Чем дальше отъезжали они от Петербурга, тем небо всё гуще набирало синеву, воздух теплел, а зелень лугов и рощ радовала сочной несеверной яркостью.

Через Псковскую губернию местами тащились медленно — донимали пески. Через Витебскую — по твёрдому, сухому, ещё не испорченному дождями грунту — покатили куда быстрее. В это время года Белорусский тракт был уныл и пустынен, ежели не считать редких проезжающих и нищих — оборванных, полунагих, с измождёнными лицами, бредущих толпами и в одиночку.

Осталась позади Могилевская губерния, началась Черниговская.

В первые дорожные дни Пушкиным всецело владели недавние происшествия петербургской его жизни, из которой его вырвали бесцеремонно и скоропалительно. Он думал о Петербурге, и только о нём. Горечь и досада переполняли душу. Прав был друг Кюхля, когда писал в своих «Поэтах»:

О Дельвиг, Дельвиг! что награда

И дел высоких, и стихов?

Таланту что и где отрада

Среди злодеев и глупцов?

Смешно… Мальчишкой в Лицее он в бойком стихотворном послании сам уговаривал Кюхельбекера не увлекаться писанием стихов и не стремиться в поэты. Рисовал всевозможные бедствия, подстерегающие на сём тернистом пути. Посланием был доволен и в мыслях не держал, что полудетское сочинение вдруг обернётся зловещим пророчеством, наполнится для него самого реальным нешуточным смыслом.

В последний год ему не однажды хотелось покинуть Петербург. Незадолго до высылки он писал Вяземскому: «Петербург душен для поэта. Я жажду краёв чужих; авось полуденный воздух оживит мою душу».

Уехать самому, а не по воле начальства. Уехать путешествовать, а не туда, куда велят. И без унизительного чувства, что его — поэта Александра Пушкина — зажали как пешку в начальственной ладони и передвинули туда, куда угодно властям…

Минула неделя пути, и пёстрая дорожная жизнь, быстрая смена впечатлений мало-помалу захватили Пушкина, помогая рассеяться и на время отвлечься от мрачных мыслей. Ему нравилось воображать себя просто путешественником, выехавшим налегке.

Чемодан и вправду был очень лёгок: портрет Жуковского с собственноручной его надписью, новая фрачная пара, кое-что из одежды, немного белья, заштопанного заботливыми руками няни Арины Родионовны, кое-какая мелочь и несколько книг.

Его отправили насильственно, но могло быть и хуже. Сложись всё иначе, и тряслись бы они с Никитой по мшистым кочкам Архангельской губернии, направляясь в достопамятный Соловецкий монастырь, куда с великим удовольствием упёк бы его царь. Спасибо друзьям — выручили. Теперь он поспешает на юг, в Екатеринослав, курьером к Главному попечителю о колонистах Новороссийского края генералу Инзову, при котором и должен служить.

Дорога завораживала. Дневные часы летели незаметно. Смена лошадей на почтовых станциях (экипаж был свой, родительский, а лошади почтовые), нехитрые завтраки и ужины, собранные Никитой, препирательства проезжающих со станционными смотрителями, перебранка ямщиков, новые картины, новые лица, певучий, приятный для уха украинский говор…

Ночевали и обедали на почтовых станциях. Но в душных станционных каморках немилосердно донимали клопы и блохи. И случалось, что, проворочавшись час-другой, Пушкин выскакивал на двор, забирался в свою коляску и, примостившись на сиденье, досыпал там до утра. А утром снова в путь…

Днём уже сильно припекало, и Пушкин сменил городское своё платье на красную русскую рубашку с подпояской и широкополую поярковую шляпу.

Ехали быстро. Станционные смотрители препятствий не чинили. А ежели который-нибудь пытался чинить, озадаченный необычайным нарядом и крайней молодостью курьера, в ход шёл «пашпорт», в коем значилось:

«По указу его величества государя императора Александра Павловича, самодержца Всероссийского.

И прочая, и прочая, и прочая…

Показатель сего, Ведомства Государственной коллегии иностранных дел коллежский секретарь Александр Пушкин отправлен по надобностям службы к Главному попечителю колонистов Южного края России, г. генерал-лейтенанту Инзову; почему для свободного проезда сей пашпорт из оной Коллегии дан ему. В Санктпетербурге майя 5-го дня 1820-го года.

Граф Нессельроде».

13 мая Пушкин проехал Чернигов и свернул к Киеву.

Самый короткий путь из Петербурга на Екатеринослав лежал через Лугу, Порхов, Великие Луки, Витебск, Оршу, Могилёв, Чернигов, Нежин, Кременчуг. Всего тысяча пятьсот семьдесят семь вёрст.

Езда на перекладных на большие расстояния по разбитым, ухабистым российским дорогам, особенно для человека непривычного, была делом тяжёлым, порой нестерпимым.

Обычно путешественники избирали кратчайший путь, щадя свои бока и экономя прогоны.

Киев лежал в стороне от пути на Екатеринослав — сто пятьдесят вёрст крюку. Но Пушкин свернул туда.

Поехал не по казённой надобности, а вопреки ей, своевольно, по велению сердца. Захотел повидать друга, Николая Раевского, с которым не так давно расстался в Петербурге.

Погостив два дня в Киеве, уже без всяких проволочек Пушкин двинулся к месту назначения, в Екатеринослав, куда и прибыл благополучно 18 мая.

Пушкину подумалось, что надо было обладать недюжинной фантазией, чтобы назвать этот более чем скромный городок столь пышно и многозначительно — Екатеринославом.

Это несоответствие имело свои причины.

В конце XVIII века, после присоединения Крыма к России, Екатерина II решила посетить эти земли, и генерал-губернатор Южного края князь Потёмкин приказал на всём пути её следования в Крыму поставить декорации с перспективой, изображающие чистенькие, уютные селения.

Предполагалось, что, увидев их издалека и приняв за настоящие, императрица порадуется благоденствию края. Декорации эти назвали «потёмкинские деревни», что стало именем нарицательным. Екатеринослав, в известной степени, был «потёмкинским городом».

Всё в этом городе, названном Потёмкиным во славу Екатерины, должно было поражать грандиозностью и великолепием. Потёмкин сообщал императрице, что в Екатеринославе будет построен небывалой величины собор, здание суда «наподобие древних базилик», «лавки полукружием наподобие пропилей или преддверий афинских, с биржею и театром посередине», каменные дома в римском и греческом вкусе, университет с музыкальной академией или консерваторией и так далее и тому подобное. В несуществующую консерваторию был назначен директор — знаменитый музыкант Сарти, а в несуществующий университет — профессора. Всем им уже платили жалованье.

Грандиозные проекты после смерти Потёмкина остались на бумаге.

В 20-х годах XIX века губернский город Екатеринослав, насчитывающий тридцать с небольшим лет своего существования и всего восемь тысяч жителей, был зелёный, состоящий почти сплошь из мазанок. Каменных домов в нём насчитывались единицы. Даже каменной церкви и той не было.

Но как в каждом губернском городе, имелись в Екатеринославе присутственные места, полиция, дума, магистрат, тюрьма, лазарет, гимназия, а также духовная семинария и даже выстроенное дворянством здание театра, в котором время от времени давали представления заезжие актёры.

Канцелярия Главного попечителя об иностранных колонистах Новороссийского края помещалась на Большой улице, в одноэтажном каменном доме.

Новороссийским краем или Новороссией называли тогда южную часть Европейской России, прилегающую к Чёрному и Азовскому морям.

До начала XIX века эти обширные степные земли были мало заселены. В последней четверти XVIII века, желая оживить их, основали здесь несколько городов, в том числе и Екатеринослав. Но жили в них лишь солдаты, чиновники и другие казённые лица.

Чтобы привлечь сюда народ, пришлось правительству на некоторое время секретно предписать местным властям не выдавать помещикам крестьян, бежавших в Новороссию.

А бежали сюда многие: крепостные крестьяне, солдаты-дезертиры, провинившиеся матросы, раскольники и другой обездоленный люд.

Здесь же искали вторую родину притесняемые турками греки, болгары, сербы. Объявились и другие иностранцы. В надежде разбогатеть устремились сюда разорившиеся дворяне, отставные чиновники и военные. Чтобы укрепить здесь свои позиции, правительство их поощряло.

Каждый новоиспечённый переселенец «из благородных» получал в среднем по четыре тысячи десятин земли.

Новороссийскими землями щедро наделяли вельмож и помещиков. И те нередко целыми деревнями переселяли сюда своих крестьян из других губерний.

Иностранные поселенцы заводили здесь колонии.

В 1818 году учреждено было Главное управление колонистами Южного края.

Его начальником поставили генерала Инзова. Он ведал делами колонистов трёх новороссийских губерний: Екатеринославской, Херсонской и Таврической, то есть Крымской.

Скромная обстановка канцелярии Инзова, куда явился Пушкин, свидетельствовала о спартанских вкусах её начальника.

Да и сам Иван Никитич Инзов — пожилой пехотный генерал в потёртом мундире — ничем не напоминал важного начальника.

На добром, умном лице его не было и тени надменности, спеси. Держался он очень просто, говорил приветливо.

Свидание вышло кратким.

Приняв присланный из Петербурга пакет, справившись о дороге и здоровье, Инзов отпустил Пушкина и велел отдыхать.

Оставшись один, генерал вскрыл пакет и среди прочих бумаг обнаружил письмо, касающееся Пушкина.

Письмо было длинным, на французском языке. «Исполненный горестей в продолжении всего своего детства, молодой Пушкин оставил родительский дом, не испытывая сожаления. Лишённый сыновней привязанности, он мог иметь лишь одно чувство — страстное желание независимости. Этот ученик уже рано проявил гениальность необыкновенную… Его ум вызывал удивление, но характер его, кажется, ускользнул от взора наставников. Он вступил в свет сильный пламенным воображением, но слабый полным отсутствием тех внутренних чувств, которые служат заменою принципов, пока опыт не успеет дать нам истинного воспитания. Нет той крайности, в которую бы не впадал этот несчастный молодой человек, как нет и того совершенства, которого не мог бы он достигнуть высоким превосходством своих дарований… Несколько поэтических пиес, в особенности же ода на вольность, обратили на Пушкина внимание правительства. При величайших красотах замысла и стиля его стихотворение свидетельствует об опасных принципах… Удалив Пушкина на некоторое время из Петербурга, доставив ему занятия и окружив его добрыми примерами, можно сделать из него прекрасного слугу государства или, по крайней мере, первоклассного писателя…

Судьба его будет зависеть от ваших добрых советов».

Письмо ничем не напоминало те официальные бумаги, которые Инзов привык получать от своего начальства.

Под письмом стояла подпись статс-секретаря Коллегии иностранных дел графа Нессельроде.

Но, как сразу понял Инзов, исходило оно от другого статс-секретаря — проницательного, умного графа Каподистрии, приятеля Карамзина, хорошо знавшего и стихи и обстоятельства жизни Пушкина.

Нессельроде же плохо знал русский язык. Русских стихов он не знал вовсе и не мог бы так тонко и сочувственно судить о Пушкине.

Письмо Каподистрии Инзов перечитал дважды. Оно наводило на размышления.

«Исполненный горестей в продолжении всего своего детства…» У Инзова тоже было невесёлое детство. Он воспитывался в чужом доме и никогда не видел родительской ласки.

Через несколько дней генерал сообщил в Петербург Каподистрии: «С Пушкиным я не успел ещё хорошо познакомиться, но замечаю однакож, что не испорченность сердца, но по молодости необузданная нравственностию пылкость ума причиною его погрешностей; я постараюсь, чтобы советы мои не были бесплодны, буду держать его более на глазах».

А пока что Инзов предоставил Пушкину полную свободу, чтобы тот огляделся, успокоился, пришёл в себя.

Лучшим в городе считался дом купца Кожевникова. В нём обычно помещали чиновных особ, проезжающих через Екатеринослав или являвшихся сюда по казённой надобности.

Пушкин не был чиновной особой, а потому остановился в заезжем дворе купца Тимофея Тихова, а оттуда переселился в один из тех бедных домиков, которые служили жилищем большинству екатеринославских обывателей.

Оставаться наедине со своими мыслями в полутёмной хатёнке было невыносимо.

Чтобы скоротать время, Пушкин бродил по городу.

Здешними достопримечательностями считались городской сад для гулянья, казённая суконная фабрика, остатки дворца Потёмкина и фундамент собора.

Дворец Потёмкина стоял высоко над Днепром. Прежние чертоги превратились в развалины и выглядели печально. Их охранял солдат-инвалид. В просторных комнатах сквозь обвалившуюся кровлю виднелось небо. Когда-то пышный сад, спускавшийся к Днепру, порос бурьяном и крапивой. Но вид, открывавшийся с высокого обрыва, приковывал взгляд. Бурливый и узкий рукав Днепра, отделяясь от главного течения, омывал против сада песчаный островок с рощею. Гранитные утёсы, наклонившиеся к воде, как бы составляли ограду владений Потёмкина. Невдалеке через реку был переброшен длинный наплавной мост и, вырываясь из-под него, стремительно катил свои воды по каменистому руслу быстрый, широкий, сверкающий Днепр.

За Днепром простиралась степь, не имеющая, казалось, ни конца ни края и исчезающая на горизонте в туманном мареве.

Полузанесённый фундамент так и не построенной соборной церкви, стоивший казне 70 тысяч рублей, был выше на горе. Вокруг в беспорядке лежали огромные глыбы отёсанного гранита, также предназначавшегося для постройки собора.

Рассказывали, что когда архитектор Леруа осведомился у Потёмкина о величине будущего здания, тот сказал:

— Я хочу прежде всего знать величину самого большого храма в мире.

— Самым обширным, — ответил Леруа, — считается храм святого Петра в Риме. Он имеет около шестидесяти сажен в длину.

— Тогда наш храм будет иметь шестьдесят пять сажен, — решил Потёмкин.

На осмотр екатеринославских достопримечательностей хватило дня.

Перенесённый из шумного оживлённого Петербурга в захолустный Екатеринослав с его тихими безлюдными улицами, Пушкин скучал. Чтобы рассеяться, он катался на лодке по Днепру и однажды искупался. «Приехав в Екатеринославль, я соскучился, поехал кататься по Днепру, выкупался и схватил горячку, по моему обыкновению».

Год назад в Петербурге он болел горячкой. Но тогда он был дома, в квартире родителей, его пользовал известный врач Лейтон. А теперь он метался в жару в полутёмной хатёнке, без врача, без родных, бредил и, приходя в себя, видел растерянное лицо Никиты, который поил его ледяным лимонадом.

В бреду мерещилось всякое: бесконечная унылая дорога, полосатые — чёрные с белым — верстовые столбы. А на столбах — вороны. Неподвижные. Серые. Двуглавые. С зияющими дырами вместо глаз. И ещё другой: коляска опрокинулась, он лежит на земле, а над ним нагнулся лицейский дядька Сазонов, тот, который, как выяснилось, зарезал несколько человек…

Один раз привиделось: свеча горит на столе, в углах густая тьма, мечутся по стенам чьи-то тени. И шаги. И голоса. Вдруг — лицо. Румяное, круглое лицо Николая Раевского. Его большие руки. И голос генерала Раевского:

— Поспешай, друг мой, поспешай!

Это был не бред. Проезжая через Екатеринослав на Кавказские минеральные воды, отец и сын Раевские, несмотря на поздний час и дорожную усталость, разыскали Пушкина. Увидев его в жару, в лихорадке, без помощи, младший Раевский побежал за лекарем.

«Едва я, по приезде в Екатеринослав, расположился после дурной дороги на отдых, ко мне запыхавшись вбегает младший сын генерала, — рассказывал сопровождавший Раевских доктор Рудыковский. — Доктор! Я нашёл здесь моего друга; он болен, ему нужна скорая помощь; поспешите со мною! Нечего делать — пошли. Приходим в гадкую избёнку, а там на дощатом диване сидит молодой человек — небритый, бледный и худой.

— Вы нездоровы? — спросил я незнакомца.

— Да, доктор, немножко пошалил, купался: кажется, простудился.

Осмотревши тщательно больного, я нашёл, что у него была лихорадка.

На столе перед ним лежала бумага.

— Чем вы тут занимаетесь?

— Пишу стихи.

„Нашёл, — думал я, — и время и место“. Посоветовавши ему на ночь напиться чего-нибудь тёплого, я оставил его до другого дня.

Мы остановились в доме бывшего губернатора Карагеорги. Поутру гляжу — больной уже у нас; говорит, что он едет на Кавказ вместе с нами. За обедом наш гость весел и без умолку говорит с младшим Раевским по-французски. После обеда у него озноб, жар и все признаки пароксизма. Пишу рецепт.

— Доктор, дайте чего-нибудь получше; дряни в рот не возьму.

Что будешь делать, прописал слабую микстуру. На рецепте надо написать кому. Спрашиваю. „Пушкин“: фамилия незнакомая, по крайней мере мне. Лечу, как самого простого смертного, и на другой день закатил ему хины».

На другой день Раевские уезжали. Ещё в Петербурге было договорено, что, отправляясь на Кавказ и в Крым, они захватят с собой Пушкина.

Генерал Раевский просил Инзова за Пушкина. Инзов не отказал. Болезненный вид его подопечного как нельзя лучше свидетельствовал о необходимости лечиться минеральными водами.

Утром 28 мая Раевские покидали Екатеринослав, увозя с собой Пушкина — весёлого и счастливого, несмотря на мучившую его лихорадку.

Инзов сразу написал петербургскому почтдиректору Булгакову: «Расстроенное здоровье г. Пушкина и столь молодые лета и неприятное положение, в коем он по молодости находится, требовали с одной стороны помочи, а с другой безвредной рассеянности, потому отпустил я его с генералом Раевским, который в проезд свой через Екатеринослав охотно взял его с собою. При оказии прошу сказать об этом графу И. А. Каподистрии. Я надеюсь, что за сие меня не побранит и не назовёт баловством».

Позднее Пушкин говорил: «С детских лет путешествия были моей любимой мечтою». Теперь мечта, как ни странно, осуществилась, и это было как нельзя более кстати.

Ехали целым караваном: коляска, две кареты; в обозе — сундуки, чемоданы, прислуга, повар с кухней и припасами. В обоз пристроили и экипаж Пушкина и его верного Никиту.

В коляску сели Раевский-младший и Пушкин. В одной из карет поместились Раевский-старший, доктор Рудыковский и домашний учитель француз Фурнье. Вторую карету — большую и удобную — занимали две младшие дочери генерала: пятнадцатилетняя Мария и четырнадцатилетняя Софья, их гувернантка англичанка Мятен, крестница генерала девушка-компаньонка из татар Анна Ивановна и русская няня.

С молодым гусарским офицером Николаем Николаевичем Раевским Пушкин познакомился в лицейские годы. Полк, где служил Николай, стоял в Царском Селе. У них оказалось много общего. Они подружились и полюбили друг друга. И теперь, вновь встретившись, наслаждались совместным путешествием.

Пушкину нравились и атлетическая фигура Раевского, и его открытый характер, здравый ум, образованность, меткость суждений. В этом юном богатыре с круглым детским лицом и едва пробивающимися усиками было что-то надёжное. Такой не предаст, не оставит в беде. Полулёжа в коляске, Пушкин слушал Николая и сам говорил, говорил… Он соскучился по друзьям, по их разговорам. В Екатеринославе, кроме Никиты, не имел собеседников.

Свежий ветер с Днепра, синее небо над головой, мерное покачивание рессорной коляски, уносящей всё дальше и дальше. Чего ещё желать? Всё было превосходно, кроме лихорадки. Лихорадка не отпускала. И пришлось Пушкину по настоянию генерала пересесть из открытой коляски в более покойную и удобную карету. Теперь его собеседником стал Раевский-старший.

Генерала Николая Николаевича Раевского Пушкин впервые увидел в Петербурге. Семья Раевского — его жена и четыре дочери — жила в Киеве, где служил генерал. В конце 1817 года они на некоторое время приехали в столицу, и тогда Николай им представил Пушкина.

Семья Раевских была примечательная. Генерал — герой 1812 года, один из самых прославленных военачальников русской армии — отличался незаурядным умом и редкой храбростью. Волевой, решительный, с благородными принципами, скромный и гордый, он заслуженно пользовался всеобщим уважением. Он отказался от графского титула, который предлагал ему царь, считая, что «Раевский» звучит и без титула. Наполеон говорил, что Раевский сделан из материала, из которого делаются маршалы. Но именно благодаря превосходным своим качествам прославленный генерал не сделал блестящей карьеры, не пошёл дальше командира 4-го корпуса Второй армии. Всесильный Аракчеев таких людей не жаловал.

Язвительный и насмешливый с ничтожествами и выскочками, Раевский ценил таланты. Во время заграничной кампании 1814 года он взял себе в адъютанты поэта Батюшкова. К Пушкину относился заботливо и сочувственно. Пушкин привязался к нему, восхищался им: «Я не видел в нём героя, славу русского войска, я в нём любил человека с ясным умом, с простой прекрасной душою; снисходительного попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина. Памятник 12 года, человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества».

Немало повидавший и переживший, Раевский оказался на редкость интересным собеседником. Он рассказывал о прошлом, о Потёмкине, при котором служил и которому доводился внучатым племянником.

Так, беседуя, ехали.

В двенадцати верстах от Екатеринослава, близ села Старые Кайдаки, где жили лоцманы, проводившие суда по Днепру, увидели знаменитые днепровские пороги.

Огромные камни, выступая из воды, преграждали реку. Самые большие пороги — целые скалы — назывались Ненасытицкими. Здесь масса воды с силой ударялась о камни и стремилась меж ними с шумом и пеною. Шум стоял такой, как на море в бурю.

За порогами на лесистых днепровских островах жили некогда запорожцы.

Здесь, на острове Хортица, была Запорожская Сечь.

Раевскому вспомнилось: «Однажды Потёмкин, недовольный запорожцами, сказал одному из них: „Знаете ли вы, хохлачи, что у меня в Николаеве строится такая колокольня, что как станут на ней звонить, так в Сече будет слышно?“ — „То не диво, — отвечал запорожец, — у нас в Запорозцине е такие кобзары, що як заграють, то аж у Петербурси затанцують“».

Пушкин записал этот исторический анекдот.

Возле немецкой колонии Нейенбург, в восьмидесяти двух верстах от Екатеринослава, всем караваном переправились через Днепр. За Днепром сколько хватало глаз видна была степь. Безводная, ровная, поросшая седым ковылём, при восходе и заходе солнца она казалась серебряной. Огромное пространство волнующегося серебра…

Утром 30 мая за несколько вёрст до Таганрога увидели Азовское море.

— Море! Море!

Караван остановился.

Девочки Раевские, их гувернантка, компаньонка и няня — все кинулись к воде. Мария Раевская затеяла игру: она гонялась за волнами и убегала от них.

Пушкин, никем не замеченный, стоял в стороне и любовался картиной: море, юная девушка, грациозная и быстрая, убегает от волн, настигающих её…

Вскоре добрались до Таганрога. Оживлённый город, где шла большая торговля скотом и хлебом, оказался бедно обстроенным. Крыши многих домов были крыты соломой.

Встретил путешественников сам градоначальник Папков и проводил в свой дом на Греческой улице.

Дом его, один из лучших каменных домов в городе, за два года до этого капитально отремонтировали, отделали внутри и покрасили снаружи — стены палевые, карнизы белые. Краска ещё не пожухла, и дом имел нарядный, свежий вид.

Гостей поместили в лучших комнатах на втором этаже.

У Папкова отобедали и переночевали. Утром двинулись дальше.

Проехали Ростов, который начинал только строиться, и Нахичивань — шумный торговый город, населённый армянами.

На ночлег остановились в станице Аксай, что раскинулась на крутом берегу при слиянии рек Аксая и Дона.

Место было торговое, жили здесь в достатке, о чём свидетельствовало немалое количество каменных домов и лавок.

Когда Пушкин ранним утром вышел на улицу, с реки тянуло свежестью, над камышовыми крышами вились сизые дымки. Пахло водой и рыбой. У каждого дома вдоль всего берега на шестах и на крышах вялилась рыба. Загорелые, крепкие казаки в разношёрстной одежде, в картузах и калмыцких шапках спешили к пристани.

Там кипела работа. С больших и малых судов сгружали живую рыбу, нагружали и увозили сухую и солёную. Усатые чумаки, покрикивая на медлительных волов, наполняли свои возы сухой таранью. Они везли и соль, которая ярко поблескивала сквозь дыры в рогоже.

Женщин было мало. А те, что проходили — рослые, статные, в коротких кафтанчиках и пёстрых вязаных колпаках, — смотрели, как и их мужья, независимо, смело. В них текла кровь тех бунтарей, что бежали сюда, в приазовские степи, низовья Дона, от царской неволи и барской кабалы.

Пушкину подумалось, что мирные бородачи, ловко орудующие на пристани, совсем недавно наводили ужас на вторгнувшиеся в Россию войска Наполеона, прошли всю Европу и купали коней в Сене.

Обедать путешественники поехали в Новочеркасск, за тридцать вёрст от Аксая, к старому боевому товарищу генерала Раевского — атаману Войска донского генерал-лейтенанту Денисову.

Город Новочеркасск — новую столицу донского казачества — основал в 1805 году знаменитый атаман Матвей Платов.

В годы войны с Наполеоном имя Платова гремело не только в России, но и во всей Европе. Лицеисты твердили наизусть стихи Жуковского «Певец во стане русских воинов», где было про Раевского, было и про Платова. О храбрости Платова ходили легенды. Когда донской атаман посетил Англию, его удостоили небывалых почестей. Лондон торжественно преподнёс ему драгоценную саблю, Оксфордский университет — почётный диплом доктора наук. Его именем назвали военный корабль, в его честь выбили памятные медали. Новорождённых младенцев нарекали Матвеями. Английские дамы выпрашивали у Платова прядки волос, чтобы носить их «на счастье» в своих медальонах.

Память Платова чтили в Новочеркасске.

К ночи на лодке вернулись в Аксай, а утром в день отъезда осматривали Старый Черкасск — город казачьей славы. Из казачьей столицы Старый Черкасск разжаловали потому, что каждую весну заливал его Дон. Но казаки усматривали и другую причину: Петербург хочет, чтобы они позабыли свою вольность, потому и лишили их старинной столицы. А казаки любили её, сожалели о ней. Это явствовало из их разговоров. «Сей разжалованный город в станицу, — рассказывал в письме дочери генерал Раевский, — ещё более обыкновенного залит водою. В нём осталось домов 700… другие перевезены в Черкасск. Но церквей не перевезли и их богатство. Не могли увезть памяти, что это первое было гнездо донских казаков. Словом Старый Черкасск останется вечно монументом как для русских, так и для иностранных путешественников».

Весною 1820 года Старый Черкасок был затоплен сильнее обычного. Под высокими мостками, повисшими над улицами, плескалось целое озеро. Многие дома стояли на сваях, на высоких срубах.

Осматривая город, заходили в старинные церкви. Зашли в девятиглавый войсковой собор. В ограде лежали военные трофеи: железные створки ворот турецкой крепости Азов, стволы вражеских пушек, городские весы Азова.

На галерее собора висели старинные кандалы. Провожатый объяснил, что это кандалы Степана Разина. Когда его изловили, то прежде чем везти в Москву, держали здесь, в Черкасске, в этих кандалах. А повесили их в соборе для устрашения бунтовщиков…

Не заезжая в Аксай, переправились через Дон, на левый его берег, где уже ждали кареты. Выехали на тракт Новочеркасск — Ставрополь. Позади остался Дон, городки и станицы, где жили предания о понизовой вольнице, о мятежных донских казаках — Степане Разине, Кондратии Булавине, Емельяне Пугачёве. «Когда-нибудь прочту тебе мои замечания на черноморских и донских казаков», — обещал вскоре Пушкин в письме к брату. Эти замечания он записывал в пути.

Дальнейший путь — две сотни вёрст — лежал по степи, землям Войска Донского. Эту степь называли здесь «зимним кочевьем калмыков». В летнюю пору калмыцкие кибитки на высоких колёсах попадались лишь изредка. Снятые с колёс, они стояли возле почтовых станций. У кибиток паслись маленькие лохматые калмыцкие кони. В закопчённых котлах варился чай с бараньим салом и солью. У калмыков можно было отведать кумыс и сушёную кобылятину.

Почтовые станции здесь встречались редко. Они одиноко маячили среди пустынной степи. Проезжающие — раненые офицеры, едущие лечиться на воды, целые семейства в дормезах, колясках, каретах, направляющиеся туда же, — дожидались лошадей.

Ямщицкую службу здесь правили казаки. По приказу смотрителя они скакали в степь, где паслись табуны, пригоняли табун и со свистом и гиканьем ловили лошадей для упряжки.

От Среднего Егорлыка — на границе Кавказской губернии — места пошли веселее, селения и станицы чаще. В селениях проживали российские мужики, переселённые из Курской, Орловской и Тульской губерний.

Незнакомая пышная растительность, неведомые на севере птицы, орлы, горделиво сидящие на кочках, предвещали близость Кавказа.

Кавказ! Романтический край, где, по преданиям древних греков, к одной из скал был прикован титан Прометей, похитивший огонь у богов и отдавший его людям, за что чёрный кавказский орёл терзал его печень. Направляясь в Колхиду за золотым руном, плыли к Кавказу отважные аргонавты…

Год назад Пушкин собирался идти в гусары и уехать на Кавказ воевать. Тогда отговорили. И вот он на Кавказе.

4 июня рано утром проехали Ставрополь — первый город Кавказской губернии. Город был красив. Он стоял на горе. На вершине виднелась крепость с каменными строениями. Ниже тянулись улицы. Белые дома утопали в зелени. У подножия горы протекала река со странным именем — Ташлы.

За небольшим городком Александровском начались «военные предосторожности», появились домики, где стояли казачьи пикеты. На Кавказе шла война с горцами. Ехать ночью запрещалось.

В реке бежит гремучий вал;

В горах безмолвие ночное;

Казак усталый задремал,

Склонясь на копие стальное.

Не спи, казак: во тьме ночной

Чеченец ходит за рекой.

Добраться до следующего города — Георгиевска — помешала гроза. От хлынувших с неба потоков воды укрылись в ближайшем селении. В Георгиевск отправились на другой день. Чем ближе подъезжали, тем явственней вырисовывались на ясном небе зубчатые вершины Кавказских гор. И среди них — Эльбрус.

Великолепные картины!

Престолы вечные снегов,

Очам казались их вершины

Недвижной цепью облаков,

И в их кругу колосс двуглавый,

В венце блистая ледяном,

Эльбрус огромный, величавый

Белел на небе голубом.

Губернский город Георгиевск был основан в конце XVIII века при слиянии двух рек — Кумы и Подкумка — как одна из крепостей укреплённой Кавказской линии. Знаменит он был тем, что здесь в 1783 году грузинский царь Ираклий II подписал договор — трактат, отдающий Грузию под покровительство России. Кроме крепости, где имелось несколько каменных строений — присутственные места, арсенал, гауптвахта, ряды лавок, — Георгиевск состоял из двух предместий и слободки. Он часто горел. Лет за десять до приезда сюда Раевских и Пушкина пожар уничтожил большую часть города, и теперь в нём насчитывалось всего три сотни домиков. Даже начальник губернии — грек Анастопуло, тоже погорелец, — жил с семейством в хатёнке. Город не восстанавливали, предполагая управление губернией перевести отсюда в Ставрополь. Но пока что Георгиевск был довольно оживлён, чему много способствовало большое число военных. По вечерам офицеры и местные чиновники с жёнами сходились в Благородном собрании.

В Георгиевске содержались аманаты — заложники, сыновья старшин непокорных горских племён. Худенькие, большеглазые, наголо обритые мальчики — от семи до пятнадцати лет — смотрели угрюмо и печально. Их пытались учить русской грамоте.

На улицах Георгиевска попадались горцы из ближайших аулов — в больших мохнатых шапках, с газырями на груди, кинжалом или саблей у пояса, в бурках, на резвых тонконогих конях.

Направляясь в Георгиевск, генерал Раевский послал вперёд кухню, и, приехав в дом начальника Кавказской укреплённой линии Сталя, нашли готовый обед. После обеда гуляли по городу.

Генерал Раевский вспомнил прошлое. Четверть века назад — тогда шла война с турками — он, молодой офицер, командовал Нижегородским драгунским полком, воевал здесь, на Кавказе. Стояли в Георгиевске. Здесь родился старший сын Александр. Хотелось отыскать дом, знакомые места. Но тщетно. Дом, видно, сгорел… «Ходил по городу, но не нашёл и следов моего жилища и места рождения брата твоего Александра», — с грустью писал генерал старшей дочери.

В Георгиевске переночевали. На десятый день после выезда из Екатеринослава достигли наконец Горячих вод.

Почти всю дорогу лихорадка не оставляла Пушкина. Приступы повторялись.

«На Дону мы обедали у атамана Денисова, — рассказывал доктор Рудыковский. — Пушкин меня не послушался, покушал бланманже и снова заболел.

— Доктор, помогите!

— Пушкин, слушайтесь!

— Буду, буду!

Опять микстура, опять пароксизмы и гримасы.

— Не ходите, не ездите без шинели.

— Жарко, мочи нет.

— Лучше жарко, чем лихорадка.

— Нет, лучше уж лихорадка.

Опять сильные пароксизмы.

— Доктор, я болен.

— Потому что упрямы, слушайтесь!

— Буду, буду!

И Пушкин выздоровел. В Горячеводск мы приехали все здоровы и веселы».

«Я лёг в коляску больной; через неделю вылечился», — вспоминал Пушкин.

Горячие воды, или Горячеводск (вскоре его стали называть Пятигорском), расположен был в каменистой долине на южном склоне горы Машук. Современники рассказывали, что глазам въезжающего в Горячеводскую долину представлялось необычное зрелище: некое смешение военного лагеря, шумной провинциальной ярмарки, столичного пикника и цыганского табора.

У въезда в Горячеводск стояли две пушки, находился пехотный лагерь и казачий пикет. «Всё селение расположено в две улицы, — рассказывал в письме генерал Раевский. — Я приметил до 60 домов, домиков и лачужек, и как сего недостаточно для приезжающих, то нанимают калмыцкие кибитки, палатки и располагаются лагерем, где кому полюбится».

Снять дом в Горячеводске стоило больших денег. В месяц за постой платили триста рублей и более.

Дом для генерала Раевского был снят заранее в трёх верстах от Горячеводска, в селении Константиногорск.

Константиногорск — маленькая слободка с двумя прямыми улицами — едва насчитывал четыре десятка домов. На западной стороне его, на берегу Подкумка, стояла небольшая крепость уже утратившая своё военное значение, а потому выключенная из числа вооружённых. Пустая, покинутая, в окружении гор над быстрым Подкумком, она имела унылый, романтический вид.

Жизнь в Константиногорске началась для Пушкина с комического происшествия. Не успели путешественники расположиться в длинном одноэтажном каменном доме, ставшем их временным прибежищем, как явился посетитель. Горячеводский комендант спешил засвидетельствовать своё почтение генералу Раевскому. Затем он прислал книгу, куда всем приезжающим на воды надлежало вписывать свои имена и звания.

Выполнить эту обязанность взялся Пушкин. Он пристроился на дворе на куче брёвен, что-то вписывал в книгу и при этом хохотал. Книгу затем отослали коменданту.

На следующий день доктор Рудыковский отправился с визитом к состоявшему при водах доктору Ц.

— Вы лейб-медик? Вы приехали с генералом Раевским? — осведомился Ц.

— Последнее справедливо, но я не лейб-медик.

— Как не лейб-медик? Вы так записаны в книге коменданта. Бегите к нему. Могут быть неприятности.

Рудыковский бросился к коменданту, взял книгу и обнаружил там «лейб-медика Рудыковского» и «недоросля Пушкина».

Насилу удалось убедить коменданта, что он, Рудыковский, не лейб-медик, то есть не личный врач царя.

А Пушкин так и остался в книге «недорослем».

В это время на водах лечился чиновник английской миссии в Персии — Виллок. За ним был установлен негласный надзор. 1 июля 1820 года майор Красовский секретно доносил по начальству: «21 июня приходили к Виллоку лейб-гвардии Гренадерского полка поручик князь Сергей Иванович Мещерский, лейб-гвардии ротмистр Николай Николаевич Раевский и недоросль, находящийся в свите его высокопревосходительства генерала Раевского, Александр Сергеевич Пушкин».

Слово «недоросль» в официальном языке обозначало несовершеннолетнего, ещё не вступившего в службу дворянина.

Генерал Раевский приехал на воды лечиться от ревматизма, полученного в походах. Жил он по строгому распорядку, вставал в пять утра. Молодёжь вставала позже и жила обособленно. Николай Раевский писал матери, что проводит время в приятном обществе брата Александра, Фурнье и Пушкина.

Старший сын генерала, двадцатипятилетний полковник Александр Раевский, уже поджидал отца в константиногорском доме. Он лечился водами от раны в ноге. Девочки Раевские брали ванны «для забавы». Здоровяк Николай водами не пользовался. Пушкин, по совету доктора Рудыковского, принимал целебные ванны и пил воду из источников.

Для пользующихся ваннами существовали неписаные правила, которые рекомендовалось соблюдать. Так, каждый идущий на ванны, имел при себе человека с ковром, подушкой и одеялом, чтобы после купания отдыхать в тепле и с удобствами.

При ваннах состоял лишь один казённый лекарь. Поэтому люди со средствами, подобно генералу Раевскому, привозили врача с собой. Врачебное наблюдение было нелишним. Отсутствие его грозило неприятностями, а подчас и бедами. Рассказывали, что один майор, страдающий ломотой во всём теле, сам себя лечил, брал и брал ванны и после сто тридцатой — преставился.

Застройка Горячих вод началась в 1812 году. С той поры сохранились старые ванны. Они, по словам Пушкина, «находились в лачужках, наскоро построенных. Источники, большею частию в первобытном своём виде, били, дымились и стекали с гор по разным направлениям, оставляя по себе белые и красноватые следы. Мы черпали кипучую воду ковшиком из коры или дном разбитой бутылки».

Наряду со старыми ваннами имелись уже и новые, в которых сочетались удобства с опрятностью.

Новые ванны украшала галерея с колоннами. С неё открывался вид на горы и окрестное селение. Последнее являло любопытное зрелище.

Во всех дворах Горячеводска стояло по нескольку экипажей, суетились слуги, бегая туда и сюда. Господа, приезжавшие на воды с многочисленной прислугой, не были редкостью.

По вечерам две улицы Горячеводска заполнялись гуляющими. Гуляли гвардейские офицеры в мундирах, франты во фраках и сюртуках, девицы и дамы в модных нарядах и среди них казаки, калмыки, черкесы. Всё это двигалось, сходилось, расходилось и до мельчайших подробностей было видно с галереи…

Выбрав хороший день, всей «перелётной стаей» отправились на вершину «горы Бештовой». Оттуда, как говорили, всё было видно на сто вёрст вокруг. «Жалею, мой друг, — писал вскоре Пушкин брату, — что ты со мною вместе не видел великолепную цепь этих гор; ледяные их вершины, которые издали на ясной заре кажутся странными облаками, разноцветными и неподвижными; жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной».

У каждой из этих гор имелись свои особенности. «Острый верх» Бештау служил для местных жителей своеобразным барометром. Если он был виден — ждали хорошей погоды. Если закрыт облаками — дождя не миновать.

Из Бештау вытекал горячий ключ, который Раевские и Пушкин ездили осматривать. Горы Машук и Железная тоже славились своими ключами. Про Змеиную гору старые солдаты рассказывали небылицы. Они уверяли приезжих, что название горы пошло от огромного змея — полоза. Однажды, рассказывали они, войско стояло у этой горы, и солдаты приметили, что в их отсутствие пропадают скот и хлебы. Решили подкараулить вора, затаились. И вдруг увидели огромного полоза, который нёс на спине шесть свежеиспечённых хлебов. Пули его не брали. Пришлось привезти пушку, поставить у норы в горе и таким способом уничтожить прожорливую тварь. А гору назвали Змеиной.

Поездкам всем обществом Пушкин и братья Раевские предпочитали уединённые прогулки в горы — пешком и верхом. Заходили в аулы, наблюдали жизнь горцев. Аулы располагались по отлогостям гор. Низкие, длинные, крытые соломой сакли, слепленные из глины и хвороста, были без окон с отверстиями вместо дверей. Те, кто побогаче, убирали их внутри коврами, кто победнее — расписывали красками.

У очагов хлопотали женщины, одетые в свободные халаты и шаровары. Завидев незнакомцев, они закрывали лицо, но уже привыкли к русским и обычно не прятались.

Когда же с мирною семьёй

Черкес в отеческом жилище

Сидит ненастною порой,

И тлеют угли в пепелище,

И, спрянув с верного коня,

В горах пустынных запоздалый,

К нему войдёт пришлец усталый

И робко сядет у огня —

Тогда хозяин благосклонный

С приветом, ласково встаёт

И гостю в чаше благовонной

Чихирь отрадный подаёт.

«Черкесы, как и все дикие народы, отличаются пред нами гостеприимством. Гость становится для них священною особою. Предать его или не защитить почитается меж ними за величайшее бесчестие. Кунак (т. е. приятель, знакомец) отвечает жизнию за вашу безопасность и с ним вы можете углубиться в самую средину кабардинских гор». Так вскоре писал Пушкин в поэме «Кавказский пленник» и в примечаниях к ней.

Но пока он ничего не писал, ни стихов, ни писем. Не хотел, да и не мог. Жизнь его переломилась, пошла по-новому. Будущее рисовалось ему неопределённым. К южной природе он как-то сразу привык. К новому своему положению предстояло привыкнуть.

Единственное, что сочинил он на Кавказе, — эпилог к «Руслану и Людмиле». В нём поведал читателям о своей судьбе. Кончил так:

Забытый светом и молвою,

Далече от брегов Невы,

Теперь я вижу пред собою

Кавказа гордые главы.

Над их вершинами крутыми,

На скате каменных стремнин,

Питаюсь чувствами немыми

И чудной прелестью картин

Природы дикой и угрюмой;

Душа, как прежде, каждый час

Полна томительною думой —

Но огнь поэзии погас.

Ищу напрасно впечатлений:

Она прошла — пора стихов,

Пора любви, весёлых снов,

Пора сердечных вдохновений!

Восторгов краткий день протек —

И скрылась от меня навек

Богиня тихих песнопений.

Было здесь нечто от элегической поэзии с её унылостью. Но было и другое — невесёлые, трезвые размышления. Судьба подвела черту под его петербургской жизнью, под его юностью. Юность ушла. С ней ушло многое. Беспечная, игривая муза — «богиня тихих песнопений», которая вдохновляла его, когда он писал «Руслана», — скрылась. Быть может, навсегда.

По свойствам своего характера Пушкин не принадлежал к слабым людям, к тем, кого гнут и ломают удары судьбы. Жалобы позволял себе только в стихах. Внешне был спокоен, а временами и весел. «Томительные думы» таил про себя.

Счастье, что в эту нелёгкую пору рядом оказались братья Раевские. Жизнерадостный Николай умел вселять бодрость, Александр — увлекать блестящей беседой.

С первых же дней их знакомства Александр Раевский показался необычайным. Высокий, худой, в очках, с умным насмешливым лицом, колючим взглядом небольших тёмных глаз, он держался загадочно, говорил парадоксами. Всё отрицал, ко всему был холоден. Несмотря на молодость, много знал и уже многое испытал.

Своего младшего сына, Николая, генерал Раевский взял в армию десятилетним ребёнком. Старшего, Александра, — пятнадцати лет, после окончания московского Благородного пансиона. В 1812 году оба брата, ещё мальчики, сражались бок о бок с отцом, участвовали в битвах, повидали Европу. В двадцать два года Александр стал полковником. На Кавказ попал для лечения и служил в Кавказском корпусе.

Пушкина поразил образ мыслей Александра: всеразъедающий анализ, неумолимая логика, сомнение во всём.

Его улыбка, чудный взгляд,

Его язвительные речи

Вливали в душу хладный яд.

Неистощимой клеветою

Он провиденье искушал;

Он звал прекрасное мечтою;

Он вдохновенье презирал;

Не верил он любви, свободе;

На жизнь насмешливо глядел —

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел.

Когда через три года Пушкин написал стихотворение «Демон», современники увидели в нём портрет Александра Раевского.

А пока что Пушкин с Александром Раевским подолгу сидели на берегу быстрого Подкумка, разговаривали, слушали неумолчную «мелодию вод».

На Горячих водах прожили месяц. Оттуда перекочевали на «железные воды» — в будущий Железноводск.

Железные воды отделяли от Горячих всего двенадцать вёрст. Но большим экипажам приходилось добираться в объезд, что составляло тридцать пять вёрст. Другой дороги не было.

Источники, вытекающие из поросшей густым лесом Железной горы, ещё не благоустраивали. Жаждущие исцеления взбирались до половины горы и располагались на каменной площадке вблизи главного источника. Кроме него действовали и другие. Говорили, что их отыскали солдаты, охотясь в горном лесу на диких кабанов.

«Здесь мы в лагере как цыгане, на половине высокой горы, — писал генерал Раевский, — 10 калмыцких кибиток, 30 солдат, 30 казаков, генерал Марков, сенатор Волконский, три гвардейских офицера… составляют колонию. Места так мало, что ста шагов сделать негде — или лезть в пропасть, или лезть на стену. Но картину перед собою имею прекрасную, т. е. гору Бештовую, которая между нами и водами, которые мы оставили. Купаюсь три раза».

Солдаты и казаки охраняли генералов и сенатора.

Ванной для лечебных купаний здесь служил выложенный камнем небольшой водоём, куда по деревянному жёлобу стекали воды источника. Сверху водоём закрывал шалаш из веток.

Пушкин и здесь лечился ваннами. Ему нравилась простая походная жизнь в крытых белым войлоком калмыцких кибитках, крутые тропинки на краю пропастей, восходы и закаты в горах. Продираясь сквозь заросли цветущего шиповника и дикого винограда, скользя на осыпях, цепляясь за корни деревьев, они вдвоём с Николаем Раевским взбирались на Железную гору и отсюда, с высоты, стоя на ветру, обозревали окрестности. В синем небе над Железной горой кружили орланы и коршуны. Они здесь гнездились.

Недели через три с железных вод перебрались на кислые.

Дорога была недальняя, но в одиночку не ездили. Два раза в неделю собиралось по нескольку карет и под конвоем казаков трогались в путь. У казачьего пикета прихватывали и пушку.

Дикость места, крутизна нависающих над дорогой гор с ущельями, страшные рассказы… У наиболее впечатлительных девиц и дам разыгрывалось воображение. Забившись в угол кареты, они каждую минуту ожидали нападения. Повсюду им чудились черкесы с кинжалами. Но кроме одинокого горца, мирно понукающего волов, впряжённых в скрипучую арбу, обычно навстречу никто не попадался.

От так называемой Шелудивой горы до речки Ессентуки, впадающей в Подкумок, дорога пошла открытой долиной, затем берегом Подкумка, то поднимаясь, то опускаясь к самой воде. Места здесь были живописные, но безлюдные. Аулы разорены, жители ушли в горы. «Дикие черкесы напуганы; древняя дерзость их исчезает. Дороги становятся час от часу безопаснее, многочисленные конвои — излишними. Должно надеяться, что эта завоёванная страна, до сих пор не приносившая никакой существенной пользы России, скоро сблизит нас с персианами безопасною торговлею». Пушкин, как и его друзья — декабристы, как и Раевские, считал, что присоединение Кавказа необходимо России для безопасности её границ, для торговли; что маленькие горские народы не смогут сохранить самостоятельность, окажутся во власти Турции или Персии и тогда в этом крае никогда не наступит мир.

Вёрст за пять до места переправились вброд через Подкумок, и вскоре глазам путешественников открылась «счастливая долина Кисловодская».

В самом начале века здесь, в зелёной долине, между гор возведена была русская крепость, обнесённая земляным валом и окружённая рвом. Под защитой крепости с гарнизоном, пушками, кавалерийским резервом и казачьими пикетами вырос небольшой посёлок, состоящий из глинобитных лачужек отставных и женатых солдат. Умеренный климат, горный воздух, а главное, целебные свойства Богатырской воды — нарзана привлекли сюда первых паломников из глубины России. С каждым годом их число увеличивалось. Подле солдатских лачужек появились приглядные домики, построенные предприимчивыми людьми специально для сдачи внаём. Один купец из Астрахани умудрился привезти в Кисловодск семь готовых деревянных домов, рассчитывая получить с них большой доход. И всё же домов не хватало. Их снимали богачи. Остальные же, как и в Горячеводске, жили в калмыцких кибитках, палатках, а то и в собственных экипажах.

К 1820 году Кисловодскую долину уже несколько благоустроили. Источник нарзана — Кислый колодец — заключили в овальный бассейн. Для прогулок «водопиец» по берегу узкой речки Хозады проложили бульвар, обсаженный липками. Через речку перекинули мостики. В двух домиках поместили нарзанные ванны: в одном для мужчин, в другом для дам.

Пушкин и здесь лечился водами. «…Воды мне были очень нужны и чрезвычайно помогли, особенно серные горячие. Впрочем, купался в тёплых кисло-серных, в железных и в кислых холодных». В «кислых холодных» Пушкин купался в Кисловодске, пил он и нарзан.

О, нарзан, нарзан чудесный!

С Пушкиным тебя я пил,

До небес превозносил —

Он стихами, а я прозой…

Так писал доктор Рудыковский. Он грешил и прозой и стихами. Прочитав его вирши, Пушкин советовал ему:

Аптеку позабудь ты для венков лавровых

И не мори больных, но усыпляй здоровых.

В Кисловодске Пушкин с любопытством наблюдал «водное общество». Здесь не встречал, как в Горячеводске, увечных на костылях, скованных ревматизмом, «расслабленных» на носилках. Сюда приезжали «укрепляться» после горячих и железных ванн, а то и просто жуировать — пожить приятно и весело.

Грузины, армяне, русские, военные, штатские, дамы в модных нарядах, девицы с мамашами, ищущими для них женихов, скучающие франты… Они толпились у Кислого колодца, располагались на скамейках вблизи него, прогуливались по бульвару, стараясь перещеголять друг друга в роскоши. Зачерпывали нарзан стаканами на шнурке — хрустальными с позолотой, серебряными, а то и золотыми.

В Кисловодске пробыли чуть меньше недели и вернулись в Константиногорск, чтобы отсюда пуститься в путешествие в Крым. Там, в Гурзуфе, уже ждали генерала Раевского его жена и две старшие дочери.

Выехали 5 августа, оставив на водах Александра Раевского.

Пушкин покидал Кавказ, романтический край, побудивший его юную музу принять новое обличье.

Так муза, лёгкий друг мечты,

К пределам Азии летала

И для венка себе срывала

Кавказа дикие цветы.

Её пленял наряд суровый

Племён, возросших на войне,

И часто в сей одежде новой

Волшебница являлась мне;

Вокруг аулов опустелых

Одна бродила по скалам

И к песням дев осиротелых

Она прислушивалась там;

Любила бранные станицы,

Тревоги смелых казаков,

Курганы, тихие гробницы,

И шум, и ржанье табунов.

Расставаясь с Кавказом, Пушкин увозил с собой незабываемые впечатления, всё то, что вскоре с такой поэзией и верностью изобразил он в поэме «Кавказский пленник».

Путь в Крым лежал через Ставрополь, Владимирский редут, почтовую станцию при речке Безымянной, Прочный окоп и дальше правым берегом реки Кубани через небольшие крепости и сторожевые станицы линейных и черноморских казаков.

За Кубанью простирались земли непокорённых черкесских племён. Край был во власти партизанской войны.

Чтобы обезопасить проезжающих от неожиданного нападения, главнокомандующий в Грузии генерал Ермолов приказал сжечь прибрежный камыш вдоль всей дороги.

Узнав о путешествии Раевского, Ермолов разослал приказ местным начальникам выделить в конвой для охраны генерала, «знаменитого заслугами своими», достаточное количество казаков, а в наиболее опасных местах и пехоту с артиллерией.

Кубанские станицы с каменными церквами, тёплые лунные ночи, тихая река… И везде тревожно, всё насторожено. Ночью выйдешь за околицу: «Кто идёт? Кто идёт? Кто идёт? Убью!»

Это дозорные. И казаки, что спят по избам, держат в головах заряженные ружья. И в поле работают тоже с ружьями.

«Видел я берега Кубани и сторожевые станицы — любовался нашими казаками. Вечно верхом; вечно готовы драться; в вечной предосторожности! Ехал в виду неприязненных полей свободных горских народов. Вокруг нас ехали 60 казаков, за нами тащилась заряженная пушка с зажжённым фитилем. Хотя черкесы нынче довольно смирны, но нельзя на них положиться; в надежде большого выкупа — они готовы напасть на известного русского генерала. И там, где бедный офицер безопасно скачет на перекладных, там высокопревосходительный легко может попасться на аркан какого-нибудь чеченца. Ты понимаешь, как эта тень опасности нравится мечтательному воображению», — рассказывал Пушкин брату.

Опасность торопила.

Петербургский чиновник и третьестепенный литератор Гераков, ехавший одновременно с Пушкиным этим же путём, рассказывал, как они мчались от станицы Ивановской до Копыла: «Утро было свежее… Первые двенадцать вёрст мы проехали с быстротою молнии, менее нежели в полчаса, а 28 других в час, до Копыла, лежащего при речке Протоке. Здесь опасность заставляет так скоро ездить. Тут на пароме живо перевезли наши экипажи, а нас ещё живее на лодке; с такою же скоростию ехали мы до Петровского кордона на речке Калуи — 25 вёрст; до Андреевского кордона на речке Курке 25 вёрст; до Темрюка 25 вёрст; казаки переменялись на каждом кордоне».

К 12 августа Пушкин и его спутники добрались до западной оконечности Кавказа — Таманского полуострова, до заштатного городка Тамань. Это было жалкое селение на берегу Керченского пролива с несколькими десятками лачуг, окружённых ветхими заборами, с двумястами жителей. Отсюда предстояло отплыть морем в Керчь, но погода испортилась, море разбушевалось, и пришлось задержаться.

В Тамани, в построенной ещё Суворовым Фанагорийской крепости, генерала Раевского встретил комендант Каламар и отвёл квартиру.

Вокруг Тамани простиралась сырая, пустынная, унылая местность. Трудно было поверить, что некогда здесь шумела, торговала, трудилась Фанагория — город купцов и ремесленников, один из самых больших торговых городов Боспорского царства, греческой колонии на берегах Керченского пролива.

В округе находили куски мраморных плит с древнегреческими надписями, обломки античных статуй. Их собрали и выставили в здешней Покровской церкви. Там же поместили и знаменитый «камень Тмутараканский». В Киевской Руси Таманский полуостров (по-гречески — Таматарахия) называли Тмутараканью. В XI веке киевские князья основали на этой земле удельное Тмутараканское княжество, первым правителем которого был сын Владимира Киевского — Мстислав Удалой.

О том, что Тмутараканское княжество находилось именно здесь, узнали лишь в конце XVIII века, когда на Таманском городище нашли мраморную плиту с древнерусской надписью, в которой говорилось, что в 1068 году «Глеб князь мерил море по леду» от Тмутаракани до Керчи и намерил четырнадцать тысяч древнерусских сажен[1].

Пушкин был на древней Тмутараканской земле.

Через два дня море успокоилось, можно было двигаться дальше.

Путь от Тамани до Керчи при благоприятной погоде длился два с половиной или три часа.

«С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма. Морем приехали мы в Керчь. Здесь увижу я развалины Митридатова гроба, здесь увижу я следы Пантикапеи».

Пантикапей… Колония древних греков на берегу Чёрного моря. В памяти оживали красочные рассказы лицейского профессора Кошанского, эффектные сцены Расинова «Митридата». Воображение рисовало величественные картины.

Над пустынной пристанью маленькой Керчи возвышалась гора Митридата. Городок был и русской крепостью, и торговым складом. Единственная правильная улица тянулась вдоль моря от остатков древних башен до ворот крепости. Остальные домики стояли вразброс. В Керчи насчитывалось четыре тысячи жителей, большинство которых занималось рыболовством, мелким торгом, добычей соли.

Много было греков — переселенцев с островов Архипелага: «архипелажских греков», как их здесь называли. Греки сохраняли свои старинные обычаи. Женщины трудились перед домиками, сидя на разостланных ковриках. Так и отдыхали.

Керчь занимала лишь малый клочок того, что когда-то звалось Пантикапеем и было столицей Боспорского царства. Древний город стоял на горе, где теперь перед Пушкиным в хаосе обломков выступали из земли неприглядные развалины, ряды отёсанных камней, куски кирпича, возвышения и рвы. Это и были следы Пантикапея…

«…На ближней горе посереди кладбища увидел я груду камней, утёсов, грубо высеченных, заметил несколько ступеней, дело рук человеческих. Гроб ли это, древнее ли основание башни — не знаю».

Гробницу Митридата Пушкин не нашёл, да и не мог найти.

Митридат — царь Понта, ярый враг Рима, завоеватель Греции, Кавказа, Северного Причерноморья — владел и Боспорским царством. Потерпев поражение в борьбе с римлянами, он бежал в Пантикапей и здесь закололся. Сын Митридата — Фарнак — выдал тело отца победителям — римлянам. Их предводитель Помпей, уважая врага, велел похоронить Митридата в родовой усыпальнице в Синопе.

Гробница Митридата, следы Пантикапея… Пушкин ушёл разочарованный.

Древние камни не вдохновили его. Земля хранила свои тайны. Их предстояло ещё разгадать.

«Нет сомнения, что много драгоценного скрывается под землёю, насыпанной веками; какой-то француз прислан из Петербурга для разысканий — но ему недостаёт ни денег, ни сведений, как у нас обыкновенно водится», — писал Пушкин о Керчи.

«Какой-то француз» — это был француз-эмигрант Дебрюкс, керченский смотритель соляных озёр, — не имел к Петербургу никакого касательства. Человек бедный, Дебрюкс, собирая в округе древние монеты и черепки в надежде продать их любителям, увлёкся археологией, обзавёлся лопатой и на свой страх и риск, без гроша в кармане, без специальных знаний кое-что раскапывал.

Он писал в Петербург в Академию наук, обращался к разным лицам, тщетно взывая о помощи.

«Из Керчи приехали мы в Кефу — остановились у Броневского, человека почтенного по непорочной службе и по бедности… Он… имеет большие сведения об Крыме, стороне важной и запущенной».

Пушкин Кефой назвал Феодосию.

Семён Михайлович Броневский, в недавнем прошлом градоначальник Феодосии, был отставлен от должности по наветам врагов. Честный и независимый, он остался нищим на старости лет. Жил тем, что продавал плоды своего сада — виноград и миндаль. В двух верстах от Феодосии на берегу Чёрного моря у него был дом с большим садом.

Здесь и остановились Раевские и Пушкин.

Именно у Броневского, которого уважал, а не у местных властей, попросил приюта генерал Раевский.

Любимым предметом разговоров Броневского были Кавказ и Крым, изучению которых он отдавал всё свободное время.

О Кавказе готовил двухтомный труд, о Крыме знал всё. Многое рассказывал.

Говорил о богатой греческой колонии Феодосии, о блистательной Кафе — так называли этот город хазары.

В XIII веке Кафу откупили у татарского хана Оран-Тимура предприимчивые и воинственные генуэзские купцы. Они построили крепость, окружили город стенами. Генуэзскую Кафу украшали дворцы, храмы, статуи. Кафа была огромным, самым большим в Крыму городом. Водой её снабжали водопровод и фонтаны. Каждое утро в городские ворота въезжала чуть не тысяча телег с всевозможным грузом. Сотни кораблей теснились у пристани.

В конце XV века город захватили турки. В русской летописи значится: «Того же лета 6983 (1475 г.) туркове взяша Кафу и гостей московских много побиша, а иных поимаша, а иных пограбив на откуп даваша».

Греческое название вернулось к городу после присоединения Крыма к России.

С конца XVIII века Феодосия стала главным русским портом на крымском побережье. И для привлечения сюда иностранных купцов получила на тридцать лет «порто-франко» — иностранные купцы торговали здесь беспошлинно.

От некогда блистательной Кафы осталось немногое — полуразрушенные стены, а в остальном это был пыльный небольшой городок, который мало-помалу отстраивался после разрушительных русско-турецких войн. Прямые широкие улицы, пустынные в жаркие дневные часы, площадь, бульвар на набережной…

В бытность свою градоначальником Броневский устроил здесь музей, где выставили крымские древности.

Новый облик города ещё не сложился. По словам побывавшего здесь Грибоедова, Феодосия представляла собой «смесь вековых стен Кафы и наших однодневных мазанок».

Из Феодосии в Гурзуф Раевские и Пушкин отплыли на военном бриге «Мингрелия», который предоставили прославленному генералу.

«Из Феодосии до самого Юрзуфа ехал я морем. Всю ночь не спал. Луны не было, звёзды блистали; передо мною, в тумане тянулись полуденные горы… „Вот Чатырдаг“, — сказал мне капитан. Я не различил его да и не любопытствовал».

Почти весь путь от Феодосии до Гурзуфа Пушкин провёл на палубе корабля, глядя на гористые крымские берега. А когда спустилась ночь, и море зашумело, и налетел ветер, наполнивший паруса, и всё скрыла темнота, и он остался один на пустынной палубе, нахлынули воспоминания. Вспомнился Петербург, недавно прошедшее, всё пережитое…

И он внезапно ощутил то знакомое состояние души, то особое волнение, которое давно не посещало его и которое он так боялся утратить. Вдохновение вернулось и привело с собой рифмы. «Ночью на корабле написал я элегию».

Погасло дневное светило;

На море синее вечерний пал туман.

     Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

     Я вижу берег отдаленный,

Земли полуденной волшебные края;

С волненьем и тоской туда стремлюся я,

     Воспоминаньем упоенный…

И чувствую: в очах родились слёзы вновь;

     Душа кипит и замирает;

Мечта знакомая вокруг меня летает;

Я вспомнил прежних лет безумную любовь,

И всё, чем я страдал, и всё, что сердцу мило,

Желаний и надежд томительный обман…

     Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Лети, корабль, неси меня к пределам дальным

По грозной прихоти обманчивых морей.

     Но только не к брегам печальным

     Туманной родины моей.

     Страны, где пламенем страстей

     Впервые чувства разгорались,

Где музы нежные мне тайно улыбались,

     Где рано в бурях отцвела

     Моя потерянная младость,

Где легкокрылая мне изменила радость

И сердце хладное страданью предала.

     Искатель новых впечатлений,

     Я вас бежал, отечески края;

     Я вас бежал, питомцы наслаждений,

Минутной младости минутные друзья…

И вы, наперсницы порочных заблуждений,

Которым без любви я жертвовал собой,

Покоем, славою, свободой и душой,

И вы забыты мной, изменницы младые,

Подруги тайные моей весны златыя,

И вы забыты мной… Но прежних сердца ран,

Глубоких ран любви, ничто не излечило…

     Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан…

На рассвете Пушкин заснул. А когда проснулся, корабль стоял в виду Гурзуфа. До этого августовского утра древняя крымская земля оставляла его равнодушным. Но вот он увидел Гурзуф…

«Проснувшись, увидел я картину пленительную: разноцветные горы сияли; плоские кровли хижин татарских издали казались ульями, прилепленными к горам; тополи, как зелёные колонны, стройно возвышались меж ими; справа огромный Аю-даг… и кругом это синее, чистое небо, и светлое море, и блеск и воздух полуденный…»

Ему открылись во всём своём блеске «земли полуденной волшебные края» — Южный берег Крыма.

В Гурзуфе уже жили жена генерала Раевского Софья Алексеевна и две его старшие дочери, Екатерина и Елена. Они поселились здесь в доме, принадлежащем герцогу Ришелье.

Знатный аристократ Арман Эммануэль дю Плесси герцог Ришелье в конце XVIII века бежал из революционной Франции в Россию, где вступил в военную службу. В начале XIX века он был назначен генерал-губернатором Новороссийского края и поселился в Одессе. Посещая Крым, Ришелье увидел татарскую деревушку Гурзуф, пленился её окрестностями и купил продававшиеся здесь с торгов несколько участков земли. На одном из них, недалеко от моря, построил себе дом по проекту какого-то одесского архитектора. За работами присматривал адъютант герцога.

Дом получился весьма своеобразный. По сравнению с бедными низкими татарскими хижинами он казался огромным великолепным дворцом, белым «воздушным замком». Но люди, понимающие толк в архитектуре, его не одобряли. «Приехав в деревню Гурзуф, — рассказывал писатель Иван Матвеевич Муравьёв-Апостол, живший в доме герцога месяц спустя после Пушкина, — мы спустились от неё на ближайший к морю уступ и увидели перед собою огромный замок, в каком-то необыкновенном вкусе: это дом дюка Ришелье, которому и деревня принадлежит… Замок этот доказывает, что хозяину не следует строить заочно, а может быть и то, что самый отменно хороший человек может иметь отменно дурной вкус в архитектуре. Огромное здание состоит из крылец, переходов с навесом вокруг дома, а внутри из одной галереи, занимающей всё строение, исключая четырёх небольших комнат, по две на каждом конце, в которых столько окон и дверей, что нет места где кровать поставить. В этом состоит всё помещение, кроме большого кабинета над галереею, под чердаком, в который надобно с трудом пролезать по узкой лестнице».

Сам Ришелье бывал в Гурзуфе редко, наездами, а в 1814 году, после разгрома Наполеона и реставрации Бурбонов, уехал во Францию. Дом его пустовал. И так уже повелось, что здесь с разрешения хозяина находили приют путешественники, посещавшие Крым.

Остановиться в этом доме посоветовал Раевским их родственник генерал Бороздин, служивший в Крыму.

В четырёх нижних комнатах поселилась женская половина семейства Раевских и сам генерал. Кабинет под чердаком достался Раевскому-младшему и Пушкину. «Мой друг, счастливейшие минуты жизни моей провёл я посреди семейства почтенного Раевского, — месяц спустя писал Пушкин брату. — …Старший сын его будет более нежели известен. Все его дочери — прелесть, старшая — женщина необыкновенная. Суди, был ли я счастлив: свободная беспечная жизнь в кругу милого семейства; жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался — счастливое полуденное небо; прелестный край; природа, удовлетворяющая воображение — горы, сады, море…»

Так беспечно и весело он ещё не жил. Ни ребёнком в Москве, ни после Лицея в Петербурге он никогда не испытывал в отцовском доме умиротворения и радости. Равнодушие родителей его больно ранило, хоть он и не показывал виду. В Лицее он смеялся над благонравным, похожим на девочку Моденькой Корфом, который плакал по дому и, завидев свою маменьку, приехавшую его навестить, кидался ей на шею. Если бы Пушкину вздумалось кинуться на шею Надежде Осиповне, она бы отстранила его, сказав, что он изомнёт её нарядное платье…

Теперь — подарок судьбы — он оказался под кровом счастливого семейства, где все любили друг друга, понимали друг друга, гордились друг другом.

Радушие, покой, прелестные девушки, весёлые, умные, увлекательные беседы…

Забыв на время все свои горести, не размышляя о будущем, Пушкин с восторгом предавался настоящему. Круг милого семейства и благодатный край, где всё радовало глаз и окрыляло фантазию…

Волшебный край! Очей отрада!

Всё живо там: холмы, леса.

Янтарь и яхонт винограда,

Долин приютная краса,

И струй, и тополей прохлада…

Всё чувство путника манит,

Когда, в час утра безмятежный,

В горах, дорогою прибрежной

Привычный конь его бежит,

И зеленеющая влага

Пред ним и блещет и шумит

Вокруг утёсов Аю-дага…

Таким запомнился Пушкину Гурзуф.

Здесь не было грандиозного великолепия Кавказа с его суровой величавостью. Здесь был свой мир — гармоничный и приветливый, с мягкими очертаниями лесистых гор, плавно спускающихся к морю, с плоскими кровлями татарских хижин, изобилием плодов в садах и виноградниках, стройными свечами высоких тополей, узкими конусами тёмно-зелёных кипарисов, разлёгшейся в море Медведь-горой — Аюдагом, причудливыми изломами тёмных прибрежных скал, голубым куполом неба над головой и зеленовато-голубой равниной вод у ног. Яркий солнечный свет и густые тени, свежий влажный ветер и простор, простор…

«В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом».

Теперь он не совершал столь длительных прогулок, как недавно на Кавказе, но ближайшие окрестности Гурзуфа объездил и обошёл.

«В двух шагах от дома рос молодой кипарис; каждое утро я навещал его и к нему привязался чувством похожим на дружество».

Пушкин вставал на заре и по дороге к морю навещал кипарис, росший вблизи от дома. Затем шёл купаться.

Свежий, бодрый, с мокрой курчавой головой, блаженно щурясь от солнца, он выходил из моря на прибрежную гальку, одевался и бежал в тень росших на берегу серебристых олив. Всё его существо наполняла безотчётная радость — ощущение молодости, силы, прелести бытия. Как он понимал теперь древних греков с их любовью к жизни, обожествлением красоты, силы, юности. Ему казалось, что он смотрит на мир их глазами, чувствует, как они, видит то, что рисовало себе их воображение. И в эти утренние часы на берегу спокойного, позлащённого ранним солнцем понта Евксинского ему явилась из волн морских нереида — прекрасная дочь морского бога Нерея.

Среди зелёных волн, лобзающих Тавриду,

На утренней заре я видел нереиду.

Сокрытый Меж дерев, едва я смел дохнуть;

Над ясной влагою полубогиня грудь

Младую, белую как лебедь, воздымала

И пену из власов струёю выжимала.

Ездить верхом Пушкин старался по утрам, когда жар ещё не томил, воздух хранил ночную прохладу, и надёжная татарская лошадка бодро бежала по вьющейся над морем узкой каменистой тропе.

Гуляя, заходил он в татарскую деревню, всё здесь было внове — обычаи и быт.

     Недавно бедный музульман

     В Юрзуфе жил с детьми, с женою;

Душевно почитал священный Алькоран

     И счастлив был своей судьбою;

Мехмет (так звался он) прилежно целый день

     Ходил за ульями, за стадом

     И за домашним виноградом,

     Не зная, что такое лень…

Гулял он и по вечерам. Возвращался с прогулки и засыпал под шум моря. И ночью, проснувшись, всё слушал и слушал однообразный, мерный и бесконечный ропот прибоя. «Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря — и заслушивался целые часы».

В обществе Раевских дни летели незаметно. Пушкин проводил время с пользой и удовольствием. Раевские возили с собой много книг и среди них новейшие сочинения кумира молодёжи — Байрона.

Пушкин познакомился с сочинениями Байрона ещё в Петербурге. После недавних событий, когда он сам сделался политическим изгнанником, гордая, мрачная, бунтарская поэзия Байрона нашла живой отклик в его душе. Ему хотелось узнать Байрона без посредников, встретиться с ним как бы лицом к лицу, читать его по-английски. Учить язык помогал Николай. Они вместе читали «Корсара» и если чего не понимали, то, за неимением лексикона, посылали справиться к Екатерине Николаевне.

Старшая из дочерей генерала Раевского, Екатерина Николаевна, была умна, образованна, хороша собой. С сильным, властным характером. Ей шёл двадцать пятый год. Разборчивая невеста, она засиделась в девках — ждала достойного. И дождалась. Ей оказывал чрезвычайные знаки внимания молодой блестящий генерал Михаил Фёдорович Орлов, и девушка не сомневалась, что станет его женой.

Хотя разница в годах была невелика, с Пушкиным Екатерина Николаевна держалась снисходительно, как взрослая с подростком. Ему же нравилось поддразнивать её, говорить ей любезности, оспаривать её категоричные, резкие суждения.

Нравилось ему беседовать с голубоглазой, болезненной Еленой Николаевной, хрупкая красота которой казалась недолговечной. У Елены Николаевны была чахотка.

Увы! зачем она блистает

Минутной, нежной красотой?

Она приметно увядает

Во цвете юности живой…

Елена Николаевна тайком переводила с английского на французский стихи Вальтера Скотта и Байрона, но собственные переводы ей казались дурны, и она их рвала. Пушкин узнал её тайну от Николая, подобрал под окнами изорванные листки, кое-как их составил и нашёл переводы превосходными.

Юная Мария Николаевна, которую Пушкин хорошо узнал за время их совместного путешествия, обещала многое в будущем. Смуглая, с тёмными глазами и кудрями, унаследованными от матери, наполовину гречанки, она была ещё угловата, не блистала красотой, но покоряла грацией, живостью ума, приветливостью обращения. В ней чувствовалось серьёзное отношение к жизни и благородство души.

В Гурзуфе всё располагало к влюблённости. Был ли Пушкин влюблён в которую-нибудь из сестёр Раевских? И да, и нет. Они все ему нравились. Как справедливо заметила впоследствии Мария Николаевна: «В качестве поэта он считал своим долгом быть влюблённым во всех хорошеньких женщин и молодых девушек, которых встречал… В сущности он любил лишь свою музу и облекал в поэзию всё, что видел».

Он часто влюблялся. Вырвавшись из лицейского заточения, увлекался бессчётное количество раз. Влюблён был в хорошеньких актрис и учениц Театральной школы, в княгиню Голицыну и — на несколько дней — в приёмщицу билетов заезжего зверинца.

Состояние влюблённости ему было необходимо. Его не всегда заботило то, что многочисленные предметы минутных увлечений не разделяли его чувства, в лучшем случае платили приветливостью, симпатией. Он дорожил самим чувством, тем душевным подъёмом, тем радостным ощущением полноты бытия, тем приливом вдохновенья, которые неизменно сопутствовали влюблённости. Дорожил он и грустью неразделённой любви, и всеми теми движениями человеческого сердца, которые предстояло ему изведать и разгадать.

Большинство своих увлечений он тотчас же забывал. Немногие хранил в глубине души. Они питали его музу.

В Гурзуфе, когда начало возвращаться к Пушкину душевное равновесие, смятенье поулеглось и чувства оживились, он взялся за перо.

Со стороны казалось, будто все последние месяцы он пребывал в бездеятельности. Но так лишь казалось. За внешней бездеятельностью скрывалась напряжённая работа мысли. Он думал о себе, о своём поколении, о том, что не может писать по-старому.

В Горячеводске пришло название новой поэмы — «Кавказ». Она мало-помалу складывалась. И теперь, когда он вновь обрёл способность работать, просилась на бумагу. Он наметил план: «Аул. Пленник. Дева. Любовь. Бешту. Черкесы. Пиры. Песни. Воспоминания. Тайна. Набег. Ночь. Побег».

Набрасывал вчерне:

Один, в глуши Кавказских гор,

Покрытый буркой боевою,

Черкес над шумною рекою

В кустах таился…

Материал подсказала сама жизнь: Кавказ, горцы и он — столичный житель, среди первозданной природы. О «кавказских пленниках» — русских солдатах и офицерах, захваченных горцами, — слышал не раз и даже встретил недавно такого пленника в маленьком духане вблизи Горячеводска. Это был старый солдат-инвалид. Он рассказывал, как жил в плену у черкесов.

Героем поэмы будет «кавказский пленник» — молодой человек из цивилизованного общества, разочарованный и пресыщенный, очутившийся на Кавказе в поисках свободы.

Родился он среди снегов,

Но в нём пылал восторгов пламень —

В минуты счастья — сын пиров,

Во дни гоненья — твёрдый камень.

Превратный мир изведал он

И знал неверной жизни цену. —

Презрев мечтаний ложный сон,

Бесплодной истины замену,

Оставил он родной предел

Отступник света, друг природы,

И в путь далёкий полетел

С весёлым призраком свободы…

Свобода! он одной тебя

Искал ещё в пустынном мире —

Страстями чувства погубя,

Охолодев к мечтам и к лире…

Это было начало, первые наброски, над которыми предстояло ещё работать и работать. В поэму он вложил много личного, но замысел её шире. «Я не гожусь в герои романтического стихотворения. Я в нём хотел изобразить это равнодушие к жизни и к её наслаждениям, эту преждевременную старость души, которые сделались отличительными чертами молодёжи 19-го века».

Он писал свою первую романтическую поэму, первую поэму о «герое времени», о своём молодом современнике.

Между тем приближался день отъезда из Гурзуфа. Генерала Раевского дела призывали в Киев.

5 сентября оба Раевские и Пушкин верхом на татарских лошадях, захватив проводника, тронулись в путь через горы. Этот путь был тяжёл, но красив, живописен. Южный берег Крыма, подъём на Яйлу — гряду крымских гор, спуск в Байдарскую долину, затем Георгиевский монастырь и Бахчисарай…

Дамы решили немного задержаться и избрали для возвращения другую дорогу — более лёгкую, пригодную для экипажей. С ними остался и дядька Пушкина — Никита.

Привычные татарские лошади уверенно ступали по каменистой дороге. «Что ни шаг вперёд, то дорога труднее, и места живописнее… Седые облака, как растянутая вата, перепоясывали Яйлу. Мы иногда поднимались к ним, находились в области туч, и платье обмокало на нас как после сильного дождя. Вёрст десять спускаешься до деревни Никиты; от неё до мыса того же имени, дорога идёт крутым спуском версты на две и более, сквозь густой лес… Деревья в три обхвата, шелковичные, ореховые, гранатовые, фиговые и множество других… Дикий виноград вьётся около них и на ветвях чужих кладет тяжёлые грозди свои, которых бы сам не в силах был сдержать… Но дикость исчезла; передо мною Никитский сад, устроенный уступами на мысе». Так описывает дорогу от Гурзуфа до Никитского сада Муравьёв-Апостол.

Сквозь девственный Ай-Данильский лес добрались до Никитского сада — одной из достопримечательностей Южного берега Крыма. Здесь на открытом воздухе росли удивительные деревья, «коими гордятся южные края Европы». Здесь были «школы деревьев», «рассадники» и оранжереи. Крымские старожилы, известные ещё с глубокой древности кевовые и терпентиновые деревья, соседствовали с выращенными в «школах» маслинами, смоковницами, грецким орешником, шелковицей, яблонями, грушами, вишнями, гранатами. Пробковый дуб и земляничник, кедр и гималайские сосны. Каких только редкостных деревьев не увидели здесь!

Сад был совсем молод. Его заложили в 1812 году. Власти рассчитывали, что казённый Никитский сад станет снабжать наилучшими саженцами крымских помещиков. Но директор сада, энтузиаст и учёный, мечтал превратить его в ботаническое чудо, в чём весьма преуспел, несмотря на неудовольствие и сопротивление начальства.

Этого самоотверженного, одержимого человека звали Христиан Стевен.

Стевен… На Пушкина пахнуло Лицеем. Как тесен мир… Здешний Стевен доводился старшим братом их лицейскому Стевену, добродушному увальню по прозвищу Швед.

В тот же день миновали Ялту — маленькую деревеньку на берегу моря. Поднялись в гору к населённой греками Аутке и, минуя небольшие татарские селения Ореанду, Кореиз, Мисхор, добрались до Алупки, где и заночевали.

У Алупки колёсная дорога кончилась. Дальше шла узкая опасная горная тропа с крутыми поворотами, подъёмами, спусками, часто заваленная камнями — следы недавних обвалов.

Между Симеизом и Кикинеизом пришлось особенно трудно. Здесь в полной мере оценили путешественники превосходные качества татарских лошадей, которые, ступая с камня на камень, озираясь, останавливаясь, балансируя, с величайшей осторожностью выбирали путь. Иногда, на крутизне, умные животные садились на задние ноги, скрещивали передние и так съезжали вниз.

Проехав селение Кикинеиз, увидели Чёртову лестницу (Шайтан-Мердвен), по которой предстояло подняться на Яйлу.

Лестница не зря звалась Чёртовой. Пробитая в ущелье почти отвесно, длиною в полверсты, она пугала десятками крутых поворотов и высотой своих ступеней. Проводник велел спешиться. «По Горной лестнице, — рассказывал Пушкин, — взобрались мы пешком, держа за хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно и казалось каким-то таинственным, восточным обрядом».

Перевалив через Яйлу — главный горный хребет Крыма, — спустились в Байдарскую долину.

К Георгиевскому монастырю подъехали засветло. Древняя маленькая обитель примостилась на уступе скалы высоко над морем. Домик настоятеля, несколько келий, прилепившихся к горе. Над ними тёмные провалы полуосыпавшихся пещер — жилища прежних отшельников… Службу монахи справляли в небольшой церкви, золотой крест которой был виден издалека. Все строения соединяла узкая, высеченная в скале терраса с ветхими перилами. Она висела над бездной. С неё можно было любоваться морем, прибрежными утёсами и скалами, о которые с яростью разбивались волны.

От монастыря к морю вела крутая лестница, тоже вырубленная в скале.

«Георгиевский монастырь и его крутая лестница к морю оставили во мне сильное впечатление», — рассказывал Пушкин.

Заночевали в монастыре. Утром неподалёку на мысе Феолент осмотрели древние развалины. «Тут же видел я баснословные развалины храма Дианы…» Развалины считались остатками храма богини луны, покровительницы охоты — Дианы, которая у греков звалась Артемидой. С этим храмом связывали миф об Ифигении. Пушкин помнил его ещё с лицейских времён. В предании говорилось, что Ифигения была дочерью царя Агамемнона — предводителя греческого войска в Троянской войне. Агамемнон на охоте застрелил священную лань Артемиды. Разгневанная богиня мешала грекам плыть к Трое. Чтобы умилостивить Артемиду, Агамемнон решил принести ей в жертву свою дочь Ифигению. Но на жертвенном алтаре богиня подменила девушку ланью и, окутав Ифигению облаком, перенесла её в Тавриду, где сделала жрицей в своём храме. По обычаям тавров все чужеземцы, потерпевшие кораблекрушение и попавшие в их страну, приносились в жертву Артемиде. Такая же участь ждала и брата Ифигении — Ореста, и его друга Пилада. Не узнав сперва брата, Ифигения всё же сжалилась над прекрасными юношами, пообещала спасти одного из них, предоставив им самим решить, кто станет жертвой. Тут-то и проявилось всё благородство Ореста и Пилада, их великодушие, их взаимная привязанность: каждый стремился пожертвовать собою, чтобы спасти друга…

«Баснословные развалины» остались позади. Впереди лежала ещё одна нелёгкая горная дорога, ведущая во «дворец в саду» — Бахчисарай.

Бахчисарай открылся с вершины высокого утёса. Он лежал далеко внизу, в глубокой впадине между двух гор, образуя пёстрый амфитеатр, который омывала узкая речка Чурук-Су.

Бахчисарай… Недавняя столица крымских ханов, потомков татар-завоевателей. Разбойничье гнездо, откуда крымские ханы, подвластные Турции, совершали набеги на русские земли, Украину, Польшу — убивали, грабили, сжигали селения, угоняли скот, уводили в полон тысячи жителей, связав их крепкими сыромятными ремнями.

Сочная зелень садов, ярко-голубое, как восточная лазурь, небо, круглые купола мечетей, стройные очертания белых минаретов и тёмных тополей…

Приблизившись к городу, увидели его своеобразие: среди садов и тополей теснились подслеповатые домики из глины, щебня, дикого камня. Они стояли уступами, начиная от скал и спускаясь в долину на берега Чурук-Су, составляли узкие, извилистые переулки и улочки, стиснутые глухими стенами.

Блеск Бахчисарая: оживление, шум, пёстро одетые всадники на резвых конях, бряцание оружия, воинственные клики, караваны верблюдов, иноземные послы — всё миновало, ушло в прошлое. Заштатный городок Таврической губернии — Бахчисарай был дремотно тих. Лишь время от времени тишину нарушали резкие голоса муэдзинов, которые, стоя на минаретах, призывали правоверных к молитве.

Несколько большей живостью отличалась в будние дни узкая, длинная главная улица, мощённая неровными камнями. Она шла от въездных ворот до ханского дворца — Хан-Сарая. По обеим сторонам её стояли татарские лавочки. Здесь были и кофейни, и постоялые дворы, называемые ханами, и цирюльни, и кузницы. В лавочках торговали всякой всячиной, начиная от обуви и блестящих стальных ножей и кончая снедью и фруктами. Причём лавочки эти не имели дверей — только проёмы. Продавец находился внутри, а покупатель на улице, снаружи. На ночь проёмы закрывались крышками на петлях, которые днём откидывались наверх.

Обувь и ножи изготовляли тут же. И всякий мог видеть, как, сидя с поджатыми ногами на широкой скамье в своём домике, башмачник шьёт сапоги и туфли из мягкой козловой кожи — сафьяна, окрашенного в яркие цвета, а кузнец, стоя у вертящегося каменного колеса, шлифует и точит ножи, обдавая себе бороду тучей искр.

Главная улица кончалась у Хан-Сарая. Он стоял за мостом через мутную Чурук-Су. Охраняли его старые солдаты из инвалидной команды, расквартированной в городе. По приказу начальства именитым особам во дворце отводились комнаты для ночлега и постоя.

Через главные ворота въехали на просторный двор, по правую сторону которого тянулся ханский дворец, по левую — возвышалась ханская мечеть с двумя минаретами, за нею строения, предназначавшиеся некогда для дворцовой стражи. В глубине за двором, против ворот, начинался ханский сад. Он взбирался на гору четырьмя террасами, соединёнными каменной лестницей.

После чёткой стройности петербургских дворцов, приземистый Хан-Сарай с черепичной покатой крышей, маленькими окнами, гладкими белыми стенами, кое-где украшенными восточным орнаментом, казался странным, непривычным, как непривычен для европейского глаза прихотливый восточный наряд.

Дворец состоял из нескольких зданий разной величины и неодинаковой высоты. Он не однажды терпел от пожаров и военных действий и не однажды отстраивался.

Его облик менялся в течение трёх столетий.

Татары-кочевники сами зданий не строили и в случае необходимости прибегали к помощи иноземных мастеров. Так случилось и на сей раз. Хан-Сарай возводили и украшали итальянские, персидские и турецкие мастера. Парадное крыльцо дворца — лёгкий портал с навесом — строил итальянец Алевиз Фрязин Новый. Так его звали на Руси. Алевиз — было его имя, Фрязин — означало, что он генуэзец, Новым он значился потому, что за несколько лет до него прибыл на Русь ещё один мастер и тоже Алевиз.

Алевиз Фрязин Новый попал в Крым случайно. В 1500 году великий князь московский Иван III вызвал из Италии «серебряных, пушечных и стенных» мастеров для украшения Кремля, постройки соборов и других надобностей. Путь в Москву лежал через Крым, и крымский хан Менгли-Гирей задержал мастеров в Бахчисарае на целых полтора года.

Парадная дверь, ведущая во дворец (её называли «железная»), с затейливым узором, со следами позолоты и раскраски, была чрезвычайно искусно выкована из железа. Она имела вверху две арабские надписи. Местный мулла, седобородый старец в чалме и халате, перевёл их так — первую: «Владеет сими вратами основавший здешнюю область высочайший Хаджи-Гирея хана сын Менгли-Гирей хан. Да удостоит господь Менгли-Гирея вкупе с отцом и матерью его блаженства в сей и будущей жизни»; и вторую: «Соорудить сии великолепные врата повелеть соизволил владетель двух морей и двух областей Хаджи-Гирея сын, Менгли-Гирей, султан, сын султана. Девятьсот пятьдесят девять». Цифра обозначала время изготовления «железной двери». Оно равнялось 1503 году по европейскому летосчислению. Менгли-Гирей хан, известный тем, что отдал Крым под власть Турции, велел построить дворец в саду в начале XVI века.

Огромный ключ повернулся в замке. Железная дверь скрипя отворилась. Путешественники вошли в Бахчисарайский дворец.

Пушкин приехал в Бахчисарай больной. То ли сказалась усталость от трудной дороги и непривычно долгой поездки верхом, то ли вымочил дождь и был холодный ночлег, — лихорадка вернулась. Хотелось скорее добраться до места, напиться горячего и улечься в постель. Но побывать в Бахчисарае — и не увидеть дворца…

Покинув север наконец,

Пиры надолго забывая,

Я посетил Бахчисарая

В забвеньи дремлющий дворец.

Среди безмолвных переходов

Бродил я там, где, бич народов,

Татарин буйный пировал

И после ужасов набега

В роскошной лени утопал.

Ещё поныне дышит нега

В пустых покоях и садах;

Играют воды, рдеют розы,

И вьются виноградны лозы,

И злато блещет на стенах.

За железной дверью оказался выложенный мрамором внутренний дворик с двумя мраморными фонтанами.

Романтическое предание о том из них, что стоял против двери, Пушкин слышал ещё в Петербурге. Рассказывали, будто один из Гиреев влюбился в юную пленницу, привезённую в его гарем. Девушка вскоре умерла. И безутешный хан воздвиг в память о ней мраморный фонтан, который как бы оплакивал бесценную потерю. Вода лилась из самого сердечка открытого мраморного цветка, как слёзы из глаз, переливалась из чашечки в чашечку и никогда не иссякала. «Я прежде слыхал о странном памятнике влюблённого хана. К** поэтически описывала мне его, называя la fontaine des larmes[2]. Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной трубки по каплям падала вода».

Старый солдат объяснил, что «каплица» (так назвал он фонтан) ранее стояла в саду, но для пущей сохранности светлейший князь Потёмкин велел перенести её сюда, под крышу.

Двери из коридора нижнего этажа вели в божницу — домовую мечеть, в ханскую канцелярию, зал совета и суда.

Цветные стёкла витражей умеряли лучи солнца, циновки скрадывали шаги, мраморный бассейн с водомётом давал свежесть и прохладу.

Зал совета и суда был велик. Здесь заседал диван — совет хана, назначались сроки войн и набегов, судили врагов и пленников, делили захваченную добычу. Десятая часть награбленного приходилась на долю хана. Её продавали тут же, в одном из помещений дворца.

В торжественные дни хан сидел в этом зале на оранжевых сукнах в отороченном соболем золототканом халате и в собольей шапке, украшенной согруджами — пышным султаном из перьев, скреплённых драгоценным алмазом. Кругом стояла стража. А перед ханом раболепно теснились мурзы, улемы, беи, военачальники, придворные, муллы.

Случалось, укрывшись в тайнике, устроенном в стене зала, хан подслушивал разговоры своих приближённых, стараясь разгадать их коварные замыслы.

Послов принимали во втором этаже, в специальном Посольском зале, где хан полулежал на диване, опираясь на подушки и надменно взирая на стоящих перед ним на коленях посланцев разных стран.

Личные комнаты хана тоже находились на втором этаже. После присоединения Крыма к России, к приезду Екатерины II, некоторые из этих комнат были переделаны для удобства императрицы. Потёмкин приказал, чтобы при переделках «сохранён был вкус, в котором всё построено», но приказ не выполнили. Правитель Тавриды генерал Каховский, нимало не смысля ни в искусстве, ни в реставрации, считал главной чертой восточного стиля «всевозможную пестроту». Прежнюю прекрасную роспись дворца нашёл он слишком бледной и поручил своему подчинённому Де Рибасу исправить «промахи» иранских мастеров, дав для этой цели солдат, беглых крестьян и несколько умельцев-владимирцев. Путешествовавшая тогда по Крыму англичанка леди Кревен писала, что в жизни не видела «такого количества разных оттенков золота и серебра», как во вновь отделанном Бахчисарайском дворце. Щедро пущенные по потолку, стенам и дверным косякам серебро и позолота буквально слепили глаза. К тому же на стенах появились ярко намалеванные виды Стамбула, скачущая татарская конница, муэдзины на минаретах, призывающие к молитве, райские девы — гурии, ублажающие в раю праведников.

Немым укором безвкусной новизне служили нетронутые уголки дворца, такие как маленькая комната второго этажа, сохранившая свой прежний облик. От золочёной резной решётки тончайшей работы, наложенной на красный лак потолка, веяло подлинным Востоком. Вокруг стен тянулся низкий атласный диван. На мраморном камине и в простенках стояли прекрасно вылепленные цветы, вазы с фруктами. Сквозь разноцветные радужные стёкла окон был виден ханский сад…

«Я обошёл дворец с большой досадою на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат. NN почти насильно повёл меня по ветхой лестнице в развалины гарема и на ханское кладбище, но не тем в то время сердце полно было: лихорадка меня мучила».

Пушкин медленно обходил заброшенные покои, ещё не зная о том, как глубоко они затронут его воображение, что пройдёт немного времени и он силой своего гения оживит их, населит, вернёт из небытия. NN — Николай Раевский — заставил осмотреть и гарем и ханское кладбище.

Гарем — четыре его строения — был почти разрушен. Время не пощадило жилище ханских жён. Лишь кое-где сохранились густые деревянные решётки балконов, сквозь которые юные затворницы с тоской взирали на недоступный, потерянный для них мир.

Я видел ветхие решётки,

За коими, в своей весне,

Янтарны разбирая чётки,

Вздыхали жёны в тишине.

Я видел ханское кладбище,

Владык последнее жилище.

Сии надгробные столбы,

Венчанны-мраморной чалмою,

Казалось мне, завет судьбы

Гласили внятною молвою.

Где скрылись ханы? Где гарем?

Кругом всё тихо, всё уныло,

Всё изменилось…

На ханском кладбище, за мечетью, среди деревьев, под белыми мраморными надгробиями, украшенными орнаментом и испещрёнными арабскими надписями, покоились многие властители Крыма. В изголовье каждой гробницы, на столбике, увенчанном мраморной чалмой, значилось имя хана и год его смерти. «…Война была ремеслом знаменитого Крым-Гирей хана 1183». То есть 1769 год.

В ханском саду рдели пышные тяжёлые розы, поспевали виноград и груши. По заросшим дорожкам ковыляли старые солдаты с трещотками в руках, отгоняя прожорливых птиц, прилетавших клевать плоды.

Через несколько лет Пушкин просил Дельвига: «Растолкуй мне теперь, почему полуденный берег и Бахчисарай имеют для меня прелесть неизъяснимую? Отчего так сильно во мне желание вновь посетить места, оставленные мною с таким равнодушием? или воспоминания самая сильная способность души нашей, и им очаровано всё, что подвластно ему?»

Это писалось после. А теперь Пушкин без сожаления покидал Бахчисарай. Впереди его ждал Симферополь и конец путешествия. Далее надлежало отправиться в Кишинёв, где пребывал ныне Инзов, назначенный наместником Бессарабии.

Проведя ночь в Бахчисарайском дворце, путешественники назавтра в полдень были уже в Симферополе.

В Симферополе генерал Раевский «пристал» в доме профессора химии Дессера, француза-эмигранта, друга знаменитого Лавуазье, кончившего свои дни на гильотине.

Хотя Симферополь уже восемнадцать лет был официальным центром Таврической губернии, города как такового ещё не существовало. Было татарское селение Ак-Мечеть с некоторыми атрибутами русского губернского города. Грязные, узкие, немощёные улицы, на которых не могли разъехаться две телеги, множество мечетей, глухие каменные ограды и стены домов, обращённых окнами во двор, и вблизи от них новые казённые строения на площади, казармы, присутственные места, дома чиновников. Описывая речку, протекающую через Симферополь, — узкий мелкий Салгир, который в летнюю пору почти совсем пересыхал, — один путешественник заметил, что «утки ходят поперёк оного». Грибоедов назвал Симферополь «дрянным городишком».

Но в «дрянном городишке» Пушкина ожидал приятный сюрприз. Молодой энергичный таврический губернатор Александр Николаевич Баранов оказался петербургским знакомцем Пушкина. Они часто встречались на Фонтанке в квартире братьев Тургеневых. Петербургский Баранов, друг политического учителя Пушкина вольнодумца Николая Тургенева… Этим всё было сказано.

Пробыв в Симферополе несколько дней, сердечно распростившись с Раевскими и Барановым, Пушкин получил подорожную, заплатил прогоны за почтовых лошадей, сел в свою коляску и в сопровождении Никиты отправился в неизвестную ему Бессарабию. Никита приехал с дамами Раевскими, которые уже гостили под Симферополем, и пригнал сюда коляску своего барина.

«Баранов, симферопольский губернатор, уведомляет нас, что Пушкин — поэт был у него с Раевским, и что он отправил его в лихорадке в Бессарабию», — сообщал Вяземскому Александр Иванович Тургенев, старший брат Николая Ивановича.

В 1812 году по Бухарестскому миру с Турцией восточная часть Молдавского княжества, лежащая между Прутом и Днестром, — Бессарабия — вошла в состав Российской империи. Центром её стал Кишинёв. Недавнее селение Кишинэу превратилось в столицу края.

Современники Пушкина, приезжавшие из Петербурга, Кишинёв не одобряли. Один из них писал: «Кишинёв городишко растянутый и преподлый: всюду убогие полуобвалившиеся молдавские хатки, всюду заборы из хворосту, криво и безобразно сплетённые; одним словом это большое село, не имеющее ни хороших домов, кроме 8 или 10 в разных углах, ни правильных улиц, ни хороших церквей… Судебные места от исправничества (Земский суд) до Верховного совета помещаются в наёмных избах. Окрестности состоят из гористой голой степи, город же расположен над рекою Быком во впадине. Недавно только начали по горам разводить около города виноградники».

Кишинёв делился на две главные части — Старый и Новый город.

Старый — со своими белёными мазанками, кривыми, грязными, узкими улочками и переулками — тянулся по берегам неприглядного Быка. Кое-где с турецких времён сохранилась здесь неровная булыжная мостовая, но она была редкостью. Домики стояли в глубине дворов, отделённые от улицы плетёными заборами, которым, казалось, не было конца.

Кварталы Старого города имели такую причудливую форму, что напоминали на плане то чересседельную суму, то растопыренную лапу жабы, то стоглавого дракона, то чучело с огромным носом и отвислыми ушами…

Новый город, который по его местоположению именовался ещё и «Верхним», а также «русской магалой», то есть пригородом, начал застраиваться недавно и более правильно.

В этой части Кишинёва выделялась митрополия — дом митрополита и церковь, а также каменные дома нескольких «значительных лиц».

Город окружали и другие магалы с бедными хатками, садами, огородами, виноградниками и непременными на юге высокими тополями.

Одна из магал, примыкающая к верхнему городу, называлась Булгария. Здесь жили болгары-переселенцы.

Первое, что предстояло Пушкину в Кишинёве, — найти себе пристанище. На заставе указали заезжий дом члена так называемой Квартирной комиссии русского переселенца купца Наумова.

Пока тряслись по ухабам, объезжая крытые возки молдавских бояр, длинные крестьянские каруцы, плетёные брички, щегольские коляски, и расспрашивали про дорогу, бросилось в глаза, что город Кишинёв весьма разнообразен по части населения. Молдавские крестьяне в бараньих шапках, обутые в постолы; молдавские бояре в длинных кафтанах, высоких каракулевых шапках; греки в широких шароварах, опоясанные шалями и в остроконечных туфлях; усатые болгары в красных фесках; оборванные цыгане, русские офицеры и чиновники в мундирах… Все они заполняли узкие улицы, каждый говорил на своём языке.

Как узнал потом Пушкин, жили здесь ещё и армяне, евреи, караимы, сербы, попадались французы и другие европейцы. Ни дать ни взять — библейский Вавилон в миниатюре.

Маленький заезжий дом Ивана Николаевича Наумова на углу Антоновской и Пурункуловской улиц состоял из трёх комнат, кухни и сеней. «Первое помещение Пушкина в этом городе, — рассказывал кишинёвский приятель Пушкина Горчаков, — была небольшая горенка в гостинице русского переселенца Ивана Николаева».

Оставив Никиту разбирать вещи, Пушкин не мешкая отправился к Инзову.

Резиденция Инзова находилась на окраине Старого города. Самый высокий в Кишинёве двухэтажный дом стоял обособленно на холме недалеко от реки. Поверх штукатурки он был выкрашен белой масляной краской и расписан цветами и травами, что придавало ему весёлый вид. Дом этот на городские деньги снимали для наместника у богатого боярина Донича, жившего за границей.

Инзов встретил Пушкина как и раньше — приветливо. Но было заметно, что генерал озабочен.

К Пушкину это не имело касательства. Инзова заботило новое назначение. Наместник Бессарабии… Он пытался отказаться. Писал Каподистрии: «Милостивый государь граф Иван Антонович! Быв чувствительно тронут доверенностью государя, поставил себе в обязанность открыть вашему сиятельству неимущественное моё состояние, которое с таковым местом, каковое занимал г. Бахметьев, никакого приличия не имеет. Я буду вынужден переменить образ моей жизни, иметь стол, приглашать чиновников и посторонних лиц — не для пышности и тщеславия, но чтобы более ознакомиться с духом нации, так и с образом их мыслей и для сближения себя с людьми достойными… Содержание места сего достаточно для особ, имеющих собственное имущество, а для людей моего состояния крайне недостаточно. Соображая все сии обстоятельства, я не предвижу возможности занимать сие место прилично званию, не подвергая себя не только осуждению многих, но даже личному неуважению, каковому обыкновенно бедняки подвергаются, попав не в свой круг».

Инзов не хотел своей бедностью уронить звание русского наместника, да и себя поставить в унизительное положение. К тому же сознавал всю меру ответственности. Новый край… Свои обычаи и нравы. Народ, веками угнетаемый турками и разоряемый боярами. Даже видевшие виды петербургские чиновники сообщали о Бессарабии: «Это варварская страна, где людей душат безвинно в тюрьмах, грабят, бьют и жгут».

Его доводы не сочли убедительными. Назначение состоялось. И, приехав из Екатеринослава в Кишинёв, Инзов пребывал в заботах и раздумье.

Появление Пушкина напомнило ему, что среди многочисленных его обязанностей есть и такая: направлять на путь истины «заблудшего» молодого человека.

А «заблудший» молодой человек чувствовал себя на новом месте одиноким и заброшенным. «Теперь я один в пустынной для меня Молдавии», — писал Пушкин брату.

«…Мы, превосходительный Рейн и жалобный Сверчок, на лужице города Кишинёва, именуемой Быком, сидели и плакали, вспоминая тебя, Арзамас, ибо благородные гуси величественно барахтались перед нашими глазами в мутных водах упомянутой речки».

Пушкин пристроился у ломберного столика в гостиной генерала Орлова и сочинял шутливое послание в Петербург своим друзьям-арзамасцам. Не так давно и он и Орлов состояли членами дружеского литературного кружка «Арзамас». Пушкин имел там прозвище Сверчок, а Орлов за своё красноречие назывался Рейном. Его речь текла так же красиво и плавно, как воды знаменитой реки. И про гусей Пушкин помянул не случайно. Заштатный городок Арзамас, в честь которого назвали кружок, славился гусями. И члены кружка называли себя «гуси». «Гуси» были простые и почётные. Среди почётных числился, между прочим, граф Каподистрия.

О том, что его петербургский знакомец генерал Орлов теперь в Кишинёве и командует расквартированной в Бессарабии 16-й пехотной дивизией, Пушкин узнал от Раевских. Ведь это был тот самый молодой генерал Михаил Фёдорович Орлов — поклонник Екатерины Николаевны, — который до этого служил в Киеве с Раевским.

Пушкин порадовался приятному известию. Будет с кем перемолвиться, отвести душу.

Приехав в Кишинёв, он направился к Орлову.

Орлов поселился в Верхнем городе, где для него были сняты на Купеческой улице два больших дома. В одном, принадлежавшем содержательнице девичьего пансиона мадам Майе, была его канцелярия. Во втором — квартира.

За обедом у Орлова собиралось большое общество, главным образом офицеры его дивизии. «Прискорбно казалось, — рассказывает современник, — не быть принятым в его доме, а чтобы являться в нём, надобно было более или менее разделять мнения хозяина».

Генерал Орлов был вольнодумцем и мнения имел соответствующие.

Именно вольнодумство помешало его карьере, воспрепятствовало подняться на самый верх служебной лестницы и блистать в Петербурге.

А для этого имел он все основания: выдающийся ум, военные заслуги, энергию, храбрость, богатство, незаурядную внешность, благоволение царя.

Семнадцати лет вступив в гвардию, Орлов в двадцать шесть лет был уже генералом. Самым молодым генералом русской армии.

Чины получал не на дворцовом паркете, а все до единого на полях сражений — «за отличие».

Последний чин — генеральский — получил в 1814 году за участие во взятии Парижа и принятие капитуляции французской столицы.

Принять капитуляцию поручил Орлову царь. Александр I его заметил, взял к себе в адъютанты.

Казалось, впереди одни успехи и почести. Но пройдя войну, сблизившись во Франции с Николаем Ивановичем Тургеневым, Орлов многое узнал, переоценил.

Он вернулся в Россию убеждённым врагом самодержавного произвола и крепостнического рабства, с желанием полезной деятельности и решительных действий.

Происходил он из семейства весьма решительного. Был сыном младшего из трёх братьев Орловых, силачей и красавцев, которые помогли Екатерине II занять российский престол.

Один из его дядей — Григорий Григорьевич — вместе с Никитой Паниным, графом Кириллом Разумовским и княгиней Дашковой стоял во главе заговора в пользу Екатерины.

Другой его дядя — Алексей Григорьевич — самолично расправился с Петром III.

Так безвестные гвардейские офицеры из захудалого дворянского рода превратились в несметно богатых вельмож — графов Орловых.

Михаил Фёдорович унаследовал от родственников «дурную привычку» не слишком бережно относиться к жизни царей, но пошёл ещё дальше. Его не устраивал дворцовый переворот. Он хотел революции силами армии, отмены крепостничества, республиканского правления. В ответ на вопрос своего друга Вяземского: в кого он влюблён, отвечал: «В кого влюблён? В представительное правление, во все благородные мысли, во всех благородных людей».

Образ мыслей Орлова не понравился царю. В наказание за вольнодумство и независимое поведение беспокойного генерала в 1818 году услали служить в Киев.

Но Орлов не унялся. Желая осуществить свои революционные замыслы, он упорно добивался командования дивизией.

Дивизию наконец он получил, но вдали от столиц, в окраинной Бессарабии.

Так летом 1818 года Михаил Фёдорович оказался в Кишинёве, где стоял штаб дивизии и где нашёл его Пушкин.

Орлов был любезен, радушен. Широкообразованный, он сам прекрасно владел пером и знал толк в литературе.

Вспоминали Петербург, «Арзамас», друзей. Орлов просил не чиниться, бывать у него запросто.

Пушкин стал ходить к нему чуть ли не всякий день, быстро перезнакомился с гостями Орлова.

В доме Михаила Фёдоровича говорили и спорили обо всём, но более — о политике и о положении в дивизии.

До прибытия Орлова в 16-й дивизии, как во всей русской армии, усиленно насаждались аракчеевские порядки. Каковы они есть, Пушкин видел в Петербурге. Солдат учили не воевать, а вышагивать на парадах, для этого мучили бесконечными учениями, палками вбивая плацпарадные премудрости.

Эпиграммы на жестокого и подлого обожателя муштры, любимца царя графа Аракчеева сыграли свою роль в судьбе Пушкина. И здесь та же аракчеевщина…

Даже командир 6-го корпуса, куда входила дивизия Орлова, генерал Сабанеев, ревностный служака и отнюдь не вольнодумец, и тот сетовал: «Не могу равнодушно видеть уныние и изнурение войск русских, измученных бесконечным и беспрерывным учением, примеркой и переделкой амуниции и проч.

Ученье день и ночь, даже со свечами. Солдаты не имеют ни минуты отдохновения. Оттого побеги, оттого смертность».

Больше всего солдат бежало как раз из 16-й дивизии.

Приняв командование и объездив полки, Орлов издал приказ и строго-настрого распорядился прочитать его солдатам.

В приказе писал, что видит причину побегов в полуголодном существовании солдат (их обворовывают) и в зверском с ними обращении.

«Я почитаю великим злодеем того офицера, — говорилось в приказе, — который, следуя внушению слепой ярости… употребляет вверенную ему власть на истязание солдат».

Уважать солдат, заботиться о них, просвещать их, готовить из них соратников для великого дела…

— Я сам почитаю себе честного солдата другом и братом, — заявлял Орлов. Молодые офицеры слушали его как оракула.

Пушкину вспоминался Петербург, бурные собрания у Никиты Муравьёва и у Ильи Долгорукова. Те же пылкие речи, страстное желание свободы.

Но было здесь и другое: большая решительность, готовность действовать. Незамедлительно, тотчас же.

«Пишу тебе у Рейна, — сообщал Пушкин Вяземскому… — Он тебе кланяется и занят ужасно сургучом. Прибавление. Орлов велел тебе сказать, что он делает палки сургучные, а палки в дивизии своей уничтожил».

В начале ноября 1820 года, когда генерал Орлов отправился по долгу службы инспектировать пограничные укрепления на Пруте и Дунае, в его кишинёвском доме остались два брата Давыдовы — Александр Львович и Василий Львович. Они ненадолго приехали в Кишинёв с Украины из своего имения Каменка.

Давыдовы приходились братьями по матери генералу Раевскому. Оба были военными в отставке.

Благодаря Давыдовым жизнь в доме Орлова и в его отсутствие не замирала. Они здесь хозяйничали, принимали гостей, радушно кормили их отменными обедами.

У Орлова с Давыдовыми познакомился Пушкин.

Собираясь обратно в Каменку, братья пригласили Пушкина ехать вместе с ними и у них погостить.

Увидеть новые места, пожить на Украине… Правда, поздняя осень не лучшее время года для такого путешествия, но Пушкин — «искатель новых впечатлений» — охотно согласился. Поездка была для него тем более заманчива, что в Каменку ждали Раевских — генерала и его старшего сына. Снисходительный Инзов не стал препятствовать.

И снова дорога. И снова — в путь.

Большое, богатое имение Каменка в Чигиринском повете, то есть уезде Киевской губернии, принадлежало престарелой Екатерине Николаевне Давыдовой — матери генерала Раевского и братьев Давыдовых.

В дороге находились три дня. К усадьбе подъехали через большое село, которое в это время года глядело уныло: обнажённые сады, посеревшие от осенних дождей мазанки, размытая, грязная дорога.

Великолепная барская усадьба Каменка, разделённая надвое проезжей дорогой, раскинулась на высоком берегу Тясмина. Просторный господский дом и другие строения стояли среди сада, спускавшегося к реке. Недалеко от усадьбы берега Тясмина сближались, образуя нависшие над водой каменные утёсы. От них и пошло название Каменка.

Редеет облаков летучая гряда;

Звезда печальная, вечерняя звезда,

Твой луч осеребрил увядшие равнины,

И дремлющий залив, и чёрных скал вершины…

«Увядшие равнины», «дремлющий залив», «чёрных скал вершины» — такой увидел Пушкин осеннюю Каменку.

Хозяйка Каменки Екатерина Николаевна жила на старинный лад — широко и хлебосольно, с воспитанниками и воспитанницами, приживалами и приживалками, толпой слуг, управляемых важным дворецким, со всевозможными барскими затеями, крепостными музыкантами и певчими, с пальбой из пушек, иллюминацией и фейерверком в достопамятные дни. Сама Екатерина Николаевна, два её сына — старший со своим семейством и младший холостой — жили в Каменке постоянно.

Братья Давыдовы были очень разные. Старший, сорокасемилетний отставной генерал Александр Львович, любитель вкусно поесть и весело пожить, всю страсть души отдавал гастрономии. Человек ординарный и, в сущности, ничтожный, он щеголял перед равными аристократичностью манер, зато с «низшими» являл себя самодуром и грубияном.

Пушкин на первых порах счёл его приятным и «милым», но, узнав поближе, вывел иное суждение. «В молодости моей случай сблизил меня с человеком, в коем природа, казалось, желая подражать Шекспиру, повторила его гениальное создание. *** был второй Фальстаф: сластолюбив, трус, хвастлив, не глуп, забавен, без всяких правил, слезлив, толст. Одно обстоятельство придавало ему прелесть оригинальную. Он был женат… Вот черта из домашней жизни моего почтенного друга. Четырёхлетний сынок его, вылитый отец, маленький Фальстаф III, однажды в его отсутствие повторял про себя: „Какой папенька хлаблий! как папеньку госудаль любит!“. Мальчика подслушали и кликнули: „Кто тебе это сказывал, Володя?“ — Папенька, — отвечал Володя». Привлекательнее других членов семьи Александра Львовича была его юная дочь Адели. Ей Пушкин посвятил шутливо-нежное послание:

Играй, Адель,

Не знай печали;

Хариты, Лель

Тебя венчали

И колыбель

Твою качали;

Твоя весна

Тиха, ясна;

Для наслажденья

Ты рождена;

Час упоенья

Лови, лови!

Младые лета

Отдай любви,

И в шуме света

Люби, Адель,

Мою свирель.

В Каменке рядом уживались два мира: один — Александра Львовича и его жены Аглаи Антоновны, другой — его младшего брата, двадцативосьмилетнего полковника в отставке Василия Львовича.

Герой Отечественной войны 1812 года, адъютант Багратиона, раненный под Кульмом и под Лейпцигом, Василий Львович, выйдя в 1820 году в отставку, всецело посвятил себя делу Тайного общества, в которое был принят адъютантом Орлова Охотниковым. Он выгодно отличался от старшего брата и характером и манерой поведения, со всеми был прост и любезен. Родственник владельцев Каменки знаменитый партизан и поэт Денис Давыдов считал Василия Львовича «неисчерпаемым источником весёлости, ума и прекрасных чувств». Неудивительно, что Пушкин питал к нему живейшую симпатию, что они сблизились и вскоре уже говорили друг другу «ты».

Жизнь в Каменке была для Пушкина приятна и любопытна. «Вот уже восемь месяцев, как я веду странническую жизнь, почтенный Николай Иванович, — писал он поэту Гнедичу. — Был я на Кавказе, в Крыму, в Молдавии и теперь нахожусь в Киевской губернии, в деревне Давыдовых, милых и умных отшельников, братьев генерала Раевского. Время моё протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше, теперь рассеянное, было недавно разнообразная и весёлая смесь умов оригинальных, людей, известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя. — Женщин мало, много шампанского, много острых слов, много книг, немного стихов». Это писалось через полтора месяца после приезда в Каменку.

«Аристократические обеды» происходили «внизу» — в апартаментах Екатерины Николаевны. Каждый год к 24 ноября, дню её именин, которые праздновались необычайно торжественно, в Каменку съезжалось бессчётное количество гостей из самых разных мест, даже из Петербурга.

И вот сюда, вслед за Пушкиным и братьями Давыдовыми, которые спешили возвратиться из Кишинёва ко дню именин своей матери, приехал генерал Раевский со старшим сыном Александром, явился Михаил Фёдорович Орлов со своим адъютантом Охотниковым и молодым штабс-капитаном в отставке Иваном Дмитриевичем Якушкиным. «Приехав в Каменку, — вспоминал Якушкин, — я полагал, что никого там не знаю, и был приятно удивлён, когда случившийся здесь А. С. Пушкин выбежал ко мне с распростёртыми объятиями. Я познакомился с ним в последнюю мою поездку в Петербург у Петра Чаадаева, с которым он был дружен и к которому имел большое доверие».

Пушкин тоже был обрадован и приятно удивлён. Но на вопрос: каким добрым ветром занесло сюда Якушкина, ответ получил уклончивый. И не случайно. Якушкин не мог открыться и сказать, что его, члена тайного Союза Благоденствия, отправили на юг в расположение 2-й армии с поручением объехать тамошние управы (то есть отделения Союза) и оповестить их о том, что Коренной думой решено созвать 1 января 1821 года в Москве съезд Тайного общества. Побывав в Тульчине, где стоял штаб 2-й армии и имелась своя управа, получив для быстрейшего проезда от полковника Абрамова (тоже члена Тайного общества) подорожную «по казённой надобности», Якушкин поспешил в Кишинёв приглашать на съезд Орлова.

Он встретил Орлова с Охотниковым не доезжая до города. Они направлялись в Каменку.

Именины Екатерины Николаевны, как и другие семейные праздники, служили удобным прикрытием, благодаря которому члены Тайного общества могли встречаться в имении Давыдовых, не вызывая подозрений.

Приглашение на съезд в Москву… Орлов колебался. Надеясь уговорить его, Якушкин свернул в Каменку.

В Каменке члены Тайного общества обсуждали свои дела, укрывшись от посторонних глаз в круглой башне, стоявшей над прудом на самом краю усадьбы.

Открыто сходились они в огромной гостиной, где царила нарядная, любезная Аглая Антоновна, и в комнатах Василия Львовича. «Все вечера мы проводили на половине у Василия Львовича, — рассказывал Якушкин, — и вечерние беседы наши для всех для нас были очень занимательны».

Якушкин привёз поразившую всех новость: совсем недавно, в середине октября, в Петербурге восстал лейб-гвардии Семёновский полк.

Жителям столицы предстало небывалое зрелище: молодцы-семёновцы, богатыри ростом, косая сажень в плечах, покрывшие себя славой в недавней войне, всегда блиставшие на парадах, шли по улицам вразброд, без оружия, под конвоем.

— Куда вы, братцы? — изумлялись прохожие.

— В крепость.

— Зачем?

— Под арест.

— За что?

— За Шварца.

Новый командир полка аракчеевский ставленник Шварц изнурял солдат учениями, притеснял, как только мог, беспрерывно наказывал, издевался над ними, плевал им в лицо, рвал солдатам усы. Семёновцы не привыкли к подобному обращению.

До прихода Шварца тон в полку задавали молодые офицеры, уважавшие солдат, отменившие в своих ротах и батальонах телесные наказания. И семёновцы не захотели терпеть. Они возмутились.

Петербургские члены Тайного общества с радостной надеждой говорили друг другу: «Ну, наконец-то… Гвардия пробуждается! Она пойдёт за нами. И у нас началось!»

«И у нас» — потому что вся Европа бурлила. Узнав о случившемся в Семёновском полку, царь увидел в этом следствие «испанского примера». «Испанский пример» был совсем свеж в памяти.

Весною того же, 1820 года в Россию пришло известие, что в Испании революция. Восставшая армия, поддержанная народом, принудила короля Фердинанда VII присягнуть конституции, уничтожить инквизицию, вернуть многие свободы.

«Испанский пример» оказался заразительным. В июле восстал Неаполь, в августе — Португалия.

Молодые вольнодумцы в России ликовали. Николай Иванович Тургенев записал в своём дневнике: «Слава тебе, славная армия гишпанская… Слава гишпанскому народу… Свобода да озарит Испанию своим благотворным светом».

Слава тебе, армия… Начала именно армия. В Испании молодой полковник Риего, в Неаполе — генерал Пепе.

Обо всём этом и велись разговоры в кабинете Василия Львовича.

Несколько месяцев спустя в послании к нему, вспоминая вечера в Каменке, Пушкин писал:

Когда и ты, и милый брат,

Перед камином надевая

Демократический халат,

Спасенья чашу наполняли

Беспенной мёрзлою струёй,

И за здоровье тех и той

До дна, до капли выпивали!..

Члены Тайного общества и Пушкин вместе с ними пили за здоровье «тех» — европейских революционеров и «той» — революции. Они готовились к ней, верили в неё, нетерпеливо ждали её у себя в России.

Ужель надежды луч исчез?

Но нет! — Мы счастьем насладимся,

Кровавой чаши причастимся —

И я скажу: Христос воскрес.

Нетерпеливо ждал революционных событий Пушкин.

С первых же дней пребывания в Каменке члены Тайного общества стали замечать, что Александр Раевский, которого они опасались, пристально наблюдает за всеми их действиями и явно подозревает, что Орлов, Охотников и Якушкин собрались здесь неспроста. Особенно озадачил его приезд Якушкина. Ну зачем, скажите на милость, отставному штабс-капитану, имеющему жительство где-то в Смоленской губернии, скакать через всю Россию и ни с того ни с сего объявиться в Каменке, с хозяевами которой он даже не был знаком. Здесь кроется нечто важное. Но что? Это и хотелось узнать Раевскому. Заговорщики чувствовали, что мысли о тайном обществе приходят ему на ум, и чтобы разубедить его, усыпить подозрения, решили накануне своего отъезда разыграть для Раевского своеобразный спектакль. Договорились устроить прощальное заседание, потолковать о политике и как бы невзначай, между прочим коснуться тайного общества. Сбить Раевского с толку, дав ему понять, что знают о его подозрениях и считают их вздором, ибо сама мысль о тайном обществе в России — химера. А они люди практические и трезво мыслящие.

Собрались как всегда у Василия Львовича. Для соблюдения порядка избрали президента — того же Александра Раевского. С насмешливо-важным видом он управлял разговором, звонил в колокольчик. Без его дозволения никто не смел говорить.

Обсудили разное. И тут встал Орлов. Высокий, внушительный. Даже лысый череп не портил его красивую голову.

— Я хотел бы изложить свои мысли касательно тайного общества. Полезно ли сие для России.

Он говорил как всегда красно и убедительно, приводил доводы и за и против. Причём склонялся к последнему. Давыдов и Охотников поддержали его.

Боже мой, сколь холодно, рассудительно, как спокойно! И это — о тайном обществе… Пушкин вскочил, позабыв испросить разрешение у президента.

— Тайное общество непременно нужно. Именно для России. Именно сейчас!

— Смею возразить.

Это встал Якушкин. Он окинул сидящих внимательным взглядом и заговорил. Доказывал, что в России совершенно невозможно существование тайного общества. Оно не будет полезно. Якушкин был немногословен, но его безукоризненной логике мог позавидовать любой немецкий профессор.

Пушкин слушал с досадливым нетерпением. К чему всё это? Что это — искус, испытание или фарс? Он не верил собравшимся.

Не верил им и Раевский. С его лица не сходила насмешливая улыбка. Его не убедили ни красноречие Орлова, ни логика Якушкина.

— Тайное общество может быть полезно… — Раевский поднялся со своего президентского места. — И вот в каких случаях…

И принялся перечислять.

— Вы, верно, шутите, — сказал Якушкин. — И мне не трудно будет это доказать. Вот вам вопрос: ежели предположить, что тайное общество уже существует, вы бы к нему присоединились?

— Полагаю, что присоединился…

— Тогда дайте руку…

Пушкину стало жарко. Сердце бешено колотилось. Вот оно! Свершилось… Сейчас Раевского и, конечно же, его примут в тайное общество.

Якушкин потряс протянутую руку Раевского и, стараясь придать своему смеху как можно больше естественности, расхохотался.

— Надеюсь, вы понимаете, что всё это только шутка…

Смеялись все. Кроме Александра Львовича, который после обильного ужина мирно дремал в мягком кресле. И кроме Пушкина. Пушкин был взволнован. «Он перед этим уверился, — рассказывает Якушкин, — что Тайное общество или существует, или тут же получит своё начало и он будет его членом; но когда увидел, что из этого вышла только шутка, он встал раскрасневшись и сказал со слезою на глазах: „Я никогда не был так несчастлив, как теперь; я уже видел жизнь мою облагороженною и высокую цель перед собой, и всё это была только злая шутка“. В эту минуту он был точно прекрасен».

Что же касается Александра Раевского, то он, несмотря на своё заявление, покривил душой. Он не собирался присоединяться к заговорщикам. Напротив. Когда вскоре генерал Орлов посватался к его сестре Екатерине Николаевне (переговоры шли через него, старшего брата), поставил условие, чтобы Михаил Фёдорович не состоял ни в каких тайных обществах.

Пушкин же давно и искренне стремился встать на опасный путь «нового служения отечеству». И теперь в Каменке, когда блеснула надежда, что он уже у цели, — отговорки, шутки и молчаливый отказ. Почему? Чем он им не угоден?

Неугоден был не Пушкин, а его положение. Он был слишком заметен, необычен. Светский юноша, столичный житель, молодой, но уже известный поэт, высланный из Петербурга за политические стихи. Поднадзорный. Сотни глаз следили за ним. Добрых и недобрых. Всё, что он делал, говорил, писал, расходилось по всей России. Его слова и поступки часто переиначивались, преувеличивались, перетолковывались вкривь и вкось. Ему приписывали все анонимные стихи, пущенные против правительства.

«Пушкин в Бессарабии, — писал из Царского Села директор Лицея Энгельгардт одному из своих бывших воспитанников, — и творит там то, что творил всегда: прелестные стихи, и глупости, и непростительные безумства».

Принять Пушкина в Тайное общество — значило привлечь внимание властей, тайное сделать явным, навести на след шпионов.

И ещё была причина держать его в стороне. Сын декабриста Сергея Григорьевича Волконского рассказывал, что позднее, вероятно в Одессе, его отцу поручили принять Пушкина. «Как мне решиться было на это, — говорил Сергей Волконский, — когда ему могла угрожать плаха».

Ещё в Петербурге лицейский друг Пущин уверял Пушкина, что он «и без всякого воображаемого им общества, действует как нельзя лучше для благой цели». Политические стихи автора «Вольности» и «Деревни» усердно переписывались и ходили по рукам. Недаром в апреле 1820 года Александр I раздражённо заявил Энгельгардту:

— Пушкина надобно сослать в Сибирь. Он наводнил Россию возмутительными стихами. Вся молодёжь их наизусть читает.

Царь знал, что говорил. Он имел точные сведения. Это же подтвердил теперь в Каменке Якушкин — прочёл Пушкину его ноэль «Ура! в Россию скачет…».

Пушкин очень удивился.

— Откуда вы это знаете?

«…А между тем, — рассказывает Якушкин, — все его ненапечатанные сочинения… были не только всем известны, но в то время не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал их наизусть».

И всё же Пушкин рвался к живому делу. Он хотел действовать не только пером.

Пушкин приехал в Каменку во второй половине ноября. А 15 декабря Александр Львович Давыдов писал в Кишинёв Инзову: «Милостивый государь Иван Никитич. По позволению вашего превосходительства Александр Сергеевич Пушкин доселе гостит у нас, а с генералом Орловым намерен был возвратиться в Кишинёв, но, простудившись очень сильно, он до сих пор не в состоянии предпринять обратный путь. О чём долгом поставляю уведомить ваше превосходительство и притом уверить, что коль скоро Александр Сергеевич получит облегчение в своей болезни, не замедлит отправиться в Кишинёв».

Ответ из Кишинёва не заставил долго ждать. «Милостивый государь Александр Львович, — писал Инзов Давыдову. — До сего времени я был в опасении о г. Пушкине, боясь чтобы он, невзирая на жестокость бывших морозов с ветром и метелью, не отправился в путь и где-нибудь, при неудобствах степных дорог, не получил несчастья. Но, получив почтеннейшее письмо ваше от 15 сего месяца, я спокоен и надеюсь, что ваше п-во не позволит ему предпринять путь, доколе не получит укрепления в силах».

Пушкин продолжал гостить в Каменке. Жил он не в господском доме, а во флигеле, где обитала молодёжь и куда селили гостей. Писал в более тихом и уединённом месте — в стоящем на усадьбе маленьком домике. Там был бильярд, а вокруг по стенам теснились книги. Черновики своих стихов Пушкин обычно набрасывал на клочках и листках бумаги, и они валялись повсюду. Зная его привычку, Василий Львович приказывал запирать бильярдную тотчас после ухода Пушкина, чтобы ничего не потерялось.

Новый, 1821 год Пушкин встретил в Каменке, а в конце января вместе с Давыдовыми отправился в Киев.

Каждый год с 8 января до 7 февраля в Киеве бывала знаменитая ярмарка — «контракты». На неё съезжались украинские, русские и польские помещики и купцы. Покупали и продавали, заключали сделки. И попутно развлекались, кутили, просаживали в карты целые состояния. Вечера, спектакли, концерты, балы…

Киев с его бесчисленными церквами Пушкин увидел ещё издалека. Зимнее неяркое солнце мягко высвечивало позолоту куполов, и они чётко вырисовывались на голубом безоблачном небе.

Остановились в Печерске у Раевских, просторный дом которых со множеством комнат, богатой мебелью и убранством вполне оправдывал своё название — дворец. Генерал Раевский был «первой персоной» в городе и жил соответственно. «Николай Николаевич Раевский, — писал жене из Киева с контрактов Денис Давыдов, — переменил дом и живёт в прекраснейшем подлинно барском доме. У него готовятся вечера по-прежнему, здесь множество съехалось артистов».

Пушкину обрадовались. И он был счастлив повидать дорогое его сердцу семейство — «моих Раевских», как он их назвал.

Пушкин много гулял по всем трём частям города — обошёл Софиевку, Печерск и Подол.

На Подоле, на большой, окружённой лавками базарной площади, шумела, волновалась, торговала ярмарка. Здесь же на площади стоял контрактовый дом, где выставлены были образцы товаров и в биржевом зале рядились, торговались и заключали сделки помещики и купцы. Днём здесь царил бог торговли Меркурий, вечером — музы. Торгующихся купцов сменяли артисты и публика. В зале устраивались концерты. Но контракты служили не только торговле и увеселениям. Под прикрытием ярмарки в Киеве встречались члены Тайного общества. Здесь, вдали от столицы, от властей, от полиции явной и тайной, от реакционного «высшего общества» — «закоренелых недвигателей» — людям, жаждущим перемен, по словам декабриста Сергея Волконского, «не клали помехи в широком действии». И «съезд на контракты образованных людей давал случай узнавать людей и сеять семена прогресса политического». Приезжая на контракты, заговорщики обсуждали свои дела, вербовали единомышленников.

Пушкину всё было интересно в Киеве. Ведь недавно он описывал его в «Руслане и Людмиле». Правда, то, что он увидел, ничем не напоминало сказочно-былинный Киев-град. Теперь это был красивый и живописный губернский город с более чем тридцатью тысячами жителей, четырьмя тысячами домов, из которых небольшая часть приходилась на каменные. Выделяло город славное прошлое и памятники старины.

Гостя повели осматривать кладбище на горе Щековице, где, как сказали ему, были погребены киевский князь Олег, прозванный Вещим за свою прозорливость и победы, киевская княгиня Ольга, та, что столь жестоко отомстила древлянам за смерть своего мужа Игоря. Показали и урочище над Днепром, прозванное Аскольдовой могилой. Здесь, по преданию, был убит Олегом дружинник Рюрика — Аскольд, захвативший Киев и ставший киевским князем. Здесь и похоронили его. Показали источник Крещатик, где крестился князь Владимир.

Киевской стариной веяло от Софийского собора и от других церквей. А в Киево-Печерской лавре Пушкин списал для памяти надпись на надгробии Искры и Кочубея, злодейски убитых предателем Мазепой.

Через восемь лет он напечатал эту надпись в примечаниях к своей поэме «Полтава». «Року 1708, месяца июля 15 дня, посечены средь обозу войскового, за Белою Церковию на Борщаговце и Ковшовом, благородный Василий Кочубей, судия генеральный; Иоанн Искра, полковник полтавский. Привезены же тела их июля 17 в Киев и того ж дня в обители святой Печерской на сем месте погребены».

В Киеве пробыли меньше двух недель. Контракты закончились, и все разъехались восвояси.

Незадолго до отъезда Пушкин встретил на улице петербургского знакомого.

— Ба! Пушкин! Какими судьбами?

— Язык до Киева доведёт, — отвечал смеясь Пушкин.

Ещё ранее решено было, что на обратном пути из Киева Пушкин ненадолго вернётся в Каменку, там передохнёт, а затем уже двинется к себе в Кишинёв.

По дороге в Каменку на три дня заехали в старинный подольский городок Тульчин. В Тульчине, где стоял штаб 2-й армии, которой командовал генерал Витгенштейн, была самая большая на юге управа Тайного общества.

У Василия Львовича Давыдова там имелись дела.

После оживлённого праздничного Киева, деятельного Тульчина Каменка показалась Пушкину унылой. Им овладела тоска. И, как часто случалось в такие минуты, вспомнился Петербург — оживлённые шумные улицы столицы, тёплый свет за зеркальными стеклами окон, кулисы Большого театра и друзья, друзья… Даже его убогая комната в квартире родителей на Фонтанке, где по утрам сочинял он «Руслана», вспоминалась с умилением. Это был холодный, неуютный, но всё-таки дом. Теперь он не имел ни дома, ни угла. Бесприютен, бездомен…

За окном металась февральская непогода. Старый сад с обнажёнными чёрными деревьями тоже был уныл и как нельзя более соответствовал его настроению. Пушкин взял перо…

Я пережил свои желанья,

Я разлюбил свои мечты;

Остались мне одни страданья,

Плоды сердечной пустоты.

Под бурями судьбы жестокой

Увял цветущий мой венец —

Живу печальный, одинокой,

И жду: придёт ли мой конец?

Так, поздним хладом поражённый

Как бури слышен зимний свист,

Один — на ветке обнажённой

Трепещет запоздалый лист!..

Под стихами пометил: «Каменка, 22 февр. 1821».

Но долго предаваться унынию Пушкин себе не позволял. Как всегда, спасала работа. На другой день кончил переписывать набело «Кавказского пленника», над которым трудился все последние месяцы. Поэму посвятил Николаю Раевскому-младшему.

     Прими с улыбкою, мой друг,

     Свободной музы приношенье:

Тебе я посвятил изгнанной лиры пенье

     И вдохновенный свой досуг <...>

     Во дни печальные разлуки

     Мои задумчивые звуки

     Напоминали мне Кавказ,

Где пасмурный Бешту, пустынник величавый,

Аулов и полей властитель пятиглавый,

     Был новый для меня Парнас.

Забуду ли его кремнистые вершины,

Гремучие ключи, увядшие равнины,

Пустыни знойные, края, где ты со мной

     Делил души младые впечатленья;

Где рыскает в горах воинственный разбой,

     И дикий гений вдохновенья

     Таится в тишине глухой?..

В начале марта Пушкин был уже в Кишинёве. Он покидал Каменку с уверенностью, что здесь и в Тульчине деятельно готовятся к давно желанной «вспышке».

Но там, где ранее весна

Блестит над Каменкой тенистой

И над холмами Тульчина,

Где Витгенштейновы дружины

Днепром подмытые равнины

И степи Буга облегли,

Дела иные уж пошли…

Позднее, в 1833 году, составляя план своих автобиографических записок, Пушкин наметил важнейшие события. Среди них значилось: «Кишинёв. — Приезд мой из Кавказа и Крыму — Орлов — Ипсиланти — Каменка… — Греческая революция».

Первое, о чём услышал Пушкин, вернувшись в Кишинёв, были оживлённые толки о греческом восстании. Об этом говорили повсюду, споря и дополняя друг друга, сообщая всё новые и новые подробности.

Греческое восстание началось, можно сказать, в самом Кишинёве, где жила семья покойного молдавского господаря Константина Ипсиланти и где в это время гостил старший сын его Александр.

Александр Ипсиланти — генерал русской службы, потерявший руку при Лейпциге, находился по болезни в долгосрочном отпуску. Пушкин познакомился с ним у Орлова, где тот часто бывал.

Орлов сочувствовал делу греков. К тому же у него были далеко идущие планы. Ещё летом 1820 года он писал Александру Раевскому: «Ежели б 16-ю дивизию пустили на освобождение, это было бы не худо. У меня 16 тысяч под ружьём, 36 орудий и 6 казачьих полков. С этим можно пошутить. Полки славные. Все сибирские кремни. Турецкий булат о них притупился». Речь шла об освобождении греков. Помочь грекам освободиться. А там «пошутить» и с Петербургом. Повернуть свою дивизию (и не только её одну) против царя и его правительства.

Встречая Александра Ипсиланти у Орлова, Пушкин не подозревал, что этот молодой худощавый грек с резкими чертами лица возглавляет тайное общество греческих патриотов «Филики этерия» и здесь, в Кишинёве, готовит восстание против поработителей своей родины — турок. Упрекая Инзова за то, что он своевременно не слал «сведений о происходящем в самом Кишинёве», Каподистрия замечал, что они особенно важны потому, «что Александр Ипсиланти там начал свои первые действия. Оттуда он послал нарочных с тайными предписаниями по всей Греции».

Незадолго до возвращения Пушкина, 22 февраля, «безрукий князь» (так называли Александра Ипсиланти) с братом и двумя слугами тайно перешёл по льду Прута русско-турецкую границу и, выйдя на турецкую сторону, где его ждали двести вооружённых всадников, объявился в главном городе Молдавии — Яссах.

Там на следующий день он выпустил своё знаменитое воззвание «В бой за веру и отечество», в котором призывал всех греков всеми доступными им средствами принять участие в войне за освобождение и возрождение отечества.

Греки восстали! И где — у самых границ Российской империи! Волна революций, захлестнувших Европу, докатилась и сюда.

Настроение у Пушкина было приподнятое. Он поспешил навестить о случившемся Василия Давыдова. «Уведомляю тебя о происшествиях, которые будут иметь следствия, важные не только для нашего края, но и для всей Европы. Греция восстала и провозгласила свою свободу». Письмо было длинное, восторженное, со всеми подробностями и описанием событий. «Греки стали стекаться толпами под его трое знамён, из которых одно трёхцветно, на другом развевается крест, обвитый лаврами, с текстом сим знаменем победиши, на третьем изображён возрождающийся Феникс. — Я видел письмо одного инсургента[3]: с жаром описывает он обряд освящения знамён и меча князя Ипсиланти, восторг духовенства и народа и прекрасные минуты Надежды и Свободы…»

Знамёна Ипсиланти и его меч были торжественно освящены в Яссах в церкви Трёх святителей.

Возращаясь из Каменки через Одессу, Пушкин и там слышал, как вели себя местные греки, узнав о восстании: «Восторг умов дошёл до высочайшей степени, все мысли устремлены к одному предмету — к независимости древнего отечества. В Одессах я уже не застал любопытного зрелища: в лавках, на улицах, в трактирах — везде собирались толпы греков, все продавали за ничто своё имущество, покупали сабли, ружья, пистолеты, все говорили о Леониде[4], о Фемистокле[5], все шли в войско счастливца Ипсиланти».

Пушкин писал всё это Давыдову и, как бы возвращаясь к «демагогическому спору» о полезности тайных обществ, добавлял: «Должно знать, что уже тридцать лет составилось и распространилось тайное общество, коего целью было освобождение Греции». И что общество это «ныне торжествует».

Сведения Пушкина были не совсем точны. Тайную организацию с невинным названием «Филики этерия» или «Филики гетерия», то есть «Дружеское общество», учредили в Одессе осенью 1814 года три грека-патриота: небогатый купец, приказчик и студент. Первые два года «Этерия» действовала только в России, а затем проникла в турецкие владения — придунайские княжества Молдавию и Валахию, в Италию и в саму Грецию. И всюду вербовала многочисленных членов среди живущих там греков.

Тайное общество готовило восстание. Нужен был руководитель. Сперва обратились к графу Каподистрии. Грек-патриот, русский министр, человек значительный, всеми уважаемый, пользующийся расположением царя. Но Каподистрия отказался. Он считал, что греки не готовы к восстанию.

Тогда обратились к Александру Ипсиланти. Хоть он ещё молод, но боевой генерал, храбро сражавшийся в рядах русской армии, имеет военный опыт. Ипсиланти согласился возглавить «Этерию». Своё решение начать не в Греции, а в Молдавии, объяснял он так: «Мои приметы были даны во все части Греции и меня подстерегали как на Адриатике, так и на Чёрном море и в Архипелаге. Вот причины, вынудившие меня начать в этой стране».

Восстание, или этерия, как его попросту называли, сперва началось в Молдавии, а вскоре и на юге Греции — в Морее, на полуострове Пелопонесе, и оттуда распространилось на всю страну.

Своё письмо к Давыдову Пушкин кончал словами: «Важный вопрос: что станет делать Россия».

Греки и все им сочувствующие надеялись, что Россия окажет помощь этерии. Но получилось иначе.

Начав свой поход, Ипсиланти обратился с письмом к царю.

Александр I находился в это время на конгрессе в Лайбахе и пребывал не в лучшем настроении. Там его и застало письмо Ипсиланти.

Прочитав его, царь был возмущён и напуган. Бесконечная цепь революций в Европе, восстание Семёновского полка в Петербурге, а тут ещё и греки!

«Этот безумец, который, вероятно, и сам погибнет и вовлечёт в свою гибель много жертв, — писал царь об Ипсиланти министру Голицыну, — у них нет ни пушек, ни средств, и вполне правдоподобно, что их раздавят. Нет сомнения, что толчок этому повстанческому движению был дан тем же центральным управляющим парижским комитетом… Ипсиланти в письме ко мне открыто заявляет, что он принадлежит к тайному обществу, основанному с целью освобождения и возрождения Греции. Но все тайные общества в конечном счёте приводят к парижскому центральному комитету».

Хитрый, лицемерный, Александр верил, или притворялся, что верит, будто всеми революциями в Европе заправляет какой-то мифический парижский комитет.

Не желая ссориться с Австрией и Англией, а также и по ряду других соображений, Александр побоялся поддержать греков и приказал Каподистрии сообщить им об этом.

И тут же, как ни странно, вдруг вспомнил о Пушкине. Из Лайбаха в Кишинёв полетел запрос. Каподистрия запрашивал Инзова. «Несколько времени тому назад, — писал он Ивану Никитичу, — отправлен был к вашему превосходительству молодой Пушкин. Не имея никаких известий о его службе и поведении, желательно, особливо в нынешних обстоятельствах, узнать искреннее суждение ваше, милостивый государь мой, о сём юноше. Повинуется ли он теперь внушению от природы доброго сердца, или порывам необузданного воображения».

Инзов не замедлил ответить Каподистрии. «Секретное. Апреля 28-го дня 1821. Кишинёв. Милостивый государь, граф Иван Антонович! На почтеннейший отзыв вашего сиятельства от 26-го апреля я приемлю честь уведомить вас, милостивый государь, что присланный ко мне из С.-Петербурга коллежский секретарь Пушкин, живя в одном со мной доме, ведёт себя хорошо, и при настоящих смутных обстоятельствах не оказывает никакого участия в сих делах».

Почему Каподистрии, а следовательно царю, в столь тревожных обстоятельствах пришёл на ум Пушкин?

В Петербурге и Москве ходили упорные слухи, что Пушкин бежал к восставшим грекам и сражается под их знаменами. Собиратели слухов — полицейские агенты (они имелись повсюду) — донесли об этом по начальству. Так дошло и до царя. Надо сказать, что эти слухи имели под собой основания.

Возвратившись из Каменки, Пушкин писал Дельвигу: «Недавно приехал в Кишинёв и скоро оставляю благословенную Бессарабию — есть страны благословеннее». «Пиши ко мне, — просил он брата, — покаместь я ещё в Кишинёве». «Не скоро увижу я вас, — предупреждал он Гнедича, — здешние обстоятельства пахнут долгою, долгою разлукой».

Полицейские агенты умели читать между строк.

В Кишинёве с волнением ожидали дальнейших событий. Весть о том, что царь отказал восставшим в помощи, вызвала у греков и людей, им сочувствующих, опасения и тревогу. Пушкин верил, хотел верить в победу этерии. «Вечер провёл у H. G. — прелестная гречанка, — записал он в дневнике. — Говорили об А. Ипсиланти; между пятью греками я один говорил как грек: все отчаивались в успехе предприятия этерии. Я твёрдо уверен, что Греция восторжествует».

Кроме отказа царя были и другие причины для опасений. Одна из самых важных — разногласия Ипсиланти и Тудора Владимиреску.

Тудор Владимиреску, бывший валашский (румынский) солдат, воевавший с турками в рядах русской армии, получивший за храбрость чин поручика и Владимирский крест, ещё в начале февраля 1821 года, до Ипсиланти поднял народное восстание в придунайских княжествах и уже захватил всю Малую Валахию. «…Пандуры[6] и арнауты[7] отовсюду бежали к смелому Владимиреско и в несколько дней он уже начальствовал 7000 войска», — писал Пушкин Давыдову. И добавлял: «Ипсиланти идёт на соединение с Владимиреско».

Ипсиланти и Владимиреску встретились в Бухаресте и на первых порах действовали вместе. Но намерения Владимиреску испугали Ипсиланти. В своих прокламациях вождь крестьян писал, что призывает народ к борьбе против «кровопийцев-начальников» и «тиранов-бояр».

Кровопийцами-начальниками в Молдавии и Валахии были ставленники турок греки-фанариоты. Фанариотами называли их потому, что они жили в Фанаре — предместье Константинополя.

Вместо того, чтобы попытаться договориться с Владимиреску, Ипсиланти велел схватить его, обвинил в измене и приказал без суда казнить — зарубить саблями.

После казни Владимиреску большая часть его войска разбежалась, ряды этеристов поредели, их делу был нанесён невосполнимый ущерб. «Александр Ипсиланти, — писал Пушкин позднее, — был лично храбр, но не имел свойств, нужных для роли, за которую взялся так горячо и так неосторожно. Он не умел сладить с людьми, которыми принужден был предводительствовать. Они не имели к нему ни уважения, ни доверенности. После несчастного сражения, где погиб цвет греческого юношества, Иордаки Олимбиоти присоветовал ему удалиться и сам заступил его место. Ипсиланти ускакал к границам Австрии и оттуда послал своё проклятие людям, которых называл ослушниками, трусами и негодяями. Эти трусы и негодяи большею частию погибли в стенах монастыря Секу и на берегах Прута, отчаянно защищаясь противу неприятеля вдесятеро сильнейшего».

«Несчастное сражение» — это битва при Драгошанах, когда турки нанесли поражение войску этерии. Тогда-то Ипсиланти бежал в Австрию, где был посажен в тюрьму. Одна часть повстанцев с боями прорвалась к Пруту и, сражаясь, переправилась на русскую сторону против местечка Скуляны; другая — под водительством бесстрашного Иордаки Олимпиоти отступила к городу Пятры, затем к монастырю Секу и там заперлась. Не желая живым сдаться туркам, Иордаки поджёг весь свой порох и погиб в монастыре Секу вместе с товарищами.

Пушкин не мог быть вместе с этеристами, но воспеть их подвиг он мог и хотел. Он задумал поэму об этеристах и набросал её план. «Два арнаута хотят убить Александра Ипсиланти. Иордаки убивает их — поутру Иордаки объявляет арнаутам его бегство — Он принимает начальство и идёт в горы — преследуемый турками — Секу».

Поля и горы ночь объемлет

В лесу в толпе своих…

Под тёмной сению небес

…Ипсиланти дремлет.

Героем поэмы должен был стать не бежавший Ипсиланти, а подорвавший себя в Секу Иордаки.

Пушкин делал заметки, записывая рассказы участников этерии. Их было много в Кишинёве. «Около шестисот арнаутов, — рассказывал Пушкин, — рассыпались по Бессарабии; не ведая, чем себя прокормить, они всё же были благодарны России за её покровительство. Они вели жизнь праздную, но не беспутную. Их можно всегда было видеть в кофейнях полутурецкой Бессарабии, с длинными чубуками во рту, прихлёбывающих кофейную гущу из маленьких чашечек. Их узорные куртки и красные востроносые туфли начинали уже изнашиваться, но хохлатая скуфейка[8] всё же ещё надета была набекрень, а атаганы и пистолеты всё ещё торчали из-за широких поясов».

Пушкин получал сведения о греческом восстании из первых рук. Их собирали для Инзова, который готовил для представления царю специальную «Записку». Их собирали для Петербурга. С этой целью был прислан из Тульчина подполковник Павел Пестель.

«Утро провёл с Пестелем, — записал в дневнике Пушкин, — умный человек во всём смысле этого слова… Мы с ним имели разговор метафизический[9], политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю».

Между тем в Молдавии, в Валахии и в самой Турции развёртывались трагические события. На выступление греков турецкое правительство ответило страшными зверствами. Были вырезаны десятки тысяч ни в чём не повинных мирных жителей-христиан. В Константинополе публично повесили главу греческой церкви патриарха Георгия V и восемьдесят епископов.

Все сочувствовавшие грекам ждали от Александра I решительных действий. Но он, как обычно, хитрил и медлил.

Наконец в августе 1821 года сильная «военная партия» при петербургском дворе, её глава — Каподистрия всё-таки принудили Александра послать ультиматум Турции и отозвать из Константинополя русского посла барона Строганова и всё русское посольство. С минуты на минуту ждали начала войны.

Ждал войны и Пушкин. Когда греки восстали, он мечтал бежать к ним. Но пытаться не стал. Знал, что поймают и запрут. Но теперь, если начнутся военные действия, решил непременно вступить в армию. Друзьям, которых недавно просил добиться для него хоть короткого отпуска в Петербург, писал: «Если есть надежда на войну, ради Христа, оставьте меня в Бессарабии». Он торопил события.

Война! подъяты наконец,

Шумят знамёна бранной чести!

Увижу кровь, увижу праздник мести;

Засвищет вкруг меня губительный свинец.

И сколько сильных впечатлений

Для жаждущей души моей;

Стремленье бурных ополчений,

Тревоги стана, звук мечей,

И в роковом огне сражений

Паденье ратных и вождей!

Предметы гордых песнопений

Разбудят мой уснувший гений!

Всё ново будет мне: простая сень шатра,

Огни врагов, их чуждое взыванье,

Вечерний барабан, гром пушки, визг ядра

И смерти грозной ожиданье…

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Что ж медлит ужас боевой?

Что ж битва первая ещё не закипела?..

Пушкин назвал это стихотворение «Мечта воина», а его друзья в своих письмах — «Ожидание войны».

Но страх царя, что война с Турцией разрушит столь дорогой его сердцу Священный Союз европейских монархов, созданный для борьбы с революциями, поссорит его с Австрией, да ещё и с Англией, был столь силён, что Александр вызвал Каподистрию в Царское Село и сказал ему, ссылаясь на всё тот же мифический парижский комитет:

— Если мы ответим туркам войной, парижский главный комитет восторжествует и ни одно правительство не останется на ногах. Я не намерен давать простор врагам порядка. Во что бы то ни стало надо найти средство устранить войну с Турцией.

Греки продолжали сражаться в одиночку. Пушкин с надеждой и болью следил за их борьбой.

Гречанка верная! не плачь — он пал героем,

     Свинец врага в его вонзился грудь.

Не плачь — не ты ль ему сама пред первым боем

     Назначила кровавый чести путь?

Тогда, тяжёлую предчувствуя разлуку,

Супруг тебе простёр торжественную руку,

Младенца своего в слезах благословил,

Но знамя чёрное свободой восшумело,

Как Аристогитон[10] он миртом меч обвил,

Он в сечу ринулся — и падши совершил

     Великое, святое дело.

Незадолго до отъезда Пушкина в Каменку Иван Никитич Инзов предложил ему переселиться из заезжего дома купца Наумова к себе, в большой двухэтажный наместнический дом на окраине Кишинёва.

Сам Инзов жил во втором этаже, предоставив первый своим подчинённым. В первом этаже получил две небольшие комнаты с окнами, забранными решёткой и выходящими в сад, Пушкин. Так он оказался под одной кровлею со своим снисходительным начальником, человеком необычной судьбы и высоких душевных качеств.

Происхождение Инзова было окутано тайной. Младенцем привезли его из столицы в Пензенскую губернию, в имение князей Трубецких, просили воспитать, объяснив, что сей младенец не простого звания, а побочный сын благородного лица. Мальчика нарекли Иваном, отчество дали как и у хозяина — Никитич. Фамилию придумали со значением — Инзов. Зовут, мол, иначе — Иной зов.

Воспитатель и наставник Инзова — князь Николай Никитич Трубецкой, просвещённый вельможа, масон, друг известного журналиста и «типографщика» Новикова — прививал своему питомцу любовь к наукам, мягкость нрава, человеколюбие. В чём и преуспел.

Не имеющему ни состояния, ни сильных покровителей юноше пришлось самому пробивать себе дорогу. Окончив образование, семнадцати лет вступил он в армию. Послужной его список был длинен и выразителен. Сражался под знамёнами Суворова и Кутузова, брал турецкую крепость Измаил, участвовал в беспримерном переходе русских войск через Альпы, отличился в 1812 году. Имел кроме русских орденов высший французский — Почётного легиона — за гуманное отношение к пленным французам.

Инзов был добр и скромен. Храбр неброской истинной храбростью, которая не терпит ни аффектации, ни выставления себя напоказ, ни жажды лавров и восхвалений. На вопрос своего биографа, что он делал при Аустерлице, отвечал: «Помню, что я старался делать моё дело, был безотлучно при Михаиле Илларионовиче[11] и заботился о том, чтобы его внимание не развлекалось мелочными делами по внутреннему управлению армией».

Хорошо знавший Инзова дипломат Стурдза говорил, что Иван Никитич «умел, но не любил воевать». Потому после окончания войны с Наполеоном Инзов принял скромную, но вполне отвечающую его наклонностям должность попечителя иностранных колонистов. О должности наместника он и не помышлял, но, получив её, исполнял со старанием.

Обжившись в Кишинёве, Инзов устроил свой дом в полном соответствии со своими вкусами и привычками — скромно и просто. Украшением его комнат служили несколько сабель на стене да книги. Он много читал, интересовался историей, ботаникой, сочинениями нравственными и мистическими, приоткрывающими для смертных тайны загробного мира. Единственной роскошью, которую себе позволил, была маленькая оранжерея, устроенная возле дома, и птичник. В оранжерее генерал проводил свободные часы. Птиц Инзов особенно любил, и по просторному двору важно разгуливали павлины, приручённые журавли, индейские петухи, суетились куры и утки всевозможных пород. У крыльца прикованный цепью за лапу злобно горбился бессарабский орёл.

Когда Инзов сам с балкона кормил своих птиц, привлечённые кормом шумно со всей округи во двор слетались голуби.

— Это мои янычары[12], — шутил Иван Никитич. — Главное лакомство янычаров тоже было пшено сарацинское.

Пушкин не случайно попал к Инзову. Два события — решение удалить из столицы беспокойного поэта и назначение Инзова наместником Бессарабии — совпали. И когда Карамзин просил Каподистрию помочь облегчить участь Пушкина, тому пришло на ум уговорить царя отправить юношу курьером с депешей, извещающей генерала о его новом назначении. Бессарабия находилась в ведении Каподистрии, и, посылая Пушкина к Инзову, статс-секретарь мог следить за его дальнейшей судьбой.

Каподистрия давно и хорошо знал Ивана Никитича. В 1812 году они часто встречались: один заведовал дипломатической канцелярией в армии Чичагова, другой в той же армии командовал дивизией. В перерывах между боями они играли в шахматы.

Зная Инзова, Каподистрия надеялся, что Иван Никитич найдёт путь к сердцу Пушкина. И не ошибся. Пожилой генерал и двадцатилетний поэт прекрасно поладили. Инзов особенно располагал к себе тем, что был добр со всеми. С простым народом. Со слугами. Однажды во время обеда слуга уронил блюдо с кушаньем. Видя это, Инзов не выказал ни малейшего недовольства. Он не только не рассердился, но даже принялся оправдывать провинившегося, заявил, что блюдо перегрелось и обожгло слуге руки. Такое подкупало.

К Пушкину Инзов был душевно расположен. Ему нравилось беседовать с умным, оригинально мыслящим молодым человеком, нравилось, что пустынные комнаты наместнического дома наполнились смехом, шутками, живыми рассказами. Инзов и сам любил пошутить, хотя некоторым его юмор казался недостаточно тонким — «площадным». Так, одному чиновнику-иностранцу, который жаловался на неудобства своего жилища — вокруг много воды, — Инзов заметил: «Ведь и Англия на острове».

Другому чиновнику, который тревожился, что в канцелярии попечителя останутся незанятые места, ибо некому служить, сказал: «Было бы болото, черти сами заведутся».

О Пушкине Инзов заботился деликатно и неназойливо. Видя бедственное положение молодого человека, не имеющего ни жалованья, ни других доходов, не получающего из дома ни копейки денег, предоставил ему кров и стол. В том же секретном письме Каподистрии счёл нужным напомнить, что Пушкин «в бытность его в столице… пользовался от казны 700 рублями на год; но теперь, не получая сего содержания, не имея пособий от родителя, при всём возможном от меня вспомоществовании терпит, однако же, иногда некоторый недостаток в приличном одеянии. По сему уважению я долгом считаю покорнейше просить распоряжения вашего, милостивый государь, к назначению ему отпуска здесь того же жалования, какое он получал в С.-Петербурге».

После этого напоминания Пушкину стали выплачивать жалованье — те же семьсот рублей в год.

Пушкин умел быть благодарным. Он ценил доброту Ивана Никитича, а потому с необычной кротостью выслушивал необидные выговоры, добродушные поучения и, скрепя сердце, посмеиваясь, ходил вместе с ним в ближайшую церковь Благовещения.

Говеет[13] Инзов, и намедни

Я променял парнасски бредни

И лиру, грешный дар судьбы,

На часослов и на обедни,

Да на сушёные грибы.

Правда, в церкви Пушкин и Инзов вели себя по-разному. «Отправился в так называемую митрополию, — записал в своём дневнике сослуживец Пушкина Долгоруков. — …Застали ещё обедню и на отходе её слушали проповедь о блудном сыне, которую дюжий протопоп с напряжением всех сил, и душевных и телесных, по книге читал нам, между тем как Инзов внимал ей благоговейно, а Пушкин смеялся».

Инзов вёл деятельную жизнь и требовал того же от своих подчинённых. «Надо отдать полную справедливость особенной деятельности нашего кишинёвского воеводы, — писал об Инзове тот же Долгоруков. — Он встаёт рано и почти беспрерывно чем-нибудь занят. Если нет дел, то он в хорошую погоду ходит посмотреть на свой маленький огород, а в ненастную сидит дома и читает газеты или учёные записки. Без дела никто у него не бывает, и он сам для одного препровождения времени никуда не ездит».

Нашёл Инзов дело и Пушкину. Главным образом для того, чтобы иметь возможность доложить начальству: «Я занял его переводом на российский язык составленных по-французски молдавских законов, и тем, равно другими упражнениями по службе отнимаю способы к праздности».

Новый свод молдавских законов, составленных по-французски, переводили на русский язык. Какую-то часть работы выполнил Пушкин. Что же касается до других «упражнений по службе», ими он не был обременён. Инзов относился к нему особенно, не равнял с прочими чиновниками. Это замечали. «Старик его ласкает, и я уверен даже, что предпочитает его многим другим», — не без досады и зависти отметил Долгоруков. И записал ещё такое: «За столом у наместника Пушкин… вдруг отпустил нам следующий силлогизм: „Прежде народы восставали один против другого, теперь король Неаполитанский воюет с народом, Прусский воюет с народом, Гишпанский — тоже; нетрудно расчесть, чья сторона возьмёт верх“. Глубокое молчание после этих слов. Оно продолжалось несколько минут, и Инзов перервал его, повернув разговор на другие предметы».

Властям же Инзов сообщал, что Пушкин в разговорах с ним «обнаруживает иногда пиитические мысли».

Уже в первые месяцы пребывания в Кишинёве Пушкин обзавёлся множеством знакомых. Число их всё росло. С чиновниками знакомился он у Инзова, с офицерами главным образом у Орлова. В кишинёвское «общество» ввёл его Николай Степанович Алексеев.

Алексеев состоял при Инзове, и единственный из всех чиновников заслужил дружбу Пушкина. «Коллежский секретарь Николай Степанович Алексеев, — рассказывал подполковник Липранди, — по крайней мере десятью годами старее Пушкина, был вполне достоин дружеских к нему отношений Александра Сергеевича. У них были общие знакомые в Петербурге и Москве; и в Кишинёве Алексеев, будучи старожилом, ввёл Пушкина во все общества. Русская и французская литература не были ему чужды. Словом, он из гражданских чиновников был один, в лице которого Пушкин мог видеть в Кишинёве подобие образованным столичным людям, которых он привык видеть».

Но не только это сближало Пушкина с москвичом Алексеевым. Николай Степанович, при наличии в нём светского лоска, принадлежал к тем обыкновенным добрым и честным людям, в обществе которых Пушкин чувствовал себя особенно легко и просто.

Эти люди ничего от него не требовали, ни на что не претендовали. Высоко ценя необычайный дар юноши, любили его не за славу, а за те прекрасные душевные качества, которые он раскрывал перед ними, не таясь и не опасаясь быть превратно понятым.

Алексеев стал для Пушкина «моим Орестом». В греческих мифах друзья — герои Орест и Пилад — были неразлучны.

Николай Степанович выгодно отличался от прочей чиновной братии, от целой галереи своеобразных типов — корыстолюбивых, невежественных, с дикими понятиями, с житейской философией, основанной на косности и чинопочитании, — с которыми судьба свела Пушкина в Кишинёве.

Были среди них люди безобидные, вроде пожилого армянина Худобашева — смешного маленького человечка.

Вскоре после приезда в Кишинёв Пушкин написал балладу «Чёрная шаль». В ней «неверную деву» — гречанку — ласкает армянин. Прочитав эту строку, Худобашев обиделся, усмотрев здесь поклёп на армян.

Пушкина очень насмешило подобное умозаключение и всякий раз, встречая Худобашева, он накидывался на него, тормошил его, приговаривая: «Не отбивай у меня гречанок! Не отбивай у меня гречанок!»

Это Худобашеву нравилось. Ему было лестно, что могли подумать, будто он и впрямь отбил у Пушкина возлюбленную.

Расходились они мирно.

Но были среди кишинёвских чиновников далеко не безобидные, а тупые и заносчивые, которых из себя выводило, что какой-то «мальчишка», стоящий несоизмеримо ниже их по служебной лестнице, относится к ним безо всякого почтения и даже позволяет себе их оспаривать.

К таким принадлежал статский советник Ланов — толстобрюхий старик с маленьким красным носиком на широком самодовольном лице.

Попадая в общество, он нёс всякий вздор и не терпел возражений. Однажды, наставляя знакомого молодого офицера, он спросил его:

— Позвольте узнать, с Пушкиным вы знакомы?

— Знаком, и очень, — ответил офицер.

— Напрасно, доложу я вам.

— Да отчего же?

— Да так, знаете. Конечно, наш Иван Никитич ему покровительствует, ну да их дело другое — наместник. Ему никто не указ. А я бы, между нами будь сказано, держал бы эдакого Пушкина, что называется, в ежовых рукавицах. И вам бы от него подальше. Ведь он — сорвиголова. Велика важность — стишки кропает. Мальчишка, да и только. А туда же… Слова не даст выговорить. Я что-то рассказывал дельное, а он вдруг: позвольте усомниться. Меня взорвало. Ну, и посчитались…

Пушкин и Ланов действительно «посчитались».

Как-то за обедом у Инзова Ланов стал доказывать, что лучшее лекарство от всех болезней — вино.

— Особенно от горячки, — с усмешкой заметил Пушкин.

— И от горячки тоже, — важно кивнул Ланов. — Вот извольте-ка послушать: был у меня приятель Иван Карпович, отличный человек, лет десять секретарём служил. Так он не то что от горячки, от чумы себя вином вылечил. Как хватил две восьмухи, так как рукой сняло.

С трудом сдерживая смех, Пушкин сказал на это:

— Быть может, но позвольте усомниться.

— Нет, не позволю, — рассвирепел Ланов. — Не вам со мной спорить!

— Это почему же?

— Да потому, что есть разница. Вы, сударь, молокосос!

— Теперь понимаю, — рассмеялся Пушкин. — Точно есть разница: я — молокосос, а вы — виносос.

Будь Ланов помоложе, Пушкин непременно вызвал бы его на дуэль. Но драться со стариком…

Пушкин предпочёл отхлестать его эпиграммой, где фамилия «Ланов» рифмовалась с «болван болванов». Молодой офицер, которого Ланов наставлял держаться дальше от Пушкина, был Владимир Петрович Горчаков. Он только что окончил московскую Школу колонновожатых и, получив назначение, приехал в Кишинёв к Орлову дивизионным квартирмейстером.

Пушкин и Горчаков познакомились в театре. Кишинёвский театр помещался в доме Тодора Крупенского на углу Каушанской и Губернской улиц.

Театральная зала была большой и пышной. Треть её занимали оркестр и сцена. Остальное пространство предназначалось для публики.

Придя сюда впервые, Пушкин поразился размерам залы с расписным плафоном, огромными колоннами, фризом с изображением русских военных доспехов. Даже в тусклом свете свечей и плошек всё это выглядело торжественно.

Как-то, придя в театр, Пушкин увидел среди зрителей новое лицо. Рядом с Алексеевым сидел молоденький офицер, со смешным вихром и со вздёрнутым носом. Он с любопытством разглядывал публику. Это и был Горчаков. Он в свою очередь тоже заметил Пушкина.

«Особенно обратил моё внимание, — рассказывал Горчаков, — вошедший молодой человек небольшого роста, но довольно плечистый и сильный, с быстрым и наблюдательным взором, необыкновенно живой в своих приёмах, часто смеющийся в избытке непринуждённой весёлости и вдруг неожиданно переходящий к думе, возбуждающей участие. Очерки лица его были неправильны и некрасивы, но выражение думы до того было увлекательно, что невольно хотелось спросить: что с тобою? Какая грусть мрачит твою душу? Одежду незнакомца составлял чёрный фрак, застёгнутый на все пуговицы, и такого же цвета шаровары».

— Кто это? — спросил Горчаков у Алексеева, указав на вошедшего.

— Пушкин, — сказал Алексеев и представил их друг другу.

Добрый, восторженный, пылкий Горчаков, страстно любящий музыку, поклонник поэзии (сам грешил стихами), узнав, что перед ним «тот самый» Пушкин, был счастлив. С этого времени они подружились. И так уж повелось: если где-нибудь в обществе видели Пушкина — знали, здесь, верно, и Алексеев и, конечно, Горчаков.

Кроме Горчакова жили в Кишинёве ещё несколько молодых офицеров — питомцев московской Школы колонновожатых.

Все они состояли при Главном штабе и были присланы в Бессарабию для топографических съёмок новых земель. Пушкин встречался с ними, бывал у них.

Одного из молодых топографов звали Александр Фомич Вельтман. Он был известен ещё до приезда Пушкина шуточными куплетами на кишинёвское «общество» и даже удостоился звания «кишинёвский поэт». На первых порах Вельтман, сам не зная почему, сторонился Пушкина. «Встречая Пушкина в обществе и у товарищей, — рассказывал Вельтман, — я никак не умел с ним сблизиться; для других в обществе он мог казаться ровен, но для меня он казался недоступен. Я даже удалялся от него, и сколько могу понять теперь тайное безотчётное для меня тогда чувство, я боялся, чтобы кто-нибудь из товарищей не сказал ему при мне: „Пушкин, вот и он пописывает у нас стишки“». Но то, чего боялся Вельтман, случилось. Пушкин узнал про стихи и про то, что Вельтман сочиняет молдавскую сказку «Янко-чабан», и захотел её послушать. «Пушкин… навестил меня и просил, чтоб я прочитал ему что-нибудь из „Янка“. Три песни этой нелепой поэмы-буфф[14] были уже написаны; зардевшись от головы до пяток, я не мог отказать поэту и стал читать. Пушкин хохотал от души над некоторыми местами описаний моего „Янка“, великана и дурня, который, обрадовавшись, так рос, что вскоре не стало места в хате отцу и матери, и младенец, проломив ручонкой стену, вылупился из хаты, как из яйца».

Вельтман стал потом известным писателем и их добрые отношения с Пушкиным продолжались.

В плане своих автобиографических записок после слов: «Греческая революция» Пушкин поставил — «Липранди».

Знакомство с подполковником Иваном Петровичем Липранди считал важным событием своей жизни.

Увидев впервые Липранди у Орлова, Пушкин заинтересовался им. Было в этом человеке что-то притягательное. «Ему было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность давала ему перед нами многие преимущества; к тому же его обыкновенная угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые наши умы. Какая-то таинственность окружала его судьбу; он казался русским, а носил иностранное имя… Жил он вместе и бедно и расточительно». Так писал Пушкин в повести «Выстрел» о её герое Сильвио. Прототипом Сильвио послужил в большой степени Липранди.

Ему в это время минуло тридцать лет, но из-за своей мрачности он казался старее. Русский офицер, Липранди носил иностранное имя. Жизнь его — и прошлая и настоящая — была окутана таинственностью, изобиловала сражениями, дуэлями, любовными историями и очень напоминала искусно задуманный авантюрный роман.

Отец Липранди дон Педро, испанский дворянин, попал в Россию в погоне за фортуной. В России новоявленный Пётр Иванович Липранди добился хорошей должности, был трижды женат, но своему первенцу Ивану передал в наследство лишь врождённую храбрость, предприимчивость и возможность собственноручно устроить свою судьбу. Что тот и делал со шпагой в руке. Юношей вступив в армию, Иван Липранди участвовал в двух кампаниях и был отмечен в реляциях как храбрый офицер. Войну 1812 года начал поручиком, а кончил подполковником. Сражался при Бородине, Мало-Ярославце, Смоленске. С русскими войсками вступил в Париж. В Париже пришлось ему выполнить довольно щекотливое поручение начальства, которое не всякому пришлось бы по вкусу. Вместе с префектом парижской полиции, знаменитым Видоком — галерным каторжником, ставшим королём шпионов, вылавливать заговорщиков: бонапартистов, якобинцев.

Дальнейшую карьеру испортил поединок. Из-за дерзкой дуэли недавний подполковник Генерального штаба, бывший на виду у начальства, превратился в рядового армейского офицера и оказался где-то в окраинной Бессарабии. И ещё несчастье — умерла жена, с которой Липранди приехал в Кишинёв.

Однако всё это не помешало, а может быть, и побудило опального подполковника развить бурную деятельность и проявить незаурядные свои способности на сей раз в качестве собирателя секретных сведений о враждебной России Турции. Он изучает всё: турецкий язык и языки народов, порабощённых Турцией, их предания и песни, обычаи, образ жизни. Заводит нужные знакомства, имеет своих агентов. Собирает книги и рукописи, говорящие о Турции. Об этой скрытой стороне его жизни знает лишь он один да его начальство.

Таинственность, разочарованность, незаурядный ум и обширные познания… Пушкин искал общества Липранди. «Нередко по вечерам, — рассказывает Горчаков, — мы сходились у подполковника Липранди, который своею особенностью не мог не привлекать Пушкина. В приёмах, действиях, рассказах и образе жизни подполковника много было чего-то поэтического, не говоря уже о его способностях, остроте ума и сведениях. Липранди поражал нас то изысканной роскошью, то вдруг каким-то презрением к самым необходимым потребностям жизни».

Суждения Липранди были остры и метки, рассказы живы и содержательны. Равнодушный к поэзии, он вполне оценил незаурядность и ум Пушкина и охотно с ним беседовал. «Александр Сергеевич, — вспоминал Липранди, — всегда восхищался подвигом, в котором жизнь ставилась, как он выражался, на карту. Он с особенным вниманием слушал рассказы о военных эпизодах; лицо его краснело и изображало жадность узнать какой-либо особенный случай самоотвержения; глаза его блестели и вдруг часто он задумывался».

В Кишинёве Липранди приняли в свой круг члены Тайного общества. Он сочувствовал им, разделял их мысли. «Он мне добрый приятель и (верная порука за честь и ум) не любим нашим правительством и в свою очередь не любит его», — писал Пушкин Вяземскому. Трудно было поверить, что пройдёт много лет и Липранди займётся политическим сыском в российском Министерстве внутренних дел, возглавит слежку за членами кружка Петрашевского и уловит их в свои сети…

Ещё ближе, чем с Липранди, Пушкин сошёлся с майором Владимиром Федосеевичем Раевским, дальним родственником прославленного генерала. Липранди был приятель, Раевский — друг. «В Кишинёве я был дружен с майором Раевским», — писал позднее Пушкин.

Владимир Раевский появился в Кишинёве весною 1821 года. Он принадлежал к тому поколению молодых офицеров, которые называли себя «детьми 1812 года». Был он храбр и умён, прям и честен, заядлый спорщик и к тому же поэт. В Кишинёв привели его военная судьба и вольнодумство. Вернувшись в Россию из заграничного похода, Раевский подал в отставку. Он возмущался аракчеевщиной и всем, что видел вокруг.

В отличие от Липранди, человека честолюбивого и способного на компромиссы, Раевский был не из тех, кто изменяет себе. Недовольство Липранди проистекало главным образом от личной обиды. Он считал себя обойдённым, несправедливо униженным.

Недовольство Раевского было иного толка. Лично для себя он ничего не хотел — недаром Пушкин прозвал его «наш спартанец». Раевский страдал за отечество. И это привело его в Тайное общество. Его приняли в Тульчине, куда он заехал за очередным назначением, вернувшись в армию по настоянию отца. Его отправили к Орлову. «Мы посылаем тебе Раевского, — писал Орлову из Тульчина генерал Фонвизин, тоже член Общества, — которого ты знаешь уже по слухам».

Слухи были добрые, и в Тульчине рассудили, что решительный и деятельный капитан Раевский будет как нельзя более кстати решительному и деятельному генералу Орлову.

Сначала Раевский служил в Аккермане, затем Орлов перевёл его в Кишинёв, назначил своим адъютантом и начальником дивизионной школы.

Узнав о предстоящем переезде в Кишинёв, Раевский написал Охотникову: «Буде можно, похлопочи мне о квартире недалеко от школы и от тебя».

Охотников просьбу выполнил, снял для Раевского квартиру в доме штабс-капитанши Драгуновой, по первому мужу — Кешко. Её дом был известен в городе как «дом Кешко». Он стоял на Каушанской улице вблизи от Ланкастерской, где была школа.

Раевский с Пушкиным встречались у Орлова, у Липранди и в доме Кешко.

«Пушкин, — вспоминал Владимир Федосеевич, — …искал сближения со мною и вскоре был в самых искренних, дружеских отношениях». Их сближали и поэзия и образ мыслей.

— Дворянство русское, — говорил Раевский, — погрязшее в роскоши, в разврате, бездействии и самовластии, не требует перемен, с ужасом смотрит на необходимость потерять тираническое владычество над несчастными поселянами. Граждане! Тут не слабые меры нужны, но решительный и внезапный удар!

Пушкин думал так же. «Наместник ездил сегодня на охоту с ружьём и собакою. В отсутствие его накрыт был стол для домашних, за которым и я обедал с Пушкиным, — записал в своём дневнике Долгоруков. — Сей последний, видя себя на просторе, начал с любимого своего текста о правительстве в России. Охота взяла переводчика Смирнова спорить с ним, и чем более он опровергал его, тем более Пушкин разгорался, бесился и выходил из терпения. Наконец полетели ругательства на все сословия. Штатские чиновники подлецы и воры, генералы скоты большею частию, один класс земледельцев почтенный. На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с удовольствием затягивал бы петли».

Пушкин тоже был за решительные меры и за внезапный удар.

В середине декабря 1821 года генерал Орлов поручил Липранди, которому вполне доверял, зная его образ мыслей, расследовать причины солдатских волнений, возникших в двух егерских полках, стоящих в Аккермане и в Измаиле, и доложить об этом для принятия мер. Офицеров, истязающих солдат, Орлов отдавал под суд.

Узнав о предстоящей поездке Липранди, Пушкин захотел ему сопутствовать. Он уже несколько месяцев безвыездно сидел в Кишинёве, скучал и не прочь был рассеяться. Испросив разрешение у Инзова (на сей раз за Пушкина ходатайствовал Орлов), путешественники тронулись в путь. Выехали из Кишинёва через Бендерскую заставу и покатили по тракту, ведущему в Аккерман.

Пушкин был доволен вдвойне: во-первых, путешествие, во-вторых, путешествие с Липранди, который так усердно и тщательно изучал этот край и трудился над «Историческим и статистическим описанием Бессарабии».

«Бессарабия, — считал Пушкин, — известная в самой глубокой древности, должна быть особенно любопытна для нас». Древняя земля Бессарабии, её красивый и работящий народ, сумевший сохранить под трёхсотлетним турецким игом свой язык, свои обычаи, свои песни и танцы…

Встречаясь с бессарабскими крестьянами, Пушкин сочувственно вглядывался в их смуглые лица, случалось, беседовал с ними. Они кое-что понимали по-русски, он кое-что по-молдавски. С помощью дворецкого Инзова — бади (то есть дяди) Тодоре — Пушкин учил молдавский язык. Автор «Деревни» из всех классов общества единственно почтенным считал земледельцев. Почтенным и мудрым.

Старайся наблюдать различные приметы:

Пастух и земледел в младенческие леты,

Взглянув на небеса, на западную тень,

Умеют уж предречь и ветр, и ясный день,

И майские дожди, младых полей отраду,

И мразов ранний хлад, опасный винограду…

Трудная и бесправная жизнь молдавских пастухов и «земледелов» проходила на глазах у Пушкина. Хотя молдавские крестьяне, цараны, считались вольными, они во всём зависели от помещиков, бояр и фанариотов. Жили и трудились на помещичьей земле, отдавая за это десятую часть всего урожая — «дижму», работали на помещика несколько дней в году, да ещё платили казне и деньгами и натурой, исполняли повинности по починке дорог и мостов. Местные законы подтверждали права помещиков. Властям приходилось признать, что с турецких времён «в Молдавии действовало одно безбожное и бесчеловечное право сильного, для бояр выгоднейшее».

Липранди был в курсе всего, и беседа не умолкала.

Лошади бежали резво. По обе стороны тракта раскинулась холмистая равнина, непривычно зеленеющая для глаз северянина в эти декабрьские дни.

Зима стояла тёплая, солнце уже пригревало, и сквозь пожухлую прошлогоднюю траву пробивалась молодая, зелёная. Тракт оживляли скрипучие арбы, запряжённые волами, и почтовые каруцы, влекомые низкорослыми, тощими, но неприхотливыми и выносливыми молдавскими лошадьми. «Может быть, вы не знаете, что такое каруца. Это низенькая, плетёная тележка, в которую ещё недавно впрягались обыкновенно шесть или восемь клячонок, — вспоминал позднее Пушкин. — Молдаван в усах и в бараньей шапке, сидя верхом на одной из них, поминутно кричал и хлопал бичом, и клячонки его бежали рысью довольно крупной. Если одна из них начинала приставать, то он отпрягал её с ужасными проклятиями и бросал на дороге, не заботясь об её участи. На обратном пути он уверен был найти её на том же месте, спокойно пасущуюся на зелёной степи. Нередко случалось, что путешественник, выехавший из одной станции на осьми лошадях, приезжал на другую на паре».

Подобные картины Пушкин не раз наблюдал.

В первый день пути добрались до Бендер. Места эти Пушкину хотелось увидеть. Ведь в четырёх верстах от города, на берегу Днестра возле деревни Варница, во владениях своих союзников турок четыре года жил шведский король Карл XII.

Карл бежал сюда с поля Полтавской битвы, разбитый наголову Петром. С горсткой шведов, с изменившим Петру старым гетманом Мазепой и его запорожцами раненый Карл переправился через Днепр и углубился в степи. Турки назначили ему жительство близ Бендер. Липранди рассказывал, что ещё сохранились остатки шведского лагеря. И где-нибудь поблизости, верно, могила Мазепы.

Но в Бендеры не заехали. Липранди торопился. Его ждали для опроса собранные в Аккермане солдаты.

«Первая от Бендер станция, Каушаны, опять взбудоражила Пушкина, — рассказывал Липранди, — это бывшая до 1806 года столица буджацких ханов. Спутник мой никак не хотел мне верить, что тут нет никаких следов, всё разнесено, не то что в Бакчи-Сарае».

«Буджак» по-татарски значит «угол». Так называли сперва юго-восточную оконечность Бессарабии между Днестром и Чёрным морем, а затем и всю степную придунайскую часть страны.

В начале XVI века турецкий султан Сулейман II отдал Буджак ногайским татарам. Турки дорожили свирепой татарской конницей, которую использовали в войнах.

При Сулеймане II в буджакские степи перекочевало тридцать тысяч семей ногайских татар. Ханы их поселились в Каушанах. Один из этих ханов — Темир — принудил турок уступить ему Аккерман и дать титул паши.

И правил Буджаком паша с высоких башен Аккермана.

Пушкину не верилось, что в Каушанах не осталось уже ничего татарского. Но проверить не пришлось. Дела торопили. Миновали и Каушаны, положив при случае побывать и в Бендерах и здесь.

В Аккерман приехали на другой день к обеду. Остановились у Непенина — командира 32-го егерского полка. Он состоял в Тайном обществе и взялся помочь Лицранди.

Задержаться в Аккермане пришлось на три дня.

Показать Пушкину Аккерманскую крепость вызвался комендант её подполковник Кюрто.

Смотреть на Аккерманскую крепость можно было лишь высоко задрав голову. Каменная твердыня на берегу днестровского лимана грозно возвышалась над неприглядным растянутым городом и по сравнению с его маленькими мазанками казалась ещё огромней.

Со стороны города вид крепости был не столь уж живописен — длинная почти глухая каменная стена, изредка оживлённая зубчатыми башнями. По словам Кюрто, лучший вид открывался с Днестра, с лимана, куда обращены были главные укрепления. Тройной пояс стен с бойницами каменным каскадом спускался к воде. Высоко в цитадели таился замок…

Аккерманскую крепость начали возводить во второй половине XIII века галицко-волынские князья.

Затем укрепляли и достраивали молдавские господари. Строили её украинские и молдавские мастера. Имя одного из них — Федорок — донесла надпись на плите надвратной башни.

Турки не однажды пытались овладеть Белгородом, как звался этот город на Руси. Но Белгород стойко защищался, пока неравенство сил не решило его судьбу. При турках Белгород стал Аккерманом, что и значило — Белый город, Белая крепость.

Пушкин обошёл крепость по стенам и по валу, побывал в замке. Сверху, с высоты смотрел он на Днестр.

Замёрзшая гладь лимана уходила к самому горизонту. Лёд был некрепок и кое-где темнел разводьями и трещинами. На другом берегу (ширина лимана составляла девять вёрст) виднелся Овидиополь, по словам Кюрто, — жалкий скучный городок.

Овидиополь… Город, названный именем прославленного Овидия.

Недавно Пушкин, Липранди и Раевский от души потешались, прочтя в петербургском журнале, что знаменитый римский поэт Публий Овидий Назон был выслан из Рима в Аккерман и похоронен возле этого города. В этих местах Овидий отродясь не бывал. Его выслали на задворки Римской империи, в древний город Томы, что стоял в устье Дуная.

И всё же русские власти в конце XVIII века дали степному селению с маленькой крепостцой имя Овидиополь. Почему? Да, верно, потому же, почему новый город на Днепре нарекли Херсоном, хотя древний Херсонес находился в Крыму. Звучно. Знаменито. И наводит на мысль, что Россия наследует величие древних.

От поездки в Овидиополь пришлось отказаться. Зимой через лиман переправлялись раз в сутки и то при хорошей погоде. И с немалым риском из-за проталин и трещин. Их мостили досками. А чаще просто разгоняли лошадей и с разбега перескакивали, полагаясь на «авось пронесёт» и на божью волю.

Из Аккермана выехали вечером и на другой день к ночи увидели Дунай и Измаил. Вернее, не Измаил, а — Тучков. Так в честь его основателя генерала Тучкова, который жил тут же, назывался новый небольшой городок, построенный подле Измаила русскими солдатами.

Город Тучков, в отличие от Измаила, не имел в себе ничего восточного и построен был правильно, на европейский манер.

Остановились у знакомого Липранди — негоцианта серба Славича. Утром Пушкин со Славичем осматривал Измаил.

Измаил… Неприступная крепость, которую заставил покориться один лишь Суворов. По словам Липранди, Пушкину «подробности штурма… были хорошо известны».

В кампанию 1790 года, во время Второй турецкой войны, русским войскам и Черноморскому флоту предстояло занять левый берег Дуная. Для успеха операции непременно нужно было взять сильную и важную турецкую крепость Измаил. Она стояла над Дунаем на высоком, крутом, обрывистом берегу. С трёх сторон её защищал мощный вал с земляными и каменными бастионами, глубокий ров с водой. С четвёртой — широкий, в полверсты, Килийский рукав Дуная. Взять Измаил, недавно перестроенный французским и немецким инженерами по последнему слову военной техники, крепость с тридцатипятитысячным гарнизоном, казалось делом несбыточным. Но Суворов сказал: «Два раза русские подходили к Измаилу и два раза отступали от него, теперь в третий раз остаётся нам только взять город или умереть. Правда, что затруднения велики: крепость сильна, гарнизон — целая армия, но ничто не устоит против российского оружия». Суворов прибыл под Измаил и сразу приказал готовиться к штурму. Он привёз с собой тридцать лестниц, чтобы взбираться на стены, и тысячу фашин — связок камыша или хвороста, чтобы заполнить ими ров, и велел приготовить ещё и лестниц и фашин. Он приказал вблизи от русского лагеря насыпать вал и вырыть ров наподобие измаильских, и ночью скрытно учил солдат взбираться по лестницам на вал, переходить ров по фашинам и колоть чучела — неприятеля. Гарнизону Измаила послал ультиматум: «…24 часа на размышления для сдачи», а потом — штурм, смерть.

Посланец паши, принимавший письмо, сказал русскому офицеру:

— Скорее Дунай остановится и небо обрушится на землю, чем сдастся Измаил.

Но Измаил сдался…

Пушкин обошёл всю береговую часть крепости и сказал Липранди, что не может понять, как русский адмирал Де Рибас, его солдаты и матросы, подойдя на судах со стороны Дуная, смогли взобраться «на эту каменную стену»… Поистине Бессарабия — страна русской славы.

Сия пустынная страна

Священна для души поэта:

Она Державиным воспета

И славой русскою полна.

За день до отъезда — в Измаиле пробыли три с лишним дня — Липранди сказал Пушкину, что его «неотменно пожелал видеть» основатель города Тучкова пожилой генерал Сергей Алексеевич Тучков. Пушкин познакомился с Тучковым в Кишинёве, где тот бывал наездами. Теперь генерал сам явился к Славичу «на щи» и очаровал Пушкина своим умом и любезностью. После обеда пригласил его к себе, обещая «что-то показать».

Пушкин охотно принял приглашение. Тучков интересовал его как свидетель важных событий.

В 1812 году в русской армии дрались с Наполеоном четыре брата Тучковы. Все генералы, и все — храбрецы. Сергей Алексеевич был Тучков второй.

Ещё задолго до этого Тучков второй сражался со шведами и турками, воевал на Кавказе, совершил немало подвигов, за что был представлен к наградам, которые почему-то не всегда получал. Уже девятый год несправедливо обвинённый и отданный под суд (ни одна комиссия не признала его виновным), Тучков «в сильной опале» жил отшельником в Измаиле.

Имелось одно обстоятельство, скрашивающее одиночество и вынужденный досуг, — Тучков был литератором. Он начал писать и печататься ещё в прошедшем, XVIII веке. Состоял в том же литературном обществе, что и Радищев, печатался в том же журнале — «Беседующий гражданин», что и автор «Путешествия из Петербурга в Москву» и, не без влияния последнего, писал обличительные стихи.

О времена! о нравы!

Невинность гонит всяк,

На сильного управы

Сыскать нельзя никак…

Екатерина II прикрыла «Беседующего гражданина», запретила литературное общество, куда входили Радищев и Тучков. Радищева сослала в Сибирь.

И вот теперь, через много лет опальный генерал рассказывал Пушкину про былые времена, показывал редкости — уцелевшие экземпляры запрещённых журналов и крамольную книгу «Путешествие из Петербурга в Москву» (она была сожжена) «первенца свободы» Радищева. И ещё — свои «Записки», над которыми работал и которые не надеялся напечатать, потому что уж очень нелестно он отзывался в них о царях. Тучков писал, что «природные свойства» Александра I, какою личиною он бы ни прикрывался, — неограниченное властолюбие, мстительность, злопамятность, недоверчивость, склонность к обману и «желание наказать выше законов».

«Венчанный солдат» Александр I в «Записках» Тучкова вставал как живой. «На другой день, — говорилось в рукописи, — пришёл я к разводу, который был собран в экзерциц-гаузе, то есть обширный зал, нарочно для обучения солдат построенный, потому что это было зимою. Зала сия недовольно светла, и я, войдя в оную, приметил в конце её человека, стоящего расширив ноги, на возвышении при камине. Он качался беспрестанно с ноги на ногу, как маятник у часов, и повторял беспрестанно слова: „раз-раз“ во всё время, как солдаты маршировали. Это продолжалось близко часа. Я, сочтя издали сего человека за простого солдата, спросил у двоюродного моего брата, служившего капитаном гвардии и тут случившегося: „Скажи мне, всегда ли вы ставите при маршировании особого человека, который бы беспрестанно вслух повторял голосом всякий шаг?“. — „Тише!“ — отвечал мне брат. — „Это сам император“».

Пушкин вернулся от Тучкова сумрачный. Его грызла досада, что он без разрешения Инзова не может остаться в Измаиле хоть на месяц, подробно ознакомиться с бумагами Тучкова, послушать его рассказы, почитать воспоминания. Но встреча с Тучковым запомнилась. Это явствует из «Заметок по русской истории XVIII века», которые Пушкин вскоре начал писать, где вспоминал Радищева и был беспощаден к Екатерине II и Павлу.

Обратный путь в Кишинёв лежал близ реки Кагул, знаменитого Кагульского поля. Ехали ночью, Пушкин дремал. «Когда я ему сказал, — вспоминает Липранди, — жаль, что темно, он бы увидел влево Кагульское поле, при этом слове он встрепенулся и первое его слово было: „Жаль, что не ночевали, днём бы увидели“. Тут я опять убедился, что он вычитал все подробности этой битвы».

Подробности битвы при Кагуле Пушкин знал ещё в Лицее. Помнил наизусть надпись на кагульском обелиске, что стоял в дворцовом парке. Надпись гласила: «Под предводительством генерала графа Петра Румянцева российское воинство числом семнадцать тысяч обратило в бегство до реки Дуная турского визиря Галиль-Бея с силою полторастотысячною». Он воспел этот обелиск в «Воспоминаниях в Царском Селе» и теперь оказался близ Кагульского поля…

На следующий день, вечером, пропутешествовав десять суток, Пушкин с Липранди вернулись в Кишинёв.

Пушкин вернулся в Кишинёв 23 декабря, а через три дня у него уже было готово большое стихотворение, которое назвал он «К Овидию».

По словам Липранди, во всё время пути на остановках Пушкин делал Записи. «Пока нам варили курицу, — рассказывал Липранди, — я ходил к фонтану, а Пушкин что-то писал, по обычаю на маленьких лоскутках бумаги и как ни попало складывал их по карманам, вынимал, опять просматривал и т. д. Я его не спрашивал, что он записывает, а он, зная, что я не сторонник до стихов, ничего не говорил. Помню очень хорошо, что он жалел, что не захватил с собою какого-то тома Овидия».

Схожесть судеб его и Овидия — оба поэты и оба изгнанники — сильно занимала Пушкина. Первой книгой, которую он взял у Липранди, были стихи прославленного римлянина во французском переводе.

И теперь, путешествуя по Бессарабской земле, столь схожей с землей соседней Валахии, где в древности томился и где умер Овидий, наблюдая ту же степь, видя тот же Дунай, Пушкин как бы встретился с живым Овидием и повёл с ним разговор.

Овидий, я живу близ тихих берегов,

Который изгнанных отеческих богов

Ты некогда принёс и пепел свой оставил.

Твой безотрадный плач места сии прославил;

И лиры нежный глас ещё не онемел;

Ещё твоей молвой наполнен сей предел.

Ты живо впечатлел в моём воображенье

Пустыню мрачную, поэта заточенье,

Туманный свод небес, обычные снега

И краткой теплотой согретые луга.

Холодными и мрачными казались сыну «златой Италии» Овидию придунайские степи. Такими, по стихам Овидия, представлялись они и Пушкину, пока он не увидел их своими глазами.

Его трогали слёзы и жалобы римского поэта, он понимал его, но сам вёл себя иначе.

Суровый славянин, я слёз не проливал,

Но понимаю их; изгнанник самовольный,

И светом, и собой, и жизнью недовольный,

С душой задумчивой, я ныне посетил

Страну, где грустный век ты некогда влачил.

Здесь, оживив тобой мечты воображенья,

Я повторил твои, Овидий, песнопенья…

И повторяя их, понял, что ему, сыну Севера, здешняя земля кажется иной — приветливой, тёплой, благодатной.

Здесь долго светится небесная лазурь;

Здесь кратко царствует жестокость зимних бурь.

На скифских берегах переселенец новый,

Сын юга, виноград блистает пурпуровый.

Уж пасмурный декабрь на русские луга

Слоями расстилал пушистые снега;

Зима дышала там — а с вешней теплотою

Здесь солнце ясное катилось надо мною;

Младою зеленью пестрел увядший луг;

Свободные поля взрывал уж ранний плуг;

Чуть веял ветерок, под вечер холодея…

Послание «К Овидию» кончалось стихами:

Как ты, враждующей покорствуя судьбе,

Не славой — участью я равен был тебе,

Но не унизил ввек изменой беззаконной

Ни гордой совести, ни лиры непреклонной.

Нежная лира Овидия, «оробелая» в изгнании, извлекала «песни робкие», тщетно моля о прощении римского императора Августа Октавиана. Лира его, Пушкина, оставалась «непреклонной», совесть — «гордой». Он не унизил их изменой своим идеалам.

О том же писал Пушкин в письме к поэту Гнедичу, и тоже в связи с Овидием.

В стране, где Юлией венчанный

И хитрым Августом изгнанный

Овидий мрачны дни влачил;

Где элегическую лиру

Глухому своему кумиру

Он малодушно посвятил;

Далече северной столицы

Забыл я вечный ваш туман,

И вольный глас моей цевницы

Тревожит сонных молдаван,

Всё тот же я — как был и прежде,

С поклоном не хожу к невежде,

С Орловым спорю, мало пью.

Октавию[15] — в слепой надежде —

Молебнов лести не пою.

Пушкину самому очень нравилось его послание «К Овидию». Он гордился им и непременно хотел его увидеть в печати. Предвидя, что его имя и содержание стихотворения могут испугать цензуру, готов был печатать «К Овидию» без подписи (не сомневался, что читатели узнают его) и изменил последние строки.

Как ты, враждующей покорствуя судьбе,

Не славой — участью я равен был тебе.

Здесь лирой северной пустыни оглашая,

Скитался я в те дни, как на брега Дуная

Великодушный грек свободу вызывал,

И ни единый друг мне в мире не внимал;

Но чуждые холмы, поля и рощи сонны,

И музы мирные мне были благосклонны.

Бессарабская земля, мирные музы и впрямь благоволили к Пушкину. Менее чем за полтора года — с осени 1820-го до конца 1821-го он написал три десятка стихотворений, «Кавказского пленника» и «Гавриилиаду», начал «Бахчисарайский фонтан» и многое другое.

Свидетелями его трудов были две его комнатки в доме Инзова, из которых первая служила прихожей и жилищем Никите Тимофеевичу, а вторая — кабинетом, спальней и гостиной молодому его барину. Здесь стояли диван, несколько стульев и стол у окна.

О занятиях хозяина говорили разбросанные повсюду бумаги и книги. В голых стенах, облепленных восковыми пулями (следы упражнений в стрельбе из пистолета), непокрытом столе, незавешанных окнах чувствовалась неустроенность, временность.

Пушкин жил как на биваке, твёрдо рассчитывая, что не окончит, подобно Овидию, свои дни в ссылке. Дома бывал мало, больше в утренние часы — своё любимое время для труда, для занятий.

Оставя шумный круг безумцев молодых,

В изгнании моём я не жалел об них;

Вздохнув, оставил я другие заблужденья,

Врагов моих предал проклятию забвенья,

И, сети разорвав, где бился я в плену,

Для сердца новую вкушаю тишину.

В уединении мой своенравный гений

Познал и тихий труд, и жажду размышлений.

Владею днём моим; с порядком дружен ум;

Учусь удерживать вниманье долгих дум;

Ищу вознаградить в объятиях свободы

Мятежной младостью утраченные годы

И в просвещении стать с веком наравне.

Богини мира, вновь явились музы мне…

Чтобы пополнить пробелы в своём образовании, «в просвещении стать с веком наравне», Пушкин взялся за историю, философию, географию. Нужные книги находил у Орлова, Липранди, Владимира Раевского, беседы и споры с которыми ещё больше подталкивали к серьёзным занятиям.

Рассказывая о сходках в своём доме, Липранди замечал: «Здесь не было карт и танцев, а шла иногда очень шумная беседа, спор и всегда о чём-нибудь дельном, в особенности у Пушкина с Раевским, и этот последний, по моему мнению, очень много способствовал к подстреканию Пушкина заняться положительнее историей и в особенности географией. Я тем более убеждаюсь в этом, что Пушкин неоднократно после таких споров, на другой или на третий день, брал у меня книги, касающиеся до предмета, о котором шла речь»,

Однажды произошёл смешной случай. Собрались у Раевского. Пушкин в разговоре ошибся, поместил какой-то город не в то место, где нужно. Тогда Раевский кликнул слугу и велел покааать этот город на карте. Слуга указал безошибочно.

Все смеялись, Пушкин больше всех. А на следующий день он взял у Липранди книгу французского географа Мальтебрюна.

Чтение, раздумья, беседы, споры… И в тетрадях Пушкина появились «Заметки по русской истории XVIII века», заметка «О вечном мире». Его «Послание к Овидию» было тоже не только плодом вдохновения, но и изучения, труда.

Пушкин работал и дома и гуляя. «Утро, — рассказывал Вельтман, — посвящал он вдохновенной прогулке за город, с карандашом и листом бумаги; по возвращении лист был исписан стихами».

Гулял он в местах уединённых и людных. В одиночестве — размышлял, в многолюдстве — наблюдал.

«Куда вы? за город конечно,

Зефиром утренним дышать

И с вашей музою мечтать

Уединённо и беспечно?»

— Нет, я сбираюсь на базар,

Люблю базарное волненье…

И спор, и крик, и торга жар.

Нарядов пёстрое стесненье.

Люблю толпу, лохмотья, шум.

И жадной черни лай свободный.

«Так — наблюдаете — ваш ум

И здесь вникает в дух народный.

Сопровождать вас рад бы я,

Чтоб слышать ваши замечанья;

Но службы долг зовёт меня.

Простите, нам не до гулянья».

Это строки из незаконченного стихотворения «Чиновник и поэт».

«Толпу, лохмотья» Пушкин мог наблюдать и на ведущей к базару узкой, грязной торговой улице, с двух сторон обстроенной лавочками, в которых продавали и «красный товар» — ткани, и варёную и жареную баранину, и другую снедь, наполнявшую воздух густым, острым запахом. Здесь, как и на многих кишинёвских улицах, в питейных домах бойко торговали хлебным и виноградным молдавским вином. На откидных стойках заманчиво поблескивали на солнце всевозможной величины, формы и цвета полные бутылочки. Тут же на террасах с навесом, развлекая публику, играли и пели цыгане, заглушая шум и говор толпы.

Пушкин всюду, где мог, вникал в «дух народный», стараясь понять, чем живёт, о чём думает, чего хочет народ.

Случалось, гуляя, заходил он в самое отдалённое предместье Кишинёва, населённое болгарами, — Булгарию. Там, у Бендерской заставы, часто устраивались состязания в борьбе. Заслышав звуки волынки (боролись под музыку), Пушкин спешил к толпе, что окружала борцов. Два дюжих болгарина с чёрными усами, обнажённые по пояс, крепко обхватив друг друга руками, под одобрительный гул толпы старались со всевозможными уловками одолеть один другого. Простой народ приветствовал победителя криками. Господа бросали ему деньги. «Пушкин был также в числе зрителей, — записал в дневнике Долгоруков. — Ему драка очень понравилась, и он сказал мне, что намерен учиться этому искусству».

В праздничные дни Пушкин ходил смотреть, как, собравшись в круг, пляшут молдаванские парни и девушки. То под унылые, то под бодрые звуки кобз, волынок, скрипок, наев они мерно двигались в бесконечной хоре и медлительной мититике, от души отплясывали быструю булгэряску, огненную сырбу и, конечно, весёлый джок.

В Кишинёве впервые в тетрадях Пушкина появились народные песни, которые он записывал где только мог.

Одну записал в Измаиле у Славича. Пушкин, рассказывал Липранди, сообщил ему, «что свояченица хозяина продиктовала ему какую-то славянскую песню; но беда в том, что в ней есть слова иллирийского наречия, которых он не понимает, а она, кроме своего родного и итальянского языка, других не знает, но что завтра кого-то найдут и растолкуют».

Народные песни Пушкин записывал и от сербских воевод, которых встречал у Липранди. Воеводы эти вместе с другими сербами в 1818 году поселились в Кишинёве и образовали здесь Сербскую улицу. Пушкин слышал от них удалые юнацкие песни, прославлявшие сербов-юнаков — удальцов, восстававших против турок, их вождя Георгия Петровича, прозванного в народе Кара-Георгием — Георгием Чёрным — за то, что он убил своего брата и отчима, не хотевших бороться с турками.

Первое стихотворение, написанное Пушкиным в Кишинёве, называлось «Дочери Карагеоргия».

Из молдавских песен Пушкину очень нравилась та, что начиналась словами: «Арде — мэ, фриджи — мэ», то есть: «Жги меня, жарь меня». Он попросил записать и мелодию этой песни.

В доме Липранди, у которого из-за его тайных дел вечно появлялись самые разные люди, Пушкин познакомился с тремя участниками этерии греками Каравией, Пендадекой и Дукой. От них записал два молдавских предания и, используя их, сочинил две повести в прозе.

«С прозой беда, — говорил он Липранди. — Хочу попробовать…»

Так появились «Дафна и Дабижа, молдавское предание 1663 года» и «Дука, молдавское предание XVII века».

Повести эти не сохранились. Может быть, затерялись, а может быть, Пушкин сам уничтожил их. После восстания декабристов он многое уничтожил на случай обыска.

Содержание повестей осталось бы неизвестным, если бы несколько лет спустя не появился в двух тогдашних журналах пересказ тех же самых преданий. По нему можно судить, о чём писал Пушкин.

В первом предании говорилось так. Велик и богат был господарь Молдавии Истрат Дабижа. Но богат не венгерским золотом и не польским серебром, а дочерью Домницей Дафной. Она была прекрасна и стройна, как тополь, возвышающийся на берегах Днестра. Глаза у неё были голубые, как небо, брови чёрные, как крыло ворона, волосы золотые, а шея белая, как грудь дунайского лебедя. При дворе Дабижи служил молодой арнаут Василий Дука. Он любил Дафну, но она не любила его. Дука был умён, но имел коварную душу. Чтобы завладеть Дафной, он поджёг дворец своего господина и во время пожара спас Дафну и Дабижу, вывел их из огня. Ничего не подозревая, благодарный Дабижа женил Дуку на Дафне. После смерти Дабижи Дука стал господарем.

Таково было содержание первого из преданий.

Во втором рассказывалось, что уже пятый год правил Молдавией коварный, жестокий Дука, разоряя и тираня её. Страна бедствовала. Народ ненавидел Дуку за его злодеяния. И пока ненавистный князь стоял с войском под стенами Вены, его противники собрались в замке Фромосе и решили свергнуть Дуку, возвратить Молдавии свободу и счастье, избрать господарем Стефана Петричейку. Только с небольшим отрядом возвратился Дука из ненужного похода. Почти всё его войско полегло на чужбине. Зато привёз он пленницу из гарема великого визиря и объявил её княгиней. В замке Дуки собрались бояре. Идёт пир. И когда возглашают в честь Дуки здравицу, боярин Табакану восклицает:

— За здравие и долгоденствие великого господаря Стефана Петричейки!

Участь Дуки решена. Замок окружён заговорщиками. Новый господарь приказывает схватить Дуку, заключить его в тюрьму и забить в колодки. Предание кончается страшной смертью Дуки.

Свергнутого тирана в разорванном плаще везут на телеге. Его мучит жажда. Мимо проходит старуха с ковшом молока, и Дука требует, чтобы она напоила его. Старуха сперва не хочет. Её ждут голодные дети. Им нечего есть. Старуха не узнаёт Дуку и говорит ему: «Ты, верно, слышал о сребролюбии господаря Дуки. Он разорил богатую Молдавию».

Но старой женщине жаль колодника. «Быть может, — думает она, — он тоже жертва Дуки». И протягивает ему ковш со словами: «Подкрепи себя молоком. Но если в сие время злой губитель пирует, то да превратится сладкий напиток в отраву». Проклятье сбывается. Дука пьёт молоко и исходит кровью.

Возвышение и гибель тирана, неправдой захватившего власть и разорившего страну. Восстание недовольных. Смерть Дуки как расплата за злодейство… Всё это не могло не волновать Пушкина, не рождать аналогий.

Письма Пушкин писал по утрам. Письма сближали с друзьями, с Петербургом, и потому он отдавал им немало времени, нетерпеливо и жадно дожидался ответа, нетерпеливо вскрывал драгоценный конверт.

Ужели их забуду,

Друзей души моей,

И им неверен буду?

Оставь, оставь порой

Привычные затеи,

И дактил и хореи

Для прозы почтовой.

Минуты хладной скуки,

Сердечной пустоты,

Уныние разлуки,

Всегдашние мечты,

Мои надежды, чувства

Без лести, без искусства

Бумаге передай…

Так обращался Пушкин к своей чернильнице.

Первое письмо из Кишинёва отправил брату. Из всей семьи юный Лев был ему ближе всех. «Милый брат, я виноват перед твоею дружбою, постараюсь загладить вину мою длинным письмом и подробными рассказами».

Когда Пушкина выслали из Петербурга, Льву шёл пятнадцатый год. Это был неглупый, способный, живой подросток, наделённый прекрасной памятью, — он знал наизусть все стихи брата. Избалованный, беспечный и легкомысленный (младший в семье, любимец родителей), он, несмотря на всё это, порой выказывал смелость в поступках. Учась в Благородном пансионе и узнав, что от них увольняют неугодного властям учителя российского языка Кюхельбекера, подбил воспитанников на бунт. Директор пансиона доносил, что «класс два раза погасил свечи, производил шум и другие непристойности, причём зачинщиком был Лев Пушкин». Зачинщика исключили. Пушкина заботила судьба брата. Он боялся, что родители, оберегая младшего сына от «пагубного» влияния старшего, посеют рознь между ними. И потому писал Дельвигу: «Друг мой, есть у меня до тебя просьба — узнай, напиши мне, что делается с братом — ты его любишь, потому что меня любишь, он человек умный во всём смысле слова — и в нём прекрасная душа. Боюсь за его молодость, боюсь воспитания, которое дано будет ему обстоятельствами его жизни и им самим… Люби его, я знаю, что будут стараться изгладить меня из его сердца, — в этом найдут выгоду. — Но я чувствую, что мы будем друзьями и братьями не только по африканской нашей крови».

Пушкин думал о брате с любовью и нежностью.

Брат писал гораздо реже и короче, чем хотелось Пушкину. «Сперва хочу с тобою побраниться… письма твои слишком коротки — ты или не хочешь или не можешь мне говорить открыто обо всём — жалею; болтливость братской дружбы была бы мне большим утешением. Представь себе, что до моей пустыни не доходит ни один дружний голос…»

Друзья тоже не баловали его письмами. А более всего ему недоставало друзей. Старых, лицейских. Пущина, Дельвига, Кюхельбекера. Он сроднился с ними, считал их братьями, привык поверять им невзгоды и радости. «…Кюхельбекерно мне на чужой стороне. А где Кюхельбекер?» — спрашивал он Льва. «Обнимаю с братским лобзанием Дельвига и Кюхельбекера. Об них нет ни слуха, ни духа», — жаловался он Гнедичу.

Кюхельбекера и Пущина не было в Петербурге. Обстоятельства раскидали их. Власти считали Кюхельбекера «отчаянным либералистом», «человеком опасным». И он подтверждал это своим поведением. Узнав, что Пушкину угрожает ссылка, прочитал на заседании Вольного общества любителей российской словесности своё стихотворение «Поэты», в котором дружески, сочувственно обращался к Пушкину и клеймил его гонителей.

И ты — наш юный Корифей, —

Певец любви, певец Руслана!

Что для тебя шипенье змей,

Что крик и Филина и Врана?

Это была демонстрация. Она не прошла незамеченной. К министру внутренних дел Кочубею был доставлен донос, в котором говорилось, что поскольку «пьеса» «Поэты» была читана в Обществе «непосредственно после того, как высылка Пушкина сделалась гласною, то и очевидно, что она по сему случаю написана». И ещё — что, «изливая приватно своё неудовольствие», Кюхельбекер называл царя именем тирана Тиберия.

Над Кюхельбекером, как и над Пушкиным, собирались тучи. Он счёл за благо уехать за границу с богачом и вельможей Нарышкиным, нанявшись к нему секретарём. Пушкин узнал об этом в Киеве. «Ты не довольно говоришь о себе и об друзьях наших, — упрекал Пушкин Дельвига, — о путешествиях Кюхельбекера слышал я уж в Киеве».

Когда Пушкина выслали в Екатеринослав, Пущин уезжал из Петербурга. Он ездил в Бессарабию к больной сестре. Потом с гвардией ушёл чуть не на год в поход. Вернувшись в столицу, не поладил с братом царя, подал в отставку и уехал в Москву.

Один только Дельвиг вёл оседлую жизнь — обосновался в Петербурге, служил в Публичной библиотеке. С ним можно было переписываться. «Жалею, Дельвиг, что до меня дошло только одно из твоих писем…» «Мой Дельвиг, я получил все твои письма и отвечал почти на все. Вчера повеяло мне жизнию лицейскою, слава и благодарение за то тебе и моему Пущину!»

Чаще чем другим писал Пушкин знаменитому переводчику Гомеровой «Илиады» Гнедичу. Гнедич был издателем «Руслана и Людмилы».

Поспешно высланный из Петербурга, Пушкин не успел даже позаботиться о судьбе своей поэмы. Это сделали друзья. «Руслан» вышел тем же летом. «В газетах читал я, что Руслан, напечатанный для приятного препровожденья скучного времени, продаётся с превосходною картинкою — кого мне за неё благодарить?» — спрашивал Пушкин Гнедича. Он ещё не видел своей изданной поэмы. Наконец маленькая книжечка прибыла в Кишинёв. Первая книга… Пушкин вертел её в руках, любовно рассматривал, откладывал на время и опять брал в руки… «Платье, сшитое по заказу вашему, на Руслана и Людмилу прекрасно, — писал Пушкин Гнедичу, — и вот уже четыре дни как печатные стихи, виньета и переплёт детски утешают меня. Чувствительно благодарю почтенного Ѧ; эти черты сладкое для меня доказательство его любезной благосклонности… Молю Феба и казанскую богоматерь, чтоб возвратился я к вам с молодостью, воспоминаньями и ещё новой поэмой; — та, которую недавно кончил, окрещена Кавказским пленником <…> В скором времени пришлю вам её — дабы сотворили вы с нею, что только будет угодно».

«Почтенный Ѧ», о котором идёт речь, — это Алексей Николаевич Оленин — президент Академии художеств и директор Публичной библиотеки. В его доме на Фонтанке Пушкин был частым гостем. Эскиз иллюстрации к «Руслану и Людмиле» был сделан Олениным.

Публика принимала «Руслана» хорошо. Фёдор Глинка — один из тех доброжелателей, что помогли Пушкину избежать Сибири, — приветствовал выход поэмы прочувствованными стихами, ободрял и поддерживал.

Судьбы и времени седого

Не бойся, молодой певец!

Следы исчезнут поколений,

Но жив талант, бессмертен гений!

Однако нашлись и хулители. Первую поэму Пушкина ещё только начали продавать на Невском проспекте в лавке Слёнина, а вокруг неё уже кипела «ужасная чернильная война».

Завязалась она ещё до выхода «Руслана» — тогда, когда в журналах «Невский зритель» и «Сын отечества» появились отрывки поэмы. Литературные староверы пришли в замешательство. «Руслан» ошеломил их. Его нельзя было втиснуть ни в какие привычные рамки. Всё было необычно, ново, свободно и смело. К тому же «простонародно» и «низко». «Позвольте спросить, — негодовал один из критиков, — если бы в Московское благородное собрание как-нибудь втёрся (предполагаю невозможное возможным) гость с бородою, в армяке, в лаптях и закричал бы зычным голосом: здорово, ребята! Неужели бы стали таким проказником любоваться?» Защитники необычной поэмы не давали её в обиду. «Иной подумает, — насмешливо писал Алексей Перовский, — что дело идёт не о Поэме, а об уголовном преступлении». И, разбив доводы нападавших на «Руслана», отдавал «полную справедливость отличному дарованию Пушкина, сего юного гиганта словесности нашей».

Выступил в защиту «Руслана» и Иван Андреевич Крылов. Он напечатал четверостишие:

Напрасно говорят, что критика легка.

Я критику читал «Руслана и Людмилы»,

Хоть у меня довольно силы,

Но для меня она ужасно как тяжка.

Пушкин следил за «чернильной войной» по журналам. Он хотел быть в курсе всего. «Пиши же мне об новостях нашей словесности, — просил он брата, — что такое Сотворение мира Милонова? Что делает Катенин? Он ли задавал вопросы Воейкову в Сыне Отечества прошлого года?» Отсутствующий, он продолжал привлекать к себе всеобщее внимание. Его имя не сходило со страниц петербургских журналов. Его стихов ждали. Его стихов просили. Когда известные литераторы Кондратий Рылеев и Александр Бестужев задумали издавать альманах «Полярная звезда», они обратились к нему за стихами. «Письмо ваше так мило, — писал Пушкин в ответ Бестужеву, — что невозможно с вами скромничать. Знаю, что ему не совсем бы должно верить, но верю поневоле и благодарю вас <…> Посылаю вам мои бессарабские бредни и желаю, чтоб они вам пригодились <…> С живейшим удовольствием увидел я в письме вашем несколько строк К. Ф. Рылеева, они порука мне в его дружестве и воспоминании. Обнимите его за меня, любезный Александр Александрович, как я вас обниму при нашем свидании».

Он верил в скорое свидание. Он тосковал по Петербургу, и чем дальше, тем сильнее. «Мочи нет, почтенный Александр Иванович, — жаловался он старшему брату Николая Ивановича Тургенева, — как мне хочется недели две побывать в этом пакостном Петербурге: без Карамзиных, без вас двух, да ещё без некоторых избранных, соскучишься и не в Кишинёве…»

Колокольный звон плыл и плыл над Кишинёвом, призывая православных к ранней обедне. Колокола звонили во всех церквах.

Пушкин бросил перо, потянулся. Смерть как не хотелось ехать на другой конец города в митрополию.

А придётся. Надо. Только намедни Инзов мылил ему голову за то, что манкирует.

Дай, Никита, мне одеться,

В митрополии звонят…

В церкви он слушал вполуха и так явно зевал, что заслужил укоризненный взгляд Инзова.

Чтобы чем-то развлечься, разглядывал молящихся. О чём он молится, этот важный боярин с посохом, и молится ли вообще… А этот мальчишка, барчук из молдаван, верно, великий грешник: всё кланяется, крестится. Монах в клобуке погружён в свои мысли: греховные или праведные? А этот боярин из тех, что помельче, бородка невелика: не слишком-то он набожен — пялит глаза на дам. Грек-коротышка в скуфейке с задорными усиками не иначе как вымаливает процветание своей лавочке. Высокий болгарин, огородник или ремесленник; на лице покорность, смирение. А вот и русский купец…

В праздничные дни после обедни Пушкин, случалось, заезжал к Катакази.

Раззевавшись от обедни,

К Катакази еду в дом…

Гражданский губернатор грек Катакази имел в Кишинёве два дома — один в Старом городе, на углу Ботезатовской и Константиновской улиц, другой — в Новом, верхнем.

Недавно отстроенные дома кишинёвской знати не отличались особой изысканностью, но были не хуже обыкновенных дворянских домов в любом губернском городе.

Катакази был женат, и, заезжая к нему в дом, Пушкин мог наблюдать, как ведут себя по утрам, отдыхая после завтрака, кишинёвские дамы. Они сидели по-турецки, поджав под себя ноги, и напоминали в своей неподвижности фигурки египетских богов.

За вареньем, средь прохлад,

Как египетские боги.

Дамы преют и молчат…

Перед диванами, на которых сидели дамы, на низеньких столиках стояли непременная дульчица — варенье и «прохлады» — прохладительные напитки, которыми охотно угощали гостя.

Кишинёвские дамы — гречанки и молдаванки — хотя и соблюдали восточные обычаи, не чуждались и европейской светскости: говорили по-французски, следили за венскими и парижскими модами (в Кишинёве был модный магазин Дюпона), любили музыку, танцевали те же танцы, что и петербургские дамы.

Были среди них и образованные, такие как сестра Катакази — некрасивая старая дева Тарсис. Были невежественные, глупые. Пожилые любили карты.

Здравствуй, круглая соседка!

Ты бранчива, ты скупа,

Ты неловкая кокетка,

Ты плешива, ты глупа.

Говорить с тобой нет мочи —

Всё прощаю! бог с тобой;

Ты с утра до тёмной ночи

Рада в банк играть со мной.

У Катакази не было ни приёмов, ни карт.

Этим славился дом вице-губернатора Матвея Егоровича Крупенского.

Приезжий чиновник отзывался о Крупенском не слишком лестно:

«Вице-губернатор Крупенский самая бойкая особа; зато у него дом — палаты; живёт по-царски и ворочает всеми делами в области, а финансы — увы!» Крупенский держался вельможей, жил открыто. В его доме на Бендерской улице по вечерам собиралось большое общество.

Пушкин вместе с Алексеевым бывал у Крупенских.

Здесь он мог наблюдать кишинёвский «свет».

Он подметил, что похож лицом на жену Крупенского. Это его забавляло.

«Бывало нарисует Крупенскую, — рассказывал Горчаков, — похожа; расчертит ей вокруг лица волоса, — выйдет сам он; на ту же голову накинет карандашом чепчик, — опять Крупенская».

Пушкин прекрасно рисовал, и на его кишинёвских рукописях то там, то здесь появлялись портреты знакомых.

Число знакомых Пушкина перевалило за сотню. Но многим другим кишинёвским домам предпочитал он дом Егора Кирилловича Варфоломея.

Зима мне рыхлою стеною

К воротам заградила путь;

Пока тропинки пред собою

Не протопчу я как-нибудь.

Сижу я дома, как бездельник;

Но ты, душа души моей,

Узнай, что будет в понедельник,

Что скажет наш Варфоломей.

Такое поручение Пушкин давал Горчакову.

Дом богатого откупщика Варфоломея стоял в середине квартала, образуемого Губернской, Каушанской, Харлампиевской и Минковской улицами. Дом был не очень велик. Варфоломей возводил себе новый, а пока что, любя удовольствия, желая потешить единственную дочь Пульхерицу и приискать ей жениха, пристроил к старому огромную залу, велел расписать её и здесь давал балы за балами.

На первых порах, приходя к Варфоломею, да и в другие дома кишинёвской знати, Пушкин испытывал странное чувство. Ему казалось, что перед ним не реальная жизнь, а какой-то диковинный спектакль, где причудливо переплетались роскошь и нищета: боярские дома были полны оборванной полуголодной цыганской дворни. В отличие от молдаван, бессарабские цыгане были крепостными.

Как раз напротив дома Варфоломея находился дом богатого помещика Захара Ралли. Большой этот дом с двором и флигелями занимал целый квартал.

Ралли был вдов и жил со своими детьми — четырьмя сыновьями и тремя дочерьми, из которых старшая была уже замужем. Из семейных домов, по словам Липранди, Пушкин довольно часто посещал семейство Ралли.

Пушкин хорошо себя чувствовал в этой просвещённой и приветливой семье. Со старшей дочерью Ралли, Екатериной Захаровной, умной и начитанной, можно было побеседовать. С её сестрой — юной красавицей Мариолой — поболтать, пошутить, потанцевать. Мариола играла на фортепьяно. У Ралли устраивались музыкальные вечера. С одним из сыновей Ралли, Константином, Пушкин сошёлся особенно близко и, случалось, проводил с ним целые дни.

Однажды Константин Ралли, собираясь в отцовское имение Долна, в сорока верстах от Кишинёва, пригласил с собою Пушкина. Между этим имением и другим — Юрчены — в лесу находилась цыганская деревня. Цыгане её и жили оседло, и время от времени кочевали, не уходя далеко. Принадлежали они Захару Ралли. «В Молдавии, — писал Пушкин, — цыгане составляют большую часть народонаселения; но всего замечательнее то, что в Бессарабии и Молдавии крепостное состояние есть только между сих смиренных приверженцев первобытной свободы. Это не мешает им однако же вести дикую кочевую жизнь… Они отличаются перед прочими большей нравственной чистотой. Они не промышляют ни кражей, ни обманом. Впрочем, они так же дики, так же бедны, так же любят музыку и занимаются теми же грубыми ремеслами».

Главным в цыганском таборе, принадлежавшем Ралли, был мудрый старый цыган — булибаши, староста. Его красавица дочь одевалась по-мужски, курила трубку, но носила ожерелье из потемневших старинных золотых монет. По словам сестры Константина Ралли, красавица цыганка звалась Земфирой.

Цыгане так понравились Пушкину, что он упросил своего приятеля задержаться и покочевать вместе с ними.

Цыганы шумною толпой

По Бессарабии кочуют,

Они сегодня над рекой

В шатрах изодранных ночуют.

Как вольность, весел их ночлег

И мирный сон под небесами;

Между колёсами телег,

Полузавешанных коврами,

Горит огонь; семья кругом

Готовит ужин; в чистом поле

Пасутся кони; за шатром

Ручной медведь лежит на воле;

Всё живо посреди степей:

Заботы мирные семей,

Готовых с утром в путь недальний,

И песни жён, и крик детей,

И звон походной наковальни.

Всё это Пушкин сам видел и слышал, живя среди цыган, Он проникся к ним ещё большей симпатией и кочевал с ними почти целый месяц. Это время ему запомнилось.

В стране, где долго, долго брани

Ужасный гул не умолкал,

Где повелительные грани

Стамбулу русский указал,

Где старый наш орёл двуглавый

Ещё шумит минувшей славой,

Встречал я посреди степей

Над рубежами древних станов

Телеги мирные цыганов,

Смиренной вольности детей.

За их ленивыми толпами

В пустынях часто я бродил,

Простую пищу их делил

И засыпал пред их огнями.

В походах медленных любил

Их песен радостные гулы —

И долго милой Мариулы

Я имя нежное твердил.

И может быть, тогда, кочуя с цыганами, Пушкин задумал написать свою поэму «Цыганы»…

Весной и летом 1821 года, вскоре после начала этерии, у Пушкина прибавилось множество знакомых. Кишинёв наполнился «буженарами» — греками и молдаванами — беженцами из Турции и из придунайских княжеств. «Народ кишел уже в нём, — рассказывал о Кишинёве Вельтман. — Вместо двенадцати тысяч жителей тут было уже до пятидесяти тысяч на пространстве четырёх квадратных вёрст. Он походил уже более на стечение народа на местный праздник, где приезжие поселяются кое-как, целые семьи живут в одной комнате… Кишинёв был в это время бассейном князей и вельможных бояр из Константинополя и двух княжеств; в каждом дому, имеющем две-три комнаты, жили переселенцы из великолепных палат Ясс или Букареста… Прежде было приятно жить в Кишинёве, но прежде были будни перед настоящим временем. Вдруг стало весело даже до утомления. Новые знакомства на каждом шагу. Окна даже дрянных магазинов обратились в рамы женских головок… Чалмы князей и кочулы бояр разъезжали в венских колясках из дома в дом».

Тут уж не было недостатка в свежих и ярких впечатлениях. Буженары, их судьбы, их рассказы — всё это пёстрым калейдоскопом завертелось перед Пушкиным.

Злой ветер бедствий вместе с другими буженарами занёс в Кишинёв и пожилую вдову — гречанку Полихрони с молодой дочерью Калипсо. Бросив всё, они бежали из Константинополя сперва в Одессу, а оттуда в Кишинёв и поселились возле дома Мило, что на Московской улице.

Ещё до знакомства с ними Пушкин слышал, что вдова Полихрони средства к жизни добывает волшебством — помогает несчастливо влюблённым добиться взаимности, привораживает. А её дочь Калипсо прекрасно поёт.

Молва о силе волшебства Полихрони носилась по всему городу. Желающих испытать эту силу оказалось предостаточно. Очевидцы рассказывали, что начиная свои действия, «волшебница» садится в старинное кресло, берёт в руки длинный белый прут, надевает на голову шапочку из чёрного бархата с белыми кабалистическими знаками и буквами.

Затем начинает «возиться, волноваться, даже бесноваться». Она всё быстрее и быстрее вращает свой прут, произносит странные слова. Седые её волосы становятся дыбом, приподнимая чёрную шапочку. На этом сеанс кончается. Дело сделано. Предмет страсти покорён.

Полихрони с дочерью жили в простой мазанке, в двух бедных комнатках. Пушкин заглянул к ним сперва из любопытства, а потом зачастил. Его пленила Калипсо.

Ты рождена воспламенять

Воображение поэтов,

Его тревожить и пленять

Любезной живостью приветов,

Восточной странностью речей,

Блистаньем зеркальных очей

И этой ножкою нескромной…

Калипсо была невысокая худенькая девушка с копною чёрных волос и с огромными глазами, которые казались ещё больше оттого, что она, по турецкой моде, подводила их сурьмой. Даже длинный, загнутый книзу нос не портил её — он придавал её лицу ещё большее своеобразие.

Калипсо говорила не только по-гречески и по-турецки, но и по-арабски, по-молдавски, по-французски, по-итальянски. У неё был нежный мелодичный голос, и она, аккомпанируя себе на гитаре, пела по-восточному, несколько в нос, заунывные турецкие песни, то печальные и страстные, то жестокие и мрачные.

Говорили, что в Калипсо влюбился Байрон, когда он путешествовал по Востоку.

Всё это окружало молодую гречанку романтическим ореолом и привлекало к ней Пушкина. Он просиживал в её бедных комнатках долгие часы.

Вскоре Пушкину и самому пришлось стать «буженаром». Правда, бежал он недалеко.

14 июля 1821 года в Кишинёве случилось землетрясение. «Нынче в семь часов поутру, — рассказывал в письме генерал Орлов, — было у нас землетрясение. При первом ударе я вскочил с постели, второй меня почти сшиб с ног».

Дом Донича — резиденция наместника — сильно пострадал, весь пошёл трещинами. Инзов сразу же переехал. А Пушкин задержался. Ему казалось романтичным жить в развалинах. Но потом надоело и он перебрался к Алексееву, в его комнату, которую тот снимал в одной из мазанок. «Возвратясь в июле 1822 года в Кишинёв, — рассказывал Липранди, — после четырёхмесячной отлучки, я нашёл уже Пушкина переместившимся от Инзова (по случаю пострадавшей от землетрясения квартиры) к Н. С. Алексееву, жившему тогда рядом с гостиницей Ивана Николаева Наумова… Пушкина мы застали без рубашки, сидящего на постели с поджатыми ногами и по обыкновению окружённого исписанными листочками бумаги… Пушкин и Алексеев занимали средней величины комнату направо от сеней; налево была комната хозяйкина».

Пять лет спустя, отвечая на письмо Алексеева, Пушкин восклицал: «Милый мой, ты возвратил меня Бессарабии! я опять в своих развалинах — в моей тёмной комнате перед решётчатым окном, или у тебя, мой милый, в светлой чистой избушке…»

«Сегодня я был в саду… и познакомился там с Пушкиным», — записал в своём дневнике один из офицеров-топографов, Лугинин, ненадолго приехавший в Кишинёв.

Городской сад находился в Верхнем городе, и в летние вечера, когда спадала жара, здесь любило прогуливаться кишинёвское «общество»: офицеры, важные бояре в своих длинных кафтанах и высоких шапках, местная молодёжь, дамы. Гуляли и в одиночку и семьями, встречались со знакомыми, слушали музыку. В известные дни в саду играл военный оркестр.

В саду находилось так называемое касино, то есть казино, — клубная зала для увеселений и сборищ.

Летом в казино заходили закусывать, есть мороженое. Здесь часто заказывали именинные обеды, привлечённые тем, что их готовил бежавший от кредиторов из Петербурга знаменитый повар-француз Тардиф.

В осенние и особенно зимние месяцы в казино устраивали балы. Их давали по подписке — вскладчину, а чаще по билетам, которые мог купить каждый желающий «из благородных». Определённых правил на балах в казино не существовало. Танцы заказывали оркестру сами посетители. Кто первый крикнет, того и слушались, правда отдавая предпочтение постоянным посетителям.

Однажды Пушкин договорился с приятелями начать бал мазуркой. Он уже направился к оркестру, как вдруг никому не известный молодой офицер-егерь скомандовал: «Кадриль!» Пушкин крикнул: «Мазурку!» Офицер повторил: «Играй кадриль!» Пушкин, смеясь, снова крикнул: «Мазурку!» Музыканты, хоть и военные, послушались Пушкина. Они его знали.

Тем бы дело и кончилось, но вмешался командир егерского полка Старов. Он счёл своего офицера обиженным, подозвал его к себе и велел объясниться с Пушкиным. Офицер был застенчив. Он сказал:

— Как же я пойду с ним объясняться, если я его не знаю…

— Не знаете и не ходите, — вспылил полковник Старов… — Я сам пойду.

И подошёл к Пушкину.

— Вы сделали невежливость моему офицеру, — сказал он Пушкину. — Так не угодно ли вам извиниться перед ним. Иначе вы будете иметь дело со мной.

— Мне не в чем извиняться, — быстро ответил Пушкин. — Что же касается до вас — я к вашим услугам.

— Так до завтра, Александр Сергеевич.

— До завтра, полковник.

Это был вызов на дуэль, и Пушкин принял его. Он продолжал танцевать и из казино ушёл одним из последних.

О вызове сказал лишь офицеру Полторацкому, которого встретил на балу. Вместе зашли к Алексееву, и тот согласился быть секундантом.

Дуэль… Первая настоящая дуэль в его жизни…

Пушкин не считал себя трусом. Отнюдь. И то, что завтра ему предстояло испытать себя под пулями, не пугало, а скорее приятно волновало его. О смерти он не думал. Не так давно, когда ждали войны с турками и он рвался в бой, размышлял и о смерти.

Венок ли мне двойной достанется на честь,

Кончину ль тёмную судил мне жребий боев?

И всё умрёт со мной: надежды юных дней,

Священный сердца жар, к высокому стремленье,

Воспоминание и брата и друзей,

И мыслей творческих напрасное волненье…

Сейчас, когда опасность была так близка, он не думал о смерти. Ночь провёл спокойно. Рано утром в постели по своему обыкновению упражнялся в стрельбе из пистолета, изукрашивая стену восковыми пулями.

Алексеев явился ни свет ни заря. Он обо всём договорился с секундантом Старова — и о месте дуэли, и о часе.

Стреляться положили в девять часов утра в двух верстах от Кишинёва — в деревне Рышкановке. По дороге заехали к Липранди. Тот поздравил Пушкина с достойным противником и пообещал быть поблизости от места дуэли. На прощание сказал:

— Жаль, однако, что сегодня дуэль не кончится.

— Отчего же? — удивился Пушкин.

— Да оттого, что метель будет.

Вскоре действительно началась метель. Когда приехали на место, она уже свирепствовала. Ветер со снегом мешал целиться, слепил глаза. Противники выстрелили, и оба промахнулись. Секунданты советовали отложить поединок, но противники отказались. Снова два выстрела, и опять промах.

— Довольно, господа! — закричал Алексеев. — Советуем вам мириться. Иначе придётся отложить. Зарядов больше нет.

Мириться не захотели, решили отложить.

По дороге домой Пушкин заехал к Полторацкому, не застал его дома и оставил записку:

«Я жив,

Старов

Здоров.

Дуэль не кончен».

Судя по записке, настроение у Пушкина было прекрасное. Он не дрогнул под пулями. Выдержал испытание.

Между тем Липранди, узнав, чем всё кончилось, поспешил к Старову. Они знали друг друга ещё с 1812 года.

— Как пришло тебе в голову в твои-то лета сделать такое дурачество? — спросил у Старова Липранди.

— Сам не знаю, — признался Старов. — Когда шёл к нему, в мыслях не держал. Но он такой задорный…

— Но согласись, с какой стати было тебе, самому не танцевавшему, вмешаться в спор двух юношей, из коих одному хотелось мазурки, а другому вальса? Если бы ты убил Пушкина, уже известного своими дарованиями, все были бы тебе врагами, особенно узнав повод к дуэли…

На Старова сказанное произвело впечатление. И когда через день Алексеев и Полторацкий, стараясь кончить дело миром, пригласили его и Пушкина в ресторацию Николети, Старов не стал отказываться. Там недавние противники быстро помирились.

— Я вас всегда уважал, полковник, — сказал Пушкин, — поэтому и принял ваш вызов.

— И хорошо сделали, — ответил Старов, — вы ещё больше увеличили моё к вам уважение. И я должен сказать, что вы так же хорошо стояли под пулями, как хорошо пишете.

Пушкин покраснел от удовольствия и бросился обнимать Старова.

«Я знал Александра Сергеевича вспыльчивым, иногда до исступления; но в минуту опасности, словом, когда он становился лицом к лицу со смертью, когда человек обнаруживает себя вполне, Пушкин обладал в высшей степени невозмутимостью, — рассказывал Липранди. — …Когда дело дошло до барьера, к нему он являлся холодным как лёд. На моём веку, в бурное время до 1820 года, мне случалось не только что видеть множество таких встреч, но не раз и самому находиться в таком же положении, а подобной натуры, как у Пушкина в таких случаях, я встречал очень немного».

Пушкин дрался на дуэлях не из одного молодечества, из желания испытать свою храбрость. Только так он мог защитить своё достоинство, на которое не терпел ни малейшего посягательства.

Чтобы уметь постоять за себя, упражнялся в стрельбе из пистолета, обзавёлся тяжёлой железной палкой, которой владел «с ловкостью, достойной известного в своё время фехтовальщика Мортье». На вопрос: зачем она ему? — отвечал: «Если придётся стреляться, чтобы рука была твёрже».

С палкой он не расставался. Об этом много говорили в Кишинёве.

Новый, 1822 год начался для Пушкина не совсем обычно. Утром 1 января он присутствовал на открытии манежа, построенного учебным батальоном на деньги Орлова.

Торжественное освящение манежа и завтрак в нём. Приглашены были сорок человек: власти во главе с Инзовым, несколько знатных горожан, офицеры и солдаты. Орлов и здесь оставался верен себе — солдат не обошёл. Пригласил он и Пушкина. По словам Долгорукова, на завтраке «в шампанском и сивухе не было недостатка. У некоторых шумело в голове, однако ж все разъехались благопристойно».

На другой день Пушкин от Орлова писал Вяземскому, что Михаил Фёдорович «всё тот же… не изменился, хоть и женился».

В мае 1821 года Орлов женился на Екатерине Николаевне Раевской. Свадьбу праздновали в Киеве. Затем молодые приехали в Кишинёв. «Мы часто видим Пушкина, который приходит спорить с мужем о всевозможных предметах», — писала старшему брату Екатерина Николаевна. И сообщала ему же: «У нас беспрестанно идут шумные споры — философские, политические, литературные и др., мне слышно их из дальней комнаты. Они заняли бы тебя, потому что у нас немало оригиналов».

Дом Орлова по-прежнему оставался политическим клубом, местом, где собирались члены Тайного общества. Реакционер Вигель с возмущением рассказывал: «Два демагога, два изувера, адъютант Охотников и майор Раевский… с жаром витийствовали. Тут был и Липранди… На беду, попался тут и Пушкин, которого сама судьба всегда совала в среду недовольных… Всё это говорилось, всё это делалось при свете солнечном, в виду целой Бессарабии».

После восстания Семёновского полка количество шпионов в армии значительно увеличилось. Они не дремали.

Первое нападение на кишинёвских вольнодумцев совершилось в конце 1821 года. Из-за масонской ложи «Овидий». Учредил эту ложу генерал-майор Павел Сергеевич Пущин — командир бригады в дивизии Орлова, тоже член Тайного общества.

Для масонских собраний он снял у грека Михалакия Кацики помещение в его доме, который стоял на площади в нижней части города, недалеко от старого собора.

Масонские ложи в России существовали с разрешения правительства. Да и чего бы, казалось, не разрешать «вольным каменщикам» собираться и совершать свои таинственные обряды, если действовали они с благой целью: сеять добро, помогать обездоленным, убегать зла, стремиться к самопознанию?

Но правительство смотрело на масонов косо, не без основания подозревая, что в ложи объединяются и недовольные.

Масонские ложи в Бессарабии… Получив донос об этом, правительство обеспокоилось. В конце 1821 года к Инзову из Петербурга от начальника Главного штаба князя Волконского пришёл грозный запрос. «До сведения его императорского величества, — писал Волконский, — дошло, что в Бессарабии уже открыты или учреждаются масонские ложи под управлением в Измаиле генерал-майора Тучкова, а в Кишинёве — некоего князя Суццо, из Молдавии прибывшего; при первом должен находиться так же иностранец Элиа-де-Фуа, а при втором — Пушкин, состоящий при вашем превосходительстве и за поведением коего поручено было вам иметь строжайшее наблюдение».

Далее следовало приказание все масонские ложи в Бессарабии запретить и впредь не разрешать.

Иностранца Элиа-де-Фуа из России выслать, а Пушкина… «Касательно г-на Пушкина так же донести его императорскому величеству, в чём состоят и состояли его занятия со времени определения его к вам, как он вёл себя, и почему не обратили вы внимания на занятия его по масонским ложам? Повторяется вновь вашему превосходительству иметь за поведением и деяниями его самый ближайший и строгий надзор. В заключение прошу ваше превосходительство мне подробно о сём донести секретно с подписанием собственные руки для доклада его императорскому величеству».

В Измаиле масонской ложи не было. Шпионы перестарались. Генерал Тучков состоял в кишинёвской ложе «Овидий». Состоял в ней и Пушкин. 4 мая 1821 года он записал в дневнике: «Был я принят в масоны».

Существование кишинёвской ложи стало особенно гласным после смешного происшествия. Дело в том, что среди кишинёвских жителей, привлечённых в ложу «Овидий», оказался болгарский архиерей Ефрем. В день своего посвящения он въехал на ограждённый решёткой двор Кацики, отослал свою коляску и вошёл в дом. На площади, где стоял дом Кацики, всегда толпились арнауты и болгары. Завидев своего архиерея, болгары удивились. Они сгрудились у решётки и стали наблюдать. Вот дверь небольшого дома Михалакия Кацики отворилась, появились какие-то люди и среди них — архиерей. Его вели под руки с завязанными глазами (так полагалось по обряду). Свели с крыльца и повели в подвал, где все и скрылись, а двери заперли. Архиерея с завязанными глазами ведут в подвал… Это показалось болгарам подозрительным, тем более что в городе ходили слухи, будто в доме Кацики с некоторых пор совершается нечто богопротивное, какие-то «судилища дьявольские». Духовному наставнику грозит беда! Болгары взволновались. Не разобрав, в чём дело, они с воинственными криками выломали дверь, ворвались в подвал и «освободили» своего пастыря. На другой день об этом знал весь город.

Между тем Инзов обдумывал ответ в Петербург на запрос о масонских ложах и о Пушкине. Будучи сам масоном, Инзов прекрасно знал, что всякая масонская ложа считается действующей только после утверждения её Главной ложей Астреи, обряда так называемой инсталяции. А поскольку кишинёвская ложа инсталяции ещё не проходила, она как бы и не существовала, и он с чистой совестью может сообщить в Петербург, что «масонских лож в Бессарабии нет» и что Пушкин поэтому к ним не причастен. «Г. Пушкин, — писал Инзов Волконскому, — состоящий при мне, ведёт себя изрядно. Я занимаю его письменною корреспонденциею на французском языке и переводами с русского на французский, ибо по малой его опытности в делах, не могу доверять ему иных бумаг; относительно же занятия его по масонской ложе, то по не открытию таковой, не может быть оным, хотя бы и желание его к тому было».

А желание было. Пушкин надеялся, что ложа «Овидий» займётся не только благотворительностью. Ведь членом её состоял и Владимир Федосеевич Раевский, «наш спартанец», ярый враг правительства. Это было залогом политических действий.

Ложа «Овидий» прекратила существование. Генерал Пущин отказался от снятого для неё помещения, собрал её имущество и ночью в чемодане увёз к себе домой. Часть этого имущества — несколько больших незаполненных счётных книг с масонским знаком на переплёте — досталась Пушкину. Он в них записывал свои стихи.

Донос о масонских ложах в Бессарабии обеспокоил правительство особенно потому, что оно опасалось вредного влияния на армию, на офицеров. Армия — сила. Армия должна быть предана государю. А тут… Кишинёв настораживал. Шпионы доносили командиру корпуса генералу Сабанееву: «Нижние чины говорят: дивизионный командир — наш отец. Он нас просвещает. 16-ю дивизию называют Орловщиной».

Масонские ложи, «Орловщина»… За Орловым был установлен секретный надзор.

Орлов просвещал своих солдат и юнкеров в устроенной им дивизионной школе, которой управлял Раевский. Раевский же стремился к тому, чтобы из школы выносили не только начатки знаний. Агенты сообщали, что на занятиях с юнкерами он говорил: «Квирога[16], будучи полковником, сделал в Мадриде революцию. Когда въезжал в город, то самые значительные дамы и весь народ вышли к нему навстречу и бросали цветы к ногам его. Мирабо[17] был тоже участником во французской революции и писал много против государя, и что конституционное правление лучше всех правлений».

Всё в дивизии делалось с ведома Орлова. Он сумел завоевать любовь солдат. И когда в конце 1821 года два заслуженных унтер-офицера от имени солдат принесли ему жалобу на тиранство и зверства своего командира, издал свой знаменитый приказ № 3 от 6 января 1822 года. В приказе было сказано: «В Охотском пехотном полку г.г. майор Вержейский, капитан Гимбут и прапорщик Понаревский жестокостями своими вывели из терпения солдат. Общая жалоба нижних чинов побудила меня сделать подробное исследование, по которому открылись такие неистовства, что всех сих трёх офицеров принужден представить я к военному суду. Да испытают они в солдатских крестах, какова солдатская должность. Для них и для им подобных не будет во мне ни помилования, ни сострадания».

Приказ этот Орлов велел читать вслух солдатам.

Сабанеев из Тирасполя, начальник штаба 2-й армии генерал Киселёв из Тульчина через своих агентов следили за Кишинёвом.

Киселёва Пушкин знал ещё по Петербургу. Когда в 1819 году вздумал идти в гусары, Киселёв обещал помочь. Тогда Пушкин писал о нём:

На генерала Киселёва

Не положу своих надежд.

Он очень мил, о том ни слова,

Он враг коварства и невежд;

За шумным, медленным обедом

Я рад сидеть его соседом,

До ночи слушать рад его;

Но он придворный: обещанья

Ему не стоят ничего.

Генерал Киселёв слыл либералом. Правда, либерализм его был особого свойства — без всякого риска, без вреда для карьеры. Киселёв считался другом Орлова, но видя, что в Кишинёве ударились в крайности, доверительно сообщил в Петербург министру внутренних дел Закревскому: «Между нами сказать, в 16-й дивизии есть люди, которых должно уничтожить и которые так не останутся; я давно за ними смотрю, скоро гром грянет».

И гром скоро грянул.

Непосредственный начальник Орлова, старый вояка генерал Сабанеев — офицер суворовской школы, — был далеко не прост, не глуп и хитёр. Тщедушный, маленький, чудаковатый и резкий, вспыльчивый до бешенства, он считал, что похож на Суворова. По замечанию Владимира Раевского, сходство было такого же рода, как у человека с обезьяной, но генерал им гордился.

Сабанеев не терпел Александра I и его правительство, но и новомодных умников тоже не жаловал и не собирался из-за них подставлять себя под удар.

Видя, что происходит в Кишинёве, решил навести там порядок, вольнодумцев унять, «Орловщину» разгромить.

Человек в достаточной степени проницательный, он понимал, что ему самому для его же пользы надлежит это выполнить втихомолку, без шума, с умом, ни в коем случае не раздувая дело и не наводя на мысли о Тайном обществе. Ибо, если обнаружится, что у него под носом во вверенном ему корпусе действовало Тайное общество, неприятностей не миновать, и притом немалых.

И ещё была причина, по которой собирался он вести дело осмотрительно: Сабанеев боялся заговорщиков. Ведь по слухам, в их число входили влиятельнейшие лица — виднейшие генералы. Кто знает, как может обернуться всё в будущем…

Надо сказать, что подобным образом рассуждал не один Сабанеев. Заговорщиков боялся сам царь. О том, что Тайное общество существует, он знал из доносов и (у страха глаза велики) считал его могущественным. Об его членах говорил начальнику Главного штаба Волконскому:

— Эти люди могут кого хотят возвысить или уронить в общем мнении. К тому же они имеют огромные средства.

Потому не решался царь тронуть Тайное общество. Ему казалось, что вся армия втянута в заговор. Даже своего любимца генерала Киселёва подозревал в причастности к нему. «Есть слухи, — писал царь своему брату Николаю, — что дух вольномыслия или либерализма разлит, или, по крайней мере, сильно уже разливается и между войсками; что в обеих армиях, равно как и в отдельных корпусах, есть по разным местам тайные общества или клубы, которые имеют притом секретных миссионеров для распространения своей партии: Ермолов, Раевский, Киселёв, Михаил Орлов, Дмитрий Столыпин и многие другие из генералов, полковников, полковых командиров, сверх сего большая часть разных штаб- и обер-офицеров».

Сабанеев примеривался, с чего бы начать, и, при поддержке Киселёва, измыслил придраться к тому, что в 16-й дивизии будто бы пала дисциплина, солдат распустили, а офицеров за строгость отдают даже под суд. И что есть там опасный преступник — майор Раевский (его решил он сделать козлом отпущения), который через дивизионную школу мутит солдат.

Сабанеев только ждал удобного случая. И случай представился. Верные люди сообщили из Кишинёва, что в Камчатском полку 16-й дивизии учинён был бунт. «Бунт» заключался в том, что в конце декабря 1821 года каптенармус 1-й мушкетёрской роты Камчатского полка отказался отдать солдатские артельные деньги командиру роты капитану Брюханову. Взбешённый офицер наказал строптивца палками. Но тем не ограничился. Придравшись, опять приказал его сечь: секли перед строем. Зная всё дело, возмущённые солдаты заступились за невинного. Но экзекуция продолжалась. Тогда несколько человек выбежали из строя, вырвали у вестовых розги, переломали их, а каптенармуса увели. Солдаты сами рассказали обо всём Орлову. Он взял их сторону, а капитана Брюханова велел отдать под суд.

Приказ № 3 от 6 января, где Орлов грозил всем «извергам» гибелью, бунт в Камчатском полку… Узнав от своих агентов, что Орлов уехал в Киев, Сабанеев нежданно-негаданно нагрянул в Кишинёв.

5 февраля 1822 года в девять часов вечера кто-то сильно постучал в дверь Раевского. Это пришёл Пушкин. Он был взволнован, запыхался, видно очень спешил.

— Здравствуй, душа моя! — Он говорил торопливо.

— Здравствуй, что нового? — поинтересовался Раевский.

— Новости есть, но дурные. Вот почему я прибежал к тебе.

— Доброго я ничего не могу ожидать после приезда Сабанеева. Но что такое?

— Вот что: Сабанеев сейчас уехал от генерала. Дело шло о тебе. Я не охотник подслушивать, но, слыша твоё имя, часто повторяемое, я, признаюсь, согрешил — приложил ухо. Сабанеев утверждал, что тебя непременно надо арестовать. Наш Инзушко, ты знаешь, как он тебя любит, отстаивал тебя горою. Долго ещё продолжался разговор, я многого недослышал, но из последних слов Сабанеева ясно уразумел, что ему приказано тебя арестовать, что ничего нельзя открыть, пока ты не арестован.

Раевский помрачнел.

— Я ждал этого… Но арестовать штаб-офицера по одним подозрениям отзывается какой-то турецкой расправой. Впрочем, что будет, то будет. Спасибо, что упредил.

На другой день Раевского арестовали, но бумаг, уличающих его, не нашли. Благодаря Пушкину он успел их уничтожить.

Предупредив Раевского, Пушкин спас и кишинёвскую и тульчинскую управы Тайного общества. Если бы бумаги были обнаружены и попали в Тульчин к высшему армейскому начальству, не помогло бы и стремление Сабанеева не раздувать дело. Ибо одно — разговоры, доносы, слухи, а другое — документы.

Раевского увезли в Тираспольскую крепость. А Сабанеев громил «Орловщину». Приказы Орлова велел он сжечь, арестованных офицеров выпустил, а над солдатами учинил жестокую расправу. «У Аккерманского въезда против манежа, в котором Орлов давал нам завтрак в первый день Нового года, сегодня происходила торговая казнь, — записал в своём дневнике Долгоруков. — Секли кнутом четырёх солдат Камчатского полка. Они жаловались Орлову на своего капитана, мучившего всю роту нещадно, и сами, наконец, уставши терпеть его тиранство, вырвали прутья, коими он собирался наказать их товарищей. Вот, как говорят, вся их вина, названная возмущением и буйством, — Орлов, отъезжая в Киев, отдал в приказе по своей дивизии о предании суду нескольких офицеров за жестокое с солдатами обращение. В отсутствие его Сабанеев, в пику ли ему или в намерении жестокими и сильными примерами удержать войско в должном повиновении, решил участь подсудимых солдат. При собрании всего находящегося налицо здесь войска, тысяч около двух, прочитали преступникам при звуке труб и литавр сентенцию военную, вследствие коей дали первому 81, а прочим трём по 71 удару. Стечение народа было большое; многие дамы не стыдились смотреть из своих колясок».

Через два дня после наказания все четыре солдата умерли.

Раевского между тем донимали допросами. Приехал генерал Киселёв и пообещал ему свободу, если он расскажет всё, что знает об Орлове и о Тайном обществе.

— Вы предлагаете мне свободу ценою подлости, — сказал на это Раевский. — Если бы я знал, и тогда бы не сказал, но я ничего не знаю. — И прибавил, глядя Киселёву прямо в глаза: — Вы, кажется, считались другом Орлову?..

Раевский держался стойко, мужественно. Никого не выдавал.

Скажите от меня Орлову,

Что я судьбу свою сурову

С терпеньем мраморным сносил,

Нигде себе не изменил.

Орлова обвиняли в попустительстве солдатам, в панибратстве с подчинёнными. В том, что он во главе дивизионной школы поставил первого в армии вольнодумца. Не забыли и приказы.

Киселёв вёл двойную игру. Он уговаривал Орлова почётно отступить — проситься в отпуск «на воды», а там-де пройдёт время и всё уладится и дадут Михаилу Фёдоровичу другую дивизию.

Орлов не соглашался. Он пытался бороться. И хотя всё ещё числился командиром дивизии, был отстранён от дел.

Генералу Пущину, Охотникову, Липранди пришлось выйти в отставку. Все, кроме Липранди, покинули Кишинёв.

С кишинёвскими вольнодумцами было покончено.

В опустевшем доме Орлова Пушкин и Липранди укладывали в ящики библиотеку генерала, чтобы отправить её в Киев.

Летом 1822 года, когда Пушкин жил уже у Алексеева, он узнал, что ездившему в Одессу Липранди удалось повидать в Тирасполе Раевского и привезти от него стихи.

Зайдя к Липранди, Пушкин долго расспрашивал его о Раевском и прочёл присланное стихотворение. Называлось оно «Певец в темнице». Прочувствованные мужественные строки тронули Пушкина. Читая, он повторял: «Как хорошо, как сильно…»

На вопрос Липранди: что ему так понравилось? — прочитал:

Как истукан немой народ

Под игом дремлет в тайном страхе:

Над ним бичей кровавый род

И мысль и взор казнит на плахе.

Он повторил последнюю строчку дважды и с грустью прибавил: «После таких стихов не скоро мы увидим нашего спартанца».

«Бичей кровавый род» — так называл Раевский царствующую династию, род Романовых.

«Певец в темнице» было вторым стихотворением Раевского, написанным в тираспольской крепости и переправленным на волю. Первое — «Друзьям в Кишинёв» — тоже дошло по адресу. Многое в нём обращено было к Пушкину. Раевский писал ему:

Холодный узник отдаёт

Тебе свой лавр, певец Кавказа;

Коснись струнам, и Аполлон,

Оставив берег Альбиона,

Тебя, о юный Амфион,

Украсит лаврами Бейрона.

Оставь другим певцам любовь!

Любовь ли петь, где брызжет кровь!

Высоко ценя дар Пушкина, зная силу его слова, Раевский назвал его Амфионом. В древнегреческих мифах Амфион своей дивной игрой на лире заставлял двигаться даже камни.

Раевский и раньше призывал Пушкина как можно больше внимания уделять гражданственной поэзии, обратиться к родной истории, воспеть новгородскую вольность и её защитников. Теперь из крепости он писал о том же:

Пора, друзья! Пора воззвать

Из мрака век полнощной славы,

Царя-народа, дух и нравы

И те священны времена,

Когда гремело наше вече

И сокрушало издалече

Царей кичливых рамена[18].

Пушкин не остался глух к призывам друга. Он начал писать романтическую поэму о легендарном борце за новгородскую вольность Вадиме и трагедию о нём.

Вадим. …Ты видел Новгород, ты слышал глас народа;

            Скажи, Рогдай, — жива ль славянская свобода?

            Иль князя чуждого покорные рабы

            Решились оправдать гонения судьбы?

Рогдай. Вадим, надежда есть, народ нетерпеливый,

            Старинной вольности питомец горделивый,

            Досадуя, влачит позорный свой ярем;

            Как иноземный гость, неведомый никем,

            Являлся я в домах, на стогнах и на вече,

            Вражду к правительству я зрел на каждой

                                                                        встрече…

Всё это звучало злободневно, современно и должно было служить вдохновляющим примером.

«Народ нетерпеливый»… Теперешний народ был излишне терпелив. Но не всегда. Доведённый до крайности, и он бунтовал. Народ, особенно бунтующий, всё больше и больше привлекал внимание Пушкина. А что народ бунтует, Пушкин знал не понаслышке. Когда в мае 1820 года он приехал в Екатеринослав, то из всего местного начальства застал в городе одного лишь Инзова. Все другие отправились в уезды уговаривать крестьян.

Неурожаи, засухи, непомерная жадность новоиспечённых новороссийских помещиков, губительное наводнение весною того года из-за небывалого разлива Днепра — всё это вконец разорило и довело до отчаяния крестьян многих уездов Екатеринославской губернии. Они взбунтовались. Отказались работать на помещиков.

Исполняющий обязанности екатеринославского гражданского губернатора Шемиот доносил в Петербург, что «возмущение достигло самой высшей степени, так что уже не сотнями, но многими тысячами в смежных слободах Бахмутского и Ростовского уездов собираются возмутители, избирают своих начальников, твёрдо постановив не повиноваться никаким усилиям и увещеваниям, а упорно стоять, чтобы в полной быть свободе».

Восстание приняло такие размеры, что перед Александром I встал призрак Пугачёва. Пользуясь тем, что поблизости от Екатеринославской губернии находился с войсками генерал Чернышёв, только что усмиривший бунтующих крестьян на землях Войска донского, царь приказал ему добиться «восстановления должного порядка в Екатеринославской губернии». Казаки и солдаты с ружьями, саблями и даже пушками приказание выполнили. Зачинщиков, «после нещадного сечения кнутом» и «постановления на лицо штемпельных знаков», сотнями ссылали в Сибирь. Спаслись лишь те, кто сумел скрыться. Одним из мест, где с давних пор искали убежища беглые крестьяне, была Бессарабия. Густые леса вокруг Хотина, нехоженые Буджакские степи, непроходимые плавни Днестра, Прута и Дуная — низкие берега и островки, поросшие камышом и буйным кустарником, — надёжно скрывали от погони. Те из беглых, что не смогли найти иных способов пропитания, становились разбойниками.

В канцелярии Инзова, у него за обедом, в домах кишинёвских бояр и чиновников Пушкин не раз слышал толки о разбойниках. Их множество. Они неуловимы. Дерзкие шайки «разноплеменных всадников» рыщут по всей стране. Клароши — земская стража, набранная из местных жителей, сама их боится, или заодно с ними. Кодрян, Урсул, Тобльток, Кирджали… Имена этих разбойников были знамениты.

О Кирджали Пушкин написал потом повесть.

Урсула поймали близ Кишинёва в Малине в 1823 году, когда Пушкин ещё был в Бессарабии. Чиновнику, пришедшему в тюрьму, пойманный вместе с Урсулом разбойник Богаченко сказал так:

— Вы, господа, безо всякого труда и опасности грабите своих крестьян. И мы, разбойники, имеем полное право собирать с вас дань.

Пушкин писал большую поэму о разбойниках, начал и балладу, которую назвал «Молдавская песня».

Нас было два брата — мы вместе росли —

И жалкую младость в нужде провели…

Но алчная страсть овладела душой,

И вместе мы вышли на первый разбой.

Балладу Пушкин не окончил, поэму сжёг, сохранив лишь отрывок, где так же, как и в балладе, описывалась история двух братьев-разбойников.

Нас было двое: брат и я.

Росли мы вместе; нашу младость

Вскормила чуждая семья:

Нам, детям, жизнь была не в радость;

Уже мы знали нужды глас,

Сносили горькое презренье,

И рано волновало нас

Жестокой зависти мученье.

Не оставалось у сирот

Ни бедной хижинки, ни поля;

Мы жили в горе, средь забот.

Наскучила нам эта доля,

И согласились меж собой

Мы жребий испытать иной.

Не разочарованный светский юноша — «кавказский пленник», не легендарный Вадим, а простые крепостные крестьяне впервые в русской литературе стали героями романтической поэмы. Сюжет «Братьев-разбойников» подсказала сама жизнь. «Истинное происшествие подало мне повод написать этот отрывок, — рассказывал Пушкин. — В 1820 году, в бытность мою в Екатеринославле, два разбойника, закованные вместе, переплыли через Днепр и спаслись. Их отдых на островке, потопление одного из стражей мною не выдуманы». Когда Пушкин приехал в Екатеринослав, городская тюрьма была переполнена и бунтующими мужиками и другими арестантами. Чтобы их содержание обошлось дешевле, арестантов гоняли в город просить милостыню. Воспользовавшись этим, два разбойника — братья Засорины, скованные вместе, — прямо в кандалах бросились в Днепр и ушли. Их побег наблюдал вместе с Пушкиным его дядька Никита. И когда рассказ об этом вызывал недоверие, Пушкин брал Никиту в свидетели.

По улицам однажды мы,

В цепях, для городской тюрьмы

Сбирали вместе подаянье,

И согласились в тишине

Исполнить давнее желанье;

Река шумела в стороне,

Мы к ней — и с берегов высоких

Бух! поплыли в водах глубоких,

Цепями общими гремим,

Бьём волны дружными ногами,

Песчаный видим островок

И, рассекая быстрый ток,

Туда стремимся. Вслед за нами

Кричат: «Лови! лови! уйдут!»

Два стража издали плывут,

Но уж на остров мы ступаем.

Оковы камнем разбиваем…

Чтобы лучше узнать своих будущих героев, Пушкин ходил в кишинёвскую тюрьму и беседовал с арестантами. «…Был я в здешнем остроге», — записал он в дневнике. Он видел в арестантах не только преступников, но и людей — несчастных, загубленных, сочувствовал им. Сам рвался на волю.

«Мне душно здесь… я в лес хочу»… Этот крик погибающего в тюрьме молодого разбойника был и криком души самого поэта. После ареста Раевского, отъезда Орлова, разгрома «Орловщины», Кишинёв ему вконец опостылел, стал душен, тягостен.

«Граф, будучи причислен по повелению его величества к его превосходительству бессарабскому генерал-губернатору, я не могу без особого разрешения приехать в Петербург, куда меня призывают дела моего семейства, с коим я не виделся уже три года. Осмеливаюсь обратиться к вашему превосходительству с ходатайством о предоставлении мне отпуска на два или три месяца.

Имею честь быть с глубочайшим почтением и величайшим уважением… всенижайший и всепокорнейший слуга Александр Пушкин. 13 января 1823. Кишинёв».

Так он писал статс-секретарю графу Нессельроде.

Хоть ненадолго вырваться из «проклятого» Кишинёва, побывать в Петербурге, увидеть брата, друзей…

Пушкин мечтал об этом, представляя радость встречи.

«Если увидемся, — обещал он брату, — то-то зацелую, заговорю и зачитаю. Я ведь писал тебе, что кюхельбекерно мне на чужой стороне».

На чужой стороне ему было тошно.

Но в Петербург не пускали. На докладе Нессельроде о просьбе Пушкина царь начертал: «Отказать».

В эти нелёгкие дни Пушкин старался бывать среди тех, кто понимал его.

Много времени проводил с молодыми офицерами-топографами, заходил к молдавскому писателю Константину Стомати, посещал дом Ралли. И работал. Несмотря ни на что, работал. Работал по утрам, а случалось, и ночью.

В ту майскую ночь ему не спалось.

Лёжа с открытыми глазами, закинув руки за голову, он глядел в темноту. Алексеев давно заснул. Он спал, как младенец, — тихо, мерно дыша, изредка посапывая.

За окном, как обычно, в этот час неистово лаяли бродячие собаки. Казалось, с наступлением темноты и исчезновением людей они целиком завладевали городом и справляли свой жуткий собачий шабаш.

Сквозь неистовый лай изредка прорывались хриплые крики ночной стражи:

— Стой! Кто идёт? Кто идёт? Стой!

Пушкин откинул одеяло, сел, затеплил свечу, что стояла у постели. Взял перо и бумагу, написал: «28 мая ночью». Достал тетрадь и начал переписывать:

Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог…

9 мая 1823 года Пушкин набросал первые строфы романа в стихах «Евгений Онегин».

С ночи 28 мая переписывал и отделывал наброски, работал над «Онегиным» постоянно.

За два дня до этого, 26 мая, Пушкину исполнилось двадцать четыре года.

Инзовым были недовольны в Петербурге. Он, как выяснилось, не оправдал ожиданий, не обладал качествами, нужными для наместничества в пограничной Бессарабии и тем более генерал-губернаторства в обширной, богатой, но неспокойной Новороссии, которой он тоже временно управлял.

По мнению Петербурга, Инзову не хватало дипломатической ловкости, военной жёсткости, энергии, размаха и, конечно, внешнего блеска. Старик был недальновиден, излишне благодушен. Прозевал этерию, майора Раевского, Орлова… Способен лишь на то, чтобы благодетельствовать колонистов. Для должности наместника и генерал-губернатора — увы! — не годен.

Инзову искали замену. И нашли. Генерал-лейтенанта графа Михаила Семёновича Воронцова, бывшего в это время не у дел. Не стар, энергичен, отличных способностей, либерал, но в пределах. Честолюбив. Богат. Из тех Воронцовых, что служили России на важных поприщах.

В конце мая 1823 года Инзову был прислан «высочайший» рескрипт, извещавший об освобождении его от должности наместника.

А Воронцов тем временем, подобрав себе помощников для управления Бессарабией и Новороссией, выехал из Петербурга в Одессу.

В Одессе графа встретили почтительно и торжественно. Город был иллюминован. Под окнами временно отведённой Воронцову квартиры в казённом доме на Дерибасовской улице ждала «большая серенада»: местные музыканты-любители исполняли «прекрасные пьесы на всех инструментах». На следующий день генерал-губернатору представлялись сословия: дворянство (чиновники в парадных мундирах), духовенство, купечество, а также аккредитованные в Одессе иностранные консулы. Затем последовал парадный обед и итальянская опера. А через два дня в Биржевой зале одесское коммерческое общество устроило роскошный бал с «огромной музыкой» на хорах, откуда сыпались в публику тучи печатных листков со стихами в честь Воронцова.

Пушкин всё это видел. Как раз в это время он приехал из Кишинёва и от самого Воронцова узнал, что граф берёт его к себе, под своё начальство и разрешает жить в Одессе.

Это было радостное известие.

Но как удалось вырвать Пушкина из Кишинёва?

И на этот раз помогли друзья. Особенно — давнишний доброжелатель семьи Пушкиных, человек сердечный и влиятельный, Александр Иванович Тургенев. Это он когда-то помог определить двенадцатилетнего сына Сергея Львовича в Царскосельский лицей. А теперь он писал Вяземскому: «О Пушкине вот как было. Зная политику и опасения сильных сего мира, следовательно и Воронцова, я не хотел говорить ему, а сказал Нессельроде в виде сомнения, у кого он должен быть: у Воронцова или Инзова. Граф Нессельроде утвердил первого, а я присоветовал ему сказать о сём Воронцову. Сказано — сделано. Я после и сам два раза говорил Воронцову, истолковал ему Пушкина и что нужно для его спасения. Кажется это пойдёт на лад. Меценат, климат, море, исторические воспоминания — всё есть, за талантом дело не станет, лишь бы не захлебнулся. Впрочем, я одного боюсь: тебя послали в Варшаву, оттуда тебя выслали; Батюшкова — в Италию — с ума сошёл; что-то будет с Пушкиным?»

Александр Иванович беспокоился не случайно. Он помог Вяземскому определиться на службу в Варшаву, поэту Батюшкову — в русскую дипломатическую миссию в Неаполь. Но Вяземский в своих письмах (их читала полиция) крайне резко отзывался о российских порядках, и когда он приехал в отпуск в Петербург, ему не разрешили вернуться в Варшаву. Батюшков же в Неаполе заболел душевной болезнью.

«Что-то будет с Пушкиным?»

Впереди у Пушкина был одесский год с его радостями и горестями, упорным трудом и одиночеством, страстной потребностью любить, интригами недругов и новыми гонениями.

Но пока что он был доволен и, проведя почти месяц в Одессе, на несколько дней вернулся в Кишинёв, чтобы распроститься с Иваном Никитичем и друзьями, уложить свои вещи, забрать Никиту и уехать в Одессу уже насовсем.

С Инзовым распрощались тепло и трогательно. Иван Никитич был искренне огорчён.

С Алексеевым и Горчаковым расцеловались по-братски. Добрый Горчаков обнял и Никиту. Он единственный из кишинёвских приятелей Пушкина заметил его дядьку и помянул добрым словом. «С ним был его крепостной лакей — очень верный и преданный малый — Никита», — вспоминал Горчаков позднее.

Сборы заняли немного времени. Нехитрый скарб, книги, рукописи уложены во всё ту же родительскую коляску, в которой отбыли из Петербурга, и тощие, но бойкие молдавские почтовые лошади под непрерывное и ворчливое понукание молдаванина, сидящего верхом на одной из них, понесли вперёд по унылому безводному Тираспольскому тракту в вожделенную Одессу.

«Мне хочется, душа моя, — писал вскоре Пушкин брату, — написать тебе целый роман — три последние месяца моей жизни. Вот в чём дело: здоровье моё давно требовало морских ванн, я насилу уломал Инзова, чтоб он отпустил меня в Одессу — я оставил мою Молдавию, и явился в Европу. Ресторация и итальянская опера напомнили мне старину и ей-богу обновили мне душу. Между тем приезжает Воронцов, принимает меня очень ласково, объявляет мне, что я перехожу под его начальство, что остаюсь в Одессе — кажется и хорошо — да новая печаль мне сжала грудь — мне стало жаль моих покинутых цепей. Приехал в Кишинёв на несколько дней, провёл их неизъяснимо элегически — и, выехав оттуда навсегда, о Кишинёве я вздохнул. Теперь я опять в Одессе и всё ещё не могу привыкнуть к европейскому образу жизни…»

К тому времени как Пушкин перебрался в Одессу, этот молодой русский город на Чёрном море существовал всего лишь три десятилетия. Он появился на месте поселения Хаджибей, на отвоёванных у турок древних славянских землях. «Уважая выгодное положение Хаджибея при Чёрном море и сопряжённые с оным пользы, признали мы нужным устроить тамо военную гавань купно с купеческой пристанью». Так говорилось в указе от 27 мая 1794 года. Учреждена была специальная «экспедиция строения гавани и города Гаджибея» во главе с архитектором Деволаном. Постройкой гавани руководил адмирал Иосиф Де Рибас «под надзиранием генерала графа Суворова-Рымникского».

В 1795 году Хаджибей уже именовался Одессой.

Одессу, как и Петербург, начинали строить солдаты, и строилась она, как и северный собрат её, буквально на костях. Недостаток во всём — от питьевой воды и пищи до пригодных жилищ — приводил к тому, что солдаты мёрли как мухи. Но город рос, причём рос стремительно. И с каждым годом всё явственнее вырисовывался его живой, бойкий, торговый характер, который сказывался и во внешнем облике улиц и в пестроте населения.

На прямых широких шумных улицах дома стояли не густо, перемежаясь с большими хлебными амбарами — «магазинами» для хранения зерна. В порт и из порта непрерывно двигались гружёные телеги. Порт был сердцем города и от его деятельности зависело существование почти всего городского населения. И той его части, что владела кораблями и амбарами, обитала в собственных каменных домах в центре города, и той, что ютилась в лачугах предместий — Пересыпи, Молдаванки, Слободки, — строила и украшала Одессу, работала в порту, ремесленничала, извозничала.

Южный русский город с античным названием был одновременно и поэтически приподнят и прозаически приземлён. Романтика дальних странствий сочеталась в нём с подсчётом барышей; итальянская опера с непролазной грязью; роскошные наряды молодых негоцианток с лохмотьями мужиков.

Надо сказать, что населяли Одессу главным образом беглые русские и украинские крестьяне, солдаты, отслужившие долгую и трудную военную службу, недавние матросы Черноморской гребной флотилии, запорожцы из разогнанной Сечи.

В 1819 году одесский градоначальник писал в Петербург: «…Я нахожу нужным объяснить состав населения Одессы. Сначала, как обыкновенно бывает при новом поселении, здесь принимались и записывались все явившиеся: три четверти мещан и многие русские купцы, суть беглые господские крестьяне и даже преступники, избегнувшие преследования с переменою имён».

Пушкин поселился в Одессе.

Я жил тогда в Одессе пыльной…

Там долго ясны небеса,

Там хлопотливо торг обильный

Свои подъемлет паруса;

Там всё Европой дышит, веет,

Всё блещет югом и пестреет

Разнообразностью живой.

Язык Италии златой

Звучит по улице весёлой,

Где ходит гордый славянин,

Француз, испанец, армянин,

И грек, и молдаван тяжёлый,

И сын египетской земли,

Корсар в отставке, Морали.

Описывая Одессу, Пушкин был точен и меток.

«Я жил тогда в Одессе пыльной…» О том, что Одесса была очень пыльным городом, свидетельствуют все видавшие её. «Ничего не предвещает вам близости большого торгового города, — писал современник. — Кругом обширная степь, поросшая дикими травами, ненаселённостью напоминающая эпоху, когда ещё борзый татарский конь привольно топтал сии безликие поля. Но, проезжая ещё несколько вёрст, вы вдруг тонете, задыхаетесь в волнах песка! Начинаются пыльные пригороды Одессы — Пересыпь». При малейшем дуновении ветра, движении телег и колясок с немощёных одесских улиц клубами взвивалась густая пыль, оседая на чахлую зелень, досаждая и людям и животным. Выходя на прогулку в белых, голубых, розовых платьях, одесские щеголихи возвращались во всём сером. Даже при закрытых окнах слуги не успевали вытирать пыль с мебели.

Летом Одесса страдала от пыли, весной и осенью — от грязи.

А где, бишь, мой рассказ несвязный?

В Одессе пыльной, я сказал.

Я б мог сказать: в Одессе грязной —

И тут бы право не солгал.

В году недель пять-шесть Одесса,

По воле бурного Зевеса,

Потоплена, запружена,

В густой грязи погружена.

Все домы на аршин загрязнут,

Лишь на ходулях пешеход

По улице дерзает вброд;

Кареты, люди тонут, вязнут,

И в дрожках вол, рога склоня,

Сменяет хилого коня.

Пушкин ничего не преувеличил. В весеннюю распутицу, в осеннюю непогоду грязь на одесских улицах была столь глубокой и вязкой, что переход с одного тротуара на другой являлся сложнейшей, порой неразрешимой задачей.

В городе появились своеобразные «носильщики», которые за плату перетаскивали на себе прохожих с одного тротуара на другой.

Одесские сапожники изобрели «ходули» — башмаки на очень высокой деревянной подошве, но и они не помогали.

Тонули не только башмаки, но и экипажи: лошади двигались по брюхо в грязи, кареты вытаскивали волами. Случалось, что застрявшие в осенней грязи телеги и водовозные бочки схватывало морозом и они торчали посреди улицы до весны.

В такую пору связь города и предместий нарушалась. Жители неделями сидели как в заключении и без крайней надобности не выходили из дому.

Мостовая в городе имелась лишь на двух спусках к морю — Карантинном и Херсонском.

Эти спуски замостили гранитом, купленным за границей за большие деньги. С 1823 года начали мостить несколько центральных улиц.

Но уж дробит каменья молот,

И скоро звонкой мостовой

Покроется спасённый город,

Как будто кованной бронёй…

Корабли, приходившие из Италии за украинской пшеницей, в качестве балласта привозили в трюмах камень. Мостили им и местным ракушечником. Корабельщикам, доставлявшим камень, давали разные льготы. Но привозного не хватало, а рыхлый известняк — ракушечник — себя не оправдал. Он быстро изнашивался, превращаясь в пыль и грязь.

Страдала Одесса и от недостатка пресной воды.

Однако в сей Одессе влажной

Ещё есть недостаток важный:

Чего б вы думали? Воды.

Потребны тяжкие труды…

Вода в городских колодцах содержала разные примеси, что делало её невкусной. В ней даже чай не заваривался. Воду получше приходилось возить из Водяной Балки на волах, в огромных бочках.

Дождевую воду собирали всеми возможными способами и берегли как драгоценность.

Из-за недостатка воды город был беден зеленью. Деревья росли как бы нехотя, через силу.

Пушкин от души посмеялся над своим приятелем поэтом Туманским, восторженно воспевавшим одесские сады.

Одессу звучными стихами

Наш друг Туманский описал,

Но он пристрастными глазами

В то время на неё взирал.

Приехав, он прямым поэтом,

Пошёл бродить с своим лорнетом

Один над морем — и потом

Очаровательным пером

Сады одесские прославил.

Всё хорошо, но дело в том,

Что степь нагая там кругом;

Кой-где недавний труд заставил

Младые ветви в знойный день

Давать насильственную тень.

Казённый одесский сад не радовал зеленью. «На него было отвратительно и жалко смотреть, — рассказывал Вигель. — С мая невозможно было в нём гулять, видел ли в нём кто зелень когда-нибудь, не знаю, густые облака пыли с окружающих его улиц всегда его обхватывали и наполняли. Мелкие листки акаций и тополей, коими он был засажен, серый цвет сохраняли всё лето».

Некоторые одесские улицы, обсаженные тополями и акацией, производили более отрадное впечатление. Один из чиновников, приехавших с Воронцовым, писал в Петербург: «Я почти не видел хорошенько Одессы в подробности, но вообще судя по немногим улицам, где я пробежал, строения очень красивы и улицы многие имеют аллею славных итальянских тополей, которые дают и хорошую тень и вид красивый».

Был в Одессе и неплохой Ботанический сад, сады на дачах вельмож. Это обнадёживало, служило залогом будущего.

И такая, со всеми своими недостатками, Одесса пленяла Пушкина. Она была для него «прелестным городом».

Но солнце южное, но море…

Чего ж вам более, друзья?

Благословенные края!

Прежде чем поселиться в Одессе, Пушкин побывал здесь несколько раз. Осенью 1820 года его путь из Крыма в Кишинёв лежал через Одессу. В марте 1821 года, возвращаясь из Каменки, он ненадолго остановился в приморском городе. Приезжал сюда и в мае того же года и провёл здесь около двух недель. Его тянуло в Одессу, где дышалось вольнее и где он чувствовал себя независимей, свободней. В этот свой приезд он окончил «Кавказского пленника» — написал эпилог и под ним пометил: «Одесса 1821 15 мая».

25 мая Пушкин вернулся в Кишинёв, а уже в конце августа писал приехавшему в Одессу брату Александра Ивановича Тургенева Сергею Ивановичу: «С радостью приехал бы я в Одессу побеседовать с вами и подышать чистым европейским воздухом, но я сам в карантине, и смотритель Инзов не выпускает меня как заражённого какою-то либеральною чумою». Это писалось в самый разгар греческих событий.

Только летом 1823 года удалось Пушкину вырваться из Кишинёва. А с начала августа он стал одесским жителем.

«…В Одессе было тогда только два заезжих дома под именем отелей, принадлежащих двум купцам — французам Сикару и Рено, — рассказывал приехавший тогда в Одессу петербургский знакомец Пушкина Вигель. — Первый из них был настоящий торговец из Марселя, умный, весёлый, приятный человек. Другой был парикмахер, который понажившись, стал торговать духами под покровительством Ришелье в Одессе, от пудры перешёл он к крупчатой муке, разбогател, завёл себе дачу и построил дома… Бывший парикмахер успел уже всем обзавестись: и толстым откормленным брюхом, и красавицей женой, и баронским титулом, и Владимирским крестиком в петлице, и деревней, населённой русскими крестьянами».

Рено был человеком весьма предприимчивым. В самом начале века он откупил у князя Григория Волконского его дом на углу Ришельевской и будущей Ланжероновской улиц, сперва пристроил к нему ещё одно здание, а затем и овальную Биржевую залу с галереями и хорами для вечерних собраний. Ту самую, в которой одесское коммерческое общество давало бал в честь Воронцова. В домах, построенных Рено на его огромном участке, помещались и казино, и гостиница, ему принадлежавшие. Пушкин сперва остановился в «Hôtel du Nord» — так называлась гостиница Синара в его доме на Итальянской улице, затем поселился в гостинице Рено, «близ театра», где останавливались все приезжающие из Петербурга чиновники, определённые в штат генерал-губернатора. Обе гостиницы находились в центральной части города. Как она выглядела, описал приплывший сюда морем петербургский литератор Свиньин: «По длинному покатому спуску выходишь на широкую, великолепную улицу и с первым шагом видишь себя посреди богатого многолюдного города. Удостоверение ещё увеличивается по мере приближения Ришельевскою улицею к центру города: по обеим сторонам оной встречаешь огромные дома в 2 и 3 этажа, магазейны, блестящие сокровищами Европы и Азии, и роскошные казино полные посетителей».

По переписи 1817 года в Одессе насчитывалось 32 740 жителей, и население её всё возрастало.

Свиньин останавливался вскоре после Пушкина в отеле Рено, занял, по его словам, «в клобе» 14-й номер, «имеющий балкон на Ришельевскую и Дерибасовскую улицы». К слову «клоб» сделал примечание: «Лучшая гостиница в Одессе». «Клобом» назвал он отель потому, что в этом же доме Рено сдавал помещение клубу «Ресурса».

Как рассказывали одесские старожилы, Пушкин занял номер во втором верхнем этаже отеля Рено с угловым балконом, очевидно тот же, где после жил Свиньин.

С одной стороны углового балкона видно было море, с другой — театр. Место было людное, оживлённое. Под балконом то и дело сновали экипажи, тарахтели телеги, спешили верховые. К вечеру, когда спадала жара, появлялись гуляющие.

В «Путешествии Онегина» Пушкин рассказал о своей жизни в Одессе.

Бывало, пушка зоревая

Лишь только грянет с корабля,

С крутого берега сбегая,

Уж к морю отправляюсь я.

Потом за трубкой раскалённой,

Волной солёной оживлённый,

Как мусульман в своём раю,

С восточной гущей кофе пью.

Иду гулять. Уж благосклонный

Открыт Casino; чашек звон

Там раздаётся; на балкон

Маркёр выходит полусонный

С метлой в руках, и у крыльца

Уже сошлися два купца.

«Зоревая пушка» стреляла рано утром с брандвахты — сторожевого судна, которое каждую весну приходило в Одессу из Севастополя, чтобы до осени «содержать караул» между Практической и Карантинной гаванями. Выстрелом с брандвахты начинался летний одесский день.

Первое, что делал Пушкин с утра, — шёл купаться. «Купальный берег» находился рядом с портом.

«Близ самого города, — рассказывал Свиньин, — устроены купальни в море, что доставляет немалое удовольствие и выгоды здешним жителям и приезжающим пользоваться полезными морскими купаньями».

После купанья Пушкин возвращался в отель, выкуривал трубку, пил утренний кофе по-турецки — с гущей. Так он привык в Кишинёве. Затем шёл гулять.

Несмотря на ранний час, казино возле театра уже было открыто. Пушкин, случалось, заходил сюда попросту, по-домашнему, в своём кишинёвском архалуке и феске. Но вскоре он оставил этот азиатский наряд и, выходя на улицу, надевал чёрный сюртук, фуражку или шляпу. Однако со своей железной палкой не расставался.

Гуляя, Пушкин знакомился с Одессой. При немалом пространстве, занимаемом городом, центральная часть его была сравнительно невелика. Улицы Портняжья (позднее она стала называться Ланжероновской), Гимназская (уже при Пушкине её переименовали в Дерибасовскую), Греческая, Полицейская… Их пересекали Итальянская, Ришельевская, Екатерининская. И как бы подводя черту под центральной частью города, тянулась длинная Преображенская.

В конце главной улицы — Ришельевской, — на площади, обращённый к морю возвышался театр. Близ него тут же на Ришельевской стоял дом Ришелье — того самого, в «воздушном замке» которого Пушкин и Раевские останавливались в Гурзуфе.

За Преображенской улицей начинались пустыри, попадались барские усадьбы. На Софийской улице выделялся дом польского магната Потоцкого. Не дом — дворец. Параллельная Софийской — Херсонская улица бурно строилась, и среди новых красивых домов здесь то и дело попадались склады зерна. И что характерно — «магазины» встречались не только подле купеческих жилищ, но и подле барских. Торговлей занимались и знатные господа.

В погожие дни возле «магазинов» расстилали рядна, высыпали на них пшеницу и голые по пояс нанятые работники без устали перелопачивали её, отчего пыли на одесских улицах ещё прибавлялось.

Пшеница, пшеница… Иногда в городе скапливалось столько чумацких обозов, что они запруживали улицы, не давая пути ни пешему, ни конному. Куда ни глянь — усатые дядьки в холщовых рубахах, жующие волы, гружённые мешками телеги, под которыми позвякивали закопчённые котелки — походная чумацкая кухня, и неизменное: «Цоб, цобе…»

Херсонская улица заканчивалась зданием больницы, которое строили по проекту знаменитого столичного зодчего Тома де Томона и которому мог бы позавидовать любой другой город.

Побродив по улицам, Пушкин шёл к морю. Бульвар на приморской набережной ещё только начинали устраивать. На большом пустыре расчищали заросли, где недавно охотились, разбирали развалины старых казарм, сажали первые деревья. Неустроенность места скрашивал вид, который открывался отсюда с высокого берега, на гавани, на море, далеко уходящее к горизонту, на корабли со стройными мачтами, пёстрыми флагами, упругими белыми парусами. Всё это трепетало под ветром, сверкало на солнце, полно было жизни, движения, манило вдаль, в неизведанное…

Спуск в конце улицы вёл в порт. Пушкина обгоняли одесские купцы.

Дитя расчёта и отваги,

Идёт купец взглянуть на флаги,

Проведать, шлют ли небеса

Ему знакомы паруса.

Какие новые товары

Вступили нынче в карантин?

Пришли ли бочки жданных вин?

И что чума? И где пожары?

И нет ли голода, войны,

Или подобной новизны?

Корабли из Константинополя и из других портов Турции, из Галаца, что на Дунае, из Греческого архипелага, Малой Азии, Италии, Франции…

С 1819 года Одесса стала вольной гаванью: порто-франко. Здесь, как и в Феодосии, иностранные купцы торговали беспошлинно. Это было им выгодно. Привлекала и полновесная украинская пшеница.

Вдоль границы порто-франко, охраняемой караулом, был вырыт глубокий и широкий ров длиною в двадцать четыре версты, который дугою охватывал город. Внутри порто-франко беспошлинные товары продавались дешевле, но если их вывозили, то платили пошлину. Ввозили беспрепятственно, вывозили через таможни.

С утра до вечера в одесском порту всё кипело. В порт везли пшеницу, сало, кожи, шерсть. Из порта — вино, оливковое масло, ткани, турецкий табак, кофе, пряности, свежие фрукты.

Разгружать и нагружать суда здесь было непросто. «Пристани нет, — рассказывал об одесском порте генерал Раевский, — а по мелководью суда до берега далеко не доходят, при мне сгружали и нагружали оные на подмощенных телегах, которые лошади в воде по горло, подвозили к судам». Пристани для глубоководных кораблей в Одессе ещё не было, поэтому лошади по мелководью тащили высокие «подмощенные» телеги к лодкам, которые в свою очередь доставляли груз к кораблям. Бочки с вином и оливковым маслом сбрасывали с кораблей прямо в море, связывали канатом и в таком виде тащили к берегу.

Приходившие в порт из-за границы суда стояли в Карантинной гавани. Заграничные товары отправляли в карантин, где их окуривали и проветривали. Всех прибывших из-за границы положенный срок держали в особых домиках. Эти предосторожности были нелишними. Уже три раза посещала Одессу страшная азиатская гостья — чума. Особенно губительной была последняя эпидемия, 1812 года.

Пушкина, по его словам, из привозимых товаров интересовали одни только устрицы.

Но мы, ребята без печали,

Среди заботливых купцов,

Мы только устриц ожидали

От цареградских берегов.

Устрицы подавались в ресторане Отона. Цезарь Отон, приехавший в Одессу вместе с герцогом Ришелье, содержал ресторан на Дерибасовской улице. Пушкин здесь часто обедал с приятелями, которыми обзавёлся в Одессе.

Шум, споры — лёгкое вино

Из погребов принесено

На стол услужливым Отоном;

Часы летят, а грозный счёт

Меж тем невидимо растёт.

«Я нигде не бываю, кроме в театре», — сообщал Пушкин брату в первом же письме из Одессы. Он изголодался по театру, соскучился по его волнующей, праздничной атмосфере.

Но уж темнеет вечер синий,

Пора нам в оперу скорей:

Там упоительный Россини,

Европы баловень — Орфей.

Жители Одессы гордились своим театром, также построенным по проекту Тома де Томона, под наблюдением одесского архитектора Фраполи. Строгий, изящный, со стройными колоннами и белыми стенами, он казался с моря древнегреческим храмом и имел все основания соперничать с лучшими театральными зданиями обеих столиц.

В одесском театре с его ложами в три яруса, райком над ними, партером и креслами могли поместиться восемьсот человек.

При Пушкине здесь давала спектакли итальянская оперная труппа, которую содержал известный антрепренёр из Пизы — Буоноволио. Он ставил оперы итальянских композиторов и чаще всего входящего тогда в славу молодого Россини.

Джоаккино Россини горячо любил свою родину. Его зажигательная музыка звучала в унисон с известиями о революциях, приходившими в Одессу из Италии и Испании. И это придавало ей особое звучание.

Труппа Буоноволио не блистала выдающимися талантами, но всё же это были настоящие артисты, а не те жалкие комедианты, которых Пушкин видел в Кишинёве в зале Крупенского и про которых Горчаков остроумно заметил, что каждый из них играет дурно, а все вместе очень дурно.

Одесский театр знали уже и в других городах России и за границей. Московский журнал «Вестник Европы» в 1824 году сообщал: «В Одессе (пишут в одном немецком журнале) существует несколько уже лет Итальянский театр, имеющий таких актёров, которые смело могут явиться на всяком театре Европы… Репертуар состоит из множества пьес разнообразных, и Россини в Одессе, как и везде, есть любимец публики. Его „Севильский цирюльник“, „Сорока-воровка“, „Ченерентола“ и мн. др. обыкновенно наполняют театр любителями музыки».

По вечерам к освещённому масляными фонарями и плошками одесскому театру подкатывали щегольские коляски, дрожки, спешили купцы, чиновники и простой народ.

Ложи сверкали шелками, кружевами, драгоценными украшениями знатных дам и негоцианток, в креслах темнели мундиры и фраки, в партере и райке одежда зрителей не отличалась ни роскошью, ни строгостью, а лишь свободной пестротой. И, выделяясь из публики обликом и ростом, спокойно оглядывал зал высокий красавец с бронзовым лицом, в ярко-красной куртке, богато расшитой золотом, надетой поверх красной же рубахи, в коротких шароварах с турецкой шалью вместо пояса, из-за которой торчали пистолеты, и в белоснежной чалме на голове — тот самый «сын египетской земли, корсар в отставке Морали», о котором Пушкин упомянул в «Путешествии Онегина» и с которым успел уже подружиться.

Но вот спектакль подходит к концу.

Финал гремит; пустеет зала;

Шумя, торопится разъезд;

Толпа на площадь побежала

При блеске фонарей и звезд <…>

Но поздно. Тихо спит Одесса;

И бездыханна и тепла

Немая ночь. Луна взошла,

Прозрачно-лёгкая завеса

Объемлет небо. Всё молчит;

Лишь море Чёрное шумит…

Итак, я жил тогда в Одессе…

То, что Пушкин рассказывал в строфах «Путешествия Онегина» о своей одесской жизни — купание в море, прогулки, обеды у Отона с лёгким вином и устрицами, итальянская опера, — было поэтической, праздничной её стороной. Но было в ней другое, далеко не столь радужное и вполне прозаическое, о чём он здесь умалчивал.

Осенью 1823 года Александр Иванович Тургенев писал Вяземскому: «Хоть Пушкину и веселее в Одессе, но жить труднее, ибо всё дорого, а квартиры и стола нет, как у Инзова».

Добрый, заботливый Инзов остался в Кишинёве. Новый одесский житель Пушкин был полностью предоставлен самому себе со всеми своими заботами и затруднениями. А забот хватало. Он получал всё то же жалование — семьсот рублей в год, а за один лишь номер в отеле Рено платил десять рублей в сутки. А всё остальное — обеды в ресторане, содержание Никиты, одежда, театр…

Только через несколько месяцев после приезда в Одессу Пушкин смог вернуть Инзову взятые у него взаймы триста шестьдесят рублей. «Посылаю вам, генерал, 360 рублей, которые я вам уже так давно должен; прошу принять мою искреннюю благодарность. Что касается извинений,— у меня не хватает смелости вам их принести. Мне стыдно и совестно, что до сих пор я не мог уплатить вам этот долг — я погибал от нищеты».

В одном из черновиков «Путешествия Онегина» вырвалось признание:

Я жил поэтом

Без дров зимой, без дрожек летом.

«Жить поэтом» по тогдашним понятиям значило жить беспечно и при этом бедствовать.

Гонорары за стихи платили весьма скудные, а то и вовсе не платили. Все известные поэты жили на доходы со своих поместий или на жалованье. Жить своим литературным трудом… Пушкин стремился к этому, но пока что, находясь далеко от столиц и передоверив другим издание своих сочинений, мог лишь мечтать об этом. Издателем «Кавказского пленника», как и «Руслана и Людмилы», был поэт Гнедич. И таковы были нравы эпохи, и никто не почёл зазорным, что за «Руслана и Людмилу» Пушкину достался гонорар полторы тысячи рублей, а Гнедичу за издание (так он рассчитал) — четыре тысячи. За «Кавказского пленника» Пушкин получил всего пятьсот рублей.

Денег из дому не присылали. В первом же письме из Одессы Пушкин просил брата: «Изъясни отцу моему, что я без его денег жить не могу. Жить пером мне невозможно при нынешней цензуре; ремеслу же столярному я не обучался; в учителя не могу идти; хоть я знаю закон божий и 4 первые правила — но служу и не по своей воле — и в отставку идти невозможно. — Всё и все меня обманывают — на кого же, кажется, надеяться, если не на ближних и родных. На хлебах у Воронцова я не стану жить — не хочу и полно — крайность может довести до крайности — мне больно видеть равнодушие отца моего к моему состоянию, хотя письма его очень любезны. Это напоминает мне Петербург — когда, больной, в осеннюю грязь или трескучие морозы я брал извозчика от Аничкова моста, он вечно бранился за 80 коп. (которые верно б ни ты, ни я не пожалели для слуги). Прощай, душа моя — у меня хандра — и это письмо не развеселило меня».

Для хандры имелись и другие основания, и притом немаловажные. Новости, приходившие в Одессу, не радовали. 1823 год был годом торжества реакционных сил в Европе.

Кто, волны, вас остановил,

Кто оковал ваш бег могучий,

Кто в пруд безмолвный и дремучий

Поток мятежный обратил?

Чей жезл волшебный поразил

Во мне надежду, скорбь и радость

И душу бурную и младость

Дремотой лени усыпил?

Взыграйте, ветры, взройте воды,

Разрушьте гибельный оплот —

Где ты, гроза — символ свободы?

Промчись поверх невольных вод.

Пушкин призывал революционную грозу. Но Священный союз европейских монархов во главе с Александром I душил революции, и весною 1823 года добрался и до Испании.

Ещё в 1822 году на Веронском конгрессе Священного союза было решено с помощью военной силы покончить со свободами в Испании. Осуществить это поручили Франции, где после разгрома Наполеона на престол был посажен король из свергнутой революцией династии Бурбонов — Людовик XVIII. 7 апреля 1823 года стотысячная французская армия под командованием герцога Ангулемского перешла границу и вторглась в Испанию для «освобождения короля, восстановления алтаря и престола». 23 мая пал Мадрид, и испанский парламент — кортесы, захватив в качестве заложника короля Фердинанда VII, укрылся в Кадиксе. 31 августа были взяты штурмом Таркадеро и Сен-Луи — форты, защищавшие Кадикс. 23 сентября французские военные корабли бомбардировали этот город. 1 октября по требованию герцога Ангулемского Фердинанд VII был освобождён и доставлен во французский лагерь. Священный союз французскими штыками покончил с испанской революцией.

«И что кортесы иль пожары?..»

Пушкин с волнением следил за событиями в Испании. Для него это случилось не где-то там за тридевять земель. Это пришла и его беда, она касалась его лично.

Какой надеждой была испанская революция, «испанский пример», заразивший чуть не всю Европу! Надеждой пожить в лучшем, изменившемся мире. И что же? Всё попрано, растерзано, раздавлено. Мракобесы торжествуют. Оголтелые попы внушают испанскому народу, что либералы — слуги дьявола. И народ им верит. Либералов хватают, вешают. Повешен выданный крестьянами председатель кортесов полковник Риего. Газеты уверяют, что испанский народ встречает французов как своих «освободителей».

Народ, народ, этот сфинкс, эта загадка… Как разгадать её? Какова его роль в неумолимом ходе истории? Кто он — серая безликая масса или… Там, в Испании, равнодушный к военной революции, он не защитил её. А если бы здесь, в России…

Разочарование, сомнения одолевали Пушкина. Неужто он прозрел, а то, былое — заблуждение

Моё беспечное незнанье

Лукавый демон возмутил,

И он моё существованье

С своим навек соединил.

Я стал взирать его глазами.

Мне жизни дался бедный клад,

С его неясными словами

Моя душа звучала в лад.

Взглянул на мир я взором ясным

И изумился в тишине;

Ужели он казался мне

Столь величавым и прекрасным?

Чего, мечтатель молодой,

Ты в нём искал, к чему стремился,

Кого восторженной душой

Боготворить не устыдился?

И взор я бросил на людей,

Увидел их надменных, низких,

Жестоких ветренных судей,

Глупцов, всегда злодейству близких.

Пред боязливой их толпой,

Жестокой, суетной, холодной,

Смешон глас правды благородной,

Напрасен опыт вековой,

Вы правы, мудрые народы,

К чему свободы вольный клич!

Стадам не нужен дар свободы,

Их должно резать или стричь,

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

И что задевало ещё больнее, ещё больше мучило — недавно случившееся в Кишинёве. Кишинёвский разгром не шёл из головы. Владимира Раевского по-прежнему держали в Тираспольской крепости. Орлов тщетно требовал над собою формального суда. Его попросту оставили «состоять при армии», — то есть числиться в рядах её, пребывая в бездействии. Пушкин знал об этом от наезжавшего в Одессу Липранди. Младший брат Липранди был адъютантом Сабанеева.

Не имея веских доказательств виновности Раевского, Сабанеев всеми способами изыскивал их, не гнушаясь лжесвидетельствами. Он пытался запугать солдат, получить от них нужные ему показания, но солдаты, верные Раевскому, в один голос твердили, что ротный командир учил их (чего в действительности и не было) верой и правдой служить государю. Солдаты не поддавались, а среди юнкеров и офицеров нашлись подлецы, которые из страха и из корысти показывали всё, что требовалось Сабанееву.

Юнкеру Сущеву, видя его бедность, Раевский помогал деньгами, принял в дивизионную школу, избавил от строгого судебного приговора, и этот же Сущев теперь клеветал на него. Поистине нет меры человеческой подлости.

Сабанеев добивался своего, не стесняясь в средствах. На очной ставке, когда Раевский доказал поручику Венжиколуцкому всю нелепость его показаний, тот чуть не со слезами воскликнул:

— Ах, если бы вы знали, что со мною делали! Сущев ещё не к тому меня склонял. А корпусный командир говорил, что я пропаду, если не покажу.

Вскоре Пушкин на себе испытал, как умел действовать Сабанеев.

Обстоятельства сложились так, что, живя в Одессе, Пушкин довольно часто виделся со своим кишинёвским приятелем Липранди.

Вынужденный выйти в отставку после разгрома «Орловщины», таинственный подполковник недолго сидел без дела. Воронцов, помня его ещё по Парижу, по тем временам, когда победоносные русские войска вступили во Францию и Липранди заправлял делами военной полиции, счёл полезным взять его к себе в качестве чиновника по особым поручениям. Продолжая жить в Кишинёве (там он был нужен Воронцову), Иван Петрович наезжал в Одессу по служебным надобностям.

В самом начале 1824 года, направляясь в Одессу, Липранди остановился, как обычно, в Бендерах у тамошнего полицмейстера майора Бароцци и застал у него несколько крестьян украинцев, явившихся для разбора какого-то дела. Один из крестьян — его звали Никола Искра — выглядел человеком лет шестидесяти: высокий, прямой, крепкий, волосы густые, зубы целы. Но Бароцци сказал, что этот бравый крестьянин помнит шведского короля Карла XII и его лагерь близ Варницы.

Порасспросив Искру, Липранди убедился, что тот действительно был свидетелем событий более чем столетней давности.

Сколько лет ему, Искра не знал.

По его словам, когда мать посылала его в шведский лагерь с молоком, маслом, творогом и яйцами, он был уже «добрым хлопцем». А женился год спустя после того, как татары, рассорившись со шведским королём, разорили его лагерь. Из всего этого Липранди заключил, что Искре лет сто тридцать пять, не менее.

Такой человек был находкой для графа Воронцова, который интересовался историей края. И действительно, узнав про Искру, граф обрадовался и назначил день поездки в Бендеры.

Но случилось так, что он поехать не смог. А Пушкин, знавший о поездке и желавший принять в ней участие, упросил Липранди (с разрешения графа) на обратном пути из Одессы взять его с собой.

Ещё со времени первой поездки по Бессарабии Пушкину хотелось побывать в Бендерах и Каушанах. Во-первых — отыскать могилу гетмана Мазепы, во вторых — остатки столицы буджакских ханов.

В Бендерах у полицмейстера ждал предупреждённый Искра. Вместе с ним отправились к Варнице. Чтобы лучше восстановить картину прошлого, Липранди вёз исторические сочинения с планом шведского лагеря и изображением во весь рост Карла XII.

Рассказ Искры о костюме короля полностью подтверждался старинным рисунком. Искра говорил, что видел Карла не раз, сперва даже принял его за слугу, потому что король, выходя из своего домика, сам покупал припасы, каждое яйцо взвешивал на руке и смотрел на свет. На удивление точно описал старый украинец и расположение шведского лагеря — всё соответствовало плану.

Но на расспросы Пушкина о могиле Мазепы ничего не смог сказать. Мазепа… Мазепа… Про такого не слыхал и могилы не знает. О старинных церквах в округе сказал, что их спалили татары.

Старинную церковь Пушкин увидел в Каушанах. Её построили в XV веке молдавские мастера.

Что же касается до остатков столицы буджакских ханов, Пушкин их не обнаружил. В Каушанах не осталось ничего татарского.

Ещё по дороге из Одессы в Бендеры Пушкин и Липранди остановились в Тирасполе.

В том самом Тирасполе, где томился в крепости Владимир Федосеевич Раевский, где был штаб Сабанеева и служил младший брат Липранди — Павел Петрович.

Выполняя поручение, данное ему Воронцовым, Липранди-старший отправился домой к Сабанееву.

Звал он с собой Пушкина, но тот отказался. И всё же пришлось идти. Сабанеев настаивал, прислал ординарца.

По словам Ивана Липранди, Пушкин очень понравился жене Сабанеева — Пульхерии Яковлевне.

Историю женитьбы Сабанеева Пушкин слышал ещё в Кишинёве. В ней как нельзя лучше обнаружился нрав генерала.

Пульхерия Яковлевна приглянулась Сабанееву, уже будучи женою лекаря Шиповского и имея с ним детей. Но подобное обстоятельство не смутило генерала. Он услал Шиповского в дальний гарнизон, а жену его с детьми поселил в своём доме. И женился на Пульхерии Яковлевне при живом муже, хоть и знал, что сотворил преступление против законов церковных и светских. Он был «сильный начальник» и считал, что ему всё дозволено.

По пути из Бендер в Одессу Пушкин вновь остановился в Тирасполе. Он прилёг отдохнуть в квартире Павла Липранди, а когда проснулся, то услышал от хозяина удивительную весть. Мол, генерал Сабанеев, зная о близком знакомстве Пушкина с майором Раевским, разрешает им свидание.

Пушкин был ошеломлён. Повидаться с Раевским, подбодрить его, поговорить по душам… Боже мой, какая радость!

Радость тут же погасла. Её сменило подозрение. С какой бы это стати главный враг Раевского, всеми способами старавшийся его утопить, вдруг так расчувствовался, что разрешил с ним свидание. И кому? Ему, ссыльному Пушкину.

Что-то здесь нечисто. За этим что-то кроется. Не иначе — подвох. Хитрая ловушка.

Хоть соблазн был велик, Пушкин отказался. Решительно. Холодно. Он спешит. У него нет времени. И уехал в Одессу.

А в бумагах Сабанеева осталось лежать донесение его агентов: «Пушкин ругает публично даже в кофейных домах не только военное начальство, но даже и правительство».

Сабанеев переоценил доверчивость Пушкина.

Живя в Одессе, Пушкин старался узнать не только сам город, но и его обитателей.

«Искатель новых впечатлений», он легко знакомился, привлекая к себе умом, живостью, доброжелательностью и простотой обращения.

Люди ему были нужны и по свойствам его характера и по неуёмному любопытству писателя. Негоцианты и другие одесские жители, чиновники местные и приехавшие служить у Воронцова, русская и польская знать, офицеры, моряки…

И среди всех прочих — Морали. Он же — мавр Али.

Выходец из Туниса, мавр Али, человек совсем не старый, в недавнем прошлом шкипер купеческого судна, успел нажить состояние и жил в Одессе с приятностью. С ним охотно встречалась одесская молодёжь. Пушкин в шутку называл его «корсаром», то есть морским разбойником. Морали ему нравился. В обществе мавра он чувствовал себя лицеистом, мальчишкой, мог с весёлым хохотом вскочить к нему на колени и начать щекотать — Али боялся щекотки. По словам Липранди, Али полюбил Пушкина. Пушкин платил ему тем же. Говорил: «У меня лежит к нему душа. Кто знает, может быть мой дед с его предком были близкой роднёй».

Одесское общество было весьма своеобразно и выгодно отличалось от столичного большей свободой, отсутствием скуки и чопорности. В одном из своих писем Туманский изображал его так: «Начнём с того, что оно, будучи составлено из каких-то отдельных лоскутков, чрезвычайно пёстро, и потому не представляется возможности скучать человеку просвещённому и наблюдательному. Далее, что тон сего общества не хорош в том значении, в каком понимают это слово в столицах. То есть, что здесь нет некоторых особенных правил для обращения в свете… Большая часть членов нашего общества занята либо службою, либо торговлею и торговыми оборотами. Довольно этого одного обстоятельства, дабы почувствовать, что все они ищут в обществе отдохновения, а не нового труда. Следовательно, каждый поступает по-своему, говорит по-своему…»

Видным членом одесского общества был негоциант Ризнич.

Ризнича и его жену Амалию Пушкин впервые увидел в театре и запомнил их. Амалию Ризнич нельзя было не запомнить — она была красавица. Высокая, стройная, с огненными глазами, с длинной чёрной косой.

Она сидела в ложе, обмахиваясь веером, рассеянно глядя на сцену и снисходительно слушая шёпот поклонников.

А ложа, где, красой блистая,

Негоциантка молодая,

Самолюбива и томна,

Толпой рабов окружена?

Она и внемлет и не внемлет

И каватине, и мольбам,

И шутке с лестью пополам…

А муж — в углу за нею дремлет.

Пушкину сказали, что Иван Ризнич — не то серб, не то хорват, уроженец Триеста — был банкиром в Вене, затем переехал в Одессу. В одну из поездок в Вену женился там на дочери банкира Риппа и привез её с собой. Здесь обосновался, занялся крупной хлебной торговлей, построил дом на Херсонской улице и живёт открыто. Человек образованный, обучался в Падуанском и Берлинском университетах, знает несколько языков, страстно любит театр. Жена его Амалия — существо своенравное, одевается не как все, любит носить мужские шляпы с большими полями, амазонку с огромным шлейфом. Её стихия — удовольствия, праздники, игра в карты. У неё тьма поклонников.

Познакомившись с Ризничем, Пушкин стал частым гостем в его доме на Херсонской. Чары Амалии не миновали и его. Чувство было кратковременное, но мучительное, сильное.

Простишь ли мне ревнивые мечты,

Моей любви безумное волненье?

Ты мне верна: зачем же любишь ты

Всегда пугать моё воображенье?

Окружена поклонников толпой,

Зачем для всех казаться хочешь милой,

И всех дарит надеждою пустой

Твой чудный взор, то нежный, то унылый?

Мной овладев, мне разум омрачив,

Уверена в любви моей несчастной.

Не видишь ты, когда, в толпе их страстной,

Беседы чужд, один и молчалив,

Терзаюсь я досадой одинокой;

Ни слова мне, ни взгляда… друг жестокой!

Более других его одесских знакомых занимала Пушкина Каролина Собаньская. Из всех знатных полек, живших тогда в Одессе, она считалась самой красивой.

Каролина Собаньская, урождённая графиня Ржевусская, происходила из знатной и образованной семьи.

Её брат Генрих Ржевусский был известным польским писателем. Позднее мужем её сестры Эвелины (по первому мужу Ганской) стал Онорэ де Бальзак.

И вот эта обаятельная образованная женщина, расставшись со стариком мужем, за которого её выдали совсем юной, связала свою судьбу с человеком во всех отношениях отвратительным — генералом Иваном Виттом, начальником южных военных поселений.

Она была (что считалось позором) его невенчанной женой. Причём не стыдилась этого. Одесское «высшее общество», как и петербургский свет, не отличалось беспорочностью. Надлежало лишь скрывать свои поступки, соблюдать «приличия». Собаньская их не соблюдала. Она входила в одесские гостиные с гордо поднятой головой и, не обращая внимания на негодующий шёпот и враждебные взгляды, шла твёрдой поступью и садилась на лучшее место.

Чем же привлекал её Витт? Она была бедна, он — богат (Витт не слишком щепетильно обращался с казёнными суммами). Он преуспевал, был на виду у начальства. К тому же, их сближало то, что оба были авантюристами.

Поэт Адам Мицкевич говорил о Витте: «…сын польского генерала и гречанки — он был неизвестно какого племени и какой религии». Это говорилось в том смысле, что Витт был проходимцем, человеком без родины, не имеющим за душой ничего святого.

При русском дворе, где охотно пользовались его услугами, знали ему цену. «Граф Витт такой негодяй, каких свет ещё не производил, — считал брат царя Константин Павлович, — религия, закон, честность для него не существуют. Словом, это человек, как выражаются французы, достойный виселицы».

Ставленник Аракчеева, помогавший ему осуществлять на юге изуверскую затею царя о создании по всей России военных поселений, шпион по призванию, Витт знал о существовании Тайного общества, вёл слежку за заговорщиками, надеясь извлечь из этого выгоду. Собаньская служила ему верной помощницей — писала в Петербург за него доносы (Витт был невеликий грамотей), собирала для него сведения. В её салоне сходилось отборное мужское общество, и все политические разговоры, которые сама и возбуждала, она передавала Витту.

Пушкин не подозревал, что красавица Собаньская шпионила и за ним.

Первое время в отеле Рено рядом с Пушкиным жил Филипп Филиппович Вигель. Он приехал на службу в Новороссию.

Вигель был человеком далеко не привлекательным: злым, завистливым, двоедушным. Но при этом умным, острым, наблюдательным. Зная всё обо всех, никому не давал пощады.

Пушкин был одним из немногих, о ком Вигель не злословил.

«В Одессе, — рассказывал Вигель о Пушкине, — где он только что поселился, не успел ещё он обрести весёлых собеседников… Встреча с человеком, который мог понимать его язык, должна была ему быть приятна, если б у него и не было с ним общего знакомства и он собою не напоминал бы ему Петербурга…

Простое доброжелательство моё ему полюбилось, и с каждым днём наши беседы и прогулки становились всё продолжительнее. Как не верить силе магнетизма, когда видишь действие одного человека на другого? Разговор Пушкина, как бы электрическим прутиком касаясь моей чёрными думами отягчённой главы, внезапно порождал в ней тысячу мыслей, живых, весёлых, молодых, и сближал расстояние наших возрастов. Беспечность, с которою смотрел он на своё горе, часто заставляла меня забывать и своё собственное».

Молодой его собеседник казался Вигелю беспечным. Вигель был не тот человек, перед кем Пушкин мог бы открыть душу. Такого человека в Одессе не было.

Наезжал сюда, правда, Александр Раевский.

«Приезды А. Н. Раевского развлекали Пушкина, как будто оживляли его», — вспоминал Липранди.

Старший сын генерала Раевского Александр с тех пор, как Воронцовы поселились в Одессе, подолгу гостил у них на правах родственника. Мать жены Воронцова Елизаветы Ксаверьевны приходилась тёткой Раевскому-старшему.

Александр Раевский был влюблён в Елизавету Ксаверьевну и хотел находиться там же, где и она.

Пушкин после совместной жизни на Кавказе встречался с Александром Раевским не только в Каменке, но и в Кишинёве, и в Киеве. Теперь они виделись часто и могли возобновить свои долгие беседы.

За эти годы в судьбе молодого полковника произошли перемены, и отнюдь не к лучшему.

Он вышел в отставку. Военной карьеры не сделал. Все, в том числе и Пушкин, прочили ему выдающуюся будущность. Надежды не оправдались. Его блестящий ум, всё отрицая и осмеивая, ничего не мог создать. Раевский понимал, что на великое не способен, на малое же был не согласен. Ещё больше озлобившись, он втайне завидовал и отцу, и брату. И особенно Пушкину.

Вигель не без основания замечал: «Известность Пушкина во всей России, хвалы, которые гремели ему во всех журналах, превосходство ума, которое внутренно Раевский должен был признавать в нём над собою, всё это тревожило, мучило его».

Сравнивая двух своих сыновей, генерал Раевский писал дочери: «Николай будет, может быть, легкомыслен, наделает много глупостей и ошибок, но он способен на порыв, на дружбу, на жертву, на великодушие. Часто одно слово искупает сто грехов». С Александром дело обстояло сложнее. «С Александром живу в мире, — но как он холоден! — огорчался генерал. — Я ищу в нём проявление любви, чувствительности, и не нахожу их. Он не рассуждает, а спорит, и чем более он неправ, тем его тон становится неприятнее, даже до грубости. Мы условились с ним никогда не вступать ни в споры, ни в отвлечённую беседу. Не то чтобы я им был недоволен, но я не вижу с его стороны сердечного отношения. Что делать! таков уж его характер… У него ум наизнанку; он философствует о вещах, которых не понимает, и так мудрит, что всякий смысл испаряется. То же самое и с чувством: он очень любит Николашу[19] и беспрестанно его целует, но он так же любил и целовал собаку Аттилу. Я думаю, что он не верит в любовь, так как сам её не испытывает, не старается её внушить. Он равнодушно принимает всё, что я бы ни делал для него».

Ещё на Кавказе «язвительные речи» Александра Раевского увлекали Пушкина ниспровержением привычных истин, презрением к авторитетам. Но и тогда и теперь в их отношениях не было ни близости, ни сердечности. Раевский не умел быть другом. Приятель, своеобразный «учитель», собеседник, но не друг.

Приятеля другого рода обрёл Пушкин в Туманском.

«Здесь Туманский. Он добрый малый, да иногда врёт — например, он пишет в Петербург письмо, где говорит между прочим обо мне: Пушкин открыл мне немедленно своё сердце и porte-feuille[20]… дело в том, что я прочёл ему отрывки из Бахчисарайского фонтана (новой моей поэмы), сказав, что я не желал бы её напечатать, потому что многие места относятся к одной женщине, в которую я был очень долго и очень глупо влюблён, и что роль Петрарки[21] мне не по нутру. Туманский принял это за сердечную доверенность…»

Василий Иванович Туманский приехал в Одессу из Петербурга служить у Воронцова.

Ровесник Пушкина, он был тоже поэтом, и поэтом не бесталанным, хотя Пушкин в это время его стихов не жаловал.

Потомок старинного дворянского украинского рода, Туманский провёл своё детство на Украине, юность — в Петербурге, куда приехал учиться. Продолжать образование он отправился в Париж. Там судьба его свела с Вильгельмом Кюхельбекером.

Кюхельбекер сидел без копейки денег. Вельможа Нарышкин, который взял его во Францию в качестве секретаря, отказал ему от места. Парижская полиция запретила лекции по русской литературе, которые он читал в столице Франции. Его новый друг Туманский помог ему, увёз с собой в Петербург.

В Петербурге молодого украинца за литературные успехи (стихи его печатались в журналах) приняли в Вольное общество любителей российской словесности. В нём состояли его друзья — Кюхельбекер, Рылеев и Александр Бестужев. «Человек горячих чувств и пылкого ума», Туманский внушал им симпатию.

К Пушкину он относился с благоговейным восторгом, называл его «соловьём», «Иисусом Христом нашей поэзии», то есть её спасителем, провозвестником нового. Прочитав в сатире недавнего приятеля Пушкина Родзянки почти что донос на него, горячо возмутился. «Неприлично и неблагодарно, — негодовал Туманский, — нападать на людей, находящихся уже в опале царской и, кроме того, любезных отечеству своими дарованиями и несчастиями. Я говорю о неудачном намёке, который находится в сатире на Александра Пушкина».

Уезжая в Одессу, Туманский с радостью взялся за поручение Рылеева и Бестужева уговорить Пушкина участвовать в их альманахе «Полярная звезда».

«Милый Туманский, — писал ему Рылеев, — вижу, что прелестными пьесами нашего парнасского чудотворца „Полярная звезда“ обязана тебе… Обними и поцелуй Пушкина. Прилагаю к нему письма от Пущина и Дельвига. Проси об ответе. Твой Рылеев».

Пушкин добродушно трунил над излишней восторженностью приятеля, над страстью к светскому времяпрепровождению, но при этом его любил.

Туманский был «добрый малый». И всё же… Как не хватало Пушкину лицейских друзей, «единственного друга» (единственного в своём роде) Петра Чаадаева. И как обрадовала весть, что Кюхельбекер пытается получить место учителя в одесском Ришельевском лицее.

Лицей… Проходя мимо Ришельевского лицея, Пушкин замедлял шаг и прислушивался к молодым голосам, доносившимся из-за каменной ограды.

Лицей… Это слово имело магическое свойство вызывать отрадные воспоминания.

Правда, здешний Лицей не похож был на царскосельский. Устройство его Ришелье поручил иезуиту аббату Николю, и тот стремился сделать Лицей во всём чуждым России. Лишь в последние годы появились здесь русские преподаватели, обучающие не на французском, а на русском языке. Здесь царила рутина. С российской словесностью знакомились лишь по казённой хрестоматии.

Но свежие веяния проникали и сюда. Несмотря на запреты, лицеисты уже знали стихи Пушкина, которые «читали, перечитывали, переписывали, затверживали на память». «Некоторые из его не напечатанных стихов ходили у нас по рукам в рукописи, как запрещённые», — вспоминал бывший лицеист.

Не раз бывало, что, проходя мимо Лицея, Пушкин видел, как поспешно распахивались окна, высовывались стриженые головы и раздавался крик: «Пушкин идёт!»

Его знали в городе. «Дамы наперерыв зазывали его в свои домы, чтобы посмотреть на такую диковинку, которую называли „русским поэтом“».

А русскому поэту было здесь ещё более одиноко, чем в Бессарабии, в Кишинёве. Он звал сюда Вяземского: «Что если б ты заехал к нам на Юг нынче весною? Мы бы провели лето в Крыму, куда собирается пропасть дельного народа, женщин и мужчин. Приезжай, ей-богу веселее здесь, чем у вас на Севере».

Он писал Александру Ивановичу Тургеневу: «Теперь мне было бы совершенно хорошо, если б не отсутствие кой-кого».

Пушкину не хватало петербургских друзей. Без друзей он не умел быть счастливым.

В начале ноября 1823 года Пушкин писал Вяземскому: «Что касается до моих занятий, я теперь пишу не роман, а роман в стихах — дьявольская разница».

Он писал уже вторую главу «Евгения Онегина» и, уверившись, что работа идёт успешно, извещал о ней друзей. Работа действительно шла успешно. Начатую в Кишинёве первую главу романа он закончил в Одессе 22 октября и сразу без перерыва принялся за следующую. Написал её быстро — всего за полтора месяца. 8 февраля 1824 года приступил к третьей главе, закончить которую пришлось уже в Михайловском…

О своей новой работе известил Дельвига: «Пишу теперь новую поэму». Написал Александру Ивановичу Тургеневу: «Я на досуге пишу новую поэму, Евгений Онегин… Две песни уже готовы».

Пушкин придавал «Онегину» — главному предмету своих занятий в Одессе — особое значение. История современного молодого человека, «героя времени», начатая в «Кавказском пленнике», здесь должна была получить своё полное воплощение. И писать он её собирался по-новому. «Взглянул на мир я взором ясным…» Жизнь сурово развеяла романтический туман. Всё обрело чёткие очертания. Он задумал развернуть перед читателем разнообразные картины подлинной русской жизни без прикрас и во всей её полноте.

Зная, что роман его необычен, с нетерпением ждал суждений друзей. Друзья были далеко и пока что читал он отрывки Вигелю, приезжавшему в Одессу московскому литератору Раичу. Воспользовавшись тем, что в Одессу заехал Николай Раевский, мнением которого дорожил, дал прочесть и ему. Раевскому не понравилось, и они поспорили. Посылая с Раевским письмо брату в Петербург, Пушкин писал об «Онегине»: «Это лучшее моё произведение. Не верь Н. Раевскому, который бранит его — он ожидал от меня романтизма, нашёл сатиру и цинизм».

Даже такому искушённому читателю, как Николай Раевский, первые главы «Онегина» пришлись не по душе. Вместо элегических излияний, необычных характеров, возвышенных чувств, описаний роскошной природы — непринуждённый, порой насмешливый тон, простота и «пестрота», смешение «высокого» и «низкого»… Пушкин всегда прислушивался к мнению Николая Раевского, но на сей раз пренебрёг. «Онегин» слишком нов, поэтому и не сразу понятен.

Но каков бы он ни был, а в столицах уже шли о нём толки. Петербургские книгопродавцы, прослышав про него, уже предлагали Пушкину свои услуги для издания. И большие гонорары. «Слёнин предлагает мне за Онегина, сколько я хочу», — извещал Пушкин Вяземского. Книгопродавцы знали, как гремит имя Пушкина, с каким восторгом публика приняла «Кавказского пленника», как быстро раскупается недавно изданный в Москве «Бахчисарайский фонтан», и не боялись рисковать.

«Бахчисарайский фонтан» издавал по просьбе Пушкина его друг Вяземский. От услуг Гнедича (больно они накладны) пришлось отказаться. Вяземский показал себя умелым и бескорыстным издателем. Зная, как Пушкин нуждается в деньгах, постарался «вогнать цену» его поэмы «в Байроновскую», что и осуществил. Продал весь тираж целиком московским книгопродавцам за неслыханную в таких случаях сумму — три тысячи рублей, да ещё оговорил, что они уплатят и за печатание и за бумагу. Это вызвало большой шум в газетах и журналах. Газета «Русский инвалид» сообщала читателям: «Московские книгопродавцы купили новую поэму „Бахчисарайский фонтан“, сочинение А. С. Пушкина за 3000 рублей. Итак, за каждый стих заплачено по пяти рублей. Доказательство, что не в одной Англии и не одни англичане щедрою рукою платят за изящные произведения поэзии».

«От всего сердца благодарю тебя, милый европеец… — писал Пушкин Вяземскому, узнав об успехе предприятия. — Начинаю почитать наших книгопродавцев и думать, что ремесло наше, право, не хуже другого. Одно меня затрудняет, ты продал всё издание за 3000 р., а сколько же стоило тебе его напечатать? Ты всё-таки даришь меня, бессовестный! Ради Христа, вычти из остальных денег, что тебе следует, да пришли их сюда. Расти им незачем. А у меня им не залежаться, хотя я, право, не мот. Уплачу старые долги и засяду за новую поэму».

На этот раз все три тысячи дошли до Пушкина полностью.

Наконец-то он мог расплатиться с кредиторами, в том числе и с одесскими извозчиками, которым порядком задолжал.

Он был рад, что «Фонтан» его «шумит», рад был денежному успеху поэмы, который показал, что литературный труд может быть достойно оплачен и, печатаясь регулярно, можно обрести независимость, ежели находиться в Москве или в Петербурге. В Одессе негде было печататься. Здесь выходила одна лишь газета и та на французском языке. Имелись, правда, три книжные лавки, одна из которых торговала русскими книгами, но владелец её сам ничего не издавал. Литературная жизнь Одессы была ещё впереди. И он, Пушкин, много способствовал ей тем, что прожил год в молодом приморском городе.

Рассказывают, что однажды Пушкин гулял вблизи Одессы за городом, в местности, где стояла лагерем артиллерийская рота и расставлены были пушки. Рота готовилась к ученьям. Артиллерийская прислуга уже стояла по местам, фитили курились. Офицеры ещё не вышли из палаток, только один молоденький прапорщик Григоров задумчиво прохаживался возле пушек. Вдруг он увидел незнакомого молодого человека, который, переходя от орудия к орудию, внимательно рассматривал их. Григорову это показалось подозрительным.

— Что вы здесь делаете, сударь? — спросил он незнакомца.

— Гуляю.

— А кто вы такой?

— Пушкин.

— Какой Пушкин?

— Александр Сергеевич Пушкин.

Григоров очень любил чтение, бредил стихами и, как и другие молодые офицеры, был в восторге от Пушкина.

— Вы — Пушкин! — воскликнул он вне себя от радости. — Наш поэт! Сочинитель «Кавказского пленника» и «Бахчисарайского фонтана»!

И весь красный от обуревавших его чувств, внезапно взмахнул руками и выкрикнул:

— Орудие! Первая — пли… Вторая — пли…

Услышав пальбу, из палаток выскочили встревоженные офицеры. Узнав, в честь чего палят, они окружили Пушкина, подхватили его под руки и повели в свои палатки праздновать столь приятную встречу.

Друзья Пушкина не случайно стремились перевести его под начальство Воронцова. «Меценат, климат, море…»

Граф Михаил Семёнович Воронцов был известен как вельможа весьма просвещённый. Семья Воронцовых вообще славилась своей просвещённостью, независимостью, любовью к наукам и искусствам.

Родной дядя Михаила Семёновича — Александр Романович Воронцов, брат его отца, человек выдающегося ума — был покровителем и другом Радищева, и когда автора «Путешествия из Петербурга в Москву» за его крамольную книгу арестовали и сослали в Сибирь, всячески старался облегчить его участь. Добился, чтобы с арестованного сняли кандалы, посылал ему деньги и книги, писал о нём сибирским губернаторам как о своём близком друге.

Родная тётка графа Воронцова — Екатерина Романовна, по мужу Дашкова, знаменитая княгиня Дашкова — много лет возглавляла Академию наук и литературную Российскую академию, которую сама основала.

Отец графа Воронцова Семён Романович был послом в Италии, а потом в Англии.

Сам граф Михаил Семёнович воспитывался в Англии, где получил прекрасное образование и неистребимую приверженность ко всему английскому.

Это сказалось и на его внешности, и на манере держаться. «Если бы не русский генеральский мундир и военная шинель, небрежно накинутая на плечи, — рассказывает современник, — вы бы поклялись, что это английский пэр, тип утончённого временем и цивилизациею потомка одного из железных сподвижников Вильгельма Завоевателя».

На тонких длинных губах Воронцова «вечно играла ласково-коварная улыбка».

Юношей вступив в русскую армию, Воронцов проявил незаурядную храбрость, был ранен под Бородином и, отправляясь к себе в имение лечиться, пригласил туда же пятьдесят раненых офицеров и триста раненых солдат.

Оправившись от ран, он вернулся в строй, участвовал во многих битвах. С 1815 по 1818 год командовал русским корпусом, оставленным во Франции.

Первым в русской армии отменил в своём корпусе телесные наказания. Вскоре после возвращения в Россию вместе с Николаем Ивановичем Тургеневым и другими лицами подписал составленную для вручения царю «Записку» о постепенной отмене крепостного права.

Всё это и заставило друзей Пушкина думать, что такой человек, как Воронцов, отнесётся к ссыльному поэту с пониманием и сочувствием и что в Одессе наступят для Пушкина безоблачные дни. Друзья не взяли в расчёт, что Пушкин для правительства оставался Пушкиным, что царь отнюдь не собирался улучшать его участь и что граф Воронцов был не так уж хорош, как казалось издали.

Пушкин и его начальник встречались и в канцелярии графа, и на его квартире.

Генерал-губернаторская канцелярия, куда время от времени должен был являться Пушкин, хотя он и не имел определённых обязанностей, помещалась в двухэтажном каменном доме на углу Дерибасовской и Преображенской улиц. Воронцов со свойственной ему энергией всё здесь обновил и устроил на столичный манер. Всюду новые столы, стулья, шкафы и чернильницы. Чиновники и писцы разделены на отделения. Во главе «столов» — столоначальники. Имеются казначейская, экзекуторская, архивная и журнальная части.

Жил Воронцов ещё на временной квартире, но вскоре должен был перебраться в отведённый ему дом. «Графу… для постоянного пребывания нанят огромный двухэтажный дом Фундуклея… В доме… нанятом от города, где граф всегда будет жить, многое ещё не готово, и надобно недели две времени, чтобы хорошенько учредиться. Графиня между тем будет жить на даче г. Рено, которая нанята на месяц и которая весьма красива».

С временной квартиры в дом Фундуклея на Херсонской улице Воронцов перебрался в августе. А в сентябре в Одессу приехала его жена Елизавета Ксаверьевна. Она ждала ребёнка и сразу же поселилась на даче Рено.

Графине Воронцовой шёл тридцать второй год. Замуж она вышла поздно — мать долго выбирала для неё жениха. Она могла выбирать. Елизавета Ксаверьевна была завидной невестой — и привлекательная внешность, и огромное приданое.

Вскоре по приезде графини Воронцовой в Одессу на рукописях Пушкина появились её портреты. Она пленила его. Он снова влюблён.

Зимою 1823/24 года одесское общество напропалую веселилось. Балы сменялись балами, маскарады маскарадами, обеды обедами.

Душою светских увеселений была Елизавета Ксаверьевна. Она любила и умела веселиться. «Балы, вечера и другие забавы у нас продолжаются по-прежнему, — писал из Одессы Туманский, — мы много резвились на маскараде, который сделала для нас графиня и в котором сама умно и щеголевато дурачилась: т. е. имела прелестное карикатурное платье и всех в нём интриговала».

У Пушкина эти увеселения подчас вызывали досадное чувство.

Так было и после маскарада 12 февраля.

Как раз в это время из Кишинёва в Одессу приехал Липранди. Он послал сообщить о своём приезде Пушкину. Но Пушкин спал — вернулся с маскарада под утро. Днём Липранди застал его ещё в постели. Пушкин что-то писал и был весьма не в духе. Он рассказал о маскараде и возмущался поведением некоторых лиц. Барон Брунов — чиновник канцелярии графа, — нарядившись червонным валетом, подошёл к Воронцову и, протягивая ему какие-то французские стихи, с подобострастием сказал: «Валет червей приносит дар королю сердец».

И что самое отвратительное, Воронцов был доволен, на лице его появилась поощрительная улыбка. Оказывается, «милорд» любил угодливость и лесть.

Любовь к лести была не единственным дурным качеством Воронцова. Хорошо знавший его ещё по армии Сергей Волконский отзывался о Воронцове, как о человеке «ненасытном в тщеславии, не терпящем совместничества, неблагодарном к тем, которые оказывали ему услуги, неразборчивом в средствах для достижения своей цели и мстительном донельзя против тех, которые или стоят на его пути, или, действуя по совести, не хотят быть его рабами».

Воронцова снедала тревога. Внешне он оставался спокойным и сдержанным, но внутри всё было напряжено.

После злосчастной «Записки» об освобождении крестьян он оказался в опале и четыре года был не у дел. И теперь, получив огромную власть, боялся её утратить, стремился любой ценой вернуть расположение царя. Пока не вернул. В конце 1823 года многих высших офицеров наградили и повысили в чине, а его обошли. Не дали «полного» генерала. Остался генерал-лейтенантом.

«Из всех вновь произведённых ни один не служил столько, как я, не имел таких высоких командований на боевом фронте, ни один из них не имеет такого же или по крайней мере более ответственного поста в настоящее время. Это унижение перед лицом всей армии, и чем же я его заслужил?» — спрашивал Воронцов в письме к Киселёву.

Он не мог понять, в чём причина немилости.

В бездеятельности и лени на новом своём поприще упрекнуть себя не мог. Трудился без устали. Объездил Новороссию, Бессарабию, Крым. Выяснил положение дел. Всюду сменил нерадивых начальников.

Нет, дело не в этом — ему не доверяют. Числят в либералах. Доброхоты намекнули, что Витту приказано приглядывать за ним. Этот, верно, доносит, что он привечает Пушкина, Александра Раевского и других, им подобных. Надо срочно оправдаться.

«Я хотел бы, — пишет Воронцов Киселёву, — чтобы повнимательнее присмотрелись к тому, кто в действительности меня окружает и с кем я говорю о делах. Если имеют в виду Пушкина и Александра Раевского…» Последнего, объясняет Воронцов, приходится принимать как товарища по оружию и родственника. «Что же до Пушкина, то я говорю с ним не более 4 слов в две недели, он боится меня, так как хорошо знает, что при первых дурных слухах о нём я отправлю его отсюда и что тогда уже никто не пожелает взять его к себе; я вполне уверен, что он ведёт себя много лучше и в разговорах своих гораздо сдержаннее, чем раньше, когда находился при добром генерале Инзове, который забавлялся спорами с ним, пытаясь исправить его путём логических рассуждений, а затем дозволял ему жить одному в Одессе, между тем как сам оставался в Кишинёве. По всему, что я узнаю о нём и через Гурьева, и через Казначеева, и через полицию, он теперь вполне благоразумен и сдержан; если бы было иначе, я отослал бы его, и лично я был бы этому очень рад, так как не люблю его манер и не такой уж поклонник его таланта».

Воронцову не нравились «манеры» Пушкина — его независимость, чувство собственного достоинства. Ещё больше не нравилось то, что из-за Пушкина (пригрел, взял под своё начало) его заподозрили в покровительстве людям неблагонадёжным. И он просил Киселёва передать царю письмо, где заверял в своей преданности.

Он с опасением ждал дальнейших событий и про себя решил, что должен непременно избавиться от Пушкина.

Пушкин между тем ничего не подозревал. Он не мог не видеть Елизавету Ксаверьевну и бывал у Воронцовых, хотя чувствовал себя в их доме далеко не лучшим образом.

Большой зал, обычно пустой, разделял приёмные комнаты графа и графини.

У графа в бильярдной собирались его подчинённые, у графини — небольшой кружок, избранное общество, в том числе Пушкин и Александр Раевский.

К позднему обеду сходились все вместе.

Каково было Пушкину на этих графских обедах, рассказывал Липранди. «В этот день мне случилось в первый раз обедать с Пушкиным у графа… Пушкин был чрезвычайно сдержан и в мрачном настроении духа. Вставши из-за стола, мы с ним столкнулись,, когда он отыскивал между многими свою шляпу, и на вопрос мой — куда? — „Отдохнуть! — отвечал он мне, присовокупив: — Это не обеды Болотовского, Орлова и даже…“ — не окончил, вышел…»

Болотовский был одним из генералов дивизии Орлова.

На обедах у Воронцова, где собирался его будущий «двор», царил соответствующий тон, который возмущал и бесил Пушкина.

Его бесило многое — глупое любопытство одесских обывателей, которые смотрели на него, как на диковинного зверя; снисходительный интерес светских дам; надменность и чопорность «милорда» Воронцова, который считал его бездельником и поручил Вигелю уговорить его заняться чем-нибудь «дельным».

При всей своей образованности Воронцов был ограничен и узок. «Как все люди с практическим умом, — замечал Вигель, — граф весьма невысоко ценил поэзию; гениальность Байрона ему казалась ничтожной, а русский стихотворец в глазах его стоял едва ли выше лапландского».

И теперь, приходя в дом Воронцовых, Пушкин старался не сталкиваться с графом: проходил прямо к Елизавете Ксаверьевне или в библиотеку.

Библиотека Воронцова была богата и обширна. Книги, рукописи… Переписка Радищева с Александром Романовичем Воронцовым, замечания Екатерины II на «Путешествии из Петербурга в Москву», неизданные «Записки» императрицы. Их Пушкин переписал для себя.

Часы в библиотеке служили отдохновением, отрадой. Остальное же наводило на грустные размышления. И когда Вигель, служивший в Кишинёве, пригласил его к себе, Пушкин, испросив разрешение (без этого ни шагу), уехал в Кишинёв отдохнуть, повидаться с Инзовым, с Алексеевым, Горчаковым, Липранди.

Он пробыл в Кишинёве две недели. Вернулся в Одессу 28 марта.

А за четыре дня до этого Воронцов отправил в Петербург письмо к графу Нессельроде, где писал следующее: «Граф, Вашему сиятельству известны причины, по которым не столь давно молодой Пушкин был отослан с письмом от графа Каподистрия к генералу Инзову. Когда приехал я сюда, генерал Инзов представил его в моё распоряжение и с тех пор он живёт в Одессе, где находился ещё до моего приезда, в то время как генерал Инзов был в Кишинёве. Я не могу пожаловаться на Пушкина за что-либо; напротив, он, кажется, стал гораздо сдержаннее и умереннее прежнего, но собственные интересы молодого человека, не лишённого дарований, заставляют меня желать его удаления из Одессы. Главный недостаток Пушкина — честолюбие. Он прожил здесь сезон морских купаний и имеет уже множество льстецов, хвалящих его произведения; это поддерживает в нём вредное заблуждение и кружит ему голову тем, что он замечательный писатель, в то время как он только слабый подражатель писателя, в пользу которого можно сказать очень мало (Лорда Байрона)… Удаление его отсюда будет лучшая услуга для него. Не думаю, что служба при генерале Инзове что-нибудь изменит, потому что хотя он и не будет в Одессе, но Кишинёв так близок отсюда, что ничто не помешает его почитателям ездить туда; да и в самом Кишинёве он найдёт в молодых боярах и молодых греках скверное общество. По всем этим причинам я прошу Ваше сиятельство довести об этом деле до сведения государя и испросить его решения. Если Пушкин будет жить в другой губернии, он найдёт более поощрителей к занятиям и избежит здешнего опасного общества».

Хотя Воронцов писал Киселёву, что «при первых же дурных слухах» он «отправит» Пушкина из Одессы, самовольно исполнить такое не мог. Судьбой молодого поэта распоряжался сам царь. Потому и пришлось обратиться в Петербург.

Отослав письмо Нессельроде, Воронцов с нетерпением ждал решения дела. С тех пор как он положил себе непременно избавиться от Пушкина, один вид молодого человека вызывал в нём раздражение. Его раздражало в Пушкине всё: гордость, холодные поклоны при встрече, отношение к Елизавете Ксаверьевне. Нет, он не ревновал. Для этого он был слишком самонадеян и надменен. Его выводило из себя то, что какой-то Пушкин позволял себе не только быть влюблённым в графиню Воронцову, но и не скрывать этого, торчать в её гостиной, где она с удовольствием слушала его болтовню, смеялась его шуткам, запоминала его остроты.

Избавиться от Пушкина, и как можно скорее… И Воронцов не жалел ни бумаги, ни чернил. Через короткое время после письма Нессельроде он написал личному секретарю императрицы Елизаветы Алексеевны Лонгинову, в содействии которого не сомневался: «Я писал к гр. Нессельроду, прося избавить меня от Пушкина… Желая добра молодому человеку, я прошу, чтоб его перевели в другое место». Через три недели опять Лонгинову: «О Пушкине не имею ещё ответа от гр. Нессельроде, но надеюсь, что меня от него избавят».

А пока что Воронцов всячески старался доказать свою преданность правительству. В конце мая он сообщал Нессельроде, что принимает меры для слежки за греками и разноплемённой кишинёвской молодёжью. И в связи с этим напоминал о Пушкине: «По этому поводу повторяю мою просьбу избавить меня от Пушкина». Через два дня — снова Лонгинову: «Казначеев мне сказывал, что Туманский уже получил из П-бурга совет отдаляться от Пушкина, я сему очень рад, ибо Туманский — молодой человек очень порядочный и совсем не Пушкинова разбора».

Туманского на службу в Одессу рекомендовал его родственник — министр внутренних дел граф Кочубей, потому так порадовал графа «совет» из Петербурга. И он снова внушает Лонгинову: «Нужно, чтоб его от нас взяли, и я о том Нессельроду повторил».

Время шло, а Петербург молчал.

Наконец в середине мая Воронцову пришёл императорский рескрипт: «Граф Михайло Семёнович! Я имею сведения, что в Одессу стекаются из разных мест и в особенности из Польских губерний и даже из военнослужащих без позволения своего начальства многие такие лица, кои с намерением или по своему легкомыслию занимаются лишь одними неосновательными и противными толками, могущими иметь на слабые умы вредное влияние… Будучи уверен в усердии и попечительности вашей о благе общем, я не сомневаюсь, что вы обратите на сей предмет особое внимание и примете строгие меры, дабы подобные беспорядки… не могли иметь места в столь важном торговом городе, какова Одесса… Пребываю в прочем к вам благосклонный, Александр».

Отдалённая от Петербурга и столь тесно связанная с Европой Одесса вызывала тревогу. Здесь начала свою деятельность этерия, сюда то и дело из расположения Второй армии и из других мест стекались «военнослужащие», заподозренные в участии в Тайном обществе, здесь до недавнего времени действовали масонские ложи, здесь обнаружили крамольное «Общество независимых», члены которого — мелкие чиновники — собирались «монаршей власти не признавать, а быть всем равными, признавать натуру творцом всего».

У «независимых» при обыске обнаружили вольные стихи Пушкина.

А ныне сам Пушкин пребывает в Одессе…

Из «высочайшего» рескрипта недвусмысленно явствовало, что верноподданническое письмо Воронцова царю, заступничество Киселёва и Лонгинова возымели действие, что граф не в опале и может рассчитывать на полное прощение, если проявит усердие. И ещё явствовало (это также читалось между строк), что Петербург одобряет его отношение к Пушкину. Значит для высылки Пушкина нужен только повод. А поскольку Пушкин повода не даёт, повод надо изыскать. И тут Воронцову помогла саранча.

Саранча была бичом Новороссийского края. Она объедала всё — злаки, овощи, фруктовые деревья, оставляя после себя чёрную, будто выжженную землю. Весною 1824 года на Новороссию обрушились полчища саранчи. С апреля из канцелярии генерал-губернатора начали посылать чиновников «на саранчу» — выяснять размеры бедствия, причинённые убытки и «какие учинены распоряжения к истреблению оной». Посылали тех, кто помельче. Во второй половине мая «на саранчу» был послан начальник 1-го стола 4-го отделения канцелярии титулярный советник Северин — в Таганрог, а титулярный советник Сафонов — в Екатеринославскую губернию. Туда же Воронцов распорядился послать и Пушкина.

Это было так неожиданно и так нарочито, что Пушкин не знал, что и думать. Он бросился к начальнику канцелярии Казначееву. Но добрейший Казначеев только руками развёл. Он и сам, как мог, оттягивал выполнение приказа графа. Поговорить с Воронцовым попытался приехавший в Одессу Вигель. Но стоило ему начать этот разговор, как Воронцов побледнел, губы у него задёргались и он сказал тоном, не терпящим возражений: «Любезный Филипп Филиппович, если вы хотите, чтобы мы оставались в прежних приязненных отношениях, не упоминайте мне никогда об этом мерзавце».

Воронцов больше не скрывал своего отношения к Пушкину.

22 мая Пушкин получил предписание выехать в Херсонский, Елисаветградский и Александрийский уезды Екатеринославской губернии. Он не стал противиться. Скрепя сердце поехал. Послушал доброжелателей. Но пробыл в отсутствии не месяц, как полагалось, а лишь одну неделю. Вернувшись, сделал то, на что рассчитывал Воронцов, совершил поступок, который в Петербурге сочли за дерзость, неблагодарность и «дурное поведение» — подал прошение об отставке, об освобождении от службы.

Расположенный к Пушкину, умудрённый опытом, Казначеев пытался удержать его от опасного шага. Но оскорбительная выходка Воронцова сыграла свою роль. Пушкин прошение подал, а Казначееву написал: «Мне очень досадно, что отставка моя так огорчила вас, и сожаление, которое вы мне по этому поводу высказываете, искренно меня трогает. Что касается опасения вашего относительно последствий, которые эта отставка может иметь, то оно не кажется мне основательным… Поскольку мои литературные занятия дают мне больше денег, вполне естественно пожертвовать им моими служебными обязанностями… Я устал быть в зависимости от хорошего или дурного пищеварения того или другого начальника, мне наскучило, что в моём отечестве ко мне относятся с меньшим уважением, чем к любому юнцу-англичанину, явившемуся щеголять среди нас своей тупостью и своей тарабарщиной. Единственно, чего я жажду, это — независимости (слово неважное, но сама вещь хороша); с помощью мужества и упорства я в конце концов добьюсь её».

Александру Ивановичу Тургеневу Пушкин писал: «Вы уж узнали, думаю, о просьбе моей в отставку; с нетерпением ожидаю решения своей участи и с надеждой поглядываю на ваш север. Не странно ли, что я поладил с Инзовым, а не мог ужиться с Воронцовым; дело в том, что он начал вдруг обходиться со мною с непристойным неуважением, я мог дождаться больших неприятностей и своей просьбой предупредил его желания. Воронцов — вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое». Это письмо Пушкин отправил с оказией, доверить почте побоялся.

А Воронцов был доволен. Нессельроде писал ему: «Я представил императору ваше письмо о Пушкине. Он был вполне удовлетворён тем, как вы судите об этом молодом человеке, и даст мне приказание уведомить вас о том официально. Но что касается того, что окончательно предпринять по отношению к нему, он оставил за собою дать своё повеление во время ближайшего моего доклада».

Участь Пушкина решалась, но совсем не так, как он надеялся.

В Одессе прошёл слух, что, вернувшись «с саранчи», Пушкин будто бы подал Воронцову такой отчёт:

Саранча летела, летела —

     И села.

Сидела, сидела, —

     Всё съела

И вновь улетела.

Шутливый экспромт Пушкин сочинил, но им не ограничился. Он заклеймил Воронцова эпиграммой:

Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец.

Это звучало тем более обидно, что Воронцов всё ещё был и «полу-генералом» — никак не мог получить «полного».

С Воронцовым был окончательный разрыв.

Не зная всех козней, перипетий, хитросплетений, Пушкин надеялся на лучшее.

Он выйдет в отставку, обретёт независимость и уже без помех станет делать своё дело. Несмотря на все треволнения, он писал и «Онегина» и новую поэму — «Цыганы».

Лето в Одессе обещало быть скучным, надежде уехать в Крым с «пропастью дельного народа, женщин и мужчин», о которой писал он Вяземскому, не суждено было сбыться.

Воронцов, откупивший у Ришелье Гурзуф, пригласил туда множество народу, но, конечно, не Пушкина. Пушкин остался в пыльном городе, а корабль (яхта Воронцова) уносил не только графа и его гостей, но и Елизавету Ксаверьевну.

Морей красавец окриленный!

Тебя зову — плыви, плыви

И сохрани залог бесценный

Мольбам, надеждам и любви.

Ты, ветер, утренним дыханьем

Счастливый парус напрягай.

Ты, море, … колыханьем

Её груди не утомляй.

Это было не единственное стихотворение, вдохновлённое любовью к Елизавете Ксаверьевне.

Лето казалось бы Пушкину ещё томительнее, если бы не приезд жены друга — княгини Веры Фёдоровны Вяземской. Она приехала в Одессу в начале июня с двумя маленькими детьми — сыном Николаем и дочкой Надеждой.

Пушкин очень радовался, узнав ещё весной, что Вяземский с семьёй собирается в Одессу. Писал ему в марте: «Твоё поручение отыскать тебе дом обрадовало меня несказанно… Я бы советовал тебе для детей нанять дачу, потому что в городе пыль несносна. Буду ещё хлопотать».

Вера Фёдоровна поселилась с детьми в нанятом для неё доме Давыдовой, а в конце месяца перебралась на дачу — в дом купца-грека на берегу моря, недалеко от дачи Рено, где жили Воронцовы.

Пушкин считал своим долгом навещать жену друга, беседовать с нею, развлекать её, сопровождать на прогулки и в театр. «Сюда приехала, — сообщал он брату, — княгиня Вера Вяземская, добрая и милая баба — но мужу был бы я больше рад».

На первых порах Пушкин Вяземской не понравился. «Ничего хорошего, — писала она мужу, — не могу сказать тебе о племяннике Василия Львовича. Это совершенно сумасшедшая голова, с которою никто не сможет сладить. Он натворил новых проказ, из-за которых подал в отставку. Вся вина — с его стороны. Мне известно из хорошего источника… Он захотел выставить в смешном виде важную для него особу — сделал это; это стало известно и, как и следовало ожидать, на него не могли больше смотреть благосклонно».

«Сумасшедшая голова», «проказы» «вся вина с его стороны»… Всё это исходило от одесских знакомых Веры Фёдоровны. Воронцов и его подручные не теряли зря времени. Одесское «общество» настроили соответственно. Всё было поставлено с ног на голову: добрый, гуманный «европеец» Воронцов обласкал молодого человека, а тот, неблагодарный, высмеял его в эпиграммах. Ну и пришлось «важной особе» указать нахалу его место — послать «на саранчу». А тот ещё и обиделся и подал в отставку.

Однако Пушкин не случайно назвал Веру Фёдоровну «добрая и милая». Он мог бы прибавить — проницательная, умная. Ибо, чем больше она узнавала его, тем он больше ей нравился, и тем сомнительнее казались ей рассказы одесских знакомых об отношениях Пушкина и Воронцова. «Моё единственное общество продолжают составлять Волконские, — писала Вера Фёдоровна мужу, — из мужчин, которых стоит назвать, Пушкин, которого я начинаю находить не таким дурным, каким он кажется». Через некоторое время: «Мы очень хороши с ним». Неделю спустя: «Я начинаю питать к нему дружескую любовь… Я считаю его хорошим, но озлобленным своими несчастьями; он относится ко мне дружественно, и я этим тронута; он приходит ко мне даже когда скверная погода, несмотря на то, что, по-видимому, скучает у меня и я нахожу, что это очень хорошо с его стороны. Вообще он с доверием говорит со мной о своих неприятностях и страстях». Ещё неделю спустя: «Мы очень подружились; его положение очень этому способствовало: он действительно очень несчастлив. Мы ничего не знаем, что происходит в Петербурге относительно него». И на следующий день: «Почему ты так темно говоришь о деле Пушкина? Отсутствие графа Воронцова служит причиной, что мы ничего не знаем. Как могло это дело плохо обернуться? Он виноват только в ребячестве и в том, что не без оснований обиделся на то, что его послали ловить саранчу, и то он не ослушался. Он съездил туда, а вернувшись подал в отставку, потому что его самолюбие было затронуто. Вот и всё. Когда же наконец государи будут действительно знать, что у них происходит».

Государь знал обо всём. Ещё 11 июля Нессельроде сообщал Воронцову, что царь согласен выслать Пушкина из Одессы, что он имеет и другие сведения, доказывающие, что Пушкин «слишком проникся вредными началами». «Вы убедитесь в этом из приложенного при сём письма. Его величество поручил мне переслать его вам; об нём узнала московская полиция, потому что оно ходило из рук в руки и получило всеобщую известность. Вследствие этого, его величество, в видах законного наказания, приказал мне исключить его из списков чиновников министерства иностранных дел за дурное поведение; впрочем его величество не соглашается оставить его совершенно без надзора, на том основании, что, пользуясь своим независимым положением, он будет, без сомнения, всё более и более распространять те вредные идеи, которых он держится».

А посему, не только отставка, но и новая ссылка — в имение родителей, в Псковскую губернию, под надзор местного начальства. «Ваше сиятельство не замедлит сообщить г. Пушкину это решение, которое он должен выполнить в точности, и отправить его без отлагательства в Псков, снабдив прогонными деньгами».

В письме, перехваченном московской полицией, Пушкин писал Кюхельбекеру, что берёт уроки «чистого афеизма» у англичанина — «глухого философа», который, доказывая, что бога не существует, мимоходом уничтожает «слабые доказательства бессмертия души».

Пушкин ещё не знал, что жить в Одессе ему оставалось считанные дни. Туманные намёки Вяземского в письмах к Вере Фёдоровне, отсутствие вестей из Петербурга невольно наводили на мысль, что ничего хорошего его не ждёт впереди. Он чувствовал себя как бы опутанным липкой паутиной, из которой можно освободиться, только сделав сильный рывок. И он задумывает бегство. Он и раньше подумывал о том, чтобы «взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь». Бежать можно было только морем. Так безопасней и вернее. Заплатить капитану какого-нибудь корабля, чтобы тот увёз его. Но для бегства нужны большие деньги. Деньги, деньги… Денег не было. Он посвятил в свои планы Веру Фёдоровну. Она пыталась помочь раздобыть необходимую сумму, но так и не сумела. Да было уже поздно… Российская государственная машина, обычно неповоротливая и медлительная, теперь работала быстро и чётко. Получив письмо Нессельроде о решении дела Пушкина, Воронцов из Симферополя предписал одесскому градоначальнику графу Гурьеву сообщить Пушкину волю государя и отправить его немедленно в Псков. Если Пушкин даст подписку, что нигде не остановится по пути к Пскову и будет прямо следовать к месту назначения, разрешить ему ехать одному. «В противном случае отправить его с надёжным чиновником».

Одесской жизни Пушкину оставалась одна неделя. Напоследок судьба поднесла ему подарок. В середине июля Вера Фёдоровна писала о Пушкине мужу: «Три женщины, в которых он был влюблён, недавно уехали… К счастью одна возвращается на этих днях».

Тяжело больную Амалию Ризнич муж отправил в Вену. Каролина Собаньская на время уехала из Одессы. Возвращалась Елизавета Ксаверьевна. Она приехала из Крыма 25 июля и поселилась по-прежнему на даче Рено.

Она вернулась в Одессу ненадолго. Ей предстояло ехать в имение матери под Белой Церковью к больным детям.

Ещё до отъезда в Крым графиня Воронцова подружилась с Верой Фёдоровной. И тогда, и теперь они много времени проводили вместе. Пушкин сопровождал их повсюду.

Любимая прогулка была у моря. Море притягивало всех троих. «Я вчера оставалась около часа на берегу моря с Пушкиным под проливным дождём, чтобы видеть, как трепало бурей корабль», — писала Вера Фёдоровна. Они любили смотреть, как приближается к берегу грозный девятый вал. «Как-то с гр. Воронцовой и Пушкиным мы дожидались его и были облиты так, что пришлось переменять платье».

Дадут отставку или нет — Пушкин рассчитывал остаться в Одессе. Известие о том, что его высылают в Псковскую деревню, ошеломило, застало врасплох.

«Когда была решена его высылка из Одессы, — рассказывает Вера Фёдоровна, — он прибежал впопыхах с дачи Воронцовых, весь растерянный, без шляпы и перчаток, так что за ними послали человека».

29 июля Пушкина вызвал к себе одесский градоначальник и предложил подписать следующее: «Нижеподписавшийся сим обязывается по данному от г. одесского градоначальника маршруту без замедления отправиться из Одессы к месту назначения в губернский город Псков, не останавливаясь нигде по пути по своему произволу, а по прибытии в Псков явиться лично к г. гражданскому губернатору.

Одесса. 29 дня 1824».

Тут же Пушкин расписался и в получении прогонных денег на три лошади — триста восемьдесят девять рублей четыре копейки.

Он вернулся к себе в гостиницу и сказал Никите:

— Собирайся, едем.

— Господи, куда ещё?

— В Псковскую губернию, в село Михайловское.

— Неужто в Расею?!

В голосе дядьки было столько изумления и неподдельной радости, что Пушкин не мог не улыбнуться. Кишинёв и Одессу Никита не считал «Расеей», потому что здесь жили «не по-нашему», говорили «не по-нашему» и ели «не по-нашему».

На следующий день рано утром Пушкин кликнул извозчика Березу, который охотнее других возил его в долг, и велел ехать к морю. Он долго бродил по берегу, всё смотрел и смотрел. Он прощался с морем.

Прощай, свободная стихия!

В последний раз передо мной

Ты катишь волны голубые

И блещешь гордою красой.

Как друга ропот заунывный,

Как зов его в прощальный час,

Твой грустный шум, твой шум призывный

Услышал я в последний раз.

Моей души предел желанный!

Как часто по брегам твоим

Бродил я тихий и туманный,

Заветным умыслом томим!

Как я любил твои отзывы,

Глухие звуки, бездны глас

И тишину в вечерний час,

И своенравные порывы!

Смиренный парус рыбарей,

Твоею прихотью хранимый,

Скользит отважно средь зыбей:

Но ты взыграл, неодолимый,

И стая тонет кораблей.

Не удалось навек оставить

Мне скучный, неподвижный брег,

Тебя восторгами поздравить

И по хребтам твоим направить

Мой поэтический побег!

Ты ждал, ты звал… я был окован;

Вотще рвалась душа моя:

Могучей страстью очарован,

У берегов остался я <…>

Прощай же, море! Не забуду

Твоей торжественной красы

И долго, долго слышать буду

Твой гул в вечерние часы.

В леса, в пустыни молчаливы

Перенесу, тобою полн,

Твои скалы, твои заливы,

И блеск, и тень, и говор волн.

Последний свой вечер в Одессе Пушкин провёл в театре, потому что там была Воронцова. Она сидела в ложе с княгиней Верой Вяземской. Давали оперу Россини «Турок в Италии».

Когда спектакль кончился и Пушкин помогал дамам сесть в карету, Елизавета Ксаверьевна указала ему на место рядом с собой. Он сел, и карета покатила. Они довезли Веру Фёдоровну до дома и двинулись дальше к даче Рено. Дом был тёмный и тихий. В саду нестерпимо сильно пахли ночные цветы. Их встретил заспанный лакей со свечой. Они прошли в гостиную. Елизавета Ксаверьевна приказала слуге зажечь свечи, попросила Пушкина подождать и скрылась в глубине дома. Она быстро вернулась и протянула Пушкину перстень с печаткой и золотой медальон со своим портретом.

— Это вам, — сказала она просто.

Он молча взял медальон и перстень и бережно спрятал. Она протянула ему руку:

— Прощайте…

Он поцеловал её руку и держал до тех пор, пока она сама осторожно не отняла её. Она стояла перед ним такая молодая и прелестная в своём воздушном платье, что у Пушкина сжалось сердце и он подумал, что, может быть, больше никогда не увидит её.

— Прощайте, графиня…

— Храни вас бог.

Она перекрестила его. Он низко поклонился и ушёл не оглядываясь. Она посмотрела ему вслед и вздохнула.

На другое утро запряжённая в родительскую коляску тройка почтовых лошадей уже мчала их с Никитой на север. Пушкин был мрачен, молчалив. Никита, сидя на козлах рядом с ямщиком, то и дело оборачивался и с беспокойством поглядывал на молодого своего барина: здоров ли? Сам Никита был рад-радёшенек и уже воображал, как, приехав в Михайловское, напарится в бане, напьётся холодного квасу, наестся щей и завалится на печь под тулуп.

Пушкин никогда не бывал в Михайловском в зимнюю пору, но теперь почему-то, стоило закрыть глаза, как виделся ему старый дедовский дом по окошки в снегу с изморозью на стёклах и поля за Соротью — пустые, безлюдные. И снега, снега…

Через две недели после высылки Пушкина из Одессы Вяземский писал в Петербург Александру Ивановичу Тургеневу: «Последнее письмо жены моей наполнено сетованиями о жребии несчастного Пушкина. Он от неё отправился в свою ссылку; она оплакивает его как брата. Они до сей поры не знают причин его несчастия. Как можно такими крутыми мерами поддразнивать и вызывать отчаяние человека! Кто творец этого бесчеловечного убийства? Или не убийство — заточить пылкого кипучего юношу в деревне русской? Правительство верно было обольщено ложными сплетнями. Да и что такое за наказание за вины, которые не подходят ни под какое право? Неужели в столицах нет людей, более виновных Пушкина? Сколько вижу из них обрызганных грязью и кровью! А тут за необдуманное слово, за неосторожный стих предают человека на жертву. Это напоминает басню „Мор зверей“. Только там глупость, в виде быка, платит за чужие грехи, а здесь — ум и дарование. Да и постигают ли те, которые вовлекли власть в эту меру, что есть ссылка в деревню на Руси? Должно точно быть богатырём духовным, чтобы устоять против этой пытки. Страшусь за Пушкина!»

Загнанный в глухую деревню, Пушкин не погиб. Он явил себя духовным богатырём. Его спас труд.

Поэзия, как ангел утешитель,

Спасла меня, и я воскрес душой.

Проследить путь Пушкина из Петербурга в Екатеринослав, из Екатеринослава на Кавказ, а оттуда в Крым; следовать за поэтом в Кишинёв, сопровождать его в Каменку, сопутствовать ему по дорогам Молдавии, в Киев, в Одессу — значит совершить увлекательное путешествие. И хотя многое в этих местах изменилось до неузнаваемости, они по-прежнему остаются пушкинскими. И потому, что вошли в наше сознание вместе со строфами «Кавказского пленника», «Бахчисарайского фонтана», «Цыган», «Путешествия Онегина», «Полтавы», и потому, что здесь свято сберегается память о Пушкине.

Музеи, мемориальные доски, улицы, школы, библиотеки, названные именем великого поэта, — всё воскрешает многие страницы его жизни.

С тех далёких времён в бывшем Екатеринославе, а ныне областном промышленном центре Днепропетровске, сохранился небольшой каменный дом, где помещалась канцелярия генерала Инзова, где бывал у него Пушкин. Это дом 64 по проспекту Карла Маркса.

Сохранилось и здание одной из тогдашних екатеринославских достопримечательностей — казённой фабрики тонких сукон. Его адрес: проспект Карла Маркса, дом 120.

Нынешний Таганрог ничем не напоминает тот «бедный строениями» город с домами, крытыми соломой, который видел Пушкин. Но до сих пор на бывшей Греческой улице стоит каменный дом, принадлежавший некогда градоначальнику Папкову (улица III Интернационала, дом 40).

Мемориальная доска, укреплённая на стене его, гласит о том, что в этом доме, проездом на Кавказ, останавливались Пушкин и герой 1812 года генерал Раевский.

В городе Аксае Ростовской области — бывшей станице Аксайской — можно увидеть два здания старинной почтовой станции. Мемориальная доска напоминает, что Пушкин дважды бывал в Аксае: в 1820 году и позднее, в 1829 году.

В станице Старочеркасской сохранилось немало исторических памятников, из тех, что видел Пушкин: старинные церкви, дома. Бывший Воскресенский войсковой собор теперь стал краеведческим музеем и носит имя Степана Разина.

По-прежнему лежат здесь в ограде свидетели казацкой славы — азовские трофеи, а на галерее собора висят кандалы славного казацкого атамана, борца за волю народную.

Бывший Константиногорск — ныне часть Пятигорска. Хотя всё здесь иное, по-прежнему стоит на одной из улиц длинный одноэтажный каменный дом, тот самый, который снят был для генерала Раевского и где жил с друзьями Пушкин. Теперь это дом 6 по улице Карла Маркса.

Дача Броневского вблизи Феодосии, где останавливался с Раевскими Пушкин, была уничтожена фашистами во время Великой Отечественной войны.

Уцелело лишь одно строение — грот. Его называют Пушкинским.

Там, где был сад Броневского, у входа в один из санаториев, установлена мемориальная доска с надписью: «Здесь 16—18 августа 1820 г. останавливался проездом в Гурзуф великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин».

Нынешний Гурзуф — курортный посёлок с современными домами и санаториями.

И всё же во многом он остаётся пушкинским.

Те же небо и море, пышная растительность, тёмные кипарисы, причудливые изломы прибрежных скал и огромный каменный медведь — Аю-даг.

Недалеко от моря — бывший дом герцога Ришелье, где провёл «счастливейшие минуты» своей жизни Пушкин.

Правда, дом перестроен, но он стоит на том же месте и из окон верхнего этажа его открывается тот же вид.

В крымском городе Бахчисарае, как и в пушкинские времена, пленяет своей необычностью дворец крымских ханов — Хан-Сарай, «Фонтан слёз», ханское кладбище, гарем.

Всё это ныне историко-архитектурный музей. Есть во дворце Пушкинская комната, выставка, посвящённая Пушкину. А на мраморе «Фонтана слёз», напоминая о поэте, лежат две розы.

Фонтан любви, фонтан живой!

Принёс я в дар тебе две розы…

Разительно не похож на некогда грязный запутанный Кишинёв нынешний современный благоустроенный город — столица Молдавской Советской Социалистической Республики. Но как дорогую реликвию берегут здесь маленький, вросший в землю домик, бывший заезжий дом купца Наумова, который стал музеем Пушкина (Антоновская улица, дом 19). Берегут в Кишинёве и другие «пушкинские дома» — бывший дом Кацики, где собиралась масонская ложа «Овидий» (ныне дом 2 по улице Кошевого); дом 10 по этой же улице — здание Благовещенской церкви, куда по настоянию Инзова приходилось ходить Пушкину; дом Тодора Крупенского, где был театр (сохранился в перестроенном виде — улица Фрунзе, 102); стоящий неподалёку от него двухэтажный дом с балконом, принадлежавший боярину Варфоломею (дом перестроен; улица Фрунзе, 92). Бывший Городской сад, где находилось казино, — ныне парк имени Пушкина. В парке — памятник поэту работы скульптора А. Опекушина.

Увековечена память Пушкина и в принадлежавшем когда-то боярину Ралли селе Долна, где бывал поэт. Здесь стоит ему памятник работы скульптора О. Комова.

По воле молдавского народа Долна переименована в село Пушкино. А в доме Ралли — музей.

В бывшем Аккермане, вновь обретшем своё древнее славянское имя, нынешнем Белгороде Днестровском, как и более полутораста лет назад, есть на улице Горького (№ 33) одноэтажный каменный дом, где жил член Тайного общества полковник Непенин и где Пушкин останавливался вместе с Липранди. В честь пребывания Пушкина на доме установлена мемориальная доска с надписью: «В этом доме с 14 по 16 декабря 1821 года останавливался величайший русский поэт А. С. Пушкин». Сохранилась и древняя Белгородская крепость. Одна из её башен называется Пушкинской.

Хорошо знаком всем, кто любит Пушкина, небольшой городок Черкасской области — Каменка. Та самая Каменка, где Пушкин гостил у Давыдовых и где собирались декабристы.

Теперь здесь в «зелёном домике» Давыдовых — музей Пушкина и Петра Ильича Чайковского. Сестра Чайковского была замужем за сыном Василия Львовича Давыдова, и великий композитор гостил здесь у неё.

Сохранилась в Каменке и та круглая башня, где собирались декабристы. В Парке декабристов, что против музея, есть старинный грот, который называют Пушкинским. А над рекой Тясьмин поднимается Пушкинская скала.

В Киеве — столице Украинской Советской Социалистической Республики — можно и теперь увидеть дом генерала Раевского, где гостил Пушкин. О его пребывании здесь напоминает мемориальная доска. Это дом 14 по улице Кирова. Сохранился в Киеве и Контрактовый дом, что был центром ярмарок — контрактов (Красная площадь, 1). Мемориальная доска на нём посвящена декабристам. В Киево-Печерской лавре на могиле Искры и Кочубея и сейчас ещё не стёрлась надпись, которая заинтересовала Пушкина и которую он списал, а затем напечатал в примечаниях к поэме «Полтава». Памятник Пушкину работы скульптора А. Ковалёва воздвигнут в наши дни.

В городе Тульчине Винницкой области немало сохранилось старинных зданий, которые мог видеть Пушкин.

На нынешней улице Пестеля стоит небольшой домик с садом (№ 26). Здесь жил Пестель. Здесь, по преданию, бывал у него Пушкин. Теперь в этом доме Музей декабристов — отдел Винницкого краеведческого музея.

На домике две мемориальные доски. Одна говорит о том, что здесь в марте 1821 года было создано Южное общество декабристов. Вторая посвящена руководителю Южного общества — Пестелю, который жил в этом домике с 1818 по 1825 год.

Прекрасный приморский город Одесса — один из самых пушкинских городов нашей страны.

На бывшей Итальянской улице — ныне Пушкинской — стоит старинный дом «в итальянском вкусе», где помещался «Hôtel du Nord», в котором некоторое время жил Пушкин.

Этот дом в Одессе называют Пушкинским. Теперь в нём Музей-квартира поэта.

Сохранился и дом на Дерибасовской (№ 24), где помещалась канцелярия графа Воронцова и где приходилось бывать Пушкину.

На своём исконном месте расположен знакомый Пушкину Городской сад. Одно из деревьев его — огромный старый тополь, заботливо ограждённый, — одесситы, по преданию, называют Пушкинским и считают современником поэта.

Недалеко от Городского сада, в Красном переулке, в доме 18, собиралось общество греков-патриотов «Филики этерия».

Сохранилось с некоторыми изменениями и одно из старейших в городе зданий — здание Ришельевского лицея.

Его фасады по-прежнему выходят на три улицы — Дерибасовскую, Карла Маркса и Ласточкина.

Одесский театр оперы и балета стоит почти на том же самом месте, где стояло когда-то театральное здание, в котором бывал Пушкин (улица Ласточкина, 8).

На одном из самых красивых мест Одессы — Приморском бульваре, возле огромного «пушкинского» платана — памятник Пушкину работы скульптора Жанны Полонской. Он поставлен в ознаменование пятидесятой годовщины со дня гибели поэта на средства, собранные жителями Одессы. На нём так и написано: А. С. Пушкину — граждане Одессы. В Пушкинские дни сюда приходят и одесситы и гости города.

В стихотворении Пушкина «К Овидию» есть такие строки:

…Если обо мне потомок поздний мой

Узнав, придёт искать в стране сей отдалённой

Близ праха славного мой след уединённый —

Брегов забвения оставя хладну сень,

К нему слетит моя признательная тень,

И будет мило мне его воспоминанье.

Воспоминание, память, любовь… Они неизменны в сердцах его поздних потомков.

Около 20 километров.

Фонтан слёз. (Франц.)

Инсургéнт — повстанец.

Леонид — царь спартанцев, защищавший Грецию от персов и героически погибший.

Фемистóкл — афинский государственный деятель, основавший афинский флот и победоносно сражавшийся с персами.

Пандýры — жители Малой Валахии.

Арнаýты — так турки называли албанцев, так же назывались вооружённые люди из народа и слуги.

Скуфéйка — ермолка, круглая шапочка без полей.

Метафизический — здесь: философский.

Аристогитóн — афинский юноша, убивший тирана Гипарха (514 г. до н. э.). Был прославлен как освободитель народа от тирании.

Кутузове.

Янычáры — отборное привилегированное войско турецкого султана.

Говеть — поститься и молиться.

Поэма-буфф — шуточная поэма.

Октавий — император Август Октавиан. Здесь: Александр I.

Квирóга — один из руководителей Испанской революции 1820 года.

Мирабó — деятель Французской революции конца XVIII века.

Раменá (древнерус.) — плечи. Здесь: мощь, сила.

Николаша — мальчик-черкес, которого Александр Раевский привёз с Кавказа.

Porte-feuille (франц.) — портфель; здесь — бумаги, рукописи.

Петрарка — итальянский поэт, воспевавший в сонетах свою единственную возлюбленную — Лауру.