого мальчика с девицей. Не сразу, далеко не сразу… но он забудет про этот бред — ребенок, девочка не его… Ох! Да она уже сняла его проклятие! Это что? Почти Богиня среди людей! Для чего, что она должна сделать, кто ее послал сюда, зачем?

— Она… мать, жена… больше никто. Но она хранит их всех — тех, кого коснулась ее любовь, дружеская привязанность, сочувствие. Она сможет все, поможет всем, кто нуждается в этом, устроит судьбы обездоленным, вылечит больных. Ты права… ей лучше не знать об этом.

А сейчас — о нас. Ты…

— Все, все, все… больше никакого творчества, я вся твоя. Прости… увлеклась, виновата. Ты прав… принуждение к верности это перебор… но это же мечта всех женщин — кардинальное решение глобальной проблемы.

— Мечта всех женщин… я покажу тебе — что. Смотри еще, раз не поняла.

— Согласна… Мальчик? Девочка?

— Мальчик… потом девочка… или наоборот.