Сумерки медленно наползли на город, сгустились и словно поглотили его. Померкла в них яркая зелень каштанов. Точно растаяли в темноте островерхие крыши жилищ. Узкие, кривые улицы опустели. В окнах зажглись огни.

Из ресторана, вход в который освещался двумя матовыми шарами, вышел рослый, слегка сутулящийся мужчина. Он внимательно огляделся по сторонам, будто искал что-то, затем поднял воротник своего чёрного плаща, надвинул широкополую шляпу на брови и уверенно зашагал вдоль обильно смоченного недавним дождём тротуара.

Дойдя до перекрёстка, мужчина на ходу ещё раз огляделся, видимо желая убедиться, что за ним никто не следит, и свернул за угол.

Часы на ратуше пробили десять.

Путник прибавил шагу. Он перешёл на другую сторону улицы, ещё раз свернул за угол и остановился у следующего перекрёстка.

Шипя скатами по мокрому асфальту, дорогу пересекала автомашина.

Мужчина сошёл с тротуара, поднял руку и, когда машина, поравнявшись с ним, остановилась, открыл дверцу.

— Друг, меня ждёт девушка... — начал было он, но водитель прервал его.

— Сегодня обойдёмся без формальностей, Джек. Садитесь.

— Шеф? — с недоумением, едва слышно пробормотал Джек, вглядываясь в лицо водителя, освещённое слабым светом, излучаемым часами, спидометром и другими приборами, установленными на передней панели автомашины.

— Удивлены?

— Нет, — помрачнел Джек, сел в машину и быстро захлопнул дверцу передней кабины. — Скорее огорчён. Я уверен, этот неожиданный сюрприз ничего хорошего мне не сулит.

Шеф довольно усмехнулся. Маленькие глазки на его полном, холёном лице сузились. Он включил скорость, и машина рванулась вперёд.

— Бывают дела, которые я не считаю возможным доверять своим помощникам, хотя они и старательные парни, — пояснил он, выводя автомашину на широкое шоссе.

— Но вы могли вызвать меня к себе, — заметил Джек. Хозяин машины засмеялся:

— Вы плохо знаете мой кабинет, Джек. Стены его обладают чудеснейшим свойством — они слышат. А у меня сегодня появилось желание поговорить с вами наедине. Вы не против?

Джек промолчал. Насупив широкие, сросшиеся над переносицей чёрные брови, он сидел, уткнувшись тяжёлым подбородком в грудь, и угрюмо смотрел на убегающий под колёса автомашины освещённый фарами асфальт.

Промелькнули последние дома города, а машина, не сбавляя хода, мчалась дальше.

— Выше голову, старина! — покосился на Джека шеф. — На этот раз ничего опасного. Небольшая увеселительная прогулка вдоль берегов Средиземного моря. Ницца, Монте-Карло, Неаполь, Палермо...

Немного выдавшаяся вперёд толстая нижняя губа Джека чуть дёрнулась.

— И я буду там играть в казино, любоваться пальмами, флиртовать с южанками и принимать солнечные ванны на Лазурном берегу, — с иронией произнёс он.

— А вы почти угадали, Джек, — улыбнулся шеф, — и я вам завидую. Слово джентльмена! Но не стану вас томить неизвестностью. Вы будете сопровождать Артура Хэвиленда. Молодой принц угля и стали, перед тем как жениться на несравненной мисс Ребозе Чендлер, о чём второй месяц трещат все газеты обоих полушарий, решил последний раз кутнуть. Ну, это понятное желание. Жена хотя и с миллионами, всё равно жена... Вы будете следовать за ним всюду, но никому не мозолить глаза. В том числе и счастливому жениху. Учтите, он ничего не будет знать о вашей благородной миссии. Сделать вас его тенью — идея Хэвиленда старшего, который с трогательной отцовской заботой печётся о своём единственном наследнике. Поэтому, если молодой принц заметит вас и прибьёт, а это в его сиятельном характере, винить вам придётся только себя.

— Понятно.

— Но за жизнь его вы отвечаете головой.

— Это моя единственная и постоянная ставка.

— Чтобы не рисковать этой сомнительной ценностью, вам следовало бы избрать себе другую профессию, друг мой. Скажем, поступить в начальную школу учителем пения.

Шутка показалась шефу удачной, и он захохотал.

— Но не унывайте, Джек. Вам предстоит выпить не один стакан чудеснейшего вина, — весело продолжал он.

Джек хотел что-то возразить, но шеф, продолжая смеяться, приказал молчать, приложив палец к губам. Затем, ловко сняв стекло с часов, укреплённых на передней панели кабины, он остановил их, подвёл машину к обочине дороги и выключил мотор.

— В часы вмонтирован магнитофон, — отведя Джека шагов на десять от машины, объяснил свои действия шеф. — Остроумная штучка ювелирной работы. Наш разговор записан от первого до последнего слова на тончайшую стальную нить.

— Коммунисты? — насторожился Джек.

— О, нет. Коммунисты такими методами брезгуют. Это дело наших друзей. — Последние слова он произнёс с подчёркнутой иронией. — Наши союзники доверяют нам столько же, сколько и мы им.

Вдоль пустынного шоссе дул неприятный, пронизывающий насквозь ветер.

— Понятно, — поёжился от сырости Джек. — Отлично же вы снабжаете их информацией. Сразу чувствуется блестящий опыт, незаурядный ум...

Откровенная лесть, видимо, не смутила шефа. Подвижный, пухлый от жирка, он напоминал преуспевающего бизнесмена в момент заключения выгодной сделки.

— Вот, вот! — самодовольно усмехнулся он. — Учтите это, Джек, когда опять перемахнёте к ним на работу. — И шеф хвастливо продолжал: — Сегодня механик, которого они старательно подсунули мне, задержится в гараже у моей автомашины несколько дольше обычного, чтобы незаметно сменить в магнитофоне катушку со стальной нитью. Ну, а часом позже полковник в известном вам кирпичном доме с мраморными капителями будет внимательно вслушиваться в наши голоса и ликовать, что так ловко меня обставил.

— Значит поездка на Лазурный берег Средиземного моря...

— Чепуха, конечно. Работа не для вас. Эта легенда для них, чтобы они не рылись в нашем грязном белье, докапываясь, о чём мы говорили в автомашине.

— Та-ак, — протянул Джек. — Что же тогда для меня?

— Для вас? — шеф взял его под руку и отвёл ещё дальше от автомашины. — Для вас — достойное дело... Поездка в Советский Союз.

Джек вырвал свой локоть из рук начальника и негромко, но членораздельно выговорил:

— В Советский Союз я не поеду. У меня договор...

— Знаю, Джек, знаю. По договору вас не должны посылать туда, но обстоятельства заставляют нас это сделать.

— Меня это не касается.

— Дело очень серьёзное, Джек, если я вынужден говорить с вами ночью, выбрав для этого самое глухое место на всём шоссе. Вы окончили специальную школу, отлично владеете русским языком, на вашем счету десятки изумительных операций, проведённых вами на всех континентах. Вам завидуют, вас ставят в пример, про вас слагают легенды. Я ведь не забыл, за что прозвали вас «Медузой»...

Джек передёрнул плечами и слегка отвернулся. Он не любил вспоминать эту старую историю, когда чуть не поплатился жизнью.

Произошло это неприятное для него событие летом 1940 года, вслед за Дюнкеркской катастрофой. Джеку тогда было предъявлено обвинение в том, что он передал гитлеровскому командованию секретные сведения об уязвимых участках в обороне союзников, в результате чего последовало внезапное наступление фашистских войск на фронте от Северного моря до укреплений линий Мажино и чудовищный разгром английских, французских, голландских и бельгийских армий.

Такая суть дела грозила Джеку виселицей.

«Кровь солдат, слёзы вдов и сирот, дым пепелищ взывают к справедливому мщению, — наперебой трубили газеты. — Пусть свершится правосудие. Смерть предателю!..»

Обвинения строились на личных показаниях пленного фашистского разведчика, который, выдавая всё, что знал, зарабатывал себе помилование и право работать на двух хозяев.

На очной ставке Джек упорно отрицал заявления гитлеровского агента.

— Всё это ложь и провокация, — говорил он.

На суде, перед тем как получить слово для защиты, Джек попросил свидания с фашистским разведчиком. Свидание было ему разрешено здесь же в зале. Продолжалось оно недолго. В конце его Джек обнял своего противника, затем вернулся к своей скамье и начал говорить.

В течение нескольких минут он восторженно расхваливал честность и добропорядочность немца, и наконец, потрясая над головой руками, воскликнул:

— Я был уверен в том, что этот человек найдёт в себе достаточно мужества, чтобы сказать вам правду, сознаться в том, что он обвинил меня напрасно. Господа судьи, умоляю, выслушайте его!..

Фашистский разведчик вскочил со скамьи, но тут же повалился на пол. Когда его подняли — он был мёртв.

Обвинять Джека стало некому. А потому за недоказанностью преступления суд вынужден был оправдать его.

Однако злые языки ещё долго болтали о том, что немец совсем не собирался отказываться от своих показаний, но умер он поразительно удачно для Джека. Это обстоятельство многих смущало и интриговало. И хотя при вскрытии трупа было установлено, что фашист скончался от молниеносного столбняка, они утверждали, что в смерти его крылось что-то непонятное.

Известно, тайна манит людей, словно гипнотизируя, она приковывает к себе их внимание. Однако люди не терпят тайн и каждую из них стараются возможно скорее раскрыть. Если же этого им не удаётся сделать, то готовы поверить любой выдумке, даже сознательно поддаться обману, но только чтобы тайны не существовало, чтобы она никого не тревожила. Видимо, поэтому заговорили о том, что Джек убил фашиста... взглядом!

Предположение было невероятным до нелепости, но ему верили. Основанием для такого суждения служило то самое короткое свидание подсудимого и главного свидетеля обвинения, которое происходило у всех на глазах. Джек своего противника не бил, не резал, ничем не угощал. Говорили они между собой мирно и спокойно и, главное, расстались, на удивление всем присутствующим в зале суда, хорошими друзьями. И вдруг — смерть! Точно по заказу — ни секундой раньше, ни секундой позже. Немец вскочил, но ни одного слова произнести не успел. Это спасло Джека от верёвки.

Тут было над чем задуматься.

Что произошло: счастливая для Джека случайность или тонко рассчитанное убийство, — для всех осталось загадкой. Вскрытие трупа загадки не решило. Врачи констатировали следствие, но не причину.

Вот тогда и вспомнили покрытую прахом давности легенду о страшных горгонах, убивающих взглядом всё живое. Появилось прозвище — «Медуза». Сразу же нашлись очевидцы, которые уверяли всех, что они лично заметили, как блеснули молнией чёрные, будто без зрачков, глаза Джека, когда он, обратившись к судьям, повернулся затем к немцу...

— Вы умеете легко убирать препятствия с пути, — прозрачно намекая на прошлое, продолжал уговаривать шеф. — И вам ли, Джеку Райту, чего-то опасаться?

— Мы зря тратим время, — недовольно буркнул Джек.

— Даже если я назову сумму в пятьдесят тысяч?

— С меня уже достаточно одной попытки пробраться туда. Она хорошо мне запомнилась, — и Джек машинально дёрнул мочку левого уха.

— Спокойствие, Джек. На этот раз всё будет проще.

— Нет.

— Хорошо. Семьдесят.

— Я не хочу делить участь «Серого», Родерро, Чарльстона старшего, Кнехта...

— Сто тысяч и ни цента больше, чёрт бы вас побрал!

Джек замялся. Затем менее уверенно продолжал:

— Оттуда редко кто выбирается, вам легко обещать любую сумму.

— Вы меня знаете, Джек, — прервал его собеседник, — а я сказал: ни цента больше, — уже раздражённо произнёс он.

Райт помолчал, со злобой посмотрел на своего шефа и вяло спросил:

— Ну... что там за дело?

— Вы славный парень, Джек, — улыбнулся шеф.

— Ладно, — неприязненно оборвал тот.

Начальник не обиделся. Он опять взял Джека под руку.

— Не будем стоять на месте. Любые случайности должны быть исключены. То, что вы узнаете, никто другой услышать не должен...

Словно влюблённые, они прижались друг к другу, склонились головами и медленно пошли вдоль тонущего во мраке шоссе. Усилившийся ветер сердито теребил полы их плащей, но они не обращали на это внимания.

— Вам, конечно, знакомо имя доктора Синьорелли? — очень тихо спросил шеф.

Джек Райт ответил не задумываясь:

— Франческо Синьорелли, — личный друг дуче. После казни Муссолини бежал из Италии и нашёл убежище за океаном. Там занимался научной деятельностью, в результате которой за три с лишним недели почти полностью было истреблено население одного островка, входящего в состав...

— Завидная память, — прервал его начальник. — Оказывается, вы осведомлены больше, чем я предполагал. Ну что ж, это облегчает мою задачу... Доктор Синьорелли умер, оставив в наследство миру безграничную ненависть к коммунизму и... три ампулы.

И я должен доставить их в Советский Союз.

— Только одну, Джек, только одну...

— Две другие советская разведка успела уже перехватить и обезвредить.

— Как это стало вам известно? — вспыхнул шеф. — Кто сообщил?

— Вы, шеф, — спокойно ответил Джек. — Ведь я высказал только предположение, а вы своим вопросом подтвердили его.

— Чёрт! — рассердился патрон. — Я запрещаю вам проделывать эти дурацкие эксперименты надо мной.

— Слушаюсь, шеф. Так что я должен сделать с последней ампулой доктора Синьорелли?

— Передать её нашим людям.

— И только? — удивился Джек.

— В основном, да. Операция разработана во всех деталях. Риск минимальный. Мы сами позаботимся, чтобы с комфортом доставить вас в один из крупных центров России. Но вас там не будут ждать...

— Но вы сказали...

— Руководитель тройки, работавшей на нас, в конце прошлого месяца погиб.

— Погиб? — недоверчиво переспросил Джек.

— Не сомневайтесь, мы проверили, — поспешил успокоить его шеф. — Напился пьяный и свалился под колёса трамвая... Других людей, — продолжал он, — у нас там нет. Поэтому вам придётся лично связаться с оставшимися членами группы и решить, кому из них передать ампулу. Если окажется, что народ этот не способен выполнить задание, или перестал работать на нас, тогда вы сами доведёте дело до конца. Ну, а как поступать с теми, кто перебросился «к ним», не мне вас учить. Вот поэтому мой выбор и пал на вас, Джек, — льстиво закончил патрон.

— Что вы называете «концом»? — сухо спросил Джек.

— Ампулу нужно разбить на территории крупного животноводческого хозяйства, которое поставляет племенной скот во все концы страны. «Они» называют эти хозяйства совхозами. Местонахождение его мы вам укажем.

— Почему животноводческого?

— Я не специалист по этому вопросу, но думаю — таинственные бактерии доктора Синьорелли в первую очередь действуют на животных...

— А затем поражают и людей, — добавил Джек.

— Возможно. Точно я ничего не знаю. После смерти Франческо Синьорелли никто из бактериологов его ампулами не занимался. Это наследство имеет прямой адресат.

— Словом, мне поручается повторить опыт, проделанный этим сумасшедшим доктором на острове, но только в значительно большем масштабе. Ведь скот, вы говорите, направляется во все концы страны. Значит это дело будет посерьёзнее того, которое мы недавно начали и так бесславно провалили.

— Ну зачем, Джек, об этом вспоминать в такое время?..

Шеф остановился, укоризненно посмотрел и развёл руками, точно хотел сказать, что разговор идёт о безобидных вещах.

— С тех пор как Советский Союз вместе со своими союзниками поднял борьбу за мир, работать стало очень трудно. Симпатии на их стороне...

Он вдруг сделал порывистое движение вперёд, увлекая за собой Джека, и начал скороговоркой, словно боялся, что ему не дадут высказаться:

— Но главное состоит в том, что открытое нападение сейчас на Советскую Россию чревато серьёзными последствиями. На удар последует ответный удар, и кто знает, какой из них будет решающим. Диверсия на каком-либо заводе, шахте, электростанции для современной промышленности коммунистического государства — булавочный укол...

— И потому нашим боссам пришлось вспомнить наследство доктора Синьорелли, чтобы повторить его опыты, а затем вести работу дальше? Так?

— Нет, нет. В этом деле наши боссы ни при чём. Это частное предпринимательство. Личная инициатива того, кто платит.

— Ах вот как! Значит, кроме вас и меня, об этом знает ещё только один человек. Я правильно понял?

— Да.

— Следовательно, если бы я отказался от предложения, вы бы меня здесь пристрелили, шеф?

— Ну зачем, Джек, такие мрачные мысли?

— Я так и думал. — Джек усмехнулся и протянул шефу тускло блеснувший в темноте пистолет. — Возьмите обратно вашу игрушку. Мы договорились.

Шеф схватился за пустой карман своего плаща и засмеялся.

— Люблю вас, Джек, за ум. Вы неповторимы! Но оставьте эту, как вы сказали, игрушку себе на память о нашем разговоре. Высоко ценя ваши способности, я, на всякий случай, второй пистолет спрятал в рукаве.

Антонина Ивановна пекла блины на двух сковородках, когда кто-то осторожно постучал во входную дверь.

«Ах, как не вовремя», — с досадой подумала она, боясь оторваться от своего занятия.

Невестка, обычно помогавшая ей во всех домашних делах, ещё не вернулась с работы, внук ушёл во Дворец пионеров, где в свободное от учёбы время мастерил авиамодели, а сын хотя и был дома, но находился в комнате, отделённой от кухни коридором. Там был включён радиоприёмник, и звуки весёлой песни заглушали стук в дверь.

А стук немного погодя повторился.

Антонина Ивановна поддела ножом блин, перевернула его на другую сторону и, сделав шаг к коридору, крикнула:

— Костя, стучат!

Сын вышел из комнаты в расстёгнутой нижней рубахе, с намыленной щекой и с бритвой в руке.

— Ты что, мама?

— Стучит кто-то, открой.

— Не слыхал, — улыбнулся он, щёлкнул английским замком и открыл дверь.

На лестничной площадке, ярко освещённой косыми лучами клонящегося к западу июньского солнца, стоял высокий блондин средних лет.

— Простите, пожалуйста, мне бы хотелось видеть Константина Павловича Рогулина, — немного картавя, произнёс он.

— Я — Рогулин.

— Очень приятно. Андреев — доцент пединститута, — приподняв над головой шляпу, представился блондин. — Я к вам по личному делу. Мне сказали, что у вас имеется томик уникального издания стихотворений Николая Алексеевича Некрасова, 1853 года.

Рогулин побледнел, лицо его вытянулось. Он испуганно скользнул взглядом по лестнице — на ней никого не было видно, но сверху доносились чьи-то приближающиеся шаги, оглянулся в сторону кухни, где мать пекла блины, и кивнул головой:

— Входите.

Андреев шагнул в коридор, и Рогулин торопливо закрыл за ним дверь.

— Налево, — отрывисто произнёс он.

Доцент послушно направился в комнату и, переступив порог, скромно остановился. Следом вошёл Рогулин, плотно прикрыл дверь и, привалившись к ней спиной, резко спросил:

— Зачем вы пришли?

Андреев застенчиво улыбнулся и непонимающе развёл руками:

— Мне сказали, что у вас имеется томик уникального издания стихотворений Николая Алексеевича Некрасова, 1853 года.

— Я уплатил десять тысяч рублей, которые с меня требовали, и не хочу больше иметь с вами никаких дел, — с ненавистью глядя на доцента, сквозь зубы процедил Рогулин.

— Не понимаю вас, Константин Павлович, — пожал плечами Андреев и ещё раз подчёркнуто повторил: — Мне сказали, что у вас имеется томик уникального издания стихотворений Николая Алексеевича Некрасова, 1853 года.

— К сожалению, вы не ошиблись. Это, действительно, я.

Константин Павлович отошёл от двери, швырнул на стол бритву и, схватив висящее на спинке стула полотенце, вытер им с лица мыльную пену.

Андреев терпеливо молчал, подслеповато щурил глаза и выжидающе смотрел на хозяина квартиры.

А тот, видимо, с трудом сдерживая раздражение, тяжело перевёл дыхание.

— У меня был четвёртый том издания 1856 года, но я продал его на той неделе, в субботу, — глухо произнёс он.

Нижняя губа гостя немного выдвинулась вперёд, едва заметно подалась в сторону, и он удовлетворённо кивнул головой.

— Но с этим кончено, — решительно заявил Рогулин. — Уходите.

Он повернулся к радиоприёмнику и выдернул вилку из электрической розетки. Песня оборвалась на полуслове. В открытое окно, завешенное старенькой тюлевой занавеской, со двора донеслись победные крики мальчишек, играющих «в Чапая».

Андреев чуть заметно усмехнулся, открыл дверь, но не ушёл, а только выглянул в коридор. Плотно закрыв её, он положил шляпу на стол, затем внимательно оглядел с порога вторую комнату, которая, очевидно, служила хозяевам спальней, подошёл к радиоприёмнику, включил его, но звук немного приглушил. Делал он всё это неторопливо, как человек, уверенный в том, что поступает правильно и что ему никто мешать не станет.

Подойдя к хозяину, он учтиво улыбнулся.

— Я, вероятно, не в курсе дела, дорогой Константин Павлович, — любезно заговорил он. — Меня просили узнать, действительно ли у вас имеется уникальный томик Некрасова, и если это так, то предложить вам за него любую сумму. Вы, надеюсь, понимаете меня? Любую. Назовите цифру, и, я уверен, мы не станем торговаться.

— Плевать мне на ваши цифры, — грубо оборвал его Рогулин. — Один раз я попался. Но и тогда не за деньги продался — смерти испугался, страшно показалось. Вот, — он провёл рукой по коротко остриженным седым волосам. — А мне ведь только тридцать восьмой. Эсэсовцы шесть раз на расстрел водили... Но теперь всё, второй раз на тот путь не стану.

— Здесь какое-то недоразумение, Константин Павлович, — мягко возразил Андреев. — Боюсь, вас обманули.

— То есть, как это... обманули? — испугался Рогулин.

— Вы упомянули о каких-то десяти тысячах... Я не знаю, что вы хотели сказать, но догадываюсь... Однако вам отлично известно, что те, кому нужен уникальный томик стихов Некрасова, не нуждаются в деньгах. Они сами платят.

— Мне показали письмо.

(Пропуск страниц 14 – 17)

— Вы смелый человек, Константин Павлович... А я вот не могу решиться. Чувствую — надо, а мужества не хватает. Но беседа с вами, кажется, не останется напрасной. Я не забуду, как вы... — он выразительно кивнул в угол, где лежала бритва, и хихикнул: — Но я не сержусь... Я постараюсь там объяснить, и, может быть, всё для вас обойдётся благополучно. Мне ведь что? Приказали, я и пошёл...

В коридоре послышались шаги.

— Кажется, мамаша идёт, — проговорил спокойно Андреев и взял со стола шляпу. — Мы с вами, Константин Павлович, надеюсь останемся друзьями и не будем дурно вспоминать нашу случайную размолвку, — продолжил он, подавая руку Рогулину.

Антонина Ивановна видела, как прошёл в комнату незнакомый мужчина и следом за ним её сын. Никакого значения этому она, конечно, не придала. Мало ли кто мог прийти!.. Она спокойно продолжала печь блины и вдруг услышала, будто сын повысил голос. Мать насторожилась: «Кажется, спорят...» Но из-за двери опять доносились лишь звуки радио, и Антонина Ивановна успокоилась. Однако спустя некоторое время она уловила резкий выкрик.

«Что-то там неладно», — решила она, допекла блины, что были на сковородках, и поспешила в комнату.

Вошла она как раз в тот момент, когда сын и мужчина, прощаясь, жали друг другу руки. Лицо сына было возбуждено, однако расставались они мирно и даже любезно.

— До свидания, Константин Павлович, — негромко сказал гость.

Затем он повернулся к Антонине Ивановне и, приподняв перед собой шляпу так, что она закрыла всю нижнюю часть его лица, низко поклонился и бочком выскользнул в коридор. Там мелькнула его спина с широкой складкой, заглаженной на пиджаке, и исчезла. Это произошло так быстро, что Антонина Ивановна не успела даже разглядеть посетителя. Запомнились только его светлые волосы, пёстрый галстук да подслеповато прищуренные глаза.

За мужчиной в коридор последовал сын.

Антонина Ивановна слышала, как гость ещё раз учтиво произнёс: «До свидания». Сын что-то буркнул в ответ, но так, что она, не разобрав слов, поняла — он чем-то недоволен. Затем хлопнула входная дверь, и сын возвратился в комнату.

— Кто это приходил? — поправляя занавеску, безразличным тоном спросила Антонина Ивановна, хотя ей не терпелось узнать, что взволновало сына. Как каждой матери, ей казалось, если она узнает, какие неприятности грозят сыну, то непременно найдёт способ помочь ему.

— Так, знакомый один, — нехотя ответил он, поднял бритву и начал править её на ремне.

— Но вы... спорили.

— Тебе показалось.

Сын явно не хотел отвечать на расспросы.

Она поняла это и, скрыв обиду, поспешила на кухню. Не успела она дойти до неё, как услышала, что в комнате что-то грузно повалилось на пол.

«Наверное, фикус с подоконника уронил. Вечно кладёт там свой ремень», — гневно подумала Антонина Ивановна и громко спросила: — Костя, что там у тебя?

Сын не ответил.

Оскорблённая его невниманием, она ещё некоторое время провозилась у плиты, затем открыла дверь в комнату и в ужасе остановилась.

На полу скорчившись лежал сын.

Антонина Ивановна бросилась к нему, приподняла его голову и вскрикнула.

Сын был мёртв.

— Что же вас привело к нам сегодня? — спросил майор Кочетов, внимательно вглядываясь в бледное, покрытое розоватыми пятнами, взволнованное лицо девушки, сидевшей перед ним по другую сторону стола.

— Я уже сказала вам, — посетительница дышала глубоко, говорила отрывисто, как человек, уставший от непосильной ноши. — Меня обманули... Когда моего отца посадили, я не знала, что мне делать, как быть. Кроме него, близких родственников у меня не было. Отчаяние охватило меня. Мне казалось, что все относятся ко мне с презрением и только делают вид, что не чуждаются. В каждом неосторожно сказанном слове я улавливала оскорбляющий меня смысл. Это привело к тому, что я замкнулась, стала сторониться даже своих лучших друзей. Вот тогда и пришли двое незнакомых мужчин, объявивших себя фронтовыми товарищами моего несчастного отца.

Девушка открыла сумочку, нащупала в ней носовой платок, но так и не вынув его, снова защёлкнула замок.

— Они заверили меня, что мой отец ни в чём не виновен, и обещали помочь ему, используя для этого своё высокое служебное положение. Но чтобы им начать действовать, я должна была обратиться к одному из них с письменным заявлением. Я тут же, под их диктовку, написала заявление, в котором просила помочь невинно осуждённому отцу. В заключение я клялась верно служить Родине и её святому делу. Мне не понравился выспренний и в то же время расплывчатый тон такого заверения. Но мне сказали, что так нужно, и я не стала спорить. На прощание они оставили мне деньги. Я хотела от них отказаться, так как незадолго перед этим поступила лаборанткой в тот же институт, в котором училась. Но они настояли на своём, утверждая, что деньги обязательно потребуются на помощь отцу. Я написала расписку, и они ушли.

— И вам было невдомёк, с какой целью приходили эти мужчины? — спросил майор.

— Нет. Возможно моё состояние... или потому, что они были так внимательны к моему горю и любезны, но я ничего дурного не заподозрила.

— Продолжайте.

— В томительном ожидании прошло месяца два. За это время я уже точно узнала, что отец был осуждён по делу о крупной растрате на базе, которой он руководил. Как-то поздно вечером ко мне неожиданно явился один из мужчин, назвавшихся фронтовыми товарищами отца, сообщил, что сделать для папы пока ничего не удалось, но надежды на успех терять не следовало. Затем он сказал, что тому влиятельному лицу, на имя которого я писала заявление, потребовался точный список работников лаборатории. Я заподозрила, что тут не всё ладно, и отказалась выполнить требование. Тогда мужчина объяснил мне, что моё заявление и расписка на деньги будут предъявлены в соответствующие органы и это может отразиться на положении отца, которое и без того тяжёлое. Полученные деньги я бережно хранила, думая, что они могут потребоваться в любую секунду. Я тут же выложила их на стол. Но мужчина только засмеялся.

— И вы пошли на преступление? — строго спросил Кочетов.

— Да, — почти беззвучно произнесла девушка. — Он обещал мне вернуть написанные мною документы, если я дам ему список. Боясь повредить отцу, я сделала это. Так началось моё падение...

— Что же было дальше?

— Расписку мне не вернули. Вербовщики, я потом поняла, что это были они, куда-то исчезли, предварительно познакомив меня со связным, которому я обязана была во всём подчиняться... Медленно проползли четыре года. Связной беспокоил меня редко, да и то больше, как он выражался, «для порядка, чтоб не забывалась». И вдруг вернулся отец. Радости моей не было конца. Папа сказал, что пятно, которое на нём есть, он смоет, будет трудиться не покладая рук. Я смотрела на него с гордостью, восхищалась им... И вот тогда особенно остро поняла я всю мерзость своей ошибки и решила её исправить... насколько это окажется ещё возможным.

Последнюю часть фразы девушка промолвила потупясь и едва слышно. Красивые, длинные пальцы её нервно перебирали край спустившегося с плеча шёлкового шарфика.

— А становясь на путь предательства, разве вы не понимали глубину своего падения? — с едва заметной укоризной поинтересовался майор.

Глаза девушки под приспущенными ресницами испуганно забегали из стороны в сторону.

— Понимала. Но у меня было такое состояние... Я знаю, вы скажете, что никто другой в положении, подобном моему, не совершил бы такого проступка. Но со мной так случилось.

«Искренний ответ, — отметил про себя майор. — Тут ей представлялось широкое поле для сердцещипательной мелодрамы, чтобы попытаться растрогать и расположить к себе следователя».

Однако он стремился с предельной ясностью уточнить причину, побудившую девушку «открыться» — явиться с повинной, и потому, будто вскользь, напомнил:

— Но, по вашим словам, отец ваш находится дома четвёртый месяц.

— Три месяца и шестнадцать дней, — уточнила девушка.

— Это время вы что же — раздумывали, сомневались, не могли сразу решиться?

Девушка отрицательно покачала головой:

— Меня, вероятно, арестуют и осудят. Я виновата перед Родиной... В общем, я не хотела приходить с пустыми руками.

Кочетов, внешне оставаясь спокойным, внутренне насторожился.

— Не понимаю, объясните, — попросил он.

— Мне очень не повезло, — вздохнула девушка и кончиком языка смочила пересохшие губы. — Я хотела сдать вам того, кому была подчинена. Но он спился и бросился под трамвай на другой день после того, как возвратился отец домой. Потом — не хочу скрывать — я надеялась, что меня не станут беспокоить и всё забудется. Но сегодня мне позвонили и назвали пароль.

— Какой?

— Мне сказали, что у вас имеется томик уникального издания стихотворений Николая Алексеевича Некрасова, 1853 года.

— Что вы ответили?

— У меня был четвёртый том издания 1856 года, но я продала его на той неделе, в субботу.

— Это отзыв на пароль?

— Да.

— Кто звонил?

— Не знаю. Голос мужской, незнакомый, немного картавит.

— Что он вам сказал?

— Чтобы я пришла в кинотеатр «Художественный» на сеанс, который начинается в 19 часов 30 минут.

— Вы согласились?

— Да.

— Как вы узнаете этого человека?

— Он сам подойдёт ко мне.

— Где? Когда?

— Не знаю.

Кочетов взглянул на часы. Стрелки показывали двадцать шесть минут седьмого.

— Когда он позвонил вам?

— В пять тридцать. Я тут же поспешила к вам, но пока ждала трамвай... ехала...

— Ясно.

Майор быстро дописал протокол и, кладя его перед девушкой, сказал:

— Прочитайте внимательно. Если у вас не будет возражений против того, что здесь изложено с ваших слов, подпишите.

Она скользнула глазами по записям, схватила со стола ручку и, задирая пером бумагу, разбрызгивая чернила, торопливо расписалась.

Профессиональный опыт давно научил Кочетова не спешить составлять мнение о человеке, не поддаваться первому впечатлению, однако, наблюдая за девушкой, он в душе искренне пожалел её.

«Молодо-зелено...»

Он нажал кнопку электрического звонка.

Дверь тут же открылась, и в комнату вошёл лейтенант.

— Проводите гражданку Забелину в соседнюю комнату, — приказал ему майор.

Лейтенант сделал шаг в сторону от двери.

— Прошу.

Забелина с беспокойством посмотрела на Кочетова.

— Но, товарищ... гражданин майор, я думала, — начала было она, однако он мягко прервал её:

— Не волнуйтесь, все необходимые меры будут приняты нами. Идите и постарайтесь успокоиться.

Девушка вскочила со стула. Чтобы не разрыдаться, она закусила кончики пальцев и почти выбежала из комнаты.

Следом за ней вышел лейтенант.

Майор снял трубку внутреннего телефона.

— Пятый... Товарищ полковник, докладывает майор Кочетов.

Он коротко, но очень точно изложил суть дела. Получив приказ немедленно явиться, сунул протокол в папку и поспешил к двери.

Спустя несколько минут майор Кочетов был уже на пороге кабинета полковника.

— Разрешите.

Полковник Чумак в ответ кивнул головой. Старый, опытный чекист за тридцать лет непрерывной службы привык быстро ориентироваться в самых неожиданных и сложных обстоятельствах. Среднего роста, седой, грузноватый, с усталыми, но добрыми глазами, он стоял возле стола и отдавал распоряжение своему секретарю. Полковник, видимо, успел уже в общих чертах составить план предстоящей операции.

— Свяжитесь с Колесниковой, — говорил он, — она дома, пусть немедленно отправляется в кинотеатр «Художественный» на сеанс 19.30. Объект наблюдения ей укажет Иванов. Предупредите его об этом. Пригласите ко мне Самойлова, Рудницкого, Фомина, Буслаева и Печерицу. Всё. Выполняйте.

Секретарь выпрямился, повернулся и быстро вышел.

— Как Забелина? — обратился полковник к майору Кочетову.

— Волнуется, но держится, — поняв, что интересует полковника, ответил майор.

— Добро. Но вот что неясно — зачем этот тип предупредил её о свидании за два часа?

— Вероятно, чтобы она могла свободнее приготовиться к нему, найти подходящую причину для объяснения домашним своей отлучки.

— Отлучки? Гм, — усмехнулся полковник. — Слабое предположение. Моя Елена, когда ей нужно уйти из дому, просто заявляет: «Меня ждут подруги!» и уходит. Думаю, она не исключение. Взрослая девушка не канарейка в клетке. У неё свои интересы, общественные обязанности, секреты... И вот ещё: после телефонного разговора Забелина тут же отправилась к нам?

— Так точно.

— А это уж совсем плохо. Очень плохо. М-м да, — задумчиво произнёс полковник и прошёлся по кабинету. — Но, к сожалению, ничего другого сейчас мы предпринять не можем. Подпирает время. — Он подошёл к майору и остановился. — Во дворе у заднего крыльца ждёт машина. Доставьте на ней Забелину поближе к кинотеатру, успокойте девушку. Скажите ей, что при разборе дела будет учтено её добровольное признание своей вины. К нам она пусть не возвращается. Когда нужно будет — мы её пригласим. Постарайтесь узнать, не заметила ли она, чтобы кто-то за ней следил в последние дни и, что особенно важно, когда она направлялась к нам. Высадив Забелину из автомашины, возвращайтесь сюда. Всё понятно?

— Понятно, товарищ полковник.

Девушка была крайне удивлена, когда услышала от майора, что, выйдя из машины на Демидовской улице у булочной, она пойдёт дальше к кинотеатру одна.

— Как же это? — едва слышно прошептала она и недоверчиво покосилась на сидящего за рулём Кочетова.

— Вам сейчас представляется большая возможность доказать степень своего раскаяния, — пояснил он.

— Я докажу, — загорячилась девушка. — Вы вправе не верить мне, но я готова на всё, чтобы искупить свою вину, убедить в искренности моих слов. Я... я готова на всё, я готова на смерть...

— Перестаньте, — одёрнул её майор, — не время для истерик. Умереть проще всего, Забелина, а вы найдите в себе достаточно сил, мужества, решимости для борьбы за жизнь. Мы сейчас выходим на след, операция только начинается, и никто ещё не знает, когда и как она кончится, какого напряжения воли потребует.

— Вы можете во мне не сомневаться. Только прошу, скажите, что мне делать?

— Пока то, что я уже объяснил вам. Вы должны выйти из автомашины возле булочной, зайти в магазин, купить сайку и затем отправиться в кинотеатр. В какой руке вы обычно носите свою сумочку?

— В правой, — девушка подняла руку, в которой держала сумку.

— Когда к вам подойдёт этот субъект, переложите её в левую.

— Хорошо.

— А в остальном ведите себя на улице, в театре, дома, в институте...

— В институте? — удивилась она.

— Да, в институте, вы ведь сами сказали, что работаете там и учитесь, — ободряюще улыбнулся Кочетов и продолжал: — Ведите себя так, будто никогда к нам не заходили. Не пытайтесь помогать нам. Не зная точно наших планов, вы можете, не желая того, испортить задуманное дело. В нужный момент мы сами найдём способ связаться с вами.

— Ясно, — одними губами произнесла Забелина. Она не верила своим ушам. Значит её не арестуют? Ей доверяют?..

Майор повернул машину за угол и, переключив скорость, спросил:

— Скажите, вы случайно не заметили, последние дни никто не выслеживал вас?

— Нет, не заметила, — ответила Забелина и вдруг вспыхнула: — А почему вы об этом спрашиваете? Вам, наверное, всё обо мне давно известно, и за мною было установлено наблюдение... Но, уверяю вас, я ничего не знала. Я пришла к вам по своей воле, потому что иначе не могла поступить.

— Верю. Значит и сегодня, когда вы шли к нам, за вами никто не наблюдал?

— Не знаю. У меня было такое состояние... У ворот дома я едва не сшибла с ног мужчину. Получилось очень неловко. У него свалились очки, шляпа упала в лужу. Я, кажется, не извинилась.

— Как вёл себя этот человек?

— Мы оба растерялись от неожиданности, и обоим было жалко угодившую в лужу шляпу. Она такого... светло-серого цвета.

— Но как он оказался у ваших ворот?

— Шёл мимо. На нашей улице всегда полно народу.

— Приближаемся к булочной, — напомнил майор. — Вам сейчас выходить. Как себя чувствуете?

— Всё в порядке. Я поняла, что от меня требуется...

Кочетов остановил машину.

Забелина легко выскочила на тротуар и, небрежно помахивая шарфиком, который она держала в левой руке, вошла в булочную.

Явившись к полковнику, майор Кочетов передал ему свой разговор с Забелиной.

Чумак слушал, хмурясь и нетерпеливо разрывая клочок бумаги на мелкие части. Эта привычка — мельчить бумагу — появилась у полковника недавно и сказывалась в моменты сильнейшего внутреннего возбуждения.

Майор понял: что-то волновало его начальника.

— Значит она твёрдо убеждена в том, что за ней никто не следил? — переспросил Чумак.

— Убеждена, товарищ полковник.

— Добро.

Полковник собрал обрывки бумаги, стиснул их в кулаке и швырнул в плетёную корзинку.

— Садись, Григорий Иванович, — переходя на неофициальный тон, устало сказал он. — Хочешь, кури. Сейчас начнётся сеанс. Забелина уже в театре. Она сидит в шестнадцатом ряду, Колесникова — в восемнадцатом.

Кочетов опустился в кресло, достал из кармана трубку, спички, но не закурил.

«В чём дело? Что тревожит полковника?» — спрашивал он сам себя.

Многие годы совместной работы связали полковника Чумака и майора Кочетова узами крепкой дружбы, основанной на глубоком взаимном уважении.

Впервые встретились они на далёкой пограничной заставе, куда Кочетов прибыл для прохождения военной службы.

Молодому солдату, жившему до этого в крупном, шумном городе, на заставе не понравилось. Учёба, наряды, отдых, казалось, чередовались с утомительным однообразием. Григорий Кочетов загрустил. Товарищи попробовали было его подбодрить, но из этого ничего не получилось. По натуре немного скрытный, он стал избегать их, дичиться. Вот тогда и появился возле Кочетова политрук заставы Чумак. Все пограничники в нём души не чаяли, по его единому слову готовы были, как говорится, идти в огонь и в воду.

Не сразу политруку удалось найти общий язык с тоскующим солдатом.

«Перевоспитать старается», — слушая политрука, обиженно думал Кочетов, злился на него и, когда можно было, упрямился.

А политрук будто ничего не замечал. Он знал — тоска — чувство устойчивое, не сразу проходит.

Встречаясь, он говорил о простых, обыденных вещах. Больше интересовался городом, в котором до службы в армии жил Кочетов, его семьёй.

Незаметно у солдата и политрука появились свои «секреты».

Получит, бывало, Кочетов письмо, а Чумак спросит:

— Ну, как там с экзаменами?

— Да нет, это мать пишет, — пояснит Кочетов.

— A-а, Евдокия Григорьевна! Будете отвечать, передайте ей, пожалуйста, от меня большой привет и сестре не забудьте поклониться.

— Спасибо, напишу.

— Про какие экзамены спрашивал политрук? — интересовались товарищи.

— Будете много знать, скоро состаритесь, — отшучивался Кочетов.

Но потом как-то признался, что речь шла об одной знакомой девушке, которая готовилась поступить в институт. Сказал он это небрежно, как о деле малозначащем, но товарищи поняли:

— Любишь её?

И никто при этом не засмеялся, не стал над ним трунить. Наоборот, многие признались, что их дома тоже ждут невесты, показали письма от них, фотокарточки.

Вся застава ликовала, когда, наконец, пришло письмо, в котором Зоя сообщала, что экзамены она сдала успешно и зачислена студенткой на первый курс педагогического института.

— Теперь очередь за вами, товарищ Кочетов. Вы должны порадовать её своими успехами, — сказал политрук, лукаво улыбнулся и ушёл.

Такой оборот дела оказался совершенно неожиданным для Кочетова и страшно его озадачил. Остался он один со своими невесёлыми думами. Будто день помрачнел, не радовало даже долгожданное письмо.

— Как быть? Что ответить?..

С такими вопросами спустя несколько дней он и обратился к политруку.

— А вы так и напишите — успехов, мол, пока нет, но они скоро будут, — посоветовал тот и добавил: — Если, конечно, надеетесь, что на это хватит у вас силы и воли, иначе — обманете любимую девушку, а этого делать не следует.

Кочетов промолчал.

Политрук удивлённо посмотрел на него.

— Почему молчите? Не уверены в себе?

— Не знаю, — признался солдат. — Не могу и не получается у меня.

— Ой, как плохо, — упрекнул его Чумак. — Человек должен уметь во всём одерживать победу, в большом и малом. Вот послушайте...

Разговор происходил на крыльце дома, в котором жил политрук.

Чумак быстро направился в комнаты и скоро вернулся с небольшой книжкой в красном сафьяновом переплёте.

Он усадил пограничника рядом с собой на ступеньки крыльца, открыл книгу и, найдя нужное место, прочитал:

— «Сегодня я опять в камере. Я не сомневаюсь в том, что меня ждёт каторга. Выдержу ли я? Когда я начинаю думать о том, что столько дней мне придётся жить в тюрьме, день за днём, час за часом, по всей вероятности, здесь же в X павильоне, мною овладевает ужас, и из груди вырывается крик: «Не могу!» И всё же я смогу, необходимо смочь, как могут другие, как смогли многие вынести гораздо худшие муки и страдания. Мыслью я не в состоянии понять, как это можно выдержать, знаю лишь, что это возможно, и у меня рождается гордое желание выдержать...»

— Гордое желание выдержать, — потрясённый услышанным, прошептал Кочетов и спросил: — Кто это написал так?

— Дзержинский.

— Дзержинский?

— Да. Лучший из чекистов.

Солдат задумался.

— Даже мороз по коже продрал, — передёрнув плечами, признался он. — Какая сила!.. Это, конечно, ни в какое сравнение с моей блажью не идёт. — добавил Кочетов и улыбнулся: — Я сейчас же напишу Зое...

С этого дня пограничника Кочетова словно подменили.

— А ведь и к тебе политрук ключик подобрал, — при случае добродушно подшучивали товарищи.

— А почему бы мне хороший совет от доброго человека не принять! — смеясь, отвечал Кочетов...

Затем пришла тёмная осенняя ночь.

Порывистый ветер хлестал лицо противной, холодной изморосью.

Чутко прислушиваясь к каждому звуку, крепко сжимая в руках винтовку, за толстой сосной притаился молодой пограничник.

На соседнем участке тревога. Оттуда доносятся частые и беспорядочные выстрелы.

Пограничник, вглядываясь в темноту, шарит взглядом каждый едва распознаваемый куст.

И вдруг метрах в тридцати мелькнула чуть заметная тень.

«Чужой!.. Свой знает другие тропы, — словно электрический ток проносится в сознании. — Граница рядом — медлить нельзя!»

Пограничник вскидывает винтовку.

— Стой!

Тень, точно призрак, метнулась в сторону.

Кочетов нажимает на спусковой крючок и стреляет раз, другой, третий.

На выстрелы прибежали пограничники с собакой и там, куда стрелял Кочетов, нашли шапку, у нижнего края которой мех был разорван пулей и измазан кровью.

Но почему кровью? Ведь пуля только оцарапала шапку, но не пробила её.

Разгадка пришла позднее, когда был изучен план, который намеревались осуществить нарушители границы.

Расчёты их были просты. Спровоцировав перестрелку в заранее намеченном пункте, они тем самым надеялись создать благоприятные условия по соседству для прохождения в этом месте границы крупным диверсантом. Однако пуля пограничника сорвала их замысел. Раненный в левое ухо, перепуганный диверсант вынужден был вернуться туда, откуда шёл.

А ещё несколько позднее стали известны и детали. Матёрый шпион, имя которого тоже удалось установить, оказывается был ранен в мочку левого уха.

Бдительному пограничнику командование перед строем объявило благодарность.

Кочетов, выслушав её, отчеканил:

— Служу Советскому Союзу!

Но потом вздохнул и, будто виноватый, потупил глаза.

После команды: «Разойдись» политрук подозвал его к себе.

— Вы чем-то недовольны, товарищ Кочетов?

— Не жалуюсь, товарищ политрук.

— Говорите откровенно. Что у вас?

— Благодарность, конечно, дело приятное, но только не заслужил я её. Промазал ведь...

Чумак посмотрел на насупившегося пограничника и довольно улыбнулся.

— Приказы не обсуждаются, но по секрету скажу — мне нравится, что вы так думаете. Теперь я твёрдо знаю, что в другой раз врагу от вас не уйти. Ведь это у вас был первый, да ещё какой, опытный зверь! Но впереди не один этот, а, может, доведётся и с этим встретиться...

Так постепенно рождалась и крепла их дружба.

Незаметно для себя к концу службы Кочетов так сильно полюбил вечно настороженную жизнь на границе, что подал рапорт с просьбой оставить его на сверхсрочную. Затем он окончил военное училище и, как говорил тогда, «навсегда закрепился за вверенной заставой».

Нежданно грянула война, и Кочетов отправился на фронт. Три раза был ранен, выжил и дошёл до Берлина. Путь этот был не лёгок. Но куда бы фронтовая жизнь ни забрасывала Кочетова, что бы с ним ни случалось, связи с Чумаком не терял. На всю жизнь запомнился этот скромный офицер, читающий книжку в красном сафьяновом переплёте.

После войны Кочетов вернулся в родной город и был направлен на работу в органы государственной безопасности.

И вдруг радостная неожиданность — его непосредственным начальником назначен полковник Алексей Александрович Чумак.

Так судьба опять свела их вместе.

Майор Кочетов считал полковника своим учителем, а полковник не без основания гордился своим учеником, грудь которого в четыре ряда украшали орденские планки.

Полковник и майор понимали друг друга с одного взгляда, с полуслова...

Но вот сейчас, сидя в кабинете Чумака, Григорий Иванович Кочетов недоумевал:

«Чем недоволен полковник?»

Операция предстояла не очень сложная. За неизвестным, который подойдёт в кинотеатре к Забелиной, нужно было установить наблюдение. Ну что ж, ничего особенного это не представляло. Конечно, после свидания он, на всякий случай, постарается запутать следы. Будет менять транспорт, вскакивать на ходу в трамваи, неожиданно покидать автобусы, «нырять» в подъезды. Но укрыться ему не удастся. В театре находились опытные работники, которым были отлично известны все эти уловки. Даже если предположить, что неизвестному удалось проследить, куда отправилась из дому Забелина и он, испугавшись, не явится на свидание, то он всё равно будет найден. Как? Сейчас трудно сказать. Но не он первый, не он последний...

Полковник, просматривая документы, лежавшие на столе, то снимал, то надевал очки.

— Что-то глаза режет, — недовольно бурчал он. — Видно, пора на отдых. Был конь, да изъездился.

«Хандрит Алексей Александрович, — глядя на него, думал Кочетов. — С чего бы это? Или «шестое чувство» беспокоит?»

В кругу друзей Алексей Александрович любил поспорить насчёт такого чувства.

— Оно, — говорил Чумак, — позволяет, скажем, художнику обнаружить богатейшую гармонию красок там, где никто другой, при всём желании, ничего не заметит. У каждого из нас есть голос, но не каждый умеет петь. Руки Микеланджело, вероятно, походили на мои. Но мне не создать «Давида»! Эту тончайшую способность уловить нужные пропорции, оттенки, найти главное, решающее принято считать одарённостью, талантом. Ну что ж, пусть так и называется шестое чувство человека...

Через каждые пятнадцать-двадцать минут звонил телефон. Полковнику докладывали о положении дела. Он уже знал, что с одной стороны от Забелиной сидели две девушки, с другой — влюблённая пара. Забелина фильм смотрит спокойно. Сумку держит в правой руке.

— Очевидно, встреча должна произойти после сеанса, — заметил Кочетов. — Иначе Забелина должна была купить билет на какое-то определённое место, чтобы оказаться в нужном соседстве.

— Очевидно, — безразлично произнёс полковник и опять принялся за документы.

Около девяти часов опять зазвонил телефон.

Полковник поднял трубку и кивнул головой Кочетову, чтобы тот взял наушники, подключённые к аппарату.

Майор поспешил выполнить распоряжение Чумака.

— Сеанс окончился, — услышал он приглушённый голос. — Забелина вместе со всеми зрителями покидает зал.

— Продолжать наблюдение, — приказал полковник.

Он положил трубку на рычаг, оторвал клочок бумаги и начал делить его на мелкие части, но опять раздался телефонный звонок.

— Пятый слушает, — отозвался полковник.

— При выходе из театра, — торопливо и взволнованно докладывал уже другой голос, — с Забелиной сделалось дурно. Пришлось немедленно вызвать скорую помощь. Девушка умирает.

Полковник и майор переглянулись.

— В какой руке у неё сумка?

— В правой, товарищ пятый.

Чумак бросил трубку.

— Скорее в машину, майор...

Больших усилий стоило врачам отстоять жизнь Забелиной. Консилиум лучших специалистов города определил у больной чрезвычайно редко встречающуюся форму молниеносного столбняка.

Одновременно выяснилось, что днём раньше по той же причине у себя на квартире скоропостижно скончался старший бухгалтер треста водоканализации Константин Павлович Рогулин. Диагноз не вызывал сомнений. Анатомические данные свидетельствовали о кровоизлияниях в эпикарде, чрезмерном полнокровии мозга и его оболочек и других характерных патологических изменениях в организме.

— В таких случаях медицина часто оказывается бессильной, — пояснил профессор Чумаку. — Активный процесс болезни протекает в течение короткого времени, иногда исчисляемого минутами. Всё зависит от состояния и свойств организма. А так называемый, скрытый период не всегда удаётся вовремя обнаружить. Тем более, если больной не обращался за помощью или советом к врачам, как это было с Рогулиным и Забелиной. Девушку спасло только то, что она очень быстро была доставлена в клинику. Однако состояние её продолжает оставаться далеко не утешительным...

Внезапная болезнь Забелиной удивила Алексея Александровича.

«Неужели случайность? — думал он... — Будто злой рок спешно вмешался в дело, чтобы спасти преступника от неминуемого провала. Чертовщина какая-то!.. Но если это не случайность, тогда... тогда покушение на убийство!.. Однако за девушкой велось наблюдение. Свидетели не подтверждают даже малейшей попытки нападения на неё... А, может быть, она, испугавшись мести, сама покончила с собой? Столбняк ведь болезнь инфекционная, а эти мерзавцы могли снабдить её любым ядом...»

Узнав, что за несколько минут до смерти Рогулина навестил неизвестный гражданин, полковник заинтересовался этим обстоятельством. С места прежней работы Константина Павловича было затребовано его личное дело, познакомившись с которым, Чумак уловил в нём ряд неточностей и противоречий. Естественно, это насторожило полковника, вызвало ряд недоумённых вопросов, на которые не находилось убедительных ответов.

Было совершенно ясно, что Рогулин какой-то период своей жизни тщательно скрывал. Делалось это, очевидно, не зря. Здравый смысл подсказывал, что без умысла и крайней необходимости никто не станет неверно излагать свою автобиографию.

«Что же заставило Рогулина лгать? — доискивался ответа полковник. — Зачем к нему приходил неизвестный гражданин? Кто он? Что общего было между ними? Нет ли связи между этим посещением и скоропостижной смертью старшего бухгалтера треста водоканализации?..»

После долгого раздумья полковник назначил судебно-медицинскую экспертизу, поставив перед врачами один вопрос: «Что явилось причиной возникновения у Забелиной и Рогулина столь редкой формы столбняка?»

На квартиру Константина Павловича Рогулина были направлены криминалисты для тщательного осмотра её, а в города, где он раньше проживал, посланы запросы.

Сутки спустя произошёл случай, который, на первый взгляд, ничего общего со смертью Рогулина и болезнью Забелиной не имел.

В третье отделение милиции позвонил директор гостиницы и сообщил о том, что к нему явился руководитель иностранной профсоюзной делегации, гостящей в городе, и заявил, что один из членов её — Гарри Макбриттен — во второй половине вчерашнего дня бесследно исчез.

— Это обстоятельство очень беспокоит всех членов делегации, — сказал директор, — а потому я убедительно прошу принять самые срочные меры к розыску пропавшего.

Дежуривший старшина попросил передать руководителю делегации приглашение немедленно явиться к начальнику отделения милиции капитану Павлову и тут же по телефону известил все другие организации, которые могли оказать в этом деле существенную помощь.

Едва полковнику Чумаку стало известно о поступившем заявлении, он тут же направил в отделение милиции майора Кочетова.

— Узнайте, что там произошло, — приказал он и одновременно отдал распоряжение своему секретарю — быстрому в движениях, очень аккуратному, голубоглазому молодому человеку — немедленно представить сводку происшествий за истёкшие сутки и обзвонить по телефону все отделения милиции, станцию скорой помощи, морг, клиники, больницы.

Руководитель делегации — среднего роста, рыжеволосый крепыш, на широких плечах которого пиджак свободного покроя казался тесным, — назвался Томасом Купером. Он довольно сносно говорил по-русски, что позволило без особого труда выяснить нужные обстоятельства.

Познакомившись подробно с областным центром, с его жителями, культурными учреждениями, историческими памятниками и промышленными предприятиями, делегация разделилась на две группы. Одна из них должна была совершить экскурсию по восточным городам области, другая — по северным. Оба маршрута были интересны, в каждом имелись свои «изюминки».

Гарри Макбриттену, как журналисту, разрешено было ехать с любой группой.

Страшно нерешительный, тут он совсем растерялся. Гарри никак не мог выбрать, куда направиться. Он то заявлял, что едет с первой группой на восток, то — со второй на север.

Все, конечно, много смеялись над ним, кстати, Гарри — парень не обидчивый. Однако такое непостоянство никого не удивило. Многие делегаты, даже из числа тех, кто отличался более твёрдым характером, вели себя подобным образом. Всем хотелось всюду побывать и увидеть всё собственными глазами. И это вполне естественно. Они ведь и ехали в Советский Союз, чтобы как можно больше узнать об этой удивительной и замечательной стране, где полновластный хозяин — сам народ.

Вчера делегаты отправились в путь.

Простились они у подъезда гостиницы, где их ждали автобусы, которые одних повезли на вокзал, а других по Восточному шоссе за город, прямо к пункту назначения.

Хозяева города очень тепло провожали отъезжающих. Дарили им цветы, старательно перечисляли всё то, что следовало обязательно посмотреть, давали практические советы: где и что можно приобрести.

Отсутствие Гарри Макбриттена в составе первой группы было замечено, когда поезд успел промчаться не один десяток километров.

Настроение у всех было чудесное, поэтому никто не высказывал каких-либо опасений. Каждый веселился и старался сказать что-нибудь смешное. Причём одни предполагали, что Гарри Макбриттен, по присущей ему рассеянности, сел не в тот автобус, и представляли, как он таращил свои серовато-зелёные глаза, когда обнаружил это. Другие уверяли, что он в последний момент, собравшись ехать на восток, постеснялся сознаться в своём намерении в сто первый раз изменить принятое раньше «окончательное» решение.

Недостатка в остротах не ощущалось, все много смеялись.

С вокзала группа отправилась в гостиницу. Устроившись в ней, гости сытно пообедали, отдохнули и затем охотно воспользовались любезно предоставленной администрацией возможностью поговорить по телефону со своими товарищами из второй группы.

Конечно, у всех на кончике языка был неудачник Гарри Макбриттен.

Над ним решили пошутить, твёрдо зная, что добродушный и покладистый Гарри не рассердится. В честь его был подготовлен остроумный спич. С него и начался телефонный разговор. Но довести его до конца в задуманном тоне не пришлось.

С первых же слов выяснилось, что в составе второй группы Гарри Макбриттена не было.

Весёлость, приподнятость духа сменились беспокойством.

Обратным поездом руководитель делегации вернулся в областной центр.

Всю ночь, не смыкая глаз, он ждал в гостинице Гарри Макбриттена.

Наступило утро, но он не появился...

Томас Купер закончил свой рассказ и с недоумением развёл руками, давая понять, что он не знает, чем можно объяснить случившееся.

— Кто, где и когда последний раз видел Гарри Макбриттена? — спросил Кочетов.

— Вестибюль гостиница. Мы все там был... надо ехать, — старательно подбирая слова и потому растягивая их, ответил руководитель делегации.

— Вы лично его видели?

— Да, я... лично.

— Когда это было?

— Э-э... Десять и один час.

— Точнее.

Иностранец замялся, не зная, как выразить мысль. Но затем протянул левую руку, на кисти которой было нататуировано сине-зелёное сердце, пронзённое кинжалом, и пальцем указал время на циферблате своих часов.

— Одиннадцать часов десять минут, — констатировал Кочетов и спросил: — Что он делал или собирался делать?

— На киоск м-м... купить газета.

— Направлялся к киоску, чтобы купить газету, — постарался уточнить майор.

— Но, но, — возразил Томас Купер. — Гарри стоять... на киоск.

— Понятно. Он стоял возле киоска. Ну, а купив газету, куда он пошёл?

— Я не видать.

— Возможно, кто-нибудь другой видел?

— Но, — отрицательно качнул головой руководитель делегации.

— Вы не помните, какое настроение было у Гарри Макбриттена?

— О-о! — всплеснул руками иностранец и улыбнулся так широко, словно вспомнил что-то очень приятное. — Гарри всегда хороший настроение. Он много смеяться, много знать настоящий, весёлый мужской анекдот.

— Господин Макбриттен любит общество?

— Очень, очень любить.

— Вино, карты, женщин?

Томас Купер умилённо закатил глаза и многозначительно кивнул головой:

— Он понимает этом вкус.

Начальник отделения милиции покосился на Кочетова, дескать, всё ясно — загулял где-то иностранец.

Майор едва заметно улыбнулся.

«Всё может быть», — ответил его взгляд.

— Сколько лет господину Макбриттену, — поинтересовался Кочетов.

— Больше сорок, — неопределённо ответил Томас Купер, затем поспешно достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, порылся в нём и протянул майору небольшую фотографию. — Вот Гарри Макбриттен.

На фотокарточке был заснят средних лет, самодовольно улыбающийся, сероглазый блондин в очках, с большим выпуклым лбом и несколько утолщённым носом.

— Вы давно его знаете? — рассматривая фотографию, спросил Кочетов.

— Давно нет. Делегация все рабочий, ткач, строитель. Гарри журнал... корреспондент. Приезжай домой, писать наша СССР.

— Так, так. Значит, господин Макбриттен журналист. Он должен описать вашу поездку по Советскому Союзу.

Руководитель делегации, довольный тем, что его легко понимают, осклабился.

— У господина Макбриттена есть знакомые в городе? — поинтересовался майор.

Томас Купер широко раскинул руки.

— Очень, очень много! Вся город!

— Я имею в виду близких знакомых, — заметил Кочетов.

— Но, но.

— Ну, а сами вы что думаете по поводу исчезновения господина Макбриттена?

Иностранец недоумённо приподнял брови и растопырил пальцы:

— Я ничего не знать.

— Быть может, у вас есть какие-то предположения?

— Но.

— Скажите, пожалуйста, господин Макбриттен один уходил из гостиницы или всегда с ним бывали члены делегации? — осведомился начальник отделения милиции?

— О да, уходил один, уходил с члены делегация. Всё был.

— Часто он уходил один?

— Часто. Профессия Гарри — всё смотреть. Ему писать надо...

Воспользовавшись тем, что словоохотливый Томас Купер увлёкся разговором, Кочетов вышел в соседнюю комнату, в которой никого не оказалось, и позвонил по телефону.

— Пятый, — попросил он телефонистку и, услышав голос Чумака, доложил ему суть дела.

— Так-таки руководитель делегации ничего не может сказать и никаких у него нет предположений? — переспросил полковник.

— Он так заявляет.

— Странно и... и загадочно, — с расстановкой произнёс полковник.

— Я думаю, надо начинать с гостиницы, — предложил Кочетов.

— Правильно, — согласился Чумак. — Отправляйтесь на место, людей я подошлю.

— Слушаюсь.

Вернувшись в кабинет, Кочетов подошёл к иностранцу и с твёрдым убеждением сказал:

— Господин Купер, ваш товарищ будет найден. Успокойте членов делегации.

— О, я знать, вы скоро находить. ОГПУ!.. Я будет посылать телеграмма, — обрадованно воскликнул иностранец.

— Ну, а пока нам необходимо осмотреть номер, который занимает Гарри Макбриттен.

— Пожалуйста, — любезно согласился руководитель делегации.

— Если вы не возражаете, в гостиницу мы поедем вместе. Автомашина ждёт внизу.

— С большой удовольствие, — широко улыбнулся Томас Купер и двинулся к двери. — Я будет ждать низ.

— Мы идём следом, — снимая с вешалки свой плащ, поспешил заявить Кочетов.

— Что скажете по этому случаю, товарищ майор? — спросил начальник отделения милиции, когда они остались одни.

— Скажу, товарищ Павлов, что наш город не джунгли и ни одна из улиц его не носит названия Бродвей.

— Это, конечно, бесспорно. Но с фактами мы всё же считаться должны. Гарри Макбриттен исчез... А вы заметили, иностранец довольно хорошо говорит по-русски, — сказал Павлов, выходя с майором из кабинета.

— Да, запас слов у него большой, — согласился майор и уже в автомашине спросил вдруг Томаса Купера: — Где вы изучали русский язык?

Купер немного стушевался, но ответил быстро:

— Свой родина. Наш двор живёт русский семья. Он уехал из Россия, когда произошёл революция. Здесь оставался очень большой завод.

— Подходящие учителя, — не выдержав, иронически усмехнулся Павлов. — Они многому научат...

В вестибюле гостиницы Кочетова встретили посланные полковником стройный, щеголеватый лейтенант Рудницкий и молчаливый, угрюмый на вид эксперт Михаил Тимофеевич Зарубин с потёртым чемоданчиком в руке и фотоаппаратом «Зоркий», болтающимся на длинном, тонком ремешке, перекинутом через левое плечо.

Рудницкий был молод, хорош собой и, как говорили товарищи, «ходил в женихах». Желая казаться серьёзным, он старательно хмурил брови, но в карих глазах его непрестанно искрилась радость, а на чуть припухших, красиво очерченных губах то и дело появлялась улыбка. Приятно, конечно, любить и быть любимым...

Будущий тесть — полковник Чумак — с недоумением пожимал плечами:

— И что моя Елена нашла в нём? Не глуп, дисциплинирован, исполнителен — всё это верно, но... сверчок. Чисто сверчок! Так вот и кажется, сейчас черкнёт себя локтем по боку и застрекочет, — говорил он и заразительно смеялся. — А может, и я таким был, когда женихался? Себя-то ведь не видно...

Серое, худощавое, рассечённое глубокими морщинами лицо Зарубина всегда хранило выражение суровости. Однако характер у него был на редкость добрый и отзывчивый.

На иждивении Михаила Тимофеевича находилась своя большая семья и трое детей погибшего в войну младшего брата. Мать их немногим пережила своего мужа.

В доме Зарубиных вечно чего-нибудь не хватало, а сам он постоянно заботился то о пальтишке для сына, то о ботинках для племянницы.

Обменявшись со своими помощниками несколькими словами, малозначащими для постороннего уха, Кочетов глянул на прилавок, за которым пожилая женщина с гладко зачёсанными седыми волосами продавала газеты, журналы, открытки, брошюры, и обратился к Томасу Куперу:

— У этой киоскёрши господин Макбриттен вчера покупал газеты?

Иностранец посмотрел на женщину и развёл руками:

— Я не помнить.

— Пойдёмте спросим, — предложил Кочетов. — Кстати, возле неё никого нет.

Киоскёрша, по предъявленной ей Кочетовым фотографии не сразу узнала своего вчерашнего покупателя, но, взглянув на Купера, покраснела и торопливо достала из ящичка деньги.

— Да, да, — затараторила она. — Вчера этот иностранец не получил сдачу... Два рубля двадцать копеек. Вот, пожалуйста. Я так волновалась, так волновалась... Верите, всю ночь плохо спала. Вы не думайте, что я умышленно. Я ведь не отказываюсь…

— Деньги отдадите ему сами, — прервал её Кочетов. — Скажите, вы не помните, куда он от вас отошёл?

— Как же, отлично помню, — воскликнула киоскёрша. — Он подошёл к этому господину, — и она указала на оторопевшего вдруг Томаса Купера. — Я это отлично помню. Дело произошло так... Это было в половине двенадцатого. Почему я знаю? Дочка всегда в это время приносит мне завтрак. Она очень заботлива. Не постесняюсь сказать, таких детей не часто встретите. Все соседи мне говорят: «Серафима Андреевна, ваша дочь...»

— Простите, — остановил её Кочетов.

— Да, да, — женщина прижала руки к груди и виновато улыбнулась. — Только Риммочка сунула мне завтрак, подходит этот господин, что у вас на фотографии, — тут она немного замялась, наморщила сильнее лоб и посмотрела на карточку, словно хотела лишний раз себя проверить. — Да, это будто он. Так вот, взял он газеты, я как сейчас помню, «Правду», «Известия» и «Литературную газету». Всего на восемьдесят копеек. Подал он мне три рубля. Пока я отсчитывала сдачу, он отошёл от прилавка и остановился возле этого гражда... извините, возле этого господина. Крикнуть, чтоб он вернулся, я постеснялась. В это время подошли ещё покупатели, а когда я их отпустила, иностранцев уже не было в вестибюле. Вы знаете, я так расстроилась, так расстроилась! Риммочке говорю, ведь легко можно подумать, что я... умышленно...

— Благодарю вас, — слегка поклонился Кочетов, подчёркнуто избегая взгляда Томаса Купера, отошёл от киоска и направился к администраторской.

Руководитель делегации шёл позади и тяжело отдувался.

— Я, кажется, вспоминать... Она сказал правда, — наконец заявил он.

Кочетов остановился.

— Нужно точно всё вспомнить, господин Купер. Это очень важно.

— Я будет вспоминать, — твёрдо заявил иностранец.

Гостиница находилась в районе деятельности третьего отделения милиции. Дежурный администратор хорошо знал Павлова, поздоровался с ним как со старым знакомым и по его просьбе отпер ключом дверь номера, занимаемом Гарри Макбриттеном.

Глубоко засунув руки в карманы своего габардинового плаща, Кочетов с порога окинул взглядом небольшую, но уютно обставленную комнату.

— Давно производили здесь уборку? — спросил он администратора.

Тот ответил быстро и даже с некоторой гордостью за образцовый порядок в гостинице:

— Во всех помещениях уборка производится каждое утро.

Рудницкий едва успел подавить вздох досады.

«Гарри Макбриттен покинул номер вчера утром. Значит, сюда два раза приходили уборщицы с тряпками, щётками, пылесосами», — подумал он.

Но Кочетова не смутило заявление администратора. Он прошёлся по номеру, заглянул в шкаф, выдвинул ящики письменного стола, осмотрел тумбочку, стоявшую у кровати.

Как и ожидал Рудницкий, всюду не было даже пылинки. Он мельком взглянул на Кочетова. Немного скуластое, но красивое, покрытое плотным загаром лицо майора было совершенно спокойно. Он переходил от одного предмета к другому с таким безразличным видом, словно его совершенно не интересовали результаты осмотра. Только чёрные длинные брови сдвинулись несколько больше, чем обычно.

Зарубин, наоборот, внимательно ко всему приглядывался, рассматривал в лупу, осторожно сдувал невидимую пыльцу. Лицо его становилось всё больше сосредоточенным. Изредка он хмыкал, причём нельзя было понять, то ли он расстроен тем, что ничего не обнаружил, то ли что-то нашёл, и это озаботило его. Особенно долго он возился с настольной электрической лампой, которая помещалась на тумбочке возле кровати.

За шифоньером были обнаружены две пустые бутылки из-под вина.

Павлов многозначительно кашлянул в кулак. Вот, мол, что и требовалось доказать.

Зарубин понюхал горлышко каждой бутылки, осмотрел их и, хмыкнув, поставил на подоконник.

В ворсе ковра, разостланного на полу, он заметил крошечный осколок графита, поднял его и положил на ладонь.

— Господин Макбриттен писал карандашом? — спросил Кочетов, появившегося в дверях Томаса Купера с чемоданом в руках.

— Гарри оригинал, — улыбнулся иностранец. — Он считать карандаш лучше ручка. Всегда надёжна, всегда исправный, — и, тряхнув чемодан, объявил: — Вот вещи Гарри.

— Интересно, — оживился Зарубин. — Давайте их сюда.

Томас Купер поставил чемодан на стол. Но Зарубин не торопился открывать его. Он осмотрел чемодан со всех сторон, особенно тщательно никелированные замки, и опять хмыкнул.

Руководитель делегации понял это по-своему.

— Ключ нет, — развёл он руками.

— Алёша, — подозвал Михаил Тимофеевич Рудницкого.

Тот подошёл к чемодану. Что он потом сделал, Купер не заметил. Он только услышал, как один за другим щёлкнули два запора, и затем совершенно свободно поднялась верхняя крышка чемодана.

— О-о! — в изумлении воскликнул Томас Купер. Он собрался сказать какой-то комплимент лейтенанту, но помешал Кочетов, пригласив руководителя делегации подойти ближе к столу.

Рудницкий настороженно наблюдал за тем, с какой аккуратностью Михаил Тимофеевич вынимал из чемодана одну вещь за другой, внимательно каждую осматривал и откладывал в сторону на край стола. Лейтенант знал, что какая-нибудь мелочь, незаметная на первый взгляд деталь, могла послужить ключом к разгадке секрета исчезновения Гарри Макбриттена, и хотел обнаружить этот ключ раньше, нежели на него укажут Зарубин или Кочетов.

Но ничего примечательного в чемодане не оказалось. Здесь хранились верхние рубашки, бельё, платки, носки, начатый флакон одеколона, пустой футляр для автоматической ручки, бритвенный прибор. В самом низу лежал коричневый шерстяной костюм и две пары тонких лайковых перчаток.

— Гарри Макбриттен носил перчатки? — спросил Зарубин.

— Часто, — подтвердил Купер и болезненно поморщился: — Он воевать против фашист. Танк горел, руки Гарри тоже горел... Теперь экзема. Гарри стесняться товарищ, разный знакомый и надевать перчатка.

После того как все вещи были выложены на стол, Зарубин приступил к осмотру внутренних стен чемодана.

«Двойное дно!» — словно обожгла Рудницкого догадка, и на его бледном, ещё не потерявшем юношеской свежести лице вспыхнул яркий румянец. Было немного досадно, что он всё же опоздал со своим предположением. Волнение, охватившее лейтенанта, ещё больше усилилось, когда Зарубин с открытым пустым чемоданом подошёл ближе к окну. Затаив дыхание, Рудницкий следил за каждым движением Михаила Тимофеевича.

Но тот, заглянув вовнутрь чемодана, вернулся к столу.

— Господин Купер прав, — безразлично произнёс он, но глазами будто уколол Кочетова. — Гарри Макбриттен любит пользоваться карандашами. Иногда кладёт их в чемодан, вот следы.

Рудницкий разочарованно поморщился. То, что Макбриттен предпочитал карандаши ручке, было уже известно.

Даже Томас Купер, не упускавший случая что-нибудь сказать по-русски, на этот раз только передвинул широкими, могучими плечами.

— Но зачем тогда господин Макбриттен возит с собой пустой футляр для автоматической ручки? — спросил вдруг Кочетов Томаса Купера.

Тот недоумевающе скривил губы. Какое отношение имела ручка к исчезновению Гарри Макбриттена?

А Кочетов из кучи вещей, выложенных на край стола, быстро достал футляр и протянул его руководителю делегации.

— Вот он, пожалуйста. Это свидетельство того, что господин Макбриттен признает и авторучку. Вы недостаточно наблюдательны, господин Купер.

— Гарри писать карандаш, — упрямо повторил иностранец. — Но ручка у него есть, Гарри — журнал.

— Вы видели, чтобы господин Макбриттен когда-нибудь пользовался ручкой?

— Видел. Граница писал, наша чувства на порог СССР.

— Я оставлю у себя этот футляр, — сказал Кочетов. — Но при встрече с господином Макбриттеном мы ещё вернёмся к этой теме.

— О, пари! — воскликнул Томас Купер. — Я принимать ваш вызов.

Зарубин уложил вещи в чемодан, опустил крышку и сказал Рудницкому:

— Алёша, запри.

Опять два раза щёлкнули замки. Чемодан был заперт.

Томас Купер подошёл к лейтенанту.

— Ваша пальцы очень хороший, мне нравится, — улыбнулся он. — Мой пальцы ломать крышка можно, отпирать замок нельзя.

Он вдруг достал из кармана пятикопеечную монету и, нажав большим пальцем, согнул её.

— Вот так здорово! — с восхищением воскликнул Рудницкий.

— Каменщик, — руководитель делегации с гордостью показал свои широкие, мозолистые ладони. — С восемь лет каменщик. Папа — каменщик, дедушка — каменщик, сын, мой сын — каменщик.

— Потомственный строитель, — с уважением улыбнулся Рудницкий.

— Строитель, строитель, — закивал головой Томас Купер, которому, видимо, доставляло огромное удовольствие разговаривать с русскими людьми без переводчика.

— У меня всё, — глядя на Кочетова, произнёс Зарубин и после того, как тот в знак согласия опустил веки, обратился к администратору: — А настольную лампу нам придётся захватить с собой.

— Пожалуйста, — разрешил администратор.

«Интересно, что он в ней нашёл?» — недоумевал Рудницкий.

Простившись с Томасом Купером, офицеры вслед за администратором направились в его кабинет.

— Нельзя ли попросить сюда ваших работников, которые обслуживали Макбриттена? — обратился Кочетов к администратору.

— Пожалуйста, — охотно отозвался он. — Сейчас как раз смена — и они все в гостинице.

Администратор вышел.

Бережно поставив лампу на шкаф, Зарубин сел за стол и начал что-то записывать в блокнот.

Кочетов опустился в кресло, достал из кармана футляр и принялся его задумчиво рассматривать.

— Боитесь проиграть пари? — с едва заметной иронией спросил Рудницкий, которому не понравился, как он считал, неуместный спор майора с Купером.

Кочетов посмотрел на лейтенанта.

— Да-а, — после небольшой паузы неопределённо произнёс он и, ещё помолчав, спросил: — У тебя, Алёша, есть автоматическая ручка?

— Есть, — Рудницкий полез рукой во внутренний карман кителя.

— А футляр от неё где?

— Футляр? — удивился лейтенант. — Футляр — не знаю. Где-то валяется, если мать не выбросила.

— Не выбросила, — подчёркнуто подхватил Кочетов. — А Гарри Макбриттен футляр бережёт. Зачем?

Рудницкий не ожидал такого вопроса и немного смутился.

— Ну, может быть... он понравился ему.

— Посмотри. Что может в нём понравиться?

Рудницкий небрежно повертел в руках футляр.

— Да я видел их. Длинная узенькая коробочка, которую трудно для чего-нибудь приспособить. Ну эта обтянута дерматином...

— Может, это обстоятельство заставило Макбриттена хранить футляр?

— Не думаю. Дерматин паршивенький, да и коробка очень грубо сделана.

— Что же тогда?

— Ну, просто человек сунул футляр в чемодан и всё.

— Возможно, конечно, и сунул. Но ты заметил? В чемодане нет лишних вещей. Рубашки, бельё... Платков могло быть гораздо больше, тоже и носков... Вот, разве, перчатки лишние. Нет, не похоже, чтобы Макбриттен просто совал вещи в чемодан.

— Да, это верно, — вынужден был согласиться Рудницкий, втайне завидуя наблюдательности майора.

«Ему, наверное, уже всё ясно, — думал он. — И версия сложилась, намечены тактические приёмы расследования...»

— И ещё немаловажная деталь, — продолжал Кочетов. — Купер мог вспомнить только единственный случай, когда Макбриттен пользовался ручкой. Это было на границе.

— Вы думаете, — вспыхнул Рудницкий, но тут в комнату вернулся администратор.

— Говорить будете со всеми сразу или по одной вызывать? — спросил он Кочетова.

— Пригласите, пожалуйста, всех, — попросил майор.

Администратор распахнул дверь:

— Прошу.

Первой вошла миловидная девушка лет двадцати, за ней появилась полная женщина с коротко остриженными редкими волосами, затем одна за другой переступили порог комнаты ещё три девушки по виду немного старше первой.

Кочетов поздоровался и попросил всех сесть.

Пожилая женщина опустилась на стул недалеко от двери, но девушки только посмотрели на стулья.

Не сел и Кочетов.

— Один из жильцов, — заговорил он, — Гарри Макбриттен — второй день не возвращается в гостиницу. Товарищи его беспокоятся. Они обратились к нам с просьбой разыскать его... К сожалению, мы о нём очень мало знаем...

— А вы думаете, мы знаем больше? — кокетливо усмехнулась миловидная девушка.

— Но вы его хоть видели, — заметил майор, — а у нас только вот маленькая фотография.

Он показал девушкам фотокарточку, которую получил от Томаса Купера.

Пожилая женщина, поднеся очки к носу, взглянула на неё и улыбнулась.

— У нас в столе их валяется десяток. Этот иностранец всем дарил их. Маша, принеси, — сказала она миловидной девушке.

Через пять минут на столе перед Кочетовым лежали двенадцать одинаковых фотографий.

— С вашей — чёртова дюжина, — пошутила Маша.

Зарубин взял одну из них, повертел перед самым носом и положил обратно.

— Эти карточки, наверно, нравились ему потому, что он на них красивый вышел, — засмеялась девушка.

— В жизни он разве не такой? — заинтересовался Кочетов.

— Такой и не такой. Глаза похожи — светлые, а лоб в натуре будто меньше. Правду я говорю, девочки? — обратилась Маша к своим подругам и, не дожидаясь их ответа, продолжала: — И нос тоньше. Вообще он интересный, такой представительный собой, высокий.

— Хорошо одевался?

— Во всё серое. Серый костюм, серый галстук, серый плащ — посветлее вашего, серые туфли, очень изящные, модельные.

— А как он вёл себя?

— Обыкновенно. Всё, что он говорил, я могу повторить, — девушка оглянулась на своих подруг, улыбнулась и, видимо, подражая Макбриттену, пробасила: — Сдрасте. Как ви поживайт? Я ошен, ошен любит СССР! До свиданя... Всё, — засмеялась она.

— Немного. Зачем же он газеты покупал?

— Они все так делали, а потом со словарём читали их. Умора, друг к дружке бегают, спорят, ссорятся.

— Господин Макбриттен не знал русского языка, — подтвердила женщина. — Часто, когда он подходил к столу за ключом, чувствовалось, что ему хотелось что-то сказать, поделиться большими впечатлениями, чувствами, но не хватало для этого слов. И он, бывало, только воскликнет с восторгом: «О, СССР!» и пойдёт к себе в номер, напевая какую-то песню. Нужно сказать, он очень симпатичный человек. И вообще все члены этой делегации очень милые и хорошие люди. Один руководитель её, господин Купер, чего стоит. Мне кажется, он знаком со всеми, кто живёт в гостинице. Очень, очень общительный человек.

Остальные девушки сказали почти то же.

Администратор, извинившись, ушёл со своими подчинёнными.

Пока Зарубин осторожно обвёртывал настольную лампу бумагой, заговорил, молчавший до сих пор, начальник отделения милиции.

— А мне сдаётся, загулял где-то наш иностранец. Это свободно может случиться, если человек страстишку к вину имеет. А то, что это так, — бутылки подсказывают, да и руководитель делегации не отрицает. И по-моему, этот толстяк Томас Купер что-то знает, но скрывает.

Правду говоря, что-то он мне не особенно нравится. У белоэмигрантов русскому языку учился. Разбирается, где милиция, а где ОГПУ. Всё это неспроста... И вот смотрите, — обратился он к Кочетову. — Время отправки автобусов соврал? Соврал. — Павлов загнул один палец. — Тот факт, что от книжного киоска Макбриттен подошёл к нему, скрыл? Скрыл. — Ещё один палец загнул он. — Чемодан притащил, когда его никто не просил. Фотокарточку отдал. Мелким бесом рассыпается. Тут собака зарыта. Толстяка припереть фактами нужно, и он всё выложит.

— А не задумал ли Макбриттен остаться у нас? — высказал вдруг предположение Рудницкий. Настроение у лейтенанта быстро выравнивалось, и он тогда всё видел в розовом свете. — Если допустить такую мысль, то и поступки Томаса Купера находят простое объяснение. Рабочий человек — все видели его мозоли, такие за день-два не намять — он, конечно, горой стоит за Гарри Макбриттена, если тот решил принять советское гражданство. Сейчас Гарри укрылся от своих товарищей, а когда они отбудут — объявится и попросит убежища в нашей стране. Другие ведь просят?

— Просят, — подтвердил майор.

— А о нём мы ни одного плохого слова не слышали...

— И Советский Союз любит, — хотя и в тон Рудницкому, сказал Кочетов, но с едва уловимой иронией.

— Совершенно верно. Любит, — настороженно подтвердил лейтенант.

— И бреется не снимая перчаток, — глухо вставил Зарубин.

— Это ж почему? — удивился Рудницкий.

— Экзема, — неопределённо ответил эксперт.

Лейтенант непонимающе перевёл взгляд на Кочетова.

— Вот тут и разгадай, Алёша, — усмехнулся майор. — Кто Гарри Макбриттен? Честный, порядочный человек или шельма, на которой, как говорят, пробу поставить негде?..

Вернувшись в управление, Зарубин, Кочетов и Рудницкий поднялись по широкой лестнице, устланной ковровой дорожкой, на второй этаж и разошлись в разные стороны.

Михаил Тимофеевич пошёл влево, где помещалась лаборатория, чтобы, как он выразился, «поколдовать там над препаратом». При этом было понятно, что он имел в виду настольную лампу, которую бережно нёс перед собой в руках.

Майор Кочетов и лейтенант Рудницкий направились к полковнику, но прежде заглянули к его секретарю.

— Ничего нового? — спросил Кочетов.

— Никаких следов, — ответил секретарь. — Будто сквозь землю провалился. Ни в морге, ни в больницах, нигде.

— Дела, — многозначительно вздохнул Кочетов, одёрнул на себе китель и открыл дверь кабинета полковника.

— Странно, очень странно, — слушая доклад майора, хмурился Чумак и, когда тот закончил, сказал: — Отсутствие удачной фотографии нам, пожалуй, удастся восполнить. Просматривая сегодняшний номер местной газеты, я случайно обратил внимание на объявление конторы кинопроката. Оказывается, ею получен и выпускается на экраны области новый журнал кинохроники, в котором имеются кадры, заснятые в Москве, когда делегация только прибыла из-за границы. Я договорился, чтобы нам этот журнал показали. Его, вероятно, уже доставили сюда. — Товарищ лейтенант, — обратился он к Рудницкому, — проверьте, явился ли киномеханик, и поезжайте к Куперу, пригласите его на просмотр...

Через полчаса в клубе, который помещался в одном здании с управлением, к сеансу всё было готово.

Чтобы указать Макбриттена на экране, Томас Купер, вооружившись длинной линейкой, уселся в первом ряду. За ним разместились Чумак и Кочетов.

Рудницкий остался у двери.

В зале погас свет, и на экране замелькали кадры фильма...

Мощный электровоз легко и плавно подвёл к перрону большой железнодорожный состав.

В дверях вагона, размахивая шляпой и что-то выкрикивая, появился Купер...

— Я!.. Я!.. — обрадовался руководитель делегации, увидев себя на экране.

Вслед за Купером на перрон начали выходить члены делегации.

Макбриттен появиться не успел. Сменился кадр.

На экране делегатам уже вручали цветы. Гости обнимали радушных хозяев, крепко жали им руки, целовали.

— Вот Гарри! — крикнул вдруг Томас Купер. — За мой голова его шляпа!

Но и этот кадр кончился.

В следующем эпизоде фильма Купер выступал перед микрофоном. Члены делегации расположились большим полукругом.

Макбриттен стоял во втором ряду, но так высоко поднял цветы, что опять виднелась только его серая шляпа.

Полковник и майор переглянулись.

На экране один кадр сменялся другим, но в каждом из них Макбриттен оказывался или за чугунным столбом, на котором висели часы, или за чьим-то чемоданом, поднятым на плечо, или вообще отсутствовал. Все делегаты охотно позировали перед объективом, весело смеялись, приветственно махали руками, не везло одному Макбриттену, если он и попадал в кадр, то виднелась только его шляпа, а чаще — лишь край её.

Скоро сюжет о приезде делегации закончился. На экране развернулась величественная панорама строительства гидростанции. Киномеханик остановил проектор и включил свет в зал.

— Все фильма есть, а Гарри нет, — искренно сокрушался Томас Купер. — Гарри Макбриттен очень скромный, интеллигент, — пояснял он.

— Да, не повезло вашему приятелю, — согласился полковник и, поблагодарив Купера за то, что он приехал, приказал Рудницкому доставить его в гостиницу.

Чумак и Кочетов возвращались в кабинет молча.

— Какие выводы? — садясь на своё место за столом, негромко спросил полковник.

— Просмотр фильма укрепил моё мнение в той части, что Гарри Макбриттен умышленно скрылся, — заговорил Кочетов. — Решение принял не вдруг, он начал готовиться к этому ещё за границей.

— Что даёт повод для такого суждения?

— И просмотренный только что фильм, и ненужный для лета запас перчаток.

— Но у Гарри Макбриттена экзема рук.

— Да, так сказал руководитель делегации. Но при таком заболевании больные обычно пользуются различными присыпками, примочками, мазями, кремами. Однако среди имущества Гарри Макбриттена никаких следов лекарств не обнаружено.

Полковник немного помолчал. Хотя его мнение полностью совпадало с выводами майора, он, будто проверяя себя, продолжил беседу.

— С какой целью скрылся Макбриттен?

— Цель не ясна, товарищ полковник, — ответил Кочетов. — Но намерения его не добрые.

— Основание?

— Гарри Макбриттен принимал все меры предосторожности, чтобы не попасть кинооператору на плёнку, не оставить в гостинице отпечатков своих пальцев. Очевидно, Макбриттен предугадывал возможность таких обстоятельств, при которых им могли заинтересоваться уголовный розыск или контрразведка.

— Почему уголовный розыск или контрразведка?

— Другим организациям и частным лицам следы пальцев Гарри Макбриттена в любом случае потребоваться не могли.

— Это служило бы существенным основанием для серьёзных выводов, если бы он не обеспечил нас целым комплектом своих, правда неудачных, фотографий, — возразил полковник.

— Портретное сходство их с Гарри Макбриттеном невелико. Они не могут служить средством для опознания, по ним нельзя составить и «словесного портрета». По заключению Зарубина, снимки сделаны короткофокусным объективом с небольшого расстояния и чуть сверху.

— Перспективный эффект, — усмехнулся полковник. — Старый приём многоженцев: дарит фото очередной невесте — похож, предъявляет она это фото в суд — никакого сходства.

— Работники гостиницы так и заявляют — похож и не похож.

— Значит, Макбриттен старался подсунуть нам «липу», чтобы затруднить розыски его.

— Я в этом уверен, товарищ полковник.

— И первую фотографию вам вручил руководитель делегации?

— Раньше, чем я спросил его.

— И чемодан принёс, — пощипывая седые виски, полковник задумался и, откинувшись вдруг на спинку кресла, продолжал: — Но если он в сговоре с Макбриттеном — зачем ему было шум поднимать?.. Испугался? Поторопился отмежеваться? Или действительно старается нам помочь?

Чумак говорил, не обращаясь ни к кому, будто рассуждая вслух.

Майор слушал и молчал. У него тоже ещё не сложилось определённого мнения о добродушном на вид толстяке Томасе Купере.

— Но главное сейчас — Гарри Макбриттен, — заключил полковник. — Полагаю, тут нас ждут большие неожиданности...

Однако то, что вскоре открылось, превзошло его предположения.

Пока Чумак и Кочетов, сопоставляя добытые факты, старались логическим путём добраться до истины, в лаборатории головка выключателя настольной лампы, изъятой из номера Гарри Макбриттена, была соответствующим способом обработана парами йода. В результате Михаилу Тимофеевичу удалось не только выявить, но и сфотографировать оставленный на головке выключателя след большого пальца правой мужской руки.

Двумя днями раньше экспертам, осматривавшим квартиру Рогулина, тоже повезло. Они обнаружили на полированных гранях одной из рукояток радиоприёмника два пото-жировых следа, окрасили их алюминиевым порошком и затем перевели на специальную следокопировальную плёнку.

Эта плёнка была сдана для проверки по дактилоскопической картотеке.

Сюда же и Зарубин принёс сделанный им фотоотпечаток.

И вот тут, после тщательного изучения, с неопровержимой точностью было установлено, что отпечатки больших пальцев на головке выключателя настольной лампы и на полированной грани рукоятки радиоприёмника оставлены одним и тем же человеком.

След Гарри Макбриттена потянулся в квартиру Рогулина.

Однако могло случиться, что не Макбриттен, а кто-то другой побывал в номере и в доме Константина Павловича и оставил там следы своих пальцев.

Майор Кочетов тотчас отправился на Суворовскую улицу, где жила семья покойного Рогулина, и показал там фотокарточку Макбриттена Антонине Ивановне.

— Вроде он и вроде нет, — сказала она. — Я хорошо его тогда не разглядела, он быстро ушёл. Но этот в очках, а тот приходил без очков, — сомневалась она и тут же утверждала: — А глаза и волосы его такие же светлые.

Подобный ответ Кочетов ждал.

— А вы не помните, как он был одет? — спросил майор.

— В коричневом костюме приходил.

— В коричневом? — переспросил Кочетов. — Вы не ошибаетесь?

— Нет.

Немедленно из чемодана Макбриттена был изъят его костюм и вместе с двумя другими, схожими по расцветке, предъявлен для осмотров Антонине Ивановне.

— На этот похож, — показала она на костюм Макбриттена и, повернув пиджак к себе спинкой, сказала: — Точно, он. Поясок запомнила и складку, очень она уж глубокая, не ладная какая-то...

Для сомнения места не оставалось. Таинственным посетителем, который навестил Константина Павловича Рогулина за несколько минут до его смерти, был не кто иной, как Гарри Макбриттен.

Но что привело его сюда? Какие преследовал он здесь цели? Наконец, на каком языке он объяснялся? Ведь по свидетельству дежурных гостиницы Гарри Макбриттен знал всего несколько русских слов. Рогулин из иностранных языков в семилетней школе изучал немецкий и английский, но это было давно, и он, не имея повседневной практики, конечно, забыл их.

Можно было предположить, что Макбриттен случайно забрёл в квартиру Рогулина. Но для такого визита их встреча представлялась слишком продолжительной. Да и сам Рогулин на вопрос матери: «Кто приходил?» ответил: — «Так, знакомый один».

Знакомый!..

Ложь, допущенная Рогулиным при заполнении листка по учёту кадров, находила своё логическое объяснение. Становилось очевидным, что Рогулин состоял в какой-то связи с лицами, находящимися за границей, и это обстоятельство старательно маскировал. Но если он вынужден был так поступать, то о характере связи гадать не приходилось. Давно известно, от чужих глаз таят худое и грязное.

Однако в подобном положении находилась и Забелина, которая заболела той же болезнью и так же неожиданно, как и Рогулин.

Невольно напрашивался вопрос, ответ на который при создавшихся обстоятельствах зависел только от заключения назначенной полковником судебно-медицинской экспертизы.

Срок для проведения этой работы истёк, и заключение поступило.

Сложным химическим анализом врачам удалось обнаружить в крови Рогулина и Забелиной присутствие сильнейшего растительного яда, добываемого из молодых побегов и корней некоторых видов лиан, растущих в лесах Южной Америки, и токсина столбняка.

— Я так и полагал, — помрачнел полковник. — Это было убийство! До дерзости смелое, отлично подготовленное убийство. Чувствуется опытная рука мастера таких дел. Да-а, — после минутного раздумья продолжал он, — когда-то индейцы одной стрелой, отравленной этим ядом, валили огромного бизона.

«Клиническая смерть наступила не сразу, — писали эксперты. — Ей предшествовал глубокий обморок. Активно развивающийся при этом процесс молниеносного столбняка является отличительной особенностью обнаруженного яда».

— Но Забелина находилась под наблюдением, — осторожно напомнил Кочетов. — Незаметно поразить её... стрелой, как это делали индейцы, было невозможно. Да и Рогулин не позволил бы себя колоть.

— Значит, ещё на одну загадку нам нужно найти ответ, — заключил полковник и обратился к Рудницкому: — Скажите, лейтенант, когда Забелина входила или выходила из кинотеатра, к ней не приближался высокий мужчина в коричневом костюме?

— Нет, товарищ полковник, не приближался.

— А в сером?

— В сером было много народу. Сезон, мода.

— Мода — это верно, — задумчиво произнёс Чумак, подошёл к поднявшемуся с кресла Кочетову и дружески взял его за локоть. — Эта история напоминает мне один давний случай... Помнишь, Григорий Иванович, «Медузу»? Твой ведь крестник... Здорово смахивает на его «почерк».

— Я тоже подумал, — признался майор. — Но Джек Райт — чёрный — и волосы и глаза. Да и не так уже мир тесен, чтобы нам опять сойтись.

— Нет, я не утверждаю, что это он. «Почерк», говорю, сходный, — пояснил Чумак и усмехнулся. — Хотя... чем чёрт не шутит. Удивительного в этом я бы ничего не нашёл. Джек Райт — зверь, ты — охотник. А по пословице — на ловца и зверь бежит.

— Бежит, когда найдёшь его.

— Ну, это само собой, — лукаво прищурился Чумак. — А насчёт черноты — теперь и чёрного кобеля перекрасят, — пошутил он и взглянул на часы: — Без пяти двенадцать. — Идите, товарищи, завтракайте, думайте, а в двенадцать сорок опять соберёмся. Дела этого откладывать нельзя.

— Товарищ майор, — обратился Рудницкий к Кочетову, когда они вышли от полковника, — разрешите мне с вами позавтракать.

Григорий Иванович понял, что лейтенанту хочется поделиться своими мыслями и, главное, сомнениями, которые он постеснялся высказать у полковника, и потому охотно согласился.

— Пожалуйста.

— Я всё думаю, — войдя следом за майором в его кабинет, начал Рудницкий, — как могло случиться, что такой, видимо, очень осторожный человек, как Гарри Макбриттен, и вдруг оставил следы своих пальцев, когда он не хотел этого делать.

Кочетов позвонил в столовую, заказал два завтрака и только после того ответил:

— Прежде всего, Макбриттен представляется мне не осторожным человеком, а расчётливым преступником, а это не одно и то же. Но, говорят, и на старуху бывает проруха. Все воры знают, что их очень часто обнаруживают по отпечаткам пальцев, и всё же оставляют эти свои визитные карточки на месте преступления. То же случилось и с Макбриттеном. Он всё время был настороже, но один раз не уследил за собой — на этом и засёк его Зарубин.

— А медикаменты? — продолжал Рудницкий. — Что ж он не понимал, что, жалуясь на экзему, ему нужно иметь соответствующие лекарства?

Григорий Иванович искоса посмотрел на него и улыбнулся:

— Недавно, товарищ лейтенант, вы сдавали зачёт по криминалистике. Мне помнится, во второй части учебника приводятся два примера расследования хищения товаров со склада. В первом случае следователь, явившись на место происшествия, по тому беспорядку, в котором были разбросаны похитителями оставшиеся товары, пришёл к выводу, что кража совершена кем-то из складских работников. Грабителю, рассуждал он, не было смысла бесцельно разбрасывать товар, затрачивая на это время, а следовательно, подвергать себя риску — попасться на месте преступления.

Заложив руки за спину, Кочетов прошёлся по кабинету и остановился у книжного шкафа, возле которого стоял Рудницкий.

— В другом случае, — продолжал майор, — такой же вывод, то есть, что хищение дело рук кого-то из работников склада, следователь сделал, основываясь на том, что оставшийся товар лежал в полнейшем порядке. Значит, решил следователь, вор отлично знал, где нужно взять то, что представляло наибольшую ценность. Основания диаметрально разные — порядок и беспорядок, — а вывод один и, как показало потом следствие, он оказался правильным.

— Да, я это помню, — подтвердил Рудницкий.

— Так и здесь. Нашли бы мы лекарства или нет — заключение было бы одно. Уж слишком старательно Макбриттен избегал возможности оставить случайно след своих пальцев. Но, нужно сказать, иначе он не мог поступить. Это значило бы сознательно дать оттиски папиллярных узоров, а этого он как раз и не хотел сделать.

— Откровенно говоря, я не представляю себе, с какой целью он так тщательно таился.

— Это позволяет думать, что Гарри Макбриттен — матёрый волк, опытный знаток своего дела. Он отлично знает, что такое след! Иногда след тянется едва заметной паутинкой, перевивается, петлит, кружит, путается, но к клубочку обязательно приводит. Так, собственно, и случилось. Исходный отпечаток пальца указал нам на связь Гарри Макбриттена с Рогулиным, что породило, а затем и укрепило мнение о преступном характере деятельности прибывшего в город иностранца. Перед нами встала задача — найти и обезвредить его. Очевидно, Макбриттен и опасался, что по отпечаткам пальцев мы установим, кто он, а тогда уж не спустим с него глаз.

— Вы думаете, он скрывается под чужим именем?

— За это говорят его поступки. Стараясь надёжнее укрыться, Макбриттен прибег к хитрости. Щедро раздаривая фотографии, он попытался подсунуть нам искажённые черты своего лица. Одеваясь во всё серое, старался навязать нам мысль, что предпочитает одежду этого цвета. Жалуясь на экзему рук, надел перчатки. До поры такой камуфляж ни у кого не мог вызвать никаких сомнений, а тем более подозрений. Ну, в самом деле, что необычного в том, если человек одет в серый костюм, а на руках у него перчатки? Нравится, вот и носит. Как говорят, каждый по-своему с ума сходит. На этом, как мне кажется, и строил свои расчёты Гарри Макбриттен, выбирая средства, которые, не возбуждая постороннего любопытства, помогли бы ему в главном — затруднить возможность опознания его.

— Но в нашей дактилоскопической картотеке отпечатков пальцев Макбриттена не нашлось, а потому все его страхи оказались напрасными. Удивительно, как он не подумал об этом.

— Значит он остерегался не. только нашей картотеки.

— Понимаю, — кивнул головой Рудницкий и с хорошей завистью ученика к тем знаниям своего учителя, которые он ещё не успел постичь, тихо проговорил: — Вот ведь как вам всё ясно.

— Ну, это уже зря сказано, — укорил его Григорий Иванович. — Следователь, конечно, должен уметь правильно обобщать и анализировать факты в их связи и взаимодействии, но и противник не бездействует. Он старается сбить следователя с верного пути, навести его на ложный след. Ты говоришь, всё ясно. А я уверен, что нас подстерегают ошибки, разочарования. Всё, что я сказал, это пока слабо аргументированное предположение. Мы многое не знаем, и лучшим доказательством этого служит тот факт, что в эту минуту Гарри Макбриттен где-то действует, а мы с тобой собираемся... сесть за завтрак, — закончил майор, услышав знакомый стук в дверь.

В кабинет вошла круглолицая, розовощёкая девушка в белом переднике, с кружевной наколкой на голове и подносом в руках.

— Завтраки, пожалуйста, — улыбнулась она.

— Спасибо, — поблагодарили её офицеры.

Пока она расставляла на столике судки и тарелки, Рудницкий молчал, но как только она ушла, продолжил разговор.

— Товарищ майор, а не думаете ли вы, что Макбриттен делал уколы автоматической ручкой? — осторожно спросил он. — Футляр-то ведь пустой.

— Авторучка-шприц? — подсаживаясь к столику, переспросил Кочетов. — Пожалуй, в условиях... — продолжил было он, но не договорил. Прервал телефонный звонок.

— Майор Кочетов слушает, — подняв трубку, отозвался Григорий Иванович. — Есть, товарищ полковник, идём.

— Что-то срочное, — вскакивая из-за столика, догадался лейтенант.

Они оба знали, что заботливый ко всем своим подчинённым полковник без крайней необходимости не прервал бы их завтрака.

— Я помешал вам, товарищи? — обратился к ним Чумак, едва офицеры переступили порог его кабинета.

— Как раз вовремя, товарищ полковник, — слукавил Рудницкий, которому, как и майору, не хотелось огорчать его.

— Добро, — недоверчиво улыбнулся Чумак и продолжал, указав на сидящего возле стола молодого человека в шёлковой голубой безрукавке с застёжкой «молния». — Товарищ Соболев — шофёр такси. Он говорит, что вчера возил по городу господина Макбриттена.

У Рудницкого щёки зарделись от такой неожиданности.

— Пожалуйста, товарищ майор, — жестом руки полковник предложил своё место за столом Кочетову.

Это было тоже отличительной чертой полковника. Он всегда старался предоставить большую свободу для творческой инициативы своим помощникам.

— Скоро мне на отдых, — говорил он, — а им ещё много лет служить Родине. Пусть учатся, обогащаются опытом, закаляются. А что не так, я подскажу — запомнят на будущее, когда меня рядом не будет.

Нет, не зря любили подчинённые своего начальника. Он умел в одно и то же время быть требовательным командиром, внимательным воспитателем и чутким, отзывчивым другом.

— Одним словом — чекист, — тепло все отзывались о нём...

— Что вы хотите сообщить нам, товарищ Соболев? — обратился к шофёру Кочетов.

— Вчера, примерно в час, то есть в тринадцать ноль-ноль, — поправился шофёр, — только подъехал я к стоянке, что у горсовета, подходит этот иностранец — Гарри Макбриттен...

— Простите, — прервал Кочетов, — вы откуда знаете его?

Шофёр замялся.

— Девушка одна сказала. Она работает в гостинице.

— Девушка — ваша родственница?

— Пока нет, — грустно вздохнул молодой человек.

— Ясно, — чуть заметно улыбнулся майор. — Ну и что же? Подошёл он к вам...

— Подошёл и спрашивает: «Свободен?» Свободен, отвечаю. Он сел рядом со мной и сказал, чтобы я ехал к Парку культуры и отдыха.

— По-русски сказал или как-то объяснил вам это? — поинтересовался майор.

— По-русски. Он хорошо говорит, только чуть-чуть картавит.

— Картавит? — вспомнив показание Забелиной, насторожился Кочетов.

— Есть немножко.

— А вы не ошиблись в том, что вашим пассажиром действительно был Гарри Макбриттен?

— Да нет, товарищ майор, этого не могло быть, — убеждённо возразил Соболев. — Я иногда в гостиницу... на минутку к Маше заглядываю. Она, правда, сердится, но, чувствую, больше для виду. Подруг стесняется, и от администрации нагоняй может быть. Ну, да я там долго не задерживаюсь. Глянул и обратно...

— Так вы в гостинице его видели?

— Точно. Маша мне сказала, что у них там целая делегация поселилась, и показала их и этого иностранца. «Это, говорит, из их числа — Гарри Макбриттен». А сегодня я зарулил к ней, а она и сообщает новость: «Помнишь, Тоша...» Я — Анатолий, а она меня Тошей... «Помнишь, говорит, Гарри Макбриттена, иностранца? Пропал вчера. Везде его ищут, а найти не могут». Ну, я ей — шутишь, мол, всё. Вчера возил его по городу. А она: «Врёшь!» Не вру, отвечаю. Вижу дело серьёзное, чтобы поверила, честным комсомольским подкрепил. Она схватила меня за руку и к администратору. Тот позвонил сюда. Вот я и примчался.

— Понятно. Итак, вы поехали к Парку культуры и отдыха, — напомнил Кочетов.

— Поехали, — подтвердил Соболев. — У входа в парк он расплатился. Я развернулся и покатил обратно, а он к воротам пошёл.

— И больше вы его не видели?

— В том-то и дело, что видел, да ещё при весьма странных обстоятельствах, — многозначительно произнёс шофёр. — Часа через два, это значит в пятнадцать ноль-ноль, подвернулся пассажир на Садовую. Улица эта, как вы знаете, прямо к парку идёт. Доставил я пассажира к месту, он просит подождать. Ну, наше дело такое, что велят, то и делай. Свернул я с дороги, а на Садовой, чай помните, везде палисадники, кусты. Ну, я заехал за них. Тут, думаю, и вздремнуть не грех. И в стороне, и в людях. Только, смотрю, мой иностранец вдруг из магазина «Детский мир» выходит. Мне его видно, а ему меня нет. Постоял он на крылечке, покрутил головой в одну, в другую сторону, а потом быстренько на третьей скорости через дорогу и в ворота — юрк! А там новый жилой дом строится, недели две как начали. Чего, думаю, ему там понадобилось? Гость-то он гость, это верно, но человек чужой. Хотел пойти посмотреть, но тут мой пассажир вернулся. Ну я и поехал, больше ничего не знаю. Не видел после того иностранца.

— Как он был одет?

— На нём был серый пыльник, такого же цвета шляпа, тёмные очки. В руках он держал небольшой чемоданчик.

— Товарищ Соболев, — вступил в разговор Чумак, — вы сказали, он сидел рядом с вами.

— Рядом, товарищ полковник.

— Это, значит, левой стороной к вам?

— Точно, — приподняв локоть правой руки, шофёр будто притронулся им к невидимому пассажиру.

— А вы не заметили?.. Как у него... левое ухо в порядке?

— Как будто ничего, — бойко ответил Соболев, но, подумав, смущённо добавил: — Признаться, я не обратил внимания. — Посмотрев затем на обменявшихся взглядами офицеров, понял, что допустил какой-то промах, и принялся горячо пояснять: — Я ведь за баранкой находился. Тут тебе перекрёстки, семафоры, пешеходы... Пешеход ведь что? Идёт через дорогу в неположенном месте или бросится вдруг бежать. Здесь гляди и гляди...

— Спасибо, товарищ Соболев, — мягко прервал его полковник, — вы помогли нам кое в чём разобраться.

— За что ж спасибо? Раз нужно... каждый с охотой. Всё понимаем, что к чему. А если потребуюсь, позвоните в гостиницу... Маше. Она всегда знает, как легче и скорее меня найти.

Рудницкий пошёл проводить Соболева к выходу.

Полковник и майор остались в кабинете одни.

Алексей Александрович некоторое время сидел на диване, нещадно дымил папиросой и сосредоточенно что-то обдумывал.

— И всё же, Григорий Иванович, сдаётся мне, что это твой крестник, — наконец произнёс он, подошёл к столу и нажал кнопку звонка.

Вошёл секретарь.

— Немедленно запросите имеющиеся сведения на иностранного агента Джека Райта, — приказал полковник и назвал год и месяц, когда этот диверсант делал первую попытку перейти советскую границу. — Желательно, чтобы материал нам выслали сегодня.

«Шестое чувство подталкивает», — тепло подумал Кочетов, аккуратно сколол скрепкой протокол, убрал его в папку и поднялся из-за стола. — Товарищ полковник, прошу поручить мне это дело.

— Охотно.

— Спасибо, товарищ полковник. Я постараюсь оправдать...

— Знаю, — тихо прервал полковник Кочетова и, подойдя к нему, продолжал ещё тише: — Я не говорю тебе, Григорий Иванович, о серьёзности задания. Сам понимаешь, если это действительно наш старый знакомый, а полагать так основания есть, значит враг пробрался к нам опасный. Его не посылают только с блокнотом и фотоаппаратом. Это диверсант и убийца. Обезвредить такого нужно в кратчайший срок. Не дни считать, а часы и минуты.

— Понимаю, товарищ полковник.

— Вот, вот. Быстрота операции — это главное. Но торопиться, не значит поступать опрометчиво. В схватке с Райтом — на карте жизнь.

С того момента, когда шофёр Соболев последний раз видел Гарри Макбриттена, до появления Томаса Купера в отделении милиции прошло восемнадцать часов — время вполне достаточное для того, чтобы надёжно укрыться в городе или покинуть его, избрав любой вид транспорта. С железнодорожной станции отправились поезда, с аэродрома вылетели самолёты, по шоссе и дорогам в разные стороны двинулись автобусы, легковые автомашины, грузовики. Наконец, при желании или необходимости можно было уйти пешком узкими лесными тропинками.

Из сотен путей, которыми мог воспользоваться Макбриттен, майору Кочетову предстояло выбрать только один и при этом ни в коем случае не ошибиться.

Да и верно ли, что Макбриттен покинул город? Не отсиживается ли он где-то здесь, может быть, совсем рядом? К какому новому преступлению он там готовится?..

Для полковника Чумака и майора Кочетова, умудрённых профессиональным опытом, было совершенно ясно, что под маской добродушного весельчака Гарри Макбриттена скрывается если не Джек Райт, то другой не менее жестокий и коварный враг. Прерывая искусно разыгрываемую роль покладистого простачка на время коротких отлучек из гостиницы, он совершал убийства. А потом снова беззаботно смеялся, шутил, рассказывал «мужские» анекдоты. Ничто не тревожило его совесть.

Но с какой целью появился этот бандит в городе? За что он убил Рогулина и покушался на Забелину?.. Возможно Забелина явилась с повинной не от добрых побуждений, а предчувствуя расправу. Ведь главарь шайки кончил жизнь на трамвайных рельсах!.. Что было тогда: несчастный случай, как это записано в протоколе, самоубийство или убийство? Не началось ли всё это задолго до приезда Гарри Макбриттена в город?..

Возможно Рогулин и Забелина отказались повиноваться дальше, за что должны были поплатиться жизнью. Но казалось маловероятным, чтобы только привести приговор в исполнение, прибыл из-за границы такой диверсант, который своими повадками напоминает самого Джека Райта! А если это так, то у него есть какое-то серьёзное задание, для выполнения которого он, наверное, должен найти помощников или исполнителей.

Чумак и Кочетов чувствовали, что они очень близки к разгадке тайны, но для окончательных выводов о настоящей цели приезда Гарри Макбриттена в город, не хватало нужных фактов. Поездка Кочетова на Садовую должна была их принести.

Выйдя из автомашины, Кочетов и Рудницкий направились в парк, прошлись по аллеям и остановились возле седоусого садовника в широкополой соломенной шляпе, который, присев на корточки, пересаживал рассаду из ящика в клумбу.

Маленькой лопаточкой он выкапывал в грунте неглубокую луночку, рыхлил почву. Поддев затем растеньице под корешок, извлекал его из ящика и вместе с комочком земли бережно опускал в ямку. Старик двигался неторопливо, но работа спорилась.

— Поздновато садите, — негромко заметил Кочетов.

Старик вскинул голову, усы его сердито ощетинились:

— Подсаживаю. Червяк какой-то завёлся, корешки подъел. Узор и нарушился.

— Да, коврик у вас — заглядение, — полюбовался Кочетов на клумбу.

Садовник сразу подобрел.

— Получился, — выпрямившись и вытирая руки о фартук, поскромничал он. — Многим нравится.

— Хорошо у вас тут, порядочек. Сразу видно — посетители — народ дисциплинированный.

— Грех обижаться. Мальчишки озоруют. Но кто не был молод?

— А вы вчера, случайно, не заметили здесь высокого мужчину в сером пыльнике с чемоданчиком в руках? — спросил Кочетов.

— Не видел.

Офицеры постояли ещё немного, затем простились с садовником и пошли дальше.

«Что привело сюда Макбриттена? — подумал Кочетов, поглядывая на скамейки, газоны, беседки. — Было ли у него здесь назначено свидание или проверял, нет ли за ним слежки?»

На открытых местах солнце чувствительно припекало, а в тени лицо обдавало приятной прохладой. Тихо шумели листья на деревьях. От кустов жасмина, густо усеянных белыми цветами, лился аромат. В просветах между деревьями, ослепляя глаза, искрилась река.

Молча выкурив трубку, Кочетов направился к выходу.

Отстав на шаг от майора, двинулся Рудницкий. Он понимал: к тому, что было уже известно, посещение парка ничего не добавило.

Жильцы, населявшие Садовую, приложили все старания для того, чтобы оправдать название улицы. Над тротуарами с обеих сторон нависли лохматые шапки клёнов. Местами они сомкнулись, образовав сплошной навес. Проезжая часть дороги отделялась кустами — живой изгородью, прерываемой только у ворот и на перекрёстках.

Магазин «Детский мир» помещался в первом этаже четырёхэтажного жилого дома. В освещённых солнцем витринах удобно расположились куклы, медвежата, зайцы. Красная Шапочка спешила к неуклюжему слону, Арлекин простирал свои руки к попугаю, а ледокол «Ермак» уткнулся в широкое платье Матрёшки.

Кочетов и Рудницкий вошли в магазин.

Покупателей в нём было немного, преимущественно женщины с детьми.

Со всех сторон неслось:

— Мама, мне зайку!

— Мама, мама, куклу хочу!

Один малыш, заливаясь слезами, орал:

— Мемедя!.. Мемедя!..

Молодая женщина старалась успокоить его.

— Но у тебя уже три медведя дома.

— Мемедя! — не унимался малыш.

— Ну, что мне делать с этим медвежатником? — всплеснув руками, воскликнула женщина как раз в тот момент, когда мимо неё проходил Кочетов.

— Гордитесь, — улыбнулся он, — хороший охотник растёт, — и поднял малыша на руки. — Медведя хочешь?

Мальчик перестал плакать и недоверчиво посмотрел на незнакомого «дядю».

— Мемедя, — нерешительно подтвердил он, беспокойно отыскивая глазами мать.

— Какого?

— Вот, — ответил ребёнок после того, как убедился, что мама рядом, и показал рукой на коричневого плюшевого медвежонка, торжественно восседавшего на полке.

С малышом на руках Кочетов подошёл к прилавку.

— Покажите, пожалуйста, нам этого страшного зверя, — обратился он к молоденькой продавщице.

Та подала игрушку.

— Ну, что это за медведь? — Кочетов с укором взглянул на мальчика. — А я думал, ты настоящий охотник. Нет, брат, я уверен, у тебя дома медведи получше. А этот скорее на Тузика похож. У тебя есть Тузик?

Малыш насупился и отрицательно покачал головой.

— Плохо. У охотника должен быть Тузик. Ну, что нам здесь купить?

— Мяч, — подсказала женщина.

— Верно, — подхватил Кочетов. — Мяч нужно купить обязательно. Покажите нам мячик. Смотри, какой он круглый, полосатый и как прыгает!

Малыш потянул ручонку к мячу:

— Мяц... мяц... мяц...

— Ну вот, кажется, всё в порядке, — передавая сына матери, засмеялся Кочетов. — Сагитировал вашего сына.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Видно, вы очень любите детей.

— У самого дочка растёт. Зашёл куклу ей купить...

Выбрав небольшую светло-розовую куколку из пластмассы, Кочетов направился к кассе. Здесь он немного задержался, доставая из кармана деньги и отсчитывая их.

Рядом с кассой, за стеклянной перегородкой, сидел худощавый мужчина в очках, с зелёными от чернил пальцами и ремонтировал автоматические ручки. Он, видимо, привык к постоянному шуму в магазине и потому занимался своим делом, не обращая никакого внимания на покупателей, которые всё время проходили мимо окошка, прорезанного к нему в стекле. Хотя в помещении было довольно светло, небольшой столик, за которым трудился мастер, освещала электрическая лампа под матовым абажуром.

Кочетов заплатил деньги, получил свою покупку, сунул её в карман и вышел на улицу.

На тротуаре его нетерпеливо ждал Рудницкий.

— Вот так удача, товарищ майор, — с трудом сохраняя спокойствие на лице, прошептал он. — Что делать будем?

— Продолжать поиски, — невозмутимо ответил Кочетов.

— Как? — удивился лейтенант, шагая рядом с Кочетовым. — Неужели вы не заметили за стеклянной перегородкой...

— Инвалида? Заметил.

— Разве он инвалид?

— Да, Алёша. У него нет обеих ног, — с большим сочувствием к чужому горю произнёс майор.

— Ног?.. Но... но его видно только до пояса!

— Верно. Однако в углу стоят костыли. Он прячет их за стареньким халатом, который висит там же, на крючке.

— Костыли, конечно, доказательство, — согласился Рудницкий. — Но почему вы считаете, что они принадлежат ему и что у него нет обеих ног?

— Работая, этот человек, чтобы сохранить равновесие, постоянно тяжело упирается на локти. Когда ему приходится потянуться одной рукой за инструментом, который оказался далеко, другой рукой он крепко хватается за край столешницы.

— Досадно, что я сам не заметил всего этого, — сознался Рудницкий. — Но этот человек ремонтирует автоматические ручки. А Гарри Макбриттен как раз такую и привёз в футляре...

— Ну и что же?

— Он явился в магазин и, не вызывая ни у кого подозрения, отдал инвалиду свою ручку, будто для ремонта. Она имела какие-то особенности, по которым инвалид узнал Макбриттена.

— А дальше что?

— Всё, что угодно! Инвалид мог передать ручку куда следует или, наоборот, вручить что-то Макбриттену.

— Но для этого Макбриттену не нужно было скрываться. Он мог всё это проделать в любой день, на виду у всех. И не только сдать ручку, а и получить её обратно, если это требовалось. Однако Гарри Макбриттен скрылся! А этот факт говорит о том, что Макбриттен должен сам что-то сделать, лично выполнить какое-то задание, которое, надо думать, гораздо сложнее того, что предполагаешь ты. Мне сдаётся — ему нужен помощник или временное убежище. Для дел, которыми занимается Макбриттен, безногий инвалид — плохой помощник. Проводить незаметно к убежищу ему тоже не легко.

— Но инвалид мог быть связным, — не сдавался лейтенант, — позвонить куда следует по телефону...

— И вызвать третьего? — закончил мысль Кочетов. — Нет. Характер такого телефонного разговора, если даже он облечён в самую невинную форму, требует соблюдения хотя бы элементарнейших условий конспирации. Во всяком случае, следует постараться, чтобы постороннее ухо ничего не слышало. Такой разговор удобно вести из кабинета. Но его в магазине нет. Столик заведующего приткнут в углу за прилавком, там находится и телефон. Пользоваться таким аппаратом крайне опрометчиво. Но ещё хуже было бы уйти от него к какому-то автомату. Тут уж каждый, заметив, сказал бы, что человек секретничает.

Лейтенант Рудницкий внимательно слушал Кочетова и думал:

«И когда он успел всё увидеть и осмыслить. Ведь, казалось, в магазине майор был занят мальчиком и покупкой куклы для дочурки».

— Нет, нет, инвалид, ремонтирующий автоматические ручки в магазине «Детский мир», не тот соучастник, который нужен Макбриттену. К тому же, — голос майора едва заметно дрогнул, — на правом лацкане пиджака инвалида сохранился след от ордена Красной Звезды, который он носил, когда костюм был несколько новее. Этот след говорит о многом. И я уверен, каждый советский человек, заметив его, с глубоким чувством уважения мысленно низко кланяется герою-инвалиду. Будем о нём думать хорошо.

— Значит, и здесь нам не повезло, — огорчился лейтенант, которому доводы Кочетова казались недостаточно основательными. И если он принимал их, то лишь потому, что верил опыту и знаниям майора. — Всегда вот так бывает, сразу не задастся какое-то дело, потом хоть бросай его.

— Так, может, бросим?

— Да нет, товарищ майор, это я, так сказать, к слову, — поторопился поправиться Рудницкий. — Понимаю, сказал неудачно, но досада одолевает. Хочется ведь поскорее найти...

— Хочется, — согласился Кочетов. — Но досада в нашем деле плохой советчик. Перейдём-ка лучше на ту сторону улицы и попытаемся понять, что искал Гарри Макбриттен за воротами строящегося дома.

На перекрёстке офицеры перешли улицу, миновали глухой покрашенный известью забор с козырьком и вошли в настежь открытые ворота.

Во дворе, заваленном грудами камня, песка, кирпича, досок и другими строительными материалами, из котлована поднимался первый этаж будущего здания. Каменщики работали ещё с небольших подмостков, а кое-где и прямо с земли.

Рудницкий смущённо покосился на Кочетова и перевёл взгляд на высоко взметнувшуюся в небо ажурную стрелу крана. Объект для иностранного разведчика был явно неинтересный. За информацию о том, что в городе, в котором гостила делегация, широко развёрнуто жилищное строительство, хозяева за границей вряд ли хорошо заплатят, а диверсию устраивать слишком рано. Кладка стен только началась.

За спинами офицеров послышались неторопливо приближающиеся шаги, сухой кашель и хрипловатый голос:

— Граждане! А граждане!..

Кочетов и Рудницкий оглянулись. Щуря колючие глазки, к ним вразвалку приближался невысокого роста старик в сильно поношенных сапогах, выгоревшем на солнце пиджаке, под которым виднелась тёмно-синяя косоворотка с белыми перламутровыми пуговицами.

— По делу пришли, — спросил он, — или полюбопытствовать? А?

— По делу, — сухо ответил Кочетов.

— Прораб нужен, главный инженер или Сидор Сергеевич? А? — потирая ладонью давно небритую щёку, недоверчиво поинтересовался старик.

— Вы здесь кем работаете? — не отвечая на вопрос, спросил майор.

— Сторожем приставлен.

— Вчера днём вы дежурили?

— Всю эту неделю вторая смена моя. А что? — тревожно насторожился старик.

— Вчера в три часа дня сюда приходил высокий гражданин в сером плаще.

Старик скользнул глазками по тёмно-голубым просветам погон и с готовностью подтвердил:

— Приходил такой.

— Что он здесь делал?

— Спросил, куда жильцы выехали из домов, что были на этом месте.

— Вас спросил?

— Меня. Я ведь тут у ворот.

— Что вы ему ответили?

— Послал в домоуправление. Я ж от стройки работаю, а кто тут жил, куда делся, моей службы не касается.

— Больше ничего он не спрашивал?

— Ничего. Спросил, куда выехали, и всё.

— А где помещается домоуправление?

— За углом. По Советской улице второй дом, в подвале, ход со двора.

— Спасибо.

Офицеры двинулись к воротам. Старик за ними.

— Вот сейчас свернёте налево, — заботливо пояснял он, — а там сразу увидите дом. Он из красного кирпича сложен. Войдёте во двор, тут сразу и дверь в домоуправление. Да её вам каждый жилец укажет.

Старик вышел на улицу, показал, за какой угол свернуть следует, ещё раз повторил, как найти домоуправление, и только тогда расстался с офицерами. При этом лицо его было серьёзное, почти суровое. Можно было с уверенностью сказать, что в это время он думал:

«Такие люди зря расспрашивать не станут. Может, дело тут государственное, по всем статьям для всех нас важное!..»

И потому он старался, как мог лучше, помочь офицерам.

— Действуйте, товарищ лейтенант, — приказал Кочетов.

— Есть, — опустив руки, чуть вытянулся на ходу Рудницкий.

Домоуправление искать долго не пришлось. Старик точно указал, где оно помещалось, к тому же об этом сообщала и маленькая табличка из жести, прибитая сбоку входной двери.

Офицеры вошли в прихожую, пол которой был настлан жёлтыми и красными квадратиками метлахской плитки, спустились по каменной лестнице и открыли дверь в контору.

Разместилась она в довольно большой, почти квадратной комнате с толстыми трубами под потолком, с продолговатыми окнами, защищёнными со двора железными решётками.

Недалеко от входа в ярко-оранжевой шёлковой кофточке сидела девушка. Согнувшись над столом, она что-то сосредоточенно и аккуратно списывала с паспорта в продолговатую анкетку.

— Простите, — обратился к девушке Рудницкий. — У кого я могу узнать, куда переехали жильцы с Советской улицы, где сейчас строится новый дом?

Девушка недовольно подняла голову, но, увидев перед собой красивого молодого офицера, зарделась вся, поправила пышный светлый хохолок над лбом и певуче ответила:

— Пожалуйста... вот к старшему бухгалтеру, — плавным движением руки она указала в сторону немолодой женщины, занимавшей место за другим столом у самого окна.

Рудницкий поклонился девушке и направился к бухгалтеру, которая подсчитывала на арифмометре.

— Минутку, — она ещё несколько раз крутнула ручку счётной машинки, отметила карандашом цифру на ведомости и поверх очков вопросительно посмотрела на Рудницкого.

Тот достал из бокового кармана служебное удостоверение.

Старший бухгалтер взглянула только на обложку его и кивнула головой:

— Садитесь, пожалуйста.

Рудницкий придвинул стул и сел. Ему не хотелось, чтобы разговор принял слишком официальный характер. В таких случаях люди часто стараются подбирать очень точные выражения, а не найдя их, недосказывают всего, что нужно, и это приводит только к путанице.

— К вам часто приходят справляться, куда переселились жильцы из снесённых домов? — спросил он.

— Раньше приходили часто, просто не давали работать. Ведь на том месте, где ведётся строительство, четыре дома стояло. А теперь приходят редко. Вероятно, все знакомые успели побывать у новосёлов. Однако те, кто живёт не в нашем городе, иногда пишут по старому адресу, — женщина улыбнулась и в доказательство сказанного переложила на столе с одного места на другое небольшую пачку разноцветных конвертов.

— Сегодня к вам никто не приходил?

— Сегодня нет.

— А вчера?

— Вчера у нас был четверг, — глянула на настольный календарь бухгалтер. — Тоже, кажется, никого не было. Впрочем, позвольте... Все дни такие одинаковые. Вчера, вчера... Совершенно верно, вчера приходил один такой высокий мужчина в сером костюме.

— Брюнет, блондин?

— Право не заметила. Но Лёля, верно, помнит, — и она обратилась к девушке: — Лёля, вчера приходил этот — в сером костюме. Ты не помнишь, он брюнет или блондин?

— Блондин, — ответила Лёля. — И даже очень интересный.

Кочетов стоял у двери, набивал трубку табаком и не вмешивался в разговор.

— Он был в шляпе? — спросил Рудницкий бухгалтера.

— Нет, без шляпы.

— Как же вы не заметили цвета его волос? — удивился лейтенант.

— Годы не те, — улыбнувшись, вздохнула женщина и с чисто материнской гордостью добавила: — У меня две дочери замужем, сын врач, внуки растут...

— Простите, я не хотел вас обидеть.

— Я понимаю.

Испытывая неловкость от неудачно сложившегося разговора и стараясь её не выдать, лейтенант спросил Лёлю:

— Плащ у него был?

— Нет, он был в костюме, без плаща и без шляпы. В руках он держал небольшой жёлтый чемоданчик, — весьма охотно пояснила девушка.

— А вы не заметили, мужчина этот не картавил?

— Немного да. У него это получалось хорошо, мягко так. Я даже позавидовала.

Лёля не прочь была поболтать с лейтенантом, но тот опять обратился к бухгалтеру:

— Чей адрес он спрашивал?

— Александра Николаевича Павловского.

— Вы ему сказали?

— Сказала.

— А куда переехал Павловский?

— На Калининскую, там дом достраивается, — женщина взяла со стола книгу в тёмно-фиолетовом переплёте, полистала её и, найдя нужную страницу, прочитала: — Павловский Александр Николаевич... так, Калининская улица, дом пятнадцать, второй подъезд, квартира двенадцать.

— А как вы поступаете с этими письмами? — лейтенант указал на пачку разноцветных конвертов.

Пишем новые адреса и возвращаем почте, а она доставляет их по назначению.

— Но они запаздывают.

— Не по нашей вине.

— А письмо, возможно, ждут и даже с нетерпением.

— Бывает и так.

— Посмотрите, пожалуйста, нет ли письма Павловскому?

— Есть открытка, — бухгалтер быстро перебрала конверты. — Вот она.

— Если вы позволите, — лейтенант взял открытку. — Мы будем на Калининской и занесём.

— Пожалуйста, возьмите.

Рудницкий спрятал открытку в карман.

Простившись с бухгалтером, он кивнул головой немного обиженной недостаточным вниманием и потому холодно глядящей на него Лёле, и вслед за Кочетовым вышел из конторы.

— Он, товарищ майор, — обрадованно шепнул Рудницкий, когда они поднимались по лестнице.

— Да, многие приметы сходятся, — согласился майор.

— Но куда девались плащ и шляпа?

— Он их спрятал в чемодан. Значит чемодан у него пустой или в нём достаточно свободного места, чтобы спрятать там часть одежды. Факт, не лишённый интереса, запомним его.

Офицеры вышли на улицу.

Майор пробежал глазами полученную Рудницким в домоуправлении открытку. Какой-то дядя Шура, проживающий, судя по обратному адресу, в Сухуми на проспекте Бараташвили, сообщал, что он здоров и желает того же своему любезному племяннику и его верной супруге. Весь текст был написан красивым, но нетвёрдым почерком с частичным соблюдением правил старой орфографии.

— Видать из «бывших», — получив обратно открытку, заключил лейтенант. — До сих пор помнит, что слово «вера» когда-то писалось через ять.

— Нужен телефон, Алёша, — сказал Кочетов.

Лейтенант остановился.

— Телефон есть в домоуправлении, — напомнил он. — Хотелось бы где-нибудь в другом месте.

— Тогда на площади Парижской Коммуны, в аптеке, — предложил Рудницкий. — Тут рядом, пять минут ходу.

Они пошли дальше, на углу переждали, пока мимо пройдёт трамвай, и затем пересекли сквер, где под бдительным наблюдением мам и бабушек самые молодые зодчие города возводили замки из песка и энергичным визгом, а иногда и громким рёвом протестовали против поползновения соседа урвать часть строительной площадки или воспользоваться голубым ведёрком с белой ромашкой на боку.

Рудницкий остановился на тротуаре, а Кочетов направился в аптеку. На пороге его обдал присущий всем аптекам смешанный запах карболовки, йода и валерьяновых капель.

Майор отыскал глазами кабину, вошёл в неё и плотно прикрыл за собою дверь. Сунув пятнадцатикопеечную монету в аппарат и дождавшись протяжного гудка, набрал номер.

— Пятый, — услыхав телефонистку, коротко произнёс он.

В телефонной трубке что-то щёлкнуло, и вслед затем раздался знакомый голос:

— Полковник Чумак слушает.

Очень коротко, не называя имён, с явным расчётом на то, что полковник поймёт недомолвки, Кочетов доложил обстановку. В заключение, упомянув об открытке, попросил разрешения действовать.

«Скорость нужна, а поспешность вредна», — часто напоминал Чумак слова Суворова. Но когда требовали условия, решение он принимал без промедления.

— Добро, — согласился он. — Действуйте.

— Есть.

Кочетов повесил трубку на рычаг и вышел на улицу, где к нему тотчас подошёл Рудницкий.

— Приказ — действовать, — тихо произнёс майор, отвечая на вопросительный взгляд лейтенанта.

Лицо Рудницкого вспыхнуло, но он постарался взять себя в руки и торопливо зашагал рядом с майором.

«Горожане здорово перепутали карты Гарри Макбриттена, — между тем думал Кочетов. — Вот, наверно, бесился, когда узнал, что нужный ему дом снесён! Вместо того, чтобы явиться прямо по адресу, ему пришлось ехать в парк, заходить на стройку, наводить справки в домоуправлении. Знать, пообещали хорошо заплатить, если не испугался риска. А рисковать ему пришлось!.. Однако на что же он надеялся? Рассчитывал, что мы не нападём на его след? Такая беспечность мало вероятна. А что же тогда? Ведь он должен был постараться надёжно замести следы, чтобы иметь возможность, выполнив задание, вернуться в состав делегации и вместе с нею благополучно отбыть за границу. Объяснение для своей временной отлучки он, конечно, уже подготовил. Действует Гарри Макбриттен дерзко, но расчётливо. Пожалуй, он даже не станет отрицать того, что заходил к Рогулину. — Кочетов представил себе возможные ответы Макбриттена: — «Умер? Трудно поверить. Когда я прощался с ним, он был совершенно здоров». У Макбриттена всё настолько продумано, что обычный провал ему не опасен. Он и перчатки надел, чтобы провести дело без задоринки. Но так уже не получилось...»

Кочетов понимал, что главное сейчас — прервать преступную деятельность Гарри Макбриттена. Поэтому внезапность появления в квартире Павловского, хотя бы под предлогом попутной доставки засланной не по адресу почтовой открытки, приобретала особо важное значение. Следствие могло получить серьёзные улики. Конечно, на то, что Макбриттен будет застигнут врасплох, рассчитывать не приходилось. Но он будет там не один...

«Интересно, что представляет собой этот Павловский? Что-то знакомая фамилия... Не проходил ли он по какому делу? Это облегчило бы дознание...»

Офицеры вышли на Калининскую.

Кочетов знал эту улицу раньше, когда она была кривой и горбатой, с деревянными дырявыми тротуарами. По обеим сторонам, врывшись в землю почти до самых окон, теснились крохотные, жалкие избушки. Над ними возвышались два кирпичных здания. В одном, построенном в 1897 году, после того как рабочие города организованно провели свою первую всеобщую забастовку, размещалась тюрьма, а в другом — «питейный дом с номерами». Всюду было так много оврагов, канав, ухабин, что целый район города, прилегавший к этой улице, получил одно общее название — Большие Ямы, а сама улица называлась Кривуша.

Сейчас всё это трудно было себе представить. Улица расширилась, выровнялась, покрылась асфальтом, выросли новые многоэтажные дома. Забылось даже старое название.

Завершая замыслы городских архитекторов, недалеко от перекрёстка в лесах из железных труб росла громадина нового здания. На его стены высокий кран легко поднимал тяжёлые контейнеры с кирпичом.

Пятнадцатым оказался этот строящийся дом. Часть его уже была закончена и, как говорят хозяйственники, введена в эксплуатацию, о чём убедительно свидетельствовали занавески и цветы на окнах.

«Опять стройка. В чём дело?» — подумал майор и не нашёл ответа.

Под широкой аркой к нему приблизился одетый в тёмно-синий шевиотовый костюм сухопарый молодой человек с смуглым лицом, тонким горбатым носом и маленькими усиками.

— Товарищ майор, лейтенант Шовгенов прибыл в ваше распоряжение, — с едва уловимым кавказским акцентом отрапортовал он.

— Хорошо. Следуйте за мной, — не задерживаясь в воротах, приказал Кочетов.

— Есть.

Офицеры направились во двор, вошли в подъезд.

Двенадцатая квартира оказалась во втором этаже.

Поднявшись по широкой лестнице, Кочетов остановился возле двери и тихо предупредил:

— Товарищи лейтенанты, оружие...

— В порядке, товарищ майор, — опуская руки в карманы, так же тихо отозвались молодые офицеры.

— Вы, товарищ Шовгенов, останетесь здесь. Товарищ Рудницкий, — со мной, — распорядился Кочетов и, скользнув взглядом по взволнованным, но торжественно строгим лицам обоих, нажал пальцем кнопку звонка.

«Знакомая фамилия, сразу бы узнать» — мелькнула мысль.

За дверью кто-то зашаркал туфлями на мягкой подошве, затем щёлкнул замок, и на пороге появился в полосатой пижаме, среднего роста, полный мужчина с бородкой клинышком и гладко выбритой головой.

— Профессор? — удивился Кочетов.

— Да, да. Пожалуйте, — гостеприимно отозвался тот и широко распахнул дверь.

Кочетов и Рудницкий вошли в переднюю.

— Проходите, пожалуйста, дальше, — запирая дверь, попросил профессор.

Кочетов помедлил.

— У меня только один вопрос, Александр Николаевич, — начал было он, но профессор прервал его:

— Простите, но я что-то... — присматриваясь к майору, он поправил на носу очки. — Да вы, товарищи, проходите сюда, здесь светлее.

— Вы не знаете меня, профессор, — входя следом за хозяином в большую, со вкусом обставленную комнату, сказал Кочетов.

— Но вы...

— Я слушал ваши лекции.

— И у вас появились недоумённые вопросы, — понимающе улыбнулся профессор. — Ну что ж, бывает. Сядем, обсудим. Выбирайте себе место поудобнее, —любезно предложил он.

— К сожалению, у меня вопрос другого порядка.

— Спрашивайте, не стесняйтесь. Хватит моих знаний — отвечу, не хватит — обратимся за помощью к тем, кто знает больше, — добродушно засмеялся профессор, усаживая Кочетова рядом с собой на диван.

— К вам вчера или сегодня не приходил блондин в сером костюме. Я... — майор, собираясь предъявить свои документы, сунул руку в карман.

— Не надо, — остановил его профессор и улыбнулся. — Я вспомнил, где вас видел. Это было на прошлой неделе во вторник. Верно?

— Так точно.

— Теперь мне всё понятно. Так вы говорите, блондин в сером костюме? Это, верно, ...профессор Иван Ильич Самойлов. Вы, простите, о нём спрашиваете?

— А кроме него, никого не было?

— Вы имеете в виду блондинов?

— Не только. В общем, не появлялся ли к вам человек, который раньше не бывал у вас?

— Ни вчера, ни сегодня здесь, кроме людей, которых я очень хорошо знаю, никого не бывало. Впрочем, спросим жену. Вчера я отлучался.

Профессор вскочил с дивана и, направляясь к двери завешенной тяжёлой бархатной шторой, крикнул неожиданно высоким тенорком:

— Аннушка! Анна Васильевна!

Штора раздвинулась, и в комнату вошла статная, очень интересная, но уже начавшая блёкнуть женщина. Заметив офицеров, она приветливо кивнула им головой.

Кочетов и Рудницкий поклонились ей.

— Товарищи интересуются, — обратился профессор к жене, — не приходил ли вчера какой-нибудь незнакомый нам человек?

— Нет, не приходил.

— Блондин в сером костюме, — подсказал Кочетов.

— Блондин в сером костюме приходил. Но он не к нам. Он позвонил и, когда я открыла дверь, спросил — может ли видеть Петрова... Семёна Ивановича или Ивана Семёновича, я не помню. Я ему ответила, что такой здесь не проживает. Он извинился и попросил сказать, как проще добраться до камвольного комбината. Я посоветовала ехать первым трамваем. Он поблагодарил и ушёл.

— В комнаты он входил?

— Нет. Весь разговор происходил у входной двери. Он стоял на лестничной площадке.

— И войти в квартиру не пытался?

— Совершенно. Он был страшно огорчён, что не нашёл здесь того Петрова, которого искал, и собирался ехать на комбинат, чтобы там узнать его адрес.

— Значит, Петров работает на камвольном комбинате?

— Надо полагать, если он хотел обратиться туда за справкой.

По знаку, незаметно поданному майором, Рудницкий вручил хозяину открытку.

— Ну, конечно, кто, как не мой родной дядя, после трёх специальных напоминаний, будет продолжать настойчиво слать письма по старому адресу? — улыбаясь, воскликнул профессор. — Хотя, если учесть, что через три года он будет отмечать своё столетие, то многому найдётся убедительное объяснение.

Офицеры извинились и попрощались с хозяевами.

— Кто он, этот профессор? — спускаясь по лестнице, спросил Рудницкий.

— Один из самых уважаемых граждан города — доктор физико-математических наук Александр Николаевич Павловский, — ответил майор.

Рудницкий не раз слышал это имя и с удивлением посмотрел на своего начальника.

— Что же общего может быть у него с Гарри Макбриттеном?

— Ничего.

Лейтенанты переглянулись.

Шовгенов понял — намеченная операция провалилась.

— Но Гарри Макбриттен спрашивал его адрес, зачем-то приезжал сюда, — вспылил Рудницкий.

Майор промолчал, будто и не слыхал его. Он отлично понимал, что творилось в душе молодого офицера. Когда-то и у самого выдержки не хватало. В молодости все мы нетерпеливы, особенно, когда преследуют неудачи...

«Казалось, операция подходит к концу, — думал Кочетов, — и вдруг неожиданный оборот: след оборвался. Конечно, риск, на который пошёл Макбриттен, явившись в домоуправление, сразу показался сомнительным. Трудно было понять, на что он надеялся, с такой откровенностью узнавая адрес Павловского. Но адрес потом оказался ненужным. Значит, всё это было проделано для того, чтобы навести возможный розыск на ложный след... Однако, как ему стало известно, в какое домоуправление следует, обратиться за адресом Александра Николаевича Павловского? И почему Павловского?..»

Рудницкий досадовал на себя за вспыльчивость, отдавал должное тактичности майора и в то же время злился на него:

«Зря ушли так скоро от Павловских».

Лейтенанту не понравилась жена профессора. Она была моложе мужа лет на пятнадцать, ещё довольно красива и следила за собой. Это было заметно по причёске и ярко накрашенным ногтям.

«Не тянул ли Гарри Макбриттен в парке время, чтобы явиться к Павловским, когда хозяина не было дома? И почему эта Анна Васильевна не сразу вспомнила посетителя? С ней стоило потолковать. Майор тут явно поторопился... К тому же, доктор физико-математических наук — для любого шпиона кусочек лакомый...»

Кочетов в нескольких словах передал Шовгенову, что следовало доложить полковнику, и отпустил лейтенанта.

— Что теперь? — спросил Рудницкий. — На камвольный? Или сперва наведём справки о Петрове?

— Да, — задумчиво произнёс майор. — Макбриттену хотелось, чтобы мы именно так и поступили. Сначала прокатились до комбината, потом занялись бы Петровыми, которых в городе проживает не один десяток. Иначе не было смысла ему поминать о нём... А время идёт, идёт. Гарри Макбриттен и так уже выиграл у нас больше суток. Послав нас по адресу Павловского, нужно признаться, он перехитрил нас.

— Если полагать, что Гарри Макбриттен случайно навестил жену профессора Павловского, когда того не было дома, — осторожно вставил Рудницкий и спросил: — А если этого не полагать?

Майор не ответил. Он достал из кармана трубку, повертел её в руках и сунул обратно.

Рудницкий понял это как знак того, что майор колеблется.

— Всем известно, — продолжал лейтенант, идя рядом с Кочетовым, — что среди сотен миллионов советских людей предатели насчитываются единицами. Но такой единицей может быть и жена профессора. Тем более, если она молодая, а он старый. Тут наверняка меркантильные интересы главенствуют. А для такой... какая разница, как добыть деньги? — воодушевляясь рисуемой картиной, говорил он.

— Ты, Алёша, конечно, слышал о героических подвигах панфиловцев? — спросил майор.

— Ещё бы. Восьмая гвардейская!.. Ожесточённейшие бои под Волоколамском.

— Так вот, в этих боях принимал участие никому в то время не известный молодой учёный Александр Николаевич Павловский.

— Неужели? — удивился Рудницкий. — Не подумал бы...

— Почти мёртвого, рискуя собственной жизнью, сама тяжело раненная, его выволокла с поля боя девушка, которая и стала потом женой.

У Рудницкого перехватило дыхание:

«Как же это я?..»

— За своё счастье эти люди заплатили кровью. Чувствуется, Александр Николаевич до сих пор отлично помнит, чем обязан своей жене. Он готов преклоняться перед нею. Собственно, этого заслуживают все жёны. Молодцы они, героини! Вот ты скоро женишься, — улыбнулся Кочетов, — поймёшь это. А у твоей Елены к тому же будет особенно много тревожных часов, бессонных ночей. Ведь муж её даже в мирное время не раз вынужден будет принять настоящий бой. Зато соседи, надеясь, что ты не упустишь врага, будут спокойно трудиться, отдыхать. А жена не будет спать. Она будет ходить из угла в угол по комнате и считать секунды.

Офицеры дошли до конца тротуара и остановились, пропуская бегущие мимо автомашины.

— Мы куда сейчас идём? — спросил Рудницкий.

— В домоуправление.

— Но там нам повторят то, что мы уже знаем.

— И всё же ключ к разгадке нужно искать там. Рудницкий с недоумением приподнял плечи.

Когда офицеры вновь вошли в контору домоуправления, Лёля, забыв обиду, встретила их, как хороших старых знакомых, радостной улыбкой. Она быстро поправила хохолок и явно приготовилась к беседе. Но Рудницкий только кивнул ей головой и подошёл к столу бухгалтера.

— Простите, — обратился он к женщине, — нам не всё ясно.

— Пожалуйста, — бухгалтер положила на письменный прибор жёлтенькую пластмассовую ручку.

— Скажите, — вступил в разговор Кочетов, — человек, который приходил к вам вчера, не спрашивал ли ещё какого-нибудь адреса?

— Нет. Только Павловского.

— Он так и спросил вас, куда переехал Александр Николаевич Павловский?

— Да, — подтвердила женщина, но тут же спохватилась: — Хотя нет... Вначале он назвал фамилию Павлова. Но я ему сказала, что у нас проживал не Павлов, а Павловский Александр Николаевич. Мужчина извинился, пояснил, что оговорился и попросил сообщить ему новый адрес Александра Николаевича, с которым они когда-то учились вместе и давно не виделись. Я разыскала адрес, он записал и ушёл.

— Записал, говорите?

— Да, я это хорошо помню. У него ещё не нашлось бумаги, и он попросил листок у меня.

— А чем он записывал?

— Карандашом. Я хотела предложить ему ручку, но он достал из кармана карандаш.

— Где при этом стоял мужчина?

— Вначале там, где вы, а потом вот здесь, — бухгалтер, опустив руку, указала место рядом с собой.

Кочетов зашёл за стол и остановился возле стула, на котором она сидела.

— Значит он стоял здесь. Книга с адресами лежала на столе... Книга была открыта?

— Конечно, я ведь сообщала ему адрес.

— Ах, вот как! — обрадовался Кочетов и попросил: — Откройте, пожалуйста, вашу книгу.

Бухгалтер взяла книгу в тёмно-фиолетовом переплёте, положила её перед собой на стол и открыла.

— Найдите адрес Павловского.

Женщина быстро отыскала нужную страницу.

— Пожалуйста, Павловский Александр Николаевич, — указывая, она повела пальцем по строке.

— Фамилии жильцов записаны по алфавиту, — склоняясь над книгой, полувопросительно произнёс Кочетов.

— Так удобнее ею пользоваться.

— Разрешите посмотреть.

— Пожалуйста.

Майор взял из рук женщины книгу, пробежал глазами страницу, затем, положив книгу на стол, начал читать фамилии в порядке записи:

— Павловский, Павлюк, Плотников, Пономаренко, Принцгауз, — он задержал палец на строке. — Кто это?

— Принцгауз? Зубной врач.

— Кто по национальности?

— Русский. Он как-то рассказывал, что его предки приехали в Россию ещё при Петре Первом, корабли здесь строили. Вот и осталась от прадеда в наследство фамилия.

— Так. Радайкин, Рожков... Дальше всё на «Р». А чем занимается Пономаренко?

— Степан Прокофьевич? Это работник милиции, майор.

— Плотников?

— Учитель иностранных языков в средней школе. Он недавно приехал в город. Я его почти не знаю, он мало у нас жил. Хорошо говорит по-английски, по-немецки, по-французски, бывал в этих странах. Кажется, в торгпредстве служил. А потом дети выросли. Из-за них и не поехал за границу. Детям ведь учиться надо. Так он объяснял.

— Павлюк?

— А этого я знаю почти с пелёнок. Хороший был парнишка. Потом ушёл на фронт. Вернулся досрочно, как говорил, по ранению. Грудь ему там прострелили. И, представьте, запил. Теперь всё время пьяный. Нигде на работе не держится. Мать ткачихой на фабрике работала, страшно убивалась. Так с горя и умерла. Жил он тут один, как бирюк. Никчёмный человек.

— Павловского знаю, — закрывая книгу, сказал Кочетов.

Выйдя на улицу, офицеры опять направились к аптеке. Как и прошлый раз, Кочетов пошёл звонить по телефону, а Рудницкий остался ждать его на улице.

«Ну, на этот раз, кажется, ниточка к клубочку приведёт, — думал лейтенант. — Ясно, Гарри Макбриттену нужен был Павлюк. Но без крайней необходимости он не хотел открывать своего секрета. Поэтому назвал фамилию похожую и довольно распространённую, надеясь, что это как-то поможет найти того, кого он искал. В доме Павлова не оказалось, но зато нашёлся Павловский.

К счастью Макбриттена, бухгалтер сама об этом заявила. Он сразу смекнул, что следует сказать и как повести себя. В результате появилась книга в тёмно-фиолетовом переплёте. Добыть оттуда нужный адрес уже не составляло большого труда». А за сомнения придётся извиняться перед майором...

Как только Кочетов вернулся, Рудницкий так и поступил.

— Но кроме Павловского и Павлюка, там ещё три фамилии на «П», — выслушав лейтенанта, заметил майор.

— Владельцы их не вызывают сомнений, — горячо заявил Рудницкий. — А Павлюк, по отзывам бухгалтера, тип явно неблагонадёжный. На фронт отправился хорошим парнем, а вернулся и вдруг стал пьяницей. Где такое видано? Советская Армия, наоборот, дисциплинирует, воспитывает людей. Мы-то с вами это очень хорошо знаем, на себе испытали. А морально разложившийся человек, без определённых занятий, пьяница — такой способен на любую подлость.

— Неплохо, Алёша, — похвалил Кочетов. — Но не забывай, когда мы шли на Калининскую улицу, у нас тоже не было никаких сомнений в том, что мы на правильном пути. А ведь пришлось возвращаться. Обманул нас Макбриттен. Поверили мы ему и зря побеспокоили хороших людей.

— На нас они не обиделись.

— Нет, конечно. Но Гарри Макбриттен, если бы видел нас в это время, посмеялся бы вдоволь. Пока, Алёша, счёт в его пользу.

У выхода из сквера офицеров ждала автомашина.

Кочетов сел рядом с шофёром. Рудницкий занял место позади, возле подвинувшегося в сторону Шовгенова, который хотя и мельком, но так посмотрел своими большими карими глазами, будто спросил:

«Ну как?..»

«Всё в порядке, дружище,» — взглядом ответил Рудницкий и шепнул: — Выходим на цель.

Автомашина плавно тронулась с места, повернула за угол и, набирая скорость, помчалась в сторону Заречного посёлка.

Эта часть города возникла совсем недавно, в годы первых пятилеток. До того тут все окрестные места считались довольно далёкой от центра окраиной, чуть ли не отдельным населённым пунктом, путь к которому лежал мимо свалок, пустырей и огородов, через ветхий мосток на толстых деревянных сваях. Прошло немного лет, и окраина, незаметно для горожан, преобразилась. Она превратилась в один из новых благоустроенных районов города, с широким проспектом, начинающимся от Каменного моста, асфальтированными тротуарами, стройными рядами электрических фонарей, трамваем, многоэтажными зданиями. Среди них особенно выделялся своими размерами громаднейший дом, получивший название «трехсотквартирного». Жильцам показалось удобным назвать дом, в котором они обитали, по числу имеющихся в нём квартир. И это название привилось, возможно, потому, что в нём звучала гордость, любовь к родному городу, в котором строились не хибарки и лачуги, как в старину, а большие, с удобными квартирами дома! Цифра тут была у места, она о многом говорила...

Подойдя к магазину «Гастроном», занимавшему часть первого этажа этого дома, автомашина остановилась.

Первым из неё вышел Шовгенов. Одетый в тёмно-синий костюм гражданского покроя, он, не привлекая постороннего внимания, прошёл мимо витрин и скрылся под аркой ворот.

Кочетов и Рудницкий задержались у автомашины ровно на столько, чтобы закурить трубку и папиросу от одной спички, и тоже направились к дому. Когда они миновали арку, Шовгенова во дворе уже не было.

Большая ватага ребят с криком и полным самозабвением энергично пинала ногами кожаный мяч. Он метался из стороны в сторону, но удары настигали его всюду. От одного особенно сильного и ловкого удара мяч стремительно рванулся вперёд, и громкий торжествующий крик потряс воздух:

— Гол!..

В этот заключительный момент, никем не замеченные, офицеры вошли в подъезд, поднялись на самую верхнюю площадку и остановились возле двери, у которой их поджидал Шовгенов.

— Здесь, — едва слышно шепнул он.

«Убежище выбрано со знанием дела, — сразу оценил Кочетов. — Рядом чердак...»

Он приблизился к двери и осторожно потянул ручку к себе.

Дверь не поддалась, она была заперта.

Лейтенанты, опустив правые руки в карманы, стояли по сторонам.

Кочетов постучал вначале тихо, затем настойчивее, потом очень громко, но ему никто не ответил.

За дверью не слышно было ни звука.

«Дома нет, — подумал Кочетов. — Что ж, вполне возможно, где-нибудь с Гарри Макбриттеном промышляет... Нужно соседей спросить, когда они последний раз видели его...».

Неожиданно распахнулась противоположная дверь, и на лестничной площадке появилась возбуждённая женщина, готовая немедленно начать ссору. Но, увидев офицеров, она растерялась:

— Вы к кому? — смущённо спросила она.

— Мы не ошиблись? — подошёл к ней майор. — Афанасий Трофимович Павлюк здесь живёт?

— Афанасий Трофимович... — тонкие губы женщины презрительно скривились, а в глазах опять вспыхнули сердитые огоньки. — Извёл всех нас. Верите, как поселился тут, покой потеряли. Ходит к нему сюда шпана со всего города. Нет такого пьяницы, чтоб здесь не побывал! Раньше слова худого в подъезде не услышишь, а теперь такое довелось узнать, что отродясь встречать не приходилось. А у нас дети! — запальчиво выкрикнула она.

— А вы не знаете, где он сейчас?

— Хоть бы он навек остался там, где есть. Хороших людей, случается, трамвай давит, а вот таких минует. Болезнь какую подцепил бы проклятый, — выпалила в сердцах женщина и вдруг ласково крикнула через плечо звучным голоском с приятными переливами: — Веруня! Доченька! Афоньку-пьяницу не видала?

По коридору застучали каблучки, и в дверь выглянула девушка-подросток с традиционно торчащими вверх туго заплетёнными косичками с лиловыми бантиками. К видимому удовольствию матери, она вежливо и с достоинством поздоровалась с офицерами и потом ответила:

— Я видела, как сегодня утром его с базара в милицию повели.

Даже прекрасно владеющий собой майор Кочетов крякнул от неожиданности и досады. Ведь если Павлюк находился в милиции, значит его не было с Макбриттеном. Это было ясно, как день.

Григорию Ивановичу положительно не везло.

«Да, на этот раз Гарри Макбриттен, действительно, нахохотался бы вдоволь, — подумал Рудницкий. Ему было зло и обидно. Ведь всё время казалось, вот-вот след будет схвачен, и пожалуйста... опять мимо. А Павлюк — куда уж более подходящая для таких дел фигура.

— В какое отделение отвели Павлюка? — спросил майор.

— В наше, в первое.

Офицеры козырнули и спустились с лестницы.

— Лейтенант Рудницкий, держать квартиру под наблюдением. Лейтенант Шовгенов, ждите меня в машине, — приказал майор и добавил: — Я загляну в отделение милиции.

«На всякий случай проверить хочет, — решил Рудницкий и затосковал: — Можно, конечно, и сходить, только ведь зря. Лучшего алиби для Павлюка, чем есть, придумать трудно... Опять на ложный след напали...»

Но лейтенант Рудницкий ошибся.

Гарри Макбриттен искал и нашёл Павлюка. Майор Кочетов сразу понял это, как только дежурный отделения милиции показал запонки, которые Афанасий Павлюк пытался утром продать на базаре.

Точно такие запонки Григорий Иванович видел на манжетах Томаса Купера, когда он, отвернув обшлаг пиджака, показывал на своих часах время отъезда делегации на вокзал.

— Откуда у Павлюка могла появиться такая вещь? — со своеобразным украинским выговором спросил дежурный и сам ответил: — Ясно откуда — украл. Мы ж этого типа знаем, як облупленного.

Кочетов быстро познакомился с протоколом допроса и, узнав, что начальник отделения милиции уехал и кабинет его свободен, попросил проводить туда задержанного.

Афанасий Павлюк переступил порог неторопливо, вразвалку, и, хотя майор, стоя у двери, оказался за спиной, сразу заметил его присутствие.

«Держится настороже», — отметил Григорий Иванович.

А Павлюк нудно загудел на одной ноте:

— Гражданин начальник, что ж тут у вас делается? Заступитесь за невинного человека. Схватили ни за что, ни про что, привели сюда и держат, не выпускают. Где на это законы писаны? По какому такому праву меня арестовали?

Высокий, широкоплечий, он горбился и ёжился, будто старался стать меньше ростом, сделаться незаметнее. Как у большинства запойных, багроватое, густо обросшее рыжей щетиной лицо его припухло и обрюзгло. Щёки, словно наполненные жидкостью, обвисли. Маленькие, заплывшие глазки беспокойно метались в узеньких щёлках, торопясь всё увидеть, угадать, откуда грозит опасность и, главное, какая. Одет он был в закалённую солдатскую стёганку, старые, обтрёпанные внизу и заплатанные на коленях штаны. На ногах — жёлтые, без каблуков и шнурков затасканные туфли, на голове — облезлая цигейковая шапка с надорванным правым ухом.

«Вот это вид! — усмехнулся про себя майор. — Давно ничего подобного не встречал».

А Павлюк, угадав, что майор госбезопасности оказался тут не случайно, ещё надеясь на счастливый исход дела, хрипловато ныл:

— Если я бедный человек, так меня можно хватать когда и кому захочется? Так, да? А я больной! У меня всё от сердца происходит! Врачи лечить отказались, безнадёжный, говорят. Вон ведь болезнь какая...

— Хватит, Павлюк, — прервал его Кочетов. — Садитесь.

Афанасий сел, но не умолк.

— Неужели, гражданин начальник, и вы не поймёте истерзанной души больного человека? — всхлипнул он вдруг. — Всю жизнь, как святыню, берёг запонки моего горячо любимого, дорогого покойного папочки. С кровью от сердца отрывал, когда нёс их на базар...

— Всё это лишнее, Павлюк. Поговорим лучше о другом.

Задержанный насторожился, но сделал вид, что он крайне обижен и ему трудно унять слёзы.

— Вы знаете, что за это бывает? — после непродолжительной паузы, тихо, но с подчёркнутой значимостью слов, спросил Кочетов.

Пальцы Афанасия, размазывая слёзы по грязной щеке, упёрлись в нос и задержались, словно наткнулись на непреодолимое препятствие. Из-под опущенных бровей тревожно сверкнули глаза, но тут же прикрылись веками.

Павлюк выжидающе молчал.

— Или голова не мила? — тем же тоном продолжал майор.

Пальцы Павлюка медленно поползли вниз, вытерли губы и сжались в кулак.

— Что-то не пойму, — неуверенно выпрямляясь, прошептал он.

Такое заявление, конечно, не могло обмануть Кочетова. Майор отлично понимал, какое смятение творилось в душе Павлюка, объятой животным страхом, что нервы его в эту минуту напряглись до того последнего предела, когда теряется способность управлять ими. Афанасий даже не решился заговорить громко, чтобы не выдать своего состояния.

А майор Кочетов приблизился к нему и очень внятно произнёс:

— Мне сказали, что у вас имеется томик уникального издания стихотворений Николая Алексеевича Некрасова, 1853 года.

Расчёт оказался точным.

Павлюк растерялся.

Он широко открыл глаза, приподнялся, но опять опустился на стул, крепко ухватился за сидение руками и, не спуская взгляда с лица майора, крикнул:

— Я... я ничего не знаю! Отпустите меня!

— Теперь я что-то не пойму, — усмехнулся майор.

— Я ничего не знаю. Я ничего не знаю, — зачастил Павлюк.

— Вы о чём это? — спросил Кочетов.

Афанасий понял, что провалился окончательно, но всё же сделал ещё одну попытку вывернуться.

— Я признаюсь, гражданин начальник, — с трудом переводя дыхание, заныл он. — Признаюсь, украл запонки, будь они прокляты. Украл. Пишите протокол, всё как было расскажу...

— У кого украли?

— В магазине.

— Не хотите говорить правду, — спокойно заключил Кочетов, — дело ваше. Не пришлось бы потом жалеть.

— Клянусь, начальник. Думал, в кармане у него деньги, а оказались — запонки. Сажайте, судите, запираться не стану! Раз виноват, значит виноват.

— А как с уникальным изданием?

— Не знаю.

— Продали на той неделе в субботу?

— Да, — машинально подтвердил Павлюк, но испугался и в страхе крикнул: — Нет, Нет!.. Я ничего не знаю. Отпустите меня! Я больной, у меня сердце... У меня бывают припадки!..

Он вдруг грохнулся на пол, завыл и забился всем телом.

Кочетов, наблюдая за ним, подошёл к столу и набрал номер телефона.

— Пятый...

Афанасий сразу притих.

— Хочешь послушать? — прикрыв трубку ладонью, усмехнулся майор.

Павлюк со злобой посмотрел на него, поднялся с пола и с вызывающей наглостью развалился на стуле.

— Хочу!

«Опытный, со всех сторон пробует, где легче взять. Откуда у него такая сноровка?» — подумал Кочетов, но в это время ответил телефон.

Короткий разговор, во время которого майор в основном говорил: «есть», «да», «нет», — ничего нового Павлюку не принёс. Он уже отлично понимал, какое обвинение ему будет предъявлено, но ещё не знал, какие материалы находились в руках следователя. Узнать это для него сейчас было очень важно.

«Запонки — не улика! Заявил правильно — украл их! Залез в чей-то карман в магазине и вытащил! Зря баланду травил, с этого надо было сразу начинать... Но откуда майор знает пароль? Кто сообщил? Неужели «белобрысый» попался? Знать бы точно, тогда — нутро навыворот, пока фактами не припёрли. Тут важно момент не упустить, вовремя сделать заявление, чтобы потом на своём «чистосердечном признании» играть. Но это, если у следствия улик достаточно. А если их нет или маловато, тогда тянуть волынку. Ничего, мол, не знаю и баста!..»

Так рассуждал Афанасий Павлюк и возвращаясь в камеру предварительного заключения, и спустя минут двадцать, поднимаясь по лестнице к своей квартире.

Двумя ступеньками ниже сзади шёл майор Кочетов.

— Отоприте дверь, — приказал он, когда Павлюк остановился на верхней площадке.

Афанасий тяжело вздохнул, но приказание выполнил.

— Входите, — распорядился майор.

Следом за хозяином он вошёл в маленькую, тёмную прихожую, окинул её взглядом и, не останавливаясь, прошёл в комнату.

Здесь никого не было. Простой стол, не покрытый скатертью, кровать с измятым шерстяным одеялом, из-под которого виднелся грязный полосатый тюфяк, старый, покосившийся набок гардероб, тумбочка в углу и два стула составляли всё убранство комнаты.

— Небогато живёте, — оглядывая обстановку, заметил Кочетов.

— Живём, как умеем, — угрюмо ответил Павлюк.

— Но гостя можно было бы встретить поприветливее.

— Какого гостя? — не понял Афанасий, но потом усмехнулся: — Что ж мне целоваться с вами?

— Целоваться не нужно, но говорить можно другим тоном.

— В тонах не разбираюсь. — Павлюк подошёл к столу, на котором стояли пустые бутылки из-под водки, а на куске серой обёрточной бумаги лежали огрызки колбасы и ломти хлеба, и достал из валявшейся тут же пачки последнюю папиросу. — Есть дело — говорите, нет дела — уходите. Я спать хочу.

— В ночной смене работали?

— Водку пил, — вызывающе повысил голос Афанасий. — Всё?

— Всё, — спокойно произнёс Кочетов и спросил: — Куда гость ушёл?

Павлюк неторопливо зажёг спичку, закурил папиросу, затянулся и выпустил целое облако дыма.

— Какой гость?

— Не притворяйтесь, Павлюк. Вы отлично знаете, о ком я спрашиваю.

— Мало ли кто ко мне приходит, — пожал плечами Павлюк.

— Где мужчина в сером костюме?

Павлюк облегчённо вздохнул: «белобрысый» не пойман!..» Он насмешливо посмотрел на майора и сдул пепел с папиросы.

— Такого что-то не помню. И вообще, майор, ты меня на пушку не бери. Понял?

— А это откуда?

Кочетов рывком отбросил подушку, под которой оказалась толстая пачка денег, и быстро сунул правую руку в карман. Но прежде чем он успел вынуть её обратно, Павлюк выхватил из-под тюфяка пистолет и направил его на майора.

— Руки вверх!

Майор презрительно усмехнулся.

— Слабые, оказывается, у вас нервы, гражданин Павлюк. Впрочем, если бы они были у вас крепкими, то вы не стали бы предателем. Положите оружие на стол, — приказал он.

— Но, но! — угрожающе прикрикнул бандит. — Командовать теперь буду я. Руки!

— Положите оружие на стол, — повторил Кочетов. — Стрелять вы всё равно не станете.

— Ну, это как придётся.

— Стрелять нужно было раньше, когда вас фашисты вербовали.

— А тебе откуда это известно? Докладывали они тебе?

— Знаю.

— Вы всё знаете, — с ненавистью пробормотал Павлюк. — Как только увидел, сразу догадался, что ты за птица.

— Кладите оружие.

— Ну, это ты брось, не на дурака напал. Кончим дело миром. Ты остаёшься здесь, а я ухожу.

— Никуда вы без меня не уйдёте. Ясно?

Павлюк испуганно покосился на дверь:

— Ты что... не один?

— Это не имеет значения. Вы арестованы. А то, что вы не сдаёте оружия, только усугубляет вашу вину.

Руки Павлюка задрожали. Он растерянно посмотрел ещё раз на дверь, перевёл широко открытые от страха глаза на спокойно стоявшего у кровати майора и едва слышно прошептал:

— Не губите...

— Оружие.

Павлюк торопливо положил пистолет на край стола и повалился на колени:

— Не губите!.. Не губите!..

— Прочь от стола.

Афанасий поспешно на коленях пополз по грязному полу в сторону и забился в угол.

— Гражданин начальник, — шептал он, то кусая свои пальцы, то протягивая трясущиеся руки к Кочетову, — гражданин начальник, не губите... Клянусь, всё скажу. Был он у меня, был...

— Где он сейчас, вам известно?

— Не знаю.

Григорий Иванович взял пистолет со стола, подошёл к двери и открыл её:

— Входите, товарищи.

В комнату вошли Рудницкий, Шовгенов и Михаил Тимофеевич Зарубин со своим неизменным потёртым чемоданчиком в руке и фотоаппаратом «Зоркий», висящим на длинном, тонком ремешке, перекинутом через левое плечо.

На допросе Павлюк показал, что был завербован фашистами в то время, когда находился у них в плену.

— Гитлеровские шпионы на службе у новых хозяев, — усмехнулся полковник Чумак. — Не ново.

Где в настоящее время находился «белобрысый» (Макбриттен никак не назвал себя), что собирался делать — Павлюк заявил, что этого он не знает.

— Пришёл он ко мне вчера вечером, когда я уже спал, — рассказывал Афанасий. — Обругал меня за то, что я не сообщил, куда переехал со старой квартиры. Потом потребовал, чтобы я нагрел воды. Когда вода была готова, он насыпал в неё какого-то порошка и помыл голову, отчего волосы его сразу почернели. Потом я дал ему паспорт. Он наклеил на него свою фотокарточку, выдавил, как положено, все печати. Переоделся, переобулся и на рассвете ушёл. Больше я ничего не знаю.

— Во что он переоделся? — спросил полковник.

— Мою одежонку взял. Мне потом пришлось вот это с чердака тащить, чтоб одеться.

— Какую одежду вы ему дали?

— Гимнастёрку, сапоги керзовые, галифе тёмно-синее. Тужурку у нашего дворника сторговал. Чёрная, суконная, потёртая, но ещё носить можно.

— На голову что он надел?

— Мою фуражку, тоже суконная, чёрная.

— Паспорт на чьё имя?

Павлюк потупился и вздохнул:

— Паспорт мой.

— Куда он ушёл от вас?

— Я уже сказал, не знаю.

— Когда должен вернуться?

— Тоже не знаю. Он приказал никуда не уходить из квартиры, пока снова не появится.

— А вы ослушались.

Павлюк молча развёл руками.

— Как же это случилось? Он вам столько денег оставил, а вы запонки на базар потащили.

— Привычка подвела — чужое с рук скорее свалить. А деньги, они не пахнут. Да и спрятать я собирался их так, что сам чёрт не отыскал бы.

— Как к вам попали запонки? Он их подарил?

— Свои вещи «они» не дарят. Это ведь закон. Зная такое дело, я взял их не спрашивая.

— И он не заметил? Не может этого быть.

— Ну так и я кое-что умею делать, — слегка обиделся Павлюк. — И голова и руки есть.

— А где одежда, что он снял?

— В чемодан положил и унёс с собой.

— Уведите арестованного, — приказал полковник Рудницкому.

Павлюк поднялся со стула и покорно пошёл к двери.

Полковник Чумак вышел из-за стола, закурил папиросу и зашагал по кабинету.

— Где же Гарри Макбриттен?..

Пока наводились нужные справки и производилась оперативная проверка некоторых заявлений, сделанных Афанасием Павлюком, майор Кочетов спустился в столовую.

Во втором зале в углу за столиком сидели Рудницкий, Шовгенов и Зарубин. Григорий Иванович направился к ним.

— Не помешаю?

— Пожалуйста, товарищ майор.

Лейтенанты вскочили и любезно предложили ему стул.

Заказав официантке обед, Григорий Иванович обратился к Зарубину:

— Ну, Михаил Тимофеевич, как удалось тебе колдовство на этот раз?

— Всё в порядке. Следы его. В квартире Павлюка он не стеснялся.

Шовгенов покосился на Рудницкого и лукаво подмигнул.

— Похоже два места в театре сегодня будут пустовать. Жаль! — вздохнул он. —Очень жаль!

Рудницкий под столом толкнул коленкой своего приятеля и с укоризной посмотрел на него.

— О чём вы? —не поняв Шовгенова, поинтересовался майор.

— Да тут один лейтенант собрался сегодняшний вечерок провести с девушкой, — с незлобливой товарищеской иронией принялся объяснять Шовгенов, — Приятно, конечно... Как говорил ашуг:

Своя у каждой красота,

У всех, как финики, уста.

Слова, как сахар, неспроста

У чаровницы, девушки...

Но... имеются серьёзные опасения, что намеченное мероприятие сегодня не состоится.

— Я догадываюсь, кто этот лейтенант, — сдерживая улыбку, сказал Григорий Иванович, — и, кажется, знаю его девушку. Если эта та, о ком я думаю, то уверен, что она поймёт и не обидится на лейтенанта, — закончил он серьёзно и чуть грустно.

После обеда Кочетов возвратился в кабинет полковника.

— Павлюк говорит не всю правду, — убеждённо произнёс Чумак, закурив папиросу и протягивая зажжённую спичку Кочетову. — Он что-то утаивает. Но что?.. Макбриттену — будем пока называть его так — нужна была одежда и место, чтобы спокойно переодеться и перекраситься. Сделать это в гостинице он не мог. К его досаде, члены делегации постоянно находились в центре внимания всего обслуживающего персонала. Понятно, русский народ всегда славился своим гостеприимством. Проделать необходимую метаморфозу в магазине или в парикмахерской Гарри Макбриттен не решился. Малейшее подозрение грозило для него провалом. Но возможно, что он пошёл бы на этот риск, если бы не нашёлся Павлюк. Как будто роль Павлюка на этом и заканчивается. Что же он тогда скрывает? Не думаю, чтобы Макбриттен посвятил его в свои секреты. Для этого не было никакой необходимости, если допустить, что Павлюк не должен был принимать непосредственного участия в выполнении задания. Однако могло случиться и по-другому; для выступления Павлюка не настало время или мы ему помешали... Во всяком случае, придётся побудить его к активным действиям. Подумаем, как это сделать...

Прошло больше часа, прежде чем был тщательно разработан план действий.

Афанасия Павлюка снова привели на допрос.

— Вы сказали, что этот человек ушёл от вас на рассвете, — обратился полковник к арестованному.

— Да, на рассвете, — подтвердил тот.

— Но тужурку у дворника вы купили в девятом часу.

— Разве в девятом? — заволновался Афанасий, но тут же нашёлся: — У меня нет часов, может, и в девятом.

Полковник молча посмотрел на Павлюка, стараясь отгадать его мысли.

Афанасий сидел с видимой покорностью и, втянув голову в плечи, поёживался.

— А куда вы уходили утром? — спросил вдруг полковник.

— Уходил? — переспросил Павлюк, причём руки его задрожали, и, чтобы скрыть это, он беспокойно задвигал пальцами, словно начал что-то плести. — Я ходил, — повторил он ещё раз и вдруг выпалил: — На базар я ездил.

— Зачем?

— Хотел тужурку там купить.

— Купили?

— Нет.

— В городе тужурки не нашлось? — насмешливо спросил полковник.

— Я торопился.

Чумак с укоризной покачал головой:

— Вы что-то скрываете, Павлюк.

Тот вскочил и приложил руки к сердцу.

— Клянусь честью!..

— Лжёте, Павлюк, — прервал его полковник. — А честью не клянитесь, её у вас нет, вы её продали врагам.

— Я не знаю, как сказать, чтобы вы поверили, — с отчаянием воскликнул Афанасий, сел на стул и утёр кулаком глаза.

— Вы знаете, что вас ждёт? — сухо спросил Чумак.

Павлюк испуганно взглянул на него и медленно опустил голову.

— Ну вот что, — продолжал полковник, подходя к Павлюку, —если вы поможете поймать человека, который приходил к вам, обещаю сделать всё от нас зависящее, чтобы вам смягчили наказание.

— Гражданин полковник, — часто и отрывисто дыша, арестованный поднял лицо, залитое слезами, — да я с большой радостью!.. Я этого гада сам задушил бы вот этими руками. Я ведь человеком был... И у меня, как у других, могла быть семья. А я, как собака... Грязный, вечно голодный, никому не нужный, — он сжал кулаки и несколько раз ударил ими себя по голове.

— Перестаньте, Павлюк, — холодно сказал полковник. — Всё равно я вам не верю.

Кулаки Павлюка повисли в воздухе.

— Что?

— Не верю. Понятно? — полковник сделал паузу для того, чтобы его собеседник имел время осмыслить услышанное, и продолжал: — Но у вас есть возможность начать новую жизнь. Мы вам поможем. Подумайте об этом.

— Да что тут думать, — Афанасий опустил руки на колени и тяжело вздохнул. — Я выполню всё, что вы прикажете.

— От вас потребуется немного. Сейчас вы отправитесь домой. С вами поедут наши работники. Когда этот человек вернётся к вам, — а он вернётся, ему нужно снова перекраситься и переоблачиться, — вы ему откроете дверь. Остальное уже дело не ваше.

— Открою, гражданин полковник, обязательно открою.

— Но учтите, Павлюк, это единственный для вас случай, когда вы сможете в какой-то степени загладить свою вину перед Родиной и выйти на правильный, честный путь.

— Понимаю, гражданин полковник. Не беспокойтесь, я сделаю всё, что нужно...

Сопровождаемый лейтенантом Шовгеновым Афанасий Павлюк вошёл в свою комнату, остановился посредине и обвёл её неприязненным взглядом. Всё тут показалось ему чужим, враждебным, точно собственная квартира превратилась вдруг в ненавистную тюрьму. Когда в прихожей щёлкнул запираемый замок, Афанасий вздрогнул, точно от удара, насупился и закусил нижнюю губу.

С ключом в руках на пороге появился Рудницкий.

— Садитесь, Павлюк, — приказал он.

Павлюк, сгорбившись, сел на кровать и опустил голову на сжатые кулаки.

— А ты чего стоишь? — обратился Рудницкий к товарищу. — Кто знает, сколько нам здесь торчать придётся.

Тот посмотрел на часы и улыбнулся.

— А я ведь угадал. Сейчас раздвигается занавес, и на сцене...

В двух семьях, равных знатью и славой,

В Вероне пышной разгорелся вновь

Вражды минувших дней раздор кровавый,

Заставив литься...

— Оставь, Сулейман, — перебил его Рудницкий, — И без тебя тошно.

— Да, — шумно вздохнул тот. — Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте.

Он нехотя опустился на стул и брезгливо покосился на грязный стол и валявшиеся на нём объедки.

Наблюдавший за товарищем Рудницкий усмехнулся.

Положив ключ от входной двери на тумбочку, стоявшую в углу, он взял за концы бумагу, на которой лежали огрызки колбасы и ломти хлеба, и спросил Павлюка:

— Кушать будете?

Афанасий, не меняя позы, отрицательно качнул головой.

Лейтенант кинул остатки еды на подоконник, рядом с затрёпанной колодой карт. Куском газеты смахнул пыль и крошки со стола, придвинул к нему стул и сел.

Все трое молчали.

Тишина в комнате нарушалась только глубокими вздохами Павлюка.

— Ты хоть предупредил её? — негромко спросил Сулейман.

— Нет, — недовольно буркнул в ответ Рудницкий и повернулся к Павлюку: — В квартире радио есть?

Хозяин квартиры с недоумением посмотрел на лейтенанта, будто тот заговорил о чём-то немыслимом, и опять отрицательно качнул головой.

Рудницкий зевнул.

— Закурим? — предложил он Шовгенову.

— Давай закурим, — вяло согласился тот, доставая из кармана портсигар.

Закурили. Рудницкий спичечной коробкой начал выбивать на доске стола такт какой-то песни, но это ему быстро надоело, и он сунул коробку в карман.

— Как по-твоему, наша команда в этом сезоне выйдет в группу «А»? — спросил он.

— Если они будут играть так, как в последний раз, — усмехнулся Сулейман, — то и в «Б» не удержатся.

— И это верно, — безразлично произнёс Рудницкий, извлёк из верхнего кармана кителя два узеньких голубых билета в театр, с грустью повертел их в руках и спрятал обратно.

— Нужно было захватить что-нибудь почитать, — после большой паузы заговорил Шовгенов.

Рудницкий поискал глазами куда деть окурок, но, не найдя пепельницы, положил его на подоконник.

— Я перечитываю «Войну и мир», — несколько приподнято и мечтательно продолжал Сулейман. — Вот книга написана!

Товарищи начали вспоминать особенно запечатлевшиеся в памяти отдельные места, героев произведения.

Павлюк поднял голову, послушал их и угрюмо попросил:

— Дайте закурить.

— Пожалуйста, — Рудницкий протянул ему папиросу.

Арестованный тяжело поднялся, подошёл к лейтенанту и взял из его рук папиросу. Пока лейтенант доставал из кармана спички, Павлюк насупившись стоял перед ним, разминая пальцами табак. Равнодушный взгляд его скользнул по высокому, ровному лбу Рудницкого, светлым волосам и остановился на тумбочке. Она стояла в углу позади офицера, почти касаясь спинки стула, на котором он сидел.

На тумбочке лежал ключ!

Лейтенант чиркнул спичкой.

Афанасий быстро отвёл глаза от ключа, закурил папиросу и вернулся на своё место. Но теперь он сидел не в той неподвижной, полной покорности позе, что раньше, а поминутно шаркал ногами по полу, откидывался на постель, нетерпеливо тёр ладонями колени, шумно отдувался и украдкой поглядывал в угол, где стояла тумбочка.

В комнате начало темнеть.

Рудницкий включил электрический свет, прошёлся из угла в угол и опять сел на свой стул.

— Ваш приятель скоро придёт? — спросил Шовгенов Павлюка.

Тот пожал плечами и безразличным тоном нехотя ответил:

— А кто его знает.

Мысли Павлюка в этот момент были заняты другим:

«Ключ от двери — путь к спасению. Но как взять его?..»

— Вот бы сюда шахматы, — закинув руки за голову, потянулся Шовгенов.

— Да, времени хватило бы не на одну партию, — согласился Рудницкий и вдруг предложил: — А, может быть, в «козла»? Карты есть. Хозяин, думаю, не будет возражать, если мы немного поиграем, — обратился он к Павлюку.

— Играйте, — буркнул тот.

— Не люблю я карты, — поморщился Шовгенов.

— И я не люблю, но делать-то ведь нечего, — Рудницкий протянул руку и взял с подоконника карты. — Давай? Безобидная игра.

— Ладно уж, — неохотно согласился товарищ.

Вначале они играли очень вяло, но после того, как Шовгенову пришлось три раза подряд сдать карты, игра оживилась.

— Помнишь? — подтрунивал Рудницкий. — Отец бил сына не за то, что тот играл, а за то, что отыгрывался.

Сулейман отшучивался:

— Цыплят по осени считают.

— Считай, считай, только со счёта не сбейся...

Павлюк молча наблюдал за их игрой и, упёршись локтями в колени, мерно покачивался всем туловищем взад и вперёд. Когда он, отклонившись посильнее назад, приподнимал голову, то видел ключ, лежавший на тумбочке. Павлюк отводил от него глаза в сторону, но через минуту опять тянул шею, чтобы лучше рассмотреть, как лежит там ключ, которым заперта входная дверь.

Полковник Чумак не ошибся, Павлюк сказал не всё, что знал. И сделал он это не без причины. «Белобрысому» было известно многое из прошлой деятельности Афанасия Павлюка на службе в Минском гестапо. Не зря белорусские партизаны два раза стреляли в него... Поэтому Павлюк с удовольствием свернул бы шею своему незваному и нежданному гостю, но совсем не хотел, чтобы он был пойман. Хотя гость и не сказал, что собирается делать, куда ехать, однако хозяин явочной квартиры тоже был «птицей стреляной». И он, правда не без труда, догадался, какой маршрут избрал себе «белобрысый». А после того, как утром гость потребовал, чтобы ему немедленно был куплен билет на один из местных поездов, догадка только укрепилась.

«День переждёт в лесу, а ночью пересядет в Ленинградский», — решил тогда Афанасий.

На допросе он чуть было не проболтался, но вовремя спохватился...

Рудницкий, наконец, проиграл.

— Лиха беда начало, — захохотал Шовгенов.

— Одна ласточка весны не делает.

Рудницкий собрал карты со стола.

— Который час? — спросил Павлюк, пересаживаясь ближе к краю кровати.

— Торопитесь куда? — тасуя карты, поинтересовался Рудницкий.

— Да нет, просто так спросил, — в душе ругая себя, хмуро и невнятно пробормотал Афанасий. — Время тянется.

— Ложитесь, спать. Когда нужны будете, разбудим.

— Какой уж тут сон? — вздохнул Павлюк и, прислонившись щекой к спинке кровати, покосился правым глазом на тумбочку.

До ключа было всего метра два, но взять его незаметно Афанасий не мог. Он медленно опустил веки, и если бы по-прежнему не вертел в пальцах давно погасшую папиросу, то можно было бы подумать, что он задремал. Однако мозг его продолжал напряжённо работать.

Постепенно созрел план, как освободиться от чекистов, которые казались слишком молодыми, неопытными и беспечными.

А офицеры, не обращая внимания на Афанасия Павлюка, продолжали играть.

Теперь не везло уже Рудницкому. Он всячески старался отыграться, но это ему никак не удавалось. Лейтенант злился и досадовал на то, что ему не шла карта.

Шовгенов ликовал:

— Капусты тебе, Алёша!..

Афанасий приоткрыл глаза, скользнул взглядом в сторону тумбочки, расслабленно поднялся с постели и подошёл к Рудницкому с окурком в левой руке.

— Дайте прикурить.

Лейтенант недовольный тем, что его оторвали от игры, зажёг спичку.

Павлюк, прикуривая, наклонился. Правая рука его упёрлась в спинку стула, затем потянулась дальше и осторожно опустилась на ключ.

— Спасибо.

Афанасий кивнул головой и, сжимая ключ в руке, неторопливо вернулся к кровати.

Рудницкий опять проиграл.

— Алёша, — хохотал Шовгенов, — я тебя обязательно капустой накормлю.

Рудницкий быстро сдал карты.

— Ладно, ходи, — сказал он с плохо сдерживаемым раздражением.

Павлюк докурил папиросу, швырнул её на пол и раздавил каблуком. Крепче сжав в руке ключ, он, нагнув низко голову, исподлобья посмотрел на играющих офицеров. Злая усмешка презрительно скривила его губы. В узких щёлках холодно блеснули серые глаза.

Только на один миг промелькнула у него тень сомнения. Что-то уж очень вольно и шумно вели себя офицеры. Но тут же объяснил их поведение обычной неосмотрительностью, которая нередко сопутствует молодости.

Рудницкий резкими, короткими рывками хлёстко бросал карты на стол, Шовгенов небрежно клал свои, но с таким видом, словно эти карты имели основательный вес.

Но вот Рудницкий, подняв зажатую в руке карту, задумался.

— Мои, — решительно заявил он, сгребая карты со стола.

— Ну и «козёл»! — бросив свои карты на стол, воскликнул Шовгенов и захохотал. — Ты напрасно задержал пиковую даму. Она подвела тебя.

— А с чем бы я остался? — вспыхнул Рудницкий, открывая свои карты.

Молодые люди заспорили. Каждый с разгоревшимся азартом старался доказать правильность своего мнения.

Павлюк уже несколько раз порывался встать, но, приподнявшись, опять опускался на кровать. Сейчас он вдруг вскинул голову и хриплым, приглушённым голосом сказал:

— Пить хочется.

— А где вода? — недовольно спросил Рудницкий.

— В прихожей.

— Пойдите напейтесь, — разрешил Рудницкий и, уже обращаясь к Шовгенову, продолжал: — Мне ведь играть было нечем!

— И всё же пиковую даму не стоило держать, — настаивал Шовгенов.

Кряхтя, Павлюк медленно поднялся и, тяжело ступая, словно его ноги вдруг страшно отяжелели, направился в прихожую. Здесь он на секунду остановился и прислушался. В комнате продолжался горячий спор. Афанасий нарочито громко загремел кружкой о водопроводный кран, затем, сдерживая дыхание, на носках подскочил к двери, быстро вставил в замочную скважину ключ и осторожно повернул его.

Открываясь, дверь тихо скрипнула заржавленными петлями.

Павлюк вздрогнул и, крепко сжав пальцами край двери, застыл на месте. Крупные капли пота выступили у него на лбу.

— Вот тебе и нужно было дамой пойти, — донёсся из комнаты возбуждённый голос Шовгенова.

Афанасий облегчённо перевёл дыхание, тыльной стороной кисти смахнул пот со лба и выглянул за дверь.

Там никого не было.

Путь свободен!..

Павлюк выскользнул на лестничную площадку, запер за собою дверь и бросился вверх по лестнице.

Взбежав на чердак, он ударился головой о переплёты стропил, но не почувствовал боли. Нащупывая в темноте руками дорогу, спотыкаясь на каждом шагу о балки наката, он добрался до слухового окна.

Снизу донеслись частые и сильные удары.

— Спохватились, — испуганно и в то же время со злорадством подумал Павлюк: — Растяпы. Поздно!

Он быстро вылез на крышу и, пригибаясь, побежал по гребню.

Недалеко от трубы он споткнулся, упал и скользнул по гладкой наклонной плоскости железной кровли.

От падения с высоты пятого этажа его спас водосточный жёлоб, в который он упёрся ногами.

Трясясь всем телом от испуга, беглец не смог заставить себя подняться на ноги и продолжал свой путь на четвереньках.

Добравшись до края крыши, он спустился по пожарной лестнице на землю, не оглядываясь добежал до угла здания и скрылся за ним.

Лейтенанты добросовестно колотили кулаками по створкам двери до тех пор, покуда не щёлкнул замок.

Дверь открылась, и на пороге появился майор Кочетов.

— Хватит, хватит, товарищи, — сказал он. — Дети у соседей уже спят, разбудите.

Он прошёл в комнату, посмотрел на разбросанные по столу карты и спросил:

— Кому везло?

— С переменным успехом, товарищ майор, — вытянул руки по швам Рудницкий.

— Отлично. Первая часть как будто удалась нам. Во всяком случае, Павлюк поверил, что ему представился удобный случай бежать из-под ареста, и воспользовался им. Он так спешил, что едва не свалился с крыши, но потом благополучно добрался по лестнице до земли и без оглядки побежал. Что ж, — с сожалением вздохнул майор, — он сам выбрал себе судьбу.

— Прямо за шиворот хотелось схватить подлеца, когда он с ключом в кулаке уходил из комнаты, — закипел Шовгенов и, растопырив пальцы, брезгливо поморщился: — Где бы руки помыть? Я вообще не терплю карт, а тут ещё, как назло, попались грязные, засаленные.

— Ты ведь знаешь, — улыбнувшись, напомнил Рудницкий, — вода в прихожей.

— Ах, верно, — засмеялся Шовгенов и обратился к Кочетову: — Разрешите, товарищ майор.

— Мойте, только быстрее. Нам нужно торопиться...

— Расчёты наши оправдываются, — сообщил полковник Чумак, когда майор и лейтенанты вошли для доклада в его кабинет. — Павлюк уже на железнодорожной станции и прячется за поленницами дров. Один поезд он пропустил. Видимо, ожидает какой-то другой.

— Через тридцать шесть минут отправляется местный, затем Ленинградский, — взглянув на часы, пояснил Рудницкий.

— Возможно он их и ждёт. Так что вам, товарищи, надлежит быть готовыми к поездке.

— Слушаюсь, товарищ полковник, — за себя и за лейтенантов ответил майор.

— Пока вы занимались Афанасием Павлюком, — продолжал Чумак, — я побывал у Забелиной. Могу сообщить для всех нас приятную весть. Жизнь девушки вне всякой опасности.

Лейтенанты удовлетворённо переглянулись.

— Но она ещё настолько слаба, — полковник достал из портсигара папиросу, — что профессор разрешил мне очень короткое свидание. Мы разговаривали минут пять-шесть. К сожалению, ничего существенного к тому, что мы уже знаем, Забелина добавить не смогла. Но одно стало ясным: не явись она к нам с повинной, её бы не было в живых. Встретиться с мерзавцем, который звонил, ей всё равно пришлось бы, но при таких обстоятельствах, когда помочь было бы некому или помощь пришла бы слишком поздно.

— То есть так, как это получилось с Рогулиным, — продолжая мысль полковника, добавил Кочетов.

— Совершенно верно, — подтвердил Чумак и многозначительно улыбнулся. — В срочном вызове скорой помощи к внезапно заболевшей Забелиной лейтенант Шовгенов в достаточной мере проявил присущую ему расторопность.

— Товарищ полковник, — вспыхнул лейтенант, но Чумак прервал его:

— Вы правильно поступили, лейтенант. Тогда нельзя было терять ни секунды. А то, что вы напомнили медикам об их обязанностях и ответственности, дело не лишнее. Зато теперь жив человек... Учитывая уже известные нам обстоятельства, — обратился он к Кочетову, — вашей группе, товарищ майор, придаётся врач. В схватке всё может произойти. Отправится с вами подполковник медицинской службы Герасимов. Он уже предупреждён, за ним послана машина.

— Всё ясно, товарищ полковник.

— Добро.

Чумак отпустил лейтенантов, взял со стола папку и, направляясь к двери, сказал:

— Ты бы, Григорий Иванович, позвонил пока домой. Кстати, передай, пожалуйста, привет от меня Зое Васильевне и Евдокии Григорьевне.

Благодарно взглянув на полковника, который в этот момент выходил из кабинета, Кочетов подошёл к телефону и набрал номер.

— Алло! Верочка? — обрадовался он, услышав голос дочки. — А мама где?

— Здесь, — последовал ответ.

— Передай ей трубочку.

— А ты мне краски купил?

— Нет, не купил. Но зато я тебе купил куклу.

— Куклу? восторженно взвизгнула Верочка и с беспокойством спросила: — Красивую?

— Очень красивую.

Девочка взволнованно ойкнула и что-то непонятно и глухо затараторила, очевидно передавая кому-то свой разговор с отцом.

Немного погодя в трубке послышалось короткое, но полное скрытой тревоги:

— Да.

— Зоенька, — с напускной бравадой заговорил Григорий Иванович. — Вы ужинать меня не ждите.

— Почему? — холодно и даже как-то отчуждённо спросила жена.

— Д-дежурю, — чуть заикнувшись, ответил он.

Она не отозвалась. Всего две-три секунды продолжалось молчание, но оно показалось Кочетову особенно тягостным.

— Тебе и маме Алексей Александрович... — начал было он, но жена прервала его:

— Берегите себя, родные, — тихо сказала она, и голос её потонул в коротких, отрывистых гудках.

Григорий Иванович посмотрел на трубку и бережно положил её на рычаг. Он знал, с этой минуты в его квартире наступила гнетущая, полная напряжённого ожидания тишина, нарушаемая только беззаботным щебетанием дочурки. Мать и бабушка, конечно, постараются уложить её пораньше в постель, а сами будут сидеть допоздна — одна за школьными тетрадями, другая с вязанием в руках. Они будут молчать и прислушиваться, не донесутся ли знакомые шаги с лестницы.

Не позвонить было ещё хуже...

В кабинет вернулся полковник.

— Ну как, передали привет?

— Разговор состоялся, — слабо улыбнулся Кочетов. — Но с тех пор, как я, позвонив вот точно так же вечером, утром оказался в госпитале с простреленным плечом, доверием в семье не пользуюсь.

— Быть матерью или женой чекиста нелегко, — вздохнул Чумак.

Неожиданно широко открылась дверь кабинета. Высокий, худощавый мужчина лет сорока, в отлично сшитом тёмно-сером с голубоватой полоской костюме, не переступая порога и сдержанно улыбаясь, нарочито громко и чётко произнёс:

— Разрешите войти, товарищ полковник.

Алексей Александрович поднял очки на лоб и обрадованно воскликнул:

— Кого вижу! — он поспешил навстречу посетителю. — Михаил Тимофеевич, здравствуй. Здравствуй, дорогой. Откровенно признаюсь, не думал, что ты к нам пожалуешь. — Правой рукой Чумак сжал его сухую, крепкую ладонь, а левой дружески похлопал по лопатке. — Ну, заходи, заходи, полковник. Надеюсь, в воздухе тебя не сильно растрясло?

— Кое-что осталось, — пошутил Михаил Тимофеевич, кладя на стол большой кожаный портфель, перетянутый ремнями.

Кочетов незаметно вышел из кабинета и осторожно прикрыл за собой дверь.

— Я ведь к вам на реактивнике примчался, — продолжал, улыбаясь, гость, — так что ничего толком и почувствовать не успел. Только было хорошенько умостился, чтобы вздремнуть чуток, а тут и посадка. Пилот докладывает: «Прилетели, товарищ полковник». Дескать, чего расселся? Вылезать пора... Ну, как ты здесь? Дай-ка я на тебя погляжу.

— Э-э, брат! — отмахнулся Алексей Александрович. — Как это в старину певали: были, мол, когда-то и мы рысаками. А теперь вот со дня на день жду приказа, сдавать стал, на покой пора.

— Конечно, каждого из нас такое ждёт впереди. От годков не уйдёшь! Но, не лукавя, скажу, не верится, что полковник Чумак отдыхать когда-то будет. Это, если хочешь, даже с твоим именем не вяжется. Полковник Чумак на покое, — прислушиваясь к своему голосу, с расстановкой произнёс Михаил Тимофеевич и засмеялся: — Фраза, лишённая смысла, абракадабра.

— Спасибо. Однако учти, пройдут годы и то же самое скажут о полковнике Михаиле Тимофеевиче Круглове, возможно, к тому времени, о генерале!

— Ну, ну, не спеши, Алексей Александрович, — ещё громче засмеялся Круглов, оправляя гладко расчёсанные на прямой пробор, чёрные, с синеватым отблеском волосы.

Чумак подошёл к стене и щёлкнул выключателем.

Люстра, подвешенная к потолку, мягко осветила комнату.

— А я тут ружьишко присмотрел, — продолжал Алексей Александрович, — удочками обзаведусь и обязательно цветник во дворе разобью, с клумбами, дорожками. Сколько себя помню, всегда хотелось с землёй возиться и цветы выращивать. Много цветов и разных. Розы, флоксы, тюльпаны, георгины, табаки... — он вдруг оборвал предложение и тяжело вздохнул: — М-м да... табаки...

Круглов, понял, Чумак отвлёкся на минуту от дел, но теперь опять вернулся к действительности.

— Ты, Алексей Александрович, уверен, что это... Джек Райт? — опускаясь в кресло, негромко спросил Михаил Тимофеевич.

Чумак ответил не сразу. Он подошёл к столу, взял папиросу и подвинул открытый портсигар гостю.

— Как тебе сказать? — задумчиво глядя на огонь зажжённой спички, промолвил он. — И да, и нет. «Почерк» его, это несомненно. Однако могло статься, что кто-то другой перенял повадку.

— Возможно и это, — закуривая папиросу, согласился полковник Круглов. — Я ведь почему спрашиваю. Как тебе известно, Джек Райт только один раз, и то неудачно, пытался пробраться к нам. Потом он никогда не повторял этой попытки. Один из наших товарищей даже высказал предположение, что Райт обходит стороной нашу границу, руководствуясь некими этическими соображениями.

— Этическими? Райт... Что-то невероятное, — усмехнулся Чумак. — Как ты говоришь, фраза, лишённая смысла, абракадабра.

— Я с тобой согласен, — поспешил заявить Круглов. — Мнения я этого не разделяю, потому, собственно, и оговорился, что таково суждение только одного из наших товарищей.

— Однако какие-то доводы он всё же высказывает.

— Зыбковатые. Дело в том, что Джек Райт ведь русский.

— Русский? Это для меня новость.

— Причём принадлежит он к одной, в прошлом довольно известной фамилии. Тебе не приходилось ничего слышать о генерале Радецком?

— Радецком? — Чумак, припоминая что-то, сдвинул брови. — Если мне не изменяет память, Константин... нет, нет... Ксенофонт Кондратьевич...

— Точно.

— В 1904 году, — увереннее продолжал Чумак, — в разгар Русско-Японской войны произошёл большой скандал, связанный с поставками армии негодного обмундирования. В центре скандала — имя генерал-адьютанта Радецкого, одного из приближённых и доверенных лиц Николая второго. Чтобы оградить любимца от неприятностей, царь жалует его золотым оружием. Торжественная церемония вручения высокой награды совпадает с известием о сдаче Порт-Артура.

— Царская «милость» не помогла «кавалеру золотого оружия», — продолжил Круглов. — Ему пришлось скромно укрыться в одном из своих тамбовских поместий. После Февральской революции Радецкий снова появился на горизонте, но ненадолго. В начале 1920 года, вместе с разгромленными частями белогвардейцев, он бежал из Одессы. С ним покинул родную землю последний отпрыск рода — трёхлетний сын Дмитрий.

— Который, повзрослев...

— И окончив несколько шпионско-диверсионных школ...

— Назвался Джеком Райтом.

— Пословица права: яблочко от яблони недалеко падает. — Круглов расстегнул ремни на портфеле и достал толстую папку. — Здесь собраны некоторые документы об отце и сыне.

— Интересно взглянуть, — потёр ладони Алексей Александрович, но его прервал телефонный звонок. — Чумак слушает, — откликнулся он. — Да... да... Отлично... Места наблюдения?.. Удобные? Хорошо... Ещё один местный поезд отправился, а он всё сидит за поленницей? Ну что ж, пусть сидит. Ни на секунду не выпускать его из поля зрения, но чтобы он ничего не заметил... Добро. Продолжайте наблюдение.

Закончив разговор, полковник отодвинул аппарат и снова заговорил с Кругловым.

— Обстановка, связанная с исчезновением Гарри Макбриттена, тебе, конечно, известна из нашего донесения.

Михаил Тимофеевич утвердительно кивнул головой.

— Нам удалось обнаружить его сообщника — некоего Павлюка, человека без определённых занятий. Однако мы не смогли сразу получить от него все необходимые сведения. На это нужно время, а его, к сожалению, у нас в обрез. Пришлось создать условия, чтобы он сам начал активно действовать.

— Понимаю.

— Он пробрался на железнодорожную станцию. Сейчас мне сообщили о том, что отправляется второй местный поезд, но Павлюк на нём не уезжает. Что-то выжидает... Сейчас было бы особенно важно узнать, насколько точны наши предположения, что за именем Гарри Макбриттена скрывается Джек Райт.

— Возможно наша папка поможет, — развязывая тесёмки, сказал Круглов. — Вот фотографии его, описание примет...

— Как там сказано про левое ухо? — осведомился Чумак.

— Сейчас посмотрим, — Круглов отыскал нужное место и прочитал: — На мочке левого уха шрам. След от пули. Смотри страницу 16.

— Страницу можно не читать, — удовлетворённо улыбнулся Алексей Александрович и вдруг воскликнул: — А это его дактилоскопическая карта?

— Его.

— Поздравляю, полковник, — Чумак крепко пожал руку Михаила Тимофеевича. — Вот это работа! Теперь я понимаю, почему он так старательно избегал возможности оставить отпечатки пальцев. Экзему выдумал!.. Сейчас всё уточним.

Он нажал кнопку электрического звонка и приказал появившемуся секретарю:

— Немедленно пригласите ко мне Кочетова и Зарубина с фотоотпечатками пальцев Гарри Макбриттена.

— Слушаюсь.

— Прямо скажу, не рассчитывал, — указывая на карту, признался Алексей Александрович.

— Радецкий, или, если угодно, Джек Райт, последнее время вёл себя очень дерзко, однако не всегда осторожно и особенно в Венгрии, — заметил Круглов. — Очевидно, он считал, что дело там верное и таиться особо не следует. Пытался даже проникнуть в места расположения наших частей, но вовремя был задержан.

В кабинет явились Зарубин и Кочетов.

Чумак тотчас представил их полковнику.

— Помогите нам, пожалуйста, установить тут одну личность, — приветливо пожимая руки офицерам, сказал Круглов.

Вооружившись лупой, Зарубин долго и внимательно сличал дактилоскопическую карту с принесёнными фотоснимками, хмыкал со свойственной ему привычкой, затем доложил:

— Отпечатки большого пальца правой руки принадлежат одному и тому же лицу.

— Есть сомнения? — поинтересовался Чумак.

— Никаких, товарищ полковник.

Алексей Александрович, лукаво прищурившись, улыбнулся Кочетову.

— Оказывается, Григорий Иванович, мы не ошиблись. Это, действительно, твой крестник.

— Джек Райт?

— Будем пока называть его так, хотя правильнее: Дмитрий Ксенофонтович Радецкий.

Изумлённый Кочетов посмотрел на обоих полковников так, словно спрашивал: не шутят ли они с ним.

— Да, да, — подтвердил Чумак. — Младший сын царского генерала, эмигрировавшего в двадцатом году за границу.

«Не подвело-таки шестое чувство», — с восхищением глядя на старого чекиста, подумал Кочетов.

А Чумак продолжал, обращаясь к Круглову:

— Я думаю, полковник, нам следует ещё раз посоветоваться, взвесить все обстоятельства предстоящей операции. Теперь мы точно знаем врага. Знаем, что в борьбе он не гнушается выбором средств.

Совещание подходило к концу, когда снова зазвонил телефон.

Кочетов поднял трубку и передал её Алексею Александровичу.

— Сейчас сюда явится Томас Купер, — кладя на место трубку, сказал Чумак и пояснил Круглову: — Это руководитель иностранной профсоюзной делегации, в состав которой входил мнимый Гарри Макбриттен.

Томас Купер вошёл, любезно поклонился офицерам и смущённо пробормотал:

— Прошу извинять меня. Два ночь Гарри нет, мы беспокоиться.

— К сожалению, мы ещё не нашли его, — развёл руками полковник.

— О! — с досадой крякнул Томас Купер. — Прошу прощать моя откровенность. Когда мы готовиться поездка СССР, наш босс много предупреждал нас опасность это путешествие. Он давал совет не ехать, сидеть дома. Я очень огорчаться пропажа Гарри Макбриттен. Злой язык будет очень плохо говорить Советский страна.

— Успокойтесь, господин Купер, ваш соотечественник будет найден.

— Надо скоро находить. Я пришёл сказать — иностранец понизил голос, — завтра все газета моя родина будет печатать — Гарри Макбриттен украсть коммунисты.

— Ах, вот что? — усмехнулся полковник. — Спасибо за предупреждение. Я не спрашиваю, откуда вам это известно. Но могу вас заверить, что такой или подобной информации ваши газеты не напечатают.

— Будет печатать! — убеждённо воскликнул Томас Купер.

— Нет, — твёрдо произнёс полковник. — Не посмеют. Через несколько часов Гарри Макбриттен будет пойман.

— Пойман? — удивился руководитель делегации. — Прошу извинять. Я плохо понимать русский язык. Гарри надо искать, а не поймать.

— Гарри Макбриттен пробрался в нашу страну, чтобы совершить преступление. Я говорю вам открыто потому, что его сообщник нами обнаружен и схвачен.

— Господин полковник, я гость ваша страна, — обиделся Томас Купер, но тут же нерешительно улыбнулся: — Вы говорите шутка, я понимать.

— Нет, господин Купер, я не шучу. Гостям, которые приезжают к нам с открытым сердцем, независимо от того, нравится им наше государственное устройство или не нравится, мы всегда рады. Пусть все смотрят и делают такие выводы, какие им подскажет их совесть. Но диверсантам, шпионам, убийцам дорога в нашу страну закрыта.

Томас Купер долго молчал, а потом заговорил несколько торжественно и приподнято:

— Когда я собирался ехать ваша страна, я давать честное слово все мой товарищ сказать только правда СССР, только то, что будет видеть мои глаз. На вся пропаганда я будет закрывать мой уши. Я смотрел завод, три завод — это не пропаганда. Я видать стадион, школа, санаторий, больница — это не пропаганда. На шестой этаж стройка я без посторонний глаз разговаривать такой, как я, каменщик. Мы вместе там клал целый ряд кирпич. Это не пропаганда. Дома я будет говорить мой товарищ всё, что видеть мой глаза. Я будет давать честный слово. Мой товарищ будет верить Томас Купер. Я хочет смотреть Гарри Макбриттен.

— К сожалению, в настоящий момент вашу просьбу я не могу удовлетворить.

— Вы мне не верить? Я — строитель! Вот мой документ, — Томас Купер протянул свои мозолистые руки. — Такой документ один день, один год делать нельзя. Такой документ Томас Купер делал тридцать пять лет. Вся жизнь я кушать мало, но кушать всегда честный хлеб. Я хочет видеть Гарри Макбриттен, когда он есть диверсант и шпион. Я должен понимать, — настойчиво продолжал он, — главный вопрос. Кто хочет война?

На столе зазвонил телефон, и полковник, не успев ответить руководителю делегации, поспешил поднять трубку.

— Да... Сел в поезд? — полковник многозначительно покосился в сторону, где стоял Кочетов.

Тот понял взгляд.

— Пора, — шепнул он стоявшим рядом лейтенантам Рудницкому и Шовгенову.

Бесшумно ступая по ковру, все трое спокойно покинули кабинет.

— Добро, — продолжал разговор Чумак. — Постарайтесь, чтобы его не беспокоили... Да, да... Хорошо, господин Купер, — опуская трубку на рычаг, сказал он всё ещё ожидающему ответа руководителю делегации, — вы увидите Гарри Макбриттена собственными глазами и сможете убедиться в истинной цели, какую преследовал он, направляясь к нам в страну...

Благополучно пробравшись через заднюю, оказавшуюся не запертой дверь в вагон, Павлюк залез на самую верхнюю полку, но чувствовал себя там, словно на раскалённых углях. Он всё время беспокойно ворочался, тяжело и приглушённо вздыхал, временами кряхтел, точно поднимал что-то тяжёлое. Полежав немного на спине, он вдруг приподнимался на локтях и к чему-то прислушивался.

Скоро поезд тронулся, застучали колёса вагона.

В соседнем купе кто-то тихо разговаривал. Где-то дальше женщина, укачивая ребёнка, негромко и монотонно напевала:

— А-а-а, а-а-а, а-а-а...

Павлюк осторожно переваливался на бок и, свесив голову, внимательно осматривал купе, в котором находился.

Время было ночное. Пассажиры спали. Тускло светила электрическая лампочка дежурного освещения.

Афанасий ложился навзничь, утомлённо опускал голову на согнутую руку, но спустя минуту опять приподнимался и настораживался. Когда хлопала входная дверь, он поджимал ноги, забивался в дальний угол и со страхом глядел на ту часть прохода, которая была ему видна с верхней полки.

Поезд миновал одну станцию, другую. Павлюк несколько успокоился, повернулся на живот и, уткнувшись лицом в кулаки, забылся в тяжёлом сне.

Проснулся он оттого, что вагон, звякнув буферами, вдруг качнулся от сильного толчка. Афанасий поднял голову, глянул в окно на мокрый асфальт перрона, по которому торопливо бегали во все стороны пассажиры, и быстро спустился со своей полки.

— Давно стоим? — спросил он пассажира, старавшегося засунуть чемодан под сидение.

— Давно, паровоз прицепили.

— А на дворе дождь, — Павлюк посмотрел на рябые лужицы, в которых ярко отражались мелкими блёстками электрические фонари.

— Сыплет небольшой, — подтвердил пассажир.

Афанасий нерешительно потоптался на месте, затем направился к выходу. Не дойдя до тамбура, он остановился в маленькой прихожей перед служебным купе и посмотрел в окно.

На перроне стоял милиционер.

Павлюк отшатнулся от окна, торопливо вернулся обратно и залез на верхнюю полку. Его трясло, точно в лихорадке.

Сипло прозвучал свисток паровоза, и поезд снова двинулся в путь. Мимо окон прополз перрон, потом мелькнули фонари на стрелках, отражая откуда-то падающий свет, сверкнули рельсы соседнего пути, и всё погрузилось во мрак. Часто-часто застучали колёса вагона.

Выждав немного, Павлюк опять спустился на пол, прошёл через весь вагон, заглядывая в каждое купе, вышел в тамбур и по шатким, скрежещущим стальным листам перехода перебрался в другой вагон.

Здесь, как и в первом вагоне, он шёл, внимательно засматривая в лица пассажиров.

У четвёртого купе Афанасий немного задержался, посмотрел по сторонам и осторожно присел на свободный край скамьи.

В тот же момент мужчина в чёрной тужурке, сидевший в тёмном углу у окна, поднял голову, пристально посмотрел на Павлюка и дёрнул себя за левое ухо.

Афанасий приглушённо вздохнул, поднялся со скамьи и поплёлся обратно. Он остановился в тамбуре и, словно от холода, передёрнул плечами.

Дверь открылась, и в тамбур быстро вошёл высокий, несколько сутулый мужчина в чёрной тужурке.

Павлюк бросился к нему и растерянно отпрянул.

Лицо, одежда мужчины были хорошо известны Павлюку, но глаза были совершенно другие, чёрные, точно без зрачков.

— Почему вы здесь? — резко прозвучал знакомый голос «белобрысого».

«Вот ведь как может человек изменить свою наружность», — мелькнула мысль у Павлюка, и он сказал: — Всё погибло. Домой возвращаться нельзя, там вас ждут. Мне удалось бежать.

— Бежать?

Толстые губы Джека Райта скривились от презрения и злобы.

Знакомя Райта с деталями предстоящей диверсии, шеф предупреждал:

— Всё предусмотрено и рассчитано с такой ювелирной точностью и тонкостью, что вам, Джек, нужно страшиться только одного: чтобы вас не схватили за руку с поличным. Всё остальное вам никак не угрожает. Поэтому я и утверждаю: если вы не совсем безнадёжный тупица, то ваш провал практически невозможен. О своей поездке в Советскую Россию вы станете очень скоро вспоминать, как о приятнейшем времяпровождении. Ведь, находясь там, вы, хотя и под чужим именем, но будете на легальном положении, в качестве, так сказать, «желанного гостя»...

И действительно, до сих пор, по твёрдому мнению Райта, всё шло сравнительно гладко, и он, не без оснований, считал себя в полной безопасности. Таился и путал свои следы он только для того, чтобы не быть раньше времени разгаданным, и чтобы это не помешало ему выполнить задание.

Он отлично понимал, что его внезапное исчезновение из состава делегации будет очень скоро обнаружено и розыском займутся лучшие оперативные силы советской контрразведки. В короткий срок всё будет поставлено на ноги. Но и при таких обстоятельствах сохранялась возможность проскользнуть в совхоз незамеченным. Гарантией успеха служили внезапность исчезновения и небольшое время, требующееся для того, чтобы добраться до цели. Правда, в первый же день, как рассчитывал Райт, до совхоза добраться не удалось. Единственный в сутки поезд в ту сторону отправился раньше, нежели Джек успел преобразиться. Это несколько осложняло положение, но не могло настолько обескуражить опытного диверсанта, привыкшего к большему риску, чтобы заставить его отступиться от намеченных планов. Тем более, что перед Райтом, по существу, стояла только одна трудность — незамеченным добраться до совхоза. Взрывать и жечь там было ничего не нужно, а следовательно, и беспокоиться о безопасных путях отхода. В этом заключалась сильнейшая сторона разработанного шефом плана! Требовалось сделать короткий и быстрый бросок в одну сторону. После выполнения задания, когда в карманах останутся носовой платок, зубочистка, перочинный ножичек и кошелёк с мелочью, Джек мог совершенно не опасаться разоблачения. Он даже подумывал, а не объявить ли самому, выйдя за ворота совхоза, что он гость из-за границы, случайно попавший не туда, куда его приглашали. Возможно, его при этом задержат, доставят в милицию или ещё куда-нибудь, но судить или сажать в тюрьму никто не станет. За что? Улик ведь никаких!

Микроскопические посланцы доктора Франческо Синьорелли примутся за своё страшное дело не вдруг и, главное, без излишнего шума. Самое большее, что могут сделать с Райтом — предложить ему немедленно покинуть пределы Советского Союза! А это к тому времени будет полностью соответствовать его интересам...

Конечно, Райт был уверен, что так он не поступит, это походило бы на ребячество. «А жаль, — досадовал он, — могла бы получиться довольно забавная история! Было бы над чем посмеяться!..» В мемуарах, которыми Райт полагал заняться «на склоне лет», это была бы, как ему представлялось, любопытная страничка...

Простота и безнаказанность диверсии настолько увлекли Райта, что он предложил шефу выполнить задание, не прибегая к содействию помощников. Но шеф отклонил эту просьбу. Не менее важным он считал необходимость установить нарушенную связь с агентами, которых, как знал Райт, не так уж много. Советские люди не поддавались вербовке...

Обвинения в убийстве Рогулина и Забелиной Джек совсем не опасался. А что они покойники, это у него сомнений не вызывало. Прежде всего, казалось весьма сомнительным, чтобы кто-то вообще заподозрил бы тут насильственную смерть. Но даже если бы это всё же случилось и, больше того, Райту пришлось бы признаться в том, что он навестил Рогулина в его квартире, то сама мать покойного засвидетельствовала бы, что её сын любезно проводил гостя до двери и затем возвратился в комнату здоровым и невредимым. С Забелиной дело обстояло ещё проще. Вместе их никто не видел, а в зале кинотеатра присутствовали сотни зрителей, которые могли подтвердить, что на девушку никто не покушался. Поэтому установить хотя бы сомнительную закономерность между смертями Рогулина и Забелиной и встречами с Райтом становилось невозможным. Опытный следователь мог бы, конечно, докопаться до такого предположения, но доказать его суду он бы не сумел. А суду нужны факты!

Опасался Джек Райт только одного: чтобы ему никто не помешал добраться до совхоза. А потом — всё, что угодно! Он может даже назвать своё имя.

И вот, когда до цели осталось немногим больше двух десятков километров, является вдруг Павлюк и сообщает, что он бежал из-под ареста.

Конечно, Афанасий Павлюк мог поверить, что ему удалось обмануть бдительность охраны. Но не так прост был Райт. Очевидцем событий он не являлся, но ему сразу стало ясно, что Павлюку сознательно предоставили возможность побега. И сделано это было для того, чтобы Афанасий Павлюк навёл на след!..

Как быть? Разгрузить немедленно карманы и спокойно ждать прихода советских контрразведчиков, чтобы заявить о том, что он сел не в тот поезд... или попытаться довести дело до конца?

Как всегда, в трудную минуту мысль Джека Райта работала чётко и быстро.

До совхоза считанные минуты езды. Можно сейчас же на ходу спрыгнуть с поезда и дойти пешком, можно, повиснув на сцепах и соединительных шлангах, проболтаться небольшое время под вагонами. Джек специально этому обучался. Пока офицеры советской госбезопасности будут метаться из конца в конец по всему железнодорожному составу в поисках вдруг пропавшего пассажира, Райт будет у цели. О дальнейшем тревожиться не следовало...

Можно так, можно иначе. Но в обоих случаях Павлюк оказывался лишним. К тому же, любой следователь непременно постарается сделать его главным свидетелем обвинения, на его показаниях будут строиться доказательства.

Павлюк становился опасным для Райта, его нужно было немедленно «убрать».

Но сюда обязательно должны явиться советские контрразведчики. Возможно, они уже совсем близко.

Близко, но ещё не здесь!

Афанасию Павлюку показалось, что известие, которое он сообщил, на какую-то долю секунды смутило «белобрысого». Он выдвинул вперёд нижнюю челюсть, недобро прищурил глаза, тронул перстень на пальце, но тут же оправился и благодарно протянул руку.

— Спасибо. Вы хорошо сделали, что предупредили меня. Этого я не забуду.

Павлюк обрадовался. Он спешил найти агента, но в то же время опасался встречи с ним. Обычно в подобных случаях диверсанты, чтобы надёжнее замести следы, убивали своих помощников. Афанасий это знал и, на всякий случай крепко сжимал в кармане тяжёлый остроугольный камень, который поднял с земли, когда ещё садился в поезд.

Неожиданно дело приняло хороший оборот. От сердца отлегло, Павлюк почувствовал себя спасённым. Он довольно улыбнулся и с признательностью крепко пожал протянутую ему ладонь двумя руками.

— А теперь быстро в вагон, — приказал Джек Райт и добродушно похлопал его по шее.

Павлюку при этом показалось будто Райт неосторожно царапнул его чуть повыше ворота рубахи, но не придал этому значения.

— Проедете пять остановок, на шестой сойдёте, — продолжал Джек. — Ждите меня там и никуда не отлучайтесь. Будьте готовы немедленно следовать дальше, куда — я скажу потом.

— Не беспокойтесь, всё будет в порядке, — охотно согласился Павлюк, решив даже, чтобы не портить установившихся отношений, не просить денег на курево и питание. «Как-нибудь обойдусь, — подумал он. — Вытерплю...»

Короткое свидание закончилось.

Ободрённый, повеселевший Афанасий Павлюк двинулся обратно, однако почувствовал вдруг такое сильное головокружение, что оказался вынужденным остановиться и припасть лбом к холодной и скользкой стене вагона.

— Ничего... это сейчас пройдёт, — через силу виновато пробормотал он. — Видать, переволновался очень...

Джек Райт, хладнокровно наблюдавший за Павлюком, зло усмехнулся. Удовлетворённо кивнув головой, он шагнул к наружной двери и сильным рывком распахнул её.

Из темноты обдало сырым, пронизывающим ветром.

Павлюк с трудом повернулся. Глаза его расширились, лицо потемнело и исказилось болью. Он силился что-то сказать, очевидно, попросить Райта помочь ему. Но посиневшие губы только беззвучно вздрагивали, взбивая пенящуюся слюну.

Джек безразлично оглянулся на своего помощника. Готовясь к прыжку, чтобы не выронить в темноте пистолет, вынул его из кармана, перенёс ногу за порог и нащупал верхнюю ступеньку.

Внезапно в тамбуре появился Рудницкий. За ним в дверях показались ещё двое.

— Стой! Стрелять буду! — с угрозой крикнул лейтенант.

Всего несколькими минутами назад Джек Райт мог не опасаться встречи с представителями Советской власти. Для этого ему достаточно было освободить свои карманы от компрометирующего груза и сочинить нехитрую историю, чтобы как-то объяснить своё присутствие в поезде. Теперь делать это было поздно. Случилось как раз то, от чего так настойчиво предостерегал шеф, — он попался с поличным! Пистолет, который он держал в руках, обоймы с патронами, ампула с бациллами служили уликами, в достаточной мере изобличающими подлинные намерения Джека Райта. Кроме того, он твёрдо знал — умрёт Павлюк. Чтобы сократить время агонии, Райт вспрыснул ему столько яда, как никому другому. Смерть Павлюка отягощала вину. Спасение заключалось в одном — надо было бежать.

Бежать во что бы то ни стало!

Но в тамбур входили офицеры. Решительность советских воинов Джек Райт в своё время испытал на собственной шкуре. Пуля пограничника оставила неизгладимый след на мочке левого уха. Теперь он боялся, чтобы в него второй раз не принялись стрелять, а это неизбежно должно было случиться, если он сделает хоть шаг.

В этот критический для Райта момент, не желая того, помог ему Павлюк. Когда Рудницкий вбегал в тамбур, Афанасию сделалось совсем плохо. Запрокинув голову, он схватился скрюченными конвульсией пальцами за горло, захрипел, точно его кто-то душил, и, загораживая узкий проход, грохнулся на пол.

Секундной заминкой воспользовался Райт. Он вскинул пистолет и почти в упор выстрелил в Рудницкого. Стрелял он наверняка, промаха тут быть не могло.

Лейтенант, прикрывая своим телом тех, кто следовал за ним, последним усилием откинулся назад, на дверь.

Джек Райт не рискнул ждать появления в тамбуре остальных офицеров, исход схватки с которыми был для него опасным. Не медля ни секунды, он прыгнул в темноту.

Уже отрываясь от вагона, он успел заметить у ног падающего на пол лейтенанта корчащегося в предсмертных судорогах Павлюка.

Райт скатился с железнодорожной насыпи в канаву, больно ударился плечом о камень, но тут же вскочил на ноги.

Мимо пронеслись вагоны. Последний из них ещё не скрылся в темноте, когда заскрежетали тормоза. Быстро теряя скорость, поезд начал останавливаться. Что значило это, Райту объяснять не следовало.

Нужно было торопиться.

Он машинально потёр рукой ушибленное место и поспешно выбрался из канавы. Однако Райт не помчался без оглядки подальше от железной дороги. Чтобы хоть на первых порах осложнить контрразведчикам поиски, он переполз через рельсы и двинулся туда, где на фоне безлунного ночного неба чернели кроны деревьев.

В темноте бежать было трудно. Райт натыкался на кусты, проваливался в какие-то неглубокие ямы, спотыкался о пни и кочки, падал, поднимался и снова бежал.

У первого дерева, попавшегося на пути, он остановился, привалился к нему грудью и, пугливо озираясь по сторонам, прислушался.

Поезд потонул во мраке и узнавался по ярким лучам прожекторов паровоза и тускло светящейся цепочке вагонных окон.

Над головой шумели листья дерева. Моросил мелкий дождичек. Его Райт заметил только теперь и с надеждой подумал:

«Хлынул бы ливень, все следы смыл бы...»

Он вытер ладонью лицо, и торопливо зашагал дальше, к лесу, который по мере приближения к нему будто разрастался, поднимался вверх и наваливался огромной мрачной стеной.

В лесу, под плотно сомкнувшимися вверху кронами, идти было значительно труднее. Здесь всё слилось в одну непроглядную, тёмную массу. Словно тешась над беглецом, деревья на каждом шагу преграждали ему путь, сухие сучья цеплялись за одежду. Но Райта это не могло остановить. Он шёл, вытянув перед собой правую руку, а левой — защищая глаза и лицо от колючих веток.

Особенно тяжело было пробираться сквозь заросли низкорослого, но густого кустарника. Беглец вначале попробовал обойти его стороной, но во мраке не мог быстро найти проход и потому двинулся напрямик, ломая ногами, разрывая руками и плечом перевившуюся молодую поросль. Упругие лозы нещадно хлестали его по лицу, но Райт не обращал на это внимания. Он рвался вперёд, только бы подальше уйти.

Неожиданно кусты расступились, и он выбрался на дорогу, зажатую с двух сторон высокими соснами.

Тут было значительно светлее. Успевшие привыкнуть к темноте глаза Райта могли довольно отчётливо разглядеть ближайшие кусты и стволы деревьев.

Учащённо дыша, Райт устало побежал по дороге.

У поворота он замедлил бег.

Сзади нарастал неясный гул.

Обернувшись, Райт прислушался и вдруг бросился за ближайшее дерево.

Минуту спустя на дороге появилась автомашина. Она быстро приближалась.

Райт сообразил, что это не могла быть погоня за ним, для этого прошло слишком мало времени. Стараясь остаться незамеченным, он плотнее прижался к стволу дерева. Но как только мимо него промелькнула кабина, кинулся вперёд и вцепился руками в борт автомобиля. Забраться затем в кузов для него было делом нескольких секунд.

Грузовик сильно трясло на неровной лесной дороге, но Райт, не считаясь с тем, что каждый толчок отдавался во всём теле и особенно в ушибленном плече, улёгся на дно кузова. Так ему было удобнее наблюдать за шофёром, голову которого он видел в заднее окошко кабины, и за дорогой, что оставалась позади.

Шофёр вёл машину быстро и напевал:

— Кто сей путник и отколе,

И далёк ли путь ему?

По неволе иль по воле

Мчится он в ночную тьму?

И с особой лихостью продолжал:

— Еду, еду, еду к ней,

Еду к любушке своей!

— Еду, е-еду, — с большим чувством выводил он, — еду к ней...

Шофёр неожиданно оборвал песню, переключил скорость и, остановив машину, выскочил из кабины.

Джек Райт прижался спиной к деревянной стенке кузова и, опасливо прислушиваясь, достал из-за борта тужурки пистолет.

Шофёр, не подозревая присутствия постороннего человека, спокойно поднял капот машины, что-то подвернул гаечным ключом, «газнул» несколько раз и направился к кузову.

Собираясь нанести удар, Райт медленно начал закидывать руку с зажатым в ней пистолетом.

Но шофёр не заглянул в кузов. Он постучал носком сапога по скатам, вернулся на своё место и захлопнул дверцу кабины.

Джек Райт сунул пистолет за левый борт тужурки.

Машина помчалась дальше...

Майор Кочетов вышел на лесную дорогу и подошёл к Шовгенову, когда тот, светя карманным фонариком, что-то разглядывал на земле.

— Уберите фонарик, — приказал Кочетов и недовольно пояснил: — Светить сейчас небезопасно.

— А-а! — с досадой махнул рукой Шовгенов, но, спохватившись, выпрямился, погасил фонарик и доложил: — Товарищ майор, Джек Райт удрал на автомашине.

Тогда Кочетов включил свой электрический фонарь и глянул на землю возле дерева, куда указал лейтенант.

— Глубокий след от носка правого сапога. Так.

Майор осветил дорогу.

На прибитой дождиком дорожной пыли ясно выделялись две параллельные полосы, оставленные колёсами недавно прошедшей здесь автомашины.

Майор сразу представил себе всё, что тут произошло.

— Ясно, — недовольно буркнул он.

— Всего ведь на несколько минут опоздал, — с горечью воскликнул пылкий Шовгенов. — Случайно я правее взял и, сам того не зная, пошёл ему наперерез. Не подвернись эта злосчастная машина, я бы его здесь на месте захватил. И надо ж такому случиться!.. А ведь на автомашине Райт может далеко укатить. В Москву прорвётся, затеряется.

— Из-под земли выдерем, но найдём, — резко произнёс Кочетов и продолжал с обычной выдержкой и спокойствием: — Подождём машины.

— Машины? — удивился Шовгенов. — Здесь? Ночью?.. Райту посчастливилось, но это совсем не значит, что такой же случай выпадет на нашу долю...

— Автомашины уже идут, — прервал его майор.

— Идут?

Шовгенов прислушался.

Действительно, издалека доносился рокот быстро приближающихся автомобилей.

Лейтенант смущённо потёр горбинку носа. Он догадался, что майор, покидая вагон, сказал подполковнику медслужбы Герасимову, куда следует позвонить по прибытии поезда на станцию, чтобы машины немедленно отправились к месту происшествия. Дорога была одна, и по ней теперь мчались автомобили.

— О такой возможности я и не подумал, — точно извиняясь, откровенно признался Шовгенов.

Ему не стоялось на месте, и он выбежал на середину дороги.

Скоро, ослепительно сверкнув фарами, из-за поворота одна за другой вынырнули две автомашины и сразу затормозили ход.

Из переднего автомобиля выскочил мужчина, которого Шовгенов не мог разглядеть в темноте, и спросил:

— А майор где?

— Товарищ капитан? — Шовгенов узнал по голосу офицера, но ответить на его вопрос не успел.

Подошёл Кочетов.

— Я здесь.

Приехавший офицер поднёс ладонь к козырьку фуражки:

— Товарищ майор, капитан Добровольский с оперативной группой прибыл в ваше распоряжение.

— Очень хорошо, товарищ капитан, что вы поторопились, — пожал его руку Кочетов.

— В районе собрать нужных людей не так уж трудно, к тому же, полковник Чумак предупредил, — пояснил капитан. — Как только мне позвонили с вокзала, мы почти тут же и выехали.

— Будем двигаться дальше. С обстановкой я познакомлю вас в пути. Сейчас дорога каждая минута.

Кочетов подошёл к небольшой крытой автомашине ГАЗ-69, пропустил вперёд себя Добровольского и Шовгенова и затем занял место рядом с шофёром.

— Давайте вперёд, по следу, пока его окончательно не прибил дождик.

— Есть по следу, — отчеканил шофёр.

Машина рванулась вперёд. Вырываемые светом фар из мрака стремительно понеслись мимо кусты, светлые, будто янтарные, стволы сосен, разлапистые ели.

Прежде чем приступить к объяснению существа дела, Кочетов, повернувшись к сидящему на заднем сидении капитану Добровольскому, спросил:

— Что сказал врач?

— Павлюк пришёл в себя, но положение его очень тяжёлое. Лейтенант Рудницкий продолжает оставаться без сознания...

Райт был доволен. Шофёр вёл машину на предельной скорости. Он несколько притормаживал только на крутых поворотах и перед глубокими выбоинами.

«Если мы всю ночь будем так ехать, то к рассвету проедем километров полтораста», — прикидывал в уме диверсант.

Он, конечно, понимал, что это не спасёт его от преследования, но по своему опыту знал, что на большом расстоянии легче запутать следы. К тому же Райт совсем не собирался ехать на машине до конца её пути. Это было бы большой глупостью! Следом могла ввязаться погоня. Он рассчитывал покинуть автомашину на ходу так же незаметно, как и сел. Шофёра не следовало делать свидетелем. Наоборот, пусть он будет твёрдо убеждён в том, что в кузове автомашины никто не ехал.

Райт с удовлетворением чувствовал, как к нему снова возвращается потерянное было самообладание и, главное, уверенность, что для него, как всегда, всё закончится благополучно.

Много раз в жизни ему сказочно везло! Почему теперь счастье должно отвернуться от него? Удачное бегство из тамбура вагона, неожиданное появление автомашины на глухой лесной дороге, эта стремительная езда — не предвещали неудачи. Сыплет мелкий дождик, и он на руку, через полчаса вода смоет следы. Всё складывалось наилучшим образом.

Правда, задание провалено, но не безнадёжно. Об этом ещё будет время подумать. Только бы унести ноги, а там шефу всё одно раскошеливаться придётся. А сейчас досадно — звёзд не видно, нельзя разобраться, в какую сторону машина идёт. Однако существенного значения это пока не имеет. Главное удрать подальше...

Проскочив через деревянный мосток, машина вдруг круто свернула влево и покатила значительно тише по менее накатанной дороге.

Райт усмехнулся.

То, что машина неожиданно сошла с прямого пути, его вполне устраивало. Погоня, которая — в чём он не сомневался — будет послана за ним во все концы, по всем дорогам, могла легко проскочить мимо.

«Вот что значит родиться под счастливой звездой», — с умилением подумал Джек Райт, не лишённый суеверия.

Но грузовик, пробежав ещё немного, вдруг остановился. Шофёр, высунувшись из кабины, снова запел!..

— Еду, еду, еду к ней, еду к любушке своей!..

— Сеня! — раздался немного удивлённый, но радостный девичий голосок.

Шофёр спрыгнул на землю.

— Он самый!

— Чего это ты?

— Узнал, что ты сегодня здесь вместо Прохора Ивановича дежуришь, вот и прикатил. Всё одно приезжать. Так я пораньше, чтобы не опоздать, — засмеялся шофёр.

— Ах, только потому, чтобы не опоздать, — лукаво протянула девушка.

— А ты думала! Только потому и примчался.

— Се... — слабо вскрикнула девушка, и голос её оборвался.

Райт приподнял голову над бортом.

Машина стояла возле какого-то амбара. Недалеко от кабины шофёр целовал девушку.

Райт отполз к заднему борту и осторожно спустился на землю. Пятясь, он отошёл шага на три, как вдруг под каблуком хрустнула сухая ветка.

— Кто там? — вырвавшись из объятий шофёра испуганно крикнула девушка. Отражая свет фар, в её руках сверкнул ствол ружья.

Но Райт успел спрятаться за машину. Затаив дыхание, он стоял, прислонившись спиной к борту, не зная ещё, что предпринять.

«Надо выждать, может, так успокоится», — мелькнула мысль.

Однако девушка повторила настойчивее:

— Кто там?

Послышались сухие щелчки взводимых курков.

Джек Райт медленно вышел из-за кузова.

— Ну, чего раскричалась?

— Кто такой? Что нужно?

Райт тихо засмеялся:

— Хотел попросить закурить, но увидел... вы тут серьёзным делом занялись, решил не мешать.

— А чего здесь ходишь?

— А разве здесь ходить запрещено?

— Документы.

— Так уж сразу и документы?

— Давай, говорю.

— А у меня их нет.

— Где же они?

— У одной красавицы дома оставил.

— До утра сидеть здесь будешь, а потом в сельский Совет отведу, — пригрозила девушка.

Такой оборот дела Райта не устраивал. Конечно, можно было попытаться уйти, стрелять в него девушка наверняка не стала бы, но шум поднять могла, а этого он как раз и боялся. По соседству могли находиться ещё люди, и это осложнило бы положение. Следовало найти быстрое и, по возможности, мирное решение.

— Ишь какая строгая, — непринуждённо засмеялся Райт. — С ружьём хоть обращаться умеешь?

— Ты мне зубы не заговаривай, — оборвала его девушка. — Нет документов, садись вон в угол и жди.

— Так я ж мешать вам буду.

— Не твоя печаль.

— Вот это понимаю — часовой! — усмехнулся Райт. — Жалко времени нет, а то бы поговорили.

Сунув правую руку за борт тужурки, он нащупал там рукоятку пистолета, левой достал из кармана паспорт Павлюка и, открыв его, показал девушке.

— Надеюсь, этого будет достаточно?

Она хотела взять документ, однако Райт его не дал.

— Э-э нет, такие документы в чужие руки передавать не положено, — строго пояснил он и тут же засмеялся: — Бери, я пошутил. Уж больно ты сурова. Даже не верится, — Райт многозначительно повёл глазами в сторону шофёра, — что ты... ласковой бываешь.

— А ты знай помалкивай, — резко заявила девушка, взяла паспорт и подошла ближе к фарам.

Однако Джек отобрал у неё паспорт раньше нежели она смогла прочесть в нём записи.

— Год моего рождения тебе узнавать не обязательно, — сказал он и засмеялся. — Прямо скажу, в женихи не гожусь. Стар. Справки о том, что в браке состою, не потребуется? — спрятав паспорт в карман и продолжая рыться в нём пальцами, спросил Джек Райт.

— Нет, — рассердилась девушка.

— Но, может, ещё что?

— Ничего не нужно.

— И вы каждого здесь так строго проверяете? — перестав трунить, поинтересовался Райт.

Девушка смутилась.

— Да нет. Показалось что-то...

— И я смотрю, что это она? — засмеялся шофёр. — Может, думаю, приказ какой вышел. Даже растерялся...

— Вообще, нужно сказать, это неплохо. Так что вы не смущайтесь, девушка, — заключил Райт и обратился к шофёру: — А закурить вы мне дадите? Всё одно помешал.

— Пожалуйста, — шофёр достал из кармана пачку с папиросами и спички. — Возьмите, сколько нужно.

Райт взял две папиросы, третью — закурил.

— Спасибо. Не рассчитал как-то запасы. Думал, пачка полная, а в ней одна папироса оказалась. Ну, я пойду, задержался здесь с вами.

Девушка закусила губы и виновато опустила голову.

— Желаю успехов, — улыбнулся Райт и, быстро зашагав в сторону дороги, скрылся в темноте.

— И откуда он взялся? — пожала плечами девушка.

— Шёл мимо человек, захотел закурить, подошёл. Что тут особенного?

— Ночью...

— А ночью разве люди не ходят?

— Это верно, — согласилась девушка. — Но он так неожиданно тут очутился, я даже испугалась... Хорошо ты здесь был, а то бы я умерла от страха.

— С непривычки бывает, — засмеялся шофёр. — У нас на аэродроме один солдат телка подстрелил. Тревога! В ружьё! Прибежали к нему, а он докладывает: Смотрю — идёт. Кричу — стой! А он — идёт. Ну, я в воздух — раз. Он бежать. Кричу — ложись! А он ещё быстрее. Дал вдогонку и свалил... Мы потом неделю хохотали. Но, по правде сказать, первый раз каждому жутковато бывает... А амбары мы будем вместе сторожить. Ладно? — неожиданно предложил он.

— Что ты? — отмахнулась девушка. — Завтра отец обязательно приедет.

— Ну и что ж с того? — Сеня бережно обнял её. — Пусть Прохор Иванович ночку, другую отдохнёт. Человек он немолодой, здоровью его это на пользу пойдёт.

— С чего ты такой заботливый стал? — отстраняясь от шофёра, усмехнулась она. — Да если бы я знала, что мне здесь ночь торчать придётся, так ни за что не согласилась бы. Думалось, отец вот-вот вернётся. Председатель так и сказал: «Чем кого-то по колхозу на два-три часа искать, выйди с вечерка, а там Прохор Иванович явится и сменит». Склад, дескать, от свинарника — рукой подать, не боязно. Я, конечно, и слушать не хотела. А он заладил: ты у нас самая боевая...

— Так это ж, Тонечка, чистейшая правда.

— Какая там правда, до сих пор прийти в себя не могу. Боюсь и всё тут.

— И со мной боишься?

— С тобой не боюсь, — улыбнулась Тоня и прижалась к груди парня.

Па дороге показались две автомашины. Они мчались с такой скоростью, что Семён качнул головой и неодобрительно сказал:

— Кто-то ни своей головы, ни рессор не жалеет. А машины, не сбавляя хода, свернули к амбару.

— Сюда, — испугалась Тоня.

Сеня отобрал у неё ружьё.

— Когда оружие в руках, волноваться не полагается. Не доезжая шагов двадцати, автомашины начали притормаживать. Дверцы их распахнулись. Пассажиры выпрыгнули и рассредоточились так, что площадка у амбара неожиданно оказалась оцепленной.

— Кто шофёр машины? — раздался строгий голос из темноты.

— Я, — с напряжённым вниманием следя за происходящим, ответил Семён.

— С кем приехали?

— Ни с кем. Я один.

К молодым людям подошёл Кочетов.

— Здравствуйте. Давно здесь?

Заметив на плечах Кочетова скрытые плащом прямоугольники погон, Семён, чтобы успокоить девушку, улыбнулся ей и опустил ружьё к ноге.

— Я приехал недавно, а она — с вечера, — пояснил шофёр.

— По дороге сюда, к вам в машину никто не садился?

— Нет.

— Может быть, на ходу кто-нибудь в кузов забрался, а вы не заметили?

— Не думаю, чтобы это можно было сделать. Я очень быстро ехал.

— Мужчину в чёрной тужурке не встречали?

— В пути нет. А здесь один подходил, высокий такой. Закурить просил.

— Когда это было? Как только вы сюда приехали?

— Да, мы и... поговорить не успели, — немного смутившись, промолвил шофёр и ласково посмотрел на свою подругу.

— Куда он пошёл?

— К дороге...

— На Старые Гари, — осмелев, уточнила Тоня.

Первые лучи восходящего солнца ещё только чуть позолотили маковки деревьев, а в воздухе уже парило, словно перед грозой. От земли тянулась едва уловимая глазом лёгкая сизоватая дымка. Душно пахло прелыми листьями, грибами и можжевельником.

Прежде чем выйти из леса на опушку, где паслось стадо коров, Райт, надёжно укрывшись в кустах, долго разглядывал пастуха и мальчишку-подпаска.

Пастух был невысокого роста сухонький, подвижный старик с седой редкой бородкой. Кричал он высоким, но утратившим звонкость голосом:

— Сергунь, Сергунька! Поглянь, Магнат опять к лесу норовит!..

Сергунька — вихрастый подросток в старом отцовском военном кителе, из-под которого виднелась чистая белая рубашка с отложным воротником — отбегал от стада, оглушительно щёлкал длинным, плетённым из ремня кнутом, и непокорный бычок водворялся на место.

Подпасок возвращался к старику и продолжал прерванный рассказ:

— А ещё, дедушка, был такой Прометей, — говорил мальчик. — Он похитил с неба огонь и отдал его людям. Научил их, как тем огнём пользоваться.

— Скажи пожалуйста, — удивлялся старик и в то же время беспокойно поглядывал на коров.

— Бог Зевс рассердился на Прометея, — продолжал подпасок, — и приказал приковать его цепями к Кавказской горе.

— К горе? Вот ведь какая несправедливость, — возмутился старик. — Человек хорошее людям сделал, а его на цепь. За что? — спрашиваю. Вишь, огонька жалко стало! Да ты купи коробку спичек и жги их, сколько твоей душеньке захочется...

— В те времена, дедушка, люди о спичках ещё не знали.

— Чего учишь? Сам знаю, — рассердился старый пастух. — Люди о спичках не знали — это верно, а Зевс — он бог — соображать должен, что дела всего на гривенник и то без двух копеек. Чай ещё было кого за спичками в сельпо сгонять.

— И сельпо тогда не было, — заметил Сергунька.

— Да знаю. Это я к примеру так назвал. Бог-то ведь всемогущ, мог для себя любой кооператив открыть. А он, нет! За копейку хорошего человека на цепь посадил.

— Это, дедушка, миф... ну, сказка такая, — пояснил подпасок.

— Понимаю, но только она на правду похожая. Кулак, бывало, за горсть зерна душу вымотает. А что ему при достатках горсть? Тьфу! Вот те люди Зевса вроде кулака представляли. Боялись его, кланялись, а не любили. Потому такую и сказку про него сложили... — пастух вдруг оборвал свою речь и крикнул тоненьким, дребезжащим голосом: — Магнат ко двору подался!

Сергунька, хлопая кнутом, побежал в сторону.

Старик смотрел на непослушного бычка и недовольно ворчал:

— Ну и вредный, что твой Зевс!..

Райт отполз от кустов, поднялся на ноги, обошёл немного лесом и направился прямо на опушку.

Беззаботно помахивая хворостинкой, он подошёл к пастуху.

— Здорово, дедушка!

— Здравствуй, коли не шутишь.

— Дорога куда ведёт? — Райт кивнул головой на тропинку, пересекавшую опушку.

— Кто её знает? Вьётся тут по лесу, — пожал плечами старик и спросил: — А тебе куда нужно?

Вопрос был трудный для Райта, он даже приблизительно не знал, где находится, но к ответу приготовился:

— Да мне всё равно куда, лишь бы из лесу выбраться, — с доверчивой откровенностью засмеялся он и поторопился объяснить: — Делянку тут для нашей фабрики выделили. Ходил смотреть. На обратном пути, вроде и шёл правильно, а заблудился да так, что не пойму никак, куда забрёл.

— Для городского человека все деревья в лесу одинаковые, — усмехнулся пастух.

Он поправил на голове порыжевшую от времени старенькую кепку, огляделся и, взмахивая кнутовищем, принялся объяснять:

— Туда вот — километров восемь — Старые Гари, чуток правее — Журихино, влево — Степашево...

Этих ориентиров было вполне достаточно для Райта, который отлично изучил карту области, находясь ещё за границей.

Он уверенно прервал пастуха:

— Значит, на Марьинское — сюда? — Райт, указал рукой в сторону, откуда поднималось из-за деревьев солнце.

— Километров шесть с небольшим, — подтвердил старик.

— Ну вот и разобрались, — довольно улыбнулся Райт и решил: — Пойду туда, там до шоссе ближе.

— До шоссейки и на Степашево недалеко, — подсказал пастух.

— По той дороге машины реже ходят, а мне хочется скорее до дому добраться.

— Полно, теперь машин на всех дорогах много, — возразил старик.

— И то правда, — согласился Райт. — Но я больше к тому шоссе привык.

Он понимал, что задерживаться возле пастуха ему не следовало, но нельзя было и торопиться уходить. И потому Райт полюбопытствовал:

— Чьё стадо?

— Колхоза «Красный факел».

— Хороший скот, — похвалил Райт.

Пастух довольно кашлянул в кулак, потёр им седенькую бородку и прикрикнул на мирно стоявшую неподалёку корову:

— Красотка, вот я тебя!

Наступил самый подходящий момент для расставания. Тем более, что в порядке ответной любезности на похвалу, пастух мог обратиться с какими-то вопросами, а Райту совсем не хотелось, чтобы его спрашивали. И он приподнял фуражку над головой:

— До свидания, дедушка. Спасибо.

— Не за что, — скромно ответил старик и на прощание посоветовал: — Пройдёшь этот лесок, за ним лужайка будет, так ты возьми левее, в самый угол её. Там дорога идёт, она прямиком тебя на шоссейку выведет.

— Теперь то я не заплутаюсь, — улыбнулся Райт и быстро направился к лесу.

«Ну, кажется, всё обошлось благополучно, —думал он. — Фортуна ещё на моей стороне!..»

Он поравнялся с передней сосной, когда пастух окликнул его.

Райт остановился, настороженно оглянулся, но тут же успокоился. Оказывается, вернулся мальчик, бегавший за бычком, и старик хотел послать своего помощника, чтобы тот скорее вывел путника на дорогу.

— Сам найду, — отказался от услуги Райт, махнул фуражкой и поспешил скрыться в кустах орешника, буйно разросшегося вдоль всей опушки.

Уставший Сергунька довольно кинулся на траву.

— Не маленький, выберется...

Минут десять Райт шёл строго на восток, потом круто свернул вправо и двинулся на юг. Многолетний слой опавшей хвои, поросшей невзрачным белёсым мхом, мягко пружинил под ногами, не сохраняя на себе никакого следа от сапог.

«Ничего, старина, — подбадривал себя Райт, — ты бывал и не в таких переплётах. Тебя, конечно, старательно ищут, всё поднято на ноги, но самое трудное уже сделано — ты бежал! А насчёт того, как отрываться от погони и путать свои следы, тебя учить не следует. Ты это не раз проделывал...»

Он прекрасно сознавал, что возвращаться в город, а тем более в гостиницу ему нельзя. Но это его не обескураживало. В кармане были деньги, много денег. В их могущественную силу Джек Райт верил постоянно и больше всего.

Но особенно радовало и воодушевляло то, что прошло уже больше пяти часов с момента побега, а он оставался на свободе. По глубокому убеждению Райта, это свидетельствовало о том, что напасть на его след никому до сих пор не удалось. И он знал, чем дальше, тем труднее будет это сделать! Время работало на него!

И всё же точила мысль: «Хорошо было бы узнать, как и в каком направлении ведутся поиски...»

Старик пастух успел забыть о своей короткой встрече с Райтом, когда на опушке появилась Тоня.

Девушка негромко поздоровалась с дедом, выбрала поукромнее местечко возле куста, опустилась на колени и, разостлав на траве платок, принялась выкладывать из него нехитрый завтрак, который принесла с собой в плетёной корзинке.

— Сергунь! — крикнул старик подпаску. — Беги сюда! Мать ватрушек с творогом напекла.

— Это она вам наверх-сыт послала, — откидывая толстую русую косу назад, вяло пояснила Тоня.

Старик внимательно пригляделся к внучке, сел рядом на траву и, отламывая кусок хлеба, спросил:

— Что это ты сегодня такая тихая?

Девушка слегка отвернулась и потупилась.

— М-м? — не дождавшись ответа, старик глянул на неё и улыбнулся.

Тоня поёжилась, словно от озноба. На красивом, пышущем здоровьем лице девушки вспыхнули и расползлись багровые пятна.

— Не знаю, дедушка, как и сказать тебе, — тихо произнесла она и ещё тише добавила: — Я сегодня шпиона упустила.

— Кого? Кого? — перестав жевать, недоверчиво переспросил старик.

— Шпиона упустила, — повторила Тоня.

У подбежавшего немногим раньше Сергуньки, что называется, глаза на лоб полезли.

— Настоящего? — едва сдерживая дыхание, прошептал он голосом, перехваченным от внезапного возбуждения.

— Ты, знай, ешь! — сердито отмахнулся от него дед и с укором обратился к внучке: — Ну, сама подумай, откуда у нас тут шпионы возьмутся? Граница ой-ой где! А придут, что им тут делать? Осины считать в лесу или в колхозе трубы на крышах? Так это объект не военный, стратегических значений не имеет...

— Вот вы не верите, а этот настоящий был, — с горечью перебила его Тоня. — За ним на двух автомобилях офицеры приехали. Собак с собой привезли.

— Овчарок? — поинтересовался Сергунька.

Сестра опять не ответила, а старик, будто в раздумье почесал свою жиденькую бородёнку.

— Ежели с собаками, тогда, видать, бандюга настоящий, — заключил он.

— А ведь он у меня на мушке был, — досадовала Тоня. — Я сегодня вместо отца ночь дежурила. Дать бы сразу из двух стволов!..

— Как же без суда? — возразил старик. — А всё ж ты того, внучка, проворонила.

— А ещё комсомолка, — подтрунил возмущённый Сергунька. — Да если ты хочешь, настоящий комсомолец должен за версту врага учуять. Вот как!

— Что-то мне сразу в нём показалось, — будто оправдываясь, делилась своей бедой Тоня, — даже сама не знаю что... Я ведь документы у него потребовала.

А потом вроде всё рассеялось. Человек, как человек. Семён, так тот вообще ничего не подумал.

— И Семён там был? — удивился дед.

— Был.

— Ему совсем непростительно. Недавно из армии вернулся. Чему-то его учили там?

— Баклуши не бил, от командования две благодарности имеет, — заступилась за возлюбленного Тоня, но продолжала виновато: — А этот, я ж говорю, дедушка, человек, как все. Потом самой неловко было за то, что ружьё на него подняла. И одет он просто. В чёрной тужурке, чёрной фуражке, в сапогах...

— Чего? Чего? — забеспокоился, вдруг, старик и напряжённо спросил: — А глаза у него не чёрные?

— Чёрные.

— Нос... вроде с горбинкой.

— С горбинкой.

— Подбородок большой.

— Большой.

— Так я ж его здесь видел, — смущённо сообщил старик.

— Как здесь? — испуганно пробормотала Тоня. — Не может этого быть.

— Точно. Минут сорок назад, а то и час. Я ему дорогу объяснял.

— Что ж это будет? — встревожилась Тоня. — Его ведь ищут совсем в другой стороне, за Старыми Гарями.

— Как это?

— Мы с Семёном туда офицеров направили.

— Ой, как нехорошо получилось, — сокрушённо произнёс старик.

Девушка вдруг вскочила и бросилась через опушку в лес.

— Куда ты? — крикнул ей вдогонку пастух. — Он не туда пошёл. Он на Марьинское...

— Я на Степашевское шоссе, к Семёну! — донёсся из леса голос Тони и гулко повторился эхом.

В лесу, который девушка знала с детства, ей знаком был каждый пенёк. Она бежала напрямик, не придерживаясь тропинок. Одно желание, как можно скорее исправить невольно совершённую ошибку, подстёгивало, придавало силы.

«Только бы не пришлось долго ждать Семёна на шоссе, — тревожила мысль. — А на машине он мигом сгоняет в лес за Старые Гари...»

Девушка миновала березняк, проскочила узкую полосу осинника. За ним начиналась прогалина, правая часть которой подступала к самому лесу топкой низиной, поросшей в центре осокой. Чтобы обогнуть её, Тоня свернула с прямого пути, пробежала несколько десятков шагов и столкнулась с Райтом.

Быстро бегущую девушку он заметил едва та появилась из осинника. Встречаться Райт ни с кем не хотел, а потому сделал лучше, что можно было предпринять в таком случае, — притаился за толстым стволом сосны. Он мог твёрдо надеяться, что девушка пробежит мимо, не заметив его.

И вдруг она резко повернула в ту сторону, где он хоронился.

Вначале Райт подумал, что она обнаружила его. Но тут же отверг эту мысль, как совершенно нелепую. Зачем ей нужно было при этом бежать к нему, а не от него? Затем он понял, что она его не видела, а свернула, чтобы обежать топь. Конечно, хорошо было бы уйти от её пути подальше, но сделать это незаметно Райт не мог. Он плотнее прижался плечом к стволу, всё ещё надеясь остаться незамеченным.

К этому времени девушка приблизилась настолько, что Райт, к своему изумлению, без труда узнал в ней ночного сторожа.

Эта неожиданность серьёзно озадачила бандита.

«Что это значит? Куда она бежит? Зачем?» — беспокойно закопошились мысли.

Не попасться ей на глаза — становилось особенно важным для Райта. Немногим раньше он, возможно с некоторым риском, нашёл бы выход из этого затруднительного положения, но теперь деваться было некуда. Оставалось одно — положиться на счастливый случай.

Чтобы толстый ствол всё время скрывал его, Райт, не отрывая плеча от дерева, начал медленно передвигаться. По его расчётам девушка должна была пробежать мимо дерева справа, а она направилась — влево.

Джек Райт оглянулся и увидел перед собой Тоню.

Оторопев от неожиданности, она испуганно вскрикнула и, подняв, словно для защиты, руки к лицу, отступила назад.

Райт приветливо улыбнулся.

Однако девушка не спускала с него расширенных страхом глаз. Её трясло, точно в лихорадке. И это выдало Тоню.

Джек Райт понял — ей что-то стало о нём известно. Но что и от кого?

Судьбу девушки Райт сразу предрешил — лишних свидетелей он не любил. Но, прежде чем убить, девушку следовало расспросить.

И опытный диверсант продолжил игру.

— Что ж это вы, ночью — в карауле, днём — по лесу, — засмеялся он. — А спите когда?

— Тогда, когда и вы, — немного приходя в себя, ответила она.

— У меня такая работа.

— И у меня такая же.

— Интересно, что за обязанности вы выполняете?

— Я про ваши ведь не спрашиваю.

Чувствуя, что окончательно преодолеть страх не удастся, Тоня рванулась с места.

— Мне некогда...

Но бандит был начеку и успел схватить её за руку.

— Минутку. У меня к вам один вопрос, — он посмотрел по сторонам и с подчёркнутой таинственностью спросил: — В лесу вы никого подозрительного не встречали?

— Нет, — стараясь говорить спокойно, ответила Тоня.

— Где же он, гад, прячется? — озабоченно поморщился Райт и наклонился к девушке. — Я, надеюсь, могу быть с вами откровенным. Кой-кому колхоз охрану не доверит... Где-то здесь прячется от нас один... — Джек поглядел по сторонам, точно для того, чтобы лишний раз убедиться, что они одни в лесу и никто их не подслушивает, и только потом негромко произнёс: — один важный государственный преступник. Иностранный шпион!.. Ну, кто я и где работаю, вы, наверное, сами догадались. Думаю, представляться лишнее, — улыбнулся он и спросил вдруг: — Кроме меня, вы не видели ещё наших в лесу?

— Нет, не видела, — поспешно ответила девушка.

Но Райт безошибочно понял, что она сказала неправду. Торопясь прикрыться полным неведением, она даже не задала самим собой напрашивающийся вопрос: «А кто такие «наши»?

— Ну, значит, они лучше прячутся, чем я, — добродушно засмеялся Джек. — Особенно хорошо это умеет делать... капитан. Опытный разведчик!

— Капитан?

Тоня в воинских званиях разбиралась плохо, но вспомнила, что одного офицера товарищи называли именно так, а другого, вероятно старшего, майором.

— Да, — подтвердил Райт, — капитан мой непосредственный начальник. Он такой... крепкий, стройный? Не знаете его?

— Нет. Пустите руку.

— И вы побежите?

— Я сказала, мне некогда.

— Не сердитесь, но одну я вас не отпущу. Неровен час нарвётесь на этого типа, а ему ничего не стоит пырнуть любого ножом, и поминай как звали. Кстати, как ваше имя?

— Тоня.

— Антонина, значит. А по отчеству?

— Можно без отчества.

— Ну что ж, спорить я с вами не буду, надеюсь, как и вы со мной. Я, Тонечка, провожу вас лесом, так надёжнее будет.

— Но я иду на шоссе к каменщикам. Их там человек двадцать, если не больше.

Это был смелый, но не слишком обдуманный вызов. И Райт не колеблясь принял его.

— Надо полагать, они не съедят меня, увидев с вами, — без тени тревоги улыбнулся он. — Зато, когда сдам вас в их руки, я буду знать, что вам не угрожает опасность.

Ответ смутил Тоню.

«Враг, если он спасался бегством, должен был испугаться возможности встретиться с большим количеством советских людей», — подумала она.

А Джек Райт продолжал:

— Странно только, что вы не видели наших. Они должны были прибыть ночью на машинах, и капитан с ними... Откровенно говоря, я ведь и подошёл к вам, потому что показалось — знакомая машина.

Девушка заколебалась. Однако решила проверить Райта.

— А какой этот, которого вы ищете?

— Вы хотите знать его приметы? Пожалуйста, это не секрет. Он высокого роста, чернобровый, черноглазый, одет в чёрный пиджак, обут в сапоги...

Тоня слушала и удивлялась. Он говорил точно то же, что ночью ей и Семёну сообщил майор. Но перечисляемые приметы совпадали с внешним видом и одеждой её спутника. И девушка, будто шутя, сказала ему об этом.

Райт не рассердился. Наоборот, он захохотал и очень весело.

— Чего доброго, вы меня арестуете, — сказал он и взмолился: — Но прошу вас, не делайте этого, потому что в вашем колхозе, очевидно, найдётся немало чернобровых парней в сапогах и чёрных пиджаках, которых придётся только по этой причине брать под стражу.

Тоня попалась в собственные сети.

— Верно, такие парни у нас есть, — прошептала она и спросила: — А почему вы одеты не по форме?

— Конспирация. Вы знаете, что означает это слово?

— Знаю, — совсем растерявшись, кивнула головой Тоня.

Райт будто и не заметил этого. Он шёл рядом с девушкой и, помахивая гибким берёзовым прутиком, спокойно рассуждал:

— Это в книжках пишут, что шпиона или диверсанта трудно распознать. На самом деле, каждого из них сразу видно, что за гадина и откуда приползла.

— Что ж у них, рога на лбу? — попыталась возразить Тоня.

— Рогов, конечно, нет, но профессия всегда накладывает свой отпечаток на человека. Ведь не можете вы, скажем, балерину представить себе рыхлой и неповоротливой женщиной...

Райт продолжал говорить, а Тоня слушала его и терзалась сомнениями:

«Почему, собственно, я решила, что этот человек тот самый враг, которого ищут? Разве только потому, что испугалась его ночью? Ведь не майор мне на него указал, а я сама так предположила. А у него и паспорт, и держит себя он свободно. Правда, документа его я не читала, но какая разница? Что изменилось бы от того, если бы я узнала его фамилию? Иванов, Петров, Сидоров... Да и насчёт черноглазых тоже верно, таких в колхозе полсотни наберёшь. И потом, шпион не такой дурак, чтобы из-за одной папиросы себя напоказ выставлять. Глупо всё это, ох, как глупо!.. Если бы этот человек чего-то боялся, от кого-то скрывался, разве он шёл бы вот так просто по лесу?»

— Нам нужно левее взять, мы скорее на шоссе выйдем, — неожиданно предложил Джек Райт.

И это было верно, дорога сокращалась вдвое.

«Ну разве так поступил бы враг?..»

Тоня остановилась и, краснея, чистосердечно призналась во всём.

— Так, значит, вы бежали, чтобы организовать на меня облаву? —засмеялся Райт.

— Угу, — кивком головы подтвердила девушка и пояснила: — Вы понимаете, так совпало... Вы ушли, а минут через сорок майор приехал. Ну, мне и показалось...

— Ничего, — успокоил её Райт, — бывает. Майор, конечно, не поверил, хотя и не показал этого, чтобы не обидеть вас. Он у нас чудесный человек. Я не сомневаюсь, ваш поступок порадовал его.

— Правда? — зарделась Тоня.

— Как же иначе! Ваши действия красноречивее любых документов свидетельствуют о том, что наши люди постоянно проявляют должную бдительность. А то, что вы ошиблись, так это пустое. На ошибках мы учимся. Завтра встретите врага — вы уже не ошибётесь. Жалко, вы сразу не сказали, что виделись с моим начальником, но и это дело поправимое...

Девушка больше не нужна была Райту. Всё, что хотел, он узнал. Теперь следовало поскорее от неё избавиться. И без того слишком много драгоценного времени он затратил. Правда, то, что она сообщила, представляло для него несомненный интерес... Оставалось выбрать подходящее местечко, чтобы решить всё одним ударом и потом не возиться с трупом.

Тоню поразила резкая перемена в её спутнике. Он вдруг стал молчаливым. Лицо посуровело. Холодный, жестковатый взгляд его блуждал вокруг, словно отыскивая что-то. Тревожно забилось сердце девушки. А когда она украдкой подсмотрела, как немного отставший спутник вынул из левого борта тужурки пистолет и переложил его в правый карман, не выдержала и побежала.

— Куда вы? — крикнул Райт.

— Догоняйте! — нашла ещё в себе мужества засмеяться Тоня.

— А чёрт! — выругался Райт, выхватывая пистолет из кармана.

Однако стрелять было нельзя. Хотя, по словам девушки, чекисты находились в другой стороне, выстрел мог привлечь их внимание. Это не входило в расчёты Райта, и он бросился за Тоней.

Она бежала очень быстро, но Райт быстрее. Расстояние между ними заметно сокращалось.

Впереди показалось что-то вроде просеки.

Бандит прибавил ходу. Девушку надо было догнать раньше, нежели она выбежит на открытое место, где её могут увидеть и помочь.

Но и девушка понимала, как важно для неё выбраться из леса.

Оба мчались изо всех сил. И всё же девушка первой добежала до крутого обрыва, соскочила вниз и устремилась по берегу, заросшему осокой, к деревянному мосту, перекинутому через довольно широкую реку.

— Ну что ж, — Райт окинул быстрым взглядом пустынный берег, — место подходящее. Удар, и она с разбитой головой очутится в воде.

Он пробежал обрывом и прыгнул вниз, оказавшись сразу в нескольких шагах от Тони.

Девушка немногим раньше его взбежала на узкий мост, у которого перила сохранились только с одной стороны.

Райт, наконец, настиг девушку.

Можно бить!..

Но, как всегда в подобных случаях, мозг убийцы работал хладнокровно и расчётливо:

«Пусть добежит до середины моста, там быстрина подхватит труп и отнесёт подальше...».

Но вот и середина.

«Теперь пора!..»

Он размахнулся пистолетом, зажатым в кулаке, но, прежде чем успел ударить, Тоня с разбегу прыгнула в воду.

Ничего подобного бандит не ожидал. По инерции он проскочил немного дальше, затем вернулся и глянул вниз.

В бурой от растворившегося торфа воде, ничего не было видно. Только большие круги разбегались по поверхности реки.

Райт опустился на колени, заглянул под мост. Но и там девушки не оказалось.

Ошеломлённый диверсант вскочил на ноги.

По его понятию, произошло невероятнейшее событие. От того, кто неизменно выходил победителем из единоборства с лучшими разведчиками мира, бежала обыкновенная, рядовая советская колхозница. Причём, сделала она это потрясающе просто: побежала и убежала!.. А он был так уверен, что она находится в его полной власти, что может покончить с нею в любой момент!..

Озираясь по сторонам, Райт подождал минутку, другую.

Девушка нигде не показалась.

Дольше оставаться на виду Райт считал опасным и опрометью помчался через мост.

До вершины пригорка оставалось три-четыре шага, когда с другого берега донеслось громкое и протяжное:

— Ау-у!.. Ау-у!..

Райт сразу узнал голос, это несомненно кричала удравшая от него девушка.

Он остановился, оглянулся, но беглянку не увидел и побежал ещё быстрее.

От моста тропинка круто сворачивала вправо и проходила дальше невысоким, открытым берегом. Это не устраивало Райта, и потому он направился прямо. Там сосны росли хотя и не очень густо, но между ними можно было скорее скрыться.

А с того берега продолжало нестись:

— Ау-у!.. Ау-у!.. Ау-у!..

Этот настойчивый призывный крик словно хлестал Райта, гнал, торопил его. Задыхаясь, он бежал всё быстрее и быстрее.

Полоса сосен быстро кончилась.

Перед Райтом раскинулся ярко-зелёный, ровный луг, за которым, синея, стоял густой лес. Нужно было во что бы то ни стало добраться до него и там надёжно запутать свои следы.

Выскочив на луг, Райт сразу понял, что допустил грубейшую ошибку, но остановиться не смог. Пробежав шагов пять, он провалился чуть ли не по пояс в вязкую, илистую массу.

«Трясина... конец!» — мелькнула леденящая сознание мысль.

Цепляясь пальцами за кочки, он всё же кое-как выкарабкался из болота и, точно затравленный зверь, заметался по его краю.

Предательский зелёный луг выгнулся широкой дугой. Райт сообразил, что находится на узком мысу, окружённом болотом.

— Нет, я ещё не пойман, — подбадривал он себя. — Доберусь до леса, а там уйду. Фортуна не подведёт!..

Выход был только один — вернуться к мосту и дальше следовать открытым берегом.

Но этот участок нужно было проскочить как можно скорее, а, наполненные до отказа болотной жижей сапоги сковывали движения.

Выбившемуся из сил Райту каждый шаг доставался с большим трудом.

Не раздумывая долго, он опустился на землю около старой, покосившейся набок берёзы, положил рядом пистолет и поспешно стащил сапоги. Выплеснув из них воду, он быстро обулся, затем, осмотревшись, ножом и руками принялся копать ямку.

Сделав небольшое углубление, он сунул туда авторучку и паспорт Павлюка, предварительно сорвав с него свою фотокарточку и завернув его в носовой платой, и стал тщательно маскировать место.

«Скорее, скорее», — торопил он сам себя и вдруг услышал:

— Встать!

Схватив оружие, Райт вскочил.

В десяти шагах от него, возле сосны, стоял майор с пистолетом в руке. Из-за его спины осторожно выглядывала девушка. Немного поодаль от них и по сторонам стояли вооружённые офицеры и лица в гражданской одежде.

— Бросить оружие! — приказал майор.

Джек Райт вскинул свой пистолет.

Но в тот же миг из-за куста с визгом рванулись вперёд две огромные собаки.

(пропуск страниц 146 – 159)

энергично начнут действовать, что нам придётся всерьёз вас оборонять, чтобы избавить от увечий.

— Купер дурак, — огрызнулся Джек. — Он ещё поплатится за это.

— Не думаю, — возразил полковник. — Мы не одобряем его... неожиданных действий, но и не собираемся предавать их огласке. Однако вернёмся к делу. Как же нам быть с установлением вашей личности? Может быть, воспользуемся имеющимися в нашем распоряжении документами? — Чумак открыл папку. — Вот здесь ваша фотография, описание примет, отпечатки пальцев и даже полная биография. Не угодно ли убедиться?

— Охотно, — Райт посмотрел на документы и усмехнулся. — Фотография имеет большое сходство со мной, возможно и отпечатки пальцев окажутся теми, что надо, и приметы. Но почему тот, кто написал здесь «Джек Райт», не выбрал имя позвучнее, скажем, Мигель Сервантес де Сааведра или Рембрандт Харменс ван Рейн? Ведь помешать этому никто не мог. Он писал, что хотел.

Хотя Райту удалось внешне сохранить спокойствие, в душе с каждой минутой нарастала тревога. Она мешала сосредоточиться, и это злило.

«Я опознан, — скребла сознание мысль. — Значит просто выкрутиться не удастся. Нужно готовиться к упорной обороне...»

— Тогда, быть может, это подойдёт? — заговорил молчавший до сих пор Круглов и положил перед Райтом папку с крупной и чёткой надписью:

«Дмитрий Ксенофонтович Радецкий».

Райту потребовалось огромное усилие, чтобы не выдать себя.

— Кто этот господин? — холодно спросил он.

— Человек, называвший себя в детстве русским.

— Что же дальше?

— Вам не нравится имя?

— Н-нет, — едва замявшись, ответил Райт.

— Кличка лучше? Пусть будет по-вашему. Но, исходя из этого, — палец Круглова как бы подчеркнул крупно написанную фамилию на папке, — вам следует трезво оценить обстановку и сделать необходимые выводы. Запираясь, вы можете непоправимо навредить себе. А ведь сознаваться всё равно придётся. Но не было бы поздно.

Михаил Тимофеевич взял папку и вернулся на своё место.

Райт почувствовал себя вышибленным из привычной колеи. Нервы сдавали, в душу прокрадывался страх, но диверсант ещё пытался крепиться:

«Только бы не сорваться, не наделать глупостей», — твердил он себе и, не желая того, выкрикнул:

— Я не понимаю, чего от меня хотят, каких ждут признаний. Да, я собирался сделать небольшой бизнес. Я хотел заработать, но мне не повезло.

— Который раз вам не везёт на нашей земле, — будто вскользь заметил Чумак.

Райт уловил скрытый смысл фразы и, взяв себя в руки, сдержанно ответил:

— В Советском Союзе я впервые.

— А майор утверждает, что это у вас с ним вторая встреча.

Джек Райт покосился на Кочетова.

— Майор ошибается.

— В серьёзных делах такого недостатка за ним ещё никто не замечал, — лукаво прищурил глаза полковник. — Да и я готов подтвердить его слова. Помните, у высотки Крестовой...

Райт машинально схватился за левое ухо.

— Ну вот и вспомнили, — усмехнулся полковник.

Джек Райт медленно опустил руку и пристально посмотрел на майора Кочетова. Так вот тот человек, который своим выстрелом привил ему панический страх перед советской границей! Сколько из-за этого потеряно блестящих возможностей? И кто знает, может быть, теперь всё обстояло бы по-другому...

— Это рок, — прошептал он.

И вдруг ему захотелось восстать против зло подшутившей судьбы, отомстить майору, будто он один был причиной его неудачи.

«Смирись, — внутренне сдерживал он себя. — Не рискуй!.. — Но другой голос, затмевая разум, подзуживал: — О, Джек Райт ещё себя покажет. Его не зря прозвали «Медузой»!.. Жало ещё не потеряно. С трудом, но его удалось сохранить. Джек ведь не зря учился в специальной школе и после тренировался всю жизнь!.. А майор заслуживал того, чтобы им заняться. Ведь это он отнял пистолет. Следовательно, его показания смогут сыграть отрицательную роль, когда станут известными результаты баллистической экспертизы пули, извлечённой из тела лейтенанта. Ну что ж, небольшая хитрость — и через три минуты майор станет трупом. За вторую встречу — блестящий реванш!..»

По-бычьи опустив голову, Райт засмеялся.

— Майор ошибся. Я докажу. Пари. Полковник рассудит нас, — и он протянул Кочетову руку.

Райт опасался, что его беспрецедентное для арестованного поведение будет сочтено майором наглостью, он возмутится и откажется от спора.

Вначале оно так и было. Майор ничего не ответил, но глаза его вспыхнули гневом, лицо побледнело, пальцы сжались в кулаки. Однако потом во взгляде появилось что-то похожее на любопытство, смешанное с удивлением. Словно решая в уме трудную задачу, он прикусил губу и затем поднялся с кресла, в котором сидел.

Джек Райт торжествовал. Чёрные глаза его следили за каждым движением майора. Только бы не раздумал! Кочетов приближался медленно.

Убийце не терпелось.

«Такой момент нельзя упустить. Он не повторится!..» С протянутой рукой Райт шагнул вперёд, но в следующее мгновение лежал на диване лицом вниз. В правую руку будто впились раскалённые щипцы.

Превозмогая боль, он рванулся, однако поднялся только после того, как майор отпустил его.

— Я не мог поступить иначе, — с явной досадой сказал майор и положил на стол перед Чумаком кольцо, снятое с пальца Джека Райта. — Секрет «Медузы».

Полковники с любопытством разглядели золотой перстень, которому искусный ювелир придал форму спирально свившейся змеи с изящной бирюзовой головкой.

— Кольцо-шприц, — заключил Круглов. — Полое внутри, оно наполнено ядом и снабжено иглой, которая выдвигается при повороте змеиной головки.

— Да, — усмехнулся Чумак. — Хитро, хотя далеко не ново. Перстни с ядом были в моде ещё при дворах царей в средние века.

Райт был потрясён. Он много лет внушал себе, что только сам вершит свою судьбу. Это звучало гордо и льстило самолюбию. До тех пор, пока перстень находился на пальце, он считал себя хозяином положения при любых обстоятельствах.

Да, его можно было арестовать, на короткий срок заточить в тюрьму, но даже в таком крайнем случае он сохранял своё преимущество, продолжал оставаться независимым. Райту казалось, что в тот критический момент, когда, хладнокровно взвесив шансы, убедится, что наступать больше не может, а для отхода все пути отрезаны, он найдёт в себе достаточно воли решительно оборвать жизнь. Враги никогда не будут торжествовать над ним свою полную победу!

Правда, инструкция требовала — в случае провала прибегать к яду немедленно. Но Райт не хотел торопиться в таком серьёзном деле. Причём относил это не за счёт своей слабости, а объяснял тем, что никогда не терял надежды на счастливый исход самого рискованного предприятия.

И вдруг перстня не оказалось!

Райт не метался по камере. Забившись в дальний угол и уткнув лицо в ладони, он часами сидел почти не двигаясь и тихонько выл. Выл потому, что, прислушиваясь к собственному голосу, можно было отвлечься от мысли о неотвратимо надвигающейся развязке, и это приносило облегчение.

В глубине души Райт всегда сомневался — найдётся ли в нужный момент у него столько мужества, чтобы покончить с собой. Однако, лишившись кольца, он вначале почувствовал себя так, будто потерял надёжную опору. Но, разобравшись затем в хаосе нахлынувших чувств, понял, что всегда, всю жизнь был трусом. Перстень был для него тем фетишем, который помогал обмануть самого себя. И этого «чудодейственного» талисмана вдруг не стало! Джек растерялся. Как быть? Что делать? Запираться до конца? А если его уличат, докажут? Ведь он опознан. Да ещё как!.. Наверно, всю родословную откопали.

Страх возрос ещё больше, когда ему стало известно, что лейтенант Рудницкий не убит. Появился свидетель, лично видевший Райта в тамбуре вагона, где корчился в предсмертных судорогах Афанасий Павлюк.

Лейтенант Рудницкий! Вот почему лучший из чекистов утверждал...»

Чумак мысленно снял с полки книжку в красном сафьяновом переплёте, бережно отыскал в ней нужную страницу и, будто читая, прошептал глубоко запавшие в душу слова:

«Быть светлым лучом для других, самому излучать свет — вот высшее счастье для человека, какое он может достигнуть. Тогда человек не боится ни страданий, ни боли, ни горя, ни нужды. Тогда человек перестаёт бояться смерти, хотя только тогда он научится по-настоящему любить жизнь...»